Экс на миллион

Глава 1. Грабиловка.

Широка ты, русская душа!

Как по мне, эту сказочку придумали те, кому от этой души что-то нужно. Давай, Вася, давай! Размахнись от всей своей необъятной души – и пи…й подвиги совершать! Братушек ли освобождать, через континент ли на своих двоих перебежать, реки ль вспять повернуть – тебе все, Вася, по плечу!

А если взглянуть на эту душеньку вооруженным глазом? К примеру, через материалистическую, самую передовую философию? Совсем иное видится. Это как с куриным бульоном. Взглянешь, прежде чем салфеточку за воротник заправить – ох, и вкусный! Кружочки жира по поверхности – что твои звезды! Приглядишься через микроскоп – одни бактерии и прочая гадость! Тьфу!

Это я к чему тут соловьем разливаюсь? А к тому, что все проще пареной репы. Как столкнется русский человек с великим катаклизмом, он, думаете, о подвигах сразу мечтать начинает? Ни хрена подобного. Первым делом он бабу свою в магазин отправит за спичками и мылом. А сам примется думку гадать, как бы что половчее где стырить. Лови момент, русская душа! Не будь лохом!

Грабиловка! Большая грабиловка! Великая грабиловка! Так в народе прозвали то, что впоследствии застеснявшиеся от подробностей ученые прикроют фиговым листком под названием аграрная революция в России. Еще и научную базу под это дело подведут. С неопровержимыми доказательствами справедливости народного гнева, вставшего как один против эксплуататоров, выпивших из них все соки. Всю кровь. Все жилы повытягивавших. Вполне себе законный довод, чтобы потом внукам объяснить, на кой хрен в избе валяется толстенный полный англо-русский словарь 1909 года.

— Деда! – спросил я как-то в бытность пацаном своего старика, рожденного в годы коллективизации, чудом пережившего самую страшную войну и всю жизнь, за исключением военного времени, прожившего в родной станице под Урюпинском. – Откуда такая древность в доме?

Дед отчего-то покраснел и закрякал. А бабушка, за словом в карман никогда не лезшая, ибо своих на языке хватало, тут же пояснила чадушке неразумному, в школе учившемуся на одни двойки:

— Так это мой папаня подсуетился вовремя! Когда усадьбу потрошили, прихватил.

— Усадьбу? Потрошили?

— Вот же ж ты неуч, Васька! И куда только твоя училка смотрит? Про революцию слыхал?

— Ну!

— Был у нас тут давным-давно барин. Вот его-то мои предки и раскулачили.

— Эээ… Баб, как можно раскулачить барина?

— Что тебе не понятно, бездарь?

— Раскулачить, как я понимаю, можно кулака. А барин – это помещик. Разве нет? Тогда, выходит, его должны были распомещить. Или разбариновать.

Бабуля зависла, столкнувшись с неопровержимыми выводами современной лингвистики. А дед начал хохотать и хлопать себя по коленям.

— Правильно, Васька, жги! Тесть-то у меня был не великого ума. Когда помещика грабили всем обществом, он и прихватил энту книженцию. Я его по молодости спрашивал: на кой? А он мне в ответ: гнет отличный для засолки! А что наследство небогато, так что ж тут поделать? Ртов многовато вышло на один-то каравай. Иного, окромя словаря, не досталось.

— Наследнички! – ярилась бабуля.

Совестилась запоздало, вспоминая рассказы давно минувших дней. Тех дней, когда вздыбило русскую деревню, и пошла она за «наследством» к баринам, взбудораженная рассказами заезжих агитаторов или своих, местных, подавшихся в город на заработки. Вдохновленная на «подвиги» лишь одной мыслью: ты не возьмешь, другие утащат.

Таких походов было два. Один – в 1905-1907, а другой – в 17-18-м. И оба раза аукнулась сельчанам грабиловка. Ох, аукнулась… Сперва барина, потом кулака, потом и до своих добрались. Вспоминать не хочется, как рассчиталась судьба с охотничками на чужое лезть!

… Федосья миновала. Рожь в трубку вошла, а щавель в густой траве садов уж давно повыдергивали мальчишки на радость хозяйкам-матерям. На заливных лугах расставили ивовые прутики, разметив участки под покос и заповедовав другим, чтобы не пускали туда лошадей. Сочная трава перла как на дрожжах. Мужики – те, кого не коснулась мобилизация на Японскую – готовились к новой страде. Пользуясь краткой передышкой, собирались на завалинках. Поджидая призыва из дома вечорить, вели промеж собой разговоры о наболевшем. О том, что деется кругом. Было что обсудить.

— Прям тоска в душу: покамест народ раскачается, яблоки-то – тю-тю, – гнусавил главный сельский богатей Пантелеич.

Всем его Бог одарил – и статью, и прибытком. А вот голос, увы, подкачал. Хотелось бы ему басить как регент в хоре, а не выходило. Не солидно звучала его речь, с каким-то носовым присвистом.

— Куды раскачиваться, Тихон? – вопрошал мордатый огородник, тоже не из последних людей на селе. С поставок зелени в Липецк имел он твёрдый доход и уважение от опчества. От ломоты в хребтине – вечно жалостливое выражение на широком лице.

— Известно куда! Надоть нам барина своего подале сплавить. А как уедет, урожай-то из его садов к рукам и прибрать.

Неспокойно было в сельской России в 1905-м, кровавом. Бурлила деревня, слухами полнилась. Иной раз и взрывалась, как в феврале на Орловщине, когда после известия об убийстве великого князя Сергея Александровича его крестьяне разнесли в пух и прах имение царственного владельца.[1] А перед самым севом взбудоражило село новое известие, от соседей: крестьяне из Волынского спровадили в Москву своего барина, инженера Трембовельского. «Мы тебя, Дмитрий Иванович, шибко уважаем, так что ехал бы ты отсель», – сообщили селяне своему благодетелю, который бесплатно чинил им сеялки и прочую механику. Уехал! «А мы что, лысые?» – тут же зачесала лохматые затылки вся округа. Тут-то и вылез со своим рискованным бизнес-планом Тихон Пантелеевич.

— А ну как кишки нам повыпустят за баловство? – сомневался ревматический огородник.

— Пустяковая история, – не соглашался с пораженцем закадычный дружок и будущий подельник. – Народ у нас злой на барина из-за покосов. Нам за реку надоть плавать и на лодках потом на свой берег возить, а его луга – вот они, прям под боком! Голытьбе шепнуть: мол, пора луга себе забрать. Они и рады будут.

— А причем тут сады?

Богатей закатил глаза. Выбрал себе помощничка! Все ему растолкуй, разжуй и в рот положи.

— На усадьбу всем опчеством навалимси. Чтоб всех повязать. Нам с тобой – урожай с барских садов, остальным – покосы.

Огородник бледнел, холодел от таких перспектив и принимался энергично ковырять щепочкой в зубах. Впрочем, он каждый вечер так делал, когда устраивался на завалинке. Чтоб все сельчане видели: мясо у него на столе не переводится. Позер деревенского разлива!

— Жизнь-то окаянная, – вздыхал он, потирая поясницу.

— Нужно не зевать, – убеждал Пантелеич.

Сам-то гунявый мироед, как его прозвали в селе, в уговорах не нуждался. Из Коломны приехал к нему закупщик от производителей пастилы, да и намекнул: ему все равно, кому за антоновку по осени платить. Если барина не будет, можно свою выгоду поиметь. Ждет всех прибыль нежданная! Пантелеич проникся. В одно рыло страшновато, а с дружками-приятелями из тех, кто цену копейке знает, может и выгорит. Дело за малым: пустить по селу слушок, что пришла пора с барином поквитаться. Глядишь, как уборка завершится, народ-то и раскачается.

Все лето дружки старались. То с одним переговорят, то с другим словом перекинутся. И все в одном направлении. Пора, братцы, с сеном вопрос порешать. Как? Да запросто. Красного петуха барину подпустить. Хватит, намучились! Пришло наше время.

Идея народу зашла. А к будущей гоп-компании присоединился еще один подельник, лавочник Серафим, чем только не промышлявший. Он никак не мог пройти мимо нежданно готового свалиться в руки богатства в виде хрустящих ассигнаций за чужой урожай кисло-ароматных яблок.

Лишь два события чуть не свели на ноль всю подготовку к злодейству. Приезд в имение брата барина, а следом мое внезапное появление. Если выражаться привычным мне языком, случился информационный взрыв, временно перекрывший всю новостную повестку.

В прибытии на летний отдых доктора Плехова, Антонина Сергеевича, к брату Максиму Сергеевичу не было ничего необычного. Так или иначе, в июле или в августе, московский гость навещал родные пенаты. Другое дело, когда это рядовое событие совпало с доставкой моей изрядно обескровленной тушки в господский дом. Очень взбудоражили село и моя персона, и загадочные обстоятельства, при которых меня нашли и принесли в имение. Не было еще в окрестностях такого, чтобы находился крепко порезанный человек. Можно сказать, на последнем издыхании. Откуда только взялся на реке Воронеж нехристь, способный ножичком по горлу полоснуть? Выживет, не выживет солдатик, гадали целый месяц селяне.

Выжил. И спутал все карты заговорщикам. Хоть и слабый – дунь на меня, упаду, – но опасный. Это сразу сообразили. Так что, когда «дохтур» отбыл в старую столицу, раскачивались еще месяц. И гунявый мироед, и огородник, и лавочник как только ни агитировали за анархию. Как только ни соблазняли. Время-то шло, антоновка поспевала. Казалось, богатство, в тайных думках уже пристроившееся в сундуках, уплывало в дальние дали. Пролетел вхолостую яблочный Спас, вот-вот Осенины настанут. Бабье лето клонилось к закату, а опчество все колебалось.

Новость о поражении России в войне с японцем разом все изменила на радость троице яблочных рейдеров. Всколыхнула, убедила самых сомневающихся. Глухие толки тут же превратились в яростный рев, несмотря на поздний час.

— На барина! Айда имению потрошить!

Перво-наперво ломанулись гурьбой к добротным сеновалам возле барского дома, прихватив пустые возы, а те, у кого и тачки в хозяйстве не сыскать, – баб да детишек. Ребятня усвистела вперед. Следом потянулись скрипучие телеги. У одной не хватало заднего колеса. Плюгавый мужичонка-владелец, не долго раздумывая, выдернул из забора жердь подлиннее, да и приладил ее вместо колеса. Так его воз и двигался в конце процессии, волоча по земле слегу, кренясь на один бок. Эх, Расея! Скоро и ты уподобишься этому невзрачному возу: перекосишься, потеряв свои скрепы, и заскрипишь-захромаешь…

Троица главных верховодов, как грамоте и счету обученная, поступила хитрее. Своих домашних подельники отправили вместе с сельчанами, а сами, вооружившись факелами и топорами, ломанулись в сады, одним боком примыкавшие вплотную к господской усадьбе. Двигались ходко, не отвлекаясь на подсчет будущей добычи, своей тяжестью клонившей к земле упругие ветки. Пахло дурманяще прекрасно – только в бабье лето можно насладиться подобным запахом яблоневого сада, созревшего для сбора. В этом аромате, слышным за версту, нужно купаться, как в райском бассейне, пить его как лучшее на свете вино, а не обсуждать злодейские планы. Но ничто не трогало и нежной струнки в душах мужиков, намылившихся поживиться чужим добром. В отсвете чадящих факелов были видны суровые складки у упрямо сжатых губ, бисеринки пота на лбах и не тени милосердия в глазах. Разве что некоторая неуверенность.

— Можа поспешили мы, Тихон Пантелеевич? – мордастый, переваливаясь с боку на бок, норовил забежать вперед и взглянуть в глаза главному заводиле. – Дождались бы, когда урожай соберут. Все ж сподручнее было б.

— Сейчас – или никогда, – отрезал на ходу признанный лидер. – А урожай? Ничё, авось не переломимся, своё собирая.

Насчет «не переломимся» у огородника были сомнения. Озвучивать их не решился. Закряхтев и ухватившись за спину привычным движением, он подотстал и с вопросами завязал.

Не доходя полсотни шагов до дома, остановились. Встали кружком – Пантелеич спиной к усадьбе.

— Значица, так! Сейчас с другой стороны дома должно полыхнуть. Тудой мой человечек побег. Подпалит угол – и тикать. Мы – в крик! Пожар, пожар! Кто первым барина или солдатика увидит, тюкай его топором.

— Убийство?! – испугался лавочник.

— А ты как думал? – чуть не брызгая слюной, взвился Пантелеич. – По-иному никак! Народ дом обнесет подчистую. А дале закинем в огонь тела и сожжем вместе с хоромами. Всех одной веревочкой повяжем. Никто и не пикнет потом. И на наши яблоки не позарится. Забьются от страха по избам и начнут грех отмаливать…

Мордастый и Серафим вдруг переменились в лице и отступили.

— Вы чаво? Напужались что ль, как детишки бесштанные? – удивился гунявый мироед.

— Там… – затряс головой лавочник.

Пантелеич тут же сообразил, что в стройный план вторглась неведомая сила. Да и как не сообразить, если тебе по плечу постучали чем-то неприятно твердым? Он оглянулся и обмер. Уставился на ружье, стволами которого я и привлек к себе испуганные взгляды. Тук-тук, обрати внимание на мои страдания.

— Никак обструкцию задумали, экспроприаторы?

Голос мой, отвыкший от словесов, пения и матюгов, звучал хрипло и невнятно, но хотя бы не гундосо, как ответ деревенского рейдера:

— Чаво?

— Таво, революционеры хреновы! Портки подхватили – и чешите отсель!

— Да мы… – замялся мордастый огородник.

Я сделал шаг назад. Взвел курки тулки-горизонталки.

«А ведь как все хорошо складывалось. Без рабства и мучений, но в штиблетах», – подумал я, пристраивая палец на ближайший из спусковых крючков.

Двумя месяцами ранее.

— Держись, солдатик! – выдернул меня с того света незнакомый голос.

Я почувствовал, как чья-то ладонь прижала к горлу тряпицу, не давая крови сбежать в самоволку. Поврежденная гортань болела и мешала сосредоточиться. Мое тело взмыло вверх на чужих руках и куда-то, слегка покачиваясь, поплыло.

— Кто же тебя так, родимый? Что за нехристь мог такое спроворить с православной душенькой? Ножичком по горлу – это ж надо такое удумать!

— Повезло тебе, касатик! – прозвучал другой, немного охрипший голос. – К барину брат приехал. Отменный дохтур! Если не он, никто тебя не спасет!

«Барин? Дохтур? Куда меня снова Боженька забросил? Хотя спасибо, что пока живой!» – подумал я и снова отключился.

Когда очнулся, обнаружил горло перевязанным и похоже, зашитым, а самого себя – голым, за исключением подштанников, и на вполне приличной постели. За окном уютной комнаты в зеленых бумажных обоях ярко светило солнце, раскидывая сквозь кружевные занавесочки причудливую вязь на натертых воском желтых деревянных полах. На этих ароматно пахнущих досках одиноко возвышался в углу обыкновенный горшок, который я в последний раз использовал по назначению в детском саду. «Ночной генерал», таз и эмалированный кувшин с водой меня тут же неумолимо уведомили, что встреча с холодильником, душем и нормальным ватерклозетом откладывается на неопределенное время.

«Душ, холодильник? Почему мне кажется, что я отвык от нормальной постели и одновременно тот же кувшин мне кажется какой-то архаикой?»

Перед глазами замелькали странные картинки, совместить которые мозг не мог, как его не напрягай. Бронзовые стволы пушек, автомат АК, серебряный темляк на моем тесаке, девушки в коротких юбках за уличными столиками под яркими зонтиками, злобный бородатый горец в черкеске и лохматой папахе, тычущий в меня кинжалом… Я провел слабой рукой по боку и нащупал старые шрамы.

Память вернулась резко – словно проснулся и открыл глаза: я был обычным солдатом, я воевал и одну мою войну от другой отделяло почти два столетия. Мне привычен и противоосколочный тактический костюм, и грубая белая рубаха с георгиевскими крестами на груди (у меня их, кстати, аж две штуки). За свои тридцать с маленьким хвостиком прожитых лет я пытался выжить на СВО и на Кавказской войне. Как такое возможно? Ответ простой: я попаданец, путешественник во времени. И последнее, что я помню, это офицера в форме прапорщика, который моим же ножом, переделанным из сабли, полоснул меня по горлу в Пятигорске. Руфин![2] Его звали Руфин Дорохов…

— Очнулись? – отвлек меня бодрый уверенный голос, принадлежавший высокому мужчине, рядом с которым стоял человек, очень похожий на говорившего, только помладше годами. – Я доктор Плехов, Антонин Сергеевич, а это Максим, мой младший брат и владелец имения, куда вас принесли крестьяне. Горло я вам зашил. Все с вами будет в порядке, скоро пойдете на поправку. Вот вам местная пресса, чтобы не скучать. Читать умеете?

Я кивнул и протянул руку, чтобы забрать газету. Одного взгляда на заголовок хватило, чтобы все встало на место. Июль 1905-го года, «Тамбовские губернские ведомости». Что в сухом остатке? Имею ни много, ни мало попаданство 2.0. Хронотурист, ёксель-моксель, поневоле. С вип-пакетом, но без обратного билета. Попрыгал по Кавказу при царе Николашке по кличке Палкин, теперь пришел черед России при Николашки № 2.

Газета выпала из моих рук…

Утром я перестал себя жалеть. Просто за ночь сам себе признался, что мне свезло. Как псу Шарику, попавшемуся на пути профессора Преображенского. Если бы не «дохтур», быть бы мне покойником. Без вариантов. Сволочь Руфин Дорохов хорошо постарался.

И не свезло. Тут уж как посмотреть. Занесла меня нелегкая в революционный 1905 год в окрестности города Липецка, на берега реки Воронеж. Нашли меня случайные крестьяне, непонятно за каким чертом забравшиеся в Черторойку. Так называлась пересохшая по летним жарам балка, упиравшаяся в ту саму реку.

Об обстоятельствах моего обнаружения мне наутро поведали братья Плеховы. Уверяли, что там красиво. Ага, так я и понял: пейзане полезли в овражный бурьян природами любоваться. Или сюжет подбирать для пейзажа на пленэре. А как без этого в деревне-то? Никак. Не найдешь сюжет, все краски пересохнут. Если они есть, в чем я сильно сомневался.

Но мне ль роптать? В общем, спасибо, вам, неизвестные мне спасители-милостивцы и доктор Антонин Сергеевич. За то, что нашли, за то, что донесли, не уронив, за то, что сподобил Господь в хорошие руки попасть с разверстой раной. За все, за все за это нижайший вам поклон. А также Максиму Сергеевичу, что взял на себя обо мне попечение и приютил в собственном доме, а не отправил в уездный город Липецк, чтоб не путался под ногами.

Мой взгляд, наверное, мог соперничать с глазами кота Шрека. Старший Плехов усмехнулся, подобрел, ласково махнул рукой.

— Через пару месяцев запоешь канарейкой! – уведомил меня Айболит, сверкавший не белым халатом, а накрахмаленной рубашкой. Без пиджака, по-дачному, как он выражался.

«Мне сейчас не о песнях нужно думать, а как встроиться в ваше общество, – только и мог я подумать в ответ. – Опять двадцать пять: ни документов, ни денег, ни завалящих нар в казарме, ни армейской пайки. Куды податься бедному попаданцу?!»

— Как думаешь, Тоша, кого занесло в наши Палестины? Какой-то ряженый, ты не находишь? – разглагольствовал Максим Сергеевич, не стесняясь моего присутствия. – Старая солдатская форма, «Егории» старинные. Артист погорелого театра?

— Про форму я могу тебе предложить свой вариант ответа. Был указ от военного министерства, что ратники народного ополчения могут прибывать на службу и даже ее проходить в своей одежде – с денежной компенсацией! Что же касается Георгиевских знаков военного отличия, полагаю, наш найденыш нацепил из патриотических соображений дедовские кресты и его форму заодно, которую полвека хранили в сундуке. Номера на орденах есть, можно сверить их с капитульными списками. Так установим фамилию его родни.

— Пустое, – отмахнулся младший брат. – Горло заживет, сам расскажет. Интересно другое. Кто ж его так приголубил? Истинный приключенческий роман в духе моего тезки Пембертона. Мистика и загадка! Увлекательнейший сюжетец. Не хватает лишь кражи драгоценных камней.

— Боюсь, брат, – снисходительно покачал головой Антонин Сергеевич, – ты слишком увлечен витаниями в эмпириях и хочешь разглядеть авантюрный роман там, где царит проза жизни. Во-первых, наш пострадавший совсем не прост, о чем мне ясно свидетельствуют его многочисленные ранения на теле. Довелось ему в переделках побывать, уж ты мне поверь, – слова брата лишь еще больше разожгли интерес у Максима. – Во-вторых, не стоит недооценивать местное население. За его скромным невинным видом таится безжалостность, какую поискать.

— В крестьянах?! – вскричал Плехов-младший. – В этих добрых деревенских людях, с коими живу душа в душу? У нас отсутствуют даже споры из-за пашни, как у других. У меня всего-то и есть, что покосы, которые они категорически отказываются у меня арендовать, да яблоневый сад, к которому селяне не имеют никакого отношения. Не ими сажено, не их руками поддерживается. У меня даже прислуга своя. Из города. Один лишь кучер из местных, он же сторож. И пара девчонок на подхвате на скотном и птичьем дворе.

— Вот и держись от селян подальше, – предупредил Антонин. – Я наслушался историй о деревенских расправах с конокрадами. Бросят такого на землю, накроют мокрыми тряпками, сверху доской и давай ее охаживать цепами да мотыгами, пока внутри у истязуемого живого места не останется. Потом выбросят, как нашу находку, где-нибудь у дороги или в овраге. На теле ни царапины. А проведешь вскрытие… – доктор страдальчески закатил глаза. – Или иной способ практикуют. Свяжут вместе руки и щиколотки, подвесят на блоке через верхнюю перекладину воротины и резко отпускают. Роняют выгнутой спиной на землю. И так много раз, пока позвонки не разобьют.

— Страсти какие ты рассказываешь. Вот ведь звери-то! Креста на шее нет.

— А ты не идеализируй деревенскую жизнь. Здесь нравы суровые. Муж, к жене обращаясь, непременно назовёт ее сукой и может избить за здорово живешь. Мне вообще претит повальное увлечением народом у нашей молодежи и разглагольствования о вине господствующего класса. В чем, скажи, ты или я виновны? Тем, что у нас дом в десять раз больше, или тем, что его колонны украшают?

Когда я смог ходить и выбрался впервые на улицу, тут же убедился, что чем-чем, а отчим домом братьям Плеховым гордиться не стоило. Хоть из меня еще тот спец по архитектуре, но даже мне было очевидно: более несуразного «дворянского гнезда» трудно вообразить. Одноэтажный, деревянный, на каменной подклети, он напоминал скорее длинный барак. А толстые и низкие колонны псевдопортика смотрелись нелепым обезьянничаем, лишенным подобия вкуса.

Правда, справедливости ради, нужно признать: внутри было по-домашнему уютно, хоть и бедненько. Хозяину дома к лицу такая атмосфера. Максим Сергеевич оказался трогательно, но докучливо заботлив. Докучливость выражалась в постоянных поползновениях разгадать мою тайну, а забота… За мной ухаживали как за членом семьи. Даже когда нас покинул старший брат, успев перед отъездом снять с меня швы и строго наказав не давать мне много болтать, младший носился со мной как с писаной торбой. Нежная пища, чистая сорочка и даже сюртук с барского плеча – мы оказались примерно одного роста, хотя плечами я вышел куда шире. И штиблеты! Обувку мне тоже организовали, как и носки на подтяжках. Бррр… Какая дикость! А еще пристяжные воротник и такие же манжеты, рубашка на завязках под сюртук без спинки и рукавов (а иная на меня не лезла). От моего вида без сюртука свежий шов из-за хохота мог разойтись. Короче, лучше одеваться, не поглядывая в зеркало.

… Шли дни. Я все тверже стоял на ногах, и все труднее мне было уклоняться от настырного Максима Сергеевича. Он же с меня не слезал. Так и норовил подловить на том, что мне по силам уже отвечать, а не только мычать и мотылять головой, как фарфоровый китайский болванчик, украшавший гостиную. Толкни такого в лоб, голова и закачается, высовывая и пряча язык – почти как у меня, игравшего в несознанку.

Как-то раз, когда на улице уже заметно стало к вечеру холодать, а яблочный дух, разливавшийся от сада, казалось, заполнял каждую щелочку дома, мы сидели за поздним ужином. Хозяин в своей манере мне подливал домашней наливки из вишни и приставал с вопросами. Я, как мог, отбивался, отделываясь междометиями.

— Милейший, признайся: ты социалист-подпольщик? В версию брата, что ты из ратников-ополченцев, я не верю.

Я покачал головой. Еще не хватало, чтобы меня за революционера приняли. Я, конечно, за народ всей душой, но ни разу не бомбист. К подобным типам не то что душа не лежала – руками разорву, попадись они мне.

— Так кто же ты, милейший?

В очередной раз я изобразил пальцами пересчет денег.

— Торговец? Коммивояжер? Или шулер? О, вдруг ты и вправду знаменитый картежник?! И тебя наказали за проигрыш твои же коллеги? Имеем драму по мотивам Сухово-Кобылина?

— Максим Сергеевич! – прохрипел я, нарушив двухмесячный обет молчания. – Ну не мучь ты меня вопросами!

— Батюшки свет! – всплеснул руками Плехов. – Заговорил!

«Конечно, заговорил. Даже запел. Только тихо, чтоб не раскусили», – хмыкнул я, не зная, как дальше выкручиваться.

Неожиданно в комнату ворвалась кухарка, отпросившаяся в село, чтобы разжиться свежей зеленью у местного огородника. В имении много было своего – практически натуральное хозяйство. Но ароматических трав уже не было, вышел им сезон. А у огородника были. Как он ухитрялся, то тайна великая есть.

— Барин! Беда!

— Что случилось? – сердито осведомился Плехов, раздраженный тем, что столь занимающий его разговор был бесцеремонно прерван.

— Мужики! – всплеснула руками кухарка. – Мужики на имение пошли! Грабить будут! И жечь!

— Ты уверена?! –Максим Сергеевич вскочил из-за стола.

Я тоже не остался равнодушным.

— Кто есть в доме сейчас? – спросил, напрягая отвыкшие связки.

— Камердинер дрыхнет, – зачастила почтенная повариха. – А боле никого! Сторож пропал. Девки, что с птичником и коровкой нам помогают, в село убежали, как услышали от меня новость.

На старика-камердинера, проработавшего у Плеховых четверть века, надежды, как на защитника, никакой.

— Оружие в доме есть?

— Только охотничья двустволка, – заламывая трясущиеся руки, признался Плехов.

— Несите сюда, Максим Сергеевич! Да поживее. И патроны не забудьте.

Я бросился переодеваться. Напялил на себя отстиранное солдатское обмундирование полувековой давности, сапоги. Опоясался ремнем и вернулся в зал, одергивая столь привычную белую рубаху, выгоревшую под кавказским солнцем.

С патронами неожиданно оказалось все неплохо. Жекан на крупную дичь, картечь, крупная и мелкая дробь. Последнюю я решительно отставил в сторону. Зарядил оба ствола. Правый – дробью, девый – жеребьем. Два жекана и всю наличествующую картечь спрятал в карман.

— Вы готовы убивать?! – вскричал Максим Сергеевич.

— Исключительно самооборона.

— Вы так ловко и уверено держите оружие, что мне не может не прийти в голову: для вас не впервой выходить с ружьем против человека.

— Максим Сергеевич! Дорогой вы мой хозяин! Снова вы за свое? Все разговоры позже, – говорить-то мне удавалось все лучше и лучше, хоть и с заметной хрипотцой. – А сейчас быть бы живу. С толпой мужиков мне справиться будет непросто.

— С толпой? – совсем сник Плехов. – Может, спрячемся? Или уедем на лошадях? Эх, коляску-то я без сторожа не запрягу.

— К черту коляску. Пистолета у вас, как я понимаю, нет, – Плехов развел руками. – А кинжала?

— Пистолет, кинжал? Я же не гоголевский Ноздрев по коврам развешивать сабли. От Тоши остался медицинский скальпель.

— Давайте.

Максим Сергеевич быстро притащил докторский чемоданчик, который старший брат всегда держал в усадьбе. На всякий случай, как он говорил.

— Держите скальпель. Прежде чем покинете нас, хоть имя свое назовите.

— Василием меня кличут. Девяткиным, – по привычке назвался я и понял, что родная фамилия-то Милов мне уже вроде как и не родная.

Основательно вооружившись, решительно выскочил из дома. Мне в спину закричала бдительная кухарка:

— В саду факелы! Три штуки!

В саду, говоришь. Ну-ну. Посмотрим, кто там такой смелый.

[1] Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович был взорван эсером Иваном Каляевым 4 февраля 1905 года.

[2] Если читатель заинтересуется, он может прочесть о первом попаданстве Васи Девяткина-Милова в нашем цикле «Штык и кинжал», хотя «Экс на миллион» и его продолжение – это ничем не связанное с предшествующей серией произведение. Если кратко, то так: бравого мотострелка Васю Милова забросила неведомая сила на почти двести лет назад. В самую гущу Кавказской войны. Нагибатора с прогрессором из него не вышло. Просто выживал, как мог, превратившись в солдата Васю Девяткина. Кой-чего добился, включая два солдатских «Егория». Его жизненный путь оборвала рука его командира, заметавшего следы после убийства М.Ю. Лермонтова.

Глава 2. Первый парень на деревне.

В саду обнаружились трое, что-то бурно обсуждавших, а не употреблявших на троих, как принято у порядочных людей. Пройти мимо столь наглого пренебрежения народным обычаем я не смог. Культурно предложил очистить территорию.

А что в ответ?

Пантелеич скорчил зобно-сосредоточенную моську, а его подельники напряглись лицом, как пургена поели.

— Тама… – неуверенно начал гундосый, споткнувшись на полуслове, но, за секунду справившись с растерянностью, решительно продолжил. – Тама – пожар! – и для убедительности взмахнул рукой с зажатым топором, вроде как показать направление.

Зря сельчан не учат правилам поведения с человеком с ружьем. Непуганые еще, не добралась до них Гражданская война. Вот и Пантелеич оплошал на полную катушку. Махать топором, обсуждая перед этим смертоубийство моей персоны, – это он зря затеял. Или он подумал, что я глухой на всю голову и не расслышал кровожадное предложение лишить меня жизни? Или по своим односельчанам-тормозам меня измерил кривым аршином? В общем, ошибся гунявый мироед. Фатально ошибся. Вот и получил от меня заряд крупной дроби прямо в лицо.

Грохот выстрела, разорвавший пасторальную тишину яблоневого сада, беззвучное падение тела навсегда оставившего этот мир незадачливого рейдера, а, быть может, наличие в моем ружье еще одного заряженного ствола – все это убедило несмертельно покоцанных дробью подельников, что самая пора прислушаться к моему совету «чесать отсель». Не издав и звука, побросав все из рук, они стремглав припустили в глубину сада, петляя меж деревьев с заячьим проворством. Мне оставалось лишь затоптать горевшие факелы, пообещав себе выписать беглецам штраф за нарушение техники противопожарной безопасности во фруктовых посадках. И, предварительно перезарядив опустевший ствол свежей порцией дроби, направить свои стопы к сеновалам, где нарастал шум великой грабиловки.

Если что и умел я на пять с плюсом, так это резать людей. И стрелять в них без промаха. Жизнь научила. Или судьба, или еще кто поглавнее из тех, кто на небесах, решивший сделать из меня солдата на Кавказской войне. Но разогнать большую толпу, в которой присутствовали женщины и дети – задача посложнее будет даже для такого отморозка, как я. В этом мне пришлось убедиться, не дойдя метров ста до длинного сарая, напоминавшего железнодорожный пакгауз и забитого просушенной травой. Вокруг него толпились сельчане, споро работая вилами и забивая добычей раскиданные в беспорядке возы. Воевать за чужую собственность в мои планы не входило. Я быстро сообразил, что с Плехова не убудет от потери сена, собранного наемными батраками. Главное – не пустить мужиков к барскому дому. Посему занял позицию в воротах, соединявших скотный двор с главной усадьбой. Позиция как позиция: вроде и перекрыл проход, но, если ломанутся гурьбой, придется отступать.

Сдали меня вездесущие мальчишки. То ли их на разведку отправили проведать, как барин поживает и не сильно ли осерчал. То ли по известному их любопытству шныряли в округе без всякой цели и натолкнулись на меня, красивого такого. Подойти не решились и агрессии не проявляли. Смотрели настороженно, видимо, не понаслышке знакомые с тяжелой рукой взрослых. Зато подняли крик, привлекая ненужное внимание к моей персоне.

Честно признаться, я их впотьмах проворонил. Засмотрелся, как споро потрошили барские закрома. Любо-дорого глядеть, как лихо мужики управлялись. Возы наполнялись с космической скоростью. И, к моему удовольствию, некоторые уже отправлялись в сторону села. Меньше народу – больше кислороду. Может, и разошлись бы краями с ворюгами, кабы не пацанва.

— А ну, брысь! – грозно откликнулся я на мальчишеские вопли.

Мой возглас возымел прямо противоположный результат. Детвора заголосила еще сильнее, и вскоре послышался тяжелый топот мужских ног, дополняемый бранью. Что оставалось делать? Снесут, не заметят, как по закону несущегося носорога – вижу цель, не вижу препятствий. Пришлось атакующих притормозить выстрелом дробью над головами.

Компания из пары десятков рассерженных мужчин с вилами и допотопными граблями в руках сочла за умное вдарить по тормозам. Кто-то даже недоучел коварство покрытия скотного двора и грохнулся с размаху на унавоженную землю. Мальчишки юркнули за широкие спины и разгалделись как чайки. Селяне же мигом захлопнули рты, распахнули пошире глаза и принялись топтаться на месте, словно задались целью превратить проход к главной усадьбе в гоночную трассу.

— Чаво балуешь?! – осмелился на вопрос один из пострадавших, вскакивая на ноги и отряхивая от навоза свой армяк, видавший, судя по его виду, и не такое, как грязь на подворье.

— А вы чаво несетесь, как стадо быков? – подыграл я народной лексике. – Позабыли тут свои лапти? Сено в другой сторонке.

— Молод ишо нам указывать, – вдруг зашипели мужики и тут же смолкли, позабыли о моих неполных тридцати годках – сопля по местным меркам. Неверящими глазами проследили, как я демонстративно перезарядил ствол. И неуверенно добавили. – Не посмеешь!

— Спросите в саду у гундосого борова, которого я наповал уложил.

