Экспедиция 2. Славгородская Русь.

Глава 1

Славград.

осень 882 года.

В городе у людей поджилки тряслись, многие ходили на ватных ногах, молились, ожидая очень сложное сражение. А другие, так и вовсе были уверены, когда увидели, какое воинство противостоит Славгороду, что остается час-два их жизни и все...

Но был один неунывающий человек...

— Чтобы я ещё раз сел на коня? Да ну на… Седалище разорвано в хлам, — высказался Большой, как только въехал в юго-восточные ворота, возвращаясь из устроенной засады на хазар.

— Ты хоть понял, что сказал про своё седалище? — рассмеялся Рог, встречавший диверсантов. – В хлам оно разорвано?

— Ну… это… я же фигурально, — стушевался и резко покраснел Большой. — И вообще, у меня две жены есть. Да нормальный я!

— Ну да! Нормальный такой пацан с разорванным седалищем, — не унимался Рог, уже гогоча от по-детски растерянного лица товарища.

Когда же Большой сделал пару шагов, раздвигая ноги, еле переминаясь и кряхтя, словно беременная женщина перед схватками, смех уже не только Рога, но и многих встречающих героев перерос в сущую истерику. Кто-то смеялся от вида Большого, многие — потому, что это же делали остальные. И у всех эта истерика была связана с нарастающим напряжением перед противостоянием. Я и сам чувствовал, как нервы натянуты до предела, а тут такой повод хоть ненадолго сбросить напряжение.

— А ну, хорош ржать! — скомандовал я, но сам не смог подавить новый порыв смеха, когда Большой присел на бревно и раздвинул ноги, приподнимая их.

— Пошли вы! Как теперь сражаться-то? Почему я поехал засаду устраивать, ведь только пытаюсь учиться ездить верхом? — сокрушался Большой.

Выбор же главного организатора засады был прост. Дело в том, что нормально обращаться с динамитом могли только Большой и Козак, но последний стал главным «катапультистом-артиллеристом» города, так как в своё время в ВДВ, как он говорил, «войсках дяди Васи», отлично освоил принципы стрельбы навесом из миномёта. Такой опыт подходил к существующим реалиям опосредованно, но лучше хоть что-то. Тем более что таблицы, как и маркирование на верёвках делений по натяжению механизмов, составлял Умник. А потом они много стреляли, благо снарядового голода не ощущалось — собирай по округе камни, да и только.

Проблемой стала доставка и бегство по завершении акции внушительной тушки Большого. Два самых сильных коня были выделены теперь уже убеждённому пехотинцу. И только благодаря заводной лошадке у Большого вообще появилась возможность убежать. Пять уцелевших всадников устремились в погоню, но попали в первую же ловушку из десятков приготовленных заранее для войска хазар и решили не испытывать судьбу.

В придумывании ловушек участвовали чуть ли не все горожане. Пришлось даже что-то вроде штаба организовывать с «экспертами» в лице Карпа, Большого, Рога, Козака, ну и Умника, без него никуда, тем более с его знаниями и в этой области также. Теперь для хазар прохождение леса станет ещё одним испытанием, где нужно будет обследовать каждый метр пути. Правда, меня беспокоило, что какая-нибудь из наших же групп угодит в собственные ловушки. Потому все опасные участки пришлось отмечать на отдельной карте, доступной только командирам.

— Думаю, что первый штурм начнётся не ранее завтрашнего утра, — резюмировал я после доклада Бушуя о численности, составе и организованности войска противника.

Большой «включил» обиду и «выключился» из процесса. Впрочем, я его понимал. Когда у тебя болит всё, что ниже поясницы, а окружающие только и делают, что ржут, тут не до военных советов.

Ещё раз посмотрев, как бережно одна из жён Большого, Белка, намазывает лечебной мазью под общее веселье «стегно» и «седалище» своего супруга, который не постеснялся снять принародно штаны, я собрался отправиться отдыхать. Прошлой ночью поспал пару часов, следующей, может так случиться, не посплю вовсе. Усталость уже давала о себе знать, пальцы временами мелко подрагивали, и приходилось сжимать кулаки, чтобы унять эту неприятную дрожь.

— Солдат, нужно поговорить, — предельно серьёзно, без реакций на всеобщее веселье сказал Артур, приковыляв на своих костылях.

Он чаще передвигался при помощи клюки, но тогда скорость передвижения комитетчика была значительно ниже.

— Говори! — потребовал я, отведя Артура чуть в сторону.

Ну как отведя... Нога у него не выросла, протезом служила деревяшка.

— Сигнал был со стороны озера, это мои разведчики из стана врага. Ранее мы условились о том, что они пошлют в воздух стрелу с красной материей. Группа реагирования уже послана за ними, — докладывал Артур.

— Я потом спрошу, как ты... нет, ну как можно было и шпионов внедрить к врагу?

— Потом, – серьезно сказал Артур.

Не разглагольствуя более, я в сопровождении одноногого контрразведчика и по совместительству безопасника отправился в сторону, откуда должны были показаться радимичи, которые ранее были куплены и завербованы Артуром. Признаться, меня несколько беспокоило, что агентура так быстро дала о себе знать. Могли ведь и раскрыть, а тогда вместо полезных сведений мы получим хорошо подготовленную дезинформацию.

— Торчин лается вельми, — ещё не отдышавшись, говорил лазутчик. — Вои ропщут, Иосиф — сотник мудры, брани не желает, а сын бека у брезги вждати сечи.

