Экспансия. Стратегический выбор (Том 2)

Глава 1

Рад снова предложить вниманию публики очередную главу серии, посвящённой Японской империи в период 1912-1941 и перипетиям её внешней политики и военной стратегии. Прошлая часть в основном была своеобразным отступлением чуть в сторону, повествуя по большей части о делах Поднебесной, что, впрочем, необходимо для понимания того, с чем Япония имела дело в Китае на рубеже 1920-х и 1930-х и каковы были предпосылки Маньчжурского инцидента 18 сентября 1931.

Но пока что у нас 1928 и другой инцидент – Хуангутуньский. Как мы помним, неизвестными был подорван поезд последнего и ключевого из лидеров крупных военных клик северного Китая, формально признанного президента страны Чжана Цзолиня, который вскоре после этого умер от полученных ран. Кто же это сделал? Казалось бы, самый логичный и верный путь – задать традиционный латинский вопрос – “Cui prodest?”, или кому выгодно? Вот только проблема в том, что выгодно и невыгодно всем одновременно. Чжан Цзолинь перед смертью находился на распутье и должен был совершить выбор своих дальнейших действий по отношению к побеждавшему Гоминьданю. Что именно он хотел предпринять – неизвестно – но каждый из вариантов мог оказаться достаточно весомым, чтобы та сторона, которой он был невыгоден, рискнула пойти на убийство.

Самое очевидное, казалось бы – Чан Кайши. Он рвался в полновластию в Поднебесной. Он не мог рассчитывать ни на него, ни на международное признание, ни даже на по-настоящему твёрдое господство внутри самого Гоминьданя, не добив прежнее пекинское правительство, пусть оно теперь и контролировало куда меньше территории страны, чем он. Ну и вообще – что может быть естественнее, чем стремление обезглавить врага перед нанесением решающего удара? Вот только… Во-первых, наиболее вероятным выбором Чжан Цзолиня был бы как раз компромисс с Чаном в той или иной форме. Да, его нужно было бы уважить, нужно было бы поторговаться, найти ему место в новой политической и военной элите, соответствующее его статусу. Ну так и что же? Почему нет, благо у Чана на самом деле не было поводов ни для излишнего волнения – чего Чжан Цзолинь точно не собирался делать, так это рискуя всем наносить удар на юг (во всяком случае, без железных гарантий со стороны главного конкурента Чана в Гоминьдане, его “заклятого друга” Ван Цзинвея, что тот его полностью и безоговорочно поддержит)? Зато покушение на Чжана… В случае неудачи оно могло раз и навсегда сорвать любую возможность переговоров – глава Фэнтяньской клики попросту утратил бы всякое доверие к любым предложениям и гарантиям южан, а во-вторых придать Чжану ярость и силу отчаяния. Успех покушения приводил к власти либо сына покойного – Чжана Сюэляна, который мог начать мстить за отца, или генерала Яна Юйтина, а последний - японский ставленник, тесно связанный со Страной Восходящего солнца ещё со времени учёбы там в Военной академии Императорской армии. Япония, конечно, резко уменьшила своё влияние в Китае по сравнению с периодом до 1922 года, но оно всё равно не было нулевым. На Ляодунском полуострове находились войска – и, кто знает, они вполне могли и войти, причём легально, на территорию Маньчжурии по приглашению “законного президента Китая”, которым формально сделался бы преемник убитого Чжана Цзолиня.

Единственный вариант, который позволял бы Гоминьдану воспользоваться плодами покушения – немедленный военный удар по позициям фэнтяньцев. Вот только его то в реальности и не было. Значит, нет, не Чан Кайши. Но кто? Японцы. Нет, на самом деле только этими двумя вариантами дело не ограничивается. Под подозрением и конкуренты в руководстве Фэнтяньской клики, решившие, что Чжан Цзолинь сдулся как лидер и готовится слить их. И весьма широкий круг людей, который мог желать банально отомстить за что-то генералу и президенту. И Советский Союз, который пытался на месте фэнтяньцев создать на Севере новый район концентрации левых и народно-революционных сил, скажем, воссоздав те же Народные Армии, пока в регион ещё не пришёл ставший главным врагом Чан Кайши. Здесь даже, вроде бы как, в 2001 году были опубликованы какие-то материалы о том, что операция по устранению Чжан Цзолиня была проведена советской разведкой, непосредственным организатором был Н. И. Эйтингон (впоследствии — генерал-майор МГБ) совместно с резидентом разведупра РККА в Шанхае Салныньшем. Но полноценных документальных доказательств нет.

Пожалуй, даже боле важным было не то, кто в действительности произвёл подрыв, а кого посчитало в этом виновным большинство. И это была Империя Восходящего солнца. Японцев подозревали даже… японцы! И вот здесь мы переходим к принципиальному пункту. Дело в том, что к 1928 году в армии был создан и функционировал целый ряд тайных обществ правого толка. Слово “тайный”, впрочем, следует заковычить – и военное командование, и высшая государственная власть была осведомлена об их существовании. Но – допускала его, так как ни одна из подобных группировок решительно ничего не предпринимала, во всяком случае, такого, что действительно бы угрожало интересам страны и династии. Напротив, подавляющее большинство офицеров-членов такого рода обществ были чрезвычайно лояльны трону, резко критикуя “уклоны” в парламентскую демократию и партийный способ правления. Зато если попытаться раскрыть их наивную конспирацию, вышвырнуть из армии, опозорить – вот тогда неизвестно, что они могут предпринять. В Японии довольно хорошо знали о том, что произошло в Италии, где при формально сохраняющемся на престоле короле вся полнота власти перешла в руки дуче. Император Хирохито и политические элиты были едины в стремлении минимизировать любые политические потрясения, в идеале – на корню. Так что общества терпели…

По преимуществу состояли такого рода организации из офицеров, которые ещё не могли легальным путём попасть в круг тех, кто принимает решения – т.е. не из представителей генералитета, но и не из младших командиров, которые были слишком заняты реальной работой, слишком дорожили своим социальным положением, так как, зачастую, были выходцами из не особенно богатых семей, хоть и с неплохой родословной, а из среднего звена майор-полковник. И те же люди – в тех же званиях и с тем же складом ума составляли костяк руководящих кадров в Квантунской армии. Строго говоря, до 1931 года Квантунской армии не существовало – был гарнизон Квантунской области, т.е., фактически, Японской части Ляодунского полуострова. Единственное подразделение армии Империи, оставшееся на территории Китая, после реализации положений – гласных и негласных – Вашингтонской конференции, наиболее удалённая от столицы, не считая гарнизонов мелких подмандатных островов, она аккумулировала людей решительных, амбициозных ,но неспособных, или не считающих для себя возможным, делать карьеру в центральном армейском аппарате. Это были… нет, конечно, не отщепенцы и не бунтари, но всё же люди, зачастую так или иначе недовольные сложившейся иерархией и порядком в вооружённых силах. Это были люди, надеявшиеся на то, что их периферия однажды станет фронтиром, местом, где можно будет сполна проявить себя – и в одночасье опередить со славой и пользой для страны кабинетных сидельцев. В некоторых аспектах автору видится возможным провести параллель межу ними и офицерами Русской императорской армии, служившими в Средней Азии в период апогея Большой Игры – примерно в 1860-1880. С эдакой приличной толщины авантюрной жилкой. И примерно тем же осознанием глобальных международных последствий своей удали и лихости. Только вот мир 1920-х и 1930-х был уже куда более сложным, чем мир середины и третьей четверти XIX века. Эхо любых крупных телодвижений одной из держав теперь отражалось от очень большого числа поверхностей разноплановых интересов других игроков – и предугадать его итоговый отзвук было крайне трудно и для профи.

Итак, в июне 1928 премьер-министр Японии Танака Гиити почти не сомневался, что произошедшее – дело рук законспирированной подпольной офицерской организации, базирующейся на Квантунский гарнизон, которая таким образом стремится спровоцировать, ускорить, сделать неизбежным, процесс вмешательства Империи в дела Маньчжурии и шире Китая. В первую очередь эту уверенность ему придавало то, что проекты, старт которым должно было дать нечто в духе произошедшего политического убийства, разрабатывались и обсуждались в военном и политическом руководстве Страны Восходящего солнца. Вот только санкции на них никто не давал! Генерал Танака был не из тех, кто мог стерпеть подобную диссубординацию, какими бы ни были мотивы. И он принимает меры. Во-первых, он демонстративно и жестко начинает копать под командование Квантунцев, готовя почву для глобальной ревизии всех и вся. Во-вторых, что даже важнее, накладывает жесткий запрет на любые телодвижения в Маньчжурии – не состоялось не только вторжения/ввода войск, но даже не был пущен в ход Ян Юйтин, так что вскоре Чжан Сюэлян, который быстро получит прозвище “молодой маршал” – в противоположность старому – его отцу, сумел твёрдо взять в свои руки бразды правления.

Чжан Сюэлян, Молодой маршал

В армии назревал раскол. С одной стороны офицеры старой закалки были солидарны с Танакой и могли только поприветствовать максимальную решительность в деле выявления и наказания взявших на себя слишком много заговорщиков. С другой стороны масса более молодых офицеров была искренне убеждена, что страна проворонила ценный исторический шанс потому, что премьер принялся отлавливать не боящихся действовать патриотов вместо того, чтобы помогать им.

Танака действовал всё же чересчур прямолинейно и самоуверенно. Он был человеком, убеждённым в своей правоте, облечённым властью и не имевшим опыта политического компромисса. Левые да даже и вообще все демократические силы ненавидели его после Инцидента 15 марта 1928, после произвольных арестов. Часть старых элит стала видеть в ретивости главы кабинета признаки самовластия и едва не диктатуры. Не желавший любой резкости, любого чреватого опасностями твёрдого выбора император тоже стремительно терял своё расположение к человеку, который, пожалуй, как никто другой яростно пытался отстаивать его интересы. Ключевым страхом было то, что Танка может вызвать тактическое единство крайне левых и радикальных правых на почве ненависти к режиму и желанию разрушить его – пусть, конечно, и по разным принципиально причинам. Наконец, ранее поддерживавшая его высшая элита военной касты стала выступать против него, так как Танака настаивал на том, что офицеры, ответственные за Хуангутуньский инцидент должны предстать перед военно-полевым судом, а она консолидировано настаивала на сокрытии фактов, страшась потери лица и национального и международного позора. Не имея поддержки и подвергаясь критике, как со стороны парламента, так и со стороны самого императора Хирохито, Танака и его кабинет ушли в отставку в полном составе 2 июля 1929. Через несколько месяцев генерал умер – судя по всему от очень большой и искренней обиды и ощущения ненужности.

Танака Гиити

Однако имя Танаки продолжало играть существенную политическую роль и после его кончины, причём применительно к документу весьма известному, но к покойному почти наверняка не имевшему никакого отношения. Так называемый “Меморандум Танаки” был опубликован в Китае в 1929 году, вскоре после смерти своего предполагаемого автора. Якобы родившийся в Японии тайванец Цзай Чжигань лично скопировал этот план в Императорской библиотеке в ночь на 20 июня 1928 года, а затем обнародовал на континенте. В этой связи многие современные китайские учебники истории рассматривают Меморандум Танаки как подлинный документ. Японские официальные лица всегда отрицали подлинность опубликованного меморандума, а историки и исследователи, несмотря на самые тщательные поиски, не смогли обнаружить оригинал текста, основные положения которого звучат так:

Для того, чтобы завоевать мир, Япония должна сначала завоевать Китай. Для того, чтобы завоевать Китай, Япония должна сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. «Маньчжурия и Монголия никогда не были китайской территорией». Если Япония сумеет завоевать Китай, все остальные малоазиатские страны, Индия, а также страны Южных морей будут бояться японской мощи и капитулируют перед ней. Мир тогда поймет, что Восточная Азия принадлежит Японии, и не осмелится оспаривать её права.

Тот факт, что реально произошедшие в 1930-х и 1940-х годах военно-политические события, как кажется, соответствуют концепции этого плана, не должны вводить в заблуждение. Китаю выгодно и идеологически оправдано для него выводить Японию как страну, вынашивавшую ещё в 1920-х планы захвата Восточной Азии и даже мирового господства. Тем более, что с целым рядом фраз, сказанных в меморандуме, действительно согласились бы многие японские руководители описываемого периода. Но, несмотря на это, на два основных вопроса: “Был ли действительно Меморандум написан Танакой и представлен им императору?” и “Был ли он одобрен императором и принят за основу национальной политики?” следует ответить отрицательно. И не только потому, что нет никаких вещественных доказательств. Но и по той простой причине, что действия Танаки опровергают подобную возможность. Когда смерть Чжана Цзолиня, казалось бы, предоставила шанс премьер-министру совершить в точности то, что изложено в Меморандуме в качестве первого шага, и ударить по Маньчжурии под тем или иным соусом, он делает прямо обратное! Одним словом, кому бы не принадлежал в действительности “Меморандум Танаки”, кто бы ни был его подлинным автором, а претендентов, как нетрудно догадаться, немало, например в 1995 году Виталий Павлов, отставной высокопоставленный офицер НКВД, написал о меморандуме Танаки в московском журнале «Новости разведки и контрразведки», где заявил о том, что документ является подделкой, изготовленной СССР в 1931 году с тем, чтобы посеять антияпонские настроения в США и в Европе (что является очевидной ложью, так как в 1929 году текст уже был известен в Китае и Японии), но им был совершенно точно не покойный генерал. И, скорее всего, вообще не японец.

Танаку сменяет на посту главы правительства Осати Хамагути – юрист по образованию, финансист по роду деятельности – он был министром финансов в первом и втором кабинетах Като Такааки в 1924—1925 годах, и более мягкий, компромиссный, подчёркнуто гражданский - не имел никакого воинского звания, вариант по сравнению с предшественником по своей политической сути.

Осати Хамагути

Очень скоро, впрочем, на голову бедняги посыплются буквально 33 несчастья, что, в конечном итоге, стоит ему жизни. Вообще в ближайшие годы, за исключением Советского Союза и ещё буквально пары тройки стран, горести посыплются как из рога изобилия практически на весь мир – наступала пора Великой Депрессии. Здесь не место и не время подробного говорить о том, что же это такое, отчего случилось и каковы структурные и конъюнктурные причины, достаточно будет указать на то, что 29 октября 1929, в “Чёрный вторник”, произошло обвальное крушение Биржи Уолл-Стрит, а следом – катастрофический кризис ведущей экономики планеты – Соединённых Штатов, которые спровоцировали, как подводное землетрясение провоцирует цунами, жестокие волны-последствия для массы других государств. В том числе – для Японии. Она и не могла стать исключением. Единственное, что способно было предохранить от кризиса – автаркия, возможность изыскать внутренние ресурсы для экономического роста и минимизировать негативные влияния извне. Империя Восходящего солнца же была очень жестко связана с мировым рынком – фактически, неразвязываемым Гордиевым узлом. Без импорта сырья её промышленность могла встать. Без продажи на внешних рынках промышленной продукции стране грозило ускоренное падение в глубокую экономическую яму вплоть до полного коллапса. Ещё хуже были исходные условия в том отношении, что одной из главных бед, порождаемых кризисом, была массовая безработица, а Япония и так испытывала мощное внутреннее демографическое давление и в целом избыток рук и ртов, который и был одним из ключевых факторов, делавших необходимой экспансию.

Плохая внешнеэкономическая обстановка, разбалансировка мировой торговли, безработица – всё было чревато огромными опасностями для страны, особенно в сочетании с вроде бы довольно тихой (обманчиво тихой), но реально нестабильной и неустойчивой политической системой. Оптимизм внушала разве только довольно скромная доля иностранных кредитов в экономике. В первую очередь положение спас оказавшийся чрезвычайно талантливым министр финансов, упоминавшийся ранее, когда описывалась его бытность премьером в 1921-1922, “Колобок” Такахаси Корэкиё. В период с 1931 года – когда кризис в полной мере добрался до Японии и ударил по ней, и до смерти в 1936 он был министром финансов, а в мае 1932 ещё и И.О. премьера. Что же он сделал? Чтобы понять это, следует кратко разобраться с тем, какие вообще существуют методы купирования кризисов в капиталистическом обществе. В самом общем виде кризисная механика выглядит так: чрезмерно ускорившийся процесс производства подстёгивает ещё более безудержный рост спекуляций и спекулятивного финансово капитала, обеспеченного исключительно обещаниями будущих доходов и дивидендов. В какой-то момент рынок оказывается насыщенным, наступает перепроизводство и спад продаж. Первые задержки с выплатами по кредитам и общая нервозность на рынке провоцируют начало торгов на понижение на бирже, которые запускают самоподдерживающийся процесс – уменьшение котировок вызывает первые банкротства – а те – панику и новые снижения котировок. Следствие – массовые невыплаты по кредитам, разорение банков, резкое иссякание свободных средств для кредитования и перекредитования. В свою очередь, лишившись возможности занять на стороне, боссы фирм и корпораций начинают идти по пути сокращения издержек – и, прежде всего, увольнения работников. Наконец, безработные стремительно нищают и оказываются не в состоянии приобретать даже и дешевеющие товары на рынке – спрос продолжает падать, раскручивая всё дальше губительную спираль.

Метод Кейнса, который вывел из кризиса США и вообще считается, пожалуй, наиболее действенным – стимулирование спроса.

Джон Мейнард Кейнс

Только переломив тенденцию к его неуклонному снижению можно развернуть процесс вспять. Но откуда у людей окажутся деньги? Чтобы они появились, нужна работа и стабильная зарплата, а рынок то её и не может дать. Значит, её даст государство, отказавшись от роли “ночного сторожа”. Какую? На всевозможных инфраструктурных проектах, которые в ином случае могли не запускать по причине дороговизны и долгих сроков отдачи, но теперь сама возможность занять тысячи и тысячи людей на этих стройках во многом их окупает. Шоссе, автобаны, мосты, дамбы, задания, порой – укрепления. Миска казённой еды, поддержание порядка, не дающее скатиться людям к люмпенизированному состоянию и криминалу, и постепенное накопление средств на руках у населения, которое в какой-то момент неизбежно начнёт покупать… Но откуда взять деньги самому государству, чтобы платить рабочим, закупать ресурсы и технику? Вот здесь и начинается наиболее интересное. Основных вариантов три.

Первый – перераспределение налоговой нагрузки. Брать намного больше с богатых, больше – со средних, ничего или почти ничего не брать с нищих (как дополнительная мера стимулирования), но в целом существенно увеличить фискальный гнёт. Вот только тут есть очень серьёзный риск “пережать”. Крупный капитал может начать утекать из страны, может начать проводить дополнительные сокращения под лозунгом “государство забрало у нас все деньги – нам ничего другого не остаётся” (потому следует проявлять дифференцированный подход к обложению финансового и реального сектора экономики), он может даже повести политическую атаку на главного инициатора неудобных для него мер – вспомним, как мощно и слаженно критиковали Рузвельта на первом этапе его Нового курса, называя его даже “социалистом” и всячески ему угрожая…

Второй вариант, который мы видели во всей красе на примере кризиса 2008, это жесткая экономия бюджетных средств. Все проекты, которые не способствуют решению задачи вывода экономики из кризиса, прикрываются. Всё, что только можно и нельзя, секвестрируется. В том числе, например, оборона. США кризис заставил резко уменьшить и без того небольшой при масштабах страны и стоящих перед ней задач военный бюджет, результатом стало обвальное сокращение присутствия звёздно-полосатых в мире. США выводят оккупационные войска из Никарагуа, где они находились в 1912-1933, Гаити (1915-1934), в целом почти до нуля сворачивают военное присутствие везде, кроме территории, собственно, США. Сворачиваются и многие военно-технические проекты. И это не останется незамеченным другими игроками. В том числе и Японией. Риски второго варианта понятны – можно досокращаться до того, что пострадают действительно важные сферы государственной жизни, разладится работа аппарата – и тот, кто должен был спасать, окажется сам утопающим.

Наконец, третий вариант – деньги можно просто напечатать. Разумеется, это с неизбежностью запустит инфляцию, но если удержать этого зверя в узде и не дать ей пуститься в галоп, то можно раньше залить денежным дождём пламя кризиса, чем этот же дождь затопит всю экономическую жизнь вообще. Особенно важно здесь – в какой мере государственная валюта котируется в мире, потому что особенно резкое и обвальное падение курса может начаться именно с международных торговых и валютных сделок. Тем же Штатам здесь везло – их место в хозяйстве Земного шара было столь весомым – даже в большей мере в 1920-х, чем теперь, что весь остальной мир просто не мог допустить их банкротства. То же можно, хотя и в меньшей степени, сказать о Британской империи. Неплохой кредит доверия был у Германии – главной экономики континентальной Европы. А вот у Империи Восходящего солнца такового почти не было…

Глава 2

Итак, в свете вышесказанного, что же мог сделать Такахаси Корэкиё? Во-первых, он отвязывает валюту от золота – и решается на это одним из первых в мировой практике. Он отказался от золотого стандарта в декабре 1931 года. Главное же, Корэкиё проводил по сути кейнсианскую политику дефицитного финансирования государственных расходов ещё до публикации Дж. М. Кейнсом его книги «Общая теория занятости, процента и денег», т.е. действовал именно по описанной выше схеме: государство приступило к реализации целого ряда инфраструктурных проектов, отголоски которых, так же, как и в случае с США и её стройками начала 1930-х, заметны в Японии и поныне. Иными словами, общее направление было взято верно. В целом власти страны и лично Корэкиё действуют достаточно спокойно, не поддаются панике – здесь большую роль сыграл опыт кризиса в финансовой сфере 1927.

Но остаётся гранд вопрос – где же брать деньги? Да, бюджеты не сбалансированы, да, расходы сильно превышают доходы, но всё равно – каков источник расходов в таком случае? Армия и флот слишком влиятельны, чтобы можно было что-то получить за их счёт, после 1922 Япония почти лишена и каких-либо зарубежных объектов приложения своей военной силы. На госаппарате Страны Восходящего солнца тоже особенно не сэкономишь. Остаются два пути – первый и третий. Ими и идёт министр финансов. Фактически же – он их комбинирует. Деньги с богатых (благо система дзайбацу ускоряет и облегчает для государства переговорный процесс с ними) собираются не столько через налоговый механизм, сколько через механизм внутреннего кредита – то, что строится в Японии, строится на деньги, которое государство заняло у своих же капитанов бизнеса – и обязалось вернуть. Государственный долг Японии (внутренний) в резуль­тате наводнения рынка займами вырос за период с 1931/32 по 1936/37 с 4,7 миллиардов до 9,2 миллиардов иен т. е. почти удвоился. Параллельно пусть не на полную мощность, но запускается и печатный станок. И кризис проходит в 1931-1934 годах в Японии много мягче, чем можно бы было рассчитывать, смотря на её стартовые условия со стороны. Но успех мог легко обернуться катастрофой – для этого было достаточно только одного – чтобы в какой-то момент главы дзайбацу перестали верить, что страна им заплатит. Стоило им потребовать денег немедленно, или даже просто в короткий срок, как карточный домик рушился. Экономика оживала (или вернее будет сказать, что она не так сильно обмерла, как могла бы), но чем ближе была точка выхода на докризисные позиции, тем больше была вероятность предъявления счетов. И тогда правительству пришлось бы таки поднять налоги – причём не столько для богатых, сколько для бедных, в надежде, что это уже не переломит их спину. В специфических условиях Японии это запросто могло вылиться в новую итерацию Рисовых бунтов, или даже революцию. А главное – даже и этих денег могло оказаться мало. Нужно было придумать способ дать что-то взамен кредитов, что-то, что давало бы долгую отдачу, а не одномоментную с макроэкономической точки зрения нагрузку, что-то достаточно заманчивое, чтобы капитаны капитала могли бы это принять вместо живых финансов. Этим чем-то могли быть только сырьевые концессии, только готовые к разработке рудники, и ждущие вырубки леса. Но Япония бедна ресурсами…

Зато ими богата Маньчжурия. Экономическая подоплёка, сделавшая экспансию необходимой как никогда – и как можно скорее, стала, без сомнений, одной из важнейших причин, почему на вопиющий произвол творцов Маньчжурского инцидента в итоге посмотрели сквозь пальцы. И теперь, когда этот принципиально важный пункт разобран, дальнейший рассказ, описание действий правительства Японии, не покажется уже столь нелогичным, если не сказать большего, как на первый взгляд.

Говоря о Маньчжурском инциденте нельзя вновь не обратиться к законспирированным правым организациям в Вооруженных силах вообще и в Квантунском гарнизоне в частности. Нетрудно догадаться, что события 1928-1929 годов - Хуангутуньский инцидент, реакция на него правительства, попытка Танаки вывести заговорщиков на чистую воду, его крах и отставка не могли не вызвать не просто отклика, а настоящего кипения в умах членов всех тайных обществ. Даже если офицеры Квантунской армии прямо и не стояли за убийством Чжан Цзолиня - уверенности здесь в науке нет по сию пору, всё равно они восприняли пассивную позицию Японии в период после смерти вождя Фэнтяньской клики как провал и, что даже хуже, позор. Взгляды их в свете этого просто не могли не радикилизироваться. Они жаждали действий и требовали их! В то же время, не произошло и ломки, отчуждения от ополчившегося на них государства, ухода в плоскость внутриполитической борьбы, а не внешнеполитических провокаций. Танака пал, а значит, высшая власть тем самым дала негласную санкцию на существование организаций смелых офицеров-патриотов (кем они себя сами считали). Отсюда же, из 1929 года, из начавшейся кампании Танаки и его ухода родилась идея о том, что император Сёва лишён реальной власти, окружённый кликой коррумпированных и трусливых сановников, связанных с партиями, но сам горячо поддерживает решительную борьбу за национальные интересы и ждёт только того момента, когда вокруг него сплотятся верные бойцы и очистят систему власти от изменников. Крайне наивные представления, парадоксально смахивающие на современный нам бред Фёдорова и НОДовцев о «безвластном Путине, окружённом толпой агентов Госдепа, а потому неспособным делать широкие шаги в направлении возрождения величия России и её поднятия с колен». Разница между Японией 1930-х и Россией 2010-х в том, что организаторы НОДа, вне всяких сомнений, сами не верят в то, что несут. А вот офицеры Японской Императорской армии верили - и даже готовы были идти на риск и на смерть - но об этом чуть позже.

Итак, 1928 год с точки зрения этих людей - это уже позорное неиспользование предоставленной историей возможности. Но последней каплей - и, фактически, поводом для запуска цепи, которая приведёт к Манчжурскому инциденту 18 сентября 1931, стала Лондонская морская конференция 1930 и подписанный там договор. Само по себе это событие довольно сложно назвать выдающимся - одной из французских журналисток того времени конференция была охарактеризована, как «самая скучная их всех конференций этого века». Пожалуй, главной её особенностью было то, что налицо была крайне редкая общность интересов участников. В свете грозно дающего о себе знать по всей планете кризиса, страны, собравшиеся в Лондоне зимой 1930, действительно были заинтересованы в равном и пропорциональном сокращении вооружений и уменьшении военных расходов. В том числе не была исключением и Япония. Если Вашингтонская конференция рассматривала отнюдь не только вопросы морских вооружений и, в общем и целом, едва ли не была собрана именно для того, чтобы блокировать усиление Империи Восходящего солнца, то на этот раз она была лишь одним из участников, вполне равным в правах и положении со всеми прочими. Большая часть 87-дневной конференции прошла во всевозможных препирательствах, но не по принципиальным пунктам, а по тысяче и одной мелкой детали, причём в основном споры шли не между Японией и кем-либо ещё, а между Францией и Италией. Муссолини был твёрдо намерен укреплять морское могущество страны в Средиземноморье, а Париж нервировала эта решимость и политические заявления и декларации дуче, например относительно почти 200 000 проживавших во французском Тунисе итальянцев, которых там в 1920-х было больше, нежели французов. Собственно, в конечном итоге Франция и Италия так и не подписали Договор 22 апреля 1930 - это сделали только США, Великобритания и Япония, и произошло это не столько от принципиального несогласия с его положениями, столько потому, что делегации, представлявшие Рим и Париж, слишком пересобачились между собой. Основная часть 26 статей договора носила технический военно-морской характер, политики в них было очень мало.

Первой статьёй договора предусматривался отказ договаривающихся сторон от реализации своих прав на закладку линейных кораблей для замены тоннажа в течение 1931—1936 гг., как то предусматривалось частью 3-й главы II Вашингтонского морского соглашения, подписанного в 1922 году. Франция и Италия, однако, могли, согласно условиям этой статьи договора, достроить тоннаж для замены, который они были вправе заложить в 1927 и в 1929 гг. в соответствии с постановлениями Вашингтонского соглашения. Отдельно в 3-й и 4-й статьях определялся вопрос об авианосцах. Статья 3-я определяла, что под термином авианосец следует понимать специально предназначенный для несения авиации корабль (вне зависимости от водоизмещения), дающий возможность размещённым на нём самолётам взлетать и садиться. Таким образом, ни линейные корабли, ни крейсера, приспособленные для несения гидросамолётов, под определение «авианосец» не попадали. Статья 4-я устанавливала запрет на строительство авианосцев, водоизмещением менее 10 000 длинных тонн (10 160 метрических тонн), вооружённых артиллерией калибра 155 мм или более. Т.е. фактически этими двумя статьями устанавливался запрет на строительство под видом и названием авианосцев чего-либо ещё, как попытки обойти ограничения на артиллерийские суда.

Разумеется, были в договоре и некоторые ограничения, отсутствовавшие в Вашингтонском - в частности более подробно прописывалось предельное общее водоизмещение для стран-участниц крейсеров по типам. И не удивительно - Вашингтонские крейсера, чья роль и задача на море была не вполне ясна даже тем, кто их закладывал, являвшиеся по своей сути сублимацией остановленной на самом интересном месте дредноутной гонки, тоже были довольно дорогим удовольствием, хотя, конечно, и не таким, как линкоры. Статья 16 устанавливала ограничения по общему тоннажу (в длинных тоннах) различных классов боевых кораблей флотов договаривающихся сторон, который не должен быть превышен к 31 декабря 1936 года. Для США крейсера с артиллерией калибра более 155 мм (тяжёлые) - 180 000 тонн, крейсера с артиллерией калибра 155 мм или менее - 143 500 тонн, эсминцы -150 000 тонн, подводные лодки - 52 700 и общий договорной тоннаж -526 200. Соответственно для Великобритании и Японии 146 800 и 108 400 тонн, 192 200 и 100 450 тонн, 150 000 и 107 500 тонн, 52 700 и 52 700 тонн, 541 700 и 369 050 тонн. Никто в составе японской делегации, или вообще в руководстве Императорского флота не считал, что их каким-либо образом ущемили в Лондоне - и так оно и было на самом деле.

Но вот в армии, имевшей достаточно косвенные представления о военно-морских делах, чувства были совершенно другие. В сознании сухопутных офицеров, особенно не высшего звена, не генералитета, который был лучше осведомлен, и не низшего звена, совершенно в этом не разбиравшегося, а среднего, майор-полковник, зародилась мысль - страна вновь пошла на уступки, на второй Вашингтон. На полную и окончательную сдачу всего и вся и несмываемый позор! Отсутствие каких-либо значимых политических деклараций в тексте Договора только распаляло подозрения - значит всё настолько плохо, что любые договорённости могут носить только непубличный, тайный характер. Значит реальные требования и уступки были настолько тяжкими, что их даже боятся опубликовать! И именно эти люди, те, кто так видел и думал, составляли социальную базу и основу тайных правых организаций в армии!

Незамедлительно произошёл раскол на два лагеря: тех, кто остался на прежних позициях внешнеполитической направленности своих действий - и тех, кто стал готовить вооружённые выступления внутри Японии с целью захвата власти. Но и первые, и вторые стали действовать гораздо интенсивнее. Первые последствия пришли незамедлительно. 22 апреля стало известно, что Япония вошла в число подписантов Договора. 27 октября 1920 он вступил в законную силу. А уже 14 ноября премьер-министр Химагути, совершенно мирный и, к слову, почти не имевший касательства до Лондонской конференции человек, о котором кратко говорилось выше, подвергся нападению молодого ультра-патриота правого толка по фамилии Сагойя, который обвинил главу кабинета в "подрыве военной мощи страны", разумеется, подразумевая именно Лондон. Террориста посадили, но только премьер оправиться от ранения уже не смог. 30 апреля 1931 года Осати Химагути подал в отставку, а в августе умер. В период его недееспособности ИО премьера стал Кидзюро Сидэхара, который будет оставаться в этом статусе аж до 10 марта 1931, несмотря на то, что уже было понятно - Осати Химагути не сможет вернуться к полноценной работе. Нужно было хоть как-то изображать стабильность и надёжность власти, пока элиты страны будут лихорадочно думать, как не дать полностью выйти из берегов и из-под контроля разбушевавшемуся политическому морю. Кризис увеличивал популярность левых - риск их усиления существовал постоянно, но теперь, внезапно, правые стали представлять собой даже большую угрозу. В сентябре 1930, опять же под влиянием произошедшего в Лондоне (а ведь там то, что самое парадоксальное, ничего такого и не произошло!), оформилось тайное общество Сакуракай, тоже почти полностью состоящее из военных. Декларируемой целью Сакуракай была «Реставрация Сёва», которая вернула бы Хирохито якобы отнятую у него власть, сделала бы его военным диктатором, за счёт опоры на офицерский корпус свободным от политических партий и бюрократов. Во главе Сакуракай стояли подполковник Кингоро Хасимото, тогда бывший начальником русского департамента в генштабе армии и капитан Исаму Тё.

Кингоро Хасимото

О существовании общества знал и выражал ему и его целям известные симпатии генерал-лейтенант Араки, который некогда в ходе японской интервенции в Сибири в 1918—1919 годах служил офицером штаба Главного управления экспедиционных сил во Владивостоке и воспринял бесславный уход японцев оттуда как своё личное поражение, а ещё успел стать одним из самых фанатичных антикоммунистов Японии, считающих, что лучше сам дьявол, чем левые.

Генерал Араки

Общество изначально насчитывало десять членов, все они были действующими старшими офицерами армии, позже к ним присоединились старшины и младшие офицеры, и к февралю 1931 года в организации было около 50 человек; к октябрю их число возросло до, предположительно, нескольких сотен. Одним словом, классическая заговорщицкая группировка, жестко ориентированная на путч и лишённая каких-либо связей с народом. Слабость Сакуракай, смехотворность её политической линии (в решающий момент, разумеется, выяснится, что император вовсе не желает, чтобы его спасали и "реставрировали" какие-то там капитаны и полковники), тем не менее, не помешает ей в ходе восстания 15 мая 1932 потрясти Японию, убить очередного премьер-министра - им к этому времени станет пожилой и уважаемый Цуёси Инукаи - патриарх партийно-парламентской политической элиты страны, и вызвать чудовищный хаос, едва не окончившийся для страны очень плохо.

Цуёси Инукаи

Чуть ниже мы ещё скажем об этом "Инциденте 15 мая", как его называют в Японии, а здесь уместным будет добавить, что выступление произошло уже после того, как началось и было санкционировано свыше вторжение Квантунского гарнизона, преобразованного в армию, на территорию Маньчжурии. Даже это не смогло в достаточной мере удовлетворить Сакуракай, доказать, что руководство Империи стремится отстаивать национальные интересы...

Мы же, наконец, переходим к сути того, что произошло в 1931 в Маньчжурии. Как мы помним, если часть правых Лондонский договор 1930 сподвиг переориентироваться на внутреннюю политику, то другая часть ускорила реализацию своих планов в отношении вооружённых провокаций на границах. Модель была такая: создать условия для успешной реализации вооружённой провокации, "ответить" на агрессию успешным и стремительным ударом, поставить руководство перед фактом уже свершившейся победы, когда можно или, смиряясь с самоуправством, пользоваться её плодами, или уходить, оставляя завоёванное и теряя лицо. Реализовывали её следующие лица: полковники Сэйсиро Итагаки и Кэндзи Доихара - первый, что было очень ценно и важно, - начальник разведотдела Квантунского гарнизона (т.е. отделения разведслужбы императорского штаба - Кансейкёку), а второй - руководитель разведки самой Квантунской армии, подполковник Кандзи Исивара - штабной работник Квантунского гарнизона и майор Такаёси Танака.

Сэйсиро Итагаки

"Запалить" заговор можно было только извне, так как ответственные кадры в самом Квантунском гарнизоне, которые должны бы было его выявить, в нём же и состояли. Это, разумеется, не гарантировало Итагаки, Доихару и остальных от провала, но давало им большое преимущество. И, в том числе, возможность приказывать непосвящённым в детали нежестоящим офицерам, не знавшим, что у их командиров нет на подобные распоряжении какой-либо санкции сверху.

Особенно же тонко - и интересно — дела обстоят со следующим пунктом. Известно, что 31 марта 1931 года, поставив в известность командование, Итагаки и Доихару согласовали план провокации и последующей атаки на Бэйдаин и Мукден. Т.е., можно подумать, что заговор - вообще фикция, что всё и всем было известно заранее, а "заговор" и "заговорщики" необходимы чтобы снять ответственность с первых лиц страны и армии в случае провала. Именно так подаётся Маньчжурский инцидент в современной китайской историографии, а нередко - и в отечественной тоже. Но! Также достоверно известно, что являвшийся на момент инцидента премьер-министром Японии Вакацуки Рэйдзиро ничего не знал о подготовке провокации - и пытался дезавуировать её последствия после 18 сентября 1931 вплоть до своего выхода в отставку - и именно из-за инцидента.

Вакацуки Рэйдзиро

Практически исключён вариант, при котором санкцию на удар дал лично Хирохито. А, если так, то уже невозможно говорить о том, что удар по Манчжурии был политической линией легального руководства Японии. Открыт вопрос о том, знал или не знал о готовящейся акции штаб Императорской армии. По целому ряду косвенных признаков похоже, что не знал. Один из главных - в ходе подготовки к вторжению совершенно не был использован находившийся в полном распоряжении японцев Пу И. Только в самом конце 1931 его экстренно отыщут, переправят в Маньчжурию, но и тогда сделают первоначально не императором, а неким Верховным Правителем Манчжоу Го, которым он и пробудет до 1 марта 1934, когда его, наконец, провозгласят императором. К слову, эта суматоха - тоже ещё одно свидетельство того, что полноценного планирования что же делать с Маньчжурией после её захвата не было. Если бы этим занимались штабисты в Токио, то следовало бы признать их полную некомпетентность, что весьма сомнительно.

Вот и выходит, что товарищи разведчики попросту провели собственных армейских шефов, вполне возможно до последнего момента не сообщая, под чью ответственность и по чьему приказу должно будет всё случиться. Особенно это легко было сделать по той причине, что командиры квантунцев сами считали, что давно пора начать вторжение - и экстраполировали эту свою уверенность и на центральное командование.

Итак, теперь строго факты. После 31 марта 1931 Итагаки и Рейдзиро, действуя вполне открыто, под видом плавательного бассейна для офицерского клуба оборудовали бункер и установили в нём два 9,2-дюймовых орудия. Старший лейтенант Суэмори Комото, охранявший малоэксплуатируемый участок железной дороги недалеко от нейтральной полосы, заложил около одного из двух путей небольшой заряд взрывчатки. Примерно в 22:20 18 сентября произошёл взрыв, повредивший полтора метра рельсов. Реальная степень влияния этого акта на ж/д путь была совершенно ничтожна. Через несколько минут по второму пути в Мукден благополучно прошёл пассажирский состав. Ночью оба японских орудия начали бомбардировку Бэйдаина, после чего около 500 японских солдат отправились на штурм крепости. Неожиданность была полной. Плохо обученный китайский гарнизон отступил из крепости, потеряв почти 500 человек убитыми, после чего японцы одним прыжком захватили и Мукден.

Ну а дальше началась очень странная война - и вообще очень странные события. Командующий Квантунской армией генерал Сигэру Хондзё развернул свои силы и двинул их вглубь континента, преследуя отходящих китайцев и занимая всё новые города, причём весьма быстро. Делает он это без приказа императора, премьера, или вообще кого-либо. Кабинет Вакацуки Рэйдзиро узнаёт о происходящем и, мягко сказать, пребывает в шоке. Было принято решение не допустить дальнейшей эскалации конфликта, но гражданский премьер совершенно не понимает как остановить победный марш японцев по Маньчжурии. Никакого приказа, который можно бы было отменить, или разрешения, которое можно бы было отозвать, просто не было. Со строго формальной точки зрения происходил военный мятеж и нужно было посылать экспедиционный корпус для разгрома Квантунцев!

Весьма показательная история действий Гарнизонной армией в Корее во главе с генералом Сэндзюро Хаяси.

Сэндзюро Хаяси

На следующий же день после Маньчжурского инцидента, 19 сентября 1931 года он приказал 20-й дивизии сформировать 39-ю смешанную бригаду и выдвинуть её в Маньчжурию. Довольно скоро он узнал, что японский Кабинет не согласился с армией, полагая, что Маньчжурский инцидент был результатом заговора офицеров. И... ему было на это глубоко наплевать! Однако стало ясно, что санкции не давал не только кабинет, но и Император. Уяснив это, Хаяси в тот же день приказал 39-й смешанной бригаде покинуть Маньчжурию. В итоге, когда на верху было принято решение, что квантунцев надо скорее поддержать, чем казнить, Кабинет был вынужден снова связываться с Корейской армией, и разрешение на выдвижение 39-й смешанной бригады в Маньчжурию было в итоге повторно дано 22 сентября.

Что до командира Квантунского гарнизона Хондзё, то он, надо полагать, думал, что решение на удар в верхах принято, но по соображениям секретности, а может и каким-то ещё - не его это дело - не афишируется. И тем быстрее гнал по Манчжурии, чтобы позволить своему правительству поставить Китай, завладевший там властью Гоминьдан, Чана Кайши, да и вообще весь мир перед фактом, чтобы уже на старте иметь выгодные позиции для переговоров. Собственно, позиция Китая тоже была весьма... оригинальной. Дело в том, что, как мы помним, после смерти Чжан Цзолиня к власти в Фэнтяньской клике пришёл его сын Чжан Сюэлян. Старый маршал умер 4 июня 1928, а в декабре того же года молодой признал главенство правительства Гоминьданя, переместившегося в Нанкин. Чан Кайши 10 октября 1928 стал президентом Китая. В его руки перешёл Пекин, хотя он предпочёл всё равно перенести столицу на юг, в Нанкин, как символ полного разрыва с предшествующей эрой милитаристов. Формальной датой объединения Китая считается так называемый День смены флагов, когда 29 декабря 1928 года в Маньчжурии по приказу Чжана Сюэляна была произведена замена всех флагов Бэйянского правительства на флаги Китайской республики.

Старый флаг

И новый

Но флаги - флагами, а реальное военно-политическое могущество и самостоятельность молодого маршала никуда не исчезли. Два дня спустя, в европейский Новый Год, Нанкинское правительство назначило Чжан Сюэляна командующим Северо-Восточной армией, в которую преобразовывалась бывшая армия Фэнтяньской клики. Её численность составила 300 000 человек и она была предана исключительно своему главкому. Тем временем, поскольку Великий Северный поход был объявлен завершённым, в связи с выполнением задачи объединения страны, встала задача реорганизации армии. Оказалось, что несмотря на признание Центрального правительства, местные военачальники из бывших милитаристов, примкнувших к Гоминьдану, хотят сохранить за собой административную и партийную власть и сбор налогов на местах. На этой почве начались столкновения между ними и Чан Кайши. В феврале-марте 1929 года началась война гоминьдановских армий с гуансийской группировкой Ли Цзунжэня и Бай Чунси. В сентябре 1929 года против Чан Кайши в центральном Китае выступил Чжан Факуй, в октябре-ноябре на северо-западе — Фэн Юйсян, в начале декабря в провинции Хэнань — Тан Шэнчжи. Чан Кайши был всецело занят этой борьбой, а в это время против него в Гоминьдане выступила влиятельная оппозиция — Движение за реорганизацию Гоминьдана. Лидеры этого движения — Ван Цзинвэй и Чэнь Гунбо — обвиняли правительство в коррупции и нарушении прав народа, что, вне всяких сомнений, было чистой правдой. Их поддержали многие недовольные милитаристы, а также частично ненавидевшие Чана левые. В февраля 1930 года Янь Сишань открыто потребовал отставки Чан Кайши. Прочие противники Чан Кайши согласились признать Янь Сишаня своим военным лидером. В ответ 1 марта 1930 года в Нанкине состоялся IV Пленум ЦИК Гоминьдана, который исключил Ван Цзинвэя - истинного лидера выступлений противников Чана, из партии. 18 марта войска Янь Сишаня заняли Пекин, который вновь был провозглашен столицей. Все крупные милитаристы Китая разделились в своих симпатиях к Чан Кайши или его противникам; неопределённой оставалась лишь позиция Чжан Сюэляна в Маньчжурии.

И именно молодой маршал в итоге сделает решающий ход - когда борьба разгорелась вовсю и чаши весов колебались, 18 сентября 1930 года Чжан Сюэлян неожиданно встал на сторону Чан Кайши, и занял Пекин и Тяньцзинь. В октябре 1930 года войска центрального правительства нанесли поражение Фэн Юйсяну. С мятежом «старых милитаристов» было покончено. Вместо благодарности, однако, Чан возненавидел Чжана. В общем то, с цинично-прагматических позиций понять это нетрудно. Командующий Северо-Восточной армией не выразил сразу, когда в том возникла нужда, своей лояльности - нет, он помог в критический момент, надеясь, что Чан Кайши окажется обязан ему победой и, следовательно, всем. И должен будет рассчитаться. В период с октября 1930 по сентябрь 1931 Чан ничего не предпринял против молодого маршала, но был бы очень рад, если бы и он, и его армия куда-нибудь провалились. И тут - внезапный удар японцев...

Сперва Чан отдал приказ Чжану ничего не предпринимать, так как налицо провокация группы японский военных, не поддержанная правительством. Затем, когда после 22 сентября выяснилось, что всё же нет, Япония действительно начала вторжение - в том числе и с территории Кореи, и Молодой маршал запросил подкреплений, ему ответили отказом, под тем предлогом, что сейчас нет возможности нанести поражение врагу и необходимо отступать, сохраняя армию. В конечном счёте основная масса Северо-Восточной армии отступит в провинцию Жэхэ, утратив "свою" территорию, производственную и ресурсную базу, став, действительно, скорее армией, нежели почти что самодостаточным государством, как прежде, лишится основной части наследия Фэнтяньской клики. Фактически, Чан Кайши был только рад возможности японскими руками покончить навсегда, как он считал, с могуществом Чжана. Вообще с 1931 года и до 1937 стратегия Чана будет такова - сначала внутренний враг, затем - внешний. Глубоко (и, в целом, справедливо) убеждённый, что Япония не в состоянии захватить и удержать Китай целиком, а, если бы она и была, эта возможность, то другие великие державы бы этого ей не позволили, лидер Гоминьдана был готов примириться со временной утратой части территории страны. Особенно, конечно, той её части, которую он и так слабо контролировал. Не рисковать в лобовых ударах по много более тренированным и боеготовым, чем любые китайские войска, японцам! Укреплять структуру власти, экономику, создавать подлинно новую армию! Если надо - выжидать и проявлять терпение! Вот - рецепт победы! Цинично? Да. Эффективно? Ответить на этот вопрос куда сложнее - в следующих частях автор постарается это сделать...

Но возвратимся к японцам. Судя по всему, окончательное решение поддержать, а не арестовывать квантунцев было принято 21 или 22 сентября, после того, как стало понятно - войска движутся по территории Маньчжурии почти без сопротивления. Список причин, по которым всё же руководство Империи пошло на этот шаг - политических и экономических - приводился выше. Первое организованное противодействие японцам после первых двух дней боёв 19-20 сентября было оказано только лишь 4 ноября 1931. Губернатор северо-восточной провинции Хэйлунцзян генерал Ма Чжаньшань не подчинился приказу Чана Кайши на общий отход без боя и попытался предотвратить проникновение противника в свою провинцию, взорвав стратегически важный мост через реку Нэньцзян. 4 ноября для починки прибыл отряд из 800 японских солдат.

Японская пехота в Маньчжурии

Кто первый открыл огонь, неизвестно: стороны обвиняли друг друга (что очень хорошо свидетельствует о том, каким "накалом" отличалась эта "война"), но перестрелка продолжалась 3 часа, после чего китайцы отступили. Бой ознаменовал начало так называемой Хэйлунцзянской кампании, в ходе которой произошло ещё несколько сражений - примерно таких же вялых по интенсивности и карликовых по размаху. Отступив от Нэньцзяна, китайцы позже контратаковали, однако под огнём танков и артиллерии не смогли отбить мост и отошли к Цицикару. 15 ноября, к которому китайцы потеряли 400 человек убитыми и 300 ранеными, японцы выдвинули ультиматум о сдаче города, на который Ма Чжаньшань ответил отказом. 17 ноября числа в южном пригороде Цицикара состоялась решающая схватка: 3500 японцев против 8000 китайцев. Японская кавалерия атаковала в первом ряду, за ней шла пехота. Китайская кавалерия попыталась зайти с фланга, но была разбита огнём артиллерии и бомбардировщиков, вскоре с поля боя бежала и пехота. 18 ноября Ма Чжаньшань отступил из города к верховьям Нэньцзяна, где сумел реорганизовать войска. Японцы же обезопасили тылы и могли наступать на Харбин.

Японские танки в Маньчжурии — как видим, во вторжении была задействована отнюдь не самая новая техника

По большей части, территория занималась без боя. Японцы "атаковали" перемещением эшелонов и выгрузкой из них людей. Так, например, в конце ноября 1931 года командующий Квантунской армией Сигэру Хондзё отправил 10000 пехотинцев в 13 эшелонах и эскадрилью бомбардировщиков из Мукдена в Цзиньчжоу. И они бы заняли город таким образом, но... Всё же для Японии всё происходящее было крайне рискованным. Не из-за перспектив китайского сопротивления - из-за перспектив внешнего вмешательства. Прежде всего США и Великобритании. И, судя по всему, единственное, что спасло японцев от жесткой линии, было нежелание в условиях кризиса тратить миллионы на организацию какого-то силового давления на Империю Восходящего солнца, или, тем более, посылку экспедиционных сил в Китай. Тем не менее, в начале декабря 1931 Лига Наций официально направила предложение о создании демилитаризованной полосы между Китаем и оккупированными японцами территориями. Под давлением военных понимавших, что после этого наступление остановится раз и навсегда, переговоры были прерваны. В знак протеста против этого и не желая нести ответственность за происходящее, против которого он выступал с самого начала, 13 декабря 1931 уходит в отставку с поста главы кабинета Вакацуки Рэйдзиро. Его сменяет Цуёси Инукаи, о котором кратко уже было сказано выше и который погибнет на посту 15 мая 1932.

Наступление японцев возобновилось 21 декабря. Оно было официально объявлено как операция против «бандитов», захвативших власть в некоторых районах после хаоса из-за падения китайского правительства. Большинство «бандитов», правда, были членами «Антияпонской армии добровольцев», хотя имелись и действительно откровенные хунхузы-мародёры. Японцы оценили силы китайцев в 84000 человек и 58 орудий - вероятнее всего, завышенные цифры, а главное не стоит забывать, что подавляющее большинство из них вообще впервые держали в руках оружие. С Ма Чжаньшанем остались ополченцы - почти в полном составе Северо-Восточная армия исполнила приказ командования и ушла на юго-запад.

Ма Чжаньшань

Так или иначе, китайские силы располагались в двух системах окопов вокруг Цзиньчжоу: передний край находился в 30 километрах к северу от города, частично проходил по реке Талин; вторая линия окопов полностью окружала город. На подходе к линиям обороны японцы разгромили корпус из 3000 человек. К Новому году они вышли к реке, и генерал Тамон обратился к войскам с речью перед решающей атакой, но неожиданно китайцы отступили и 3 января 1932 город был занят императорской армией.

Таким образом, в большей своей части Маньчжурия была занята Японией за период с 18 сентября 1931 по начало Нового Года с минимальными потерями (менее 100 человек).

О дальнейших боях и событиях 1932 и 1933 годов, а также периоде паузы в Японо-китайской войне - в следующей части.

Глава 3

В прошлой части мы остановились на том, что после Маньчжурского инцидента войска императорской армии, хотя и не сразу получив на это санкцию верховного командования, тем не менее, успешно занимали всё новые города и территории на севере Китая. Зачастую – без сопротивления. Как мы помним, Молодой маршал – Чжан Сюэлян, несмотря на то, что де факто занимал полунезависимое положение со своей Северо-Восточной армией (бывшие войска Фэнтяньской клики), счёл за лучшее исполнить приказ Чана Кайши, который запретил перебрасывать резервы на помощь Маньчжурии, а затем скомандовал общее отступление.

К концу 1931 года по большей части путём переброски войск по железным дорогам, лишь изредка прерываемых локальными боевыми операциями, Япония овладела крупнейшими городами региона: Мукденом, Гирином, Цицикаром. Самый большой город Маньчжурии - Харбин будет взят в начале 1932 – 4 февраля. А вскоре после этого всякое организованное сопротивления вторжению японцев прекратится. Уже упоминалось, что до Нового Года потери императорской армии так и не превысили 100 человек. В целом во всех операциях было задействовано немногим менее 50 000 солдат и офицеров – столько их было введено в Маньчжурию на 15 декабря 1931 (В ряде источников мелькают следующие цифры состава японской Квантунской Армии в Маньчжурии на 1 января 1932 года: 260 000 человек, 439 танков, 1193 орудия, 500 самолетов. Автору представляется совершенно невероятным, чтобы за 16 суток возможен был подобный количественный рост, ну а столько танков вообще не было на начало 1932 во всей японской армии. Откуда взяты эти данные – понятия не имею.). Из них до половины в принципе не участвовало ни в каких сражениях, а просто перемещалось – т.е. реально можно сказать, что всё было сделано силами примерно полутора дивизий штатной комплектности.

Почему так легко? Безусловно, уровень боеспособности китайцев и японцев, равно как и их технического оснащения был разным, с очевидным преимуществом последних. Но была ли эта разница настолько подавляющей? Начать с того, что у японских командующих не было почти никакого плана – лишь общие, готовившиеся уже в течение многих лет намётки – что делать, если придётся входить в Китай, но ничего конкретного. Всё произошло спонтанно под влиянием действий заговорщиков, которые сами не могли единолично провести необходимые подготовительные мероприятия. Как следствие, не были полноценно развёрнуты в приграничной полосе не только тылы соединений, что пригодилось бы для быстрого броска, но даже и сами их основные силы. Не было полновесных запасов снарядов, патронов, снаряжения – во всяком случае, ничего, сверх того, что по стандартному распорядку должно было быть у Квантунского гарнизона и Корейской армии. С точки зрения оснащения части вторжения тоже едва ли можно назвать элитными. Из бронетехники у них, например, были только несколько модернизированные Рено FT-17. Ну и, наконец, не стоит забывать, что солдаты-фэнтяьцы не вылезали из пусть и дающих весьма специфический опыт, но битв войны клик, в то время как Япония, в отличие, скажем, от Германии, Англии или Франции почти не получила полноценного опыта Первой Мировой – ни с точки зрения количества военнослужащих, прошедших через бои, ни с точки зрения продолжительности этих самых боев. Пожалуй, единственным подлинным преимуществом японцев было полновесное военное образование офицерского корпуса. Но было бы этого достаточно для того, чтобы сокрушить 300 000 войско, которым располагал Чжан Сюэлян на 1931?

Можно подискутировать на этот счёт, вот только в реальности столкновения этого попросту не случилось. Решающая причина, по которой японцы так легко покорили Маньчжурию в период с 18 сентября 1931 по начало февраля 1932 – это то, что им это позволили. В прошлых частях много говорилось об особенностях внутренней политики Китая рассматриваемого периода, о целях и методах Чана Кайши и его взаимоотношениях со Старым маршалом и заменившем его сыном. Фактически действия Японии, хотя, разумеется, никто в Токио этого не желал и к этому не стремился, привели к серьёзному дополнительному усилению Чана Кайши. С утратой Маньчжурии он не терял практически ничего. Зато приобретал во-первых гораздо большую лояльность и послушность лишившихся базы войск Чжана Сюэляна, а во-вторых, важнейший фактор консолидации для Китая под его сильной рукой – угрозу извне.

Конечно, тем, кто остался в Маньчжурии, от достаточно неплохих перспектив Чана было не легче. И, разумеется, тут же нашлись те, кто, желая жить, начал вертеться. Начали первыми те, у кого уже не было особенных оснований хранить верность ни Чану Кайши, ни Гоминьдану, ни даже Китаю вообще. Например, генерал Си Ця. Маньчжур по национальности он ещё и принадлежал к одной из боковых ветвей императорского рода Айсиньгёро. Он был дальним потомком Мурхаци — брата Нурхаци - основателя династии Цин. В молодости Си Ця учился в Японии. После Синьхайской революции, сбросившей в 1911 году монархию в Китае, поддерживал тех, кто стремился к созданию отдельного маньчжурского государства. Позднее, принадлежа к Фэнтяньской клике милитаристов, он стал генерал-лейтенантом и командующим Армией провинции Гирин. Когда после Маньчжурского инцидента 18 сентября 1931 года японские войска начали продвижение вглубь Маньчжурии и 22 сентября заняли город Гирин (без боя), то 23 сентября они предложили Си Ця сформировать временное правительство провинции. После совещания с представителями местных властей и японскими советниками, Си Ця уже 30 сентября издал прокламацию, в которой объявлялось о независимости провинции Гирин от Китайской республики и о создании временного правительства…

Си Ця в 1932 году

Ну а ещё через месяцок-полтора люди, подобные Си Ця, причём уже зачастую вполне китайской, т.е. ханьской национальности, никаким боком не связанные с бывшими родами маньчжурской элиты, стали наперебой предлагать японцам своим услуги, боясь опоздать. Предатели ли они? И да, и нет. По отношению к неким высшим идеалам свободы и независимости страны – безусловно. По отношению к своему начальству, к власти Республики Китай – ничуть – те бросили и предали их первыми. Явное осознание этого даже и вполне храбрых и порядочных лично людей в конечном итоге ставило на путь коллаборации. Например, в прошлой части как один из организаторов сопротивления упоминался Ма Чжаншань. Он и командовал разрозненными полуополченческими отрядами, которые лично собирал, и жизнью рисковал, но, к январю 1932, видя, что остался совершенно один, согласился на примирение с агрессором.

Впрочем, был тут ещё один нюанс – вступивший с Чжаншанем в переговоры японский полковник Кэндзи Доихара, в первую очередь надеялся выйти на молодого маршала – Чжана Сюэляна, чтобы добиться признания марионеточных правительств на маньчжурских территориях, в частности, в Гирине.

Переговоры шли довольно вяло, так что во многом именно для демонстрации силы и определённого давления на Чжаншаня, который должен был активнее воздействовать на своего патрона, в начале января Доихара попросил упомянутого выше Си Ця начать наступление на Харбин и Хайлунь. Тем временем ещё один командир – генерал Дин Чао, который ранее командовал частями, охранявшими самую (если не сказать единственно) важную часть инфраструктуры региона – КВЖД, реорганизовал свои силы в «Армию самообороны Цзилиня» и призвал жителей Харбина присоединиться к его гарнизону. На словах Чао ратовал за оборону до последнего. Чего хотел на самом деле – чёрт разберёт. Может правда был патриотом, может стремился перехватить лидерство у Чжаншаня с целью прервать переговоры, а может – набить себе цену, а затем продаться японцам и встроиться в новую систему, создаваемую ими. Более важно другое – 25 января Чжан Сюэлян приказал Чаншану прекратить переговоры, сделав стратегический выбор: лучше быть всё ещё имеющим некоторую самостоятельность подчинённым Чана Кайши, нежели марионеткой японцев. Таким образом, Доихара потерпел неудачу в переговорах, а войска Си Ця отступили после непродолжительного сражения с Армией самообороны.

И вот тут самое время сказать несколько слов, о том, в каком ненадёжном и неприятном положении Японская империя к этому моменту находилась, и почему произошедшее делало его ещё более неприятным. Как мы помним, Маньчжурский инцидент по сути своей – плод заговора. Как следствие японская дипломатия никак и никого к нему не готовила. Мало того, в первые 1,5-2 дня само правительство Страны восходящего солнца пыталось дезавуировать действия Квантунцев. Как следствие, хотя сама провокация с артобстрелом и была подготовлена и осуществлена на приемлемом уровне, в целом в японскую версию событий особенно никто не поверил, да и не мог поверить. Выручили империю три вещи. Первая и главная – кризис. Мировые лидеры – творцы Версаля и Вашингтона – были в первую очередь заняты сами собой, сокращали расходы и не желали участвовать ни в чём, что могло бы дополнительно, хоть и в малой степени, раскачать их внутреннее положение. Вторая – само состояние Китая – хаос первозданный, в котором всё время что-то происходит и кто-то в кого-то стреляет. Не веря в спонтанный ответ Японии на якобы имевшийся обстрел, державы могли поверить, что в приграничной к Корее и Квантунскому полуострову полосе стало слишком уж беспокойно – и императорская армия решила, придумав более-менее подходящий повод продемонстрировать силу. Дополнительно под эту версию хорошо ложилось весьма скромное количество задействованных войск – ну смешно же, право, начинать силовое покорение Поднебесной с 50 000 бойцов! Ну и, конечно, США и Британия были сравнительно спокойны потому, что всё происходило довольно далеко от крупнейших экономических центров Китая – и, соответственно, зон их экономических интересов. И, наконец, третья причина – неповоротливость механизма Лиги Наций, которая не поспевала за споро едущими по Маньчжурии эшелонам с солдатами. 24 октября 1931 Совет Лиги Наций вынес на голосование резолюцию, в которой предложил Японии в трехнедельный срок вывести войска из Маньчжурии. Япония проголосовала против, резолюция не была принята.

Тем не менее, всё равно, рано или поздно должен был настать тот момент, когда Японию бы очень настойчиво попросили бы объяснить: какого черта её армия делает на территории Республики Китай и когда собирается назад? К этому времени имперская дипломатия должна иметь некий предлог – правдоподобный пусть даже и не фактически, но хотя бы формально. Что это мог быть за предлог? Те, кто, якобы обстрелял японцев 18 сентября, разгромлены и уничтожены, приграничные районы заняты – но занято и очень много чего ещё сверх этого. Почему? Объяснений можно было придумать только три. Первое, идеальное – это если бы сам Чан Кайши и Нанкинское правительство как-нибудь легализовало действия Японии. Но особенно рассчитывать на это не приходилось. Далее, санкцию мог дать Чжан Сюэлян, тут оптимальным было бы возобновление его притязаний на власть в Китае, возвращение прежних флагов, не столь давно им убранных и сменённых – и тогда вообще неясно кто в Поднебесной обладает достаточной легитимностью, чтобы что-то разрешить, или запретить Японии. Наконец, санкцию могло дать правительство некоего нового государственного образования, претендующего на независимость. Конечно, тогда все первоначально оглашавшиеся мотивы действий Империи Восходящего солнца летят к чёрту – очевидно, что они просто отгрызают кусок от Китая – но можно хотя бы попытаться убедить мир, что этот кусок сам искренне того желает, что для его вычленения есть объективные внутренние предпосылки, что там есть достаточно прочная своя, местная власть, которой Япония лишь помогает, но не создаёт с нуля под себя. Теоретически здесь было за что зацепиться – маньчжуры как этнос, хотя и сильно размылись за столетия существования в качестве элиты Китайской империи, всё же не были ханьцами и, подобно уже фактически независимым Тибету и Монголии, могли заявить, что предыдущий их статус определялся вассальной верностью династии, а теперь они не желают быть частью республики ханьцев.

Но вот в реальности Си Ця обделался при попытке справиться с единственной задачей, которую перед ним ставили – изобразить при уже почти окончившихся боевых действиях, что стороны в них не японцы-интервенты и китайцы-патриоты, а некие внутренние маньчжурские фракции, по-разному видящие своё будущее. За Си Ця не было серьёзной военной силы, он не был популярен, он не взял свою столицу. И у него не было своего личного авторитета и известности, которые могли бы эти факты как-то да компенсировать для внешнего наблюдателя. Именно по этой причине чуть-чуть позже японцы вспомнят про Пу И, у которого тоже не было ни армии, ни талантов, ни верных последователей, но зато он был прямой наследник рода Айсиньгёро, который уже успел даже немного – пусть чисто формально – кого это волнует, а посидеть на всекитайском троне. К слову, тот факт, что Пу И “достали из рукава” отнюдь не сразу 18 сентября 1931 при пересечении границы, что было бы более чем логично, а также то, что довольно долго ещё будут решать, какой ему дать официальный статус (с 9 марта 1932 по 1 марта 1934 он будет неким Верховным правителем Маньчжоу-Го, вроде бы как даже кем-то избранным, и только в 1934 станет считаться императором), лишний раз свидетельствует – подготовки на государственном уровне, на уровне даже и военного руководства империи к вторжению не было - был заговор, провокация и последующий аврал.

Но вернёмся к Харбину. После провала Си Ця для оправдания вмешательства в якобы внутрикитайский конфликт агенты полковника Доихары организовали беспорядки в Харбине, в ходе которых погибли четверо японских граждан. После этой провокации, можно (и нужно) было немедленно действовать. Но… находящиеся в Маньчжурии японские войска были заняты на других фронтах, только 2-я пехотная дивизия генерала Тамона Дзиро после продолжительного наступления вернулась на отдых в Мукден. 28 января она начала при 30-градусном морозе продвижение к Харбину. К 4-му февраля солдаты дивизии завершили окружение города – разумеется, весьма тонкое и непрочное, недостаточное для полновесной осады. Значит – необходим штурм, хотя в нём и был элемент риска. 17-часовая битва за город характеризовалась постепенным отступлением плохо обученных китайских ополченцев под огнём артиллерии и бомбардировок с бреющего полёта, которые и решили дело. Чао отступил на северо-восток, вниз по течению Сунгари. Тем временем Доихара предложил брошенному теперь всеми Ма Чжаньшаню миллион долларов США золотом на создание армии Маньчжоу-Го. 14 февраля тот согласился и был назначен губернатором Хэйлунцзяна. 27 числа блокированный со всех сторон Тин Чао прекратил сопротивление, что положило конец завоеванию Маньчжурии. 1 марта 1932 года, под патронажем японцев, по решению Всеманьчжурской ассамблеи (сброд, наскоро набранный с бору по сосенке из местных авторитетов самого разного пошиба, вплоть до полууголовного и, конечно, без всяких выборов), было образовано Государство Маньчжоу-Го. Пу И, назначенный Верховным правителем государства (под девизом «Датун») вступил в должность 9 марта 1932 года. Чжаньшань в добавления к посту губернатора вскоре стал министром обороны…

Итак, победа? Успех? Как бы ни так! Да, бесспорно, японцы, неожиданно для всех, в том числе и для самих себя, в весьма короткий срок завоевали Маньчжурию. Вот только никто ни в Китае, ни вообще на планете Земля, кроме самих японцев, этого не признавал. За отсутствием каких-либо легальных, оставались только силовые способы контроля. И вот тут выяснялось, что на гигантском пространстве суши, рассеянные и потенциально легко изолируемые, находятся всего 40 000 бойцов: без укреплений, без запасов, с по меньшей мере не вполне надёжным населением – и вот по ним то в любой момент, когда только того пожелает, Чан Кайши может нанести удар силами 300 000, а то и 500 000 человек. Причём на его стороне на этот раз будет фактор внезапности – он волен выбирать любое удобное ему время, хоть через месяц, хоть через несколько лет. И японцы почти неминуемо потерпят унизительное поражение. Усиливать войска в Маньчжурии, помимо того, что это просто банально накладно, означает вся яснее давать понять “мировому сообществу”, что японцы там – оккупанты. Усиливать, значит провоцировать подозрения у англосаксонских держав-лидеров – на этом узкоглазые не остановятся, они пойдут дальше. А кризис не вечен – ещё год-два такого вот подвешенного состояния – и можно нарваться на новый Вашингтон, на консолидированную обструкцию со стороны стран, обладающих сильнейшими экономиками – и сильнейшими флотами.

