Экстрасенс разбушевался

Глава 1

Пролог

Следователь выдохнул воздух и отворил дверь в кабинет начальника Минского РОВД.

– Разрешите, товарищ подполковник?

– А, Пыткин[1], – оторвался от бумаг начальник. – Заходи.

– Вызывали? – спросил следователь, подходя ближе.

– Вызывал, – подтвердил подполковник. – Ты чего, Пыткин, дела тянешь? Почему не закрываешь вот это с тремя трупами, что под Минском нашли? – он постучал пальцами по лежавшей перед ним толстой папке.

– Не все обстоятельства дела расследованы полностью, – попытался оправдаться следователь.

– Какие, нахер, обстоятельства?! – взвился подполковник. – Трое зэков купили «волгу», выехали на ней за город, где сели замочить покупку. Выпили, поругались, одному дали по голове бутылкой, от чего тот отбросил копыта. Поняв, чего натворили, выпили еще и сами сдохли. Ну, так не спортсмены ведь, сердца изношены. Заключение медэксперта читал? Смерть наступила по естественным причинам, внешнего воздействия не обнаружено, – процитировал начальник. – Кроме первого, которого стукнули. Так там все ясно: есть бутылка, на ней – следы крови и отпечатки пальцев. Чего кота за хвост тянешь? Да еще уголовный розыск замучил своими поручениями. Нам прокурорские не для того дело передали, чтобы ты из себя Шерлок Холмса изображал.

– Там был четвертый фигурант, – попытался оправдаться следователь. – Обнаружен отпечаток обуви, не совпадающей с той, что нашли на трупах. Кроссовки «Адидас», сорок четвертый размер.

– Ну, и что? – пожал плечами подполковник. – Кто-то обнаружил трупы раньше нас. Подошел, посмотрел и смылся от греха подальше. Ты же знаешь наш народ: не хотят в свидетели. По допросам затаскают.

– Вдруг сообщник?

– Не было у них сообщника, – нахмурился подполковник. – Уголовный розыск все поднял. В Минск приехали втроем, «волгу» покупали тоже. Отпечатки пальцев внутри машины только их. А теперь скажи, Пыткин, сколько денег обнаружили на трупах и в машине?

– Свыше тридцати тысяч рублей, – вымолвил следователь.

– Ну и, как думаешь, сообщник их оставил бы? – усмехнулся начальник. – Прекращай херней маяться, капитан. Тут все ясно. Закрывай дело! Новый год скоро, а у нас «глухарь» висит.

– Так не ясно: деньги-то откуда? – сделал последнюю попытку следователь.

– Кооператора какого-то потрясли, – не замедлил с ответом подполковник. – Хрен ты его счас найдешь. От наших заявлений не поступало, а в России пыль замучаешься глотать в поисках. Пойдут в доход государства. Разговор закончен. Забирай дело, – придвинул папку, – и чтоб сегодня же закрыл.

– Есть, товарищ подполковник! – отчеканил следователь, взял папку и вышел из кабинета.

«Если вы встретите в нашей милиции хмурых людей с изможденными лицами. Знайте, что это трудяги из следствия, службы тяжелой и очень ответственной!..» – бормотал следователь, шагая к себе, строчки из популярного стихотворения, ходившего по рукам милиционеров. С начальником Пыткин был категорически не согласен. Слишком много непонятного в деле. Например, почему зэки пили, не закусывая? В их вещах нашлись хлеб и колбаса. Впечатление такое, что кто-то заставлял. Рядом с трупами нашли обрез охотничьего ружья. И ведь что интересно? На всех обнаруженных там предметах отпечатков пальцев полно, на обрезе – ни единого. Будто кто его в перчатках держал. А на зэках перчаток не имелось. Как же так? И еще допрошенные водители грузовиков видели неподалеку человека, бегущего вдоль дороги к Минску. Одет в импортный спортивный костюм и кроссовки. Плохо, что никто толком не разглядел «спортсмена» – темновато было. Отыщи его в миллионном городе![2] Отыскать же хотелось. Побеседовать…

Дело Пыткин закрыл в тот же день – приказ есть приказ. Он так и не узнал, что это незначительное в масштабах страны событие обернулось серьезными последствиями. В США скончался от рака миллиардер, известный в узких кругах по прозвищу «мистер Пи». Он давно стоял одной ногой в могиле – 96 лет человеку, но как-то ухитрялся балансировать. Перенес несколько пересадок сердца и других органов. О его болезни знали, но полагали, что выживет – до сих пор старику это удавалось. Потому кончина «мистера Пи» застала всех врасплох – к ней не были готовы. На фондовой бирже воцарился хаос. Началось переформатирование рынка и политических центров силы. «Мистер Пи» был самым авторитетным финансистом Америки. Его влияние на политический истеблишмент страны признавали даже враги. «Серый кардинал», как звали его в узких кругах, умер, не оставив преемника. За оставленный им трон началась война – невидимая, но жестокая. Зашатались кресла под высокопоставленными чиновниками администрации президента и руководителями Конгресса. Стали срочно сколачиваться блоки и объединения. Предстоящие выборы в Конгресс обещали стать интересными. На этом фоне спешный отзыв из Москвы резидента ЦРУ и его последующая отставка остались незамеченными публикой. Только несколько человек знали истинную причину немилости Лэнгли к своему сотруднику. Это по его вине скончался «мистер Пи» – так сочли в штаб-квартире ЦРУ. Сам резидент вину категорически отрицал. Он-де приложил все силы для выполнения приказа: направил в Минск агентов, чьей задачей стало похищение и доставка в Таллин нужного «мистеру Пи» целителя. Оттуда его переправили бы в Финляндию и далее – в США. Но агенты исчезли без следа – наверняка их перехватило КГБ. Резидент сформировал вторую группу, но отправить не успел – пришла весть о смерти миллиардера… В Лэнгли оправданиям не поверили, Даунинга выпихнули в отставку. Словом, страсти кипели.

Настоящий виновник событий обо всем этом не подозревал. Нарезая круги по лыжне в парке Горького в Минске, он радовался солнечному дню и морозам, сменившим надоевшую оттепель.

1.

Шух, шух, шух, шух… Лыжи легко скользят по мягкому снежку. В середине января 1991 года в Минске установилась настоящая зимняя погода. Мороз да солнце… Перед этим две недели было пасмурно, температура держалась около нуля. Выпавший в декабре снег слежался и напитался влагой – ходить по такому удовольствие малое. Накануне Крещения ударили морозы, и посыпался снежок – мягкий и пушистый. Он припорошил деревья и кусты парка, превратив их в зимнюю сказку. Рассекать в таком – красота. Да еще солнышко выглянуло. Хорошо просмоленные лыжи идут ходко. Монотонная работа рук и ног не мешает думать и вспоминать.

Со времени моего похищения бандюками минуло два насыщенных событиями месяца. Расскажу по порядку. Ну, во-первых, никто не связал смерть троих зэков в придорожном лесу близ Минска с целителем Мурашко. На меня никто не вышел и вопросов не задавал, хотя опасения были. Пронесло. А потом стало не до этого – затянула работа. Эксперимент с чернобыльскими детьми переформатировал мое целительство. На успешный результат обратили внимание в Министерстве здравоохранения республики. Для начала туда вызвали главного врача областной клиники, а потом пригласили меня. Состоялся непростой разговор с министром. Тот желал расширить практику, я не возражал, но выдвигал условия. После долгих споров ударили по рукам, и министр собрал в своем кабинете совещание в узком кругу. Он, я, главные врачи Минских областных взрослой и детской клиник плюс директор НИИ радиационной медицины в Аксаковщине под Минском. Институт после аварии на ЧАЭС специализировался на лечении заболеваний щитовидной железы.

– Значит так, товарищи, – начал совещание министр. – Как вам известно, в Минской областной клинике в Боровлянах уже несколько месяцев практикует наш известный целитель Михаил Иванович Мурашко, – он кивнул на меня. – До недавних пор специализировался на лечении детей с ДЦП. Добился колоссальных успехов. Это не фигура речи – счет исцеленных детей пошел на тысячи. Но с недавних пор Михаил Иванович занялся онкологией. У Семена Яковлевича, – взгляд на главного врача областной больницы, – есть отделение, где лечат пострадавших от аварии на ЧАЭС детей. Михаил Иванович начал с них. Эксперимент прошел удачно. Его повторили несколько раз – результат тот же.

– Это вы серьезно? – удивился директор НИИ радиационной медицины.

– Более чем, – кивнул министр. – Три-четыре дня после биоэнергетического воздействия – и детей можно выписывать. В том числе и тех, кого ранее считали безнадежными. Результаты неоднократно перепроверены. Исцеление полное. В связи с этим возникла мысль распространить практику на другие медицинские учреждения. От онкологических заболеваний страдают все дети, а не только те, что пострадали от аварии на ЧАЭС. Михаил Иванович любезно согласился помочь, причем, подчеркну, совершенно безвозмездно. Предлагается поступить следующим образом. Онкологическое отделение из Боровлян перевести в детскую областную клинику в Минск. Вместе с персоналом, естественно. Тот обладает необходимым опытом и знаниями. Вам, Сергей Сергеевич, – министр посмотрел на главного врача детской клиники, – придется сократить прием детей с другими заболеваниями – теми, которые не угрожают жизни. Мы перераспределим их по другим учреждениям. Возражения есть?

– Нет, конечно! – поспешил тот. – А Терещенко людей отдаст?

– Разумеется, – заверил Яковлевич. – А вот отделение для больных ДЦП оставлю. Михаил Иванович будет приезжать к нам раз или два в неделю.

– Информирую, что своих больных с ДЦП мы практически исцелили, – пояснил министр. – Разумеется тех, кого можно. Остаются пациенты из других республик, но, как понимаете, это не острая проблема. Об угрозе жизни речь не идет. Онкология куда более актуальна.

Собравшиеся за столом закивали.

– НИИ радиационной медицины сохранит свою специализацию, – продолжил министр. – Дети с поражением щитовидной железы.

– Почему только дети? – насупился директор.

– Таково условие целителя. Объясните, Михаил Иванович!

– Организмы детей и взрослых реагируют на воздействие по-разному, – сказал я. – Проще говоря, чтобы исцелить взрослого понадобится день, да не факт, что получится. А детей за это время могу исцелить до двух десятков.

– Сколько?! – изумился директор НИИ.

– Вы не ослышались, – подключился Терещенко. – Подтвержденный результат.

– Потому никаких взрослых! – продолжил я. – Менять жизни двух десятков детей на одну, пусть даже близкого кому-то человека не собираюсь. Приметесь пихать блатных, развернусь и уйду. Таково мое условие.

– А еще полная секретность! – подключился министр. – Участие в исцелении больных Михаила Ивановича должно остаться тайной.

– Почему? – удивился директор НИИ.

– Потому что к нам повалят пациенты со всего СССР. Возле ваших учреждений встанут толпы. В этой ситуации Михаил Иванович откажется работать – он об этом предупредил. У него был случай, когда толпы встали у конторы, где он принимал пациентов. Случилось после публикации статьи о нем в «Советской Белоруссии». Ажиотаж еле удалось погасить. Поэтому никаких публикаций – ни в газетах, ни в журналах. Персоналу прикажите держать рот на замке. Если кто откроет – уголовное дело о нарушении врачебной тайны. Я добьюсь, чтобы его возбудили и довели до суда. За молчание будут премии – издам приказ. Разумеется, с другой формулировкой: за успехи в лечении онкологических заболеваний у детей.

– А еще добавим от моего кооператива, – подключился я. – Будем хорошо сотрудничать, не обижу.

– Удивительный вы человек, – покрутил головой директор НИИ. – В первый раз слышу, чтоб платили за право исцелять. Почему-то у других наоборот.

Я усмехнулся и развел руками.

– Что будет делать персонал? – поинтересовался главный врач детской клиники. – Если исцеляет Мурашко?

– Странный вопрос, – удивился министр. – Обследовать и вести больных. Вот представьте: вы получили новое лекарство. Его применение дает поразительный эффект. Разве это отменяет участие врача? Наблюдение, поддерживающее лечение… Кстати о лекарствах. Химиотерапию применять прекращаем, высвободившиеся препараты отдадим в клиники для взрослых. Всем все ясно?

Участники совещания закивали. Так я стал работать по трем адресам. В понедельник отправлялся в Аксаковщину, два последующих дня практиковал в Минске, четверг и пятницу проводил в Боровлянах, где исцелял детей с ДЦП. Не скажу, что все шло гладко. Более всего хлопот доставлял рак крови. Не лимфома с ее четкой локализацией, а лейкозы. Муторное дело. Для начала долгий поиск патологии в органах кроветворения, затем помощь им в возвращении прежних функций. Если деток с «обычным» раком мог исцелить два десятка в день, то с лейкозами – три или пять. По моей просьбе, в клиниках ввели сортировку больных. Для начала шли тяжелые в терминальной стадии, после их исцеления занимался остальными. Но процесс шел и приносил радость. Как и прежде я являлся к деткам с гостинцами. Пока те жевали конфетки, работал. Но с тяжелыми номер не проходил – времени требовалось больше. Я облачался в халат и бахилы, надевал перчатки и хирургическую маску. Врачи отводили меня к больному, где выдавали за коллегу из Москвы. Я делал вид, что обследую пациента, сам же занимался исцелением. Иногда это занимало час или два.

Разумеется, сохранению тайны это не способствовало, тем не менее, ее блюли – и врачи, и средний медицинский персонал. Не из страха. Как сказала мне заведующая отделением онкологии: «Как иначе, Михаил Иванович? Вот узнают в Москве – и заберут вас. Кто станет исцелять наших деток?» Информация все же протекла, но об этом позже. Для начала любопытная история.

Это случилось в декабре. Как-то вечером в нашей съемной квартире долго и протяжно зазвонил телефон – межгород. Этот номер знали многие – нет смысла таить, скоро в свою квартиру переберусь, потому звонок не удивил. Я снял трубку.

– Господин Мурашко? – спросил мужской голос. Неизвестный абонент говорил по-русски, но с заметным акцентом.

– Да, – подтвердил я.

– Меня зовут Серхио, Сергей Иванович, по-вашему, – представился собеседник. – Я потомок русских эмигрантов. В настоящее время – советник посольства Аргентины в Москве. Наслышан о вас. У меня такой вопрос: вы исцеляете слепоту?

– Не доводилось, – признался я. – Хотя можно попытаться. Сколько лет пациенту?

– Пациентке. Это девушка, восемнадцать лет.

– Слепота полная или частичная?

– Различает день и ночь, а еще фигуры людей.

Значит, зрительный нерв не умер окончательно.

– Тогда стоит попытаться. Привозите, посмотрю. Но гарантий не даю – до сих пор этим не занимался.

– Договорились, Михаил Иванович, – обрадовался Серхио. – Сколько это будет стоить?

– Консультация бесплатна, гонорар обсудим на месте. Не волнуйтесь, не разорю.

– По этому поводу беспокоюсь меньше всего, – сообщил Серхио. – До встречи!

Он позвонил спустя неделю – тоже вечером.

– Мы в Минске, – сообщил, поздоровавшись. – Что делать?

– В первый раз в городе? – поинтересовался я.

– Да.

– Тогда, видимо, захотите осмотреть достопримечательности белорусской столицы. Предлагаю начать с площади Победы. Берите такси и приезжайте. Встретимся возле Вечного огня.

– Будем! – заверил он, догадавшись о причине такого предложения. – С вас рассказ о памятном месте.

Спустя час я вышел к монументу. Возле Вечного огня стояли двое: невысокий мужчина лет сорока в коричневом пальто и фетровой шляпе и девушка в шубке из голубой норки и такой же шапке. Белые сапожки обтягивали ее икры до колена. Не бедные клиенты. Я подошел и поздоровался.

– Рад познакомиться, господин Мурашко! – Серхио пожал мне руку, не снимая перчатки. – Разрешите вам представить сеньориту Анну.

Он произнес несколько слов по-испански.

– Буэнос ночес! – звонким голосом сказала Анна и протянула руку в белой кожаной перчатке. Я ее осторожно пожал, заодно рассмотрел аргентинку. Красивая девушка. Правильные черты лица, маленький ротик с пухлыми губками, большие, черные глаза под пушистыми ресницами. Нос слегка великоват, но это только придает шарма. Цвет волос под шапкой не разглядеть, но наверняка черные, как и брови. Жгучая испанская красота. Впечатление портил только взгляд – неуверенный, без огня во взоре.

– Синьорита говорит по-английски? – поинтересовался я, перейдя на язык Шекспира.

– Йес, ай ду! – улыбнулась Анна.

– Предлагаю прогуляться в парк, он совсем рядом, – сказал я на английском. – Там расскажу вам о Минске. Да и памятник оттуда лучше виден.

– Хорошо, – кивнула Анна. Молодец, понятливая.

Серхио аккуратно взял девушку под руку, мы спустились в подземный переход. Выбравшись наверх, зашагали к парку. Серхио вел девушку осторожно, периодически предупреждая о чем-то по-испански. Интересно, кто она ему? Вряд ли дочь или родственница – слишком уж почтителен. Ребенок начальства? Тогда почему Анну привез он?

Гуляющих в это время в парке не было. Мы без труда нашли свободную скамейку, где устроились втроем. Я сел рядом с Анной, Серхио – с другой стороны от девушки. Я осмотрелся по сторонам.

– Опасаетесь слежки? – спросил Серхио по-русски.

– Да, – кивнул я. – КГБ нервно реагирует на мои контакты с иностранцами.

– Сомневаюсь, что есть причина беспокоиться. Аргентина мало интересна КГБ. Да, в Москве присматривают, но без рвения. Я согласовал поездку в Минск в министерстве иностранных дел, там охотно дали разрешение. Слежки не заметил.

– Ну, раз так, займемся исцелением, – я достал из кармана шарф. – Завяжите сеньорите глаза.

– Для чего? – удивился он.

– Чтобы яркий свет не повредил исцеленную сетчатку.

На пути к парку я определил причину слепоты Анны. Атрофия зрительных нервов ишемического происхождения. Нарушен кровоток к нервам, что и привело к потере зрения. Следствие перенесенной болезни, скорее всего.

Серхио сказал Анне несколько слов по-испански, та кивнула. Он завязал ей глаза.

– Сидите смирно! – сказал я по-английски и положил ладонь ей на ближнюю глазницу. Нужды в том не было, но зачем светить возможностями? Для начала расширить кровоток. Теперь, запустить процесс восстановления сетчатки…

Анна внезапно сказала что-то по-испански.

– Говорит, что в глазу покалывает, – перевел Серхио.

– Объясните, что нужно потерпеть. Идет процесс исцеления зрительного нерва, – сказал я по-английски.

Девушка успокоилась. Я немного подождал, чтобы быть уверенным наверняка, и предложил ей снять повязку. Порывистым движением она сорвала шарф.

– Диос мио! – воскликнула и затараторила по-испански. При этом она вертела головой и тыкала пальчиком в нас, окружающие деревья, входную арку.

– Анна говорит, что все видит, – перевел наконец Серхио. – Нас, деревья и вон то сооружение. Видит хорошо, как в детстве, до того, как перенесла болезнь. Сокрушается, что только одним глазом.

– Будет и второй, – сказал я. – Не хотите прогуляться, Сергей Иванович? Нужно кое-что обсудить. Анна пусть подождет здесь.

– Хорошо, – кивнул он и встал. Мы отошли на пару десятков шагов.

– Поговорим о гонораре, – сказал я. – Деньги мне не интересны. Хотел бы получить аргентинские паспорта – для себя и своей супруги.

– Хм! – задумался он. – Необычная просьба. Собираетесь эмигрировать?

– Нет, – покачал я головой. – Но пусть будут.

– Полагаю, не откажут, – сказал он. – Если исцелите Анну окончательно. Она дочь… как это по-русски? Большого человека в нашей стране. Мне понадобятся ваши фотографии. Вышлете их обычным письмом по адресу, который продиктую. Запомните?

Я кивнул. Он продиктовал. Ничего сложного. Москва, Главпочтамт, до востребования, Клавдии Михайловне Ивановой.

– На конверте укажете адрес, по которому желаете получить паспорта. Их вышлют почтой. Это самый безопасный способ, – улыбнулся он. – КГБ не перлюстрирует письма обычных людей.

А не прост ты, Серхио, совсем не прост. Сомневаюсь, что советник посольства – твоя настоящая должность. Погоны на плечи так и просятся.

– Пожелания насчет новых имен есть? – спросил он. – Или хотите сохранить свои?

– Пусть будут новые, – сказал я. – Что-нибудь из наиболее распространенных. Например, Мигель Санчес или Рамирес. Для жены Виктория…

– У аргентинок нет такого имени, – поспешил он. – Привлечет внимание. Более того, вызовет неприязнь. Это имя английской королевы, а у нас после войны за Мальвинские острова отношения ко всему британскому неприязненное. Предлагаю: Мария. Фамилия: Гомес.

– Почему не такая, как моя? – удивился я.

– У нас женщина, выходя замуж, не меняет фамилию.

– Хорошо, – кивнул я.

Мы вернулись к Анне, где я довершил исцеление. В этот раз процедуру она выдержала без звука. На обратном пути девушка крутила головой, разглядывая все подряд, и трещала по-испански. А потом обратила внимание на меня.

– Вы красивый мужчина, мистер Мурашко, – сказала по-английски. – Высокий и сильный. У вас есть жена?

Я стащил с правой руки перчатку и продемонстрировал ей обручальное кольцо.

– У нас носят на левой, – сообщила она. – Прилетайте к нам в Буэнос-Айрес. Вас там встретит оркестр и почетный караул.

Это ж чью дочь я исцелил?

– В самом деле, Михаил Иванович! – поспешил Серхио. – Моя спутница преувеличила, но теплый прием вам обещаю.

На том и расстались. Назавтра я отвел Вику в фотоателье, где получил снимки нужного формата. Вике объяснил, что для заграничного паспорта, не став уточнять для какого. Снимки отослал по указанному адресу и из-за навалившихся дел забыл. Велико же было мое удивление, когда спустя десять дней достал из почтового ящика плотный конверт. В нем оказались аргентинские паспорта на имя Мигеля Рамиреса и Марии Гомес. На главных страницах – наши с Викой фотографии. И еще в конверте лежала короткая записка. «В аэропорту пограничник спросит, почему в паспортах нет советской визы и штампа о въезде. Объясните, что паспорта вам выдали в посольстве взамен утраченных в СССР. Отметка об этом в них есть. Спросит: чем занимались в Советском Союзе, отвечайте, что вы врачи и проходили стажировку в клинике Склифосовского. У нас есть об этом договоренность с Министерством здравоохранения СССР, стажировки идут постоянно. Удачи!»

Записку явно писал Серхио или кто-то под его диктовку. Я пожал плечами и сжег листок в пепельнице. Паспорта спрятал. Улетать по ним из СССР не собираюсь. «Для чего тогда выдурил?» – спросите. Объясню. В прошлой жизни у меня были знакомые – брат и сестра. В 90-е годы они занимались выездным туризмом, а я редактировал туристическую газету. Познакомились в одной из поездок. Симпатичные, открытые в общения люди. Вот они и рассказали. Дети советских дипломатов родились в Аргентине. По законам этой страны автоматически приобрели возможность стать ее гражданами – так называемое право почвы, которым знакомые и воспользовались, когда СССР рухнул. Обратились в посольство Аргентины, предъявили свидетельства о рождении, получили паспорта. Из Минска брат и сестра вылетали по белорусским документам, оказавшись за границей, прятали их в чемоданы. Далее путешествовали по аргентинским. Гражданам этой страны виза в страны Европы не нужна. И не только там. Зачем упускать возможность? Для меня же это задел на будущее. Вдруг пригодятся? Я и предположить не мог, как скоро случится это «вдруг»…

***

В тот день в клинику я опоздал. Утром, как обычно, повез Вику в Боровляны – она продолжала трудиться у Терещенко. Ночью выпал снег, дороги не расчистили, ехал осторожно – шины-то летние. О зимних здесь понятия не имеют. Довез, попрощался и отправился обратно в Минск. Колею на асфальте к тому времени успели раскатать, в ней нарос ледок, «ауди» пару раз занесло. Справился, но в детскую клинику опоздал. Припарковав автомобиль на улице, вышел и заспешил к калитке.

Рядом с ней стояла «волга», возле нее – мужчина в импортной дубленке. На голове – пыжиковая шапка. Богатый прикид. Мужчина курил. Увидав меня швырнул сигарету под ноги. Я невольно проводил ее взглядом и увидел на снегу несколько окурков. Поморщился – не люблю нерях. Если куришь, отойди в сторонку – урна в трех шагах. Гадь в нее.

– Михаил Иванович Мурашко? – неряха шагнул ко мне.

– Да? – отозвался я, остановившись.

– КГБ СССР, подполковник Родин, – он махнул у моего носа красной книжечкой.

– Извините, не верю, – буркнул я и попытался его обойти.

– Погодите! – он ухватил меня за рукав. – Почему не верите?

– Документ не показали толком.

– Хорошо, – хмыкнул он и вновь достал свою книжечку. Раскрыв, поднес к моему лицу. – Читайте.

Так… Родин Валентин Семенович, Первое Главное управление КГБ СССР. Эти-то с чего мной заинтересовались? Они, вроде, внешней разведкой занимаются.

– Убедились? – он спрятал удостоверение. – Мы могли бы поговорить?

– Не сейчас, – покрутил я головой. – Меня ждут больные дети. Без того опоздал. Это первое. И второе. В белорусском КГБ у меня есть куратор – Николай Сергеевич Хилькевич. Все беседы исключительно в его присутствии.

– Даже так? – сощурился он.

– И никак иначе, – подтвердил я, обходя чекиста.

Спустя несколько минут я забыл о визитере. В клинику привезли детей с лейкозом, да еще троих. Где только нашли? Договорились ведь с минздравом, чтоб таких вне очереди. Полагал, что в Белоруссии исцелили всех. И вот на тебе – откопали. Провозился до обеда. Только сел пить чай в ординаторской, как зазвонил телефон. Заведующая отделением подошла.

– Вас, – сказала, протянув мне трубку.

Недовольно отложив надкушенный бутерброд, я взял.

– Михаил Иванович, здравствуйте, – раздался в наушнике знакомый голос. Хилькевич. – Не отвлекаю?

– Очень даже отвлекаете! – ответил я сварливо. – Только сел перекусить. Кусок изо рта вытащили.

– Извините, не знал. Тут такое дело. Коллега из Москвы желает с вами побеседовать. Вы с ним встречались возле клиники. Сможете ко мне подъехать? Или заняты?

На мгновение я задумался. Этот прыщ московский не отстанет, лучше разобраться сейчас. Пациентов с лейкозом исцелил, остальные могут подождать – ничего опасного. Мне еще Вику из Боровлян везти. Будем надеяться, что дорогу почистили.

– Через час устроит?

– Ждем, – сказал он и положил трубку.

Ровно через час я вошел в кабинет Хилькевича. В нем плавал дым. Родин сидел за столом хозяина и курил, пуская дым к потолку. Вот же хам! Сел в чужом кабинете, согнал с места хозяина – Хилькевич обнаружился на стуле в уголке и тоже смолит. Что-то раньше я за ним такого не замечал.

– Наконец-то! – отреагировал на мое появление Роднин и загасил сигарету в пепельнице, полной окурков. – Присаживайтесь, Михаил Иванович! – он указал на стул.

Я сел.

– Так, – он придвинул к себе лежавший на столе блокнот и достал из кармана авторучку. – У меня к вам будет несколько вопросов. Первый. Перечислите болезни, от которых исцеляете.

– Врачебная тайна.

– Не городите ерунды, Михаил Иванович, – сморщился он. – Я ведь не спрашиваю, кого и от какой болезни вы исцелили. Просто перечень.

– Не скажу.

– Почему?

– Не хочу.

– Так, – он положил на стол авторучку. – Не желаете сотрудничать с органами?

– Не понятен ваш интерес ко мне. Законов СССР не нарушаю, лечу деток. Причем тут КГБ, да еще Первое управление?

– Объясню, – кивнул он. – Слух о вашей целительской деятельности разошелся за пределами страны. Иностранцы, в том числе из капиталистических стран, проявляют интерес. Выражают желание получить от вас помощь, готовы заплатить. В связи с этим есть мнение организовать процесс надлежащим образом. Вы будете исцелять, страна получать нужную ей валюту.

Так я поверил про страну! Генералы КГБ решили нарубить баксов, пока есть возможность. СССР трещит по швам, наиболее умные чины ищут запасные аэродромы. В той жизни у меня был знакомый – работал слесарем на тракторном. Заочно учился на юриста. После третьего курса его пригласили на службу в КГБ. Интеллектом знакомый не блистал, но зато рабочий и член КПСС – подходящая биография. Много лет спустя я встретил его в подземном переходе. Постаревшего, одетого в потертую одежду.

– Выперли на пенсию, – пояснил знакомый. – А ее едва хватает. В то же время некоторые… – он оглянулся и зашептал мне на ухо. – Еще при СССР присмотрели себе лакомые куски, что-то приватизировали, где-то акционерами стали. Живут и беды не знают. Меня к этому не подпустили. Эх! – он махнул рукой и ушел, не оборачиваясь.

Так что не надо про страну…

– А что получу я? – спросил Родина.

– Достойную зарплату, уважение и признание государства. Наградами не обойдем. Вы их заслужили.

Точно на свой интерес нацелились. Даже валютой поделиться не обещают.

– Ты работай, дурачок, мы дадим тебе значок?

– Как-то странно вы себя ведете, – нахмурился он. – Не по-советски. Не хотите зарабатывать валюту для страны?

– Для нее или вашей конторы?

Он дернул щекой.

– Я не разделяю эти понятия.

– А вот я – да. Валюта СССР действительно нужна – для закупки тех же лекарств, к примеру. Я готов зарабатывать ее для таких целей. Но тогда должен получить контроль над валютными потоками.

– Как вы себе это представляете? – сощурился он.

– Моему кооперативу открывают валютный счет. Все заработанные деньги поступают на него. Министерство внешней торговли заключает контракт на поставку лекарств, после чего обращается ко мне. Мы оплачиваем покупку.

– Исключено, – покрутил он головой.

– На других условиях работать не буду.

– Вы о себе слишком много возомнили! – хмыкнул он. – Мы ведь можем и заставить.

– Это как? – усмехнулся я. – Арестуете? Так уже пытались. Это стоило постов секретарю ЦК и министру МВД.

– Есть другие способы. У вас ведь семья? Жена ждет ребенка?

Зря он это сказал…

– Только попытайся, сволочь! – прошипел я. – Отверну голову! Будешь ходить как кузнечик коленками назад.

– Николай Сергеевич! – Родин повернулся к Хилькевичу. – Задержите этого гражданина! – он ткнул в меня пальцем.

– Нет оснований, – пожал тот плечами. – Михаил Иванович прав: нам не нужен бунт в Минске.

– Он угрожал расправой сотруднику КГБ!

– Перед этим вы угрожали его семье. Недостойное поведение для офицера. Я отражу это в рапорте председателю комитета.

Ай да, Николай Сергеевич! Молодца. Я-то думал: будет лишь поддакивать.

– Спелись! – Родин встал. – Ничего, управу найдем. Не один вы умеете писать рапорты.

Он быстрым шагом вышел из кабинета. Перед дверью, правда, запнулся и захромал на левую ногу. Что-то прошипел под нос и скрылся. Давай, двигай, пока ходишь. Скоро на вторую захромаешь. Ты ведь куришь, подполковник? Это плохо отражается на сосудах ног. Артериосклероз, синдром перемежающейся хромоты. В дальнейшем – некроз тканей с последующим их гниением. А не надо было угрожать! За свою семью я любого порву.

– Сволочь!

Хилькевич перебрался за стол, открыл ящик и извлек из него пачку «Родопи». Стал искать в ней сигарету. Пальцы его подрагивали.

– Угощайтесь! – я протянул ему пачку «Мальборо» с уже выбитой из нее сигаретой.

Он ухватил ее за фильтр и сунул в рот. Я щелкнул зажигалкой. Он затянулся и выдохнул дым.

– Точно напишет, – сказал со вздохом. – У него папаша один из руководителей ПГУ[3]. Сволочь редкостная. И сынок такой же.

Эк, как его торкнуло! Откровенничать стал, служебные тайны разглашает.

– Выпрут меня со службы, – заключил Сергеевич и снова затянулся.

– Пенсию выслужили? – поинтересовался я.

– Не полную, – он вздохнул. – Для нее три года не хватает.

– Ну, и плюньте! – посоветовал я. – Увольняйтесь и идите работать ко мне.

– К вам? – изумился он. – Кем?

– Начальником службы безопасности. Очень нужная работа. Этот вот наезд, – я указал на дверь. – Только первая ласточка. Скоро криминал подтянется. Желающие запрячь целителя найдутся. Слишком лакомый кусок. Потому и нужен человек, вроде вас: информированный, со связями, знающий, что делать в сложной ситуации.

– Неожиданно. Не знаю, что ответить, – он развел руками.

– Пять тысяч рублей. В месяц.

– Сколько?! – вытаращился он. – Да у нас председатель комитета в разы меньше получает.

– Председатель не нужен, а вот вас зову. Подумайте, посоветуйтесь с супругой, – я встал и протянул ему разовый пропуск. – Отметьте, пожалуйста. Задержался я у вас, мне еще за женой ехать…

[1] Это не фантазия автора. В белорусской милиции того периода служил следователь по фамилии Пыткин. Бывает…

[2] Подробности этого события в романе «Малахольный экстрасенс».

[3] ПГУ – Первое главное управление КГБ СССР.

Глава 2

2.

Николай Сергеевич позвонил назавтра.

– Я обдумал ваше предложение, Михаил Иванович, – сообщил. – Прежде, чем ответить окончательно, хотел бы посмотреть на вашу работу. Наслышан много, а воочию не наблюдал.

Разумно.

– Приезжайте завтра в областную детскую клинику на Петруся Бровки, – предложил я. – Там и увидите.

Ровно в девять Хилькевич встретил меня у калитки. Я отвел его в ординаторскую, помог облачиться в белый халат и повел по палатам. В этот раз тяжелых пациентов не было – исцелил вчера, потому работалось легко. Раздача сладостей, короткая беседа с детками – и дальше. Я запускал перерождение больных клеток в здоровые, убеждался, что процесс пошел, и отправлялся к другим. Так и прошли все палаты с пациентами.

– А когда будете исцелять? – спросил Хилькевич по завершению обхода.

– Так все уже, – улыбнулся я. – Через три-четыре дня деток выпишут.

– Что вот так просто? – изумился он. – Посетили, угостили конфетками, и они поправились?

– Не совсем так. Я воздействовал на них дистанционно. Появились у меня такие способности. Сомневаетесь – побеседуйте с заведующей отделением.

Я отвел его к Татьяне Павловне, попросив рассказать гостю, как работаем. Ее это удивило, но Хилькевич предъявил удостоверение, и заведующая смирилась. Сам же я отправился в ординаторскую, где сел пить чай. Хилькевич появился в ней спустя полчаса. Выглядел он пришибленно. Плюхнувшись на стул, уставился на меня.

– Угощайтесь! – я придвинул ему чайник и тарелку с бутербродами.

– Потом! – отмахнулся он. – Михаил Иванович, в это невозможно поверить. Но Татьяна Павловна показала мне медицинские карточки детей, ознакомила со статистикой. Расскажи кто другой, я сказал бы: невероятно! Только факты – вещь упрямая. Это потрясающе! Грандиозно!

Эк, как его пробило.

– Выпейте чайку, Николай Сергеевич! – предложил я. – Очень вкусный.

– Да, да, конечно! – кивнул он и налил себе в чашку кирпично-красной жидкости. Отхлебнул и отставил в сторону.

– Вы сломали мой взгляд на жизнь, Михаил Иванович, – сказал со вздохом. – До сих пор был уверен, что занимаюсь важным и полезным делом. Без трех лет четверть века в КГБ, до полковника дослужился. Удостоен государственных наград. Только все, что делал прежде, не идет в сравнение с вашими заслугами. Даже вот настолько! – он показал ноготь мизинца.

– Успокойтесь, Николай Сергеевич! – поспешил я. – Нечего себя казнить. Мне Господь дал дар, вам его не досталось. Почему так вышло, неизвестно. Потому не стоит убиваться. Лучше присоединяйтесь. Вы согласны поработать вместе?

– Нужно быть дураком, чтобы отказаться, – кивнул он.

– Замечательно, – сказал я. – Только небольшое уточнение. Вы работаете на меня и никого более, включая ваше ведомство. Попытаетесь двурушничать – обижусь.

– Как на Родина? – сощурился он.

– А что с ним? – прикинулся я шлангом.

– По приезду в Москву госпитализирован. Ноги отказали.

– Вы откуда знаете?

– У меня есть знакомые в Москве.

Нет, не зря пригласил…

– Курит слишком много, – пожал я плечами. – Сами видели.

– В кабинет ко мне зашел нормально, – не отстал Хилькевич. – А вот выходил, прихрамывая. Перед этим угрожал вашей семье. Вы же можете воздействовать на людей дистанционно, сами говорили.

Он уставился на меня. Вот дотошный!

– Николай Сергеевич! – поднял я руки. – Не начинайте. Я занимаюсь исцелением, а не порчей. Что до Родина, то не жалко. Так ему и надо.

– Соглашусь, – кивнул он. – Только подозрительно.

– Слыхали анекдот про уклончивый ответ?

– Нет, – заинтересовался он.

– Замполит полка поручает молодому лейтенанту провести политинформацию в роте. По завершению ее интересуется, как прошла. «Все нормально!» – докладывает лейтенант. «Политически незрелые вопросы задавали?» – спрашивает замполит. «Был один». «Какой?» «Почему на пути от социализма к коммунизму людям жрать нечего?» «Как среагировали?» «Дал уклончивый ответ». «Какой?» «Пошел на х*й!»

Он захохотал.

– У меня к вам просьба, Николай Сергеевич. Не задавайте ненужных вопросов, и вы не услышите уклончивых ответов.

– Договорились, – сказал он и протянул мне руку. Я ее пожал. – Думаю, сработаемся. Но прошу учесть: одномоментно из моей конторы не уволиться. Придется подождать.

– Не критично, – согласился я. – Но вы приняты. Желаете получить аванс?

– Не помешал бы, – кивнул он.

Правильный ответ. Если бы начал мямлить, что не ради денег, я б засомневался.

– Получите у бухгалтера. А пока займитесь структурой службы безопасности. Определите направления работы, составьте штатное расписание, смету, подберите специалистов. Зарплаты им установите, отталкиваясь от своей. Прикиньте размер сумм на оперативные расходы. Распоряжаться ими будете лично, но за результат спрошу.

– Гм! – он удивленно посмотрел на меня. – У вас какое воинское звание, Михаил Иванович?

– Старший лейтенант запаса. Командир взвода связи.

– А задание выдаете, как генерал. У меня впечатление, что беседую с коллегой.

Я улыбнулся. То ли еще будет! Если кто-то полагал, что за пять тысяч рублей в месяц будет околачивать груши, то серьезно ошибся. Спрошу за каждую копейку. Через год-два офицеры КГБ и милиции выстроятся в очередь за такими должностями. Их зарплаты станут нищенскими. Так что пусть старается.

Хилькевич отбыл, я вернулся к деткам. Следовало проконтролировать процесс исцеления, кое-где, возможно, подстегнуть…

***

Остаток января прошел спокойно – в Москве о нас, кажется, забыли. Никто более не приезжал, не пытался запрячь целителя в оглобли. Знакомые Хилькевича о таком не сообщали – полковник держал меня в курсе. По моему предложению он съездил в белокаменную и отвез нужным людям денег. Дружба дружбой, а табачок не помешает. Подношение приняли с благодарностью и пообещали: если что, так сразу. Разложение правоохранительных органов в стране набирало силу.