Кроме состава скорее интернационального войска, чем хазарского, разведчик-радимич поведал про обстановку в командовании, где Торчин, так звали командира карательной армии, очень обозлён и на вполне удавшуюся засаду, и на то, что десятка три его воинов получили серьёзные травмы или вовсе «задвухсотились» от воздействия подготовленных «подарков» в виде ловушек. А «у брезги вждати» означало, что хазарин Торчин сильно жаждет напасть на рассвете.

Была и другая информация о том, сколько рабов в полоне, сколько возов с ячменём, сколько рухляди, из которой знали лазутчики точное количество шкурок куницы, лисы, белки. Были даже соболи, которые пошли в подарок самому Торчину от старейшин вятичей. Меня же куда больше интересовало, сколько в обозе продовольствия и насколько противник способен затянуть осаду. Судя по услышанному, голодать хазары пока не собирались.

— Спасибо, Артур, хорошо всё организовал. Информация была как минимум из двух источников, — похвалил я заслуженного городского инвалида.

— Трёх, — поправил меня Артур.

— Ну а что до просьбы этого радимича, я скажу всем, чтобы словен по возможности не трогали, и даже в мегафон прокричим им сообщение, что мы не враги. Но это полумеры, большего допустить просто нельзя, иначе подставим своих воинов, что многим хуже, — задумчиво сказал я.

***

Как только появились первые признаки рассвета, многонациональная пехота под командованием хазарина Тормача стала выдвигаться на позиции, с которых предполагалось совершить быстрый рывок к крепости на участке стены, который должен был быть менее защищён. Да и ров там казался не таким глубоким и широким. Были уже подготовлены и лестницы, и сбитые из палок щиты, железные кошки на верёвках, шесты, по которым умели подниматься касоги и грузины. Кроме того, за спинами штурмовиков в ряд выстраивались хазарские лучники, должные поддержать атаку пехоты градом стрел. Пусть и не прицельно, но, пристрелявшись, отличные конные лучники могут бить чуть выше остроконечной стены, чтобы не дать возможности обороняющимся организовать системное сопротивление. Да, часть пехоты поляжет при штурме. Но чего считать иноплеменников?!

Тормач с нетерпением наблюдал за приготовлениями. Ночь он практически не спал, раздражённый потерями и унижением у переправы, и теперь хотел как можно быстрее покончить с этим городом. Воины переговаривались, поправляли ремни щитов и проверяли крепления лестниц. Кто-то нервно смеялся, кто-то шептал молитвы, а некоторые просто молчали, стараясь не смотреть на крепостные стены.

— Что за порочные духи? Иосиф, что это? — возмутился Тормач, по обыкновению спрашивая старшего сотника.

Лицо командующего оказалось в чём-то липком и тёплом. Да, это была кровь, но, если не считать небольшой царапины на щеке Тормача, образовавшейся из-за попадания части разлетевшегося черепа, командующий не пострадал. Чего не скажешь о старшем сотнике Иосифе, чья голова имела аккуратную дырку во лбу, но значительно большее отверстие на выходе.

— Как? Иосиф, что происходит? — недоумённо крутил головой Тормач, пытаясь периодически очистить лицо рукавом, но надетая кольчуга только раздражала кожу.

Он ещё не понимал, что произошло. Только что рядом был живой человек, привычно раздражавший своими советами, а теперь его тело медленно сползало с седла. У Тормача задрожали пальцы, когда он попытался ухватить поводья, и пришлось стиснуть их обеими руками.

— Господин, Иосиф погиб, рабы применили какой-то сильный арбалет, я слышал о таких, — фантазировал Изекия, сотник второй сотни, который оказался рядом с командующим.

— Вперёд! Я хочу лично содрать кожу с Сол-дата. Пять девственниц и сотня серебряных монет тому, кто приведёт ко мне его! — истошно, периодически давая петуха, переходя на чуть ли не ультразвук, кричал Тормач.

А воины уже были в семистах метрах от стены города, откуда и собирались начать молниеносный, как они думали, штурм. Ещё сотня пошла в обход вдоль крепостной стены, чтобы при начале штурма, когда все жители города отправятся защищать атакуемый участок стены, незаметно залезть на стены и ударить.

Колонны, быстро превращающиеся в толпу, выдвинулись вперёд, постепенно ускоряясь и теряя строй. Первыми бежали воины, которые собирались перекинуть через ров мостки, следом за ними штурмовики с шестами и кошками. Те, что несли лестницы, отставали, но ненадолго. Далее медленно передвигались щиты, чтобы при необходимости атакующие могли укрыться от стрел.

Тормач с подрагивающей от волнения губой наблюдал за разворачивающейся драмой. Ещё полчаса назад он был рядом с величием и признанным беком, сейчас же уже думал, что делать. Хазарин смотрел, как, не добежав до рва, передовые воины упали в ямы с натыканными заострёнными кольями, многие по инерции продолжали бежать. Кто-то сталкивал своего союзника в эту почти сплошную, не считая небольшого участка в направлении ворот, вдоль периметра волчью яму.

Когда же наступающие всё же остановились, сгрудившись в плотные локальные скопления у волчьих ям, в воздухе появилось множество камней, которые обрушились на растерявшихся штурмовиков, раня и убивая многих из них. Даже та половина воинов, что была в шлемах, не была защищена от камнепада. Восемь катапульт, выпускающих по десять-двенадцать камней размером с приличный кулак, разили точно по пристрелянным участкам. Ещё две были готовы и настроены на направления, куда должны убегать паникующие прихвостни хазар для ещё большей сумятицы.

— Труби отбой, Иезекия, ты слышишь? — кричал Тормач, но сотник не отвечал, он уже был мёртв и лежал в луже собственной крови.

Командующий так увлёкся своими терзаниями во время боя, что не заметил, как прокусил до крови свою всё ещё подрагивающую губу и как комитетчик Артур только с третьего патрона пристрелил ещё одного ближнего офицера Тормача.