Нужно было быстро принимать решение и такое, которое позволит так же стремительно выпутаться из затягивающегося узла. Вот только какое? Отступить из Маньчжурии было уже просто немыслимо – правительство потеряло бы всякое уважение и на международной арене, и внутри страны (где и так было неспокойно - но об этом позже). Договориться с Чаном Кайши? На базе чего? Что ему предложить? Ровно то же – в отношении США и Британии. Высшее военное, а затем и гражданское руководство Страны Восходящего солнца понимает: необходимо отыскать болевую точку у Чана Кайши, ударить по ней – и, таким образом, как можно скорее принудить его к признанию существующего статус-кво – иначе катастрофа. О чём-то подобном в отношении архитекторов Версаля и Вашингтона пока ещё не смеют и помышлять, но запомните эту логику – в 1941 мы увидим нечто во многом похожее.

Где эта уязвимая точка? Больше всего лидер Китая боится потерять власть в Гоминьдане, или в армии. Страшнее всего – одновременно. Боится реванша тех, кого он предал и уничтожил в ходе Шанхайской резни и последующих событий. Но здесь, пока, во всяком случае, японцы мало на что могут повлиять. А, кроме того, даже если бы могли, на данном этапе это означало бы поддержать левую революцию в Китае и ставленников Коминтерна. Нет, необходимо найти иное решение. Отнять у Чана некий материальный объект, который очень значим для него – символически, для поддержания престижа, или реально. Из стратегических пунктов Китая ближе и доступнее всего для японцев был Пекин. Вот только как-раз Чан Кайши и лишил его статуса столицы. Утрата Пекина будет болезненна для Китая как страны и китайцев-хань, как нации, но лишь дополнительно укрепит роль Чана как единственного лидера, способного что-то противопоставить натиску извне. В долгосрочной перспективе, возможно, бессилие отбить назад Пекин и скажется на его репутации, но в игру “кто кого пересидит” Японии по целому ряду указывавшихся выше причин лучше не играть. Новая столица – Нанкин – практически недосягаема. Недоступна и военная Академия Вампу, с которой Чан начинал и на которую, по-прежнему, в значительной мере опирается в кадровом вопросе. Что остаётся?

В основе государственной и экономической политики Чана – контролируемая модернизация. Иными словами, стратегическая задача – с одной стороны не впустить в страну иностранный капитал так, чтобы он стал здесь полным и безусловным господином, а с другой – сохранить открытой дверь для инвестиций. С этой целью в 1929 году был введён новый, протекционистский таможенный тариф, обеспечивший защиту китайского рынка. Впоследствии правительство ещё четырежды существенно повышало ввозные пошлины, особенно на потребительские товары. В Китае должна возникнуть собственная промышленная база – отстроенная с участием иностранных денег и технологий, частично принадлежащая иностранцам, но находящаяся в Китае, дающая там рабочие места, платящая там налоги. И, что вообще всего важнее, должен сыграть потенциально сильнейший козырь страны – громадной (просто ввиду размеров и численности населения) емкости внутренний рынок. Никаких прощупываемых потолков и пределов для роста, никаких кризисов! Китай был в период мировой глобальной депрессии в редком положении – настолько нечего терять, что начинаешь за счёт этого периодически выигрывать. Китай давал тем, кто хотел вложиться, потенциально гигантские барыши и темпы накопления капитала по сравнению со скудостью стран – экономических грандов в те же годы. Но и риски были велики. И ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы хоть ненадолго в массовом сознании возможных вкладчиков они превысили перспективы и образ доходов! Традиционный же центр проникновения в страну западных денег, идей и людей, кроме британского Гонконга, это, конечно – Шанхай. Настолько бесспорная экономическая жемчужина Китай 1920-х – 19390-х, что ни один другой город и близко не стоит.

Вот куда и решили ударить японцы! Взять коротким, но мощным ударом Шанхай, перепугать всех инвесторов Чана Кайши, а затем заставить его выбирать что ему нравится больше – иметь очень смутные перспективы относительно возвращения Маньчжурии и терять массу денег прямо сейчас, или примириться – на время, или навсегда, с произошедшим, но сохранить в целости локомотив, двигающий Поднебесную вперёд? Почти гарантировано, этот ход должен был сработать. Под вопросом – и здесь Япония тоже очень сильно рисковала – была реакция западных держав. Её резкость и, особенно, скорость. Нужно было сделать всё максимально чётко – права на ошибку не было – потому что не было бы времени на её исправление. А потому на сей раз была проведена в высшей степени тщательная (так и хочется написать “по-японски тщательная”) подготовка. Начаться всё должно было с провокации, но задумывали и использовали её на этот раз не какие-то там майоры-заговорщики – к ней должна была собраться и сгруппироваться вся страна и, уж точно, армия и флот.

Глава 4

Ну а теперь по порядку, перечисляя факты и события. В конце 1931 года становится известно, что Лига Наций пошлёт весной 1932 полномочную комиссию в Маньчжурию с целью установления истинного тамошнего положения вещей. По докладу комиссии Лига вынесет решение о законности, или незаконности действий Японской империи, пребывания в регионе её солдат, а главное – продиктует дальнейший порядок действий для сторон-участниц конфликта. Да, Лигу можно проигнорировать – её и проигнорируют. Но только если будет понятно – США и Англия не станут силовыми средствами поддерживать её позицию, если та будет антияпонской. Всё это значит, что у империи запас времени – до мая-июня 1932, когда Комиссия Лиги будет представлять свой отчёт и на него может последовать та или иная официальная реакция. В лучшем случае до этого момента нужно официально закончить боевые действия так, чтобы можно было подписать документы, составить договоры с Чаном Кайши таким образом, чтобы вообще не оставалось никаких поводов для чьих-либо претензий. Ну а, как минимум, довести ситуацию до такого положения, чтобы Чан предпочел, не идя на обострение прямо сейчас, отложить его до будущих времён.

18 января пятеро буддийских монахов-японцев были избиты возле одной из фабрик Шанхая, один из них позже умер. 25 января 1932 года глава шанхайского отделения банка «Мицуи» Фукусима Кимидзи процитировал недавний выпуск китайской газеты, в котором японский император был подвергнут оскорблениям, объединил этот случай с нападением и потребовал официальных извинений, выплаты компенсаций пострадавшим и наказания виновных. После этого фабрика, рядом с которой всё случилось, была сожжена по наущению японских агентов, в столкновениях с толпой погиб китайский полицейский. И город закипел - произошёл всплеск антияпонских настроений, жители Шанхая вышли на демонстрацию с призывом к бойкоту японских товаров. Лозунги и действия стремительно радикализовались. Город, после наводнения 1931 был переполнен нищими. Перестали чувствовать себя в безопасности и жители европейских сеттльментов. Лишь много позже выяснилось, что атаку на монахов оплатил… японский же майор Танака Рюкичи. Почва были подготовлена…

25 января китайские солдаты из 19-й армии, расквартированной у Шанхая, начали укрепляться в рабочем предместье Чапей, с тем, чтобы при необходимости продвинуться далее в глубину города. Японцы, хотя и посчитали эти приготовления по большей части блефом – никогда китайцы не решились бы ввести войска в Шанхай без согласия его иностранных обитателей первыми, но использовали этот акт на полную катушку в пропаганде. Китайцы отчаянно пытались не дать повода для эскалации до прибытия Комиссии Лиги в Маньчжурию: 26 января оскорбившая императора газета была закрыта, на следующий день та же участь постигла антияпонскую ассоциацию по бойкоту товаров из империи. Но, несмотря на это, утром 27 января японский адмирал Шиозава поставил безоговорочный ультиматум, истекавший 28 января в 6 часов утра: или китайцы обеспечивают полную безопасность японских граждан и собственности в городе, или армия и флот Страны Восходящего солнца сделает это самостоятельно. Параллельно морской министр в Токио огласил всему миру перечень оскорблений и враждебных актов китайцев в отношении императора Японии, японского флота и японских граждан. Японское правительство требовало от властей Шанхая осуждения и пресечения демонстраций, а также возмещения материального ущерба. Вечером 28 января администрация города согласилась выполнить эти требования. В тот же день китайские власти из Нанкина отправили в 19-ю армию несколько приказов не поддаваться на провокации, однако было уже поздно. Около полуночи самолёты с авианосцев начали бомбить Шанхай. Поводом послужило то, что в тот же день, 28 января 1932, в японское консульство бросили жестяную бомбу с фитилем. Сложно сказать, было ли это происшествие провокацией самих японцев, но тот факт, что никто не пострадал – лишь было выбито несколько стекол, наводит на мысль о том, что всё же да.

Ранним утром 29 числа в Шанхае высадился японский флотский десант с артиллерией и четырнадцатью бронеавтомобилями – в его первой волне шло около 1000 моряков, еще столько же оставалась в резерве. Реквизировав колонну грузовиков, десантники разбились повзводно и быстро продвигались к нужным целям – первоначально – в пределах своего сеттльмента.

Высадившиеся японские моряки

Но бои всё равно начались очень быстро. Интересно, что городские власти получили депешу о высадке японского десанта спустя несколько минут после того, как прозвучали первые выстрелы. Японцы утверждали, что первыми стреляли китайские снайперы, независимые наблюдатели-европейцы говорили, что бои начали некие боевики без знаков различия и униформы. Сейчас предполагается, что это были «ронины» - японские наемники из числа якудза. Учитывая тот факт, что ранее наемники уже участвовали в провокациях (например, в избиении японских монахов в Шанхае), такое вполне возможно. Так или иначе, десантники открыли пулеметный огонь, на помощь им пришли пять броневиков и мотоциклы с пулеметами в колясках. В начавшихся боях китайским солдатам помогало знание города – они довольно эффективно вели фланговый огонь по аллеям, стреляли с крыш и из окон. В первые часы сопротивление было сравнительно слабым, однако ночью в бой вступил китайский бронепоезд, огонь которого сильно затруднил продвижение японцев. Одним из узлов сопротивления стало огромное бетонное здание Северного вокзала – здесь десант напоролся на пулеметные очереди и ручные гранаты. В ответ японские корабли открыли огонь по городу. Чтобы не попадаться на глаза многочисленным китайским снайперам, десантники расстреливали уличные фонари, поэтому целые районы Шанхая погрузились в кромешную тьму.

Во многом к удивлению японцев, китайцы забаррикадировались в предместье Чапей, многие кирпичные здания которого стали маленькими крепостями, и неплохо держались там. К обеим сторонам подходили подкрепления, но к китайцам – существенно быстрее и в больших объёмах. К вечеру 29 января японцам даже пришлось отойти от вокзала, поскольку в их тыл постоянно просачивались сотни стрелков в гражданской одежде.

Китайские ополченцы в Шанхае

К этому времени погибло около 100 японских моряков, 300 китайских солдат и много гражданских. Причиной японского неуспеха было соперничество, которому с каждым годом теперь суждено лишь всё более обостряться, принимая порой едва не гротескные формы – ревность между армией и флотом. ВМС должны были обеспечить надёжный и обширный плацдарм для высадки армейских подразделений и их дальнейших операций. И признаваться в том, что в решении этой задачи у них возникли сложности флотцам отчаянно не хотелось. Показательная деталь – первоначально штаб японского флота отказался от помощи, предложенной армией, надеясь справиться своими силами. В Шанхае возникла патовая ситуация – японцы не могли занять новые районы, расширив зону контроля, а китайцы – выбить японцев из города. Чан Кайши пока желания идти на компромисс и как-либо стабилизировать ситуацию не выражал - 30 января нанкинское правительство объявило о том, что поддерживает действия 19-й армии, а чуть позже оно даже демонстративно переезжает в город Лоян – подальше от Шанхая и вообще от побережья, символически давая понять – борьба будет вестись до конца. 1 и 2 февраля в Шанхае соблюдалось перемирие, обе стороны лихорадочно окапывались. 3 февраля японские эсминцы вновь открыли огонь по шанхайским фортам, но пологая траектория их орудий не давала накрыть укрепления, а полубронебойные снаряды часто не взрывались при попадании в мягкую землю. В итоге эскадре пришлось отойти. В целом действия флота подверглись в Японии жесткой и даже непропорционально суровой критике – так командира группы эсминцев едва не записали в трусы со всеми моральными и юридическими последствиями. Конечно, здесь не обошлось без происков коллег из сухопутных сил.

В течение некоторого времени армейцы были склонны дать командующим флотцев поизвозить свои белые адмиральские мундиры в грязи досадных неудач. Но скоро армия сказала своё веское слово уже безо всяких приглашений. 14 февраля закончились боевые действия, кроме контрпартизанских, в Манчжурии. А уже 18 числа армия (конечно, не без помощи флота) высадила в Шанхае 18 000 человек с артиллерией и танками. И вот тогда дело пошло всерьёз. 20 февраля началось японское наступление. Очень скоро сражение приняло весьма ожесточённый характер. На узких шанхайских улицах танки, на которые японцы рассчитывали, оказались не слишком эффективными – зачастую они сталкивались с баррикадами и не могли продолжать движение. Единственный танк, прорвавшийся к вокзалу, был быстро окружен китайской пехотой и уничтожен с помощью гранат.

Модифицированные японские Рено FT-17

Более полезными в уличных боях оказались японские горные орудия. Китайцы выстроили довольно серьезную оборону между Шанхаем и фортами у Янцзы, находившимися к северу от города. Траншеи глубиной 2 м были облицованы кирпичом и покрыты листами железа. Каналы играли роль крепостных рвов с водой, за ними находились заграждения из проволоки или бамбука. Китайцы не только отбили многократные атаки, но и на следующий день перешли в контрнаступление.

Части 19-й армии обороняют Шанхай

Были и почти курьёзные случаи. В разгар боёв японская пресса сообщила о подвиге трех героев-смертников, обвязавшихся взрывчаткой и бросившихся на проволоку, чтобы пробить проход для своих товарищей. Японским школьникам предлагалось собрать памятник «Трем героям» из готовых бумажных деталей и полакомиться конфетами «Взрыв», на конкурс было прислано более 84 000 песен о подвиге. В Японии вышло не менее восьми кинофильмов об этом эпизоде – на экране герои успели покурить перед броском, попрощаться друг с другом и прокричать «Да здравствует император!» Расследование показало, что в реальности солдаты не обвязывались взрывчаткой и тем более не бросались с ней на проволоку, а пытались использовать стандартную шестовую мину (четырехметровую трубку с взрывчаткой), но ее бикфордов шнур оказался короче положенного…

Чтобы переломить положение в свою пользу, Япония направила в Шанхай весьма крупные силы. На пике это были 9-я, 11-я и 14-я пехотные дивизии, 24-я бригада Сухопутных войск, а также целый ряд более мелких частей и соединений армии и флота, общей численностью 90 000 человек. Чтобы было понятно – это в три раза больше, чем было задействовано в ходе осады Циндао – крупнейшего и, реально, единственного боевого эпизода Японской империи в ПМВ, больше, чем было брошено в 1919 в Советскую Россию. Вообще нигде и никогда в Новое Время, кроме крупнейших сражений Русско-Японской войны, таких сил империя не задействовала. 25 февраля 1932 года был командирован в Китай и принял командование над специально сформированной Шанхайской экспедиционной армией генерал Сиракава Ёсинори, который в 1927-1929 годах был военным министром. В общем, объём прилагаемых усилий был поистине беспрецедентным. И немудрено – Лига Наций завершала процесс формирования и подготовки к отправке своей комиссии. Возглавлял её Виктор Бульвер-Литтон из Великобритании; помимо него в комиссию входили представители США (генерал Фрэнк Росс МакКой), Германии (доктор Хайнрих Шнее), Италии (граф Альдрованди-Марескотти) и Франции (генерал Анри Клодель). Они прибудут на место уже в апреле. Время уходило…

В ответ на японское усиление Чан Кайши прислал под Шанхай элитную 5-ю армию. Япония предприняла несколько жестоких лобовых штурмов в период с 20 по 29 февраля 1932. Обе стороны несли серьёзные потери. Наконец, 29 февраля 11-я японская дивизия высадилась позади линии обороны китайцев, которые, видя это, пошли в отчаянную атаку, но не смогли сбросить врага в море – благо с того же моря японцев активно поддерживал флот. Под угрозой обхода и удара во фланг и тыл 2 марта командование 19-й армии издало приказ об отступлении, и на следующий день китайцы вышли за пределы города, тем самым выполнив официальное требование Японии – демилитаризация района Шанхая на 20 километров в любую сторону от края города. 4 марта Лига Наций запоздало приняла резолюцию, требующую прекращения огня, хотя спорадические бои продолжались. Но теперь настало время дипломатов. Все ждали Литтона и остальных. 6 марта 1932 Китай в одностороннем порядке принял решение прекратить боевые действия, демонстрируя свою полную приверженность решениям Лиги. 14 марта представители Лиги прибыли в Шанхай, чтобы заставить японцев сделать то же самое. В апреле-мае 1932 6 недель в Маньчжурии провёл Литтон. Иии…

Комиссия Литтона на месте взорванной железной дороги, с которой всё 18 сентября 1931 и началось

Всё завершилось для Японии благополучно! Чан Кайши смекнул одну очень важную вещь – да, возможно, итоговое решение Лига примет и в его пользу – но ждать этого нужно будет долго, а ещё дольше – ждать того момента, когда найдётся тот, у кого будут силы и желание принудить Японию это решение выполнять. И всё это время они будут сидеть в Шанхае. Доска оказалась перевёрнутой. Время, ранее служившее ему, теперь работало на японцев. О значении Шанхая было уже сказано выше. Если бы существовала гарантия, что, прояви он терпение, дождись воли Лиги – и японцы бы разом собрали свои манатки и покинули Поднебесную навсегда – о, несомненно, так бы он и поступил. Вот только такой уверенности не было. Чан предпочитал не надеяться на то, что Китай спасут извне, а делать так, чтобы в будущем Китай мог спасать себя сам – и, в общем и целом, это была единственно верная линия.

5 мая 1932 был – до оглашения отчёта миссии Литтона – подписан Шанхайский мирный договор. Шанхай был объявлен демилитаризованной зоной, Китаю запрещалось держать гарнизоны также в соседних Сучжоу и Куньшане. Япония получила право разместить в городе ограниченный воинский контингент. Разумеется, китайские массы восприняли договор как унижение, по их мнению западные державы предали их, не обратив внимание на оборонительный для Китая характер войны и большие потери, ничего не предприняли для исполнения своих же установлений, принятых относительно Китая в Вашингтоне. Ненависть к японцам в стране неуклонно росла – но этого было мало, чтобы что-то вещественное на ней выстроить. До идеи единого национального фронта сопротивления агрессии было ещё очень далеко…

Для Японии же важнейшим пунктом в Шанхайском договоре был… сам договор как таковой. Появился документ, прекращающий боевые действия между Японией и Китаем, принятый на международном уровне. И теперь плевать что китайцы, разумеется, не приняли провозглашения Маньчжоу-Го 1 марта – теперь, вторгнись они в Маньчжурию, начни атаку – и они будут нести ответственность за все последствия, они выступят зачинателями войны.

В реальности боевые действия в Китае будут идти ещё почти год, но уже не так, как раньше – как именно и почему – читайте в следующий раз. Единственным, что пока омрачало японцам радость, было то, что 29 апреля, в уже практически мирном Шанхае смертельное ранение получил генерал Сиракава Ёсинори. И не от китайцев. Дело было так: в связи с практически достигнутой победой и в предвкушении окончательного её закрепления формальным миром командиры японских сил нашли повод для празднования в виде Дня рождения императора. Разумеется, дата эта так и так должна была как-то отмечаться в ВС империи, но на сей раз были предприняты масштабные приготовления в городском парке Хункоу – с большим количеством обслуги и вспомогательного персонала. И вот посреди всего этого корейским борцом за независимость Юн Бон Гилем была взорвана бомба. Пострадало едва не всё руководство Шанхайской армии – кореец сделал больше для того, чтобы обезглавить силы интервентов, чем любой командир армии Гоминьданя. Сиракава Ёсинори получил смертельные ранения, и 26 мая умер, получив посмертно, уже после подписания договора, целый ряд высших орденов страны в ознаменование своих заслуг…

Генерал Сиракава Ёсинори

Глава 5

Ну а теперь самое время переключиться на внутреннюю политику Японии, благо она была очень тесно связана с тем, о чём написано выше. И, в первую очередь, нужно, конечно, разобраться с попыткой госпереворота 15 мая 1932. В прошлых частях мы уже кратко останавливались на том, что такое было общество Сакуракай, кем были его члены и чего они хотели добиться. Здесь сконцентрируемся немного на другом. Во первых, вне всяких сомнений, восстание подстегнул Маньчжурский инцидент, а вернее – реакция на него. Группа во главе с полковниками Итагаки и Доихарой пошла на чудовищный риск – и для себя, и для армии, и для страны в целом. Они наплевали и на традиционные, и на современные представления о субординации и подчинении, обманули своих командиров, поставили в глупое положение правительство и премьер-министра, в результате чего последний настолько потерял лицо, что вынужден был уйти в отставку. Наконец, их самоуправство стоило вполне конкретных человеческих жизней. И, тем не менее, никто их не осудил. Никак. Что можно отсюда вывести? Первое – победителей действительно не судят, а кто не рискует – не пьёт шампанского. Второе, даже и более важное – происходящие события: назначение, а затем отстранение премьер-министра Танаки, сперва негативная реакция на Маньчжурский инцидент, а затем – всё же его принятие, всё это выглядело так, будто и в самом деле на вершине власти империи происходит некая тихая, закулисная, но ожесточённая борьба. Все те, кто раньше верил в теории об окружённом со всех сторон злодеями и беспомощном – до поры, но благородном и умном императоре скорее от отчаяния, теперь, как будто, получили для этого фактическую основу. Совокупно первое и второе просто не могло не подстегнуть активности имевшихся тайных организаций, увеличить их численность и добавить решимости и радикализма.

Помимо прочего, не стоит забывать, что страна реально была охвачена кризисом, причём тяжёлым – и не первым. Левые, уже успевшие сильно пострадать от репрессий, попытались максимально использовать сложившуюся конъюнктуру с целью добиться массовых выступлений – и надорвались. Потуги в апреле-мае 1930 превратить массовую стачку работников трамвайного депо Токио в вооруженное восстание окончились тем, что 14 июля 1930 года более 40 вооруженных полицейских ворвались в штаб-квартиру руководителя КПЯ Танаки, где был арестован его помощник. Сам Танака был схвачен чуть позже в тот же день, что положило конец короткому периоду вооруженных столкновений. Коммунисты оказались сильно ослаблены организационно и дезориентированы политически. Казалось бы, для власти это хорошая новость. Реальность сложнее. Прежде правительство, держась центра, довольно успешно запугивало правых левыми – всякое “раскачивание лодки” де может привести к революции, а теперь в это никто бы не был готов верить. Вообще наиболее пострадал от кризиса в империи не пролетариат и не жители городов, а мелкое, но, всё же, товарное крестьянское хозяйство – особенно шелководы. В условиях радикального падения экспорта в США и Европу своего товара они разорялись один за другим, не могли найти на селе работы и направлялись в города, где становились люмпенизированной бурлящей массой – с патриархальными представлениями о мире, минимальным образованием, но вполне городской вовлеченностью в политику и политические новости. Пока это – заметка на полях. Почему это важно будет ясно чуть позже.

Но вернёмся к Сакуракай и другим конспираторам. Для них последней каплей стали мирные переговоры с Китаем и инспекция Лиги наций в апреле 1932. Про влияние Лондонского договора 1930 говорилось в прошлых частях – а теперь вот, пожалуйста, новое. Для человека не особенно разбирающегося в подоплеке вещей и страдающего несколько квасным (или, в данном случае, сакешным) патриотизмом действительно легко можно было заподозрить зраду. Боевые действия в Шанхае не были быстрым и успешным прорывом – вот, дескать, трусливые либералы и компрадоры (к слову, тоже весьма занятная вещь – в Японии 1930-х слово “либерал” окрашено почти столь же очевидно негативно в массовом сознании, как и в современной России), дрожа перед Западом, готовятся вновь продать интересы Японии, как в 1922. Они предали тех, кто сражался, тайно сговариваются о том, как они сдадут все приобретения, а Лига Наций проконтролирует процесс. И нужно их остановить, пока ещё не поздно. Примерно так. А, ну и император тут совершенно ни при чём…

4 мая, как мы помним, мир таки подписали. А 15 мая… 15 мая 1932 при поддержке армейских кадетов и правых (среди которых были Сюмэй Окава и Мицуру Тояма) началось выступление заговорщиков из Сакуракай. В резиденцию премьер-министра ворвались одиннадцать молодых (многим было не больше 20 лет) офицеров, которые застрелили почти 80 летнего Инукаи Цуёси, пытавшегося вступить в диалог с восставшими, в котором ему было отказано.

Похороны Цуёси Инукаи

Были также совершены нападения на резиденции министра-хранителя печати Японии Макино Нобуаки и Сайондзи Киммоти, бывшего премьер-министра и председателя партии «Риккэн Сэйюкай», в штаб-квартиру банка «Мицубиси» и в несколько электрических подстанций в Токио были брошены ручные гранаты. Суммарно путчистов было очень мало, но они были решительны, они были вооружены и, наконец, они действовали с абсолютной уверенностью – в решающий момент Хирохито поддержит их. Вообще это были люди со специфической логикой – так, в число потенциальных целей входил… гостивший в Стране Восходящего солнца актёр Чарли Чаплин! На Чаплина не напали убийцы только по той причине, что другие цели были всё же более важными – а рук отчаянно не хватало. Но почему вообще нужно было застрелить “Маленького бродягу”? О, дело в том, что по мысли заговорщиков его смерть должна была вызвать резкое неприятие Японии в США, что, в свою очередь, сделает невозможными для “предательской элиты” какие-либо переговоры со Штатами. Так сказать, ничего личного.

Форменная трагикомедия началась тогда, когда самим заговорщикам стало очевидно – никто – и уж в первую очередь император, не собирается их поддерживать. Что они тогда делают? Они… берут такси к штабу полиции и сдаются безо всякого сопротивления!

Тут бы и сказочке конец, но на самом деле самое интереснее только начиналось. Поставим себя на место правительства. Что ему делать и как делать? В первую очередь люди, правившие Японией, осознали внезапно и болезненно глубокую свою уязвимость. Кучка пусть и имеющих военные звания, но, в общем и целом, сопляков без какого-либо статуса, почти смешные в своих заблуждениях и максимализме, всё же сумели убить премьер-министра, причём довольно легко. Фактически, это означало, что нечто подобное может сделать практически любая достаточно наглая и отчаянная группа вооруженных людей. И это, особенно с учётом того, что замолчать произошедшее 15 мая не удалось, - очень нешуточная угроза. Во-вторых, как квалифицировать действия Сакуракай? Как измену? Но они подчёркнуто лояльны императору. Как убийство? Именно так их и пытаются судить – 11 убийц Цуёси предстали перед военным трибуналом. Ведут они себя совершенно спокойно, уверенно. Тем не менее, казалось бы, приговор не вызывает никаких сомнений.

Суд

И тут… перед самым итоговым заседанием суд получил петицию, подписанную 350 тысячами человек по всей Японии в знак солидарности с взглядами подсудимых и преданности императору – подписанную не чернилами, а кровью. Позже суду было направлено письмо 11 молодых парней из Ниигаты, желающих быть казнёнными вместо офицеров, в конверте с которым было семь пальцев, отрезанных в знак серьёзности их намерений. Совершенно неожиданно выяснилось – страна на грани кипения. И требует спасения 11 узников.

Почему? Причина в сочетании трёх вещей. Первая – упомянутый выше кризис, его влияние на крестьянство. Сами того не желая, члены Сакуракай организовали не что иное, как грандиозный публичный спектакль – и зрителей у него было как никогда много. Вторая – убийцы своим поведением точнёхонько били в главные добродетели с точки зрения патриархального японца: верность сюзерену и готовность ради него пойти на что угодно, честь и честность, бесстрашие, смирение перед долгом, спокойствие в критической ситуации. Наконец, третья – двусмысленность ситуации при проведении параллели с Маньчжурским инцидентом: там офицеры рискнули всем, во имя того, что, как они полагали, отвечает воле императора – и были во всём оправданы. Здесь – то же самое, но итогом должна была стать казнь. Воедино собралось всё: массовая нищета и обездоленность, национализм, ломка остатков традиционного общества и теории заговора. Микс был совершенно невообразимым, чудовищным – и совершенно не перевариваемым для власти. Испуганной власти. Власти, видящей, что её социальная опора уходит из под ног, что она шатается. Что с лозунгами блага императора она может снести всё – и даже, как ни странно, в действительности и самого императора – сделать его ширмой, подставной, декоративной фигурой, за спиной у которой победившие заговорщики – не такие, как 15 мая 1932, более серьёзные и умные, будут строить совсем другую Японию. Пример Италии, о котором, помнится, я уже упоминал, был перед глазами. Приговорить 11 – значит приговорить тайные общества. Приговорить их – значит повести безжалостную кампанию по их выкорчёвыванию из армии. Повести кампанию – значит сделать так, что массе молодых, горячих людей с оружием и авторитетом в обществе будет нечего терять – и карьера, и честь, и жизнь могут окончиться в случае разоблачения, быстрым финалом. Как поведут себя эти люди? В кого будут кидать гранаты и стрелять из револьвера? И только ли этим ограничатся?

Власть растерялась – и совершила ошибку. Приговор, вынесенный трибуналом под нажимом общественного мнения, был очень мягок, учитывая тяжесть содеянного подсудимыми преступления: все они получили по нескольку лет лишения свободы. И с этого момента тайные общества стали неискоренимы в армии Японии вплоть до начала 1940-х. Потому что даже репрессии теперь уже не могли вышибить из них уверенности в своей правоте и своей силе. Не способные уничтожить общества правых, правительство и элиты решили контролировать и использовать их – частью через машину пропаганды, которая начинает перестраиваться под эту задачу, частью – с помощью продвижения в политику высшего армейского командного состава – возобновляя и усиливая старую тенденцию. Потому что кто, как не генералы, смогут держать в руках майоров и лейтенантов? С мая 1932 усиление влияния военных стало почти непрерывным, потому что процесс стал своеобразными качелями: конспиративные организации и генералитет, вроде бы как противостоящие друг другу, в реальности все были армией, были солдатами – с во многом похожими взглядами и методами. Плюс, в армии, как и везде шла постепенная смена поколений. И к 1940-м окажется, что в руках у военных масса возможностей и полномочий, которыми их наделили и которые они должны применять… для борьбы с самими собой!

Однако, пока ещё маятник только-только начинает раскачиваться. Глубина запущенного процесса видна очень немногим. Чуть не единственный по-настоящему предчувствующий и предвидящий возможные риски – маркиз Сайондзи Киммоти. Уже глубокий старик, этот государственный муж по сути последним масштабным политическим актом в своей карьере, употребив весь свой авторитет настаивает: новый глава кабинета после убитого Цуёси не должен быть военным. Мудрый гэнро понимал – в противном случае события 15 мая окажутся победой – нет, конечно же не тех конкретных заговорщиков из Сакурокай, но всех обществ в целом, силового метода действий в политике, военной касты над гражданскими. Военный премьер – это признание общества и власти в том, что они более не способны не только доверять армии, но даже и сдерживать её. Что теперь только военные способны посадить на цепь военных. Что император, высший властитель, висит в политической пустоте, беспомощный, а нормальный механизм управления разбит.

С подачи Сайондзи в качестве компромисса на пост премьер-министра был назначен Сайто Макото – вице-адмирал и бывший министр флота, тем не менее, он уже с 1912 года не занимался даже и военно-морской проблематикой, слыл либералом, а в бытность свою генерал-губернатором Кореи он распустил корпус жандармерии, существовавший со времён аннексии страны Японией, впервые в корейской истории ввёл ограниченное местное самоуправление. При нём был открыт первый корейский университет — Императорский университет Кэйдзё (современный Сеульский национальный университет), начали издаваться газеты «Тона ильбо» и «Чосон ильбо»; ныне — крупнейшие газеты современной Южной Кореи.

Сайто Макото

Сайто имел опыт “дерадикализации”, вовлечения в легальное политическое поле изначально агрессивно настроенных людей, опыт миротворца – и по этой причине и был призван Сайондзи. В известной мере ставка сработала. Период кабинета Сайто – с 26 мая 1932 по 8 июля 1934 – один из самых спокойных в истории Страны восходящего солнца 1920-х – 1930-х годов.

Но даже Сайто и Сайондзи переломить намечающуюся тенденцию так и не смогли.

О периоде 1933-1936 во внутренней и внешней политике, программах оснащения армии и флота и поисках ими новых путей, наконец, о крахе системы ограничения морских вооружений – в следующей части.

Глава 6

Японская серия продолжается. В прошлой части мы поговорили о восстании тайного общества Сакуракай в Токио 15 мая 1932, комиссии Литтона, посланной Лигой наций, и о Первом Шанхайском сражении. По итогам последнего, как мы помним, 5 мая 1932 сторонами было подписано мирное соглашение. В целом ключевые его пункты (Шанхай был объявлен демилитаризованной зоной, Китаю запрещалось держать гарнизоны также в соседних Сучжоу и Куньшане. Япония получила право разместить в городе ограниченный воинский контингент) в большей степени устраивали японцев. Ну а в первую очередь для Японии же важнейшим пунктом в Шанхайском договоре был… сам договор как таковой. Появился документ, прекращающий боевые действия между Японией и Китаем, принятый на международном уровне.

Японии было необходимо срочно закрепить достигнутый в Манчжурии успех – ведь, поскольку дипломатической подготовки её захвата не было (да и быть не могло – ибо в основе лежали действия законспирированной офицерской группы), сейчас всё, что спасало от жесткого международного давления, вплоть до силового – это глобальный кризис и общая неопределённость для внешнего наблюдателя происходящих в Китае событий. Ясности, однако, скоро должно было прибавиться – с апреля 1932 в свежеобразованной 1 марта Манчжоу-Го начала свою работу комиссия Литтона под мандатом Лиги Наций.

И теперь для правительства Империи восходящего солнца было принципиально важно продемонстрировать, что они выступили в регионе в качестве миротворцев, что под сенью японских штыков там, пускай и самочинно, но водворяется спокойствие, что равно хорошо и с точки зрения гуманности, и с точки зрения бизнеса. Шанхайский договор означал, что вторгнись в Маньчжурию силы Гоминьдана, начни они атаку – и именно Китай будут нести ответственность за все последствия, выступит зачинателем войны. Итак, как минимум до окончания работы комиссии, а лучше – до оглашения её результатов, официальное руководство японских государственной и военной машин заинтересованы в стабилизации положения и в том, чтобы ни одна пушка не открывала огня – во всяком случае, с их стороны. Аналогично Чан Кайши был крайне заинтересован в том, чтобы на некоторое время установился мир – время, достаточное, по крайней мере, чтобы восстановить критически важный для экономики Шанхай, продолжить и ускорить реорганизацию армии, наконец, чтобы дожать коммунистов (как он предполагал тогда, слишком долго этого момента ждать не придётся). Вот только помимо них были и другие силы с другими понятиями и приоритетами.

С одной стороны офицерские тайные общества и организации рассматривали остановку как проявления слабости (а то и измены) Не вполне понимающие и особенности международного положения своей страны, и истинные причины ничтожности сопротивления китайцев на севере (у офицеров, воевавших в Шанхае, опыт был совершенно иной), они видели только их немощь, которой нужно немедленно пользоваться. А ещё — возможности для политического дробления китайцев, разобщения, или даже подкупа их командиров. Если тот же Доихара в своё время с успехом за миллион долларов перекупил даже стойкого Ма Чжаньшаня, то с чего бы дальше делам идти по-иному? Наконец, на крайний случай имелось и прикрытие для движения вперёд – те самые китайцы-коллаборанты. Хотя армии этих генералов и были численно весьма скромны, а по боевым качествам так просто отвратительны, многого от них не требовалось: достаточно было просто двигаться вперёд, завязывать боестолкновения, а там уже как повезёт – справятся сами – прекрасно. Не справятся – тоже не беда: здесь уже могут подсобить части с алым солнцем на знамени. Разумеется – как пострадавшей, подвергшейся внезапному и подлому нападению стороне. Для европейцев и американцев вся здешняя мешанина – тёмный лес. Границы Маньчжурии, которая уже много веков не существовала как отдельное государство, а до того по сути была кочевой ордой, было практически нереально сразу и однозначно делимитировать, даже если бы стороны этого и хотели со всей искренностью.

С другой стороны в провинции Жэхе на самой границе (как уже сказано – весьма условной и никем не признанной) с Маньчжоу-Го стояли части Чжан Сюэляна. Молодой маршал по итогам Шанхайского договора оказался в весьма глупом положении: он отступил из своего региона-базы по приказу Чан Кайши с тем, чтобы, продемонстрировав лояльность, добиться от него деятельной поддержки в деле борьбы с японцами, а теперь, в новых условиях, совместный удар, где ведущая роль принадлежала бы армии Чжана Сюэляна, оказывался невозможен. Но мало этого – если ещё недавно Молодой маршал был нужен Чану Кайши, то теперь, напротив, ничто не мешало главе Гоминьдана поспособствовать и без того неизбежному ослаблению слишком независимого союзника. Северо-Восточную армию могли просто расформировать, растащить её части по всему Китаю. И тогда её бывший главнокомандующий – лишь один из множества генералов, который полным-полно в стране, да ещё и с весьма подмоченной отходом из Маньчжурии военной репутацией. Что делать? Да очень просто: постоянно беспокоить японцев на границе, с тем, чтобы какая-нибудь из провокаций оказалась достаточно весомой и вынудила их предпринять дальнейшее наступление вглубь Китая. И вот тогда уже у Чана просто не останется иного выбора, кроме как вести войну всерьёз, а Сюэлян будет на острие удара.

Как следствие изложенных выше причин, весь остаток 1932 прошёл в мелких, но практически беспрерывных стычках небольших групп и партий по всей зоне соприкосновения. Не особенно серьёзных, но достаточных для того, чтобы обе стороны просто мечтали дожить до того момента, когда верхи "спустят их с цепи" и дадут возможность бить в полную силу. Тем временем, в Японии, одновременно подстёгивая и пугая военные группировки, шёл процесс против Сакурокай, а комиссия Литтона завершала составление своего доклада. Стоит отдать Литтону должное – документ был подготовлен на высоком уровне и старался быть максимально беспристрастным и объективным. В предоставленном комиссией отчёте описывалась ситуация, сложившаяся в Маньчжурии к сентябрю 1931 года, отмечались отрицательные черты китайской администрации, и обосновывались выдвинутые Японией обвинения. Далее шёл рассказ о событиях сентября 1931 года, базировавшийся на свидетельствах многочисленных очевидцев. Было уделено внимание причинам и порядку образования Маньчжоу-го, уже провозглашённому к моменту прибытия комиссии в Маньчжурию. Рассматривались экономические интересы Японии в Маньчжурии и Китае, суть и результаты китайского бойкота японских товаров, признавались особые интересы Японии в Маньчжурии. Было упомянуто о советских интересах в регионе.

Итоговый вывод был двойственным, но, в целом, малоприятным для Японии. В заключении комиссии было зафиксировано, что все японские действия были спланированной агрессией, а Маньчжурия признавалась территорией Китая. В докладе также отмечалось, что государство Маньчжоу-го создано по воле самой Японии, но без воли народа, проживающего на данной территории. Япония признавалась нарушительницей международных договоров и Устава Лиги наций. К тому же японское заявление о том, что Китай — это дезорганизованное государство, не было признано. Довольно жесткие формулировки. В то же время, прямого требования немедленно уйти и вернуть Маньчжурию правительству в Нанкине тоже не было. Проблему Маньчжурии предлагалось интернационализировать, решать этот вопрос в рамках доктрины «открытых дверей», при этом учитывая интересы Японии, СССР и Китая.

Говоря откровенно, Литтон попросту не решился (да и едва ли был способен объективно) вынести окончательный вердикт – формулировка была оптимальной для дальнейшего торга между великими державами, который и достигнут некоей договорённости – в рамках Лиги, либо вне её. Для Японии на горизонте опять возник знакомый призрак Вашингтона, вероятность того, что всё, завоеванное кровью и потом, придётся с позором отдать назад. Сознавая это, японцы попытались, во-первых резко изменить политическую конъюнктуру перед самым оглашением итогов работы комиссии на Совете Лиги, а во-вторых дополнительно укрепить своё положение в китайском пограничье. Прежде всего, 1 сентября 1932 Страна Восходящего солнца официально признала Маньчжоу-Го в качестве независимого государства, демонстрируя тем самым, что только на такой основе могут вестись дальнейшие переговоры. Параллельно китайская провинция Жэхе была объявлена исторической частью Маньчжурии, а её губернатор – Тан Юйлинь стал получать перемежающиеся с осторожным военным давлением посулы и предложения относительно перехода на сторону Японии и вливания в государственную структуру Маньчжоу-Го.

Доклад Литтона был в итоге рассмотрен Советом Лиги наций в Женеве в ноябре 1932. Япония (напомню, одно из государств-основателей Лиги и постоянных членов её Совета) не одобрила доклад и заблокировала принятие по нему каких-либо решений. Единственное, что было официально решено — это по инициативе Великобритании передать доклад на обсуждение в «комитет 19-ти» по наблюдению за развитием маньчжурского вопроса, т.е., фактически отложить в долгий ящик. Это давало Японии дополнительное время, но не означало, что вопрос вовсе исчерпан – усиления давления держав можно было ожидать в любой момент. Отсутствие предложений и условий скорее даже нервировало Токио – если не требуют части, то не значит ли это, что готовятся при удобном случае вновь забрать всё? Тан Юйлинь показательно отказался от всех японских предложений – как будто знал, что они в любом случае окажутся непрочными… Было тихо, но уж очень это было похоже на затишье перед большой бурей.

Скоро обнаружилось резкое расхождение между военными и гражданским правительством относительно того, что нужно в складывающейся ситуации (благо все оценивали её как серьёзную) предпринять. Премьер Сайто Макото и большинство членов правительства склонялись к максимально осторожной тактике и поведению на международной арене. У всех без исключения крупнейших стран мира и без того было предостаточно забот и проблем, а Япония, во всяком случае явным образом, не покушалась ни на чьи интересы. Кризис всё ещё крушил США, стремительно укрепляя и без того сильную тенденцию к самоизоляции, Британская империя претерпевала и вовсе фатальные преобразования – Вестминстерский статут 1931 года окончательно уравнивал в правах – и во внутренней и во внешней политике, доминионы и метрополию, по существу превращая их в независимые государства, пусть и руководимые (всё более формально) одной королевской фамилией. Во Франции резко – почти до предчувствия гражданской войны – обострились противоречия между левым и правым флангами политического поля, а всё внимание во внешней политике пожирали европейские проблемы. Что им всем до Маньчжурии? Главное – не давать поводов усомниться в том, что Япония придерживается в целом имеющегося глобального статус-кво, установленного после Первой мировой.

Армейцы мыслили проще и прагматичное – и, в то же время, уже. Пока прямой угрозы нет, и у страны развязаны руки – нужно действовать! Враг слаб. Чем больше удастся взять, даже и перед началом гипотетических переговоров, тем проще будет потом торговаться. Мир уважает силу – чем более наглядно она будет явлена, тем больше вероятности, что никто и не осмелится лезть в японские дела. Прямой военный противник – Китай, и почти наверняка, даже если большие конкуренты Страны Восходящего солнца и решат ставить ей палки в колёса, они скорее будут напитывать силами его, нежели решаться на прямую интервенцию. А значит нужно, опять же, ещё до того, как помощь придёт, превратить военную машину Поднебесной в полную развалину и надёжно укрепить Маньчжоу-Го, создав новорожденной стране стратегическое предполье. Так мыслила верхняя часть военной элиты – в частности министр армии Садао Араки. Среднее офицерство и члены тайных обществ вообще имели лишь один лозунг – вперёд, полагая любую альтернативу предательством.

Гласных дебатов, разумеется, практически не было. Генерал Араки изо всех сил давил на правительство, угрожая расколоть его, заставить, пусть и ценой собственного ухода с поста, распустить кабинет министров – ну а дальше уже с новым премьером, или в период без такового армия всё равно сделает то, что считает нужным. Макото как только мог его сдерживал. Он не мог расплеваться с генералом окончательно – тот и в самом деле был способен обрушить правительство, а премьер никак не мог в свете недавних событий 15 мая 1932 допустить нового витка политической нестабильности. Так что постепенно армейцы проталкивали свою линию. Хотя никакого официального решения о проведении той или иной войсковой операции и не было, они вполне могли на низовом уровне постепенно повышая масштабы непрерывно идущих стычек, начать её как бы естественным путём. Полный решимости не допустить новой “войны явочным порядком”, как это вышло во время Маньчжурского инцидента, глава кабинета решил прибегнуть к последнему средству и пошёл на хитрость и риск, надеясь, тем не менее, в итоге переиграть неискушенных в политике солдафонов. Он выразил готовность одобрить силовые действия, но только в том случае, если их одобрит и высший арбитр страны – император. Прямое обращение к императорскому авторитету давало возможность гарантированно прекратить всякую самодеятельность на местах. Теперь же всё решало время. Хирохито едва ли будет выставлять принципиальные требования что к военным, что к гражданским, предпочтя, как всегда, выбрать и апробировать тот или иной из уже представленных ему вариантов. Для Макото принципиально важно было успеть со своими политическими предложениями раньше, чем Араки представит на подпись готовый план наступательной операции. И премьер-министр к ярости армии успел... 1 января 1933 Квантунская армия приступит к реализации так называемой Операции Нэкка. Но император санкционировал удар только при том условии, что это будет последняя операция армии империи в Китае, более того, публично объявил, полностью сковав руки для всевозможных провокаций и импровизаций, что ни одно подразделение не должно идти далее Великой Китайской стены. Для наступления были выделены силы специально сформированной Оперативной группа «Жэхэ», под командованием фельдмаршала Муто Нобуёси. В её состав входили:

6-я дивизия, генерал-лейтенант Сакамото

8-я дивизия, генерал-лейтенант Ниши

14-я смешанная бригада, генерал-майор Наттори

33-я смешанная бригада, генерал-майор Накамура

4-я кавалерийская бригада, генерал-майор Моги

1-й специальный танковый отряд, капитан Хякутакэ (11 танков типа 89, 2 танка типа 92)

Помимо этого участие в ударе должны были принять и свежесформованные войска Маньчжоу-Го, причём их показательно должно было быть численно больше, нежели японцев (хотя, конечно, они и действовали на второстепенных направлениях). С другой стороны, именно маньчжурско-китайские части Маньчжоу-Го раньше всех вступили в бой – собственно, ещё до момента официального начала операции Нэкка. В качестве одного из способов раскачивания ситуации без привлечения нежелательного внимания и иностранцев и части собственного начальства японские офицеры на местах приступили к вооружению мини-армий наиболее амбициозных из китайских генералов и полевых командиров, по тем или иным причинам не нашедшим себя ни в Гоминьдане, ни у Чжана Сюэляна и не примкнувшие к коммунистам. Формально абсолютно независимые эти части могли быть как одноразовыми, так и своего рода личинками, из которых при удаче могло вырасти целое новое квази-государство удачливого варлорда, который будет крепко обязан Японии. Подобные формирования всё большей и большей численности начали действовать ещё с осени 1932, а в период операции Нэкка в бой пошли так называемые Национальная армия обороны, генерала Юй Чжишаня и Национальная армия спасения, генерала Ли Чичуня. Впрочем, и первая, и вторая показали себя весьма слабыми и были частично разгромлены уже к 1 января 1933. Время классических милитаристов в Поднебесной окончательно прошло.

Глава 7

В целом в военном отношении операция Нэкка являет собой мало примечательного. При формально серьёзных списочно задействованных силах (порядка 120 000 в объединённой японско-маньчжурской армии и до 250 000 у их противников) в действительном бою они сходились нечасто – ничего похожего на жестокую бойню Шанхая и близко не было. Во многом опять шла логистическая, “железнодорожная” война, когда на первых порах японцы скорее сражались с пространством и пытались как можно скорее перемещать по карте отметки, обозначающие место дислокации подразделений. В первые полтора месяца вообще почти не было достойных упоминания боевых соприкосновений (отсюда в некоторых источниках началом операции Нэкка считается 23 февраля 1933). 25-го были захвачены Чаоян и Кайлу. 2-го марта 4-я кавалерийская бригада встретила сопротивление войск Сунь Дяньина и, после суточного боя, заняла Чифэн. 4-го марта кавалерия и танки «И-Го» взяли столицу Жэхэ, Чэндэ. Частично объяснение в том, что китайцы утратили должную бдительность, проворонили тот момент, когда ставшие частью повседневности стычки начали перерастать во что-то большее, а затем долго не могли угнаться за событиями. Плюс политически в целом считалось, что Япония будет вести сдержанную политику, пока Маньчжурия не выйдет из активно обсуждаемой мировой повестки. Из интересного – первый и, кажется, чуть не единственный в истории Империи Восходящего солнца пример глубокого танкового прорыва: 1-я танковая рота (вообще 1-й отряд/группа, но рота всё же привычнее), начав наступление от Чаояна 1 марта, достигла Чендже 4 марта, пройдя, таким образом, с боями 320 километров за три дня. Блестящее достижение, тогда ещё скромный подполковник ещё более скромного Рейхсвера Гейнц Гудериан плачет от зависти. Только вот помянутые “бои” были зачастую просто разгоном слабоорганизованных и уже морально готовых к бегству толп, которые здесь, не в пример историям про польскую кавалерию, нередко действительно имели на вооружении только холодное оружие и гранаты.

Китайские солдаты. Обратите внимание на мечи и на британские шлемы «тазик для бритья». Позднее их сменят немецкие штальхельмы.

Да и численность танковой армады в 13 машин (это на момент старта – что-то подсказывает автору, что до Ченде дошли явно не все, как минимум – не все одновременно) не особенно впечатляет.

Вообще, по мере развития боёв, операция как-бы уклонялась вправо, если смотреть со стороны атакующих – во Внутреннюю Монголию. Тому было несколько причин. Первая – сопротивление китайцев там было минимальным. Второе – судя по всему, первоначальные планы Квантунской армии и имперского генштаба включали в себя достаточно масштабные действия в направлении на Пекин. В идеале там можно было наскоро соорудить своё правительство, параллельное Нанкинскому, которое на международной арене станет подыгрывать Японии, а статус прежней столицы будет важным подспорьем. Но император выразился однозначно: за Стену ни шагу, так что пришлось наскоро менять замысел. Во Внутренней Монголии расстояние до Стены было большим, нежели в Жэхе. Наконец, пожалуй, главным было то, что, в отличие от маньчжуров, у монголов был реальный интерес к достижению национальной независимости и построению государственности. Целый ряд местных авторитетов самостоятельно вышел на японцев и прямо просил их не тормозить, продолжать продвигаться. Дополнительно, судя по всему, это вызвалось тем, что уже обретшая независимость Монголия была к этому времени социалистической страной в орбите СССР и не желавшие мириться с этим элиты желали, чтобы возник капиталистический противовес, альтернатива в картине возможного монгольского будущего.

Всё же, конечно, основной целью оставалась гораздо более населённая и развитая провинция Жэхе. Там серьёзные бои начались лишь тогда, когда японцы уже ощутимо приблизились к окрестностям Стены – т.е. в начале марта 1933.

Японская пехота в Жэхе

Тогда же Чан Кайши начал перебрасывать в этот район подкрепления – до того в деле участвовала почти исключительно армия Чжана Сюэляна. Действия китайцев были рассогласованными и очень неравномерными – где-то демонстрировалось подлинно геройское сопротивление и отражалось по 10-20 атак, а где-то бегство начиналось уже после первой. После утраты Чандэ 32-й корпус НРА генерала Ваня Фулиня отступил на заставу Лэнкоу, 29-й корпус Суна Чжэюаня также отошёл. 37-я дивизия Чжана Цзосяна заняла Сифэнкоу, а 25-я дивизия Гуаня Линьчжэна — Губэйкоу. 4 марта 139-я дивизия 32-го корпуса отбила нападение на Лэнкоу, а 7 марта 67-й корпус выдержал атаку 16-й бригады 8-й японской дивизии на Губэйкоу. Однако, несмотря на это, 11 марта японская пехота заняла первые фрагменты на Стене. Прозвучит парадоксально, но даже и в 30-е годы XX столетия она играла важную роль в обороне китайцев. Только, конечно, не как укрепление, а как крупная и удобная дорога.

Китайские подкрепления перемещаются по Стене

Перерезав её, атакующие, выдержав ряд контратак, стали постепенно ликвидировать всё более разрозненные очаги сопротивления к северу от Стены (да, автор понимает, что всё это звучит как цитата из Игры престолов Мартина). Слово “ликвидировали” не следует понимать чересчур буквально – быстро смекнув, что далее к югу японцы продвигаться не могут, части НРА довольно спокойно эвакуровались по мере того, как исчерпывались их возможности к организованному сопротивлению. Или, что чаще, когда тот или иной генерал, решал, что для сохранения своей репутации он сделал довольно, а теперь пора и уходить. К 11 апреля 1933 в основном всё было кончено, хотя с последних участков Стены китайские войска уйдут только 22 мая. Между этими двумя датами было немало, конечно же, боевых эпизодов, но почти ничего достаточно интересного и важного, чтобы об этом здесь упомянуть. Куда любопытнее – то, что в это время происходило за пределами Китая.

Чан Кайши очень рассчитывал, что уж на этот раз международное сообщество вмешается, и на этот раз Япония будет наказана. В том числе по этой причине он экономил силы и после того, как послал в дело и свои собственные, по-настоящему лояльные части в поддержку силам Молодого маршала. Если в Нанкине ждали демарша держав с надеждой, то в Токио – со всё возрастающей тревогой. И в этот момент военное командование буквально заставило премьер-министра и главу дипведомства пойти на весьма примечательный шаг. 27 марта 1933 года Япония официально заявила о выходе из Лиги Наций. В целом данный шаг был направлен не столько в адрес самой Лиги – та то как раз ничего не могла сделать Японии – Империя Восходящего солнца успешно могла заблокировать любую неприятную ей инициативу (или попросту игнорировать Лигу какое-то время – собственно, с середины февраля, когда в Лиге в адрес японцев стали употреблять словосочетание “страна-агрессор”, так японский представитель и поступил, перестав являться на заседания Совета), сколько в адрес великих держав. Судя по всему, замысел военных был таков: поводом к выходу был Маньчжурский вопрос, и шумный жест должен был и своим “пораженцам” отрезать дорогу к отступлению, и всем заинтересованным державам показать, что Япония готова к переговорам только с признанием существования (пусть не де-юре, но, по крайней мере, де-факто) отдельной от Республики Китай Маньчжурии/Маньчжоу-Го в качестве предварительного условия. В противном случае империя будет зубами держаться за завоеванное и оборонять его всеми доступными методами.

В реальности японцы, судя по всему, просто театрально “пёрнули в лужу” – ни одна из держав не готовила сколь-либо значимых действий в отношении японо-китайского спора, а резкость Японии воспринималась обоснованно как проявление нервозности и, в конечном счёте, слабости. Фактически произошло то, на что в Токио едва ли рассчитывали: вместо того, чтобы продемонстрировать свою непреклонность актом выхода “Аж из Лиги наций”, лидеры Страны Восходящего солнца запустили процесс неуклонной утраты Лигой её авторитета и превращения её во “Всего лишь Лигу наций”, совершенно беспомощную. Из держав только Соединённые Штаты ясно обозначили свою позицию. Госсекретарь Генри Стимсон ещё 7 января 1932 направил в Китай и Японию идентичные ноты, в которых говорилось, что США не будут признавать никакие договоры или территориальные приобретения, навязанные Китаю японским правительством. Современная американская историография рассматривает эти действия как весьма решительные и чуть ли не начало американской борьбы с японским милитаризмом. В реальности, конечно, всё сильно иначе. Госдепартамент первоначально рассматривал вариант с применением санкционного давления на Японию – и вынужденно отказался от него, ввиду собственного сложного (мягко говоря) экономического положения. В итоге первоначально довольно жесткие по тону бумаги оказались, в сущности, совершенно беззубыми.

Японии и Китаю тем временем нужно было договариваться самим. К маю 1933 войска опергруппы Жэхе выполнили задачу и остановились на Стене, не смея нарушить приказа Хирохито и двигаться дальше. Ситуация подвисла, постепенно, по мере того как китайцы приходили в себя и крепили оборону, становясь патовой. 22 мая китайская и японская делегации собрались в Тангу, что возле Тяньцзиня. Японские требования были суровыми: создание 100-километровой демилитаризованной зоны южнее Великой стены от Пекина до Тяньцзиня, причём Стена должна остаться под контролем Японии. Хотя гоминьдановским войскам не разрешалось появляться в этой зоне, японские самолёты-разведчики смогли бы пролетать над ней для проверки соблюдения китайцами условий договора. Следить за порядком на этой территории должен был вооружённый лёгким стрелковым оружием «Корпус сохранения мира в демилитаризованной зоне». Два секретных пункта договора гласили: в Корпус не могут вступать бывшие солдаты антияпонских формирований; вопросы, которые не может решить Корпус, должны решаться переговорами сторон.

Подписанты перемирия Тангу. Обратите внимание — почти все — в военной форме

Те действовали в привычно решительной манере и… неожиданно выяснилось, что это – именно то, что нужно! Делегация гоминьдановского правительства, которого больше волновала война с коммунистами, чем с японцами, быстро согласилась на все условия. 31 мая 1933 было подписано так называемое Перемирие Тангу, которое и продержится вплоть до 1937 года и инцидента на мосту Марко Поло. Действительно, КПК в это время резко интенсифицировала борьбу с режимом Гоминьданя и вела её на первых порах довольно удачно, но потом, в 1934 потерпела почти полное поражение. Ответ на вопрос “Почему это было так и отчего Чан Кайши считал красную угрозу для себя опаснее любой другой?” потребует одной а то и двух специально посвящённых этому частей повествования, так что, поскольку прямого влияния на Японию эти события не оказывали, предоставлю читателям поверить автору на слово.

Карта демилитаризованной зоны, созданной в соответствии с положениями перемирия Тангу

Попробуем подвести некий итог операции Нэкка и Перемирия Тангу. Начнём со стороны Китая. Была утрачена провинция Жэхе, что, конечно, было неприятно, но, в целом, не столь болезненно и серьёзно в общекитайском масштабе. Никаких хозяйственных или политических уступок не было. Глобально положение Поднебесной не особенно изменялось по сравнению с Шанхайским договором. Уступки носили, прежде всего, военно-оперативный характер, что могло сказаться (и сказалось) в случае возобновления войны в будущем. Но пока что прямого ущерба от них Китай не нёс. По-настоящему на китайской стороне проиграл только лишь Чжан Сюэлян. Чан Кайши всегда относился к Молодому маршалу с настороженностью и стремился к его ослаблению, а теперь и вовсе обозлился на бывшего лидера Фэнтяньской клики. По мысли Чана сперва своими действиями на границе командир Северо-Восточной армии раздразнил японцев, а потом оказался совершенно беспомощным после начала их крупного наступления. Это, конечно, было не совсем справедливой оценкой, но, так или иначе, Сюэлян – вроде бы по собственному желанию, чтобы сохранить лицо, ушёл в отставку, а сразу после этого ещё и вынужден был отбыть на продолжительное “лечение” в Европу. Северо-Восточная армия в период его отсутствия хоть и не была расформирована (вероятно, Чан Кайши опасался, что, предприми он подобную попытку, солдаты перейдут на сторону Японии и Маньчжоу-Го), но до 160 000 бойцов и командиров из её состава были переброшены в провинции Шэньси и Ганьсу, где по приказу Чан Кайши приняли участие в блокаде «особого района», контролировавшегося китайскими коммунистами. На первый взгляд казалось, что партия Молодого маршала полностью и окончательно проиграна и он сходит с исторической сцены. Однако в реальности Чжан Сюэлян ещё успеет всех удивить и сыграть очень важную роль в активизации борьбы Поднебесной с интервентами. Но об этом – позже.

Япония, вроде бы как, одержала крупную победу – но в ней был весьма значительный элемент нестабильности и непрочности. Все достижения 1931-1933 были как бы в подвешенном состоянии: ни одна страна мира, кроме Японии, не признала Маньчжоу-Го, а США так и вовсе открыто объявили о том, что и не собираются этого когда-либо делать. Теоретически, в будущем Маньчжурский вопрос мог снова всплыть, причём, как это обычно бывает, в самый неудобный момент. Однако объективно пока всё было очень даже неплохо: было очевидно, что ни одна страна не станет, так сказать, с бухты барахты начинать военные действия из-за дел в северном Китае после подписания перемирия. Сама Поднебесная также была совершенно не готова и неспособна к контрудару. В 1933 году, наконец, по мере налаживания экономических связей, Маньчжурия стала давать реальный профит, причём темпы и объёмы экономического освоения региона японским капиталом неуклонно ускорялись. Все, что было нужно Империи Восходящего солнца – это время и стабильность, который примирили бы всех – китайцев, американцев, других игроков, с тем фактом, что проникновение Японии в Северный Китай – это всерьёз и надолго. Нужно было дождаться, когда “перевернётся страница”. И, казалось, что это вполне может получиться. Вплоть до 1937 года, если не считать локальных стычек с партизанами, установился мир. Впервые за очень долгое время японцам стало в какой-то мере везти – выгодным им образом начала меняться международная конъюнктура. В 1933 году к власти в Германии пришёл Гитлер и теперь с каждым годом державы будут всё более и более заняты проблемами Европы. И в это же время на западе начали осознавать масштабы перемен, произошедших в Советском Союзе за время Первой пятилетки. Стали возникать мысли о вовлечении Японии в систему санитарного кордона, в качестве эдакой великой восточной стены против большевизма.

Едва ли не больше всех итоговому успеху мешала (и, в конечном счёте, и сорвала его) неопределённость позиции и планов армии. Сухопутные ВС Империи Восходящего солнца не знали, как именно им реагировать и выстраивать себя в новых реалиях. Мы увидим это наглядно на примере разбора истории развития танковых сил Японии.

Как мы помним, начиналось всё с французских Рено FT-17. Первым их боевым применением была Маньчжурия 1931 – правда, словосочетание это можно употребить лишь с большой натяжкой. Танки просто перемещались, причём, как правило, даже не своим ходом, а эпизодов действительных столкновений с противником не было вовсе. Было их всего два взвода (это к вопросу об упоминавшийся ранее неизвестно чьей цифре в почти 450 машин). Дальше был Шанхай. Думается, проницательный читатель уже смекнул, что в таких условиях как улочки китайского мегаполиса 1930-х, танки, даже и более современные, чем ветераны Рено, просто не могли проявить себя с лучше стороны. И верно – после Первого Шанхайского сражения FT-17 и его модификации и производные полностью снимаются с вооружения. С этого момента начался отсчёт уже сугубо национального танкостроения.

Первый свой экспериментальный танк японцы получили ещё в середине 1920-х, но в серию он не пошёл. В 1929 частично на базе предшествующих своих экспериментов, частично – на основе британского Medium Mk.C, был создан первый серийный танк империи Тип 89, «2589» «Йи-Го». Сразу оговорюсь относительно названий японской бронетехники и того, почему их так много. Официально в армии Японии всё оружие обозначалось по году его принятия на вооружение, при этом, естественно, год указывался по национальному, синтоистскому календарю, разница которого с общепринятым от рождества Христова – 600 лет. Потому танк, появившийся в 1929, должен был называться “Средний, тип 2589” – это наиболее точное наименование. В войсковых документах для краткости его нередко сокращали до последних двух цифр, получая Тип 89 – и аналогично для всех подобных случаев. Наконец, такие слова, как, скажем, “Первый средний” записываются в Японии иероглифическим слоговым письмом – соответственно первые два иероглифа фразы можно читать как слоги. Отсюда Чи-Ха, Ха-Го, Йи-Го и т.д. Это – уже сугубо неофициальные имена, применявшиеся непосредственно солдатами изустно. Но на западе, прежде всего через американскую историческую традицию, именно последние наиболее распространены.

Глава 8

Ну да вернёмся к первенцу национального танкостроения империи. Вес – 11,8 тонн, т.е. средний по классификации на момент создания. На первый взгляд танк сравнительно неплох – например, возьмём вооружение: 57-мм пушка и два пулемёта. Никаких полунеуправляемых многопушечных и многобашенных монструозин, одна поворачивающаяся на 360 градусов башня с более чем пристойным для своего времени орудием в ней. Броня почти равномерная и имеет толщину 17 мм (лоб, борт и корма корпуса, лоб башни) – ничего особенно хорошего, но и нечего особенно плохого, стандартно держит осколки и пулемёт. Но вот двигатель и, особенно, подвеска… Долгое время именно они будут главной бедой танков империи. При 115 лошадиных силах движок разгонял Йи-Го до максимум 25 километров в час, причём по ровной, как стол, поверхности. И проехать так танк мог 160 километров. На пересечёнке картина была совершенно иной. В целом конструкция подвески Типа 89 была и довольно сложной, и архаичной для 1930-х годов. Из 9 опорных катков малого диаметра каждого борта, 8 блокировались попарно в тележки с рессорной подвеской, а передний, 9-й каток имел независимую пружинную подвеску. Вязло и стопорилось всё это хозяйство нещадно, в горку лезло очень плохо, так что в комплекте у танка был ставший уже совершенно дедовским присоединяемый и отсоединяемый “хвост” опорник (как это выглядит – смотри у того же Рено FT-17).

Тип 89 Йи-Го

По совокупности – так себе машина. И вот её то для армии империи серийно заказывали и производили с 1931 по… 1939 год! Это – вторая беда японского танкостроения, фатальная. Мощности были весьма слабыми и, что ещё хуже, раздробленными. Тех же Йи-Го в силу этого даже непонятно сколько произвели, причём разброс не на несколько единиц, а вот такой – от 230 до 404 машин по разным данным. К 1939 Йи-Го – явный хлам, но армия постоянно колебалась. То производство останавливается до совершенно ничтожных партий, почти до нуля – на подходе новая машина, то, вдруг, принимается решение, что пока её полноценно освоят и построят в сколь-либо товарных количествах – ещё десятилетие пройдёт, а танки сейчас нужны, и вообще – чтобы гонять китайцев сойдут и эти. И так – ещё и по нескольку раз. Забегая несколько вперёд по прямой хронологии: если брать количество типов бронетехники, разработанных за время Второй мировой, то Япония окажется едва ни мировым лидером. Только вот количество машин в каждой из серий было… в общем, понятно.