На работе установилось затишье – не стало пациентов. Онкология у детей – не частая болезнь. Если лечить традиционными методами, то долго, я же исцелял рак быстрее, чем его выявляли. Три-четыре дня в клинике – и к родителям. Палаты в детской клинике и НИИ радиационной медицины опустели. Уловив момент, медицинское начальство попыталось припрячь меня к исцелению взрослых. Я встал в позу – ни за что! Ибо нефиг. Только лишь начни – поимеют и высушат. Всех исцелить не удастся, и пойдет грызня за доступ к целителю. Жизнь превратится в ад. Не считайте меня бездушным. Ничего в этом мире не бывает случайно. Получил смертельную болезнь – значит, заслужил. Не виновны лишь дети. И еще согласился поработать с ликвидаторами аварии на ЧАЭС. Кстати, рак у них не превалировал, доминировало другое. Сердце, легкие, печень, почки… Многие жаловались на боль в суставах. Две недели в НИИ радиационной медицины – и с тяжелыми разобрался. Остальных пусть врачи лечат – им за то зарплату платят. Денег с ликвидаторов я не брал. Они не подозревали даже, что за странный врач в маске приходит их смотреть. Выслушивает жалобы, щупает больные места, почему назавтра им становится легче. Вот и пусть не знают.

Деньги поставлял конвейер деток с ДЦП. Взносы их родителей продолжали капать на счет кооператива. Сумма там превысила миллион рублей и приближалась к двум. Нафига больше, все равно сгорят. Я подумал, посоветовался с женой и приостановил прием. Граждане СССР имеют право на отдых, целители не исключение. Не то как впрягся с первого дня в этом мире, так и продолжаю пахать. От работы кони дохнут. Хорошо бы съездить с Викой на какой-нибудь курорт. В своем времени рванул бы на Мальдивы или в Таиланд, но, во-первых, не выпустят, во-вторых, там нет еще индустрии отдыха – не создали. Не то бы понырял с аквалангом, половил бы рыбку у рифов…

В этот момент меня и пригласил министр здравоохранения. С Владимиром Сергеевичем у нас сложились если не дружеские, то весьма теплые отношения. Доктор медицинских наук, он прекрасно понимал, что я делаю для больных, и ценил это. Относительно молодой для своей должности – 47 лет, он был восприимчив к новому в медицине и стремился внедрить это в практику. На встречу я шел с легким сердцем. Полагал, разговор пойдет о направлениях взаимодействия, но ошибся.

– Немцы приглашают в гости, – сообщил министр. – Их заинтересовал опыт исцеления ДЦП. Выражают желание посмотреть на процесс воочию, потому просят включить в делегацию вас. Что скажете?

– Почему б не съездить? – улыбнулся я. – С онкологией разобрались, исцеление ДЦП я приостановил. Кто конкретно приглашает?

– Клиника имени Гете во Франкфурте-на-Майне. Очень авторитетное медицинское учреждение. Все за их счет: перелет, проживание в гостинице, командировочные. По их нормам, не по нашим.

Существенное замечание. За советские командировочные будешь сухари в гостинице грызть.

– У меня условие: в делегацию включить мою жену.

– Разумеется! – кивнул министр. – Виктория Петровна возглавляет отделение по лечению детей с ДЦП. Еще предлагаю главного врача Минской областной клиники Терещенко. Итого: я, как глава делегации, вас двое и Семен Яковлевич. Плюс переводчик из МИДа и этот… наблюдатель, – он поморщился. – Нам его, как и переводчика, дадут в Москве. Без него не выпустят.

Это так. Сопровождающий от КГБ – неизбежное зло в таких поездках.

– По рукам, Владимир Сергеевич! – согласился я.

Дело завертелось. Не прошло недели как нам выдали заграничные паспорта с разрешительными записями на нужных страницах. Вылет наметили на понедельник 18 февраля. В воскресенье сядем в поезд Минск-Москва (билеты на него уже в кармане), ночь в купе – и здравствуй, белокаменная! Переезд в Шереметьево, встреча с куратором от КГБ и переводчиком. Раздача билетов на рейс Аэрофлота Москва-Франкфурт – и в путь.

Мы Викой собирали чемоданы. Жена радовалось, как ребенок, – в первый раз за границу. И не в какую-то там Болгарию, а саму Германию! Капиталистическое государство, несколько месяцев назад включившее в свой состав бывшую ГДР.

…Хилькевич позвонил мне домой в пятницу.

– Не хотите погулять, Михаил Иванович? – предложил. – Погода замечательная. Выходите, буду ждать у подъезда.

За окном шел мокрый снег, и назвать это замечательной погодой, было странно. Я догадался, что случилось нечто экстраординарное.

– Не хочу тревожить Викторию Петровну, – объяснил полковник, едва мы отошли от дома. – Сами скажете. Вам нельзя ехать в Москву – задержат прямо на вокзале. Обоих. Делегация в Германию – повод выманить вас из Минска. Здесь вас в обиду не дадут – есть указание первого секретаря ЦК. А вот в Москве… – он развел руками.

– Информация точная? – спросил я.

– Более чем, – кивнул он.

– Не отстали, суки! – сплюнул я. – Жаба задушила – валютки захотелось. Ваши предложения, Николай Сергеевич?

– Сообщите министру, что отказываетесь от поездки, скажем, по семейным обстоятельствам. Пусть отправляются без вас. Сами затаитесь. Место, если нужно, подберем.

Мне, что, прятаться как зайцу? Ладно, одному, но с беременной женой?

– Нет, – покачал я головой. – Есть другой план. Но сначала ответьте: вы со мной?

– Я дал слово! – обиделся полковник. – Не хочу, чтоб вы думали плохо о сотрудниках КГБ – среди них много честных и порядочных людей. Только те, кто затеял эту мерзость – подлецы и негодяи. Буду рад поломать им планы.

– Тогда слушайте меня. Я отправляюсь в Москву… – он дернулся, но я жестом попросил его помолчать. – Но не в воскресенье, а в субботу. Буду там на сутки раньше – в этот день меня не ждут. Сможете приобрести два билета на поезд?

– Без вопросов, – кивнул он. – Почему не на самолет?

– Там билеты именные, информация может ускользнуть[1].

– Понял, – сказал полковник, с уважением глянув на меня.

– Мне понадобится квартира в Москве – дня на два-три. В гостинице останавливаться нельзя – их прочешут в первую очередь.

– Найдем, – вновь кивнул он. – Но зачем в столицу? Прямо в пасть льву!

– Слыхали поговорку: «Все дороги ведут в Москву»? Из нее тоже.

– Только не идите к евреям! – попросил он. – Их проверят в первую очередь. В Москве знают о ваших контактах с Лившицем.

– Я не собираюсь в Израиль. А куда отправлюсь, извините, не скажу. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Хорошо! – кивнул полковник. – Но учтите: улететь за границу не удастся. Ваши имена будут в списке невыездных. Арестуют прямо в аэропорту.

– Это вряд ли, – хмыкнул я. – Михаил Мурашко останется в СССР.

Улетят Мигель Родригес и Мария Гомес. Но Хилькевичу это знать незачем.

– Что ж, до завтра, – сказал он. – Загляну к вам днем.

Я вернулся в дом, где рассказал Вике о случившемся. Показал ей аргентинские паспорта.

– Ты можешь остаться, – предложил. – Если нас возьмут в аэропорту, срок отвесят – мама не горюй! По статье «Измена Родине». И рожать придется в тюрьме.

– Собираешься сбежать от меня за границу? – сощурилась жена. – Потому пугаешь? Вот тебе! – показала кукиш. – Летим вместе. Понял?

– Си, ми корасон! – щелкнул я каблуками.

– Это что значит? – нахмурилась Вика.

– «Да, мое сердце», по-испански.

– Уже и язык выучил, – обличающе сказала она. – На испанок навострился? Не получится! Не позволю!

– Не больно-то хотелось, – улыбнулся я, обнимая любимую. – Там таких красивых нет. Ты одна во всем мире…

Назавтра полковник привез билеты, да еще какие – СВ[2]. Наверное, из служебной брони. Я проинструктировал его, как вести себя в мое отсутствие, дал указания бухгалтеру. Тамара восприняла их спокойно: для нее мы с Викой отправлялись в краткосрочную заграничную поездку. Вот и пусть так думает. До вокзала мы доехали на метро, там сели в поезд. Ночь в двухместном купе – и вот он, Белорусский вокзал, столь знакомый мне по прошлой жизни. Сколько раз я приезжал сюда и отправлялся обратно!

На перроне к нам подошел мужчина лет тридцати, невысокий, с неприметным лицом.

– Михаил Иванович? – спросил.

– Да, – кивнул я.

– Я Виктор. Следуйте за мной.

Он отвел нас к площади, на которой возвышался бронзовый Горький с тростью, еще не перемещенный в «Музеон». Потом его вернут. Мы загрузились в такую же неприметную, как и ее хозяин, «копейку». Спустя полчаса она остановилась у «хрущевки» неподалеку от ВДНХ. Спутник помог выгрузить нам чемоданы, после чего отвел в ближний подъезд. На площадке первого этажа открыл извлеченными из кармана ключами дверь с нарисованными на ней двумя двойками.

– Располагайтесь, – сказал, отдавая мне ключи. – Уезжая, бросьте их в почтовый ящик. Постельное белье и посуда в квартире есть. В соседнем доме расположена столовая. Ресторан, если есть желание, найдете сами.

– Спасибо!

Я достал из кармана пачку денег и отсчитал десять сотенных купюр.

– Новые[3], не беспокойтесь, – сказал, вручая их Виктору.

– Я не беспокоюсь, – улыбнулся он, пряча деньги. – Удачи вам!

Наше временное обиталище представляло собой типичную советскую «хрущевку» с советской же мебелью. В комнатах чувствовался нежилой дух. Конспиративная квартира. Ее, как и сопровождающего, сосватал нам Хилькевич. В Москве откликнулись. Почему б не заработать сотруднику КГБ? Тысяча рублей – его зарплата за два месяца.

– Ожидай меня здесь, – сказал я Вике. – Из квартиры не выходи. Тем более, без документов.

– Ты куда? – забеспокоилась она. – Почему забрал паспорта?

– Куплю билеты на самолет. Жди меня, и я вернусь.

Я подмигнул любимой, и отправился. От станции метро «ВДНХ» добрался до «Добрынинской», где вышел и потопал по Большой Ордынке. Несмотря на воскресный день у посольства Израиля было оживленно: у калитки возле решетчатых ворот толпились люди. Ничего удивительного: у евреев выходной в субботу. Спрашиваете, для чего приперся? У меня валюты ни копейки, верней, ни цента. С чем лететь за границу? Тут же мне задолжали. Я подошел ближе.

– Почему не пускают? – спросил у немолодого мужчины, стоявшего в стороне.

– Так рано, – пожал он плечами. – В девять начнут.

Я глянул на часы – восемь тридцать. В Москву мы прибыли в семь. Придется подождать.

– Вы документы оформлять? – поинтересовался собеседник.

– Уже оформил, – покрутил я головой. – Кое-что уточнить надо.

– А откуда сами?

– Из Минска.

– Ну, и как там у вас? – заинтересовался собеседник.

Следующие полчаса мы провели в оживленной беседе. Собеседник живо интересовался обстановкой в Белоруссии, рассказывал, почему уехал из Грозного. Вовремя сбежал. По профессии Семен Маркович оказался инженером-нефтяником. Я сообщил, что окончил МВТУ имени Баумана, работал мастером на тракторном заводе. За беседой, незаметно прошло время. Наконец, людей стали запускать на территорию посольства. Милиционер у входа проверял документы, но фамилии не записывал. Я предъявил свой внутренний паспорт – специально захватил для такой цели. Заграничный может насторожить. Он открыл книжечку, глянул на фото и мазнул по моему лицу быстрым взглядом.

– Проходите, – сказал, возвращая паспорт.

Я прошел. Во дворе посольства люди выстраивались в очередь небольшому павильону. Ну, да, читал. До восстановления дипломатических отношений, израильтянам запрещали работать в здании посольства, вот они и соорудили павильон. Я направился к входу мимо очереди.

– Встаньте вон туда! – остановил меня у дверей охранник. Он указал на хвост очереди.

– Мне нужно видеть Якова Казакова, – сказал я. – Сообщите, что приехал Михаил Мурашко из Минска.

– Ждите! – кивнул он и исчез за дверью. Обратно вернулся вместе с Казаковым.

– Здравствуйте! – он пожал мне руку. – Идемте!

Казаков отвел меня в закуток в павильоне.

– Понадобились паспорта? – спросил, когда мы оба сели.

– Нет, – покачал я головой. – Деньги. Помнится, привозили мне тридцать тысяч долларов.

– Вы же отказались, – хмыкнул он. – Я переслал деньги в Израиль, где они ждут вас на банковском счету.

Плохо.

– Тогда сделаем так, – предложил я. – У меня с собой сберегательная книжка на предъявителя. Там пятьдесят тысяч советских рублей. Вам они пригодятся. Поменяю на доллары по любому курсу.

– Незаконными финансовыми операциями не занимаемся, – холодно ответил он. – Извините, но помочь не могу.

– Что ж, – сказал я, вставая. – Прощайте, Яков! Но запомните. Когда вам было трудно, я помог. Денег не просил. Когда проблемы возникли у меня, получил отказ. Я этого не забуду.

– Погодите! – он схватил меня за рукав. – Объясните толком: для чего вам валюта?

– Уезжаю из СССР.

– Почему не хотите израильский паспорт?

– С ним меня арестуют в аэропорту. КГБ известно о моей встрече с вашим шефом в Минске. С вами – тоже.

– Все так плохо? – спросил он.

– Да, – кивнул я.

– Как же вы уедете?

– Есть возможность. Но нужна валюта.

– Подождите меня здесь.

Он встал и вышел. Вернулся через несколько минут.

– Вот, – сказал, выложив на стол тонкую стопку зеленых купюр. – Здесь две тысячи. Все, что могу. Хватит?

– В обрез, – кивнул я и положил рядом с долларами сберегательную книжку. – Это вам.

– Не надо, – покрутил он головой.

– Забирайте! – настоял я. – За границей не нужна. Не хотите взамен долларов – будет как залог. Через несколько месяцев вернусь, произведем обратный обмен. Эти доллары, как понял, ваши личные?

– Да, – кивнул он.

– Благодарю, – я протянул ему руку. Он ее пожал.

– В самом деле собираетесь вернуться? – спросил на прощание. – Да еще так скоро? А как же КГБ?

– К тому времени им станет не до меня, – улыбнулся я. – До свиданья, Яков!

Из посольства я отправился в центральную кассу Аэрофлота. Там было многолюдно, впрочем, как всегда. К кассам вытянулись длинные очереди. Первым делом пробежал глазами расписание. Самолет во Франкфурт вылетает сегодня в 18.20. А вот как с билетами? Заняв очередь к кассе, я отправился к справочной.

– Есть билеты до Франкфурта на сегодня? – спросил женщину в форме Аэрофлота.

– Только за валюту иностранцам, – сообщила она, заглянув в свою машинку. – За рубли кончились. Это рейс Люфтганзы.

– Жаль, – вздохнул я и отошел. Выйдя из помещения касс, покурил в сторонке, а затем, приняв независимый вид, вошел снова. От дверей сходу направился к валютной кассе – там очереди не наблюдалось.

– Хэллоу, мисс! – сказал девушке в окошке. – Тикетс ту Франкфурт фор тудей.

Я протянул ей аргентинские паспорта. Он взяла, пролистнула и отложила.

– Онли фэст класс, – сообщила. – Вуд ю лайк ит?

– Йес, сэнк ю, – кивнул я.

– Файф хандред твенти сикс долларс, – сообщила кассирша.

Твою мать! Больше четверти валютного запаса. За рубли дешевле. По курсу Госбанка пересчитали. А куда деваться? Я отсчитал шесть бумажек с портретом Франклина. Она взяла, распечатала билеты и вместе с билетами и сдачей вложила в паспорта.

– Хэв э найс трип! – пожелала, протянув их мне.

«Счастливо оставаться!» – едва не ответил я, но вовремя сдержался. Забрал документы и отошел от кассы.

Почему я решил лететь во Франкфурт, а не Буэнос-Айрес? В Аргентине меня никто не ждет. Я не знаю испанского языка. Если уж намылился скрыться за границей, то нужно позаботится о куске хлеба. Клиника имени Гете – это шанс. Теперь главное – показать немцам, что умею.

Вика встретила меня поцелуями – волновалась. Успокоил, как мог, показал билеты. Мы сели за стол – ожидая меня, Вика не притронулась к еде. Пили чай, заедали бутербродами с колбасой. Что осталось, сунули в холодильник – с собой брать нельзя. Может вызвать подозрения – мы ведь иностранцы. Это у советских граждан, улетающих за границу, чемоданы забиты едой. Перед тем, как выйти из квартиры, я внимательно осмотрел Вику и себя в зеркале. Одеты по последней заграничной моде. Я в дубленке, Вика – в шубке. Оба в меховых шапках иностранного образца. Шили на заказ в ателье. На мне кепи из овчины, у жены – шляпка-котелок из норки с коротким козырьком. Под дубленкой у меня импортный пуловер и джинсы, на Вике – шерстяная юбка в клетку, кофточка и сапожки. За иностранцев сойдем.

– В аэропорту по-русски не говорить, – предупредил жену. – Станут обращаться, отвечай: «Но компрендо».

– Но компрендо, – повторила она. – Что это означает?

– «Я не понимаю» по-испански…

Заперев квартиру и бросив ключи в почтовый ящик, мы вышли к улице, где поймали «бомбилу» на «Жигулях». Услыхав про Шереметьево-2 и оценив наш вид, он заломил 500 рублей. Сторговались на трехсот. Деньги у меня были, но согласиться сразу – вызвать подозрение. По пути мы молчали, будто переживая расставание с такой суммой. «Бомбила» выгрузил нас возле терминала и, получив свои деньги, укатил. Я взял чемоданы, и мы вошли через приветливо распахнувшиеся автоматические двери в здание аэропорта.

Регистрацию на рейс еще не объявляли, мы нашли свободные места в зале ожидания. Вновь сидели молча. Вика сжимала в своей ладошке мою руку, со стороны мы, наверное, походили на влюбленных. Проходившие мимо люди бросали нас взгляды и улыбались. Наконец, объявили наш рейс. Подхватив чемоданы, мы направились к стойке. В последний миг я спохватился и перецепил наши обручальные кольца с правых на левые руки. Католики носят так. Могли спалиться.

Я опасался, что со мной заговорят по-испански – обошлось. Борт в Германию, не в Буэнос-Айрес. Москва-Берлин-Франкфурт. С сотрудницей у стойки я общался на английском. Мы сдали чемоданы в багаж и отправились на паспортный контроль. Это было главным испытанием, я старался выглядеть беспечно, что получалось с трудом. Пограничник в будочке-пенале полистал мой паспорт.

– Говорите по-английски? – спросил на языке Шекспира.

– Йес, ай ду, – кивнул я.

– Почему в паспорте нет советской визы и отметки о прибытии в СССР?

– Это грустная история, офицер, – вздохнул я. – В Аргентине нас убеждали, что в Советском Союзе нет преступности. И что же? В первую же неделю в Москве нас с женой обокрали в метро. У меня вытащили бумажник, ей сделали дыру в сумочке. Деньги, паспорта – все забрали, – я экспрессивно замахал руками. – Новые паспорта нам выдали в посольстве Аргентины, там должна быть отметка.

– Меньше ворон нужно было ловить, – буркнул он по-русски и спросил на английском: – Чем вы занимались в СССР?

– Мы с женой врачи, проходили стажировку в вашей клинике. Скли-фо-сов-ски, – выговорил я по слогам.

– Понял, – кивнул он и шлепнул штамп на страницу паспорта.

– У жены будет такой же, – сказал я, указав на стоявшую позади Вику. – Она не говорит по-английски. Не мучьте ее вопросами – жена плохо себя чувствует. Пятый месяц беременности.

– Донт ворри[4], – сказал он и протянул мне паспорт.

Вика получила штамп быстро. Дальше был таможенный контроль. Я предъявил доллары, таможенник их пересчитал и вернул, сделав отметку в декларации.

– Русские рубли? – спросил на корявом английском.

Я хлопнул себя по лбу и извлек из кармана несколько смятых купюр.

– За границу вывозить нельзя, – сказал он.

– Айн момент! – попросил я. Оглянувшись, обнаружил неподалеку ряд стульев, подошел и выложил деньги на сиденье. – Ай хэв ноу рублс, – объявил, вернувшись к таможеннику.

– Проходите! – улыбнулся он, протянув мне декларацию.

Я отошел в сторонку, подождал Вику. Денег у нее было, и таможенник пропустил ее без вопросов. Выглядела любимая неважно: бледное лицо, неуверенная походка. Прохождение границы далось ей нелегко. Хорошо, что перед этим я велел жене расстегнуть шубку. Выпирающий живот стал заметен, потому и не стали придираться. Будь иначе, непременно насторожились бы. У пограничников взгляд наметанный.

– Чуть не сказала пограничнику: «Но компрендо», – шепнула Вика, взяв меня под руку. – Он спросил: «Синьора Гомес?» Спохватилась в последний момент и ответила: «Йес!»

Меня тоже потряхивало. Я взял Вику за руку и отвел в валютный бар. Наплевав на цены, заказал ей бокал вина, а себе – армянский коньяк. Выпили, я выкурил сигарету. Здесь пока еще можно курить – как в аэропортах, так и в самолетах.

Объявили посадку. Пассажиры первого класса шли на нее первыми. Мы предъявили билеты стюардессе и вошли в «Боинг». Вторая бортпроводница проводила нас к местам в начале салона, помогла снять Вике шубку. Я стащил с себя дубленку, после чего мы заняли удобные сиденья перед столиком. Стали ждать. Обернувшись, я видел, как салон заполняется пассажирами. Побыстрей бы! Время тянулось медленно. Наконец, все расселись, и по громкой связи прозвучало приветствие командира корабля. Зашумели двигатели «боинга», самолет стал выруливать на взлетную полосу. Разгон, и земля ушла вниз.

– Все позади? – шепнула Вика мне на ухо.

– Да, любимая, – ответил я громко. – Можешь говорить по-русски, не стесняясь. Границу мы пересекли, это немецкий самолет, территория иностранного государства. Нам ничего не грозит.

Я ошибся…

***

Это случилось спустя час после взлета. По салону внезапно забегали стюардессы. Они что-то спрашивали у пассажиров. Я различил слово «доктор».

– Подожди меня! – сказал Вике и отправился на шум. Подойдя ближе, разглядел неприятную картину. В кресле, скрючившись и прижав руки к животу, сидел мужчина лет сорока. Бледное лицо, капли пота на лбу. Он стонал. Вокруг бестолково суетились стюардессы. Над мужчиной склонился подошедший пассажир лет шестидесяти. Я увидел розовую лысину в обрамлении коротко остриженных седых волос. Старик что-то спросил у больного по-немецки, выслушал ответ и покачал головой.

– Приступ язвенной болезни, возможно, прободение, – объявил, распрямляясь. – Нужно возвращаться в Москву. Ему, – он указал на больного, – потребуется операция.

Этого только не хватало! Бэк ин юэсэса[5]?

– Погодите! – я оттер стюардесс от кресла и склонился над больным. – Сейчас все пройдет.

Я положил руку на живот мужчины поверх его ладоней. Еще подходя, рассмотрел проблему. Точно язва, да еще большая. Только прободения нет. Небольшой посыл, и изъявленная стенка желудка стала зарастать. Восстановить слизистую… Вот теперь все. Пациент убрал руки с живота и изумленно посмотрел на меня.

– Не болит, – сказал по-немецки.

– И не будет, – улыбнулся я. – Язвы больше нет. Только впредь следите за желудком, посещайте врача. Нельзя столь беспечно относиться к здоровью.

– Не говорите чепухи! – возмутился стоявший рядом лысый старикан. – Невозможно зарастить язву наложением руки. Я доктор медицинских наук, профессор, четверть века служу в клинике «Шарите» в Берлине.

Ага, той самой, где лечили Навального. А еще Ющенко. У обоих обнаружили с-с-страшное отравление. На молекулах яда была надпись: «От Петрова и Боширова с любовью». На английском…

– Это невозможно! – заключил профессор.

– А спросите у него, – предложил я, указав на излеченного пациента. – Нет причины возвращаться, – объявил стюардессам. – Летим дальше.

Они заулыбались. Старикан, что-то сердито ворча, стал обследовать бывшего больного, я вернулся к жене. Рассказал ей о случившемся. Тем временем стюардессы стали разносить ужин. Водрузив на наш стол подносы с едой, поставили бокалы и бутылку шампанского в ведерке льдом. А еще – бутылку армянского коньяка. Нифига себе кормят в первом классе!

– Это от капитана корабля, – приземлила меня стюардесса. – За то, что помогли больному пассажиру.

И еще «боингу» не пришлось возвращаться. Это дополнительные расходы. Немцы считать деньги умеют.

– Данке! – ответил я.

Не успел разлить, как явился лысый старикан.

– Меня зовут Пауль Майер, – сказал, встав у столика. – Мы могли бы поговорить?

– Присаживайтесь! – я указал на свободные кресла напротив – других желающих купить билеты в первый класс за валюту не нашлось. Подождал, пока Майер устроится и представился в свою очередь: – Михаил Мурашко, целитель. Это моя жена Виктория, врач-терапевт.

– Вы русские? – поднял он бровь.

– Да, – кивнул я и остановил пробегавшую мимо стюардессу. – Принесите, пожалуйста, бокал и ужин профессору.

– Айн момент! – улыбнулась стюардесса и убежала.

– Извините, что помешал, – сказал Майер. – Но меня мучит любопытство. Этот бедняга с язвой чувствует себя здоровым. Но у него явно был приступ!

– Разумеется! – кивнул я. – Но сначала поедим. Нет ничего хуже, чем беседовать на пустой желудок.

Бокал и поднос с ужином для немца принесли тут же. Я разлил напитки. Вика выбрала шампанское, я и немец предпочли коньяк. Выпили, поели. Курочка, салатик, фрукты. Вкусно. Майер ел, время от времени вопросительно поглядывая на меня. Я делал вид, что не замечаю этих взглядов. Наконец, подносы унесли.

– Прозит! – я поднял бокал с коньяком.

– Прозит, – отозвался он и пригубил. – А теперь могу спросить?

– Пожалуйста, – кивнул я.

– Вы действительно залечили язву этому бедняге?

– Натюрлих! – сообщил я.

– Как можно это сделать, не видя пораженного органа?

– Почему не видя? Вот возьмем вас. На левой голени старый шрам – видимо, ранение. Пострадала кость – оскольчатый перелом. Он зажил, но следы остались.

– Осколок, – буркнул он. – Нашу колонну в 1945-м разбомбили американцы. Вы могли это угадать – я слегка прихрамываю.

– Еще один шрам от операции на животе. Швы видны. А еще рубец на желудке – видимо, следствие резекции.

– Прободная язва, – потрясенно сказал он. – Герр Мурашко, это невозможно! Вы видите меня впервые.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – процитировал я Шекспира в немецком переводе. – Я официально признанный в СССР целитель, герр Майер. Моя компетенция подтверждена министерством здравоохранения Белоруссии. Практикую в трех клиниках в Минске. Основная специализация – детский церебральный паралич. Счет исцеленных мною детей пошел на тысячи. Среди них есть и немецкий мальчик – его привозили в Минск. В настоящее время в составе официальной делегации лечу во Франкфурт. Руководство клиники имени Гете пригласило меня продемонстрировать свое умение. Исцеление от язвы, свидетелем которого вы стали – мелочь. Церебральный паралич куда сложнее. Или слепота.

– Вы исцеляете слепоту?!

– Если у пациента сохранилось хотя бы два процента зрения. Работаю преимущественно с детьми – с ними легче.

– Из Франкфурта вернетесь в СССР?

– Зависит от обстоятельств. Я поработал бы в Германии, но, боюсь, не разрешат.

– Одному – да, – кивнул он. – Но под эгидой авторитетной клиники… Предлагаю, «Шарите». Если все, что вы сообщили, правда…

– Не сомневайтесь, герр Майер! Демонстрация моих умений в клинике Гете убедит даже закоренелых скептиков. Вот увидите!

– Только не оставайтесь там! – сморщился он. – Западные немцы высокомерны. Мы, восточные, проще и открыты для общения. Да и с русскими дружим. Я как раз летал в гости к московским друзьям.

Началась вербовка. Это хорошо. Без куска хлеба не останусь.

– Подумаю, герр Майер!

– Держите! – он протянул мне визитку. – Звоните в любое время.

Я взял и поблагодарил. К моменту посадки «боинга» в Берлине мы прикончили коньяк и заполировали это дело шампанским. Не пропадать же добру! Думаете, немец возражал? Счас! На халяву они пьют, пока не упадут. Вика в этом не участвовала – спала, прислонившись щекой к спинке кресла. С Майером мы расстались тепло. Дружить семьями он, правда, не предложил. Не наш человек…

[1] Билеты на поезда в СССР, кроме заграничных, продавали обезличено. На самолет требовался паспорт.

[2] Спальный вагон, двухместные купе. В описываемое время купить в них билет простому гражданину было сложно. В СВ путешествовало начальство.

[3] В январе 1991 года в СССР прошла так называемая «павловская» денежная реформа. Банкноты достоинством 50 и 100 рублей образца 1961 годы были выведены из обращения, вместо них выпущены новые. Обмен старых на новые был ограничен, но у ГГ есть кооператив, да и о реформе он знал заранее.

[4] Не беспокойтесь (англ).

[5] Обратно в СССР?

Глава 3

3.

Хоть и летели мы вслед за солнцем, но в аэропорт Франкфурта прибыли поздним вечером. Да еще посадка в Берлине… Получили багаж и отправились на стоянку такси. По пути я нашел работавший пункт обмена, где за сто долларов получил 145 марок. Грабительский курс[1], конечно, но куда денешься? В аэропортах он всегда такой.

За поездку таксист затребовал 25 марок – ночной тариф. Жадина! Тут-то ехать десяток километров. Пришлось раскошелиться. Новое огорчение ждало нас в отеле. Гостиницу я выбрал ту, которую определила нам приглашающая сторона. Рассчитывал на халяву. А вот счас! Полистав наши советские паспорта и сверившись с бумагами, портье покачал головой:

– К сожалению, герр Мурашко, номер для вас с супругой заказан только с завтрашнего числа. Если будете селиться сейчас, придется заплатить 60 марок.

Вымогатели немецкие! Можно было поискать гостиницу подешевле, но, глянув на сонную Вику, я достал кошелек. Грабьте! Ничего, мы с вами сочтемся. В номере мы скоренько приняли душ, почистили зубы и повались спать, не разбирая чемоданов. Завтра…

Проснулся я от осторожного поглаживания: кто-то ласково касался моего лица. Открыл глаза: Вика. Склонилась надо мной и бережно трогает мою щеку пальчиком.

– Вставай, соня! – улыбнулась жена. – Уже девять.

– Это по московскому времени, – хмыкнул я. – Мы не переводили часы. Здесь восемь или семь, нужно уточнить.

– Все равно пора, – не согласилась супруга. – Завтракать пора. Есть хочу!

Пришлось вставать и тащиться в ванную – мыться, бриться, чистить зубы. В ресторан отеля мы отправились спустя полчаса. На входе предъявили официанту ключ от номера – завтрак входит в стоимость проживания, и прошли в зал. Кормили по принципу шведского стола – подходишь к раздаче и берешь, на что глаз лег. Выбор, правда, скромный. Сыр, нарезанный полупрозрачными ломтиками, несколько сортов ветчины, масло, булки, кофе, чай. Я не стал скромничать и навалил себе полную тарелку.

– Можно брать столько хочешь? – удивилась Вика.

– Сколько съешь, – успокоил я. – А вот выносить запрещено. Не стесняйся, милая! Объедим немцев! Они содрали с нас 60 марок. Мы съедим на сто!

Вика фыркнула, но примеру последовала. Мы отнесли тарелки к столику, я сходил за напитками. Вике принес чай, себе – черный кофе. Следует взбодриться – последствия вчерашнего загула в самолете давали знать. За столом Вика пыталась соорудить из булочки бутерброд. Я отобрал, разрезал булку по высоте, намазал половинки маслом и навалил на одну сыра, на вторую – ветчины.

– Ешь! – придвинул любимой.

– В меня столько не влезет, – усомнилась она.

– Еще как! – успокоил я.

Влезло. Из ресторана мы выбрались сытые и довольные. Поднялись к себе, разобрали чемоданы, переоделись и отправились гулять. У портье я спросил адрес ближайшего банка, тот помялся, но назвал. Наверняка хотел, чтоб менял доллары у них. А вот счас! Знаем ваши курсы.

В Франкфурте стояла весна. Пригревало солнце, дул легкий ветер. Вот такой у них февраль. Хорошо, что не взял шапку. А вот Вика парилась. Я предложил ей вернуться в отель и переодеться.

– Потерплю, – замотала она головой. – Ничего страшного.

Наши меховые наряды вызывали удивленные взгляды прохожих, женщины смотрели на супругу с завистью. Ну, так норковая шубка. В Германии это очень дорого. В газетном киоске я купил карту Франкфурта и нашел нужный адрес. Банк находился рядом. Там я поменял 300 долларов. Вышло около 480 марок – это вам не в аэропорту… У меня осталась еще тысяча долларов с небольшим. М-да, деньги утекают. Нужно срочно искать заработок.

Я нашел на карте ближайший универсальный магазин и предложил супруге посетить. Предложение было с благодарностью принято. Советскому человеку побывать за границей и не зайти в магазин нонсенс. Посещение затянулось на пару часов. Вика рассматривала, щупала, примеряла. В результате купила кое-что из белья и парфюма, облегчив мой бумажник на пятьдесят марок.

– У нас пока мало денег, – объяснила. – Вот заработаем, тогда.

Золото у меня, а не жена! Другая стала бы капризничать, требовать наряды. И плевать ей, что считаешь каждый пфенниг.

На обратном пути мы заглянули в небольшое кафе, где недорого и вкусно пообедали. В номере разобрали покупки и завались в кровать отдыхать.

– Только сейчас поверила, что мы за границей, – сказала супруга, пристроив голову на моем плече. – Другая архитектура, все вокруг говорят по-немецки. Хорошо, что язык знаешь. Я бы потерялась.

– Не так уж хорошо говорю – практики не было, – вздохнул я. – Читаю и пишу куда лучше.

– Освоишь, – ободрила жена. – Ты у меня умный – видишь далеко вперед. Аргентинские паспорта раздобыл, доллары достал, через границу нас протащил. Даже думать не могла, что такое можно.

– То ли еще будет! – усмехнулся я. – Мы еще заставим мир вздрогнуть.

– Я люблю тебя! – она чмокнула меня в щеку. – Очень, очень…

Мы не заметили, как уснули. Долгий перелет, да еще нагулялись. Разбудил меня телефонный звонок. Я сорвался с постели и схватил трубку. Это был портье.

– Вы просили сообщить о прибытии советской делегации, – сказал по-немецки. – Она здесь.

Ну, да, просил, даже пару марок дал. Здесь ничего не делают бесплатно.

– В каком номере герр Воронов? – уточнил я.

– Сорок семь.

– Данке, – поблагодарил я и положил трубку.

– Что там? – сонно вымолвила Вика, оторвав голову от подушки. – Кто звонил?

– Портье. Наши прибыли.

– Ты пойдешь к ним?

– Загляну к Владимиру Сергеевичу. Нужно объясниться.

– Мне с тобой?

– Отдыхай. Мужской разговор.

– Что собираешься сказать?

– Правду. Кроме аргентинских паспортов. Ты о них тоже молчи. Мы просто прилетели днем раньше.

– Хорошо, – кивнула она. – Расскажешь, как вернешься.

Номер «47» был этажом ниже. Я спустился и постучал.

– Да! – раздалось из-за двери.

Я нажал на ручку и вошел. Воронов стоял с рубашкой в руках – разбирал чемодан. Опознав меня, едва не уронил ее на пол.

– Михаил Иванович!!!

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич! – сказал я. – Прилетели?

– Да, – он бросил рубашку на кровать. – Вы откуда здесь? На вокзале в Минске нам сказали: передумал ехать. Я не знал, как поступить. Отменять поездку или нет? Опозоримся ведь без вас.

– Извините, – повинился я. – Была веская причина. Разрешите объяснить?

– Надо Терещенко позвать, – предложил министр. – Он больше всех переживал.

Семен Яковлевич жил в соседнем номере, прибежал тут же. Обнялись. Минутой спустя, примостившись на кровати, я рассказывал про наш анабазис[2]. Слушали с хмурыми лицами.

– Ну, и что дальше? – спросил Воронов, когда я смолк. – Как понимаю, возвращаться в СССР вы не собираетесь?

– Сейчас – нет, – подтвердил я. – Как-то нет желания пребывать в застенках КГБ.

– Вот же, сволочи! – саданул кулаком по столу Терещенко. – И сюда влезли. Засвербело им! И вот кто теперь будет исцелять деток? Мразь кагэбэшная!

– Успокойтесь, Семен Яковлевич! – поспешил министр. – Не кричите так громко. Через дверь куратора поселили. Не хватало неприятностей по возвращению. Что вы собираетесь делать, Михаил Иванович? – посмотрел на меня.

– Отработаю предложенную немцами программу. Мы ведь для того сюда летели? А куратору скажу, что прилетел с женой днем раньше. Захотелось посмотреть на Франкфурт, побродить по городу. Он, кстати, мной интересовался?

– Удивительно, но нет, – ответил Воронов. – Когда раздавал билеты в аэропорту, ваших там не было.

– Значит, знал, – хмыкнул я. – Вот и подтверждение. Не собирались меня из страны выпускать.

– Как вам удалось улететь? – заинтересовался министр.

– Мы их опередили.

– Ясно, – кивнул Воронов. – Хорошо, программу отработаем, ну а дальше?

– Вы вернетесь в СССР, мы с женой останемся.

Министр сморщился.

– Никаких антисоветских заявлений, просьб о политическом убежище не последует, – успокоил я. – Мы останемся в Германии по просьбе немецкой стороны.

– А она будет? – усомнился Воронов.

– В одну клинику уже пригласили, – улыбнулся я. – Прямо в самолете. Немцу язву залечил, чтобы самолет не возвращали в Москву. Рядом случился профессор из клиники в Берлине. Дальше объяснять?

– Договорились! – сказал министр и глянул на часы. – Через час ужин в ресторане. Будет принимающая сторона, вроде, управляющий клиникой. Приходите с Викторией Петровной.

Мы пришли. Члены делегации толпились у накрытого стола. Не садились – ждали хозяев. Воронов познакомил нас с переводчиком Сергеем, которого так и тянуло звать Сережей и куратором с говорящей фамилией Слизень. Имя-отчество у кагэбиста было пафосным – Вилор Кимович[3]. На нас с Викой он вытаращился, как на восставших из ада.

– Михаил Иванович и Виктория Петровна прилетели днем раньше, – объяснил министр. – Захотели Германию посмотреть.

Кагэбист сглотнул и вытащил из кармана пачку сигарет.

– За столом попрошу не курить, – цыкнул я. – У меня жена беременная.