Третий сын бека, уже предполагая, в какую сложную ситуацию он попал, тем не менее не был трусом. Только по неопытности он растерялся, да и потому, что привык слушать, пусть и не слушаться, Иосифа. Оказывается, этот ненавистный старик был для него дорог. И только память о старшем сотнике заставила действовать Тормача.

— Назад, все назад! — прокричал он, устремляясь на своём коне к месту повального избиения его воинов. — Лучники, огонь навесом по стенам, зажигай стрелы!

В этот момент чуть более крупные камни ударили по выстроившимся в линию и уже начавшим стрелять хазарам, поставив точку в штурме. Козаку пришлось менять натяжку спускового механизма на больших катапультах, и теперь они ударили по линии лучников, пусть и не идеально, так как те выстроены были в линию, а не скоплением, но с десяток хазар и пять лошадей были сметены камнепадом.

Тормач прекрасно понял, что так город не взять, нужно думать, но пока главное — спасение. Сердце колотилось, во рту пересохло, и он с трудом заставил себя не смотреть на тело Иосифа, оставшееся там, где ещё недавно стояли его приближённые.

— Отступать! — ещё раз закричал командующий, коривший себя за то, что не додумался взять рог у убитого Иезекии, который сменил Иосифа, но все они уже погибли.

Побитая армия, которая ранее наводила ужас и на вятичей, и на мурому, и на радимичей, возвращалась в лагерь в двух километрах от города зализывать раны. Пятьдесят семь убитых, сто восемь раненых. И это ещё не было непосредственного контакта с защитниками города, которые вот так разрушали мечту Тормача. Но он либо возьмёт этот город, либо погибнет тут. Такого позора, особенно после всего бахвальства перед знатными беками и после внимания со стороны самого кагана, он не сможет пережить.

Вот только забыл Тормач по причине своих внутренних терзаний, что отряд радимичей был отправлен в обход периметра стен. Да и не мог подумать командующий, что при неудачном штурме те решатся на атаку.

***

— Ну, девочки, и как это понимать? Оставили нас тут, а сами уже и камнями кидают по хазарам! — возмущалась Света, рассматривая очередную стрелу из своего колчана.

— Так и мужи нашия не бранятся, — степенно ответила Власта, всматриваясь вниз со стены.

— Жух! — просвистела стрела.

— Ой! — крикнула Света, сразу ощутив, как наконечник стрелы черканул её по правой щеке. Боли не было, но испуг появился. Она машинально коснулась лица и увидела на пальцах кровь, отчего сердце заколотилось ещё сильнее.

— Тревога! Атака! — прокричала Таня и больше высунулась за стену, пуская куда-то вниз стрелу.

Ответом на выстрел девушки стал вражеский выстрел, и лучница с испугом, быстро сменяющимся на лице фатальной решимостью, рассматривала застрявшее древко в правом плече. Пальцы у неё задрожали, а попытка пошевелить рукой вызвала такую боль, что Таня едва удержалась от крика.

Сразу шесть лестниц были приставлены к стене, и несложно догадаться, что по ним уже лезли штурмовики.

Быстрее всех сообразила Власта и, взяв камень, кинула его в направлении ближайшей лестницы. Камень, ломая ступени лестницы, задел кого-то невидимого, который, закричав, упал мешком вниз. С других направлений уже бежали воины, уже разворачивались в ближайших бойницах многозарядные арбалеты.

— Бежим! — прокричала Света и, подхватывая Таню, которая, морщась от боли, пыталась натянуть свой лук, устремилась в сторону бежавших к месту прорыва мечников.

— Ай! — вскрикнула Власта, она бежала последней, и ей в левую ягодицу угодила стрела.

Но ратники под командованием Шишона, с десятком Константина, уже настигли девушек и прикрыли их щитами. С другой стороны набегал десяток Врана и два десятка из сотни Карпа. Все поняли, что совершают ошибку, так как рискуют попасть под «дружественный огонь». Воины сбились слишком тесно, кто-то толкнул соседа щитом, и на мгновение возникла опасная неразбериха.

— Лягай! — скомандовал Вран, первым поняв, что десятки Шишона и Константина готовятся дать залп из арбалетов, а из соседней бойницы, чуть возвышавшейся над стенами, уже сделали пристрелочный выстрел из многозарядного арбалета.

Времени для того, чтобы большая половина вражеской сотни забралась на стену, понадобилось минуты две замешательства обороняющихся. Но радимичи, обнаружив, что их уже встречают, не спешили атаковать, медленно, но уверенно растекаясь по стене и давая время остальным ратникам забраться наверх. Тут, по представлениям раннесредневековых воинов, было сложно работать луком, а вот копьями, которыми в большинстве они и были вооружены, лучше всего, да и длинными кинжалами, когда места для копий уже не станет хватать.

— Залп! — прокричали почти одновременно и Шишон, и Константин.

Четыре арбалетчика, разрядив своё оружие, споро уступали место второй четвёрке и сами быстро перезаряжали. Да, луками было бы чуть сложнее работать, но чуть позже. А сейчас, в образовавшуюся паузу, когда парни перезаряжали свои арбалеты, выстрелили Власта и Света. Таня так и не могла натянуть лук, плечо ныло нещадно. Она уже побледнела, но упрямо пыталась удержать оружие здоровой рукой, словно боялась, что её сочтут бесполезной.

— Залп, второй! — вновь скомандовали десятники, когда такие же приказы последовали от союзников.

Радимичи уже так заполонили пространство на стене, что опасности промахнуться и попасть по своим уже не было.