Самые первые Йи-Го успели загнать уже в Шанхай. 40 машин Типа 89 в составе 1-го танкового батальона прибыли в Шанхай 11 февраля 1932, ещё некоторое их количество находилось в распоряжении отрядов морской пехоты. Показали они себя лучше Реношек, но весомого вклада в итоговую победу Японии не внесли. Однако пехота армии империи решила, что этого ей достаточно. Не то – у кавалерии. Вообще долгое время японцы копировали в области бронетехники британские воззрения и опыт, так что разделение танков на пехотные и кавалерийский продолжалось почти до самого 1941. В Англии были закуплены танкетки Карден-Ллойд, получившие в Стране Восходящего солнца название Тип Ка. Под их влиянием и был разработан малый (или лёгкий) танк Тип 92. Изначально фирме-производителю Исикава было выдано задание на колёсную или колёсно-гусеничную разведывательную бронемашину с противопульным бронированием и пулемётным вооружением. Однако после первого же знакомства с китайской дорожной сетью от чисто колёсного варианта решили отказаться, а колёсно-гусеничный так и не дался инженерам, так что в итоге перешли к полной гусенице. Были и моменты, связанные с ревностью различных родов войск. Фактически машина являлась танком, но поскольку исключительными правами на использование танков первоначально обладала только пехота, формально Тип 92 некоторое время именовался «тяжёлым бронеавтомобилем». Главной задачей машины было поспевать за кавалерией, т.е. иметь пристойные скорость и проходимость – остальное было вторичным. В итоге новинка имперского военпрома могла похвастать 40 км/ч на шоссе – тоже не так чтобы выдающееся достижение (у строившегося в те же годы с тем же приматом скорости над всем остальным советского Бт-2 было более 50 км/ч по шоссе на гусеничном и аж 72 км/ч на колёсном ходу) и запасом хода в 190 километров. Вооружение – тяжёлый, 13-мм, и лёгкий пулемёты. Броня – 6 мм, т.е. даже противопульной её можно назвать с натяжкой – для крупнокалиберных пулемётов это вполне преодолимая толщина. За три года серийного производства 1933-1936 армии было передано всего 167 машин. В боях Тип 92 участвовал аж до 1945 года, но всегда в очень ограниченных количествах. Впрочем, именно на счету этих машин упомянутый выше танковый прорыв-рейд на 320 км к Ченде.

Тип 92

И Тип 92, и Йи-Го начали разрабатывать ещё до боевых действий, последовавших за Маньчжурским инцидентом, в основном опираясь на зарубежные образцы. Теперь же можно было опираться не на чисто теоретические представления, а на собственный боевой опыт. Первой машиной, спроектированной как раз в 1931-1933 году инженерами Токийской газовой и электрической компании «Гасуден», стал Тип 94 (изначально официально тоже “бронеавтомобиль”, или же “специальный трактор”). Что же пожелали получить военные и что являла собой машина в итоге? Крохотная танкетка с экипажем в два человека и лобовой бронёй 12-мм. Вооружение – один пулемёт 6,5-мм. Достоинства – дешевизна, лёгкий вес, компактность, рекордный для японского танкостроения того времени запас хода в 200 км. Фактически Тип 94 – бронированный тягач, созданный под влиянием войны поездов и переходов, задача которого – прикрывать войска и, особенно, артиллерию на марше от внезапных ударов слабо организованных полупартизанских подразделений. Машина оккупационных сил, а не ударных частей. Иными словами, казалось бы, сухопутные войска Империи Восходящего солнца основной своей задачей на ближайшую перспективу видят наведение порядка на занятых территориях, не планируя масштабных наступательных операций. За 1935-1940 годы Тип 94 был построен в количестве аж 823 машин. Разумеется аж – это по японским крохоборским меркам. Тем не менее, по нескольку танков получила каждая японская пехотная дивизия.

Тип 94 – это, несмотря на первоначальные кавалерийские, бронеавтомобильно-тракторные наименования, в конечном счёте пехотная разработка. В то же самое время параллельно идёт проектировка машины для кавалерии. Появившийся в конечном счёте танк Ха-Го рождался в муках противоречий – при том, что первоначально все разработки осуществлялись по требованиям кавалерии, пехота, всё более разочаровывающаяся своими Тип 89, тоже наложила лапу на новую машину. В результате после целой серии переговоров первоначальное техзадание на танк массой 7 тонн, способный развивать скорость в 40 км/ч, вооружённый 37-мм пушкой во вращающейся башне и пулемётом в лобовом листе корпуса, и защищённый 12-мм бронёй, выданное в июле 1933, сохранилось, но полноценно производство начало разворачиваться только 1936, когда было собрано 30 машин. До того за 1934-1935 собрали лишь 4. Впрочем, нам сейчас важно другое – Ха-Го был чисто наступательной машиной. Причём по ряду косвенных признаков, ориентированной даже не на борьбу с китайцами, а на иные задачи. 37-мм орудие имело весьма ограниченное фугасное действие, однако его бронебойный снаряд массой 0,67 кг при начальной скорости 575 м/с на дистанции 300 м пробивал 35 мм брони при угле встречи 90°.

Тип 95 Ха-Го

При этом в армии Гоминьданя в 1933-1936, да и позже тоже, бронетехнику днём с огнём отыскать было бы непросто. Т.е. расчёт был на некоего другого противника. Возможно Советский Союз, который очень скоро станет объектом номер один в военном планировании Страны Восходящего солнца. А, возможно, и на кого-то ещё. Главное же, что и сам японский генеральный штаб едва ли сумел бы точно сказать на кого именно. Ха-Го в итоге наклепали по разным данным от 1161 до 2378 (опять же, ничего так разбросик), но в основном уже в 40-х, когда его роль и место на поле боя ввиду устаревания резко изменились и Тип 95 неожиданно стал благодаря своей компактности “танком для джунглей”. Последние 200 с лишним машин сдали аж в 1943… Полностью при этом удовлетворить ни кавалерию, ни пехоту Ха-Го не сумел. Первые искали более быструю машину и склонялись к чему-то вроде Типа 94, но с пушечным вооружением – попытки впихнуть таковое в габариты танкетки продилилсь до 1937 года, когда был создан лёгкий танк Те-Ке. Вторые же так и не решились на полноценную замену Йи-Го на Ха-Го, так что, хотя это и создавало дополнительные трудности, изыскания в области нового среднего танка были продолжены. Им станет Чи-Ха – наиболее известный японский танк времён войны, но о нём, возможно, мы упомянем позже, так как он тоже появится только в 1937.

В целом в армии не было ни устойчивого понимания того, каким будет её будущий противник, ни того, как и где против него придётся действовать. И уж совершенно точно никто не рассчитывал на реально имевшие место во время участия страны во Второй мировой “прыжки” с острова на остров и бои в тропическом климате. Не было ясности и с главной ударной силой армии, с её тактическим рисунком. Танковые войска были явно недостаточно развиты, чтобы стать средством прорыва обороны и решения позиционного кризиса. Не было и чего-то хоть приблизительно напоминающего штурмовые группы. Отсутствовала даже довольно примитивная в основе своей идея артиллерийского подавления. Сильно сказывалась нехватка реального опыта Первой Мировой. В силу этой недостачи в армии империи продолжали муссироваться и играть важную роль концепции начала столетия, давно уже отброшенные другими крупными военными державами. В частности оптимальным средством преодоления плотной обороны считалась атака всей наличной пехотной массой и с максимальной решимостью. В этом корень знаменитых банзай-атак, а не в неких особенностях национальной психологии. Французы, русские и немцы атаковали так же в 1914, но после, наученные горьким опытом потерь, отказались от людских волн. В Японии всё это произойдёт гораздо позже, частично к тому же претерпев ещё один ренессанс под самый конец войны, где закидыванием мясом (и вот здесь в отличие от всевозможных подобных инсинуаций в адрес СССР – на самом деле, вполне осознанным) пытались хоть как-то нивелировать огромное материальное преимущество Штатов и Британии.

Вообще армия Японии была структурой достаточно консервативной. Нет, это не было сборище узколобых ретроградов с катанами наперевес, но в целом общий настрой был скорее против изменений, нежели в их поддержку. Здесь весьма показательно, что сухопутные силы империи оказались очень бедны на военных новаторов, пусть бы даже и непризнанных. Возможно, конечно, автор просто недостаточно осведомлен, но он не в состоянии и близко ничего найти, что было бы похоже на Гудерана, Лиддел-Гарта, Фуллера или Триандафиллова. Амбициозный молодой командир скорее стал бы основателем нового тайного общества, или просто оказался бы задавлен авторитетом действующих воззрений.

Иной была ситуация во флоте. Вообще период 1934-1935 – последний всплеск политического влияния последнего, его, конечно, уже не равного с армией, но ещё взаимно уважительного статуса. У моряков идей и вариантов, как мы знаем, было едва ли не слишком много. Только вот на шею был надет хомут в виде договоров об ограничении морских вооружений. По крайней мере, так на дело смотрело большинство адмиралов. То, что ограничения сдерживали не только японцев, но и их противников тоже – и неизвестно ещё кого в большей мере, будет осознано много позже. К слову, одним из первых – Исороку Ямамото – в этой части мы впервые скажем о нём несколько слов.

Если Маньчжурский инцидент стал неожиданностью для большей части армии, для правительства, то уж тем более он стал сюрпризом и для флота. Боевые действия на территории будущей Маньчжоу-Го были сугубо сухопутными, так что флот оказался несколько задвинут при принятии решений. На начальной стадии Шанхайского сражения, как мы помним, моряки попытались несколько отыграться – и потерпели досадную неудачу. В операции Нэкка роль ВМС опять будет равна нулю. Разумеется с сентября 1931 по май 1933 флот не мог взять паузу “на подумать” – продолжали закладываться и строиться корабли, производиться проектные разработки. Именно в 1931 были заложены тяжёлые крейсера Могами и Микума, продолжающие основную предшествующую китайским событиям линию флота на стратегию трансляции морской силы в удалённые регионы Тихого океана и создание подавляющего превосходства над флотами любых второстепенных держав (в частности Нидерландов). По характеристикам очень похожи на крейсера предшествующего им типа Такао: водоизмещение - 11 200 (хотя изначально по проекту – укладывающиеся в Вашингтонский лимит 9500), максимальный ход – 37 узлов, бронирование - пояс 140-25 мм, палуба — 35 мм; башни — 25 мм; рубка — 100-50 мм, вооружение - 5 × 3 — 155-мм/60 тип 3 в качестве первоначального ГК (с целью максимально облегчить корабль и вписаться в лимиты не теряя скорости и мореходности), позднее - 5 × 2 — 203-мм/50 тип 3 № 2, противоминная и зенитная артиллерия – 8 127-мм и 8 25-мм орудий. Очень мощное торпедное вооружение - 12 610-мм торпедных аппаратов. С точки зрения возможностей по торпедной атаке и хода перед нами вообще эдакий суперлидер эсминцев.

А вот вторая пара крейсеров типа Могами будет заложена только в 1933 и 1934 годах. Крейсер Судзуя войдёт в строй только в октябре 1936, а Кумано – в октябре 1937. Новая реальность требовала пересмотра всех прежних основ. Моряки были убеждены – после армейских авантюр в Китае вся военно-политическая активность страны будет привязана к нему на долгие годы, а значит обо всём, что касается дальних морских походов, можно позабыть. Логично – но, ввиду действительно едва ли предсказуемых кульбитов истории, как оказалось, неверно. Так или иначе, на флоте, конечно же, в первую очередь, а не на армии, лежала задача стратегической обороны и новых приобретений, и метрополии от потенциального серьёзного внешнего врага – очевидно было, что, если моряки не спасуют, то солдатам просто не доведётся вступить в боевое соприкосновение с таким неприятелем.

Крейсер Судзуя на ходовых испытаниях в августе 1937

Решать задачу стратегической обороны можно было двумя способами. Первый, уже упоминавшийся в соответствующей предыдущей части, который я условно называю советским, это строительство ВМС целиком и полностью заточенных под оборонительную задачу: подлодки, катера, маломореходные, но быстрые и тяжеловооруженные эсминцы, морские бомбардировщики берегового базирования, мины, артиллерийские батареи в стратегически важных пунктах побережья. Второй – строительство линкоров, дредноутная гонка за господство на море, концепция Тирпица времён соперничества с Британией перед ПМВ – “если и не в состоянии победить, то сможем нанести неприемлемо большие для морской державы потери”. И, на самом деле, кроме этих двух был ещё третий вариант, который в итоге японцы отыщут – создание ударных авианосных флотов, но пока что здесь делаются только первые прощупывающие шаги.

“Советский” вариант экономичнее, он не нарушает никаких договоров и соглашений, но он обрекает флот на пассивность, делает его прибрежным, каботажным. Соображения престижа, экспансионизм, понимание того, что такой вот карликовый флот неизбежно будет находится на второй роли по отношению к армии, консервативные в некоторых вопросах воззрения флотской элиты, молившейся на опыт адмирала Того и Цусиму, вели к отказу от подобного пути и выбору Большого флота. Но тот в свою очередь по договорам заведомо уступал американскому, что и было закреплено соответствующей документально прописанной пропорцией. Нужно было или добиваться качественного превосходства, или ломать договор, пересматривая его, либо полностью ликвидируя. Флот попытался делать то и другое сразу. Моряков начинают муштровать непрерывными учениями – к началу 1940 боевая выучка и слаженность в императорском флоте действительно будет находиться, пожалуй, на самом высоком уровне в мире. Особое внимание – стрельбы ГК, организованный и быстрый выход из баз, ночные действия – прежде всего торпедные удары. Легко можно заметить, что в основе своей набор этот тоже рассчитан на оборону: внезапные и мощные удары в своих водах по подошедшему противнику. Начинают – пока в инициативно-экспериментальном порядке – прорабатываться проекты кораблей, в частности линкоров, не берущие во внимание договорные ограничения (именно с 1934 можно начинать отсчёт работы, которая в итоге увенчается закладкой Ямато и Мусасси). И, в первую очередь, готовятся к новой Лондонской морской конференции, которая планировалась на 1935 год. Вот тут мы и сталкиваемся с именем Исороку Ямамото – в звании вице-адмирала, специально присвоенного для солидности перед началом предварительных переговоров в 1934, он в качестве кадрового военного, сопровождающего дипломатов, должен был обеспечить любой ценой или заключение нового договора, который даст Японии лучшие условия, или полной отмены ограничений морских вооружений – но ни в коем случае не возобновления прежнего. Причём, если говорить об отмене, то в идеале инициатива такого рода не должна была исходить от одной Японии – ей и так хватало поводов, чтобы её считали нарушительницей мирового спокойствия. По сумме вышеизложенного инструкции вышли крайне сложными, противоречивыми и запутанными. В целом императорский флот бурлил. В последний момент стали появляться предложения и от других группировок и фракций Морского генерального штаба и частей Объединённого флота. В числе прочего возникла даже мысль предложить под соусом кризиса и всеобщей экономии… вообще ликвидировать тяжёлые флоты, т.е. все линкоры, линейные крейсера и авианосцы! В самом деле, в этом случае угроза берегам Страны Восходящего солнца резко уменьшалась, а её мощный крейсерский флот становился одной из крупнейших сил на мировом океане и не только не терял, но очень сильно приобретал в ценности.

Разумеется, это была чистой воды фантастика. Но вот сама мысль о том, что можно договориться на неких удобных для Японии оснований была вполне реалистичной. Особенно – если бы в Токио воспринимали США и Британию менее монолитно. 1935 год был уже далеко не 1922, отношения англосаксонских держав довольно сильно изменились с переменой в их материальной основе. Но нет, никаких попыток поговорить с англичанами сепаратно предпринято не было, да и Ямамото никто не дал полномочий на какие-либо предложения Британии от имени империи. Вообще уже на стадии предварительных переговоров 1934 вице-адмирала регулярно и, что ещё хуже, разноречиво одёргивали из метрополии, так что в итоге шанс оказался упущен. Сам Ямамото считал, что ограничение вооружений не проклятие, а возможность для Японии – и даже пропорция к США скорее благо, а не зло, потому как, если флоты, согласно Вашингтону, соотносились как 5 к 3, то этого никак нельзя было сказать о производственных возможностях двух стран. Но людей с таким складом ума в императорском флоте тогда было ещё немного. В конечном счёте именно японцы сделали решающий ход – после того, как переговоры быстро зашли в тупик, 29 декабря 1934 года японское правительство официально разослало ноту, в которой объявило о денонсации всех ранее подписанных соглашений по морским вооружениям. Никаких легальных оснований для подобного шага у Японии не было, более того, она была прямо обязана соблюдать положения предшествующего морского договора до новой конференции, которой пока ещё формально не было. Она в итоге пройдёт в Лондоне в 1935, ознаменуется ещё рядом провалов (в первую очередь в отношении итало-французской гонки морских вооружений), но японцев это уже касаться не будет.

В 1934 и 1935 будут заложены последние два японских тяжёлых крейсера – Тоне и Тикума – ещё в русле прежних стратегических концепций, но уже в новых, бездоговорных реалиях. А дальше зияла неизвестность. Нужно было определяться с тем, каким будет новый линкор, сколько их будет в серии и как вокруг неё, как вокруг ядра, будет строиться весь остальной флот. Осознание того, что вовсе не один только Договор мешает строить столько же, сколько могут строить США, пришло довольно быстро. Решение пришло в виде идеи о создании линкоров, которые во-первых смогут оказаться дуэльно сильнее любого американского (и любого линкора мира вообще), при том, что остальные силы флота должны были позаботиться о том, чтобы к моменту решающей битвы часть линейного флота врага оказалась бы повреждена или скована, чтобы нивелировать количественное неравенство. Во-вторых, решено было дотянуть водоизмещение предполагаемых к постройке гигантов до 70 000 тонн. Предполагалось, что суда подобного и выше тоннажа не смогут проходить через Панамский канал. А значит США или не станет строить их, или сможет долгое время воевать против Японии лишь половиной флота. 1935 год прошёл в бурных дебатах и спорах, разработке массы проектов и планов – с осени 1934 года и до начала 1936 года было представлено 24 варианта линкора. Водоизмещение колебалось от 52 000 до 69 500 тонн, энергетическую установку предполагалось сделать смешанной дизельно-паротурбинной, а вооружение большинства вариантов предполагалось в виде восьми-девяти 460-мм орудий, причём башни главного калибра размещались, как правило, в носу, по примеру британских линкоров типа «Нельсон». В конечном счете, 20 июля 1936 года за основу будет принят вариант A140-F5, разработанный под руководством контр-адмирала Фукуда. Закладка же Ямато состоится только в ноябре 1937 – к ней должна была подготовиться буквально вся военно-морская промышленность.

Но задолго до этого случилось событие, потрясшее Японию до основания. Выступление, по сравнению с которым действия Сакуракай в 1932 покажутся детской игрой и которое решающим образом повлияет на политическую систему страны, а затем, как следствие, на всю её будущность – военный путч в Токио 28 февраля 1936. С рассказа о нём мы и начнём нашу следующую часть.

Глава 9

У этой части серии тринадцатый номер и, кажется, это не вполне случайность – рассказываться в нём будет о событиях для Японии поистине роковых. В прошлый раз мы остановились на военном путче, произошедшем в Токио 26 февраля 1936. Но, прежде чем углубиться в данное принципиально важное для дальнейшего хода истории Страны Восходящего солнца событие, автор считает нужным дать одно небольшое разъяснение, касающееся развития связей империи с двумя другими государствами будущей Оси, благо косвенно это имеет отношение и к Инциденту 26 февраля.

Вплоть до середины 1930-х Италия была страной, с которой Япония жила в параллельных политико-дипломатических реальностях – их интересы практически не пресекались. Хотя итальянцы и поучаствовали в Вашингтонской конференции, роль их там была ничтожна. В Тихоокеанском регионе у страны не было никаких колоний и баз, кроме ничтожной – 0,4 квадратных километра площадью, концессии в китайском Тянцзине. Италия была сконцентрирована на Средиземноморском регионе, Африке, в какой-то мере Балканах и Турции, что было во всех смыслах далеко от мест, имевших решающее значение для Японии. Да, были вещи, которые объединяли два государства: общее, хотя и по очень разным причинам, недовольство своим местом в рамках Версальско-Вашингтонской системы, антикоммунистический (впрочем, для 20-х это практически общее место) настрой правительств. Но для появления союза этого было явно мало. Свой отрицательный вердикт выносила и Её Величество Экономика – объём хозяйственных связей между странами был крайне невелик. В целом руководство империи скорее испытывало настороженность по отношению к итальянскому внутриполитическому опыту, где ведомая харизматичным лидером партия совершенно отстранила от рычагов реального управления номинально сохранявшегося монарха.

Германия же для японцев в начале 1920-х – далёкая побеждённая страна, а во второй их половине – потенциальный экономический партнёр, за ведение дел с которым не придётся делать никаких политических уступок. Но всё меняется в 1933. Гитлер сразу же обозначил ревизию Версаля в качестве своего абсолютного приоритета. Для Японии это было выгодно хотя бы по той причине, что активизация в европейской большой политике отвлекала державы от действий армии Микадо в Маньчжурии и Китая в целом. Первые пробные попытки взаимодействовать предпринимаются в 1934, когда шли предварительные переговоры перед новой Лондонской морской конференцией, причём инициатива исходила, судя по всему, от немцев. Японскую военно-морскую делегацию, уезжавшую из столицы Британии, пригласили по пути домой посетить Берлин. Пока ещё это были очень скромные шаги навстречу, но уже с далеко идущими целями – фактически гостей звали совместно обсудить, почему соблюдение всевозможных ограничений, навязываемых архитекторами Версаля, для двух стран более невозможно – и наметить дальнейшие ходы.

Но всё это, безусловно, было ещё крайне смутно. На 1934 не было не то что оформившегося союза, но даже и признаков сближения между имевшими куда как больше точек для соприкосновения Италией и Рейхом. Напротив, Муссолини и жесткая позиция итальянцев послужили едва ли не основной причиной провала первой попытки Аншлюса Австрии. 7 января 1935 в Риме и вовсе будет подписано франко-итальянское соглашение, которое, в обмен на нейтралитет французов в ходе подготавливаемой Италией агрессии в отношении Эфиопии а также передаваемый в пользу итальянской Ливии участок территории в Сахаре (под предлогом уточнения и исправления границы), предусматривало участие фашистского государства в сдерживании возрождающейся в качестве великой державы Германии. Прежде всего – в бассейне Дуная и конкретно в Австрийском вопросе.

Политическая конъюнктура менялась очень быстро, но, в общем-то, по-настоящему прочных основ для единства у Японии и её будущих союзников не было. Резко и стремительно немцы и итальянцы сблизятся в 1936 с началом гражданской войны в Испании, где те и другие будут деятельно поддерживать франкистов. Но японцев дела далёкого Пиренейского полуострова не касались от слова совсем. И, тем не менее, уже 23 октября 1936 Япония подпишет с Германией Антикомминтерновский пакт, при том, что дуче решит присоединиться к нему формальным образом только в ноябре 1937. В чём же причина? Объективно, как и в случае с Италией, страны сближало недовольство Версалем. Вот только оно носило принципиально разный характер. Империя Восходящего солнца была недовольна тем местом, которое определили для неё ключевые победители, она искала возможности исключить повторение Вашингтона, иными словами мощного и координированного дипломатического давления держав, которому она мало что могла противопоставить. Эту задачу можно было решать как через расшатывание системы, чтобы в обстановке всё возрастающего числа кризисов до Японии просто не доходили руки, так и путём включения под тем или иным соусом Японии в системную элиту. И действия имперской дипломатии, несмотря на непоследовательность и весьма существенные осложнения, вносимые внутренними факторами, скорее отвечали второму варианту. Рейх же Версаль собирался сносить начисто и возводить на его месте Новый порядок, причём этой идеей были равно проникнуты и его практические действия, и его идеология.

Идеология же у Японской империи фактически отсутствовала вовсе. По крайней мере, как нечто пригодное для трансляции вовне. Вещи вроде “Азии для азиатов” и “Взаимного сопроцветания” были скорее лозунгами, нежели идеологемами, тем более, не частью развёрнутой программы действий. Японцы, хотя и имели богатую и самобытную культуру и традиции, оказались неспособны соорудить из этого конструкт, который оправдывал бы их притязании в Азии в глазах других народов. Освобождение от гнёта белых колонизаторов вызывало кратковременный прилив энтузиазма, но очень скоро он сменялся сдержанным или открытым негодованием, потому что их попросту сменили колонизаторы жёлтые. Вот так и вышло, что в целях демонстрации закрепления за собой тех или иных территорий, японцы насаждали не доктрины в умах, а деревья сакуры – в той же Корее их потом будут массово выкорчёвывать после 1945. Но мы отвлеклись и забежали очень далеко вперёд. Здесь достаточно констатации факта – никаких глубоких идейных оснований для альянса Токио с Берлином и Римом не было. Что же было? Были последствия событий 26 февраля 1936.

Длительное (разумеется, по меркам Японии 1930-х – так-то оно продолжалось всего чуть менее 2 лет) правление кабинета Сайто Макото завершилось 8 июля 1934. Правительство подкосил коррупционный скандал – не слишком крупный сам по себе, но с удовольствием раздутый всеми недоброжелателями премьера. Демонстративно ушёл, наконец, генерал Араки, однако армия – благо на дворе был период мира, была уже не столь непримирима и выделила из своих рядов человека, согласившегося принять пост военного министра. Им стал бывший командир Корейской гарнизонной армии Хаяси Сэндзюро. Человек, продемонстрировавший ещё в 1931 свою дисциплинированность, когда он, исходя из колебаний правительственного курса относительно Маньчжурского инцидента, послушно двигал вверенные ему войска туда и обратно, он был удачной кандидатурой, но совокупность факторов вынудила Сайто Макото всё равно принять решение об уходе в отставку. Впрочем, это можно счесть и ловкой политической комбинацией – в новом составе кабинета бывший премьер займёт вакансию министра – хранителя печати Японии. С этого церемониального по идее поста он, частично выйдя из под огня критики, менее публично, будет по-прежнему во многом направлять политику страны. Новый премьер - Окада Кэйсукэ был выходцем с флота, адмиралом и бывшим морским министром. Не особенно разбиравшийся, судя по всему, в большой политике, он был готов сдерживать армейцев, имел вполне однозначные представления о воинской дисциплине и мог успешно сотрудничать с гражданскими специалистами, ну а прежде всего – со своим предшественником. Тандем вполне удачно функционировал вплоть до 26 февраля 1936, когда всё рухнуло.

Что ж, пора, наконец, подробно рассказать о путче. Как мы помним, правительство так и не решилось по настоящему наказать членов организации Сакуракай, что на практике оказалось практически равносильно молчаливому согласию на продолжение функционирования в армии многочисленных тайных обществ и организаций. Впрочем, слово “тайные” теперь уже точно впору заковычить. Сухопутные войска Империи Восходящего солнца стали едва ли не самыми политизированными в мире – совершенно точно в период 1935-1936 они здесь существенно опережали вермахт, который люди, подобные Бломбергу, отчаянно пытались сделать беспартийной армией в однопартийной стране. Постоянно составлялись и публиковались воззвания, проходили собрания, причём всё это шло не через навязывание сверху, но снизу, от младшего офицерства. Вот пример документов, циркулировавших в армейской среде. Дата появления – 25 октября 1934:

«ИСТИННАЯ СУТЬ ПРАВИТЕЛЬСТВА ОКАДЫ

Решительно сразим антипатриотических либеральных предателей, находящихся у власти!

Солидарность империи основана на великом принципе тождественности суверена и народа. Коварные министры Макино, Сайто и весь блок высоких государственных деятелей и министров оскверняют этот яркий и блистательный принцип…

Макино давно в заговоре с масонами, а сейчас еще и превратился в пешку Лиги Наций, чьи враждебные взоры устремлены на наше Отечество; под прикрытием императорской власти он манипулирует правительством Окады как пожелает, чтобы удовлетворить свои амбиции.

Настоящим мы хотим привлечь внимание к поистине антипатриотической сущности правительства Окады и обращаемся ко всем единомышленникам с призывом восстать против предателей империи.

Молодые офицеры армии и флота! Долой предателей Окаду и Токонами! Праведное дело императорского Отечества в опасности!»

Были, конечно, и более содержательные документы – но средний уровень таков.

Высшее же командование, чтобы держать ситуацию хотя бы в тех рамках, когда она не будет угрожать боеспособности вооружённых сил, применяли тактику точечных увольнений в запас тех, кто по тем или иным причинам считался “перешедшим черту”. Но, чтобы это было возможным, необходимо было организовать достаточно широкую слежку за личным составом. Надзор военной полиции, разумеется, как правило был негласным, но сам факт того, что слежка ведётся, утаить было нереально. Естественно, это вело к отчуждению и напряжённости между старшими командирами, приказывавшими шпионить, и теми, за кем шпионили. Это стало ещё одним фактором, усугубившим положение и подтолкнувшим тайные общества к радикализации. Тем не менее, к началу 1936 у генералов и министров как будто были основания для известного оптимизма – Япония перевалила через пик экономического кризиса и всё более ощутимо шла на поправку. Градус социальной напряжённости начал снижаться, доверие масс к правительству – расти. И вплоть до этого самого времени имел место только один крупный инцидент. 12 августа 1935 был зарублен саблей в собственном кабинете подполковником Сабуро Айдзава генерал-майор Нагата Тэцудзан, который был одним из сторонников упрочения контроля и дисциплины внутри армии и деятельно претворял этот подход в жизнь в подведомственной ему системе военно-учебных заведений. «Дело Айдзава» всколыхнуло всю армию как первый в её истории случай убийства вышестоящего начальника офицером на действительной службе, и подавляющее большинство данный акт решительно осуждало. Айдзаву расстреляют по приговору суда, но будет это уже после путча – в июле 1936. Интересно отметить, что во время суда на вопрос «Что Вы чувствовали после покушения» подполковник Айдзава ответил: «Я чувствовал глубокий стыд за то, что я, мастер меча, не смог покончить с ним одним ударом».

Известные подозрения вызывала расквартированная в столице 1-я дивизия. По целому ряду свидетельств её офицеры были не вполне лояльными. Можно было, конечно, произвести увольнения, или даже аресты, но в новых условиях Генеральный штаб считал возможным действовать более сдержано. Дивизию решено было передислоцировать из Токио в Маньчжурию – меньше концентрирующейся в центре страны политики, больше полевых учений. Вероятно, это и стало фатальной ошибкой, подтолкнувшей так называемых “Молодых офицеров” действовать немедленно.

Формально всё было очень похоже на предшествующее выступление Сакуракай – те же проскрипционные списки действующих политиков, те же лозунги “Реставрации Сёва” и верности императору. Вот только, если присмотреться по внимательнее, то можно легко обнаружить признаки, однозначно указывающие – за показным сходством кроются глубинные внутренние различия. Прежде всего, очень разными были методы и масштаб событий. Сакуракай действовала как нечто среднее между бандой гангстеров и отрядом ронинов – малая численность, стремительные налёты с единственной целью убийства – они действительно были убеждены, что расчищают дорогу императору, не имея намерений править самостоятельно. И, только лишь стало понятно, что Хирохито вовсе не желает собственной “Реставрации”, тут же сдались властям. 26 февраля 1936 действовало по заранее составленному плану целое достаточно крупное военное формирование - всего в путче участвовало 22 офицера и свыше 1400 унтер-офицеров и солдат. И они не только убивали свои цели – они занимали и ставили под свой контроль территорию токийского центра. Части 1-й дивизии, например, овладели зданием Парламента, контролировали подходы к целому ряду министерств и ведомств, избегая приближаться только к императорскому дворцу, охраняемому отдельной Гвардией Императора.

Войска путчистов на улицах Токио

Во-вторых, путчисты активно стремились к тому, чтобы распропагандировать максимально возможную часть армии. Собственно, начало выступления выглядело следующим образом: отдав приказ солдатам действовать, лидеры “Молодых офицеров” направили младшего лейтенанта Цунэо Ито с посланием к генералу Сигэру Хондзё, бывшему командующему Квантунской армии в 1931-1932. Официально считается, что ему, помимо переданной бумаги, было сказано только: «Около 500 офицеров и солдат больше не могут сдерживать себя и начали действовать». Получив сообщение, Хондзё вместе с командиром военной полиции Рокуро Ваном и генерал-майором Тэцудзо Накадзимой отправился к императорскому дворцу, чтобы доложить о случившемся Хирохито. В реальности, вероятно, генерала убеждали выступить посредником между путчистами, военной элитой и императором с целью по возможности избежать кровопролития. Иначе, даже с учётом того, что Хондзё к этому времени политически эволюционировал уже в ярко выраженного правого и мог быть солидарен с рядом положений, провозглашаемых “Молодыми офицерами”, его действия не объяснить. Когда после доклада о восстании и политических убийствах разъяренный Хирохито назвал путчистов мятежниками, генерал Хондзё посоветовал ему не использовать такие термины по отношению к своим «верным солдатам». Хондзё принимал сторону путчистов и другими своими высказываниями — в частности, он, когда дела у восставших стали плохи, попросил императора приказать путчистам совершить сэппуку, если тот не поддерживал их действия. Это вынуждало Хирохито или простить их в той или иной форме, или принять на себя персональную ответственность за их гибель.

Это, к слову, хорошо демонстрирует истинное отношение к монарху и самих “Молодых офицеров”. Если члены Сакуракай в 1932 могли искренне заблуждаться относительно положения императора и его воли, то после провала их выступления и известной позиции Сёва по поводу его, трудно было рассчитывать на то, что со второй попытки мнение потомка богини Аматерасу переменится на противоположное. Нет, на сей раз Хирохито, по всей видимости, была бы уготована роль ширмы, послушной марионетки в руках истинных новых властителей Японии. Благо и по убеждениям своим это были люди уже совершенно новой для Страны Восходящего солнца генерации. В решающей степени идейный багаж путчистов сформировался под влиянием произведений писателя и политического философа Икки Кита. Тот в своих программных работах выступал за государственный социализм. Но, естественно, не в марксистском понимании этого слова. Неотъемлемыми элементами будущего строя по Кита были жесткий радикальный национализм и политическая консолидация одновременно в консервативном и корпоративистском стиле. Фактически речь шла о японском переосмыслении крайне правых идеологий Европы – фашизма и национал-социализма, которым, в общем и целом, “государственный социализм” Кита и является. Причём в некоторых аспектах он похож на своего праотца просто чрезвычайно. Как арийская теория создавала почву для причисления к немцам-арийцам какой-то части практически от любого покорённого народа, в котором можно было отыскать тот или иной процент людей с арийской кровью, так и у Кита Япония должна была стать центром объединения в громадную империю всех людей желтой расы, но какая именно часть того или иного азиатского народа заслуживает вливания в это государство будущего ещё надлежит определить. Подразумевалось, что тех же китайцев – явно небольшая (и неудивительно – иначе они за явным преимуществом обошли бы самих японцев в качестве этнической основы подобной империи).

Глава 10

Но вернёмся непосредственно к событиям восстания. Список целей для убийц был достаточно обширным и включал в себя всех ключевых правительственных деятелей. После инцидента 1932 года министры получили полицейскую охрану, но она была пригодна скорее для того, чтобы отогнать хулиганов, а не остановить вооружённое до зубов отделение военных. Ничего похожего на современную систему защиты высших государственных лиц, или даже на простых секьюрити не существовало. Номером один в списке на уничтожение, безусловно, был Сайто Макото. 26 февраля отряд повстанцев под руководством старшего лейтенанта Сакаи Наосэ, младших лейтенантов Такахаси Таро, Мугия Киёсуми и Ясуды Ютаки атаковал частную резиденцию Сайто в районе Ёцуя. Здесь всё прошло достаточно легко и быстро – министр – хранитель печати был застрелен. Кроме Сайто, во время нападения никто не погиб. Успешным был и удар по резиденции министра финансов – “Колобка” Такахаси Корэкиё. Сам министр погиб, а охранявший его полицейский Тамаки Хидэо был тяжело ранен.

Похороны Такахаси Корэкиё

Более интересна история с атакой на резиденцию премьер-министра. Путчисты столкнулись здесь с достаточно серьёзным вооружённым сопротивлением – главе кабинета было положено четверо полицейских, вместо всего одного для остальных министров. Вся четвёрка погибла в перестрелке, но потянула время, заставив нападавших испугаться перспективы прибытия уже серьёзных подкреплений из числа лояльных войск, начать спешить и нервничать. В итоге, когда “Молодые офицеры” ворвались в дом, они по ошибке застрелили зятя премьера, полковника Мацуо Дендзо. Сам же Окада три дня просидел в чулане, а затем смешался с толпой плакальщиков, явившихся на похороны зятя, и ускользнул из дома! В дальнейшем поведение адмирала Окады в дни путча будет предметом особого разбирательства. Та часть элит, которую не устраивало его возвращение в кресло главы правительства, обвинила его в трусости и сознательном уходе от ответственности и риска. Судя по всему, действительно, Окада перепугался изрядно – три дня в чулане это, в самом деле, немало. Но всё же представляется, что итоговый вывод относительно его действий, даже если оценивать их критически, не даёт оснований для того, чтобы требовать отставки. А его заставили покинуть пост, причём под совершенно феерическим предлогом – дело в том, что в ходе восстания уже было официально объявлено от имени императора о смерти Окады, а раз он оказался жив, то он «обманул императора»!

Неудачными в той или иной мере были и ещё три попытки покушений. Инспектор по военному обучению Ватанабэ Дзётаро, проводивший линию покойного генерал-майора Нагата Тэцудзана относительно насаждения строгой дисциплины, в конечном счете погибнет, но погибнет в полноценном бою. Отряд, ранее атаковавший резиденцию Сайто, направился к дому Ватанабэ в районе Огикубо, где на сей раз столкнулись с организованным сопротивлением подразделения военной полиции района Усигомэ и понес потери.

Бывший министром государственной печати до Сайто Макото Макино Нобуаки, которого тоже стали подозревать в том, что он был правительственным серым кардиналом, был атакован капитаном Коно Хисаси вместе с ещё 8 мятежниками в отеле Итоя в районе Югавара, где он временно остановился. Но, благодаря сопротивлению полицейского Минагавы Ёситаки, бывшему министру удалось бежать. Наконец, среди атакованных целей был дом бывшего начальника штаба флота адмирала Кантаро Судзуки. Вероятнее всего путчисты предполагали, что после смерти его бывшего сослуживца Окады ему могут предложить премьерский пост. Заслуженный командир, руководивший соединениями кораблей ещё в Русско-японскую, получил пулю, тяжело его ранившую, а дальше… Общепринятая версия гласит, что повстанцы, уступив мольбам жены Судзуки, не стали его добивать. В итоге Судзуки после ранения выжил, но пуля покушавшегося оставалась в нём до конца жизни и была обнаружена лишь при кремации его тела…

Здесь уместно будет вновь обратить внимание на превратившееся уже в полноценный антагонизм взаимное неодобрение флота и армии. Именно в старших отставных морских офицерах члены тайных обществ видели силу, которая реально была бы способна положить предел их деятельности. Флот аккуратно, но деятельно, готовился к возможному обострению ситуации. Ещё в 1935 с подачи тогдашнего главкома Объединённого флота Йонаи были приняты следующие превентивные меры:

Было организовано и подготовлено специальное сухопутное подразделение моряков для обороны морской базы в Йокосуке. В дальнейшем этот опыт предполагалось распространить и на другие базы, чтобы исключить всякую зависимость от армейских сил.

2. Морской артиллерийской школой были выделены двадцать курсантов - морских артиллеристов, готовых в любое время прибыть на базу в распоряжение командования. Они могли использоваться как в качестве вооружённых курьеров, так и личной охраны высших флотских командиров, в том числе во внеслужебное время.

3. И главное – были подготовлены секретные приказы командиру легкого крейсера «Нака» с общим смыслом быть готовым в любое время суток и при любых условиях по первому требованию прибыть на максимальной скорости в Токийский залив. Истинная цель всего этого была известна только главкому, начальнику штаба флота и старшим офицерам штаба. Боевой корабль «Нака» держался наготове частично из опасений, что армия перережет железную дорогу, по которой должна следовать сухопутная часть моряков в Токио, а частично для того, чтобы переправить императора, если возникнет угроза для Императорского дворца.

И, когда буря грянула, в отличие от армейцев, флоты сохранили полную и образцовую лояльность правительству.

Моряки из подразделения обороны базы в Йокосуке во время инцидента 26 февраля 1936

Поскольку в целом опасности для императора не было – и в смысле основ его власти, и, тем более, в смысле его личной сохранности, крейсер Нака так и не записал в свою историю службы эвакуацию монарха. Но зато моряки, сконцентрировавшие в Токийском заливе свою эскадру, по ряду свидетельств предложили в период 27-28 февраля, когда положение в центре Токио оставалось неопределённым, применить по зданию парламента, ставшего штабом мятежа…. главный калибр эскадры линкоров! Предполагалось, что для полного разрушения будет довольно трёх полных залпов. Приказ так и не был отдан, но, тем не менее, очень и очень наглядно видно как близко подошла империя к той грани за которой – гражданская война…

В реальности действия властей выглядели следующим образом. Как уже было сказано, император узнал о происшествии в 05:40 и встретился со своим адъютантом генералом Хондзё вскоре после 06:00. Уже тогда он сказал, что с инцидентом надо покончить, не указав, однако, как именно. Однако когда члены императорского совета узнали об убийствах мятежниками министров и тяжёлом ранении Судзуки, их реакция была самой жесткой. Они дали императору единодушный совет подавить мятеж. Они также сказали, что и речи не может быть об отставке правительства, так как это, по их мнению, могло только поощрить мятежников. Услышав такие рекомендации, император Хирохито занял самую твердую позицию. Утром 27 февраля был назначен военный комендант Токио. Мятежников призвали немедленно вернуться в казармы и сдать оружие. Им был выдвинут ультиматум, его срок истекал 28 февраля в 8 утра. Но мятежники отказались сдаться.

Офицер-путчист что-то объясняет солдатам

Главным образом – ввиду более чем двусмысленной позиции части генералитета, которая, вероятно, опасаясь, что полное поражение мятежа станет началом падения авторитета армии и устранения её от власти вообще, постоянно шли им навстречу. Так, свершено вопиющий случай, воззвание-Манифест “Молодых офицеров” даже было разослано в части, и личный состав организованно с ним ознакомился – формально – в рамках информирования о происходящем в стране и о положении в Токио. Утром 28 февраля верные правительству войска подошли к зданию парламента так, словно готовились начать его штурм. Внезапно они остановились, и через коменданта города мятежникам было объявлено обращение императора. В нем говорилось: «Сообщаю унтер-офицерам и солдатам, что еще не поздно вернуться в казармы. Те же, кто, несмотря на это, оказывает сопротивление, являются мятежниками и будут расстреляны. Ваши отцы, матери и сыновья плачут, потому что вы стали предателями страны». И здесь сработал эффект, отдалённо напоминающий то, что имело место в нашей стране во время восстания декабристов. Если у нас солдат выводили “За Константина и жену его – Конституцию”, то и здесь существенная часть солдатской массы была убеждена, что действует в интересах императора, будто бы де факто пленённого министрами-предателями. Когда они узнали, что не защищали дело императора, и, напротив, что император назвал их мятежниками, то они начали массово сдаваться. Идейные руководители выступления поняли в свою очередь, что их позиция безнадёжна – и с военной, и с политической точки зрения – чаша весов так решающим образом и не качнулась в их сторону, амплитуда теперь затихала. Так что начавшемуся процессу они почти не препятствовали. В итоге солдат отправили в казармы под арест. Офицеры же были разоружены и помещены в тюрьму строгого режима. Руководитель мятежа капитан Нонака, а также офицер Коно не стали сдаваться и покончили жизнь самоубийством.

Вновь, как в 1932, правительство и лично император оказались перед выбором – что предпринять теперь? Кого судить, как и за что? Какие требовать приговоры и кары? Как взаимодействовать с обществом? И на сей раз все по необходимости должно было быть куда решительнее – поскольку оказалось куда опаснее. Наконец, на строгости настаивал в кои то веке персонально Хирохито. Так что за участие в мятеже 17 офицеров были преданы суду и казнены за измену. Помимо них также казнили двоих гражданских – вдохновителей путча, среди которых был и Икки Кита. Что ещё важнее, из армии, причём довольно жестко, почти с позором, уволили в запас всех генералов, которые так или иначе выразили в ходе февральских событий сочувствие мятежникам - в том числе Араки, Мадзаки, Хаяси и Абэ. Казалось бы, есть шанс, что в политической жизни Японии может наступить перелом, что она, наконец, двинется в сторону нормализации и мира. Но в реальности произошло прямо обратное. Несмотря на то, что после отставки опозоренного Окады премьер-министром стал гражданский, кадровый дипломат Хирота Коки, не было сделано главного – не был назначен с самыми широкими полномочиями и ясно выраженной поддержкой императора гражданский, или флотский, или даже армейский, но надёжно ориентированный на зачистку всех правых радикалов военный министр.

Хирота Коки

Вторично выступление одной из тайных организаций не повело за собой последствий для всех остальных. Причём, с учётом того, что общественная конъюнктура в 1936 вполне допускала жесткие и решительные меры (пик кризиса, как мы помним, прошёл), это никак иначе не назовёшь, кроме как фатальной ошибкой и вопиющей беспечностью, которая аукнется не просто скоро, а очень скоро. Младший офицерский состав на итог извлёк из путча, его провала и последствий следующий урок – власти не только совершенно неспособны произвести деятельную деполитизацию вооружённых сил, но, кажется, даже считают таковую их неотъемлемой чертой. Казнят только явных преступников. В итоге порывать с правительством совершенно, противопоставляя себя ему, нельзя. А вот давить, в том числе весьма недвусмысленно пугая силовыми действиями и перспективами всё новых и новых путчей – можно.

Свои выводы сделал и генералитет. То, что должность военного министра, даже и после путча не тронули и, более того, демонстративно дали возможность военной касте определиться с тем, кто её займёт (дескать, для лучшего контроля), неизбежно наводило на мысль – верховная власть видела, видит и, несмотря ни на что, будет видеть именно в армии свою ключевую опору. Новым министром стал Тэраути Хисаити – старший сын покойного премьера Тэраути Масатакэ, который некогда проводил весьма твёрдую и на первых порах успешную политику по наведению порядка.

Генерал Тэраути Хисаити (на фото справа)

Вероятно, косвенно это повлияло на отношение гражданских политиков к данной кандидатуре. Только вот сын совершенно не собирался копировать отца. Не будучи правым в полном смысле этого слова, Хисаити был просто амбициозным военачальником, который стремился проявить себя и в дальнейшем постоянно будет возглавлять те оперативные объединения, которые на соответствующий момент находились на решающем направлении: после начала в 1937 году японо-китайской войны Тэраути возглавил Северо-Китайский фронт, а в 1941 – Южную группу армий, наступавшую в Юго-Восточной Азии. К политической власти Тэраути не рвался, но армию и то, что он полагал её прерогативами, готов был оборонять ревностно.

Отставки ряда заслуженных военачальников, которые были бы сильным ходом в случае начала реальной борьбы за перемены в армии, при общем половинчатом настрое наоборот только подстегнули её к тому, чтобы брать всё более строгий и даже ультимативный тон по отношению к гражданским властям – как своеобразную превентивную самозащиту в классическом военном духе “лучшая оборона – нападение”. Выстроилась следующая система: при любых случаях даже не давления, а попытки хоть как-то вмешаться в дела военных, генералитет начинал пугать гражданских полной потерей контроля над ситуацией, новым бунтом и вообще всячески давал понять, что из последних сил сдерживает бурлящую массу подчинённых. В это же время отцы-командиры в реальности вполне научились внимательно следить за градусом политических страстей, не доводя их до кипения и умело спуская пар на тех, кто наиболее настырно лез поперёк дороги. Боясь бесконтрольных действий военных, допустили их вроде бы как “контролируемое” усиление. Дипломат Коки не имел ни решимости, ни средств противостоять этому напору – с него началось с каждым годом всё более прогрессирующее превращение сухопутных сил в эдакое “государство в государстве”, которое относилось ко всем властям, кроме императорской, как к слабакам, которые для их собственного же блага, должны находиться на положении обслуги истинных защитников империи. Уже к началу 1937 армия будет иметь решающее влияние на любые государственные дела и вопросы, жестко подавлять любых противников.

Стремительно начнут ставиться под сомнение сами принципы построения государства, необходимость таких институтов, как парламент, политические партии, как “подрывающие единство внутреннего фронта”. Если, скажем, в Германии все партии были уничтожены в пользу одной – НСДАП, то в Японии их начали давить в пользу политической архаики. В армии всё большую популярность приобретал самурайский образец служения и поведения, почти сословный подход к строению общества.

При этом у военных практически не было экономических требований, так что крупный бизнес не имел принципиальных возражений против роста их влияния, даже наоборот, приветствовал его, как предвестник более решительной экспансии вовне – и, как следствие, завоевания новых рынков. Никаких серьёзных политических дискуссий, где люди с незашоренным взглядом и хорошим образованием могли бы заострить внимание на рисках, не проводилось, а скоро они станут просто невозможны. Любой, кто осмеливался говорить о необходимости проявлять сдержанность, автоматически зачислялся в “национал-предатели”, после чего безопасность такого лица не гарантировалась. Прямо убивали редко, но угроза ощущалась весьма ясно – скажем, дом жертвы мог находиться почти в непрерывной осаде шумной толпы возмущённых (иногда – вполне искреннего люмпена, иногда – нанятых за небольшую плату бездельников), причём за спиной у них маячили люди с оружием. Полиция не решалась, да даже и решившись, не смогла бы ничего поделать с армейцами. Да и преступления то ещё формально не было – стоят, наблюдают…

Ещё один фактор, который способствовал росту влияния военных, был следующим: дополнительно на фоне гражданской войны в Испании в части руководства империи возник параноидальный страх, что маятник, качнувшись вправо, теперь неизбежно качнётся влево, что ослабление правых радикалов неизбежно приведёт к активизации коммунистов и их организованному выступлению. В реальности КПЯ под градом непрерывных репрессий к 1936 была уже практически разгромлена: не функционировали не только легальные, но даже нелегальные центральные органы партии, не выпускалась газета, но эта слабость была принята правящим классом за некий покров тайны, под которым конспиративно готовится масштабное выступление.

Именно этот страх в сочетании с желанием военных получить пусть формального, но союзника - чтобы парировать обвинения тех критиков, которые указывали, что экспансионистские планы армии могут привести к международной изоляции, и привел к тому, что страна подписала Антикоминтерновский пакт. Германия уже скоро станет важным дополнительным фактором, вызывающим более серьёзное противодействие планам Японии в Азии, потому как и СССР, и США будут видеть уже не один только флаг с алым солнечным кругом на белом поле, но и стоящую за ним тень вписанной в белый круг на красном поле свастики. При этом Берлин учитывал японцев в своих планах чуть менее, чем никак – да и не мудрено – долгое время всё военное планирование Третьего Рейха было связано исключительно с Европой. У немцев не было флота – во всяком случае такого, который реально мог бы чем-то помочь Японии, начнись большая война на Тихом океане, не было никакой возможности сформировать и отправить сколь-либо серьёзный экспедиционный корпус, даже воздушный, в зону японских интересов – что и подтвердит реальность Второй Мировой, где Тихоокеанский ТВД будет почти полностью изолирован от Евро-Атлантического для стран Оси. Но зато армейцы могли теперь ещё смелее действовать в отношении Китая – ведь Япония не останется одна против всех, как в Вашингтоне в 1922. И не беда, что экономические связи с Германией, тем более Италией, были совершенно ничтожны, а с Британской империей и США – громадны. Какой-нибудь капитан или лейтенант мог, не будучи специалистом, сказать “Ну так пускай наши торговцы и промышленники начнут возить товары к друзьям вместо врагов!”.

25 ноября пакт с Германией будет подписан. Параллельно тогда же, уже осенью 1936 году начнётся обострение в Китае. Первоначально, впрочем, без привлечения собственно японских сил – для начала было довольно просто ослабить поводок, сдерживавший монголов и часть перешедшего на сторону Маньчжоу-Го бывшего китайского генералитета. Для них расширение своей зоны контроля означало рост их важности для Японии – и, как следствие, увеличение снабжения, поддержки и финансирования. И даже возможно в будущем выбор именно их в качестве альтернативного Гоминьдану китайского правительства. 14 ноября 1936 года 7 и 8 дивизии Национальной армии Мэнцзяна и Великая ханьская справедливая армия напали на китайский гарнизон в городе Гонгот. Нападавшие, впрочем, не смогли его взять, и уже 17 ноября китайские войска контратаковали, обратив противника в бегство. Китайцы с успехом атаковали штаб монгольских войск, причем НАМ потеряла 1200 солдат (300 убитыми, 600 раненными, 300 пленными). Великая ханьская справедливая армия также была разбита китайскими войсками и практически перестала существовать. Для всех стала совершенно очевидной истина – если японцы хотят что-либо сделать, то им придётся делать это самим.

Ничтожный с военной точки зрения эпизод с атакой НАМ на провинцию Суйюань получил громадные политические последствия. Вновь не вдаваясь в подробности скажем здесь, что в 1936 году Чан Кайши вёл чрезвычайно острую борьбу с коммунистами и надеялся на окончательную победу. Эта перспектива и единовластие Гоминьдана, которое, наконец, должно было из неё воспоследовать, заставляли главнокомандующего НРА обращать минимальное внимание на все остальные события – в том числе на действия японцев. Тем временем в страну возвратился Чжан Сюэлян. Молодой маршал вошёл в число военачальников, занимающихся вооружённой борьбой с КПК в провинции Шэньси. Вот только в реальности делал он нечто совершенно другое, по сути – прямо противоположное. Чжана чрезвычайно беспокоила перспектива продолжения ползучей агрессии Японии. Всякий раз Китай, вроде бы, жертвовал малым, но глобально всё дальше скатывался под пути полной утраты независимости. Заставлял насторожиться Антикоминтерновский пакт – он закладывал возможность того, что кто-то, помимо Японии, формальным образом признает образовавшиеся в результате её китайских захватов государства – уже имеющиеся, прежде всего Маньчжоу-Го и, не исключено, и будущие. Во время пребывания в Европе Молодой маршал получил сведения о том, что Италия может оказаться второй страной, признавшей государство Пу И. Нечто подобное можно было ожидать и от немцев. Ну а дальше…? Прощупывающую атаку на Гонгот Чжан оценил как попытку проверить китайцев на прочность, разведку боем. Во многом он был прав.

Чжан Сюэлян (на фото слева) незадолго до Сианьского инцидента

Всё это наталкивало его на мысль – необходимо отложить до лучших времён выяснение отношений внутри страны – и как можно быстрее создать единый фронт для отпора агрессии. Не имея и малейших оснований для того, чтобы любить уже однажды предавшего его Чана Кайши и сохранять ему верность с его крайней антикоммунистической позицией, Молодой маршал с успехом завязал переговоры с КПК. В результате вместо войны на уничтожение в ходе переговоров Чжан Сюэляна с Чжоу Эньлаем было достигнуто соглашение о размещении в Сиане негласного представительства Красной армии, члены которого носили форму Северо-восточных войск и помогали Чжан Сюэляну в организации политико-воспитательной работы среди его людей. Неподалёку от города была создана школа для подготовки низшего комсостава армии Чжан Сюэляна, в которой проводились занятия по политике и экономике, по истории японской агрессии в Маньчжурии и Северном Китае.

Глава 11

В течение нескольких месяцев всё шло хорошо – пока на место не изволил явиться Чан Кайши для подготовки очередной, шестой карательной кампании против китайской Красной армии. На аэродромах в Ланьчжоу и Сиане были завершены приготовления к приёму около 100 гоминьдановских бомбардировщиков и завезено большое количество авиабомб. Понимая, что концентрированный удар с воздуха по ничего не ожидающим коммунистам подорвёт всякую возможность для и без того хрупкого мира и сотрудничества, в необходимости которых он был уже совершенно убеждён, Чжан Сюэлян решил переговорить с главнокомандующим более чем откровенно. Он изложил программу создания единого антияпонского фронта с КПК, прекращение гражданской войны и союз с СССР. В ответ Чан Кайши, по версии американского журналиста Э. Сноу, якобы ответил: «Я никогда не буду обсуждать это, пока не будет истреблён последний солдат китайской Красной армии и каждый коммунист не окажется в тюрьме. Только тогда станет возможным сотрудничество с Россией». Одновременно поездка Чан Кайши в Сиань проходила на фоне повсеместного роста в Китае антияпонских выступлений. Нанкинское правительство, видя здесь руку КПК, ответило на эти выступления полосой новых репрессий: были арестованы семеро известных всей стране лидеров Всекитайской ассоциации национального спасения, закрыты 14 популярных журналов патриотического направления. 4 декабря 1936 года Чан Кайши, прибыв в Сиань, приказал Чжан Сюэляну и Ян Хучэну атаковать расположенные в Северной Шэньси части Красной армии, угрожая в случае отказа выполнить его приказ перевести их войска в южные провинции Фуцзянь и Аньхой. Чан Кайши прилетел в Сиань со всем своим штабом, заранее направив в город полуторатысячный отряд жандармерии и полк «синерубашечников». В Сиане Чан Кайши отказался принять группу просивших у него приёма офицеров северо-восточных и северо-западных армий; он стал беседовать с некоторыми из них поодиночке, требуя от них только одного — быстрее «уничтожить красных». В своём дневнике Чан Кайши записал: «Я сказал им, что кампания по ликвидации бандитов находится сейчас на такой стадии, что через каких-то пять минут будет достигнут окончательный успех».

Но в реальности вышло нечто иное - в 10 часов вечера 11 декабря 1936 Чжан Сюэлян созвал срочное совещание командиров дивизий Северо-восточных и Северо-западных войск. Накануне, по секретному приказу Ян Хучэна, отборный полк Северо-западных войск перебазировался в окрестности Сианя. В 5 часов утра 12 декабря отряд Северо-восточных войск, возглавляемый командиром личной охраны Чжан Сюэляна, после короткого сопротивления захватил гостиницу в Хуацинчи, где остановился Чан Кайши. Последний, услышав звуки выстрелов, бежал через окно своей спальни, расположенной на первом этаже у самого подножья примыкавшей к гостинице горы. Поднявшись в гору, Чан Кайши укрылся за валуном, забыв в спешке надеть верхнюю одежду, обувь и вставить зубные протезы. Здесь он и был обнаружен солдатами Северо-восточной армии, которые с соблюдением формальных воинских почестей незамедлительно под охраной доставили Чан Кайши в Сиань, в личную резиденцию Чжан Сюэляна. Только что бывший на вершине, достигнувший максимума могущества за всё время своей непрерывной борьбы за единовластие в Китае, Чан Кайши сделался пусть и привилегированным, но пленником. Данное событие, получившие название Сианьского инцидента, завершится в итоге договорённостью о создании Единого фронта и освобождением Чана Кайши. Правда, получив вновь в свои руки власть, лидер Гоминьдана стал явным образом затягивать реализацию существенной части достигнутых соглашений, но отменить их всё равно не решится. В общем и целом в жизнь претворялись положения, обозначенные в циркулярной телеграмме, направленной Чжан Сюэляном во все города и воинские части Китая, в которой содержались следующие восемь требований:

- реорганизовать нанкинское правительство, включив в него представителей всех партий и группировок, чтобы совместно нести ответственность за спасение Родины;

- прекратить все внутренние войны;

- немедленно освободить арестованных в Шанхае лидеров Ассоциации национального спасения;

- освободить всех политических заключённых в стране;

- содействовать росту патриотического движения в стране;

- гарантировать свободу собраний и ассоциаций, все демократические свободы;

- неуклонно выполнять завещание Сунь Ятсена;

- немедленно созвать конференцию по спасению Родины.

Всё это не могло не вызывать настороженности со стороны Японии. В армии Империи Восходящего солнца стремительно начало нарастать движение за нанесение упреждающего удара в Китае, пока перемены в стране ещё не достаточно глубоки, чтобы действительно можно было говорить о всеобщем единстве и мобилизации против интервентов. Кроме того, в Токио были твёрдо убеждены, сто Сианьский инцидент – целиком и полностью дело рук СССР, которое лишь направляло КПК, а та в свою очередь – Чжана Сюэляна и остальных. И, несмотря на заявления в советской прессе и даже официальные – со стороны советского правительства, о том, что оно к произошедшему никакого отношения не имеет, Япония сочла, что Советский Союз, всё активнее вмешивающийся в китайскую политику сам, желает постепенно выдавить оттуда японцев. Немедленным следствием подобного вывода стало резкое усиление воинских контингентов на протяжённой границе Маньчжоу-Го и СССР, до того весьма слабых. Квантунская армия стала всё более возрастать численно, усиливаться, а главное – видеть именно в северном соседе своего главного потенциального противника, много более могущественого, нежели не раз уже демонстрировавшие слабость китайцы.

Вообще в армии Японии после 1931-1933 укоренилась идея о немочи Китая, его неспособности самостоятельно противодействовать действительно серьёзному удару. Вместе с тем, даже наиболее квасные из японских патриотов не могли не сознавать, что потенциально Китай может стать огромной силой. Парадоксальным образом, военные использовали и то, и другое в качестве аргумента для скорейшего нанесения удара. Если Китай слаб, то он не сможет оказать серьёзного сопротивления. Если Поднебесная усиливается, то тем раньше нужно начинать с ней схватку, потому что потом это может оказаться гораздо более трудной битвой.

В этих условиях нечто должно было произойти почти неминуемо. И произошло – 7 июля 1937 случился инцидент на пекинском мосту Лугоу, известном на Западе как мост Марко-Поло.

Сам мост в его современном виде

От него и принято отсчитывать начало японо-китайской, а в ряде стран Азии, в том числе в КНР – и Второй мировой войны. Конкретно дела обстояли так. В соответствии с условиями «Заключительного протокола» подписанного ещё в бородатом 1901 году после подавления Ихэтуаньского восстания, Китай гарантировал его подписантам право держать войска в 12 пунктах вдоль железной дороги, соединяющей Пекин с Тяньцзинем. В соответствии с дополнительным соглашением от 15 июля 1902 года эти войска имели право проводить манёвры, не ставя в известность представителей других стран.

К июлю 1937 года из первоначальных 12 подписантов Протокола целый ряд стран, а именно Австро-Венгрия, Германская, Российская и, собственно, Китайская империя приказали долго жить, но японцы о нём помнили очень хорошо – в 1922 году это был один из немногих документов в отношении Китая, которые не отменила Вашингтонская конференция. После 1933 года же Протокол стал особенно важен, так как опираясь на него Япония имела между Пекином и Тяньцзинем от 7 до 15 тысяч человек, в основном размещённых вдоль железных дорог. И не беда, что количество войск в несколько раз превышало число размещённых там войск европейских держав, а также пределы, установленные «Заключительным протоколом». Главное, что достигался в сочетании с условиями перемирия в районе Стены и провинции Жэхе стратегический охват китайский войск в районе старой столицы.

Итак, с конца июня 1937 года японские войска численностью несколько сотен, размещенные у западного конца моста, проводили учения, в то время как силы Гоминьдана, расквартированные в городе-крепости Ваньпин, внимательно за ними наблюдали. На рассвете 7 июля японская армия отправила силам Гоминьдана телефонограмму, в которой сообщала, что японский солдат пропал без вести и предположительно взят в заложники и содержится в Ваньпине. В связи с этим японцы требовали разрешения войти в город на поиски солдата…

Дешёвая провокация! Да, это было на неё очень похоже – вот только солдат в Ваньпине действительно впоследствии нашёлся. Как он туда попал – тема особых и очень давних, кхм… теоретических разногласий китайских и японских историков. В данный момент нет консенсуса относительно того, было ли похищение ненамеренным, или оно было провокацией, инспирированной японской армией с тем, чтобы начать войну. Некоторые японские историки считают, что инцидент был инспирирован Коммунистической Партией Китая с целью ослабления как Японии, так и Гоминьдана. Возможно, что и так. В любом случае, китайский командир, полковник Цзи Синвэнь (219-й полк 37-й дивизии 29-й армии) по приказу своего начальника, генерала Цинь Дэчуня, не зная ничего о судьбе исчезнувшего японца, отклонил требование. Тогда вечером 7 июля японцами был составлен и передан ультиматум, требующий от Гоминьдана допуска в город в течение часа. В противном случае — обстрел артиллерией. В момент передачи ультиматума японские орудия уже были нацелены на город. В полночь 8 июля они начали обстрел Ваньпина, а танки и пехота вошли на мост.

Японская артиллерия ведёт огонь

Цзи по приказу Циня двинул свои войска, численностью около 1000 человек, с приказом защитить мост любой ценой. И приказ исполнил. Во второй половине дня японские войска частично удерживали мост, но на следующий день войска Гоминьдана получили подкрепление и полностью установили контроль над мостом. Казалось бы, ничто пока не предвещает чего-то глобального. Тем не менее, одновременно продолжаются и взаимные обстрелы, и переговоры.

Солдаты 29-й армии НРА на позиции

Во время совещания высших офицеров 29-й армии Гоминьдана в Пекине 12 июля мнения разделились. Цинь – командир 37-й дивизии, считал, что японцам доверять нельзя, и следует защищать мост до последнего, не предлагая переговоры. Однако возобладала другая точка зрения. Высшее командование китайских сил в районе, понимая всю невыигрышность своего оперативного положения, желала как можно скорее оставить инцидент в прошлом и добиться полного прекращения огня. Представитель НРА был направлен в Тяньцзинь на встречу с генералом Хасимото, командующим всеми японскими войсками в областях около Пекина и Тяньцзиня. Обратите внимание, пока все события происходят исключительно на местном уровне – проблему ещё нельзя назвать в полной мере межгосударственной. Вроде бы как в Токио гражданское правительство премьер-министра Коноэ собралось уже 8 июля на экстренное заседание, и решило попытаться разрешить ситуацию дипломатическим путём. Однако – никакой конкретики. При этом армейский генеральный штаб решил перебросить в качестве подкреплений пехотную дивизию из Корейской армии, две отдельные бригады из Квантунской армии и авиационный полк. Вроде бы, агрессивные действия, но, согласитесь, как то маловато для желающих начать полномасштабную войну сознательных провокаторов. Причём даже переброске таких ограниченных контингентов воспротивился генерал Кандзи Исивара, который полагал, что ненужная эскалация конфликта с Китаем создаст угрозу японскому положению в Маньчжоу-Го с точки зрения противостояния СССР. По настоянию Исивары переброска подкреплений была приостановлена.

В начале переговоров Хасимото заявил, что, по его мнению, инцидент мог бы быть разрешён мирным путём, однако дальнейшая концентрация войск Гоминьдана около Пекина может быть расценена японцами как недружественная и заставит их принять ответные меры. Однако китайский главком в районе Пекина – генерал Сун получал в это же время сообщения о передислокации японских войск из Маньчжурии и Кореи к Пекину, он счел ход переговоров оттягиванием времени со стороны Японии и приказал дополнительно передислоцировать в зону инцидента 132-ю дивизию для возможного сдерживания японских войск.