Слизень наградил нас злобным взглядом и вышел. Почти тут же явилась принимающая сторона: управляющий клиникой Шредер и профессор Вольф. Познакомились, расселись и приступили к ужину. Нам подали запеченную рульку, гороховый суп с ветчиной, колбасную нарезку. Пиво, шнапс, вино по желанию гостей. Немцы налегли на пиво, мы отведали шнапса, Вика и Сережа попросили вина. Глотнув немецкого самогона, Воронов сморщился и поставил на стол извлеченную из портфеля «Столичную». Немцы оживились и придвинули свои рюмки ближе. Знакомая история.

Атмосфера за столом быстро потеплела. Завязалась беседа специалистов. Медики всегда поймут друг друга. Воротившийся с перекура кагэбист в разговор не вмешивался – мрачно пил и ел. Воронов согласовал со Шредером повестку завтрашнего дня, уточнив ряд деталей. До обеда – доклады министра и Терещенко, после – показательные выступления фигуристов. Пардон, целителя.

– Сколько детей вы готовы исцелить, герр Мурашко? – обратился ко мне Шредер.

– Сколько есть? – поинтересовался я.

– Мы приготовили десять пациентов с разной стадией ДЦП, – подключился Вольф. – Их родители дали согласие на участие в эксперименте.

– Среди пациентов есть больные олигофренией?

– Нет, – покрутил головой профессор. – Мы наслышаны, что с такими не работаете.

– Значит, всех и исцелю.

Немцы вытаращились на меня.

– И еще, – подбросил я хворосту в огонь. – У вас есть слепые дети?

– Вы и слепоту лечите? – изумился Вольф.

– Если сохранилось хоть немного зрения. Два-три процента.

Профессор переглянулся с управляющим.

– Поищем, – кивнул Шредер. – Сколько будет, не скажу, предстоит согласовать с родителями, но найдем.

На том и порешили. Управляющий раздал членам делегации конверты с командировочными. В номере мы с Викой посчитали – 150 марок на нос. Небогато, но хоть что-то.

– Завтра у нас напряженный день, – объявил на прощание Шредер. – А вот следующий в вашем распоряжении. Можете осмотреть город, посетить магазины, приобрести сувениры для родных. Или побывать, скажем, в варьете, посмотреть стриптиз, – улыбнулся он, показав вставные зубы.

– Никакого стриптиза, товарищи! – поспешил куратор, едва немцы удались. – Мы же советские люди.

Я едва не расхохотался. В прошлой жизни слышал историю. Группа советских туристов посетила Будапешт. Среди них, естественно, был куратор. Строго наблюдал, чтоб никто из группы не позволил себе лишнего, обличал загнивающий Запад и подпавших под его влияние венгров. На прощание хозяева отвели советских туристов в варьете. Полуголые девочки танцевали канкан. Помешать им куратор не мог, потому мрачно пил. Алкоголь снес ему тормоза. Подбежав к сцене, куратор принялся целовать девочкам ноги и хватать их за всякие места. Еле оттащили. Всю обратную дорогу в СССР ревнитель морали просидел, не поднимая головы…

***

Медицинская конференция – это скучно. Калька с партийных собраний в СССР. За столом на сцене – члены советской делегации, представители принимающей стороны, в зале – персонал клиники. Ее лучшие врачи, как сказали нам. Поначалу немцы смотрели на нас с любопытством, но потом заскучали. Было отчего. Воронов вспомнил, что он министр, и посвятил свой доклад успехам советской медицины. Цифры, факты, проценты. Где столько наковырял? Нафига это немцам? Эстафету перенял Терещенко. Рассказал о своей клинике, замечательном персонале, который, не жалея сил… Пациенты все, как мухи, выздоравливают. Об отделении для детей с ДЦП только упомянул. Дескать, есть такое, и добилось выдающихся успехов. А каких именно, расскажет заведующая отделением.

Вика вышла к трибуне третьей.

– Только не вздумай про космические корабли, которые бороздят просторы Большого театра, – шепнул я. – Не уподобляйся своим начальникам, не то все уснут. Только цифры и факты.

Любимая не подвела. Сообщив дату создания отделения, численность персонала, назвала цифру излеченных детей.

– У меня все, – завершила доклад.

– Извините, фрау! – вскочил в зале какой-то растрепанный тип. – Я профессор Хоффман. Правильно ли я расслышал цифру? Три тысячи семьсот сорок восемь исцеленных детей?

– Именно так, гер Хоффман, – подтвердила Вика, выслушав перевод от Сережи.

– И все это за семь месяцев с небольшим? Силою четырех врачей и шести медсестер?

– С нами еще работает целитель, – улыбнулась любимая. – Ему и принадлежит главная заслуга. Я не включила его в число персонала, поскольку Михаил не состоит в штате клиники. Трудится как привлеченный специалист.

– Извините, фрау, но не верю! – заявил встрепанный. – Этого не может быть!

Он победным взором оглядел зал.

– Не спешите с выводами, герр Хофман, – встал я. – Во второй половине дня у вас будет возможность убедиться в правоте слов заведующей отделением. А теперь, дамен унд херрен, отпустите нас на обед. Есть очень хочется.

Я скорчил умильную рожу. Немцы засмеялись и зааплодировали. На обед нас отвезли в ресторан в центре города.

– Заказывайте, что хотите, – предложил сопровождавший нас Шредер. – Все оплатит клиника. Я же вас покидаю. Извините, дела.

Он мотнул головой и удалился. Мы расселись за свободным столиком. Воронов, Терещенко, я, Вика и переводчик Сережа. Куратора с нами в клинике не было – исчез куда-то после завтрака. Вот и хорошо – противно видеть эту кислую рожу. К нам подошел официант – парень лет двадцати с небольшим.

– Здравствуйте, товарищи, – произнес на ломаном русском. – Меня зовут Марко, я югослав и немножко говорю по-русски. Что будете заказывать?

– Какой-нибудь нормальной еды, – попросил я. – Никаких немецких специалитетов, вроде запеченной рульки или горохового супа.

– Понял, – улыбнулся он. – Есть вкусные сосиски с капустой. Натуральные, из свежего фарша. Крем-суп, ржаной хлеб, десерт выберите позже.

– Тащите! – велел я, рассмотрев одобрение в глазах членов делегации.

– Напитки?

– Для начала всем по кружке пива. Далее посмотрим.

Марко кивнул и умчался. Очень скоро вернулся с пивом. И вот тут все случилось. Мы едва омочили губы в пенном напитке, как приперся Слизень. И откуда принесло? Куратор быстро вошел в зал, покрутил головой, разглядел нас и подлетел к столу.

– Товарищ Мурашко! – почему-то обратился ко мне. – Я звонил в посольство. Сообщили, что вы с женой не покидали СССР.

– Но мы здесь, – улыбнулся я.

– Вы выехали нелегально.

– То есть как? – хмыкнул я. – Через колючую проволоку на границе перелезли? Не несите пургу, Вилор Кимович. Лучше выпейте пива – здесь оно отменное.

– Покажите свой паспорт! – протянул он руку.

– На каком основании? – поинтересовался я. – Кто вы, чтоб его требовать? Вот сидит руководитель делегации, – я указал на Воронова. – Между прочим, министр и доктор медицинских наук. Если он попросит меня показать паспорт, я, возможно, соглашусь. Вы же для меня никто.

– Не забывайтесь! – взвизгнул Слизень. – Вы прекрасно знаете, кого я представляю. Паспорт!

– А вот этого не хотел? – я сунул ему в нос кукиш. – Пошел нахрен, шестерка кагэбэшная! Не порти людям аппетит.

– Вы… Ты пожалеешь! – выплюнул он, повернулся и выбежал из зала.

– Суп! – раздалось сбоку.

Я повернул голову. Марко стоял с подносом, уставленным тарелками. Наверняка все слышал.

– Раздавай! – кивнул я. Югослав расставил тарелки, подмигнул мне и скрылся.

– Приятного аппетита, товарищи! – пожелал я.

Обед прошел в полном молчании – Слизень все же испортил людям настроение. Когда все встали, я попытался дать Марко на чай.

– Не! – покрутил он головой. – Все оплачено.

– Даже чаевые?

– Да, – кивнул. – А еще лепо было поглядать, ако вы гнали того педера[4].

Микроавтобус отвез нас в клинику. К показательному выступлению целителя немцы подошли скрупулезно. Перед сценой конференц-зала стояли десять инвалидных колясок с детьми и подростками. Проходя мимо, я привычно просканировал их. Есть пара тяжелых, но с олигофренией не наблюдается. Справимся. Людей в зале заметно прибавилось, что не удивительно.

– Вы готовы, герр Мурашко? – спросил Шредер.

– Да, – кивнул я. – Пусть коляски развернут лицом к залу. Объявите пациентам, что они будут чувствовать холод в затылке. Чтобы не пугались. Это нормально.

Управляющий отдал распоряжение. Подбежавшие служители развернули коляски, и я начал. Рука на затылок пациента… В этом нет нужды, но зачем немцам знать? Жара больше нет, следующий… Я работал привычно, переходя от коляски к коляске. Детки вели себя смирно, ну, так немчики. Наши иногда начинают дергаться и спрашивать. Возле двух тяжелых задержался подольше: загасил сначала жар в коре головного мозга, после в позвоночном столбе.

– У меня все, – объявил, закончив с последним пациентом.

– То есть как? – вскочил в зале тот же встрепанный. Как его? Хоффман? – Неужели дети здоровы? И часа не прошло!

– Можете проверить, – улыбнулся я. – Нервные связи восстановлены, рефлексы в норме. Ходить им пока трудно: мышц почти нет, да и связки не готовы к нагрузкам. Понадобится реабилитация. Проведите ее правильно, и через год дети будут бегать.

– Не верю! – замотал головой профессор.

Я пожал плечами и подошел к ближней коляске. В ней сидел мальчик лет двенадцати.

– Как тебя зовут? – спросил.

– Курт, – ответил он.

– Ты ходишь, Курт?

– Только с мамой, – покрутил он головой. – Она меня держит. Одному не получается.

Значит, мышцы есть, да и связки выдержат.

– А теперь сможешь сам. Встань!

Я протянул ему руки и помог выбраться из коляски.

– Иди! – сказал, отпустив его.

Он сделал осторожный шажок. Покачнулся – и второй. А затем – сразу несколько по направлению к залу. Чуть вихляя, подволакивая ноги, он шел – и довольно уверенно.

– Мама! – восторженно закричал Курт, остановившись, и высматривая кого-то среди публики. – Посмотри! Я могу ходить сам!

Из зала к нему метнулась женщина. Подскочив, обняла и залилась слезами. Эта сцена будто взорвала собрание. Все вскочили с мест и загалдели. К пациентам побежали родители и врачи. Если первые пытались достать детей из колясок, то вторые им препятствовали, что-то объясняя. Воцарился бедлам. Шредер попытался звонить в колокольчик, но его не слышали. Мне это быстро надоело, и я вскочил на сцену.

– Тихо! – рявкнул изо всех сил.

В зале замолчали и уставились на меня.

– Дорогие родители пациентов, – я приложил руку к груди. – Не пытайтесь заставлять детей ходить. Они к этому еще не готовы. Пусть их обследуют доктора клиники и назначат курс реабилитации. Выполняйте указания врачей, и увидите результат. Он будет скоро. Данке.

– Благодарю, герр Мурашко, – подключился управляющий. – Надеюсь, все слышали нашего гостя? Попрошу увезти пациентов.

Указание выполнили, и в зале на короткое время установилась тишина.

– Мейне дамен унд херен! – обратился к присутствующим Шредер. – Герр Мурашко предложил нам показать еще аспект своего дарования. Речь идет о слепоте.

По залу будто пробежал ветерок.

– Наш гость, – продолжил управляющий, – пообещал исцелить детей, у которых сохранилось хотя бы несколько процентов зрения. Мы нашли таких пациентов. Попрошу их ввести.

Отворилась задняя дверь, и в зал вкатили три коляски. Спрашивается, нафига? Можно ведь и за руку. Любят здесь эти агрегаты. Следом за пациентами ввалилось несколько человек с фотоаппаратами и вспышками.

– Это кто? – спросил я Шредера, указав на группу.

– Репортеры, – объяснил он. – Услыхали, что какой-то русский будет творить чудеса, и пожелали присутствовать. А что делать, герр Мурашко? Германия свободная страна, я не в силах запретить.

Ой, темнит немец! А, с другой стороны, почему бы и нет?

– Попрошу репортеров с фотоаппаратами подойти к сцене, – объявил я.

Подчинились.

– После того, как исцелю детей, не бейте их вспышками в лица, – попросил я. – Можно обжечь ярким светом сетчатку глаз ребенка. Договорились?

Репортеры закивали. Надо же, какие послушные!

– Вас можно снимать? – спросил один с седыми волосами.

– Сколько угодно. С детьми будьте осторожны.

Я спрыгнул со сцены и подошел к коляскам. Деткам завязали глаза, это хорошо. Заранее попросил. Что имеем? Два мальчика и одна девочка в возрасте от семи до четырнадцати лет. Нормально. Просканировал – атрофия зрительного нерва у всех. Причины разные, но работать будем.

Я положил руку на глазницу девочки.

– Будет немножко покалывать, но ты терпи, – попросил.

– Гут, – ответила она тихо.

Начали. Работал я не так быстро, как с пациентами с ДЦП – ну, так опыт совсем небольшой. Повозился. Да еще фотографы крутились вокруг, слепя вспышками. Но справился.

– Все, – сказал, обернувшись к залу. – Попрошу задернуть шторы – яркий свет детям сейчас противопоказан. Репортеров прошу снять вспышки с фотоаппаратов.

Удивительно, но все подчинились без звука. Немцы… Я по очереди стащил повязки с глаз детей. Они встали и закрутили головами. Люди в зале начали подниматься с мест.

– Как тебя зовут? – спросил я стоявшую рядом девочку.

– Лотта, – отозвалась она.

– Видишь того дядю? – я указал на надоевшего Хофмана.

– Да, – кивнула она. – У него волосы встрепанные. Ходить непричесанным неприлично, – добавила важно.

Зал взорвался хохотом. Хофман смутился. Воспользовавшись моментом, к детям подбежали родители. Пациенты стали им что-то говорить, тыча во все стороны пальчиками. Матери вытирали слезы. Ко мне подошел седовласый репортер.

– Герр Мурашко, – попросил. – Мы могли бы снять вас вместе с исцеленными детьми?

– Если только без вспышек, – напомнил я.

– Выйдем из здания, – предложил репортер. – Там света достаточно.

Так и поступили. Принять участие в фотосессии захотели многие. Репортеры привычно выстраивали сцены. Руководство клиники и советская делегация застыли на ступеньках перед входом в клинику. Вот Шредер пожимает руку русскому целителю. Персонал клиники окружил гостей из СССР, и они оживленно беседуют. Исцеленные дети с экстрасенсом из Советского Союза. Семилетняя Лотта у меня на руках, мальчики прижались с боков. Благодарные немецкие матери обнимают целителя…

Так и провозились почти до ужина. В этот раз Шредер отвез нас в шикарный ресторан в центре Франкфурта. Кроме него принимающую сторону представляли уже знакомый нам Вольф и… Хофман.

– Наш ведущий специалист в области неврологии, – отрекомендовал его управляющий.

– Рад познакомиться, профессор, – сказал я, пожимая руку встрепанного. Он, к слову, так и не причесался.

– Можете обращаться ко мне запросто, – ответил Хофман. – Считайте, коллеги. Я обследовал исцеленных вами детей. Вы правы: рефлексы восстановились у всех. Пациентов ждет реабилитация, но это не вызывает опасений за их будущее. Как вы это делаете, герр Мурашко?

– Сам не знаю, – пожал плечами. – Господь Бог наградил меня даром, я его использую.

– Вы верите в Бога? – удивился он. – Будучи коммунистом?

– Я не состою и никогда не состоял в коммунистической партии. И не собираюсь в нее вступать.

– Господа! – прервал нашу беседу Шредер. – Прошу всех за стол.

Ужин прошел, что называется, в теплой и дружеской обстановке. Звучали тосты за советско-немецкую дружбы, были шутки и много смеха. Хофмана подкалывали за его вечно встрепанный вид; профессор смеялся вместе со всеми. Было видно, что к шуткам насчет своей внешности привык. Владимир Сергеевич поблагодарил немцев за теплый прием и пригласил в Минск. Те обещали подумать. Я веселился вместе со всеми и ждал. Не зря. Улучив момент, Шредер отвел меня в сторону.

– Как смотрите на то, чтобы поработать в нашей клинике? – задал ожидаемый вопрос.

– А разрешат? У меня нет медицинского диплома.

– Это не ваша забота, – улыбнулся он. – Формальности беру на себя. Как и разрешение для вас с супругой проживать в Германии.

– Данке, – кивнул я. – Осталось уточнить вопрос с оплатой.

– Десять тысяч марок в месяц! – победно объявил он. – Как профессору и доктору наук.

– Не пойдет, герр Шредер, – покрутил я головой.

– Почему? – изумился он.

– Небольшой сеанс арифметики. Я в состоянии исцелить за день не менее двадцати детей. Предположим, работаю двадцать дней в месяц. Итого четыреста пациентов. Делим десять тысяч на четыреста, получаем двадцать пять марок. Двадцать пять марок за исцеление от неизлечимой болезни! Извините, но я не работаю за миску супа.

– Сколько вы хотите? – буркнул он.

– В СССР мне платят пятьсот рублей за пациента. По курсу Государственного банка СССР это тысяча двести пятьдесят марок. А теперь ответьте: почему немец должен платить мне в пятьдесят раз меньше? И какой смысл мне соглашаться на такие условия?

Он закашлялся.

– Вы хотите получать больше звезд Бундеслиги, – произнес с осуждением.

– Ну, так в чем вопрос? – лучезарно улыбнулся я. – Пригласите футболистов исцелять детей. Вместе порадуемся. Извините, но пора за стол. Коллеги заждались.

– Погодите, герр Мурашко! – ухватил он меня за рукав. – Я подумаю над вашими условиями. Кое-что придется согласовать. Вы ведь не уезжаете завтра?

– Нет, – успокоил я. – Но через день планировал отправиться в Берлин. У меня приглашение из клиники «Шарите».

– Эти осси[5] не заплатят больше, – замахал он руками. – У них нет денег. Не спешите уезжать, герр Мурашко, мы договоримся.

– Буду ждать, – кивнул я.

– Получили от немцев предложение? – спросил Воронов, когда мы вернулись за стол.

– Да, – ответил я. – Все, как обещал. Они берут на себя формальности по нашему пребыванию здесь. Осталось уточнить вопрос оплаты, но, думаю, договоримся. Все будет тихо.

– Хорошо бы так! – вздохнул он.

– Не волнуйтесь, Владимир Сергеевич! – улыбнулся я.

Рано радовался…

[1] В 1991 году доллар стоил 1,66 немецкой марки.

[2] Анабазис – в современном смысле длительный поход воинских частей по недружественной территории. ГГ использует этот термин в качестве иронии.

[3] ВИЛОР – Владимир Ленин организатор революции. КИМ – Коммунистический интернационал молодежи. Не редкие в то время «революционные» имена.

[4] Педер – нехороший человек по-сербски.

[5] Осси – популярное в Германии название восточных немцев из бывшей ГДР.

Глава 4

4.

Проснулся я от чувства тревоги. Разлепив глаза, полежал чуток, размышляя, что не так? И понял. В коридоре перед дверью в номер наблюдалось три ауры. Одну узнал сразу – Слизень, остальные незнакомы. Я вскочил и прошлепал босыми ногами к двери. Ауры стали ярче и четче. Они обрисовали тела незнакомцев. У одного в районе поясницы темнело пятно в форме пистолета. Твою мать!

Я метнулся в комнату и включил настольную лампу. Схватил трубку телефона и набрал номер портье.

– Это Мурашко из номера пятьдесят три, – сказал, когда тот откликнулся. – В коридоре за дверями моего номера наблюдаю трех грабителей. Один из них вооружен пистолетом. Похоже, замышляют недоброе. Прошу вызвать полицию.

– Вы уверены? – растерялся он. – В том, что это грабители?

– У вас в гостинице постояльцы часто ходят с огнестрельным оружием? Звоните! Не то буду жаловаться.

Положив трубку, я метнулся обратно к двери. Не благая троица тем временем завершила совещание и подошла ближе. Один из незнакомцев достал что-то из кармана, похоже связку ключей и начал ковыряться в замочной скважине. Черт! Засова нет, не запрешься. Со внутренней стороны на замке лишь ручка, помогающая открыть дверь изнутри. Защелкивается замок автоматически. Если ключ или отмычка… Что делать? Нет, могу устроить злыдням за дверью по инфаркту с инсультом в придачу. Только вот нельзя. Сопоставить факты и прийти к выводу – как два пальца об асфальт. Кто в номере живет? Экстрасенс. Почему умерли нежеланные гости под его дверью? Дальше объяснять? В следующий раз КГБ (ребята явно оттуда) будут действовать иначе. Например, пригласят снайпера… Да и немцы не обрадуются появлению уникума на своей земле. Вот же гадство! За что не схватишься, того и не применить.

Замок щелкнул. Незнакомец в коридоре спрятал ключи в карман и нажал на ручку. Я навалился плечом на дверь. Он подергал за ручку, толкнул – не поддалось.

– Кто-то удерживает дверь, – сказал подельникам.

– Это он! – подскочил Слизень. – Больше некому. Навались!

Он уперся плечом в полотно двери. Присоединился и третий кагэбист. Я мужчина не слабый, но тягаться с троими… Постепенно, сантиметр за сантиметром, дверь стала приоткрываться. Глаза мои адаптировались к полумраку, так что наблюдал это отчетливо. Черт! Где же кавалерия! Или портье в полицию не звонил? Внезапно в щель между косяком и дверным полотном просунулась рука, и я разглядел в ней небольшой продолговатый предмет. Баллончик с газом? Ну, нах! Перехватил руку левой и силой впечатал ее в косяк. В коридоре вскрикнули, пальцы гада разжались. Подхватив баллончик, я развернул его разбрызгивателем к коридору и нажал на кнопку. Белесая струя с шипением вылетела из емкости и скрылась в щели между дверью и косяком. Пара секунд – и баллончик пуст. Я зашвырнул его обратно в коридор.

Давление на дверь ослабло. Я впечатал ее в косяк. Щелкнул замок. Что там за дверью? Весело – три фигуры бестолково метались в коридоре. Ну, так газ. Интересно, перечный или слезоточивый? Как-то раз, еще в той жизни, кто-то небогатый на мозги распылил баллончик с газом в магазине. Вроде, что-то с кем-то не поделил. Через несколько секунд зал опустел. Я вылетел на улицу во мгновение ока вместе с толпой покупателей. Непередаваемые были ощущения…

Один из ночных гостей метнулся к торцу коридора и распахнул окно. Есть там такое. К нему тут же подтянулись остальные. Несколько минут они стояли там, жадно дыша и вытирая глаза носовыми платками. Не понравилось? Ну, так валите нахер!

Валить они не захотели. Продышавшись, отправились обратно. Упрямые, суки! Ну, что делать? Второй акт Марлезонского балета? Завалить одного? Остальные точно уберутся. Нет, не выход. Но внезапно все изменилось. Один из нападавших достал из кармана какой-то предмет и поднес к уху. Выслушав, сказал что-то остальным, сделав жест рукой. Все трое развернулись и побежали к лестнице. Перед ней на короткое время остановились и стали выгружать карманы. Ага, там же урна стоит. Избавившись от компромата, троица побежала вниз. Я с облегчением вздохнул: кажется, кавалерия появилась.

Не ошибся: через пару минут коридор заполнили фигуры с незнакомыми аурами. Одна из них подошла к двери номера и постучала. Я открыл дверь.

– Герр Мурашко? – передо мной стоял полицейский в боевом облачении: каска, бронежилет, пистолет в оперативной кобуре на поясе. На синем погоне одна серебряная звездочка.

– Я, герр офицер.

– Полицайкомиссар[1] Вебер, – представился он. – Это вы просили вызвать полицию?

– Да, герр комиссар. В мой номер ломились агенты КГБ. Собирались похитить меня с женой.

– Чем подтвердите ваши слова? – поднял он бровь.

– Смотрите! – я указал на валявшийся у дверей баллончик. – Для начала они пытались распылить в номер газ. Мне удалось выхватить баллончик и распылить в них. Они отдышались у окна, и вернулись. Но потом им, видимо, сообщили по рации о вашем приезде, и они убежали. Перед этим избавились от улик. Идемте, покажу.

Как был – в трусах и босой, я отвел их к урне. Вебер заглянул в нее и присвистнул. Ну, так было от чего – через его плечо я рассмотрел содержимое мусорки. В урне лежали пистолет, портативная рация, небольшая дубинка и связка отмычек.

– Жаль, что им удалось убежать, – вздохнул я.

– Нет, – покрутил головой Вебер. – На подъезде к отелю мы остановили микроавтобус, который как раз отъезжал. Внутри оказалось четверо мужчин с советскими паспортами. Мы их временно задержали. Вы сумеете опознать нападавших?

– Да, герр комиссар.

– Тогда одевайтесь и спускайтесь в холл. Мы будем там. Я дам вам в сопровождение полицейского. Он подождет за дверью в коридоре.

Я вернулся в номер. Странно, но кутерьма не разбудила Вику. Она спала, завернувшись в одеяло. Я быстро оделся и вышел, не забыв прихватить ключ от номера. Полицейский сопроводил меня в холл отеля. Там наблюдалась интересная картина. На диванчике и в креслах сидели трое незнакомых мужчин и Слизень. По бокам стояли полицейские с автоматами. Перед ними, заложив руки за спину, выхаживал Вебер.

– А, герр Мурашко! – обрадовался он моему появлению. – Посмотрите на этих господ, – он указал на задержанных. – Знаете ли вы кого-нибудь из них?

– Это член нашей делегации Слизень, – указал я на куратора. – Приставлен КГБ наблюдать за нами. Сегодня… вернее, вчера в ресторане в обеденное время он угрожал мне и пытался отобрать паспорт.

– Кто это может подтвердить? – заинтересовался полицайкомиссар.

На мгновение я завис. Вовлекать своих в это дело не хотелось. Да и побоятся свидетельствовать.

– Официант. Он как раз подошел к столу с подносом. Его зовут Марко, он югослав.

– Сволочь! – прошипел куратор. – Предатель.

– Молчи, сука кагэбэшая! – рявкнул я. – Вы собирались травить газом мою беременную жену. Так что посиди в тюрьме.

– Что он говорит? – спросил Вебер.

– Называет меня предателем.

– Что ответили?

– Пожелал приятно провести время в немецкой тюрьме.

Губы полицайкомиссара тронула легкая улыбка.

– Остальные? – указал на задержанных.

– Этого не знаю, – ткнул пальцем в крайнего слева. – А вот эти двое ломились в мой номер. Тот, что справа, пытался распылить газ, а у этого за поясом имелся пистолет.

– Протестую! – поднял руку бывший обладатель пистолета. – Этот господин врет. Мы его не знаем. Он не мог видеть нас за закрытой дверью, тем более, разглядеть какой-то пистолет. Ваши люди обыскали нас. У нас нет оружия. Мы советские граждане, прибывшие, чтобы сопроводить в аэропорт соотечественника по его просьбе, – он указал на Слизеня. – Ему срочно потребовалось вылететь домой по семейным обстоятельствам. Мы требуем немедленно нас освободить!

По-немецки кагэбэшник говорил уверенно.

– Вот как? – улыбнулся Вебер. – Вы не знаете этого человека, – он указал на меня, – тем не менее, прекрасно осведомлены, в каком номере он живет. Как иначе разглядели, что дверь в него закрыта? Что вы делали на том этаже? Ведь герр Слизень живет ниже. И еще. Я впервые вижу, чтобы человек отправлялся в аэропорт без вещей и верхней одежды. Как бы не спешил, это невозможно.

Ай, да комиссар! Мигом разглядел. Все задержанные в куртках, а вот Слизень – в пиджаке. Значит, собирался меня сдать, а затем, как ни в чем не бывало, вернуться к себе в номер. Сука…

– Что касается оружия, то мы кое-что нашли в урне на этаже, где живет герр Мурашко. Наши криминалисты изучат находки. И молите бога, чтоб на них не обнаружили ваших отпечатков пальцев. Опознание завершено. Всех четверых задерживаю до выяснения обстоятельств дела. Надеть им наручники!

– Не имеете права! – запротестовал бывший обладатель пистолета. – Мы сотрудники советского посольства.

– У вас нет дипломатических паспортов и, следовательно, иммунитета. Советское посольство мы уведомим в установленном порядке. Увести!

Полицейские окружили кагэбистов и под конвоем вывели из холла. Вебер подошел ко мне.

– Вы не собираетесь покидать Германию в ближайшее время, герр Мурашко?

– Нет, герр полицайкомиссар. Как вы поняли, дома мне не рады.

– Из отеля тоже не съезжайте, – попросил он. – Если нет денег, проживание оплатит комиссариат.

– Понял, – подтвердил я.

– Кстати, как вы разглядели этих людей? – спросил он. – За закрытой дверью? Да еще пистолет.

– Выглянул на короткое время. Услыхал шум в коридоре и открыл. Разглядел Слизеня, все понял и захлопнул дверь. Остальное вы знаете.

– Может быть, – произнес он задумчиво. – Хотя там вообще-то темновато. У вас отменное зрение, герр Мурашко!

– Не жалуюсь, – подтвердил я.

– Гуте нахт[2]! – кивнул он и вышел.

Проводив его взглядом, я зевнул и отправился к портье. Тот, как ни в чем не бывало, торчал за своей стойкой.

– Благодарю, что вызвали полицию, герр…

– Мюллер, – подсказал он. – Не стоит благодарности, герр Мурашко. Это мой долг.

Он принял напыщенный вид.

– Эти люди не вызвали у вас подозрения, когда проходили через холл? – спросил я.

– Нет, герр Мурашко, – покрутил он головой. – Я не видел их здесь. Полицайкомиссар уже спрашивал. Полагаю, они вошли в отель через служебный вход. В это время он обычно заперт, но их кто-то впустил.

Даже знаю кто. Через тот же ход вытащили бы и нас с Викой. Хорошо, что проснулся своевременно. Слизень – сука! Надо было все же организовать ему инфаркт.

– Разбудите меня на завтрак, – попросил портье…

***

Перед завтраком я рассказал Вике о происшествии. Выдал версию-лайт. Дескать, ломились в номер, но набежала полиция, вызванная портье, и повязала негодяев. Вика поохала, но мигом успокоилась. Замечаю я в последнее время такое за любимой. Безоговорочно верит в мою счастливую звезду. Ее Миша может все. От смертельной болезни исцелить, КГБ раком поставить. Если бы… По краешку прошли.

После завтрака я навестил Воронова, попросил позвать Терещенко и рассказал историю им. Выслушали меня с угрюмыми лицами.

– Ну, и что теперь? – спросил министр.

– Вам не будет ничего, – успокоил я. – Спали, ничего не слышали. Это моя личная война, Владимир Сергеевич. Так что оправляетесь в город, посещайте магазины, покупайте подарки родным. Кстати, возьмите, – я достал из кармана конверты с командировочными от Шредера. Мы с Викой их не тронули. – Пригодятся. У меня здесь будет работа и зарплата.

Воронов с Терещенко помялись, но конверты взяли. Вот и правильно.

– Жаль расставаться, Михаил Иванович, – вздохнул Терещенко. – Когда теперь свидимся?

– Еще в этом году, – успокоил я.

– Не боитесь КГБ? – удивился он.

– Им будет не до того.

Он внимательно посмотрел на меня, но задавать вопросы не стал. На том и расстались. Я вернулся к себе в номер. Собирался выгулять любимую по Франкфурту, но позвонил портье – за мной приехал полицейский. Я оделся и спустился вниз. Полицейская машина отвезла меня в комиссариат. Там меня без проволочек провели к чиновнику в гражданском костюме. Он представился гаупткомиссаром Бахом. Немолод, полноват, с отвисшими брылями щек.

Для начала Бах попросил мой паспорт. Я вручил его с замиранием сердца. Вот сейчас листнет и увидит, что не въезжал по нему в Германию. Бах, однако, листать не стал. Открыл на нужной странице, сверил фотографию с оригиналом и вернул. После чего подробно расспросил о ночном происшествии. Его молодой помощник в это время лихо стрекотал на электрической пишущей машинке, составляя протокол. По завершению допроса мне дали его на подпись.

– Хорошо, что владеете немецким языком, – заметил Бах. – Переводчика с русского отыскать непросто. И представителя советского посольства не потребовали.

– У меня теперь там нет друзей, – вздохнул я.

– Понимаю, – кивнул он. – Первый такой случай в моей практике. Агенты КГБ попытались похитить соотечественника! Чем вы их так разозлили? Диссидент?

– Целитель, герр Бах.

– Знаю, – сказал он. – Читал в утренних газетах. Журналисты называют вас волшебником. Дескать, слепые прозревают, парализованные ходят. Но одно другому не мешает.

– Не в моем случае, герр Бах. Я не собирался просить политического убежища в Германии. Просто в КГБ хотели, чтоб работал на них – исцелял иностранцев за большие деньги. А они бы клали их в свои карманы. Люди, приказавшие меня похитить, не патриоты. Жулики.

– Погодите! – заинтересовался он. Открыл ящик стола и извлек из него газету. – Вот! – протянул мне. – Объявление на четвертой странице. Прочтите. Очень необычное, потому заинтересовало.

Я взял газету и развернул, мельком заметив, что она сегодняшняя. Нашел рекламное объявление на указанной странице. Большое, в красивой рамке, да еще с изображением возложенных на человеческую голову рук.

«Целитель из СССР излечит вас от тяжелых болезней, – гласило объявление, – включая те, перед которыми бессильна современная медицина. Тысячи официально подтвержденных случаев, быстрый результат. Подробности и предварительная запись по телефону». Далее следовали цифры номера. На миг я похолодел. До сих пор считал, что попытка похищения – месть Слизня, который наплел про меня гадостей посольским. Ошибся. Оказалось, четкая и продуманная операция. Даже публикация объявления в номере с рассказом о моих успехах в Германии не случайность. У них все бы вышло, если б не проснулся. Привезли бы нас, как миленьких, в Москву, где поставили перед фактом. Или исцеляй, или десять лет колонии за измену Родине. В том числе беременной Вике. Мрази! Ненавижу!

– Что скажете? – спросил Бах.

– Это афера КГБ.

– Вы уверены?

– Абсолютно. В СССР нет целителя с такими же способностями. Официально они подтверждены только у меня. Я один могу говорить о тысячах исцеленных и подтвердить это документально.

– Ясно, – он забарабанил пальцами по столу. – Вы готовы повторить сказанное перед прессой?

– Для чего?

– Чтоб не дать совершиться преступлению. Тяжело больной человек готов на многое. Мой долг – остановить мошенничество. Одновременно это защитит вас.

– От кого?

– КГБ. Неприятно говорить вам, герр Мурашко, но задержанных вчера в отеле придется отпустить. Дело не имеет судебной перспективы – нет улик. Только ваше заявление и показания официанта ресторана. Только этого мало.

– А как же пистолет, рация, дубинка? – удивился я. – Баллончик с газом, наконец?

– На них не нашли отпечатков пальцев задержанных. Видимо, успели стереть. Да и пистолет не настоящий – искусно выполненный муляж. Это не оружие. Судья, разумеется, все поймет, но решение вынесет в пользу обвиняемых. Он обязан соблюдать закон. Но пока дело не пошло в суд, вы вправе говорить, что угодно, – он хитро посмотрел на меня. – Я не первый год служу в полиции, герр Мурашко, и хорошо знаю, что спецслужбы опасаются огласки. Поднятый прессой шум заставит КГБ отступиться. Тем более, тут особый случай. Вы не перебежчик и не диссидент. У СССР нет и не может быть к вам официальных претензий.

Вообще-то есть, но об этом лучше промолчать.

– Согласен, – кивнул я. – Когда?

– Идемте, что-то покажу, – предложил он, поманив меня рукой.

Я встал и по его примеру подошел к окну. Бах отодвинул штору. Окна его кабинета выходили на улицу, и я разглядел перед входом в комиссариат толпу репортеров с фотоаппаратами и видеокамерами.

– Дежурят здесь с утра, – пояснил Бах. – Вы не видели их, потому что въехали во двор через служебные ворота. У репортеров свои источники информации, о задержании русских они знают. Пока без подробностей, но разнюхают. Вам все равно придется иметь с ними дело, так что лучше не затягивать.

– Выйдем к ним?

– Зачем? – пожал он плечами. – Пригласим в конференц-зал. Сейчас поручу помощнику это сделать. Вы готовы, герр Мурашко?

– Готов, – буркнул я…

Наше появление в конференц-зале репортеры встретили морем вспышек. Подлетели, преградив дорогу, операторы с камерами.

– Господа! – поднял руку Бах. – Разрешите нам пройти. Обещаю, что ответим на вопросы.

Репортеры расступились. Мы с комиссаром заняли места за столом, сев лицом к залу.

– Итак, – начал Бах. – Сегодня ночью, а точнее – в час тридцать семь в комиссариат поступил звонок из отеля «Адмирал». Портье передал просьбу одного из постояльцев. Мол, к нему в номер рвутся неизвестные вооруженные люди. Выехавшей по вызову группой полиции у отеля был задержан микроавтобус – он только что отъехал. В салоне обнаружили четырех советских граждан. Трое из них являются сотрудниками посольства СССР в Германии, не имеющими дипломатического статуса, четвертый – член советской делегации, прибывшей во Франкфурт по приглашению клиники Гете. Просивший помощи постоялец гостиницы, тоже гражданин СССР и член названной делегации герр Мурашко – вот он, рядом со мной, – пояснил, что трое из задержанных пытались проникнуть к нему в номер, применяя отмычки и баллончик со слезоточивым газом. Ему удалось сдержать первый напор, а потом прибыла полиция. Она же обнаружила в урне у лестницы на этаже, где расположен номер Мурашко, связку отмычек, рацию, дубинку и предмет, похожий на пистолет.

Последние слова комиссара потонули в возмущенном гуле.

– Тихо, господа! – поднял руку Бах. – Я еще не закончил. На полу у номера герра Мурашко найден использованный баллончик со слезоточивым газом. На основании этих фактов командир специальной группы принял решение задержать граждан СССР и доставить их для разбирательства в комиссариат. В настоящее время идет изучение обстоятельств дела. Это все, что я могу пока сказать. А теперь слово герру Мурашко.

Журналистам я выдал полную версию происшедшего, включая приезд в Минск подлеца Родина и разговор с ним. Умолчал только о предупреждении о предстоящем аресте. Зачем подводить хороших людей? Мы с Викой просто вылетели днем раньше, чем нарушили планы КГБ. Но контора попыталась отыграться в Германии. Об объявлении в немецкой газете тоже сказал, продемонстрировав его и снабдив соответствующим комментарием. Слушали меня с вниманием. Журналисты строчили в блокнотах, фоторепортеры щелкали затворами камер, операторы телевидения жужжали своими.

– Теперь можете задавать вопросы, – предложил я, завершив рассказ.

– Герр Мурашко! – вскочил тип в переднем ряду. – Гюнтер Генкель, газета «Бильд»[3]. – Вы будете просить политическое убежище в Германии?

– Нет.

– Почему? – удивился он.

– У меня нет политических разногласий с СССР. Я не диссидент и не перебежчик. Самоуправство отдельных чинов КГБ – я уверен, что это была частная инициатива, не может заслонить то хорошее, что есть в моей стране. Бесплатное образование и здравоохранение, отсутствие безработицы, к примеру. Сейчас СССР переживает не лучшие времена, налицо политический кризис и проблемы в экономике, но я верю, что мы справимся. С моим делом тоже разберутся.