— По ногам бейте! — прокричал я в мегафон, подбегая к месту схватки. — Это радимичи! Лучше сохранить их.

Признаться, когда увидел, сколько неприятелей уже находится на стене, сердце неприятно ёкнуло. Ведь ещё несколько минут назад я был уверен, что всё идёт по нашему плану. А тут едва не прозевали прорыв, причём именно там, где находилась Света. Я даже почувствовал, как задрожала рука, сжимавшая мегафон, но заставил себя сосредоточиться на происходящем.

Атакующие уже изготовились к схватке, закрылись щитами, но пребывали в растерянности. Они-то были уверены, что на главном участке стены идёт жестокая сеча и все защитники заняты в ней, поэтому и выставили здесь баб. А тут так много быстро отреагировавших воинов и страшные механизмы, уже скосившие с десяток соплеменников.

— Волькомир, на вылазку и лестницы порушь! — отдавал я команды, стараясь перекричать шум схватки.

Уже уменьшенная сотня радимичей оказывалась в западне. Можно было попробовать отстреливаться из луков, но у них только пять луков, уж больно дорогое это оружие, если лук правильный. К тому же наши воины постепенно оттесняли противника от лестниц, не давая ни отступить, ни получить подкрепление.

— Вои, радимичи! Вскую вяще мрети, идете в полон, живота хороняша! — прокричал я в мегафон, когда уже воины, выйдя в неприметную калитку в стене, раскидали лестницы штурмовиков.

— Зачем более умирать, идите в плен, жизнь сохраняя, — пролепетала себе под нос Света, а потом поняла, что может остаться со шрамом на правой щеке, где ещё сочилась кровь, и закричала: — Убейте их!

— Отставить! — моментально и жёстко отреагировал я, узнавая голос жены, а потом уже тихо и только для себя добавил: — Моя ты валькирия!

Мне очень хотелось броситься к Свете, посмотреть, насколько серьёзна рана, обнять её и заодно высказать всё, что думаю о её пребывании на стенах. Но сейчас я не мог позволить себе подобной роскоши. Вокруг ещё шла схватка, и любое моё замешательство могло обойтись кому-нибудь жизнью. Только убедившись, что жена стоит на ногах и находится под прикрытием наших воинов, я смог немного успокоиться.

Радимичи сдавались на волю победителя, уже лепеча, что они ни при чём и только выполняли наказы старейшин.

Победа была воспринята горожанами с большим воодушевлением. Все были уверены в том, что теперь хазары уйдут и все задачи решены. Но мы, командование, не разделяли желания отсидеться, которое доминировало в сознании всех славгородцев, кроме воинов. Я, да и все из военного Совета, видел, что наступает «окно возможностей». Враг деморализован, в бинокль отчётливо были видны и слёзы хазарского предводителя над телом пожилого офицера. И то, что уже не менее двух десятков, скорее всего, тех же радимичей удирали по лесам от войска, из которого как будто выдернули стержень.

А вот меня победа не столько обрадовала, сколько заставила ещё раз задуматься, насколько нам повезло. Ведь окажись радимичи чуть расторопнее, не успей наши десятники привести людей, и сейчас мы могли бы считать собственных убитых. От этой мысли стало неприятно, особенно когда я вновь увидел кровь на щеке Светы и торчащую из плеча Тани стрелу. Но подобные размышления следовало оставить на потом. Сейчас нужно было воспользоваться результатами сражения.

— Ну что, по плану Б? — спросил я присутствующих.

— Предлагаю не мешкая. Они не спали ночь, теперь уставшие: кто спать собрался, кто девок мять, кто за ранеными ухаживает. И не разберутся, что происходит, как уже лагерь весь разрушим, — высказался Рог.

— Большой? — обратился я к неудачливому всаднику, который всё никак не мог найти положения сидя, чтобы не было больно.

— Да! — больше простонал, чем ответил Большой, но в этот раз получил уже не смешки, а сочувствие.

— Козак, Умник! — обратился я уже к артиллеристам-катапультистам. — Сможем подвести большие катапульты и дать залп синхронно с подходом машин?

— Придётся очень сильно посчитать и перепроверить, я так понимаю, что у нас одна попытка? — спросил Павел-Козак и, не дождавшись ответа, продолжил: — Не достанем, нужно на метров шестьсот подвести катапульты.

— Не вариант, долго, а на транспорте не протащим, — задумался я.

— У нас два трактора и прицепы к ним. Одна большая катапульта поместится, обвязать, чтобы на ухабах не упала, можно, сгрузить быстро также, тем более что ещё человек десять будут в прицепе. Потом отцепляемся, делаем залп и кидаем эти машинки, убегая за стены, — предложил изменения в плане Козак.

— И достанется механизм врагу... – выступил я в роли адвоката дьявола.

— А можно водрузить щиты на прицепы и поставить туда лучших лучников, которые бы расстреливали врага, пока он деморализован. А потом уехать дальше и продолжить стрелять, — высказался и Большой.

— Ох и авантюра всё это. План должен быть всегда простым, но действенным, а не зависеть от синхронизации действий множества людей. Мы же ориентируемся больше на суеверия. Но любые простые планы, которые уже предлагали и наши словенские военачальники, предполагают и наши большие потери, чего нужно избегать, — я ударил себя по коленям.

Признаться, волнение никуда не делось. Я даже заметил, что пальцы вновь начали подрагивать, и с досадой сжал ладони. Одно дело оборонять крепость, имея подготовленные позиции, и совершенно другое — вывести людей в поле, подставив их под удар опытных конников. Но возможность нанести хазарам решающее поражение могла больше не представиться. А если дать им оправиться, завтра они снова придут к нашим стенам.