— Нешто Пантелеич?! – ахнул кто-то. – То-то выстрел услыхали.

— На каторгу пойдешь! – добавил другой.

— О себе беспокойтесь! – не остался я в долгу. – Начнете безобразия учинять, приедут казаки и спины вам плетьми перекрестят.

— Ты кто такой, чтоб нам грозить?! Отменили публичные порки еще в прошлом годе.

— Так это ж солдатик, которого мы с Митькой в Черторойке нашли!

— Ты, что ль, с товарищем меня спас? – я решил внести в беседу, набиравшую неправильные обороты, заряд позитива. – Низкий вам поклон. Благодарствую!

— Так чо жь грозишь ружём опчеству?

— А вы на меня не бегите.

— Не указывай, аспид! Без тебя разберемся, – вмешался в беседу оскверненный навозом.

— Слушай сюда, вонючка! – нахмурился я. – У меня два ствола. И оба с картечью. Всем хватит. А на добавку могу жеканом угостить.

— Пугаешь, сволочь!

— Предупреждаю! Сена захотели на дармовщинку – забирайте да проваливайте. А рванете к дому грабить, угощу жеребьем от пуза.

— Всех не перестреляешь! – взвился самый неугомонный. Видать, крепко обиделся на навозные покатушки.

— Тебе, вонючка, хватит! Вот с тебя и начну, – я выразительно повел стволами в его сторону.

— Чо дразнишьси? – обиделся спавший с лица мужичок. – А ты не брешешь, что Пантелеича наповал ухайдокал?

— Не сомневайся!

— Во делааа… – протянул скотнодворский терпила. – А ведь я ему рупь должон. Был, – неуверенно добавил.

— И я! И я! – отозвалось несколько голосов.

— Слышь, служивый, тебя как величать? – спросили у меня.

— Василием. Вот что, мужики! Таков будет мой сказ: расходимся, как в море корабли! Забирайте сено, а я Максима Сергеевича упрошу, чтобы он не поднял бузы.

— Это можно. У тебя ружо, и вроде как пособил нам с мироедом, – куда спокойней заключили почтенные пейзане.

— А я об чем?

— Горит! Горит! – вдруг заголосил тот, кто, судя по его заявлению, меня спас.

Был бы на его месте другой, я бы и ухом не повел. Но к этому невзрачному дяде я испытывал куда более теплые чувства, чем к остальным. И каплю доверия. Поэтому оглянулся.

Мужик не соврал. В темноте отчетливо виднелся занявшийся огнем угол господского дома. И в свете разгоравшегося пламени я заметил две сцепившиеся фигуры.

«Неужто Плехов?» – ахнул я, разглядев знакомый долговязый силуэт.

— Да что б вас! – выругался и добавил длинную тираду из непереводимого на литературный язык без потери нюансов народного фольклора.

— Ведра! Ведра! – вдруг полностью изменили концепцию пребывания в имении крестьяне. Войнушка местного значения временно откладывалась. – Баб зовите! Тушить надоть!

Не обратив внимания на столь разительную перемену, я со всех ног бросился к дому. Топот за спиной уже не напряг, а скорее обрадовал. Видимо, с мужиками сыграла свою роль укоренившаяся привычка бороться всем «опчеством» с пожаром. Вот если бы сами подожгли, тогда другое дело. А сейчас… Тушить без вопросов.

К моему ужасу, я не успевал. Прямо на моих глазах разыгрывалась трагедия. Поджигатель умудрился вырваться из хватки Плехова, забежать ему за спину и резко толкнуть прямо во взметнувшееся до крыши пламя. Максим Сергеевич громко закричал. Его сюртук вспыхнул. Он упал и покатился по земле, сбивая пламя.

Я подскочил вплотную к мужичонке с куцей бородкой, в круглой несуразной шапочке и в косоворотке, подпоясанной ремнем, отчего-то не бежавшему прочь сломя голову, а преспокойно наблюдавшему за делом своих поганых рук. Сбил его с ног резкой подсечкой. На меня уставились два пустых, без проблеска мысли глаза на дебиловатом лице. Вылитый даун, продукт вековых кровосмешений в деревне, не знавший иных невест и женихов, кроме соседских, он вызвал у меня не сочувствие, а омерзение, смешанное с яростью. Недолго думая, выхватил скальпель. Замахнулся, чтобы полоснуть им по тупой роже. И… опустил руку. Убогий, что с него взять? Бросился к Максиму Сергеевичу, чтобы срезать с него обгоревшую одежду.

… Коляска еле тащилась по липким колдобинам, но лучше все же ехать, чем грязь штиблетами месить. Плехов-младший время от времени стонал. Его пострадавшее тело и лицо, смазанные деревянным маслом, выглядели, прямо скажем, не айс. Я пытался его укрывать от летевшей пыли и порывов ветра и всерьез беспокоился, что не довезем моего благодетеля до уездной больнички в Липецке, до которой, по уверениям кучера, рукой подать. Максим Сергеевич ранее доказывал мне, что уезд относится к числу богатейших и мог похвалиться обилием транспортных путей. Тяжкий скрип коляски утверждал обратное – нечем тут хвалиться.

Лошадьми правил еще один мой милостивец. Тот самый Прохор, обыкновенный деревенский герой, спасший меня от смерти. Или злостный учинитель сельских беспорядков, если взглянуть на его деяния сквозь призму Уложения о наказаниях. «Я вам не суд присяжных», – сразу определил я свою позицию. И с того момента в наших отношениях мигом установилась та степень доверительности, которая возникает у людей, вместе переживших и пожар, и сопутствующие ему несуразности, вполне соотносимые со статьями Уголовного кодекса. Ну, пограбили люди под шумок малехо – с кем не бывает?

— Вась, а Вась! – слегка заискивающе первое время спрашивал меня Прохор каждые полверсты. – Не серчаешь? Не надо на людей серчать. Богаты только нищетой. Пощупай в кармане у любого: в одном пусто, в другом нет ничего.

Я лишь отмахивался рукой. Прохор удовлетворенно кивал своим мыслям.

«Не серчает, – наверное, рассудил он. – А с чего ему серчать? Одежонку господскую, дареную, вынес. Переоделся, что твой барин. Еще и пОртфель Сергеича прихватил. С червонцами. Ушлый паренек».

Если Прохор действительно так думал, то был недалек от истины. И прикид, мне одолженный по доброте душевной Плехова, спас (хоть и провонял он гарью, пока выносил из пылающего дома). И выгреб до последней бумажки все важные документы из старинного секретера. И даже разыскал и припрятал на теле солидную стопку банкнот невзрачно бежевого, фиолетового и розового оттенка, отчего-то называвшихся кредитными билетами. Как по мне, так лучше обзывать денежку четко и ясно – червонец или стольник. А кредитный билет? Типа, я тебе должен – приходи завтра?

Удостоверившись в моей абсолютной лояльности, Прохор внезапно принялся «барабанить». То есть, сдавать всех, кого можно и нельзя. Вот так я и узнал про злодейский план рейдерского захвата яблоневого сада, про его основных фигурантов и про то, что сноха Прохора – сучка, каких на ярмарке не найдешь, а так вполне себе достойная женщина.

На кой ляд мне сведения, порочащие почтенную селянку? И про ныне усопшего Пантелеича, все село замучившего, задравшего своим ростовщичеством? Какое мне дело до послезнания, что русский бунт иной раз вовсе не так уж бессмысленен и может иметь вполне себе осмысленные меркантильные основания? Что из-за каких-то паршивых яблок можно решиться на убийство милейшего человека? У меня в голове вопросы поглобальнее, хотя тоже вполне приземленные – паспорт, деньги, два ствола. Есть, от чего сойти с ума.

Ладно, с двустволкой разберусь на раз-два. Бегать с нй дальше в мои планы не входит. Можно и неприятностей поиметь, причем уже на въезде в Липецк. В реку ее – бульк! Мост проезжаем, грех не воспользоваться случаем.

— Виу…. – донеслось с передка.

— Помалкивай! – прикрикнул я, в зародыше подавляя вспышку сельского скупердяйства.

Прохор тут же смолк. Снял фуражку, обтер ладонью пот со лба. Вернув фуражку на место, скукожился на облучке. Проворонив момент избавления от криминальных стволов, где-то в душе оскорбился за уездное правосудие или за столь вопиющие отношение к ценной вещи. И… продолжил «барабанить», сдавая мне встречного-поперечного. Слушал его вполуха. Иное занимало мой ум, отнюдь не подробности отупляющего деревенского быта…

«Что дальше, Вася? Что дальше? – эта мысль сверлила мне мозг почище скрипа колясочных колес и беспокойства за Плехова. – Нет, я все понимаю. Божье провиденье и все такое. Плавали – знаю. Если по чесноку, да иди ты лесом, гребаное предназначение. Меня, что, отправили сюда Россию спасать? Да я поэта не спас, не то что Россию. Так что всем, всем, всем: идти, идите, идите… Лесом ли, полем ли… На хрен, короч!»

Я смочил из баклажки тряпицу и провел по губам несчастного Максима Сергеевича. Вот не сиделось ему дома! Чего поперся?!

Передо мной в полный рост стояла дилемма. Что делать с паспортом и деньгами? И то, и другое мне нужно позарез. Но за счет человека, меня спасшего и приютившего?! Нафиг, нафиг. Сволочью нужно быть распоследней, чтоб решать свои проблемы таким подлым способом. Нет, мы пойдем другим путем. Каким? Война план подскажет.

— Сергеич! Куда мне девать все деньги и документы?

Плехов приоткрыл глаза и благодарно сжал мне руку.

— Москва. Всеволожский переулок. Брат, – отрывисто выдал он, прежде чем забыться мучительным сном.

Ехать в золотоглавую? Без денег и документов?

Хотя почему это без оных? Все это у меня в наличии. В паспорте Плехова отсутствует фотография, а под его описание я подходил процентов на 70-80. Рост, цвет волос, лета и прочее. Прикид, вроде, приличный, чуть ли не господский. А денег хватит не то что на дорогу, но и на от души шикануть в древней столице.

«Так, Вася, уймись! Деньги сдашь брату до копейки. Даже не обсуждается».

О другом нужно беспокоиться. О том, чем вообще стоило заняться. Я очень хорошо осознавал, что ни плыть по течению, ни строить суперпланов спасения мира нельзя ни в коем случае.

«Валить отсюда, из России, надо!»

Эта мысль ожгла меня, ошпарила, как перевернутый на себя котелок с кипятком. Бежать? Спасаться? Точно! И бежать, и спасаться! Участвовать в том бедламе, в той безумной кутерьме, в коей скоро погрязнет моя Родина, не хочу и не буду. Подожгли дом Сергеичу – это еще цветочки. Брат на брата. Сдавайся, краснопузый! К стенке, белогвардейская сволочь. Весь мир насилья мы разрушим до основания…

Малодушно? Да пофиг! Каждый кузнец своего счастья и своих бед! В Америку хочу!

«В Америку?! К пиндосам?! Эко меня крутануло!» – я ошарашенно уставился в спину Прохора, будто рассчитывал прочесть ответ на его домотканой сермяге.

Быстро поворочив в голове плохо усвоенные в школе подробности мировой истории начала XX века, я понял, что моя идея не бред сумасшедшего. США, эти бич божий моего прошлого будущего, во времена, в которые я попал, выглядели землей обетованной.

— Вокзал! – прервал мои раздумья Прохор и показал на одноэтажное кирпичное здание с высокими арочными окнами. – До города, почитай, две версты осталось.

Коляска вырулила на приличное шоссе, густо обсаженное акациями.

— Барина в госпиталь сдадим, меня сюда привезешь, – распорядился я, словно имел на это право.

У Прохора возражений не нашлось.

— Сделаем! – кивнул он уверенно.

Я снова погрузился в рассуждения.

В Америке без денег приличному человеку делать нечего. И неприличному тоже. «Мани, мани, мани должны быть на кармане», – пропел я про себя графоманскую строчку и дополнил столь глубокую мыслю. – И идеи! Без бизнес-идеи в США мне светит роль посудомойки. Есть ли у меня идеи? О, у меня куча идей! Шиномонтажка, «самовар» и «фильм, фильм, фильм». Можно показать местным, как перебортовывать резину. Можно соорудить мини-нефтеперегонный заводик, какой мне показывали в Чечне приятели. А можно в Голливуд податься и поучить аборигенов кино снимать. Ну подумаешь профессии не знаю – зато сколько сюжетов для сценариев в голове! Если прибуду в Америку с достойным баблом, стану миллионером! О, да! Ёксель-моксель, я крут! Я буду суперкрут!»

Внезапно меня озарило. Да так, что мгновенно потом покрылся. Если добраться до Нью-Йорка к октябрю 1907-го, можно удесятерить свои деньги. Читал я в юности мало, но одна книженция очень даже в тему мне как-то в руки попалась. На ее фоне таблица побед в альманахе Марти из «Назад в будущее» выглядит жалкой шпаргалкой. Медная лихорадка, «черный октябрь» и – я даже помню очень нужную мне фамилию! – Джесси Ливермор по кличке «Великий медведь». Если вовремя оказаться на Уолл-стрит, я же всех порву, как тузик грелку!

Оттер пот со лба и постарался успокоиться. Хорошо, что у меня в запасе два года. Плохо, что нет ни денег, ни внутренних документов, ни загранпаспорта, ни, главное, идей, как все это раздобыть. Разве что вступить на кривую дорожку криминала, воспользовавшись общероссийской заметней. Ствол! Мне нужен приличный ствол! И подельники.

«Ничего себе, тебя, Вася, торкнуло! Вот они, ледяные щупальца капитализма! Я расскажу вам о всех своих миллионах, кроме первого».

Я задумчиво почесал отрастающую бородку, поймав себя на мысли, что мое попаданство 2.0 меня нисколько не беспокоит, зато перспективы радуют.

… Сдав Плехова в липецкую уездную земскую больницу, без единого колебания отправился на вокзал. Распрощавшись с Прохором, добрался до расписания. Перед ним завис надолго и понял, что без подсказки не обойдусь. Единственное, что меня притормозило на несколько секунд – это указанный в расписании родной Урюпинск. Сердце ёкнуло, мелькнула мысль навестить край родных осин, но тут же пропала. Что я там забыл? Неизвестных мне родичей? Бабуля с дедулей еще не родились, а никого древнее я и не знал. Ну, заявлюсь такой, гость нежданный! А мне хорошо если только коленом под зад: развертай оглобли, нахлебник! Нет, нам такой хоккей не нужен. Так что в Москву, в Москву, в Москву, как заповедовал нам Антон Палыч! Но сперва стоило подкрепиться.

Станционный буфет одного из двух залов ожидания липецкого вокзала предлагал страждущему путешественнику бутер с паюсной икрой за 10 копеек, а прочие – за 5, ростбиф – за 50 коп, ветчину, язык в нарезке – за 35, стакан кофе с молоком – за 20 коп и квас клюквенный (полбутылки) за те же деньги. Два бутерброда с черной икоркой или стакан бурды под названием кофе? Выбор очевиден: икра и клюквенный квас, которого я в жизни не пробывал. Клюква не брусника – в дороге беды мне не наделает.

Буфет мог похвастать не только холодными, но и горячими блюдами, а также неплохим выбором спиртных напитков. Но я поостерегся с выпивкой, хотя и хотелось. На меня и без выпивания косо посматривали. И, кажется, я знал причину. Не в шраме на горле дело – он был прикрыт высоким пристяжным воротничком. От меня пованивало гарью, но и это не главное. Моя непокрытая шляпой голова! Не принято тут так ходить. Так что, слегка подкрепившись, я двинулся к витрине для продажи путевых мелочей, нацелившись на соломенное канотье. Книжный и газетный шкаф и киоск для страхования пассажиров мною были проигнорированы. Мне было не до чтения шедевров, вроде «Радости влюбленных», и не до туманных перспектив возмещения ущерба при перевозке моей тушки по железной дороге. Добраться бы до пункта назначения – вот что меня беспокоило.

Оказалось, что поездка в Москву из Липецка – тот еще квест. В России этого времени отсутствовала привычная мне центричность организации транспортного сообщения. Узловой станцией Липецкого уезда оказался не город, а расположенный неподалеку спа-курорт Грязи[1]. Через эту станцию можно было попасть в Козлов, а оттуда отправиться в Москву на Ряжско-Рязанском скором. Или выбрать прямо противоположное направление, на запад. До Ельца. А оттуда – на орловско-московском товарно-пассажирском или почтовом.

Я выбрал первый вариант и теперь поджидал прибытия поезда на Козлов, воспользовавшись подсказкой станционного кассира.

— Сядете в Козлове на скорый в три двадцать дня и аккурат к утру уже будете в первопрестольной. Только у нас не зевайте. Проходной поезд всего минуту простоит, – уверил меня железнодорожный служащий, и я ему поверил. Кому, как ни человеку в фуражке, верить в этом мире?

[1] Грязе-Царицынская железная дорога была построена для обеспечения железнодорожного сообщения центра страны с югом. С 1893 г. входила в состав общества «Юго-восточные железные дороги». Станция Грязи была очень крупным железнодорожным узлом, с шикарным вокзалом.

Глава 3. Кровожадная московская барышня.

Вы когда-нибудь слышали звук, издаваемый железными ободами, крошащими в пыль булыжную мостовую?

Если бы знал заранее, что Москва меня так встретит, трижды подумал, прежде чем нырять в скорый поезд. Казалось, этот дикий, леденящий душу визг, напоминающий звук старинной бормашины, издавали все пролетки и ломовые телеги, в потоке которых двигалась и моя коляска, запряжённая в дышло. Именно такая мне досталась на площади трех вокзалов. Или на Каланчевской, как ее сейчас называли. Выбрать себе экипаж на «дутиках», на резиновом ходу, не вышло. На таких разъезжали «лихачи». Стоило мне подойти к такому, как меня облили немым презреньем. Ни рожей, ни видом не вышел для такого аристократа извозчичьего промысла. Пришлось довольствоваться «голубцом», вторым по форсу экипажем, запряженным парой, которым управлял «Ванька» с медно-латунным номером на спине, болтавшимся на суровой нитке. Точно такой же номер, только темно-коричневый, был прибит к его коляске на видном месте.

Колоритным типом выглядел этот извозчик, впрочем, как и другие его собратья по городским легковым перевозкам. Обряженные в кафтаны, они подбивали их в районе афедрона пенькой и ватными продольными валиками, отчего своим видом напоминали кубинок с их оттопыренными задницами, на которые легко можно стакан с водой поставить. От обычных «таксистов» «вокзальные», как я быстро уловил, отличались крикливо-болтливым нравом. Простой извозчик, правивший одинокой клячей и раздолбанным экипажем, предпочитал дремать на козлах, а «голубец» встречал тебя у вокзала воплями-предложениями о сдаче меблированных комнат. Если же ты выбирал его коляску, он начинал развлекать тебя разговорами, успевая параллельно переругиваться со всеми подряд – с коллегами, «ломовиками», прохожими, торговцами вразнос пирожками, квасом и мелкой галантереей, мальчишками-рассыльными…

— Нам без ругани нельзя, – пояснил мне «Ванька». – Ругань у нас заместо покурить!

Лишь к городовым, стоявшим на перекрестках с самым неприступно-торжественным видом, мой «водила» относился с опаской.

— Два протокола о «неосторожной езде» – и зовут в канцелярию градоначальника. После третьего – прощай разрешение на занятие извозом! – объяснил «Ванька» свое отношение к стражам порядка на улицах и негромко выругался, объехав «регулировщика» по всем правилам. – Ууу, нечистая сила!

— Почему нечистая? – заинтересовался я, ожидая очередного городского перла, и не прогадал.

— А как ж-с? В лесу есть леший, в воде – водяной, в доме – домовой, а в городе – городовой! – водила сплюнул трижды через левое плечо и накинулся с попреками на своего коллегу, мешавшего проехать. – Куды ты прешь, деревня?! Понакупят разрешений, а ездить по городу не умеют! Тебе, сиволапый, не пролетку, конку доверить нельзя! По прямой поедешь – и тут заплутаешь! Тормози, тормози, гад!

— Да он головой тормозит! – поддержал я своего извозчика.

— Думаешь? – «Ванька» сперва не понял, но потом разулыбался. – Точно! Головой скорбные. Измельчали людишки. А зимой с ними вообще беда.

— Почему!

— Так в деревне делать нечего, вот они и прут сюды скопом.

— А Москва не резиновая!

— Да ты, барин, голова! – еще больше растянул рот в улыбке извозчик. – О! Гляди-гляди, умора!

Он показал мне на празднично украшенную карету, меж колес которой мелькали ноги пассажиров.

—Эх, свадьба-свадьба, мещанское горе! Доэкономились! Жениха с невестой везли, да пол провалился. Вот пассажиры и бегут, – он захохотал на всю улицу, перекрыв своим смехом даже пронзительный скрип железных колес.

Помимо забавной уличной сценки мне было на что посмотреть. Город бурлил. Непрерывно двигался поток транспорта – пролетки извозчиков, телеги ломовиков, вагоны конки и трамвая, несуразного вида автомобили и непривычной конструкции велосипеды. К последним «Ванька» относился с усмешкой, а вот «моторов» откровенно побаивался.

— Гудят так, что лошади на дыбы встают! Пьяницы!

— Неужто пьяными за руль садятся?

— Так кто ж в трезвом уме в этакую страхолюдину полезет? – искренне удивился мой извозчик.[1] – Так что им прямая дорога в «монопольку». Вон, видишь, стоят сорокомученики, – он ткнул пальцем в сторону длиннющей очереди в казенную винную лавку, торговавшую водкой.

Водка водкой, но не одной «монополькой» жила Москва. Торговля процветала. На каждом углу магазин, на каждом фасаде – реклама. Кричащая, броская, да не одна, а с первого до последнего этажа, даже на брандмауэрах. Простые объявления, вывески и яркие красочные картины, выполненные с изяществом и вкусом или без оного – в стиле модерн или а-ля лубок. «Последние новости из Парижа: шелковые и шерстяные материи для визитных, бальных туалетов, костюмов и пальто». «Конфекцион, М. и И. Мандль», «Папиросы Дядя Костя. Собственный магазин т-ва Кузнецкий Мост», «Кладовая галантерейных товаров, специально перчаток, галстухов и чулочных товаров» …

«Мне бы приодеться, – поглядел я с досадой на обшлага своих брюк и потертые штиблеты. – Придется в ноги Антонину Сергеевичу поклониться!»

— Скажи-ка, любезный, где в столице разжиться одежой поприличнее, но чтоб не обманули?

— Не местный, что ль? – сразу сообразил ушлый «Ванька». – Это тебе, барин, «дешевку» нужно поискать.

— Дешевку?

— Так у нас испокон веку прозываются распродажи по бросовым ценам. Конечно, главная – перед Рождеством. Но и сейчас найти можно. Ежели какой магазин сгорел, а хозяин его получил страховку, то объявит «распродажу по случаю пожара». Тут уж не зевай. А на Старую площадь лучше носа не суй. Там самые злодеи работают. Зазовут внутрь и так закружат, что сам не заметишь, как купил втридорога ненужную тебе дрянь. Хотя… Может, и побоятся с тобой связываться. С такой комплекцией прямая дорога в охотнорядские молодцы. Если, конечно, имеется привычка к сквернословию. Ребята там все, как на подбор, кровь с молоком, а лаются так, что покойника разбудят. И подраться со скубентами большие любители.

— С кем, с кем? Со студентами, что ли?

— С ними. С демонстрантами. Вот не живется им спокойно. Вчерась своими глазами видел, как толпа на толпу месилась, а городовые ни сном, ни духом. Народ – как на лектрических проводах подвесился. Дергается народ. Чего, спрашивается, все хотят? Свобода, свобода… Далась вам эта свобода. Насмотрелся я на свободных. Особливо на тех, кто по ночам из рестораций возвращается. Едут савраски, мокрые до пят.

— Савраски?

— Саврасами без узды зовутся у нас детишки купчиков, любители кутнуть. С жиру бесятся, черти. Все б им скандальчик учинить. Красные фраки на себя нацепить, выписанные из Парижу. Или еще какую шалость выдумают. Вот на кой ляд им вином друг друга поливать? Или взять лихача да не заплатить ему ни копейки. Ты-то, барин, не из таковских? Расчет честь по чести у нас выйдет?

— Не сомневайся! Деньги есть.

— Ну, гляди. Ужо подъезжаем.

Коляска двигалась по Пречистенскому бульвару, похожему скорее на границу между городом и дачной местностью. С одного края мостовой – высокие дома, с другого, за кованой оградкой – разросшиеся деревья, вылезающие на проезжую часть своими ветками. Между их кронами, на противоположной стороне бульвара, степенно проплывала двухэтажная конка с империалом.

Пролетка свернула на Пречистенку. Недолго повизжала ободами по мощеной улице и свернула в переулок.

— Всеволожский! – радостно воскликнул извозчик. – Тебе, барин, какой дом нужон?

— Дом доктора Плехова.

— Так вона вывеска аптеки и дохтора.

И действительно. Двухэтажный длинный дом украшала вывеска «Складъ аптекарскихъ товаров Н. Чекушкинъ и Ко», а рядом примостилось небольшое объявление: «Доктор А.С. Плеховъ. Внутреннiя болез. желудка, кишекъ, крови и обмъна вещ. Прием: 9-12 час. у. и 5-7 веч.».

… Молодая м-м Плехова, Антонина Никитична, урожденная Чекушкина[2], страдала от извечной московской болезни. Не от язвенных колик, как можно было бы подумать, узнав о роде врачебных интересов ее мужа, а от всепоглощающей скуки. Сытой, откормленной на молочных продуктах дачного сезона в Пушкино, бездетной скуки, требовавшей чего-нибудь дерзновенного, чего-нибудь резкого, сокрушающего устои. Вроде замены самовара на дорогущую кофемашину из Италии за неимоверные десять тысяч рублей или участия в революционных митингах под красными флагами в пользу учредительного собрания. Появление в доме неожиданного пришельца с родины мужа внесло известный заряд электричества в ее воображение. Последствия себя ждать не заставили. Этот день своей жизни она запомнила надолго.

Но обо всем по порядку.

С супругой Тоней Антонину Сергеевичу повезло. Женщиной она была фигуристой, лицом приятной, нравом незлобливым, хоть и взбалмошным. И с достойным приданным. Вдовый папенька ее держал аптеку на первом этаже, в которую пустил, потеснившись, зятя с амбулаторным кабинетом. А жило объединившееся на профессиональной и родственной основе семейство на втором. Удобно! Никаких транспортных расходов. И место многим на зависть. В арбатских переулках хватало страждущего небедного люда, готового расстаться с золотыми червонцами ради провизорского товара или консультаций по поводу запоров, газов и прочих желудочно-кишечных неприятностей. Хоть и столица, но Москва, бывало, баловала, нередко поставляя покупателям откровенную дрянь или продуктовый фальсификат. Со всеми вытекающими последствиями. Так что семейство Плеховых-Чекушкиных не бедствовало, хотя, конечно, не могло позволить себе ни собственный модный самобеглый экипаж, ни смутившую душу Антонины Никитичны итальянскую кофеварку от миланца Луиджи Беццера[3].

Мое сообщение о происшествии в Плеховской усадьбе доктора возбудило не на шутку. Выслушал меня накоротке, уточнил, как меня звать-величать. Представил супруге и, отмахнувшись пока от денег и портфеля с документами, умчался на телеграф, чтобы организовать перевод брата из Липецка в Грязи, где и условия лечения, и врачи были на порядок выше.

Антонина же Никитична, угостив меня кофе, который она предпочитала чаю, затеяла подробные расспросы о событиях с Максимом Сергеевичем. С каждой новой деталью ее глаза загорались каким-то инфернальным блеском. Когда я подошел к самому финалу, она вскочила с мягкого дивана и заметалась по комнате. Нужно признаться, зрелище было приятное глазу. Нынешняя мода наловчилась подавать дам в весьма выгодном ракурсе. Длинные струящиеся элегантные платья очень этому способствовали. Как и высокие прически, размером с Эйфелеву башню.

— Если вам, Василий, оказалось по плечу противостоять толпе сорвавшихся с цепи мужиков, то вы в состоянии мне помочь в одном деликатном деле, – я поиграл бровями, давая понять, что все возможно в этом мире. – Понимаете, со мной давеча случилась неприятность. Я отправилась на Мясницкую пробрести ведро спирту за рубль восемьдесят копеек…

У меня отвалилась челюсть.

Правильно считав мою реакцию, м-м Плехова залилась смехом, который ей очень шел. Хороша была чертовка, черт ее побери!

— Нет-нет, вы не так все поняли. Спирт не для внутреннего употребления, как вы подумали. Всего лишь для заправки светильников и кабинетных фонарей от фирмы «Синумтра». Увы, мы пока не можем себе позволить проведение в дом электричества. Есть надежда, что вскоре рядом с нами построят большой доходный дом, и вот тогда… – она мечтательно закатила глаза. – Пусть нас уверяют подкупленные винокурами эксперты, что спиртовое освещение гигиеничнее, дешевле керосина и светлее электрического, но я – за прогресс!

Я развел руками: мол, и сам такой, но хотелось бы понять, что от меня требуется.

— Извините, – мило покраснела Антонина Никитична. – Я такая болтушка, постоянно скачу с темы на тему. Меня еще в пансионе ругали… Итак, магазин на Мясницкой. Его владелец негодяй!

— Неужто спирт не тот?! Не светит, как должно?

— Хуже! – отрубила м-м Плехова. – Он позволил себе наговорить мне дерзостей. Его следует проучить.

— Эээ… Как вы себе это представляете?

— Ну, вы такой большой… Сильный… Вы могли бы его как-то наказать…

— Морду что ль начистить? – по-простецки брякнул я и, оказалось, попал в самую точку.

Антонина Никитична сделал этакий пас рукой, в который умудрилась вложить и свое согласие на мордобой, и свое личное полное отрицание толстовской идеи о непротивлении злу насилием.

— А как же Антонин Сергеевич? – растерялся я. – Не будет ли возражать ваш муж?

Последовал очередной взмах белой ручкой, пояснивший мне без слов, что в некоторых вопросах Плехов-старший приучен ходить по струнке.

Так все и вышло. Когда Антонин Сергеевич вернулся, на идею жены среагировал странно:

— Конечно, следовало бы мне… Но мое положение…. – замямлил он. – Не вызывать же его на дуэль… У него дюжие приказчики, чтобы вы знали…

— Ни слова больше, доктор. Вы мне жизнь спасли! Накажу нахала, не сомневайтесь.

Плехов подскочил ко мне с глазами, полными признательности, и потряс энергично руку.

— Вот просто выручите, голубчик! Натуральным образом, выручите!

— Доктор, встречная просьба. Не одолжите мне рублей сто? В кармане шиш да не шиша, но это поправимо. Вы не сомневайтесь: отработаю, отдам.

Доктор расстался со сторублевым кредитным билетом без колебаний. Взял его из той пачки денег, которую я притаранил на себе из Липецка. Еще и замямлил нечто вроде «за хлопоты, за документы, за брата следовало бы тебя отблагодарить».

— Свои люди, Антонин Сергеевич! Сочтемся! – остановил я поток благодарностей.

— Василий! За мной! – решительно объявила уже собравшаяся на выход мадам, постукивая зонтиком по ладони.

… Пока мы добирались на извозчике от площади Пречистенских ворот до Мясницкой, Антонина Никитична поведала мне о глубине падения нравов в среде торговцев осветительными товарами. По ее словам (я не был уверен, что им можно доверять на сто процентов), мерзкий Мшковский, хозяин магазина, в крайне грубой форме отказался продать ей спирту и на глазах посетителей попросту выставил ее за порог.

— Я пыталась призвать пристава, чтобы выписали протокол, но мои попытки не увенчались успехом. Уверена, околоточный кормится с магазина, как и все их полицейское племя. Правильно кричат на улицах: долой самодержавный режим!

— Разберемся, мадам, – успокоительно повторял я.

Легко сказать, да трудно сделать. Как ни странно, Мшковский таки оказался негодяем, причем трехобхватного размера. При виде нас он разорался на весь зал, требуя очистить помещение, позволяя себе непарламентские выражения и тряся сложносоставным подбородком.

— Вы бы, уважаемый, коней придержали, – попытался я его урезонить.

Владелец лавки некоторое время буравил меня взглядом, пытаясь разобраться, что за гусь к нему в лавку пожаловал. Наверное, его сбила с панталыка моя простоватая соломенная шляпа. Приняв меня за дачника-недотепу, он без всякого стеснения излил уже в мой персональный адрес накопленную за полдня злобу.

— Антонина Никитична, не угодно ли вам присесть? – с куртуазной галантностью осведомился я, припомнив когда-то давно просмотренные фильмы на историческую тематику.

М-м Плехова гордо качнула в знак согласия шляпкой с широкими полями, удерживаемой на высокой прическе настоящими стилетами, отчего-то прозванными женскими булавками. Устроилась на табурете под подвешенными на потолке образцами будуарных фонарей. Элегантно откинув плечи, выпрямив спину, утвердила выпрямленные руки на ручке своего зонтика, как на своей сабле усевшийся на барабан военачальник.

— Чего расселись, мадам? – снова затряс жирным подбородком Мшковский, не делая попытки выбраться из-за стойки. Обратился к парочке приказчиков. – А ну-ка, ребята, проводите даму на выход. И этого, – он небрежно махнул в мою сторону пухлой ручкой.

— Что вы сказали? Извольте повторить, – я наклонился к лавочнику, подставляя ухо.

Вероятно, он рассчитывал проорать мне новую порцию гадостей. И совсем не ожидал того, что я проделал. Как только он приблизил свое лицо к моему плечу, оно развернулось, и вместо уха Мшковскому достался смачный фофан. Пальцы у меня сильные, щелбан вышел на загляденье звонким.

Лавочник ойкнул. Лицо его налилось апоплексической малиновостью. Он несколько секунд беззвучно пошлепал губами, пытаясь выдавить хоть один звук. Наконец, этот звук прорвался сквозь схваченные спазмом голосовые связки:

— Ыыыыыы!

Приказчики, не разглядев неслыханный акта вандализма, учиненный над хозяйским лбом, но сообразив, что дело не чисто, сомкнулись плечами. Чертовски удобно встали. Я подскочил к ним. Ухватил за головы и с силой их столкнул. Есть такой удар в бильярде с неблагозвучным названием «штаны». Это когда бьешь одним шаром по другому, и оба, без рикошетов, ничего не задевая, отправляются в противоположные лузы. С приказчиками примерно так и вышло, если считать лузой пол. Полегли, родимые! Один направо, другой – налево. Пифагоровы штаны – во все стороны равны!