– Вы наивный человек, – покачал головой Генкель и сел.

– Петер Клоц, «Франкфуртер Альгемайне Цейтунг»[4], – встал следующий журналист. – Что собираетесь делать дальше, герр Мурашко?

– Я получил приглашение клиники Гете поработать у них. Если будет разрешение официальных властей, почему бы и нет? Понадобится вид на жительство в Германии. Получу – займусь исцелением немецких детей. Нет – перееду в другую страну.

Пусть не думают, что я тут на коленях стою.

– Говорят, вы просите за свои услуги большие деньги, – не замедлил немец. – Больше, чем получает профессор медицины.

Ясно, кто напел.

– Вы были вчера в клинике, где я демонстрировал свои возможности?

– Нет, – покачал он головой. – Читал в газетах.

– Очень жаль, герр Клоц. Вчера в присутствии большого числа медиков и журналистов я исцелил тринадцать детей. Не хочу говорить плохо о немецких врачах, но они не смогли им помочь. Я же справился менее, чем за два часа. Уникальный специалист должен соответствующе зарабатывать. Вы вот платите большие деньги звездам Бундеслиги, большинство населения Германии считают это нормальным. Неужели футболист лучше целителя? Или в перерывах между матчами он лечит безнадежно больных? Теперь о моем гонораре. Не стану приводить конкретных цифр, но управляющему клиникой я назвал сумму, какую получал от родителей детей в СССР. Неужели немцы беднее?

– Извините, герр Мурашко! – вскочил репортер «Бильда». – Вы заявили, что в СССР бесплатное здравоохранение. Как понимать последние слова?

– Все просто, герр Генкель, – улыбнулся я. – Здравоохранение в СССР, действительно, бесплатное. Но поскольку я не врач и не состою в штате клиники, то и не получаю денег от государства. Мне платят родители исцеленных детей. Необходимость этого понимают даже коммунисты.

Журналисты заулыбались.

– Скажу больше. В СССР я официальный миллионер.

По конференц-залу пронесся удивленный гул.

– Именно так, господа. Мне принадлежит кооператив, на счет которого поступает плата от родителей. Мы, в свою очередь, перечисляем государству установленный им налог. Содержим сотрудников, доплачиваем сотрудничающим с нами врачам и медицинским сестрам. Помогаем детским домам. Есть еще аспект. Дети-инвалиды – это немалая нагрузка для бюджета страны. Им выплачивают пособия. Повзрослев, они остаются инвалидами, и начинают получать пенсии. Обычно пожизненно. А теперь представьте, что их исцелили, и необходимость в выплатах отпала. Это уже огромная экономия. Но не вся. Повзрослев, бывшие инвалиды получают специальность и начинают работать. Они платят налоги и страховые взносы. Сплошная выгода государству! В СССР это прекрасно понимают, и мне странно слышать, что такая рационально мыслящая нация, как немцы, задают по этому поводу вопросы.

– Вы нас плохо знаете, герр Мурашко, – покачал головой журналист «Франкфуртер Альгемайне». – Мы романтичны и не всегда умеем считать деньги. Но соглашусь с вами. Исцеленный инвалид – это замечательно. В первую очередь – для него самого.

Пресс-конференция не затянулась. Получив информацию, журналисты стали подниматься с мест. Нужно выдать сенсацию раньше конкурентов. Это вам не в СССР. Та же полицейская машина отвезла меня в отель, я даже успел на обед. Мы с Викой погуляли по городу, а затем сели смотреть телевизор. Сюжет с пресс-конференции уже крутили в новостных выпусках. Я полюбовался на себя, красивого, перевел Вике свои ответы и комментарии журналистов.

– Теперь ты в Германии знаменитость, – заключила она.

И не только здесь. Представляю, как смотрят эти выпуски в советском посольстве. И какими словами меня костерят… Кому-то сильно не поздоровится.

Новостные выпуски дали и другой эффект. В номере зазвонил телефон. Я снял трубку – Шредер.

– Добрый день, герр Мурашко, – заспешил он. – У меня вопрос: вы никуда не уезжаете?

– Нет, пока, – ответил я.

– Предлагаю встретиться через час в ресторане отеля. У меня к вам деловое предложение. Полагаю, вам понравится. Заодно и поужинаем.

Так и сделали. Перед этим мы с Викой проводили уезжавших в аэропорт Воронова и Терещенко. На прощание обнялись. Переводчик Сережа к нам не подошел: наверное, видел новостные выпуски. Телевизор в номере у него есть. Зассал мидовский выкормыш… Подоспевший Шредер пожал руки членам делегации и потащил нас с Викой в ресторан.

– Руководство клиники согласилось на ваши условия, – сообщил, едва мы разместились за столом. – Тысяча двести пятьдесят марок за пациента. Решение предварительное, завтра оформим официально. Пока же я взял на себя смелость выписать чек за уже исцеленных детей.

Он положил передо мной цветную бумажку. Я взял ее. Чек на предъявителя. Сумма – 16250 марок. А неплохо день завершается!

– У вас пока нет счета в банке, – объяснил Шредер. – Его следует открыть. Тогда мы сможем перечислять деньги напрямую.

– Меня устроит такая форма оплаты, – сказал я, сунув чек в карман.

Счет, разумеется, открою, только не на имя Мурашко. Если кто забыл, я еще Родригес. Не доверяю Шредеру. Для начала пытался меня обжулить, затем слил информацию журналисту. Мутный тип.

– Как пожелаете, – пожал плечами управляющий. – Отношения между нами оформим контрактом. Подпишем его завтра.

– Хорошо, – кивнул я. – Но предварительно прочту.

– Пожалуйста, герр Мурашко, – согласился он. – Там нет ничего необычного. Права и обязанности сторон. Мы заключаем такие с врачами. И еще. Предлагаю перебраться из гостиницы в апартаменты при клинике. Вам так будет удобнее и дешевле. Тысяча марок в месяц. Дом расположен рядом с клиникой. Две просторных комнаты, кухня, лоджия. Все необходимое для жизни есть. Убирает горничная. Питание можно заказать в столовой.

Заодно целитель будет под присмотром. Плюс денежка на счет клиники. Сомневаюсь, что перед этим домом очередь стоит. Цена кусается. Гостиничный номер за 60 марок в сутки дорого, конечно, но снять квартиру во Франкфурте можно за 500 марок. Причем, не в турецком квартале – я интересовался. С другой стороны – экономия на транспорте. Он во Франкфурте недешевый, это вам не в СССР.

Я перевел Вике предложение управляющего.

– Соглашайся, Миша! – обрадовалась жена. – Хоть еды нормальной приготовлю – надоели эти сосиски с капустой. Деньги у нас тобой теперь есть.

– Жена говорит, что предварительно хочет посмотреть апартаменты, – перевел я Шредеру.

– Натюрлих! – согласился он. – Завтра в девять пришлю за вами автомобиль.

– В десять, – уточнил я. – Утром хочу зайти в банк и обналичить чек. Заодно уточнить насчет счета.

– Гут, – кивнул Шредер. – Только я рассчитывал, что завтра приступите к работе.

– Натюрлих, – вернул я его же словечко. – Вы видели меня в деле. Если даже начну в полдень, к вечеру исцелю два десятка пациентов.

– Больше можете? – заинтересовался он.

– Если такие, как вчера, то вполне, но зависит от степени поражения органов.

– Благодарю, герр Мурашко! – он горячо потряс мне руку. – Договорились! А сейчас позвольте угостить вас ужином. Выбирайте, что хотите!

Было бы из чего выбирать…

[1] Звание соответствует нашему лейтенанту.

[2] Спокойной ночи! (нем.)

[3][3] «Бильд» – самая популярная, «желтая» газета Германии.

[4] Самая читаемая газета в Германии либерального направления.

Глава 5

5.

В Белоруссию Горбачев летел с легким сердцем[1]. Едва ли не единственная республика СССР, где он может встретить сердечный прием. После штурма Вильнюсского телецентра[2] в Прибалтику лучше не соваться, Кавказ пылает, даже на Украину ехать тревожно. Один из секретарей ЦК КПУ[3] заявил генсеку в телефонном разговоре, что против него возбудят уголовное дело[4]. Совсем обнаглели! Куда катится страна? Генсеку хотелось, чтобы его, как и прежде, встречали с горящими глазами и улыбками. Он привык зажигать сердца. В Белоруссии так и будет. Никто из руководства республики не заикается насчет независимости. Народ честный, работящий, партии верит. Приезжать сюда – удовольствие.

Поначалу все шло, как рассчитывал Горбачев. Сопровождавший генсека Председатель Верховного Совета БССР предложил посетить заседание парламента. Горбачев согласился, но с большой речью выступать не стал. Поприветствовал депутатов и предложил собраться вечером в большом зале Академии наук, где намечен обстоятельный разговор. Ему долго и горячо хлопали. Из парламента генсек поехал на тракторный завод. Общение с трудовыми коллективами, простыми людьми стало его коронкой. До него так не ходили в народ. Видя перед собой руководителя государства, люди проникались, слушали, затаив дыхание, а потом благодарили за разговор. Горбачев это любил.

Встреча на тракторном задалась. Рабочие внимали, улыбались и кивали головами в ответ на горячие сентенции генсека. Горбачев собирался прощаться, как внезапно вперед протиснулась женщина в спецовке.

– Михаил Сергеевич, – обратилась к гостю. – У меня к вам просьба. Разрешите?

– Говорите, – улыбнулся Горбачев.

К таким обращениям он привык. Сейчас скажет о какой-нибудь беде: отсутствии жилья, невысокой зарплате, проблемах с руководством предприятия, наконец. Он, конечно, даст указание исправить. Сюжет покажут по телевидению, что поднимет его авторитет еще выше. Люди любят, когда им помогают первые лица государства.

Только женщина удивила.

– Уймите, наконец, ваше КГБ! – заявила сердито.

– А что с ним не так? – изумился Горбачев.

– Нашего целителя Мурашко за границу выкинули. Человек трудился, не жалея себя, скольким деткам здоровье вернул! У меня сына спас. Врачи только руками разводили: лимфогранулематоз, помочь не в состоянии. Михаил Иванович взялся и исцелил. Здоров мой Дениска, – под напором чувств женщина всхлипнула.

– Погодите! – Горбачев все не мог понять. – Я, конечно, рад за вас и вашего сына. Но причем тут КГБ?

– Так они хотели, чтоб Мурашко иностранцев исцелял, – объяснила женщина. – А они с них деньги брали и себе в карманы клали. Угрожали человеку. Вот он плюнул и уехал.

– Да не может быть! – не поверил Горбачев.

– Как не может? – возразила собеседница. – Михаил Иванович сам об этом рассказал, да еще фамилию того, кто грозился, вспомнил. Подполковник КГБ Родин. Лично слышала по «Немецкой волне».

– То не наш, – поспешил с объяснением Дементей. – Ваш, московский. Мы Михаила Ивановича в обиду не давали. Все условия ему создали. Золотое сердце! Скольких деток исцелил! Нет же, выпихнули из страны. В Германии он теперь. Но и там ведет себя, как советский человек. Политическое убежище просить отказался, заявив, что патриот и вернется в СССР. Вы уж в самом деле, Михаил Сергеевич! Окоротите этих наглецов.

– Надоели! – крикнул кто-то из толпы. – Везде лазят и вынюхивают.

– Лучше бы продукты поискали! – поддержал его другой. – В магазинах – шаром покати.

– А цены, цены-то какие! – заволновалась стоявшая справа женщина. – Никакой зарплаты не хватает. Как детей кормить?

Люди зашумели, загомонили. Горбачев понял, что время уходить. Сейчас плотина рухнет, и волна недовольства его затопит.

– Разберусь, товарищи! – пообещал громко. – Непременно. До свидания!

В машину он сел в скверном настроении. Ожидавший быть приятным разговор едва не перерос в скандал. По телевидению этого, конечно, не покажут, но слух пойдет. Если уж в Белоруссии генсек станет нежеланным гостем… Странная история с этим целителем. Это чья-то дурость или подкоп под него, Горбачева? Кто-то в КГБ играет против руководителя страны? Плохо, если так. Как никто другой, Горбачев знал, чем это кончается[5].

Он снял трубку телефона и прямо из машины позвонил Председателю КГБ.

– Здравствуй, Владимир Александрович! – поприветствовал он Крючкова. – У меня вопрос. Что ты знаешь о целителе Мурашко?

– В первый раз слышу, – отозвался председатель КГБ.

– А вот в Минске его хорошо знают. Тысячи детей исцелил. Но твои орлы взяли его в оборот: хотели, чтобы с иностранцами работал, а они брали с тех деньги и себе в карманы клали. Так, по крайней мере, люди говорят. Целитель плюнул и сбежал за границу. Хрен бы с ним, но народ недоволен, возмущение высказывает. Ты уж, разберись, Владимир Александрович, кто там у тебя такой прыткий. Накажи примерно. Нам волнений только в Минске не хватало.

– Понял, Михаил Сергеевич! – построжевшим голосом ответил Крючков. – Немедленно займусь.

– Доложи, как справишься! – буркнул Горбачев и повесил трубку.

***

Чувство, владевшее Родиным, можно было определить одним словом – бешенство. Операция, представлявшаяся легкой и простой, провалилась с треском. Да еще вызвала скандал за рубежом. И теперь волны этого срама докатились до Москвы.

Человеком Родин был неглупым. Дураки не выбиваются в генерал-лейтенанты КГБ. Он сумел. По ступенькам служебной лестницы поднимался медленно, но уверенно. Сантиментами не страдал. Если путь наверх предстояло расчистить, делал это, не задумываясь. И плевать на тех, кто мешает. Даже если помехой был друг или начальник, некогда помогавший молодому оперативнику освоиться в Первом главном управлении. На такие мелочи Родин не обращал внимания. Он хотел стать генералом, и добился своего.

Чем выше пост в иерархии КГБ, тем больше знаешь. Став заместителем начальника ПГУ, Родин получил доступ к обширной информации. И ее анализ показал, что страна катится в пропасть. Пылающий Кавказ, ледяная решимость прибалтов, националисты во власти в Украине – это и многое другое убедительно говорило: СССР ждет смута, и не меньшая, чем в 1917-м году. Дело может кончиться гражданской войной. Предотвратить ее Родин не мог, а участвовать не хотел. Выход был. Генерал хорошо знал историю русской эмиграции – КГБ с ней работал. Умные люди покинули Россию до Гражданской войны. Те, у кого были деньги, хорошо устроились во Франции и в Америке. Да и бедные не прогадали – заняли места, освобожденные сгоревшими в войне аборигенами. Когда из России хлынул основной поток мигрантов, теплых местечек за границей не осталось. Офицеры шли рабочими на заводы, но не всех брали. Швейцар или вышибала в ресторане считались престижной должностью.

В швейцары генералу не хотелось. Он мечтал провести остаток дней в окружении детей и внуков, на вилле какого-нибудь курортного побережья. Но для этого требовались деньги, и много. Перебежчиком и предателем генерал становиться не желал. Не по моральным или идейным убеждениям – их у Родина не имелось. Невыгодно. Предатель на содержании иностранного государства – существо жалкое. Типовой домик, небольшая пенсия, строгие запреты на свободу передвижения. Могут и убить, если заерепенишься – иностранные разведки сантиментами не страдают. Они и своих не больно-то жалеют, что уж говорить о каком-то русском? Генерал это знал, потому изменять не собирался. Паспорта на чужие имена, счет в банке, тихая, спокойная жизнь в доме с прислугой. Которая знать не будет, что их хозяин, немолодой синьор или мистер, в прошлом генерал КГБ. Легенды в ПГУ разрабатывать умеют.

Оставалось найти средства. Воровство комитетских денег исключалось априори – найдут и пристрелят. Орлову[6] в 1938 году это удалось, но тогда его некогда было искать, а потом стало не до того – началась война. Вынырнувший из забвения спустя 15 лет Орлов уже не представлял интереса для КГБ – о нем забыли. Но Родину его ход нравился – убежать с деньгами, предварительно отправив руководству СССР письмо, в котором пригрозить раскрыть агентурную сеть в Европе, если не отстанут. Другое дело, что денег на секретных счетах ПГУ имелось немного, да и доступа к ним Родин не имел. Требовался источник, и генерал его нашел.

На целителя он обратил внимание, вычленив его историю из ленты оперативных донесений. В октябре 1990 года в Минске случились волнения, причиной которых стал экстрасенс. Придурки из милиции пытались его арестовать по указанию министра внутренних дел. А того, в свою очередь, попросил приструнить целителя секретарь ЦК компартии Белоруссии. Обоим это стоило постов. Родин заинтересовался и дал команду навести справки. Информация его поразила: этот Мурашко реально исцелял. Пока только детский церебральный паралич, но генерал не сомневался, что возможности его шире. Комбинация сложилась моментально. Под эгидой КГБ создается предприятие за границей. Там с иностранцев берут деньги, пациентов везут в СССР, где Мурашко их лечит. Все довольны и счастливы. Перспективы захватывали дух. Родину доложили, что экстрасенс в состоянии исцелить два десятка детей за раз. Если каждый заплатит десять тысяч долларов – очень даже реальная цена, это двести тысяч в день! За пять дней – миллион, за месяц – четыре или больше. Если выяснится, что целитель лечит рак, доходы вырастут многократно. Частью денег придется поделиться с КГБ, расплатиться с задействованными в операции людьми, но все равно спустя полгода на счету у Родина скопится не менее двадцати миллионов долларов. Это не жалкие тысячи Орлова. С такой суммой примут где угодно.

Препятствий к осуществлению своего замысла Родин не видел. Начальник ПГУ идею одобрил. Помимо дополнительного источника финансирования иностранных резидентур (под этим соусом генерал скормил ему идею), появлялась перспектива для вербовки агентов. Дети болеют и у интересных для КГБ людей. Достаточно вспомнить полковника БНД[7] Крауса, которому Мурашко исцелил сына, получив в награду подержанный автомобиль. Жаль, что в ПГУ узнали об этом поздно. Автомобилем немец не отделался бы.

В отношении целителя Родин не волновался. Мурашко – советский человек, а они КГБ боятся. Согласится как миленький! Потому отправил в Минск сына Валентина. Дело-то семейное, чем меньше посвящено посторонних, тем лучше. И вот тут случился первый прокол – целитель отказался наотрез. Да еще разговаривал с сыном грубо, угрожал ему. Валентин вернулся в Москву больной, его пришлось положить в госпиталь, где сыном занимались лучшие врачи. Получалось у них плохо – ноги у Валентина начали гнить. Врачи предлагали ампутацию. Генерал пока разрешения не давал. Вот возьмет Мурашко в оборот, и первое, что прикажет, – исцелить сына. Пусть только не сделает!

Взять в оборот не получалось. Белорусский КГБ встал на защиту Мурашко. Их председатель прислал начальнику ПГУ письмо. Тот вызвал Родина, дал прочесть, после чего заявил:

– Прекращайте это, Семен Кузьмич! Или отложите. Идея хороша, но главный фигурант участвовать не желает. Прессовать нельзя – человек ни в чем не провинился перед советской властью. Коллеги из Белоруссии об этом прямо пишут. Хорошо еще мне, а могли б и председателю. Он бы настучал нам по головам. Я вас прикрою, но второй прокол…

И вот тот случился. В этот раз операцию Родин разработал тщательно. Для начала нашел способ выманить Мурашко и его жену в Москву. Кто ж откажется от халявной поездки в Германию? Только целителю ее не видать. Встретят на вокзале, отвезут на конспиративную квартиру, где вдумчиво поработают. Согласился бы строптивец, никуда б не делся. Но Мурашко в Москву не приехал. Его спутники заявили, что целитель передумал. Каково же было изумление Родина, когда резидент в Германии сообщил, что Мурашко с женой прибыли в Франкфурт. Как такое могло произойти? Границу Мурашко пересечь не мог – на этот счет КПП получили ориентировки. И проверка показала: нет, не пересекал. Тем не менее, фигурант в Германии. Вывод следовал один: у Мурашко есть паспорта на другие имена. Однозначно, не советские. Но какие? Может быть израильские – с евреями экстрасенс водил шашни? Но и это предусмотрели. Рейсам авиакомпании «Малев»[8] уделяли особое внимание. Мурашко улетел другим? С израильским паспортом маловероятно. К ним у пограничников особый подход – СССР еще не восстановил дипломатических отношений с еврейским государством. Непременно б задержали.

В принципе генерал не огорчился. Мурашко в Германии? Замечательно. Привезти его оттуда проще, чем из Минска. Там целителя не станут защищать местный КГБ и ЦК компартии. Технология отработана. Оперативники КГБ из посольства доставят парочку в аэропорт, где посадят на рейс «Аэрофлота». Перед этим вколют препарат, подавляющий волю. Самолет доставит целителя и его жену в Москву. Ну, а далее по плану. Родин с легким сердцем приказал начать операцию.

Шифровку на стол ему положили утром. Резидент в Германии сообщал, что группу захвата задержала немецкая полиция. Мурашко похитить не удалось. Ведется разбирательство. Оставалась надежда, что с немцы не станут поднимать шум и спустят дело на тормозах. Во второй половине дня надежда разлетелась вдребезги: Мурашко дал интервью журналистам. Радиостанция «Немецкая волна» смаковала подробности. Вечером Родину позвонил начальник ПГУ.

– Доигрался? – спросил зловеще. – Я ведь предупреждал. Все, Семен Кузьмич! Завтра мой рапорт ляжет на стол председателя.

Родин не обиделся – начальник прикрывал задницу. Он и сам так поступал. Утром следующего дня ему позвонили из приемной Крючкова и пригласили к председателю. Родин к разговору был готов. Без последствий не обойдется, но он выкрутится. Да, ошибся, но думал о стране. Кто же знал, что Мурашко – скрытый враг?

– Враг, значит? – хмыкнул председатель, выслушав генерала. Он открыл лежавшую перед ним папку и достал из нее листок. Надел очки. – Вот что этот враг заявил немецким журналистам. «Разногласий с СССР у меня нет, политическое убежище в Германии просить не собираюсь. Происшедшее со мной – самодеятельность отдельных чинов КГБ», – зачитал Крючков. – И ведь правильно сказал – именно, что самодеятельность. Профессионализмом здесь не пахнет. Операцию вы задумали красивую, но исполнили – хуже не бывает. Твой сынок сдуру принялся угрожать Мурашко. Спрашивается, зачем? Ведь целитель согласился. Вот, – он снова заглянул в листок. – «Я сказал, что не против зарабатывать валюту СССР, но хочу знать, что ее тратят на благие цели, например, на закупку лекарств. Подполковник Родин ответил, что это невозможно». Почему, Семен Кузьмич? Неужели трудно было часть заработанных средств отправлять на счет кооператива целителя? Пусть бы радовался, ощущая причастность к добрым делам. Старался б больше. Вы же сходу оттолкнули человека, да еще озлобили его угрозами. Сами сделали врагом. Удивительно топорная работа.

Родин не ответил. Он сидел, опустив глаза в стол. Председатель прав, конечно, но тогда делиться не хотелось. А сейчас бы все отдал, чтобы переиграть.

– Разве можно начинать вербовку, предварительно не наведя справки о кандидате? – продолжил выволочку Крючков. – Не составив его психологический портрет? Ведь с Мурашко было ясно, что не прост. Из-за него в Минске в прошлом году чуть волнения не случились. Он на особом счету у ЦК компартии Белоруссии и в белорусском КГБ. К министрам входит, как к себе домой. Вот на этом нужно было вербовать. Льстить, предлагать золотые горы. Например, зарубежное турне. Пусть бы проводил там показательные исцеления – под нашим контролем, разумеется, это увеличило бы число желающих попасть к нему на прием. Ну, и наши доходы, соответственно. Ну, а что теперь? Мне Михаил Сергеевич из Минска звонил. Белорусы недовольны. Спрашивают: зачем выгнали за границу Мурашко? Кто теперь будет исцелять наших детей?

Родин похолодел: дело дошло до Горбачева… Человек тот злопамятный. Говорят, что не сам, а жена, но без разницы. Что та скажет, то генсек и сделает.

– Так что выговором не обойтись, – заключил председатель. – Предупреждением о неполном служебном соответствии тоже. Мне Михаилу Сергеевичу докладывать. Жду от вас рапорт об увольнении в запас. Не тяните. Разговор окончен.

Родин встал, попрощался и вышел из кабинета. Им владела ярость. Все надежды рухнули. Сын останется калекой, а его ждет прозябание на пенсии. Не такой большой, к слову. Это раньше она была о-го-го, но при нынешних ценах превратилась в нищенскую. И всему виной целитель, этот гад, удивительно легко обставивший генерала в его собственной игре.

«Мы еще встретимся! – мысленно пообещал недругу Родин. – Ты заплатишь за все!»

***

После неудачного похищения дела пошли как по маслу. Мы с Викой получили вид на жительство в Германии. Просто с космической скоростью. При иных условиях эта процедура тянется месяцами. С клиникой я подписал контракт, кое-что изменив в тексте. Например, сроки. Настоял, чтобы пункт сформулировали так: «контракт действует до тех пор, пока одна из сторон не заявит о своем желании его расторгнуть». Не собираюсь я пребывать в Германии долго. Удивил другой пункт: «степень исцеления пациента определяется специалистами клиники».

– Это как? – спросил я Шредера. – Как можно определить ее у больного ДЦП? Он, что, должен встать и побежать? Такое невозможно.

– Без подтверждения нельзя! – замотал головой немец. – Деньги на лечение пациентов выделяют из федерального бюджета. Их расход строго контролируют.

– Следует вписать: «исцеленным от ДЦП считается пациент, у которого после проведения соответствующей процедуры восстановились рефлексы в конечностях», – предложил я. – А вот это пусть проверяют.

– Хорошо, – согласился Шредер.

Эта покладистость усыпила меня, и я не обратил внимания на аналогичный пункт в главе о незрячих детях. Показался несущественным: там все ясно. Ошибся.

Конвейер заработал. Я приходил в клинику и занимался с детьми. В полдень шел на обед в апартаменты – мы с Викой в них переехали. Получив в распоряжение кухню, любимая воспряла душой. Варила борщи, жарила драники и тушила «колдуны»[9]. Готовить она любит. Да и заниматься больше нечем. В клинике ей работы не нашлось. Медицинский диплом нужно подтвердить, языка не знает. Любимая не огорчилась – в ее положении домохозяйкой быть приятнее. После обеда я возвращался в клинику, где исцелял до 18.00. У немцев с этим строго: рабочее время истекло – будь добр отправляться домой. Остаться, конечно, мог, не запрещали, но помогавшие врачи и медсестры уходили. Ну, и что делать одному?

Мы с Викой побывали в магазинах, где любимая приобрела себе кое-что из одежды. Живот у нее рос, гардероб требовалось обновлять. Покупать много, однако, не стали.

– Зачем? – сказала Вика. – Вот рожу, тогда и займусь. Некуда спешить. Деньги у нас есть.

Я завел счет в отделении Дойче банка. В центральный офис не пошел – ну его! Счет открыл на имя Мигеля Родригеса, гражданина Аргентины. Проблем не возникло: банкам в этом времени плевать, кто ты и откуда у тебя деньги. Главное, чтобы складывал их на счет, чем я и занимался. Раз в неделю приносил из клиники чек на предъявителя и отдавал клерку. Тот оформлял приходную операцию. Мой первый чек впечатления не произвел, тем более что я положил на счет десять тысяч марок, остальное взял наличными. Нам ведь есть-пить нужно. Но когда клерк получил второй чек, и увидел проставленную в нем сумму, то немного охренел. Попросил обождать и стал кому-то звонить. Спустя минуту меня отвели в кабинет к управляющему отделением. Тот угостил кофе и спросил будут ли другие поступления. Я подтвердил. Управляющий предложил заняться инвестированием. Обещал подумать. На прощание мне вручили фирменную чековую книжку с такой же ручкой. Умеют немцы разглядеть перспективного клиента. Да, пока не миллионер, но такими темпами скоро стану.

С чеков начались неприятности. Пациентов я не считал, полагая, что обманывать меня не станут. Это немцы, а они честные. Угу… Получив третий чек, обратил внимание на некруглую сумму. Она оканчивалась цифрой «5». При тарифе в 1250 марок за пациента такого не могло быть. С меня, что, высчитали налог?

– Нет, герр Мурашко, – объяснил бухгалтер, к которому я пришел за разъяснениями. – Налог с вас возьмут позже. Что до суммы, то она начислена в строгом соответствии с представленной ведомостью. Вот она.

Он достал из папки и положил передо мной несколько листков. Я их полистал. В отношении пациентов с ДЦП все нормально – 1250 марок после каждой фамилии. С незрячими иначе: сумму дополнял какой-то коэффициент, который здорово снижал выплату – иногда вдвое.

– Вы могли бы дать мне копию этого документа? – попросил бухгалтера.

– Без проблем, – сказал тот и отксерил мне листки.

С ними я отправился к Шредеру.

– Все согласно контракту, – заявил управляющий. – После исцеления незрячего наш специалист проверяет его зрение. Восстановилось на сто процентов – платим 1250 марок. Если семьдесят или шестьдесят, соответственно снижаем сумму. Принимаем в расчет и тот процент, которым пациент обладал до вашего воздействия. Обычно это два, три, четыре процента. Иногда пять или десять. Их, соответственно, отнимаем. Все честно.

– То есть, вернуть зрение ребенку, который прежде не видел ничего, полноценным исцелением не считается?

– Так, – важно кивнул он.

И вот тут меня забрало. Да плевать на марки – их у меня много. Но вот нагло жульничать, да еще заявлять о честности – перебор. Как говорил классик: «Формально правильно, а по сути издевательство»?[10]

– Довожу до вашего сведения, герр Шредер, что я прекращаю контракт с клиникой. Поищу работу в другой стране. Заявление пришлю по почте. Ауфвидерзейн!

Я встал.

– Не имеете права! – вскочил он.

– Очень даже имею, – хмыкнул я. – Читайте контракт.

По большому счету уходить не собирался – только припугнуть немца. А то раскатал губу. Я ему не остербайтер. Пусть поищет другого, может быть, найдет. Целителей в Германии много – по пять пфеннигов пучок.

Шредера я недооценил. В тот же вечер в дверь наших апартаментов позвонили. Я открыл дверь – в коридоре стоял Бах.

– Герр Мурашко? – спросил гаупткомиссар, хотя без того видел, кто перед ним. – Я к вам по служебному вопросу. Разрешите войти?

Я посторонился. Полицейский шагнул за порог, но дальше не пошел.

– Предъявите ваши паспорта, – предложил неожиданно.

Я принес советские. Он, не глядя, сунул их в карман.

– Как это понимать, герр гаупткомиссар? – удивился я.

– Превентивная мера, – пожал он плечами. – Не хочу, чтобы натворили глупостей. Мне звонил герр Шредер и просил кое-что разъяснить. Вы связали себя контрактом с уважаемым учреждением Германии, герр Мурашко. Потому вам выдали вид на жительство – быстро и вне очереди. Если откажетесь работать – вид могут отозвать. В этом случае вас ждет принудительная высылка в СССР. Там, вроде, с нетерпением ждут, – ухмыльнулся он.

– Это подлость! – не сдержался я.

– Придержите эмоции, герр Мурашко, – не смутился Бах. – Все справедливо. Вы нужны Германии, потому и здесь. Не желаете быть ей полезным – ауфвидерзейн. Разбирайтесь со своим КГБ. Честно говоря, не понимаю вас. Есть прекрасная работа, зарабатываете, как звезда Бундеслиги, чего более желать?

– Понял, герр гаупткомиссар, – ледяным тоном отчеканил я.

Бах помялся, видимо, желая еще что-то сказать, но передумал. Сухо попрощался и ушел.

– Что будем делать, Миша? – спросила Вика, когда я рассказал ей о разговоре с полицейским.

– Убираться отсюда.

– И куда?

– В Аргентину.

– Почему туда?

– Потому что далеко. В европейскую страну переезжать нельзя – немцы нас достанут. У них, мать его, Европейский Союз с договорами о правовой помощи. Выдадут как миленьких. Посадят под замок, и буду я пахать на них до скончания века. Не для того бежали из Советского Союза. А Аргентина приличная страна, одна из наиболее успешных в Латинской Америке.

– Мы никого там не знаем, – опечалилась супруга. – По-испански ты не говоришь.

– Выучу, – отмахнулся я. – Не такой он сложный. Денег у нас много. Отсидимся несколько месяцев и вернемся в СССР.

– Мне придется там рожать?

– В Аргентине хорошая медицина, – успокоил я. – Приличного акушера найдем. Ну, а нет, слетаем в США, там хороших клиник хватает.

– Ладно, – согласилась она. – Когда уезжаем?

– Дай мне неделю…

Заполошно бежать я не собирался. Переезд следовало подготовить, заодно дать понять Шредеру и Баху, что целитель не раб. Не остербайтер, как они думают. Для начала я сходил в банк и поинтересовался, есть ли у них филиал в Буэнос-Айресе.

– Нет, – покачал головой заведующий отделением. – Но мы поддерживаем корреспондентские отношения с аргентинскими банками. Если вы откроете в одном из них счет, мы переведем на него деньги. Собираетесь вернуться в Аргентину?

– Да, – кивнул я. – Президент Менем объявил о программе приватизации государственной собственности. Удачное время для инвестиций.

– Понимаю вас, – в глазах немца я прочел неподдельное уважение. – Жаль терять такого клиента, но мы рассчитываем на продолжение сотрудничества. Вам наверняка понадобится надежный партнер в Германии.

– Натюрлих! – заверил я.

– Могу дать вам рекомендательное письмо, – предложил заведующий. – С ним у вас не возникнет проблем в Аргентине.

Я поблагодарил, получил письмо и 50 тысяч марок наличными. Попросил на первое время. Принесли мгновенно.

Из банка отправился в клинику, где стал знакомить немцев с советским производством. Поясню. У рабочих в СССР две формы оплаты труда. Первая – повременная. С ней все ясно: сколько часов провел в цеху, столько и получил. Вторая – сдельная. Тоже, вроде, просто. Сколько деталей выдал «на-гора», столько и начислили. Но имеются нюансы: есть работа выгодная и не очень. Например, выточить вал стоит рубль. Рабочий в состоянии сделать 20 валов за смену. Хорошо? Очень. А вот втулки точить не выгодно – низкие расценки. Как ни упирайся, но больше пятерки в смену не получится. Почему так? Нормировщики постарались. Та еще публика, честно говоря, тормоз коммунизма. Потому все хотят точить валы, и никто – втулки. Но производству нужны и те, и другие. Вот и крутится мастер, исправляя ошибки идиотов-нормировщиков, распределяя задания так, чтобы всем досталось поровну, и никто не остался обиженным. Только нет правил без исключений. Есть на производстве асы, к которым со втулками лучше не соваться. Пошлют, и хрен ты ему что сделаешь. В цеху такие специалисты наперечет, уволится – беды не оберешься. Я решил продемонстрировать это немцам.

Алгоритм моей работы в клинике уже сложился. В первой половине дня занимаюсь детьми с ДЦП, во второй с незрячими. Я честно исцелял немчиков до обеда, после чего объявил, что устал, и сегодня работать больше не буду. Не успел дома приступить к борщу, как позвонил Шредер.

– Герр Мурашко, вы нарушаете контракт! – завопил в трубку.

– Интересно, какой пункт? – поинтересовался я. – Где там сказано о количестве исцеляемых больных? Или о том, что должен пребывать в клинике с 9 до 18?

– Раньше вы работали полный день, – снизил он тон.

– А теперь чувствую усталость. Ничего удивительного. Я ведь не станок, герр Шредер. Силы человека не беспредельны. Извините, но у меня стынет суп.

Если бы управляющий предложил поговорить и пересмотреть дурацкую систему коэффициентов, я бы передумал. Только немец бросил трубку. Ну, и ладно. На следующий день мне сменили расписание, объявив, что начну с незрячих. Кого они хотели удивить? Инженера, несколько лет проработавшего мастером в цеху? Я честно исцелил пять немчиков, после чего объявил, что станок сломался. То есть экстрасенс устал. На пути к дому меня перехватил Хоффман и спросил, буду ли сегодня заниматься детками с ДЦП? Я заверил профессора, что станок починим, и сдержал слово. Отчего не поработать, если платят нормально? Назавтра и в последующие дни ситуация повторилась. Мне всячески пытались навязать исцеление незрячих, я изящно от этого уходил. Скажете: жестоко? Дети не виноваты? Советские дети тоже никому не делали плохого. Но в последнюю войну отцы и деды этих киндеров сжигали их в сараях и крематориях, морили голодом в концентрационных лагерях, выкачивали кровь для немецких солдат. И вот эти люди будут навязывать мне свои правила? Хрен вам в рот!

В пятницу я отнес последний чек в банк, получил выписку со счета и отправился в апартаменты. Мы с Викой собрали чемоданы, посидели на дорожку, и я вызвал по телефону такси. Полиции не опасался. Слежки за собой не заметил, да и с чего ей быть? Паспорта Бах у меня отобрал, в его представлении без них из страны не выехать. Вот пусть и любуется фотографиями в наших документах!

В аэропорту в офисе «Люфтганзы» я оплатил заказанные заранее билеты, и мы с Викой отправились к стойке регистрации рейса на Буэнос-Айрес. По пути я бросил в почтовый ящик два конверта. Один – в адрес клиники с заявлением о расторжении контракта. Второй – в региональную редакцию газеты «Бильд» во Франкфурте-на-Майне. Невежливо улететь, не попрощавшись с теми, кто тебе в том способствовал.

[1] В реальной истории визит Горбачева в Белоруссию состоялся 26–28 февраля 1991 года.

[2] События в Вильнюсе, в том числе и штурм группой «Альфа» телецентра, состоялись 11–13 января 1991 года.

[3] КПУ – коммунистическая партия Украины.

[4] Реальный факт. Горбачев жаловался на это в ходе своего визита в БССР Председателю Верховного Совета республики Н.И. Дементею.

[5] Стать Горбачеву генеральным секретарем помог тогдашний председатель КГБ СССР В.М. Чебриков. Ряд членов Политбюро не сумели попасть судьбоносное заседание. Самолеты, которыми они хотели лететь, оказались «неисправными», погода «нелетной».

[6] Александр Михайлович Орлов, он же Лев Лазаревич Никольский, майор госбезопасности, нелегальный резидент СССР в ряде стран Европы в 1933–1938 годах. Сбежал, опасаясь репрессий, вместе с семьей в США, прихватив около 91 тысячи долларов из оперативных средств НКВД (эквивалентно нынешним 1,5 млн. долларов).

[7] БНД – Федеральная разведывательная служба Германии. Об истории с Краусом рассказано в первой книге цикла.

[8] Евреев, улетавших в Израиль из СССР, перевозила венгерская авиакомпания «Малев». Рейсы следовали с посадкой в Будапеште.

[9] «Колдун» – драник, фаршированный мясом.

[10] Цитата принадлежит В.И. Ленину.

Глава 6

6.

Генкель скучал, сидя за столом. За окном редакции газеты «Бильд» кипела жизнь: по улицам ездили машины, торопились прохожие, гуляли парочки, но это совершенно не интересовало репортера. «Франкфурт – скучный город, ни одной сенсации за последний месяц, – думал он. – А газете они требуются. Нет сенсации, нет и тиража». Еще больше сенсация была нужна самому Генкелю. Его последний репортаж о крысах, обнаруженных в муниципальных домах, интереса у читателей не вызвал. Как ни старался репортер, нагнетая страсти, да и фото мерзких грызунов выглядели внушительно, на сенсацию статья не потянула. Вот бы разорившийся финансист с крыши небоскреба спрыгнул! А еще лучше – руководитель СДПГ[1] проворовался и потратил партийные деньги на любовницу. ХДС[2] не тронешь – «Бильд» его поддерживает, так что социалисты в самый раз. Как можно было бы завернуть! Генкель аж зажмурился, представив.