— Все за дело, на подготовку три часа и выступаем, время меняется только по итогам наблюдения. Пусть они расслабятся, — приказал я.

Глава 2

Славград.

Осень 882 года.

Тормач пытался придумать, как исправить положение. Нужно побеждать, нельзя возвращаться ни с чем. Так он не только не возвысится, но и поставят взамен другого командира отряда.

Тем паче, что богатая добыча уже есть, дань собрана полностью, даже сверх положенного, и, в принципе, он бы и вернулся. Вот только как объяснить начальству и другим бекам, что почти тысячное войско не смогло взять город, в котором, как он полагал ещё несколько дней назад, всего-то полторы сотни воинов? Особенно после того, как сам похвалялся, что привезёт в Саркел голову дерзкого Солдата, а его женщин раздаст своим приближённым.

Сразу после неудачной атаки в лагерь пришёл словенин с дарами — принёс сорок шкурок куницы и пятьдесят арабских серебряных монет. Звали его Рысь, и являлся он старейшиной какого-то рода, что знался с городом.

— Тебе сие. Не губи род мой, есть мне что поведать, – говорил Рысь.

Предательством свои действия он не считал. Главное же – забота о родичах, тех извергах, которых о сумел сплотить и сделать одним родом. Сильным, если сравнивать округу, до момента появления странного города, населенного странными людьми.

Хазары точно начнут грабить окрестности. И тогда смерть и рабство. Или сделать так, чтобы пришлые степняки грабили Славград. И тогда... Рысь знал, где можно будет поживиться, где склады под землей у горожан. И надеялся, что хазарам просто не будет на чем вывезти все награбленное, что дома они разрушать не станут, поля оставят.

И тогда... Рысь и его род станет в городе. И уже к нему начнут стекаться люди. Рисковал. Он сам об этом знал. Но как сказали бы странные славгородцы: “Кто не рискует, тот не пьет меда”.

— Оставь в живых только тех, на кого я укажу, – еще не успев договориться, уже требовал Рысь.

Тормач сперва хотел приказать выпороть наглеца, посмевшего торговаться с ним. После столь позорного поражения, хазарский командир жаждал сорваться на ком-то, но сдерживался, понимая, что могут восстать инородцы, и до того бывшие не самыми лояльными. На это ума у Тормача хватало.

Он всё же выслушал. Рысь говорил уверенно, хотя пальцы, которыми он перебирал край пояса, заметно подрагивали.

Так, по данным Рыси, в городе не сто пятьдесят человек, а больше двух сотен. При этом много молодняка, сильными могут казаться только с три десятка самих горожан и ещё чуть больше наёмников. Конницы вообще нет, он никогда её не видел.

— Лучников мало, да и откуда им взяться, если молодняк, – продолжал лить елей на уши Тормачу Рычь.

Русы, как и иные словене, хорошо владели луком, но не с мальства, как хазары. Командует же дерзкими горожанами некий Солдат — хороший боец, но в походах не бывал.

— Про него я уже знаю! – раздраженно сказал хазарец.

— Стрел к их самострелам... – тут же поспешил усугубить свое предательство Рысь, рассказывая все, что знал о Славграде.

Запаса болтов для арбалетов, как и самих арбалетов, по мнению Рыси, было мало, сам Солдат рассказывал ему об этих проблемах. Да и с продовольствием вообще никак. Солдат сокрушался соседу, что всё отдал князю Олегу, сам хотел купить мяса и зерна. Правда, Тормача несколько смущало, что при такой бедности защитники не пожалели десятков камней для метательных машин, но Рысь уверял, что те собирали камни, столь редкие в этих краях, по окрестностям.

План начал складываться воедино, когда объявились четыре хорезмийца, которых ранее Тормач принимал за слуг своего старшего сотника Иосифа, тот часто с ними разговаривал. Да, третий сын бека видел хорошие одежды на этих людях, но и Иосиф должен был заработать за свою жизнь много добра.

И вот оказалось, что эти люди являются инженерами, которые специализируются на постройке осадных орудий. Один из хорезмийцев даже принёс небольшую деревянную модель метательной машины и принялся объяснять, сколько потребуется плотников, верёвок и хорошего леса. Тормач слушал вполуха, но главное понял: стены можно разрушить, а защитников заставить прятаться от собственных же камней, только времени потребуется немало.

— Эх, Иосиф, я был несправедлив к тебе. Но я отомщу, — произнёс Тормач, оставшись один в шатре. — Сейчас уже строится мощный таран, завтра начнут строить катапульты, которые и огнём метать смогут. Дело времени, чтобы победить, тем более что еды у нас много, большую дань взял я.

Он говорил сам с собой, не обращая внимания на странное тарахтение, которое слышалось за пределами шатра. Звук то приближался, то словно исчезал, перекрываемый привычным шумом лагеря. Тормач решил, что это возчики опять не могут поделить дорогу между телегами, и даже поморщился от раздражения. Нужно будет приказать выпороть нескольких погонщиков, чтобы остальные перестали устраивать беспорядок.

Крики, ржание коней и стоны людей раздались именно тогда, когда командующий самостоятельно налил себе очередной кубок кваса — единственного напитка, который он любил у диких словен.

Сначала Тормач подумал, что кто-то из рабов попытался бежать, но затем послышался грохот, совершенно не похожий ни на удары мечей, ни на топот копыт. Земля под ногами едва заметно дрожала, а над лагерем поднялись клубы пыли. Он поставил кубок, схватился за рукоять сабли и поспешил к выходу.

— Что происходит? — успел спросить Тормач, выбегая из шатра, но был сражён арбалетным болтом в незащищённую бронёй грудь.