— Ик! – не выдержал драматизма момента Мшковский.

— Итак, мадам желает спирту! – развернулся я в его сторону под аплодисменты публики в лице Антонины Никитичны.

Мшковский скорчил страдальческую гримасу. Откуда мне было тогда знать, что лавочники, эти прожжённые бестии, заранее предвидя грядущие революционные катаклизмы, стали припрятывать такое стратегическое сырье, как спирт? Хозяин жалобно показал куда-то себе за спину. Я разглядел там нечто вроде оплетённой здоровенной бутыли с ручками. Подобрал ее с полу.

— Антонина Никитична, оно?

— Благодарю вас, Василий! То, что нужно. Хозяин, получите два рубля! Сдачу оставьте на патентованные свинцовые примочки. Идемте, мой верный сэр Ланселот!

Сложно было передать выражение, с которым м-м Плехова покидала лавку. Восторг! Чистый восторг! Глаза у нее горели, как у Жанны Д’Арк, возвращавшейся после удачной вылазки под Орлеаном.

— Господин Девяткин! Мало, кто из мужчин доставлял мне такое удовольствие!

Супруга доктора вдруг сообразила, что сморозила пошлость. Но слишком велика была переполнявшая ее радость, чтобы портить момент глупыми извинениями. Она ласково провела ладошкой по моему плечу. Посмотрела на мою одежду.

— Немедленно отправимся в Петровский пассаж, к Мандлю[4]. Я желаю оказать вам ответную услугу и немного вас приодеть! Без возражений!

Не знаю, как для мадам, а для меня шопинг – даже нужный позарез – не бог весть что такое, от чего придёшь в экстаз. Особенно, когда таскаешь с собой здоровенную флягу с 12-ю литрами спирта. Как меня не приняли за поджигателя или пропойцу, терялся в догадках. Как и от выбора одежды для меня, который взяла на себя Антонина Никитична. Только представьте: вваливается на второй этаж Петровского пассажа, в магазин готового платья – того самого конфекциона, который я углядел на рекламе – здоровенный детина с баклажкой горючей жидкости. За ним, подпрыгивая и потрясая зонтиком, как шпагой, мчится молодая энергичная особа, тут же раздающая указания. Всё и вся приходит в движение. Меня крутят, вертят, раздевают, одевают – и вот я уже стою у зеркала, наряженный в мужской костюм без жилета за 30 рублей. Портные-переделочники тут же, не сходя с места, подгоняют мне все по фигуре. И я слышу бодрый голос моей мучительницы:

— Нужны еще лакированные туфли!

— Только не это, мадам! – я чуть не рухнул на колени. – Что-нибудь попрактичнее!

«И без гомосятины!» – так и хотелось мне возопить!

— Ага! Требуется выносливая обувь?! Тогда двигаемся дальше, на Кузнецкий мост, 16. Нам нужен магазин «Верэ».

До магазина две минуты неспешной ходьбы. У входа настоящий негритенок в фуражке и фирменной куртке. С другой стороны от входа – точно так же одетый белый русский, только постарше и повыше. И вывеска, сообщающая, что здесь торгуют настоящей американской обувью «Vera». Ее образцы были выставлены в квадратной сверкающей стеклянной витрине, за которой проглядывалось нечто манящее, отдаленно напоминающее кусок полушара глобуса, на который смотришь изнутри.

— Просим, мистер, – крутанул и вежливо придержал мне двери швейцар, стоявший на вытяжку.

Он и глазом не моргнул, пропуская здорового мужика в соломенной шляпе и приличном костюме, прижимавшим к груди ведро со спиртом. Эка невидаль (да и кто станет разбираться, питьевая аль техническая спиртяшка в моей баклажке?)! Приспичило господину, отчего ж не войти в положение. Чай в Россиях живем, не в Америках. На Руси-то вполне житейское дело отправиться с бухлом под мышкой за «выносливой обувью». И не такое видали!

А вот я, зайдя в магазин и обернувшись назад, чтобы удостовериться в реакции швейцара, малость прифигел. Та самая витрина изнутри выглядела совсем по-другому, чем снаружи. Как картина, изображающая корабль, прибывающий к Статуе Свободы в Нью-Йорке.

«Это знак судьбы, Вася!» – сообщил я уходящим под потолок коробкам с американской обувью.

[1] В газетах того времени можно было часто встретить объявление «Трезвый шофер ищет места...». Так что извозчик ничуть не преувеличил. «Монополькой» назывались как казенные винные лавки, так и сама водка казенного производства.

[2] Чекушкин московский – однофамилец знаменитого питерского провизора Д.А. Чекушкина, от фамилии которого, по одной из версий, пошла всем нам известная чекушка. Так сперва называлась тара в 50 мл, в которой аптекарь продавал эликсир для кашля на спирту.

[3] Лиуджи Беццера – создатель первой патентованной кофеварки. Массовое производство он продолжил в сотрудничестве с Дезидерио Павони, первые кофемашины которого продавались в США за немыслимые 4000 usd.

[4] Магазины австрийской фирмы «М. и И. Мандль» были главными монополистами на рынке готового платья в Москве (и не только). На них работала целые деревни в Подмосковье и рязанской губернии, изготавливавшие мужскую, женскую и детскую одежду. Им в затылок дышала компания братьев Н. и И. Петуховых (один из магазинов был в «Национале»).

Глава 4. Кутеж с протоколом, савраски без узды.

Интерес к смене моего гардероба был продиктован со стороны Антонины Никитичны отнюдь не проявлением заботы и благодарности. Быть может, в первый момент – да, но потом… Потом, по мере превращения меня в столичного франта средней руки, в хорошенькой головке супруги доктора проснулись, как оказалось, бесенята, способные сподвигнуть ее на продолжение приключений. Естественно, с моим участием в качестве группы силовой поддержки. Но как женщина, получившая исчерпывающее образование в пансионе для благородных девиц, м-м Плехова отлично знала, как заставить мужчин плясать под ее дудку. Оттого она не вывалила ни на меня, ни на мужа свою очередную Идею сразу по возвращении на Всеволожский. Нет, она дождалась момента, когда нас можно было брать тепленькими. А именно, после обеда, когда я с Антонином Сергеевичем раздобрели от съеденного-выпитого, а папенька удалился давить на массу, не дожидаясь кофию.

Обед был хорош. Такая трапеза любого расслабит. И уха из ершей с покупными расстегайчиками из булочной на Арбатской площади, и майонез из лососины, и рыжики жареные по-монастырски по случаю грибного сезона, и жаркое из бекасов, стыдливо прятавших головки под крылышком, а тушки – под тонкими ломтиками шпига, и – главное – котлеты из пулярды с зеленым салатом.

— Пулярды надо есть! – громогласно сообщил обществу, собравшемуся за столом, провизор Чекушкин. – Сентябрь! Им ныне самый сезон пошел. Правильная пулярда – лишь та, которую восемь месяцев кормят ячменной кашей с салом. Отведай, Василий, не чинись!

Я лишь отдувался. Хваленое московское гостеприимство грозило обернуться настоящей бедой. Вдруг не влезу утром в свои обновки? Вдруг заплохеет от обжорства? Хотя чего бояться? Желудочный врач под рукой – прорвемся!

— Мужчины! Пейте свой кофе, мне нужно с вами кое-что обсудить, – не терпящим возражений тоном вырвала нас из сладостной полудремы Антонина Никитична.

— Тосечка, может, до ужина отложим все разговоры, – взмолился Плехов. – Мне еще нужно найти в себе силы провести вечерний прием.

— Тошечка! Как раз об ужине и пойдет речь!

Я навострил уши, хотя на всякий случай притворился ветошью и принялся изучать носки своей новоприобретённой выносливой обуви. Хороши ботиночки! Ботинищи – так будет правильнее.

— Что за новая конгениальная идея тебя озарила, душа моя? – сдался Антонин Сергеевич.

— Театр Омона!

— Это гнездо разврата?! – изумился доктор с таким выражением лица, будто жена зазывала его в стриптиз-бар или в гамбургский квартал красных фонарей.

— Но мы же давно хотели… – нахмурила бровки супруга и замурлыкала. – Вот подумай: какая у меня жизнь? Лето на даче в Пушкино – одни моционы: парк, купальни на Серебрянке, Окуловский обрыв. Скукотища! Летний театр – фу, любители! А Шарль Омон… – она мечтательно закатила глаза. – Концерт-паризьен, концерт-монстр! Этуали, венгерские и цыганские хоры, пантонимисты, лилипуты, популярные куплеты и чудо-собака «Султан». Чудо-собака!!!

— Ну не знаю… – не сдавался Плехов. – Ужинать там как-то не тянет.

Мне стало его немного жаль, но я не понимал, что может быть развратного в чудо-собаке и хорах. Пусть даже в цыганских.

— Ты всегда отговаривался, что не желаешь туда идти из опасения инцидента. Но теперь…. Когда с нами Вася…

— Стесняюсь спросить: неужто так опасно посещение ресторана с развлекательной программой? – не удержался я от вопроса.

— Ну как объяснить? – смешался Плехов. – Разное пишут в газетах. Бывают там под занавес разные происшествия. Любят у нас подгулявшие купчики выкинуть этакий фортель. Не всегда безопасный, скажем так, для людей, пекущихся о своей репутации.

— Опасаетесь, что кто-то посмеет оскорбить Антонину Никитичну?

— Ты же этого не допустишь, Василий?! – жарко задышала м-м Плехова.

— Ох, чует мое сердце: без протокола не обойдемся! – понурился доктор и махнул не глядя рюмку шустовского коньяку.

… Театр Омона – здоровенное новенькое здание на углу Садовой и Тверской – предлагал развлечения двух видов. Театрализованное представление в концертном зале и ресторан с насыщенной программой. Ресторан работал до четырех утра, и веселье в нем не прекращалось ни на минуту. Атмосфера наэлектризована – аж волосы трещат. Все в предвкушении, в ожидании непонятно чего – не то драки, не то ласкового взгляда от этуали-певички на сцене с романтическим продолжением. В воздухе веет напряжением и надрывом – тем, что уже заразило и город, и всю страну и вот-вот готово выплеснуться, взорваться, испятнать стены и мостовые красной человеческой кровушкой. Пока я с мадам возвращался на извозчике домой, насмотрелся и на демонстрантов с красными флагами, и на спящих прямо на мостовой дорожных рабочих в рванине, отдыхающих во время обеда, и на толпы нищих, бросающихся чуть не под колеса…

«Или тут, в фешенебельном кабаке, всегда так?» – задавался я вопросом и не находил ответа. Зато хорошо понимал, как крепко, до зубовного скрежета сжимаются челюсти у мастеровых с окраин, поломоек, прачек, пекарей, железнодорожников и прочего рабочего люда, вынужденного горбатиться, чтобы всем этим веселящимся сейчас у Омона господам было так дьявольски весело, так беззаботно…

«Ну и рожи! Мордатые, тупые, с мертвыми глазами, с блестящими от жира, накаченными, как силиконом, щеками, с ниточками слюны изо рта… Хозяева жизни, тьфу!»

— Особо рекомендуюсь-с осетринку! – заливался соловьем у стола официант. – В любом виде-с хороша будет: паровая, разварная в шампанском, америкэн или по-русски…

— Не нужно осетрины, – неожиданно вмешался я, припомнив, что такое чек-лист в ресторане и справедливо опасаясь за свежесть предлагаемой рыбы.[1]

Официант зло стрельнул в меня из-под бровей.

— Тогда судачки а ля натурель…

— Думаешь, не стоит рыбу брать? – задумчиво крутил в руках книгу с меню Плехов. – Может, ты, Вася, и прав. Возьмем телятину. Как телятина сегодня, хороша?

— Белая как снег, – закивал головой официант. – На сковородке не шипит, а истекает желе…

— Уговорил, – кивнул доктор. – Холодное из рябчиков по-суворовски еще подашь, суфле froid de foie gras, артишоков с горошком…

— Мне только пирог горячий с ананасами, – вмешалась Антонина Никитична, явившаяся к Омону не пузо тешить, а за впечатлениями. – И фруктов побольше.

— Пить что желаете? Шато Лафит от Дюпре?

Плехов язвительно засмеялся:

— Знаем про проделки с Дюпре! Читали-с фельетончик Дяди Гиляя. Давай-ка нам, братец, лучше рябиновой Нежинской.[2] А даме шампанского Редирер.

Концерт на сцене набирал обороты. Певичек сменяли на сцене то каскадная танцовщица, то частушечники, то юмористы, то куплетисты. Мне большинство номеров не нравилось. Все какие-то жеманные, то и дело ломающие на сцене руки, а некоторые и петь толком не умели. По-видимому, считали, что при такой-то фигуре голос иметь не обязательно.

Цыганско-венгерско-русский хор выводил модный хит сезона «Жалобно стонет ветер осенний»:

Помнятся летние ночи веселые, Нежные речи приветные. Очи лазурные, рученьки белые, Ласки любви бесконечные…

Молоденькие инженю, исполнив свой номер, спускались в плотно набитый зал, прогуливались между выпивавшими со вкусом гостями, набиваясь в компанию и на бесплатное угощение. Классическая консумация, дополненная приглашениями в отдельные кабинеты для частного концерта по заявкам с непонятным конечным результатом: то ли с «бесконечными ласками любви», то ли без оных.

— Шелдарахнем, что ль, мадам, водченки? – слышалось из-за иного столика.

— Фу! Как грубо! В нашем заведении принято изъясняться иначе. Например, не вулеву ли шнапс-лодевиски буар тринкен?

— Чо? Ступай-ка ты, демимуазель, в болото!

— Не шуми, красавчик. Лучше закажи даме пузырьков!

Антонина Никитична смотрела на все эти безобразия широко раскрытыми глазами, в которых играл пожар приглушенных страстей. Она вертела головой, как пропеллером, стараясь ничего не упустить. Ее мужчины, разделавшись с рябиновой и шикарной телятиной, уже перешли на коньяк, заметно отдававший клопами. Плехов раскраснелся, да и меня начало подштормливать.

— Прыгающий танец «Констанция»! Хочу-хочу! – раздухарилась м-м Плехова, когда часы давно перевалили за полночь, а оркестр вдарил нечто зажигательное.

Она вытащила не особо упиравшегося мужа из-за столика и потащила его в толпу гостей, энергично изображавших ногами лошадиные скачки.

— Скучаете? – тут же подрулила ко мне этуаль в откровенном по городским меркам наряде, вынырнув из клубов табачного дыма.

Она ухватилась за спинку стула, намереваясь усесться за наш столик, воспользовавшись временным отсутствием женского пригляда. Я, оторвавшись от поглощения сладчайшей груши, нагло зацепил ножку этого стула ботинком и придвинул его вплотную к столу. Глядя девушке в глаза, выпулил не задумываясь будущий расклад:

— Угостите даму шампанским, бокал с сельтерской, подкрашенной чаем, а далее счет как за самый дорогой напиток в ресторане, да?

— Мне достаточно было бы и портвейну! – гордо вздернула головку усталая девушка, но задерживаться не стала. Даже не кинула мне на прощание «Жлоб»!

Танец завершился. Раскрасневшиеся потные Плеховы вернулись к столу, но присесть не успели. К Антонине Никитичне подскочил какой-то франт в красном галстуке, съехавшем набок, и в брюках, от мелкой клетки которых рябило в глазах.

— Ах, ты, чтоб-те намочило, жигулистую! Хорошо ножками дрыгаешь!

Я, снова не успев разделаться с грушей, тут же вылетел из-за стола и схватил нахала за шиворот. Хорошенько встряхнул.

— Пардон! Пардон! Удаляюсь!

— Отпусти его, Вася! – расхохоталась м-м Плехова и, схватив со стола свой бокал, одним залпом его прикончила.

«Ёксель-моксель, как бы не натрескалась наша мамзель», – с тревогой подумал я, поправляя воротничок незадачливому ухажёру. Он терпеливо выдержал мои «ласки» и поспешил испариться.

— Извольте счет подать! – распорядился доктор в начале четвёртого.

— Прошу! – официант тут же сунул ему бумажку.

Доктор полез за кошельком. Я же решил перепроверить, что там понаписал халдей. Предчувствие меня не обмануло, несмотря на то, что в голове уже вовсю плескались хмельные волны.

— Не было второй бутылки шампанского! И коньяку мы выпили вовсе не четверть! Откуда сорок рублей?! – рявкнул я в лицо наглецу.

— Вы даму угощали!

— Дама была отправлена по известному адресу! Антонин Сергеевич, дайте ему двадцать рублей. С него довольно будет.

— Как прикажете-с! – не стал спорить халдей и, получив деньги, исчез, но я не мог избавиться от ощущения, что он над нами потешался.

Не успели мы покинуть стол, появился новый официант.

— Ваш счет!

— Ты чего? – рассвирепел я. – Уже уплочено!

— Вы изволили просить исправить счет. Мы исправили. Извольте двадцать рубликов оплатить.

— Вот же, суки! – иных слов я, перестав следить за языком, не нашел. Рябиновка с коньяком мне в оправданье.

Растерянный Плехов не знал, как ему поступить. Зато Антонина Никитична была не из таковских. Не из робких. С таким количеством шампанского в крови ей не зазорно оказалось поставить ресторан Омона на место. Самым радикальным способом.

— Вася! Дай ему промеж глаз! – выдала эта кровожадная московская барышня.

— Получи!

Мой кулак мелькнул сквозь декадентскую атмосферу самого злачного места Москвы быстрее молнии. Официант улетел к соседнему столу. Наверное, собрался пересчитать столовые приборы.

Нет! Он, оказывается, этого и ждал, продуманная сволочь.

— Или мир без протокола за две красненьких, или аблакат с вас деньгу взыщет за поругание. Пристав! Пристав! Сюда! Хулиганют!

Полиция будто только и ждала подобной развязки. Вынырнула из полутьмы.

«Нету ОМОНа на театр Омона!» – подумал я, сорвал «селедку» с воротничка и пригляделся к левому боку парочки околоточных надзирателей, который украшала на тряпичная, а стальная «селедка».

— Вася! Не вздумай! – взвизгнула Антонина Никитична. – Пройдем в полицейскую часть, составят протокол – и все! Никто не может нас заставить оплачивать счет.[3]

— Кто ж так револьвер носит? – с насмешкой обратился я к усачам-полицаям. – На правом-то боку… Эх, вы, неучи! Даже защитить себя не сможете.[4]

— За оскорбление при исполнении будет уже иной протокол! – взвился частный пристав Тверской части.

— Позвольте! – заспорил доктор. – В чем вы углядели оскорбление? Совет бывалого человека!

— Видим, какой он бывалый кулаками махать! Следуйте за нами. В управлении участка разберемся!

… Темный, неприлично для присутственного места облезлый коридор.

— А на чёрной скамье, на скамье подсудимых… – выводил я хрипло в спину дежурного по участку городового, сопровождавшего меня в камеру. Моя личная смесь «рябины на коньяке» все никак не желала меня отпускать.

— Куда его? – спросил надзирающий за камерами. – К политическим? К уголовникам?

— Этот – из «Омона».

— А… Тогда понятно, – беззлобно усмехнулся полицай. – Есть ему компания подходящая.

Меня вежливо пригласили зайти в комнату с зарешетчатым окном, в которой меня поджидала самая странная, самая неожиданная группа сидельцев. Все молодые, как на подбор. С бритыми затылками и … в красных фраках. С пьяными сытыми мордами. И половина – мокрые. От всех разило винищем за версту.

Дверь за спиной с лязгом захлопнулась. Провернулся ключ в замке. Два десятка сонных глаз скрестились на моей тушке. Или попытались скреститься. У многих глаза сами собой закрывались или разъезжались в стороны.

— Вечер в хату, братва! – рявкнул я с порога и покачнулся.

«Красные фраки» отпрянули. Настороженности в их взглядах явно прибавилось.

— Вроде, ночь на дворе, – робко уточнил самый трезвый и сухой.

— Кто старший?! – продолжал я нарываться.

Молчание.

— Почему в хате такая вонь?!

Тревожное безмолвие.

— По какой статье чалимся?

Гробовая тишина.

— Так и будем в молчанку играть?! – разозлился я и двинулся на молодежь, сжав кулаки.

— Вы, простите, уголовник? – подобострастно спросил тот, кто первым заговорил.

— С чего такие выводы, робкий?

— Ну… Вы так зашли… Как к себе домой… И этот шрам у вас на шее…

Я потрогал горло. Воротник исчез, похоже, вместе с галстуком. Когда? В упор не помню.

Что дальше? А дальше, дорогие радиослушатели, начинается концерт по заявкам. Фильм «Джентльмены удачи» мне в помощь, сцена в тюрьме, в роли Доцента – артист Больших и Малых театров Вася Девяткин… Раздеваться по пояс или нет?

Так и не решившись на сцену стриптиза, я, качаясь, миновав расступившиеся «красные фраки», двинулся к нарам. Планировал козырно рассесться по-турецки и начать допрос.

— Но позвольте! – вдруг вскинулся самый свежий и физкультурно одарённый – на вид вчерашний гимназист.

Его я сразу окрестил про себя Бодрым и отоварил коротким тычком в районе печени. Юнец сложился пополам. Все захохотали.

«Конченые дебилы, – заключил я. – Таких и обижать грех».

— Я бы вам не советовал тут садиться, – верно определил избранное мной направление прозванный мною «Робким». – Вши и клопы.

Что ж, я не гордый. Доцент отменяется, включаем мальчиша-плохиша в школьном туалете. Могу и на подоконнике посидеть. Взгромоздился. Болтая в воздухе ногами, сурово оглядел «бритые затылки».

— Повторяю вопрос: по какой статье сидим?

— Переборщили с дебоширством, – скромно потупя взор, объяснил мне Робкий.

— Вы? – не поверил я.

Неожиданно все оживились и наперебой начали повествование о своих приключениях, словно задавшись целью убедить меня в том, что они – парни о-го-го!

Из их сумбурного рассказа сложилась нечеткая картина загула молодых повес, не знающих куда девать деньги. Начали не то неделю назад, не то позавчера. Как-то попали в «Яръ» (откуда-то вспомнилась фраза «В «Яръ» не едут – в «Яръ» попадают»). Там зависли надолго. Придумали себе развлечение поливать из окна мостовую самым дорогим вином. Долго так развлекались, заодно облив и друг друга. Перешли на рояль. Решили из него сделать аквариум, залив до краев шампанским. Только с живой рыбой вышла накладка. В ресторане ее, как назло, не оказалось. Закончились живые осетры, стерлядь и карпы. Не успели подвезти. Попробовали заменить их на сардинки, вытряхивая их из коробок. Не впечатлило. Хотелось, чтобы рыба била хвостами, а того, кого она пометила бы первым, решено было короновать как морского царя. А рыбы нет!

Тут кто-то некстати вспомнил про сад «Аквариум», принадлежавший все тому же Шарлю Омону (показания расходились в отношении того, кто виноват и что с ним сделать). Рассчитавшись с «Яром», двинули на лихачах в центр. Как проникли далеко за полночь на территорию сада, никто не помнил. Не хватало и важных деталей в повествовании о попытке штурма беседки с аквариумом и битве с ночными сторожами. Видимо, мальчиков именно тогда и накрыло. Они зачем-то начали носиться по ночным тропинкам, и чем больше прибегало на шум городовых, тем им становилось веселее. В общем, всех как-то переловили и доставили в управление участка. Запихнули в камеру до утра.

— Вот увидите, – уверял меня Робкий, – утром примчится сам месье Омон и будет долго извиняться. Ему с нами сориться не с руки.

— И много ль просадили за день? Эээ.. за ночь… За две ночи…

— Черт его знает!

Я внимательно – мне так показалось – вгляделся в окружающие лица. Не орлы! Как-то мне сложно было представить, что вот из этих мажорчиков вырастут будущие поручики Голицыны и корнеты Оболенские. «Налейте вина» – еще куда не шло. Насчет «раздайте патроны» – это точно не про них. Черт возьми, ведь из-за таких «пшютов» и будут красные рвать белых. Но я им не нянька.

Неожиданно мои мысли круто изменили свой курс. В бурлящем потоке хаотичных мыслей проскочила одна, которая показалась мне перспективной.

— Не вас ли, буйны молодцы, прозвали саврасками без узды?

— Нас! – восторженно завопила камера.

— Да, мальчуганы! С развлечениями у вас явный напряг! Нету настоящего размаха. Нету праздника для души.

Возмущенный гул стал мне ответом. Но кое у кого замелькал в глазах разгорающийся огонек надежды. У Робкого и Бодрого – точно. У других – со скрипом.

— А ну цыц, золотая рота![5] Ща я вас научу свободу любить! Выпить еще есть?

Десяток рук тут же протянул в мою сторону разнокалиберный набор серебряных фляжек. Я алчно осмотрел сию выдающуюся коллекцию. Выбрал ту, что побольше. Приложился.

— Опять коньяк! Ну что тут поделать?! Ладно, салаги, слушай сюда! У меня вопрос: кто из вас мотался по пассажам в обнимку с ведром спирта, а? Молчите? Ну-ну! Я вот с утра прогулялся. Для разминки. Но это все цветочки!

— Научи, батька, как правильно жить! – грохнула камера. Больше всех усердствовали Робкий и Бодрый, жавшиеся поближе ко мне и сцепившиеся вместе как шерочка с машерочкой.

— Научить?

Я задумался. В голове замелькали кадры из просмотренных молодежных комедий.

«Это не то. Это не поймут. Это технически неосуществимо. А вот это в тему. И это».

— Начнем с песни, господа арестанты! С самой правильной песни всех времен и народов настоящих русских кутил. Она называется «Моя бабушка курит трубку». Запоминайте слова и мотивчик, недоросли! Погнали!

[1] Чек-лист – это пожелание кухни к залу, какой продукт чаще предлагать посетителям. До революции, если верить воспоминаниям официантов, переизбыток той же осетрины в закупке встречался сплошь и рядом. И, понятно, осетрина была «второй» свежести.

[2] Смирновская настойка «Нежинская» производилась исключительно из рябины из села Невежино Владимирской области. Убрав две буквы, Смирнов спрятал в названии источник поставки эксклюзивного сырья. Махинации с продукцией от Дюпре описаны В.А. Гиляровским, Дядей Гиляем, в его книге «Москва и москвичи».

[3] В российском законодательстве не было статьи за уклонение от уплаты ресторанного счета. Рестораторы постоянно жаловались и даже подали в 1906 г. специальную петицию в Городскую Думу с требованием защитить их бизнес от «уклонистов».

[4] Российская полиция перевесила револьвер на левый бок лишь в 1914 г., когда в ее ряды начали вливаться обстрелянные на фронте офицеры.

[5] Вася по незнанию употребил выражение, означавшее в начале XX века совсем другое. «Золотой ротой» называлось воровское сообщество и профессиональные нищие («золоторотцы»). Но «савраски» поняли его правильно.

Глава 5. Когда сам черт не брат.

Частного пристава Пречистенской полицейской части все откровенно достало. Он устало и монотонно диктовал, а я, высунув от усердия язык, послушно царапал самопиской бумагу:

«В управление московской сыскной полиции. Я, нижеподписавшийся, даю настоящую подписку в том, что мне объявлено, что я занесен на контроль в число лиц, замеченных в непристойном поведении на улице, и что лица, производящие безобразия на улицах, высылаются из столицы в административном порядке…»

— Записали? Теперь следующее добавьте: «Ввиду сего обязуюсь впредь вести себя чинно, ничем не нарушая течение уличной жизни». Отчего вы с ошибками пишете? В конце слова «нижеподписавшийся» следовало использовать «и десятеричную» …

— Я, как свободная личность, отвергаю яти, еры и десятеричные «и»!

— В печенках у меня сидят эти свободные личности! Дайте мне волю, я бы вас всех таких «свободных» на месяц в крепость отправил. Вы разве сами не видите, что вокруг творится?

Я повесил буйну головушку, послушно изобразив раскаяние.

Изобразив? Как бы не так! Мне и вправду стало очень стыдно. Какой-то сюр, и я в его центре. Знал бы пристав про все мои подвиги последних трех дней, подпиской бы не отделался. Вот спрашивается, чего меня, как Остапа, понесло? Что кому хотел доказать? В бешеном марафоне учиненных «бритыми затылками» безобразий, в котором я играл первую скрипку, не было никакого смысла. Кроме одного: возможно, мне требовалось встряхнуться, примирить самого себя с происходящим и с тем, что вот-вот случится…

«Что ты врешь себе-то, Вася? – внутренний судья был беспощаден. – Просто признайся, что загулял, загудел, слетел с катушек. Или… Или я поддался общей атмосфере? Это же какая-то занемога вокруг, всеобщее помешательство! Буря! Пусть сильнее грянет буря! Ага! Грянет, ожидайте».

… На простор речной волны не выплывали, а выносились с диким ревом моторные лодки – Васьки Девяткина челны размером в 29 футов. Бензиновые четырехтактные «Лесснеры» завывали на повышенных оборотах. Три длинные лодки, способные вместить 12-15 человек, неслись вперед, в сторону Воробьевых гор, практически пустыми. Стартовала первая на Москва-реке скоростная гонка на воде без применения мускульной силы.

Лучи солнца рассыпали бриллиантовые брызги на расходящихся в стороны волнах. Ветер трепал флаги московского яхт-клуба на корме, бил в лицо участникам гонки, безуспешно пытаясь выгнать хмель из пьяных голов или затолкать обратно в раззявленные глотки восторженный рев. Банда саврасок без узды, потеряв за три дня несколько бойцов, продолжала свой «забег бесчинств» имени Дениса Давыдова, организованный мною, вашим непокорным слугой.

Конечно, назвать «челны» моими было полным враньем. Лодки принадлежали Московскому императорскому яхт-клубу. Даже в организации гонки главная роль принадлежала не мне (я лишь подал идею), а спорту и… алкоголю. Василий Николаевич Шустов, конькобежец, яхтсмен и один из владельцев вино-водочного Торгового дома, оказался страстным фанатом моторок. С ним договорились быстро – после того, как банда саврасок изрядно опустошила запасы буфета яхт-клуба на Болотном острове. «Шустовский cognac», «Зубровка», «Спотыкач», «Запеканка», «Ерофеич», «Рижский бальзам», «Мандариновая» – весь ассортимент недолго продержался перед нашим нашествием.

Переговоры в кирпичном доме на самой Стрелке проходили, как принято писать в газетах, «в теплой и дружественной обстановке». Бокалы звенели. Раздурачившиеся савраски то и дело принимались петь наш гимн «Бабушка», предоставив мне уговаривать спиртового короля России нарушить Устав яхт-клуба, ратовавшего за упорядочение движения на водном пространстве Москвы.

— Ты пойми, тезка, – уговаривал я Шустова, – правила для того и существуют, чтоб их нарушать.

Василий Николаевич посмеивался и попивал чаек. Он хоть и торговал алкашкой, но сам ею не злоупотреблял. Как ни странно, вся семья Шустовых больше налегала не на дегустацию своей продукции, а на спорт. Старший брат, Сергей, был чемпионом по академической гребле 1892 года. Мой собеседник – трехкратный серебряный призер России по конькам. И очень азартный. На то и был расчет.

— Сколько можно выжать из ваших лодок?

— Быстрота хода? – задумался Шустов. – Верст до двенадцати[1].

— Вот! Если мы с тобой, Василь Николаич, не договоримся, придется нам, как планировали изначально, нанимать тихоходы Крынкина. А это, как сам понимаешь, совсем не тот коленкор.

Катера Крынкина, хозяина панорамного ресторана на Воробьевых горах, ежедневно в навигацию ходили от Болотной площади до пристани напротив Лужников. Когда я предложил савраскам организовать гонки по воде и мы добрались до стоянки водного такси, моему разочарованию не было предела. Ну какие, нафиг, гонки на мини речных трамвайчиках под парусиновой крышей? Ни нужной скорости, ни понимания в глазах капитанов. И тут Бодрый, в миру – Сашка Беленцов, увлекавшийся конькобежным спортом до знакомства с Робким, вспомнил про Шустова, с которым неоднократно тренировался.

— Конечно, если мы не договоримся, – блефовал я на полную катушку, – придется вернуться к варианту с Крынкиным. Уж он-то мимо такой идеи не пролетит. Реклама!

— Это – да! Степан Васильевич своего не упустит, – согласился со мной Шустов и внезапно сдался. – Эх, с вами не видать мне звания Командора клуба! Семь бед – один ответ, рискнем! Но за штурвал я вас не пущу!

— И в мыслях не было! Только на борт!

Какой там штурвал?! Знал бы Василий Николаевич про наши похождения за прошедшие три дня, он бы и разговаривать со мной не стал. В первый день по выходу из «крытки» местного значения (меня таинственным образом, сиречь за немалую взятку, отпустили вместе с золотой молодежью), мы проспали до вечера в шикарной квартире Робкого, на Тверской, а потом начали «забег бесчинств», вчерне согласовав его программу и единогласно избрав меня Командором, а прославленного гусара-поэта святым покровителем.

Сперва отправились ужинать в «Прагу», оккупировав большую угловую террасу на третьем этаже, еще не накрытую известным всей Москве куполом, но уже усеянную колоннами. Савраски порывались затеять свои обычные игры, но я был неумолим.

— Рано! – охлаждал их пыл Командор в моем лице.

Но потом сжалился. У монументального ресторанного швейцара, облачённого в сияющую золотом пелерину и треуголку с перьями, были приобретены американские предохранители из рыбьего пузыря, специально для мужчин (по 2,5 руб за штуку). Их наполняли шампанским и метали с террасы на Арбатскую площадь, норовя зацепить городового. Тот заливался в свой свисток и грозил нам кулаком. Водные бомбы взрывались, приводя саврасок в неимоверный восторг. Чтобы городовой не лопнул от злости, в перерывах между полетами надутых презервативов на мостовую сыпались золотые червонцы.

— Это революция! – вопил Робкий и все порывался поведать мне, как он пытался год назад примкнуть к группе эсеров-подпольщиков.

«Куражьтесь, куражьтесь, великовозрастные детишки! То ли еще будет!» – веселился я в душе, энергично накачиваясь елисеевской мадерой.

Вечер, вернее, глубокую ночь, мы завершили в «Комаровке», в извозчичьей чайной у Петровских ворот, где торговали из-под полы не «монополькой», а гамыркой, то есть разведенным спиртом. Его и подавали в липких пузатых чайниках. Махорочный дым, матерная брань, вонь от смазанных сапог лихачей, скрип механического оркестриона – и эстетствующие начинающие литераторы, разглагольствующие о новых культурных тенденциях. Я притащил туда своих саврасок «для контраста». После ухи на шампанском, филе нике с крокетами, судака бордлез, пом демеранш в фешенебельной «Праге» жареные в раскаленном фритюре пирожки размером с мизинчик под разбадяженную спиртяшку – самое то. Молодежь прониклась и клятвенно пообещала продолжить традицию.