– Вам письмо.

Репортер открыл глаза. Перед ним стоял посыльный и протягивал толстый конверт.

– Данке, Курт, – сказал Генкель, взяв пакет. Курт кивнул и ушел. Репортер взял ножницы и отрезал ими полоску на конверте. Резким движением вытряхнул его содержимое на стол. На мгновение замер при виде небольших книжечек с черным орлом на обложке. Затем схватил одну и открыл. Рассмотрев текст и фото, бросил и схватил вторую. Подержал в руках и отложил. После чего, наконец, взял листок бумаги. Пробежав глазами текст, отложил письмо и схватился за телефон.

– Чего тебе, Гюнтер? – проскрипел в наушнике недовольный голос главного редактора.

– Добрый день, босс! – отрапортовал Генкель. Шеф любил, чтоб его называли на американский манер. – У нас, кажется, сенсация.

– Бегом ко мне! – повеселевшим голосом приказал главный. – Живо!

Спустя несколько минут, положив на стол письмо и документы, он задумчиво посмотрел на стоявшего перед ним Генкеля.

– Надо же, – заключил, крутнув головой. – И с чего русский написал именно тебе?

– Я ему понравился, – улыбнулся репортер.

– Не ты, а «Бильд», – осадил шеф. – Просто из наших репортеров он знаком только с тобой. Повезло. Значит так. Через час жду от тебя статью. Заголовок… – он задумался. – «Жадный управляющий клиникой выгнал из Германии уникального целителя. Кто теперь поможет немецким детям?» С бильд-редактором подберешь фото из архива. Исцеление детей, их радость, счастливые лица матерей. Крупным планом лицо этого Мурашко. Он засранец еще тот, но сенсация есть сенсация, так что пусть будет. Подними свой репортаж с пресс-конференции русского, вставь оттуда несколько цитат.

– Сделаю, босс! – кивнул Генкель.

– Текст неси сразу мне. А затем звони Баху и зови его в редакцию. Русский просил отдать ему виды на жительство, вот и вернешь, – главный улыбнулся. – Заодно спросишь, за каким дьяволом комиссар забрал у целителя с супругой паспорта. И неважно, что ответит. В комиссариат не едь, как бы ни настаивал. Там не позволят снять нужную сцену.

– Понял, – улыбнулся репортер, уловив замысел редактора.

– Завершив с Бахом, потроши Шредера. Раскрути его по полной. Разузнай, сам ли додумался недоплачивать целителю, или получил такое указание от кого-то из земельного правительства? Куда шли сэкономленные деньги? На лечение детей или кому-то в карман? Подкупи бухгалтера, пусть даст полную выкладку. В расходах не стесняйся. Я прикажу выдать десять тысяч марок. Будет мало, выпишу еще. Далее по обстоятельствам. Обнаружишь ниточку к чиновникам, пробегись по ней. Не найдется, опрашивай матерей исцеленных детей. Пусть страна видит, что мы потеряли по вине пары идиотов. Интересно, куда улетел русский?

– В США, босс!

– Почему так решил?

– Вот же! – репортер взял со стола листок и отчеркнул ногтем строчку. – «Когда вы получите это письмо, я буду за океаном». У русского были другие паспорта, это очевидно. Чьи? Американские, конечно. Только янки могут так переманить нужного человека. У них это в крови.[3] В США, больше некуда.

– Так и напиши, – кивнул главный. – По пока неподтвержденным сведениям… В США – это хорошо. Разыщи расценки на лечение в их клиниках и сравни с нашими. Это станет вот та-а-ким гвоздем в гроб Шредера, – он показал пальцами. – А то вздумал экономить. Надо же додуматься: угрожать сбежавшему из СССР целителю высылкой обратно на расправу КГБ. Шредер опозорил нашу молодую демократию перед лицом всего мира! – с пафосом произнес шеф и добавил: – Не забудь вставить это в текст.

К себе Генкель возвращался чуть ли не бегом. От предстоящих дел пухла голова, но он радовался. Статья выйдет на первой странице. Это великая удача для репортера. А потом будут и другие. Его имя прогремит на всю Германию. Гонорары будут соответствующими, и оклад повысят. Есть за что стараться. Он бы очень удивился, если бы узнал, что на такой его энтузиазм и рассчитывал человек, отправивший письмо.

***

Трансатлантический перелет мы с Викой благополучно проспали. А поскольку летели вслед за солнцем в аэропорт Буэнос-Айреса прибыли вечером. Отдохнувший, но слегка вялый я вышел на трап и вдохнул теплый воздух. Он пах океаном и выхлопными газами. Ими щедро наделял атмосферу подъехавший к трапу автобус. Ну, здравствуй, Аргентина! Твои граждане прибыли.

За бортом было теплей, чем во Франкфурте – градусов двадцать. Из весны Северного полушария мы прилетели в осень Южного, это ощущалось. Я помог Вике спуститься по трапу и снять плащ. Затем стащил свой. Так, с плащами через руку, мы и вошли в здание аэропорта, встав в очередь на пограничный контроль. Двигалась она быстро. Наконец я подошел к окошку и протянул офицеру паспорт. Он взял, раскрыл, сличил фотографию с оригиналом и спросил что-то по-испански.

– Извините, офицер, – ответил я на языке Шекспира, – но испанского не понимаю. Говорю на английском и немецком.

– Гражданин Аргентины не знает испанского? – изумился он, переходя на английский.

– Я русский, как и моя жена. Паспорта нам выдали в посольстве Аргентины в Москве.

– Подождите!

Он вскочил с места и куда-то убежал. Воротился скоро в сопровождении невысокого, пузатого офицера – явно начальника. Тот держал в руках мой паспорт. Миновав стойку, офицер подошел ко мне.

– Добрый вечер! – поздоровался я.

Он ответил на приветствие кивком.

– Отойдем! – указал в сторону. – Позовите вашу жену.

Паспорт Вики он внимательно изучил.

– Документы у вас подлинные, – произнес, задумчиво почесав нос. – Хотя я впервые сталкиваюсь с таким случаем. Почему вам выдали наши паспорта?

– Я оказал ценную услугу правительству Аргентины.

Он внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло понимание. Я принял важный вид. Мы, шпионы, такие.

– Все порядке, сеньор! – сказал офицер и отвел нас к стойке. Там он сунул подчиненному паспорта и что-то сказал по-испански. Пограничник проставил в документах штампы о прибытии, после чего вернул их мне.

– Где планируете остановиться, сеньор? – спросил пузан. По-английски он говорил не очень чисто, но понятно.

– Мы впервые в Буэнос-Айресе. Буду рад, если посоветуете приличный отель.

– Если есть деньги, то «Плаза», – ответил он. – Центр города, пять звезд. Отличная кухня, вышколенная прислуга.

– Благодарю, сеньор офицер! – кивнул я. – Так и поступлю.

Второй затык случился на таможне. Пухлый чиновник в форменном мундире, в свою очередь удивился нашему незнанию испанского, и спросил, есть ли у нас валюта. Я выложил на стол перед ним пачки марок. При виде денег глаза у него стали большими. Таможенник подобрался, как тигр перед прыжком.

– Гражданину Аргентины необходимо подтвердить источник происхождения денег, – сообщил. – У вас есть документы?

– Это подойдет? – я протянул выписку из банка. – Вы читаете по-немецки?

– Разберусь, – пробурчал он, принимая выписку. Некоторое время изучал ее, а затем вернул с недовольным выражением лица.

– Все в порядке, сеньор? – уточнил я.

– Проходите! – махнул он рукой.

Я сгреб марки и рассовал их по карманам. Таможенник проводил их сожалеющим взглядом. Задержки привели к тому, что багаж мы получили последними. Разыскав тележку, я сгрузил на нее чемоданы и выкатил за двери аэропорта. Пока занимался этим, пассажиры разъехались. У стоянки такси остался какой-то древний «форд». Колымага. Увидев нас, водитель выскочил из салона и подбежал ближе. Свет фонарей позволил его рассмотреть. Молодой, лет тридцати, невысокий, но крепкий. Черняв, как все испанцы. Одет скромно, но аккуратно.

– Добрый вечер, мистер! – произнес таксист на ломанном английском, распознав в нас иностранцев. – Желаете такси!

– Желаю, – подтвердил я, поскольку ничего другого не оставалось. – Довезете нас в Буэнос-Айрес?

– Всего за сто тысяч аустралей, – подтвердил он.

Это что за зверь? В Аргентине, вроде, в ходу песо[4].

– Аустралей нет, только немецкие марки.

– Можно марки, – кивнул он. – Пятьдесят.

Нифига себе у них курс! Родиной пахнуло. Было время, когда в Беларуси пенсионеры получали миллионы рублей. Я начинал с трех.

– Дорого, – сморщился я. – Предлагаю сорок.

– Хорошо, – легко согласился он.

Кажется, просчитался… Водитель погрузил наши вещи в багажник, мы с Викой разместились на заднем диване. «Форд» зарычал изношенным мотором и, скрипнув сочленениями, тронулся с места. Доехать бы!

– Куда вам в Буэнос-Айресе? – поинтересовался таксист.

– Отель «Плаза».

– О! – восхитился он. – Сеньор бизнесмен?

– Мы врачи, – ответил я.

– Немцы?

Ну, конечно. У нас марки, а рейс из Франкфурта.

– Нет.

– Жаль.

– Почему?

– В Аргентине ценят немецких врачей. Вы легко нашли бы работу.

– Мы приехали отдыхать.

– В первый раз в Аргентине? – оживился он.

– Да.

– Меня зовут Алонсо. Предлагаю свои услуги. Я отлично знаю город, сеньор. Покажу достопримечательности, рестораны, магазины, пляжи. Ни один гид не расскажет столько.

– Мне не нравится ваша машина, Алонсо, – сказал я.

– Нет проблем, сеньор! – не смутился он. – В «Плазе» есть прокат автомобилей – лимузин-сервис. Выберете любой. Я сяду за руль, вы будете смотреть в окна, я вести кар.

– Что он говорит? – спросила Вика.

– Предлагает стать нашим гидом в Буэнос-Айресе. Мы наймем приличную машину вместо этой развалюхи, он будет водить, заодно показывать нам город и рассказывать о нем.

– Почему бы нет? – рассудила любимая. – Деньги у нас есть, а таксист должен хорошо знать город. Это лучше, чем спрашивать дорогу у прохожих. Испанского мы не знаем, а он говорит по-английски. Парень, вроде, симпатичный.

– Сколько хотите за услуги? – спросил я Алонсо.

– Всего сто марок в день, – выпалил таксист.

– Наняты, – кивнул я. – Завтра в девять утра жду вас в отеле.

– Благодарю, сеньор! – обрадовался он. – Непременно буду. Я могу спросить?

– Да.

– На каком языке вы разговаривали с сеньорой? Никогда такого не слышал.

– Мы с женой русские.

– Байя[5]! – воскликнул он. – В первый раз везу русских.

– Завтра будет во второй, – успокоил я…

Отель нам понравился, как и номер: две просторные комнаты, высокие потолки, удобная мебель. Сто пятьдесят марок в сутки – не разоримся. Меньше сотни долларов. Мы с Викой бросили чемоданы, быстро сполоснулись в душе и спустились в ресторан. Есть хотелось зверски. В общем зале было душновато, и я попросил накрыть нам на террасе. Официант, не моргнув глазом, провел нас к столику под зонтиком и положил на стол толстую кожаную папку с меню. Кроме нас на террасе никого не оказалось.

– Принесите стейки, – попросил я, не став открывать папку. – Средней прожарки. Ну, и к ним что-нибудь. Вина. Выберите подходящее. Мы с женой впервые в Аргентине, потому не знаем, какие у вас лучшие.

– Хорошо, сеньор! – улыбнулся официант. – Выберу. Вам понравится.

Бутылку он притащил сразу. Откупорил и плеснул вина на донышко бокала. Я взял его, круговым движением покатал по стенкам, наблюдая как стекают вниз капли рубинового цвета, затем сделал крохотный глоток и задержал напиток в районе передних зубов. В прошлой жизни меня учили дегустировать вина. До сих пор навык не пригодился. Вино оказалось плотным, с богатым фруктовым вкусом и ярко выраженной кислинкой. То, что нужно к горячему мясу. Глянул на этикетку – «Темпранильо», испанский сорт, но сделано в Аргентине. В прошлой жизни я любил испанские вина. Как раз за плотность и насыщенный вкус.

– Оставьте, – кивнул официанту.

Он разлил вино по бокалам и убежал.

– За тебя, любимая! – поднял я бокал.

– За нас! – не согласилась она, беря свой. – Ой, Миша, поверить не могу. Мы с тобой в Аргентине. Кто бы мог подумать? Девочка из Барановичей побывала в Германии, затем перелетела океан, оказавшись на краю света. Сижу на террасе дорогого отеля, пью вино, – она сделала маленький глоток из бокала. – Вкусное!

– Привыкай, милая! – улыбнулся я. – Хватит смотреть на мир глазами Сенкевича[6]. У нас свои имеются. Завтра Алонсо покажет нам столицу. С чего начнем?

– С океана, – попросила она. – Никогда не видела моря.

На секунду мне стало стыдно. Вот же идиот! Мог бы раньше свозить Вику к морю – в Крым хотя бы. Нет, уперся в работу, а она постеснялась попросить. Сам-то эти моря я видел – и не раз, а о ней не подумал.

– Непременно съездим на пляж, – пообещал. – Но сначала озаботимся купальниками. Здесь еще достаточно тепло, может, искупаемся. Или хотя бы по колено в океан зайдем.

– Хорошо, – улыбнулась она.

Официант принес стейки. Размером они были с подошву моего ботинка, только вдвое толще. Мясо только сняли с решетки, и оно скворчало, испуская вызывавший слюноотделение дух. К стейкам прилагался запеченный картофель, салаты и соус в мисочке.

– Я не съем столько! – заволновалась Вика, ужаснувшись размеру порции.

– Сколько сможешь, – успокоил я, втыкая вилку в стейк. Перед этим полил его соусом. Отчекрыжил ножом кусочек, положил в рот и прожевал. Вкусно как! Прожарено, как люблю: до слегка розоватого цвета, но без крови. Рот наполнился горячим мясным соком. Соус отдавал чесноком и уксусом. Я смыл вкус вином, наколол на вилку кусочек картошки и зажевал. Хорошо! Посмотрел на Вику. Забыв обо всем, она терзала стейк, отрезая от него куски мяса и забрасывая их в рот.

– Вкусно! – смутилась, заметив мой взгляд. – Остановиться не могу.

– Этот стейк утром еще бегал в пампасах, – сказал я. – Аргентина – мясная страна. Скот здесь на круглогодичном выпасе – климат позволяет. Потому мяса много, и оно дешевое. Одна из основных статей экспорта страны.

– Ты откуда знаешь? – удивилась Вика.

– Прочитал в путеводителе – в Германии купил.

Я взял бутылку и плеснул Вике вина. Чуток можно. В винодельческих странах беременные пьют и не заморачиваются. Понятно, что не литрами и не бормотуху вроде советского портвейна «Солнцедар». Тем только заборы красить. Бокал хорошего вина малышу не повредит. Он уже сформировался и сейчас просто набирает вес.

Мы не заметили, как съели стейки до последнего кусочка, в том числе и Вика. Животы набили – аж трещали. Я допил вино и расплатился с официантом. Аустрали у меня имелись – поменял марки у портье. Ужин обошелся в тридцать марок на двоих. С учетом, что это пятизвездочный отель, а я дал на чай официанту, можно заключить, что недорого. В номере мы почистили зубы и завались спать.

Экскурсию по Буэнос-Айресу начали с банка. Подъехали к нему на американском лимузине, выбранным Алонсо среди машин отеля. Просторный салон, отделанный деревом, сиденья, обтянутые кожей, кондиционер. Лимузин шел мягко, плавно входя в повороты. Ехать в таком – кайф. Алонсо ловил его вместе с нами: по лицу было видно, что сидеть за рулем монстра доставляет ему удовольствие. Он же помог с выбором банка, посоветовав Banco de Galicia. По его словам, старейшее и уважаемое учреждение, существует с 1905 года.

То ли лимузин, то ли внешний вид (я прибыл в деловом костюме) произвели впечатление, но в холле банка ко мне сразу подскочил клерк и поинтересовался, чем может быть полезен. Я объяснил. Меня отвели к чиновнику, занимавшему отдельный кабинет. По-английски он говорил с оксфордским произношением. Я обрисовал задачу и предъявил письмо и другие документы из Дойче банка.

– Через день-два деньги будут на вашем счету, – заверил меня банковский клерк. – Предлагаю конвертировать их в доллары. Здесь их больше уважают.

– Хорошо, – согласился я. – А еще у меня с собой почти пятьдесят тысяч марок наличными. Я могу положить их на счет и получить чековую книжку? Неудобно носить столько денег с собой.

– И небезопасно, сеньор! – поддержал идею чиновник. – К сожалению, уровень преступности в Буэнос-Айресе высокий. Предлагаю так. Вы открываете счет, на который зачисляются конвертированные в доллары марки. Чек выписываете в аустралях, мы оплатим его по последнему курсу. Так вы не понесете потерь. Аустраль слишком неустойчив.

На том и сошлись. Из банка я вышел с чековой книжкой. Из наличных сохранил пару тысяч марок на тот случай, если не возьмут чек. Мы отправились делать шопинг. Следовало выбрать одежду полегче и заодно позаботиться о купальниках – в Аргентине оказалось жарковато. Алонсо отвез нас в магазин, где помог сориентироваться. Плавки и купальник мы приобрели за смешные деньги – пляжный сезон в Аргентине завершился, и они были на распродаже. Как, впрочем, и легкая одежда – лето кончилось. Это нам с Викой жарко, здесь же переходят на шерстяные ткани. Нашему выбору продавцы дивились, но проворно таскали платья и костюмы. Алонсо помог мне заполнить чек – я не знал, как пишутся словами испанские числительные, его приняли без проблем. Из магазина отправились к бассейну. Почему не к океану? До него 200 километров. Порт Буэнос-Айреса расположен в заливе, в который впадает река Ла-Плата. Она несет мутные воды, купаться в таких – брр! Но зато есть бассейны, где за денежку можно поплавать. Я попросил отвезти нас к хорошо оборудованному: с кабинками для переодевания, зонтиками и лежаками. Там и провели вторую половину дня: купались, загорали, в небольшой харчевне ели знаменитые аргентинские сосиски «морсийя» (кровяные колбаски, жареные на гриле), запивая их холодным вином. За стол с собой усадили и Алонсо. Он пытался отказаться, уверяя, что успел перекусить, но я настоял. Не ошибся. Сосиски он смолол сходу, запив их ледяным пивом.

– Благодарю, сеньор Родригес, – сказал, завершив обед. – Вы странные люди. Здесь не принято сажать за стол с собой наемного водителя, да еще кормить за свой счет.

– Мы с женой русские, – улыбнулся я. – Там наоборот: водителя кормят в первую очередь. От него зависит безопасность движения.

– Правильный обычай, – одобрил Алонсо.

Людей у бассейна оказалось мало – не сезон. Это для аргентинцев. Для нас с Викой – полноценное лето. Температура воздуха – двадцать пять градусов, воды – свыше двадцати. Мы бултыхались в изумрудной воде, поражая аборигенов своей смелостью и белыми телами, затем сохли под горячим солнцем. А что? В Тунисе я купался в декабре. Там температура моря была семнадцать градусов – нормально, хотя местные смотрели на нас, как на сумасшедших. Это они еще моржей в зимних прорубях не видели. Популярное занятие в СССР. Позже трансформируется в Крещенские купания, но сейчас люди окунаются в ледяную воду просто для здоровья.

– Приезжать завтра, сеньор? – спросил Алонсо у отеля и добавил торопливо: – Вы совсем не видели город.

– Приезжай! – кивнул я.

– Тогда скажу, чтобы «кадиллак» оставили за вами, – сказал он.

Так вот как какой марки этот монстр…

Мы с Викой развлекались три дня. Осматривали достопримечательности, фотографировались в памятных местах. «Никон» я купил еще в Германии, пленку «Кодак» приобрел здесь. Использованную отдавал в фотоателье, там ее проявляли и печатали снимки. Вике нравилось их рассматривать. Часть она вклеивала в альбом, остальные подписывала с обратной стороны и складывала в пакет. Когда снимков набралось много, я отнес его на почту, где отправил родителям жены. За месяц доберется. Мы и в Германии так делали. А еще звонили по телефону. Удивительное дело! В Минске связь нередко оставляла желать лучшего, а звонок из Франкфурта или Буэнос-Айреса отличался чистым звуком: слышно было даже дыхание собеседника. Заодно поговорил с начальником службы безопасности и бухгалтером Тамарой. В Минске было тихо: нас никто не искал. Николай Сергеевич уточнил: в силе ли наш договор? Подтвердил. Пусть готовит службу безопасности к нашему возвращению. Зарплату выплачивают? Да. Вот пусть и работает. С зарплатой проблем не было. Уезжая, я оставил бухгалтеру стопку чистых чеков с подписью. Она вписывала нужную сумму, ставила дату и печать и несла в банк. Там без звука выдавали наличные. Рисковал ли я? Немного. Бухгалтер могла меня обокрасть, сняв все деньги. Но, во-первых, наплевать, во-вторых, Тамара на такое не пойдет. Потому что уголовная статья. Денег же себе она и так может взять сколько пожелает: я сказал, чтобы не стеснялась. Все равно сгорят. Вернусь – новых заработаю.

На четвертый день нас ждал сюрприз. Мы как раз заканчивали завтрак, когда в ресторане появился мужчина в строгом костюме, белой рубашке и темном галстуке. Окинув зал взглядом, он уверенно направился к нашему столику. Я узнал его. Серхио из посольства Аргентины в Москве, тот самый, который сделал нам паспорта.

– Буэнос диас! – поздоровался он, подойдя. – Рад видеть вас, Михаил Иванович! Познакомьте меня с вашей очаровательной супругой.

– Сергей Петрович, он же Серхио, – не замедлил я. – Фамилии не знаю. Благодаря ему мы получили аргентинские паспорта.

– Виктория Петровна, – сказала жена.

– Она же Мария Гомес, – улыбнулся Серхио. – Помню. Как зовут меня, слышали, а фамилия моя Серков. С двумя «эф» на конце, как здесь принято. Я потомок русских эмигрантов, перебравшихся в Аргентину в начале века. Разрешите присесть?

Я кивнул и подозвал официанта.

– Кофе, – сказал ему Серков. – Есть не буду – сыт.

– Что вы делаете в Буэнос-Айресе, Сергей Иванович? – поинтересовался я, когда официант удалился. – Вызвали в МИД?

– Не угадали, – засмеялся он. – Здесь я с февраля. Назначен помощником президента республики. Вы помогли мне с карьерой. Кстати, уважаемые Михаил Иванович и Виктория Петровна. Через два дня президент Менем дает прием по случаю праздника Пасхи. Вы включены в список приглашенных.

– Мы? – изумилась Вика.

– Да, – он достал из кармана и положил на стол два глянцевых конверта. – Это билеты. Предъявите их на входе. Прием состоится в президентском дворце Каса Росада в девятнадцать часов.

– Чем мы заслужили такую честь? – спросил я.

– Позвольте не отвечать, – сощурился он. – Узнаете на месте. Но, поверьте, встретят вас тепло.

– С почетным караулом и оркестром? – съязвил я.

– Нет, – снова засмеялся он. – Но с большой душевной теплотой. Вас бы встретили так раньше, но никто не знал, что вы в Буэнос-Айресе. Хорошо, что читаю иностранную прессу, ту же «Бильд». Это входит в мои обязанности. «Бильд» издается в Аргентине, здесь живет много немцев. Фотоформы привозят самолетом, печатают уже здесь. Так узнал, что вы сбежали из Германии. Ах, какой скандал случился! – Серков покрутил головой. – Управляющего клиникой уволили, комиссара полиции отстранили от должности. Идет следствие. Я думал, что вы перебрались в США или Канаду, но потом решил проверить и позвонил пограничникам. Подтвердили, что такие граждане прибыли в Буэнос-Айрес. Заодно сказали, что собирались остановиться в «Плазе». Позвонил в отель – есть такие. Вот и пришел. Не представляете, Михаил Иванович, насколько рад. Заполучить в Аргентину такого человека!

– Надеюсь, нас не будут держать в рабстве, как в Германии? – спросил я.

– Что вы! – замахал он руками. – Никакого принуждения! Захотите – практикуйте, не желаете – ваше право. Улететь можете хоть сегодня. Хотя надеюсь, на прием придете. Вас там ждет приятный сюрприз.

– Будем, – кивнул я. – Как насчет дресс-кода?

– Для мужчины – смокинг, женщины – вечернее платье. Можно взять их напрокат, так даже лучше – сшить не успеете. Я оставлю адрес.

Он вытащил из кармана визитку и черкнул несколько слов на обратной стороне.

– Заодно здесь мой телефон, – сообщил, передав мне визитку. – А вот и кофе, – Серхио принял чашку у официанта, осушил ее в два глотка и встал. – Извините, спешу. Дел много.

Он поклонился и вышел.

– Думаешь, у них найдутся вечерние платья для беременных? – спросила Вика…

Нашлись, как и смокинг. Заодно – ливрея для водителя. Нас убедили, что так нужно. Алонсо облачился в темно-синюю куртку со стоячим воротником и золотыми пуговицами. Брюки с желтыми лампасами, темно-синяя фуражка с желтым же околышем.

– Впервые после службы в армии надеваю мундир, – сказал он, глянув на себя в зеркало. – А что, красивый. Как у генерала. Аксельбантов только не хватает, – улыбнулся он.

Вечером 31 марта мы подъехали к «Розовому дому», так переводится Каса Росада. Возле него наблюдалась очередь из представительских авто. Мы дождались своей, Алонсо подкатил к входу, выскочил и открыл нам дверцу «кадиллака». Я выбрался первым и помог Вике. Она взяла меня под руку, и мы направились к дверям по пути миновав караул из гвардейцев. За порогом я предъявил служителю пригласительные, он их рассмотрел и вернул, указав на широкую мраморную лестницу – дескать туда.

Прием приходил в Белом зале. Мы вошли в него и остановились в нерешительности. Зал был полон людьми, они перемещались по нему, здоровались, разговаривали – словом, приятно проводили время. Мы же здесь чужие, никого не знаем. По-испански – ни бельмеса. Внезапно от толпы гостей отделилась и направилась к нам молодая женщина. На ней было белое платье с подолом до щиколоток, выгодно подчеркивающее стройную фигуру, и такого же цвета перчатки до плеч. Обута в туфельки на каблуке. На шее – нитка жемчуга, им же украшена прихотливая прическа. Я узнал в ней Анну – пациентку, которую исцелил от слепоты в Минске.

– Добрый вечер, сеньор Мурашко! – сказала она, подойдя ближе. – Или уже Родригес?

– Как будет угодно сеньорите, – поклонился я.

– Тогда Родригес. Познакомьте меня с вашей спутницей.

– Мария Гомес, моя жена.

– Добрый вечер, сеньорита! – сказала Вика по-английски. Его она знает неважно, но достаточно для короткого разговора.

– Рада приветствовать вас, Мария, – отозвалась бывшая пациентка. – Меня зовут Зулема Мария Ева Менем. Можно просто Зулема.

Хм! А как же Анна? Этим именем она представлялась в Минске. Вот ведь конспираторы! Если правильно понял, перед нами дочь президента. Вот почему нам выдали аргентинские паспорта.

– Вы красивы, сеньора Мария, – сказала Зулема. – Не удивительно, что муж вас так любит. Я это поняла еще в Минске. Идемте, познакомлю вас с гостями.

И мы пошли. Я пожимал руки, говорил «очень приятно» по-испански (несколько нужных фраз прочел в путеводителе), и Зулема тащила нас дальше. Энергия из девушки просто фонтанировала. Гостям она представляла меня знаменитым целителем, чей дар признан в Германии. Упоминание этой страны производило впечатление, на меня смотрели с уважением. Передо мной, как в кино, мелькали лица, смокинги, мундиры, вечерние платья и украшения на шеях и в прическах женщин. Зарябило в глазах. К счастью, объявили выход президента.

Карлос Менем вошел в зал быстрой, пружинистой походкой. Смуглое лицо, бело-голубая лента через плечо. Невысок, но строен. Кого-то он мне напоминал. Присмотревшись, понял – Хулио Иглесиаса. Хотя Менем вовсе не испанец, родился в семье сирийских эмигрантов-мусульман. В юности перешел в католичество. Это я узнал от Алонсо. К президенту мой водитель относился с уважением, часть которого перенес на нас с Викой, когда узнал о приглашении на прием.

– О! Это большая честь, сеньор, – сказал, поклонившись. – Я счастлив, что вожу таких людей.

Между тем прием шел своим чередом. Менем толкнул речь, из которой я не понял ни слова, затем вышел священник в кардинальском облачении, прочитал короткую молитву и благословил народ на пасхальную трапезу. Народ отправился вкушать, ну, и мы с остальными. Столы накрыли а-ля фуршет, было много мяса, разнообразных закусок и фруктов. Мы с Викой дегустировали блюда, благо, не препятствовали. Зулема нас оставила, убежав по своим делам. Так что ели. Периодически застолье прерывалось тостами, мы с Викой поднимали бокалы вместе с остальными и делали по глотку. Я – большой, жена – крохотный. Она больше налегала на закуски. Застолье подходило к концу, когда к нам подошел Серков. Ранее я его в зале не наблюдал.

– Ненадолго заберу вашего мужа, Виктория Петровна, – сказал, поздоровавшись. – Его хочет видеть один человек. Не скучайте, мы быстро.

Серков отвел меня в кабинет, где я, к своему изумлению, разглядел президента. Не заметил, когда он слинял из зала. Вблизи Менем уже не походил на Иглесиаса – слишком крупные черты лица. Да еще нелепые полубачки на щеках…

– Буэнос ночес, сеньор президент! – поклонился я.

– Рад приветствовать вас в своей резиденции, – перевел Серков ответ Менема. – Хочу лично поблагодарить вас за дочь. Вы вернули ей не только зрение, но и жизнь.

Он протянул мне руку. Я ее с удовольствием пожал.

– В свою очередь хочу поблагодарить вас за аргентинские паспорта, – сказал в ответ. – Они нам здорово помогли.

– Серхио говорил, – кивнул Менем. – В Германии до сих пор гадают, куда вы улетели. Думают, что в США, – он улыбнулся. – Я рад, что выбрали мою страну. Надеюсь, она станет для вас новой Родиной, как некогда для моих родителей. У меня к вам просьба, сеньор. Мы не афишировали предоставление аргентинского гражданства вам и вашей супруге, но теперь об этом узнают. О причине – тоже. Как у любого политика, у меня есть враги. Они непременно попытаются разыграть эту карту. Гражданство в обмен на исцеление дочери президента – повод обвинить в решении личных проблем за счет государства. Но! – он поднял вверх палец. – Если вы поможете аргентинским детям, злые языки умолкнут. Что скажете?

– Согласен, сеньор президент, – поклонился я. – Но потребуется разрешение на практику.

– Серхио займется, – он указал на Серкова. – До свидания, сеньор Родригес!..

– С кем ты говорил? – спросила Вика, когда я воротился.

– С президентом.

Глаза у нее стали большими.

– Просил меня заняться аргентинскими детьми, – пояснил я.

– Правильно, – подтвердила Вика. – Отдохнули – пора и за работу. Заодно и денежек заработаем, а то только тратим.

Хозяйственная она у меня…

[1] СДПГ – социал-демократическая партия Германии.

[2] ХДС – христианско-демократический союз, консервативная партия Германии.

[3] Для тех, кто сомневается, предлагаю вспомнить, как американцы перекупали самолеты с защитными масками прямо в аэропортах Китая. Умеют.

[4] В 1985 году правительство Аргентины ввело новую валюту – аустраль, отказавшись от песо. Целью стала борьба с инфляцией в стране. Эксперимент кончился неудачно. Из-за быстрого обесценивания новой валюты в 1992 году Аргентина вернулась к песо, проведя очередную деноминацию.

[5] Байя – ничего себе! (исп.)

[6] Ю.А. Сенкевич, многолетний ведущий передачи «Клуб кинопутешественников», популярной в СССР. Для миллионов советских граждан она была единственной возможностью увидеть, как живут люди за границей.

Глава 7

7.

Человек, которого некогда звали Вадим, отложил прочитанное письмо и задумался. Предложение посетить Аргентину в составе группы британских финансистов искренне порадовало. Это признание его заслуг, веса в мире бизнеса. А еще великая честь для бывшего советского гражданина, начинавшего скромным игроком на фондовой бирже в США, а затем сколотившего капитал и перебравшегося в Туманный Альбион. Ехать нужно обязательно, даже если это не несет выгоды. Он нажал кнопку на селекторе.

– Доброе утро, Джордж, – поздоровался с секретарем. – Подготовьте справку по Аргентине. Экономика, политика, финансы. Как обычно.

Говорил он по-русски. Секретарь, такой же эмигрант из СССР, этот язык знает.

– Слушаюсь, сэр! – раздалось из динамика. – Мне понадобится час.

– Хорошо, Джордж, – сказал Вадим и отключился.

Назначенное им самим же время он провел, разбирая почту. Ничего интересного в ней больше не встретилось. Секретарь не зря положил вскрытый конверт с предложением сверху. Оценил значимость. Наверное, справкой занялся тут же – понимал, что босс запросит. Полезный человек. Не зря Вадим перетащил его с собой в Британию и хорошо платит. Любовь за деньги не купить, а вот преданность можно. Достаточно дать понять, что нигде столько не получит…

Джордж принес справку ровно через час. Вадим отослал его и углубился в чтение. Итак, Аргентина. В целом ничего необычного для Латинской Америки. Мятежи, путчи, кровавые расправы с политическими противниками. После военного переворота в 1955 году почти 30 лет управлялась генералами с редкими перерывами на выборную гражданскую администрацию. Последняя военная хунта под напором народных волнений сложила полномочия в 1983-м. Перед этим успела ввязаться в конфликт с Великобританией за Фолклендские (Мальвинские) острова. Войну с треском проиграла, что ускорило конец правления генералов. Президентом избрали Альфонсина, который приказал арестовать и судить заливших страну кровью военных. Он же провел ряд жестких экономических реформ. Альфонсина сменил Менем. Этот объявил о либеральных реформах в экономике, включая приватизацию государственной собственности. Аргентина отчаянно нуждается в иностранных инвестициях, потому и зовет в гости финансистов со всего мира. Обратились и к Британии, хотя отношение к ней после войны за острова неприязненное. Но два года назад страны восстановили дипломатические отношения, прерванные в 1982-м. Теперь очередь дошла до инвестиций. Деньги не пахнут.

Вадим отложил справку. Любопытно. Аргентина начала 90-х напомнила ему Россию того же периода. Он хорошо помнил те годы. Разгул преступности, обнищание населения, которое гайдаровские реформы лишили сбережений и зарплат, преступная приватизация, превратившая жуликов в миллиардеров. Сам он в ней участия не принимал – не было связей и денег. Видеть видел, но кусал локти от упущенной возможности. А потом смерть в ДТП, когда выскочивший на встречную полосу автомобиль отправил его на перерождение. Хорошо, что попал в собственное тело тридцатью годами моложе. Тут уж Вадим своего не упустил. Перебрался в США, где сделал карьеру финансиста. Для начальника отдела ценных бумах ВЭБа это оказалось хоть и трудно, но возможно. Помогли и необычные способности, пробудившиеся в нем после переноса сознания.

Аргентина, Аргентина… Какой лакомый кусок! Но не в приватизации – возиться с нею долго и неинтересно. А вот поиграть на курсе аустраля… Валюта доживает последние дни – с первого января ее заменит песо. Курс его будут держать жестко – так всегда бывает в первые годы. С ним не поиграешь. А вот с аустралем можно. Чрезвычайное происшествие, и его курс рухнет. Вот тогда валюту нужно скупать. Национальный банк Аргентины спохватится, и введет в дело резервы. Перед денежной реформой их всегда копят. Часть резервов перейдет в собственность Вадима – он продаст аустрали банку обратно по новому курсу. Быстрая и эффективная операция, уже неоднократно проделанная финансистом.

Что может стать чрезвычайным происшествием? Неожиданная смерть президента-реформатора. Организовать ему инсульт или инфаркт Вадим мог легко. Он не раз проделывал подобное, но в последний год прекратил этим заниматься – опасался. Одно дело – устранить конкурента, другое – руководителя страны. У последнего есть спецслужбы, а они могут заинтересоваться. Например, изучить подобные случаи в других странах, поинтересоваться у коллег, кто был на приеме у президента, после которого руководителю государства стало плохо. Простейший метод исключения – и вот он виновник, некий финансист из Британии. Подозрения к делу не пришьешь, но у спецслужб свои методы наказания виновных. Выстрел снайпера или неожиданное ДТП, к примеру. Умирать Вадим отчаянно не хотел. Новая жизнь, подаренная ему неизвестными силами, радовала. В ней он достиг того, о чем мечтал в прошлой.

Вот тогда родилась идея обрести партнера. Тот будет делать грязную работу, Вадим – получать профит. Вадим и раньше искал таких, как и он, переселенцев. Поначалу из любопытства, но потом его сменил расчет. Переселенцы в свои тела приобретали новые способности. У кого-то они были выражены сильнее, у кого – слабее, но имелись у всех. Вадим искал подходящего кандидата и нашел. Некий Мурашко из Минска. Умер в 2021 году, перенесся в свое тело в 1990-м, получив при этом сильный дар. Кандидат, к сожалению, оказался глупым. Свой дар использовал для целительства, не видя иных перспектив. Да и дар оказался неразработанным – Мурашко исцелял наложением рук. Дикость. Вадим мог помочь раскрыть способности. Например, отправить человека на тот свет с расстояния в десятки метров, без труда воздействовав на любой из его органов. Вадим слетал в Минск, предложил Мурашко блестящую перспективу, но глупец решительно отказался. Пришлось стереть ему память и вернуться ни с чем. Лучше бы убить, но Вадим боялся последствий. Его секретарь знал о визите к Мурашко – его посылали навести справки о целителе. Сопоставит факты и придет к выводу. В полицию не побежит, но прижмут – расколется. Устранить секретаря? Это уже глупый детектив. И замену подыскать сложно…

Из сообщений прессы – информацию поставлял секретарь – Вадим знал, что Мурашко перебрался в Германию, а затем сбежал в США, где его след потерялся. Наверное, сменил имя, как некогда Вадим. Дурак. Американцы высосут его досуха – хищники еще те. Вадим это хорошо знал. Немцы по сравнению с ними дети.

Аргентина, Аргентина… Вадим взял калькулятор, пробежался пальцами по клавишам. Увиденная на экране цифра поразила. Он может увеличить свое состояние вдвое, наконец войдя в клуб миллиардеров. Блестящая перспектива![1] Но последствия… Прикинем. Свяжет кто-нибудь смерть президента с визитом финансистов из Британии? Маловероятно, если действовать ювелирно. Президенту станет плохо через несколько часов после встречи. Значит, тромб должен быть маленьким. Менема не обязательно убивать, достаточно погрузить в кому, хотя смерть лучше. От нее эффект сильнее. Операцию с валютой осуществит американский банк. Вадим заранее переведет туда средства, оговорив условия использования. Заодно запросит кредит – ему дадут. Больше денег – больше прибыль. Команду отдаст по телефону. В Аргентине придется задержаться – на месте ситуация виднее. Это никого не удивит. Финансист из Британии решил тщательно изучить условия инвестирования – обычная ситуация. Чтобы отвести подозрения, можно подписать протокол о намерениях – цена им грош, а хозяевам приятно.