Генерал Сун Чжэюань

Откуда поступала информация в Суну, насколько она была точна? Проверить это теперь уже невозможно. При этом прибытие лишней дивизии никак не меняло общего положения 29-й армии, которая было плохо экипирована и, как было сказано выше, частично охвачена. При этом никаких обращений к Чану Кайши о подкреплениях и поддержке не было – и, естественно, он их не высылал.

Наконец, на переговорах выкристаллизовалась японская позиция. Хасимото обещал не нападать на Пекин и Тяньцзинь при выполнении следующих условий:

Гоминьдан должен выдворить из городов все антияпонские организации и прекратить антияпонские выступления;

Гоминьдан должен взять всю ответственность за инцидент 7 июля;

Сун, а не какой-либо нижестоящий офицер, должен лично извиниться.

Казалось бы, ничего критического, по большей части от китайцев требовались просто слова. Чжэнь согласился с первым условием, а командир батальона должен был быть освобождён от должности в качестве согласия со вторым условием. Однако Чжэнь сообщил Хасимото, что он не может решить за Суна, и тем самым не может принять третье условие. Хасимото конфиденциально дал понять Чжэню, что японцы предпочли бы видеть его в качестве главы Пекина, как человека умеющего идти на компромисс. Вскоре после этого Чжэнь вернулся в Пекин – и почти сразу же японцы предприняли полномасштабную атаку. Что именно её вызвало – тоже предмет дискуссии. Да, Сун так и не извинился, но едва ли это могло быть причиной, а не поводом для резкой эскалации конфликта. Ряд китайских историков считают, что в реальности Хасимото смог добиться измены Чжэня и, считая, что это будет решающим фактором успеха, нанёс удар. Не вполне ясна и роль генерала Суна. Через три дня после начала боёв части армии империи заняли мост и город Ваньпин, на следующий день после этого — город Наньюань. Тем не менее, Пекин и Тяньцзин взяты ещё не были. Однако вскоре, через несколько дней Сун подал в отставку со всех невоенных постов и назначил на эти посты Чжэня, который, как это обещали ему у Хасимото, стал мэром Пекина. Затем Сун вывел 29-ю армию из города, оставив Чжэня фактически без войск. И, наконец, 8 августа японские войска вошли в Пекин практически без сопротивления и подтвердили назначение Чжэня мэром.

Японские войска входят в Токио

Тем не менее, сам Чжэнь был разочарован и считал, что его предали. Он тайно покинул город через неделю. Кто кого обманул? Сложно сказать. Но война начала разгораться.

О том, как в самый последний момент гражданские власти Японии во главе с Фумимаро Коноэ попытались локализовать конфликт, что и почему из этого вышло, а главное – о первых масштабных сражениях 1937 – начала 1938 годов – в следующей части.

Глава 12

В прошлый раз мы дошли до инцидента на мосту Марко Поло и начала первых боёв в районе Пекин-Тянцзинь. Так начиналась Японо-Китайская война, в которой Поднебесная лишиться порядка 20 000 000 жизней, а Страна Восходящего солнца – примерно 455 000. Вот только непосредственно в тот момент этого ещё никто не знал. А тот, кто догадывался, что именно затевается, чем это грозит в среднесрочной и долгосрочной перспективе для страны, пытался остановить.

В предшествующей части мы уже упоминали тот факт, что 8 июля в Токио – практически немедленно после начала нового витка китайских событий, собралось на экстренное заседание гражданское правительство премьер-министра Коноэ, которое приняло решение попытаться выйти из ситуации у моста Лугоу дипломатическим путём. Нет никаких оснований считать, что эта линия была блефом, или неким прикрытием. В этом случае провозглашаемое политиками стремление к миру декларировалось бы везде, где только возможно, особенно – на международной арене, для внешнего потребления, в то время как военные делали бы своё дело. В действительности ничего такого не было. Напротив, переговоры с китайцами в целом велись на местном уровне представителями старшего офицерского корпуса, глобально же вообще не было никакой информационной кампании, которую можно бы было характеризовать как прикрытие. Дополнительно стоит отметить, что целый ряд крупных военных и государственных деятелей до последнего момента не имел и понятия, что Япония вот-вот начнёт крупнейшую войну в своей истории, которая по количеству задействованных сил, тратам и жертвам ещё до начала Второй мировой успеет превзойти Русско-японскую. К примеру, мы можем опять обратиться к биографии Исороку Ямамото. На лето 1937 он – заместитель морского министра в ранге вице-адмирала, т.е. уровень весьма высокий. Причём его начальник – Йонаи Мицумаса, является не только формальным командиром, но и политическим главой фракции "флотских" и имеет надежды занять в будущем кресло премьер-министра (что и случится в январе 1940). Так вот, ни первый, ни второй и понятия не имели, что инцидент у моста Лугоу должен стать прологом к некой решительной и определяющей военной кампании против Китая.

Адмирал Йонаи — морской министр в период инцидента на мосту Лугоу

Что было известно, так это то, что военные настаивали на присылке дополнительных войск – для лучшего контроля над развитием событий и материального подкрепления более весомой линии на переговорах – что и позволит скорее их закончить и, не без выгоды для себя, объявить инцидент исчерпанным. На заседании кабинета 9 июля 1937 военный министр предложил направить войска морем в Тянцзинь. Морской министр выступил против, подчеркнув, что инцидент, насколько это возможно, должен быть локализован, и призвал приложить усилия, с тем чтобы достичь быстрого решения. Параллельно флот давал понять, что масштабная операция по передислокации потребует организации непрерывного подвоза всего необходимого, весьма нелёгкой с точки зрения логистики – и на это точно потребуется время, за которое всё и так должно решиться. На заседании пяти министров одиннадцатого числа военный министр выдвинул конкретные предложения по отправке войск. На том же заседании морской министр возражал, оценивая ситуацию в целом, против посылки солдат; однако военный министр настаивал — нельзя бросить на произвол судьбы гарнизон Тяньцзиня, 5500 человек, и японских резидентов в районе Пинцин; в конце концов Йонаи неохотно согласился…

Ну а уже с 25 июля 1937 переброшенная морем 20-я дивизия почти мгновенно ввяжется в серьёзные бои и, в числе других сил, двинется к Пекину. К началу августа стало понятно, что война реально уже идёт – и никто, из тех кто хотел бы мира, не знает, как её останавливать. Флот, да и не только он, встал перед фактом. Поскольку невозможно было бросить сражающиеся войска на произвол судьбы, их нужно было поддержать. Хорошо показывает отношение "флотских" к происходящему следующий примечательный факт. В этот момент Ямамото объявил, что до тех пор, пока не завершится операция в Китае, собирается бросить курить. Он очень любил хороший табак и каждый день выкуривал изрядное количество популярных сигарет «Черри». Официально он прекращал курить, «пока мы не разобьем Чан Кайши», но Такеи Даисуке и другим близким друзьям объявил с моряцкой прямотой:

— Эти проклятые дураки в армии снова принялись за свое! Это меня так бесит, что я бросаю курить, пока все не закончится! Но когда кончится — так закурю, чтобы дым пошел из моей задницы!

Не дождётся будущий главком Объединённого флота этой возможности до самой своей смерти в 1943…

Отдельной строкой нужно сказать о человеке, который в первую очередь должен был принимать решение, не допускать войны, и даже попытался это сделать, но такими методами и с такой робостью, что в итоге абсолютно ничего не смог изменить. Речь идёт о премьер-министре Фумимаро Коноэ. В прошлой части мы остановились на премьерстве Хирота Коки. К началу 1937 армейцы (почему – читай прошлую главку) до того усилили своё влияние, что первая же попытка премьера-дипломата выказать минимальную твёрдость в отношении нового главы военного ведомства генерала Тераути (о нём коротко мы тоже уже говорили), окончилась его мгновенным вылетом в отставку 1 февраля 1937. Его место занял генерал Хаяси – тот самый, уволенный ранее из вооружённых сил после провала путча 26 февраля 1936 вместе с другими симпатизантами мятежников. И года не прошло, как он – на вершине власти, разумеется, уступая формально императору, но всё равно. Жест это, судя по всему, был со стороны армейцев подчёркнутым, символическим. Сам Сэндзюро Хаяси не имел особенных политических амбиций, ещё меньше – навыков гражданского управления. Он уйдёт уже через 4 месяца, едва ли успев что-то в Японии поменять, но демонстрация силы армейцев прошла вполне успешно. Может быть даже и слишком. Они затронули того, кого, конечно, не желали – Хирохито. Ведь именно он некогда настоял на отставке Хаяси и прочих. Император, при всех особенностях своего стиля правления, на сей раз – едва ли не первые, решил взять инициативу в свои руки. Но что он мог сделать? Армия к этому моменту была практически тотально политизирована и вполне едина – не целиком же её разгонять? Попытка вновь некими посторонними по отношению к ВС силами начать расследовать деятельность тайных обществ почти неизбежно повела бы к новому взрыву насилия и путчу. Сёва, конечно, никто не осмелился бы тронуть лично, но всё как минимум вернулось бы на круги своя с убийством очередного премьера, или дополнительно усугубилось бы. Нет, требовалось повести более тонкую игру. И появляется фигура Коноэ.

Фумимаро Коноэ

Кто он такой? Прежде всего – представитель высшей родовой знати. Семейство Фумимаро состоит в родстве с императорским домом, причём с незапамятных времён. Тем самым, как надеялся Хирохито и ряд людей из его окружения, Коноэ будет гарантирована личная безопасность – подчёркнуто почитая императора и всю его родню, военные не решатся попросту убить нового главу кабинета. Во-вторых, Коноэ должен был с готовностью поддерживать армейские концепты во внешней политике: сближение с Германией, более решительный стиль в отношении архитекторов Версаля, резкий до предела антисоветизм (за время правления нового премьер-министра количество стычек и провокаций на советско-маньчжурской границе возрастёт на порядок, дойдя в итоге до полномасштабных боёв у озера Хасан – о них, впрочем, ещё будет сказано подробнее). Вот только поддержка эта должна была осуществляться почти исключительно на словах, с постоянными проволочками и паузами на деле. Так, уже в 1937 начинает обсуждаться перезаключение более строгого и формально-определённого союза с Третьим Рейхом вместо специфического и расплывчатого Антикоминтерновского пакта. Прежде всего усилиями Коноэ решение этого вопроса получится затянуть до 1940, когда будет подписан Берлинский пакт. В целом армию предполагалось "усыпить", на то время, пока наследник рода Фумимаро будет решать главную свою задачу – воссоздать и пересоздать в качестве центра силы парламент империи.

Требовалось ввести в него представителей бизнеса, переработать и перебрать партийную структуру, а главное – вовлечь массы в политику удобным для императора и его приближённых путём, чтобы позднее можно было бы опираясь не на пулемёты и пушки, не с постоянным риском гражданской, но всё же взять по отношению к армии существенно более твёрдый тон. У Коноэ были очень широкие и разнообразные связи, длительный опыт председательства в Палате пэров с 1933 по 1937 год, он, хотя и с некоторой натяжкой, мог считаться учеником окончательно отошедшего от дел последнего гэнро – Сайондзи Киммоти – некогда, ещё в молодости, он под его руководством участвовал в Парижской конференции 1919 года. Наконец, он был крупным акционером концерна Сумитомо, что давало дополнительные возможности для контактов с дзайбацу. В общем, следует признать, что по всем критериям, так сказать, справочного характера, кандидатура была подобрана идеально. Вот только кроме всего этого есть ещё и психология. Коноэ, получивший высшее юридическое образование, потомственный аристократ, был одним из эталонных примеров психотипа колеблющегося интеллигента. Он постоянно осторожничал и деликатничал там, где этого делать было совершенно ненужно, разводил интриги и тайны мадридского двора там, где необходимо было высказываться максимально прямо, а главное, кажется, просто не обладал личной храбростью в той степени, которой от него требовали эпоха и его пост.

Возможно, будь у Коноэ больше времени до начала кризиса, его методы и дали бы результат, но в реальности его оказалось не просто мало, а очень мало: 4 июня 1937 он вступил в должность, а уже 7 июля гром грянул. В итоге на заседаниях пяти ключевых министров правительства творилось нечто совершенно потрясающее. Хороший пример даёт рассказ присутствовавшего там морского министра Йонаи своему коллеге Ямамото:

— Заседания пяти министров просто потеря времени. Думаешь, что примем хоть какое-то решение или министр иностранных дел и армия достигли наконец какого-то соглашения; потом следует телефонный звонок и ты слышишь: „Видите ли, вернулся я в генеральный штаб военного министерства и встретил раздражение коллег. Вероятно, политика армии уже выработана; был бы вам благодарен, если бы вы аннулировали то, о чем мы только что договорились“.

Коноэ не мог, не смел и не решился в итоге ясно потребовать от армии найти такой способ решения вопроса, который однозначно исключал бы развязывание крупномасштабного конфликта. Зато он сделал нечто иное. Он решил начать прямые переговоры с китайскими лидерами, чтобы заключить как можно скорее некое соглашение непосредственно с ними, прежде всего, как не дико это прозвучит, в обход собственных вооруженных сил, до последнего момента сохраняя сам факт неких консультаций от них в тайне. За время пребывания Сунь Ятсена в Японии в 1895-1911 годах у основателя Гоминьдана там появилось немало хороших знакомых. Договорившись (без каких-либо документов, конспиративно, в ходе личных бесед) с несколькими такими людьми, Коноэ обычными коммерческими пароходами должен был переправлять их в Китай, чтобы там они завязали от его имени контакты с Нанкинским правительством. Кончилось всё трагикомично: Миязаки Рюсуке, сын Миязаки Тотен (активного сторонника Сунь Ятсена) уже готовился подняться на борт корабля в Кобе, отплывавшего в Шанхай, когда военная полиция без предупреждения и не сообщая, по какому приказу действует, арестовала его и помешала отъезду в Китай. Коноэ перехитрил сам себя – у его человека не было ни дипломатического, ни какого-либо иного официального статуса, так что формально ничего особенного не происходило. Миязаки продержат под арестом около десяти дней, потом, когда для челночных рейдов в Поднебесную станет уже слишком поздно, отпустят. И за всё это время премьер так и не наберётся смелости что-либо предпринять, потому что у армейской фракции появилось живое доказательство факта закулисных и скрытых, естественно, в том числе и от общественности, переговоров с противником. Уничтожающий компромат! Глава кабинета на веки вечные потерял бы лицо. Как именно военная полиция вообще узнала о посланнике? Вопрос, но, по ряду свидетельств, в самый последний момент Коноэ всё же рассказал о своём замысле военному министру Сугияме – и тот его якобы одобрил. Очень вероятно, что уже через час или два после этого "одобрения", если дело и правда обстояло так, генерал уведомил кого следует о пассажире, ожидающем отплытия в Кобе…

Фактически действительно серьёзные бои начались 27 июля, когда японцы осадили китайские части в Тунчжоу, вследствие чего один китайский батальон вынужден был идти на прорыв в Наньюань, а также приступила к бомбовым ударам по китайским войскам вокруг Пекина авиация империи. 28 июля 20-я дивизия японцев и три отдельных смешанных бригады начали наступление на Пекин, поддержанная с воздуха авиацией. Основная атака была направлена на Наньюань, вспомогательная — на Бэйюань. Завязались тяжёлые бои, заместитель командующего 29-й полевой армией генерал Тун Линьгэ и командир 132-й дивизии генерал Чжао Дэнъюй были убиты, китайские войска понесли крупные потери. Однако бригада китайской 38-й дивизии под командованием генерала Лю Чэньсаня отбросила японцев от Ланфана, а китайский 53-й корпус с частью 37-й дивизии отбили железнодорожную станцию Фэнтай.

Тем не менее, успехи были временными – что было дальше вы уже знаете – Пекин/Бэйпин пал 8 августа. Мог и раньше, но произошло событие, которое очень тяжело отзовётся на будущем ходе войны в отношении жестокости её ведения со стороны японцев – так называемое Восстание в Тунчжоу. Как мы помним, на службе у японцев состоял целый ряд китайских вольных варлордов со своими, теперь уже достаточно небольшими: от 1500 до 10 000 человек, армиями. Всевозможные Силы небесной справедливости и т.п., амбициозные командиры которых очень надеялись создать себе на своеобразном фронтире между Китаем и Маньчжоу-Го свои квазигосударства, а в идеале – позднее стать действующим лицом в альтернативном Нанкину правительстве. Стоили такие отряды японцам мало – правда и разбивались легко. Но в период развёртывания инцидента у моста Лугоу в масштабное столкновение о них не то чтобы забыли, но держали до времени в тылу – в первую линию выдвигались собственно национальные японские формирования. Начались боевые действия. И тут внезапно выяснилось следующее – если генералы были готовы служить хоть сатане, лишь бы обрести власть, а офицеры, хотя и не испытывая особенного энтузиазма по поводу того, что им, судя по всему, в дальнейшем предстояло уже не в небольших стычках, а в крупных сражениях, массово, убивать соотечественников, тянули лямку, то солдаты были куда менее лояльны. Набирали в эти армии полунасильственным способом, шла туда и беднота и всевозможные отщепенцы и сорвиголовы. Но одно дело – пограничная возня, вооруженная борьба за влияние – таков был весь Китай с 1911 года. И совсем иное – помогать интервентам в войне, которая может решающим образом сказаться на будущем всей Поднебесной, обратив её в японский протекторат. Кто-то из страха – это намного опаснее, а японским командирам нет резона беречь китайское пушечное мясо, кто-то – по более высоким мотивам, но всё большее количество бойцов таких вот армий стало задумываться о будущем. А дальше произошло следующее: в середине июля 1937, пока ещё шла странная "не совсем война" перед стенами городка Тунчжоу (находившегося в пограниченой демилитаризованной зоне в провинции Жэхэ, где и базировались отряды мелких милитаристов) разместились лагерем около 800 солдат 29-я армии НРА, подчинённые генералу Сун Чжэюаню, которые, несмотря на протесты командующего японским гарнизоном, отказались уйти. Судя по всему, уже на этой стадии Сун Чжэюань достиг договорённости с главой Восточного Цзи Инь Жугэном, который рассчитывал использовать помощь гоминьдановских войск, чтобы освободиться от японского контроля…

27 июля с началом, как было сказано выше, серьёзных боёв, командующий японскими войсками потребовал от солдат Сун Чжэюаня разоружиться. Когда они отказались — начались боевые действия. Уступающие в численности и огневой мощи, зажатые между японскими войсками и городской стеной китайские солдаты находились в ловушке по всем рассчётам имели шансы только на героическую гибель. Однако то ли их готовность к самопожертвованию произвела такое сильное впечатление на солдат, воевавших на японской стороне 1-го и 2-го корпуса Восточно-Хэбэйской армии, то ли дело было в неких секретных договорённостях, а, всего вероятнее, что и то, и другое, но китайцы- коллаборационисты отказались идти в атаку. Вечером 28 июля японцы, взбешенные неповиновением, начали артиллерийский обстрел в районе их казарм, но вызвали этим реакцию, обратную той, на которую надеялись – не страх, а ярость отчаяния. Ночью 28 июля около 5000 человек из состава 1-го и 2-го корпусов Восточно-Хэбэйской армии окончательно взбунтовались и повернули оружие против японцев. Это были люди, которым было практически нечего терять, доведённые до крайности. И не щадили они никого. Помимо японских военнослужащих, убитыми по всем окрестностям оказались также 250 японских гражданских лиц. Удалось спастись лишь 60.

Выжившие японцы

При этом убивали… затейливо. Японские источники утверждают, что большинство женщин было изнасиловано и прикончено извращёнными способами – и, судя по всему, не врут. Большая часть города была уничтожена в ходе боёв.

Разумеется, потом практически все восставшие оказались окружены и истреблены. Но с этого момента, примерно с 1-2 августа 1937, когда подробности о случившемся дошли до японских газет, а от них – к массам читателей, решающим образом изменилось восприятие происходящего рядовым жителем Империи Восходящего солнца. Армия, рассчитывавшая на то, что после информационного удара по общественному мнению, уже никто не будет способен остановить разворачивающиеся боевые действия, поспособствовала тому, чтобы чёрной краски для убийц и красной, кровавой, для их жертв авторы статей не жалели. В итоге то, что ещё недавно было противоборством с Гоминьданом и Чаном Кайши, при том что есть и другие, лояльные, "свои" китайцы, превратилось для многих в вооруженную борьбу с китайцами вообще, как с народом во-первых варварским, а во-вторых априори и тотально ненавидящим Японию. Уже очень скоро, когда будут вестись бои за такие громадные города, как Шанхай, а затем и Нанкин, это приведёт к катастрофическим последствиям…

После падения Пекина разбитые китайские войска стали отступать в южном и западном направлениях. Чтобы окончательно разгромить противника и принудить Чан Кайши подписать мир на своих условиях, японцы начали преследование противника, намереваясь разгромить его быстрым ударом. Однако китайские войска отходили ещё быстрее, не вступая в сражение, и японская операция выродилась в преследование отступающего противника по расходящимся направлениям вдоль железных дорог. Несмотря на то, что постепенно состав образованной японцами Северокитайской армии был доведён до 160 000 человек, фронт растягивался так, что они всё равно могли или являть собой тоненькую цепочку с ничтожными плотностями, или концентрироваться только по основным линиям, затрудняя оперативный манёвр. Коммуникации удлинялись, снабжение войсковых группировок становилось всё более трудным делом, территория, удалённая от ж/д веток и крупных городов, де факто не контролировалась, там начали образовываться первые партизанские отряды. К началу сентября 1937 стало ясно – догнать и окружить 29-ю армию, или другие серьёзные китайские силы без риска полностью утратить адекватное управление собственными войсками и возможность планомерно продолжать операции в Китае не выйдет. Северокитайский фронт получил стоп-приказ из Токио, однако он был проигнорирован целым рядом командиров на местах, продолжавших всё менее слаженную погоню за противником через провинцию Шаньдун.

К ним мы ещё вернёмся. В целом в Северном Китае для японцев всё пока было очень похоже на 1931-1932: война рельсов и переходов, минимальные потери, нечастые и оканчивающиеся победой за явным преимуществом столкновения с противником.

Война рельсов — японские солдаты на дрезине

Но в это же самое время на юге разворачивалось другое, несравненно более ожесточённое сражение. В том числе именно из-за него двигавшиеся от Пекина силы генерала Тэраути осаживали, напоминали им об осторожности и осмотрительности. Речь идёт о Втором Шанхайском сражении. Здесь двойственность и неясность, характерная для начального этапа этой войны (которую, к слову, пока ещё никто формально не объявлял), проявила себя в полной мере. Для того, чтобы дальнейшее изложение было понятным, нужно ясно представлять себе то, что никакого единого и формально, на уровне всех ВС в целом, тем более – всей Империи, принятого плана действий против Китая, который был бы подобен, скажем, подобно плану Барбаросса, не существовало в природе. Был не детальный план, даже не замысел, а скорее владевшая значительной частью умов в сухопутных силах идея о необходимости нанесения удара по Поднебесной. Существовали планы действий войсковых соединений – от мелких и мельчайших уровней, до уровня Квантунской армии и Гарнизонной армии в Китае включительно на случай развития конфликта и эскалации боевых действий, но не более того. Скажем, присылка тех или иных подкреплений из метрополии в подобные планы не входила и этот вопрос решался, как мы помним, особо, на уровне кабинета министров. В целом существовало понимание, что бои, если они начнутся, разгорятся прежде всего в районе между Стеной и Пекином/Тяньцзинем, где для этого были наилучшие условия. В дальнейшем, когда инцидент на мосту Лугоу получил своё развитие, всё внимание армейского командования также было сконцентрировано именно там.

К чему это говорится? Дело в том, что изначально японская армия вообще не планировала каких-либо наступательных действий в Шанхае, причём не только на уровне неких готовых оперативных документов, но и принципиально, как идею. Частично это можно объяснить тем, что крепка была ещё память о том, насколько тяжелее были бои в городе по сравнению с продвижением в Северном Китае в прошлый раз. Частично - стремлением иметь консолидированный, более удобный для управления фронт. Ну и, наконец, но не в последнюю очередь, армейцы предполагали свалить задачу по обеспечению безопасности в Шанхае на Императорский флот, тем более, что с 1932 года город, фактически, находился под контролем Японии. Если китайцы имели право сохранить там только полицию, а военные части держать на расстоянии не менее 30 км, то японцы были обладателями целого ряда фабрик и складов, и многие из них были построены с учётом военных требований, капитально, с возможностью превращения в укреплённые пункты. Штаб-квартира японской морской пехоты находилась возле текстильной фабрики, а всего в городе было порядка восьмидесяти бункеров и других военных сооружений. Корабли японского 3-го флота (разумеется, лёгкие) имели возможность патрулировать реки, протекающие через Шанхай, и весь город находился в зоне действия их орудий. Всего этого с точки зрения сухопутных войск было более чем достаточно.

Флотское командование узнало о том, что на нём висит оборона Шанхая, в тот же момент, когда и о том, что вообще в Китае начинаются полномасштабные военные действия – в самый последний. И немедленно выразило армейцам свой решительный протест. Однако вплоть до 10 августа, несмотря на то, что министр флота Йонаи озвучил свои требования об армейском содействии на заседании кабмина, сухопутные войска не собирались отправлять сколь-либо заметных подкреплений в Шанхай. В идеале с их точки зрения ситуация там должна была всё время войны оставаться такой же, как и раньше (что уже очевидным образом показывает всю слабость, если не сказать халатность, предварительного планирования).

Теперь взглянем на ситуацию с китайской точки зрения. С 1932 Шанхай только приобрёл в своей значимости для хозяйства Республики. Он был главными воротами Китая в мир, имея в этом качестве и важную символическую значимость. Наконец, и без того не очень хорошо, если не сказать большего, управляемой Национально-революционной армии ещё в меньшей степени, нежели японцам, хотелось получить отдельный, второй фронт. Наконец, в Китае существовала уверенность, что противник непременно и в любой момент будет готов перебросить в район Шанхая подкрепления – то, что Япония могла им в своих планах попросту пренебречь, казалось откровенно невероятным. Одним словом, у Гоминьдана были все основания проявлять осторожность.

Таким образом, до 9 августа 1937 стороны пребывали в странном, подвешенном состоянии. 8 числа, как мы помним, пал Пекин, а в Шанхае в это время – тишина. Впрочем, конечно же, напряжённая, предгрозовая. Гром грянул внезапно для всех в результате весьма странной истории. 9 августа лейтенант японской морской пехоты Исао Ояма был застрелен при попытке нелегально проникнуть на территорию аэропорта Хунцяо. Неизвестно, действовал ли Ояма на свой страх и риск или выполнял приказ вышестоящего начальства, однако в любом случае этот инцидент накалил обстановку в Шанхае. И та, и другая сторона получили массу поводов для претензий. Аэродром был гражданским, охранялся, соответственно, он полицией, а конкретно так называемыми Отрядами по поддержанию порядка. Японцы, не без оснований, немедленно заявили, что китайская сторона секретным образом проводила среди бойцов этих отрядов не полицейское, а чисто военное обучение, а также что их вооружение и методы также не соответствуют таковым у нормальной полиции. В то же время, никаких прав у покойного лейтенанта на вторжение на суверенную китайскую территорию аэродрома не было, так что 10 августа генеральный консул Японии извинился за действия Оямы. Всё это звучит достаточно странно, если не сказать дико с учётом того, какие бои уже шли к этому времени в Северном Китае, но и та, и другая сторона пока ещё не решалась переводить начавшееся выяснение отношений из категории пусть и вооружённого, но локального конфликта, вроде тех, что уже имели ранее, в полномасштабную, отменяющую весь комплекс предыдущих гласных и тайных соглашений войну. Во всяком случае, первой.

Глава 13

Как бы там ни было, несмотря на извинения и сожаления, японцы формально потребовали, чтобы китайцы убрали Отряды по поддержанию порядка и разрушили возведённые ими укрепления вокруг города – в соответствии с положениями Шанхайского договора 1932. Занятно, что даже на этой стадии прослеживается разница между армейской и МИДовской, гражданской линией империи. Мало того, китайцев совершенно недвусмысленно предупреждают о том, что армию метрополия контролирует плохо: всё тот же консул заявил, что то, что застрелен японский офицер, рассматривается японской армией (армией, не правительством, которое извинилось!) как унижение, и что малейшая провокация взорвёт ситуацию. Военные действительно засуетились: наконец принимается во внимание позиция флота, в Шанхай начинается отправка подкреплений.

С китайской точки зрения инцидент с Оямой был ещё одной провокацией, ничем не отличавшейся от прочих «инцидентов» 1930-х. После того, как первые новые части Империи Восходящего солнца начали появляться в порту, в Нанкине принимается окончательное решение. В ответ на передислокацию японских войск Чан Кайши 11 августа отдал приказ на введение китайских войск в шанхайский регион. В целом для Чана Кайши утрата Шанхая и прилегающей провинции Цзянсу было бы экономическим Армагеддоном – там были все основные промышленные мощности страны, там – инвестиции, там какая-никакая наука. Там Гоминьдан пытался почти десять лет строить Новый Китай. Сочтя, что Япония так и так сделала первый ход (но почему-то робкий и запоздалый), что боёв всё равно не избежать, Чан Кайши и его окружение отбросили все прежние страхи и решили попытаться действовать на опережение, навязать противнику свою волю – и, быть может, даже изменить ход неудачно начавшейся войны. Прежде всего же они решились её, эту войну, признать и вести совсем упорством и последовательностью. Именно 11 августа 1937 была похоронена вся предыдущая половинчатая политика, дана широкая дорога идеям Единого фронта. Чан Кайши твёрдо и окончательно – прежде всего для самого себя, сделал именно борьбу с японской интервенцией основным приоритетом.

Что же, исходя из этого, требовалось стране? Во-первых, сохранить экономическую основу для дальнейшего долгосрочного сопротивления. Во-вторых, углубить политическую консолидацию и с пользой реализовать в виде каких-то конкретных шагов массовую антияпонскую мобилизацию простых китайских граждан, понявших, что на сей раз всё действительно всерьёз. В-третьих, перехватить инициативу, заставить японцев отвлечься от северного направления, где их пока нечем было останавливать. Все эти задачи могли быть решены в ходе масштабного и смелого наступления на Шанхай крупными силами. Руководство было вручено генералу Чжану Чжичжуну, который ещё в 1932 возглавлял 5-ю армию, ведшую бои в городе, а после много лет (в том числе в сотрудничестве с немецкими специалистами – да-да, тогда ещё не было союза Берлина и Токио) строил рубежи обороны вокруг 30 километровой шанхайской демилитаризованной для Китая зоны. Генерал ясно видел недостаточную оснащённость и обученность даже лучших сил НРА по сравнению с японцами. Сильными сторонами были только достаточно высокий боевой дух, многочисленность и хорошее знание местности. Как следствие, Чжичжун решил организовать немедленную концентрическую атаку максимумом возможных сил и как можно скорее, чтобы сбросить японские части в море до того, как имеющиеся смогут выстроить прочную, материально насыщенную оборону, а на помощь им прибудут новые. Иными словами, как сказали бы современные геймеры, планировался полноценный зерг-раш и заваливание мясом – не по тупости или злобности, но просто за отсутствием адекватных выигрышных альтернатив.

Но перед этим – последняя попытка договориться. Впрочем, уже довольно вялая, скорее формальная проверка категорической несовместимости позиций и интересов. Началось с того, что 12 августа на собрании представителей управляющих структур сеттльментов великих держав в Шанхае Япония потребовала надавить на Китай с целью отвода китайских войск от Шанхая, однако мэр Юй Хунчунь заявил, что Япония уже нарушила мирное соглашение, когда начала в июле боевые действия на севере страны. Фактически это означало, что теперь официальная позиция Китая – состояние войны перешло на всю территорию Поднебесной и на весь комплекс японо-китайских отношений. Первые гоминьдановские солдаты при горячем одобрении и под приветственные крики населения начали входить в город. Европейцы и американцы пока безмолвствовали, лишь усилив оборону собственных кварталов. В этот же день, наконец, китайские и японские представители встретились в Нанкине. Японцы опять потребовали, чтобы Китай отвёл от Шанхая Отряды по поддержанию порядка и вывел из пригородов все регулярные войска. Китайцы настаивали, что японские требования об одностороннем китайском отступлении являются неприемлемыми, так как обе страны уже воюют в северном Китае. В итоге мэр Юй заявил, что китайские власти могут гарантировать, что китайские войска не будут стрелять, если им не придётся стрелять в ответ. Япония со своей стороны возложила всю ответственность на Китай, так как именно Китай разместил свои войска вокруг Шанхая. Переговоры завершились ничем. Уже 13 августа начались первые перестрелки. Около 3 часов дня японские войска прошли по мосту Бацзыцяо в районе Чжабэй и атаковали ряд целей в городе, на что китайская 88-я дивизия ответила миномётным огнём. Спорадические перестрелки продолжались, пока около 4 часов дня японское командование не приказало японским кораблям 3-го флота, находящимся в реках Янцзы и Хуанпу, открыть огонь по китайским позициям в городе. Вечером Чан Кайши отдал Чжан Чжичжуну приказ начать на следующее утро наступление китайских войск. Утром 14 августа китайские ВВС бомбили японские цели, а в 3 часа дня китайские сухопутные войска атаковали японские позиции.

Части НРА на улицах Шанхая. Обратите внимание на Штальхельм, сменивший британскую каску — «тазик для бритья»

В тот же день китайское правительство опубликовало «Прокламацию о самооборонительной войне сопротивления». В нём, хотя ответственность и возлагалась на Японию, и она объявлялась стороной-агрессором, китайское правительством формально фиксировало состояние войны между странами, т.е. юридически это Китай объявил войну Империи Восходящего солнца. Вот такие кульбиты…

Китайцы старались как можно быстрее развивать наступление и, не считаясь ни с чем, рвались к порту. По плану генерала Чжичжуна 88-я китайская дивизия должна была атаковать японский штаб в Чжабэе, а 87-я дивизия — ударить по укреплённой текстильной фабрике Гунда, где размещалось командование японской морской пехоты.

Японские морпехи сражаются в Шанхае

Чжан рассчитывал, что достигнуть намеченных целей необходимо за неделю – далее мощь японского сопротивления будет лавинообразно нарастать. В самом деле, налицо была классическая гонка за временем. Та и другая сторона могла рассчитывать на успех прежде всего в силу скорости своих действий и замедления действий противника. Японцы должны были максимально интенсифицировать свои морские перевозки (причём не имевший флота Китай не мог никак им препятствовать), сковывая любыми средствами части НРА в городе. Чжан Чжичжун, соответственно, успеть решающим образом надломить оборону до прибытия к врагу подкреплений. Проблемы у китайцев возникли почти сразу: оказалось, что японские укреплённые пункты сделаны из толстого бетона, который не пробивался из 150-мм гаубиц — единственного тяжёлого оружия, которое было в распоряжении частей НРА. И никакой отвагой и численностью бетон было не раскрошить. Всё, что могли сделать китайские войска — это подбираться к японским укреплением под прикрытием пулемётного огня, и забрасывать их гарнизоны гранатами. Чаще – просто пытаться блокировать и обходить их. Китайское наступление сильно замедлилось, был утерян элемент внезапности.

После двухдневных попыток что-то сделать с японскими ДОТами и капитальными сооружениями 16 августа ктайский командующий приказал своим людям окончательно перейти на тактику обхода и просачивания, брать под контроль улицы вокруг японских позиций. Каждый раз после успешной зачистки улицы китайцы сооружали укрепления из мешков с песком, постепенно окружая каждый из японских опорных пунктов.

Китайцы за мешками с песком

Поначалу эта тактика была успешной, и китайцы в течение дня смогли ликвидировать целый ряд японских постов непрерывными ударами с тыла и флангов, а также полным прерыванием сообщения и снабжения (всё же, настоящими укреплениями – автономными и глубокими, японские оборонительные точки не были). Пехотные контратаки японцев вязли в китайской людской массе. Помогало своим и местное население. Выход нашёлся в формировании мобильных групп бронетехники, которые японцы пустили по наиболее широким улицам с единственной задачей – непрерывно деблокировать тех, кого НРА норовила оставить у себя в тылу. Средств борьбы с танками у китайцев не было почти вовсе. Иначе – гореть бы японским машинам во множестве на шанхайских дорогах. Но ни пушек, ни даже противотанковых ружей не было. Проходя на скорости через массы врагов, как нож сквозь масло, японские танки сделали своё дело – армии империи удалось удержать не менее половины Шанхая на 18 августа 1937, когда китайское наступление было прекращено.

В невиданном прежде в Азии масштабе велась война в воздухе. Почти все наличные силы ВВС НРА поддерживали атаку. 14 августа ВВС Китая нанесли бомбовый удар по стоявшему в реке Хуанпу японскому крейсеру «Идзумо». Часть бомб при этом упала в Шанхайский международный сеттльмент, что привело к многочисленным жертвам среди мирных жителей. Японские ВВС нанесли ответный удар, и 4-я эскадрилья ВВС Китая под командованием капитана Гао Чжихана на советских самолетах И-15, И-16, И-153 сбила 6 японских самолётов, не потеряв при этом ни одного. В 1940 году в честь этого события правительство Китайской республики объявит 14 августа «Днём ВВС». С 15 по 18 августа шли интенсивные воздушные бои. Китай не имел собственной авиапромышленности, его авиация состояла из тех самолётов, которые удавалось приобретать в других странах, и им постоянно не хватало запчастей и снаряжения. Здесь время тоже сыграло против Республики. Поле 18 числа со стороны китайцев интенсивность действия ВВС будет непрерывно затухать, увеличиваясь у их противника. В целом за время Шанхайского сражения ВВС Китайской республики заявили о 85 сбитых японских самолётах и 51 потопленном корабле – явно завышенные цифры, а сами при этом потеряли 91 самолёт, что составило половину всего боеспособного авиапарка.

В Японии же шли лихорадочные приготовления к присылке войск в Шанхай. В Токио хорошо понимали – положение крайне нестабильное, во многом то, что позиции удалось удержать, это просто следствие удачи. Китайцы подтягивают к городу новые силы и могут попытаться ударить снова. 15 августа японцы сформировали из 3-й и 11-й дивизий Шанхайскую экспедиционную армию, командиром которой стал генерал Иванэ Мацуи. Когда 19 августа эти силы уже грузились на корабли, военные одержали важную политическую победу – они публично вынудили едва ли не на причале премьер-министра Коноэ заявить, что японо-китайский конфликт может быть разрешён лишь на поле битвы, независимо от попыток третьих стран организовать переговоры и что изначальный план локализации конфликта теперь изменён на план тотальной войны, конечной целью которой является принуждение китайского правительства к экономическому и политическому сотрудничеству с Японией. С 23 августа Япония приступила к бомбардировкам Нанкина и других городов центрального Китая, в этот же день Шанхайская экспедиционная армия прибыла на фронт.

Чан Кайши тем временем, недовольный решением Чжичжуна об остановке, фактически отстранил его от командования, заменив своими эмиссарами, а частично взял дела под личный и прямой контроль. Помимо патриотизма солдат стали гнать вперёд жестокими наказаниями и репрессиями. Из Нанкина начали прибывать первые крупные подкрепления – 36-я дивизия. В ней, едва не единственной в армии Китая, имелись на вооружении танки. Решено было отправить её в атаку на доки Хуэйшань на северной стороне реки Хуанпу. Тем временем 87-я дивизия прорвала японскую оборону в Яншупу и стала наступать на доки Хуэйшань вместе с 36-й дивизией. 22 августа бронетехника 36-й дивизии дошла до доков. Казалось ещё чуть-чуть – и японцам будет некуда высаживаться! Но… долго удерживать захваченные позиции танкисты не смогли. Произошла классическая история, которая позже будет головной болью и для куда более организованных армий, чем НРА: китайская пехота не была обучена совместным действиям с танками, отстала от них, а без пехотной поддержки танки становились уязвимыми для японского противотанкового оружия и обычной артиллерии, бившей прямой наводкой. В центре города всё ещё было немало пулемётных точек, отсекавших пехотинцев и заставлявших их залегать. Те немногие части, что смогли пройти с танками сквозь доки, были пойманы японцами в ловушку и уничтожены с помощью пулемётов и даже огнемётов. При этом, хотя китайцам и удалось оттеснить японцев к реке Хуанпу, потери были очень высокими: к примеру, только ночью 22 августа 36-я дивизия потеряла более 90 офицеров и порядка 1000 рядовых.

Всё же доки как возможное место организованной разгрузки десанта оказались выведенными из строя. В ночь с 22 на 23 августа под прикрытием корабельной артиллерии японские 3-я, 8-я и 11-я дивизии произвели высадку с моря в посёлках Чуаньшакоу, Шицзылинь и Баошань, находящихся на северо-восточном побережье примерно в 50 км от собственно Шанхая с целью стремительным и могучим рывком выйти завязшим в городе китайцам во фланг и тыл и уничтожить их.

Японцы высаживаются на побережье около Шанхая

Многие из китайских подразделений, воевавших в городе, пришлось экстренно перебазировать к побережью для отражения десанта. В целом, однако, Чан Кайши ожидал возможного подобного развития событий. Он смог выделить даже целую армию – 18-ю, пусть и хуже оснащённую, но свежую, для парирования угрозы. Японцы сильно превосходили китайцев в огневой мощи, и начинали высадку с авиационных и артиллерийских ударов по китайским укреплениям на побережье, однако по окончании бомбардировки китайские войска вновь занимали свои позиции и встречали огнём японских десантников. Бои между японскими десантниками и китайскими силами береговой обороны продолжались в городах и деревнях побережья в течение двух недель. Так как у китайских войск имелось лишь лёгкое стрелковое вооружение, авиаподдержка была недостаточной, а китайского флота практически не существовало, то они понесли тяжёлые потери, от некоторых полков осталось лишь по несколько человек. Песчаные почвы не позволяли соорудить сильных укреплений, а те, что удавалось возвести, не обеспечивали хорошей защиты. Многие траншеи были размыты дождями, а японские бомбардировки не позволяли их восстанавливать. Впрочем, в отношении полевых укреплений то же можно было сказать и о японцах, которые были к тому же сильно зажаты. В итоге вышла жесточайшая мясорубка. Опорные деревеньки у пляжей регулярно переходили из рук в руки: очень часто японцам удавалось занять днём какой-нибудь населённый пункт при сильной поддержке с моря лишь затем, чтобы потом потерять его из-за ночной китайской контратаки. Крайне жестокие бои развернулись за прибрежный городок Баошань (ныне – в городской черте Шанхая), владение которым той или иной стороной обеспечивало бы связность, или раздельность позиций японского десанта и сил в доках. От НРА оборонялись части 98-й дивизии – вернее будет сказать её остатки, в дальнейшем они будут сведены даже не в полк – в батальон. 5 сентября японцы окружили город, но командующих гарнизоном Яо Цзыцин приказал своим людям стоять до последнего. Японская морская артиллерия практически стёрла строения Баошаня с лица земли, сам Яо погиб в одной из рукопашных схваток в ходе боёв на улицах. 6 сентября китайский шверпункт пал. Погиб весь защищавший его сводный батальон за исключением одного человека…

11 сентября, после падения Баошаня, китайская армия заняла оборону у городка Лодянь, самого по себе совершенно ничтожного, но стоящего на важной дорожной развязке - через него проходили дороги, связывавшие между собой Баошань, центр Шанхая, Цзядин, Сунцзян и ряд других населённых пунктов. В результате фронт вытянулся от городской части Шанхая вдоль реки Хуанпу к северо-восточному побережью. Китайское наступление в городских кварталах окончательно остановилось, и ситуация стала патовой: обе стороны несли в городе тяжёлые потери, но изменения в начертании линии фронта при этом происходили минимальные. Непосредственно в Шанхае непрерывные позиционные городские бои были столь же кровопролитными, сколь и вне его.

Разрушения в городе

Та и другая сторона с сентября 1937 стала усиленно подтягивать в регион новые силы, сознавая – это главная битва года. В пиковые моменты суммарно участниками сражения будут задействовано немногим менее миллиона солдат! 600 000 – у китайцев, вдвое меньше – у императорской армии. Для обороны Лодяня китайцы сконцентрировали порядка 300 тысяч солдат, в то время как японцы, для которых его взятия означало возможность выйти во фланг неприятелю в городских кварталах, подвели свыше 100 тысяч человек, поддержанных танками, корабельной артиллерией и авиацией. При этом ширина фронта была более чем скромной – плотности были едва не как во Фландрии в Первую мировую. Интенсивность последовавших боёв привела к тому, что даже привычные ко всему после эры милитаристов китайцы их назвали «кровавой мясорубкой». Японцы обычно начинали наступление днём с авиабомбардировки, после чего запускали аэростаты, с которых искали оставшиеся непоражёнными китайские цели для их последующей обработки артиллерией. Затем, под прикрытием дымовых завес и при поддержке танков, в атаку устремлялась японская пехота. Пехотному наступлению помогали японские самолёты, осуществлявшие штурмовку китайских укреплений. Китайцы оперативно осваивали тактику, характерную для всё той же ПМВ – они оставляли на передовых позициях небольшое количество войск, отводя основные контингенты в тыл, и возвращая на передовые линии после прекращения обстрела, когда японская пехота выходила в атаку. В целом основу обороны составляли массовые контрудары крупными резервами.

Китайцы контратакуют

Вследствие этого потери в войсках Чэнь Чэна, сражавшихся за Лодянь, составляли до 50%. Но не следует думать, что адом борьба казалась только со стороны Поднебесной. Японцы, также как и их враг, не имевшие реального опыта “фронта без перемен”, не знавшие о штурмовых группах и тоже любивших удары плотными пехотными массами, также теряли очень много людей, что лишь частично компенсировалось мощью средств поражения. Лодянь был оставлен только в самом конце сентября, когда армия империи была уже слишком измотана, чтобы решающим образом этим воспользоваться. Удалось только взять городок Люхан, находившийся к югу от Лодяня, и выйти к реке Юньцзаобинь. В случае её форсирования снабжение китайцев в Шанхае чрезвычайно осложнилось бы, что, по всей видимости, вынудило бы их к отходу из городской черты – вот только как раз этого-то японцы сделать уже и не могли.

Необходимо было срочно что-то решать, из чудовищной позиционной ничьей было решено выбираться радикальными методами. 1 октября, по совету (реально - завуалированному требованию) военных, премьер-министр Коноэ решил объединить северокитайский и центральнокитайский театры военных действий в рамках единого, решающего октябрьского наступления. Направление ударов сосредоточенных под Шанхаем сил должно было внезапно измениться с юго-западного на северное, а силы Северокитайской армии должны были несколько сместить и ускорить своё продвижение. Дорогое и рискованное, это генеральное наступление давало шанс на окончательный и полный успех – и триумфальное завершение войны.

О том, как это будет реализовано на практике, чем окончились бои 1937 года и что было дальше – в следующей части.

Глава 14

В прошлой части серии мы остановились на 2-м Шанхайском сражении, превратившемся в страшную мясорубку и на ином решении, которое начало искать японское командование. 1 октября, по совету (реально - завуалированному требованию) военных, премьер-министр Коноэ решил объединить северокитайский и центральнокитайский театры военных действий в рамках единого, решающего октябрьского наступления. Направление ударов сосредоточенных под Шанхаем сил должно было внезапно измениться с юго-западного на северное, а силы Северокитайской армии должны были несколько сместить и ускорить своё продвижение. Дорогое и рискованное, это генеральное наступление давало шанс на окончательный и полный успех – и триумфальное завершение войны.

Организация подобного удара сразу по необходимости должна была натолкнуться на значительные трудности. Войска в центральном Китае были сильно стеснены и скованны. Хотя в целом к 1 октября 1937 инициатива во 2-м Шанхайском сражении была скорее уже на стороне Империи, тем не менее, любой неосторожный шаг мог это положение изменить на противоположное. Позиционное сражение – фронт-цугцванг, где наступающий всегда несёт большие потери и больше рискует, нежели защищающийся, а китайцам с японцами благополучно удалось создать себе свой локальный филиал ада аля Фландрия Первой мировой. В целом китайцам было, в крайнем случае, куда отступать, в то время как позади японских дивизий было только море. Да, на нём господствовал безоговорочно Императорский флот – но как много у него может оказаться времени на эвакуацию достигшей уже очень внушительных размеров группировки, если дела пойдут неважно? В общем, хотя от Шанхая до Нанкина была куда ближе, чем с территории Северного Китая, именно Северокитайская армия по необходимости должна была играть роль молота в предстоящем наступлении, а Шанхайская экспедиционная армия – только роль наковальни. Хорошо, пусть так. Но и в этом варианте имелись свои нюансы и сложности. Как мы помним, в августе-начале сентября Северокитайская армия наступала почти свободно, борясь скорее с пространством и логистикой, нежели с врагом, а также со всё возрастающим шапкозакидательством со стороны собственных командиров уровня полк-дивизия, которые вообще перестали считать китайцев за угрозу. Это в свою очередь привело к весьма опасному “ресурсному” подходу к проведению военных операций. Основной удар Северокитайской армии был направлен на неподконтрольную японским марионеткам часть китайской провинции Чахар и далее в Шанси главным образом по той причине, что в них имелись достаточно существенные запасы ценного сырья (например угля в районе города Датун), а также потому, что в этом районе были неплохие предпосылки для их последующего отделения от центрального правительства Китая (каким бы оно ни было по итогам войны) в виде монгольского населения, а также сохранивших известную власть местных варлордов.

Таким образом, наиболее боеспособные части японцев в Северном Китае взяли курс, который всё более удалял их от моря, разобщал не только с центральнокитайским районом боёв, но даже с той частью собственных сил, которая вышла к берегам реки Хуанхэ. Проблемы управляемости и снабжения начали нарастать лавинообразно – в такой степени, что китайцы всё же смогли начать ими пользоваться. Традиционно они давили численностью – в ходе так называемой битвы за Тайюань с их стороны (а там одновременно действовали части НРА, коммунистов, объединённых в 8-ю армию, но сохранявших самостоятельность, а также ряда варлордов, так же формально включенных в общую армейскую иерархию, но де факто державшихся наособицу) участвовало в сражении до 580 000 человек против примерно 140 000 у Японии. Правда сама битва очень сильно отличалась от того же Шанхая. Фронт был протяжённым и подвижным, а основной тактикой китайцев было наводнять любые возникающие бреши между продвигающимися колоннами врага, непрестанно беспокоить полупартизанскими атаками коммуникации, чередовать жесткую оборону со стремительными отходами – благо почти полное отсутствие тяжелого вооружения это позволяло.

Японская походная колонна. Солдаты тащат на себе разобранные орудия

Иногда, особенно ввиду расслабленности японцев после первых побед, такая тактика приносила успех. Например в ходе Пинсингуаньского сражения 24-25 сентября 1937 примерно 6000 человек из 115-й дивизии китайцев нанесли внезапный удар с нескольких сторон по проходящим в узком дефиле частям 5-й дивизии Императорской армии и сумели в значительной степени разгромить её, уничтожив и взяв в плен до 3000 человек – едва ли не самое тяжёлое и позорное одномоментное поражение Японии с момента начала операций в Поднебесной. Возможно, конечно, что цифра несколько завышена – косвенно об этом говорит тот факт, что 5-я дивизия не утратила боеспособности и уверенно продолжала своё движение вперёд и далее. Пинсингуаньское сражение – очень важный элемент в пропаганде КПК, так как 115-я дивизия находилась под командованием Линя Бяо, весьма известного в будущем функционера, а сама была частью коммунистической 8-й армии. Тем не менее, эпизод всё равно показательный.

Части 115-й дивизии НРА в ходе Пинсингуаньского сражения

Итак, когда в начале октября было спланировано концентрическое наступление на Нанкин, оказалось, что войска, которые, вроде бы как, одерживали победу за победой, проблематично и опасно отводить с фронта и куда-либо перебрасывать из Чахара-Шанси. Вся первая половина октября прошла в тщетных попытках. В конечном счёте стало ясно – та ударная группировка, которую Северокитайская-армия сумеет смонтировать в приемлемые сроки, сможет наступать на почти пустое пространство на том берегу Хуанхэ и далее, но только как вспомогательная. Если у китайцев будет хоть сколько-то свободных сил, чтобы организовать нечто по типу того же сопротивления в Шанси, то не только не выйдет добраться до Нанкина, но вообще всё положение атакующих частей станет весьма и весьма непрочным. Снова необходимо было что-то придумывать – и срочно. Стремительно увеличивался риск вовсе не провести в жизнь задуманного плана до начала 1938 года, а за это время китайцы вполне могут уже сами, перехватив инициативу, навязать Японии нечто совершенно иное. Война становилась всё более затратной, народу легло в землю больше, чем за все предшествующие войны, начиная с Японо-китайской 1894-1895 вместе взятые. И, что хуже всего, китайцы сохраняли монолитность и не собирались идти на какие-либо переговоры. С учётом того, что Республика Китай официально считала оккупированной территорией даже Маньчжу-Го, это была весьма тревожная бескомпромиссность. Под Шанхаем с 11 сентября по 20 октября японцы смогли продвинуться лишь на 5 км, причём в некоторые дни позиции переходили из рук в руки по 5 раз. Если занятие Пекина было почти что военной прогулкой, то теперь всё было совершено по-другому.

В конечном счёте новая инкарнация плана удара по Нанкину вынужденно свелась к неизысканному, если не сказать примитивному, таранному удару по кратчайшей линии. Под Шанхай – в самое пекло, должна была быть высажена новая армия – 10-я. Её сформировали не просто экстренно, а буквально налету. Генерал Хэйсукэ Янагава вступил в командование свежесозданным соединением 20 октября, а уже 5 ноября она должна была высадиться и принять бой. В состав 10-й вошли три дивизии: 6-я, 18-я и 114-я. Эти силы самим фактом нового десанта должны были сначала раскачать, а затем проломить китайскую оборону в районе крупнейшего города Поднебесной, а затем без паузы развернуть преследование и сходу взять китайскую столицу. Нетривиальная задача. А, что ещё хуже, всё это было вполне читаемо даже и для не блещущего систематическим военным образованием командования НРА. Помимо общего анализа, как кажется, сыграла свою роль и разведка. Судя по всему, Чан Кайши каким-то образом заблаговременно узнал о предстоящих японских атаках. Во всяком случае, на это очень похоже. Ночью 26 октября китайские войска начали отходить из городского центра Шанхая. Как правило это связывается с потерей одного из пригородов – Дачана, который окончательно перешёл в руки Шанхайской экспедиционной армии за сутки до этого. Но, во-первых, это мы теперь знаем, что это было окончательно – китайцам ничто не мешало организовать очередную контратаку, благо именно так они действовали уже не раз. Во-вторых, что важнее, автор этих строк долго и упорно искал хоть какую-нибудь карту 2-го Шанхайского сражения. Почти чудом отыскал нечто маленькое на китайском языке (и, к сожалению, ещё и нескачиваемое), но из неё, хоть убейте, я так и не смог понять, каким образом потеря Дачана должна была подорвать обороноспособность НРА в Шанхае в целом. Единственный вариант – Дачан мог стать важным пунктом в случае параллельного развертывания атаки на Шанхай с нового, южного направления – тогда действительно там могли бы замкнуться гипотетические клещи. Только вот ничто в рамках самой позиции на такую возможность не указывает – только некие полученные по иным каналам сведения о подготовке 10-й армии к отплытию.

Так или иначе, решение Чана (а его принял именно он) об отходе было большой, едва ли не стратегической в итоге по своему значению ошибкой. Позиционный фронт есть позиционный фронт. Китайцы несколько месяцев закапывались в землю на почти статичных позициях, сами городские здания и сооружения были весьма удобны для обороны. Главное, всё это вместе позволяло как-то нивелировать общее превосходство японцев в огневой мощи. Теперь солдаты НРА отходили едва не в чистое поле. Сам акт добровольного выхода из Шанхая очень сильно, судя по ряду косвенных свидетельств, сказался на моральном духе бойцов. Если до конца октября он не уступал японскому, то с началом ноября китайцы стали гораздо чаще отступать, в том числе и без приказа. Сам отход был проведён непоследовательно. По политическим причинам Чан не мог полностью оставить Шанхай, так как конференция стран-подписантов Договора девяти держав как раз обсуждала в Брюсселе возможность вмешательства западных стран в японо-китайский конфликт. В итоге одному батальону 88-й дивизии было приказано оборонять склад Сыхан на северном берегу Сучжоухэ – самый край города. Несмотря на героическое сопротивление, все его бойцы были уничтожены или пленены – и армия об их судьбе знала. Первоначальный план Чан Кайши заключался в том, чтобы сражаться южнее реки Сучжоухэ и нанести японцам как можно большие потери, продолжая позиционную войну с опорой на водный рубеж. Находившиеся на месте китайские командиры смотрели на перспективы сражения в новых условиях с большим пессимизмом. Кроме самой реки, местность была открытой, любой контрудар пехотными массами неизбежно обратился бы в кровавую баню. Генералы Ли Цзунжэнь, Бай Чунси, Чжан Факуй и прочие настаивали на том, что китайские войска должны отойти теперь сразу на оборонительные линии Уфу и Сичэн для защиты Нанкина. 28 октября Чан Кайши лично прибыл на линию фронта, чтобы поднять боевой дух солдат, однако положение было безнадёжным. 30 октября японцы форсировали Сучжоухэ, и китайские войска оказались под угрозой окружения.

И вот уже в этих, совершенно иных условиях, который китайцы создали себе сами, 5 ноября в расположенном к югу от Шанхая городке Цзиньшаньвэй на северном берегу бухты Ханчжоувань практически беспрепятственно высадилась 10-я армия. 7 ноября Шанхайская экспедиционная армия и 10-я армия были объединены в Центрально-Китайский фронт под командованием генерала Иванэ Мацуи.

Иванэ Мацуи

Мощным ударом 10-я армия почти мгновенно преодолела 40 километров, отделявших зону высадки от реки Сучжоухэ и сыграла решающую роль в её форсировании. Китайцы повсеместно начали отходить. Причём отход этот был слабоорганизованным, по приказаниям местных командиров, а не общему плану. Чан Кайши до последнего лелеял надежду, что подписанты Договора девяти держав всё-таки введут санкции против Японии. Лишь 8 ноября китайское командование издало приказ об отходе шанхайского фронта. Китайским войскам было приказано отступать к находящимся западнее городкам, а от них — к оборонительным линиям для прикрытия Нанкина. 2-я битва за Шанхай была проиграна. Да, основную часть сил НРА, сражавшихся в районе города, удалось сохранить, но в целом приказ Чана на отход следует признать более чем спорным. Хотя продолжение борьбы в прежней конфигурации после 25 октября и несло в себе известные риски, потенциально оно сулило куда больше. 10-й армии империи пришлось бы пройти через преисподнюю, чтобы окружить китайцев – и далеко не факт, что у неё бы это вышло…

В реальности же 13 ноября 1937 остатки китайских войск начали отход на оборонительную линию Уфу. В творившемся хаосе войска отступали в беспорядке, а достигнув линии Уфу, зачастую обнаруживали, что гражданский персонал, который должен был встретить их и передать им укрепления, бежал, унеся с собой ключи от всех дверей, в результате чего войска не могли воспользоваться готовыми защитными сооружениями. Уже 19 числа линия Уфу была легко сходу прорвана японцами, и китайские войска отступили к линии Сичэн, которую им пришлось оставить 26 ноября. «Китайская линия Гинденбурга», на строительство которой ещё до войны были потрачены миллионы, пала за две недели. Ещё 16 ноября, понимая к чему идёт дело, Чан принял решение о переносе столицы. Однако публичное заявление было сделано только 20 ноября – до этого были опасения, что узнавшие о таком повороте войска просто станут массами сдаваться в плен. Добровольцев, готовых оборонять город, среди старших офицеров было мало, так как все они понимали бесцельность в сложившихся условиях усилий по его защите. Несмотря на осознание того, что силы, которые будут защищать Нанкин, будут уничтожены в тщетной обороне столицы, Чан Кайши решил удерживать город. Он хорошо понимал, что в случае отказа от обороны и после им же инициированного отхода от Шанхая его политической репутации несгибаемого лидера будет нанесён очень серьёзный ущерб. Нанкин был не только столицей страны, в нём располагался мавзолей Сунь Ятсена — основателя Гоминьдана.

К началу декабря японские войска достигли окраин Нанкина. 1 декабря японский Центральнокитайский фронт получил приказ № 8, по которому ему предписывалось занять Нанкин. 2 декабря император Хирохито, предвидя успех, назначил члена правящей фамилии - принца Асаку Ясухико командиром сил вторжения. Формально для обороны города китайцами было собрано до 100 000 человек, регулярно публиковались воззвания и призывы, в которых утверждалось, что оборона будет вестись до последнего человека, а японцы не получат ничего, кроме золы. В какой-то мере противник НРА поверил в это – генерал Мацуи не атаковал город до того, как к нему подтянутся тяжёлая артиллерия и основные силы пехоты, а 7 декабря и вовсе объявил о начале осады Нанкина. Однако на самом деле китайские войска, поддавшись панике, отказывались подчиняться любым приказам. Чан Кайши, который уже уехал в Ухань, предоставил командиру гарнизона генералу Тану право стрелять в любого, кто не подчинился его приказу или дезертировал, но Тан не смог выполнить это указание, потому что из Нанкина бежали сотни солдат, усиливая панику в городе. 8 декабря пал пригород Таншань. Японские военные продолжали идти вперед, с боями продвигаясь в центр города. 9 декабря японские войска подобрались к городской стене Нанкина. В полдень того же дня войска Империи Восходящего солнца разбрасывали листовки в городе, с призывами сдаться в течение 24 часов, которыми части гарнизона начали активно пользоваться. Организованное сопротивление было оказано только в нескольких местах, в частности у ворот Гуанха, которые после продолжительных боев японские войска в 6 утра 13 декабря.

Японская бронетехника у ворот Гуанха

Ещё 12 декабря 1937 года Тан Шэнчжи эвакуировался из города вместе со штабом командования китайских сил в Нанкине. Его уход усилил военную путаницу среди тех подразделений, которые остались в городе. Генеральный план отступления — так же как и план обороны города — не был полностью реализован. Отход превратился в хаотичное бегство. Только 2 полка отступили согласно плану. 13 декабря японская армия завершила окружение города. 6-я и 114-я дивизии японской армии вошли в столицу Китая первыми. В то же время 9-я дивизия вступает в город через ворота Гуанха, а 16-я дивизия — через ворота Тайпин. К вечеру Нанкин был полностью захвачен. Это была победа Империи.

И именно в этот момент она последовательно совершит несколько очень серьёзных ошибок с далеко идущими последствиями.

1-я – Нанкинская резня. Не вдаваясь в весьма неприглядные подробности, обозначим явление в самом общем виде. Началось всё с того, что находившиеся внутри периметра окружения китайские солдаты (зачастую мобилизованные только что и не успевшие даже получить оружие), чтобы не оказаться в плену, массами, в том числе в гражданской одежде, начали бежать из Нанкина во время и вскоре после его взятия. На территории, по-прежнему контролировавшийся Чаном Кайши, их нередко вновь ставили в строй. Понятие о военных и гражданских сильно размылось, японцы начали хватать и задерживать практически всех мужчин призывного возраста, которых оказалось очень много – слишком много, чтобы их можно было адекватно контролировать, не превращая все японские силы в Нанкине в одну сплошную команду лагерной охраны.

Кто именно отдал приказание «убивайте всех пленных» неизвестно. То ли это был принц Асака, то ли генерал-лейтенант Исаму Тё, разослал такой приказ за подписью принца, но без ведома последнего.

Пленному китайскому солдату готовятся отрубить голову

Принц Асака

В любом случае распоряжение приобрело авторитет воли императорского дома, так что никто, включая формального главнокомандующего Мацуи, в дальнейшем его не оспаривал. Очень скоро резня стала тотальной и распространилась на всё население Нанкина, в том числе и явных некомбатантов. Суммарно было убито по разным оценкам от 40 000 до 500 000 китайцев в течение 6 недель. Совершенно очевидно, что не было какой-то целенаправленной политики уничтожения. Да она и не имела бы смысла. Можно истреблять еврейство Европы, которого в каждом её регионе (кроме отдельных районов Польши и Украины) сугубое меньшинство, изначально чужое для окружения. Можно уничтожать и переселять людей с территории, которую предполагается колонизировать. Но уничтожать китайцев посреди 500-миллионного Китая…

Глава 15

Возможно у высшего военного командования и была некая идея ускорить путём запугивания насилием и без того прогрессирующую, как казалось, деморализацию НРА и, как следствие, подписание выгодного Империи мира. Но в большей части солдатам и младшим командирам просто не препятствовали вымещать злобу. За долгое и кровавое сидение под Шанхаем. За потери. За всё. Свою роль сыграла и память о мятеже в Тунчжоу, о котором мы ранее писали. Немаловажным фактом было и то, что для Японии исторически – ещё со времён междоусобных войн до установления сёгуната, характерно резко отрицательное отношение к тем, кто сдаётся безоговорочно. Таким никак не гарантировалась ни честь, ни безопасность.

18 декабря 1937 генерал Иванэ Мацуи начал понимать масштабы изнасилований, убийств и мародёрства в городе. Он становился всё более встревоженным из-за происходящего – прежде всего в свете воздействия зверств на стремление китайцев продолжать войну, которое не падало, а, напротив, возрастало. Сообщалось, что генерал сказал одному из своих гражданских помощников: «Теперь я осознаю, что мы, сами того не желая, привели к самому печальному эффекту. Когда я думаю о чувствах многих моих китайских друзей, которые покинули Нанкин и о будущем двух стран, я могу испытывать только депрессию». Он позволил оттенку сожаления просочиться даже в свою речь для прессы: “Лично я испытываю сожаление из-за страданий людей, но армия должна продолжать, пока Китай не раскается. Сейчас зима и время года даёт нам время для рефлексии”. Тем не менее, в общем и целом Нанкинская резня завершилась только к середине февраля 1938.

И здесь мы переходим к главному пункту. Про “время для рефлексии” было сказано отнюдь не случайно. Вплоть до февраля операции на фронте практически остановились. Японцы провели в Нанкине свой знаменитый парад, задуманный и исполненный как парад победителей.

Парад в Нанкине

Все в Токио, в Центральнокитайской армии, везде в Империи ждали, что война вот-вот окончится… и не сделали ни одного внятного шага для её завершения!

Это была, возможно, самая большая ошибка во всей японской политике – даже большая, чем позднее будет Перл-Харбор и начало боевых действий против США. Объективно Япония достигла очень многого: за время с августа 1937 под контроль Империи перешли три крупнейших и важнейших города Поднебесной – две её столицы, старая и новая, северная и южная – Пекин и Нанкин, а также главный экономический центр и ворота в мир – Шанхай. Во всех крупных сражениях НРА потерпела поражение, утратила и без того весьма скромные запасы современных тяжёлых вооружений и техники, а в ходе боёв за Нанкин продемонстрировала всё растущую деморализацию. Казалось бы, самое время для Китая просить мира. Весьма вероятно, что, если бы те или иные условия были предложены самой Японией в период января 1938, война бы действительно закончилась. Империя получила бы всё, чего хотела – гарантии в отношении Маньчжоу-Го и Мэнцзяна, независимость которых Китаю пришлось бы признать, экономические преференции, возможно даже военное присутствие в ключевых точках страны. В руководстве Гоминьдана были люди, которые не видели в Японии некое чёрное зло, с которым нужно сражаться априори, в любом случае. Война сама по себе наращивала зависимость Поднебесной от внешних военных поставок, от дипломатической поддержки третьих стран – так есть ли принципиальная разница между вынужденными уступками в адрес стран Запада, или СССР и такими же уступками Японии? Причём последние окончат войну, а первые – лишь затянут…

Да, был бы торг, мирные переговоры не были бы лёгкими, но, почти наверняка, в конечном счете, Империя смогла бы получить основную массу того, что ей было нужно, не расплачиваясь тысячами жизней. Но первыми китайцы такие переговоры начать просто не могли – во-первых, это стало бы очевидным проявлением слабости. Во-вторых, стартовое предложение должно было быть достаточно весомым, чтобы заинтересовать Японию, а позднее в ходе переговоров оно почти неизбежно оказалось бы превышено. Наконец, во внутрикитайской “игре престолов” тот, кто первым обратился бы к японцам, проиграл бы всё, став общенациональной парией, если бы только те же японцы не дали ему какие-либо гарантии – и тут ничего заранее предугадать было нельзя.