Вопрос был лишь в том, вспомнит ли кто-нибудь о своем обещании после того, как мы надрались в зюзю? Ведь мы так и не смогли сообразить, когда очнулись далеко после полудня, откуда в квартире Робкого оказалось столько неизвестно откуда взявшейся мебели? Ею были заставлены все комнаты. И многие предметы уже были использованы по прямому назначению.

— Наверное, мы решили, что нам не хватает спальных мест? – предположил Робкий, с недоумением разглядывая счета из мебельного магазина.

— Тебя как звать, Робкий?

— Ростислав я. Мудров. Я с Оки в Москву приехал, – зачем-то уточнил этот Митрофанушка, не оправдавший посыла, заложенного в фамильное прозвание.

— Чем папаша занимается?

— Купец 2-й гильдии. Торгует всем понемногу.

— Ну, тогда считай, что ты приобрел торговые образцы для расширения семейного бизнеса. Черт с ними, с мебелями. У тебя карты есть?

— Конечно.

— В соседней комнате спит парочка самых слабых. Их потребно наказать. Сделаем так…

… Бодрый, он же Беленцов, открыл глаза, но вокруг была кромешная тьма. Разбудили его, как ни странно, громкие голоса картежников, с азартом резавшихся в преферанс.

— Семь пик! – раздалось чуть ли не над ухом юнца.

— Кто не вистует, тот не пьет шампанского. Вист!

Саша узнал этот голос. Командор! Его хрипотцу ни с чем не спутать.

«Но почему я ничего не вижу? Как можно играть в карты в такой темени?»

Бодрый почувствовал, как по телу побежали мурашки.

— Ааааа! – завопил он что есть мочи.

— Ты чего орешь? – спросил я строго. – Не видишь, что ли, у нас игра! На интерес, а не на щелбаны.

— В том-то и дело! – попытался объяснить Беленцов рыдающим шёпотом. – Я действительно ничего не вижу. Я ослеп!!!

— Робкий! Открой шторы. Этот многомудрый гимназист так ничего и не понял.

Солнечный свет ворвался в комнату внезапно, заставив Бодрого зажмурить глаза. Осторожно приоткрыл один, следом второй. Рядом с кроватью стояли его собутыльники и весело скалились.

— С вами программа «Розыгрыш»! – громко сообщил я честной компании.

… Утро следующего дня началось с очередной проделки. Далеко не такой безобидной, как накануне. Разбудил меня бледный и трясущийся Беленцов.

— Отстань, противный, дай поспать!

— Там! Там...

— Отвянь!

— Там белый медведь!

— Что?! – я взлетел над кроватью, поняв, что прошедшая ночь не запечатлелась в памяти даже урывками. – Решили меня разыграть? Это привилегия Командора, смею напомнить.

— Никто вас, уважаемый Василий Петрович, не разыгрывает. Сами полюбопытствуйте. Только осторожно.

Посмотрел. Ужаснулся. В соседней комнате картина как с конфетной обертки «Мишка на Севере». Медведь спал, уткнув черный нос в мохнатые лапы. Рядом валялись пустые бутылки из-под венского лагера от хамовнического завода. Противно воняло зверем и кислым духом пивных дрожжей.

Что-то забрезжило в гудящей голове. Я сделал полшага в комнату и осторожно подхватил с пола целую бутылку. Ретировался, притворив створки. Открыл. Выдул бутылку в три присеста.

— У нас двоих не хватает, – трагическим шепотом сообщил мне Бодрый, которому бодрости, как и смелости, не хватало как манны небесной.

— Робкий?

— На месте, а также…

Закончив с перечислением найденных в квартире, он с надеждой уставился на меня.

— То есть отсутствуют Петя и Семен? – я почесал щеку. – И что тут такого?

— А вдруг их медведь задрал?!

— Ты где-то видел человеческие скальпы, оторванные руки или, на худой конец, лужи крови?

Беленцова тут же вырвало. Хорошо, хоть не испачкал комнатную обстановку, а воспользовался вазой кузнецовского фарфора. Эстет, ёксель-моксель!

— Вы чего шумите? – нарисовались из соседней комнаты Робкий и еще парочка саврасок. Не из той, где дрых медведь, а из другой.

— У нас проблема! Пропали Петя и Семен, – индифферентно известил я свою банду.

— Нашли проблему! Мы же их вчера в Питер на поезде отправили. В дупель пьяных.

— Обоих? Жениться?

— Почему жениться? На охоту. В Африку.

Я сообразил, что со мной сыграл злую шутку киноштамп. Хотя… Стопроц, и отправка в Питер, и медведь в соседней комнате – это все мои подражания будущим комедиям. Ага, вместо «Мальчишника в Вегасе» мы сняли вчера очередную серию «московского озорного гуляки». Но причём тут охота? Или эти гады решили теперь меня разыграть?

— Так! Боец золотой роты Робкий! Доложите обстановку по порядку. Что вчера было?

— Командор! Действовали строго в соответствии с вашими указаниями. Когда Петя и Семен пали в борьбе с Бахусом, мы отвезли их на вокзал и погрузили в спальный вагон. Вы предложили вложить им в карман записку, что они кровью поклялись отправиться на сафари и привезти нам львиные шкуры. Вопрос лишь в том, продолжат ли они свое путешествие. Далее вы заявили, что остальным не по-товарищески уклоняться от охоты. И тогда мы отправились в зоосад…

«И зоопарк тоже я?!» – так и хотелось мне закричать.

Взмахом руки прервал доклад подозрительно свежего Мудрова и начал одеваться. Из карманов посыпались пачки денег.

— А это откуда?

— Так я же и докладываю. Мы поехали в зоосад на Пресне. Выбрали клетку с белым медведем. Вы предложили на спор, что войдете в клетку и выведите зверя. Все поставили против вас, уж простите. Кто же знал, что вы так элегантно решите проблему?

— И как я ее решил? – местами приободрился я, а местами сам от себя прифигел: северный медведь – самый свирепый хищник, а вовсе не ласковый Мишка с балалайкой.

— С помощью венского пива. Вам, наверное, смотритель подсказал. В общем, вы вошли в клетку к медведю. Выпили с ним пол-ящика хамовнического, а потом мы пошли гулять по городу.

— С медведем?!

— А как же-с! Вы нам заявили, что нужно уважить предрассудки иностранцев. Мол, в Европах считают, что в Москве медведи спокойно разгуливают по улицам.

— Куда только полиция смотрела! И смотритель!

— Смотрителя мы подкупили. А полиция разбегалась и пряталась в подворотнях.

— Понятно. Нужно завязывать со столь активным отдыхом. Переходим к водным процедурам.

Так мы и оказались в Московском Императорском яхт-клубе, оставив медведя досыпать в квартире Робкого.

… В гонках, когда вы не член команды, главное не победа, а участие. И чествование победителя. Выигравший экипаж был облит шампанским, которое я специально энергично потряс. И упоен до положения риз все в том же клубе, благо, что шустрый Шустов срочно подтянул алкогольный припас в местный буфет.

Когда закончился свежий подвоз, мы решили немного проветриться и пройтись по бульварам. Капитан-победитель Евстратыч , размазывая счастливые сопли от долбанувшего в нос удельного вина «Абрау-Дюрсо», вызвался нас перевезти на другой берег, чтобы нам не пришлось бить ноги, выбираясь со Стрелки на Пречистенку. Сказано-сделано: переправа прошла без потерь, невзирая на острую алкогольную интоксикацию у шкипера.

Распрощавшись с ним как с лучшим другом, мы двинулись с песнями в сторону бульвара. Оттуда звучали звуки духового оркестра и людской гомон, прерываемый истеричными криками. На Пречистенском бульваре кое-какие несознательные личности пытались устроить импровизированный митинг. Парнишка в отглаженном студенческом мундирчике, обнявшись с фонарным столбом, выкрикивал в прогуливающуюся чистую публику революционные лозунги. Как ни странно, его кое-кто слушал. Но большая часть стекалась к тому месту, где выступал военный оркестр. Гремели литавры, красные от натуги трубачи, надувая щеки, выдували медь, капельмейстер в парадном офицерском мундире размахивал руками в белых перчатках, а хор певчих из тридцати солдат исполнял энергичную заводную песню.

Ой-ра, ой-ра-ра, Люблю Ваню-молодца. Ой-ра, ой-ра-ра, Любит Ванечка меня

Мне послышалось что-то знакомое в мелодии этой польки, но неистовое «ура!» слушателей сбило меня с мысли. Или виной тому был все тот же шустовский cognac?

Капельмейстер развернулся к толпе. Прижал руку к сердцу.

— Еще, еще! Бис! Ура! – не утихали бульварные фланеры и фланерши.

Наша компания протолкалась в первые ряды.

Оркестр снова:

— Ой-ра! Ой-ра!

Перестань ты, соловейко, У садочке щебетать. Меня бабушка учила Польку-ойру танцевать.

— Не то вы, братцы, поете! – заорал я что есть мочи, пытаясь перекричать всеобщее «У-ррра-а-а!», когда смолк хор.

— Что же, по-вашему, нам следует исполнять? – вежливо поинтересовался у меня капельмейстер, слегка морщась от того, что некий пьяный господин мешает ему наслаждаться всеобщим восторгом.

— Ойся, ты ойся, ты меня не бойся! – твердо и глядя прямо в глаза офицеру ответил я.

— Казачью плясовую? Здесь? В Москве казаков не жалуют. Да и оркестр почти не нужен, только хор, барабаны и хлопки от публики.

— Слабаки! Неужто революционеров испугались?!

— Почтеннейший! Вы разговариваете с офицером русской императорской армии!

— Так докажите!

— Вашбродь! – окликнули капельмейстера солдаты-хористы. – Песни ведь похожи. Правда, только зачином. А по смыслу-то «Ойся!» куда боле к лицу военному человеку!

— А хлопки? – уже сдаваясь, уточнил офицер.

— Хлопки – будут! – заверил я и бросился к своей банде саврасок. Инструктировать!

— Орай-да-райда, орай-да-райда, орай-да-райда, о-рай-да, – весело затянул хор.

Мы подхватили, отбивая ритм ладонями. Кое-кто из толпы, не разобравшись, нас поддержал. Нашлись знатоки, кому казачья лезгинка оказалась знакома, и они попытались освистать оркестр. Я громко крикнул:

— Кому не по нраву – в морду получит!

Главный запевала хора чистым звонким голосом повел, а хор подхватил с третьей строки:

На горе стоял казак — он Богу молился.

За Россию, за Царя низко поклонился.

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся.

Я тебя не трону, ты не беспокойся…

Не знаю, что на меня вдруг нашло. Я выхватил из рук Робкого трость с модерновым набалдашником, с которой тот не расставался, сунув ему вместо нее сверток с выигранными деньгами. Вступил на свободный пятачок перед небольшой сценой, занятой оркестром. Положил трость на плечо, удерживая ее кончиками пальцев, как шашку, и пошел по кругу, медленно перебирая ногами с практически закрытыми глазами.

Я начал танцевать, как когда-то танцевал мой дед, а до этого его отец и, наверное, мой прапрадед. Клоун, могли бы подумать зрители, у которого вместо шашки тросточка, на ногах ботинки, а не мягкие сапоги без каблука и на голове не папаха, а соломенное канотье. Нет, ошибочка вышла, господа хорошие! Это не Вася Девяткин степенно двигался, гордо выпрямив спину и выпятив подбородок, постепенно ускоряясь, а все ушедшие поколения хоперских казаков. Откуда-то во мне родилась странная легкость и понимание, как перебирать руками и вращать кистями, чтобы трость закрутила передо мной сложные восьмерки. Или как, уперев трость в землю и навалившись на нее обеими руками, выделывать вокруг нее сложные коленца. Я ничего не видел вокруг себя. Не слышал рева толпы. Зато в ушах гремел четкий ритм, выбиваемый ладонями и барабаном. И я растворился в этом безудержном ритме, лишь позволяя себе время от времени выкрикнуть «Ойся!», хотя так не принято танцующему…

Музыка, песня – все оборвалось внезапно, неожиданно. Я застыл, тяжело переводя дух.

— Любо! – вдруг раздался громкий казачий клич откуда-то с проезжий части.

Моя голова развернулась сама собой. Ко мне шагала группа казаков, распугивая случайных зевак. Их лошади остались около ограды бульвара под присмотром самого молодого. Он тянул шею, не обращая внимания на то, как кони принялись нагло обрывать зубами листья с бульварных кленов.

— Любо! – снова крикнул казак с погонами младшего урядника. – А с шашкой могешь?!

— Могу! – кивнул я на пьяном кураже. А про себя добавил: «если уши уцелеют».

— Только шашки у тебя – нема! – хмыкнул унтер и развернулся к оркестру. – Солдатики! Братики! Повторите? Уважьте тех, кто на полях Маньчжурии с вами кровь проливал.

— Давай, давай! – завопили мои савраски, и публика их поддержала.

Капельмейстер выкобениваться не стал. Вальяжно махнул рукой в белой перчатке.

— Орай-да-райда, орай-да-райда, орай-да-райда, о-рай-да…

Казак постукивал в такт подошвой своего ичига, поджидая момента, когда вступить. Шашка уже лежала у него на плече.

Вот он сделал первый шаг. Поймал ритм. Подшаг вперед, назад, еще. На носочках. Переворот. И… Эх, закрутилась шашка, затанцевала – да так легко, будто не полоска опасной стали, а веревочка. Замелькала, как привязанная, вокруг казацкого тела, над высокой папахой на глазах остолбеневших зрителей.

Я до боли отбивал ритм ладонями или принимался свистеть в два пальца.

— Товарищ! Товарищ! – схватил меня за плечо какой-то студент из тех, кто раньше пытался толкать речь с фонарного столба. – Вас казаки слушают, открыв рот. Договоритесь с ними, чтобы они нас, эсдэков, поддержали.

— А ну, пошел отсюда, – сердито закричал на него внезапно вынырнувший из толпы городовой в белом парадном мундире. – Не мешай людям отдыхать, леволюционер хренов.

Ох, зря мне попался на глаза полицай. Ох, зря! Мой взгляд был прикован к его шашке на левом боку. Сам себе не веря, я протянул руку к «селедке»:

— Дай!

— Вы что, господин! Как же-с можно?! Табельное!

— Дай! – зарычал я, теряя контроль.

— Не положено!

Городовой засвистел пронзительно в свисток, одновременно отталкивая мою руку, вцепившуюся в эфес. Все вокруг шарахнулись в стороны. Прибежали еще полицаи. Скрутили мне руки и потащили в участок в Штатный переулок. За нами ломанулась толпа – мои савраски, казаки, случайные прохожие. Шум нарастал, свистков прибавилось.

«Только не хватало, чтоб из-за меня в Москве началось вооруженное восстание! Пронеси, Господи, не допусти!» – молился я всю дорогу до Пречистенского полицейского дома.

… — Итак, вы предупреждены о последствиях повторного причинения безобразий, – втолковывал мне частный пристав после недолгого разбирательства и оформления моей подписки.

— Я осознал, господин офицер. Больше не повторится, – повинился я искренне.

— Чтоб вы знали. Если бы казаки за вас не вступились, простым протоколом вы бы не отделались. Но сейчас не то время, чтобы полиции ссориться с казаками. Грядут серьезные беспорядки, на фоне которых ваши уличные проделки покажутся детскими шалостями.

— Да я… Я же не нарочно. Просто хотел показать, как с шашкой танцевать. Клянусь! Ноги моей больше не будет на бульваре.

— Все вы так говорите в полицейской части, – вздохнул пристав. – Ладно. На этом закончим. Осталась лишь маленькая формальность. Назовите мне людей из числа благонамеренных домовладельцев, кто сможет подтвердить вашу личность. Без этого, коль у вас паспорта нету, я вас отпустить не могу.

— Просто назвать? – с надеждой на благоприятный исход уточнил я.

— Конечно, нет. Далее вы в сопровождении двух городовых проследуете к этим лицам, а уж только потом, когда все формальности будут соблюдены, будете свободны.

Вот это и называется – поплавали на моторных лодочках!

[1] Честно признаться, невпечатляющая скорость для того времени. В международных гонках по воде «Harmsworth Trophy», проводимых с 1903 г., рекорд (правда, незасчитанный из-за формального протеста) установили французы в 1904 г. – 42.63 км/ч. В 1905 г. лорд Монтегю победил со скоростью 15.48 миль в час.

Глава 6. Сделка с самолюбием.

Любой правильный полицейский дом должен иметь несколько входов-выходов. Мало его спрятать за глухим забором. Нужно оставить и лазейки, чтобы шпики в штатском могли по-тихому покинуть место работы или, коль возникнет нужда, незаметно доставить-отпустить подозреваемого. Наверное, есть и другие резоны, но откуда мне на самом деле знать все подробности сыскной работы, все нюансы и сложности, с которыми сталкиваются «фараоны»?

Например, с такими, которые возникли из-за моей особы. Перед крепкими воротами полицейского дома бесновалась толпа, требуя моего освобождения. Ну и как доставить меня в сопровождении городовых во Всеволожский переулок, в котором, с моих слов, проживали достойные жители столицы, способные замолвить за меня словечко? Частный пристав, недолго думая, приказал вывести меня крысиными тропами.

— Куда катится мир? – горестно причитал он, передавая меня двум городовым. – Мог ли я когда-то подумать, что горожане станут препятствовать мне исполнять свой долг? Что в моих сотрудников начнут стрелять средь бела дня из проезжающих мимо пролеток? Что вот из-за такого буяна, как этот, – кивнул он подбородком в мою сторону, – мне придется успокаивать казаков – опору трона? Зарубите себе на носу, господин Девяткин, если вашу личность не подтвердят, принудительно отправлю из столицы к месту проживания. И получите полный запрет на ее посещение.

«Ха! Куда ж ты меня, полицай, отправишь?! В Урюпинск, в XXI век? Я согласен, отправляй!»

Эх, мечты-мечты…

— Явился не запылился! – принялся сердито отчитывать меня с порога Никита Чекушкин, почтенный провизор. – Тонечка третий день места себе не находит! Где Вася? Что с Васей? Давайте искать его в анатомических театрах!

Я корчил страшные рожи, двигал челюстью, посылая аптекарю многозначительные сигналы, что нужно любыми путями избавиться от доставивших меня на Всеволожский городовых. Слава богу, прибежавшая на шум Антонина Никитична оказалась посообразительнее. Кинувшись мне на шею и всего расцеловав, набросилась на полицаев с упреками. Как посмели столь много дней удерживать такого славного человека, как Вася Девяткин?!

— Ничего мы его не удерживали, – смущенно забормотали городовые. – Буянил ваш Вася на бульварах. И вида на жительства не предоставил. Вот мы его и привели, стало быть, удостовериться. Узнаете сего господина?

Вопрос был, конечно, выдающимся в своей тупости. И с хитринкой. Одно слово: полицейский вопрос. М-м Плехова все тут же поняла.

— Конечно, узнаю. Вот вам, служивые, по рублю за хлопоты.

— Благодарствуем. Однако ж снова вопрос. Зарегистрировали ли вы этого господина по всей форме?

— Ой, да будет вам! Приехал человек на день в Москву отчитаться по работе. Он, знаете ли, агрономом в нашем имении под Липецком работает…

Ого! Я уже агроном! Ну все правильно: какая еще может быть профессия у человека в соломенной шляпе?

— На день, говорите? – радостно осклабился самый ушлый из полицаев. – А как же «три дня где-то пропадал»?

— Ну загулял, человек. С кем не бывает? – очаровательно развела руками выдающаяся врушка Антонина Никитична. И выдала полицаям еще по рублю.

— Благодарствуем, барыня. Мы так и доложим начальству. А уж оно, будьте уверены, завтра-послезавтра отправит нас проверить, уехал человек или нет. А если остался, поданы ли на него бумаги околоточному надзирателю? Не стоит вам на штраф нарываться.

— Уедет, уедет, – успокоила их мадам и быстренько выпроводила за дверь, не дав больше ни копейки. Резко развернулась ко мне и заблистала глазами, ярче всех этуалей театра Омона. – А теперь рассказывай!

… К чести Антонины Никитичны, допрос начался не в ту же секунду, а после того, как мне дали время привести себя в порядок и даже подкрепиться поздним ужином из холодной ветчины с солеными огурцами. Повариха притащила самовар, который по вечерам у нее всегда был наготове (трубу от самовара запихивали прямо в топку кухонной плиты). Попивая чаек, я выдал лайт-версию своих приключений, больше упирая на их спортивно-состязательный характер. Прокатило!

— Ах, как я бы хотела посмотреть на ваши гонки по Москва-реке!

— Подожди, Тосечка, – вмешался доктор Пдехов. – Есть вопрос куда посерьезнее. Ты понимаешь, Вася, что тебе у нас оставаться опасно?

Я кивнул. И уставился на врача в надежде, что он мне что-нибудь подскажет.

— Я проверил капитульные списки Георгиевских кавалеров, – неожиданно выдал Плехов. – К моему удивлению, кресты с номерами, соответствующие твоим, были выданы давным-давно солдату с твоей фамилией. Выходит, ты и здесь не обманул. И с учетом всех обстоятельств помочь тебе – мой долг. Все упирается в документы. Было бы у тебя хотя бы метрическое свидетельство… И как я понимаю, запрос в волостное правление или в мещанскую управу – или что там у вас, управление окружного атамана? – станицы Урюпинской отправлять нет никакого смысла.

Что мне оставалось делать? Лишь подтвердить: кругом шестнадцать!

— Н-да. Документов нет, и восстановить их для тебя – проблема. Отчего, почему, как так получилось, спрашивать не стану. Остается лишь одно: изыскать способ тебе помочь с твоей бедой, – принялся рассуждать доктор. – Есть у меня один человек, к которому можно обратиться. Должок у него передо мной. Если уж он не поможет, никто тебе не поможет. Но предупреждаю сразу: для общения с этим господином придется тебе, Вася, заключить сделку с самолюбием. Не тот он человек, с коим ищут даже отдаленное знакомство.

… Беды оказалось две, а не одна. Утром я наконец-то допетрил, что в карманах снова пусто. Сверток-то с деньгами остался у Робкого. Не вышло с лету должок доктору вернуть, как хотелось.

«Пить надо меньше!» – отругал себя классической формулой утреннего самобичевания, но отчаиваться не стал. В честности Мудрова я был уверен практически на сто процентов. А вот в сохранности его тела – лишь наполовину. Как с белым медведем решила вопрос молодежь?

Одолжив у Антонины Никитичны рубль, отправился на извозчике в беспокойную квартирку на Тверской. Швейцар подтвердил, что хозяин дома. Видно было, что он порывался что-то у меня спросить – и я догадывался, о чем, – но не решился. И я воздержался от лишних вопросов.

Поднялся наверх. Прислушался у двери. В квартире было тихо. Осторожно позвонил в дверной звонок. Потом еще и еще. В конце концов, дверь открыл всклоченный Беленцов в неглиже.

— Командор! – воскликнул он, умудрившись вложить в свой возглас и радость, и смущение. И тут же доложился. – А медведя-то ночью увезли!

— Ну вот те на! – притворно расстроился я. – С кем же мне теперь пивка хлебнуть?!

Бодрый заерзал в дверном проеме и, не найдя достойного ответа, позвал хозяина:

— Ростислав! Ростислав!

Выскочивший в переднюю Мудров от радости взвыл и бросился мне на шею.

— Где мои деньги? – спросил я строгим командирским голосом, увертываясь от слюнявых поцелуев и жидких обнимашек.

— Ой!

— Что – ой, ёксель-моксель?!

— Отдали! Зоотехникам, – уточнил бенефициара Робкий. – Пришлось сделать крупное пожертвование. На укрепление бетонного рва вокруг клетки.

Я помрачнел. С одной стороны, медведь с возу – Васе легче. А с другой – почему за мой счет?! Я тут кто – самый богатенький Буратино?

—Эх, вы! А еще революционерами себя называли. И дали денег на тюрьму для друга. Моих денег! А я с ним пил… – подпустил я в голос трагических ноток.

Мудров причину моего недовольства раскусил. Неужели после трехдневного общения хоть капельку поумнел?

— Вы, Командор, не беспокойтесь. Немедленно отправимся в банк, и я вам выдам все полторы тысячи рублей до последней копеечки.

— Тогда чего стоим, кого ждем? – подобрел я и поразился сумме своего выигрыша. – Где твой банк-то хоть находится?

— На Ильинке. Рыбный переулок.

— Я не москвич. Поясни толком, куда нам ехать?

— Китай-город.

— Зарядье рядом?

— В двух шагах от банка. Варварку только перейти.

— Отлично! Собирайся! Сразу и двинем, чего сиськи мять?

Мудров засмеялся, Бодрый его поддержал. И набился в компанию.

— Мне тоже в ту степь. Айда вместе!

… Банк Московского купеческого общества взаимного кредита притаился на втором этаже Нового Гостиного двора. Именно – притаился, ибо находился он за зданием Биржевого зала в небольшом переулке, похожем на ущелье. С оживленных Ильинки и Варварки, по которым плелись пролетки и шлялась чистая публика, его и не разглядеть. Лишь длинная вывеска над арочными окнами между двумя портиками подсказала, где разместился финансовый рай. Да и то она попалась на глаза, лишь когда мы с Мудровым, распрощавшись с Бодрым на Карунинской площади между красивыми зданиями Троицкого и Иосифо-Волоколамского подворий, нырнули в Рыбный переулок. Банк явно стремился избежать публичности. Деньги любят тишину – это как раз про подобное заведение.

И все же я не мог не признать, что банкиры устроились неплохо. И Биржа, и знаменитый «Троицкий» трактир с огромным самоваром в окне, и оба здания Гостиного двора – Старого и Нового. Все под рукой: и распродажи, и торговые склады, и пожрать, и деньгами разжиться на основе «взаимного кредита».

«Придумали же словечко! Взаимное! Ха, ха! Я тоже хочу повзаимствовать».

«Заимствовать» не пришлось, ибо Мудров рассчитался сполна. Я попросил тысячу двумя пятисотками, а остаток вразнобой. Пока кассир подтаскивал деньги, втихаря полюбопытствовал, как в банке насчет охраны в революционные-то годы. И поразился. На улице никакой охраны, четверка жандармов дремлет на стульях, и никаких следов электрической сигнализации, ревунов и т.п. Не сейфы с мощными штурвалами, а несгораемые шкафы – некоторые с распахнутыми створками в прямой видимости клиентов – с деньгами и стопками векселей разного номинала, акций и других ценных бумаг. Никаких решеток внутри, бронированных дверей и стальных лотков для выдачи кэша. И, конечно, никаких стекол, способных выдержать пулю.

«Да, ребята, вам бы «11 друзей Оушена» показать или гангстерские саги. Страна непуганых банкиров, да и только. Интересно, налеты на банки уже случались в Российской империи?»

Задавать подобные вопросы Мудрову я поостерегся, хотя было крайне любопытно.

… Мы вышли из банка вместе.

Я взглянул направо. На Карунинской площади, которую Бодрый при расставании обозвал Биржевой, прогуливался одинокий городовой. Несколько извозчиков дремали на облучках. Нахальные воробьи прыгали по брусчатке и искали рассыпанное зерно.

— Командор, неужели в таком виде и с деньгами в кармане отправитесь в Зарядье?

— А что с ним не так?

— Это же бывшее гетто. А нынче настоящие трущобы. И народ там живет соответствующий.

Я кивнул. Нечто подобное я подозревал, хотя и не знал, что все так запущено. Трущобы вполне соответствовали профессии нужного мне человека.

— Ты сказал гетто…

— Да, там евреи раньше жили. Потом их почти всех выселили. Лет 15 назад.

— Как найти Кривой переулок?

— Вам налево до Варварки, потом снова налево. А там посматривайте на правые повороты в зарядьевские переулки. Кривой ни с чем не спутаете. Все-таки пойдете? – Робкий оживился. – Новое приключение? А меня с собой возьмете?

— Не в этот раз, Ростислав.

— Может, тогда зайдем в трактир на площади. Там лучшая в Москве икра. Хлопнем по рюмашке.

— Не сегодня, увы. Здесь есть где-нибудь поблизости оружейный магазин?

— Оружейный? – переспросил Мудров. – Есть! Как раз на углу Варварки и Рыбного. В Старой Гостинке. Ох, чую, снова будет весело!

— Не в этот раз, Робкий, не в этот раз, – повторил я задумчиво и двинулся в одиночестве налево, как и подобает настоящим мужчинам.

Оружейный магазин нашелся там, где напророчил Мудров. Прямо с порога меня ждал большой облом – объявление, что в связи с распоряжением генерал-губернатора в Москве действуют ограничения на ношение огнестрельного оружия и без специального разрешения частным лицам не продается. Пустой зал всем своим видом показывал пагубность для оружейной торговли подобных запретов. Скучающие приказчики при моем появлении тут же вскинулись с надеждой, которая тут же потухла, когда я честно признался в отсутствии бумаги из полиции.

«Что же делать? – затосковал я. – Идти на встречу к ворам с пустыми руками – верх глупости».

Да, человек, к которому меня направил Плехов, был авторитетным вором Зарядья и имел немалый вес в Москве в узких кругах. «Главвора», как я окрестил неизвестного пока мне уголовника, звали Пузаном. Столь обидная кличка, объяснил мне Антонин Сергеевич, произошла не от склонности к обжорству, а от смешной фамилии Пузанков. Чем он промышлял, доктор не знал, но разумно предположил, что связей у «авторитета» хватит, чтобы решить мою проблему.

Уголовники для меня не проблема. Не могу сказать, что их уважаю или, тем паче, восхищаюсь, но принимаю как неизбежное зло. Работа у них такая. Паскудная, мерзкая, но работа. Я и сам не ангел, если разобраться. Мокрушников, насильников не приемлю. А чистые воры? Можно и наступить на горло своему самолюбию. Не переломлюсь. Только подстрахуюсь.

Мой взор приковала витрина с охотничьими ножами. Вернее один нож, но зато какой! С ножнами из теснённой кожи, чем-то он напоминал мне ту переделку, которой мне резанул горло Дорохов, только намного идеальнее. Длинное лезвие в четверть метра с изгибом и верхней частью обуха типа «щучка». Ширина клинка, почти как у сабли. Настоящий тесак. Гарда, как я люблю. Таким ножом можно запросто колоть, рубить, резать.

— Заинтересовались ножом Боуи? – тут же подлетел приказчик. – Это легенда Дикого Запада! Длина клинка девять с половиной дюймов, рукояти – почти шесть…

— Американский?

Я вздрогнул. Снова знак! Америка, Америка, кругом одна Америка…

— Да! Этот нож стал знаменитым после того, как в 1827 году случилась невероятная дуэль. Полковник Боуи – тогда он был лишь известным первопроходцем, – имея только этот нож, в одиночку расправился с несколькими противниками, несмотря на то, что в него неизвестно сколько раз выстрелили, ударили шпагой и огрели пистолетом по голове. Как он выжил, никто не понял. Зато подробности дуэли облетели все газеты[1]. И все захотели себе такой клинок…

Пока приказчик разливался соловьем, я, уже все для себя решив, пытался сообразить, куда мне пристроить этот горлорез. Вешать на пояс в ножнах – не лучший вариант. Оставалось одно: запихнуть сзади за пояс брюк и надеяться, что рукоятка меня не выдаст, спрятанная под пиджаком. Был бы на мне костюм-визитка с его длинными фалдами… Увы, чего нет, того нет.

И еще… Нужно зашить две пятисотки в воротник пиджака. Не стоит дразнить гусей, то бишь уголовную братию.

— У вас найдется в магазине походный набор с иголкой и ниткой? – уточнил я у продавца, заранее зная ответ. – И место, где с ними можно поколдовать?

… Мудров не обманул: Кривой переулок и в самом деле был кривым, как турецкий клыч. И таким же опасным. Я свернул с Варварки и стал спускаться вниз в сторону Москва-реки. И сразу почувствовал себя тут лишним. Моя соломенная шляпа смотрелась вызывающе в этом царстве картузов, фуражек и кепок. Как и костюм, путь и недорогой, но все же бастард голубых кровей среди поддевок, тужурок и простых косовороток. Народ тут обитал простой и дерзкий. Я прошел мимо начинающейся драки двух оборванцев в лаптях в окружении толпы босяков. Видимо, тут обитали рабочие, прибывшие на московские стройки. И жулики. Куда же без них. Перехватив несколько оценивающих пристальных взглядов, я ускорился и вскоре прибыл на место. В лавку-«обжорку», торговавшую щами за три копейки, кашей за две и «бульонкой» – странным блюдом из обрезков вчерашнего мяса, запеченных в горшке с перцем и лавровым листом – за 10. У входа толпились старьевщики с толкучки на Старой площади.

Я нырнул внутрь. Встретился взглядом с подавальщиком за стойкой в цветастой рубашке-косоворотке. Мой вид у него вопросов не вызвал. Как и мое сообщение, сказанное полушепотом:

— У меня записка к Пузану.

Качнув нарочито прилизанным к узкому лбу прямым пробором, подавальщик окликнул молодого еврея, притулившегося в темном углу.

— Изя, человек до Матки. Проводи.

Парень безропотно поставил на стойку кружку с квасом.

— Идем!

Мы вышли в переулок и тут же нырнули в проход между домами. Запетляли между ветхих, но высоких четырехэтажных домов, деревянных сараев и куч мусора по такому сложному маршруту, что я мгновенно потерялся. Где север, где юг, где Кремль, где Москва-река? В этом мире полутеней, облупленных фасадов, мрачных тоннелей, проходных дворов ощущение пространства совершенно искажалось. Казалось, я уже не в Москве, не в России, а непонятно где: трущобы – все на одно лицо. Вернее, абсолютно безликие. Живущие по собственным законам. И, конечно, никакой полиции…

Адская смесь запахов чуть не снесла меня с ног. Из прямоугольного проема, ведущего во внутренний двор, несло одновременно скисшей капустой, гнилым луком и жареной рыбой, мышиным дерьмом и котами, солдатскими портянками и нечистотами. В этом «бульоне» раскачалось белье на длинных веревках, протянутых между расположенных тремя ярусами друг напротив друга длинных балконов-галерей. Удивительно, но этот двор напоминал Одессу. Только Одессу тусклую. Одессу, лишенную солнца. Оно, словно вор, с трудом прокрадывалось в этот каменный колодец, но так и не смогло пробиться сквозь мокрые простыни, отразиться от обшарпанных потемневших стен. Здесь веяло безысходностью, а не южнопортовой черноморской бесшабашностью и весельем. Отсюда хотелось поскорее сбежать. Но выбора у меня не было.