«Я в последний раз!» – пообещал себе Вадим. Точно также он убеждал себя годом ранее. Но тогда профит составил 20 центов на каждый вложенный доллар. Хорошо, но голова не кружилась, как сейчас… Решено. Он нажал кнопку на селекторе.

– Я лечу в Аргентину, Джордж, – сказал секретарю. – Через десять дней, как сказано в приглашении. Вы – со мной. Уточните детали и позаботьтесь о билетах. Мне в первый класс, разумеется.

Отключившись, он снял трубку с телефона и стал набирать номер. Нужно поблагодарить человека, предложившего ему посетить Аргентину…

***

К поручению президента Серхио подошел ответственно.

– Для начала нужно представить вас людям, – заявил. – Лучший способ – принять участие в популярной телепередаче. Предлагаю «Добрый вечер, Аргентина!»[2] Это ток-шоу в прямом эфире на американский манер. Знаете, о таких?

– Да, – кивнул я и добавил в ответ на его удивленный взгляд: – Видел в Германии.

На советском телевидении ток-шоу пока нет…

– Я свяжу вас с продюсером, – пообещал Серков и сдержал слово.

Продюсера звали Леандро, и он хорошо говорил по-английски. Озвученный им сценарий я забраковал сходу и предложил свой. Леандро поморщился, но выслушать согласился. Скепсис его длился недолго. Чем я больше говорил, тем выше ползли вверх черные брови аргентинца. Ну, так этих шоу повидал вагон. Могу даже штатовцев поучить – им такие приемы еще неизвестны.

– Исцеление в прямом эфире? – выдохнул продюсер, когда я смолк.

– Именно. В присутствии врача, который подтвердит результат.

– Вы его гарантируете?

– Непременно. Но незрячих детей предварительно посмотрю. Нужно убедиться, что это мой случай.

– Сделаем! – мотнул головой продюсер. – А теперь пройдемся по деталям…

Свои правки внес в сценарий и Серков. Настоял, чтобы в кадре появился еще один персонаж, а в конце заявил, что и сам придет в студию. Нужно ведь кому-то переводить речь гостя на испанский. Так я и поверил! Решил урвать для себя кусочек славы. Ладно, мне не жалко.

В назначенный день мы с Викой прибыли в телецентр, где нас сходу отвели в небольшую комнату и усадили перед монитором. Там уже находился Серков.

– Буду вам переводить, – объяснил свое присутствие и добавил: – Сейчас начнется.

Обстановка в студии оказалась стандартной. Скамейки в виде амфитеатра, которые уже оккупировали зрители. На сцене напротив – кресла для гостей. Необычной была скамья между сценой и амфитеатром. Сейчас на ней сидели трое подростков и их матери. Последние явно стеснялись. Я настоял, чтобы пациентов подобрали из обычных людей – они ведут себя непосредственно. Это оценят. В стороне от сцены – небольшой оркестр. Здесь еще принята живая музыка. Рояль, контрабас, гитара, скрипки. Музыканты играют хорошо, убедился на репетиции. Ну, а вы как хотели? Хороший экспромт нужно подготовить.

– Началось! – сказал Серхио.

В студии вспыхнул свет, заиграла музыка и на сцену вышел ведущий с большим микрофоном в руке. Петлички с маленькими пока еще не придумали. Тетка в стороне от камер подняла над головой плакат, зрители зааплодировали.

– Добрый вечер, Аргентина! – заговорил ведущий в переводе Серхио. – Меня зовут Мануэль Альварес, и мы начинаем передачу. Сегодня мы подготовили зрителям сюрприз. Вы станете свидетелями чуда. Оно произойдет сейчас здесь в прямом эфире. Для начала представлю наших гостей…

Ведущий подошел к скамье, где сидели пациенты с матерями. Представление не затянулось. Дети и женщины назвали свои имена, говорили о проблемах сыновей и дочерей. Вернее, дочери – девочка среди незрячих была одна. Камера крупным планом показала глаза пациентов, их тусклые, лишенные осмысленности взгляды.

– А сейчас мнение врача! – ведущий подошел к зрителям и протянул микрофон сидевшему в первом ряду немолодому мужчине в костюме. – Как вас зовут, сеньор?

– Пабло Маркес, – ответил гость.

– Вы врач-офтальмолог, работаете в клинике Буэнос-Айреса?

– Да, сеньор.

– Знакомы ли вам эти дети? – ведущий указал на скамью.

– Я обследовал их. К сожалению, мальчики и девочка незрячие. Они различают свет и тьму, темные фигуры против света, но не более.

– Может ли современная медицина им помочь?

– К сожалению, нет, сеньор. Атрофию зрительного нерва еще не научились лечить.

– Мы, однако, попытаемся. Я приглашаю в студию знаменитого целителя, прибывшего к нам из Германии. Сеньор Мигель Родригес и его очаровательная супруга Мария Гомес!

Грянул туш. Я встал, Вика взяла меня под руку, и мы под бурные аплодисменты зрителей вошли в студию. На мне был костюм цвета первого снега – всю жизнь мечтал появиться перед зрителями весь в белом. Сарказм, если кто не понял, но продюсер настоял. Вика облачилась в кремовое платье с кружевами. Усадив жену в кресло, я подошел к ведущему.

– К сожалению, пока не говорю по-испански, – сказал, улыбнувшись. – Но знаю английский и немецкий.

Эту фразу я произнес на испанском – выучил, как еще десяток.

– Ничего страшного, сеньор Родригес, – заверил ведущий. – Я знаю английский и буду переводить. Что вам нужно для исцеления детей?

– Завяжите им глаза и не светите в лица. Объясните детям, что они будут ощущать покалывание от прикосновения моих рук. Это нормально.

Ведущий отдал команду. В студию вбежали ассистентки, которые завязали подросткам глаза. По просьбе ведущего их матери встали и отошли в сторону. Я шагнул к крайнему пациенту и накрыл его повязку ладонями. Ощутив покалывание в глазах, мальчик дернулся.

– Сиди смирно, мучачо[3], – сказал я по-испански. – Это скоро пройдет.

Он подчинился. Исцеление не затянулось – случаи несложные. Все это время в студии стояла тишина, было слышно только гудение софитов. Завершив с последним пациентом, я повернулся к ведущему.

– Можно снять повязки.

Он отдал команду. Подскочившие ассистентки мигом ее выполнили. Зрители в амфитеатре стали вставать. Дети закрутили головами, а потом вдруг разом загомонили, тыча во все стороны пальчиками. По студии пронесся вздох.

– Сеньор Маркес! – пригласил ведущий.

Офтальмолог вскочил с места и подбежал к детям. Стал что-то спрашивать, демонстрируя им пальцы на руках. Пациенты отвечали вразнобой. Внезапно девочка указала пальцем на врача и что-то сказала. Мальчики засмеялись.

– Говорит, что у доктора смешная бородавка на лице. Из нее торчат волоски, – прошептал мне ведущий.

Маркес не смутился и спросил что-то у детей. Все дружно закивали головами.

– Они все видят эти волосы, – пояснил ведущий и направился к врачу. Протянул ему микрофон. Маркес сказал пару фраз и развел руками. И без перевода понятно. Аудитория разразилась аплодисментами – в этот раз по своей воле, а не по указке тетки в углу. Внезапно ко мне подбежала мать одного из подростков, схватила руку и стала ее целовать. Следом устремились остальные. Блин! В сценарии этого не было. Эмоции невозможно предугадать. В центре студии возникла непредвиденная сутолока. Я, как мог, отбивался от благодарных матерей, они пытались целовать мне руки, а затем подозвали детей, и те занялись тем же. Аудитория, стоя, аплодировала действу.

– Уймите их, наконец, Мануэль! – попросил я ведущего.

Он ухмыльнулся и подошел к нам. Сказал несколько фраз по-испански, матери с детками успокоились и заняли места в амфитеатре. Ассистенты тем временем унесли скамью.

– Супер, Мигель! – прошептал мне ведущий, отведя в сторону руку с микрофоном. – Такого у нас еще не было. Это сенсация! Займите место рядом с супругой.

Я с удовольствием подчинился.

– Ты был великолепен! – шепнула Вика. – Я даже всплакнула.

Она аккуратно промокнула глаза платочком. Тем временем ведущий объявил нового гостя. В студию вошел Серков. Ведущий задал ему вопрос и протянул руку с микрофоном. Это по сценарию. Серхио рассказывает, как отыскал в России экстрасенса, позвонил ему и спросил, сможет ли исцелить слепоту. Целитель согласился помочь.

– Благодарю вас, сеньор Серкофф! – сказал ведущий и указал ему на кресло между мной и Викой. Слава Богу, у нас будет переводчик. – А теперь я приглашаю в студию первого аргентинца, излеченного сеньором Родригесом от слепоты. Вернее, аргентинку. Приветствуйте! Зулема Мария Ева Менем, дочь президента Аргентины!

Зулема вошла в студию легкой походкой, встала в центре и улыбнулась залу. Выглядит потрясающе. На голове – прихотливая прическа. Одета в красное платье до колен, такого же цвета туфли-лодочки и перчатки. Ведущий протянул ей микрофон.

– Расскажите, как все произошло, сеньорита Менем!

– В детстве я перенесла тяжелую болезнь, которая привела к слепоте, – начала Зулема. – Вы не представляете, насколько мучительно после мира, наполненного красками, оказаться в темноте. Я пребывала в отчаянье, и так много лет. Но однажды мне сказали, что в России есть целитель, который может вернуть зрение. Я немедленно отправилась туда. Меня встретил сеньор Серкофф, он же сопровождал меня в поездке по России. Там было очень холодно, мне купили меховую шубку, шапку и теплые сапоги. Но все равно я немножко дрожала, – улыбнулась девушка.

– Как вас исцелили?

– Так же, как и этих детей, только случилось это в парке. Когда сеньор Родригес снял повязку, первое, что я увидела, был снег. Он лежал повсюду: на дорожках, скамейках, деревьях. Это было так красиво! Восхитившись обретенной возможностью видеть, я решила, что такой целитель непременно должен приехать в Аргентину и помочь нашим детям. По возвращению сказала это отцу. Он поддержал меня, даровав своим указом аргентинское гражданство сеньору Родригесу и его супруге. И вот они здесь, – она повела рукой в сторону нас с Викой. – Есть и первый результат: трое юных аргентинцев только что обрели зрение.

Аудитория зааплодировала. Политические игры. Президент Менем только что получил прибавку к своему рейтингу. Ну, и фиг с ним.

– Это только начало, – продолжила Зулема. – Сеньор Родригес любезно согласился открыть практику в Буэнос-Айресе. Для оплаты его услуг создан фонд, который возглавила я. Наша семья перечислила на счет фонда двадцать миллионов аустралей. Призываю состоятельных граждан страны присоединиться и делать взносы. Мы должны вылечить всех аргентинских детей, независимо от их происхождения.

Аплодисменты. Зулема, довольная, идет к креслу и садится рядом с Викой. Менем хитер. Только что пристроил дочку к делу, да еще заработал на этом очки. Свои двадцать миллионов аустралей он вернет с лихвой – такова суть всех этих фондов. Но и мне перепадет. Зулема пообещала платить 500 долларов за ребенка. Меньше, чем в Германии, но и то хлеб.

– А теперь, сеньоры и сеньориты, перейдем к вопросам, – объявил ведущий. – Кто первый?

Лес рук. Ведущий протягивает микрофон мужчине лет пятидесяти во втором ряду.

– Сеньор Родригес, почему вы выбрали Аргентину? В мире много стран, где вас приняли бы с распростертыми объятиями. Например, в США или Канаде.

Ага! Обняли бы так, что не вырвался. Но вопрос правильный, по сценарию.

– Это не просто объяснить, сеньор. Не хочу сказать, что мечтал приехать сюда с детства. Разумеется, я знал об Аргентине – в России замечательные школы и там хорошо преподают географию. Но близкой ваша страна стала в 1982 году, когда случилась война за Мальвинские острова. Находясь за тысячи километров, мы следили за ней, затаив дыхание. Наши симпатии были на стороне аргентинцев. Ведь они воевали за свою территорию! Это очень близко нам, русским. Мы неоднократно подвергались нападениям врагов, которые зарились на наши земли. В последнюю войну разгромили самую сильную армию мира, перед которой склонилась вся Европа. Но Россия – огромная страна с большим населением и развитой промышленностью, потому мы и выстояли, хотя было невероятно трудно. У Аргентины возможности скромнее. Мы радовались вашим победам. Аплодировали, когда храбрый аргентинский пилот удачной атакой потопил новейший британский эсминец «Шеффилд». Скорбели, когда погиб крейсер «Генерал Бельграно». Мы, русские, высоко ценим мужество и героизм, а аргентинские солдаты и офицеры проявили его в полной мере. Вот тогда я и дал себе обещание, если представится возможность, побывать в Аргентине, познакомиться с героями. Как вы знаете, я целитель, и хочу сделать объявление. Если у кого-то из ветеранов войны за Мальвинские острова есть проблемы со здоровьем, он может обратиться ко мне и получить помощь бесплатно. Я не Бог, но сделаю, что могу.

Последние мои слова Серхио перевел после небольшой запинки. Этого не было в сценарии. Я сказал их по наитию и от души. Мы с друзьями в самом деле следили за этой войной и были на стороне Аргентины.

Мгновение в аудитории стояла тишина, но затем она словно взорвалась. Вскочив с мест, люди аплодировали, не жалея ладоней.

– Удивили вы меня, Михаил Иванович, – прошептал мне Серхио на ухо. – Знаете, что сказать!

Ну, так ты не прожил столько… Дальше вопросы посыпались, как из мешка.

– Любите ли вы футбол?

– Конечно! Сам в него с удовольствием играю.

Аплодисменты.

– Кто ваш любимый футболист?

– Диего Марадонна.

Овация…

– Сеньоры! Сеньоры! – утихомирил разошедшуюся аудиторию ведущий. – Времени у нас осталось немного, а мы еще не задали вопросов очаровательной супруге нашего гостя. Она, кстати, врач, и активно помогает мужу в исцелении детей. Кто хочет спросить?

В первом ряду встала женщина в цветастом платье. Ведущий подлетел к ней с микрофоном.

– Сеньора Гомес, где и как вы познакомились со своим мужем?

– Я пришла к нему на прием, – улыбнулась Вика. – У меня были проблемы со здоровьем. Миха… Мигель меня исцелил.

– Ну, а дальше?

– В тот же день он сказал мне, что я женщина его мечты. Признаюсь, не поверила. Слишком быстро все случилось. Но Мигель был настойчив, ухаживал за мной и, наконец, сделал предложение.

– Как это произошло?

– Мигель пригласил меня в ресторан, заказал ужин, а потом вышел к оркестру и спел песню. Знаете, какую? Бесаме мучо!

Зрители захлопали.

– Я не знала испанского и спросила Мигеля, о чем песня? Он перевел. Тогда я встала и поцеловала его на виду всего ресторана. Так все и произошло.

Аудитория вновь зааплодировала.

– Не знал, что наш гость еще и поет, – соврал ведущий. – Сеньор Родригес! Может, продемонстрируете? Оркестр у нас есть, а мелодию «Бесаме мучо» музыканты знают.

– Из меня неважный певец, – изобразил я смущение.

– Если ваше исполнение покорило такую красавицу, как сеньора Гомес, нам понравится и подавно. Так ведь? – обратился он к залу.

Ответом стали аплодисменты. Я встал и подошел к оркестру. Ведущий сунул мне в руку микрофон. Гитарист пробежался пальцами по струнам.

Bésame, bésame mucho

Como si fuera esta noche la última vez

Bésame, bésame mucho

Que tengo miedo perderte, perderte después…[4]

Почему я сам предложил продюсеру спеть «Бесаме мучо»? Во-первых, она не требует сильного вокала, можно просто произносить слова под музыку. Во-вторых, это единственная песня на испанском, слова которой я знаю. Ну, и, в-третьих, хит всех времен и народов. Серхио говорил, что мне нужно понравиться аргентинцам, вот и стараюсь. После первого куплета Вика встала и, пританцовывая, направилась ко мне. Я переложил микрофон в левую руку и протянул ей правую. Она взяла, подняла ее над головой, сделала оборот на месте, а затем положила мне руки на плечи. Я обнял ее за талию, и мы изобразили танго – ну, насколько получилось. Это, конечно, наглость – танцевать танго перед аргентинцами, но я надеялся на снисхождение зрителей. Ведь и мы будем хлопать негру, который прилетел в Москву из Африки и решил сплясать «барыню».

Bésame, bésame mucho.

Que tengo miedo perderte, perderte después?

Que tengo miedo perderte, perderte después?[5]

Я завершил пение. Вика обняла меня и чмокнула в губы. Аудитория разразилась овацией. Я вернул микрофон ведущему, и мы рука об руку с женой вернулись к своим креслам. Но сесть не успели: ведущий объявил об окончании передачи. Все встали и начали аплодировать. В студии погас свет, мы с Викой отправились к выходу. По пути пришлось пожимать руки подбежавших участников передачи и персонала. Особенно горячо тряс мне ее продюсер.

– Это шоу у нас купит вся Латинская Америка, – объявил довольно. – Такого еще никто не показывал. Грасиас[6], сеньор Родригес!

– Завтра вы проснетесь знаменитыми, Михаил Иванович, – улыбнулся сопровождавший нас Серхио. – И любимцем аргентинцев.

В справедливости его слов я убедился почти тут же. В холле телецентра к нам метнулся Алонсо – он ждал здесь окончания передачи.

– Я все видел, сеньор Родригес, – сообщил, указав на телевизор. – Счастлив, что вожу такого человека. Позвольте вас поблагодарить от имени солдат и офицеров, воевавших на Мальвинах.

– Ты был там, Алонсо? – удивился я.

– Так точно, сеньор! – щелкнул он каблуками. – Кабо[7] роты снабжения. Ездил на грузовике, возил продукты и боеприпасы. Когда британцы высадились на острова, попал в плен. Они обращались с нами, как со скотом, – лицо его посмурнело. – Заставляли разминировать поля. Когда один из наших подорвался, его пристрелили, чтобы не лечить[8]. Шлюхины дети! У меня к вам просьба, сеньор.

– В машине скажешь, – поспешил я, заметив, что в холл вытекает толпа зрителей. Сейчас окружат, засыплют просьбами – не отобьешься. Знаем. Торопливо попрощавшись с Серхио, мы с Викой поспешили к «кадиллаку» и успели заскочить в салон прежде, чем из дверей телецентра показались преследователи.

– Вы сказали, что готовы помочь ветеранам войны, – продолжил Алонсо, когда мы отъехали достаточно далеко.

– У тебя проблемы со здоровьем? – удивился я. Больным наш водитель не был – я его просканировал еще при первой встрече. Привычка.

– Нет, сеньор, проблема у моего друга. Мы вместе воевали, а затем были в плену на островах. Тененте[9] командовал нашим взводом. Очень справедливый человек – никого зря не наказывал, заботился о солдатах. Мы всегда были сыты, одеты и обуты, а ведь так было не у всех. На складах всего хватало, а солдаты ходили в рваных ботинках[10]. К сожалению, тененте не повезло. Миной ему оторвало ступню.

– Я не смогу вырастить ему новую.

– Речь не о ноге, – вздохнул он. – Тененте пьет. Из армии его, понятное дело уволили, назначив пенсию, но она небольшая. Отсутствие ступни не мешает Диего работать. Он умный и образованный человек, окончил военное училище. Таких охотно берут на государственные и частные предприятия, но никто не хочет держать пьяницу. Диего регулярно уходит в запои. Его увольняли, а в последнее время перестали принимать вовсе – знают о его слабости.

– Излечить от пристрастия к спиртному можно только в случае, если алкоголик сам того желает, – сказал я.

– Он хочет, сеньор! Сам об этом говорил. Сколько раз пытался прекратить! Ничего не получается.

– Диего сейчас в запое?

– Нет, сеньор. Но это ненадолго.

– Отвезите нас к нему. Далеко живет?

– У меня, сеньор. Диего нечем платить за квартиру. Вернее, есть, но он пропивает пенсию, потому я поселил его у себя.

Хороший ты человек, Алонсо. Не каждый согласится приютить алкоголика, да еще заботиться о нем.

– Вези! – сказал я.

– Только я с вашего разрешения позвоню, – попросил водитель. – Чтобы никуда не уходил.

А еще прибрал в комнате. Там же холостяки живут. «Кадиллак» притормозил у телефонной будки, Алонсо выскочил, сделал короткий звонок, и мы отправились по нужному адресу. Водитель проживал в районе, застроенным однотипными многоэтажными домами типа наших хрущевок. Редкость для Буэнос-Айреса, к слову. Здесь каждый квартал имеет свой архитектурный стиль. Автомобиль свернул во двор и осветил фарами играющих в футбол мальчишек – они занимались этим в свете уличного фонаря. Вот же фанаты! Увидав лимузин, мальчишки бросили играть и подбежали к нам. Алонсо вышел, что-то сказал и протянул старшему купюру. Та мгновенно исчезла в лапке подростка.

– Присмотрят за машиной, – сказал нам. – Район здесь не самый благополучный. Следуйте за мной, сеньор и сеньора.

Тененте оказался мужчиной лет тридцати с небольшим, полноватым, со слегка одутловатым лицом. Ну, так пьет… Ходит, прихрамывая – протез. Вежливо поздоровавшись, он с любопытством уставился на Вику.

– Не будем терять время, Диего, – предложил я, когда мы расселись в небольшой комнате, похоже, что единственной в квартире. – Алонсо сообщил вам, кто я и для чего прибыл?

– Да, сеньор, – ответил он на чистом английском. – А еще я видел вас по телевизору, – он указал на старенький приемник в углу комнаты. – Алонсо сказал, что его нанимателя покажут в шоу, мне было любопытно посмотреть.

– Вы согласны избавиться от алкогольной зависимости?

– Да, сеньор! – сказал он твердо.

– Но учтите – это навсегда. Никогда более вы не сможете получить удовольствие от выпивки.

– У меня его было сверх меры, – горько улыбнулся он.

Наш бы человек сказал: «Я свою цистерну уже выпил».

– Алонсо, мне нужен бокал.

Водитель метнулся на кухню и принес запрошенное. Я поставил бокал на низенький столик и открыл бутылку «Курвуазье». Где взял? В баре лимузина. Там выпивки хватает. Алонсо и Диего наблюдали за мной с удивлением. Я плеснул коньяка в бокал и протянул его тененте.

– Выпейте!

– Стоит ли? – засомневался Диего. – Сорвусь в запой.

– Вы и без меня сорветесь. Пейте!

Диего взял бокал и выцедил из него коньяк. Аккуратно поставил опустевший на столик.

– Вкусный! – заметил, улыбнувшись.

– А теперь замерли! – велел я, положив ему руку на голову.

Человек я наблюдательный, своим даром занимаюсь. Еще в Минске наблюдал за выпивающими людьми. Даже небольшая доля алкоголя пробуждает у них свечение в определенной доле мозга. Это центр удовольствия от выпивки. Именно от нее. Еда или секс, к примеру, заставляют светиться другие области. Есть! Появилось. Чуть нажав даром, я заставил свечение исчезнуть.

– Что вы чувствуете, Диего? – спросил, убрав руку.

– Ничего, – пожал он плечами. – Поначалу было хорошо, а потом исчезло.

– Еще бокал!

Вторая и третья порция выпивки свечения не вызвали. Готово.

– Будто воду пью, – подтвердил Диего. – Вкус и запах коньяка, но удовольствия никакого.

– Так будет и впредь, – сказал я. – Вы, конечно, можете выпить больше, но не получите ничего, кроме тяжелой головы поутру и других признаков отравления. Алкоголь для вас теперь яд. Поняли?

– Да, сеньор, – кивнул он. – Грасиас!

– Чем вы занимались на предприятиях? – спросил я.

– Снабжением, – пожал он плечами. – Это моя специальность по образованию. Руководил отделами. В подчинении было от пяти до сорока человек.

То, что нужно.

– Хотите получить работу?

– Да, сеньор! – оживился он.

– Приходите ко мне завтра утром в отель. Принесите эту бутылку, – я указал на «Курвуазье», – с оставшимся коньяком. Если там будет столько же, как сейчас, найму. А теперь – аста ла виста![11]

Забегая вперед, скажу, что Диего пришел. И коньяк принес – ровно столько, сколько оставалось.

[1] Для примера: по итогам 1990 года в самой богатой стране мира – США насчитывалось всего 66 миллиардеров. Понятно, что все они были наперечет. Так что перспектива и вправду блестящая.

[2] Выдумана автором.

[3] Мучачо – мальчик (исп.).

[4] Целуй меня, целуй меня крепче,

Как если бы ночь эта нашей последней была.

Целуй меня, целуй меня крепче,

Боюсь потерять, потерять я тебя навсегда.

[5] Целуй меня, целуй меня крепче,

Как же разлуку теперь нам с тобой превозмочь?

Как же разлуку теперь нам с тобой превозмочь?

[6] Грасиас – спасибо (исп.).

[7] Кабо – капрал в армии Аргентины.

[8] Реальный случай. Британский солдат, застреливший раненого аргентинца, заявил, что сделал это «из гуманных соображений». Никакой ответственности он, естественно, не понес.

[9] Тененте – младший офицер в армии Аргентины. Равен нашему лейтенанту.

[10] Реальный факт. Англичане захватили на Мальвинских островах забитые амуницией склады, в то время как солдаты, оборонявшие острова, ходили чуть ли не босиком.

[11] До свидания по-испански.

Глава 8

8.

Особняк впечатлял. Построенный в колониальном стиле еще в прошлом веке, он выглядел тяжеловесно и внушительно. Два этажа (с мансардой – три), толстые оштукатуренные стены, крыльцо с квадратными колоннами и портиком. Печные трубы по торцам здания. От калитки к дому вела посыпанная кирпичной крошкой дорожка, проложенная между рядами подстриженных на уровне пояса кустов. Внутри здания все было так же солидно. Просторный зал-прихожая с камином высотой в человеческий рост, столовая, гардеробная… Кухни нет – располагается в отдельном здании на территории поместья. Хотя некогда была, о чем свидетельствовали трубы, возвышавшиеся над черепичной крышей. На второй этаж с жилыми комнатами вела мраморная лестница с мраморными же перилами и балясинами, а вот в мансардные помещения – деревянная, но крепкая, из дубовых плах. Мансарду, как нам пояснили, сделали позже. Цивилизация не обошла стороной особняк: ванные комнаты с туалетами имелись во всех спальнях; а вот в мансарде ватерклозет один, как и душ. Телефонные аппараты на всех этажах. На стенах – батареи отопления, оно здесь автономное, от электричества. Имелся подвал для вина со стеллажами для бутылок и бочками на специальных подставках – пустыми, конечно.

В прошлом веке поместье строили за городом, но со временем Буэнос-Айрес разросся и подступил к нему вплотную, что есть гуд. Из столицы ехать не далеко. Облазив особняк, я выбрался во двор, где осмотрел подсобные помещения. Кухня, флигель для проживания прислуги, ныне пустующий, гараж на два автомобиля. К нему от кованых ворот вела выложенная брусчаткой дорога. Территория поместья – гектара полтора, обнесена кирпичной оградой. Есть отдельно стоящая терраса, проще говоря, беседка, хотя назвать так капитальное сооружение с черепичной крышей не поворачивался язык. Даже печь-гриль внутри имеется. Отсутствуют только стены.

Особняк сдавался с мебелью, и она мне понравилась. Сделанная на заказ, основательная и удобная.

– Почему дом до сих пор пустует? – спросил у сопровождавшего меня Диего. Он даже на мансарду со мной лазил, несмотря на протез.

– Дорого, сеньор Родригес, – вздохнул бывший тененте. – Пять тысяч долларов в месяц, да еще хозяева требуют предоплату за квартал. Это только аренда. Содержание поместья обойдется тысячи три в месяц. Прислуга, электроэнергия, вода, телефон, налоги. Все это платить нам.

– Заплатим, – сказал я. – Мне нравится.

– Воля ваша, – кивнул Диего. – А прислуга? Хозяева ее рассчитали.

– Поговорите с людьми. Работящих примем обратно, лодырей заменим. Вы теперь управляющий, вам и решать.

– Благодарю, сеньор! – поклонился экс-тененте.

Договор на аренду заключили в тот же день. Я выписал чек на пятнадцать тысяч долларов, и назавтра перевез жену и вещи. Обстоятельства поджимали. Участие в шоу не прошло даром – появились толпы жаждущих исцеления. Следовало организовать прием – и как можно скорее. Связываться с клиниками не хочу – хватит с меня немцев, потому искал особняк. Нашел. Серхио не подвел: я получил разрешение местного минздрава исцелять незрячих детей. Почему только их? Спросите у чиновников.

– Не переживайте, сеньор, – сказал по этому поводу Диего. – Работы хватит. Кроме Аргентины есть Бразилия, где живет сто пятьдесят миллионов человек. А еще Мексика и другие страны Латинской Америки. Не исключаю США и Канаду. Мы, к слову, будем лечить гринго?

– Если хорошо заплатят, – улыбнулся я. – Скажем, десять тысяч долларов с головы. Сам же говорил: аренда дорогая.

Управляющий засмеялся. Не любят здесь американцев. С Диего у нас с первых дней установились добрые отношения. Бывший военный интендант и алкоголик оказался толковым и работящим парнем. Отлично разбирается в местных реалиях, много знает и умеет, ничего не забывает. Превосходное чувство юмора. Годами мы почти ровесники. А еще Диего впечатлило мое воинское звание. Я не стал говорить, что погоны получил после двухмесячных сборов. Здесь офицеров ценят и очень уважают.

Конвейер заработал. Его организация и отладка легла на плечи Диего и двух нанятых им специалистов. В первой половине дня я занимался пациентами от фонда дочери президента. Их привозили на автобусе в сопровождении родителей. Исцеления детей они ждали в беседке, где угощались кофе и печеньем. Пациентов я отпускал по мере исцеления – детям трудно высидеть час с повязкой на глазах. Они бежали к родителям, вызывая у тех слезы и восторг. Вот пусть выпускают пар, не то примутся руки целовать… Больше пятнадцати детей за раз фонд не привозил – обычно меньше. Все упиралось в финансирование. Есть деньги – везут, нет – могли позвонить и извиниться. И вот тут все зависело от расторопности Диего и его людей: следовало оперативно заменить «фондовских» пациентами из собственной очереди, куда записывали детей из состоятельных семей. Платили они по другому тарифу – тысяча долларов за ребенка. Как сказал Диего, нормальная цена даже для не слишком богатых аргентинцев. В крайнем случае можно взять кредит в банке, и его дадут. Деньги фонд перечислял на мой счет, состоятельные родители привозили наличные. Их хранили в огромном сейфе, доставшемся нам от хозяев. Раз в неделю приезжала инкассаторская машина из банка и забирала выручку. Но это я забежал вперед.

Мы едва успели обосноваться в поместье, как в мой кабинет заглянул Диего.

– Звонили из кубинского посольства, – сообщил с порога. – Просили принять их представителя.

– Пусть приезжает, – сказал я. – Какие у вас отношения с кубинцами?

– Хорошие, – ответил он. – В войну они нас поддержали. Помогали оружием – поставляли его через Ливию и Бразилию[1].

И почему я не удивлен? Кубинец приехал в тот же день. Мужчина лет сорока, высокий, жилистый. Одет в штатский костюм, но носит его как мундир.

– Рауль Гарсия, советник посольства, – представился гость по-русски и протянул мне руку. Я ее пожал. – Мы могли бы поговорить?

– Запросто, – ответил я, указав на стул. Встреча происходила в столовой. – Вино, кофе, ром? Вы голодны?

– Нет, товарищ, – покачал он головой. – Но от кофе не откажусь.

Я велел горничной принести напиток и устроился за столом напротив. Несколько мгновений мы рассматривали друг друга. Первое впечатление не обмануло – гость успел повоевать. Суровое лицо с резкими чертами, смотрит, словно целится. Приходилось мне встречать таких орлов в прошлой жизни.

Немного поговорили о погоде, затем принесли кофе, и мы оба сделали по глотку.

– Товарищ Фидель поручил спросить, – начал гость, поставив чашку. – Вы согласны исцелять кубинских детей? Если да, то за какую плату?

Молодец Фидель и его разведка. Не успел начать практику, как разнюхали. Вот такая у них диктатура – первым делом дети.

– Ответ на первый вопрос: да. На второй: бесплатно.

Рауль удивленно уставился на меня.

– Почему бесплатно? – спросил после паузы.

– В 1986 году в СССР случилась авария на Чернобыльской АЭС. Пострадало много людей. Десятки заболели лучевой болезнью. Спасти их могла пересадка костного мозга. И тогда кубинцы, обучавшиеся в СССР, стали донорами. Знаете, какова процедура? Берут шприц с толстой иглой, протыкают ею грудную кость и выкачивают мозг. Это очень больно и небезопасно. Но кубинцы пришли.[2] Считайте, возвращаю долг.

Почему я трепетно отношусь к Чернобыльской теме? Ну, так был там. В 1986 году меня призвали из запаса и направили на юг Беларуси. Командовал взводом в батальоне, охранявшем рубежи зоны. Не по ВУС[3], конечно, но тогда с этим мало разбирались – всех гребли. По итогам этих сборов мне упала на погоны третья звездочка – стал старшим лейтенантом.

– Спасибо, товарищ! – сказал кубинец. – Скажу честно: не ожидал. Информация была другой.

– Что сбежал из СССР ради денег? – улыбнулся я.

– Да, – кивнул он.

– Деньги, если их достаточно, дают человеку свободу. Ему нет нужды думать, как найти работу и прокормить детей. Но когда богатство становится фетишем, оно превращает человека в раба. Он живет ради денег, посвящая помыслы накоплению сокровищ. Я ценю свободу. И еще. Куба тридцать лет в блокаде. Требовать с вас денег при таких условиях – преступление. Хотя у меня будет просьба.

– Слушаю! – насторожился он.

– Требуется охрана. Поместье расположено за городом, каждый день здесь скапливаются крупные суммы денег. Рано или поздно заинтересуется местный криминал. Аргентинцев нанимать не хочу – среди них могут быть люди из преступного мира или их ставленники. Кубинцам доверяю. Охранникам буду платить. Размещение и питание за мой счет.

– Сколько человек нужно?

– Для начала пять. Дальше будет видно.

– Хорошо, – кивнул он. – Обеспечим. Как собираетесь работать с детьми? Их привозить сюда? По каким дням?

– Лучше нанять теплоход, погрузить пациентов и привести в порт Буэнос-Айреса. Я буду приезжать и исцелять. Эдакий плавучий госпиталь. Это дешевле, чем самолетами. Есть еще причина: исцеляю не только слепоту. Еще детский церебральный паралич и онкологические заболевания.

– Правда? – изумился он.

– Подтверждено практикой в СССР. Но в поместье принимаю лишь незрячих – таково решение местных властей. Иностранное судно не является территорией Аргентины, там могу делать, что хочу. Привозите всех. И еще. У вас есть хорошие микробиологи?

– Думаю, найдутся, – кивнул он. – Вам они зачем?

– Есть идея сделать лекарство против рака.

– Даже так? – подобрался он. – Почему с нами?

– В случае успеха вы используете лекарство для своих людей. Бесплатно.

– В СССР медицина тоже бесплатная, – возразил он. – И ученые там хорошие.

– Мне пока нельзя возвращаться на Родину, – возразил я. Не рассказывать же ему, что произойдет с СССР скоро? Что случится, получи руководство независимых государств доступ к разработкам? Продадут на Запад мигом, а потом страна за огромные деньги будет покупать у них готовый препарат. – В случае успеха поделитесь со мной рецептурой. Таково мое условие.

– Нет проблем, – кивнул он. – Благодарю, Мигель. Я доложу о разговоре товарищу Фиделю. Полагаю, он поддержит. До свидания!

Кубинцы прилетели через день. К поместью группу доставило такси-микроавтобус, которое, развернувшись, немедленно уехало. Понимаю водителя: выглядели гости вовсе не туристами. Сильные, жилистые, стремительные в движениях. У каждого за спиной объемный рюкзак. Одеты скромно и легко – в Северном полушарии весна. А вот здесь – осень и прохладно. Я наблюдал за гостями из окна кабинета. После чего взял портативную рацию и велел сторожу провести их в дом. Через пару минут спустился сам. Поздоровался и представился, заодно рассматривая будущих охранников. Кубинцы назвали свои имена. Они сняли рюкзаки и стояли вольно, но эта кажущаяся расслабленность не обманывала. Волки. Четверо мужчин и одна женщина. И какая! Мулатка лет двадцати пяти, невысокая, стройная, с офигительно красивым лицом и спортивной фигурой.

– Товарищ Исабель, – представил ее старший группы по имени Луис. – Вижу, сомневаетесь, товарищ Мигель. Попробуйте ее захватить.

По-русски он говорил не совсем уверенно, но понятно. Я пожал плечами, подошел к Исабель сзади и обхватил ее руками чуть ниже груди. Из борцовского захвата не вырвешься. В тот же миг изящная шоколадная ножка скользнула мне в промежность, подцепила лодыжку, и я почувствовал, что лечу. На спину грохнулся словно шкаф – хорошо, что на полу оказался ковер. Все равно удар вышиб из меня дух, я невольно разжал руки. Вывернувшаяся из захвата мулатка, оседлала меня и изобразила удар кулаком в горло.

– Готов, – сообщила, ослепительно улыбнувшись. – Признаешь?

По-русски она говорила без акцента. На мгновение я завис, ощутив на себе упругое женское тело. И его запах: чистый, манящий.

– Признаю, – согласился наконец. – Но ты можешь не вставать. Мне так нравится.

Луис перевел мои слова кубинцам, они захохотали. Мулатка смутилась и вскочила. Следом поднялся я.

– Исабель была лучшей в группе, – сообщил Луис. – И еще она училась в СССР, русский для нее как родной. Товарищ Фидель посоветовал нам взять женщину-бойца. Она будет охранять вашу супругу, сопровождая ее в поездках. Заодно обучит испанскому языку.

– Передайте команданте мою благодарность, – сказал я. – Он мудрый человек. А теперь идемте, покажу ваши комнаты.

Кубинцы разместились в мансардном этаже. Комнаты выбирали сами. Исабель нашлась спаленка на втором, судя по всему, бывшая детская. Мулатка только цокнула языком, рассмотрев комнату и мебель.

– Никогда не жила в такой роскоши, – произнесла с восторгом.

– Вы того заслуживаете, – сказал я, едва удержавшись от комплимента. Черт, что со мной? Запал на шоколадку? Только этого не хватало! У меня жена есть. Да, и стар я для Исабели. Вон какие у нее напарники! Молодые, сильные, красивые.

– Размещайтесь, товарищи! – предложил. – Через час встретимся в столовой. Пообедаем, поговорим.