А Япония не сделала и не предложила ничего. Там ждали краха Гоминьдана! Краха режима Чана Кайши. Переворота. Дезинтеграции армии с восстановлением ситуации аля эра милитаристов. И вот уже там, на осколках, Империя начала бы договариваться, диктовать свою волю, мирить и расставлять по ранжиру местечковых вождей. Непонимание противника. Жадность. Тщеславие. Вот три вещи, которые поставили Японию на дорогу, которая приведёт её к погибели в 1945. Японский офицер мог сколь угодно пренебрежительно относиться внутри себя к врагу – но он был просто обязан анализировать его действия непредвзято, чтобы не ошибиться в прогнозах. Во время Шанхайского сражения мощь сопротивления китайцев могла бы заронить зерно нового отношения японского офицерства (которое во многом направляло политику страны) к Поднебесной. Но слабость, проявленная при обороне Нанкина, привела к восстановлению прежнего презрения. Опираясь на него, майоры и полковники Императорской армии делали вывод – всё скоро кончится, потому что трусливые китайцы просто не желают больше драться – и свергнут того, кто погонит их на убой. К этому присоединялось тщеславное желание не договариваться с побеждённым, не искать компромиссов, в чём виделась слабость. Во всяком договоре есть элемент взаимной обусловленности, обязательства, которые обе стороны, в том числе и победившая, принимает на себя. А японцы не желали как-либо заранее обозначать пределы своих аппетитов. Не особенно понимающая, чем это грозит в долгосрочной перспективе, экономическая элита была готова поддержать армию. Убытки от войны в основном нес мелкий и средний бизнес, в то время как крупные корпорации были рады военным заказам. Маньчжурия была подлинной ресурсной золотой жилой, но богатства Китая в целом были гораздо больше – и иллюзия того, что можно будет скоро брать то, что только пожелаешь, затмевала всё.

Наконец, совершенно непозволительные колебания и слабость продемонстрировал премьер Коноэ. Именно он был просто обязан принять политическое решение. Начать переговоры. Поставить условия и предъявить требования. Он не сделал этого. Боясь внутриполитических последствий из-за позиции армии. Не желая объяснять лидерам дзайбацу почему придётся умерить аппетиты. Видя гораздо лучше общую картину, всю сложность того международного положения, в котором окажется Империя, продолжая вязнуть в войне в Китае, Коноэ, тем не менее, так и не решился не то что продавить свою позицию, но даже и просто предъявить её. А ведь уже этого могло быть достаточно для китайцев. Можно заключать мир на тех или иных условиях. Заключать мир без условий нельзя – только полностью сдаться.

Шла зима 1937-1938 года. Уходило время. Краха Гоминьдана не произошло. Чан не был ни арестован, ни отстранён, мало того, напротив, Китай всё более консолидировался в общем сопротивлении – особенно когда узнал о резне. И японцы вдруг обнаружили – они совершенно не знают что делать дальше. Вот, правда, в самом деле, что? Уничтожить всю китайскую армию? Чан наберёт её заново – мобресурс у него колоссален. Взять новую столицу? Чан перенесёт её вторично. Занять весь Китай? Убить всех ханьцев? Это нереально. Последовательно и постепенно создавать более или менее контролируемые зоны, где будет налаживаться хозяйствование и создаваться альтернативные Китайской Республике структуры управления, зачищать партизан, чтобы постепенно создать “свой” Китай? Это может затянуться на годы и годы. И так и случится в итоге.

Но есть ли у Японии эти годы? Готов ли мир всё это время ждать?

В марте 1938 состоялся Аншлюсс – Австрия вошла в состав Германии. Уже в апреле 1938 Судето-немецкая партия, после визита её лидера Конрада Генлейна в Берлин принимает Карлсбадскую программу, которая, хотя формально и требовала автономии, в действительности означала взятие курса на выход Судет из состава Чехословакии и включение в Германский рейх. Собственно, требование референдума именно по этому вопросу генлейновцы выдвинут уже в мае 1938. Когда становится понятно, что государственная власть Чехословакии никогда на это не пойдёт, Судето-немецкая партия принимает решение действовать по сценарию, напоминающему недавние события в Каталонии – 22 мая 1938 они попытались превратить официально назначенные муниципальные выборы в регионе в плебесцит по вопросу отделения. После провала данного сценария, Германия начинает концентрировать на границе с Судетами части вермахта, Чехословакия начинает в свою очередь частичную мобилизацию, войска были введены в Судеты и заняли приграничные укрепления. В общем, внимание грандов Версальской системы – Англии и Франции было всецело сконцентрировано на Европе – и так оно и останется до октября 1938. Что касается Америки, то, хотя США и занимали всё более антияпонскую позицию и начали изыскивать способы к остановке продвижения Империи, тем не менее, прямое их военное вмешательство в Японо-китайскую войну представлялось невероятным.

Иное дело – СССР. Вообще здесь мы подступаем к очень важному вопросу, тесно связанному с главное темой всей серии в целом. В 1920-х Советский Союз в восприятии Японии был слабой страной, скорее возможной областью развития экспансии, нежели угрозой. Китай представлялся более удобной и лёгкой мишенью, кроме того, действия против первого социалистического государства мира по необходимости должны были бы координироваться с главными архитекторами Версаля, которые отказалась от мыслей о прямой агрессии, предпочитая политику изоляции и удушения. В 1930-х ситуация резко меняется. Страна Советов резко усиливается в экономическом и военном отношении. Причём процесс этот столь стремителен, что к нему, к новым возможностям – и новому статусу СССР очень тяжело было привыкнуть, тем более – рационализировать его и ввести в свою систему стратегического планирования. В силу этого вплоть до начала 1940-х очень велик уровень колебаний в оценке советских возможностей: от шапкозакидательских и до панических, от колосса на глиняных ногах и до страшной угрозы всему свободному (читай капиталистическому) миру.

В 1933 году Япония де-факто, ибо несамостоятельность Маньчжоу-Го в военном отношении была очевидна, получила громадную по протяжённости общую с Советским Союзом линию границы. В общем и целом, однако, это не создавало почти никаких реальных проблем, ибо всякая наступательная активность СССР практически исключалась его общим международным положением. Нападение большевиков на японцев почти наверняка привело бы как минимум к немедленному конфликту со всеми странами санитарного кордона – от Польши до Финляндии, а также жёсткому экономико-дипломатическому давлению со стороны архитекторов Версаля в сочетании с военной помощью “пострадавшим” (примерно по аналогии с Советско-польской войной). Как максимум возможен был и всеобщий “крестовый поход” против красных и новая интервенция. Было ясно, что ради предавшего коммунистов Чана Кайши, который единственный мог бы стать выгодополучателем от удара Красной армии по Маньчжоу-Го, Москва на подобный риск не пойдёт. Но к 1937-1938 положение сильно усложняется.

Во-первых, Япония, вновь начав войну в Китае, с точки зрения стран-гегемонов вышла за флажки. И они, не готовые на самостоятельные силовые действия, вполне могли бы одобрить силовое сдерживание японцев кем-то другим. Единственное, что здесь было на руку Токио, так это тот факт, что другой этот не абстракция, а конкретная Советская Россия, которую, всё же, на Западе ненавидят и боятся куда больше, нежели Японию. Империя довольно умело разыгрывала карту антисоветизма как мостик между формирующимся альянсом будущей Оси и архитекторами Версаля, но к началу 1938 года осознала крайне неприятную для себя вещь – Запад вполне может, не желая, разумеется, победы красных, тем не менее, допустить сепаратную, не в рамках общего фронта сдерживания коммунистов, Советско-японскую войну с целью ослабления их обоих, а также исключения Москвы из стремительно усложняющихся европейских дел. Эта война могла бы стоить японцам моря крови. Да, в конце им бы подали руку помощи – обусловив её так, что договорённости Вашингтонской конференции показались бы ерундой – совсем лишив Империю воздуха и перспектив развития.

Во-вторых, сам СССР начинает вести другую внешнюю политику – куда как более решительную, опирающуюся на реальную материальную мощь. В 1936 Советский Союз активно и деятельно начнёт поддерживать Испанскую Республику – сырьём, военными поставками и даже специалистами. Подобную политику в отношении европейского государства в 1920-е просто невозможно представить. Она стала бы хождением по лезвию бритвы. Теперь в той же Франции – одной из главных стран-победительниц ПМВ шли довольно серьёзные дебаты относительно того, стоит ли выступить на Пиренеях против Германии и Италии – и, тем самым, вместе с СССР, или же правильнее будет сохранять нейтралитет. В 1938 Советский Союз будет решительнее, чем кто-бы то ни было (включая самих чехов) бороться за неприкосновенность границ Чехословакии – и будет готов выдвинуть до 110 дивизий. Позиция Польши и Румынии, ни под каким видом не желавших допускать транзита войск большевиков через свою территорию, а затем Мюнхенский сговор сделали подобное развитие событий, которое в зародыше похоронило бы перспективу экспансии нацизма в Европе, невозможным. Но было совершенно очевидно – времена меняются.

В 1937 году Советский Союз, разумеется, не из симпатии к Чану Кайши, но в надежде обрести мощное влияние в Поднебесной и переиграть разгромное для коммунистов развитие китайской революции 1920-х, тем не менее, практически мгновенно и сразу – весьма сильно начал помогать Китайской Республике после инцидента на мосту Марко Поло. 7 июля, как мы помним, кризис начался – в этот момент даже сами японцы ещё не знали, какой масштаб он, в конечном счете, предпримет, и существует ряд фракций, которые стремились минимизировать последствия боестолкновений. А уже 29 июля советскому полпреду в Китае Богомолову Москва дала указание сообщить китайскому правительству, что СССР готов предоставить кредит Китаю на закупку самолётов и танков. В августе 1937 был подписан договор о ненападении между Китаем и СССР, а нанкинское правительство уже вполне официально обратилось к последнему с просьбой о материальной помощи. 1 марта 1938 года было подписано советско-китайское соглашение, согласно которому СССР предоставлял Китаю кредит в 50 млн на приобретение советских товаров, а также на их доставку до китайской территории, причем кредит и проценты по нему должны были быть погашены поставками китайских товаров. Первые партии вооружения и боевой техники шли водным путём (с ноября 1937 года по февраль 1938 года) из Одессы. Понятно, что этот канал находился в весьма уязвимом положении ввиду подавляющего превосходства Японии на море в прилегающих к китайскому побережью водах. Довольно скоро данный путь оказался перекрыт – Императорский флот, не атакуя прямо кораблей СССР, тем не менее, был готов сорвать любую перегрузку военного снаряжения на китайские суда, либо разгрузку в портах.

В ответ незамедлительно началось сооружение сухопутной дороги через Синьцзян (Восточный Туркестан), которая стала одним из главных приоритетов китайского правительства. В период 1937-1938 она, в общем и целом, будет завершена: автомобильная трасса Сары-Озек — Урумчи — Ланьчжоу протяжённостью почти в 3000 километров в тяжелейших условиях – практически на голой степи и пустыне – была больше, чем даже просто магистраль. Это была подлинная дорога Жизни для Китая. О масштабе и значении стройки хорошо говорит тот факт, что специально для обеспечения начавшихся перевозок горючим в 1938 году было заключено соглашение между властями СССР, Китая и провинции Синьцзян о строительстве в Тушанцзы нефтеперегонного завода, который, возведённый с нуля, начал работу в 1939 году! Причём до этого советскими специалистами был проведён ещё и комплекс геологоразведочных работ, в результате которых они убедились в наличии в этом районе нефти. Роль военной и технической помощи СССР в продолжении Китайской Республикой вооружённой борьбы существенно превосходит аналогичную роль Ленд-лиза для Советского Союза в годы ВОВ. Как мы уже поняли из первой части этой главы, ключевой слабостью Китая с точки зрения как Японии, так и собственного гоминьдановского правительства была откровенная недоразвитость ВПК. Колоссальные людские ресурсы были почти бесполезны без оружия. При этом производственные мощности были расположены по преимуществу в районах, либо уже захваченных Императорской армией к началу 1938 (причём это – большая часть), либо находящихся под непосредственной угрозой. Оружейный же кризис мог сделать то, на что в Токио особенно рассчитывали – обвалить Китай политически. Возродить партикуляризм и разобщённость эпохи милитаристов, когда каждый варлорд мог с одной стороны только на себя рассчитывать, а с другой – чувствовал себя достаточно могущественным, чтобы конкурировать с центральным правительством. Помощь СССР предотвратила подобный сценарий. Только признанное руководство Республики было получателем советских поставок и распределяло их – в том числе исходя из критерия лояльности. Только оно (за исключением лишь местных элит Восточного Туркестана) имело контакт и с корпусом военных специалистов.

О последнем, конечно, надо сказать особо. 14 сентября 1937 года китайская делегация на приёме в Москве обратилась к Сталину с просьбой о посылке в Китай советских лётчиков. Просьба была удовлетворена. Более того – удовлетворена незамедлительно. Непосредственным отбором и формированием группы советских лётчиков-добровольцев руководили начальник ВВС РККА А. Д. Локтионов и его заместитель комбриг Я. В. Смушкевич. К 21 октября 1937 года для отправки в Китай были подготовлены 447 человек, включая наземный технический персонал, специалистов по аэродромному обслуживанию, инженеров и рабочих по сборке самолётов. По «воздушному мосту» из Алма-Аты в Ланьчжоу в октябре были переправлены две эскадрильи — по одной бомбардировщиков СБ и истребителей И-16. В ноябре 1937 года в Китай была направлена вторая группа бомбардировщиков СБ под командованием капитана Ф. П. Полынина, с этой группой прибыло дополнительно около 150 добровольцев. В конце 1937 — начале 1938 года тремя группами в Китай была направлена эскадрилья истребителей И-15 под командованием А. С. Благовещенского. На итог после тяжёлых потерь ВВС НРА в боях за Шанхай советские лётчики составили основу всех воздушных сил Китая. И сумели принципиально поколебать господство японцев в воздухе – а ведь оно было чрезвычайно важно в условиях растянутого фронта, больших пространств и зачаточного состояния у китайцев ПВО и противовоздушной обороны в целом. 21 ноября 1937 года советские добровольцы открыли боевой счёт: 7 истребителей И-16 в бою с 20 японскими самолётами над Нанкином без потерь сбили два истребителя и один бомбардировщик. 2 декабря 1937 года 9 бомбардировщиков СБ, управляемых советскими лётчиками под командованием М. Г. Мачина, вылетев из Нанкина совершили налёт на японские авиабазы под Шанхаем. По оценкам наших лётчиков, в общей сложности ими было уничтожено на земле до 30-35 японских самолётов. Даже если эти цифры и завышены, всё равно сам факт проведения подобной операции говорит о многом. Самостоятельно китайцы не могли бы и помыслить провернуть нечто подобное. Радикальным образом в сторону большей осторожности должна была измениться вся тактика ВВС Империи.

В общем, помощь Советского Союза была очень важным, а зимой 1938 года – так едва не решающим фактором продолжения китайского сопротивления. И, хуже того, у руководства Империи и вооруженных сил не было уверенности относительно того, как далеко Советский Союз готов зайти. Фактически, хотя и без объявления войны, советские солдаты и офицеры уже стреляли в японских. Риск внезапного начала уже не опосредованной, а настоящей войны на Дальнем Востоке, удара красных дивизий по Маньчжурии, которую просто невозможно было достаточно надёжно и равноценно прикрыть – всё это было само по себе большой головной болью. Но, что куда хуже, было совершенно непонятно как избежать подобного развития событий. Одними упованиями на помощь Запада? А если её не будет? В Токио не понимали на какой основе – с учётом резкого и многолетнего антикоммунизма, участия страны в Антикоминтерновском пакте, а также очевидной невозможности пойти на попятную в китайском вопросе, можно бы было строить переговоры и искать компромисс. Военные меры защиты были бы крайне дороги – едва ли не дороже уже и без того начавшей сказываться на экономике страны идущей войны. В Маньчжурии пришлось бы держать силы, как минимум не меньшие, нежели в Китае, держать их в бездействии, а в идеале - ещё и строить укрепления и систему подвоза к потенциальной линии фронта. Или, что тоже отвратительная перспектива, сознательно быть готовыми отойти едва ли не до Ляодунского полуострова и Кореи. А ведь русские в этом случае ещё и смогут ударить Северокитайской армии в тыл… Война, так сказать, по построению, выходила сложной, неудобной, ничего хорошего не сулящей. Но, ко всему этому, она могла оказаться ещё и внезапной. Из советской прессы, из доходивших сведений о внутренней политике за 1937 год, сделать сколь-либо определённые выводы о том, куда вообще движется СССР было очень тяжело, а применительно конкретно к проблеме Маньчжурии – практически нереально. Достоверно было известно, впрочем, то, что части Особой Краснознамённой Дальневосточной Армии (ОКДВА) непрерывно усиливаются – количественно и качественно.

Глава 16

Япония отчаянно нуждалась в информации, которая навела бы на хоть какое-то решение, дала бы подсказку. И тут, совершенно неожиданно, Империи просто сказочно повезло. На территорию Маньчжоу-Го сенсационно бежал комиссар госбезопасности 3-го ранга (аналог в синхронной системе военных званий – комкор, которое в свою очередь при переаттестации 1940 будет примерно приравнено к генерал-лейтенанту) Генрих Самойлович Люшков. Кавалер орденов Ленина и Красного знамени, бывший сотрудник центрального аппарата НКВД, он стал одним из самых высокопоставленных предателей за всю историю СССР – включая периоды Великой Отечественной и Холодной войн. Это был совершенно эпический позор и провал для органов – такой, который ставил под вопрос компетентность руководства и работоспособность системы вообще. По свидетельству бывшего начальника Отдела охраны ГУГБ НКВД И. Я. Дагина, узнав о бегстве Люшкова, нарком Ежов плакал и говорил: «Теперь я пропал». Что же произошло? Кем был и почему перебежал к японцам (разумеется, Маньчжоу-Го здесь - лишь передаточное звено) злополучный комиссар 3-го ранга.

Генрих Люшков

Люшков – классический карьерист, ставший мерзавцем, и мерзавец, ставший из трусости предателем. Не вдаваясь в подробности ранней службы нашего “героя”, скажем, что в системе ЧК-ОГПУ-НКВД он был с 1918 года и непрерывно лез наверх. В 1931 Люшков переводится с Украины, где он прежде работал в разных регионах и чинах, в центральный аппарат органов. И – понеслась! С начала 1930-х он – почти в каждом крупном сфабрикованном процессе. В так называемом «Деле славистов» (оно же Дело «Российской национальной партии») — уголовном деле по обвинению в контрреволюционной деятельности против представителей интеллигенции в 1933—1934 годах, из которых большинство были представителями сугубо безобидной филологии и искусствоведения, Люшков и вовсе играл роль главного архитектора. Да, господа профессора, вероятно, в массе своей действительно не жаловали советскую власть – но заговор их был совершеннейшим абсурдом. Ряду фигурантов дела было на момент начала процесса уже за 60, или даже за 70. Люшков, перейдя после преобразования июля 1934 в НКВД, всеми силами делал карьеру и там. Он, причём едва ли не поперёк воли Ягоды, без чьего-либо распоряжения, влез в расследование убийства Кирова, затем участвовал в деле троцкистско-зиновьевского центра, в существенной мере подготовил Московский процесс. С удовольствием подсиживал и уничтожал сослуживцев-конкурентов. Будучи назначен в 1937 начальником управления НКВД по Дальнему Востоку, Люшков энергично принялся за работу и немедленно организовал чистку местного УНКВД. Под его руководством были арестованы около 40 сотрудников местного НКВД, в том числе, прежний руководитель Дальневосточного НКВД Т. Д. Дерибас.

Но это ещё ерунда по сравнению с большим, серьёзным преступлением Люшкова – именно он обосновал и отстоял перед центром необходимость проведения депортации корейцев. В целом по понятным причинам вопрос о возможной нелояльности корейского населения Приморья в условиях, когда основная масса народа находится в составе Японской империи и под её управлением, поднимался ещё с 1920-х. Но максимум, о чём шла речь, это поэтапное переселение в более северные районы тогда ещё единого Дальневосточного края – в район Хабаровска. Причём этот замысел рассматривался как крайний, радикальный вариант и не находил особенной поддержки ни у кого, кроме руководства военных и пограничников в регионе. 25 февраля 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) под председательством Сталина специально обсуждало вопрос о возможном переселении дальневосточных корейцев. Решение не было принято, причём был отмечен общий просоветский настрой корейцев Приморья, а также тот факт, что во время Гражданской войны примерно каждый пятый корейский мужчина Приморья добровольно воевал за большевиков в Красной армии или в партизанских отрядах. С весны 1937 года в центральной печати стали появляться публикации о японской разведывательной деятельности в Приморье, в том числе и о японских шпионах-корейцах. Действительно, Квантунская армия, в которой всё более вызревало мнение о необходимости скорой войны с Китаем, пыталось прощупать обстановку в Советском Союзе, с целью предупредить риск удара с тыла в Маньчжурю. Но советские корейцы в целом в центральной печати в пособничестве врагу не обвинялись никогда - ни до, ни после постановления об их выселении. В газете «Правда» от 23 марта 1937 года, в частности, писалось о задержании корейцем-колхозником корейца-шпиона: «Корейцы − советские граждане − научились распознавать врага. Советский патриот-кореец доставил куда следует врага своего народа».

Практически полностью идея депортации, причём не под Хабаровск, а в Среднюю Азию, была оформлена и продавлена Люшковым, который и руководил процессом на месте. Любопытно, что все корейцы, имевшие проблемы с документами, а иногда и просто по изъявлении такового желания депортировались в Японскую Корею. Впрочем, едва ли можно говорить о том, что уже тогда комиссар госбезопаности готовил почву для будущего бегства в Империю Восходящего солнца… Зачем же тогда он это делал? По-видимому, исключительно для того, чтобы, используя этот, действительно, крупный, масштабный акт, как трамплин, прыгнуть опять, причём победителем, в Москву из по большому счёту ссылки на край, хоть и важный, но отдалённый, Советской державы.

26 мая 1938, казалось бы, надежды Люшкова сбылись - он был освобождён от обязанностей начальника Дальневосточного УНКВД - якобы в связи с реорганизацией ГУГБ НКВД и назначением в центральный аппарат. Лично Ежов сообщил ему об этом в телеграмме, где просил высказать отношение к переводу в Москву. Однако, текст телеграммы выдавал, что в действительности его отзывали для ареста - конкретная должность не предлагалась, выяснялось только желание работать в центре вообще, о чём при назначениях не спрашивали; почему-то специально говорилось о подборе преемника. Невозможно установить, впрочем, действительно ли Люшкова в столице ждала тюрьма, или всё же повышение. Постфактум, после его бегства, разумеется, все причастные лица строго придерживались первого варианта. Но документов, которые точно бы на него указывали, нет. Не исключено, что Люшкова погубила его собственная паранойя, страх, уверенность в том, что вся система НКВД руководствуется теми же принципами, что и он сам, что кто-то незаметно подсидел и уничтожил его. Но с уверенностью можно утверждать одно – идея побега была не спонтанной - бывший главный чекист Дальнего Востока заблаговременно и целенаправленно готовил свою измену. 28 мая он телеграфировал, что благодарит за оказанное доверие и считает новую работу за честь, однако ещё за 2 недели до этого он приказал своей жене взять дочь и следовать в одну из клиник Западной Европы (документы, подтверждающие необходимость лечения дочери, для этой поездки к тому времени были уже готовы). По благополучном прибытии жена должна была прислать Люшкову телеграмму, содержащую текст «Шлю свои поцелуи». Впрочем, послать поцелуи Люшковой было не суждено – её арестовали до того, как её удалось пересечь границу. А вот супруг её действовал куда увереннее и успешнее…

9 июня 1938 года Люшков сообщил своему заместителю Г. М. Осинину-Винницкому о своём выезде в приграничный Посьет для встречи с особо важным агентом. В ночь на 13 июня он прибыл в расположение 59-го погранотряда, якобы для инспекции постов и приграничной полосы. Люшков был одет в полевую форму при наградах. Приказав начальнику заставы сопровождать его, он пешком двинулся к одному из участков границы. По прибытии Люшков объявил сопровождающему, что у него встреча на «той стороне» с особо важным маньчжурским агентом-нелегалом, и, поскольку того никто не должен знать в лицо, дальше он пойдёт один, а начальник заставы должен углубиться в сторону советской территории на полкилометра и ждать условного сигнала. Люшков ушёл, а начальник заставы сделал как было приказано, но, прождав его более двух часов, поднял тревогу. Застава была поднята в ружьё, и более 100 пограничников прочёсывали местность до утра. Более недели, до того как пришли вести из Японии, Люшков считался пропавшим без вести, а именно что его похитили (и убили) японцы. Люшков же к тому времени пересёк границу и 14 июня 1938 года примерно в 5:30 у города Хуньчунь сдался маньчжурским пограничникам и попросил политического убежища. После был переправлен в Японию и сотрудничал с японским военным ведомством.

Люшков не просто сбежал к японцам – он сам и предложил им сотрудничество и деятельно помогал им. Он работал в Токио и Дайрэне (Даляне) в разведорганах японского генштаба - в так называемом «Бюро по изучению Восточной Азии», советником 2-го отдела штаба Квантунской армии. Люшков передал японцам исключительно важные сведения о советских вооружённых силах, в частности японцы получили подробную информацию о дислокации войск, строительстве оборонительных сооружений, укреплениях, планах развёртывания, причём даже не только на Дальнем Востоке, но в Сибири, на Украине(!) и т. д. Перебежчик раскрыл военные радиокоды, выдал японцам важнейших агентов органов НКВД на Дальнем Востоке – в общем, сдал всё и всех.

Не удивительно, что в подобных условиях, имея все карты оппонента открытыми, японцы приняли решение незамедлительно воспользоваться полученным преимуществом, тем более, что актуальность переданной информации с каждым днём теперь непрерывно и неизбежно уменьшалась. Был спланирован превентивный (как им это виделось) удар, который решал разом несколько важных задач. Он должен был наглядно показать готовность Японии действовать и слабость СССР на Дальнем Востоке, снимал положение неопределённости, задавал вектор для будущих переговоров. Но - и это очень важно, по своей сути он должен был стать не более, чем разведкой боем и демонстрацией. Совершенно очевидно, что летом 1938 Империя не была готова к полномасштабной войне с Советским Союзом и не собиралась её начинать. Какие-либо внятные планы по оккупации, скажем, хотя бы части Приморья, отсутствовали. До некоторой степени вообще можно говорить о проявлении типично японской "болезни" - разумные оперативаные замыслы висели посреди вакуума стратегии. Использовать информацию Люшкова, реализовать внезапно обретённое преимущество - вот,судя по всему, какой была основная парадигма для командования Квантунской армии. В качестве предлога для применения военной силы японцы выдвинули территориальную претензию к СССР (естественно, не от себя, а от Маньчжоу-Го).

С советской стороны в связи с окончательно прояснившимся статусом Люшкова, его публичными (а от его имени было даже напечатано несколько статей пропагандистского свойства в центральной японской прессе) высказываниями, а также маньчжурскими притязаниями 1 июля 1938 года Особая Краснознамённая Дальневосточная армия РККА была преобразована в Дальневосточный фронт РККА. Параллельно в связи с осложнением обстановки на участке государственной границы у озера Хасан, а также важным положением сопок Заозёрной, со склонов и вершин которых можно было просматривать и при необходимости — простреливать значительное пространство в глубину территории СССР, а также полностью перекрыть приозёрное дефиле для доступа советских пограничных нарядов, 8 июля 1938 года сменившим беглеца старшим майором госбезопасности Горбачём было принято решение установить на сопке Заозёрной постоянный пост пограничной охраны. Прибывшие на сопку советские пограничники отрыли окопы и установили перед ними малозаметное проволочное заграждение, что привело японцев в ярость — все работы на спорном участке происходили совершенно открыто, если не сказать демонстративно, у них на виду. Части императорской армии имитировали атаку на сопку, развернувшись в боевой порядок, однако, поняв что на провокацию красные пограничники не идут, остановилось у линии границы. Тем не менее, психологическое давление на грани фола на участке сопки Заозёрной продолжалось. 9 июля 1938 года советские войска стали стягиваться к границе с целью укрепления угрожаемой зоны.

15 июля 1938 года в Москве японский посол в СССР Сигэмицу Мамору потребовал в ноте протеста советскому правительству вывода всех войск СССР со спорной территории. В ответ ему были предъявлены документы Хуньчуньского соглашения 1886 года и приложенная к ним карта, свидетельствующая о том, что высоты Заозёрная и Безымянная находятся на советской территории. Однако 20 июля японский посол вручил очередную ноту правительства Японии. Нота содержала ультимативное требование об эвакуации советских войск «с незаконно занятой территории». 22 июля 1938 года правительство СССР в ноте правительству Японии прямо и решительно отклонило эти ничем не обоснованные притязания. Того то, в общем, японцам и было нужно. Ещё за сутки до этого, 21 июля 1938, японский военный министр Итагаки и начальник японского генерального штаба запросили у императора разрешения на использование японских войск в боевых действиях против советских сил у озера Хасан. После получения советского ответа, Хирохито одобрил (естественно, в самых общих чертах) план атаки. 23 июля 1938 года японские части начали выгонять из приграничных деревень местных жителей. На следующий день на песчаных островах на реке Туманная было отмечено появление огневых позиций для артиллерии, а на высоте Богомольной (находившейся на расстоянии 1 км от сопки Заозёрной) — огневых позиций для артиллерии и пулемётов.Стрельба могла начаться в любой момент.

С японской стороны главнокомандующим Квантунской армии в этот период (с 1936 по 1939) был генерал Кэнкити Уэда - кадровый офицер с хорошим военным образованием (закончил последовательно Военную Академию и Высшую Военную Академию Императорской армии), довольно богатым опытом службы, включающим себя в качестве первого боевого эпизода участие в Интервенции в Россию в 1918 году. Во время боёв в Шанхае 1932, а вернее уже после них - в результате устроенного корейскими националистами взрыва (о котором я ранее писал), потерял ногу, несколько лет провёл в Генеральном штабе, но напросился на возвращение на передовую. Одним словом, за Империю сражение вёл хотя и не блестящий военный гений, но весьма твёрдый и толковый командир.

Кэнкити Уэда

С советской стороны всем руководил комфронта маршал Василий Константинович Блюхер. Формально он входил в высшую военную элиту СССР – был одним из всего 5 первых Маршалов Советского Союза.

Блюхер в 1937

Кроме того, он мог считаться специалистом по региону: с 27 июля 1921 по июль 1922 он был военным министром Дальневосточной республики, с осени 1924 был командирован в Китай в качестве главного военного советника Сунь Ятсена и Гоминьдана, где и прослужил до 11 августа 1927, с 6 августа 1929 командовал Особой Дальневосточной армией, 1 июля 1938 преобразованной в Дальневосточный фронт. Можно подумать, что лучшего специалиста для оказания действенного отпора японцам в пограничье Приморья было просто не найти. Реальность значительно сложнее. Блюхер никогда не получал систематического военного образования, ещё в Китае начал тяжело болеть – из-за чего и был отозван, причём одним из диагнозов была остро выраженная неврастения. Наконец с начала 1930-х Блюхер начинает всё более и более жестко пить. Уже к 1935 это сделало его ограниченно пригодным к работе в качестве командира крупного воинского соединения. Так 4 мая 1935 года начальник штаба РККА Егоров сообщил Ворошилову, что Блюхеру была отправлена оперативная директива о действиях ОКДВА в случае войны с Японией. Документы были доставлены Блюхеру 25 марта, и до 6 апреля он изучал все отправные данные для сосредоточения войск.

Но «окончательное решение о группировке по направлениям Блюхер до 17 апреля не принимал, так как с 7 апреля заболел известной Вам „болезнью “ (ушёл в запой)».

О постоянных пьянках маршала было хорошо известно, причём в процессе застолья язык у командира ОКДВА совершенно развязывался – уже с осени 1936 в НКВД СССР на Блюхера начали поступать «агентурные сведения об участии в заговоре» - в основном на базе его нетрезвых речений. После появления на Дальнем Востоке деятельного Люшкова, маршал совершенно потерялся на его фоне. При этом, как станет ясно уже после Хасана, когда центр будет активно вкапываться в реальное положение дел в регионе, не обращая внимания на официальные доклады, свои прямые обязанности исполнял Блюхер плохо. Например, при непрерывном наращивании объема и мощи группировки войск, в отношении снабжения она висела на тонкой ниточке. Вплоть до 1941 года сохранялся риск повторения сценария Русско-японской войны с её критической зависимостью от обладавшего крайне скромной пропускной способностью Транссиба, только в ухудшенном варианте – КВЖД находилась теперь на контролируемой Японией территории, которой стала вся Маньчжурия. Если в 1904-1905, несмотря на проблемы со снабжением, русские войска могли, по крайней мере, за исключением диверсионных действий японцев, гарантировать постоянную связь, пусть и с тонким ручейком поставок, то теперь пресечение этой связи могло стать первым этапом оперативных масштабов окружения советских войск в Приморье в целом. Блюхер ничего не сделал, чтобы исправить это положение. Есть и другие примеры и довольно много, так что их рассмотрение непозволительно уведёт нас от основной темы.

Но главное – это действительно крайне… специфические и странные действия Блюхера в ходе Хасанского кризиса. Теперь, наконец, можно приступить к его событийному изложению. Итак, 24 июля 1938 года маршал Блюхер, не поставив в известность о своих действиях ни правительство, ни вышестоящее командование в лице наркомата обороны, мало того, втайне от своего собственного штаба, а также от находившихся в Хабаровске гражданских руководителей региона, лично выехал на сопку Заозёрная с комиссией для проверки сообщений о ситуации на границе. В результате длившегося считанные минуты «расследования», комиссия установила, что в возникновении конфликта виновны наши пограничники, якобы нарушившие границу на 3 (!) метра. Блюхер приказал засыпать один из отрытых пограничниками окопов и переместить проволочное заграждение от нейтральной полосы на четыре метра к окопам пограничников, а позднее отправил телеграмму наркому обороны, в которой потребовал немедленного ареста начальника погранучастка и других «виновных в провоцировании конфликта».

Действия Блюхера как минимум представляли собой превышение должностных полномочий (пограничная охрана не находилась в подчинении армейского командования) и прямое вмешательство в работу штаба пограничного округа (распоряжение которого выполнял пограничный наряд). Ну и в целом выглядели более чем необычными. Как только телеграмма командира Дальневосточного фронта дошла до адресатов в Москве, оттуда последовало довольно очевидное указание прекратить работу комиссии и выполнять решения Советского правительства об организации отпора японцам. Возникает вопрос - на кой чёрт Блюхеру потребовалось ломать комедию? Здравый ответ, к сожалению, только один - маршал был совершенно убеждён в неготовности собственных войск к сражениям, боялся взять на себя ответственность за эту неготовность (тем более - после случая с Люшковым), а потому вопреки представлениям о воинской чести и долге, устраивая невообразимый цирк перед подчинёнными, подставляя других людей, он был готов на всё, только бы японцы не нанесли удара.

Тем не менее, кроме деморализации и дезорганизации собственных войск действия Блюхера уже ничего изменить не могли: перед рассветом 29 июля японские войска численностью до 150 солдат (усиленная рота пограничной жандармерии с 4 пулемётами «гочкис»), пользуясь туманной погодой, скрытно сосредоточились у склонов соседней с Заозёрной сопки Безымянная и утром атаковали сопку, на которой находилось 11 советских пограничников. Потеряв до 40 солдат, они заняли высоту, но после того, как к пограничникам прибыло подкрепление уже к вечеру были выбиты обратно. Вечером 30 июля 1938 года японская артиллерия обстреляла сопки, после чего японская пехота вновь предприняла попытку захвата Безымянной и Заозёрной, но пограничники с помощью прибывшего 3-го батальона 118-го сп 40-й сд отбили атаку.

Советские солдаты устанавливают флаг на сопке

31 июля 1938 года нарком обороны Ворошилов (заметим - не тот, кто прямо обязан был это сделать, не Блюхер) приказал привести в боевую готовность 1-ю отдельную краснознамённую Приморскую армию. В этот же день, после короткой артиллерийской подготовки, японские войска предприняли новую атаку силами до двух полков 19-й пехотной дивизии, и заняли сопки. Немедленно после захвата японцы начали укреплять высоты — отрыли окопы полного профиля, установили проволочные заграждения в 3-4 кола. На высоте 62.1 японцы установили до 40 пулемётов. Она и название в итоге получила сопка «Пулемётная». Попытка советской контратаки двумя батальонами успеха не имела. Батальон 119-го сп отступил на высоту 194.0, а батальон 118-го сп был вынужден отступить в Заречье. В этот же день в штаб прибыли заместитель наркома обороны армейский комиссар Л. З. Мехлис и начальник штаба фронта Г. М. Штерн. Последний фактически принял на себя руководство ведением боевых действий со стороны СССР. При этом Блюхер, которому ничто не помешало влезть до начала событий прямо на саму сопку на границе, теперь из штаба фронта в удалённом Посьете периодически высылал предписания, общий посыл которых - минимизировать любым способом масштаб сражения, не пересекать границу. 1 августа 1938 в дело вмешались с самого верха - состоялся разговор по прямой линии между Блюхером и Главным военным советом, в ходе которого Сталин резко раскритиковал маршала за вялое командование операцией. Сразу после этой беседы войска получили от Блюхера приказ немедленно атаковать противника, не ожидая подхода главных сил. Но штурм провалился. Имеет смысл привести выдержку из протокола заседания Главвоенсовета:

«Только после приказания т. Блюхеру выехать на место событий т. Блюхер берется за оперативное руководство. Но при этом более чем странном руководстве он не ставит войскам ясных задач на уничтожение противника, мешает боевой работе подчиненных ему командиров, в частности командование 1-й армии фактически отстраняется от руководства своими войсками без всяких к тому оснований; дезорганизует работу фронтового управления и тормозит разгром находящихся на нашей территории японских войск. … т. , выехав к месту событий, всячески уклоняется от установления непрерывной связи с Москвой, несмотря на бесконечные вызовы его по прямому проводу народным комиссаром обороны. Целых трое суток при наличии нормально работающей телеграфной связи нельзя было добиться разговора с т. Блюхером. Вся эта оперативная „деятельность“ маршала Блюхера была завершена отдачей им … приказа о призыве … 12 возрастов. Этот незаконный акт явился тем непонятней, что Главный военный совет в мае с. г., с участием т. Блюхера и по его же предложению, решил призвать в военное время на Дальнем Востоке всего лишь 6 возрастов. Этот приказ т. Блюхера провоцировал японцев на объявление ими своей мобилизации и мог втянуть нас в большую войну с Японией. Приказ был немедля отменен.»

В общем, маршала бросило в обратную крайность. Некомпетентность и трусость - другие слова подобрать трудно. По приказаниям Блюхера 2-3 августа вместо того, чтобы сразу нанести сконцентрированный и мощный удар, отбрасывая противника, части фронта вводились в бой по частям, всегда с запозданием и в недостаточном количестве. Как следствие - сопки остались за японцами. Наши войска понесли потери. К исходу 3 августа стало понятно ,что нужно что-то решать - Л. З. Мехлис сообщил в Москву, что Блюхер не способен выполнять обязанности командующего, после чего тот был отстранён от управления войсками, а временным руководителем был назначен генерал Штерн. Тот прекратил разрозненные атаки, 4 и 5 августа проводил концентрацию сил и подготовку к решающему наступлению.

Советские солдаты готовятся к бою в ходе сражений у озера Хасан

6 августа 1938 года, в 16:00, после того, как над озёрами рассеялся туман, бомбардировку японских позиций начали 216 советских самолётов; в 17:00, после 45-минутной артподготовки и двух массированных бомбардировок расположения японских войск началось наступление советских войск в составе:

32-я стрелковая дивизия и танковый батальон 2-й механизированной бригады, которые наступали с севера на сопку Безымянную;

40-я стрелковая дивизия, усиленная разведывательным батальоном и танками, которая наступала с юго-востока на сопку Заозёрную.

Не следует думать, что РККА ожидала теперь лёгкая прогулка - весь остаток дня и всю ночь бой кипел не переставая. 7 августа сражения за высоты продолжались, в течение дня японская пехота предприняла 12 контратак. 8 августа части 39-го корпуса и 118-й стрелковый полк 40-й дивизии захватили сопку Заозёрная и развернули также бои за овладение высотой Богомольная. Стремясь ослабить натиск на свои войска в районе Хасана, японское командование предприняло контратаки на других участках границы: 9 августа 1938 на участке 59-го погранотряда японские войска заняли гору Малая Тигровая для ведения наблюдения за движением советских войск. В этот же день на участке 69-го Ханкайского пограничного отряда японские кавалеристы нарушили линию границы, а на участке 58-го Гродековского погранотряда японская пехота три раза атаковала высоту 588.3. Логика эскалации вполне могла привести к действительно полномасштабной войне в регионе Дальний Восток - Маньчжурия. В штабе Квантунской армии и в Токио стали понимать - пора заканчивать. 9 августа 32-я стрелковая дивизия при поддержке артиллерийского огня заняла высоту Безымянная, а на следующий день, 10 августа 1938 года японский посол в СССР Сигэмицу посетил в Москве наркома иностранных дел СССР М. М. Литвинова и предложил начать мирные переговоры. Советская сторона согласилась на прекращение боевых действий с 12 часов 11 августа 1938 года при сохранении войск на тех позициях, которые они занимали по состоянию на 24 часа 00 минут 10 августа 1938 года. Бои у озера Хасан закончились.

Результаты были двойственными для обеих сторон. Япония не без удивления обнаружила серьёзное техническое превосходство РККА, особенно количественное. Исходя из масштаба событий - небольшой пограничный инцидент, Императорская армия ожидала минимума задействованных тяжёлых вооружений. Сами японцы вообще не задействовали в боях ни авиации, ни бронетехники. Тем не менее, даже в битве за три сопки без привлечения каких-либо резервов из Европейской части Союза, СССР оказался способен сходу задействовать воздушную группировку, которая за неделю с 1 по 8 августа 1938 совершила аж 1 028 самолёто-вылетов и сыграла весьма важную роль в отражении агрессии.

Японцы осматривают обломки сбитого советского самолёта

К 10-м числам в районе Заозёрная-Безымянная было сосредоточено 285 танков - для Японии это громадная цифра - у них столько во всём Китае не воевало! И при этом нельзя говорить о том, чтобы был оголён даже хотя бы сам Дальневосточный фронт, не говоря уже об общесоюзном масштабе. Позднее - в 1939 на Халхин-Голе материально-техническое превосходство СССР проявится ещё сильнее...

С другой стороны японцам было отлично видно, что уровень командного состава РККА оставлял желать много лучшего. Тому подтверждения — нерешительные и непоследовательные действия Блюхера, да и не только его, утрата инициативы на начальном этапе боёв, неумение толком воспользоваться материальным превосходством, о котором говорилось выше. Хотя японцы и не могли этого установить, но мы теперь знаем, что соотношение потерь было в пользу Империи: 526 убитых и 914 раненых японцев против 865 погибших 95 пропавших без вести и 2752 раненых у Советского Союза. Ну и, собственно, итог - при том, что РККА вполне могла развивать наступление, в том числе и на территории Маньчжурии, Москва сразу же согласилась на мирное урегулирование на условиях сохранения статус-кво. Из этого факта, а главное из всей проявленной несобранности, неготовности действовать, японцам стало понятно, что у СССР нет никаких продуманных наступательных замыслов на Дальнем Востоке. Это имело громадную, принципиальную важность - в Китае, так и не покорившемся после взятия Нанкина, разворачивалась новая грандиозная битва - сражение при Ухани. Она то уж точно должна была даровать Империи долгожданную победу. Во всяком случае, в этом были убеждены в Токио. Что было на самом деле - в следующей части.

Глава 17

В прошлый раз мы в том, что касается событий Японо-китайской войны, остановились на последствиях взятия Нанкина. Было сказано о принципиальной ошибочности той выжидательной стратегии, ориентированной на полное падение гомьндановского правительства во главе с Чаном Кайши, которой придерживалось японское командование зимой 1937-1938. В перспективе это решение, которое было главным фактором, предопределившим затягивание на неопределённый срок Японо-китайской войны, станет едва ли не самым важным в ряду причин, которые приведут Японскую империю сперва к нападению на Перл-Харбор 7 декабря 1941, а затем и к полной катастрофе 1945. Далее же мы перешли к рассмотрению проблематики советско-японских отношений и к Хасанским боям июля-августа 1938. Нанкин же был взят ещё 13 декабря 1937. Иными словами, чтобы поговорить теперь о сражении при Ухани, в контексте которого и произошли вооруженные столкновения на советско-маньчжурской границе, необходимо кратко рассказать о примерно полугодичном периоде противостояния в Поднебесной.

Как мы помним, на протяжении почти двух месяцев основная группировка армии Империи, взявшая столицу Китая, оставалась практически статичной, а её бойцы вовсю "развлекались" с гражданским населением. Но что же северная клешня спланированного ещё в сентябре-октябре 1937 удара? Та, которая должна была, пройти через почти пустое, но обширное пространство от Хуанхэ до Нанкина. Северокитайский фронт в декабре-январе деятельно принялся исполнять приказ. Двигались при этом по кратчайшей дороге и не особенно заботясь о флангах – следствие повсеместной уверенности японцев в том, что войне так и так вот-вот конец. В результате обширный участок южных приморских районов провинции Шаньдун и северная приморская часть провинции Цзянсу оказались хоть и отрезанными от основной территории гоминьдановского Китая, но и японцами на занятыми. При этом Хань Фуцзюй — генерал-губернатор провинции Шаньдун — отклонил приказ Чан Кайши об отступлении для сохранения сил. С формально-военной точки зрения он не просто нарушил приказ, но сделал очевидную глупость – шансы на то, что с востока будет нанесён некий деблокирующий удар, зимой 1937-1938 года строго равнялись нулю, японцы, которые пока что просто проходили мимо, могли позднее и одуматься и выстроить полноценный фронт окружения. Так что единственный выход – как можно скорее исполнить распоряжение главнокомандующего НРА и идти на прорыв. Но это – абстракция. В конкретных китайских условиях всё было гораздо более сложно и неоднозначно. Кто такой Хань Фуцзюй, пробившийся с армией к основным силам НРА? Никто. Даже не генерал – вернее, формально у него осталось бы, конечно, полученное ещё в 1920-х звание, но кто доверил бы войска губернатору без провинции? В число приближённых Чана Кайши, или командиров, уже успевших себя зарекомендовать в достаточной степени, чтобы личная преданность лидеру не играла определяющей роли, Хань Фуцзюй не входил. Во-вторых, губернатор Шаньдуня не мог быть уверенным в том, что ему вообще будет куда прорываться, что НРА и Гоминьдан к этому моменту в принципе ещё будут продолжать борьбу.

Одним словом, судя по дальнейшим его действиям, Хань Фуцзюй решил, что самым разумным вариантом будет уход в самостоятельное плавание. Став независимым варлордом можно было договариваться о тех или иных условиях и объёмах власти и с японцами, и с Чаном Кайши, если тот сохранит свои позиции. Важно только иметь свою область контроля и максимально сильную армию – и с тобой будут говорить и торговаться. И губернатор начинает кипучую деятельность. Он абсорбирует все оказавшиеся в его регионе разрозненные части. Мало того – он формирует новые. Это были, конечно, очень специфические войска. НРА потеряла почти все современные вооружения – авиацию, танки, основную часть артиллерии ещё в битве за Шанхай. Советский канал поставок только-только набирал разгон, но, как бы то ни было, он ни в коей мере не касался решившего повести самостоятельную игру Хань Фуцзюя. Ещё веселее всё с точки зрения боевой подготовки. У губернатора, разумеется, не было нескольких тысяч обученных офицеров в запасе, на территории Шандуни не было военно-учебных заведений, да, если бы даже и были, это ничего не изменило бы при сроках комплектации новых соединений в 1-1,5 месяца. Таким образом, фактически, создавались дивизии полубезоружных новобранцев. Но зато – много! Деятельность Хань Фуцзюя и дальнейшая битва за Сюйчжоу – самый выдающийся пример зерг-раша/закидывания мясом даже в рамках славящейся этим Поднебесной. К началу весны 1938 (правда, к этому моменту Хань Фуцзюй уже не руководил процессом – почему будет сказано чуть ниже) в отрезанных от остального Китая кусках двух провинций будет сконцентрировано, причём по большей части созданных заново, целых 64 дивизии! Примерно 600 000 человек! Столько же было в частях НРА в апогее битвы за Шанхай. Но, конечно, те и другие 600 000 это, как сказали бы в Одессе, две большие разницы. Даже безотносительно их ценности как боевых единиц, новобранцы могли разбежаться при первой же встрече с противником. Всё зависело от твёрдости (доходящей до жестокости – иначе тут никак) командования на всех уровнях армейской иерархии.

К слову о командовании. Амбиции губернатора, очевидно, нравились не всем. Из прагматических или из патриотических убеждений – не суть важно, но многие люди, причём имевшие непосредственно те или иные воинские части под своим началом, не желали откалываться от гоминьдана и единого антияпонского фронта. Против новоявленного варлорда (формально он так и не объявил о своём независимом статусе, но это и без того читалось) сложился своего рода заговор. В итоге, когда японские войска заняли один из крупнейших городов Шандуни – уже фигурировавший в текстах серии бывший немецкий Циндао, под предлогом этого провала, поданного как акт сознательной помощи агрессору, а также принимая во внимание ранее имевшиеся случаи неповиновения приказам, Хань Фуцзюй был арестован и казнен 24 января. В итоге власть оказалась в руках довольно обширной коалиции генералов разного ранга – не стану утомлять читателя перечислением почти десятка китайских имён, из которых большая часть нам позднее не встретится. Более важно – всем этим людям предстояло сделать принципиальный выбор. После смерти губернатора реальных вариантов было два: оборона до последней крайности в окружении, или всё же предписанный Чаном Кайши прорыв. Первый вариант был менее рискованным для генералов лично – они вполне могли успеть даже и при сильном сужении плацдарма сдаться японцам. Второй был более рискованным, но можно было надеяться ошеломить врага ударом неожиданно гигантской человеческой массы. В случае же длительного, позиционного варианта почти наверняка новобранцы начали бы постепенно покидать фронт безо всякого приказа, даже под угрозой самых суровых кар.

Одним словом, был избран прорыв. Но сразу возникла проблема – нулевая степень моторизации и более чем специфическая ситуация со снабжением не давали возможность сразу и резко перекинуть на точку будущего удара всю 600 000 прорву. А постепенной концентрации мешали удары японцев в тех или иных точках обширного периметра. Наконец, судя по всему, многим солдатам - уроженцам Шандуни просто не хотелось её покидать. Так или иначе, в течение февраля – начала марта китайцы приступили к группировке вокруг крупнейшего из расположенных на востоке занимаемого ими плацдарма городов – Сюйчжоу. В других местах, соответственно, фронт истощался. В марте 1938 года японские войска полностью оккупировали север провинции Шаньдун, в том числе столицу Цзинань. Линия обороны окруженных вдоль Хуанхэ была прорвана на всём протяжении. Спасало только то, что японцы не видели в образованном ими мешке угрозы, ни даже ценной добычи, не подозревая о том, сколь обилен может быть улов. Основная масса наступающих частей Северокитайской армии вообще следовала мимо далее к югу. Собственно, уже это давало определённые шансы. Как бывало и раньше, японцы проявляли всё большую беспечность, недооценивали противника и сами подставлялись под болезненные контрвыпады. Ещё до общего прорыва китайцев на восток состоялась так называемая битва за Тайручжен. Суть её проста – получив информацию, что части Северокитайской армии уже близко, командование Центральнокитайского фронта (переформированного в Нанкине 14 февраля в Центральнокитайскую экспедиционную армию с включением в её состав войск бывшей 10-й армии, участвовавшей в высадке под Шанхаем в ноябре) выслало навстречу свои подразделения в составе всего лишь одной 13-й пехотной дивизии. Ни на какое сопротивление она в своём движении к северу, очевидно, уже не рассчитывала. В итоге японцы сперва оказались вынужденными последовательно штурмовать несколько пусть и наскоро выстроенных, но всё же вполне пригодных для обороны полевых позиций, а после – получила пару окончательно расстроивших её порядки контрударов, вследствие которых её пришлось отводить на южный берег реки Хуайхэ. Наступавшая с северо-востока японская 5-я дивизия под Линьи вместо дружественных приветствий от своих сослуживцев с юга в итоге наткнулась на концентрированные силы китайцев и понесла ещё более серьёзный урон, нежели 13-я. Да, потери частей НРА всё равно были выше, но далеко не так значительно, как это обыкновенно бывало – 20 000 против 10 000 у императорской армии. С учётом того, на кого разменивались японские ветераны, это был бесспорный успех для китайцев. Главное же – стремясь всё же овладеть ситуацией под Тайручженом, японцы перебросили туда дополнительные силы – и оставили куда как менее прикрытым приоритетный для прорывающихся район Сюйчжоу, чего им и было нужно.

В 10-х числах апреля общее наступление почти всех 64-х дивизий разом началось. К этому моменту Северокитайский фронт в этом районе располагал четырьмя дивизиями и двумя пехотными бригадами, а Центрально-Китайская экспедиционная армия состояла из трёх дивизий и двух танковых батальонов с моторизованными вспомогательными подразделениями, которые были сведены в Отряд Иванаки и Отряд Имады. Причём часть этих сил – и с севера, и с юга, ещё только подходила к району, когда там уже закипели бои. Японцы в последний момент осознали, что разумнее будет не выставлять экстренные и непозволительно тонкие заслоны на пути у лавины, но не стесняться отходить, когда нужно, по преимуществу атакуя китайцев во фланг и навязывая им маневренное сражение.

Схема битвы за Сюйчжоу. Да, на китайском, но общий рисунок понятен

Китайская артиллерия ведёт огонь

Китайская пехота наступает

Ну и, конечно, особенно хорошо бы было попутно рассечь китайские силы на несколько изолированных котлов. Впервые более-менее правильно использовалась императорской армией бронетехника - 5-й танковый батальон был применён японцами для поддержки 3-й пехотной дивизии, продвигавшейся на север вдоль железной дороги к Сюйчжоу, и развития её успеха. В конечном итоге, задействовав до 240 000 человек, потеряв 30 000, Япония выиграла битву за Сюйчжоу к 1 мая 1938 и полностью заняла Шаньдун и Цзянсу, но это была во многом пиррова победа. Из 600 000 китайцев уничтожить и пленить удалось всего 100 000. Ещё в два-два с половиной раза больше бойцов НРА прорвалось таки на запад. Остальные – рассеялись. Кто-то чтобы тут же с радостью бросить винтовку (если она у него была), оставить где-нибудь под кустом военную форму и заняться мирным крестьянским трудом. А кто-то – чтобы начать партизанскую герилью. Позднее из таких вот рассеявшихся частей и партизанских формирований при доминирующей роли КПК китайцы прямо в японском тылу сформируют целую новую 5-ю армию. Но это – дело будущего. Пока же близилось лето 1938, Гоминьдан не желал сдаваться и распадаться, война – заканчиваться, а как её выигрывать было совершенно неясно. Только что Япония потратила два весенних месяца и 40-50 тысяч бойцов на то, чтобы разгромить группировку, которую Чан Кайши едва ли учитывал по-настоящему в конце зимы в своих расчётах.

Японии необходимо было решение на уровне стратегии, принципиальное. Первым шагом, показывающим, что политика в отношении Китая начинает перестраиваться, явилось создание 28 марта 1938 в Нанкине так называемого Реформированное правительство Китайской республики. В идеале оно, с опорой на японскую силу, конечно, но также и на сам Нанкин как прежнюю столицу, должно было перехватить власть у Гоминьданя. Но вышло плохо. В его составе не было по-настоящему известных и популярных в Поднебесной фигур. Оно практически не располагало своими собственными войсковыми подразделениями. Вообще даже по символике это был удар растопыренными пальцами, попытка хоть где-то, да зацепить правильную струну – название и герб отсылали к гоминьдановско-революционной традиции, а пятицветный флаг – к Пекинскому правительству эры милитаристов. Так или иначе, авторитет этих марионеток среди китайцев был околонулевым. Китай испытывал всё более жесткий дефицит военного снаряжения, однако пример битвы за Сюйчжоу продемонстрировал, что в ряде случаев другие факторы могут это компенсировать, а главное – японцы знали, что в самом скором времени НРА начнёт получать всё более крупные партии оружия из Советского Союза. Можно было попытаться обрушить китайское хозяйство в целом, благо страна уже лишилась ключевых портов и целого ряда районов добычи сырья – но в таком варианте, в войне на истощение вполне могло оказаться, что именно Япония будет вынуждена сдаться первой. Как раз к лету 1938 в Стране восходящего солнца начинает ощущаться вызванный войной и военными тратами дефицит. Китайская деревня, более архаичная и нищая, нежели даже японская, тем не менее, в силу этого была более стабильна. Завязанные на рынок сельхозрабочие Империи куда как быстрее ощущали общие колебания в экономике страны.

Остаётся единственный путь – нанести НРА прямое военное поражение такого масштаба, которое вынудить Китайскую Республику капитулировать. Но как это сделать? Чисто технически японцы могли, сформировав ударный кулак, наступить куда угодно – они владели инициативой. Атаковать… и оказаться висящими в пустоте, в окружении орд китайцев. Скифская тактика – конечно, с поправкой на технику и особенности Нового времени, вполне могла стать для НРА рецептом победы. Части императорской армии всё сильнее удалялись от моря, а значит – от источников снабжения и поставок. Сюйчжоу, где только что закончились бои, находился на удалении 400 км. от Циндао и 580 км. от Шанхая. Уже немалое плечо от портов выгрузки, причём при очень слабой дорожной и почти отсутствующей железнодорожной сети. С началом новой масштабной атаки японцы могли оказаться куда как глубже. Не было и речи о том, чтобы даже соединённые силы Северокитайского фронта и Центральнокитайской экспедиционной армии смогли создать непрерывный фронт с нормальной плотностью. Любое формирование ударной группировки автоматически оголяло до предела, почти до нуля другие участки. Всякое решительное действие могло очень скоро стать весьма и весьма опасным. Но опасным было и бездействие – китайцы всё более успешно оправлялись от шока утраты Нанкина, Чан Кайши ускоренно формировал новые соединения. К 8 июня 1938, когда японцы начнут таки свою атаку, только в сражении при Ухани им будут противостоять 1 100 000 бойцов НРА. Прибавить к этому другие участки, прибавить множащихся партизан… Позволь императорская армия противнику перехватить инициативу, и удары посыпались бы на неё буквально со всех сторон. В итоге, под влиянием всех вышеперечисленных факторов, было принято решение простое до примитивности, изначально сомнительное для всякого мыслящего ума в смысле своего решительного значения для хода войны в целом. И, в то же время, действительно единственно возможное в той обстановке, в которую японцы себя загнали. Атака на Ухань.

Ухань в настоящее время единый город с населением примерно в 10 миллионов человек. В описываемые же времена реально существовало разнесённое в пространстве т.н. «трёхградье Ухань», состоящее из 3 частей — Учан, Ханькоу и Ханьян. Эти три части стоят напротив друг друга по разным берегам рек, они связаны мостами, один из которых считается первым мостом современного типа в Китае и называется просто «Первый мост». Город в целом окружён озёрами и болотами, образованными частично из остатков старого русла реки Янцзы, выезд через зону озёр осуществляется по дамбам. В общем, думается, читатель уже понял, что позиция эта весьма удобна для обороны. Именно в Ухань эвакуировалось из Нанкина правительство Гоминьданя. Кроме того, трёхградье оставалось едва ли не единственным местом в Китае, где функционировала промышленность более-менее современного типа. В сочетании все эти факторы, по мнению японцев, должны были стать причинами, по которым НРА не станет отходить или уклоняться от решительного сражения, но будет защищать Ухань примерно в том же стиле, как некогда Шанхай. И вот эту-то оборону императорская армия и должна будет протаранить, разбив и уничтожив максимальное число китайских дивизий. С точки зрения классики военного искусства это – глупость на грани преступления – бить туда, где противник всего сильнее. В реалиях Поднебесной середины 1938 – шанс повторным взятием столицы при максимальном сопротивлении китайцев унизить их, сломить их дух, а главное – добиться, наконец, крушения Гоминьданя.

Сложностей в операции была масса. Во-первых, с самого начала японский замысел был очевиден противнику. Чан Кайши знал, что японцы попытаются взять город, и готовился к отражению удара. Во-вторых, всё равно неизбежные проблемы со снабжением. От Нанкина до Ухани примерно 550 км., причём строго на запад. От моря и шанхайского порта, таким образом, порядка 830 км. В третьих, никто не гарантировал японцам стабильности на других участках, пока самые боеспособные их подразделения, сжавшись на карте в маленький клубок, будут продираться через речные затоны к заветной цели. В бой шла практически вся Центральнокитайская экспедиционная армия – порядка 350 000 человек с частями усиления. Особые надежды возлагались на авиацию, как средство, способное одновременно служить как инструментом взламывания позиционной обороны, так и способной к стремительной переброски для парирования внезапных контрвыпадов. При этом у НРА практически не было по японским данным ни машин, ни пилотов. Практика показала, что здесь разведка империи допустила серьёзный промах. Почти полторы тысячи советских пилотов и техников приняли участие в сражении при Ухани. Около ста советских пилотов погибли - в воздушных боях, от бомбежек, от болезней и в результате диверсий японцев. Однако о безнаказанности в воздухе японцам пришлось позабыть.

Максимально интенсивно японцы пытались использовать речную сеть Китая и действовать там силами флота. В битве приняло участие до 120 судов. Но тяжёлый крейсер в Янцзы не загонишь – разумеется, речь идёт о малых кораблях, которые, хотя и были ценным подспорьем, но радикально повлиять на ход боёв не могли. На практике, безусловно, основная тяжесть сражения легла на плечи японской пехоты и, в меньшей мере, артиллерии. С 8 июня по 27 октября, преодолевая всё возрастающее сопротивление, почти не маневрируя, солдаты Центральнокитайской армии продвигались вперёд и вперёд со средним темпом 3,5-4 км. в сутки.

Японская бронетехника движется вперёд в ходе атаки на Ухань

Подробно пересказывать эти крайне неизящные, зато упорные бои едва ли есть смысл. Скажу кратко - это был ад. Империя положила 140 000 человек, оказалась вынуждена сформировать и направить в Поднебесную новую, 11-ю армию, потратить колоссальные материальные ресурсы, едва не ввязалась, как мы помним, в войну с СССР при Хасане – и всё это только для того, чтобы, взяв Ухань, понять, что Чан Кайши опять ушёл, что перемещение столицы не повлияло почти никак на его способность держать ситуацию под контролем и армию в повиновении!

Кончено, свою роль здесь сыграла и личность главы Гоминьданя. Это был даже по меркам эпохи преддверия Второй Мировой лидер не просто жесткий, но действительно жестокий. Приведу пример того, какими методами Чан считал возможным вести борьбу. На излёте битвы за Сюйчжоу существовал риск, что японцы могут предпринять наступление немедленно, так сказать, на плечах разбитых частей противника. Чтобы избежать этого, Чан Кайши отдал приказ разрушить дамбы на реке Хуанхэ. Река не просто вышла из берегов – она, как это уже бывало раньше в истории Поднебесной, поменяла русло. Японское преследование не состоялось (впрочем, вполне возможно, что его бы не было в любом случае). А в Китае в конце весны – начале лета 1938 произошёл одни из самых страшных катаклизмов за всю его историю. Общее число жертв, как на территории, контролируемой японцами, так и на территории, контролируемой НРА, оценивается примерно в 800 000 только погибших. Беженцам мешали уходить из районов затопления, чтобы они двигались на территорию, контролируемую императорской армией, и блокировали там своей массой дороги. По некоторым сведениям дополнительной целью было и распространение при помощи всё тех же беженцев эпидемических заболеваний! Можно найти и немало других схожих в своей основе случаев. Но, судя по всему, такая манера управления лишь укрепляла положение Чана – его боялись больше, чем кого бы то ни было ещё.

Чан Кайши принимает парад в Ухани

Можно спорить о воинских дарованиях главнокомандующего НРА – судя по событиям гражданской войны с КПК уже после 1945 года, они были не особенно выдающимися. Но в 1938 его стратегия работала. В ходе сражения при Ухани НРА лишилась 400 000 человек – и 700 000 осталось – более чем достаточно для уверенного продолжения сопротивления. И эти силы были вполне боеспособны – они не только не были на грани морального коллапса и бегства, как того хотелось бы японцам, напротив. Уже в самом конце сражения при Ухани в октябре 1938 попытавшиеся совершить обходной манёвр и отрезать китайские части, собирающиеся отходить из района трёхградья, 106 и 101 дивизии императорской армии сами попали под фланговый контрудар. Дело закончилось окружением и фактическим уничтожением японских сил. Чтобы извлечь окружённых и пробить им коридор активно применялась авиация, сбрасывавшая зажигательные и даже газовые бомбы – но ничего не вышло. 7 октября китайцы произвели финальную атаку, в результате которой японцы были полностью разгромлены. Японские генералы были эвакуированы транспортными самолётами. Первоначальная численность 101-й и 106-й японских дивизий составляла 30 000 человек, однако, почти все они были убиты, бежать удалось лишь 1 700 из них. Всё это было очень тревожным сигналом – китайцы даже и не помышляют о прекращении сопротивления.