Я вздохнул и двинулся за своим провожатым, не переставая недоумевать: ведь я находился буквально в двух шагах от кипящего центра столичной торговли в Гостиных рядах. От нарядной толпы. От сверкающих витрин. От Биржи с ее пройдошистыми, но представительными дельцами. В двух шагах от Кремля и Красной площади!

— Нам сюда, на галдарейку, – показал мой провожатый на лестницу, ведущую на второй ярус сплошного балкона.

Под ногами загремели ржавые ступени. Открытая длинная галерея-галдарейка сплошной полосой лепилась к стене дома непонятно на чем и заменяла собой внутренний коридор. На нее выходили двери из квартир и их слепые окна, в которые свет не мог проникнуть из-за нависающей точно такой же галереи следующего этажя. Похоже, владельцы здания экономили на всем. Возможно, даже на отделке: казалось, дом сразу так и был построен с потемневшей от сырости штукатуркой, кое-как размазанной по стенам.

Дорогу нам преградил здоровенный простоволосый детина в одной рубахе навыпуск на голое тело, залатанных штанах и истоптанных, позабывших о ваксе сапогах гармошкой. Мы померились взглядами. Ни ростом, ни комплекцией я не уступал, а придать себе вид опасного типа – это мне запросто. Громила сплюнул сквозь редкие зубы.

— Кто таков? Заблудился, барин?

— К Пузану, – ответил за меня провожатый.

— Смелый, да? – нагло улыбнулся мне в лицо детина и вытащил из кармана руку. На его кулаке блеснул кастет.

— К зубодеру сходи. У тебя изо рта воняет, – укорил я молодчика, ничуть не впечатлённый его вызывающим поведением.

До громилы дошло, что я его не боюсь.

— Заходи, коль охота. Но имею в виду: у нас вход рубль, выход – два.

— Два покойника? – уточнил я.

Страж двери – а кто еще? – рассмеялся и освободил мне дорогу. Я не спешил подставлять ему спину. Выразительно посмотрел на кастет.

— Не боись, – успокоил он меня, но руку с кастетом убрал в карман.

Я шагнул в полутемную комнату и сразу сдвинулся в бок от входа, чтобы не дать шанса огреть меня сзади. Но ничего страшного не случилась. Дверь закрылась почти бесшумно. Провожатый остался на галерее вместе со стражем.

Полутемную комнату перегораживал стол, заставленный тарелками с едой и бутылками с пивом. Не сказал бы, что по-бомжатски, но и не Версаль, ясно дело. Без расстеленной вместо скатерти газетки, но и без серебра с фарфором. Причем первый вариант тут был бы уместнее, чем второй. Больше соответствовал бы компании за столом всего из двух человек и ее немудреной закуси, вроде соленой рыбы и жареного гороха. Один любитель пенного – точная копия громилы, оставшегося за дверью. Второй худощавый, с мышиным туповатым лицом. От такого лопоухого типа не ждешь угрозы, но не трудно догадаться, что именно от него можно ожидать любой подлянки.

Я скосил глаза в сторону и крепко сжал зубы, чтобы не крякнуть от удивления. У окошка, пользуясь струящимся от него рассеянным светом, за колченогим столиком работал переломанный кособокий инвалид. Высунул язык от усердия, тихо сопел и наклеивал какой-то штемпель на бланк 5-тысячного векселя. Я эти векселя в банке час назад видел, спутать невозможно. Но что позабыла столь ценная бумага в этой трущобной норе?! Увидеть в этих оскрузлых грязных пальцах что-то дороже рваного рубля казалось немыслимым! Неужели это и есть нужный мне Пузан?

— Привет от доктора Плехова честной компании, – промямлил я, ни к кому не обращаясь.

— От Антонина Сергеевича? – неожиданно уточнил человек-грызун.

Неужели главвор – это он?

— У меня записка для господина Пузанкова, – пояснил я, вызвав смешки за столом.

— Господ тут не держим. Давай сюда, – главвор, неожиданное внешне поумнев, протянул руку за письмом.

Возражать не было никакого смысла. Отдал записку и приготовился ждать.

— Тебе, что ль, бирка нужна? – оторвав глаза от записки, спросил Пузан.

— Бирка?

Пузан рассмеялся и провел для меня короткий ликбез. «Бирка», «ксива», «глаз», «одеяло», «очки» – как только не называли блатные российский вид на жительство. «Линка», «линковые очки» – неподдельный паспорт на чужое имя, с подходящими к личности «покупателя» приметами. «Липовые очки» – поддельный паспорт. Оба вида давали возможность «прикрыться одеялом», то есть официально прописаться. Все эти сведения главвор вываливал на меня без малейшего стеснения. С шуточками-прибауточками. Метла у него была хорошо подвешена. И речь вполне себе правильная, без матюгов и глупых просторечий. И глазки такие умные-умные, добрые-добрые…

— Ты, уважаемый, так лихо мне все вывалил…

— А чего мне бояться? За рассказ на кичу не гребут.

— Мне-то не рассказ нужен, а документ. Сможете помочь? В деньгах не обижу.

— Другому на порог бы указал. Но ты другое дело. От Антонина Сергеевича пришел, а я его крепко уважаю. Дважды меня от смерти уберег. Долг платежом красен. Так какой тебе нужен паспорт – линковый или липовый?

— А оба можно?

— Оба? Зачем тебе?

— С одним попробую прожить, с другим постараюсь свою фамилию сохранить. Скоро смутные времена настанут. Вдруг подвернется вариант?

— Вариант… – задумчиво протянул Пузан и отвлекся.

В дальнем конце комнаты распахнулась занавеска, открыв проход в смежную комнату. Оттуда выпорхнула шустрая разбитная молодка. Подскочила к столу. Плюхнула на него тарелку с пирогами и, склонившись к уху хозяина, что-то зашептала.

Главвор нахмурился.

— Ты, это, парень, падай к столу. Пивка попей. Мне отлучиться надо.

Я покрутил головой. Нашел свободный табурет. Приставил его к столу. Уселся. По-хозяйски, без спроса прихватил бутылку, неловко ерзая, ибо нож Боуи чуть не порвал мне брюки.

Пузан, не заметив моих мучений, удовлетворенно кивнул и вышел из комнаты в сопровождении молодки. Из соседней комнаты донеслись тихие голоса.

— Пирога попробуй, – кивнул минут через пять на тарелку оставшийся за столом громила, когда пауза затянулась. – С требухой. Горячий еще.

— Потом попробует, – раздался напряженный голос Пузана, в котором сквозили чуть ли не угрожающие интонации.

Он стоял в дверном проеме, сжимая кулаки. Из-за его спины вылезла голова Беленцова.

«Бодрый?! Он что тут позабыл?» – напрягся я не на шутку.

— Я тебе не дядя Сарай! Вот ты и запоролся, звонарь! – зло выкрикнул человек-грызун, и его впечатляющие уши налились пунцовым цветом.

[1] Эта дуэль вошла в историю как «Бой на песчаной отмели».

Глава 7. Сделка с совестью.

«Запоролся, звонарь» – понятно без уточняющих вопросов. Вопрос лишь в том, в чем я, собственно, наложал? И кто такой «Дядя Сарай»?

Пузан, еще тот артист, переменился в одночасье. Куда только подевался собеседник с таким выражением на лице, что ему хотелось излить душу и доверить ключ от домашнего сейфа? Вроде только что культурно беседовали, а тут запел на блатной музыке, что твой тенор в итальянской опере. Срочно дайте переводчика! Иначе как мне разобрать фразы, вроде «загнали тебя в пузырек» или «лишь прикидываешься ветошным», которыми сыпал Пузан с перекошенным от злости лицом. Чем я не угодил ворам? Какого грача я спугнул? Почему обстановка так резко переменилась?

На крики Пузана тут же нарисовался второй громила. Залетел в комнату. Встал за моей спиной. В открытой двери на галдырейку застыл еврейчик Изя.

— Не пойму, Пузан, что за предъява? Говори нормально, я вашей фени не разумею.

— Ты нашему бурчу все карты спутал, как львенка поймать! – ткнул пальцем в Беленцова главвор. – И не прикидывайся, будто по фене не стучишь. Шнифера за версту видно. Из Варшавы приехал на гастроли? Для того и в банк ходил присмотреться?

— Львенок? Медведь был, признаю. Сынка царя зверей не трогал, – усмехнулся я, демонстрируя олимпийское спокойствие. – Не вор я. Ошибочка у вас вышла.

Мне сразу стало понятно одно: слишком я все же выделялся среди хроноаборигенов. Люди интеллигентные, вроде братьев Плеховых, хоть и отмечали странности в моем поведении, но пытались найти им простые объяснения. Но крученый-верченый главвор сразу просек, что со мной дело нечисто. Вот только ответ себе придумал опять же таки в своем, в воровском духе.

— Чего его слушать?! – рявкнул громила за моей спиной. – Ну ты, шляпа, думаешь, коньки петуховые напялил и за умного сойдешь?

Я взвился с табурета, как подброшенный. Левой рукой ухватил растерявшегося детину за шиворот, а правой вырвал из-за ремня измучивший мой афедрон горлорез. Резко дернул парня на себя, мгновенно сместившись ему за спину. Отступил к стене, прикрываясь его телом. Когда на нее оперся спиной, просунул нож ему между ног, острой кромкой вверх. Громила замер, не осмеливаясь пошевелиться. Видимо, углядел блестящий кончик ножа и мигом сообразил, что его бубенчикам цена копейка.

— За петуха ответишь! Ты бы еще меня голубым назвал, – громко выкрикнул я прямо в ухо терпиле с меня ростом.

— Эй, эй! – тут же запричитал Пузан. – Обиды не было, ты чего? Петух, по-нашему, – пять рублей. Спрячь Черкеса, спрячь!

Упс! На лицо лингвистический конфликт отцов и детей[1]. Но не извиняться же за ошибку?

— А, по-нашему, петух – это педераст.

— Маргаритка, что ль? Ты, паря, даешь! Никто тут и не думает, что ты туза харишь. А вот в том, что по музыке ходишь, практически уверены. Неспроста тебя под красный галстух взяли. Давай-ка успокоимся и поговорим ладком.

— Можно и поговорить. Только изъясняйся понятно, Пузан. Мне ваш воровской жаргон не понятен от слова «вообще». Что за красный галстух, львенок и прочие несуразности?

Оттолкнув громилу, я на виду у всех вытащил ножны, медленно вставил в них свой Боуи, выложил его на стол, устроившись снова на табурете. Пальцы лежали на рукояти, а так я был сама любезность и паинька. Точно таким же снова стал Пузан. Душка, а не человек, когда захочет. Он вернулся за стол и более чем доброжелательно пояснил:

— Ну коль желаешь и дальше поиграть в свою игру, так тому и быть. Взять под красный галстух – горло перерезать. У тебя же есть шрам, не соврал студент? – я кивнул, подтверждая слова Пузана. – А львенок или грач – это богатый купчик, кого нацелились малость пощипать. Наш человек бурчил… – я закатил глаза в потолок. – Хорошо, хорошо. Завязал знакомство с компанией молодых богачей. Ждали его сигнала, чтобы навестить квартирку на Тверской. А тут ты нарисовался и все карты нам спутал.

Оба-на! Выходит, Бодрый – обычный наводчик, втиравшийся в доверие к Робкому. Ничего не скажешь: шустрый вьюнош! Какие еще сюрпризы от вас ждать, господин Беленцов?

— Чем же я вам помешал? Наоборот, помог.

— Поясни.

— Проще пареной репы. Отправляйтесь на квартиру к Мудрову под видом мебельных грузчиков. Скажите, что вас прислали неоплаченную мебель забрать. И выносите все в чистую. Хозяин и не трехнется, – выдал я как на духу, нисколько не наступая на горло своей совести. Мудров только рад будет, если его от мебелей избавят. Еще что прихватят? Ну-так усушку-утруску еще никто не отменял.

— Прокатит? – уточнил Пузан у Беленцова.

— Запросто! – восторженно воскликнул Бодрый. – Говорил же я вам, товарищ Пузан, что Командор – отчаянный человек и с головой дружит. Очень полезный…

— Ты свои эсеровские штучки про товарищей оставь для ваших явок, – одернул его главвор. – А на хазе изволь выражаться по-человечески.

Оба-на второй раз! Выходит, Беленцов не просто запутавшийся юноша, а из этих – из революционеров? Чего тогда позабыл среди воров? Или, как говорят умные люди, не спрашивайте женщину, сколько ей лет, а юношу – на какие живет доходы?

— А говоришь, что не вор, – упрекнул меня Пузан. – Раз украл – навек вором стал.

— Я не вор. Я солдат.

— Митрич? – удивился Пузан и, заметив мое удивление, поправился. – Дезертир?

— Вроде того.

— Хорош солдат, да плащ хапун; шинель — постель, шинель и кошель, а руки — крюки: что зацeпил, то и потащил; с постоя хоть ложку, а стянет за ножку, – выдал скороговоркой легкий на язык Пузан. – Темная ты лошадка, солдат. Темная, темная… Сделаем так. Пока мы дельце не провернем, поживешь тут, в Зарядье. Тут тебя никто не тронет.

— Да я и не против, – кивнул ему в ответ. – Могу и на подольше задержаться. Мне без документов и податься некуда. Долго ждать-то придется?

— Кого? Паспортов? Поддельный сварганят быстро. В Каменщиках бланков полно, и мастеров, умеющих из медного пятака печать соорудить, хватает. Закинем маляву – за три дня управимся. А вот с линкой все не быстро. Есть прикормленные писари в управах и правлениях из соседней губернии, за немалую денежку выпишут тебе настоящий паспорт, подобрав подходящего по приметам пропавшего мещанина или мужика. Но пока до них наш запрос дойдет, пока они почешутся… Месяц ждать придется.

— Каменщики – это что?

— Губернская тюрьма.

— Что, прямо в тюрьме виды на жительство мастрячат?

— В ней, в родимой. Гостиница, – хмыкнул Пузан. – Не желаешь туда заселиться?

Я грозно нахмурился.

— Шучу, шучу, солдатик. И не шучу. Тебя нужно клифту сменить. Наряд твой. Очень ты в своей шляпе будешь тут выделяться. И в городе тебя шпики на раз срисуют. Долго пробегал на свободе-то по Москве?

— Недели не прошло, как прибыл.

— Странно, – искренне удивился Пузан. – У легавых глаз наметанный. Войлошников, начальник сыскной полиции, своих-то людишек научил, на чем таких, как ты, гастролеров прихватывать. Приняли бы тебя на улице, свезли на вокзал, да и посадили бы на поезд.

— Бог миловал. И я, повторяю, не гастролер. Просто беспаспортный.

— Ну вот и сиди в Китай-городе как мышка.

… Решить вопрос с моим благоустройством воры поручили Изе. Молодой чернявый парень, еще и двадцати годочков не стукнуло, он терся среди блатных, наметив себе уголовную стезю. Был пока на подхвате, входя в так называемую шпану.[2] Как и его лепший кореш-однолетка, коренной русак Изосим, откликавшийся на Осю и чем-то неуловимо похожий на своего дружка, хоть был шатеном и в плечах покрепче. К нему-то на квартиру и повел меня худой шустрый еврейчик. Осина родня промышляла тем, что держала «заводиловку» для беспаспортных воров и сдавала комнату с шикарным видом и богатыми возможностями.

— Окно прямо на боевой ход Китайгородской стены выходит. Если облава, уйти можно влёгкую, – нахваливал мне фатеру Изя, как заправский квартирный маклер.

— Стреммар в день! – объявил Ося цену за «козырную» комнату, сквозь заплеванные окна которой с трудом угадывался крепостной путь на свободу.

(На всякий случай уточню: это не уровень земли, а боевой ход того самого фрагмента Китай-городской стены, которая уцелела до нашего времени. Послереволюционное фото)

Хата как хата, нора в человейнике. Узкий пенал со скрипучей расшатанной койкой. Стол небольшой. Вешалка к стене прибита. Рукомойник деревенского типа. Жить можно. Я и не к такому привык за годы солдатчины. Может, и дорого, но цен я, один черт, не знаю.

— Он по фене не курсает, – извиняющимся тоном пояснил Изя. – Но дядя серьезный. От него сам Пузан маленько струхнул. Он же и поручил нам присмотреть за гостем.

— 30 копеек, – почтительно разъяснил мне Ося. – За эти деньги вам и постирают, и белье поменяют, и в лавку сбегают. Осилите?

— Осилю! – кивнул я. – Давайте, пацаны, по-простому, на «ты». Я Вася, если что. Ваши имена мне уже известны. И просьба одна есть. Нужно смотаться на Пречистенку и барахлишко мое привезти, – и добавил, с подозрением оглядев незамысловатый антураж комнатенки. – Клопы есть?

— Куда ж без них, без «бекасов»? – вздохнули хором парни. – Поздно вечером устроим на них охоту. Повыведем большей частью. Ну а те, кто уцелеет…

— Попьют моей кровушки, – грустно подытожил я.

Особенностей загадочной «бекасной охоты» мне не раскрыли. Основное ее действие было запланировано на темное время суток. А пока, суть да дело, парни навертели в стенах дырок, предварительно смотавшись за моими вещами и притащив гору разной еды. Белых московских саек, гречишных оладьев, горячей колбасы, соленых огурцов и дюжину пива. Все за мой счет. Я проставлялся на новоселье.

Изрядно подкрепившись, выбрались поболтать за жизнь на тот самый боевой ход, который превратил комнату родни Оси в жилье воровского премиум-класса. За прошедшие века на стену нанесло немало листьев и прочего древесного мусора. И превратился боевой ход в подобие городского бульвара с кустами и мелкими деревцами. Красиво. Внизу шумел город, пролетали экипажи, звенел вдали трамвай, куда-то торопился рабочий люд после тяжелого трудового дня. А мы сидели, свесив ноги со стены, потягивали прямо из горла отличное пивко, наслаждались багрянцем на деревьях, игрой теней у загоравшихся уличных фонарей и вели неспешный разговор. И только сейчас до меня вдруг дошло, что я действительно в Москве, в златоглавой – вон, сколько куполов сияют, только руку, кажется, протяни. А если сомневаешься, повороти башку на сто восемьдесят градусов – Кремль, сэр! Хоть с орлами на башнях, а не со звездами, но все ж тот самый воспетый в песнях Кремль и примелькавшийся в новогодних телезаставках. Сердце страны! И я здесь, в двух шагах, усевшись на задницу поудобнее…

Изя и Ося мне нравились. Простые ребята. И очень дружные. Как рассказал еврей, Изосим его, можно сказать, спас, когда из Китай-города выселяли иудеев по приказу активного антисемита и не менее активного «петуха» великого князя Сергея Александровича. Двадцать тысяч человек тогда выперли из столицы, но только не Изю. Не захотел уезжать, и всё! Сирота семи лет отроду, он спрятался в одном из убежищ, которые пронизывали гетто, как дырки швейцарский сыр. Когда опустевшие дома стала заселять разная голытьба, Ося столкнулся с Изей. Сперва подрались до крови. Потом побратались. Изю приютила тетка Оси, у которой он и сам жил на положении приемыша. Так вместе и росли, учились взрослым играм и практически не расставались.

— Чем промышляете, братишки?

— Да всем помаленьку. К серьезным делам нас не допускают. То белье где своруем. То с пьяного шапку сорвем. То голубей наловим на чердаках, да и продадим их в ресторан. А уж там эти птички сойдут за дорогую дичь.

— А мечта у вас есть?

Парни оживились.

— А то как же! Ждем, пока Манька из нашего дома подрастет. Справим ей билет и станем хипесниками.

— Это как?

— Как-как, обычное дело. Манька клиента в дом приведет, за ширмой устроит, а мы тут как тут. Бумажничек хвать – и тикать.

— Постойте! Вы хотите свою юную соседку в блядь превратить?

— Почему в блядь? – удивились парни. – Нормальная профессия. Не целка какая-то без билета, а бланкетка. Осмотр у доктора, отметка в полиции и все такое.

Я вздохнул. Мне ли парней осуждать? Тут жизнь у людей тяжелая. Порой тухлятине рады и последним обноскам, на которые без слез не взглянешь. В мастерских гнут спину от зари до зари, без выходных. Голодный народ прет из деревень и хватается за любую, самую копеечную работу. Ночуют на улицах, прямо на булыжной мостовой.

— Вась, – по-своему оценили мою реакцию парни. – А куда нам еще податься? Не в банщики же идти?

— А чем плохо людей мыть?

— Мыть? – парни заржали, вспугнув стаю воробьев. – Банщиками прозываются те, кто на вокзалах промышляют.

— А причем тут баня?

— Не баня, а банхоф. Вокзал по-польски, – пояснил Изя, открыв очередную бутылку не особо крепкого бархатистого «Черного» со сладковатым вкусом от пиво-медо-варенного товарищества «Калинкин».

Эти два красавца не видели себе иного пути, кроме воровского. Правильно говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.

— Я так понимаю, Пузан сейчас масть держит в Китай-городе. Авторитет? Иван или как там у вас говорят?

— Не Иван, – помотал головой Ося. – Иваны – это те, кто имя свое скрывает в остроге. Просто весовой. Или Матка, старший вор.

— Чем он на жизнь раньше зарабатывал? Карманник?

— Карманник, маравихер – это самый авторитет среди воров. Не, Пузан попроще, но тоже из «аристократов». Он мойщиком прежде был.

— Мойщик?

— Это те, кто в поездах промышляют. Особый талант нужен человека заговорить.

— Зачем?

— Вот сядет мойщик в купе с «грачом» и давай мешать ему заснуть. Все время пристает с разговором. «Какая станция»? «Скоро ли доедем»? И все такое. Доведет человека до такого состояния, что он сам во сне забудется, как в обморок провалится. Тут и бери у него из карманов все что угодно.

— Я заметил. Пузан мастак говорить на разный лад. И по фене. И по ветошному. Правильно слово употребил?

— Все верно. Ха, глядишь, ты, Вася, скоро застучишь по фене как блатной. А еще у нас говорят «ветошный кураж». Это про человека, навроде тебя. Который в минуту опасности ни в чем не меняется, оставаясь спокойным – будто не как вор, а как честный-пречестный, – пояснил мне Изя и с жаром добавил. – Держись Пузана – не прогадаешь. Он тоже из таковских.

Парни, перебивая друг друга, рассказали, как главвор добился авторитета. Он сделал себе имя среди воров следующей выходкой. «Помыл» как-то раз деньги у одного купца в вагонном купе. А купец оказался стреляным зайцем. У него уже как-то украли 25 тысяч в поезде, и он решил над «мойщиками» пошутить. Забил подкладку резаной бумагой, придав ей вид «колодок»[3]. Вот Пузан ее и вытащил. Через некоторое время к купцу на улице подходит молодой человек.

— Скажите, это вас обокрали на 25 тысяч?

— Да.

— А потом еще на 20?

— Да-да, поймали? – с надеждой спрашивает купец и… получает пощечину.

— Впредь будете знать, как шутить с ворами! – говорит ему Пузан (а это был он), прыгает в коляску и уезжает.

— Вот такой он лихой вор! – завершил свой рассказ Ося.

— Ночь на дворе, ребята! – поднялся на ноги Изя. – Пора «бекасов» гонять.

Мы перелезли через подоконник обратно в комнату. Зажгли побольше сальных свечей. Вылезшие на разведку клопы заметались по стенам и полу. И стали гурьбой набиваться в проделанные заранее отверстия. Парни внимательно следили за бегством кровопийц. Когда в дыре их скапливалось достаточно, наглухо затыкали ее чем-то вроде комочка смолы. Я же просто метался по комнате и плющил гадов ногами. И счет изведенных врагов рода людского был явно не в мою пользу.

Когда все отверстия были залеплены, парни встали плечом к плечу и затянули нечто вроде «вечной памяти».

— Ну вот и все! – радостно воскликнул Изя. – Теперь заснете, как у Христа за пазухой.

Если бы! Когда, проводив Изю и Осю, улегся на тощий матрас, набитый конским волосом, сна не было ни в одном глазу. Мне не давало покоя воспоминание о посещении банка.

А что, если предложить Пузану, устроить налет? Вломиться толпой. Пистолеты навести на кассиров. Откроют несгораемые шкафы как миленькие. Главное – уйти, не спалившись. Плёвая работенка, если разобраться. Можно по минутам расписать план, наметить пути отхода, заранее подготовить лежки и тайники. А потом Америка…

«Эх, Вася, Вася, – укорил себя я. – Выйдет у тебя с совестью договориться? Решил в грабители податься? Но ведь можно и так рассудить: вот – уголовники, крадут – с того и живут. Если в тюрьму не загремят. Это одна сторона медали. Однако есть и другая – куда мерзее».

Я стал вслух перечислять, закладывая пальцы, морщась как от укола иголок. Террор, погромы, расстрелы без суда и следствия, убийства ни в чем неповинных, массовые грабежи, насилие, самое дикое воровство, поджоги, нападения средь белого дня…

«На фоне всего этого оголтелого разнузданного безобразия кражи, аферы и разбои уголовников кажутся цветочками. И тем не менее, нынешнее общество осуждает блатных и находит оправдания для всех остальных. Ну дикость же!»

Я вспомнил, как Плехов-младший мне рассказывал реакцию москвичей и многих городов на убийство великого князя Сергея Александровича. «Убили Сережу, и слава Богу!» Разве это – нормально?! Разве можно радоваться трагической гибели живого человека, пусть он и является, как считают, виновником Ходынки?

«Интеллигенты! Совесть нации, ёксель-моксель! Банкеты устраивали на радостях! Ох, дождутся благородные, когда за ними самими придут. Тогда завопят: полиция, полиция! А где твоя полиция? Всю разогнали, как вы и просили. Да даже если не придут. Разве по-христиански желать смерти ближнему?

Вот взять меня. Стыдно, когда думаю про налет на банк. А убийство – ни-ни. На войне одно дело, а гражданских жизни лишать – это не для меня. Убивать не буду из-за деньги – ни за что! Ни за какие коврижки, бочки варенья и корзины печенья. Харам! И даже в этом случае, налет без крови – стыдно. Но куда мне деваться? Без денег пропаду. А этим-то что нужно, буржуинам проклятым? Живут в тепле, жрут от пуза, коньяк попивают, певичек в кабинетах пользуют и, знай себе, раскачивают лодку. Орут на всех углах: чем хуже, тем лучше. И готовы оправдать любое преступление. Любое! Самое страшное! Взорвали бомбу, погиб мальчишка-разносчик. Бывает. Незапланированные потери. Суки! Нет, решено! Как только раздобудут мне паспорт, переговорю с Пузаном за налет. Коль буржуины хотят революции, пусть платят. Да и не грабить мы пойдем, а экспроприировать. Грабь награбленное, Вася. Не зевай!»

Заключив сделку с совестью и наметив подобие плана, я успокоился и попытался заснуть. Не тут-то было. Только задремал, как у меня сильно зачесались задница и бедро. Я зажег свечу, стянул подштанники и исхитрился рассмотреть, что случилось.

Мама дорогая! Роди меня обратно! По бедру протянулась цепочка красных точек, а на простыни обнаружились пятнышки крови. Не иначе как меня цапнул выживший кровосос. И, возможно, не один, а целая банда. Видать, за погибших и заживо замурованных братьев решили поквитаться. И больно так чешется, так бы и разодрал кожу ногтями.

«Ну, гады! Этого я вам не прощу! Завтра вам устрою с пацанами показательную казнь!»

[1] Воровской жаргон по кн. «Блатная музыка» В.Ф. Трахтенберга (1908) и «Словаря жаргона преступников» (1927): Дядя Сарай – простак; запоролся звонарь – заврался; загнать в пузырек, в бутылку – изобличить во лжи; ветошный – обычный человек, не преступник; шнифер, он же кассир – взломщик несгораемых касс; туза харить – заниматься педерастией; маргаритка - пассивный педераст; ходить по музыке – заниматься воровским делом; гастроль – выезд в чужой город для совершения аферы или кражи; рубль – кенарь, трешка – попугай, пятерка – петух, червонец – карась, сотня – блядь, тысяча – косуха; Черкес – кинжал.

[2] Шпана до революции – это нечто иное, чем в современности. Во-первых, так называли сидельцев в одной камере, которые, поставленные в одинаковые условия, становились похожими друг на друга, как долго прожившие вместе муж и жена. Но, похоже, так называли и приблатненных, кадровый резерв воров. Недаром бытовала поговорка: «чтобы сбить шпану, как она стала, черту и трех лаптей сносить мало». Заводиловка – квартира или комната, в которой жили «безглазые», то есть воры без документов.

[3] «Колодка» – то, что сейчас называется «кукла», пачка резаной бумаги с двумя настоящими купюрами сверху и снизу, с банковской упаковкой крест-накрест. А «кукла» – это столбик копеечных монет с двугривенными с каждого конца.

Глава 8. Первый экс комом? Часть 1.

Помощник уездного исправника на правах исправника Спиридон Харитонович Неровня откровенно манкировал служебными обязанностями и в рабочее время занимался тем, что в дамских романах называется загадочным иностранным словом адюльтер. Говоря по-русски, он со вкусом, толком и расстановкой наставлял рога своей супруге. Дамой его сердца являлась сдобная, как замоскворецкая купчиха, мещанка Василиса. Вот уже год длилась эта преступная связь, грозившая главному полицаю Белева отставкой без пенсии и побоями от скорой на расправу жены. Тем сладостнее были встречи любовников. Налет опасности, возбуждающей нервы, отличный афродизиак. Мысль о возможном разоблачении подстегивала любовный пыл Спиридона не меньше, чем выдающиеся стати и темперамент Василисы.

— Еще! Еще! – рычала страстная мещанка.

И Спиридон, пыхтя как паровоз, позабыв обо всем на свете, энергично делал «еще и еще». Так разошёлся, что даже не заметил, как в комнату проникли посторонние. Лишь яркая вспышка магниевого порошка, подобно ушату холодной воды, привела Тихона в чувство. Короткий искоса взгляд – и главный полицейский чин сонного купеческого города сипло захрипел и почувствовал озноб, хотя весь был покрыт горячим потом. Ручной фотоаппарат Кодак в руках неизвестного типа буквально возопил: все пропало, Неровня!

— Кажется, кто-то просил еще. Отчего же не сделать нового снимка? – раздался насмешливый голос. – Ну же, Ваше благородие, не стесняйтесь, не прячьте лица. Отличный ракурс.

Привыкший, что все перед ним заискивают, что все его боятся, полицейский чиновник 8-го класса тихо застонал сквозь зубы и упрямо отвернул голову к стене.

— Спиридон Харитонович! К чему упорствовать? Так и будете прятаться? Мы никуда не торопимся. Впрочем, дело ваше. Можем и супругу вашу позвать, чтобы придать вам смелости.

Неровня не желал слушать доводов разума. Все также пялился в стену и лишь заелозил по окаменевшей Василисе, будто хотел, втеревшись в ее тело, навсегда исчезнуть из этого мира.

— Мне больно, Спиричка! И страшно, – взмолилась бедная мещанка. – Будь ты мужчиной, реши эту ситуацию.

— И правда, Вашбродь, как-то не по-мужски прятаться меж высоких грудей и пышных бедер вашей пассии. Еще один снимочек – и все придет в норму, обещаю, – участливо посоветовал неизвестный.

Врио исправника сдался. Приподнял голову, чтобы взглянуть в глаза мерзавцу. Снова магниевая вспышка. Когда Спиридон проморгался, он увидел, что на стуле, где прежде была разложена его форма, расселся молодой господин в соломенной шляпе. Он чистил ногти на правой руке острием огромного тесака, ясно давая понять, что не время геройствовать и вступать в бой за честь дамы. Да и боец из Неровни никакой. Его сабля – подарок от городских купцов 2-й гильдии – валялась на полу вместе со сброшенными со стула темно-зеленым сюртуком с одной петлицей на воротнике и барашковой шапкой с золотым прибором. Эту неуставную саблю любвеобильный полицай в первый и последний раз вынимал из отделанных золотом ножен, когда ему ее торжественно вручали. Револьвера он не носил. Да и зачем ему оружие? В тихом сонном Белеве, где купцов было больше, чем мастеровых, жизнь текла размеренно и неспешно. В городе даже отсутствовал полицейский пристав. Его обязанности выполнял все тот же Неровня, заменявший отбывшего в бессрочный отпуск по болезни уездного исправника.

— Что вы хотите? – хмуро и дерзко спросил Спиридон Харитонович.

— Сущую мелочь! Вовсе для вас необременительную. Вам надлежит исчезнуть на три ближайших дня из города, по возможности, прихватив с собой побольше полицейских чинов.

— Чтобы вы устроили грабежи и погромы?! – вскинулся Неровня и уселся, свесив ноги с кровати и уже не стесняясь своей наготы.

— Вовсе нет, милейший! Возьмите подштанники, – «соломенная шляпа» протянула нижнее белье помощнику исправника. Пока тот облачался, незваный гость продолжал объяснять расклад. – Грабежи, разбой – это не наш метод. Никакого уличного насилия. Никакой крови. За это можете быть спокойны.

— Так что же вам нужно, негодяи?

— Маленький сбор на дело революции. Добровольный! – главный «негодяй» внушительно потряс своим здоровенным ножом, заставив Неровню несколько поумерить обличительный пыл.

— Так вы революционеры!

— Вы очень догадливы, капитан Очевидность!

Хотя по Табелю о рангах 8-й класс соответствовал званию капитана, Неровня почувствовал себя задетым. Но в перебранку вступать не решился. Лишь уточнил:

— Что будет с фотографиями?

— Как что? Напечатаем. Хотите открытку на толстом картоне? Или что-то художественное в овальной рамке? Единственное, что не обещаю, так это адреса фотоателье на обратной стороне. Наш фотограф – большой спец по порнографическим карточкам, но афишировать свое мастерство – не в его правилах.

— Прекратите свое зубоскальство! Не нужны мне ваши открытки. Дайте гарантию, что, если я выполню ваши условия, фотографии исчезнут.

— За гарантиями – это вам в страховое общество «Россия», что в старой столице, на Лубянке. Вам придется довериться своей интуиции и простому соображению: к чему мне ваши изображения в стиле ню? Я, знаете ли, не любитель подобных штучек. Через несколько дней, когда вы вернетесь обратно, жизнь войдет в привычную колею.

… Я – а кто же иной мог быть тем негодяем в соломенной шляпе и с ножом Боуи? – вышел из дома мещанки Василисы. С наслаждением потянулся. Оглядел пустынный город с его каменными и деревянными домами, крепкими лабазами, уютными церквями, раздолбанными мостовыми и пасущимися у Оки коровами. Белев, погруженный в приятный послеобеденный сон, еще не знал, что в городе сменилась власть. Что он теперь в моих руках. Все его 28 купцов 2-й гильдии и шесть сотен 3-й.