Стол накрыли на семерых – я с Викой и охрана. Прочий персонал отсутствовал – воскресенье. Из прислуги в поместье только повар, вернее, повариха и сторож на воротах. Вот и замечательно: лишние уши ни к чему. Кармелита, наша повариха, приготовила эскалопы из говядины, печеный ломтиками картофель, салат из овощей и разнообразную мясную нарезку. Подала свежий пшеничный хлеб, кукурузные лепешки и вино. Кубинцы принесли бутылку рома. Мы выпили, закусили и набросились на еду. Ели гости с удовольствием – было видно, что угощение им нравится. Так на Кубе продовольствие по карточкам. Никто не голодает, но разносолы в дефиците. Снедь кубинцы просто смели, причем, мулатка не отставала от мужчин. Кармелита подала кофе. Луис и еще один кубинец достали сигары, угостили и меня. Остальные не курили. Виктория, не любившая табачного дыма, попрощалась и ушла. Мы с удовольствием задымили.

– Поговорим об оплате, – предложил я. – Тысяча долларов в месяц устроит[4]? Командиру – полторы.

Исабель перевела.

– Мы согласны, товарищ! – поспешил Луис. Остальные не ответили, но по их лицам было видно, что довольны. А ведь половину отдадут Кубе – у них так принято. Стране отчаянно не хватает валюты – блокада, мать ее. Оттого и живут скудно.

– Питание и проживание бесплатно, – сообщил я. – Если есть предпочтения по блюдам, скажите поварихе. Вот еще, – выложил на стол стопку банкнот. – Здесь десять миллионов аустралей. Купите одежду по сезону, заодно, чтобы не выделяться среди аргентинцев. Ваша слишком легкая и бросается в глаза. Завтра дам вам автомобиль. Водитель отвезет в город, подскажет нужные магазины, поможет с выбором. Сегодня отдыхайте.

– Нет, товарищ Мигель, – покачал головой Луис, прибрав деньги. – Отдыхать мы не будем. С вашего разрешения обследуем поместье. Распорядитесь, чтобы нам дали ключи от помещений.

– Сам и дам, – пожал я плечами. – Даже проведу.

– Вы служили в армии? – внезапно спросил Луис.

– Старший лейтенант запаса. Командир взвода связи.

– Я субтиненте Луис Гальего. Младший лейтенант, по-вашему. Мои спутники – прапорщики, кроме Исабель, она – сардженто де примера, то есть сержант первого класса. Офицерское звание пока не выслужила. Мы на службе и выполняем приказ – любой ценой уберечь вас и вашу супругу от возможных неприятностей. Сообщаю это для того, чтобы знали: мы воинское подразделение и жить будем по своему распорядку. Подъем, зарядка, тренировки. Как офицер, поймете.

– Только не пугайте пациентов, – улыбнулся я. – Шесть дней в неделю сюда приезжают родители с детьми. Это сегодня никого нет. Не желательно, чтобы вы тренировались на глазах посетителей. А то вдруг Исабель вздумает кого-то повалять.

Мулатка возмущенно зыркнула, но мой спич перевела. Кубинцы засмеялись.

– Не волнуйтесь, товарищ Мигель! – поспешил Луис. – Мы будем незаметны, как положено охране. Нас этому учили. А сейчас покажите нам поместье.

И мы пошли…

***

В понедельник я представил кубинцев Диего, рассказал, сколько им платить, и велел поставить на довольствие.

– Аргентинцы стоили бы дешевле, – сказал управляющий после того, как Луис и его люди ушли.

– Мне нужны не дешевые, а лучшие, – ответил я. – Будешь возражать?

– Нет, сеньор, – вздохнул он. – Они в самом деле такие! Если б с нами на островах были бы кубинцы, британцы не смогли бы высадиться. Или положили бы свой десант. А сказал потому, что появилась проблема. Мне звонили из фонда дочери президента. Деньги у них кончились, а когда появятся, неизвестно. Что делать?

– Продолжать исцелять. Пусть везут. Десять человек в день. Заплатят –хорошо, нет – переживем.

– Вы плохой бизнесмен, Мигель, – покачал он головой. – Хотя я рад вашему решению. Дети не виновны. Есть и хорошая новость. Позвонил гринго из США. Он согласен заплатить десять тысяч долларов за исцеление сына, но настаивает на проверке результата.

– Пусть везет с собой офтальмолога или нанимает его здесь, – пожал я плечами.

– В этом нет нужды, – ответил Диего. – Офтальмолог он сам…

Американец прибыл через два дня. Худощавый, лысый, молодцеватый. А вот сын толстый и рыхлый – в мать, наверное. Да и двигается мало – у незрячих это проблема. Исцелил я его легко – стандартный случай. Сняв повязку, мальчуган восторженно завопил и попытался вскочить со стула. Отец прикрикнул, усадил сына обратно, после чего принялся его обследовать. Нацепил на лоб сферическое зеркало с дыркой, достал какие-то приборы и приступил. Затем вытащил из сумки свернутую в трубку таблицу, водрузил ее на вешалку и проверил остроту зрения мальчика по ней.

– Великолепно! – сказал, закончив. – Очки не понадобятся. Как вы это делаете, мистер Родригес?

– С Божьей помощью, – улыбнулся я.

– Это навсегда? Рецидивы вероятны?

– До сих пор не было. Но если и возникнут, то коррекция бесплатна.

– Благодарю.

Он протянул мне пачку стодолларовых купюр в банковской упаковке. Я взял ее и сунул в карман.

– У меня к вам предложение, мистер Родригес, – сказал американец. – Мы могли бы поговорить?

Почему бы и нет? Американцы – последние пациенты сегодня.

– Прошу, – указал я на кресло. – Мальчик пока может посидеть на террасе. Кармелита угостит его кофе и печеньем. Или чаем.

– Кока-колой! – потребовал пациент.

– Можно колой, – кивнул я. В доме она есть. Для гостей держим. Я эту гадость не пью.

– Не хотите перебраться в США? – начал офтальмолог, когда мы остались наедине.

– Нет, – покрутил я головой.

– Почему? – удивился он. – Вы могли бы зарабатывать миллионы, получить американское гражданство.

– Не хочу. Мне нравится в Аргентине.

– Жаль, – огорчился он. – Тогда предлагаю сотрудничество. Я буду направлять к вам пациентов. Доходы пополам.

А рожа не треснет?

– Нет, мистер Джонатан. Мой гонорар – десять тысяч долларов с пациента. Сколько с них возьмете вы, мне не интересно. Только так.

– Хорошо, – вздохнул он. – Сколько пациентов вы готовы принять?

– Десять человек в неделю. Лучше одной группой. День недели, время и прочие подробности согласуйте с управляющим. Вы с ним уже знакомы.

– Вы деловой человек, мистер Родригес, – сказал американец, вставая. – Говорят, что вы русский, более того, из СССР. Это так?

– Да.

– А хватка, как у американца. Жаль, что не хотите переехать в США. Вы бы сделали блестящую карьеру. Если передумаете, сообщите.

– Как только, так сразу, – пообещал я.

Не знаю, как понял это гость, но расстались мы довольные друг другом. Но еще более довольным выглядел Диего.

– Сто тысяч долларов в неделю! – восхитился, услыхав о разговоре. – Я беру свои слова обратно. Вы отличный бизнесмен, сеньор!

А еще гоню замечательный самогон. Шутка…

Первая партия из США прибыла через неделю. Проблем с ними не возникло. Чего не отнимешь у американских врачей, так профессионализма. Сказали, чтоб пациенты до 18 лет, таких и привезли. Предупредили: с сохранившимся зрением от двух процентов, значит, полностью слепых не будет. Не то были прецеденты. Неприятно говорить матери, что ее ребенку не поможешь. Она ведь так надеялась! Аргентинцы в этом отношении похожи на нас.

Но все это произошло позже. Перед этим случилось происшествие, едва не погубившее мои планы, да и меня лично…

***

Серхио позвонил вечером. Я как раз разобрался с последним пациентом.

– Михаил Иванович! – в голосе помощника президента слышалась паника. – Вам приходилось исцелять инсульт?

– Нет, – ответил я, – но могу попытаться. Результат зависит от сложности случая и состояния пациента.

– Все сложно и плохо, – выдохнул он. – Но попробуйте. Другого не остается. Утопающий за соломинку хватается, как говорят у русских. Приезжайте как можно скорее. Военно-морской госпиталь, район Кабаллито. Я встречу у входа.

– Еду! – ответил я и положил трубку. К счастью, Алонсо нашелся у гаража, где мыл машину. А ведь мог уйти – рабочий день у него кончился. Я и сам могу сесть за руль, но Буэнос-Айрес знаю плохо.

– Гони! – приказал я, запрыгнув в салон. – Военно-морской госпиталь.

«Линкольн», рыкнув мотором, сорвался с места. Гнал Алонсо от души – любит это дело. И машина позволяет. «Кадиллак» я сдал, уезжая из отеля, арендовав взамен автомобиль поскромнее. Но это с виду. Мотор у «Линкольна» мощный, управляемость выше похвал. Я как-то попробовал прокатиться за рулем и остался в восторге. Жаль времени нет отвести душу и погонять вволю.

К госпиталю мы подкатили через двадцать минут. А ничего себе здание моряки отгрохали, модерновое. Оставив Алонсо разбираться с полицией – по пути, мы нарушили все возможные правила дорожного движения, я направился к входу. Серхио ждал у дверей.

– Наконец-то! – обрадовался моему появлению. – Раньше не мог?

– Мой водитель сейчас разбирается с полицией, – указал я за спину. – Летели со всей скоростью, в том числе на красный свет.

– Забудьте про полицию! – махнул он рукой. – Идем. Скорее!

Быстрым шагом мы пересекли холл, вошли в лифт, поднялись на пятый этаж и заспешили по широкому коридору. Возле одной из палат толпились люди. Кто-то в белом халате, кто-то без него. Некоторые в военных мундирах. Погоны, аксельбанты, встревоженные лица.

Серхио что-то сказал по-испански, все уставились на меня. Выражение лиц скептическое. Наконец, кто-то из чинов кивнул, люди расступились и пропустили нас к дверям. Подскочившая женщина забрала наши плащи и помогла надеть белые халаты. Серхио толкнул дверь, и мы вошли.

Еще в коридоре я понял, к кому меня пригласили. Не ошибся. Президент лежал на кровати, весь опутанный проводами. Из угла рта торчит трубка, уходящая к аппарату на стойке. Искусственная вентиляция легких. Хреновые дела. Я привычно просканировал пациента. Плохо. Сердце едва бьется. Менем на грани между жизнью и смертью.

У кровати пациента дежурил мужчина средних лет в медицинском облачении. Наше появление он встретил удивленным возгласом. Серхио что-то быстро сказал. В ответ врач разразился возмущенной тирадой, которую сопровождал энергичной жестикуляцией.

– Говорит, что не подпустит вас к пациенту, – перевел Серхио. – Не верит в целителей.

– Он даст гарантию, что вылечит президента? – спросил я.

Серхио перевел. Врач как-то сразу увял и пробормотал нечто мало разборчивое.

– Гарантии не дает, – перевел Серхио.

– Тогда пусть не мешает.

Я подошел к умывальнику в углу, быстро ополоснул руки и вытер их висевшим здесь же полотенцем. Подошел к Менему, по пути бесцеремонно отодвинув медика плечом. Положил президенту руку на темя. Что у нас? Тромб. Небольшой, но наглухо закупоривший сосуд. Тот лопнул, выбросив в мозг порцию крови. Образовалась гематома. Не сказать, чтоб большая, но достаточно, чтобы вогнать президента в кому. То, что он до сих пор жив – чудо. Помогла бы срочная операция, но ее почему-то не сделали. То ли нет высококвалифицированного нейрохирурга под рукой, то ли тот не решился. Оперировать на открытом мозге рискованно даже в моем времени. Ладно, это лирика. Время работать.

Я решил начать с сосуда. Главное – восстановить кровообращение, с гематомой разберемся потом. Восстанавливаем целостность артерии, разжижаем тромб. Это оказалось непривычно сложно, ну, так никогда не занимался. Шаг за шагом, не спеша, я двигался по намеченному пути, пока, наконец, кровь не заструилась по восстановленному сосуду. Половина дела сделана.

Президент внезапно закашлялся и открыл глаза. Завозился на кровати.

– Сеньор президент! – подскочил врач.

– Уберите ему трубку из трахеи! – приказал я. – Пациент способен дышать сам.

Подбежавший Серхио перевел, хотя врач и сам понял. Осторожно снял интубирование. Менем что-то тихо прошептал. Врач наклонился к нему, и ответил.

– Говорит, что у него инсульт, потому не нужно шевелиться, – перевел Серхио.

– Скажите, что я не закончил. Сосуд восстановил, тромб растворил, но нужно убрать гематому.

Серхио перевел. Врач выпрямился и что-то изумленно спросил.

– Спрашивает: неужели такое возможно?

– А он что, не видит? – буркнул я. – Пусть отойдет и не мешает.

С гематомой повозился. Можно было спихнуть на врачей – главное сделано, но сверлить президенту череп… Я постепенно разжижал сгусток, стимулируя окружавшие его ткани впитывать жидкость. Кажется, все. Я убрал затекшую руку с головы президента и поймал его взгляд.

– Грасиас, – прошептали бледные губы.

– Поправляйтесь, сеньор президент! – сказал я по-испански. Эту фразу знаю. – А сейчас вам нужно поспать, – добавил по-русски.

Подскочивший Серхио перевел. Менем смежил веки.

– Вот и все, – сказал я и спросил у Серхио: – Где тут можно покурить?

– Идем! – кивнул он.

Мы вышли из палаты. Важные чины продолжали толпиться у дверей, наше появление они встретили вопросительными взглядами. Серхио произнес длинную, напыщенную фразу. Чины удивленно закрутили головами, а офицер с пышным аксельбантом на плече (гадом буду, главный генерал!) что-то недоверчиво спросил.

– Сомневается, что президент поправится, – пояснил Серхио. – Врачи говорили: безнадежен.

А он, небось, уже задницу к президентскому креслу примерил. Знаем мы таких борзых.

– Сомневается, пусть спросит у врача, – сказал я. – Фирма веники не вяжет, фирма веники плетет.

– Что это значит? – удивился Серхио.

– Целитель дает гарантию. Через несколько дней Менем вернется к исполнению своих обязанностей.

– Я переведу последнюю фразу, – сказал Серхио, что и сделал. Чины удивленно загудели. Я бесцеремонно раздвинул их плечом и направился к выходу. Меня окликнул Серхио, указав на белый халат. Совсем забыл! Подбежавшая женщина, забрала у нас медицинское облачение, возвратив плащи.

– Здесь неподалеку есть хороший ресторан, – предложил Серхио. – Открыт даже ночью.

Мы спустились вниз, вышли из госпиталя и направились к «Линкольну». Выскочивший из салона Алонсо протянул мне несколько листков, разразившись обиженной речью.

– Штрафы, – объяснил Серхио. Он забрал у водителя листки, порвал их и бросил на асфальт. – Завтра позвоню в полицию. Штрафы отменят.

Радостный Алонсо отвез нас в ресторан. Мы оставили его за столиком у дверей, предупредив, чтобы счет за ужин официант подал нам, сами же прошли в глубину зала, где разместились в углу. Спустя несколько минут я уже терзал зубами горячее мясо. Серхио не отставал – проголодался. Покончив с едой, я достал из кармана пачку сигарилл. Нравятся они мне.

– Угостите и меня, – попросил Серхио.

Я протянул ему пачку. Подскочивший официант щелкнул зажигалкой. Мы синхронно выдохнули ароматный дым. Сигариллы, как сигары, курят не в затяжку.

– Не нахожу слов, чтобы выразить вам свою признательность, – начал Серхио. – Вы не представляете, что сделали, Михаил Иванович. Менем у власти менее двух лет. Только-только начались реформы, способные положить конец влиянию военных на политику. Альфонсин не довел их до конца. Если бы Менем умер…

Он закатил глаза и покрутил головой. Ну, да. Свой пост ты бы потерял точно.

– Как это случилось? – спросил я. – Президент не производил впечатление больного.

Я его обследовал при личной встрече – просто по привычке. Никакого атеросклероза. Удивительно здоровый для своих лет человек.[5]

– Неожиданно, – сказал Серхио. – Президент работал как обычно: принимал посетителей, подписывал документы. Вечером встретился с делегацией финансистов из Британии. Они прибыли изучить возможности инвестирования в экономику Аргентины. Говорил с ними больше часа. Встречей все остались довольны. Президент ушел к себе в кабинет, и уже там ему стало плохо. Секретарь был рядом, он немедленно вызвал медиков. В госпитале Менему сделали рентген головы. Консилиум решил, что операция не поможет. И тогда я вспомнил о вас…

– Погодите! – перебил я. – Менем разговаривал с британскими финансистами. С кем конкретно?

– Вы кого-то из них знаете? – удивился Серхио.

– Кое с кем знаком.

– В утренних газетах напечатают репортаж и фотографии, – сказал Серхио. – На встрече были журналисты.

Что-то нехорошее у меня предчувствие…

Попрощавшись с Серхио, я отправился в поместье. Там сначала выслушал выговор от Луиса за то, что уехал без охраны. Извинившись перед младшим лейтенантом, пошел к себе. Осторожно принял душ, почистил зубы и скользнул под бочок к спавшей жене. Ага, спала она! Был немедленно изловлен и подвергнут интенсивному допросу.

– Ты куда ездил?

– К пациенту.

– Не ври! (Я охнул от щипка в бок.) Пациенты приезжают сами.

– У этого был инсульт.

– Врешь! (Еще один щипок.) С каких пор ты занимаешься инсультами?

– С тех, как пациент – президент Аргентины.

– Правда?!

– Да, – сказал я обиженно. – Тут, можно сказать, спас свободу и демократию, а меня щиплют, как гуся.

– Прости! (Меня обняли и поцеловали.) Ты так неожиданно сорвался и уехал. Вернулся поздно. Решила, что ездил к женщине.

– Как ты могла подумать такое? – изобразил я монолог Никулина из фильма «Бриллиантовая рука». – Мать моего будущего ребенка! Не могу это пережить. Пойду, накапаю себе сорок капель.

– Я тебе накапаю! – меня крепко прижали к упругой груди. – Есть лучшее средство снять стресс.

И мне его сняли. Осторожно, исходя из сложившихся обстоятельств, но вполне действенно.

– Доволен? – спросила Вика, пристроив голову на моем плече.

– Да, – ответил я. – А ты?

– Я довольна всегда, можно сказать перманентно, – она хихикнула. – С тех пор как познакомилась с тобой. Ох, Миша! Живу как помещица. Дворец, прислуга, даже личная охрана. Кстати, эта Исабель очень милая. Вежливая, образованная.

– Шоколадка, – хмыкнул я.

– Не ожидала, что мой муж – расист, – фыркнула Вика. – Исабель красивая.

– Только загорала много.

– Прекрати! – приказала жена. – С чего взъелся на девочку? Ты ей, кстати, нравишься. Она видела, как исцеляешь детей, и пришла в восторг.

– Бог с ней! – соскользнул я с темы. – Как там маленький? Не толкается?

– Буйствовал немного, – хихикнула Вика, – но потом успокоился. Что он делает сейчас?

– Сосет пальчик.

– Какой?

– Большой на правой руке.

– Будем отучать, – строго сказала жена. – Дурная привычка.

– Это точно, – подтвердил я и не заметил, как соскользнул в сон. Непростой выдался день…

[1] Реальный факт. Куба поддержала Аргентину в войне за Мальвинские острова.

[2] Реальная история. Кубинцы, обучавшиеся в СССР, стали донорами костного мозга для пострадавших от аварии на ЧАЭС.

[3] ВУС – военно-учетная специальность.

[4] Очень высокая зарплата в то время, тем более, для Латинской Америки. Больше, чем средняя в США.

[5] Менем умер в 2021 году в возрасте 90 лет.

Глава 9

9.

Предчувствие меня не обмануло. Алонсо привез утренние газеты, и в них были репортажи о встрече президента с финансистами. Заодно – фотография Менема с гостями. Среди них я разглядел знакомую рожу. Лондонский буржуй стоял с краю и фальшиво улыбался. Сволочь! В подписи под фото любезно перечислили имена британцев. Моего знакомого звали Вильям Джексон. Интересно, он так перевел свои русские имя и фамилию или взял популярные английские?

– Разузнай, где остановились британцы, – попросил я Диего, показав газету. – В частности, вот этот, – ткнул пальцем в фото Джексона.

– Вы знакомы с ним, Мигель? – не удержался от вопросауправляющий.

– Давно. Он русский, как и я.

– Сделаю, сеньор! – заверил Диего, преисполнившись почтительности. У его босса такие знакомые! Знал бы он…

День я провел, как на иголках. Исцелял деток, улыбался их родителям, сам терзался мыслью: что делать? Этот, мать его, Вильям непременно узнает, что обломался. И кто это сделал. Ну, а дальше? Плюнет и уедет? Сомневаюсь. Для таких дельцов потерять огромные деньги, как серпом по яйцам. Знаю эту публику – был знаком с ней в прошлой жизни. Обозначив цель, они идут напролом. Если президента замочил, кто для него целитель? Мелкая букашка, которая сдохнет от естественных причин. Ни один эксперт не подкопается. Бросить все и убежать? Не проблема отыскать, да и прятаться замучаешься. У меня беременная жена…

Надо отдать должное буржую: комбинацию задумал блестящую. Смерть президента обрушит курс аргентинской валюты. Он ее скупит, а потом продаст, когда центральный банк Аргентины начнет тратить резервы. Заработает миллионы долларов. Знакомо. В 1998 году российские банки обрушили белорусский рубль. Скупили крупные суммы, а потом выбросили на рынок. Курс обвалился. Национальный банк задействовал резервы и лишился их, оставшись у разбитого корыта.[1] Без долларов на счетах и с похудевшим на треть рублем. Перед этим те же банки провернули аналогичную операцию с украинским карбованцем и другими валютами СНГ, ограбив молодые независимые государства. Ничего личного, просто бизнес. Излишне объяснять, что банки принадлежали иностранным владельцам или ими управлялись. Технологию грабежа бедных стран придумали не в России.

Перед обедом заглянул Диего.

– Британская делегация живет в «Плазе», – сообщил он. – Мистер Джексон тоже. Но сейчас они встречаются с членами правительства. Во второй половине дня посетят предприятия. В «Плазу» воротятся ближе к вечеру.

– Грасиас, – поблагодарил я. – Попроси Алонсо задержаться. Нужно съездить в «Плазу».

В этот раз Луис навязал мне телохранителя, я не возражал. Посидит в машине, в отеле ему делать нечего – там своя охрана. Ровно в девятнадцать я вошел в холл «Плазы» и направился к портье.

– Мне нужен мистер Вильям Джексон, – сказал, напуская на себя важность. – Он у себя?

– Извините, сэр, – покачал головой портье. – Но британцы попросили не пускать к ним посетителей.

– Нет проблем, – кивнул я. – Позвонить можно? Мы с Джексоном старые друзья.

Он поколебался, но набрал номер на телефоне. Протянул мне трубку.

– Хэлоу, – раздалось в наушнике.

– Здравствуйте, мистер Джексон, – произнес я по-русски. – Это Михаил Мурашко. Мы встречались с вами в Минске.

На мгновение в трубке замолчали. Неужели я ошибся?

– Вы звоните от портье? – наконец спросил он по-русски.

– Да.

– Ждите меня в баре.

Короткие гудки… Я вернул трубку портье и отправился в бар. Кроме стойки там имелись столики. Заказав бокал вина, присел за дальний, пригубил. Вкуса не почувствовал. Кажется, трясусь. Надо привести себя в порядок. Не воевать же сюда пришел и не умирать. Вряд ли лондонский буржуй решится на убийство – люди же кругом.

Он пришел скоро. Деловой костюм, белая рубашка, строгий галстук. Никакого шейного платка как в Минске. От дверей уверенно направился в мою сторону. Ну, так аура у меня какая!

– Добрый вечер, – произнес буржуй, подойдя к столику. – Скотч, – кивнул подскочившему официанту. – Я присяду?

– Будьте как дома.

Усмехнувшись, он занял место за столом.

– Изменился, – произнес, окинув меня взглядом. – Кто открыл вам чакры? Где?

– Вы. В Минске.

Его брови поползли на лоб.

– Обещали стереть память, но вышло по-иному.

– Интересно, – буркнул он.

Официант принес скотч. Буржуй взял и пригубил.

– Что делаете здесь? – спросил, поставив стакан. – Зачем прибыли в Аргентину?

– Жить, работать. Я здесь с марта.

– Убежали, значит, из Союза. Что ж, давно следовало. Почему не в США?

– Не люблю американцев.

– Ваше дело. Как нашли меня?

– Увидал фотографию в газете. Остальное просто.

– Официоз, – скривился он. – Репортеры, фотографы… Для чего пришли ко мне? Хотите в компаньоны?

– Нет, – покачал я головой. – У меня к вам разговор, мистер Джексон. Или… Как вас звали в СССР?

– Не имеет значения, – буркнул он. – Говорите, раз пришли. Но учтите: у меня мало времени.

– Вчера вечером меня вызвали к пациенту. Тот был в коме. Инсульт. Имени называть не буду, но вам оно знакомо.

– И? – напрягся он.

– Я его исцелил.

– Блядь! – он шандарахнул кулаком по столу.

Стоявший перед ним стакан повалился на бок. Скотч выплеснулся и залил столешницу. Буржуй торопливо огляделся по сторонам. На нас не обратили внимания. Посетителей в баре много. Они разговаривали, играла музыка.

– На хрена вы в это влезли?

– Попросили.

– Ну, и что теперь?

– У меня к вам предложение, мистер Джексон.

– Слушаю, – насторожился он.

– Собирайте вещи и летите в Лондон. После чего мы оба забываем о происшествии и о существовании друг друга.

– Угрожать мне вздумал? – прошипел он. – Ты не понимаешь, щенок, во что влез, и какие деньги на кону. Думаешь, приобрел способности, так сам черт тебе не брат? Надо было убить тебя в Минске. Пожалел. Ничего, не поздно исправить.

Аура над его головой сгустилась и потемнела. Я знал, что это означает – тренировался перед зеркалом. Ждать не стал – остановил ему сердце. Благо опыт был.

Он хватил ртом воздух, изумленно уставился на меня и попытался запустить затихший мотор. Я остановил его вновь, а затем сжал изо всех сил, не позволив мышцам сокращаться. Он захрипел и стал клониться на бок.

– Помогите! – закричал я, вскакивая. – Человеку плохо. Вызовите врача!

Подхватив почти сползшего со стула буржуя, положил его на пол и ослабил узел галстука. Выдирая пуговицы сорочки, рванул за ворот. А затем, сложив ладони на его груди, начал непрямой массаж сердца, каждым движением вниз загоняя в предсердие тромбы. Раз, другой, третий… Надо отдать ему должное – сопротивлялся до конца. Пытался разжижать тромбы, запустить сердце. Если бы ждал нападения, то, возможно, справился. Только трудно воевать, если кровь не поступает в мозг, и клетки не получают нужного питания. Аура вокруг его головы стала бледнеть, а затем исчезла.

– Пропустите! – сказали над головой.

Меня бесцеремонно отодвинули в сторону. Я встал. Сменивший меня врач в форменном комбинезоне продолжил реанимационные действия. Я осмотрелся. Вокруг стояли посетители бара и с любопытством на лицах следили за действиями медика. На меня никто не смотрел. Может, слинять? Нет, будет подозрительно. Постоим.

Врач, наконец, убедился в тщетности своих усилий, встал и что-то спросил у меня по-испански.

– Но компрендо, – ответил я. – Говорите по-английски.

– Спрашивает, как это случилось? – перевел подскочивший официант.

– Мы с другом сидели за столом, – начал я. – Беседовали. А потом Вильям внезапно побледнел и схватился за грудь. Опрокинул стакан со скотчем, стал клониться на бок. Я догадался, что у него сердечный приступ. Уложил на пол и стал делать массаж сердца – нас учили этому в армии. Он умер, доктор?

– Си, – буркнул врач. – Ему следовало дать таблетку, а не делать массаж, – перевел официант.

– Я не врач, и у меня нет таблеток. Сомневаюсь, что он смог бы ее проглотить. Когда положил Вильяма на пол, он уже не подавал признаков жизни. Извините, но сделал, что смог, – развел я руками.

– К вам нет претензий, – махнул рукой врач и, повернувшись, сказал что-то замершим в стороне санитарам. Те подскочили, уложили тело на носилки и унесли. Перед этим накрыли его простыней. Врач ушел следом. Я достал из бумажника купюру и вручил официанту.

– Мой друг не расплатился за скотч. Сдачи не нужно.

– Грасиас! – поклонился он и забрал деньги.

Глубоко вздохнув, я отправился к выходу. В холле меня догнал тип в строгом костюме.

– Извините, сеньор, – сказал торопливо. – Я администратор гостиницы. Умер постоялец, у полиции могут возникнуть вопросы. Вы свидетель. Можно записать ваше имя и адрес?

– Да, – согласился я. Он подошел к стойке, взял листок и занес на него продиктованное.

– Примите мои соболезнования, – сказал на прощание. – Слышал, что покойный был вашим другом.

– Мы оба из России, – просветил я. – Познакомились еще там. Я увидел фотографию Вильяма в газете, узнал, что он остановился в «Плазе», и приехал навестить. Давно не виделись. Только вот что вышло…

Я еще раз вздохнул и развел руками.

– Понимаю, сеньор! – с фальшивым сочувствием произнес он. – Нам очень жаль.

Я кивнул и отправился к выходу. Швейцар, получив на чай, сбегал за машиной. Та подкатила к входу. Я заскочил в салон, и «Линкольн» отъехал. Дорогой размышлял. Правильно ли поступил? По уму – да. Нет человека – нет проблемы. Но одновременно засветился. Маловероятно, что целителя обвинят в смерти британца, но вопрос может возникнуть. Почему ты спас президента, но не смог финансиста? Нет ли тут умысла?

«Не переживай! – хмыкнул внутренний голос. – Никому в голову не придет. Весь бар наблюдал, как ты занимался «спасением». Только вот выеживался зря. Для чего разговаривал с уродом, интеллигент хренов? Разбежаться предлагал… Следовало мочить сразу. Он ведь мог тебя убить».

«Не убил», – возразил я.

«Дуракам везет!» – хмыкнул голос и замолчал.

…Видно, в этот день наверху решили, что мне мало испытаний. Мы едва выбрались из города, как Алонсо произнес:

– За нами следует машина. Еще в городе заметил.

Обернувшись, я разглядел в заднее стекло фары, освещавшие асфальт в метрах ста позади.

– Прибавь скорость! – приказал.

Заурчав мотором, «Линкольн» понесся по пустынному в этот час загородному шоссе. Преследователь отстал, но ненадолго. Спустя несколько минут он настиг нас и замигал фарами.

– Предлагает остановиться, – пояснил Алонсо.

– Это полицейский автомобиль?

– Нет, сеньор. Полиция включила бы мигалку.

– Тогда гони!

Алонсо притопил акселератор, разгоняя лимузин. Хотя куда больше? Преследователь вновь отстал, но сумел догнать. Внезапно в стороне от фар засверкали вспышки.

– Он стреляет! – закричал Алонсо.

Сидевший рядом с ним кубинец выхватил из кармана пистолет и стал опускать стекло на дверце.

– Не стрелять! – крикнул я. – Переведи ему Алонсо. Они пока пугают. Ответим – попадем под прицельный огонь. На ходу в автомобиль попасть трудно, но достаточно пробить шину…

– Что же делать, сеньор? – взмолился водитель. – Скоро поворот, и мне нужно сбросить скорость. Иначе улетим с шоссе.

– Вот и сбросишь, только резко. Пусть они приблизятся вплотную. А затем входи в поворот. До поместья совсем близко.

Не знаю, что подумал Алонсо, но приказ он выполнил в точности. «Линкольн», визжа шинами по асфальту, притормозил перед поворотом. Меня мотнуло вперед, и я еле удержался на диване, успев упереться руками в спинку переднего сиденья. Машина преследователей нас почти настигла. Я различил в салоне три ауры. Двое на передних сиденьях, третий – сзади. Сходу вычленив ауру водителя, я пережал ему гортань. С такого расстояния другого не получится. Хватило. Он бросил руль и схватился за горло. В этот миг мы и вошли в поворот. В заднее стекло я увидел, как две фары не последовали за нами, а отправились по прямой. Их автомобиль слетел с шоссе, перепрыгнул кювет и поскакал по полю, где резко замер. Ага, там, вроде, деревья росли. Звук удара проник в салон даже на таком расстоянии.

– Вот и все, – сказал я. – Больше никто позади не едет.

– Вы знали, что так будет? – восхитился Алонсо.

– Рассчитывал, – скромно сказал я.

Через несколько минут мы свернули к поместью. Охранник достал из кармана рацию и что-то забормотал по-испански. Что именно, стало ясно по приезду. У ворот нас встретили кубинцы – все, кроме Исабели. Охранник выскочил из салона первым и, подбежав к Луису, затараторил, размахивая руками.

– Маноло говорит, что по пути на вас напали, – перевел командир кубинцев. – Стреляли в автомобиль.

– Было, – подтвердил я. – Их машина не вписалась в поворот и улетела в поле. Там врезалась в деревья. Думаю, что преследователи мертвы.

– Посмотрим, – ответил Луис. – Оставляю здесь Филипе и Бенито. Они приглядят за вами и женой. Сам с Маноло съезжу посмотреть. Прикажите водителю отвезти нас.

По лицу Алонсо было видно, что он не хочет возвращаться. Но возражать не стал. Молча сел за руль, и «Линкольн» с кубинцами укатил обратно. Я пошел в дом. В прихожей мне навстречу выскочила повариха.

– Подавать ужин, сеньор?

– Непременно, Кармелита, – ответил я по-испански. Понемногу осваиваю язык. – Заодно принеси выпить. Чего-нибудь покрепче.

– Слушаюсь, сеньор! – выпалила она и убежала.

Первым делом повариха принесла бутылку и стаканы. На этикетке красовался пират со шпагой на поясе. Он стоял, поставив ногу на бочонок. «Captain Morgan, – прочитал я. – Original Spiced Gold». Ром, вроде.[2] Бутылка почата, видимо, повариха добавляла напиток в какие-то блюда. Вытащив пробку, я набулькал полный стакан и махнул его сразу, не почувствовав ни вкуса, ни крепости напитка. Достал из кармана пачку сигарилл и закурил. За этим занятием меня и застала Вика, заглянувшая в столовую в сопровождении Исабели. Одета жена была в просторное, «беременное» платье, а вот мулатка красовалась в светлом костюме с блестками, который ей необыкновенно шел.

– Посмотри на него! – нахмурилась Вика, уперев руки в бока. – Пьет, даже не закусывая, и курит.

Исабель не ответила, только бросила на меня быстрый взгляд. По ее глазам понял, что о происшествии на шоссе она знает.

– Красивый костюм, Исабель, – сказал я. – Где купила?

– Я подарила, – ответила за мулатку Вика. – Мы ездили выбирать белье для малыша, заодно заглянули в секцию женской одежды. Очень ей идет. Вот рожу и куплю себе такой же. Не заговаривай мне зубы! Почему пьешь? Да еще куришь натощак?

– Сегодня на руках у меня умер человек.

– Кто? – воскликнула Вика, и я понял, о ком она подумала.

– Мой знакомый из СССР, – поспешил с объяснением. – Встретились в отеле, сели поговорить, и тут его настиг сердечный приступ. Спасти не удалось.

– Ты его хорошо знал? – немного успокоилась жена.

– Нет. Но все равно неприятно.

– Тогда хватит! – она забрала бутылку и отставила ее на край стола. – И сигару свою затуши. Ужинать будем. Мы не ели – ожидали тебя.

Я подчинился. Кармелита подала ужин. Ром подействовал, настроение у меня изменилось, так что ел с аппетитом. Но молча. Зато Вика трещала.

– Представляешь, – говорила, размахивая вилкой. – Здесь продают одноразовые подгузники, «Хагис» называются. Снял использованный и выбросил. Стирать не нужно. Не сказать, что стоят дешево, но у нас есть деньги. А какие красивые платья в секции женской одежды! Жаль, что мне сейчас ничего не подойдет. Ничего. Вот рожу…

Я слушал этот щебет, оттаивая душой. До чего же их люблю! Вику и еще не родившегося малыша. Это моя жизнь, и любого, кто посмеет покуситься на нее, убью, воскрешу и вновь убью. Чтоб и на том свете боялся.

Мы пили кофе, когда в столовую заглянул Луис.

– Можно вас, Мигель?

Я извинился перед женщинами и вышел. Луис отвел меня в комнату на мансарде. Там находились и другие кубинцы.

– Вот! – Луис указал на стол.

Я подошел ближе. Что тут у нас? Какой-то автомат, похожий на кусок водопроводной трубы с присобаченном к нему спусковым механизмом. Рукояти нет, магазин примыкается сбоку. Сейчас он отстегнут и лежит на столе. Складной приклад. Рядом два револьвера. Бумажники, какие-то документы…

– Вы были правы, Мигель, – продолжил Луис. – Все мертвы.

Кто бы сомневался? На большой скорости вылететь с шоссе и поцеловать дерево… Привязные ремни здесь есть, но ими пренебрегают. Это я приучил Вику пользоваться, да сам пристегиваюсь. Аргентинцы на это плюют.

– Кто они были? Есть версии?

– Бандиты, – ответил Луис. – Здесь нередко грабят на дорогах. Выслеживают машину побогаче, нагоняют на шоссе и, угрожая оружием, останавливают. Забирают деньги, ценности. Могут и убить, если жертва сопротивляется. Алонсо рассказал, как от них ушли. Это вы хорошо придумали, Мигель. Отрываться на большой скорости, а потом притормозить перед поворотом… Они о нем не знали, потому и слетели с дороги.

Думаю, что знали, и причина в другом. Но об этом промолчу. Я взял автомат. А довольно легкий. В той жизни мне довелось подержать легендарный ППШ. Тяжеленая дура, особенно с магазином.[3] Может, дело в том, что у этого он отомкнут?

– Пистолет-пулемет «Стен», – пояснил Луис. – Британцы с ним еще во Вторую мировую воевали. Так себе оружие, не сравнить с русским ППШ или автоматом Судаева. Но на близком расстоянии довольно эффективно, нужно лишь уметь стрелять. Если держать «Стен» неправильно, заклинивает патрон. Этот револьвер – бразильский М85, второй вовсе непонятного происхождения. Разномастное оружие, характерное для бандитов. Что смогли достать, тем и пользуются.

– И куда его теперь? – спросил я, положив «Стен» на стол.

– Выбросим. Оружие наверняка использовалось в ограблениях. У полиции могут быть образцы пуль и гильз. Документы – сожжем. Деньги…

– Сколько их?

– Свыше двух тысяч долларов в общей сложности.

– Заберите себе. Только поделитесь с Алонсо – заслужил.

– Хорошо, – кивнул он. – У меня просьба, Мигель. Нужен второй автомобиль, лучше микроавтобус. Из него выскакивать быстрее, особенно, если дверь сдвижная.

– Для чего?

– Сопровождать вас и жену в поездках. Этот случай показал, что одного охранника мало. Сомневаюсь, что Маноло в одиночку смог бы защитить вас. Подготовка у него по сравнению с бандитами несравненно лучше, но пистолет против автомата…

– Обзавестись ими нельзя?

– Рискованно, – покачал он головой. – Пистолет можно спрятать под одеждой, с автоматом не выйдет. У нас нет разрешения на ношение оружия, иностранцам получить его в Аргентине сложно. Если полиция найдет пистолеты, дело ограничится высылкой из страны. Скажем, что носили для самообороны. Автомат же приведет в тюрьму – с ним штурмуют правительственные здания и военные объекты. И у вас будут неприятности. Кое-что у нас, конечно, есть, но это для обороны особняка. Спрятано надежно, посторонний не найдет. Если вдруг случится нападение, то достанем быстро.