Удар оказался настолько сильным и неожиданным, что сын бека даже не сразу почувствовал боль. Он сделал ещё шаг, попытался вдохнуть, но воздух словно перестал поступать в лёгкие. Пальцы судорожно вцепились в древко, торчащее из груди, колени подогнулись. Последнее, что он увидел, — небо над лагерем, перечёркнутое дымом, и какого-то воина, который бежал мимо, даже не заметив умирающего командующего.

Умирая, третий сын бека видел море и себя на корме большого корабля. Именно о таком путешествии он мечтал с юности, собираясь однажды отправиться с торговой флотилией к далёким землям. Но море было лишь воспоминанием, а корабль — мечтой, которой уже не суждено было осуществиться. А реальностью – кровь и быстро покидающая грешное тело хазарца смерть.

Не видел командующий, как погибает его армия. Как расстреливают со странных конструкций на колёсах его воинов, как выстраиваются две с половиной сотни обученных ратников в стену щитов и медленно, но уверенно, поддержанные лучниками горожан, зачищают лагерь, отрезая хазар от их лошадей.

Не увидел Тормач и того, как сдавались в плен многие иноплеменники и как до последнего сражались его храбрые воины, большей частью не успевшие надеть брони и мало приспособленные к сражениям в пешем строю. Кто-то пытался пробиться к коновязям, другие прятались между телегами, а третьи, бросив оружие, падали на колени, надеясь, что победители сохранят им жизнь.

***

— Будешь ругать или разведёшься? Что молчишь? Хочешь сказать, что мы и не женаты вовсе, даже не расписывались? Нашёл себе уже красотку, тут же любая с радостью пойдёт с тобой? — первое, что сказала Света, когда я зашёл в лазарет, чтобы навестить её и поинтересоваться здоровьем.

Признаться, шёл я туда с совершенно другими мыслями. Хотел посмотреть, насколько серьёзны раны, убедиться, что с ребёнком всё нормально, и, может быть, даже поговорить по душам. Но супруга, как обычно, решила атаковать первой, не оставляя мне возможности подготовить оборону. При этом сидела она на лавке, обиженно поджав губы, с аккуратной повязкой на щеке и таким выражением лица, словно я лично приказал хазарам стрелять именно в неё.

— Я очень рад, что с тобой всё в порядке, — скупо ответил я и уже собирался уйти.

Дел ещё очень много, а тут разборок на час, не меньше. К тому же я прекрасно понимал, что если начну высказывать всё, что думаю о беременных женщинах на крепостной стене во время штурма, то разговор может затянуться до следующего утра. Света же явно ждала именно этого, даже выпрямилась, приготовившись к очередному раунду семейного противостояния.

— В порядке? Да? У меня шрам на щеке и кончика уха нет! — выкрикнула Света, когда я уже был в дверях.

— Ну, это у нас для симметрии. Ты безухая, я безухий, будем семьёй Безуховых, а сына Пьером назовём, — ответил я, улыбаясь.

— Я не безухая! — прокричала вслед Света.

— А я сына никогда Пьером не назову, — уже себе под нос пробурчал я, направляясь к озёрным воротам, где развернулся настоящий центр по приёму беженцев.

Конечно, я переживал за жену. Ещё как переживал. Когда увидел кровь на её лице, внутри всё оборвалось, а теперь, убедившись, что опасность миновала, мог позволить себе даже пошутить. Правда, следовало бы вернуться, обнять Свету и сказать что-нибудь ласковое, но сейчас это означало бы признать своё поражение в споре, который мы ещё даже толком не начали. А потому я решил, что мириться будем вечером. Если, конечно, к вечеру не возникнет ещё какой-нибудь катастрофы.

В той, кажущейся уже прошлой жизни, я видел подобные центры беженцев. Такие же оборванцы, худые и измождённые люди, с такими же уставшими и обречёнными глазами. Они стояли на границе с Таджикской ССР и просто хотели, чтобы всё, что с ними происходит, закончилось.

Некоторые уже были готовы принять фатальное решение о собственной судьбе, но были слишком религиозны, чтобы совершить непоправимое. Тогда я ещё не понимал до конца, что чувствует человек, лишившийся дома, привычной жизни и уверенности в завтрашнем дне. Теперь же, глядя на людей в этом времени, понимал куда лучше.

У озёрных ворот стоял непрерывный гул. Кто-то плакал, кто-то ругался, дети просили есть, а наши девушки пытались одновременно записывать прибывших, осматривать их и объяснять, куда идти дальше. Пахло дымом, мокрой одеждой, потом и чем-то кислым, отчего хотелось поскорее отойти на свежий воздух. Но уходить было нельзя, слишком много вопросов требовало моего решения.

— Ну что тут? — спросил я у Катерины, которая возилась с исписанными бумагами.

— Тебе как? По людям, тварям или по трофеям? — спросила уставшая женщина. – Эти хазары... Они звери. В таких условиях держали своих рабов... А деток, как же с ними.

— Да, норманы поступают гуманнее. Они убивают детей, – сказал я и поспешил поправиться: – Если что – это сарказм. Давай лучше скажи по всему, кроме тварей сперва. По тварям мне должен Артур доложить, давай по людям и трофеям, — ответил я, вглядываясь в лица людей, которых разделяли на группы.

Она посмотрела на меня, как на врага народа. Может не поняла слова “сарказм”. Но дело и даже я бы сказал, что профессионализм, взяли свое. Она сбралась

Полностью голых уже гнали в растопленную баню, а Вера и другие девушки дихлофосом обрабатывали то, что одеждой зовётся. Запах химии стоял такой, что я невольно поморщился. Впрочем, вшей и прочую заразу тащить в город было нельзя, тем более перед зимой. Лучше уж потерпеть недовольство новоприбывших, чем потом бороться с эпидемией.