А все началось в Москве, на квартире Пузана, когда я пришел за паспортом и разговором о налете на банк.

— Экспроприация? – удивился главвор, не спеша объявлять мне приговор за поддельный вид на жительство. – Удивительно, как совпало. Только что явился ко мне студент с точно таким же предложением, но масштабом повеселее.

— Он предложил экс? – уточнил я.

— Да, именно так и назвал. Понапридумывали новых словечек, – неодобрительно покачал головой Пузан. – Твоя идея, солдатик, с налетом на банк – очень сырая. Во-первых, не в моих правилах гадить рядом с домом. Очень не хотелось бы, чтобы здесь, в Зарядье, устроили большой шмон. Люди меня не поймут. Во-вторых, полиция в городе еще очень сильна и настороже. Начались забастовки рабочих, и Бог знает, что будет дальше. Быть может, скоро наступит анархия, и вот тогда придет наше время. А пока рано. В-третьих и главнее всего, никто не видел тебя в деле. Люди говорят, что у тебя есть ветошный кураж, но я-то знаю, каково это стоять под револьверами легавых…

Я усмехнулся. Знал бы Пузан, через что я прошел! Пулям, картечи и шашкам не кланялся. Смерти смотрел в лицо сотни раз. Но он в своем праве: главвор действительно не видел меня в деле.

— Ты не усмехайся, Вася. Я вижу, что тебе записать ножичком человека – плевое дело. Но сам же говорил: я не вор. Это мы едим прошеное, носим брошенное, живем краденым. А ты? Иван с Волги?[1] Сможешь нарезать винта от борзого? Или так все подготовить, чтоб как по маслу прошло?

— Объясни, что хочешь.

— Предложил студент аферу невиданную. Еще никто так не делал. Хочет раком целый город поставить и потрясти купчин за мошну. Он уже в Москве провернул нечто подобное. Рассылал письма с угрозами: мол, так и так, гони лавье на революцию, не то взорвем магазин. И ведь кое-кто купился, отстегнул на карман. Но не все. Несколько раз чуть не попался. Так что верным такое дело не назовешь.

— С несколькими – и то не прокатило. А тут целый город. О каком хоть речь?

— О Белеве в Тульской губернии. Он к нему давно присматривался. Даже ездил туда жалом поводить. Рассказывает, что менты там – сонные мухи, а купцов – видимо-невидимо. И все, как на подбор, лохи.

— Без лоха и жизнь плоха? – подыграл я Пузану, сообразив, что интерес к Белеву возник после знакомства Бодрого с Робким.

— Точно! – рассмеялся он. – В общем, Вася план такой…

Идея была в том, чтобы взять на понт все купеческое сообщество. Припугнуть нескольких, разослать письма остальным и собрать по максимуму у испугавшихся. Если вмешается полиция, дать ей бой. Или попытаться ее нейтрализовать, прихватив на любовнице местного исправника, вернее его помощника, заменявшего начальника.

Я послушал. Кое-что прикинул к носу.

— Понтоваться так понтоваться, но только по моим правилам!

— Растолкуй!

— Никакого, как вы говорите, клюквенного кваса, то есть, без крови. Нужно несколько бомб. Пистолеты. И фотоаппарат.

— Давай подробности. А за бомбы и стволы не беспокойся. Студент берется все решить.

Изложил.

— Может, и прокатит, – задумчиво молвил Пузан. – Так никто раньше не делал, но новые времена – новые возможности. Отчего бы и не попробовать?

— Тем более, для тебя никакого риска. На меня все хочешь скинуть.

— Не зовут вола пиво пить, зовут вола воду возить!

— Меня волом считаешь?

— За тобой должок. Тебя я принял, обогрел, обласкал, ксивой снабдил. Варнацкое слово на варнацкую честь: справишь работу, за паспорта денег не возьму. Но мотю – долю, по-нашему – мне отстегнете в четверть.

— Люди нужны. Вдвоем с Беленцовым не управимся.

— Заберешь с собой молодых. Изю и Осю. Пора их к делам привлекать. Шустрые. Выпусти с ложками в поле на воробья – загоняют!

Я отчетливо понял, что Пузан не верит в успех предприятия и серьезных людей мне не даст. Но готов поддержать на первоначальном этапе, сведя подельников вместе, важно понадував щеки и этим ограничившись. А дальше – как вывезет. Срастётся – он в прибыли. Не срастётся – умер Максим, да и хрен бы с ним. Умирать я не собирался.

… До Белева добрались по железной дороге. Можно сказать, проскочили на тоненького. Не сегодня завтра начнется всероссийская политическая стачка. Жизнь в стране замрет, и, в первую очередь, все перевозки и телеграфные сообщения. Обстановка всеобщего бардака нам на руку. Но как мы будем выбираться в Москву после завершения экса, который правильнее было бы назвать разводом на доверии, – этот вопрос больше всего волновал Сашку Беленцова.

— Не боись, студент, все учтено! – успокаивающе выдал я и похлопал себя по карману, где притаился бельгийский браунинг. – Ты свою работу сделал, оружием нас обеспечил. Теперь мой черед. Прорвемся, лихие налеты!

Юный эсер не соврал. В Калуге, через которую мы ехали в Белев, он ненадолго отлучился и вернулся к самому отправлению поезда с увесистым саквояжем. В нем обнаружились несколько новеньких пистолетов и две жестяные коробки из-под конфет – те самые бомбы, которые я заказывал. Не иначе как товарищи по партии поделились. По-моему, сейчас в России проще найти захоронку с украденными винтовками или лабораторию взрывников, чем вменяемого человека.

Трястись в поезде в компании с адскими машинками – то еще развлечение. Но Бог миловал, добрались благополучно. И столь же успешно прошла акция по обезглавливанию полиции уезда. Неровня купился как последний лох, настолько грамотно Изя изобразил профессионального фотографа. А снимки? Ну какие снимки, если человек впервые взял в руки ручной Кодак? Магнезию подпалил, аппаратом на публику потряс – и всех делов! Как однажды заявил мне мелкий поганец в детском саду, отбирая у меня горшок, наглость – второе счастье! На всю жизнь запомнил. С этой аксиомой я готовился познакомить купеческое сообщество Белева в невиданных прежде масштабах.

И первым на очереди – Дормидонт Мудров, папаша Робкого. Я-то, грешным делом, думал, что наипервейшим среди гильдейских городских капиталов является Прохоровский, основателя торговой марки «Белевская пастила» Амвросия Прохорова. Или семья Сорокиных, торговавшая конопляным маслом. Но нет, Мудров всех побил размером оборота от продажи пеньки, отправляя по Оке многочисленные барки на два миллиона в год. Вот к нему я и направился в компании Бодрого, которому отводилась роль главного балабола.

Разговор с Мудровым вышел тягомотным. Классической такой купчина: сам себя поперек шире, сюртук до колен, сапоги бутылками, борода лопатой. И считающим революцию глупой затеей, вредящей торговле. Свобода слова, собраний и даже прямые выборы в государственную Думу – глупости все это, господское баловство.

— Баловство, говорите? – не выдержал я и вмешался. – А ну как встанут все заводы? Или склады с товаром полыхнут? Или придут к вам победившие пролетарии и спросят: что ты сделал, сукин сын, для дела революции? И наганом в харю: отдавай награбленное!

Для убедительности я вытащил вороненный браунинг и пощелкал переключателями предохранителя с «sur» на «feu» и обратно. Собравшийся послать меня подальше за «харю» и «сукиного сына» Мудров подавился словами. Смотрел, как кролик на удава, то на пистолет, то на шрам на моем горле.

— Хорошая машинка М1900. Семизарядная. Никакой, говорят, отдачи и отклонения от прицельной линии, – поделился я с купцом. – И дешевая. Всего-то 22 рубля. Но революции нужно много таких машинок. И пулеметы! Без пулеметов нам никак. Враг так просто не сдастся.

Купец крякнул и полез за лопатником. Я придержал его руку.

— Нам от вас денег не нужно, – Дормидонт испуганно вздрогнул. – Вернее, пригодится и ваш взнос, но не сейчас.

— Я не понимаю! – чуть не дал петуха озадаченный купец.

— Полагаю, вы в городе вес имеете немалый. К вашим словам люди прислушаются.

— Всенепременно.

— Вот и соберите вечерочком у себя в доме самых богатеев. А мы с ними потолкуем о нуждах революции.

— Упрутся. Народ у нас тугой.

— А мы их подтолкнем. Рванем перед встречей какой-нибудь склад. У вас есть конкуренты? Можем друг другу помочь.

Мудров сцапал широкой ладонью свою бороду. Погрузился в глубокие раздумья. Вдруг его глаза озарила вспышка какой-то идеи.

— Мой! Мой склад сожгите!

— Ваш?!

— Мой, – кивнул Дормидонт. – Он у меня застрахован. Если дадите мне немного времени, самую лучшую пеньку вывезу, а на ее место заброшу отходы.

— Да вы, смотрю, умеете торговаться за первый сорт, – польстил я купчине. – В таком случае услуга за услугу. Как бабахнет, бегите по дружкам-знакомым и всем в уши лейте: нужно со страшными бомбистами договариваться.

— А полиция?

— А что полиция? Мы у вас поживем. Здесь-то нас искать никто не будет. Да особо и некому. Единственный офицер отбыл на несколько дней по срочной надобности.

Не сказать, что идея заполучить первый в Белеве отряд революции в качестве гостей Мудрова сильно воодушевила. Но перспективы прибыли перевесили все доводы осторожности.

— Была не была! С пенькой-то я нонче в пролете из-за этих ваших забастовок. С деньгами все одно лучше. Закусить не желаете, чем Бог послал?

… Славно отобедав в доме купца и воздержавшись от десерта, мы, не откладывая дело в долгий ящик, быстренько сбегали подорвать Мудровский склад. Беленцов поколдовал с коробкой из-под монпансье. Вылетел с вытаращенными глазами из дверей большущего сарая, забитого пенькой.

— Тикаем! Ща рванет!

Ну мы и рванули. Задами, а не по улицам, по которым нет-нет, но шлялись разные еще непуганые личности. Вслед нам основательно долбануло, мигнула вспышка, потянуло теплом. Где-то вдали зазвонил колокол на пожарной каланче. Не оглядываясь на дело рук своих, мы поспешали в дом купца, где нас поджидал горячий самовар и отличная белевская пастила.

— Хорошо пошла! – сообщил я Бодрому, не снижая скорости. – Думал, фуфло – ваши бомбы.

— Обижаете, Командор! Бомбы – первый сорт! А вы, можно сказать, первооткрыватель. У воров есть такая профессия – кипер. Это тот, кого нанимают для поджога застрахованного склада. Но взорвать – это что-то новенькое. Как думаете, Мудров нас не сдаст?

— Он наш теперь с потрохами. Но на всякий случай я Изе и Осе поручил за ним последить.

Дормидонт не подвел. Пока мы чаевничали в его гостиной, он как оглашенный носился по городу и созывал купечество на тайную сходку «Союза меча и орала». Нет-нет, но мне то и дело приходила в голову эта аналогия. Но хотелось все сделать внушительнее, театральнее и основательнее. 500 рублей, собранные великим комбинатором, меня не устраивали. Тем более, в моем распоряжении не «мощный старик» прекрасного роста, а вполне себе цветущий Бодрый, которому так хотелось сунуть в руки что-нибудь вроде революционного маузера.

— Эх, мне бы костюмчик матроса и пулемётную ленту через плечо, – сокрушался я из-за недостатка реквизита.

— Зачем? – пучил глаза Беленцов.

— Тебе не понять. Молодой еще. Подрастешь – увидишь. Если полиция не поймает.

— Типун вам на язык.

Я проигнорировал восклицание нервничавшего Сашки и оглядел его с ног до головы.

— Надо тебе красный бант, что ли, пришпилить на грудь. И мне. Хорошо, что я догадался хоть это с собой захватить.

Чеканным шагом, выпятив подбородки и придав глазам стальной блеск, мы плечом к плечу промаршировали в гостиную. Народу собралось не меньше трех десятков. Слухи о взрыве, о том, что это лишь первая ласточка, что помощник исправника исчез как не бывало, что вся страна, а с ней и Белев заодно, вот-вот сорвется в штопор, изрядно наэлектризовали городскую атмосферу. Мудров умудрился добавить свои пять копеек в нарастающую панику и колоссально нас отрекламил, выставив полнейшими отморозками. Когда мы появились в тесно набитой зале, из которой пришлось убрать всю мебель, чтобы все поместились, нас встретили встревоженные, испуганные и возбужденные лица.

— Жги, Бодрый! – напутствовал я товарища, а сам принялся зыркать на всех из-под нахмуренных бровей и демонстративно мацать рукоять своего ножа, который специально вывесил на поясе на всеобщее обозрение.

— Пока революционный народ собирается с силами … Сознательность масс… Вихри враждебные… Россия вас не забудет… Последнее усилие, и ненавистный трон рухнет, подгребая под собой… – заливался соловьем Беленцов.

Я не прислушивался к тому, что он пытался намитинговать. Поймал момент, когда оратор начал выдыхаться, и рявкнул на всю залу:

— Вопросы?

Вопросы были. Да еще какие. Из разных углов понеслось:

— Вы только с пенькой склады взрываете?

— Когда ожидается созыв Государственной Думы?

— Почем сейчас похоронить конкурента?

— Революция не нуждается в мануфактурном товаре по сходной цене?

— Что вы хотите сделать с полицией? Вовсе упразднить? Заменить ее на милицию?

— Кто может гарантировать, что городские цеха продолжат работу и не присоединятся к всеобщей стачке?

— По сколько нам сбрасываться, господа революционеры?

В этом бедламе пришлось повертеться. Насколько я понял из просмотренных фильмов о революции, главное в деле общения с массами – это обещать всем золотые горы. Имидж – наше все! Только так можно получить мешок червонцев за уши от дохлого осла.

— Так все-таки, господа-бомбисты, вы будете собирать взносы или как?

Вот и настал момент истины. Сейчас или никогда!

— Вы принимаете нас за дешевых вымогателей? – передернул я плечами, как боксер перед схваткой, и презрительно оглядел достававших бумажники купцов. – Взносы? О чем вы? Здесь собрались лучшие люди города. Но за стенами этого дома остались сотни торговцев Белева. Они, как и вы, только и мечтают, как поддержать своим трудовым червонцем святое дело освобождения народа. Предлагаете нам ходить от двери к двери с протянутой рукой? Нет, так дело не пойдет. Назначьте место, где мы встретимся завтра. Желательно что-то публичное. И там, в присутствии выборных людей, нам торжественно вручат собранную сумму. Со всех, а не только от вас.

— И много ли собирать? – раздался из толпы заполошный возглас.

— Для такого города, как Белев, думаю, тысяч пятьдесят станет достойным вкладом в поддержку Великой Русской революции.

— Ох! – разом вырвалось из нескольких глоток.

— Вы с ума сошли, Командор? – зашептал мне на ухо Беленцов.

[1] Иван с Волги — хулиган, держащий себя гордо и разыгрывающий роль много испытавшего. Нарезать винта от борзого – сбежать от агентов сыскной полиции.

Глава 9. Первый экс комом? Часть 2.

— Вы с ума сошли, Командор? Как можно было отказаться от живых денег? – продолжал неистовствовать Бодрый, когда все участники тайной вечери разошлись. – 50 косых! Да кто их нам даст?!

— Не дрейфь, салага, и учись, пока я жив. Если бы мы сегодня взяли деньги, нас бы из города не выпустили. Сочли бы мелкими жуликами, с которыми должно поступать как с конокрадами. Натравили бы на нас орду своих приказчиков, и никакая бомба – у нас, кстати, одна осталась – нам бы не помогла. Отобрали бы все до копейки и кости переломали в труху. Оно нам надо?

— Но пятьдесят тысяч!

— Проси больше, дадут больше – все просто. Впрочем, торговаться я не намерен. Ложись-ка ты спать, паникер. Утро вечера мудренее.

Не скажу за мудрость, но утро точно выдалось сытным. Отлично выспавшись на купеческих перинах, я не менее отлично позавтракал. Простая кухня, экологически чистая молочка, сметана, в которой ложка стоит – лепота! И никто не беспокоит. Полиция словно повымерла. Я слегка побаивался, что какой-нибудь ретивый служака решится нас побеспокоить. Но все было тихо, как доложили мне позевывающие Изя и Ося. Никакая исполненная служебного рвения особь в мундире не подкрадывалась задами к дому Мудрова, чтобы нас сцапать. Отсутствие офицеров самым фатальным образом сказалось на боеготовности оставшейся в городе стражи порядка.

Поручив парням новое дело, я приготовился ждать. Беленцов мне активно мешал. Нарезал вокруг меня круги. Но стоило ему раскрыть рот, чтобы выдать очередную нелепость, как он видел мой крепко сжатый кулак.

Наконец, часы отбили два часа пополудни.

— Пора!

Я встал и потянулся. Проверил, чтобы ничто не помешало быстро выхватить браунинг и горлорез. Нам предстояло посетить городской сад. В конце его красивой главной аллеи стоял одноэтажный белый домик, где была назначена встреча с делегатами от купеческого сообщества Белева. Если полиция и решится действовать, то только там – среди дубов и кленов с облетевшей листвой.

Не решилась. Встреча прошла без эксцессов и где-то даже до обидного обыденно. Мне вручили саквояж. Заверили в своей полной поддержки революции. Поблагодарили за знакомство.

— Мы еще увидим вас на трибуне Государственной Думы! Счастливы, что вы выбрали наш город!

— Всегда пожалуйста! – расшаркался я, пряча улыбку. – Рад! Очень рад! Обещаю не злоупотреблять!

— Ну что, вы! Приезжайте!

Беленцов – сволочь такая – не выдержал и закряхтел, пряча рвущийся наружу смех.

— Господин главный бомбист! – придержал меня на выходе Мудров. – Не сочтите обидным. Это лично вам. Процентик, так сказать, за услугу.

Он сунул мне пухлый конверт и затряс мою руку на прощание. А что я, косой? Принял подношение, поблагодарив сухим кивком головы. Сделка с самолюбием? Три раза «Ха!», ёксель-моксель!

Мы с Бодрым бодро пересекли аллею, потея от напряжения. Ждали возможной засады, но все было тихо. Около входа в сад нас ждали две тройки и мои хлопчики из Зарядья. Расселись по парам на кожаных сиденьях. Саквояж полетел в ноги.

— Но, залетные!

Тройки сорвались с места, звеня колокольчиками на весь Белев. Вылетели из города. Пересекли наплавной мост через Оку. Дежуривший тут полицейский проводил нас равнодушным взглядом. Выбрались на дорогу на Тулу. Я встал в полный рост и оглянулся. Погони не было. Посмотрел вперед. Нас ждали сосновые боры. Сильный порыв ветра сорвал с моей головы скомпрометированную соломенную шляпу. Взлохматил волосы. Остудил разгоряченное лицо.

— У нас получилось! – орал сзади Сашка, не замечая пыли, летевшей от моего экипажа.

«Действительно получилось», – в кой-то веки согласился я с Бодрым.

… Ребята смогли нанять две отличные брички с весьма резвыми лошадками. Обычно тройки использовались зимой, когда все, кто мог себе позволить, носились на санях. Существовала даже примета у купцов – прокатиться на тройке по первому снегу, чтобы не оставляла удача в делах. Но сейчас, в октябре, спроса на тройки не было. Те, кто отъезжал на них на заработки в Москву, спешно возвращались по домам из-за обстановки в столице и прятали в лари свои щегольские наряды. Везти нас в столицу кучера бы не согласились ни за какие коврижки. Но это и не входило в мои планы. Дорога нам лежала в ином направлении.

Сперва, чтобы запутать будущее расследование, если оно случится, мы двинулись в сторону Тулы. Проехав за Одоев, свернули на север и устремились к Алексину. Парни отсыпались после бессонной ночи. Я же, весь на адреналине, изводил себя вопросами.

Никак не мог понять, что мной двигало. Что за волну я оседлал? Зашкалил уровень тестостерона в крови? Или что там отвечает за эйфорию? Дофамин? Серотонин? Пофиг, где я и где биология?

«Не знаю, ветошной, не ветошный, но кураж точно был и никуда не делся. Откуда только все взялось – понимание, как действовать без ошибок? Правильно потом скажет вождь мировой революции: «из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк». Цирк я устроил. Что ж до кино, то оно, похоже, мне в голову целую гангстерскую программу заложило. Сфоткать помощника исправника? Я ж в «Однажды в Америке» подобное подсмотрел. И у прочих моих поступков, если глубоко копнуть, можно найти параллели в отсмотренных мной фильмах. Интересно, сколько мы все-таки хапнули благодаря моему куражу?»

Хапнули мы, как оказалось, не слабо. На первой же большой стоянке в селе Дубна, пока давали отдых лошадям, мы заняли большую комнату в проезжем постоялом дворе. Полузаброшенная, грязная до омерзения, с жуликоватыми владельцами халупа – и гора кредитных билетов на рассохшемся от древности столе. Сюрреалистичная картина: кругом дохлые мухи, а мы, знай себе, лопатим бабло, чтобы понять, насколько соответствуют мои запросы щедрости купеческого сословия. Оказалось, мы даже переплюнули план. Когда я добавил в общую кучу деньги, полученные от Мудрова (я же не крыса какая-то, чтобы «загамать», как говорят блатные, часть добычи), перевыполнение составило более 10 процентов. Вот мы стахановцы с большой дороги!

У Изи и Оси глаза по пять копеек! Такого количества денег они в жизни не видели. Не понимали – видно опять же по глазам, – что делать со своей долей? Была предварительная договоренность: мне, Пузану и Беленцову – по четверти, а пацанам оставшиеся 25 процентов. То есть им причиталось порядка четырнадцати тысяч рублей. Да за такие деньжищи в трущобах Китай-города порвут на британский флаг и «здрасьте» не скажут!

— Изя, Ося! Не вздумайте отдавать свои деньги на хранение Пузану. Сделаете так – я за вашу жизнь и медяка не дам.

— А что же нам делать? – чуть не заплакали парни.

— Меня держаться. Про банки слышали? Есть такая услуга – аренда сейфа.

Насчет сейфа я точно не был уверен, но о том, что так называемые «безопасные ящики» уже существуют, узнал в Банке общества взаимного кредита.

— Это что же, мы, как буржуи, теперь будем деньги в банке хранить? – изумился Ося.

— Слушай, что тебе человек говорит! – толкнул его локтем Изя. Ося ответил своим.

— Так, ша! Нам сперва нужно до Москвы добраться! – прервал я разгорающийся спор.

— Вот именно! – влез Беленцов. – Как? Хотелось бы услышать план, Командор.

— Я тебе, Бодрый, уже говорил: у меня все продумано. И да, вот еще момент. Все самые удачные преступления оборачиваются пшиком из-за жадности. Да-да! Золото застит глаза, и люди начинают совершать дурацкие поступки. В итоге, ни денег, ни свободы, ни, порой, самой жизни. Услышьте меня! Я, в первую очередь, к тебе, Бодрый, обращаюсь. Никакой самодеятельности! Никаких ненужных телодвижений.

— Чего это сразу я?! – обиделся Сашка.

— Больно продуманный! Потому так и знай: я слежу за тобой, – я почти ткнул растопыренными пальцами себя в глаза, а потом указал «козой» на Бодрого.

Тот сморщил обиженную моську. Плевать. Была бы возможность, саквояж приковал бы к руке наручниками. Чтобы меньше соблазнов возникало у подельничков. Одно успокаивает: все трое – не профи. Мозги еще не трансформировались. Наверное.

Сгреб деньги обратно со стола в саквояж.

— Ну, что? Погнали?

К утру мы добрались до Алексина. Отмахали порядка 150 верст. Наглотались пыли, хорошенько протряслись. Но никто не роптал. Расстались с кучерами у чайной, где позавтракали. Двинулись неспешно в сторону Оки. По дороге я прикупил себя кепку-восьмиклинку, чтобы не выделяться в толпе непокрытой головой.

— Вы, Командор, в этой кепке смотритесь еще опаснее, чем раньше, – сугодничал Бодрый. – А это что за знакомая личность?!

— Сюрприз! – радостно воскликнул я и замахал свободной рукой, приветствуя капитана моторки Евстратыча. Его лодка неспешно покачивалась на воде, удерживаемая на месте швартовыми канатами.

… Не подвел Пузан, отработал свою долю. В его обязанность входило обеспечить нам пути отхода с использованием новейших технических средств. То бишь всеми правдами-неправдами сподвигнуть знакомого мне капитана моторки на перевозку нашей группы под видом любителей водных прогулок. Октябрь, конечно, не самое подходящее время, но туристы – они такие энтузиасты… На этом строился мой расчет. Если будет погоня, по воде нас никто не догонит. И вряд ли кто догадается, что мы выбрали такой нестандартный вариант. Захотят нас найти, будут ловить на вокзалах Тулы или Калуги. Но никак не в Алексине или на Оке.

Как ни странно, но с учетом забастовки на «железке», водная прогулка – один из немногих реальных вариантов добраться до Москвы. Есть свои сложности – шлюзовая система, например, на отрезке от впадения Москва-реки в Оку до южных окраин столицы. Но она вполне преодолима. Как и закупка бензина в аптеках по дороге.

Зарычал запущенный двигатель. Помощник Евстратыча, вертлявый смазливый блондинчик в латаной тужурке, отдал концы. Не помер, конечно, а лишь канаты отвязал.

Поплыли. Или пошли? Полетели!

В моторке, рассчитанной на большую компанию, расположились с комфортом. Нам даже не мешал здоровенный металлический ящик, расположенный почти посредине лодки чуть ближе к корме. За ним прятался от случайных брызг двигатель в шесть лошадиных сил, которого хватало, чтобы двигаться со скоростью десять верст в час. По крайней мере, так утверждал Евстратыч, отбивавшийся от шквала вопросов, которыми его засыпали Ося и Изя. Им было неинтересно любоваться великолепным сосновым обрамлением берегов Оки или глазеть на баржи, забитые хлебом и прочими дарами среднерусской полосы. Техника! Молодость! Любопытство! По-моему, они даже забыли на время о саквояже и своей нехилой доле.

— А почему трубы нет?

— Потому что стоит четырехтактный двухцилиндровый двигатель.

— А как он заводится?

— Для запуска имеется два зажигания, – вразумлял технически безграмотных юнцов капитан. – Магнето, вращательное, и аккумуляторное, с особенно сильной искрой.

— Что такое искра, дядя Евстратыч?

— Это…

— А тактный – что за зверь?

— Это…

Ну пошло-поехало. Я отключился от болтовни у руля и даже перебрался в небольшую каюту на носу на два спальных места, чтобы мне не мешали дремать. Бодрый было дернулся ко мне со своими вопросами, но тут же был отправлен в пешее эротическое путешествие на корму. Как и неизвестный мне член экипажа, который – я был в этом почти уверен – не иначе как подсадная утка от Пузана. Из него такой же морячок-речник, как из меня артист эстрадного жанра с труднопроизносимым названием престидижитатор. Уж больно интересен ему мой саквояж. Глаз да глаз за этим типом. А дорога-то дальняя!

Долго ли нам плыть? Между Москвой и Алесиным по воде не меньше 350 верст. Реки петляют, в шлюзах заторы – Евстратыч стартанул нам навстречу в момент нашей посадки на поезд до Белева и поспел тютелька в тютельку. Ночью, перед самым нашим прибытием на берег Оки. Так что, считай, почти трое суток нам добираться. Хватило бы хавчика и питьевой воды… Впрочем, можем затариться провизией и бензином и в Серпухове, и в Кашире, и в Коломне.

… В столице пастилы мы оказались ровно через сутки.

— Евстратыч! Что у нас с топливом?

— Закупаться надоть. И масла моторного. Я специально подрулил поближе к складу Нобелей. Там цена лучше, только брать нужно не менее пяти пудов.

«Заправка» выглядела необычно. К самой большой среди десятков пристаней, облепивших берег за местом впадения Москва-реки в Оку, были пришвартованы плоские железные баржи с нефтью. Меж этих монстров затерялась – заранее не знаешь, не найдешь – низко сидящая в воде барка с симпатичным деревянным домиком в окружении пирамид из крепких жестяных бидонов. Каждый бидон содержал пуд бензина и был опечатан пломбой.

Капитан перепрыгнул на борт барки и через минуту разорался:

— Бога побойтесь! Отчего цена за облака улетела?

— Остатки продаем. Скоро и этого не будет, – устало сообщил из домика на борту чей-то голос. – Не слышали, что ль: в Баку еще в августе все промыслы сожгли. Заводы встали. Нету нефти в Баку.

— Что же делать? – растерялся Евстратыч.

— Что делать, что делать? – передразнил я старого моряка. – Не тормозить! Налетай – подешевело: было рубль – стало два! Дядя Вася платит!

— Сколько брать-то, Васечка? – засуетился капитан.

— Да сколько в твою лоханку войдет без ущерба для скорости.

— Так пудов двести. Осилишь?

Еще три дня назад мне и в голову бы не пришло так шиковать. Все изменилось. Деньги жгли ляжку. Но и голову терять не стоило. Я сообразил, что капитан на радостях размахнулся.

— Урезай осетра, кэп. У тебя вместимость лодки до 12-15 человек. Нас шестеро. Каждый из нас тянет пуда на четыре-пять. Сколько получается?

Евстратыч вздохнул. Птица Обломинго мазнула его своим крылом.

— 30 пудов возьмем. 75 целковых.[1] И еще четвертной за тару.

— Держи «катьку».

Кэп с помощником споро перекидали на борт тридцать бидонов, а сколько было пустых – сдали. Лицо его выражало одновременно и радость, и тревогу. Будущее виделось в черном свете, а приобретенный на халяву запас вдохновлял. Отогнал катер задним ходом от барки. Двинулся вверх по Москва-реке.

— Капитан, а масло? – напомнил ему помощник.

— Ох, голова моя еловая, забыл. В город нужно подняться. В аптеке маслом торгуют.

— Правь к свободному месту у берега. Я сбегаю, – услужливо вызвался морячок.

«Знаю, куда ты сбегаешь, – хмыкнул я. – На телеграф. Пузану весточку отправить: встречайте гостей. Ну-ну».

Место для швартовки нашлось быстро, как только миновали торговые пристани. Уютный затончик, и тропинка наверх. За нависающим берегом, густо поросшим деревьями, виднелись привычные золотые купола и маковка одной церкви, выступающая из многочисленных каменных кокошников.

Лодка ткнулась в берег.

— Давай деньгу на масло, – невинным тоном попросил помощник Евстратыча.

— С тобой пойду. Ноги разомну. Пацаны, – окликнул я Изю и Осю. Те недоуменно переглянулись, но сообразили, что я к ним обратился. – Лично вам приказ. Саквояж стеречь!

Я кинул пухлый баул с длинной медной застежкой на колени Осе и спрыгнул на берег.

Морячок задергался.

— Пошли, пошли, помощничек.

Он спрыгнул на берег за мной. Мы двинулись в город по полого поднимавшейся между деревьев тропе. Вышли в нечто вроде сквера и через него попали на длинную прямую как стрела улицу, обсаженную зеленью с обеих сторон проезжей части. За пышными кронами прятались уютные одноэтажные домики. Тянули к небу свои шпили купола большого храма с колокольней. Патриархальную тишину рвал гусиный гогот. Пыльная улица словно вымерла. Лишь одинокий прохожий в галошах на босу ногу спешил куда-то по своим делам.

— Уважаемый, – окликнул его. – Где телеграф? И аптека?

— Вы же на Почтовой, – удивился коломенец и махнул рукой в сторону центра. – Телеграф там. Только он не работает. Как и станция. Забастовка. А аптека там рядом, в двух шагах.

Я развернулся к морячку.

— Метро закрыто, такси не содит!

— Чаво?

— Таво. Не выйдет у тебя с Пузаном связаться.

Помощник Евстратыча сделал честные-пречестные глаза: мол, и в мыслях не держал. Пыхтел вслед за мной, когда я двинулся в сторону центра, загребая пыль ногами. В конце концов, не выдержал.

— Слышь, Солдат! Много подломили в Белеве-то?

Кличке я не удивился. И сам так представился ворам. И пока в Зарядье прятался, поджидая поддельный паспорт, шлялся по трущобам в старой своей одежке – в солдатской рубахе с бурыми пятнами на вороте, штанах старинного мундирного кроя и высоких стоптанных сапогах. Мой вид никого не удивлял. Напротив, оказался в масть. В итоге, меня Солдатом и прозвали.

— Откуда такой интерес? Досужие разговоры очень вредны для здоровья, – для наглядности ткнул в шрам на горле. Отпускаемая мной борода его прикрывала пока плохо.

Подсадной от Пузана закатил глаза и поспешил увеличить дистанцию между нами. Разговор увял не начавшись.

Нашли аптеку в окружении лавок, торгующих пастилой, рукодельным мылом, фирменными горшками, кудиновским фарфором, канаватными покрывалами и узорными платками. Приобрели синие эмалированные жестяные коробки с маслом. Пошли обратно, не позарившись на местную сувенирку.

— Гляди, Солдат. Телеграф закрыт, а банк работает, – «морячок» показал мне на приоткрытую дверь каменного домика в торце Почтовой практически на самом берегу.

Банк, размером не превышавший флигель, или, если верить вывеске, небольшая общественная ссудно-сберегательная касса, утопал в яблонях и кустах малины. Немудрено, что мы его не заметили, когда вынырнули из сквера получасом ранее. Задний двор одноэтажного здания под шатровой, крытой железом крышей выходил на Москва-реку.

В голове у меня будто щелкнуло. Вернулся былой кураж. Идея с налетом на банк никуда из головы не делась. Масштаб не тот? Ну и что? Почему бы опыта не набраться? Место – лучше не придумаешь – безлюдно. Пути отхода – то, что доктор прописал: вниз по заросшему бережку проскочить, никто и не заметит. А там и на моторочку – и поминай как звали. Охраны не видно. Если только внутри сидит фараон.

— Дай-ка мне масло, – окликнул я дувшегося всю дорогу «морячка».

— Зачем? – испуганно спросил он и прижал к груди жестянку, как будто я собрался из вредности лишить его последнего.

— В кассу заскочишь. Осмотришься. Тебя как звать-то?

— Никола Мокрый, из Печатников. Нешта собрался банк на гоп-стоп взять?! – жизнерадостно воскликнул московский гость Коломны из породы тех, кто хуже татарина. Мой личный рейтинг в его глазах в мгновение ока поменял знак с минуса на плюс.