Октябрь 1938 станет переломным для японской стратегии в этой войне месяцем. На очень долгий период – едва ли не до 1943-1944 годов – японцы прекратят проведение широкомасштабных наступательных операций, сконцентрировавшись на переваривании тех частей Поднебесной, контроль над которыми был ими уже захвачен. Война на истощение, экономическая схватка, мысль о которой так долго гнали прочь, стала реальностью. И первый ход этой, принципиально новой по механике войны был сделан в провинции Кантон. 10 октября 1938 из Токийского порта Такао вышла десантная группа под руководством генерала Фурусо. Два дня спустя, на рассвете, транспорты с войсками вошли в залив Биас и под прикрытием авиации и корабельной артиллерии начали высадку десанта. В это время, как мы помним, ещё гремели финальные залпы сражения при Ухани, за несколько суток до отправления флотского отряда были разгромлены две дивизии Императорской армии. Логично бы было ждать – и китайцы именно на это и рассчитывали, что любые резервы будут направляться в горнило генерального сражения. Но ещё в конце сентября 1938 высшему командному составу Империи восходящего солнца стала очевидна та печальная истина, что, даже взяв Ухань, атакующие японцы не заставят врага сдаться. Имела место и важная перемена в политическом весе различных фракций во внутренней политике Японии. Армия существенно потеряла лицо – и, как следствие, то, что бессилен был сделать Коноэ и даже император, стало происходить само собой – влияние армейцев на принимаемые решения стало слабеть, их голос перестал быть командным и не подлежащим критике. Начался период постепенного усиления с одной стороны флота, на которого тень китайских дел почти не ложилась, а с другой – постепенно начали давать себя знать плоды работы премьера над консолидацией и обновлением парламента. Будь армейцы так же сильны, как и прежде – части под командованием Фурусо, всего вероятнее, были бы таки переброшены куда-нибудь на фланг Центральнокитайской армии. Но теперь политическая и военная ситуация была существенно иной по сравнению с летом 1937. С начала большой схватки с Китаем прошло уже почти полтора года, только в четырёх крупнейших сражениях: за Шанхай, Нанкин, Сюйчжоу и Ухань суммарно Императорской армией было потеряно порядка 250 000 человек. Новый марш на новую китайскую столицу Чунцин стоил бы ещё 100-150 тысяч – это при “успехе”. А мог и вовсе закончиться полным поражением, если китайцам удалось бы сокрушить фланги всё более вытягивающейся и удаляющейся от моря японской “кишки”.

Новая концепция предполагала максимально возможную изоляцию Поднебесной. Китай надлежало отрезать от моря, от любых поставок и помощи извне. Сознательно отдать инициативу в руки НРА, позволив толпам китайцев с лёгким оружием биться лбами о стену японской обороны в заранее подготовленных точках. Строго локальные, “дешёвые” с точки зрения затрат людей и ресурсов удары. Авианалёты. И постепенное врастание японских и марионеточных коллаборационистских структур в китайскую почву. Вот план, первым ходом в реализации которого и стал Кантонский десант. Обширное взаимодействие с флотом в сочетании с общей его внешнеполитической доктриной наводит на мысль, что данная стратегия была ещё и компромиссом между разными частями ВС Империи.

Переход о старого к новому был весьма резким – по сути последние недели штурмующие Ухань бойцы делали если не вовсе бесполезное дело, то нечто сильно утратившее первоначальную значимость. С другой стороны, они же стали идеальным прикрытием. В конечном итоге высадка стала для китайского командования полной неожиданностью. Практически все резервы были стянуты в Центральный Китай: если в сражении при Ухани НРА задействовала 120 списочных дивизий, то в Кантоне их было всего 8, растянутых вдоль всего побережья, плюс 2 бригады и 4 отдельных полка пехоты, усиленные 3 артиллерийскими дивизионами. После первых же ударов Императорской армии, оказав незначительное сопротивление, китайцы начали отходить перед наступавшей двумя колоннами 21-й армией японцев. Северная колонна после захвата Хучжоу, Поло и Шилуня 19 октября овладела Дзеньчженем, откуда вдоль железнодорожной линии двинулась на Кантон. Западная колонна, после захвата Таймшуй и Тайну, дошла до устья реки Чжуцзянь под Тайпинем. Охранявшие устье укрепления Хумэнь 22 октября захватил отдельный японский десант. Наконец, сам город Кантон был взят также 22 числа. Находившиеся там войска китайской 12-й армии почти не оборонялись, но сознательно оставили врагу наполовину разрушенный город. Японцам досталась, в качестве трофеев, артиллерия, многочисленные склады оружия, продовольствия и снаряжения. Для Китайской Республики это была очень серьёзная потеря. Вообще удар вышел крайне болезненным – в чём-то даже более неприятным, чем всё сражение при Ухани. Кантон был исторической базой зарождения Гоминьданя, наиболее лояльной ему частью Поднебесной. И он же – последним оконцем в большой мир.

В провинции привольно расположился большой британский и американский капитал, к ней прямо примыкал Гонконг. В городе Кантоне именно англичане владели большей частью предприятий. В известной мере вообще операция была направлена не столько против Китая, сколько против англичан, их торговли и концессий, которые могли использоваться НРА для получения военной продукции. Дипломатический риск существовал, но всё же в условиях политики умиротворения Чемберлена, только-только давшей, по его мнению, плоды в Европе, можно было достаточно спокойно смотреть на вещи – вооружённое вмешательство Британии в дела далёкого Дальнего Востока было почти исключено.

Кантон был взят. Параллельно в ходе ещё двух частных десантных операций были взяты порты Фусинь и Фучжоу. Сколь-либо значимых в экономическом отношении городов с выходом к морю у китайцев просто не осталось. И, если бы не советская помощь, не Туркестанский канал, который японцы были принципиально неспособны перекрыть, если бы не скорость работ на дороге, ставшей для Китая настоящей дорогой жизни, Поднебесная действительно могла бы пасть, остаться полностью обезоруженной. В реальности же наступила продолжительная оперативная пауза. Частично она была обусловлена наступлением зимы, которая в Китае является периодом распутицы, но в большей мере обе стороны просто зализывали раны и готовились играть новые роли. 1939 должен был стать первым годом, когда наступающей стороной должны были стать части НРА. Только в феврале 1939 японцы провернули частную операцию по захвату оказавшегося в полной изоляции китайского острова Хайнань. Привлекалось всего около 20 000 человек, причём из числа ранее высаженных в Кантоне. Они стартовали с китайской территории из порта Гуанчжоу и 10 февраля начали высадку десанта на северном побережье острова. Японцы продвигались под прикрытием бомбардировщиков и корабельной артиллерией. Во время боёв на северном побережье китайская армия повредила 2 японских транспортных судна и потопила 1 баржу с японскими солдатами, но на этом успехи и окончились. 11 февраля началась высадка на южном побережье. Она также увенчалась успехом японских сил. К середине февраля остров был в основном занят, а к концу месяца – уже полностью зачищен от остатков частей НРА. С 13 марта по 3 апреля 1939 развернулась Наньчанская операция – локальный удар императорской армии, призванный упрочить положений находящихся в районе Ухани сил, превратить узкую “кишку” в выступ, прочно связанный с районом Шанхая-Нанкина. В ходе атаки, к которой привлекались восстановленные 101-я и 106-я пехотные дивизии, для которых это был шанс смыть с себя позор поражения, японцы при поддержке десанта морской пехоты и массированном применении авиации и канонерских лодок сумели занять город Наньчан и ряд других городов помельче.

Первоначально для китайцев эта атака стала неожиданностью – как ни странно, но даже к середине весны 1939 они не сумели заметить (или должным образом проанализировать) изменения в действиях противника. НРА по-прежнему ожидала от Императорской армии концентрического удара по очередной столце – Чунцину, а потому наступление не на запад, а на юго-восток от Ухани, застало её врасплох. К концу апреля китайцы, наконец, перегруппировались – они предприняли контрнаступление на Наньчан, формально – успешное, они освободили город Хоань, но в реальности быстро втянувшее их лучшие части в позиционную возню, которая будет здесь тянуться аж до августа месяца. Причём с большими потерями для атакующих, которыми в основном были именно китайцы. В критически важной точке подступов к трёхградью масштабного контрудара у НРА создать так и не получится. В июне 1939 морскими десантами были взяты китайские города Шаньтоу 21 июня и Фучжоу 27 июня. Япония гарантировала, что ни один корабль, крупнее джонки или катера, теперь не сможет разгрузиться на территории Поднебесной в порту, который контролировался бы кем-то, кроме частей Императорской армии. На Чунцин в регулярном порядке стала совершать налёты дальняя авиация – правда, за неимением другой, морская, но и это было неплохо.

Глава 18

Долго и упорно японцы ждали масштабного удара Чана Кайши – а тот всё никак его не наносил. Причин было много. Одна из них, о которой японцы скоро смекнут, заключалась в том, что чем спокойнее было на фронтах, тем бурнее становилась политическая жизнь в тылу. При подавляющей всё остальное военной опасности китайские элиты и массы склонны были сплачиваться вокруг фигуры единого вождя, а его тиранические методы только укрепляли дисциплину и усиливали рвение. При относительно более мирных условиях мгновенно начинал нарастать разброд. Предоставьте китайцев самих себе – и они возобновят свою гражданскую войну. Примерно так это могло бы звучать для командования Центральнокитайской армии, если бы они захотели оформить суть происходящего в виде краткого лозунга. Помимо политики, конечно, были и материальные факторы, связанные с нехваткой оружия, с дообучением добровольцев. Но, пожалуй, всего важнее были две вещи. Первая – большая мировая дипломатия. Чан Кайши чуял, что на планете запахло грозой – и считал более мудрым выждать и посмотреть что будет. У второй причины было имя – Ван Цзинвэй. И на ней нужно остановиться подробнее.

Мы оставили эту фигуру китайской политики уже довольно далеко в нашем повествовании, а, между тем Цзинвэй вовсе не желал играть вторые роли. Премьер-министр Республики в 1932-1935 годах он полагал, что если Чан Кайши и правит Китаем, то только в рамках дуумвирата с ним. Один доминирует в НРА, другой – в партии. Вообще Цзинвэй – нетипичный для Поднебесной первой половины столетия пример именно чистого политика, не военного. Цзинвэю был присвоен статус генерала особого класса, но реально с войсками он не имел дела никогда. Это был мастер политической интриги. Партократ, отдалённо напоминающий немецкого Бормана, с той только разницей, что, поскольку Чан Кайши на роль фюрера не тянул, Цзинвэй медленно и планомерно готовил почву для того, чтобы подсидеть бывшего начальника военной академии Вампу. Первый раз в 1935 ему помешали самым грубым образом – на премьера было совершено покушение. Осторожный Цзинвэй, пусть и действительно тяжело раненый, всё же явно затянул своё лечение в Европе – в Поднебесную он вернётся только в январе 1937. В 1937—1938 годах он был председателем Центрального политического совета Гоминьдана, вице-президентом партии (а фактически её реальным главой – Чану Кайши с июля 1937 стало хватать других забот). В любом справочнике вы прочтёте, что в это время Цзинвэй вёл некую прояпонскую политику. Что это значит? Не более и не менее, как то, что он был одним из решительных сторонников мира. Причин тому было много. И, как кажется, искреннее стремление принести, наконец, Китаю покой. И, что важнее, понимание, что мирная политическая повестка усиливает влияние Цзинвэя, а военная – Чана Кайши. Власть стремительно консолидировалась в руках у последнего – и тот уже мало нуждался в Гоминьдане как таковом, разве только в качестве ещё одного механизма контроля за исполнением принятых им решений. Судя по всему, чёрная кошка пробежала между двумя лидерами Китайской Республики в период после взятия Нанкина. Цзинвэй настаивал на том, чтобы первыми выйти с предложениями к японцам. Чан отказал. Последующие события подтвердили неправоту партийного вице-президента, а командующий НРА очень хорошо запоминал всякую фронду и неповиновение и редко кого и когда прощал. Цзинвэя в 1938 начинают всё более оттирать от власти. В конце концов, вероятно, он стал просто бояться за свою жизнь, потому что иначе, будь он трижды предателем, ему едва ли хватило бы решимости на то, что он совершил в декабре 1938 – на тайный побег из третьей столицы Республики – Чунцина. С группой единомышленников он выехал из Чунцина через провинцию Юньнань в направлении Французского Индокитая, в конечном счете, очутившись в районе Ханоя. После отъезда он отправил в Чунцин телеграмму с призывом заключить мир с Японией. Было ли это следствием карьерных соображений, стремления стать ценным для захватчиков, или же искренней убеждённостью, что борьба Республики обречена на провал? Судя по всему, и то, и другое. Стоит прибавить, что Цзинвэй, изначально находившийся на более левом, по сравнению с Чаном Кайши, фланге политического поля, эволюционировал в радикального антикоммуниста, так что нарастающие объёмы и значимость сотрудничества с СССР не могли его не пугать.

Для Чана Кайши бегство Цзинвэя стало не просто внезапным, но шокирующим событием. В экстренном порядке 1 января 1939 на чрезвычайном пленуме ЦИК Гоминьдана в Чунцине предатель был лишен всех постов и исключен из партии. Но вот извлечь его с французской территории было практически невозможно. Для Франции выдача Цзинвэя стала бы актом, явно обозначающем позиции страны в японо-китайском конфликте, чего Париж совершенно не желал. Не то чтобы там так уж боялись японцев, но лишний недруг был французам совершенно ни к чему. Тем не менее, Цзинвэй отнюдь не был в безопасности. В Ханое на него было совершено несколько покушений. Выжил беглец почти чудом.

Ван Цзинвэй с телохранителем 1939 год

Для Чана Кайши устранение Цзинвэя на какое-то время стало задачей №1, более важной, чем фронтовые операции. И в этом был свой резон. Вокруг столь значимой фигуры китайской политики японцы могли, наконец, выстроить новое, неподконтрольное Чану правительство Поднебесной, которое не будет восприниматься как кучка ничтожеств на поводке у разведки Империи восходящего солнца, но как реальная альтернатива генералу, бескомпромиссность и властность которого устраивала далеко не всех. 8 мая 1939 Цзинвэй приехал в Шанхай – иными словами, на контролируемую японцами территорию. Довольно долгое время – до самого 1940, он жил там частным образом. Судя по всему японцы настолько не доверяли этому хитрому лису и боялись, что он сумеет, обретя полномочия и подчинённую ему разветвлённую структуру управления, затеять свою игру, что предпочитали десять раз проверить и перепроверить его на лояльность. Решающий ход в итоге был сделан в январе 1940 в Циндао, где ряд бывших членов ЦИК Гоминьдана провели совещание, на котором сами разработали предложения о «воссоздании» Национального правительства в Нанкине, которое и выдали на-гора японцам. Условие – во главе предприятия будет стоять Цзинвэй. Санкция со стороны Токио, в конце концов была получена, и 30 марта 1940 было торжественно объявлено о создании такого правительства. Его председателем стал Ван Цзинвэй.

Здание в Нанкине, где размещалось Рефомированное правительство во главе с Ван Цзинвеем

Первым делом это правительство опубликовало декларацию с призывом к Чунцинскому правительству Чана Кайши прекратить боевые действия, объединиться с японцами для борьбы против коммунизма и признать «новый порядок в Азии». Ход был довольно тонким – отношения Гоминьдана и КПК к этому моменту по ряду причин обострились. В частности коммунисты деятельно и успешно завязывали на себя партизанскую борьбу в японском тылу, причём проводили её под своими лозунгами и успешно соединяли с классовой борьбой и чёрным переделом земельной собственности. Мы забежали несколько вперёд – позднее, в следующей части, мы вернёмся в Ван Цзинвэю и его роли, но пока достаточно того, что весь 1939 Чан Кайши обоснованно нервничал из-за возможных действий предателя и дополнительно осторожничал, не исключая, что кто-то сбежал, а кто-то мог и остаться – и раскроет своё лицо только в последний, самый неподходящий момент.

Но самая важная причина затишья, бесспорно, всеобщее ожидание новостей из Европы. Собственно, мы переходим теперь к этому, принципиальному вопросу – к тому, как весь тот клубок, который завязала Япония с 1931, внезапно оказался погружён в контекст резко обострившегося глобального противостояния великих держав. Вооружённого противостояния – Вторую мировую войну. Если в Чунцине и надежды, и опасения были скорее абстрактными, то в Токио испытывали вполне конкретное возбуждение. В марте 1939 мир наблюдал стремительный коллапс Чехословакии. Для Японии ситуация выглядела так - Германия, причём не одна, а с целой когортой союзников (Польша, Венгрия) явным образом нарушила только что заключенные с Англией и Францией договорённости, проглотила не только Судеты, но и вообще всю Чехию, выделила в качестве марионетки независимую Словакию – и никто и ничего по этому поводу не предпринял. Немного времени спустя, 23 марта 1939 года по вынужденному согласию правительства Литвы, город Мемель, в котором проживало значительное количество этнических немцев, и окружающая его территория были переданы Германии. И тоже полная тишина. Попытки СССР сформировать некую коалицию против Третьего Рейха, подписать хоть какие-то юридически обязывающие документы с англичанами и французами терпят явный провал. Вывод? С точки зрения Токио он очевиден – творцы Версаля не просто целенаправленно, но демонстративно потворствуют немцам. Ту же Японию в своё время высекли на Вашингтонской конференции за гораздо меньшее – это при том, что японцы в отличие от Германии Первую мировую не проигрывали. Зачем они это делают? Здесь тоже есть ответ. Германию подталкивают к тому, чтобы она вместе с поляками и, возможно, Прибалтикой и Финляндией, выступила тараном в войне против большевизма. Ведь Гитлер постоянно подчёркивает, что немцы должны и будут искать жизненное пространство на востоке, напирает на антикоммунизм, да и, собственно, почти напрямую дрался вместе с итальянцами против СССР в Испании.

Война Германии с Советским Союзом неизбежна, она произойдёт очень скоро. Возможно – как отдельный конфликт, а может быть и как часть, первый аккорд всеобщего крестового похода против большевиков. Как бы то ни было, для Японии это ценнейший шанс. Во-первых, советско-германская война в любом случае положит конец поставкам оружия из СССР в Китай, что архиважно для дальнейшего удушения Поднебесной. Во-вторых, исчезнет военная угроза Маньчжурии, нависающая над ней с севера – и угроза тылам сражающихся в Китае армий в целом. Наконец, если советы потерпят поражение, то возможно… возможно… реанимировать идеи 1918-1919 года, занять Приморье, а то и Сибирь! От перспектив просто дух захватывало. А вклад в общую борьбу непременно будет засчитан другими державами-победительницами, которые окончательно отдадут все китайские дела в заботливые японские руки. Русских ресурсов хватит на любую войну на истощение, да и безотносительно войны это залог успешного развития Империи на многие годы вперёд!

Примерно так, судя по всему, мыслили в руководстве Квантунской армии, да и всех сухопутных сил Императорской армии в целом в конце весны 1939. Согласитесь, довольно правдоподобная картина – и какая блистательная, какая заманчивая будущность! Не удивительно, что подобные образы провоцируют японцев немедленно начать организовывать… да хоть что-нибудь! Любую провокацию, которую можно будет или сразу развить в наступление на СССР, если война разразиться быстро, или использовать как генеральную репетицию, большую разведку боем. И хорошо бы при этом ещё сразу улучшить свои позиции, уменьшить размер доступного русским оперативного предполья. И вот появляется Монголия. Если напрямую отщипнуть кусок территории от Советского Союза ещё до большой схватки будет проблематично, то вот обрушить коммунистическое правительство союзника Москвы вполне реально. Тем паче уже существует прояпонское марионеточное монгольское государство Мэнцзян, которое с удовольствием проглотит красного соседа. С монгольской территории можно будет дотянуться и до Синцзяньского коридора поставок в Китай, и наносить удары в Прибайкалье, на Читу, где старожилы ещё помнили пребывание японского гарнизона, чтобы, перерезав там Транссиб, оставить без снабжения все сконцентрированные восточнее советские дивизии и армии…

Так возникают контуры будущего Халхин-Гола. Конкретно же дело было так. Ещё 16 января 1939 года в районе высоты Номон-Хан-Бурд-Обо группа из 5 японских солдат с расстояния около 500 метров обстреляла наряд из четырёх пограничников МНР. Далее после марта 1939 и европейских новостей этого месяца провокации начинают усиливаться. Ночью 8 мая группа японцев численностью до взвода с ручным пулемётом попыталась скрытно занять принадлежавший МНР островок посредине реки Халхин-Гол, но после короткой перестрелки с пограничниками МНР отступила, потеряв 3 солдат убитыми и одного пленным (Такадзаки Итиро из разведотряда 23-й пехотной дивизии). 11 мая отряд японской кавалерии численностью до 300 человек с несколькими пулемётами продвинулся на 15 км вглубь территории МНР и атаковал монгольскую пограничную заставу на высоте Номон-Хан-Бурд-Обо. С подходом к границе подкрепления японцы были оттеснены на исходный рубеж. Это событие условно считается началом полномасштабного вооруженного конфликта. 14 мая разведотряд 23-й японской пехотной дивизии - 300 всадников при поддержке звена из пяти лёгких пикирующих бомбардировщиков атаковал 7-ю пограничную заставу МНР и занял высоту Дунгур-Обо. 15 мая к занятой высоте японцами были переброшены до 30 грузовиков с двумя ротами пехоты, 7 бронемашин и 1 танк.

12 марта 1936 года между СССР и МНР был подписан «Протокол о взаимопомощи». С 1937 года в соответствии с этим протоколом на территории Монголии были развёрнуты части Красной Армии в виде 57-го Особого корпуса, которым последовательно командовали комдивы И. С. Конев и Н. В. Фекленко. Реально, конечно, этот “корпус” недотягивал по своей боевой мощи и до полнокровной дивизии: к маю 1939 года численность корпуса составила 5544 чел., в том числе 523 командира и 996 младших командиров. Нетрудно заметить по соотношению офицерского состава к рядовому, что корпус был скорее каркасом, на который при необходимости могли быть нанизаны дополнительные силы. Утром 17 мая командир 57-го особого стрелкового корпуса комдив Н. В. Фекленко послал к Халхин-Голу группу советских войск в составе трёх мотострелковых рот, сапёрной роты и артиллерийской батареи РККА. Одновременно туда же был направлен дивизион бронемашин МНР. 22 мая советские войска перешли Халхин-Гол и отбросили японцев к границе. В основном этого удалось добиться за счёт превосходства в бронетехнике и общей лини японского командования пока что к решительным действиям не переходить. В период с 22 по 28 мая в районе конфликта происходит концентрация сил той и другой сторон. В составе советско-монгольских войск было 668 штыков, 260 сабель, 58 пулемётов, 20 орудий и 39 бронемашин. Японские силы под командованием полковника Ямагата составляли 1680 штыков, 900 сабель, 75 пулемётов, 18 орудий, 6-8 бронемашин и 1 танк. Это уже очень много для простой пострелушки пограничников на практически недемаркированной зоне соприкосновения МНР и Маньчжоу-Го, но явно недостаточно для решения задачи, которую перед собой поставили японцы. Первый раунд был сыгран – до конца июня теперь в районе реки Халхин-Гол будут иметь место только спорадические обстрелы. Но это на земле. Иная картина – в воздухе. В противовес Хасанским боям, на сей раз японцы не просто решили масштабно задействовать авиацию, но доказать, что способны в схватке с ВВС РККА добиваться господства в воздухе. В бой пошли опытные пилоты, прошедшие через месяцы боёв в Китае – благо там, как мы помним, обстановка это позволяла. Напористость, опыт и имевшееся на начальном этапе численное превосходство сделали своё дело - за два дня боёв 22-24 мая 1939 советский истребительный авиаполк потерял 15 машин, в то время как японская сторона — всего одну. Объективно в период до начала июня ВВС Императорской армии удалось вывести из строя основную часть сил своего воздушного противника.

Реакция Москвы была немедленной и жесткой. Опыту решили противопоставить опыт - 29 мая из Москвы в район боевых действий вылетела группа лётчиков-асов во главе с заместителем начальника ВВС РККА Я. В. Смушкевичем. 17 из них были героями Советского Союза, многие имели боевой опыт войны в Испании или том же Китае. Причём испанские бои, в которых вполне можно было встретиться и с бойцами легиона Кондор на каком-нибудь Ме-109 ранних версий, конечно, были гораздо более серьёзной школой, чем та, что могли получить японцы в боях с ВВС НРА. Дополнительно для укрепления противовоздушной обороны в Забайкальский военный округ были направлены два дивизиона 191-го зенитно-артиллерийского полка.

Всем известно, что именно в боях под Халхин-Голом взошла звезда Жукова. Действительно, он сыграл выдающуюся роль в итоговом разгроме японцев, но не стоит забывать и о других проявивших себя офицерах. В начале июня Фекленко был отозван в Москву, а на его место по предложению начальника оперативного отделения Генерального штаба М. В. Захарова был назначен Жуков. Начальником штаба корпуса при нём стал прибывший вместе с Жуковым комбриг М. А. Богданов. И именно ему принадлежит план, который в основном командование 59-го корпуса реализовывало в дальнейшем на протяжении июля месяца: ведение активной обороны на плацдарме за Халхин-Голом и подготовка сильного контрудара по противостоящей группировке японской Квантунской армии. Помимо Богданова, помощником Жукова по командованию монгольской кавалерией стал корпусной комиссар Жамьянгийн Лхагвасурэн, очень почитаемый в стране вплоть до наших дней – в 2012 на государственном уровне отмечалось его столетие. К району боевых действий стали стягиваться необходимые силы, но процесс этот просто не мог быть быстрым: войска подвозились по Транссибирской железнодорожной магистрали к Улан-Удэ, а далее по территории Монголии они следовали походным порядком на 1300—1400 километров – иных вариантов просто не было. У японцев с точки зрения инфраструктуры возможности по подвозу новых сил были выше – спасибо контролю над КВЖД. Но вот самих этих сил, особенно вооружений, объективно было меньше, нежели у достигшего впечатляющих успехов по части военного строительства Советского Союза.

Вообще для СССР Халхин-Гол стал проверкой, в какой мере выучены уроки Хасана. Оказалось – усвоены вполне. В существенно худших во многих отношениях условиях командиры 59-го корпуса – новое поколение военной элиты Страны Советов, проявили себя гораздо лучше, нежели Блюхер в 1938. Решения Жукова и Богданова не были гениальными – они просто были продуманными и в целом верными. Они чётко поняли, что для успеха необходимо: первое – выдержать то время, которое необходимо для концентрации сил, второе – связать боем японскую группировку, уменьшить её маневренные возможности, третье – используя своё материально-техническое преимущество, разгромить подвижными силами фланги противника и окружить его. Примерно так всё и было проделано. Не без трудностей и рискованных моментов “на тоненького”, но вполне успешно.

Пожалуй, наиболее упорными и неопределёнными с точки зрения возможного исхода были бои в небе. После паузы в 10-х числах июня воздушные сражения возобновились с новой силой с 20 числа. В столкновениях 22, 24 и 26 июня японцы потеряли более 50 самолётов. А ранним утром 27 июня напротив уже японской авиации удалось нанести внезапный удар по советским аэродромам, что привело к уничтожению 19 машин (японцы при этом потеряли 2 бомбардировщика и 3 истребителя). Вообще вопрос о потерях на Халхин-Голе весьма спорный. Особенно японских. Данные советской стороны явно завышены, но и собственно японским сведениям доверять нужно с осторожностью. Во-первых, они вовсе не учитывают вспомогательные части армии Маньчжоу-Го. Во-вторых, они в принципе занижались – и, судя по всему, сознательно, в докладах и сводках, подаваемых наверх, чтобы избежать политически губительной для армейской фракции новой потери лица. В итоге мы имеем по части, скажем, уничтоженных самолётов Императорской армии разброс от 660 по советским и 162 – по японским данным. Реальность где-то посередине. Вероятно – в районе 250 машин. К слову, эта цифра вполне сопоставима, скажем, с потерями люфтваффе в ходе Польской кампании – 285 самолётов всех типов. ВВС РККА лишились 207 машин. В целом именно авиация по итогам боёв вызвала в Москве наибольшую тревогу – Халхин-Гол дополнительно подстегнул разработку в СССР самолётов следующего поколения, так как даже новейшие, 10-й серии И-16 уже не имели решающего преимущества над японцами на их Ki-27.

Ki-27

Техники отдыхают перед всё тем же Ki-27

Сбитый японский самолёт

И его советский противник

К концу июня штабом Квантунской армии был разработан план новой пограничной операции под наименованием «Второй период номонханского инцидента». В общих чертах он был идентичен майской операции японских войск, но на этот раз помимо задачи окружения и уничтожения советских сил на восточном берегу реки Халхин-Гол перед японскими соединениями ставилась задача форсировать реку Халхин-Гол и прорвать оборону Красной Армии на оперативном участке фронта. Реализацией этого плана стало Баин-Цаганское сражение. Наконец, с прелюдиями было покончено – решительные схватки не только в небесах, но и на земле, начались! 2 июля японская сковывающая группировка на восточном берегу перешла в наступление. В ночь со 2-го на 3 июля ударная группа — войска генерал-майора Кобаяси — форсировали реку Халхин-Гол и после ожесточённого боя захватили на её западном берегу гору Баин-Цаган, находящуюся ни много ни мало в 40 километрах от маньчжурской границы. Сразу же после этого японцы сосредоточили здесь свои главные силы и стали чрезвычайно интенсивно строить фортификационные сооружения и возводить эшелонированную оборону. В дальнейшем планировалось, опираясь на господствовавшую над местностью гору Баян-Цаган, ударить в тыл оборонявшихся на восточном берегу реки Халхин-Гол советских войск, отрезать и уничтожить их. На восточном берегу Халхин-Гола также начались ожесточённые бои. Японцы, наступая силами двух пехотных и двух танковых полков (130 танков) против полутора тысяч красноармейцев и двух монгольских кавалерийских дивизий численностью в 3,5 тысячи конников, первоначально добились успеха.

Японские танки под Баин-Цаганом

Кризис грозил усугубиться и обратиться уже в полноценный разгром. Но тут…

Ввод Жуковым в бой едва не с колёс подвижного резерва в виде 11-й танковой бригады комбрига М. П. Яковлева (до 150 танков Т-37А, БТ-5, БТ-7 и ОТ-26) и 8-го монгольского бронедивизиона, оснащённого бронеавтомобилями БА-6 – вероятно самый знаменитый эпизод сражений на Халхин-Голе. Его отражения можно видеть даже в кино. Вскоре их поддержала 7-я мотоброневая бригада (154 бронемашины БА-6, БА-10, ФАИ). Известно, на какой риск пошёл Георгий Константинович, пойдя против требований как боевого устава, так и командующего 1-й Отдельной краснознамённой армии Штерна, который прибыл к месту событий в качестве координатора действий уже сражающихся и пребывающих в район сражения частей, известно, что на него писали соответствующую бумагу в Москву особисты. И известно, что шаг оказался верным и спас части РККА на восточном берегу от разгрома. Вокруг горы Баин-Цаган развернулись ожесточённые бои. С обеих сторон в них участвовало до 400 танков и бронемашин, более 800 артиллерийских орудий и сотни самолётов. Советские артиллеристы вели огонь по противнику прямой наводкой, а в небе над горой в отдельные моменты находилось до 300 самолётов с обеих сторон. В итоге первоначальный японский план рухнул.

Для нас же особенно важно то, что в связи с этим решили делать в штабе Квантунской армии и почему. Важно то, что было потом. Август 1939 готовил для Империи восходящего солнца два страшных удара – каких именно и как она их перенесла, какие выводы сделала для себя – в следующей части.

Глава 19

Рад приветствовать тех наиболее упорных и любопытных читателей, которые дошли вместе со мной до этой, семнадцатой по счёту части серии. До долгожданной развязки уже подать рукой!

В прошлой части мы с вами остановились можно сказать на середине Халхин-Гольской битвы, а именно на боях за гору Баин-Цаган начала июля 1939 – японской атаке и советском бронированном контрударе. Самое время переходить к наиболее жаркому во всех смыслах месяцу – августу. Но перед этим стоит дать ряд небольших ремарок.

Во-первых, если о командующих со стороны РККА и мною было отдельно сказано, и в целом известно немало (конечно, в первую очередь о Георгии Константиновиче), то вот командование со стороны империи Восходящего солнца пока осталось непредставленным. Равно как не был полноценно обозначен и наряд сил японцев. Тем более, что тут есть целый ряд довольно любопытных моментов. Итак, основная масса справочников в качестве главнокомандующего частей императорской армии, задействованных в боях у Халхин-Гола, называет генерала Мититаро Комацубара. Биография его довольно любопытна, так как неплохо проливает свет на то, в каком качестве задумывался Японией новый масштабный инцидент с участием сил РККА, каким целям он в первую очередь служил. Итак, Мититаро Комацубара в последний раз участвовал в крупной операции, причём не в качестве руководителя, в просто, так сказать, одного из, ещё во время осады Циндао! Зато в качестве руководителя разведывательных структур Комацубара работал долго и плодотворно. Причём с прицелом именно на российско-советское, северное направление. Итак, в ноябре 1905 наш герой заканчивает военную академию, а уже в 1909—1910 служит в должности помощника военного атташе в России, где, к слову, выучивается свободно говорить по-русски. После промежутка, связанного с Первой Мировой, в 1919 назначен на Советскую ветвь 4-й секции (Военная разведка в Европе и Америке) 2-го бюро Генерального штаба армии. В 1926—1927 работает инструктором в Имперском военном колледже как специалист по Красной Армии. В 1927—1929 военный атташе в Москве. После возвращения в Японию, в 1930 году непродолжительное время командует 57-м пехотным полком. Затем – снова знакомая стезя. В 1932 году полковник Комацубара возглавил Харбинское управление контрразведки (японская военная миссия) в новосозданном Маньчжоу-го. В августе 1934 года за успешную деятельность на посту ему было присвоено звание генерал-майора. Далее карьера как будто сугубо военно-командная. В 1934 году Комацубара вернулся в Японию, где вступил в командование 8-й пехотной бригадой. Но дальше наш герой, пусть и не будучи формально контрразведчиком, попадает на весьма интересный пост - в 1936—1937 году он командовал 1-й бригадой Императорской гвардии. В том числе – во время попытки военного путча – и демонстрирует лояльность императору и правительству. Повышен до генерал-лейтенанта в ноябре 1937 года. В 1937—1938 командующий 2-м отдельным гарнизоном. Это тоже в самом центре Японии. Ну а в 1939 получает под начало 23-ю пехотную дивизию Квантунской армии, дислоцированной близ Хайлара в Маньчжоу-го. В этом качестве и встретился в качестве оппонента с Жуковым и 59-м корпусом.

Мититаро Комацубара

Сразу возникает ощущение, что Комацубара был нужен не столько как военный специалист, сколько как человек, во-первых хорошо знающий русско-советских визави, а во-вторых продемонстрировавший свою лояльность и готовность подчиняться высшей власти, а не следовать в фарватере военной касты и тайных офицерских организаций (которые, к слову, процветали в Квантунской армии). Фактически, бывшего контрразведчика поставили на передовую чтобы он, прежде всего, сам понял, когда необходимо будет остановиться, чтобы разведка боем не переросла в полномасштабную войну, в которую Япония решительно не желала ввязываться до начала прогнозируемого Советско-германского конфликта. И, что не менее важно, поняв, что момент настал, имел бы достаточную волю и решимость продавить прекращение огня и деэскалацию, при том, что за его спиной будут влиятельные люди в высоких званиях, которые будут настаивать на прямо обратном.

В этом смысле очень наглядно и любопытно будет перейти к вопросу о наряде сил. К августу 1939 суммарная численность частей Императорской армии на фронте у Халхин-Гола по самым скромным оценкам составляла 50 000 человек, а скорее 70-75 тысяч. Это ну никак не дивизия. Даже не японская дореформенная – четырёхполковая и со средствами усиления. Тогда как и в каком качестве командир 23-й мог отдавать приказы всей этой массе? Ответ – никак и ни в каком! Все эти силы, его дивизия – в том числе, подчинялись штабу Квантунской армии. А командиром армии был уже не раз упоминавшийся в тексте серии генерал Кэнкити Уэда, отличавшийся, помимо прочего, ярко выраженным и очень давним (с 1919) антисоветизмом, убеждённый сторонник северного пути экспансии Японии. Он же – японский посол в Маньчжоу-Го, а де факто что-то вроде лорда протектора в этом марионеточном государстве, диктовавший свою непреклонную волю Пу И и всем остальным. В общем, по видимому, картина была следующей – в Токио и в Харбине очень по-разному смотрели на задачи, которые стоят перед войсками в ходе наступления. Если для одних дело должно по своим масштабам было приближаться к Хасанским боям, хотя и с рядом особенностей (в частности – попыткой массированного применения техники), то другие рассчитывали на развёртывания полноценного наступления вглубь территории МНР, а то и СССР.

План, естественно, разрабатывался главным образом Уэдой – и по статусу, и по навыку он подходил для этого гораздо лучше, чем Комацубара. Тот же на месте должен был проследить, что всё не заходит слишком далеко. И… не справился со своей задачей. Это случилось именно в августе 1939 – одном из самых важных для будущего Японии месяцев. После бронированного контрудара Жукова в начале июля и до 25-26 числа бои на земле принимают спорадический характер – в основном жаркая схватка происходит в небесах над Монголией. И, в общем то, на этом бы всё и должно было кончиться. Главная цель провокации с точки зрения Токио была выполнена. Стали ясны возможности СССР по переброске (по темпам и масштабу) войск на угрожаемый участок на Дальнем Востоке. Вскрыто улучшившееся положение дел в высшем и среднем комсоставе РККА. Подмечены важные оперативно-тактические приёмы – в частности массированные удары бронетехники, нередко, впрочем, без прикрытия и при слабом взаимодействии. Наконец, японцы целенаправленно и масштабно обкатали в боях с потенциальным противником собственную технику, как основные имеющиеся на вооружении образцы, так и некоторые перспективные новинки. Результаты в общем удручали. Если при Хасане советское материальное превосходство можно было объяснить тем, что игра шла в одни ворота – не было оппонентов ни у бронетехники, ни у воздушных сил РККА, то теперь они были. И показали, что всё равно глобально это ситуацию не меняет. Советские танки были явно совершенне японских, их было больше, они лучше применялись. В небесах поначалу оружию Империи будто бы сопутствовал успех, но стоило прибыть на стороне РККА кадровому пополнению, уравновесившему боевой опыт японцев-ветеранов китайских боёв, как положение стало медленно, но неуклонно меняться. К 20-м числам июля общий перевес в воздухе с точки зрения свободы при решении своих задач и инициативы был уже на стороне Советского Союза. Всё это было для Японии крайне тревожно. Но, пусть ответы на многие вопросы были не такими оптимистичными, как того бы хотелось, они были даны. Пора было искать, как и в прошлый раз, дипломатического решения, гасить раздутое пламя. Но тут…

Забежим чуть вперёд. Уже после провала и разгрома, когда пришла пора наказаний, вне всяких сомнений основным виновником был сочтён Уэда. В конце 1939 года он был отозван в Японию и принужден к уходу в отставку. После этого генерал до конца жизни не допускался ни к военной, ни к общественно-политической деятельности. Комацубара же в ноябре 1939 года снят с дивизии, переведён в штаб Квантунской армии, позже — в Генеральный штаб. Т.е. карьера его развивалась, на опалу это, мягко говоря, не очень похоже. Но в январе 1940 генерал-лейтенант отправлен в запас – обычно в справочниках пишут, что уволен как несущий ответственность за поражение на Халхин-Голе. Ну а 6 октября 1940 года Комацубара совершил харакири. Автору представляется, что генерал испытывал острое чувство вины и, вероятно, сам был инициатором собственного ухода со службы. В чём он мог так яростно себя обвинять, что дело дошло до суицида? В том, что не предотвратил перехода боёв в иную фазу, что не сумел пересилить Уэду в конце июля – начале августа 1939.

Что конкретно произошло? Из масштабной разведки боем сражение превратилось в полноценную попытку уничтожить врага. Всем известно – чем решительнее и смелее твои действия, тем, как правило, выше и риски. Уэда задумал мощной комбинацией удара с правого фланга и фронтальной атаки сбросить части РККА в реку Халхин-Гол, а затем, очень вероятно, и форсировать её на плечах разбитого противника. Но как, за счёт чего это сделать? В воздухе в упорных боях стороны достигли паритета и дальнейшее развитие наметившихся тенденций обещало только дальнейшее усиление сталинских соколов в небесах над границей МНР.

Готовится к вылету японская истребительная авиация

По артиллерии превосходство было за СССР - по разным данным в соотношении от 584:500 до 584:300 орудий у той и другой стороны соответственно. По танкам Советский Союз имел подавляющее преимущество, как количественное, так и качественное: в июле 1939 из Московского военного округа была переброшена 37-я танковая бригада, имевшая на вооружении танки БТ-5 и БТ-7 новейших версий. Красные командиры тоже действовали вполне на уровне своих визави. Оставалась только одна ставка, которая и была сделана - на царицу полей, на пехоту. Японцы в существенной своей части имели боевой опыт, боевой дух по воспоминаниям и описаниям был весьма высок, наконец, существенным образом была увеличена численность привлекаемых к делу бойцов.

Июль 1939, пехота Квантунской армии подтягивается к фронту, реколоризаця

Чтобы массированный удар пехотинцев по существенно лучше оснащённому технически неприятелю не превратился в кровавую баню, силы Императорской армии решено было направить на решающее дело ночью. Датой удара было избрано 24 августа, но задолго до этого, ещё с начала июля стали провдиться периодические тренировочные ночные налёты на позиции РККА. Некоторые оказывались довольно успешными: так, ночью 8 июля были атакованы позиции 149-го стрелкового полка и батальона стрелково-пулемётной бригады, которые были совершенно не готовы к удару японцев. В результате 149-му полку пришлось отойти к реке, сохраняя плацдарм всего в 3-4 километра. При этом были брошены одна артиллерийская батарея, взвод противотанковых орудий и несколько пулемётов.

Однако, одно дело - полк, и совсем другое - генеральное сражение. Если элемент внезапности окажется утрачен, если противник сделает ход первым, японские пехотинцы, не сумев и не успев сблизиться с советскими позициями, окажутся под жесточайшим огневым воздействием, которому им будет нечего противопоставить. Очевидно, Комацубара был против. И по чисто военным соображениям, и по общеполитическим. Тогда 4 августа 1939 из частей, находящихся под Халхин-Голом, была сформирована 6-я отдельная армия под командованием генерала Рюхэя Огису, которая имела в своём составе 7-ю и 23-ю пехотные дивизии, отдельную пехотную бригаду, семь артиллерийских полков, два танковых полка маньчжурской бригады, три полка баргутской кавалерии, два инженерных полка и другие части. Теперь командир 23-й дивизии уже никак не мог руководить боем: он мог или подчиняться, или не подчиняться - со всеми последствиями подобного поведения. Или, через голову аж двух ступеней командования в лице Огису и Уэды, пытаться решить вопрос через верховное командование в Токио. Этого Комацубара не сделал - и японские силы оказались обречены.

Почему? Потому что развёрнутый в 1-ю армейскую группу бывший 57-й корпус РККА упредил Императорскую армию. Ровно на три дня! Атака советских войск началась 20 августа в 6:15. Конкретно в этот день советской стороне удалось вчистую выиграть даже воздух: были подняты и поучаствовали в первом ударе 153 бомбардировщика и около 100 истребителей, которые противник остановить не сумел. Мощно себя показала артиллерия. В целом же были разыграны классические "Канны" со сковыванием по центру и основным ударом подвижными частями на флангах. На центральном участке фронта, где у японцев имелись хорошо оборудованные инженерные укрепления, а главное их просто было сконцентрировано значительное количество, наступавшим удалось за день продвинуться всего на 500—1000 метров. Но больше, в общем то, было и не нужно. Зато на флангах всё пошло существенно бодрее, хотя советскому командованию и пришлось ввести в сражение резервную 9-ю мотоброневую бригаду, бронетанковые и механизированные войска Южной и Северной групп советско-монгольских войск к исходу 23 августа соединились и завершили полное окружение 6-й японской армии.

Части 1-й амейской группы РККА атакуют

И замыкают кольцо окружения

После этого началось её дробление отсекающими ударами и уничтожение по частям. В целом японские солдаты, в основном пехотинцы, как отмечал позднее Жуков в своих мемуарах, дрались крайне ожесточённо и исключительно упорно, до последнего человека. Часто японские блиндажи и дзоты захватывались только тогда, когда там уже не было ни одного живого японского солдата. В результате упорного сопротивления японцев 23 августа на Центральном участке фронта советскому командованию пришлось даже ввести в бой свой последний резерв: 212-ю авиадесантную бригаду и две роты пограничников.

Однако, всё, что могли сделать японцы - это доблестно умирать. Они фатально опаздывали. Глобально - со своей атакой, под которую уже был смонтирован ударный кулак, в итоге и попавший в достаточно компактную западню. Ну и непосредственно в ходе боёв 20-26 августа - за советской бронетехникой. Авиация была скована. Танки слишком слабы. А пехота просто не могла действовать с тем же темпом, как Быстроходные Танки, задействованные РККА.

Советские танки — основной фактор победы в 20-х числах августа 1939

Неоднократные попытки японского командования провести контратаки и деблокировать окружённую в районе Халхин-Гола группировку закончились неудачей. 24 августа полки 14-й пехотной бригады Квантунской армии, подошедшие из Хайлара к монгольской границе, вступили в бой с 80-м стрелковым полком, прикрывавшим границу, однако ни в этот день, ни на следующий пробиться не смогли и отошли назад на территорию Маньчжоу-Го. Это - удары извне котла. Попытки же постучать в его стенки изнутри наталкивались на концентрированные артудары, которые косили вылезшую из окопов японскую пехоту десятками и сотнями.

Отвлечь 1-ю армейскую группу можно было только крупномасштабным ударом во фланг на новом участке маньчжурско-монгольского пограничья. Но это - совершенно точно уже полномасштабная война. В условиях не успешного марша вперёд, а полноценной катастрофы даже Уэда без санкции свыше пойти на это не решился - после боёв 24—26 августа командование Квантунской армии до самого конца операции на Халхин-Голе не пыталось больше деблокировать свои окружённые войска, смирившись с неизбежностью их гибели. Красная Армия распилила оформившийся кессель на части и планомерно разделалась с изолированными группами японцев. В качестве трофеев 1-я армейская группа захватила 100 автомашин, 30 тяжёлых и 145 полевых орудий, 115 станковых и 225 ручных пулемётов, 12 тысяч винтовок и немало другого военного имущества. С пленными ввиду упорства сопротивления всё было похуже, но, так или иначе, 6-я армия как организованная сила просто перестала существовать (оффтоп - вообще 6-я армия в войнах с Россией - это явно несчастливое число). Последние бои ещё продолжались 29 и 30 августа на участке севернее реки Хайластын-Гол. К утру 31 августа территория Монгольской Народной Республики была полностью очищена от японских войск. Это ещё не было полным окончанием боевых действий. Но, по большому счёту, всё было уже решено.

Поражение было очень болезненным. Оно очень чётко продемонстрировало, что слабые стороны РККА, имевшиеся на период Хасана, в существенной мере преодолены, а сильные стороны - развиты и упрочены, в то время как в Токио надеялись на прямо обратное. Япония обнаружила, что отстаёт в сфере вооружений уже весьма серьёзно. Преодоление разрыва требовало крупных финансовых и ресурсных вливаний, а их то как раз и не было. Война с Чаном Кайши сжирала громадные средства, флот строил первую со времён Вашингтонского соглашения серию линкоров (И каких! О Ямато и его строительстве ещё будет сказано ниже.), перевооружалась авиация…

В целом, как будто, оснований для паники не было. С точки зрения экономики Маньчжурия давала известного масштаба сырьевую базу, а США и Англия постепенно свыклись с мыслью о масштабном вооружённом конфликте в Поднебесной и силовом проникновении туда Японии. В январе 1939 Штаты заключили с Империей договор о торговле, облегчающий и без того достаточно мягкий режим санкций в отношении Японии. С Британией же в апреле 1939 были заключены так называемые Соглашение Ариты — Крейги, подписанные британским послом Робертом Лесли Крейги и министром иностранных дел Японии Хатиро Аритой. По этому соглашению Великобритания признала «свободу рук» Японии в Китае, а Япония пообещала не предпринимать действий, которые могли бы ограничить британские интересы в Китае. Поводом послужил Кантонский десант японцев и его последствия. Англичане поняли, что во имя изоляции Китая от военных поставок Империя Восходящего солнца может задушить всю английскую торговлю в Поднебесной вообще. В свете стремительно усугубляющегося положения в Европе, где британцы, проглотив окончательное уничтожение Чехословакии, дали твёрдые гарантии Польше, заставляла Лондон идти на компромисс и даже некоторые уступки в Азии. Из стран-членов Антикомминтерновского пакта только Япония обладала флотом, способным потягаться с английским. Была и ещё одна причина – британцы явственно видели всё большую вовлеченность в китайские дела СССР и всю большую зависимость НРА от военных поставок из Советского Союза. С точки зрения английского истеблишмента Китай, управляемый какой-нибудь японской марионеткой, был всё же лучше большевизированного. Да и, в конце концов, ничто не вечно под луной – сегодняшний ставленник Токио может с годами и изменить свою ориентацию. В прямое же поглощение Китая Страной Восходящего солнца не верил никто, включая самих японцев. Так что на лето 1939 Япония была уверена, что экономическое взаимодействие с двумя основными контрагентами не только не прервётся, но упрочится в среднесрочной перспективе.

В военной сфере было несколько более сумрачно. Армия, наконец, решилась на проведение структурной реформы, переводящий дивизии с четырёх на трёхполковой состав. За счёт этого предполагалось несколько перетасовать силы в Китае и создать систему, которая хоть как-то позволит нивелировать численное превосходство китайцев, выстроить протяжённую, но и не совсем уж жидкую линию фронта. Но, естественно, как и всякая реформа, эта неизбежно тоже создавала известную сумятицу и суету. С техникой, как уже было сказано, ситуация была ещё более непростой. Особенно с танками. Поворотным моментом стали бои на Халхин-Голе в 1939 году, где 45-мм пушки советских танков и бронеавтомобилей, несмотря на меньший калибр, значительно превосходили 57-мм орудия японцев в дальности стрельбы и бронепробиваемости, что привело к тяжёлым потерям среди японской бронетехники. Это, наконец, убедило японцев в приоритете противотанковых свойств танкового орудия, и от Генерального штаба поступил приказ вооружить японские танки пушками, способными бороться с лучшими зарубежными образцами бронетехники. Уже в 1939 был построен прототип танка, получивший обозначение 2598 «Чи-Хо» с увеличенной башней, созданной под явным влиянием советского танка БТ, в которой помещалось 47-мм орудие с длиной ствола 48 калибров. Несмотря на меньший калибр, новая пушка значительно превосходила 57-мм по противотанковым качествам. Но, как всегда, всё упёрлось в сложности с развёртыванием серийного производства. В итоге родится модификация танка Чи-Ха, известная как Синхотто Чи-ха, но и их соорудят за всё время только 757 штук, причём в основном с 1942. Это, к слову, лишь на 200 машин больше, чем у РККА поучаствовало только в одном Халхин-Гольском сражении…

Производство Синхотто Чи-Ха

Но – и это был едва не единственный чётко позитивный сигнал боёв на монгольской границе, СССР по прежнему не собирался сам атаковать Маньчжоу-Го, или бить в тыл Северокитайской армии. Это было явно видно по тому, что даже в момент максимального накала боёв, сухопутные части РККА ни при каких обстоятельствах не пересекали границу МНР как они её понимали. Таким образом, поражение стало бы для Токио холодным душем, лишило бы Императорскую армию некоторой доли уверенности в себе, что, при общем её снобизме, было бы, пожалуй, даже и неплохо в перспективе, но на стратегическом положении и приоритетах страны бы не сказалось. Да, погибли люди и техника, и довольно много. Да, никогда ещё противнику не удавалось разгромить сразу целую армию Империи. Но само по себе это не делало погоды на государственном уровне. В том же Китае страна и армия несли и большие потери, в том числе и в победных битвах. Беда оказалась в другом. Во-первых – в завышенных ожиданиях, внутренней борьбе политических группировок вокруг битвы и сразу после неё. А, во-вторых, что даже важнее, одновременно с катастрофой на поле брани, произошла не менее масштабная в сфере межгосударственных отношений – и там, где совсем не ждали.

Весь 1939 был временем последовательного укрепления контактов с Германией в преддверии её предполагаемого удара по СССР. 22 мая 1939 в Берлине был подписан так называемый Стальной пакт между Германией и Италией – уже не странные конструкции Антикомминтерновского пакта, бывшего в существенной степени политической декларацией, а строго формальный военный альянс. Причём в его статьях не делалась разницы и исключений и для западных стран тоже. Незамедлительно дипломатия Рейха начинает настойчиво добиваться подключения Японии к договору и превращения его в Пакт трёх. Этот вопрос стал стержнем для всей политической жизни в Империи на период мая-июля 1939 года. Правительство провело не менее семидесяти (!) заседаний, обсуждая вопрос о Трехстороннем пакте, но так и не пришло к какому-либо выводу, поскольку лидеры флота упорно отказывались согласиться с подписанием этого пакта. Если армия указывала на заманчивую перспективу добивающего удара по востоку СССР, то флот подчёркивал опасность оказаться вовлечёнными в конфликт вовсе не с большевиками, а с архитекторами Версаля, а в перспективе – и с США. И Британия, и Штаты обладают флотами, превышающими по тоннажу японский. А вместе, да ещё и с Францией в довесок… Если в Старом Свете, как это было в Первую мировую, установится позиционный фронт, то ничто не помешает коалиции западных стран сконцентрироваться на Японии, потопить её ВМС, прервать связи с метрополией дислоцированных в Китае армий, что неизбежно повлечёт за собой их разгром… Ну а потом, когда страна лишится основной части ВС, может дойти даже и до высадки на острова. Флотцев костерили на все лады, их выставляли трусами, чуть ли не агентами Запада, причём уже не только в уличных собраниях, инспирированных тайными офицерскими организациями армейцев, но даже и в части прессы, чего раньше никогда не бывало – те, кто носит мундир, были неприкосновенны в печати – полить грязью их, значит способствовать тому, чтобы всё государство потеряло лицо.

Флот пользовался известной поддержкой министерства финансов, но её было недостаточно. В первую очередь по той причине, что вопрос стал не только внешне, но и внутриполитическим. Ещё в начале 1939 в стране произошли довольно важные перемены. Как мы помним, армия по мере того, как ситуация в Поднебесной всё больше заходила в тупик, начала постепенно терять свой почти непререкаемый прежде авторитет. Чувствуя своё начинающееся ослабление, как это часто бывает, она стала ещё более агрессивной. Почти все её оппоненты стали подпадать под определения трус, а то и изменник, любые сомнения стали восприниматься как нелояльность. Тут бы и сплотить против наиболее распоясавшейся части генералитета все силы, желающие перемен в структуре управления Империей, благо их было немало. Но бывшего тогда премьером Фумимаро Коноэ вновь подвела нерешительность. Он считал возможным выступить только имея за своей спиной уже почти что отлаженный альтернативный механизм, который смог бы направлять политический курс Японии. Провозившись около полутора лет с парламентскими партиями, он пришёл к выводу, что ни одна из них неспособна консолидировать нацию в ключе, необходимом трону, и как-либо заменить влияние военных. В итоге Коноэ стал сторонником принудительного объединения всех профессиональных политиков в цельную, единую организацию, напрямую завязанную на императора как источник своей власти. Он решил создать, конечно, не фашистскую, как у нас обычно пишут, а скорее черносотенно-монархическую партию. Вот только напирать на эту идею он стал в самый неподходящий момент – в конце 1938 – начале 1939. Когда надо было бороться с армейцами тем, что есть, он вызвал почти всеобщее неприятие у тех, кто, теоретически, должен был его поддержать. Он вновь упустил свои шансы. На флоте его всё более считали болтуном. Трибуном, который мог бы повести народ самостоятельно, Фумимаро Коноэ никогда не был. В итоге армия ударила первой. Спровоцировав новый правительственный кризис, она смогла свалить старый кабинет и сделать 5 января 1939 премьер-министром своего ставленника генерала Хиранума Киитиро.

Хиранума Киитиро

Тот пришёл с очень простой программой, которую можно было выразить примерно так – не сомневаться, не отступать, не останавливаться! Мы вот-вот победим! Падение авторитета армии удалось приостановить. Но вот беда – сам Киитиро понятия не имел как можно разом и в приемлемые сроки перевернуть положение дел в Поднебесной. Армии Империи готовились не к наступлению, а к отражению атак НРА, которые ожидались в течение осени. Зацепкой, планом, достаточно масштабным, чтобы вдохновить, достаточно разумным, чтобы убедить, была уже расписанная в прошлой части идея об участии Японии в коалиционной войне против СССР. Бросок на север виделся идеальным решением всех проблем. Армейская фракция убедила других, но, что важнее, в наибольшей степени саму себя в том, что это - дело ближайшего будущего.

Трудно сказать, верило ли реально руководство армии и лично Хиранума Киитиро в то, что крестовый поход на безбожных большевиков действительно начнётся так уж скоро, что японцев допустят после скромного участия в деле достижения победы откусить едва не самый большой кусок пирога, чуть не в половину Сибири размером. Но, совершенно точно, они полагали, что под Халхин-Голом, как и под Хасаном, армия как минимум не проиграет, а как максимум – достигнет весомого успеха. Они могли рассчитывать на то, что Москва, боясь войны на два фронта, после неуспехов на поле боя, сама пойдёт на уступки. В частности – перекроет канал военной помощи НРА. Даже это не могло дать быстрой победы, но в перспективе… Или осёл сдохнет, или падишах. Или Чан Кайши, наконец, падёт, или с внутренней оппозицией в Токио получится как-то справиться на волне пусть частичных, но несомненных успехов. И всё это – только минимум возможного.

Глава 20

К началу августа 1939 сопротивление флота относительно Пакт трёх было почти подавлено. Если и быть войне, то против СССР, который англичане и французы ни за что не поддержат. Япония хорошо знала о том, что переговоры в Москве о создании системы коллективной безопасности в Европе, которые велись с архитекторами Версаля, идут не просто плохо, а, фактически, саботируются западноевропейцами. Не просто завешенные, а откровенно наглые требования от Советского Союза при почти полном отсутствии гарантий, издевательский набор самих делегатов, почти не имеющих никаких полномочий. Переговоры просто обязаны были окончиться ничем. И они в самом деле провалились. Вызвав к жизни иное решение…

28 июня 1939 года Молотов принял Шуленбурга и говорил с ним о нормализации отношений с Германией как о деле желаемом и возможном. 1 июля Москва намекнула Берлину, что «ничто не мешает Германии доказать серьёзность своего стремления улучшить свои отношения с СССР». 3 июля уже Германия предложила Москве договориться о будущих судьбах Польши и Литвы. 4 июля СССР проинформировал Италию (которая была формальным союзником Рейха, но не Японии), что пойдёт на договор с Великобританией и Францией только тогда, когда они примут все советские условия, и вновь заявил, «что ничто не мешает германскому правительству доказать на деле серьёзность и искренность своего стремления улучшить отношения с СССР». 18 июля советский торгпред Е. И. Бабарин передал экономическому советнику германского МИД Карлу Шнурре проект торгового соглашения и перечень сырьевых товаров, которые СССР готов поставить Германии. Фактически, переговорный процесс с этого момента начался, постепенно увеличивая статус формально задействованных в нём участников. 2—3 августа Германия вновь предложила улучшить отношения с СССР на базе разграничения интересов сторон в Восточной Европе. Риббентроп впервые сделал официальное заявление на тему германо-советского сближения, в котором, в частности, содержался намёк на раздел сфер влияния, но в Токио его не заметили. 14 августа в ходе совещания с военными Гитлер заявил о своём принципиальном решении начать войну с Польшей. Никто за рубежом, включая Италию, в известность об этом до последнего не ставился. 15 августа Германия через посла Шуленбурга передала Москве широкие предложения и поставила вопрос о приезде в Москву министра иностранных дел И. Риббентропа. В ответ Молотов выдвинул предложение о заключении полноценного пакта вместо предложенной Шуленбургом совместной декларации о неприменении силы друг против друга. 17 августа Германия приняла все предложения СССР и вновь предложила ускорить переговоры путём приезда Риббентропа в Москву. СССР предложил сначала подписать экономический договор, а потом договориться о пакте и протоколе. 19 августа Германия сообщила о своём согласии «учесть всё, чего пожелает СССР», и вновь настаивала на ускорении переговоров. Советская сторона передала в Берлин проект пакта о ненападении (в постскриптуме содержался набросок будущего секретного протокола). Не уклоняясь от основной темы, скажем, что Пакт бы равно необходим и выгоден обеим сторонам, что и привело к его заключению, несмотря на многолетнюю вражду и жесткий идеологический антагонизм. Всё делалось, особенно с немецкой стороны, в режиме аврала – уже был запущен механизм подготовки удара по Польше. В полдень 23 августа, на четверо суток раньше запланированного, Риббентроп прилетел в Москву. В этот же день документы были подписаны.

Историческое рукопожатие

По утверждению посла США в СССР Болена, нацистский флаг, который был вывешен при встрече Риббентропа, был позаимствован на киностудии «Мосфильм», где использовался как реквизит при съёмке антифашистских фильмов…

Когда 21 августа, в 22.20 по берлинскому времени, нацистское правительство объявило по радио о своем решении подписать договор о ненападении с Советским Союзом, в Японии, судя по всему, в это сперва просто не поверили. Подобное предложение, несомненно, ни что иное, как повод для войны! После того, как большевики его отвергнут, это будет использовано как доказательство их агрессивности – и последует удар. Несомненно, какие-то сведения о военных приготовлениях немцев до Токио доходили, что дополнительно подстёгивало подобного рода фантазии. Была надежда и на то, что Германия, уже воспринимая Империю как союзника, спешит оказать ей помощь в связи с обозначившимся разгромом при Халхин-Голе. В реальности Гитлер, судя по всему, вообще не задумывался о реакции Японии на Пакт и не считал её важным фактором в расчётах.

В итоге произошёл настоящий идеальный политический шторм. Обещания и пропаганда армейской фракции, пат в Китае, разгром на границе с Советами, и, наконец, Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом. Это было не просто объективным крахом всех планов, но ещё и публичным унижением. Японией попросту пренебрегли. 25 августа 1939 года была предпринята последняя попытка что-то исправить - министр иностранных дел Японской империи Арита Хатиро заявил послу Германии в Токио Отто официальный протест по поводу подписания Советско-Германского договора о ненападении. В протесте отмечалось, что «этот договор по своему духу противоречит антикоминтерновскому соглашению». Естественно немцы плевать на него хотели. 28 августа 1939 года правительство Японии во главе с Киитиро Хиранумой, являвшимся сторонником совместной японо-германской войны против СССР, подало в отставку. По утверждению историка Х. Тэратани, «никогда — ни до, ни после — в истории не было случая, чтобы японское правительство уходило в отставку по причине заключения договора двух других государств между собой». Фактически, конечно, она была не вполне добровольной - Хиранума вылетел в отставку с позором. На его место экстренно армейской фракцией был найден кандидат, способный достигнуть хоть какого-то компромисса с флотом. Абэ Нобуюки, хотя и был генералом армии, был убеждённым противником союза Японии с Третьим рейхом и фашистской Италией, не имел никакого отношения к тайным обществам, даже в Китае он не воевал, числясь с 1936 в резерве.

Абэ Нобуюки

Новое японское правительство подписало соглашение о перемирии с СССР, окончательно завершившее все бои на границе Маньчжоу-Го и МНР 15 сентября 1939 года. Там уже после 8 сентября японское командование не предпринимало действий наземными войсками, однако воздушные бои продолжались. В первой половине сентября в небе над территорией МНР состоялись 7 воздушных боёв. Крупнейший — 120 японских самолётов против 207 советских — состоялся 15 сентября в день подписания перемирия. В Европе, тем временем, 1 сентября 1939 успели грянуть первые залпы Второй Мировой. 3 сентября Англия и Франция объявили войну Рейху, после того как тот проигнорировал их ультиматум. А уже на следующие сутки, 4 сентября Япония выступила с заявлением, что ни в какой форме не намерена вмешиваться в конфликт в Европе. Понятно, что японцы так и так не особенно были способны поучаствовать в разворачивающихся в Старом Свете схватках, а ещё меньше хотели этого. Но Империя вполне могла ограничиться неопределённой позицией, вроде той, что заняла Италия. Вместо этого японцы повторно расставляют все точки над и. 13 сентября был опубликован правительственный документ «Основы политики государства», в котором указывалось: «Основу политики составляет урегулирование китайского инцидента. Во внешней политике необходимо, твердо занимая самостоятельную позицию, действовать в соответствии со сложной международной обстановкой… Внутри страны сосредоточить внимание на завершении военных приготовлений и мобилизации для войны всей мощи государства». Иными словами, Япония продолжит свою политику в Поднебесной, но ни в малейшей степени не станет соотносить свои шаги с выгодами Германии, как немцы не стали этого делать по отношению к Стране Восходящего солнца в августе 1939. При этом, чтобы гарантировать прочность своего положения, страна продолжит вооружаться.

Но даже это было уже второстепенно по отношению к тем тектоническим сдвигам, которые происходили во внутренней политике страны. Армейская фракция стремительно теряла власть. Агрессивность её поведения дошла до максимума - политическими убийствами почти открыто грозят уже даже самым высокопоставленным членам противостоящего лагеря. Например, 30 августа морской министр Йонаи был вынужден назначить Исороку Ямамото, своего заместителя в министерстве, на пост Командующего Объединённым флотом, чтобы тот как можно скорее оказался в море, а не в Токио, так как там, с точки зрения Йонаи, он не дожил бы до конца года.

Йонаи и Ямамото

31 августа 1939 — Ямамото принимает командование над Объединённым флотом

В то же время флот - его авторитет и влияние, всё более укреплялись. Моряки оказались правы по большей части позиций, дискутировавшихся в середине 1930-х перед подписанием Антикомминтерновского пакта и Китайским инцидентом 1937. Пока армия бесславно билась на границе с Монголией и топталась в бездействии в борьбе с НРА, флот тем временем 8 августа 1939 спустил на воду первый линкор типа Ямато. Проект действительно был беспрецедентным для Японии, а, пожалуй, и для всей истории мирового кораблестроения. И с точки зрения ТТХ, и с точки зрения производства, и с точки зрения мер по обеспечению секретности. В частности, пришлось модернизировать металлургические заводы, создать новые плавучие краны, буксиры, а для перевозки башен главного калибра построить специальное судно водоизмещением 13 800 тонн. Для обеспечения дальнейшего строительства новых кораблей серии японцы приступили к сооружению четырёх крупных доков, но полностью закончить работы не успели.

Место постройки было закрыто со всех сторон навесами из сизалевых циновок; после спуска кораблей на воду их дополнительно прикрывали маскировочными сетями. Фотографии всех рабочих поместили в специальные альбомы и сличали с ними всех входящих и выходящих. Работы организовали таким образом, что ни один из инженеров не мог получить все чертежи и спецификации. С целью дезинформации во всех документах указывался заниженный калибр главных орудий — 406 мм, а бюджет постройки был разнесён по разным проектам, чтобы огромная стоимость не бросалась в глаза.

В итоге Япония стала, причём тайно от других, обладательницей сильнейшего дредноута в истории.

Ямато на морских учениях 1941 года

Были и другие успехи. Готовился к спуску осенью 1939 Дзуйкаку - на тот момент крупнейший авианосец специальной постройки в мире.

Дзуйкаку

Дальние торпедоносцы «Тип 96» ВМС Императорской Японии, известные в наше время как G3M по их заводскому обозначению в фирме Мицубиси, массово применялись с лета 1937 в небе Китая в качестве стратегического бомбардировщика, нанося удары по целям на расстоянии 2 тыс. км от аэродрома базирования. У армии подобных машин не было.

G3M в воздухе

Именно флот выступил основным организатором операций в Кантоне и захвата острова Хайнань.