— Оба-на, а это что за фрукт? — наигранно удивлённо выкрикнул я, когда в одной из колонн пленных увидел Рысь, понуро шествующего впереди связанного десятка.

Признаться, увидеть этого прохиндея среди пленников оказалось даже приятно. Не потому, что я испытывал особенную радость от чужих неприятностей, а потому, что давно уже следовало разобраться с этим человеком. Рысь умудрялся одновременно изображать доброго соседа, торговаться с нами и пытаться получить выгоду от наших врагов. Подобная предприимчивость в мирное время могла бы заслуживать уважения, но сейчас она попахивала откровенным предательством.

— Корень, пошто тот тать не у особой вязне? — спросил я у одного из десятников сотни Волькомира почему разбойник не среди бандитов сидит.

Корень, не задавая вопросов, сноровисто отвязал Рысь от связанного общей верёвкой десятка. Старейшина соседей попытался было что-то сказать, но, встретившись со мной взглядом, передумал. Вид у него был жалкий, хотя я прекрасно понимал, что этот человек способен изобразить несчастного лучше любого актёра.

— Ведай, блядник, злыдня на твой род, — пригрозил я лгуну и предателю карой на его род, ухватив того за подбородок и крепко сжав.

— Не погуби, виру дам, мя живота лиши, токмо не род, — взмолился Рысь.

«А вот это мы ещё разыграем покрасивше, да с прибылью», — подумал я, вспоминая разговор с Артуром, который уже давно предлагал убрать Рысь и присоединить его общину к агломерации Славгорода.

Правда, просто казнить старейшину было бы глупо. Его люди могли воспринять это как нападение на весь род, а нам нужны не новые враги, а новые жители и работники. Поэтому следовало придумать что-то такое, чтобы и Рысь наказать, и общину не озлобить, и пользу городу получить.

— Давай, Катерина, а то отвлекают тут всякие, — обратился я уже к заместителю главы города по хозяйственной части, которую все звали больше ключницей Катериной.

— Ты бы не губил всех болотных, у них много добрых людей, а мальчишки с девчонками вообще хорошо обживаются, — попросила жена Паши-Козака и, дождавшись моего кивка, начала свой доклад, часто подсматривая в тетрадь и какие-то листы, исписанные разными почерками.

— Не буду. Это даже глупо. Не рационально. Самое бесчеловечное, что им бы грозило – временное рабство.

— Временное... да, такое подойдет. Трудотерапия, – сказала женщина, отрывая большую тетрать. – Значит так...

Триста пять коней, боевых и вьючных. Побитых ещё пять сотен...

— ...так что туши коней разделываются, и в ближайшее время, чтобы никто не жаловался, что в каше одна конина, часть мяса пойдёт на тушёнку, – говорила она.

— Да кто посмеет?

— Ночи уже прохладные, и в ледниках мясо вполне пролежит, но всё равно перерабатывать нужно быстро. К этим коням прилагается под сотню телег с разным добром, – она посмотрела на меня усталыми глазами. – Ещё не всё учтено. Телеги есть и в неплохом состоянии, тем более что мужики подшаманят, и в хозяйстве такое добро пригодится.

Я слушал и невольно прикидывал, сколько же работы нам предстоит. Одних лошадей теперь больше, чем мы способны нормально содержать, а ведь их нужно кормить, лечить, распределять по хозяйствам. Но и радость от такого приобретения была немалая. Ещё недавно мы считали каждого коня, а теперь можем всерьёз думать о расширении конницы и перевозках между поселениями.

По рухляди всего много. Чёрной куницы собрано почти три тысячи, белки чуть больше, лисы тысяча, есть мех бобровый, немного соболей и даже больше двух десятков горностаев. И это без того, что захвачены также уже сшитые сорок три шубы да овечьи тулупы. Для города, который ещё недавно испытывал недостаток практически во всём, такие трофеи означали возможность не только пережить зиму, но и наладить серьёзную торговлю.

— Я прострочу шубы на машинке, пока еще нитки есть, нормально будет, а то там швы так себе, под пьяную руку бабы шили, — сделала отступление Катерина.

— Давай отвлечёмся и скажи, как мы готовы к зиме? Все будут одеты? — задал я важный вопрос, который уже неоднократно поднимался самой Катериной, а Вера так вообще паниковала, что одна зимняя одёжка будет на три человека.

Ключница полистала свою общую тетрадь и, что-то подсчитав в уме, сказала:

— С учётом уже готовой одёжки у нас пятьсот всяких курток, тулупов, ватников и шуб. Ну, если те ватники, что вы забрали на свои доспехи, учитывать. Пошить можем ещё чуть меньше этого, но нитки станут дефицитом, даже мои запасы тают. С обувью и штанами сложнее, намного. Была бы шерсть, так попробовали бы валенки катать, но чего нет, того нет. Тебе и Светке найдём, да и мужикам нашим, а так — не очень.

— Вот она, коррупция, — усмехнулся я, но отказываться от удобной зимней обуви, несмотря на то что сам имею берцы, не стал.

Катерина ещё предлагала утеплять даже кроссовки или туфли шкурками, но и это не решит проблему. Обувь из современного мира постепенно изнашивалась, а заменить её было практически нечем. Местные сапожники умели работать с кожей, но изготовить удобную обувь для сотен людей за несколько месяцев — задача не из лёгких. Придётся искать мастеров, учить новых и, возможно, обменивать часть добычи на готовые сапоги в Киеве.