Я нахлобучил на его встрепанные вихры свою кепку, чтоб придать вид посолиднее. Забрал из рук жестянки с маслом.

— Я с тыла зайду. Проверю черный ход.

— Я пулей!

— Не суетись внутри. В разговоры не вступай. Зашел, глянул, вышел. И дождись, пока я за домом не скроюсь. Догонишь на тропинке.

— Сделаю!

Дурачок, что с него взять? Ему даже не пришло в голову, что я могу преспокойно спуститься сейчас к моторке и отдать команду покинуть пастиловые берега. Или пастильничьи? Или пастильные? Тьфу! Не о том надо думать.

… Внутри кассы, казалось, спали все. Трое служащих, шикарный кот тигровой масти и вся операционная деятельность. Пробуждение для последней оказалось смертельным, для живых особей – шокирующим.

— Это не ограбление, а революционная экспроприация! – заорал я с порога.

Банкиры вздрогнули, до конца не проснувшись. Кот взвился в воздух, как валерьянки хлебнул, и исчез в финансовых закромах.

— Бомба! Взорву все к чертовой матери! – поддержал меня забежавший следом Беленцов, потрясая коробкой из-под конфет с торчащим запалом.

Громкий лязг внутреннего засова, красные платки из развязанных бантов, закрывающие нижнюю половину лиц налетчиков, конфетная бомба и браунинг в моей руке убедили кассиров и заведующего, что сегодня не первое апреля, а революционный октябрь.

—Руки в гору! – нагнетал я обстановку.

— Взорву! Взорву! – талдычил свое Сашка. – Какое право имели не поддержать всероссийскую стачку?!

«Вот отмочил, импровизатор хренов! Как бы и впрямь не учудил дурного! С него станется, с Бодрого», – крякнул я от досады, оглядел проникнувшихся виной банковских работников и успокаивающе произнес:

— Товарищ! Тут уже все всё поняли. Минируй входную дверь.

Беленцов опомнился и вернулся к исполнению наспех набросанного мною плана на берегу, когда вернулся с Николой к моторке.

— Действуем стремительно. Четко выполняем мои указания. Ося остается в лодке стеречь саквояж. Изя с револьвером залезает в кусты малины рядом с кассой и охраняет нам пути отхода по тропинке. В случае опасности – если городовой нарисуется – открывает огонь в воздух. Никого не убивать! Далее. Микола контролирует заднюю дверь и ищет дрын покрепче, чтоб ее подпереть, когда мы слиняем. Мы с Бодрым – внутрь. На все про все, не более пяти минут. И прошу тебя, студент, сдержи свои кровожадные инстинкты. Твоя задача – перекрыть миной входную дверь, чтобы все поняли: здесь были революционеры, а не какая-то шушера! Причем, так коробку привязать, чтобы она, не дай Бог, не шмякнулась на пол на глазах потрясенной публики. Забираем деньги и уходим к моторке, – таков был мой план.

Соорудив красные повязки на морды из отживших свое революционных бантов, мы ворвались в банк как заправские гангстеры. Сопротивления не встретили. Как и какой-то помощи от финансистов. Несчастные провинциальные кассиры попадали на пол и закрыли головы руками. С превеликим трудом мне удалось одного расшевелить, чтобы открыл несгораемый шкаф.

Н-да, не густо. В отделении банка не набралось и двенадцати тысяч рублей. А что я хотел? Не ждать же миллионов в задрипанной ссудной кассе?

«Что-то ты зажрался, джентльмен удачи из будущего! Раньше-то не было гроша, а тут алтын в крупных и мелких купюрах».

Свалив кредитные билеты в одолженный у Евстратыча мешок, грозно объявил:

— Внешнюю дверь не открывать, к решеткам на окнах не подходить, по залу не бегать. Как взорвется задняя дверь, тогда можно и на выход.

— А нельзя ли без взрывов, господа революционеры? – раздался с пола дрожащий голос.

— Революция и взрывы – близнецы-братья!

— Ик! – раздался звук обреченного согласия.

Сашка уже возился у задней двери. Как только я выскочил, он вместе с Николой подпер створку обрезком крепкой доски, установленной наискось по принципу полицейского запора.

— Изя! Ноги! – негромко окликнул я младшего члена команды лихих налетов.

Взъерошенный и оцарапанный, он выбрался из малинника, размахивая револьвером.

… Моторка резала гладь Москва-реки, обгоняя неспешно плывущие баржи, которые тянули кони, бредущие по берегу[2]. Излучины, мели, бесконечные петли реки, шлюзование с пребыванием в камере от 45 минут до часа – все эта речная экзотика очень скоро мне всю душу повытягивала.

— Евстратыч, – позвал я капитана в каютку на приватный разговор. – Есть место, где река близко подходит к «железке»?

— А как же! У деревни Колонец. От нее до Быково рукой подать через поля.

— Знаю я ту местность, – влез в разговор Беленцов, сидевший с нами в каютке на койке. – Дачные поселки там. Сосновые боры за железкой. И не одна станция, а еще несколько платформ. Думаешь, поезда уже пошли?

— Думаю, что нас в Москве может ожидать ненужная встреча. Без оркестров и цветов, но с волынами на кармане. Лучше перебдеть. Ты как, кэп, не испугаешься воров?

— А чего мне их бояться? Я свою работу сделал. Даже сверх плана, – хитро прищурился он.

— Вот тебе тысчонка за перевыполнение. Заявится полиция с вопросами, скажешь разбойники под револьверами заставили до Москвы отвезти. Если деньгами светить не будешь, никто тебе ничего не сделает.

Евстратыч благодарно закивал. Засунул деньги за пазуху.

— Потом надежнее перепрячу.

— Дело! Позови Николу.

Мокрый прибежал. Сунулся в каюту.

— Держи, помощник, свою мотю.

— Солдат, век воли не видать, фартовый ты казак. Возьми меня в свою банду, – взмолился Никола, пересчитав полученную от меня «косуху».

— Не получится.

— Нуууу… – заныл.

— Руки с мылом не моешь, портянки не стираешь. Бацилла ты ходячая, а не человек.

— Эээ…

— Ступай, пацанов позови.

Прибежали. Ося, давно вернувший мне саквояж, просунул голову в каюту.

— Звал, дядь Вась?

— Отставить «дядю». Сейчас дуван дуванить стану, награбленное-экспроприированное делить. Мелкие, придумали, что с деньгами делать?

Парни зачесали в затылках и ничего путного не родили. Лишь отказались пока брать свою «мотю».

— Ладно. Держитесь меня. Что-нибудь порешаем. Ты-то, Бодрый, берёшь положенное?

Беленцов молча протянул руку.

На следующий день, ближе к обеду, добрались до деревни Колонец. Евстратыч приткнул лодку к топкому берегу, за которым расстилалась мокрая низменность, переходящая в убранные поля. Чтобы ее можно было пересечь, деревенские набросали нечто вроде гатей.

Моя банда спрыгивала в чавкающий черный ил. С проклятьями в мой адрес вырывала ноги из вязкого плена и выбиралась на более сухой участок.

— А ты куда собрался? – притормозил вознамерившегося спрыгнуть на берег посланца Пузана. – Тебя к лодке приставили? Вот и плыви до Москвы. Бензин охраняй.

— Зачем, Солдат, фордыбачишься? – жалобно промямлил Никола Мокрый из Печатников.

Не удостоив его ответом, я оттолкнул ногой моторку.

— Прощевай, Евстратыч! Семь футов под килем! И не гони особо. Спешить тебе теперь некуда.

Капитан понятливо кивнул и развернул лодку против течения. А мы потопали через широкое поле по кривой тропе, окруженной чертополохом. Путь наш лежал к «железке», которая, судя по доносившимся издали паровозным гудкам, внезапно очнулась от забастовочной спячки.

«Как бы Беленцов тоже не очнулся и не вспомнил про пистолет в кармане», – с тревогой подумал я и сунул руку в свой, нащупывая рукоятку браунинга.

Забыли поставить лайк? Так все плохо? Подайте, люди добрые, на пропитание, бывшему... гммм... историку на день историка)))

[1] Цена на бензин в момент топливного кризиса 1905 г. неизвестна. Но в 1908 г. она варьировалась в диапазоне от 2,5 до 4.75 руб за пуд в зависимости от сорта (1-й сорт с удельным весом 0,700, «специальный» с уд. весом 0,720 и 2-й сорт с уд. весом 0,725), среднеоптовая цена – около 2 руб. Один пуд – это чуть больше 21 литров. Получается, цена за литр бензина 1-го сорта, который взял капитан лодки, составляла 12 копеек. Позднее, когда промыслы заработали в полную мощь, цена опускалась до 58 копеек за пуд.

[2] Вплоть до самого конца XIX в. на Москва-реке было организовано туерное судоходство. По дну была проложена цепь, которую мотали машины, вытягивая баржи. Не выдержало конкуренции с коноводными артелями.

Глава 10. Шайтан на гайтан.

Свобода, завоеванная революцией – это когда все лупят друг друга без разбора. Часто – до смерти.

По крайней мере, такое впечатление складывалось у меня, когда я после возвращения в Москву знакомился с газетами, которые словно обрели второе дыхание от дарованной свободы слова. А от свободы собраний народ вошел в такой раж, что не успевали хоронить. То Михалин, дворник из крестьян, проломит стальной трубой голову молодому революционеру Бауману. То толпа озверевших охотнорядцев набросится на нескольких господ в красных галстуках и забьет их до смерти. То рабочие Рогожской заставы накинутся на воровские притоны района и излупят воров на глазах у прибывшей драгунской команды. Причина? Одного из их товарищей избили из-за крупного выигрыша на бильярде. Собралась толпа мстителей, тысяч десять, и разнесла ночную чайную. Случилась перестрелка между ворами и рабочей дружиной.

Про городовых я вообще молчу. Что с ними только не творили! Стреляли, брызгали в лицо кислотой, резали, исподтишка кололи штыками. Редким мужеством нужно было обладать, чтобы стоять на посту, вооруженным стареньким «Смит-Вессоном», и каждую минуту ждать пули, ножа или еще какой смертельной неприятности.

А еще новости с юга о еврейских погромах …

Куда катится мир?

О случившейся в нем великой перемене, мы узнали, когда добрались до железнодорожной платформы на Рязанской железной дороге, прозванной в народе Ильинской по имени местного владельца, инженера-путейца и торговца дачными участками. «Манифест 17 октября», как сверхзвуковая ракета с кассетным боеприпасом, пронесся над городами и весями России и накрыл всех поголовно. Свершилось! Царь уступил стачке. Революция восторжествовала. Парламентской монархии в Империи – быть!

Около станции было людно. «Чистая публика» с окрестных дач толпилась на и вокруг платформы. Ждали свежих газет из столицы. И ликовали. Дамы в шляпках, пузатые господа в котелках, студенты и гимназисты, инженеры в фуражках с молоточками и прожигатели жизни в канотье – все пребывали в крайней степени восторженной экзальтации. Кричали, что-то бессвязно друг другу рассказывали, обнимались, целовались с незнакомыми и соседями по дачам. Публика «нечистая», обслуга, работавшая на окрестных дачах, поддавшись общему настроению, тянулась в церковь в двух шагах от станции, чтобы поставить свечку за здравие будущей Государственной Думы. Никому и в голову не могло прийти, что свечку стоило бы поставить за упокой – за упокой сытой беззаботной жизни. Быть может, именно об этом думал одинокий крестьянин, сидевший на облучке телеги. Или взял да пообещал себе: дайте срок, и до ваших глоток доберёмся! Или, напротив, ни о чем не думал и лишь удивлялся, чего все так переполошились. Его повозка стояла на другой, безлюдной стороне от путей, на недачной. За деревянным забором, ограждавшим узкий перрон и «чугунку». Этот забор и рельсы, уходящие вдаль, словно делили Ильинское пополам на мир пира и мир выживания, и никогда им не сойтись вместе, как полярным полюсам…

(Быково, Ильинская - пара верст. С одной стороны дачи и сосны, с другой - деревня и поля. И всех ждет 17-й год)

С трудом протолкавшись к кассе, мы купили билеты на ближайший пригородный поезд. Ждать его долго не пришлось. Вскоре мы тряслись в вагоне, приближаясь к Москве.

Беленцов сошел с поезда раньше, на одной из дачных платформ. Пожал на прощанье мне руку.

— Вам, Командор, нужно обязательно познакомиться с моими старшими товарищами, особенно с Володей. Очень решительный. Вы похожи.

— Подпольщик?

— Да. Володя – это не имя, а партийная кличка.

Конечно, я был не в том положении, чтобы сейчас читать нотации Бодрому. После наших похождений – и осуждать революционное подполье?

.. Столица встретила нас еще большим, чем в Ильинском, всеобщим ликованием, граничившим с помешательством. Толпы праздношатавшегося люда заполняли улицы, переулки и бульвары. Всеобщее братание. Красные флаги. Исчезнувшая как класс полиция (что нам на руку). Казалось, вся Москва позабыла о хлебе насущном, забила на работу и предпочитала митинговать или вливаться в шествия и стихийные демонстрации непонятно во имя чего. Извозчик с трудом провез нас на площадь у Биржи. Там, на углу со Старопанским переулком, возвышалось модерновое здание банка Товарищества Рябушинских, которое, если верить их рекламе, предлагало в аренду «безопасные ящики».

В банк нас пустили со скрипом. Уж больно непредставительный вид мы имели, особенно, пацаны. Но уговорили. И с ящиком нам подфартило.

— Все, буквально все заняты, – объяснял нам бородатый клерк с пышной шевелюрой, расчесанной на прямой пробор. – Вам повезло. Буквально час назад один освободился.

Ага, «повезло». За два «петуха», вложенных в мой паспорт. Впрочем, чему удивляться? В эпоху социальных катаклизмов люди всегда бегут прятать свои денежки – кто в банк, кто в сад с банкой и лопатой.

Освободившись от тяжкого неправедного груза, надежно его пристроив, вздохнул с облегчением. Выдал пацанам по две сотни на разгуляй, строго наказав особо не шиковать, деньгами не светить и, главное, держать язык за зубами.

— Имейте в виду. То, что нас на горячем не прихватили, – это ничего не значит. Слухи пойдут, и полиция мигом нас сцапает. На одно лишь уповаю: сыскарям нынче не до нас.

Это предположение полностью подтвердил Пузан, когда мы навестили его в трущобах. Его берлога была завалена разного рода дорогой «рухлядью», а сам главвор был взвинчен до крайности. Весь на кураже, как я недавно, он заразился всеобщим душевным подъемом. «Свобода» открыла ему невиданные перспективы. Глаза горели, руки подрагивали, энергия била через край. Гигантская, как нам казалось, сумма денег, его доля, которую мы вывалили на стол, впечатлила, но не поразила. Куда более его занимали будущие барыши. Даже обидно стало, если честно.

— Где Мокрый?

— В кругосветку пошел, – усмехнулся я в ответ.

— Ты чо?! Пописал моего человека?!

— Успокойся, Пузан. Все норм с твоей шавкой. Скоро доплывет до златоглавой. Где мой второй паспорт?

Человек-мышь смешался.

— Тут такое дело… Задерживается твоя ксива. Сам понимаешь, дороги долго не работали. Не кипишуй. Усе буде!

— Хорошо. Связь – через Осю и Изю.

— Съезжаешь от нас? А еще поработать? Дел выше крыши. Только успевай поворачиваться.

— Договор был на одну работенку. Я свой уговор выполнил. Ты пока нет.

— Не дави мне на гланды, – ощерился Пузан. – Сказал же: все будет. Что, решил соскочить?

— Мне и соскакивать не нужно. Говорил же тебе: я не вор.

— Грех воровать, да нельзя миновать!

— Можно, Пузан, можно, – не очень уверенно ответил я.

Почему «не очень»? Да потому, что, хоть я нынче при деньгах, но не то чтобы «Ах!». Непонятно, во что обойдется мне загранпаспорт, но пару-тройку тысяч, уверен, придется выложить. На что-то нужно еще прожить до отъезда. И билеты на пароход бесплатно не раздают. А еще поинтересовался в банке насчет курса. Условно доллар котировался к рублю один к двум. И рубль ожидаемо падал. Парижский перевод в 100 рублей на Россию стоил теперь 262 франка против 266, а берлинский – 213 марок вместо 216. Точной цифры по американской валюте клерк мне не сообщил из-за разницы во времени, но тенденция понятна. Заявиться в Нью-Йорк с пятеркой «косых» баксов на кармане – тухловатая стартовая площадка.

Но и торопиться не стоит. Нужно передохнуть, найти себе приличную квартирку, прибарахлиться для солидности и осмотреться. Идея с налетом на московский банк и правда сырая и требует тщательной проработки. И надежной команды. Пузан вышел у меня из доверия из-за своего подсыла.

Распрощавшись с главвором, отправился на Пречистенку. И долг, в конце концов, нужно Плехову отдать, и хотелось в тех краях подыскать себе берлогу. Уж больно мне глянулся райончик. Тишина, спокойствие, домики, как на подбор, уютные и приятные этакой патриархальной московской простотой. И с водопроводом и канализацией, а не с выгребными ямами во дворах. Прихватил с собой Изю, чтобы не терять связь. Осю отпустил к тётке, строго еще раз наказав не разбрасываться деньгами и помалкивать.

Воспользоваться помощью четы Плеховых в подборе жилья оказалась идеей на сто миллионов. Главной скрипкой, моим ангелом-хранителем, выступила Антонина Никитична. Выросшая в арбатских переулочках, она знала здесь всех и вся. И тут же предложила наиболее подходящий вариант неподалеку от собственного дома. В Мансуровском переулке.

— Васенька! Ты не представляешь, как тебе повезло. Гмм… Ну, если только ты не суеверен… Как бы тебе объяснить потактичнее. Есть у меня старая знакомая, моя бывшая учительница Марья Ильинична. Всю жизнь проработала в женском училище на Зубовской. И – ты не поверишь – без ума от молодых мужчин. «Надоели мне за годы работы сопливые гимназистки хуже горькой редьки», – так она любит говаривать.

— Так в чем заковыка, не пойму? – напрягся я, живенько так представив, как морщинистая старуха домогается молодого комиссарского, то есть моего, тела.

— Домик у нее замечательный. И разделен на две половины. В большей она живет со своей собачкой. А меньшую – на два уличных окна – сдает внаем приличным холостякам.

— Да что ты ему голову морочишь и ходишь кругами! – вмешался Антонин Сергеевич, уже получивший от меня должок (брать не хотел, пришлось уговаривать). – Прямо скажи, как есть: ее бывший квартирант – самоубийца!

— Ой! – покраснела м-м Плехова. – Ну нельзя же так – прямо в лоб!

— Так в чем проблема-то? – искренне удивился я. – Полы от крови не отмыли?

— Как? – хором воскликнули Плеховы. – Тебя совершенно не волнует жить в доме повесившегося?

— Не-а! – по-простецки ответил.

Эка невидаль! Знали бы дорогие мои супруги, чего я на войне навидался и сколько раз доводилось спать в окружении мертвецов. А «порченая» квартира? Да плюнуть и растереть!

— Тогда немедленно идем к ней, к моей любимой учительнице! – Антонина Никитична, как всегда, была скорой на подъем. – Лишь бы ее Мусечка тебя приняла, – я вздёрнул брови, и она пояснила. – Мусечка – это померанский шпиц, девочка. Очень любит мужчин. Всегда к ним ластится. Но иногда находятся такие, которые вызывают у нее приступ злобы. С подобными типами Марья Ильинична не желает иметь дела. Считает, что ее собачка чувствует плохих людей.

По красной линии Мансуровского переулка, в самом его начале, вытянулись в ниточку крепкие заборы и несколько каменных особнячков и добротных деревянных одноэтажных жилых домом с пятью окнами, выходящими в переулок. За этими заборами прятались от взглядов зевак небольшие дворы, стиснутые дровяными сараями. Нужный мне дом выделялся фигурным ограждением невысокой шатровой крыши. Следующий по переулку дом был попроще. Над ним возвышался брандмауэр доходного дома.

Бывшая классная дама Усачевско-Чернявского женского училища от человеколюбивого общества выглядела потрясающе для своего возраста. Круглощекая бойкая улыбчивая женщина, следившая за своим внешним видом, несмотря на свои 77 лет. Такая классическая сверхзаботливая бабушка, если бы у нее были внуки. Договорился с ней моментально, пройдя на ура боди-контроль у Мусечки. Получил за пятнадцать рублей в месяц три приличные комнаты – спальню, столовую и кабинет. В последнем я тут же решил сделать себе мини-качалку, вспомнив о своей давней страсти к гирям.

Не успел я распрощаться с м-м Плеховой и Изей, который теперь знал, где меня искать, Мария Ильинична принялась меня наставлять:

— Вам нужно, Василий, сменить стиль. Вот вы сказали про гири! Ах, физкультура – это так прекрасно! И соответственно вам нужно что-то спортивное. Что-то более подходящее к вашей кепке и вашим прекрасным ботинкам. Гамаши, например со свободными брюками. И обязательно норфолкский твидовый пиджак с заплатами на локтях.

— А на зиму? – вполне честно, без капли подхалимажа, уточнил я.

— Зимой? – задумалась почтенная дама. – Пальто-поло из верблюжьей шерсти. А под него, быть может, неформальная визитка со скругленными полами спереди?

— Вы так разбираетесь в мужской моде! – польстил я Марье Ильиничне.

— О, да! Мужская мода – моя страсть!

— Забавный выбор для хобби.

— Ах, Василий, когда нет детей и внуков, что еще остается пожилой женщине?!

Следующее предложение моей хозяйки добило меня окончательно.

— Я бы хотела объяснить вам, Василий, свое отношение к визиту к вам молодых особ.

— А что тут объяснять? И так ясно: баб – ой, простите – женщин в дом не водить.

— Ха-ха-ха! Вовсе и нет! Я же не идиотка, чтобы не соображать, в чем нуждаются мужчины в полном расцвете сил. Если вам приспичит, – хитро прищурилась бывшая училка, – смело приводите. Лишь вульгарных девок с бульваров не нужно. И любовных страстей! Последний мой квартирант на этом и сгорел. Несчастный юноша! Какая трагедия!

Ай да Марья Ильинична! Старушка будь здоров! Чего-чего, а такого я не ожидал. Споемся!

… И мы спелись.

Жизнь в Мансуровском потекла спокойно и со вкусом, в отличие от творившегося в городе и стране. Я наслаждался своим положением в меру своих скромных возможностей. Рвал цветы удовольствий с энтузиазмом неофита. Рестораны, кафешантаны, магазины. Приоделся, отчасти следуя советам моей хозяйки, отчасти руководствуясь своими желаниями. Объелся вкусностями, коих в столице было в избытке. Перепробовал кучу алкоголя, но в меру, без былого загула. Всегда удивлялся поведению попаданцев в прочитанных мною романах. Какой нормальный человек, попав, условно говоря, с корабля на бал, тут же бросится спасать мир? Я куда охотнее отведаю кулебяки с налимьей печенкой, чем побегу защищать грудью русскую монархию или, наоборот, ее свергать.

Для полного комплекта не хватало той самой «приличной особы». Где такие водятся? Кого бы закадрить? Я перепробовал массу вариантов – от поездок на конках до прогулок в окрестностях женских институтов. Все без толку. Пробовал читать разного рода двусмысленные объявления в газетах. Опять – мимо. «19-летняя образованная барышня ищет мужа-миллионера» – это ещё цветочки. А вот такие ягодки, вроде «Дочь ада. Женщина с чертовским характером и стальными глазами ищет здорового черта», – ну ее нафиг.

Я отбросил в сторону газету и схватился за голову. Местный вариант соцсетей меня не устраивал категорически. Что делать? Без бабы меня ждет, как уверяла моя хозяйка, страшная английская болезнь под названием сплин. Тоска, если по-русски.

— Василий! – постучала в мою половину Марья Ильинична. – К вам ваш юный друг Изяслав. Чем-то очень встревожен.

Изяславом почтенная дама учтиво называла Изю, который и сам не знал своего полного имени. То ли Исаак, то ли Израиль. Интеллигенция скрывала презрительное отношение к «жидам», вот Марья Ильинична и упражнялась.

Изя действительно был встревожен. Да что там говорить – был в полном раздрае. Всклоченный, задыхающийся, красный как рак из кастрюли с кипятком.

— Полиция? – с тревогой спросил я.

— Осю шулера раздевают!

Тьфу-ты! Ни секунды не сомневался, что все закончится чем-то похожим.

Бросился собираться. Ножны с Боуи на пояс, браунинг, доставшийся от Бодрого на халяву, в карман. Накинул бекешу. На голову «кубанку» без отделки верха галуном.

— Погнали!

К моему удивлению, пролетка по набережной доставила нас почти на Красную площадь.

— Нам сюда.

Изя показал на группу ветхих домов вперемежку с богато декорированными между храмом Василия Блаженного и Москворецкой набережной, включая огрызок Китайской стены и церковь Николы Чудотворца. То место, которое в моем будущем все знали как Васильевский спуск. Этакий аппендикс от Зарядья с его непростыми обитателями. На Москворецкую набережную смотрели дома поприличнее, а за ними, в Живорыбном ряду, картина совершенно преображалась. В этот переулок у самых стен Кремля, залитый водой и захламленный, мы и свернули. Зашли в какой-то загаженный подъезд, выдерживавший, по-видимому, не одно ежегодное нашествие торговцев с Грибного рынка во время Великого поста[1]. Поднялись на третий этаж.

В «малине», ожидаемо грязной, беспорядочной комнате, с нашим появлением стало тесновато. За столом четверо – трое жуликоватых картежников и потерянный Ося с остекленевшим взглядом.

— Талан на майдан, Солдат!

Я удивленно посмотрел на игроков. Изя пришел на помощь.

— Шайтан на гайтан! – с вызовом откликнулся он и шепотом пояснил мне. – Так положено отвечать игрокам.[2]

— Ну-ка, Мотя, уступи место гостю. Солдат желает присоединиться к нашей игре, – нахально отреагировал, видимо, самый главный в компании, сидевший спиной к стене.

Игрок было дернулся, но я надавил ему на плечо, заставив остаться на месте.

— Во что шпилим? В очко?

— Садись играть или проваливай, – дернулся под моей рукой Мотя.

Я покачал головой. Присмотрелся повнимательнее к рассадке игроков. Почему-то окно, за которым виднелись орлы на кремлевских башнях, не было прикрыто шторой, и сумрачный ноябрьский свет вливался в комнату.

Перегнулся через пыжившегося встать Мотю и свободной рукой сцапал колоду со стола. Отпустил его плечо. Встал так, чтобы свет из окна падал на колоду. Начал по одной метать карты на стол, одновременно поглаживая кончиком пальца кромку.

— Так, так, так! И что тут у нас? Игра на глаз? Ты, Ося, лопух. Тебя тут кроют как овцу, а ты ни сном, ни духом.

— Что ты тут заливаешь?! – вскипел Мотя и вскочил из-за стола. Остальные игроки его поддержали, глухо заворчав. – Смотри внимательно: на «рубашке» нет рисовки! Мы проверяли. И Ося смотрел.

— Я не заливаю, а смотрю не как лох, а внимательно. И что ж я вижу? Сей хитрый прием называется ломка. Сперва загибают угол на нужной карте. Потом ее кладут под пресс. Появляется чуть заметная тень на углах, видная лишь при косом освещении. О! Так тут еще и на слух кто-то работает, – я бросил еще одну карту прямо к рукам Оси. – Присмотрись. Кромка слегка поцарапана чем-то острым. При перемешивании колоды опытный игрок услышит характерный звук. Вот тогда он и заложит нужную карту наверх колоды или вниз – смотря, что ему нужно.

— Откуда ты такой взялся, умник? – криво усмехнулся тот, кто приглашал меня в игру.

— Как откуда? Из казармы. Поверьте, любители канделябров, когда годы проведёшь в солдатской компании, еще и не такому научишься. И с «насыпной галантиной» знаком, и как «коробочку» исполнить.[3]

Мой намек на канделябры, шулера поняли правильно. Вслед за Мотей на ноги вскочил второй.

— Хотите порезвиться, мальчики?

Моте – локоть на излом и ботинком по голени от всей души. Шулер рухнул, свернулся калачиком и завыл на высокой ноте. Хороша моя выносливая обувка: перелом или, как минимум, трещина.

Удар ногой в ребро столешницы – и стол стремительно отъехал к стене, намертво заблокировав второго картежника. Он заерзал, силясь выбраться. Хоть и продолжал сидеть, выглядел точь-в-точь как краб, перевернутый на спину и бессмысленно машущий клешнями. Я не обратил внимания на его потуги. Куда больше меня привлек третий шулер, вытащивший выкудуху.

— Размер имеет значение, недотепа! – мой Боуи, мгновенно явившийся на всеобщее обозрение, сразу убедил игрока, что ему выпало два туза на мизере. – Ося, забери у дяденьки острый предмет, пока я ему руку не отрубил. Или «работничков» на обеих руках.

Угроза подействовала. «Работничками» шулера называли пальцы. Лишиться их – потерять прибыльную работенку и скатиться на самое дно. Нож полетел на пол. Ося откинул его ногой в сторону. Потом не поленился поднять. Похоже, пришел в себя и снова подчинялся приказам.

— Тебе это даром не пройдет, Солдат, – прекратил барахтаться «краб» и перешел к угрозам.

Я спрятал нож в ножны.

— Помолчи пока. Твоя очередь дойдет, – и мощной оплеухой отбросил к стене того, кто пытался мне грозить выкидухой. Подбил колено, опрокидывая на спину. Придавил ему горло ногой. – Кто вам сказал, что у ребят деньги в карманах завелись? Кто слушок пустил?

Шулер хрипел. Пытался сбросить мою ногу в крепком ботинке. Рядом повизгивал Мотя, баюкая отбитую голень.

— Признавайся, сука!

— Под шары попасть нам не привыкать.[4] Мы не в обиде. Отпусти, Солдат! – крикнул сидевший за столом.

Ося и Изя решили его проучить и с небольшого разбега навалились на стол. Повреждения ребер гарантированы!

— Ааааа! Пустите, гады, раздавите!

— Ну же! Я жду ответа!

— Это Пузан! Пузан заказал вас пощипать!

— Я так и думал! Штраф с вас, мальчики! А вам, ребятки, пришла пора перебираться под мое крылышко. Нечего вам тут, в Зарядье, больше делать.

Мое предложение ребятам – из разряда тех, от каких не отказываются. Они тут же согласились. Не знаю, зачем я с ними нянчился. Наверное, просто потому что в душе была пустота. Не было никого рядом. А человеку трудно быть одному. Плеховы, Марья Ильинична – не в счет. У них своя жизнь, свои планы, свои мечты. У меня – свои. И хотелось, чтобы кто-то их со мной разделил.

— Хотите со мной в Америку? – спросил я, когда мы выбрались из «малины» к кремлевским стенам.

Парни остолбенели.

— В Америку?!

— Да, за океан. Строить новую жизнь. Судьбу поменять.

Изя и Ося переглянулись. Не успели ответить, как со Спасской башни раздался бой курантов. Над головой закружили белые «мухи». Зима пришла.

Ося хмыкнул:

— У блатных менять судьбу – значит, из тюрьмы сбежать.

— Вот и мы сбежим. Из дурдома по имени Русь.

— А что для этого нужно? – осторожно поинтересовался Изя.

— Как что? Английский учить!

Откуда же я мог тогда знать, что эта идея, по сути, лежавшая на поверхности и отчего-то ранее не пришедшая мне в голову, заставит мою жизнь выписать новый зигзаг.

[1] Грибной рынок на Москворецкой набережной, работавший в первую неделю Великого поста, был одной из самых посещаемых ярмарок в старой Москве. Общественных туалетов не было. Уверен, доставалось окрестным домам.

[2] «Талан на майдан» означает «счастье на игру» и приглашение в нее вступить (дословно «деньги на сукно, на котором идет игра»). «Шайтан на гайтан» — «черт тебе на шею».

[3] «Насыпная галантина» – шулерский прием, позволяющий менять количество очков на карте, стирая влажным пальцем приклеенный белый порошок; «коробочка» – прием, вынуждающий снимающего колоду снять ее так, как нужно сдающему. Для этого он слегка сгибает тасуемую «незаряженную», «пустую» часть колоды. Когда снимающий касается ее пальцем, она сама лезет в руки, стоит сдающему ее отпустить. В итоге, «заряженная» часть колоды оказывается сверху «пустой». Упоминание канделябров – намек на то, чем обычно бьют шулеров.

[4] Попасть под шары – быть избитым.

Глава 11. Любовные стоны под грохот канонады.

Во всем виноват дворник.

Нет, не так! Во всем виновата революция, которая сломала дворника. А вместе с ним еще кучу полезного народа. Горничные, няньки, кормилицы, поварихи, лакеи, камердинеры, коридорные и даже официанты – вся эта очень нужная господам братия из числа обслуги возьми да соберись в театре «Олимпия» в самом начале ноября. Все были представлены. Все, за исключением дворников. Спели революционную похоронную «Вы жертвою пали». Приняли резолюцию: присоединяемся к общей борьбе за волю, землю и труд; требуем установления 8-часового рабочего дня, получения отдельной комнаты для прислуги, дня отдыха в неделю и месячного отпуска с сохранением жалования ежегодно, вежливого обращения.

Причем тут дворник?

Все просто. Татарин Радик (или Радиф?), служивший незнамо сколько лет у Марьи Ильиничны, наслушался рассказов от женского элемента из числа домашней прислуги о требованиях простого народа. Взял да объявил забастовку. В тот самый момент, когда в нем была особая нужда, ибо повалил первый снег. Столкнувшись с угрозой локаута от хозяйки – «с вещами на выход, если не будешь работать», – он психанул и скрылся в туман. То есть, позорно сбежал из дома, оставив почтенную старушку самой разбираться с чисткой крыши, двора и тротуаров в зимний сезон.

Марья Ильинична была в шоке. Не знала, что делать. А тут мы заявились втроем, щелчком пальца решив все ее проблемы.

— Добрая моя хозяюшка! – заливался я соловьем. – Наплевать и забыть про Радика. Вот вам двое из ларца, одинаковы с лица. И снег почистят, и дрова наколют, и печи разожгут. Разве что с ночными сторожами контакта у них не выйдет. И с околоточным.

— Божечки! Господь мне тебя, Васенька, послал. И твоих ребяток! – всплеснула ручками бывшая классная дама и расцеловала всех нас троих. – Вот выручите меня, так выручите!

— Они могут в моих комнатах пожить.

— Еще не хватало! Пошли!