Политическую стратегию, выдвинутую флотом, и во многом поддержанную окружением императора и активной частью парламента, можно считать следующей:

Нормализация обстановки внутри страны. Возвращение политического процесса в если не публично-гласное, то, по крайней мере, легальное русло. Армейцы должны были раз и навсегда приструнить тайные общества и ликвидировать нависающую дамокловым мечом угрозу государственного переворота.

2. Война в Китае продолжается - слишком много в неё вложено, но ведётся по-новому. Это теперь окончательно война на истощение. Поднебесная старательно изолируется от всякой помощи, живая сила и ресурсы тратятся Империей чрезвычайно экономно, китайцам предоставляется право самим расшибить себе лоб об оборону японцев, если они того пожелают.

3. Вся остальная политика строго подчинена решению китайского вопроса и обеспечению собственной безопасности. Европа воюет? Отлично! Она не сможет заниматься делами Азии. Это даёт стране время, которое становится едва ли не ценнейшим ресурсом из всех. Ни в коем случае Империя не вмешивается в разворачивающуюся борьбу - во всяком случае до достижения окончательного урегулирования в Китае.

4. Не позволяет Япония и насильно втянуть себя в войну. С этой целью она должна сделать основную ставку не столько на перевооружение армии, как того хотели многие сухопутные генералы после Халхин-Гола, которая могла бы понадобиться для масштабных атак в Китае в старом стиле, или для новой попытки проверить на прочность СССР, а ВМС, которые нацелены в первую очередь на максимально надёжную защиту собственно Японского архипелага.

5. Центральной, сплачивающей общество идеей на время напряжённой обстановки в мире должна стать верность трону, а не какие-либо националистические доктрины в духе фашизма/нацизма.

И армия её приняла. У неё просто не было выбора. Кризис был такого масштаба, что после отставки кабинета Хиранумы Киитиро обратились за помощью даже к ещё живому последнему гэнро, но Сайондзи Киммоти не поддержал ни одной предложенной ему кандидатуры. Как уже говорилось выше, премьером стал Абэ Нобуюки - вроде бы армеец, но весьма выделяющийся из общего ряда. А главное - он был вынужден очень плотно советоваться с другими фигурами. В частности - с морским министром Йонаи. Именно он, к слову, сменит Абэ 1 января 1940. Тем самым срок пребывания последнего в должности составил всего 4 месяца.

Но ещё до того, как новая линия, принятая в Токио, начала полноценно действовать, командование Экспедиционной армии в Китае начало наступление на город Чанша 6 сентября 1939. По своей сути эта операция была попыткой скорее политически реабилитироваться за счёт победных новостей после длительной паузы видимого бездействия, а также исходила из надежды упредить задерживающийся, но стратегически уже неизбежный общий контрудар НРА. 90 000 человек в составе 5 дивизий попытались, как некогда объединились на пути к Нанкину Северокитайская и Центральнокитайская армия, запустить процесс объединения с частями, высадившимися в Гуанси и занимавшими его столицу Кантон. На сей раз уже южная клешня должна была бы пройти по почти пустому, но обширному пространству, а северная - пробиваться по короткой дороге к оперативному шверпункту. Не вышло. Чанша стал первым крупным городом который выстоял перед ударами японской армии. Причём численное превосходство китайцев отнюдь не было подавляющим - общее их количество на атакованном участке составило примерно 180 000 человек. Боевой дух Императорской армии был заметно ниже, чем в 1938, операция подготавливалась на скорую руку. К 6 октября противники практически вернулись на исходные позиции...

Ну а в ноябре 1939, наконец, НРА приступила к генеральной атаке практически по всему фронту, получившей название Зимнего наступления. Первый акт развернулся в провинции Гуанси. Японцы, действуя в рамках концепции удушения Китая, решили захватить очередной – один из последних, китайский портовый город Наньнин. Была организована десантная операция с территории уже занятых Кантона, острова Хайнань, а также с Тайваня. У данного шага была, впрочем, и дополнительная причина. Несмотря на то, что Япония решительно отмежевалась от ведущихся в Европе боевых действий, существовал риск, что страны Запада всё равно откроют новый канал помощи Гоминьдану. После быстрого коллапса Польши на франко-германской границе установился статичный фронт, на котором почти не велось боевых действий. Можно было думать, что стороны будут, прежде чем атаковать, искать возможностей усилиться в других частях света. Если Британия, в общем и целом, придерживалась договорённостей Ариты-Крейги, то с французами никаких соглашений заключено не было. Провинция Гуанси вплотную прилегала к границам Французского Индокитая. Императорские армия и флот стремились закрыть дверь до того, как кто-либо сможет в неё войти.

Итак, 15 ноября 1939 японцы при поддержке флота и морской авиации успешно произвели десант и заняли Наньнин. Сопротивление было слабым. А дальше командущий операцией генерал Сеичи Куно решил, что этого недостаточно – необходимо выйти прямо к китайской границе, чтобы перед возможными французскими поставками непосредственно стоял японский вооружённый заслон. 5-я и часть 18-й дивизий, смешанные Гвардейская и Тайваньская бригады двинулись в поход. Слабость сопротивления компенсировалась сложными дорожными и природными условиями. Тем не менее, удара китайцев никто не ожидал. Все знали, что вот-вот Чан Кайши должен начать генеральное наступление против Экспедиционной армии в Китае и далее на север, так что ему необходимы там все боеспособные силы. Да и в принципе лёгкость, с которой была взята столица крупной провинции, не располагала к осторожности и опасливости. Японские силы втянулись в дефиле на перевале Куньлунь, по выходу из которого лежали приграничные зоны Гуанси. Тут то части НРА и начали своё контрнаступление. Удар во фланг и тыл вышел сильным и внезапным. Если бы соотношение сил было не 150 000 китайцев на 100 000 японцев, при почти полном отсутствии у первых авиации и артиллерии, то последним пришлось бы совсем туго. Японцы оказались охвачены, принуждены остановиться и закрепиться на достигнутых позициях в крайне неудобном положении. Китайцы после нескольких первых широкомасштабных атак, поняв, что врага не удалось ни полностью запереть на перевале, ни разбить на марше, стали бить довольно вяло, но сохранять нависающее положение, не дающее возможности врагу ни двинуться дальше вперёд, ни даже отойти без большого риска назад. Бои затянутся практически на год – до 30 ноября 1940. За это время НРА потеряет 5600, а Императорская армия – 4000 человек убитыми. По меркам битв 1937-1938, прямо скажем, немного, особенно если разделить на 12 месяцев времени. Но зато крупная группировка японских войск оказалась очень надолго выведена из большой игры. Успешно начавшись, битва за Гуанси обернулась крупным оперативным просчётом Японии, который мог дорого ей обойтись с началом основной китайской атаки.

Ей же был дан старт 27 ноября 1939. Полноценно боевые действия развернулись в декабре-январе. В своих принципиальных пунктах план Чана Кайши и командования НРА можно сравнить с замыслом Брусилова перед началом его знаменитого наступления 1916 года. Было понимание, что если удар будет наноситься только на одном, пусть даже и очень важном участке (скажем на Ухань – не важно даже в лоб, или на окружение японской группировки), то Императорская армия, концентрируя резервы и огневые средства, сможет остановить, а то и обратить вспять натиск атакующих. Вместо этого китайцы рассчитывали ударить в таком количестве мест сразу, что японцы окажутся неспособны достаточно быстро маневрировать силами, благо полноценных подвижных соединений даже калибра дивизии у них в Поднебесной не было. Где-нибудь на широком фронте неизбежно окажется тонко – и порвётся в полном соответствии с поговоркой.

НРА задействовало в ударе порядка 550 000 человек, что при общей её численности и географических масштабах удара кажется не такой большой цифрой. Но это были лучшие, наиболее боеспособные, опытные и вооружённые части. Изюминкой плана были удары по таким областям, которые воздействию НРА вообще никогда прежде с момента Инцидента на мосту Марко Поло не подвергались. Так 8-й военный район НРА должен был помочь 2-му району действиями в северной части провинции Суйюань, атакуя Кавалерийскую группу Гарнизонной армии Внутренней Монголии в Баотоу и Хух-Хото, т.е. наступая на территорию недавно созданного Мэнцзяна. Основным силам — 35-му корпусу — поручалась атака на Баотоу. 6-й кавалерийский корпус и Передовой отряд должны были перерезать идущую к Баотоу железную дорогу, чтобы не дать 26-й дивизии прийти из Датуна на помощь Баотоу, в то время как 81-й корпусу и партизанским частям поручалось уничтожение изолированных японских гарнизонов. 2-й и 1-й военные района НРА должны были вторгнуться в Шаньдун, отрезая занятые японцами части Центрального Китая от Китая Северного и Маньчжурии. Важную роль в содействии удары должны были играть партизаны.

Стоит пояснить, что военные районы суть – военно-административный элемент организации НРА. Частично он возрождал старые китайские традиции единого, военно-гражданского управления наместников – генерал-губернаторов и даже нормы периода эры милитаристов, но зато позволял мобилизовывать на решение наступательных задач не только армейские части разного уровня, но и экономику и мирное население. Количество соединений, находившихся в подчинении разных военных районов в разное время было различным. Перечисление же их утомит читателя, а главное мало что ему скажет – в НРА имелись армии, корпуса и дивизии, причём реальная боеспособность и численность некоторых дивизий могла быть выше, чем у корпусов, а у тех – чем у армий. Имелись армии с номерами 80-90.

Непосредственно же по событиям Зимнее наступление на Северном участке японо-китайского фронта развивалось так. Японцы, в тех случаях, когда они располагали точными данными о готовящемся наступлении, реализовывали тактику превентивных, дезорганизующих атак, а затем упорной статичной обороны в опорных пунктах, которыми были, как правило, наиболее крупные в соответствующей провинции города, где создавались достаточные запасы снаряжения и боеприпасов, чтобы пережить временный перерыв линий снабжения. Так, ещё до начала китайского наступления японцы 3 декабря атаковали силы 2-го военного района НРА у железной дороги Тунпу в уездах Сясянь и Вэньси в районе Юньчэна. На отражение японских атак ушло 9 дней; зачистка региона от японских опорных пунктов продолжалась до 20 декабря. Генеральное наступление 2-го военного района НРА началось 10 декабря 1939 года. Китайскими войсками были окружены японские укреплённые пункты в горном проходе Хэнлингуань в уезде Цзянсянь. Объединённые силы 4-й и 5-й армейских групп атаковали японские позиции в Сясянь. К концу декабря юго-восточная часть уезда Вэньси была очищена от японских войск. В ответ японская 37-я дивизия контратаковала из Юньчэна и Сясяни. В начале января части китайского 98-го корпуса и 7 дивизии контратаковали контратакующих, и положение стало ничейным.

Иногда японские гарнизоны удавалось окружить, но они были готовы к этому и ждали деблокирующих ударов. В восточной части провинции Шаньси 40-й и 27-й корпуса 13 декабря начали атаку частей японской 36-й дивизии в уездах Чжанцзы и Чанчжи. 27-й корпус успешно выполнил окружение городов Чанчжи и Тунлю. 1 января 1940 года японцы при поддержке артиллерии и авиации организовали мощный деблокирующий удар из Чанчжи на юго-запад. В итоге бои с неопределённым результатом привели к тяжёлым потерям с обеих сторон, но очень слабо поменяли конфигурацию линии фронта. 3 января части 40-го корпуса перешли в контратаку, и зажатые с двух сторон японцы были вынуждены отступить обратно в Чанчжи, но гарнизон из состава 36-й дивизии они спасли.

Бывало, впрочем, и иначе. На участке наступления 1-го военного района НРА 2-й кавалерийский корпус окружил Шанцю и атаковал его с востока, уничтожив аэродром. Силы внешнего кольца окружения уничтожили японские деблокирующие силы, двигавшиеся с востока по железной дороге Лунхай. Гарнизон был позднее добит.

Однако, без сомнения, лучших результатов китайцы достигали там, где японцы их не ждали. 8-й военный район НРА, атаковавший Мэнцзян, показал наилучшие результаты в ходе всей зимней кампании. 18 декабря 1939 года 6-й кавалерийский корпус и Передовой отряд перерезали железную дорогу в окрестностях Хух-Хото, а 81-й корпус занялся уничтожением отдельно расположенных японских гарнизонов. 19 декабря основные силы 35-го корпуса атаковали Баотоу, и 20 декабря, захватив штаб-квартиру японской Кавалерийской группы, завязали уличные бои. К 22 декабря японские части были зажаты в юго-западной части города. Японское командование предприняло усилия для спасения окружённой Кавалерийской группы. Из Пекина в Баотоу было послано 2 тысячи солдат с 10 орудиями и 8 танками. 24 декабря были посланы дополнительные подкрепления, вынудившие китайские войска перейти к обороне. В конечном счёте оборона столицы марионеточного государства притянула на себя почти все оперативные японские резервы на северном участке фронта. К 28 января 1940 года японцы сосредоточили в Баотоу силы, достаточный для перехода в наступление, и атаковали в западном направлении, 3 февраля взяв Уюань, однако чуть позже, контратакованные, были вынуждены вернуться в Баотоу, чудом не взятый НРА в декабре.

В целом фронт на Севере был Императорской армией удержан, хотя и не без локальных территориальных потерь. Много времени пришлось потратить на зачистку от партизан и просочившихся отрядов китайцев. В приморской части провинции Шаньдун, вроде бы как в глубоком тылу, японская морская пехота в январе 1940 с боем высаживалась на занятые противником пляжи… Стратегическая задача китайцами выполнена не была, но очень тревожным звонком для японцев оказался тот факт, что даже при ведении обороны на заблаговременно подготовленных позициях, их потери не так чтобы радикально уступают китайским. НРА не просто тупо пёрла на пролом, на что надеялся её противник, но вполне умело применяла тактику обходов и охватов. Можно было надеяться, что импровизированные крепости удержатся и в окружении. Но это сразу очень сильно повышало ставки. А если нет? Тогда гибель и плен, выбытие из строя сразу целых соединений. Альтернатива – насыщение фронта войсками, или резкое наращивание моторизации и маневренности. Другого не дано. Всё новые волны солдат направлялись с островной метрополии на континент. Если в 1937 году Япония вдруг поняла, что ведёт настоящую войну, только под Шанхаем, в 1938 году, под Уханем, осознала, что эта война может быть для неё непростой, то теперь, зимой 1939-1940, она вдруг поняла, что, если действовать небрежно, если не напрягать по-настоящему экономику и общество, её можно даже и проиграть.

Наиболее крупное наступление китайцы предприняли в центре. Там в рамках трёх военных районов даже были созданы группы армий, объединявших собственно армии в ударные группировки под единым началом. Тем не менее, всё равно основной бедой стала рассогласованность действий. Если, исполняй все точно и в срок план, окружение 11-й армии японцев могло бы стать реальностью, то в действительности НРА сама дала возможность парировать угрозы последовательно, одну за другой, благо в целом по протяжённости атакуемый фронт здесь был компактнее, чем на севере. 9-й и 5-й военный районы начали наступать 12 декабря, а ключевой, 3-й – только 16 числа. Поначалу удар 3-го района развивался успешно. Однако из-за плохой координации действий между Правофланговой и Центральной армиями, 16-я дивизия и 10-я резервная дивизия Центральной армии понесли тяжёлые потери. 20 декабря они были заменены 40-й и 67-й дивизиями, но этот процесс потребовал слишком много ценнейшего времени. 23 декабря японцы ввели в бой авиацию и резервы, в результате, несмотря на интенсивные бои, китайские войска не смогли продвинуться дальше. 28 декабря китайцы произвели перегруппировку: в то время как основные силы удерживали захваченные позиции, специальные колонны выдвинулись к Янцзы для пресечения с помощью мин и артиллерии движения судов по реке, рассчитывая если не напрямую отрезать 11-ю японскую армию, то вызвать кризис снабжения путём пресечения речного судоходства. В известной мере план даже и удался. Но к этому времени на участке 9-го и 5-го военных районов наступление окончательно застопорилось и дальнейшие усилия 3-го района потеряли смысл. Запланированные наступления 27-й армии на Учан и 30-й армии на Цзючан не состоялись.

Бои на юге в основном были описаны выше. Помимо сражений в районе перевала Куньлунь, НРА несколько уплотнила фронт перед районом Кантона.

В целом окончательно фронт стабилизировался и затих только к концу февраля – началу марта.

Изменения линии фронта в 1939-1941

Японцы пережили самое серьёзное испытание за войну. Хотя нигде не произошло ничего, что можно бы было назвать крупным поражением, или даже неудачей, весь фронт в целом в начале 1940 года держался на пределах своего запаса прочности. Действуй НРА немногим более слаженно в Центре, задействуй больше сил в наступлении на Севере – и нельзя бы было исключать, что японцы стремительно покатились бы под градом ударов к побережью… Умеренные потери – 60-70 тысяч у китайцев и 20 000 у японцев никого не обманывали. Стороны просто не стали целенаправленно доводить дело до той мясорубки, которую все помнили по предыдущим годам, поняв, что стратегического успеха они в этой битве достигнуть уже не сумеют.

Новый год и новое десятилетие началось для Империи Восходящего солнца очень тревожно. Но, тем не менее, казалось, что есть и основания для известного оптимизма. Если бы только лидеры страны в Токио знали, что ждёт их впереди. Уже к началу 1941 повсеместно все будут ощущать предчувствие скорой катастрофы, и готовиться к ней едва ли не с фатализмом обречённого. Как до этого дошло? Что принёс Японии 1940-й? Об этом в следующей, предпоследней части цикла.

Глава 21

Искренне рад приветствовать тех, кто до конца остался с Японской серией! Мы подошли практически уже к самой развязке – эта глава – предпоследняя. В прошлый раз мы остановились на китайском Зимнем контрнаступлении, фактически окончившемся вничью. Что, с одной стороны, безусловно, гораздо лучше поражения: японцы удержали фронт, они по-прежнему наносили противнику примерно втрое больший урон в живой силе, нежели теряли сами, командование НРА не выполнило ни одной из своих стратегических целей. Но, в то же время, это и намного хуже, чем победа: локальные кризисы разной степени тяжести возникали почти повсеместно. Были периоды, когда стабильность положения даже не какой-то части оборонительной линии у того или иного полка, или даже дивизии, а всей её целиком, была под вопросом. Ряд гарнизонов был попросту полностью уничтожен китайцами после того, как их не сумели деблокировать. Да, небольших, скромных – но тенденция выходила очень тревожная.

Глобально вся новая стратегия Империи основывалась на трёх китах: во-первых, затягивание конфликта, позволяющего обжиться на оккупированной территории “новым” китайцам, готовым сотрудничать и находиться под крылом у Японии, во-вторых, удушение Гоминьданя и НРА блокадой, в третьих – способность уверенно отражать любой удар, нанося врагу совершенно неприемлемый ущерб. Как минимум один и этих тезисов, причём ключевой – последний, оказался заметно скомпрометирован. Японцы готовились к отражения китайского натиска большую часть 1939, он был ожидаем – и, всё равно, оказался очень серьёзным испытанием. Настолько, что Чан Кайши и другие лидеры Китайской Республики не могли этого не заметить – и не начать подготовку и планирование новой попытки. Лучший способ проиграть – утратить инициативу, начать идти на поводу у противника. Всё четче вырисовывалась картина, на которой не Императорская армия навязала НРА кровопролитные удары по удобно устроившимся на оборудованных позициях дивизиям под знаменем с алым солнечным кругом на белом поле, а просто сама предоставила Китаю право первого хода, бездарно сдала темп. Можно было, конечно, опять возвратиться к прежней тактике – мощных концентрированных наступлений. Но, как мы уже знаем – и знали сами японцы, это были удары в пустоту, в молоко, не столько стабилизировавшие, сколько делающие ещё более рискованным положение углубляющихся в пределы Поднебесной сил Империи.

Хуже того, всё то же Зимнее наступление показало, что под угрозой и первый из трёх тезисов: налицо было массовое и достаточно организованное, чтобы быть проблемой, партизанское движение, которое успешно инкорпорировалось НРА, становилось частью её военной машины. Можно было продвинуться вперёд на одну провинцию – и потерять у себя в тылу две, которые некому станет контролировать. Ван Цзинвэй был настоящим подарком для Японии, ценнейшим кадром, но пока ещё его действительное влияния концентрировалось вокруг региона Нанкина и его окрестностей – не далее. Время. Вновь требовалось время – а его могло и не оказаться. Перспективы были довольно мрачные – вне зависимости от того, будут ли Северокитайский фронт и Экспедиционная армия в Китае обороняться, или же наступать, они неизбежно потребуют дополнительной живой силы, техники, боеприпасов, топлива и иных ресурсов. 9 февраля 1940 был сформирован в качестве новой структуры управления Южнкокитайский фронт, который возглавил генерал-лейтенант Рикити Андо. Число войск, так или иначе задействованных на территории Китая, постоянно возрастало. Если в конце 1937 года это было примерно 600 000 человек, то в конце 1939 – уже более миллиона. Было ясно, что очень скоро эта цифра может перевалить и за полтора. Халхин-Гол заставил дополнительно укрепить Квантунскую армию. Забегая немного вперёд, можно констатировать, что на момент нанесения удара по Перл-Харбору в декабре 1941, Императорская армия имела в Китае 35 дивизий и 29 отдельных и смешанных бригад, что составляло до 80% её общей численности (51 расчётная дивизия на то же время. По бригадам, к сожалению, данных у автора нет). В 1940-м цифра была несколько меньшей, но 29-30 дивизий и значительное число бригад, а также вспомогательных, штабных, снабженческих соединений было совершенно точно. Это, конечно, ещё не та величина, которая могла бы истощить Японию, исчерпать её возможности по продолжению борьбы. И, всё же, это было уже очень много – и очень дорого. От благотворного влияния на экономику, позволявшего абсорбировать потенциальных безработных и подстёгивать производство военными заказами, война перешла на новую, разорительную ступень.

Зимнее наступление кончилось, но отдельные его последствия японцы были вынуждены ликвидировать уже по весне. Как мы помним, наибольших успехов НРА добилась на участке 8-го военного района – в провинции Суйюань, Внутренней Монголии, где уже успел оформиться прояпонский Мэнцзянь. Защита марионетки, при том, что в целом регион был малонаселённым и бедным, приобрела большую политическую значимость, как пример того, способны или нет, японцы обеспечить существование и оборону “своих” политических образований на территории Поднебесной. 3 февраля 1940 экстренно сколоченная ударная группа Императорской армии захватила город Уюань и, спустя несколько суток, деблокировала Кавалерийскую группу японской гарнизонной армии Внутренней Монголии в Баотоу. Китайцы, однако, с поражением не смирились. Ситуация на фронте продолжала оставаться неясной. Японцев совершенно очевидно не хватало для построения нормальной плотности обороны в поле, а концентрирующиеся в городах отряды вновь можно было попытаться отрезать, или, как минимум, обойти. В целом позиция Императорской армии была довольно неудобной – части 8-го района НРА нависали на фланге. 16 марта войска 35-го корпуса Фу Цзои начали повторную наступательную операцию: пока Новая 4-я дивизия сдерживала натиск японцев западнее Линьхэ, остальные части корпуса тайно выдвинулись на восток, ночью 20 марта неожиданно ворвались в Уюань. То, что подобные манёвры не были своевременно обнаружены – явный провал войсковой разведки японцев, который закономерно привёл к серьёзным последствиям. Днём 21 марта город был взят, а остатки японского гарнизона отступили на север. 22 марта китайские войска блокировали путь от Уюань к Хуанхэ.

Бойцы 35-го корпуса НРА в западной части провинции Суйюань, 1940 год

Японское командование попыталось перебросить на 80 грузовиках 600 человек в зону севернее Уюани (весьма наглядное свидетельство того, насколько скромные резервы остались в распоряжении Императорской армии на этом участке, хотя бы и второстепенном, весной 1940), но они наткнулись на китайскую 101-ю дивизию из состава 81-го корпуса Ма Хунбиня, и три дня не могли прорвать её оборону. 25 марта, бросив в бой ещё 3 тысячи человек, а главным образом благодаря авиационной и артиллерийское поддержке японские войска наконец смогли форсировать реку и 26 марта вернуть Уюань. Впрочем, успех оказался недолгим и непрочным. Почти сразу последовали контратаки. В конечном счёте положение гарнизона в Уюани оказалось таким рискованным и чреватым окружением и гибелью, что его сочли за лучшее оставить. 1 апреля в город вошли кавалерийские и партизанские китайские части, а к 3 апреля японцы были отброшены ещё дальше на восток. Вскоре бои здесь заглохнут – фактически до конца войны, до 1945. Никаких существенных последствий для сторон они не возымеют. Но звонок для Императорской армии вышел более чем тревожный.

В конечном счёте, идя вразрез с собственной генеральной линией, японцы были просто вынуждены организовать собственный достаточно масштабный удар, потому как был риск, подтверждавшийся событиями вокруг Уюани, что НРА может начать повторную атаку по всему фронту если и не немедленно, то весьма скоро. Упредить китайцев было сочтено менее рискованным. 1 мая 1940 началась так называемая Битва за Цзаоян (иногда за Цзаоян и Ичан). То, что это была явная импровизация, наглядно видно из наряда сил. К операции привлекались наскоро сколоченные боевые группы и отряды из тех войск, которые удавалось освободить от задач обороны и направить в дело. Глобально наступали 11-я армия Ваитиро Сонобэ и 13-я армия Сигеру Савады. Обе – из состава Экспедиционной армии в Китае. А вот если перейти на уровень ниже… Если некоторые дивизии шли в бой более-менее цельными, то, всё же, в основном наблюдалось что-то в таком роде: отряд «Икэда» (6-я пехотная дивизия и 3 пехотных батальона), отряд «Огава» (34-я пехотная дивизия и 2 пехотных батальона), отряд «Ёсида» (смешанные пехотные батальоны, артиллерийский полк и полк зенитной артиллерии), отряд «Мацуи» (22-я пехотная дивизия, 3 пехотных батальона), отряд «Ханган» и другие. Не будет большим преувеличением сказать, что, впервые за всю войну, части НРА были, в общем, более упорядоченными.

Несмотря на всё вышеперечисленное, план атаки был довольно любопытным и, в целом, разумным. По форме он первоначально будто бы соответствовал броску вдоль Янцзы по обеим её сторонам на новую столицу Гоминьдана – Чунцин. Если бы Императорская армия действительно попыталась бы это сделать, то её полководцев нельзя бы было назвать иначе, чем безответственными кретинами. От Ухани до Чунцина по прямой 760 километров – почти столько же, сколько до Шанхая, моря и начала маршрута снабжения. Ударная группировка столкнулась бы с чудовищными проблемами в смысле обеспечения и подвоза, темп продвижения не имевших подвижных соединений японцев был бы более чем скромным, а конфигурация фронта просто напрашивалась на китайский контрудар. Из гипотетически захваченного Чунцина у интервентов была бы только одна дорога – назад, по ими же выжженной местности, как у Наполеона при отходе из Москвы. И это ещё в лучшем случае. Вот только замысел генерала Нисио Тосидзиро – командующего Экспедиционной амией в Китае, был много интереснее. Некоторое время спустя после того, как фронт НРА был прорван, а на флангах у идущих вперёд японских частей стали накапливаться ударные группы для будущих клещей, неожиданно вектор наступления изменился с удара в глубину на удар по фронту. Зона атаки японцев расширилась, захватив как раз те силы, которые собирались немного позже атаковать их самих. Глобально это была чрезвычайно толково организованная ловушка. Бои закончились 18 июня 1940. Императорская армия за это время успела занять дополнительную территорию, включая достаточно крупный город Ичан.

Солдаты 18-й японской дивизии на правом берегу реки Ханьшуй. 31 мая 1940

Офицеры и солдаты 6-го японского пехотного полка на марше на Ичан. 8 мая 1940

Японский отряд "Икэда" пересекает Ханьшуй в наступлении к Цзаояну и Шаши. 5 июня 1940

Солдаты японских 23-го пехотного полка и 2-го батальона в бою за Шаши. 8 июня 1940

Но, что куда важнее, потери японцев составили всего 1 403 человека убитыми и 4 639 человек ранеными, в то время как НРА лишилась только убитыми 63 127 бойцов, причем из числа наиболее опытных. Цифры эти могли бы стать и ещё больше, если бы не беспрецедентно масштабное участие в воздушных битвах мая-июня советских пилотов и самолётов – наиболее интенсивное за всю Японо-китайскую войну. Тем не менее, возможное новое большое китайское наступление было заведомо сорвано. В августе-сентябре 1940 Императорской армии придётся столкнуться с достаточно серьёзным натиском на свои позиции, но организатором его выступят почти исключительно коммунисты, а итогом явится чуть ли не возобновление гражданской войны в Поднебесной. Но об этом – позднее.

Пока же есть смысл перейти к общеполитическому положению Страны восходящего солнца. Кабинет адмирала Йонаи практически полностью заморозил обсуждение возможного подписания формально обязывающего военного союза с Германией и Италией, которое муссировалось до событий конца августа – начала сентября 1939 года, описанных в прошлой главе. В Европе Польша пала очень быстро, что, теоретически, свидетельствовало о силе немцев, но тот факт, что флаг со свастикой реял над покорённой Варшавой, решительно никак не влиял на стратегическое положение Японии. Западный же фронт сделался даже более статичным, чем таковой в Первую Мировую – и куда более инертным. В Токио могли предполагать следующие основные варианты развития событий:

• Длительная позиционная война, колоссальных масштабов битва на истощение, причём даже не столько армий, сколько экономик, где Англия и Франция имеют ощутимое преимущество за счёт колоний и в целом доступа на мировой рынок, тогда как Рейх можно достаточно надёжно блокировать с моря. Впрочем, сырьё может поступать из Советской России, что увеличит с течением времени зависимость Берлина от воли Москвы. Общий прогноз для Германии скорее неблагоприятный.

• Примирение сторон на почве некоего компромиссного соглашения, либо с целью совместного сдерживания начавшего проводить активную внешнюю политику СССР. Последнее было бы весьма выгодно для Японии.

• Попытка перенести борьбу из Европы вовне – на моря и в Азию с Африкой. Здесь Рейх столкнётся с объективными сложностями – опять таки, связанными с относительной слабостью Кригсмарине. Теоретически, всё же, возможны какие-то операции, особенно в Северной Африке и на Ближнем Востоке, но от сферы интересов Империи это всё достаточно далеко.

• Наконец, возможно наступление той или другой стороны (всего вероятнее через Бенилюкс, если вести речь о немцах, либо Саар, если о французах, как некогда предусматривал План Шлиффена, а теперь диктуют линии Мажино и Зигфрида). Наименее вероятный из всех сценариев.

Легко можно видеть, что тесный альянс с Рейхом едва ли мог что-то принести Японии, тем более не мог он способствовать и решению главной, китайской проблемы. А вот превращение во врагов стран Запада было чревато, пусть и не сразу, но огромными опасностями – и в Китае, и в целом практически повсюду. В апреле 1940 Япония, разумеется, отметила и проанализировала опыт операции Везерюбунг – вторжения вермахта в Данию и Норвегию. Она продемонстрировала силу авиации в целом и воздушно десантных и воздушно-посадочных войск в особенности, показала, что на современном этапе развитии техники внезапное хорошо организованное вторжение с моря и воздуха может позволить сломить сопротивление врага раньше, чем со всей остротой встанет вопрос о снабжении - и Япония учтёт и применит на практике эти идеи когда придёт время для ударов по Филиппинам и Малайе, Голландской Ост Индии и Новой Гвинее. Но, в то же время, после Везерюбунга совершенно очевидной сделалась морская слабость Третьего Рейха. Кригсмарине могли успешно действововать только в двух случаях: либо когда германским морякам удавалось упредить англичан, либо когда их плотно поддерживали Люфтваффе. В противном случае Роял Нейви безоговорочно царил на морских просторах. Немецкий флот понёс весьма серьёзные потери — потоплены тяжёлый крейсер «Блюхер», лёгкие крейсера «Карлсруэ» и «Кёнигсберг», 10 эсминцев, артиллерийское учебное судно «Бруммер», 8 подводных лодок, миноносец, 11 транспортов и более 10 малых кораблей. Повреждения получили линейные корабли «Шарнхорст» и «Гнейзенау», карманный линкор «Лютцов», тяжёлый крейсер «Адмирал Хиппер», лёгкий крейсер «Эмден», артиллерийское учебное судно «Бремзе».

Тонущий тяжёлый крейсер Блюхер

Несмотря на то, что Британия лишилась авианосца Глориес, в целом её потери, включающие в себя также 7 эсминцев и 4 ПЛ, были куда меньшими - и, особенно, относительно общей численности флота. В первое время после операций у берегов Норвегии Кригсмарине вообще оказался ограниченно боеспособным.

Всё это, мягко говоря, не особенно способствовало тому, чтобы Токио решился на подписание нового союзного соглашения с немцами. Особенно с учётом того, что во главе кабинета находился адмирал и в недвнем прошлом морской министр. Вообще период правления Йонаи Мицумасы можно назвать временем последнего шанса для Империи. Она уже сильно запуталась в китайском вопросе, да и не только в нём, но наряду с теми тенденциями, которые вели Японию к роковому финалу, были и противоположные. В начале 1940 сохранение нейтралитета в глобальном конфликте с опорой на значительную военно-морскую силу, постепенное разрешение проблем в Поднебесной, всё это ещё могло сделаться реальностью. Япония не имела видимых противоречий ни с Рейхом, ни с Англо-французским альянсом, начала делать первые шаги в сторону нормализации отношений с Советским Союзом. Не менее важным, собственно, и дающим возможность происходить всем этим внешнеполитическим переменам, были изменения во внутренней политике, настоящая смена внутригосударственного климата. Тайные военные общества стали ощутимо отходить в прошлое. Это вполне объяснимо с учётом того, что подавляющее большинство беспокойных молодых голов в офицерском корпусе сражались в Поднебесной – там им было решительно не до политики. Практически полностью ушло и поколение генералов, сочувствовавших группам заговорщиков и покрывавших их. Одним из последних титанов из их числа был отправленный в отставку после Халхин-Гола Араки. Если ещё недавно гражданские власти тряслись от мысли, что вооружённый путч может грянуть буквально в любую минуту, то теперь его вероятность была сведена до минимума, какого ещё не было с начала 1930-х. Адмирал Йонаи не был политиком, да и не хотел им быть, но у него был весьма трезвый и рациональный взгляд на вещи со своей, военно-морской колокольни. Кроме того, он был чётко и последовательно готов отстаивать порядок и субординацию. Высшей же инстанцией был император, который по целому ряду свидетельств благоволил новому курсу, так как полагал союз с немцами предприятием рискованным. В общем и целом в политике стало куда меньше чрезвычайщины, постоянного хождения по натянутому канату, где чуть оступись - и последует страшный по последствиям взрыв. Наступала нормализация, причём широкие слои общества, ощущая её почти интуитивно, выражали происходящему своё сочувствие.

Адмирал Йонаи (подчёркнуто одетый по гражданке, коль скоро он больше не был морским министром) в кресле премьера, февраль 1940

Будь у Йонаи Мицумасы лишних полгода, а лучше год – и Япония могла бы стать другой страной, а главное - избежать той дороги, которая приведёт её ко 2 сентября 1945. В обществе, в системе власти намечались очень важные и мощные сдвиги. Вот только история не дала адмиралу этого времени…

В мае 1940 Германия нанесла решительной удар по Франции. Что было дальше - известно: блестящая реализация замысла "Среза серпом", окружение наиболее боеспособных сил союзников, экстренная эвакуация из Дюнкерка... 22 июня французы капитулировали.

Париж покорён…

А ровно месяц спустя - 22 июля 1940 окажется вынужденным капитулировать Йонаи Мицумаса, который в этот день подаст в отставку с поста главы кабинета министров. Видя то, что происходит в Европе, армия вспыхнула, как сухой порох. На премьера обрушился настоящий шквал критики за те препоны, которые он ставил на пути у подписания будущего Тройственного союза. Теперь, когда Франция рухнула, все предвидели скорый конец войны. Третий Рейх господствовал в Старом Свете, он в самом скором времени будет решать, каким будет мироустройство, как некогда решали прежние победители в Версале. Причём, если тогда они были истощены битвами, если в Первой Мировой победа далась крайне дорогой ценой, то теперь Германия раздавила своих врагов чуть ли не играючи, а значит может практически ни на кого не оглядываться в принимаемых решениях. В прошлый раз, несмотря на то, что Японская Империя была в числе стран, участвовавших в войне на стороне Антанты, недостаточно активная степень этого участия позволила расправиться с ней в Вашингтоне американцам и предателям-англичанам почти так же жестко, как с врагом. А что можно ожидать теперь? Италия в последний момент успела запрыгнуть в уходящий поезд - 10 июня 1940 она объявила войну французам. А японцы? Они после сентября 1939 подчёркнуто всё более и более дистанцировались от Рейха. Вдруг этого окажется достаточно для того, чтобы в китайском вопросе Гитлер встал на сторону Чана Кайши? Ведь контакты Китайской Республики с Берлином до 1937 года успешно и широко развивались... Одним словом, армия стала не просто настаивать на скорейшем заключении союза с Германией - союза с победителем, но требовать этого в авральном режиме. Как только можно скорее! Вся остававшаяся политически активной часть сухопутных ВС мобилизовалась для давления на правительство и решения этой задачи. Йонаи же медлил. Как опытный флотский офицер он хорошо понимал, что вопиющее неравенство военно-морских сил англичан и немцев никуда не исчезло, что только если Лондон психологически, сам для себя признает поражение - тогда да, войне вот-вот конец. В противном случае немцам придётся решать весьма нетривиальную задачу организации высадки на Британские острова - и очень сложно предсказать, чем подобный десант окончится. Да, есть факторы боевого духа, есть могучая авиация Рейха, но по всем морским канонам, всё равно велика вероятность победы Роял Нэйви. Кроме того, неясна была позиция Соединённых Штатов. Йонаи уйдёт раньше, чем будет заключено знаменитое англо-американское соглашение "Эсминцы в обмен на базы", предшествовавшее ленд-лизу - это будет 2 сентября 1940, но общее возможное направление развития событий адмирал угадывал верно.

Один из 50 переданных эсминцев. При спуске эсминец USS Twiggs, на английской службе — HMS Leamington

Подпитываемые дополнительно США, военно-морские силы Британии делались для Кригсмарине образца 1940 совершенно непосильным соперником.

Одним словом, Йонаи Мицумаса не желает спешить и не собирается менять своих взглядов на полезность для Империи военного союза с немцами. Армия, излюбленным способом провоцирует правительственный кризис. Военный министр Сюнроку Хата подаёт в отставку, параллельно он - почти неслыханное дело в Японии, гласно, открыто, не стесняясь в выражениях критикует премьера, которого изображают трусом, а главное - едва ли не предателем и наймитом Запада. Тем не менее, Йонаи был не из пугливых. В отличие от гражданских глав кабинета середины 1930-х он не боялся попыток покушения или переворота. Вернее, опасался, безусловно, но готов был принять меры. Исход борьбы был неопределённым, особенно с учётом того, что приближённые к императору очень не хотели ренессанса всевластия военной фракции и, хотя и осторожно, благоволили к Йонаи. Но тут... с критикой главы кабинета совершенно неожиданно начинает выступать и парламент. Те люди, на поддержку которых против армейцев и их всевластия, вроде бы, адмирал мог рассчитывать, били ему в спину. Лишившись, как ему казалось, какой-либо поддержки, а также неготовый из-за своего понимания офицерской этики, открыто использовать фактор силового давления ВМС, как это обыкновенно делали сухопутные силы, 26-й премьер-министр Японской империи счёл за лучшее уйти.

Почему же совершенно роковым образом парламентарии неожиданно поддержали армейцев? Ответ на этот вопрос можно легко найти, если вспомнить кто именно сменил адмирала Йонаи на посту главы кабинета. Этим человеком было Фумимаро Коноэ, который, судя по всему, искренне считал, что совершил триумфальный камбэк в большую политику, а в реальности обрёк миллионы японцев на гибель и страдания.

Фумимаро Коноэ и его новый кабинет

У князя Коноэ были обширные связи среди парламентариев, так что спровоцировать выступление против не особенно утруждавшего себя обрастанием знакомствами и клиентами Йонаи было нетрудно. Куда сложнее было добиться компромисса с армейцами, который гарантировал бы кресло премьер-министра. Цена могла быть только одна - незамедлительное подписание комплекса документов, оформляющих союз с Третьим Рейхом.

И это было сделано. Если ещё недавно японцы упорно отказывались от немецких предложений, то теперь стали бежать впереди паровоза, сделались главной движущей силой заключения Берлинского пакта.

Японское посольство в Берлине незадолго до подписания пакта

Почти вся подготовительная работа была проведена уже в августе 1940, а 27 сентября были поставлены подписи.

Подписанты

Печати и подписи на итоговом протоколе

Занятно, что даже в тексте документа Великая Японская империя стоит раньше, нежели Германия и Италия. Буква пакта помимо прочего провозглашала следующее:

Статья 1. Япония признает и уважает руководящее положение Германии и Италии в установлении нового порядка в Европе.

Статья 2. Германия и Италия признают и уважают руководящее положение Японии в установлении нового порядка в Великой Восточной Азии.

Японский плакат, посвящённый союзу

В соответствии же с духом документа Токио начал действовать даже раньше. Ещё при Йонаи, вскоре после капитуляции Франции, 29 июня Япония заставила вишистов подписать соглашение о запрете провоза грузов в Китай через территорию Французского Индокитая, служившим для Гоминьданя одним из немногих оставшихся каналов связи со внешним миром. В общем и целом этого было более чем достаточно для решения задачи применительно к борьбе с НРА, более того, давало возможность прекратить малопродуктивные бои в Южной Гуанси, вывести оттуда войска, которые прежде пытались пробиться к границе с Индокитаем, что японцы даже успели начать делать до того, как грянул политический кризис, изменивший все расклады. Теперь же всё было по-другому. Армейцы, политические и бизнес элиты обратили внимание на то, что после немецких побед в Европе, громадные колониальные владения побеждённых вермахтом держав оказались почти что бесхозными в Азии. В первую очередь, конечно, речь шла о Голландской Ост-Индии, но королева и правительство Нидерландов были в своё время эвакуированы в Лондон и продолжали, таким образом, войну с Германией в союзе с англичанами. Прямой удар по их владениям мог с высокой степенью вероятности означать и втягивание в вооруженное противостояние с Британской империей. Французы же из войны вышли, так что там свобода рук была куда как большей. Так, во всяком случае, мыслили в кабинете Коноэ в сентябре 1940. 22 сентября 1940 года между Францией и Японией под мощным силовым давлением последней было заключено соглашение о размещении японских войск в Северном Индокитае. Японцы получили право базирования и транзита до 6000 военнослужащих. Уже через день была осуществлена их высадка в Хайфоне, одновременно было начато выдвижение войск в Индокитай из оккупированного японцами Южного Китая. Практически сразу договорная численность была на порядок превзойдена и, тем самым, документальная основа японских действий в общем и целом нарушена. Происходило вторжение, вооружённая агрессия. Именно так это оценили французы и на месте, и в Европе. Отдельные части оказали японцам вооружённое сопротивление, хотя, конечно, оно и оказалось достаточно слабым в силу разрозненности и неподготовленности. 23 сентября вишистская Франция обратилась к правительству Японской империи с протестом против нарушения условий соглашения. Однако уже 26 сентября две японские дивизии завершили размещение на севере Индокитая.

Части Императорской армии входят на территорию Французского Индокитая

Глава 22

27-го, как мы помним, был подписан Берлинский пакт. Совокупность действий сентября 1940 и подписала Японской империи приговор. Исходя из них, в самом скором времени в США будет принят ряд решений, которые запустят процесс, точка в котором будет поставлена в 1945.

Имеет смысл теперь кратко взглянуть на положение дел в мире с точки зрения Соединённых Штатов. К концу 1930-х, наконец, страна полностью оправилась от последствий Великой депрессии и готовилась к мощному рывку вперёд. Прежде всего, чтобы не перегревать опять внутренний рынок, благо совсем свежий опыт наглядно показал, чем это может грозить, США нуждались в рынках сбыта. Проблема была в том, что традиционная сфера влияния в Латинской Америке, была недостаточна для решения задачи. Необходимо было нечто большее, иными словами, часть тех рынков, которые, в первую очередь, находились под контролем европейских стран. Теоретически для мощнейшей экономики мира это было не столь значительной проблемой - заградительные меры Англии, Франции и других стран-колониалистов показывали себя все менее и менее эффективными, но имелся нюанс. Помимо Штатов в мире было ещё две быстрорастущих экономики, которые могли съесть тот кусок, на который рассчитывал Вашингтон. Советский Союз и Германский Рейх по большинству экономических показателей уверенно делили второе место на Земном шаре. Пока что их хозяйство существенно уступало таковому Соединённых Штатов, но вот беда - темпы роста были выше, причём заметно. Уже и прямое экономическое состязание по этой причине имело известную степень неопределенности. Но имелось и ещё кое-что. Самым большим страхом американцев было объединение Старого Света в более или менее цельный хозяйственный организм. В какой-то момент экономическое, или же военно-политическое могущество той или другой из стран, идущих под вторым номером, могло оказаться достаточным, чтобы занять ведущее положение в континентальной Европе. И вот это бы было уже крайне серьёзно. Подобную мощь Штаты едва ли сумели бы превзойти не только в среднесрочной, но и в долгосрочной перспективе. Даже в наше время, после Второй Мировой и всех её тяжелейших последствий для Европы, после многолетнего раскола Германии, в том числе и хозяйственного, ВВП Евросоюза, если рассматривать его в целом, превосходит таковой США.

Впрочем, угроза долгое время выглядела достаточно блеклой – казалось, что всё естественным путём разрешится к вящей выгоде Америки. Два ключевых конкурента сцепятся друг с другом в войне, да такой, с учётом их идеологий, что только клочки полетят по закоулочкам, а победитель выйдет из неё почти столь же истощённым, сколь и проигравший. К этому всё шло начиная с Гражданской войны в Испании, а по большому счёту – с 1933 – с момента прихода Гитлера к власти. Его, в общем-то, и терпели, исходя из перспективы превращения Рейха в таран против большевиков. В конце же этой новой большой войны вновь, как в Первую Мировую, могли появиться США – и продиктовать измождённым дерущимся свою непреклонную волю относительно будущего устройства мира.

Но в августе-сентябре 1939 что-то в этой стройной схеме замкнуло. Германия начала войну, но не с Советами, а с Англией и Францией. Это было… неприятно. Победа бывшей Антанты, а она представлялась более вероятной, грозила потерей контроля – в первую очередь над Францией. Если после ПМВ её удалось удержать – совместно с Лондоном и из последних сил – от того, чтобы она установила границу по Рейну и полностью, до нитки не разграбила проигравших немцев, на сей раз подобный номер едва ли прошёл бы. Без Рейха же, существующего в той или иной форме как мощная держава, французы, с опорой на военную силу достигали политического господства на континенте. Это ещё не синоним экономического – хозяйство Третьей Республики было слабее, нежели у Германии, или СССР, но всё равно не самая лучшая возможность, если смотреть на вещи глазами 1938- начала 1939 года.

Всё же, более вероятным в Вашингтоне виделся сценарий повторения Первой Мировой – даже более точного и, так сказать, “дословного”, нежели вариант Советско-германской схватки: долгая, кровавая и изматывающая позиционная война, в которой Англия и Франция постепенно начнут брать верх, но очень многим ради этого пожертвуют. И, опять же, в какой-то момент, главное – не упустить его, наступит минута выхода на сцену дядюшки Сэма…

То, что случилось в мае-июне 1940, стало для Штатов таким же шоком, как и для Японии. Хотя нет – куда большим. Франция не просто проиграла. Она потерпела такой полный крах, что вообще выбыла из игры как значимый фактор. И был очень большой риск, что англичане скоро последуют за ней. Или заключив более-менее свободный и почётный мир с Берлином, если упёртый Черчилль проиграет своим политическим соперникам, или принужденная немцами силой. Если же это произойдёт, то тогда… катастрофа. Рейх быстро и решительно, как он действовал всегда, переформатирует экономику Старого Света под себя, дополнительно получит ресурсы с Ближнего Востока, а также из СССР (ещё один крайне тревожный звонок – нарастающее сотрудничество с Москвой) – и тогда… Прямое военное противостояние с такой армией, как вермахт образца 1940, было для США заведомо проигранным, особенно с задачей с нуля завоевать себе плацдарм по другую сторону Атлантического океана. Остаётся только экономика. А там шансы, хотя и получше, но тоже довольно скромные.

Что делать!? Только одно – немедленно и всеми возможными способами поддерживать способность и волю Лондона к сопротивлению. Но вот беда – возможности помогать англичанам, не объявляя войну Германии, весьма ограничены. А самые широкие массы граждан США настроены решительно против вовлечения страны в какую-либо войну! Всё, что остаётся – всевозможные оружейные сделки на льготных для британцев условиях, но будет ли этого достаточно? Едва ли. Остаётся только две вещи: молиться, что появится некий повод, вроде потопления Лузитании в прошлую войну, который взорвёт общественное мнение, а также всеми силами ограничивать способность немцев пользоваться неевропейским сырьём, поддерживая английский флот (иногда – прямо нарушая международное право относительно статуса нейтральной державы), который будет блокировать всякий ввоз морем в порты захваченной нацистами Европы.

И вот тут, неожиданно, очень важной становилась Япония – обладательница могучих ВМС, при этом как ранее крепившая свои связи с Германией, так и теперь разворачивающаяся к ней лицом. Подписание Тройственного пакта и действия в Северном Вьетнаме решили дело – с сентября-октября 1940 Соединённые Штаты начинают рассматривать Империю Восходящего солнца как союзника Гитлера – и своего вероятного противника.

Что же американцы предприняли? Ответ прозвучит очень знакомо - они ввели санкции. Примеры санкционного давления на Империю Всоходящего солнца уже имелись в прошлом - и Токио в общем и целом достаточно успешно с нимим справлялся. Но на этот раз кое-что изменилось. Как мы помним, для Японии международная торговля имела критическую важность. В этом смысле глобальный военный конфликт, даже безотносительно распределения ролей и резльтатов, был экономически невыгоден ей. На начало осени 1940 года морская торговля со Старым Светом практически полностью прервана английскими ВМС, за исключением стран Пиринейского полуострова, Балкан, Советского Союза и, конечно же, самой Англии. В свою очередь всё, что идёт в Британию, пытаются отправлять на дно акулы Дёница. Из крупных торговых партнёров, таким образом, практически выбывают для Японии Германия, Италия, Франция, ну и, до некоторой степени, Британия, так как с ней можно вести дела не только через Метрополию, но и через Гонконг, Сингапур и Индию, откуда товары пойдут уже на английских кораблях. Так или иначе, убытки уже выходят довольно заметные, причём они ничем не компенсируются. Если во время Первой Мировой воющие страны (главным образом Российская Империя) размещали в Империи Восходящего солнца военные заказы, то теперь никто приобретать японское оружие не спешил. Несомненно, ключевым партнёром для Японии были Соединённые Штаты. Так было и прежде, теперь же их значение лишь ещё более усилилось...

Главное же - санкции теперь носили принципиально иной характер. Если прежде они были во многом формальными, то теперь били по больному и с размаху. Итак, 26 сентября 1940 - в тот же день, когда завершился захват Северного Индокитая, Соединённые Штаты вводят эмбарго на вывоз в Японию некоторых видов стратегического сырья, в первую очередь железа и металлического лома. Под угрозой разом оказывается вся металлургия Империи - и все отрасли, связанные с ней, т.е. весь тяжпром, и, разумеется, военпром. Одно это решение уже в известной степени поставло под вопрос будущее японской стратегии истощения в войне с Китаем - могло оказаться так, что как раз возможности заводов Японии выпускать адекватное задачам количество боеприпасов истощатся первыми. И тогда или жесткое номирование, голодание в отоношении боепитания, а ведь только артиллерия и авиация позволяли компенсировать преимущество НРА в живой силе, или риск оказаться прямо посреди какой-нибудь крупной битвы, вроде Зимнего наступления, без снарядов вообще... Также США остановили поставки в Японию самолётов, металлообрабатывающих станков и авиационного бензина. Затем за оставшуюся часть 1940 года последовало постепенное лицензирование вообще всего американского и английского экспорта в Японию. Иными словами, подготовлена правовая и организационная почва для установления режима тотального эмбагро. При этом, согласно предварительным расчетам японского Планового комитета правительства по мобилизации материальных ресурсов, сделанным летом 1940, 80% всех сырьевых ресурсов, используемых экономикой Империи, подлежит поставке с территорий, находящихся под контролем Британии или Америки!

Если бы война в Европе вдруг окончилась, то эти шаги администрации Рузвельта не имели бы принципиального значения для Империи восходящего солнца. Всего вероятнее, они почти сразу были бы в этом случае отменены. Вот только Вторая мировая совершенно не желала завершаться. Сентябрь 1940 стал временем наивысшего накала в воздушной битве за Англию. С 24 августа по 6 сентября немецкая авиация совершала в среднем по 1000 самолето-вылетов в день, нанося удары главным образом по английским аэродромам. С 7 сентября было принято стратегическое решение (как показала практика - ошибочное) перенести основную тяжесть ударов на города и инфраструктуру. 12 октября 1940 дата операции Морской лев - десанта на Британские острова, была перенесена на 1941 год, причём без указания более определённого времени. В ноябре-декабре ОКХ интенсифицирует разработку планов удара вермахта на восток - против СССР, а 18 декабря 1940 Гитлером будет подписана Директива №21, утверждавшая вариант, известный под кодовым названием Барбаросса.

В Токио, конечно, этого знать не могли. Зато там не могли не видеть того факта, что Британия исполнена решимости драться - и начинает наносить достаточно ощутимые контрвыпады в тех сферах, в которых она сильна. Постепенно разворачивались стратегические бомбардировки Германии, 12 ноября 1940 в ходе удара по морской базе в городе Таранто, Роял Нэйви вывел из строя основные ударные силы ВМС Италии. 16 сентября 1940 иссякла развернувшаяся было атака итальянцев на Египет, а позднее, 9 декабря 1940 англичане начнут так называемую операцию Компас - контрнаступление, которое которое завершится тотальным разгромом 10-й итальянской армии и пленением 115 000 человек.

Британцы наступают…

И побеждают. На фото — колонна пленных итальянцев

В целом у Муссолини дела явно не задались - предпринятое им 28 октября 1940 вторжение в Грецию окончилось позорным провалом - Элладу не только не удалось захватить, но ещё до начала 1941 года греки сумели перейти в контрнаступление.

Греческая артиллерия ведёт огонь, ноябрь 1940

Одним словом, оказалось, что союзники Японии могут терпеть и неудачи, причём довольно болезнные. При этом, ни немцы, ни, тем более, итальянцы не могли как-либо облегчить борьбу Императорской армии в Китае, либо воздействие экономического давления Штатов. Стала складываться весьма неприятная ситуация фактической изоляции Японии в окружении райзной степени враждебности: CCCР, Китайская Республика, Британия (Малайзия), США (Филиппины).

В это самое время премьер Коноэ добивается (причём не с первого раза - на флоте его попросту презирают после той роли, которую он сыграл в падении Йонаи) встречи с командующим Объединённым флотом Ямамото, на которой тот и произносит свою знаменитую фразу относительно будущей войны с США: "Если мы получим такой приказ на это, то я гарантирую цепь побед в течение первых шести месяцев, но абсолютно не уверен, что произойдет, если все затянется на два или три года. Сейчас уже слишком поздно что-либо делать с Трехсторонним пактом, но я по крайней мере надеюсь, что вы сделаете все возможное, чтобы избежать войны с Америкой".

Адмирал Ямамото на борту флагмана Объединённого флота — линкоре Нагато

Остановимся пока даже не на ответе Ямамото - об этом - о финальных, стремительных и резких переменах в военно-морской стратегии империи, мы подробнее поговорим в следующей, последней части. Пока что нас интересует сам вопрос. Коноэ, при всех его недостатках, не был ни националистом, убеждённым в превосходстве японского духа до степени шапкозакидательства, ни кровавым маньяком, готовым с бухты барахты атаковать даже заведомо сильнейшую державы. Уже первые следствия новой торговой политики Штатов так обострили положение, что война оказалась в числе дискутируемых вариантов, встала на повестку дня. Пока - как самая крайняя мера, вариант, который нужно на всякий случай рассмотреть - и тут же отложить куда-нибудь подальше. Но это - пока что. Уже скоро мыслить её будут в категориях неизбежного рока, фатума Империи. Пока было неясно, что Вашингтон хочет получить взамен на снятие санкций. Когда же этот вопрос прояснится, станет понятно, что Японию ждёт или бой не на жизнь, а на смерть, или позор.

Несколько слов стоит сказать и о силовом давлении США. Всем известно, что Япония атаковала основные силы Тихоокеанского флота Соединённых Штатов в Перл-Харборе. Существенно меньшему количеству людей - что они, эти силы, оказались там менее чем за год до этого, когда в начале 1941 распоряжением президента Рузвельта их перевели из прежде бывшего основной флотской базой Сан-Диего. Вполне недвусмысленный посыл. Вашингтон ставил красную черту для практически любых силовых действий Империи где бы то ни было на Тихом океане, перейди она которую вооруженное вмешательство американских линкоров делалось более чем вероятным сценарием. Причем достаточно оперативное. К лету 1941, когда вопрос встанет крайне остро (в следующей части - подробно о том, почему), в Токио были уверены на 100%, что янки не допустят захвата Голландской Ост-Индии и её ресурсов и, в случае попытки, нанесут мощный удар на море, а затем и в воздухе.

Завершая эту часть, нужно вновь кратко вернуться к китайским событиям, отступив немного назад, чтобы наглядно продемонстрировать насколько непрочным было и там положение Японии в условиях широко разворачивавшейся мировой войны. А именно о так называемой "Битве 100 полков", состоявшейся в период с 20 августа по 5 декабря 1940 года. Чтобы понять её спицифику, нужно вспомнить об особенностях статуса КПК в рассматриваемый период. Как мы помним, в рамках стратегии Единого фронта, бойцы Компартии влились в ряды НРА, т.е. под знамёна ненавистного диктатора Чана Кайши, под начало гоминьдановского правительства. Дабы не оказаться в совершенно зависимом и бессильном положении, однако, КПК настояла на том, что её части не будут растворены среди других подразделений, но будут компактно сконцентрированы в виде отдельной армии - 8-й. После этого на протяжении длительного времени она, хотя и со своей спецификой, действовала в рядах вооружённых сил Китайской Республики. Стоит, впрочем, отметить, что Чан Кайши и верные ему командиры НРА никогда не доверяли КПК и держали 8-ю армию на второстепенных участках фронта, снабжали и обеспечивали её по остаточному принципу. В этом отношении она, частично вынуждено, тоже приобрела некое подобие автономии. К концу лета 1940 стало очевидно, что НРА после успешного японского удара на Цзаоян и Ичжан, не собирается организовывать нового крупного наступления ни в ближайшем будущем, ни, скорее всего, вообще до конца 1940 года. Это не устраивало руководство КПК, которое видело, что общее положение Японии всё более осложняется. После попытки добиться большей активности от руководителей НРА в районе, где была расквартирована 8-я армия, под предлогом упреждающего удара перед якобы подготавливаемым японцами наступлением, коммунисты перешли к другой тактике.

Особая роль отводилась в её рамках так называемой Новой 4-й армии. Фактически это соединение армией не являлось, но объединяло под своим началом группы партизан в японском тылу, играя роль их мобильного штаба. Части Новой 4-й армии вели боевые действия в Центральном Китае за линией фронта в районе Нанкина, Шанхая и Ханчжоу. Длительное время особенного значения, впрочем, её борьба не имела. Многое изменилось после Зимнего наступления. Массы простых китайцев поверили, что возможно достигнуть перелома в борьбе с оккупантами. И во всё большем количестве стали присоединяться к партизанам. Последние же в основном находились под идейным и организационным влиянием коммунистов. К августу 1940 КПК акумулировала под своим контролем до 400 000 человек, причём едва ли не большинство из них - позади позиций японцев. Вызрел план одновременного удара по частям Императорской армии с фронта и тыла, в который, достигни он успеха, предполагалось вовлечь и обычные подразделения НРА. Глобально, видя резкую активизацию после заключения пакта Молотова-Риббентропа и достижения договорённости с Германией внешней политики СССР, КПК лелеяла надежду, что, видя их успех, Советский Союз может деятельно вмешаться и в Японо-китайскую войну, благо Японская Империя неоднократно устраивала масштабные вооружённые провокации на границах Советской России и Монгольской Народной Республики.

Войска 4-й, 8-й армий, а также партизанские соединения выступили против японских оккупантов сразу в четырёх провинциях Шаньси, Чахар, Хубэй и Хэнань, нанося удары по японским коммуникациям.

Командиры 8-й и Новой 4-й армий НРА

Ничего подобного командование Императорской армии не ожидало. По всем данным и рассчётам НРА не планировало атаки. И, тем не менее, японцев били, причём чрезвычайно, порой до фанатизма мотивированные части. В сентябре 1940 КПК добилась крупных успехов: верные ей силы заняли территорию с населением более 5 миллионов человек, 73 населённых пункта, было убито свыше 20 000 японских солдат - в основном в тылах, при собственных учтённых потерях примерно в 22 000, было разрушено 500 км железных и около 1500 км шоссейных дорог, взорвано 260 мостов. Успех мог бы быть и куда большим, если бы не полная пассивность НРА в целом, иногда переходившая и вовсе во враждебность. Одна же 8-я армия вместе с партизанами 4-й не могла радикально повлиять на громадный китайско-японский фронт. В октябре 1940 в серии контрнаступлений, часть из которых затянулась до 20 декабря 1940, японцы в основном восстановили положение.

К огромному облегчению для Японии, Чан Кайши воспринял действия КПК в ходе битвы Ста полков крайне негативно - как вызов себе и режиму власти Гоминьдана. Некоторые основания для этого у него были - в массовом сознании наибольшую легитимность получал тот, кто более успешно сражался против интервентов. В октябре 1940 года гоминьдановский Военный совет высказал неудовольствие тем, что Новая 4-я армия создаёт опорные базы в районах Нанкина, Шанхая и Ханчжоу. Совет указал, что это нарушает равновесие между Гоминьданом и Компартией, и идёт вразрез с приказом верховного главнокомандующего Чан Кайши о дислокации войск в Китае. Состоялся резкий разговор между Чан Кайши и Чжоу Эньлаем, в ходе которого Чан Кайши заявил, что КПК "проявила себя нехорошо, перешла в другой район, расширяя своё влияние, увеличивая без разрешения свои войска, организуя партизанские отряды, сосредоточивая свои войска вокруг войск центрального правительства". От коммунистов потребовали прорыва фронта силами Новой 4-й армии и её вхождения в состав регулярных и подчиняющихся центральному командованию сил НРА. В противном случае Чан Кайши угрожал выступить против 8-й армии КПК и уничтожить её по частям. В заключение он добавил, что войска КПК необходимо сосредоточить в указанном им месте и ограничить их численность 80 тысячами солдат — тогда военный министр Хэ Инцинь выполнит его приказ о снабжении КПК боеприпасами и деньгами. Командующий коммунистов Чжоу Эньлай выполнил основную часть требований, несмотря на противодействие японцев, но это уже ничего не могло изменить - Чан Кайши просто взбесился. Было решено «преподать коммунистам урок». 19 декабря 1940 года Хэ Инцинь подписал приказ о разгроме штабной колонны Новой 4-й армии. На штабную колонну Новой 4-й армии, в которой было около 9 тысяч человек, совершили внезапное нападение 12 дивизий командующего 3-го военного района Гу Чжутуна. Коммунистические войска, уступавшие в численности нападавшим примерно в 7 раз, были полностью разгромлены 7-13 января 1941, командующий Новой 4-й армией генерал Е Тин попал в плен, заместитель Е Тина — Сян Ин — был ранен в бою, схвачен и зверски убит. 17 января Чан Кайши издал приказ о расформировании Новой 4-й армии и предании суду её командующего. По всей стране начались репрессии Гоминьдана против КПК и её организаций: были закрыты представительства 8-й армии в провинции Гуанси, начались аресты молодёжи на территории 6-го военного района, и т.д. Это было очень хорошей новостью для Империи - уже почти забытые надежды на внутреннее раздробление сопротивления Поднебесной возрождались вновь. В то же время, тревожным сигналом был тот факт, что уже отдельных, независимых и даже не одобряемых действий нескольких китайских армий достаточно для провоцирования серьёзного кризиса...

Наступал 1941 год....

Глава 23

Итак, это случилось! Вот мы почти добрались до финала, камрады, японская серия подошла к концу. Мы вместе с Японской империей прошли изрядный путь от 1912 до 1941 – почти 30 лет напряжённых политических перипетий, попыток решить крупные экономические задачи, военного строительства, сражений, планов и их успешной и не очень реализации. Пришло время ответить на вопрос – когда и почему Страна восходящего солнца сделала свой стратегический выбор в пользу войны с Соединёнными Штатами.

Прошлую часть мы закончили описанием событий, происходивших на фронтах Китая, а именно рассказом о так называемой Битве 100 полков, а также описанием тех политических осложнений и разлада внутри Китайской Республики, которые она вызвала. В рамках дальнейшего изложения нет смысла подробно останавливаться на боях в Поднебесной 1941 года, достаточно будет только пунктирной линии, которая более-менее очертит их как фон, задний план, который Империя и её лидеры должны были учитывать в ключевой период лета-начала осени. Для действий как НРА, так и японских сил становится всё более характерной концепция, если так её можно назвать “экономной” войны. Если та или иная операция, пусть даже успешно начавшаяся, в дальнейшем сталкивается с упорным вражеским сопротивлением, а факторы, первоначально дававшие преимущество наступавшим, оказываются исчерпанными, то атаку не пытаются форсировать, крайне редкими становятся решительные и крупномасштабные штурмы. Не столько добиться победы, сколько уверенно избегать поражения – вот девиз, который будет характеризовать противоборство не только в 1941, но и ещё почти 2 ближайших года. Экономить людей, технику, снаряды. Война на истощение окончательно вступила в свои права. Японцы заняли все крупнейшие порты, уверенно контролировали Шанхай, Нанкин и Пекин, но признали окончательно для себя невозможность успешного наступления на Чунцин и вообще опасность дальнейшего, ещё более глубокого вклинения в просторы континента. Гоминьдан твёрдо удерживал в своих руках то, чем владел, а также мог создавать, если в этом возникнет необходимость, локальные кризисы на фронте японских сил, но смирился с тем, что НРА не способна в рамках некоего всеобщего наступления разбить и сбросить в море армии Империи. Те и другие по совокупности внешних и внутренних факторов склонны были считать выжидательную политику наиболее мудрой. О Японии мы ещё скажем ниже, а Чан Кайши решал весьма сложную дилемму: каким образом одновременно не ослабить фронт, не вызвать сокращения поступлений по Туркестанскому маршруту (читай – грузов из СССР) – и в то же время ликвидировать КПК как силу, способную составить ему даже частичную политическую конкуренцию. Задача была бы, скорее всего, нерешаемой, если бы не забрезжившая надежда на то, что в скором будущем нарастание конфликта Японии с англосаксонскими странами не позволит переориентироваться в вопросах военных поставок на них, или, как минимум, дифференцировать каналы ввоза оружия и стратегического сырья, чтобы, если вдруг понадобится, Москве можно было говорить “нет” без дрожи в коленях.