Нифига себе у них планы! Тут что, Брестская крепость? Кто на нас будет нападать?

– Автомобиль с охраной заставит бандитов отказаться от попытки грабежа, – продолжил Луис. – Они ведь не герои, умирать не захотят.

– Кто его будет водить?

– В группе все могут, включая Исабель. Есть удостоверения. Выданы на Кубе, но здесь они действительны.

– Хорошо, – кивнул я. – Завтра выберете в Буэнос-Айресе нужную машину. Оформите на себя, денег на аренду дам.

– И еще, – замялся Луис. – Сегодня ваша супруга купила Исабель костюм. Попросите ее не делать так больше.

– Почему?

– Задача Исабель охранять женщину, а не примерять одежду. Пока крутилась перед зеркалом, объект находился без защиты.

– Поговорю, – согласился. – Только не ругайте девочку. Она, полагаю, из небогатой семьи?

– Родители – рабочие, в семье пятеро детей. Исабель – старшая. Отлично училась в школе, заслужив право поехать в СССР. У нее способности к языкам, кроме русского, знает английский и португальский. Потому на нее и обратили внимание…

Понятно, кто.

– Я сам рос в бедности, Луис. Хорошо знаю, какая это радость – купить костюм. Не ругайте ее, просто поговорите.

Он кивнул. Я попрощался и спустился вниз. Попросил Кармелиту принести в опустевшую столовую кофе – привыкаю к нему, где и просидел полчаса с чашечкой и сигариллой. Веселый выдался денек! На моем счету четыре трупа. Если вспомнить уголовников, убитых под Минском, то уже семь. Хороший показатель для целителя. С другой стороны, чего парюсь? Я на них не нападал, сами лезли. Вот и пусть гниют в земле. Успокоив себя этой мыслью, я отправился спать.

***

Следующий день выдался хлопотным. Прикатили ветераны войны с Великобританией. А куда денешься? Обещал – лечи. Диего сформировал группу, предварительно побеседовав с людьми. Попросил держать язык за зубами. У меня разрешение только на незрячих. Сомневаюсь, что минздрав Аргентины выкатит претензии, тем более, после исцеления президента, но зачем будить лихо? Дураков хватает. С ветеранами провозился. Люди хоть не старые: война – дело молодых, и окончилась недавно, но не дети. Органы неохотно реагируют на воздействие. Вон сколько с Менемом мучился! Один за другим ветераны входили в процедурную (есть у нас такая), ложились на кушетку, я обследовал и исцелял. Печень, почки, трофические язвы… Был и туберкулез. Муторное дело. Уходя, ветераны говорили: «Грасиас».

Исцелив последнего, я отправился в беседку покурить и, к своему удивлению, обнаружил там недавних пациентов. Они пили кофе. Увидав меня, встали, а один, в мундире с тремя звездами на погоне, подошел и заговорил по-испански.

– Полковник Фернандес благодарит вас от имени товарищей, – перевел бывший здесь же Диего. – Всем стало намного лучше. Он просит принять от них подарок.

Фернандес протянул мне кобуру, из которой торчала рукоять пистолета.

– Это бразильский «Таурус», – перевел Диего. – Создан на основе знаменитой итальянской «Беретты». Калибр девять миллиметров, в магазине пятнадцать патронов. Очень хороший пистолет. Говорит, что офицеру нужно оружие.

Я взял подарок, вытащил пистолет из кобуры и поцокал языком, изображая восхищение. Мне ничего не стоит, а людям приятно.

– Его нужно регистрировать? – поинтересовался, вкладывая пистолет обратно в кобуру. – Получать разрешение на ношение?

– Разумеется, – улыбнулся офицер. – Если есть желание. Будут затруднения – помогу. Получите право носить пистолет везде, но разряженным, то есть без присоединенного магазина. Смысла в этом нет. У нас его редко регистрируют. Держат дома для защиты от грабителей. Полиция на это закрывает глаза. Если, конечно, не вздумаете устроить тир во дворе.

– Благодарю, сеньор полковник! Теперь я в безопасности.

Ветераны заулыбались. На прощание они пожали мне руку и отбыли в Буэнос-Айрес на микроавтобусе. Фернандес укатил на персональной машине с водителем-солдатом. Мы с Диего проводили их до калитки. Я вернулся в беседку, где закурил и стал рассматривать подарок. Пистолет оказался тяжелым, но удобно лег в руку. Нажав кнопку у основания спусковой скобы, я извлек магазин и заглянул в окно. Внутри маслянисто поблескивали патроны. Нефига себе! Передернул затвор – в стволе патрона не оказалось. Подняв оружие стволом кверху, нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул боек.

За этим занятием меня и застал заглянувший в беседку Луис.

– Арендовали микроавтобус, – сообщил. – Полугрузовая модель со сдвижной дверью. То, что нужно. Откуда это у вас? – удивился, разглядев оружие в моих руках.

– Пациенты подарили.

– Можно посмотреть?

Я протянул ему пистолет. Он взял его и мгновенно разобрал на несколько деталей. Рассмотрел каждую, вновь собрал и, вставив магазин, протянул мне.

– Хороший пистолет, – сказал с ноткой зависти в голосе. – Новый. Приходилось из такого стрелять?

– Нет, – покрутил я головой. – Только из Макарова.

А, что, было в армии. Я даже в мишень попал. Целых два раза.

– «Таурус» лучше, – заметил Луис. – Магазин на пятнадцать патронов, хорошо лежит в руке. Макаров неплох, надежный, но стрелять из него хуже. Нужно будет дать вам несколько уроков.

– Не хочу, – покачал я головой. – Зачем мне пистолет? Я целитель, а не боевик. Нравится? Забирай!

Я придвинул ему «Таурус» вместе с кобурой.

– Благодарю, Мигель! – растроганно сказал кубинец, сгреб подарок и тут же убежал. Наверное, чтобы я не передумал. Не успел Луис скрыться, как приковылял Диего.

– Приехал какой-то британец, – сообщил. – Говорит, что секретарь мистера Джексона. Того самого, кого вы разыскивали. Хочет вас видеть.

– Зови! – кивнул я, мысленно холодея.

Через минуту в беседку заглянул мужчина лет сорока с ярко выраженной семитской наружностью. Дорогой плащ, шляпа, модные ботинки.

– Хэллоу! – поздоровался гость и снял шляпу. В следующий миг глаза его поползли на лоб. – Мурашко? Михаил Иванович? – выпалил по-русски.

– Мы знакомы?

– Нет, – поспешил он, – но я приезжал в Минск наводить справки о вас. Это было поручением покойного мистера Джексона. Видел вас, но не подходил. Знаю, что мой босс ездил к вам. Разрешите присесть?

Я указал на стул. Он расстегнул плащ и устроился напротив.

– Меня зовут Джордж Леви, я гражданин США. В СССР был Григорием Ливензоном, так что можете обращаться ко мне по-русски. Много лет прослужил секретарем у покойного мистера Джексона, – он вздохнул. – Ваш адрес дал мне администратор отеля. Сообщил, что были последним, кто говорил с моим боссом. Что вы, как и он, русский. Потому я, собственно, и приехал. После смерти мистера Джексона осталось огромное наследство – где-то около полумиллиарда долларов. Родственников на Западе у него нет –не было семьи. Может, знаете кого в СССР?

– Нет, – развел я руками. – Мы с Вильямом об этом не говорили. Не успели – ему почти сразу стало плохо.

– Да, – вздохнул Леви-Ливензон. – Кто бы мог подумать? Босс казался здоровым человеком. Врач сказал, что у него огромный тромб в сердце, никогда подобного не видел. С таким спасти невозможно. Хотя вы пытались.

Он пристально посмотрел на меня.

– Да, – подтвердил я. – Не удалось.

– Ладно, – вздохнул он и встал. – Кстати, Михаил Иванович, вам не нужен секретарь?

Свят, свят, свят! Мне только засланного казачка не хватало.

– Нет, Григорий. У меня совсем маленький бизнес. Доходы небольшие. Миллионами, а, тем более, миллиардами не пахнет.

– Я бы мог помочь увеличить выручку. Есть хорошие связи. Если, скажем, переехать в США… Или в Лондон.

– Собираюсь вернуться в СССР. И уже скоро.

Огонек в его глазах потух.

– До свидания, сэр! – буркнул он и ушел.

Я проводил его взглядом и перекрестился. Вот так встреча! Хорошо, что этот Ливензон ничего не знает о моих способностях. В Минске был до приезда буржуя, а тогда я мало чего мог. Ауры он, естественно, не видит, иначе бы заинтересовался. Навел бы на меня ЦРУ или МИ-6.[4] И тогда сиди в поместье и отстреливайся. А жена будет подносить патроны…

Я потряс головой, отгоняя эту мысль. Глупость. ЦРУ я не интересен, МИ-6 – аналогично. Даже КГБ увидал во мне лишь возможность заработать. Пусть так и остается. Что за жизнь пошла? Куда бедному целителю деваться?

Улыбнувшись этой мысли, я отправился в столовую. Надо плотно поесть – после обеда у меня пациенты.

[1] Реальная история, которая произошла в марте 1998 года. В ходе этой операции Беларусь потеряла все свои немногочисленные резервы – около 200 миллионов долларов и погрузилась в перманентную девальвацию. Стабилизировать рубль удалось только в новом тысячелетии.

[2] «Капитан Морган» – популярный сорт ямайского рома.

[3] Масса пистолета-пулемета STEN чуть более трех килограммов. ППШ – 3,6, а со снаряженным барабанным магазином – 5,3.

[4] МИ-6, она же SIS, – секретная разведывательная службы МИД Великобритании. Считается одной из самых сильных в мире.

Глава 10

10.

Нападение случилось через три дня. Как и некогда во Франкфурте, я проснулся от неясной тревоги. Что-то заставляло сердце учащенно биться. Прислушался – тишина. Осмотрелся внутренним зрением и за забором в дальнем углу поместья обнаружил скопление аур. Одна, две, три… Пять.

Сомнений не возникло. Ночью посторонние здесь не ходят. Поместье хоть и близ города, но стоит в поле. До ближайшего селения километра полтора, до Буэнос-Айреса – пятнадцать. Прислуга приезжает на работу на автобусе, который ходит до соседнего поселка. Кармелита прибывает на мотороллере. Сейчас, к слову, никого из слуг в поместье нет. Даже сторож на воротах стоит только днем. С появлением кубинцев надобность в ночном дежурстве отпала.

Я выскользнул из-под одеяла и торопливо натянул на себя тренировочный костюм. Вика не проснулась – сон у нее крепкий. Сунув ноги в тапочки, поднялся на мансардный этаж, включил свет в коридоре и постучал в дверь комнаты Луиса.

– Кюен эс[1]? – ответил сонный голос.

– Это Мигель.

Дверь открылась. Кубинец в нижнем белье удивленно уставился на меня.

– У нас гости, Луис. Пятеро за забором. Сомневаюсь, что пациенты.

Сон слетел с его лица.

– Жди нас в прихожей. Верхний свет не зажигай. Мы сейчас.

Я спустился вниз. Щелкнул включателем бра. Маломощная лампочка давала мало света, и углы комнаты терялись в полумраке. Здесь я принимаю пациентов. В отдалении за ширмой процедурная, на диванах и на стульях под присмотром Вики пациенты ждут очереди. Она выучила несколько фраз по-испански и наводит порядок, если дети начинают шуметь. Это происходит постоянно – южный темперамент. Исцеленных переполняют эмоции, они начинают тараторить и скакать. Вика успокаивает буйных, выпроваживая их из дома. Иногда – с трудом. С появлением Исабель стало проще – с мулаткой не поспоришь. Дети подчиняются ей без звука. Ну, так сержант. Хотя Вика у меня лейтенант запаса – медицинской службы, естественно. Медики в СССР все военнообязанные, даже женщины.

Рядом со столовой комната Диего. Вместе с ним сидят бухгалтер и диспетчер. Бухгалтер принимает плату от родителей и считает наши денежки, диспетчер отвечает на звонки и ведет очередь. Оба ветераны войны на Мальвинских островах. Их привел Диего. Я не возражал – лишь бы дело знали. Мужики стараются – в Аргентине безработица. А у нас тепло и сытно – персонал питается бесплатно. Плюс зарплата. Экономия на транспорте – на работу и обратно ветеранов доставляет Алонсо. Я ему за это плачу…

От размышлений меня оторвали спустившиеся вниз кубинцы. Луис, Маноло и Филипе, а еще Исабель. На шее у мулатки висел автомат. Я узнал характерный силуэт пистолета-пулемета «Томпсона» с коробчатым магазином, но почему-то без приклада. В этой модели он, вроде, съемный. Нифига себе! На поясах мужчин заметил кобуры с торчавшими из них рукоятями пистолетов. На всех разгрузки с оттопыренными карманами.

– Где ты видел посторонних, Мигель? – спросил Луис. – Я связался по рации с Бенито. Он никого не заметил.

– Бенито у ворот, гости – в противоположном углу за гаражом, – пояснил я. – В настоящее время перелезают через забор.

– Ты откуда знаешь? – удивился Луис.

– Вижу ауры людей на расстоянии, – сказал я и добавил в ответ на его изумленный взгляд: – Они уже перелезли и концентрируются за гаражом. Встретите их здесь?

– Нет, – ответил он и бросил несколько слов по-испански. Маноло и Филипе достали пистолеты и быстро навинтили на них трубки глушителей. То же сделал и Луис. – Исабель, остаешься здесь.

Трое кубинцев выскользнули за дверь и цепочкой направились вдоль стены здания. Я заметил, как следом устремилась аура Бенито. Видимо, по рации вызвали. У беседки он присоединился к товарищам, и все четверо плавно перетекли к гаражу – с противоположной от гостей стороны.

– Поднимитесь на второй этаж, Мигель, – сказала Исабель, снимая с шеи автомат. – Здесь может быть опасно.

Как скажешь, шоколадная моя. Я поднялся в кабинет, где подошел к окну и отодвинул штору. Из-за облаков как раз выглянула луна, в ее мертвенном свете, я увидел, как кубинцы разделились и стали огибать гараж с двух сторон. Внезапно двое слева упали на траву, выставив перед собой оружие. Наверное, услышали шаги. В следующий миг из-за угла гаража показались гости. Они шли цепочкой, сжимая в руках оружие. У одного я разглядел автомат. Гм, серьезно. Это кто ж такие? Нежеланные пришельцы вытянулись вдоль стены и стали хорошо различимы на ее светлом фоне. На лицах пришлых – маски. Блин, как в кино! В этот миг задергались пистолеты в руках кубинцев. Вспышек не видно – глушители. Четверо из гостей повалились на землю, шедший последним успел развернуться и шмыгнуть назад. Далеко не ушел. Не прошло минуты, как появился в сопровождении двух кубинцев. Они подталкивали его в спину стволами пистолетов. Тем временем охранники, расстрелявшие нападавших, встали и двинулись к гаражу. Проходя мимо тел, делали по выстрелу – добивали. Я видел, как гаснут ауры непрошенных гостей. Завершив контроль, кубинцы потащили пленника в беседку. Я подумал и спустился вниз.

– Вы куда, Мигель? – попыталась остановить меня Исабель. – Нельзя выходить! Опасно.

– Четверо гостей убиты, – сказал я. – Одного захватили в плен и сейчас допрашивают. Хочу знать, что он скажет.

Она не успела возразить: я открыл дверь и выскользнул наружу. Подошел к беседке. Мне навстречу выскочил Маноло с пистолетом, но, узнав, опустил оружие.

– Зачем вы здесь? – спросил по-испански.

– Нужно, – ответил я и прошел в беседку.

Глаза быстро освоились с полумраком, да и луна давала свет. Пленник обнаружился на стуле, к которому его успели привязать. Луис что-то спрашивал у него по-испански, время от времени отвешивая оплеухи. Увидав меня, он нахмурился, но ничего не сказал и продолжил занятие. До сих пор молчавший пленник внезапно заговорил, разразившись длинной речью. Луис молча выслушал, и задал несколько вопросов. Пленник ответил. При этом тон его слов был угрожающим.

– Идем, Мигель! – сказал Луис по-русски и, взяв меня под локоть, вывел из беседки. – Тебе не нужно видеть дальнейшее.

Мы вернулись в дом, где кубинец зажег верхний свет.

– Бандиты, – сказал в ответ на мой вопросительный взгляд. – Услыхали, что здесь есть деньги, и пришли грабить.

– Кто их навел?

– Проследили. Узнать, сколько платят за исцеление, не проблема, подсчитать пациентов – тоже. Машин к поместью приезжает много. Родители везут детей, оставляя автомобили за забором. Сопровождающие, или водители ждут в салоне авто. Затеряться среди них просто, что бандиты и сделали, выяснив, когда инкассаторы забирают выручку. Явились накануне, надеясь на большой куш. А про нас не знали: мы не показываемся на глаза днем. Слуг они не подкупали: наверное, побоялись, что расскажут. Рассчитывали, что в доме только вы с женой и Исабель. Ее видели. Полагали, что у вас есть оружие, потому и пришли впятером. Это их сообщники в машине гнались за вами по дороге. Хотели остановить, пригрозить оружием и потребовать отдать деньги. Смерть дружков сильно разозлила бандитов. Виновным назначили вас. Их главный обещал отомстить. Думаю, не собирались оставлять вас в живых.

Я ощутил приступ ярости. Урою гадов!

– Это не сошло бы им с рук, – сказал, успокоившись. – За меня их бы растерзали. Президент бы не спустил. Мы с ним знакомы.

– Им это неизвестно, – пожал плечами Луис. – Да и где видали умных бандитов? Они живут одним днем.

Знакомо. Украл, выпил – в тюрьму.

– Пленник угрожал вам?

– Пробовал, – улыбнулся Луис. – Я же говорил, что они дураки. Проболтался, что их главный ждет неподалеку. Видимо, не доверяет, опасаясь, что сбегут с деньгами. Сейчас Фелипе и Бенито расспросят, и узнаем, где именно. После чего навестим.

Он хищно улыбнулся.

– Я с вами!

– Это опасно, Мигель! – покрутил он головой.

– Я не собираюсь воевать. Ты забыл, что вижу людей в темноте? Кто обнаружил бандитов и вывел вас на них?

– Хорошо, – кивнул он, помедлив, и сказал мулатке что-то по-испански. Как я понял, приказал остаться. Исабель насупилась, но не возразила. Дисциплина.

Выехали где-то через час. Впереди катил автомобиль, на котором приехали бандиты. Его обнаружили в полукилометре на дороге. Бандиты оставили его там, чтобы не всполошить обитателей поместья звуком мотора. Дураки не дураки, а к нападению подготовились. К воротам не пошли – там фонарь горит, забор перелезли в дальнем углу за гаражом. Если б не мое умение видеть ауры, могло получиться. Да, кубинцы прибежали бы на шум, но вот чем бы кончилась перестрелка в доме? И пережили бы ее мы с Викой?

Замыкал колонну арендованный микроавтобус. В его багажное отделение кубинцы побросали тела убитых – не в поместье их же хоронить? Туда отправилось и собранное оружие. Правда, автомат Луис забрал себе. Снова «Стен». «Томпсон» остался у Исабель. У кубинцев, как я понял, автомат единственный.

Мне определили место в микроавтобусе. За рулем Маноло. Ехать вместе с трупами – удовольствия мало, но хоть так. Остальные кубинцы залезли в трофейный автомобиль, туда же сунули связанного бандита – показывать дорогу. Вернее, рассказать о ней. Если верить пленнику, главарь ждал в заброшенном доме неподалеку от поместья. С ним два охранника. Автомобиль свернет к дому и, подъехав, мигнет фарами. Бандиты выйдут, тут их жизненный путь и кончится. Немудреный план – просто и со вкусом. Ну, так не спецназ нас ждет.

В план слегка не вписывался микроавтобус, но пленный убедил, что компаньонов это не смутит. Забирать транспорт жертв у них обычное дело. В подпольной мастерской его перекрашивали, перебивали номера кузова и использовали по назначению. Или продавали. Вряд ли врет. У бандитов были классные тачки. Одна, если кто забыл, догнала наш «Линкольн», а у того мотор – сила! Так что подозрения не вызовем.

Недалеко от цели автомобиль с кубинцами вдруг остановился. Выскочивший из него Луис подбежал к микроавтобусу. Я сдвинул дверцу.

– Пусть будет у тебя, – кубинец протянул мне автомат. – С ним в машине неудобно.

Я забрал «Стен». Он кивнул и побежал обратно. Мгновением спустя наша небольшая колонна катила по шоссе. «Стен» лежал в моих руках грозной тяжестью. Как им пользоваться, если что? Ага, оттянуть эту рукоять назад. Предохранителя здесь нет, вместо него вырез в ствольной коробке, как у немецкого МР-40. При нажатии на спуск затвор пойдет вперед, заберет патрон из магазина и дошлет его в ствол. После чего боек разобьет капсюль. Пистолеты-пулеметы военного времени устроены одинаково…

Передний автомобиль свернул с шоссе и покатил к стоявшему в отдалении зданию. Его силуэт чернел в лунном свете. Я напряг внутреннее зрение. В доме различались две ауры, обе стояли у окон. Где третий? Внезапно различил и его. Бандит, согнувшись, притаился за кустами возле дома. В руках держит автомат – видно по положению рук, и, похоже, собирается пустить его в дело. Это что ж такое? А где радостная встреча друзей? Добычу же везут.

Колебался я недолго. Сдвинув дверь микроавтобуса, выставил перед собой «Стен», не забыв оттянуть рукоять затвора. Бандит с автоматом с моей стороны. Маноло крикнул что-то, я не стал слушать. Передний автомобиль тем временем замер перед домом и мигнул фарами. Реакция бандитов у окон оказалась мгновенной. Они вытянули руки с пистолетами. На дульных срезах расцвели вспышки. Автоматчик вскочил и прицелился в автомобиль.

Я нажал на спуск. «Стен» забился в руках, плюясь пулями и гильзами. Попасть из такого угребища нелегко, но до автоматчика было близко, и я хорошо видел его ауру. Он вздрогнул и будто сломался пополам, ткнувшись лицом в землю. Я перенес огонь на дом, отогнав бандитов от окон. После чего магазин в автомате как-то сразу кончился. Бросив «Стен», я выскочил из микроавтобуса и побежал к машине.

– Ложись!

Кто-то дернул меня за ногу, и я упал на траву рядом с кубинцем, лежавшим за распахнутой дверцей автомобиля. Кажется, Луис?

– Почему стрелял? – прошипел он.

– Нас ждала засада. Пленник обманул – сигнал должен быть другой. За кустами притаился бандит с автоматом. Готовился расстрелять вас. Я увидел ауру и успел опередить. Он мертв. Наши все целы?

– Бенито зацепило, – буркнул Луис. – Но он успел выскочить из машины. Фелипе тоже. Он не ранен. Пленный убит.

Наш разговор прервали выстрелы. Зазвенели стекла. Нас осыпало крошевом.

– Видишь их? – спросил Луис.

– Один в комнате второго этажа, третье окно слева. Стоит в глубине. Второй где-то прячется – аура не просматривается.

– Где лежит автоматчик?

Я указал направление.

– Оставайся здесь!

Луис вскочил, и пистолет в его руках загрохотал, выбрасывая гильзы. Аура бандита на втором этаже стала бледнеть. Зацепил гада! Бросив пистолет, Луис метнулся к кустам и залег там, подобрав автомат убитого. Я поднял брошенный им пистолет. Ага, «Беретта». Патроны в магазине еще есть – Луис выстрелил раз пять.

– Мигель! – донесся от кустов голос. – Где они?

– Тот, что на втором этаже, похоже ранен. Лежит на полу, аура почти не видна. А вот третьего не видно. Возможно, убежал.

– Уверен?

– Да.

Он вышел из-за кустов с автоматом на изготовку. Из дома не стреляли. Команда по-испански, и кубинцы встали. Подбежал Маноло. Луис подошел ко мне и, забрав пистолет, сунул его в кобуру. Затем что-то сказал, и кубинцы двинулись к дому. Фелипе зажег фонарик и скользнул внутрь. Маноло побежал вокруг здания, Луис направился с другой стороны. Оба включили фонари. Будут искать третьего.

Я подошел к Бенито. Кубинец стоял, опираясь спиной на машину и зажимал левое плечо ладонью правой руки. Я накрыл ее своею. Так, сквозная рана. Пуля надломила кость, но не раздробила. Хотя боль, наверное, адская. Как он только держится? Я остановил кровь и для начала занялся мягкими тканями. Готово. Теперь кость. Небольшое смещение, выправить…

Я дернул кубинца за раненую руку. Бенито охнул и осел на траву. Я склонился к нему. Это спасло мне жизнь. Пуля просвистела над головой, следом раздался звук выстрела. Твою мать! Увлекшись исцелением, я прохлопал ауру в стороне. И теперь разглядел ее отчетливо. Бандит стоял у микроавтобуса и целился в нас. Между нами машина. Стрелял он поверх кузова, потому не попал. Метил в голову. Стоит ему сместиться в сторону, и мы как на ладони. Убьет, сядет в микроавтобус и укатит. Заводить двигатель не нужно – Маноло не успел его заглушить. Дизель тарахтит, отравляя выхлопами атмосферу.

Бандит сделал шаг в сторону. Я не стал ждать и остановил ему сердце. Получилось на удивление легко. Он пошатнулся и осел, выронив пистолет. Я подбежал и забрал оружие, после чего запустил ему сердце. Он завозился и попытался встать. Я пнул его в бок.

– Лежать, сука! Не шевелиться!

Вряд ли он знал русский, но команду выполнил. Распластался на траве, вытянув вперед руки. На звук выстрела и крики прибежал Луис.

– Вот он где! – обрадовался, разглядев бандита.

– Собирался сбежать, захватив микроавтобус, – пояснил я. – Удалось оглушить и обезоружить.

Луис вытащил из разгрузки рацию и забормотал в микрофон. Спустя несколько минут появились Маноло с Фелипе. Они посадили бандита у микроавтобуса, прислонив его к дверце. Луис занялся допросом. Я вернулся к Бенито, где и довершил исцеление.

– Не болит, – удивленно сказал кубинец, потрогав плечо. Эту фразу я понял.

– И не будет, – сказал по-испански, протянув Бенито руку, чтоб помочь ему встать. – Идем, воин.

Мы подошли к микроавтобусу. Луис закончил потрошить пленника и что-то приказал кубинцам. Те вздернули бандита на ноги и потащили к дому. Сухо треснул выстрел.

– Теперь все, – произнес Луис. – Ты был прав Мигель – сигнал был другой. Следовало трижды мигнуть от поворота, и еще дважды у дома. Обманул гад! В благодарность получил пулю от своих.

– Упорные попались, – согласился я. – Бились до конца.

– Им терять нечего, – пояснил Луис. – Слишком много крови пролили. Трое – бывшие военные, в том числе главарь. Банда из Бразилии. Мы последние в их списке. Собирались ограбить и уйти за границу.

Гастролеры, значит.

– Хорошо, что взяли вас с собой, – выдохнул кубинец. – Я дурак, товарищ старший лейтенант. Недооценил противника, и едва не погубил людей. И еще Бенито ранен.

– Он в порядке, – успокоил я. – Потерял немного крови, но рука здорова. Исцелил.

– Жаль, что вас не было в Анголе, – вздохнул Луис.

– Воевал там?

– Да, – кивнул он. – Охраняли русских специалистов. Приказ был: умереть самим, но защитить. Если нужно, закрывать телами. Но они того стоили, Мигель! Как и вы.

– Не переживай! – я хлопнул его по плечу. – Все хорошо, что хорошо кончается.

– Они так тоже говорили, – вздохнул Луис и стал распоряжаться. Вытащив из микроавтобуса тела бандитов, кубинцы побросали их перед домом, присовокупив трофейное оружие. Последнее тщательно протерли ветошью. Завершив инсталляцию, полезли в микроавтобус. Я – следом. Луис примостился рядом, взгромоздив на колени увесистую сумку.

– Что там? – поинтересовался я.

Он вжикнул молнией и, откинув клапан, посветил фонариком. Внутри лежали пачки денег – доллары и аустрали. Луис поворошил их рукой – под бумагой показалось золото. Украшения, монеты…

– Нашли у микроавтобуса, – пояснил кубинец. – Главарь собирался убежать с добычей. Если не возражаете, отдадим правительству Кубы. Стране требуется валюта.

Особенно сейчас. С 1990 года СССР перестал помогать Кубе. Сволочь меченая постаралась, наверняка, американцы попросили. Он и рад стараться. Вот ведь гнида! Ну, а чем ответила Куба? В 90-е дети, пострадавшие от аварии на ЧАЭС, стали ездить за границу. Принимали их в Италии, Германии и других странах. В том числе на Кубе. Бедная страна, отрывая кусок от собственных детей, лечила наших. На мгновение мне стало стыдно. В Беларуси нашлись «умники», написавшие тогда в газетах, что на Кубе кормят скудно. Бананы дают лишь по одному, а не столько, сколько влезет. И подарков не дарили. Ну, так кто гнал волну? Руководители фондов, наживавшихся на поездках. Эти сволочи брали деньги с родителей, прикарманивали пожертвования иностранцев. А с кубинцев взять нечего.

– Разумеется, Луис, – сказал я. – Мог не спрашивать.

В поместье нас встретила встревоженная Исабель. Оказалось, слышала выстрелы – ночью звуки разносятся далеко. Особенно автоматные очереди. Этого не планировалось – кубинцы собирались расстрелять бандитов из пистолетов с глушителями. Но случилось, что случилось. Луис успокоил девушку, велев заняться Бенито. Исабель увела его в дом. Следом двинулся Луис с сумкой. Фелипе и Маноло отправились мыть микроавтобус. Перевозка трупов не прошла даром – в багажник натекло крови. Я подумал, взял в прихожей ключи и пошел на кухню. Там нашел литровую бутылку рома – все того же «Капитана Моргана», ветчину, сыр и хлеб. Сгрузил это в бумажный пакет и отнес в дом. В шкафчике в столовой отыскал стаканы, нож и разделочную доску. Разгрузив пакет, принялся кромсать закуску. За этим занятием меня застала вошедшая в столовую Исабель.

– Разрешите мне?

Отобрав у меня нож, она стала нарезать ветчину и сыр. У мулатки это выходило несравненно лучше. Спустя несколько минут ломтики ветчины и сыра красиво разлеглись на блюдах. Еще одно занял нарезанный хлеб. В этот миг в столовую заглянул Луис.

– Позови парней, – предложил я. – Нужно снять стресс.

Он кивнул и исчез. Через несколько минут вернулся с Филипе и Маноло. Появился и Бенито. Окровавленную куртку он сменил на оливкового цвета футболку. На плече – свежая повязка.

– Не болит? – спросил я на испанском, указав на руку.

– Но, компаньеро Мигель, – отрапортовал он и добавил что-то. Кубинцы засмеялись.

– Говорит, что стакан с ромом удержит, – перевел Луис.

– Присаживайтесь! – пригласил я и разлил напиток по стаканам. Досталось всем, включая Исабель. Она, к слову, не отказалась, ловко цапнув свою порцию. Ну, и ладно.

– Будем! – предложил я, поднимая стакан.

– В Анголе русские так говорили, – заметил Мигель. – Водку наливали в стаканы.

– Водки нет, ром, извините, ямайский, – хмыкнул я в ответ. – Не откажетесь?

– Да, – кивнул он и приложился к стакану. Все последовали его примеру, в том числе я. Ароматный напиток пробежал по пищеводу и наполнил желудок теплом. Я взял кусочек сыра и забросил его в рот. Прожевал и понял, что невероятно проголодался. Похоже, что не я один. Кубинцы набросились на закуску. Через несколько минут блюда опустели. Надо было больше брать. Но тащиться на кухню не было желания, посылать кого-то – тоже. Нечего нажираться на ночь.

Поев, кубинцы закурили, я присоединился. Меня угостили сигаретой «Партагас». Без фильтра. Затянувшись ароматным дымом, я едва не раскашлялся. Вот ведь горлодер! А кубинцам хоть бы хны. Курят, попивая ром из стаканов. И еще трещат по-испански. Вот Луис рассказывает что-то Исабель, периодически указывая на меня. У мулатки большие глаза. Наверное, младший лейтенант расписывает подвиги целителя. Ну так я такой. Негодяев валил пачками и пули зубами ловил. Если бы… Дуракам везет. Сам, кстати, от себя не ожидал, что начну стрелять, помогая кубинцам и рискуя схлопотать пулю. И с чего меня понесло? В глазах Луиса я герой. От почтительности даже на «вы» перешел. Про мулатку говорить нечего – глазами пожирает. Странно. В прошлой жизни рисковать я не любил, здесь полез вперед. А ведь у меня жена, не родившийся пока ребенок. И с чего раздухарился? Чтоб они делали без мужа и отца?

Внезапно я понял, что нисколько не жалею. Что случившееся мне по сердцу. Состоявшийся ночной бой, уважение в глазах кубинцев, восхищенный взгляд мулатки. Это, мать его, с чего?

– Пора спать, – сказал я и встал. – Вам тоже, компаньеро.

Возражений не последовало. Кубинцы встали и покинули столовую. Я задержался, чтобы закрыть шкафчики и выключить свет. Посуду со стола прибирать не стал – Кармелита займется. Привыкаю жить барином. За порогом меня ожидала Исабель.

– Вам нужно принять душ и сменить одежду, Мигель, – сказала, заглянув в глаза. – От вас пахнет порохом и кровью.

Она ткнула пальчиком в бурое пятно на куртке. Надо же, не заметил. От Бенито натекло.

– Не ходите в спальню – напугаете Марию. Волноваться ей нельзя. У меня в комнате есть ванная и найдется халат.

Разумно.

– Идем! – кивнул я.

В комнате мулатки я стащил с себя куртку, бросив ее на пол. Снял кроссовки и отправился в ванную. Освободившись от одежды, залез под душ. Здесь он жестко закреплен на стене. Открыл воду, подождал, пока стечет холодная, и шагнул под поток. Хорошо! Горячие струи прогнали усталость и хмельную одурь, наполнив тело бодростью и энергией. Отключив воду, я вылез из ванной и стал растираться полотенцем. В этот миг открылась дверь и вошла Исабель. На ней не было ничего, кроме собственных волос.

– Мне тоже нужно в душ, – сообщила мулатка и полезла в ванную. Там включила воду и завертелась под струями. Я смотрел на это действо, выпучив глаза. Мулатка была хороша. Нет, не то слово – великолепна. Стройная фигура с длинными ногами и высокой грудью. Плавная линия бедра и крепкая попка. Узкая талия, плоский живот. Курчавый треугольник волос на лобке. А вот на голове волосы прямые и густые. Кожа цвета молочного шоколада. Отец у нее точно негр, а мать белая. Если бы наоборот, кожа была бы светлой – читал об этом. Маноло тоже мулат, но он лишь смуглый. Зато нос плоский, негритянский. У Исабель он тонкий, аккуратный, с изящно вырезанными ноздрями. От двух рас мулатка взяла лучшее. Европейские черты лица и красивую форму ног от матери (у негритянок они прямые и сухие в голени), пухлые, но не вывороченные губы от отца. В моем времени такие делают с помощью инъекций, но они смотрятся искусственными. У Исабель – естественно и очаровательно. Такие губки приятно целовать.

Разглядывание не прошло даром – естество мое вздыбилось. Я торопливо прикрыл его полотенцем, повязав на бедрах. По уму мне следовало покинуть ванную, но сделать это не хватало сил. Исабель закрыла воду и посмотрела на меня. Капельки воды блестели на ее коже.

– Нравлюсь? – спросила, улыбнувшись.

– Ты красивая, – кивнул я.

– Как Мария?

– Нет, – покрутил я головой. – Другая. Но не менее хороша.

Она фыркнула и выбралась из ванной.

– Дай! – потянула полотенце с моих бедер.

Я не успел его перехватить и предстал перед искусительницей разоблаченным.

– Хочешь меня? – хихикнула мулатка, промокнув влагу с тела.

– Да, – признался я.

– Тогда пошли.

Она взяла меня за руку и отвела к разобранной кровати. Повернувшись, положила руки мне на плечи и поцеловала в губы. Сознание померкло. Я подхватил ее на руки и бросил на кровать – она только ойкнула. Прыгнул следом. Мгновением спустя наши тела сплелись, а потом стали одним целым. Она застонала и выгнулась. Началось безумие. Мы катались по широкой кровати – то один, то другой оказывались сверху, я прижимал ее к себе, а она обнимала меня руками и ногами. При этом оба двигались, стремясь глубже проникнуть друг в друга. Контролировал я себя плохо, но сумел все же сдержаться и дать ей возможность завершить первой. Затем зарычал и излился. Исабель не позволила мне при этом выйти, крепко охватив руками и ногами.

– Хочу так, – шепнула утомленно.

Мы затихли. Объятия разжались, я скатился на простыню. Некоторое время лежал, бездумно глядя в потолок. Если думаете, что меня точила совесть, ошибаетесь. Было просто хорошо.

– Понравилось? – спросила Исабель, привстав и заглядывая мне в лицо.

– Да, – сказал я.

– Мне тоже, – она положила голову мне на грудь. – Ты такой сильный и умелый. Я хочу еще.

– Погоди чуток, – попросил я. – Не могу так скоро. Постарел, наверное.

– Никакой ты не старый! – фыркнула она. – Очень даже молодой. А еще умный и красивый. Я тебя сразу полюбила.

– Что, на Кубе нет таких?

– Не встречала. Разве что Фидель. У нас его все любят. Но он далеко, а ты рядом. Только не смотрел на меня.

Внезапно она всхлипнула.

– Ты чего? – удивился я.

– Я хочу быть с тобой. Каждый день. Понимаю: у тебя жена, и она красивая. Мария добрая. Я люблю ее, как старшую сестру, но тебя тоже. И вот как быть?..

Боже! Да она ребенок.

– Придумаем что-нибудь, – пообещал я, понимая, что вру. – Ты только не говори ничего жене. Ей нельзя волноваться.

– Хорошо, – согласилась Исабель. – Не скажу. А ты будешь меня любить?

– Непременно, – заверил я и тут же доказал слова делом…

К себе в спальню я зашел уже под утро. Сбросив у кровати халат, юркнул под одеяло. Вика заворочалась и нащупала меня рукой.

– Где ты был? – спросила сонно. – Проснулась, а тебя нет. Встать хотела, но провалилась в сон. Ты куда ходил?

– Воров гоняли, – соврал я. – Забрались в поместье. Разглядел их ауры и поднял кубинцев.

– Что-нибудь украли?

– Не успели. Мы им наваляли тумаков и прогнали.

– Следовало сдать полиции.

– Этих дождешься, – деланно вздохнул я. – Спи, любимая.

– Обними меня, – прошептала Вика и прижалась ко мне. Спустя пару минут она крепко спала. Я лежал, размышляя над случившимся. Как быть дальше? В прошлой жизни я не изменял женам. Не из принципа, просто не случилось. И не надо меня корить: нет женатого мужика, который не мечтал бы сходить налево. Только не у всех выходит. Кто-то слишком робок, кто-то очень занят. Любовница требует заботы. Ей нужно уделять внимание, осыпать подарками, а они денег стоят. Чтобы заработать, следует пахать, но тогда, где взять время для подруги? Заколдованный круг. В той жизни я не вырвался из него. Здесь случилось само. Предложили, я не отказался.

«Разберемся как-нибудь, – решил, засыпая. – Утро вечера мудренее».

Так и оказалось. Назавтра в порт Буэноса-Айреса прибыл теплоход с Кубы.

[1] Кто там?