По провизии, которую забрали в качестве трофеев, также всё хорошо. Можно даже было успеть продать в Киев что-то, лучше с обменом на ту же обувь, хоть какую. Город и так, по расчётам, был готов прокормиться год без учёта возможных новых поселенцев, а тут ещё всяко-разное в виде чуть ли не дикорастущего овса, ячменя, репы, меньше ржи. Конечно, нужно будет всё пересчитать с учётом прибывших людей, но голодная зима нам уже явно не грозила. И это, пожалуй, было одним из самых важных результатов победы.

Ну и люди. Часть решено было отправить домой, по желанию, но не бесплатно, и после прохождения фильтрации. С родимичами пока я бы задружился. Но так, с учетом того, что их нужно было бы в орбиту Руси включать. Вот только отношения с Олегом, с князем. Чую я, что придется мне ехать еще к нему на поклон, чтобы расставлять все точки над i.

Мое мнение – мы часть Руси. Сильная, чтобы только нас не трогали, так и дань дадим и в поход своих людей отрядим. А так, я за то, чтобы контроль за путем в греки был за Русью. И чтобы мы стали сильным государством. Все для этого уже есть. Нужно только грамотно воспользоваться шансом.

Мужикам, которых привёл Акке, нужны жёны, чтобы меньше бедокурили. Они вроде бы пока были дисциплинированны, но это пока, без женской ласки мужики начнут звереть.

Так что смазливых девок, которых везли на рабские рынки Итиля, надо оставлять, если сами захотят. Не хватало ещё, чтобы освобождённые из одного рабства попали в другое, пусть и под красивым названием семейного устройства. С мужиками так же, нужно смотреть, кто чего умеет, кто готов работать и жить по нашим правилам.

Даже до зимы ещё очень много работы. К примеру, нужно пробить сухопутные дороги к посёлкам Горыничи, куда решил переселиться и сам Горыня, и создать ещё одно кузнечное производство, к Речному, к болотникам, которые так или иначе, но станут частью сельской округи города.

Всех оставлять в городе никак нельзя. Радимичей, что были пленными, частью предполагается отдать в роды, чтобы они собрали выкуп для своих соплеменников и выкупили их. При этом я прекрасно понимал, что отпускать всех без разбора тоже нельзя. Некоторые из этих людей уже успели повоевать против нас, и совсем не хотелось увидеть их через месяц в составе очередного неприятельского отряда.

Оружия досталось также очень много. Только сложносоставных луков хазар больше сотни с огромным запасом стрел. Мечи и короткие кривые степные сабли, кистени, копья и кинжалы, метательные ножи и короткие дротики, разного качества брони, в основном кольчуги. Славгород может теперь неплохо экипировать тысячную армию, и не стоило продавать всё это. Правда, оружие ещё нужно привести в порядок, рассортировать, починить, где необходимо, и найти людей, которые сумеют им пользоваться. Но это уже хлопоты, особенно если вспомнить, как ещё недавно мы собирали снаряжение буквально по крупицам.

Большим приобретением, как оказалось позже, стали арабы-инженеры, или кто они там по национальности, но по виду так сущие арабы. Эти ребята, правда, без особого выбора, решили перезимовать в Славгороде и горели желанием поделиться своим опытом. Они умели строить осадные машины, разбирались в обработке дерева и металла, а один даже заявил, что способен изготовить устройство для подъёма тяжестей. Я пока не очень понимал, насколько их знания окажутся полезными, но упускать подобных специалистов было бы непростительной глупостью. Особенно если учесть, что собственных инженеров у нас можно пересчитать по пальцам.

Сложным впоследствии стало определение будущего для интернационала. В живых осталось кавказских мужиков меньше сотни, но около того. Этих товарищей частью, без их особого желания, отвезли вниз по течению Днепра, когда был отправлен небольшой караван в Киев, и там отпустили, дав незначительные продуктовые наборы. Были и те, кого оставили. Даже случались случаи, когда за отдельных мужиков приходили просить вдовые женщины. Всех же христиан, а и такие были, в основном из грузин и армян, выпросил себе батюшка Андрей, с подачи бабы Клавы. Теперь и у них есть паства.

Разумеется, всех подряд оставлять было нельзя. Некоторые слишком привыкли жить грабежом, другие открыто ненавидели нас за поражение. Артур со своими людьми проверял каждого, насколько это вообще возможно в нынешних условиях. Приходилось полагаться на показания товарищей, рассказы пленников и собственное чутьё. Ошибки наверняка будут, но лучше потратить несколько лишних дней на проверку, чем потом ловить предателей внутри города.

Так что работы много, но город теперь устойчив, зиму перезимует, а в новом году будут новые успехи, обязательно будут. Победа над хазарами дала нам не только добычу, но и нечто куда более важное — уверенность, что Славгород способен защитить себя. Теперь соседи станут смотреть на нас иначе, и, возможно, кто-то даже захочет добровольно перейти под нашу руку. А значит, придётся строить новые дома, дороги, мастерские, расширять поля и готовиться к тому, что население города будет расти.

Я ещё некоторое время постоял у озёрных ворот, наблюдая, как освобождённые пленники получают еду, как наши женщины раздают детям тёплую одежду, а воины ведут очередную группу на проверку. Вроде бы всё правильно, всё идёт своим чередом, но усталость уже навалилась такая, что хотелось просто лечь и проспать сутки. И всё же одно дело оставалось незавершённым, причём, пожалуй, самым опасным из всех сегодняшних.

— Пошли, Волчек, — обратился я к щенку-волкопсу, который всегда находил своего хозяина и редко от него отходил. — Нарвём цветочков и мириться к мамке Свете, а то отлучит она нас. Тебя от миски, меня от постели.

— Р-р-р, — ответил Волчек, у которого никак пока не получалось лаять.