Нет, разумеется, фронт не замер, не настало полное и окончательное торжество позиционной статики – для этого всё же слишком изрезанной была линия его начертания и слишком мала насыщенность войсками. Поле для манёвра, а значит и для того, чтобы ловить шансы, у генералов, по-прежнему готовых на это, оставалось. В конце января 1941 японская 11-я армия в составе 3-й, 4-й, 15-й, 17-й, 39-й и 40-й дивизий и целого ряда отдельных бригад и иных соединений попыталась повторить в общих чертах манёвр, который так удачно был реализован немногим менее года назад в ходе битвы за Цзаоян и Ичан. Та, как мы помним, была своеобразной оперативного масштаба ловушкой-провокацией. Но китайцы уже не в первый раз продемонстрировали, что учатся быстро и не позволят дважды обводить себя вокруг пальца одним и тем же трюком. Войска перед фронтом атакующих на сей раз расступились почти без сопротивления, предоставляя свободную дорогу для 11-й армии в потенциальный обширный котёл. Генералу Ваитиро Сонобе, руководившему ударом, стало понятно, что китайские группировки на флангах продвигающихся на запад сил 11-й армии успеют перейти в наступление и сомкнуться позади слишком зарвавшихся японцев раньше, чем сами, в свою очередь, окажутся под мощным воздействием Императорской армии, как то было в 1940-м. В итоге пришлось организовывать бесславное отступление, завершившееся к 1 марта, причём в арьергардных боях японцы понесли довольно заметные потери. Суммарно в ходе боёв за Южную Хэнань они лишились до 9000 человек убитыми и ранеными (впрочем, это – по китайским данным, которые наверняка являются существенно завышенными). Очень похожим образом всё повторилось, когда начиная с 14 марта 1941 та же 11-я армия попыталась нанести повторный удар чуть в другом направлении, в основном – по 19-й армии НРА в районе Шанггао. Здесь сражения, так же закончившиеся организованным отступлением японцев завершатся к 19 апреля. Спорадическая активность будет иметь место на севере фронта в мае 1941, а следующие более-менее существенные бои начнутся в Китае только в сентябре. Во всех этих случаях схема была именно та, которую автор сформулировал несколько выше – “экономная”.

Едва ли это может вызывать удивление, если принять во внимание то, что японским солдатам приходилось проливать кровь за то, что очень скоро, вполне вероятно, стране пришлось бы оставить. Но обо всём по порядку. Мы переходим к внутренней политике Империи и здесь в центре внимания должна находиться личность Фумимаро Коноэ, человека, который, персонально не желая вовлечения Японии в мировую войну, едва не больше всех для этого сделал.

Фумимаро Коноэ

Да, я повторю это ещё раз – много свидетельств, в том числе задолго до 1945 года, когда их можно бы было счесть попыткой оправдать преступника перед лицом суда, а главное – от людей в общем настроенных к Коноэ отрицательно, что премьер-министр новой, дополнительной к Китайскому инциденту, войны не желал. Чего же этот человек вообще хотел? Власти? Да, безусловно. И, очевидно, мнил себя – аристократа, интеллектуала и настоящего политика гораздо более достойным её, чем военная (не важно сухопутная или морская) косточка. Он хотел реформировать политическую систему страны, сделав её максимально удобной для императорской власти и его ближнего круга, за счёт чего, как представляется автору этих строк, желал в итоге занять позицию, близкую к той, что некогда была у гэнро – но только одному!

Парадная фотография князя Коноэ

Внешняя политика была для Коноэ явно менее близка, чем внутренняя. Он не был оголтелым националистом, или ненавистником Запада, но считал после мая-июня 1940, что Германия победила, а потому встать формальным образом на её сторону – самое разумное что можно сделать. Он видел некоторые “изъяны” в логике тех, кто считал, что союз с Рейхом может принести только лёгкую выгоду, понимал, что этот альянс содержит и потенциальные риски для Японии, но, тем не менее, пробивал его, не считаясь ни с чем – разве только до политических убийств, как того боялся адмирал Йонаи, не дошло. Просто Коноэ был готов пожать руку кому угодно, если эта рука поможет ему усесться в кресло главы кабинета. Итак, 22 июля 1940, дело сделано, он снова не просто в большой политике, а на самой вершине. Вот только это – не бесплатно. Необходимо рассчитаться и подписать Пакт. И здесь Коноэ – судя по всему искренне, полагал, что флот, тот самый флот, лидера которого он только что ударом в спину помог убрать с доски, выступит на его стороне, позволив отказаться от ранее данного слова! В своих собственных мемуарах князь пишет следующее:

«Я был уверен с самого начала, что флот ни в коем случае не согласится с подписанием Трехстороннего пакта… Однако, как только морским министром стал адмирал Ойкава, флот вскоре выдал свое согласие. Понимая, что капитуляция выглядит слишком неожиданной, я вызвал заместителя министра Тойоду и задал ему вопрос, что стоит за этим. Он заявил, что флот в своей сути против подписания Трехстороннего пакта. Тем не менее политическая ситуация в стране более не позволяет упорствовать в возражениях и обязывает дать согласие. Флот молча соглашается — по политическим причинам; но с военной точки зрения он все еще не уверен в своей способности противоборствовать с Америкой…».

Сцена эта не вымышленная, она подтверждается и представителями командования Императорского флота. Никакого иного смысла затевать подобный разговор у Коноэ, если он, в самом деле, не считал неправильным заключение Пакта, не было. Боле наглядной демонстрации принципиального непонимания премьером психологии и жизненных установок военной касты придумать трудно. С точки зрения князя общность интересов с флотской фракцией, несомненно, должна была нивелировать тот факт, что Йонаи был вытолкнут на обочину с его участием . Более опытный игрок смог поставить подножку дилетанту, случайно вышедшему на первую роль, только и всего, но совместные действия остаются обоюдовыгодными. С точки зрения флота бесчестный человек, нанёсший им подлый удар, когда они отстаивали государственные интересы, теперь имеет наглость упрекать их в том, что они не делают за него всю работу. Нет, моряки были не готовы хоть где-то сотрудничать с Коноэ. Что до самостоятельных действий, то крах Йонаи, который до того, став премьер-министром, вынужден был отказаться от поста морского министра, а также уход из министерства другой сильной личности – противника Пакта, Исороку Ямамото на полевую должность, в каюту линкора Нагато, флагмана Объединённого флота, в значительной степени парализовали сопротивление ВМС по причине нехватки кадров. Морской министр Ойкава не пользовался особенной популярностью и авторитетом, а главное сам пытался держаться подчёркнуто аполитично.

Морской министр Косиро Ойкава

Его зам Тойода был более активным, но без поддержки шефа полноценно действовать он не мог. Флот проглотил Пакт. А Коноэ пошёл на компромисс с собственными предчувствиями, не осмелившись без флота оппонировать армии по сугубо военно-политическому вопросу, нарушая предыдущие негласные договорённости.

Дальше же почти каждый ход оказывался вынужденным. США повели всё более жесткую политику почти мгновенно. Санкции в сочетании с висящим на шее Китайским фронтом чрезвычайно сужали пространство для манёвра. Быть может немедленная эвакуация оккупированного французского Северного Индокитая и выражение готовности к дальнейшему поиску компромисса могли бы отвратить грозу, хотя сомнительно – Вашингтон, видя действенность принятых мер, лишь поднажал бы сильнее. Разрыв только-только подписанного Пакта был страшной потерей лица, а потому не рассматривался никем всерьёз осенью 1940 и зимой 1940-1941. А весной Токио узнает, что это – далеко не самое страшное, что могут потребовать янки.

Вообще Япония совершенно бездарно упустила момент первых месяцев после установления жесткого санкционного режима, когда ещё можно было начать реальный торг. Промедление окончательно заставило США свыкнуться с мыслью, что Империя сделала со всей решительностью ставку на Гитлера и отступаться от неё не намерена. Между тем в реальности паралич дипломатии был вызван иными причинами. Сперва, как мы помним из предыдущей части, японцы всё ждали, когда закончится война – а она только-только переходила в новую свою фазу. Затем правительство и Коноэ лично оказались поглощены внутренними проблемами. Дело в том, что 12 октября 1940 премьер осуществил свою голубую мечту – он махом перевернул страницу в политической истории страны, совершил настоящую революцию, которая должна была переменить решительно всё. Так полагал он сам… Используя в качестве юридического повода принятый ещё в 1938 году закон о национальной мобилизации (в основном направленный на решение экономических задач военного обеспечения), а в качестве политического повода – Пакт, продолжающиеся бои в Поднебесной и американские претензии, князь пробил фактическую ликвидацию всех легальных партий страны. Причём не в виде запрета, разгона, некоего силового уничтожения, нет. Партии распускались самими их членами, добровольно. Коноэ поставил на эту карту всё. Весь свой авторитет, поддержку императора, без преувеличения долгие годы беспрерывных, хотя и во многом бессистемных интриг и закулисных сделок, в которых, по-видимому, премьер полагал себя мастером, все связи. Партии уходили в небытие, чтобы дать место новой структуре, состоящей из избранных представителей прежней элиты - Ассоциация помощи трону.

Символ Ассоциации

Празднование торжественного основания Ассоциации

Руководство Ассоциации

Важно понимать, что и по форме, и, по сути, она не являлась партией сама. В этом смысле неверны и довольно наивны утверждения о том, что перед самым вступлением в мировую войну в Империи окончательно победил фашизм и, как и в Италии и Германии, установилась тоталитарная однопартийная система. Коноэ, мягко сказать, никогда не тянул на фюрера или дуче, но важно даже не это – у Ассоциации не было никакой декларируемой идеологии, не было программы – экономической, внешнеполитической, не приведи господь расовой. Уставное положение гласило, что цель Ассоциации - «мобилизовать нацию вокруг монарха» в условиях войны. Возглавлял Ассоциацию помощи трону председатель, которым становился премьер-министр, причём вне зависимости о того, кем он был и каких взглядов лично придерживался, в префектурах, уездах, городах и посёлках существовали местные отделы, весь административный аппарат назначался председателем на 1 год. Как правило, местные руководители префектур, городов и деревень были одновременно руководителями соответствующих местных отделений Ассоциации.

В действительности Ассоциация парадоксальным образом напоминает… систему Советов, конечно, в сильно извращённом виде и с совершенно иной социально-классовой подоплёкой, но идея объединения законодательной и исполнительной власти в рамках цельной разветвлённой в горизонтальном и структурированной в вертикальном плане системы, теоретически представляющей весь народ, не может не наводить на мысли о параллелях. Зачем она была нужна? Очень просто. Главной мечтой окружения императора, немилитаризованного чиновничества и элит, персонально Фумимаро Коноэ, было выстраивание силы, способной на равных потягаться с армией, разрушить её эксклюзивное положение в Империи и притязания на политическое лидерство. По отдельности парламент с его межпартийной борьбой и оторванностью от большинства, от масс японцев, равно как и исполнительная власть, были слабее военных. Теперь всё должно было стать иначе. Ассоциация объединяла больше людей, чем все вооружённые силы вместе взятые, была цельной, дисциплинированной, с ясно и твёрдо устроенной иерархией. Заявленная лояльность императору и реальная подчинённость премьеру делали её идеальной для того, чтобы в зародыше подавлять любые попытки давления на государственную власть со стороны силовиков. Между правительством и тысячами и тысячами граждан был выстроен мост, который мог сыграть в критической ситуации роль механизма мобилизации. Всё это было так. Всё верно. И этого добился, это сделал Фумимаро Коноэ. Политический шедевр… сколь несвоевременный, столь и бесполезный.

Если в 1936 – во время последнего Путча, военные давили на власть, чтобы направить её по тому пути, который считали более верным, то теперь на Японию давили международные обстоятельства. Условный камень не нужно было подталкивать – он, набирая ход, катился под гору сам – разве только ещё оставалась слабая надежда подкорректировать малость направление, в котором он несётся, но никак не остановить. Милитаризация делалась неизбежностью, с которой даже такая сила, как Ассоциация, не могла ничего поделать и в итоге напротив стала содействовать. Октябрь, ноябрь и декабрь 1940, январь 1941 – вот те месяцы, которые были потеряны для Империи, вынужденной сконцентрироваться на том, что происходило у неё внутри. А в феврале-марте 1941 начало проясняться то, чего Токио больше всего опасался – США включили в цену снятия санкций выгодное им урегулирование в Китае. Даже без конкретики этот факт был для Японии неприятным и унизительным. Поднебесная была главным направлением в её политике уже десятилетие, а если без вынужденного перерыва, продиктованного, к слову, не где-нибудь, а в Вашингтоне, то и вовсе с 1912 года. После такого количества возложенных на алтарь будущей победы жертв и усилий, Империя чувствовала себя в праве единолично пожинать плоды, ни с кем не примеряясь в своих аппетитах. Но, что всего важнее – а конкретно как много американцы могут потребовать? Не будучи союзниками Гоминьдана, не послав в бой ни одного солдата, появившись после почти 4-х лет ожесточённого противоборства совершенно для них постороннего?

Оказалось – они намерены потребовать всё! В апреле 1941 на другой стороне Евразии Германия в ходе молниеносной кампании завоевала Югославию и Грецию, подчинив себе Балканы.

Немецкие танки в Греции

Это продемонстрировало как по прежнему подавляющую мощь вермахта, так и то, что война не только не оканчивается, но распространяется, охватывая всё новые регионы и новых участников. Грекам деятельно и смело попытались помочь англичане и, хотя эта попытка и потерпела неудачу, она продемонстрировала, что Королевский флот преобладает в Средиземноморье, а главное в принципе способен проводить активные наступательные операции параллельно с задачей обороны метрополии от возможного немецкого десанта. Это открывало перспективы для дальнейшего продолжения борьбы. Наиболее внимательные наблюдатели, в том числе ряд англо-американских, стали замечать признаки охлаждения отношений между Рейхом и Советским Союзом. США осознали, что дальнейшее направление развития мировой войны будет определяться в продолжение ближайших полугода, может быть даже – ближайших пары месяцев. Необходимо было сделать всё, чтобы подготовить вступление дядюшки Сэма в игру… Япония в этих условиях должна была или оказаться нейтрализована, чтобы никак не отвлекать Вашингтон от решения главной, европейской задачи, перестать быть неопределённым фактором силы, или послужить поводом, который переломит антивоенный настрой рядовых американцев, и даст возможность действовать вооружённой рукой незамедлительно, пускай и разом в Европе и Азии. И тот, и другой вариант устраивал администрацию Рузвельта, хотя, конечно, первый был более предпочтительным.

Рузвельт во время встречи с Черчиллем в августе 1941, которая завершится подписанием Атлантической хартии

Что было нужно для его реализации? Всё просто – вернуть японцев на их нищие на ресурсы острова, а после держать на коротком поводке посредством поставок – или не поставок необходимого сырья и товаров. Заставить Империю убраться из Китая, а лучше и вообще с континента, заключить мир с Чаном Кайши, что неизбежно вызовет процесс демобилизации, который очень трудно развернуть вспять. Как этого добиться? Умелым сочетанием мощного давления на экономическом фронте с ясно видной в Токио красной чертой, за которой ВМС США вмешаются и объяснят, что здесь подданные микадо играют не по правилам, если японцы попытаются применить силу где-либо в бассейне Тихого океана, чтобы ослабить нажим. Жестоко ли это было по отношению к Стране Восходящего солнца? Да, безусловно. Справедливо ли? Это – реальная политика. Интересам США она вполне соответствовала, формально при этом была ещё и миротворческой (если Япония согласится на диктуемые ей условия), так что в этом отношении была для Франклина Рузвельта и остальных более чем справедливой. Мощнейший же ход в игре был сделан на поле, которое звучит для нас, людей XXI века очень актуальным и современным – нефтяном. Фактически эмбарго на поставки чёрного золота начало действовать уже с мая 1941, когда президент Рузвельт объявил о введении в стране "неограниченного чрезвычайного положения". Непосредственно после этого Гарольд Икес, только что назначенный координатором нефтяной промышленности своей собственной властью, запретил вывоз нефти в Японию.

Гарольд Икес

Президент в нескольких письмах выговорил Икесу, сочтя его шаг преждевременным и, прежде всего, нарушающим субординацию, но… так и не отменил его. 26 июля 1941 были заморожены вся японские активы в Соединённых Штатах. 1 августа 1941 топливное эмбарго – уже в качестве официальной меры, провозгласил Рузвельт. Всё, после этого отсчёт пошёл, запал бомбы был подожжён и, если целенаправленно не загасить его, просто обязан был привести к взрыву…

К этой теме мы ещё вернёмся, а пока нужно, чтобы не нарушать фатальным образом хронологическую стройность, да и смысловую ясность описываемых событий, нужно сказать о другом. 13 апреля 1941 в Москве был подписан Советско-японский Пакт о нейтралитете.

Оригинал Пакта о нейтралитете

Первые переговоры об оформлении подобного документа начались ещё в июле 1940 – при позднем Йонаи, незадолго до падения кабинета адмирала, отвечая его общей генеральной линии на максимально надёжное предохранение Империи от втягивания в мировую войну, особенно – на чужих условиях. Впрочем, тогда очень мало что удалось успеть, а вскоре тема и вовсе ушла с повестки дня, полностью уступив место Тройственному пакту и отношениям с Рейхом. Тем не менее, в начале 1941 в руководящих кругах Японии интерес к формально-юридическому улаживанию противоречий с СССР возрождается вновь. Давление Штатов оказывается реальным и весомым, война не желает оканчиваться, фронт в Поднебесной, как казалось после Битвы 100 полков, и не думает становиться тихим. Принципиально важно понимать – в Токио ничего не знали о Барбароссе и решении, которое принял Гитлер ещё в 1940 году, потому что тот, даже не то чтобы не доверяя союзнику, но просто не считая его достаточно значимым фактором, не пожелал ради него рисковать нарушить режим секретности. Крупная ошибка фюрера. Берлин даже весной 1941, а первоначально датой старта Барбароссы значилось, напомню, 15 мая 1941 – и только невозможность своевременно вернуть на восточный рубеж часть войск, экстренно задействованных в боях на Балканах, заставила перенести её чуть более чем на месяц, не счёл нужным информировать Империю ни о своём решении порвать с Советским Союзом как таковом, ни, тем более – о конкретных сроках, масштабах и форме предполагаемой операции. Что видели японцы? Они наблюдали резкое, главное, как казалось, вполне основательное, базирующееся на сходстве интересов в целом ряде вопросов, сближение ранее категорически не желавших друг друга выносить государств. С августа 1939 по начало весны 1941 в мире поменялось очень многое, но этот тренд – остался. Так почему бы Японии – союзнице Рейха, не попробовать пойти тем же путём и прийти к компромиссу с Советским Союзом?

Что это могло дать? Прежде всего – безопасность. И без американских санкций война с СССР гарантированно была бы долгосрочной и изматывающей. Теперь же – заведомо катастрофической. Танковые клинья русских сразу вторгались в главную ресурсную базу Империи – Маньчжурию. Этот факт, в сочетании с масштабом возможных боёв – и материальных затрат в них – делало всеобъемлющий кризис поставок и снабжения для Императорской армии делом буквально одного месяца, а то и меньше. С чисто оперативно-стратегической точки зрения имелся риск в случае выхода советских ударных групп на оперативный простор перехвата ж/д линии, снабжавшей Северокитайский фронт, а затем наступления ему в тыл – об этом мы уже говорили в одной из предыдущих частей. При борьбе против Советского Союза почти исключенным из решающих сражений оказывался такой могучий козырь Империи, как флот. В общем, контригра за Японию в описываемом выше варианте крайне слабая – основная надежда – вмешательство Рейха на Западе. А что если его не будет? Вдруг Германия, как она это уже сделала летом 1939, проигнорирует японцев, сочтя отношения с Москвой более ценными? До Токио доходили слухи о том, что некоторые политики в Рейхе вынашивают идею вовлечения СССР в единый фронт против Британии (некогда такие идеи действительно обсуждали в руководстве Германии всерьёз, затем, после окончательного утверждения Барбароссы, это стало частью комплекса дезинформации, вот только японцам об этом никто сообщить не удосужился). Вдруг Советский Союз посчитают более ценным союзником – и сдадут Японию? От мысли о том, чтобы самостоятельно атаковать СССР в Империи отказались уже давно – тот же Халхин-Гол реализовывался в своё время исключительно в надежде на коалиционную борьбу с большевизмом – и был решительно и окончательно свёрнут, когда стало очевидно, что её не будет, а в реалиях весны 1941 это и вовсе смотрелось как изощрённый способ самоубийства – одновременное противостояние в полной изоляции Советскому Союзу, Китаю и США. Опыт тех же немцев показывал – гораздо легче и скорее можно получить советские сырьевые ресурсы не путём сражений, но мирными торговыми соглашениями. А Япония в ресурсах нуждалась как в воздухе.

Тут стоит отметить, что непосредственно подписанию Пакта предшествовала беседа между министром иностранных дел Империи Мацуокой и Сталиным 12 апреля 1941, когда было достигнуто согласие по ряду спорных вопросов. Каких? В первую голову Япония отказалась от старого требования продать ей (причём за ей же определённую сумму) Северный Сахалин в обмен на обещание поставки 100 тыс. тонн нефти. Да, это требование было уже почти что данью политической традиции, заведомо неисполнимым, как сейчас – претензии на Курилы, реликтом периода слабости СССР и неопределённости его позиций начала 1920-х. Но вот как раз отход от него – это уже довольно весомый, очень громкий и наглядный шаг, свидетельствующий, что в Токио хотят нормализации отношений (сравни, опять же, с тем, что в наше время японцы вдруг объявили бы, что готовы рассмотреть отказ от претензий на Курилы). Кроме генеральной смены линии по Сахалину, японцы отказывались от вполне материальных активов – концессий, вытребованных силовым давлением в те же 1920-е, целого комплекса торгово-экономических прав и привилегий. Крупный объём чёрного золота прямой сейчас оказывается предпочтительнее неопределённых выгод будущего. Нефть уже рассматривается как дефицитный ресурс, который может в скором времени стать критически слабым звеном военной экономики страны, да и в целом её хозяйства. А ведь это – ещё до Штатовского эмбарго!

Ну и, наконец, безусловно, фактором в пользу Пакта была тихая надежда на то, что подписанная бумага будет сочтена в Москве всеобъемлющей, полностью снимающей комплекс противоречий между странами – и приведёт к резкому (а лучше полному) прекращению потока советской помощи Китайской Республики. В рамках войны на истощение и весьма туманных её перспектив после вмешательства Америки, которое могло вызвать в перспективе, а кое-где – уже, почти незамедлительно привело, к ресурсному голоду в промышленности Империи, высыхание главного русла оружейных поставок в Поднебесную могло стать не просто важным, но решающим фактором будущей победы.

Зачем искать соглашения с Москвой потребовалось Империи – понятно. А с какой целью на это пошёл СССР? Представляется сомнительным традиционное объяснение мотивации советской стороны – дескать Пакт с японцами был средством обезопасить себя от войны на два фронта в случае атаки Германии. В первую очередь по той причине, что, как только дело реально дойдёт до вооружённого конфликта с Третьим Рейхом, никто не сможет дать гарантии, что Токио будет его соблюдать. Даже с чисто юридической точки зрения есть коллизия, противоречие между Тройственным пактом и договором, подписанным в Москве – обязательства, которые там и там берёт на себя Империя оказываются взаимоисключающими. Во вторых же, безусловно, куда более действенным, нежели любые бумаги, фактором было наличие на Дальнем востоке мощных контингентов РККА. Вплоть до начала операции Тайфун и немецкого наступления на Москву концентрация их продолжала оставаться там более чем значительной. 15 сентября 1941 в дополнение к Дальневосточному даже будет сформировано управление Забайкальского фронта. Советский Союз так и не смог вследствие Пакта перебросить все силы на Запад, в Европейскую часть страны, оголив границу с Маньчжоу-Го, да и не рассчитывал на это.

Много более вероятным представляется, что нормализация отношений с Японией должна была как раз таки помочь избежать войны с Рейхом. В конце 1940- начале 1941 стало понятно, что в скором времени в Берлине будет принято некое принципиальное решение по дальнейшему выстраиванию отношений с Советским Союзом. Условия, при которых в августе 1939 заключались Молотовым и Риббентропом как открытые, так и секретные договорённости, изменилась радикально. Доказавший свою огромную силу, полностью отмобилизованный и имеющий боевой опыт вермахт был в большей части (даже если верить в то, что Германия продолжает подготовку операции Морской лев – в десанте в Англию предполагалось задействовать не свыше 250 000 человек) свободен для действий на континенте – один этот факт создавал известную неопределённость и угрозу. Тройственный пакт повторял по составу участников и структуре Антикомминтерновский, который очевидным образом был направлен именно против СССР. Позиция Италии, которая по всем показателям была слабейшим из союзников, а также не имела границ с Советским Союзом, Москву беспокоила в меньшей степени. С Германией, как будто, не было ярко выраженных противоречий: отсутствовали территориальные претензии, не было принципиального экономического противостояния. Напротив, видимо нарастали торговые обороты, причём к ощутимой выгоде той и другой стороны – и, стоит добавить, продолжался этот процесс едва не до самого 22 июня. Япония же многие годы имела крайне натянутые отношения, если не сказать большего, с Советским государством, только в 1938-1939 дважды оказывалась на грани войны с ним – и ни один из тех факторов, которые породили Хасан и Халхин-Гол, кроме, может быть, общей изоляции СССР и настороженно-враждебного отношения к нему со стороны тогда ещё могучих англичан и французов, не был изжит и преодолён. Что если новый инцидент вдруг прорвётся таким громом, что перед Берлином встанет выбор – или признавать ничтожность Тройственного пакта, или вписываться в схватку за японцев? Вот какого развития событий можно было гарантировано избежать, подписав договор о нейтралитете.

Глава 24

Итак, обе стороны по весьма весомым причинам желали бы улучшить отношения друг с другом и оформить это специальным документом. Не удивительно, что дела пошли достаточно быстро – почти так же, как некогда у Молотова и Риббентропа в августе 1939. Пакт вышел очень коротким – всего-навсего 4 статьи, из которых главная – 2-я:

“В случае, если одна из договаривающихся сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта”.

Дополнительно к тексту были согласованы в рабочем порядке вопросы о признании МНР со стороны Японии и Маньчжоу-Го со стороны СССР. В конце марта 1941 министр иностранных дел в правительстве Коноэ - Ёсукэ Мацуока был в Берлине, где зондировал почву относительно того, как возможное примирение с Москвой будет воспринято в Рейхе. Ничего определённого он там не добился, но и ни одного явно негативного сигнала не получил. И, без возвращения домой, уже в начале апреля он приступает к согласованию с советской стороной ключевых положений, а 13, как мы помним, ставит свою подпись на оригинале Пакта. Впечатляющая скорость!

Любопытно, к слову, что как раз Мацуока был одним из наиболее резких противников его заключения, а затем, после начала Великой Отечественной – соблюдения. Кадровый дипломат с просто таки громадным сроком нахождения на службе – с момента окончания ещё в 1900 году юридического факультета Орегонского университета он был непрерывным, т.е. к апрелю 1941 – уже более чем в 40 лет продолжительностью, Мацуока был на удивление радикален в своих националистических взглядах. Возможно, по этой причине никогда, за исключением подписания Тройственного пакта и Пакта о нейтралитете, он нигде не блистал на международной, или внутренней арене, а после того, как кабинет Коноэ частично ушёл в отставку в июле 1941 (об этом подробнее будет сказано ниже), вовсе почти не участвовал в политике до самого 1945.

Мацуока в Берлине (март 1941)

…и в Москве (апрель 1941)

Интересно и то, как Пакт был воспринят в мире. Германия и Италия отреагировали на него сдержанно-негативно. Заключенный в середине апреля 1941, он де факто гарантировал, что в июне того же года Японская империя будет неготова к вступлению в войну с советами, даже если того и захочет. Это было плохо, но не настолько, чтобы оповещать японцев о Барбароссе, тем более, что резкий отыгрыш Токио назад наверняка сильно насторожил бы Москву. С крайней озабоченностью договор был воспринят в США и Великобритании. Особенно лютовал Вашингтон. Развернись на полную катушку ресурсные поставки японцам из СССР – и вся их политика экономического удушения Империи летит к чёрту. Больше того, Пакт был воспринят как сигнал, что и между Советским Союзом и Берлином удалось достигнуть взаимопонимания. А вот это - возможность, что война русских с немцами так и не начнётся, было уже очень опасным. Администрация Рузвельта до того разнервничалась, что не придумала ничего лучше, как ввести против СССР торговые санкции наподобие тех, которые они ввели после заключения за два года до того пакта о ненападении с Германией. В прессе при этом советско-японский договор рассматривался как сильный удар по американской дипломатии. Кроме того, американцы опасались за судьбу военной помощи китайцам — в то время основная поддержка Китаю шла из СССР. В самом Китае новости о договоре вызвали сильное разочарование, многие восприняли его как предательство. Чан Кайши был убеждён, что если в ближайшее время не начнётся война между Японией и Америкой, или, как минимум, не будет открыт канал поставок от западных союзников, равносильный тому, который работал в 1938-1940 в Туркестане, то он пропал.

Советское правительство в конце апреля-начале мая 1941 успокоило главкома НРА, заверив что оно не собирается сокращать оказываемую его стране помощь. Сложно сказать, как оно было бы на самом деле. В начале июня, судя по всему, поток ещё не пересох, но заметно сократился. Однако после 22 числа все прежние обещания и договорённости разом стали неактуальными - с началом войны с Германией военные поставки в Китай прекратились, и советники были за оставшуюся часть 1941 года отозваны домой, где некоторые из них, например генерал Чуйков, сыграют видную роль и прославятся на фронтах Великой Отечественной.

Василий Чуйков во время его пребывания в Китае, фото 1940 года

Начало Барбароссы меняло всё и для всех.

Части вермахта переходят границу СССР

Это была настоящая военно-политическая атомная бомба. Всю жизнь ненавидевший коммунистов и бывший последовательным антисоветчиком Уинстон Черчилль 23 июня по радио зачитал текст, в котором говорилось о том, что:

“Нацистский режим неотличим от худших черт коммунизма. Он лишён каких-либо основ и принципов, кроме ненавистного аппетита к расовому господству. Он изощрён во всех формах человеческой злобы, в эффективной жестокости и свирепой агрессии. Никто не был более стойким противником коммунизма в течение последних 25 лет, чем я. Я не возьму обратно ни одного сказанного о нём слова. Но всё это бледнеет перед зрелищем, разворачивающимся сейчас”.

И привал к совместной борьбе против Германии. Уже 12 июля 1941 будет подписано англо-советское Соглашение о совместных действиях в войне против Германии. В Вашингтоне потирали руки и разве только не праздновали. Сенатор от штата Миссури (и будущий президент США) Гарри Трумэн не в кулуарах, а в публичном интервью газете New York Times 24 июня 1941 года заявил:

“Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и пусть они, таким образом, убивают друг друга как можно больше...”.

В самом деле, это идеально соответствовало бы американским интересам.

Гарри Трумэн в ранге сенатора от штата Миссури

А что же Япония? В третий раз после августа-сентября 1939 и мая-июня 1940 там повторилась ситуация, когда политики, в том числе правящий кабинет, оказывались полностью шокированы и выбиты из колеи неожиданными и очень масштабными событиями, происходившими в мире и менявшими расклад сил. Кабинет Коноэ, при том, что сам он останется на своём посту до октября 1941, зубами держась за власть, начал рассыпаться уже в июле. Тот же Мацуока ушёл сразу после того, как стало ясно – никто не знает что делать, какую линию вести, но непосредственно сейчас удар по Советскому Союзу нереален.

Это действительно было так. Одним из дополнительных побудительных мотивов к заключению Пакта о нейтралитете была возможность частично ослабить после этого Квантунскую армию. Высвобожденные войска можно было использовать или в Китае для уравновешивания снижающегося материального превосходства над существенно большей по численности НРА, или для всё более активно обсуждаемых возможных действий в другом месте – в Юго-Восточной Азии. К концу июня 1941 процесс ещё только-только, а всё же был начат. Теперь же выяснялось, что Квантунскую армию нужно экстренно наращивать. Незамедлительно, буквально на коленке, пришлось перерабатывать все старые идеи и замыслы относительно возможных военных действий против СССР в рамках коалиции. Присутствовал, безусловно, субъективный фактор обиды на немцев, которые в который раз обошлись с сильнейшим из своих союзников крайне некрасиво. Вполне сознавался и риск. Да, вроде бы как вермахт начал кампанию весьма успешно, но на находящихся на Дальнем востоке частях РККА это пока сказалось чуть менее, чем никак. В конечном счете, на решающем собрании императорского совещания, прошедшем 2 июля 1941 года, японское руководство следующим образом решило действовать в вопросе «проблемы Севера»:

"Наше отношение к германо-советской войне будет определяться в соответствии с духом Тройственного пакта. Однако, пока мы не будем вмешиваться в этот конфликт. Мы будем скрытно усиливать нашу военную подготовку против Советского Союза, придерживаясь независимой позиции. В это время мы будем вести дипломатические переговоры с большими предосторожностями. Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном для нашей империи, мы, прибегнув к вооруженной силе, разрешим северную проблему и обеспечим безопасность северных границ".

5 июля японцы издали директиву верховного командования, по которой провели первый этап мобилизации, увеличив Квантунскую армию на 2 дивизии (51-ю и 57-ю). 7 июля император разрешил провести скрытный призыв и призвать в вооружённые силы полмиллиона человек, также были выделены суда тоннажем в 800 тыс. тонн для перевозок грузов военного характера в Северный Китай. Все мероприятия проводились в строжайшей тайне, под легендой учебных сборов для приписного состава, и именовалась "внеочередным призывом". Семьям запретили проводы, в документах слово «мобилизация» заменили на термин "внеочередные формирования". Впрочем, из упомянутого полумиллиона бойцов не все в итоге должны были реально казаться в Маньчжурии – как минимум заметная часть неизбежно должна была осесть и в Китае, а главное – процесс был весьма растянутым во времени.

Не менее растянутым – даже в теории – должно было выйти и само гипотетическое наступление. План, который получил в секретных документах название "Кантокуэн", брал за основу разработки японского Генштаба от 1940 года.

Наброски первого этапа плана Кантокуэн

Согласно им ставилась задача – за 6 месяцев пробиться к Байкалу и, тем самым, закончить основную операцию. Даже если бы атака была начата уже в августе 1941, что было нереально, завершить её можно было надеяться только к середине зимы 1942, когда вермахт по всем расчётам уже должен был покончить с СССР. Если же нет, то Императорская армия должна бы была действовать без самостоятельных подвижных соединений, с весьма ограниченными запасами, с оружием, уступающим по своим характеристикам советскому, на весьма неудобном для перемещения крупных масс войск ТВД, да ещё в крепкие сибирские морозы. В общем, далеко не самая радужная перспектива. Весьма неоднозначно всё было и с точки зрения численности войск - после проведения второго этапа мобилизации (приказ № 102 от 16 июля 1941) численность японских сил у границ СССР возросла до 850 000 человек. Для сравнения, у СССР даже 1 декабря 1941 из 5 495 000 человек общего состава Вооруженных Сил Советского Союза на Дальнем Востоке и у южных границ (в том числе в Иране) находилось 1 568 000, или свыше 28%. Причём они имели и достаточно солидный парк техники. Вообще “сибирские дивизии”, которые якобы прибыли с Дальнего востока и остановили вермахт – это по большей части миф, причем, что любопытно, в основном немецкий.

Реально у Империи пространство для выбора было хронологически ограничено июлем 1941 – в июне они уже ничего не успевали, кроме как попытаться переосмыслить свою политику в сфере пришедших из Европы новостей, а в самом конце июля – начале августа, как мы помним, дополнительно и серьёзно увеличивать давление на Империю – в том числе, чтобы совершенно выкрутить ей руки в отношении Советского Союза, начали США. Да, мы помним высказывание Трумэна, но, тем не менее, полная победа Гитлера и Оси в планы Вашингтона явно не входила. Осложнялось дело прогрессирующей недееспособностью и раздраем в кабинете Коноэ. Последний с этого момента и чем дальше – тем больше, начинает терять власть. Он лишен поддержки флота, всегда был лишь попутчиком для армии, император и близкие к нему люди разочаровались в князе, так сильно просчитавшемся сперва в отношении сроков окончания войны при подписании Тройственного пакта, а затем – в вопросе советско-германских отношений. Но как же выпестованная им Ассоциация? Оказалось, что она – превосходный инструмент для претворения в жизнь уже принятых решений, но со своей строгой иерархией, отсутствием идеологии, проправительственностью, так сказать, вшитой в БИОС, стоило только тому самому правительству оказаться беспомощным, плывущим по течению, как и она сама делалась такой же. Творение Коноэ не сумело и не успело стать платформой для перемен. Объективно в мире, который окончательно рухнут в действительно глобального масштаба бойню, военные не могли не получить дополнительной силы и значимости.

В кабинете князя военным министром был Тодзио Хидеки. Стоит сказать, что это был хотя и националист и представитель именно того стиля мышления, который был характерен для армейской фракции, он в этих рамках был человеком достаточно умеренным. Ещё в 1920-х он являлся членом консервативной военной группы «Тосэй», противовеса националистической «Кода» под лидерством памятного читателям генерала Араки. В умеренную группировку также входили генералы К. Угаки, Х. Сугияма, К. Коисо, Ё. Умэдзу и Т. Нагата. Во время путча 1936 Тодзио в ранге начальника управления безопасности Квантунской армии решительно выступал против переворота и за верность Императору. Это был человек с реальным боевым опытом в рамках работы в штабе Северокитайского фронта, но очень скромным – уже в 1938 он вернулся в метрополию, где был назначен заместителем министра и начальником Главного управления авиации Сухопутных войск. Тодзио выступал за Тройственный пакт, но едва ли предполагал, что он может потребовать от Империи реальных действий. Поддерживал концепцию постепенного удушения Китая, но, в общем и целом, никогда, в отличие от многих других генералов Императорской армии, с масштабными политико-дипломатическими замыслами не выступал и продавливать их не пытался. В кабинете Коноэ это был человек куда менее заметный, чем, скажем, министр армии Сюнроку Хата в правительстве Йонаи. Тем не менее, именно ему будет суждено стать премьер-министром, когда окончательно утративший всякую поддержку и явно ненужный и даже вредный для страны, как совершенно неспособный на твёрдое лидерство в кризисной ситуации, Коноэ будет буквально вытолкнут в отставку 18 октября 1941.

Тодзио Хидеки с семьёй, 1941 год

Почему он? Просто потому, что только военный мог быть руководителем исполнительной власти Империи после того, как в конце лета 1941 сделалось окончательно ясно, чего же от неё хочет Америка.

Формальным образом требования США оформит только так называемая нота Халла (по фамилии госсекретаря), которая будет вручена 26 ноября 1941, но сущностные пункты, лежавшие в её основе, были доведены до сведения лидеров Японии на 2,5 месяца раньше. В обмен на снятие санкций от Империи требовалось… полностью вывести войска с территории Китая и Индокитая (кроме Маньчжоу-Го) и расторгнуть Тройственный пакт! Если последнее было возможно, хотя и постыдно, то первое требование было для Империи просто чудовищным. Оно было повторением в самом худшем виде диктата Вашингтонской конференции, лишало страну плодов многолетнего труда, но на сей раз была ещё одна очень существенная новация и разница. Все свои приобретения японцы достаточно щедро оплатили кровью. Вспомним весь боевой путь Императорской армии от Инцидента на мосту Марко Поло через бои в Шанхае, Нанкине, Ухани, через всё, всю массу схваток и сражений самой тяжёлой войны в истории Страны Восходящего солнца. К осени 1941 в ней полегло уже что-то около 300 000 – 400 000 человек. И вот всё это должно оказаться не только напрасным, но и позорным, потому что по первому окрику из-за океана Япония должна была свернуть знамёна и уйти! Такой силы удар по национальному духу, престижу, по самым основам государственного и народного бытия Империи мог бы закончиться или революцией, или тем, чем закончилось дело в реальном 1945, только в куда большем масштабе – массовыми самоубийствами не готовых жить с таким стыдом офицеров и просто граждан страны. И это – не говоря уже об экономических потерях. Всё, что было вложено в китайский проект, должно было просто оказаться пущенным по ветру! Нельзя было гарантировать даже безопасности Маньчжоу-Го – уход японцев означал бы триумфальный успех Чана Кайши и НРА, а Гоминьдан никогда не признавал официально независимости Маньчжурии. 10 лет истории (а если отсчитывать от Вашингтонской конференции, то все 20) Японии предлагалось выбросить и забыть, забиться, как в нору, на свои острова, смириться с вечной ресурсной зависимостью от внешних сил вообще и США – в частности. С чем бы это можно сравнить… Представьте себе, что современная РФ оказывается разом вынужденной уйти из Сирии, сдать Грузии Осетию с Абхазией, а Украине - Донбасс и отдать Крым, причём полученный не бескровно и по результатам референдума, а в долгой и тяжёлой войне с потерями. Ну и ещё обязаться продавать свою нефть строго по 20$ - это в смысле воздействия на экономику. Япония просто не могла пойти на это. Никак. Любой политик, разве только кроме императора, предложи он хотя бы обсудить этот вариант как возможный, наверняка оказался бы прирезан катаной в течение не более чем недели с момента своего заявления – и нация бы этому рукоплескала.

Сложно сказать, понимали это в США или нет. Вероятно, понимали – и рассматривали как способ сделать санкции вечными или, вернее сказать, полностью зависящими от того, когда в Вашингтоне сочтут, что они больше не приносят пользы.

Какие объективно были альтернативы у Империи? Первая – напрашивающаяся, на которую, видимо, рассчитывал и Рузвельт: игнорировать требования Америки и учиться жить под санкциями. Казалось бы, чем не вариант? Вот только с каждым месяцем он делал японскую военную машину и хозяйство всё слабее и слабее, погружал их в летаргию – в первую очередь из-за нехватки топлива. Нечего было и говорить о войне с СССР, стремительно лишался мобильности флот, сокращался выпуск продукции всех видов, война в Китае могла тянуться на равных ещё многие годы, так как обе стороны истощались бы достаточно равномерно – может быть даже с некоторым преимуществом для НРА. Медленное захиревание. Да, это не капитуляция без боя, не позор, но, если вспомнить известную фразу, это скорее “ужас без конца”, а не “ужасный конец”. А главное – это тупик, самоподдерживающийся процесс – чем дальше он будет заходить, тем меньше будет возможностей и способов у Японии, чтобы из него выбираться. Никто не может гарантировать, что по прошествии 1-2 лет Штаты снова не поставят стране ультиматум, только на сей раз уже прямо военный – и как тогда, чем тогда ответить на него?

Вторая возможность – удар по Советскому Союзу, была в основном рассмотрена выше. Помимо объективных сложностей и рисков, даже в реалиях 1941, она не особенно решала проблему. Да, Сибирь очень богата сырьём – это мы теперь знаем о ней. Японцы имели куда более скромный объём информации о богатствах громадного края. Но, как бы то ни было, ресурсы, прежде чем использовать, надо добыть и доставить. В конкретике Дальнего Востока СССР, гипотетически оккупированного после серьёзных боёв Японией, это означало заново отстроить инфраструктуру, фабрики, шахты, нефтяные вышки. Если только Кантукуэн и выход к Байкалу занимал полгода, а на этом всё могло не окончиться, то получать первый полноценный “удой” Империя могла бы только года через 3-4. Столько времени у неё просто не было.

Третья возможность казалась самой разумной, выгодной и обсуждалась активнее всего – рывок на юг. Захват Голландской Ост-Индии. Это обширная территория и раньше вызывала особый интерес у Японии, но теперь могла стать её истинным спасением.

Голландская Ост-Индия в сравнении с Европой

Нидерланды оказались в числе сухопутных противников Германии в 1940 и проиграли. Территория страны была занята вермахтом. В итоге, хотя королева и правительство, эвакуированные в Лондон, и отказались капитулировать, де факто Ост-Индия стала колонией без метрополии. А это значит – никаких подкреплений, никакой новой техники и перевооружения. Очень сильно упал, разумеется, и моральный дух расквартированных там солдат. Их, стоит добавить, насчитывалось всего 35 000 на всю громадину Индонезии, в основном сконцентрированных на острове Ява. Было кристально ясно, что остановить японцев, реши те повторить трюк, предпринятый в отношении французского Индокитая, или открыто завоевать острова, они не сумеют.

Был, впрочем, один нюанс: голландцы были союзниками Британии, а значит та могла объявить Японии войну в случае её агрессии. Теоретически, это меняло не так то и много – сухопутные войска и авиация англичан были плотно скованны задачами обороны метрополии, сохранения порядка и контроля в Индии и на Ближнем Востоке, а также боями в Африке. Флот, хотя и в несколько меньшей степени – тоже. Во всяком случае, у англичан явно недоставало средств, чтобы воспрепятствовать завоеванию Императорским флотом господства в водах Голландской Ост-Индии. Начнись война – и британцы почти автоматически теряли Гонконг, Япония могла довольно легко – либо при помощи дружественного Таиланда, либо путём высадки организовать наступление в британской Малайе. Чуть сложнее, но тоже вполне реально было развернуть наступление и в Бирме, что, к слову, решало задачу дополнительного укрепления блокады Китая. Проблемным был только Сингапур – первоклассная морская крепость потребовала бы больших сил и потерь для быстрого штурма, или могла стать очень неприятной занозой. С течением времени в нём мог сконцентрироваться мощный ударный флот. Впрочем, не настолько могучий, чтобы одна мысль о подобной возможности останавливала бы стратегов Империи.

Нет, это было нечто иное – позиция США. В случае начала войны с голландцами и, особенно, англичанами – что предпримет Вашингтон? Уверенности на этот счёт не было никакой, но большинство склонялось к тому, что Тихоокеанский флот США будет пущен в дело. И вот тогда всё разом делалось из окрашенного радужными тонами откровенно мрачным. ВМС Соединённых Штатов были сильным противником, но, что ещё важнее, стратегически они, реализуйся следующая последовательность: японский удар по Ост-Индии, вступление в войну Англии, вступление в войну США, получали возможность нанести Императорскому флоту удар во фланг и тыл. Любое поражение в крупной битве в этих условиях рисковало стать последним и окончательным – суда, неспособные миновать американские силы на пути к своим базам, попросту вылавливались бы и топились по одному, как некогда сами японцы топили русские корабли, пытавшиеся прорваться во Владивосток после Цусимы. За месяц или два война могла оказаться проигранной. Без адекватного соперника американцы могли действовать как и где угодно – например блокировать все морские перевозки из метрополии в находящиеся в Китае армейские части, что неизбежно вело к крушению там фронта. Могли они и нанести прямой удар по портам и даже отдельным островам Японского архипелага. Ни в малейшей мере не решив проблемы ресурсообеспеченности, Империя терпела полное поражение.

Даже если получится достаточно успешно выдержать первый удар американцев, то всё равно Филиппины, которые они контролируют, сделаются непреодолимым препятствием к прочному обладанию Индокитаем и Индонезией – их нужно будет брать. Сделать же это при наличии там Тихоокеанского флота ВМС США будет крайне трудно – почти невозможно.

Выходило, что любая из альтернатив, раньше или позже, с большим или меньшим треском, но равно вела к гибели, позору, или тому и другому разом. Настало время планов на грани безумия, последнего средства, последней соломинки, за которую хватается утопающий. Так родился замысел Перл-Харбора. Превентивного удара силами по большей части морской авиации (приближение к базе на дистанцию огня линейного флота неминуемо было бы заранее замечено), который на существенный промежуток времени должен был вывести американцев из игры. Это ориентировочно было всего около полугода, не более, но этой форы при правильной игре должно было хватить на захват “южного ресурсного пояса” и решение главной проблемы Империи. После этого занятые острова по широкому тихоокеанскому периметру превращаются в максимально укреплённые морские бастионы и непотопляемые авианосцы, о которые Штатам предоставляется возможность пару раз крепко разбить лоб – и далее следуют переговоры о компромиссном мире. Безусловно, у подобной стратегии была масса узких мест и моментов с большим риском. Начиная от самого первого шага и заканчивая возможностью того, что Вашингтон всё равно не пойдёт на переговоры, но станет методично пробивать головой стену с опорой на подавляющее превосходство в сфере военной и иной промышленности – буквально заваливать японское сопротивление техникой и боеприпасами. Но только она давала шанс.

Очень многое нужно было буквально влёт переделывать в самых основах Императорского флота. Вот уже порядка 6 лет – с 1934-1935 – момента проработки и итогового неподписания нового морского договора по ограничению вооружений, тихоокеанская стратегия Империи оставалась в общем виде неизменной. Вкратце её можно изложить так: Япония в том или ином вопросе не поддаётся на американский диктат, США объявляют ей войну и начинают выдвигать свои соединения ВМС в сторону пространства между Японским архипелагом и Филиппинами с целью или сразу атаковать Императорский флот на базах, или организовать морскую блокаду (тесную, или удалённую). За время перемещения дредноутов от Западного побережья Соединённых Штатов, японцам становится известен их маршрут и на перехват выходят подводные лодки. Задача, разумеется, не остановить, не потопить (хотя, конечно, если получится отправить на дно линкор-другой, то это будет большим успехом), но задержать и повредить, выигрывая время, а главное – заставляя получившие пробоины от торпедных попаданий суда уходить назад в свои порты для ремонта. Следом по мере приближения американцев по схожей схеме начинает действовать морская авиация – с наземных баз и с авианосцев, атакуя, в основном в ночное время, своими дальними торпедоносцами. Наконец, уже в непосредственной близости от портов Страны Восходящего солнца каждый эсминец внезапной атакой на полном ходу под покровом темноты, каждый крейсер должен решать ту же задачу – сократить число боеспособных линкоров в строю до начала генерального сражения. В идеале к моменту, когда заговорит артиллерия главного калибра, силы должны быть численно почти равны. Качественное же превосходство: техническое – как следствие наиболее высоких характеристик на момент закладки, кадровое – как следствие максимально интенсивного обучения, а также лучшее знание вод, должно быть на стороне Империи и доставить ей решающую победу. Под это, в рамках этого замысла делалось всё: и рекордная 610-мм стандартная торпеда японских ВМС, и бомбившие тыловые города Китая морские торпедоносцы G3M с боевым радиусом 2800 км., и сверхвооружённые, но маломореходные эсминцы, и наличие массы торпедных аппаратов даже на тяжёлых крейсерах, и великаны Ямато и Муссаси.

Торпеда Тип 43, калибра 610-мм

G3M авиаполка Михоро в воздухе

Эсминец Акицуки

Ямато и Мусаси

Буквально всё. Теперь же это всё нужно было экстренно пересматривать. Но здесь, где основной упор должен был прийтись на работоспособность и боевой дух, японцы могли удивить многих своими возможностями.

Глава 25

Вообще впервые идея удара по Перл-Харбору, судя по всему, пришла на ум Исороку Ямамото во время военных игр 1940 года, когда участвовавшие в них самолеты сумели выследить и поразить линейные корабли, несмотря на тактику ускользания, которую применяли их цели. Ямамото, который наблюдал за этим и оценивал, заметил потом, в ходе разбора:

— Меня удивляет, почему бы им не взять Перл-Харбор.

После еще одного разбора он сказал Фукудоме и контрадмиралу Озаве, который в то время командовал 1-й эскадрой авианосцев:

— Вы не думаете, что идея морского генерального штаба об операциях на изматывание, на пятьдесят процентов зависящая от подлодок, несколько рискованна? Не могу всерьез поверить, что выманивание их в открытый бой сработает.

Поэтому возможно, что примерно в 1940 году у Ямамото постепенно обретала очертания мысль (если начнется война) нанести дальний предупреждающий удар по американскому флоту на Гавайях.

Исороку Ямамото, парадная фотография

Непосредственно же летом 1941 в командовании Объединенного флота создали четыре группы предварительного анализа, а одному из ведущих штабных офицеров, Куросиме Камето, поручили разработать в деталях план операции.

Куросима Камето

Куросима был чуть ли не самый эксцентричный из штабистов Объединенного флота. Как только на него находило вдохновение, он запирался в своей каюте, задраивал иллюминаторы, чтобы никто и ничто не могло его побеспокоить, усаживался совершенно голым за рабочий стол (на «Нагато» нет системы кондиционирования воздуха, так что плотно закрытая каюта быстро превращалась в душегубку) и работал день и ночь как ненормальный. Жег ладан и непрерывно курил, тушил одну сигарету и тут же закуривал следующую. И, после энного количества бессонных ночей и дней в полубреду, самый ответственный военный план в истории Империи родился на свет.

На флоте вовсю шли учения в условиях, приближенных к боевым. Там, где дело касалось планировавшейся атаки на Гавайи, «условия, приближенные к боевым» приобретали еще более конкретное значение. Воздушное подразделение авианосца «Акаги», который тогда стоял в Йокосуке, улетело на юг, в Кагосиму, для тренировок. Истинная причина этого (известная в то время немногим избранным) — топография гавани Кагосима с вулканическим островом Сакурадзима, возвышавшимся как раз посреди залива, очень напоминала рельеф Пёрл-Харбора.

Современный вид на город и гавань

Занятно, что налет на Пёрл-Харбор, который несомненно, должен был оказаться нацелен на корабли, стоящие на якоре, был более простым в смысле тренировок пилотов, чем необходимый в рамках предыдущей стратегии налёт на находящие в открытом океане и способные маневрировать линейные эскадры. После изменения в учебных заданиях пилоты морской авиации — все ветераны — ворчали, что их «принимают за детей»…

Япония в сугубо своём стиле при общем осознании среди руководящих кадров флота, которые в основном и вели проработку замыслов и планов, шла с весьма существенной, большей, чем на успех, вероятностью на гибель собранной, даже не без некоторого особого рода энтузиазма. Флот, разные его офицеры и структурные подразделения, ожесточённо спорили по тому, что существенная часть из них считала не более, чем разными формами суицида – о планах по ведению войны с Америкой. 7 августа 1941 капитан 1-го ранга Куросима прибыл в Токио для обсуждения этого самого главного вопроса. Управление по разработке операций упорствовало в своем неприятии плана удара по Гавайским островам — разгорелся ожесточенный спор между Куросимой и большинством в морском генеральном штабе. Споры эти не завершились и в сентябре 1941, а точка была поставлена почти исключительно благодаря мощному продавливанию идеи со стороны главнокомандующего Объединённым флотом. Немногие среди оппонентов плану осмеливались заявить Ямамото в лицо о своем неприятии идеи, но Кусака Рьюносуке и Ониси Такидзиро, начальники штабов 1-го и 11-го воздушных флотов, составили исключение. Кусака уважал Ямамото, но был человеком несгибаемых принципов.

Кусака Рьонсукэ

— Терпеть не могу игры, где все зависит от удачи, типа маджонга и покера, — заявлял он (у Ямамото была на флоте заслуженная репутация заядлого картёжника), - Никогда не играл в карты, и меня не приглашали.

Он «категорически против плана с Пёрл-Харбором, — это все равно что положить голову в пасть льву. Ошибка ввязываться в такую игру в первом сражении огромной войны, от которой зависит будущее нации».

Часто вовлекал Кусака в споры и Ониси, постепенно делая его сторонником своей точки зрения. В результате Ониси перешел на сторону оппозиции. В дискуссии на базе в Канойе между командирами 1-го и 11-го воздушных флотов в конце сентября он сказал:

«В любой войне с США Япония не в состоянии поставить противника на колени. Вступить в войну, не имея этой способности, означает, что мы обязаны отыскать возможность короткой войны, что, в свою очередь, диктует нам необходимость в какой-то момент достичь компромисса. По этой причине, высадим мы десант на Филиппинах либо где-нибудь еще, нам следует избегать таких предприятий, как Гавайская операция, — она здорово разозлит Америку».

В рядах оппозиции находился и главнокомандующий 1-м авианосным флотом Нагумо, почти все остальные — тоже, но никто не сумел представить такое ясное обоснование своей позиции, как Ониси.

Адмирал Нагумо, парадная фотография

В итоге решили послать письменную просьбу отказаться от рейда на Гавайи. Этот документ подписали командующие обоих воздушных флотов, и 3 октября Кусака и Ониси посетили Ямамото на борту «Мутсу» (командование Объединенного флота временно перенесло свой флаг с «Нагато» на этот корабль). Ямамото выслушал их в молчании, потом заговорил:

— А что вы бы делали, если бы, пока мы вели военные действия на юге Тихого океана, флот США произвел воздушные налеты на Японию с востока? Вы полагаете, что с Токио и Осакой все будет в порядке, даже если их сожгут дотла, пока мы цепляемся за нефть? Вот факт: пока я главнокомандующий, я намерен осуществить рейд на Гавайи. Уверен, вас ждут еще немало всяких трудностей, многое будет делаться против вашего желания, но прошу вас продолжать подготовку исходя из положительного допущения — налет идет. — И добавил мягким, шутливым тоном: — Я обожаю бридж и покер, но прекратите, к чертям собачьим, называть это игрой!

9 октября флот под командованием Ямамото закончил подготовку к войне и сосредоточился в западной части Внутреннего моря. В этой связи адмирал собрал вместе командный состав разных уровней и тщательно ознакомил его с планом операций – к этому моменту всё ещё были те, кто слышал о планируемом нападении на Гавайи впервые.

— Некоторые из вас могут иметь возражения, — заявил Ямамото, — но, пока я главнокомандующий, я намерен осуществить налет на Гавайи. И поскольку мы собираемся это реализовать, я сделаю все, что смогу, чтобы части, выполняющие эту задачу, имели те авианосные силы, которые потребуют в свое распоряжение…

Время же споров о политике окончилось. В начале августа 1941 глава 1-го сектора 1-го управления морского генерального штаба Томийока Садатоши поручил своим подчиненным начать подготовку к войне. Когда капитан 3-го ранга Мийо выразил недовольство — он не уверен в шансах Японии в войне с Америкой, — Томийока вспыхнул от гнева.

— Чушь! — воскликнул он. — Воюют не потому, что кто-то уверен или не уверен! Решение об этом принимает правительство. Что это за флот, если на объявление правительства: «Война!» — мы ответим: «Извините, но у нас нет уверенности, поэтому мы никак не готовились»?!

В этом – квинтэссенция позиции и флота, и, в известной мере, и армии тоже летом-осенью 1941. Премьер Тодзио Хидэки, который и представлял это самое правительство, уже после войны высказался так:

“…Война в Азии была спровоцирована союзниками, и я, не имея выбора, сражался в ней для выживания нации и для ее самообороны”.

Схожей позиции придерживалось подавляющее большинство информированных японцев – война навязана политикой США и их абсолютно неприемлемыми требованиями.

Были те, кто ещё надеялся на некое послабление, на компромисс, на то, что Вашингтон проявит к Империи снисходительность. Официальное оглашение в ноябре 1941 ноты Халла окончательно похоронит такого рода надежды. Последней инстанцией был император. Но что он реально мог в подобных обстоятельствах? Сменить правительство? Он сделал это в октябре 1941. Отдать приказ всеми силами искать способа избежать войны? Хирохито делал, пусть и в несколько более мягкой форме, и это. Невозможно приказать нефти забиться родниками посреди Хонсю. И нельзя приказать США изменить свою жесткую линию. Можно приказать стране и народу сразу, заранее, до жертв и разрушений, сдаться – но на это у императора не хватило воли. Ямамото, очень хорошо понимавший, чем грозит Японии военное поражение от США, судя по всему, всё же почти до самого конца надеялся именно на это. В письме Хори Тейкичи от 11 октября 1941 Ямамото писал: «…остается единственная возможность — чтобы император лично принял решение…» Две недели спустя, когда ушло в отставку третье правительство Коноэ, чтобы уступить место правительству Тодзио, с Симадой Сигетаро в качестве морского министра, он написал длинное письмо Симаде, в котором говорит:

«Если рассматривать ситуацию в целом, становится очевидно, что столкновение между Японией и Америкой не неизбежно, — если применить все возможное; в данный момент важно проявить терпение, осмотрительность и стремиться покончить со всеми недоразумениями во имя конечной цели; но это требует огромного мужества, а сейчас, когда Япония втянута в такую ситуацию, остается только задать вопросом — мыслима ли такая перемена. Единственный курс (хотя я и произношу это с крайним трепетом) — ожидать милостивого решения его императорского величества».

У Хирохито не хватило мужества сказать Японии, что она второй раз после 1921 и в гораздо большем масштабе, после того, как десятки тысяч её бойцов нашли в Китае смерть, вынуждена отступить без боя, до боя, потому что её экономика, армия, правительство не способны ничего противопоставить силе Соединённых Штатов. А у многих хватило бы на его месте?

Засылались дипломаты. В сентябре 1941, ещё при Коноэ, вовсю обсуждалась организация американо-японской конференции в Гонолулу. Рузвельт и Коноэ должны встретиться для прямых переговоров, с тем чтобы искать пути выхода из тупика в отношениях между двумя странами. Она так и не состоится в действительности – сперва из-за отставки князя, а затем – из-за полного отсутствия почвы, на которой можно бы было выстраивать диалог и говорить о компромиссе. Поджимало время – чем дольше колебания, тем больше дефицит сырья. Кстати, интересно отметить, что годовая потребность Японии в нефти в мирное время составляла 3 500 тысяч тонн, из которых 2 миллиона уходило на нужды флота, 500 тысяч тонн — армии, а 1 миллион тонн — на гражданскую экономику. Таким образом, именно Императорский флот в наибольшей степени страдал от эмбарго. Промедлить ещё значило остаться вообще безоружными, потому что корабли, которые пока что могли сразиться, побороться за то, чтобы вырвать у судьбы шанс для Империи, останутся недвижимыми в портах.

Решение было принято 5 ноября 1941, на второй день специальных учений Объединенного флота, когда начальник морского генерального штаба Нагано Осами издал «Приказ № 1 генерального штаба императорского флота» — от имени императора:

«Командующему Объединенным флотом Ямамото:

С целью самообороны и выживания нации император обязан начать военные действия против Соединенных Штатов, Британии и Голландии в первые десять дней декабря. Подготовка к соответствующим операциям должна быть завершена.

2. Главнокомандующему Объединенного флота поручается провести подготовку к операциям под его командованием.

3. Детали будут сообщены начальником морского генерального штаба».

13 ноября, он вызвал на морскую базу Ивакуни командующих, начальников штабов и старших офицеров штаба всех флотов, кроме флота, направляющегося на Гавайи, для объяснения и обсуждения оперативного приказа. В ходе этого совещания он проинформировал собравшихся о том, что дата начала военных действий установлена примерно на 8 декабря и что основная ударная сила соберется в заливе Хитокаппу, возле Эторофу на Курилах, а оттуда отплывет в конце ноября курсом на север, к Гавайям. Даже и тогда, на этом совещании, адмирал ещё говорил о достижимости мира:

— Однако, — добавил Ямамото, — при условии, что идущие сейчас в Вашингтоне переговоры окажутся успешными, мы прикажем нашим войскам остановиться. Получив такой приказ, вы развернетесь и вернетесь на базу, даже если ударные группы уже взлетели с авианосцев.

Это последнее заявление вызвало возражения. Вначале поднялся командующий ударной группой вице-адмирал Нагумо:

— Вернуться после того, как мы уже начали? Этого не следовало бы делать. Это повредит морали, да и просто непрактично.

Его поддержали другие командиры, причем кое-кто стал утверждать, что вернуться означает что-то вроде физиологической неспособности.

Ямамото встал с мрачным выражением лица:

— Как вы считаете, почему мы затратили столько времени на тренировку боевого состава? Если здесь есть хотя бы один командир, считающий, что не может повернуть назад, даже получив приказ, я таким запрещаю уходить в поход.

Утром 18 ноября, в 9.00, флагман 1-го авианосного флота «Акаги» покинул залив Саеки. Как только корабли выходили из гавани, они тут же прекращали радиосвязь. Для получения информации и приказов с этого момента они полагались на станцию связи номер 1 в Токио; даже «Акаги» прекратил со своей стороны все контакты с командованием Объединенного флота и с материком. За два дня ударные силы собрались в заливе Эторофу рядом с Кунаширом и соседнем заливе Хитокаппу.

Полётная палуба авианосца Акаги во время его пребывания в заливе Хитокаппу в ноябре 1941

Ещё будет полный тревоги и натянутых нервов поход флота к Гавайским островам, будет курьёзная история с не переданным вовремя объявлением войны. Будет поднятый на мачте флагмана ударной группы сигнальный флаг «DG», означающий следующее послание вице-адмирала Нагумо к подчинённым:

«От этого сражения зависит будущее империи. Все моряки обязаны сделать все возможное»

Ровно так же обратился к своему флоту адмирал Того перед Цусимским сражением. Для каждого японца 1930-х это было то же самое, что для англичанина фраза-сигнал Нельсона.

Первая бомба упадёт в 3.25 утра 8 декабря 1941 по японскому времени, её сбросит пикировщик капитана 2-го ранга Такахаси.

Взлёт первой волны пикировщиков с борта авианосца Акаги

Тора! Тора! Тора!

До атомной бомбардировки Хиросимы было 1337 дней, до капитуляции – 1364.

Хиросима после бомбардировки

Подписание Акта о капитуляции

Потери Империи во Второй Мировой войне составят 2 500 000 человек. Таков конец японской экспансии и вообще этапа в истории страны, начавшегося в 1912 году после смерти великого реформатора Мэйдзи. После 1945 Япония сделается совершенно другой.

Был ли выбор? Судите сами…

Анонсы книг

Маленький путеводитель:

Если вам понравился именно этот автор, то на данный момент выложены также его работы:

Бросок тигра. Тора! Тора! Тора!

https://author.today/work/194741

«Тора! Тора! Тора!» — возможно самая знаменитая фраза-сигнал в мировой истории. В переводе с японского это означает «Тигр! Тигр! Тигр!», однако она может быть интерпретирована и как акроним, образованный от первых слогов-иероглифов в словах «тоцугэки (突撃) и райгэки (雷撃)» («атака-торпедная атака»). Утром 7 декабря 1941 года в 7:53 минуты по местному времени этот сигнал прозвучал в радиоэфире над Гавайскими островами, обозначив точку отсчёта нового этапа в истории Империи Восходящего солнца, Соединённых Штатов Америки и всего мира.

SCHAM! или "Фейлы Третьего Рейха"

https://author.today/work/150180

Все знают о легендарном немецком порядке. По-немецки Ordnung. Но мало кто знает что есть у немцев слово, означающее нестерпимый стыд, ужасный позор и просто фейл. По-немецки Scham.

Так давайте поговорим о самых больших scham Третьего Рейха.

Планируются к выкладке и остальные его работы. В течении одного-двух месяцев.

Так же

Если вас интересуют боевые действия, то следите за нашей серией "Настоящая война": https://author.today/work/series/26424

Хотите просвещаться в легко и с улыбкой, посмотрите "Исторический угар": https://author.today/work/series/26634

И есть книги, которые трудно отнести в общие категории, например подборка коротких статей о маньяках и серийных убийцах: https://author.today/work/262744

Следите за нашим аккаунтом, тут всегда можно найти интересное.