Мусечка заливалась радостным лаем и толкала всех поочередно передними лапками. Знакомилась. И нисколько не возражала против нового соседства. Марья Ильинична умилилась. Вытерла кружевным платочком глаза. Накинула на плечи теплую пуховую шаль. Подхватила шпица на руки и повела нас во двор. Туда, где из добротного белокаменного полуподвала выходила наружу лестница и тускло поблескивали стеклами глубоко сидящие в кладке небольшие оконца.

Спустились по ступенькам.

Открыв дверь, мы увидели, что лестница имеет продолжение и ведет в приличных размеров комнату с выгородкой, за которой скрывался умывальник. Чугунная печь, труба которой была заведена в общий дымоход, обещала тепло в холодные зимние вечера. Просторный диван, неисповедимыми путями затащенный в узкий дверной проем подвальчика, столик, еле освещенный светом из подслеповатых оконец под закопчёным потолком, старый шкаф для одежды с резными створками и дверь в противоположном конце комнаты.

— Там еще одна, – с гордостью сообщала наша хозяйка. – Спаленка. Маленькая, но уютная.

— Чур, моя! – завопил Ося и кубарем скатился с лестницы.

— Стой! Разыграем! – закричал Изя и запрыгал по ступенькам вдогонку.

— Как прекрасно, когда в доме много молодежи! – растроганно шепнула мне Марья Ильинична.

Сказать, что ребята были довольны, – ничего не сказать. Они вознеслись! Никогда в жизни не имели они отдельной комнаты для каждого. И своего дома-крепости. Всегда на людях. Постоянно с оглядкой на соседей, когда не знаешь чего ждать – затрещины, злой шутки или пера в бок. А тут тебе чистое постельное белье, и в моей квартире можно в теплый тубзик сходить. Еще и кормят на убой. И хозяйка не скупится на ласковое слово. То чай зазовет попить, заставив стол вазочками с вареньем. То расцелует и что-нибудь подарит. Она начала учить их грамоте и математике. И английскому. С моим участием в уроках.

С иностранным языком у меня беда. Что я помню? «Москоу из зе кэпитал оф рашен федерейшн»?

— Вася! Какая федерация? Какая столица? Ты вообще понял, что сказал? – укорила меня Марья Ильинична, взявшаяся научить нас языку Шекспира.

Упс! Вот прокол так прокол. Эко меня занесло на автомате.

— С тобой сложнее, чем с ребятами. Переучивать всегда сложнее. Какой-то неуч тебе произношение ставил? И словарный запас совсем убогий.

Какой, какой? Средняя школа города Урюпинска – вот мой источник знаний. Когда в классе под сорок человек, а у самого желания зубрить нету от слова совсем, только такой результат и получишь.

— Тебе нужен частный учитель. Желательно носитель языка. Посмотри в газетах объявления.

Так в моей жизни появилась она, Анна. Маленькая англичанка, любившая морщить лобик. Молодая особа, работавшая раньше бонной в богатом доме и лишившаяся места из-за отъезда испугавшихся революции хозяев. Она давала частные уроки. Сама приходила. В меблированных комнатах, где она снимала жилье, заниматься с приходящими учениками ей не разрешали. Вот она и колесила по всему городу, проклиная русский бардак на транспорте и промозглые московские ветра.

Занимались мы с ней каждый день по несколько часов с перерывом на обед, а потом на чай. В пять вынь да положь ей самовар на стол и несколько бисквитов из булочной на Арбате. Традиция, понимать надо!

Как-то раз, через неделю после знакомства, уже под вечер, когда серые ноябрьские сумерки вынудили фонарщиков пораньше зажечь фонари на бульварах и Пречистенке, я пошел провожать Анну до трамвайной остановки на Садовом кольце. В городе было неспокойно. Забастовки не прекращались. Под сурдинку лезла из всех щелей разная городская дрянь. Могли и снасильничать одинокую девушку.

— Ви делать success, Базиль, – хвалила меня Анна, с удовольствием опираясь на мой локоть, а иногда и повисая, когда поскальзывалась на обледеневшем тротуаре.

Было видно, что ей нравилось идти вместе со мной. Наверное, в моем обществе она чувствовала себя маленьким щенком, надежно спрятавшимся за спину здоровенного волкодава. Мои простецкие нравы ее не смущали. Куда больше ее вдохновляли мои занятия с гирей, которые я как-то раз продемонстрировал по ее просьбе. Нет-нет да ловил я ее оценивающий взгляд во время занятий английским. Совсем не учительский это был взгляд. Что-то иное в нем проскальзывало. Что-то порочное. Но границ благопристойности мы не нарушали.

Не успел я придумать достойный ответ на английском, как постоянно требовала Анна, рядом с нами остановилась пролетка. Сидевший в ней важный господин с лихо подкрученными усами и с гладким волевым подбородком, в шубе с широким воротником и полубоярке, властно меня окликнул:

— Господин Девяткин! На два слова!

Его штатский вид меня не обманул. Вся его манера держаться и говорить выдавала в нем служивого человека, причем, в немалых чинах, привыкшего приказывать и указывать.

Я подошел, оставив Анну одну.

— Начальник московской сыскной полиции Войлошников, Александр Иванович! Я давно за вами приглядываю. И не сомневаюсь в вашем роде занятий. Если вы и впредь будете промышлять налетами в чужих городах, у меня вопросов к вам не возникнет, пока на вас не придет розыскной лист. Но в Москве извольте быть добропорядочным гражданином. Вы меня услышали?

Сердце застучало кузнечным молотом, отдаваясь в висках. Кулаки начали непроизвольно подрагивать. Переборов себя, я молча кивнул.

— Трогай! – ткнул навершием трости Войлошников своего кучера.

Пролетка умчалась.

Анна с тревогой смотрела на меня. От вопросов воздержалась. Молча мы дошли до остановки. Я подсадил девушку в трамвай и отправился обратно в Мансуровский.

Мысли были невеселыми. Откуда известна Войлошникову моя фамилия, сообразить не трудно. От околоточного, которому еще в октябре дворник Радик относил мой поддельный вид на жительство вместе с двумя красными десятками-карасями. Но почему я попал под прицел сыскной полиции? Уверен, ноги растут из Зарядья. От стукачей. Или от самого Пузана. Вот же гад! Варнацкое слово, варнацкая честь… Фуфлогон!

«Загранпаспорт превращается в большущую проблему, – печально подумал я. – С настоящей ксивой, пусть и на чужое имя, шансы его получить были почти стопроцентные. С «липовыми очками» на мое имя – смехотворные. Идти к Пузану или нет? И хочется, и колется… И про налет на банк взаимного кредита или еще какой придется забыть. На время, если не навсегда. Можно, конечно, исполнить чес по провинциальным городам. Но сколько же маленьких касс нужно подломить, чтобы собрать приличный куш? Риск возрастёт многократно. Охохонюшки хо-хо».

— You think you got problems, Basil? – взволнованно выдала Анна на следующий день. – Я не спать всю ночь. Думать. Волноваться.

— Проблемз, проблемз, Анюта. Спасибо, что спросила.

Мои руки лежали на столе. Пальцы теребили край англо-русского разговорника, по которому мы занимались. Ее ладонь успокаивающе накрыла мою.

Успокаивающе? Между нами проскочила искра. Я не понял, как все случилось. Все дальнейшее запомнилось урывками.

Невинное поглаживание рук.

Вскочили.

Бросились друг к другу.

Жар ее губ. Хрупкость ее почти невесомого тела.

Дальше провал…

— You're a passion machine, an animal machine, Basil! – вернул меня на землю восторженный голос Анны.

— Ты про секс, что ли? – лениво спросил я, с удовольствием и без былой спешки разглядывая ладную фигурку Анны, ее крепкие грудки нерожавшей женщины с задорно торчащими кверху сосками.

Мне нравилась их форма. «Груша». Дамы с такими титьками обычно страстны, хоть и склонны к истерикам, как свидетельствовал мой опыт. Кто сказал, что англичанки – ледышки? Анюта оказалась весьма страстной и крикливой во время секса особой. Хорошо хоть не царапучей.

— Sex? – переспросила Анна. – Секс есть пол. Женский. Мужской.

— Да? – удивился я. – Ладно, проехали. Что такое «машин», я догадался. Что за пэшн?

— Страсть! – с придыханием ответила Анна почти без акцента. – Animal есть животное. Зверь.

О, да! Я есть зверская машина любви! Знала бы ты, крошка, как давно у меня не было женщины. Почитай, больше полувека!

— Животное, говоришь? Сейчас я тебя съем! – зарычал я, впиваясь губами в ее шею.

… Правильно говорят знающие люди: постель – это лучшая классная комната для изучения иностранного языка. Конечно, когда в ней пребывает его носительница или носитель. Мой прогресс в английском возрос многократно, как только мы стали с Анной любовниками. Она даже оставалась у меня на ночь. Не каждый день, конечно. Шифровалась на старой квартире. Но три дня в неделю в ноябрьско-декабрьские ледяные ночи в моей койке было очень горячо. Жарко так, что и пуховых одеял не нужно! Спасибо мужским предохранителям из аптеки Чекушкина!

— Анька! Наплюй на всех и перебирайся ко мне, – уговаривал я. – В городе с каждым днем все опаснее. Я волнуюсь за тебя. И Марья Ильинична, мировая бабушка, не будет возражать.

— Basil, say this in English.

— По-английски? Эээ… Come live with me.

— Good. Or «move in with me». Так тоже можно.

— И какой твой положительный ответ?

— Я подумать.

Я закряхтел и сделал вид, что обиделся. Анна задремала. Мне не спалось. Вылез из кровати и подошел к окну.

На улице мела поземка. В предрассветном еле брезжущем свете зарождающегося дня белели большие кучи снега, которые мы вчера вместе с ребятами сбросили с крыши. Кованные оградки, установленные на самом краю ската, – это, конечно, красиво. Но эти снегозадержатели доставляли хлопот и время от времени вынуждали помахать широкими деревянными лопатами.

Я оглянулся на Анну. Ее белое плечо, выглядывающее из-под одеяла, как круглый снежок, случайно залетевший в комнату. Вздохнул. Хотелось вернуться и нежно ткнуться губами в эту женскую теплую белизну.

«Неужто я влюбился?»

Страшный грохот вдали резко смыл все слюнявые мысли. Далекий взрыв был так силен, что задрожали стекла в заклеенной на зиму раме.

— Basil, what happened? – подскочила в кровати Анна.

Что случилось? Восстание в Москве случилось, вот что.

Об этом мы узнали ближе к полудню. Эсеры взорвали здание охранного отделения. Были жертвы. В городе начали строить баррикады. Улицы почернели от рабочих курток. Среди них мелькали господа в бобрах и синие студенческие шинели. Полиция и солдаты расстреляли из орудий училище Фидлера, где засела рабочая дружина. Народу положили жуть.

— Ты, Анька, так ночью кричала, что сподвигла москвичей на бунт, – насмехался я над своей «заложницей», которую насильно удержал в своей квартире.

Но очень быстро мне стало не до шуток. Через несколько дней город накрыли звон колоколов, револьверная трескотня, ружейная стрельба пачками вперемежку с пушечным громом. От этой симфонии попрятались профессиональные громилы и хулиганы, а «серая масса», как обзывали социалисты сочувствующих, неожиданно разозлилась и радикализировалась. Баррикады возникли повсеместно. Даже на Пречистенке. Сходил на нее посмотреть. Ажурная конструкция, на которую дунь – рассыплется. Ее охрана – от всех сословий каждой твари по паре с револьверами и редкими охотничьими ружьями.

Москва полнилась слухами. Шептались, что полицейские забились в участки и там пьянствуют, ожидая страшного конца, ибо неточеными тупыми «селедками» от дружинников не отбиться, а другого оружия у них нет. Что московские власти держатся за центр и Николаевский вокзал. Что ожидается прибытие войск, а московский гарнизон отсиживается в казармах. Что баррикадами покрылась вся Москва.

Ночная чернота окутала город, лишенный уличного освещения. Фонари большей частью побили, а те, что уцелели, фонарщики не зажигали – дружинники запретили. Зажгли свечи. Я собрал совещание жильцов, включая нашу хозяйку. И Анютку притащил, встретив от собравшихся женщин не осуждающие, а понимающие взгляды.

— Очень всех попрошу: на время боевых действий переместиться в задние комнаты. Избегать выходов из дома. Вам, ребята, поручаю заколотить досками внешние окна. Если, конечно, Марья Ильинична согласна. Сделать ревизию продуктов. Пока работают лавки, закупить все по максимуму впрок. Сколько продлится эта свистопляска, я не знаю, но лучше готовиться к худшему.

Женщины вздрагивали от каждого орудийного залпа и ошарашено помалкивали. Анна нервно щелкала пальцами и куталась в теплую кофту. Лишь Марья Ильинична раздухарилась:

— Нужно быть вместе с восставшим народом. Стыдно вам, крепким мужчинам, сидеть за бабьими юбками. Ступайте помогать строить баррикады. Или беритесь за оружие.

Ося и Изя явно загорелись и уставились на меня в ожидании решения.

— Марья Ильинична, голубушка! – опешил я от ее предложения. – Вам-то это зачем?

— Не знаю, Васенька. Но чувствую, что так будет правильно.

— Правильно – что?! Умереть без всякого смысла?! Что вам лично принесла хваленая свобода? Сбежавшего дворника? К чему все это восстание? Кто что хочет кому доказать? Прибудут войска и всех разгонят с кровавыми жертвами.

— Войска не будут стрелять в народ! – не очень уверенно оппонировала старушка.

— А залпы? Слышите залпы? Кто, по-вашему, лупит из пушек?

Бывшая классная дама сердито поджала губы. Впервые на моей памяти между нами пробежала черная кошка.

— Делайте, как считаете нужным.

Набрав досок, я с парнями вышел на улицу. Принялись заколачивать окна.

— Заняли чужое место и рады? – раздался пьяный голос.

Оглянулся.

Радик собственной персоной. Стоял, покачиваясь и зло щуря узкие красные глаза, задрав дворницкую фуражку на затылок.

— И на вас управа найдется. И ножички найдутся, – вызывающе глядя на меня, выдал татарин, по-видимому, намекая на мой Боуи, который он видел у меня в руках неоднократно.

Я соскочил с приставной лестницы и выдал ему леща. Бывший дворник на ногах не удержался. Плюхнулся в сугроб. Мои пацаны подскочили и пару раз пнули в бока.

— Вали, пока цел!

— У, шпана! – огрызался Радик и, неловко перебирая ногами, ретировался из переулка.

«Эта сволочь вернется», – почему-то я был в этом уверен.

Предчувствия меня не обманули.

… Через несколько дней в Москву прибыл Семеновский полк, драгуны, уланы, артиллерия. К войскам присоединились протрезвевшие вооружившиеся полицейские. Пошла жара! «Бум-бум-бум», – не стихал ни днем, ни ночью орудийный грохот. «Та-та-та-та», – заливались пулемёты. «Цок-цок-цок», – стучали копыта атакующей кавалерии по обледеневшей мостовой. Одними из первых сводные царские отряды разогнали защитников баррикады рядом с нашим домом. И отправились учинять порядок на Арбат.

Появились добровольные помощники войскам. Их тут же прозвали черносотенными дружинами. Оружия им не дали. Послали разбирать баррикады в помощь пожарным и дворникам.

Все это я узнал позже. А пока, пользуясь наступившей рядом с домом тишиной, решил позаниматься с гирями. Слишком засиделся в комнатах. Утомился, ожидая непонятно чего. Тело просило нагрузки, чтобы кровь веселее побежала по жилам.

— Восемь, девять… – считал я вслух, выполняя свинги. Пошел уже второй подход.

Затрещали доски, перекрывавшие свету доступ в комнату. Какая-то мразь отрывала их с непонятной целью. Пограбить решили? Ну-ну. Я поставил гири на пол под подоконником и пошел вооружаться. Когда вернулся, досок на окне уже не увидел, зато расслышал на улице дикие крики. Подскочил к окну.

Большая толпа, человек двадцать, метелила моих ребят с сопением и криками «Бей жиденка!». Изя уже валялся на земле с окровавленной головой. А Ося стоял над ним на одном колене, прикрываясь руками и не давая добить друга. На него сыпались не очень уверенные удары железных палок, обрезков труб и кастетов. Больше бестолковых, чем смертельных. Слишком густой была толпа. Слишком мешало друг другу это странное сборище разномастных типов. Кто в полушубке, кто в женской вязанной кофте, кто в армяке кучера с оторванной сзади полой.

Озарение пришло сразу, как только я увидел Радика среди нападавших. Жалкий татарин притащил дружков-приятелей поквитаться. Мои ребятки выскочили в переулок, услышав треск досок, и сразу попали под раздачу. Изя, ожидаемо, стал главным объектом нападения.

Я с силой рванул внутренние, все в морозных узорах, створки, разрывая в клочья оклейку. Распахнул внешние. Схватил первую гирю.

— На!

Черная гиря полетела в толпу, как ядро. Криков прибавилось. За ней пошла вторая, круша очумевшие головы. Следом прыгнул сам. Тесак в правой, браунинг в левой. Ворвался в толпу, раздавая удары и стреляя. У кого лом или дрын – тому пуля промежь глаз. У кого кастет – в того ткнуть ножом Боуи. От рубки воздержался на первых порах. Когда вертишься в толпе, укол широким лезвием сподручнее. Особенно, когда знаешь, куда половчее бить.

Выстрелы, отчаянные, а не радостные матюги, крики раненных, непонятный тип, не знающий ни страха, ни пощады – все это опрокинуло налетчиков, раньше пороха не нюхавших. И разбросанных по кровавому снегу мозгов – тоже не видавших. Секундная заминка – и уцелевшие, похватав пострадавших товарищей, бросились наутек из переулка. Надо признаться, очень вовремя. Самозарядный браунинг – шикарная вещь на короткой дистанции. Но патроны у меня уже кончились, да и останавливающее действие пули калибра 7,65 мм оставляло желать лучшего.

— Жив? – хрипло спросил Осю. – Что с Изей?

Изосим смотрел перед собой остекленевшими глазами. Взгляд его упирался в размозженную голову Радика. Изо рта татарина пар не вырывался. Мертвец.

— Ося, очнись! Не время зависать! Жмуров, что ли, не видал?

Осю вырвало на снег. Он силился подняться, но рука то и дело оскальзывалась.

— Это, это… – зачастил он, оставив попытки подняться и указывая на бывшего дворника.

Я схватил его за шиворот и поставил на ноги.

— Ося! Некогда тупить. Нужно все здесь прибрать. И Изю спасать.

Напоминание о друге переключило в Осе режим с паузы на медленную перемотку. Он склонился над нашим товарищем.

— Дышит!

— Хватаем его и потащили в дом.

Хватаем – сильно сказано. Ося плелся за мной, придерживая Изины ноги и шатаясь.

Ввалились в дом, в половину Марьи Ильиничны. Я опустил еле дышавшее тело на стол. Подскочили женщины. Завыли в голос.

— Промойте ему раны кипяченой водой, – попросил я. – И попробуем разобраться, что да как.

— Ой, дура я, дура! Еще ругалась, что не идете на баррикады, – заголосила наша хозяйка. – Что же с вами мальчики? Кто посмел?

— Во всем виноват дворник, Марья Ильинична, – устало и нехотя ответил я.

Глава 12. Каждый должен заниматься своим делом.

С Изей дела обстояли не важно. Точно сотряс, гематомы на башке и, похоже, закрытые переломы. А Ося отделался легким испугом. Треух на голове спас. И накинутый на плечи полушубок с подбитыми ватой плечами. Предплечья у него посинели, но руками мог шевелить. И ногами. Когда в чувство пришел. Беспокойство за друга вернуло его к жизни. Вид Изиной разбитой головы и жуткого отека на пол-лица заставил позабыть на время страшные картины разлетающихся чужих мозгов. Чем я и воспользовался, чтобы придать ускорения двигательным функциям потрясенного парня. Обошёлся одними словами, хотя были мысли о леще животворящем.

— Изосим, хорош глазеть на раны! Доктор Изьке нужен. И я знаю, куда податься. Тут недалече.

— Ты оставишь нас одних? – по-английски спросила Анна. С вызовом и сверкая глазами.

— Какой у меня выбор? – парировал я тихо и твердо.

— У тебя рубашка в крови. Переоденься!

Моя любовница брезгливо или недовольно поджала губы и сморщила свой лобик, что мне категорически не нравилось. Как старушка, право слово. Есть такие девушки в разных селеньях – молодые, а лоб в морщинах, когда эмоции захлёстывают.

Не желая вступать в ненужные препирательства, я умчался заметать следы, накинув бекешу поверх испачканной рубашки. Поманил за собой Оську. Поручив ему заново заколачивать окно, прибрал гирьки свои смертоносные, летучие. И под аккомпанемент ритмичного стука молотка затащил во двор трупы, все четыре оставшихся тела, включая дурного дворника. Попозже выкину их где-нибудь на углу. Судя по всему, такого «добра» по Москве сейчас хватало с избытком.

Споро добежал до перекрёстка и выглянул. Обычно оживленная, Пречистенка поражала безлюдьем с редкими солдатскими патрулями. Рельсы заметены. Снег почернел. Неподалеку жгли остатки разломанных вывесок, спиленные огромные трех- и одноствольные телеграфные столбы, останки экипажей, звеньях заборов. Пепел разлетался и накрывал арбатские переулки.

«Как не ныкайся, здесь я Изю не пронесу. Или на старых «гостей» наткнусь. Или на солдат. Я что, армейских не знаю? Да меня мигом схватят с таким-то грузом на руках».

Твердо решил для себя, что Изю нужно доставить к Плехову. Значит, нужно изыскать возможность пробраться вдоль четырех кварталов. Или насквозь. Последнее – сомнительно. Ворота, калитки всех домов заперты. Все обыватели, как и мы, отсиживаются по домам за глухими заборами.

«По Остоженке двинем. Там, вроде, не стреляли».

— Ося! Сейчас берем Изю и тащим его к доктору. Я понесу на руках. Ты впереди. Дистанция метров двадцать. Если патруль или непонятная группа людей, сразу возвращаешься назад, и думаем, как прорваться.

Вернулся в дом. Зарядил свежей обоймой браунинг. Протянул его Анне.

Англичанка смотрела на меня так зло, что впору заволноваться, вручив ей оружие.

— Анюта, верь, я вернусь! Давай покажу, как снимать с предохранителя.

Аня выдала тираду, которой я не понял. Видать, обматерила меня на великом, могучем английском.

«Нужно будет потом спросить. Упущеньеце с моей стороны! Изучение любого языка начинается с матюгов».

Есть бабы, с которыми хоть в разведку, хоть на танцы, где за углом тебя хулиганы поджидают. Такой что ни скажи, ответит: «я с тобой». Или «чем помочь?». Или молча перезарядят тебе ствол. Без упреков, без лишних вопросов. А есть такие, как Анька. Такой нужно ответить на сто вопросов, убедить, что так нужно, что иного выхода нет и… все равно остаться виноватым. И уйти, неся на плечах груз этой вины, которую тебе не один раз припомнят. Если коротко: есть женщины-матери или друзья-соратницы, а есть женщины-любовницы. С такими в постели хорошо, а по жизни не очень. Вот и Анька, похоже, из таковских, из постельно-усладных.

— Ты на меня глазами не сверкай, дорогая! Сам погибай, а товарища выручай. Так у нас, у русских, заведено, – ответил я, не собираясь больше оправдываться, и пошел устраивать Изе носилки.

Пригодилось пальто-поло, которое я себе прикупил по совету своего домашнего стилиста Марьи Ильиничны. Положили на него застонавшего Изю и, подхватив с обеих сторон с края, потащили на двор. Осе было больно и трудно, но он держался. Выглядел он на удивление собранно. Не так, как получасом раньше. Красава, что сказать.

— Сейчас до угла с Остоженкой доберемся, а дальше я сам понесу, – успокоил я парня.

Дошли не спеша. Остоженка, как и Пречистенка, вымерла. Ни традиционных нищих у церкви Воскресения Словущего, ни насельниц Зачатьевского монастыря, ни извозчиков, пересевших на сани по зимнему времени. И солдат тоже нет – и то хлеб. Нам-то всего метров пятьсот пройти, и на месте.

— Ося, клади Изю на землю и пробегись до ближайшего перекрестка.

Ося безропотно подчинился. Добежал до Полуэктовского. Вернулся.

— Все тихо.

— Помоги мне Изю на руки поднять.

Утвердив не прекращавшего стонать парня на руках, я двинулся вперед. Ося, как и договаривались, умчался на разведку.

По его сигналу прошел один перекресток, следующий, еще один. Дурнов переулок, Лопухинский. Везде абсолютное безлюдье. И непривычная уличная тишина. Вернее, совсем изменились звуки города, к которым успел уже привыкнуть. Смолкли колокола. Не скрипят колеса телег и пролёток или полозья залетевших на голую мостовую саней. Не орут мальчишки-газетчики и уличные зазывалы. Нет гомона людской толпы. Только где-то далеко, в других районах, продолжали раздаваться беспорядочные выстрелы.

— За Всеволожским солдаты стоят на Остоженке, – доложился Ося, вернувшись ко мне.

— Твою ж налево!

— Там штаб округа. Видимо, выставили караулы.

— Могут и стрельнуть. Сворачиваем на Лопухинский. Ищи проход между домами.

Я уже порядком устал. Дыхалка еще держалась, но руки тело Изи уже прилично пооттягивало. До дрожи. Привалился к стене углового дома, чтобы было полегче. Опер свою несчастную ношу об колено.

«Ниче, Вася, держись, – подбодрил себя. – Своя ноша не тянет. И ты, Изя, крепись, недолго осталось. И как только в будущем людям пришло в голову назвать творящийся трэш «старыми добрыми временами». Хруст французской булки им подавай. Не подавитесь!»

Ося включил форсаж и скрылся в переулке. Через несколько минут примчался обратно.

— Есть! Есть проход. Не доходя до доходного дома, кто-то часть забора снес. Свистнул!

— Наверное, на баррикаду утащили. Далековато вышло, да охота пуще неволи. Подхватывай Изю, одному мне уже не донести.

Вдвоем стало полегче. Трусцой добежали до пролома. Свернули внутрь квартала. Запетляли между сараев, дровяников и куч строительного мусора, пока не уперлись в перекрытый двор, хода из которого, как ни тыкались, не нашли. Что делать? И вдруг – о, чудо! – я понял: мы выбрались к задам аптеки почтенного провизора Чекушкина. Вот же знакомый ледник, в который как-то спускался за провесной ветчиной! Есть Бог на свете, есть!

Не выпуская из рук края пальто, забарабанил пяткой в дверь черного хода.

— Кто там? – тут же отозвался незнакомый испуганный голос.

— К доктору Плехову! Скажите, Вася Девяткин пришел!

Дверь тут же отворилась. Я, немного развернувшись, своротил голову через плечо. На пороге стоял совсем юный паренек в двубортной шинели студента медицинского факультета с потемневшими пуговицами. В руке он сжимал маузер. И его дуло смотрело мне прямо в лицо.

— Спрячь «дуру» и помоги! Не видишь: у меня раненый! – я так зверски ощерился, что студент отшатнулся.

— Проходите! – несколько растерянно предложил он и махнул маузером в сторону коридора. Потом смутился, недоуменно посмотрел на свое оружие. Покраснел и спрятал пистолет в карман шинели. – Несите в смотровую. Я покажу дорогу.

— Не нужно. Я жил в этом доме. Дорогу и сам найду. Лучше подхвати пальтишко у заднего несуна. Он уже еле дышит.

— Так вы тот самый Вася?! Доктор все сокрушался, что вас с нами нету.

— Зачем я тут понадобился?

— Вы проходите. Сами все увидите.

И я увидел.

(баррикада на Малой Бронной)

Дом на Всеволожском совершенно преобразился. Весь первый этаж, все его закутки были заняты людьми в окровавленных повязках. Десятки пострадавших, подстреленных, контуженных. Плеховы и Чекушкин превратили свой дом в мини-госпиталь. Я предположил, что в комнатах второго этажа картина аналогичная.

— Явился – не запылился! – сердито окликнул меня аптекарь, куда-то поспешавший, прижимая к груди кучу пузырьков. – Где тебя черти носили? То же небось с этими, с революционерами?

Он кивнул на паренька, спрятавшего маузер, с оттенком явного неудовольствия.

— Я, вообще-то, командовал студенческой дружиной на баррикаде на Малой Бронной, – запальчиво воскликнул юноша.

— Ну и командовал бы себе дальше, непутевый. Чего сюда приперся?

— Мы выдержали два боя! Четыре наших товарища погибли!

— Господин Панченков! – раздался голос Антонина Сергеевича. – Давайте оставим в сторону революционную фанаберию и займемся делом. Что тут у нас? О, Вася, привет! Тут такая запарка, твоя помощь была бы кстати. А ты еще одного больного принес, – он улыбнулся краешком рта, дав понять, что шутит.

— Крепко Изю поломали, доктор. Только на вас надежда.

— Заносите в смотровую и кладите на стол. Студент Панченков, вы будете мне ассистировать.

Юноша замялся. Принялся стаскивать с себя тяжелую шинель.

— Антонин Сергеевич! Я вообще-то еще не студент. Абитуриент медицинского факультета.

— Но вы же сами мне сказали, что мечтаете стать врачом. Так что, Тихон Петрович, прошу к барьеру. Каждый должен заниматься тем, к чему имеет призвание. Вот сейчас и проверим.[1]

20-летний абитуриент упрямо сжал губы и бросился к раковине мыть руки.

Я понял, что мы с Осей здесь лишние. Потянул его за рукав и вывел из смотровой.

— Что там у вас? Жить будет? Ох, горе-горе, совсем молодой парнишка. Помню его. У нас на кухне сидел, чай пил, – встретил меня за порогом Чекушкин.

— Пока не известно, – признался я, не скрывая тревоги. – Дождусь результата, а там могу подсобить. У меня есть опыт ухода за ранеными.

— Помоги, Господь! – перекрестился аптекарь все с тем же сердитым выражением на лице. Возможно, недовольство его проистекало от убытков, что навалили на аптеку пришлые люди. Не то чтобы он был несочувственным – ни дома, ни лекарств не пожалел, – но и злился на «непутевых», зачем-то взявшихся бунтовать и ломать устроенную жизнь. – Эх-ма! Пост рождественский на дворе, а люди кровь льют, как водицу. А надобно в Охотный ряд за рыбкой разной. Или на Воскресенскую за поросятами, запасаться к праздникам…

— Дядя Никита! Надо бы вывеску снять. Пойдут солдаты с досмотрами, к вам первым завернут.

— Вот и займись. Твой пострадавший не убежит.

— Сделаю, – кивнул я. – Где Антонина Никитична?

— Наверху с ранеными возится. С тяжелыми. Дождешься конца осмотра и двигай к ней. Замаялась, бедная. Это тебе не краковяк танцевать.

— Принял! Пошли, Ося, вандалить.

— Это как?

— Вывеску снимем. Ломать не строить – сердце не болит, – почему-то рассердился я непонятно на кого и вытащил припрятанный нож из-под бекеши.

… К вечеру я вымотался до предела. Набегался с этажа на этаж. То водицы принеси. То «утку». То повернуть больного, чтобы в блевотине не захлебнулся. То помочь устроить нового пострадавшего на полу в когда-то изысканном будуаре Антонины Никитичны. Так устал, что даже позабыл о своем обещании Анне вернуться и про трупы, которые стоило бы прибрать. Только сейчас вспомнил, когда спустился в помещение аптеки и привалился к стене, найдя свободное местечко.

Ося остался наверху ухаживать за перебинтованным и загипсованным Изей. Состояние нашего друга было тяжелым, но и надежда появилась на благоприятный исход.

— Организм молодой, выкарабкается, – успокоил меня доктор Плехов.

Народу в просторном темном помещении хватало. Остерегаясь повредить стеклянные лекарственные шкафы под потолок, люди жались больше к стене с окнами. Чекушкин не стал их заколачивать, и отблески городских пожаров, проникая сквозь заиндевелые окна и отражаясь от зеркальных дверец шкафов, играли тенями на измученных потрясенных лицах. Я грыз надыбанный на кухне сухарь и активно грел уши.

Троица легкораненых – чернорабочий из металлических мастерских, арбатский обыватель и студент-технолог – делились впечатлениями о прошедших днях. Всех их уровняла московская беда. Вымотанный до предела чернорабочий тихо рассказывал, как их баррикаду на Арбате обстреляли из пушек:

— Пошли катать. Шрапнель так и свистела. Народ валился снопами – все больше зеваки.

Ротозеи – извечная московская головная боль. Чуть что случись, тут же толпа. Будто город не работал, а только ждал случая подивиться на что угодно – на пожар, обрушение дома, сцепившиеся телеги… Восстание – это столько всего полюбопытствовать. Почему-то многие считали, что стрельба в городе – это какая-то игра, к которой они не причастны, и, стало быть, минует их и пуля, и осколки. Ну и поглазели – со смертельным исходом.

— Уж мы их гнали-гнали, – делился рабочий. – Кутерьма кругом. Над головой бабахнет – барышни в обморок. Да и у меня с непривычки чуть все кости в штаны не ссыпались.

Обыватель также поделился наболевшим. По его словам, солдаты ошалели и принялись палить в случайных прохожих. Даже по окнам, по мелькавшим за ними лицам. Поползли слухи, что дворники по приказу своих хозяев-миллионщиков растаскивают баррикады на дрова. Что артиллеристы отчего-то стреляют по домам непричастных обывателей, словно наказывают сам город за восстание. Не людей – здания.

— Каменный дом-то не высечешь. Так его – из пушки!

— Хоронят свободу под развалинами, – не выдержал студент, повысив голос.

— Тише, тише, не мешайте людям отдыхать. Я вам так доложу: рядить нужно не по политике, а по совести…

— А стрелять из пушек в живых людей? Погибла вера в царя в Кровавое воскресенье.

— Это, да. Тут не поспоришь. Но скажите на милость, что вы и ваши товарищи собрались защищать в Москве? Триумфальную арку?

— Вы не понимаете…

— Все очень хорошо понимаю. Как в октябре с резьбы сорвались, так обратно и не завинтились. Говорят, Шмит, владелец фабрики, чуть ли не главный зачинщик бунта. Вот зачем ему власть в Москве брать и солдат сюда приманивать? Зачем ножами истыкали швейцара на Тверской, который вашего брата в ресторан не пускал? Зачем Войлошникова расстреляли, начальника сыскной полиции? Какое он имел отношение к политическим? Сперва расстреляли во дворе, а потом дом ограбили. Революционеры…

Я навострил уши. Пустой треп неожиданно подарил важную информацию. Неужели социалисты? Могли и воры. Тот же Пузан захотел рассчитаться. Хотя… Говорят, всё ворье попряталось, стоило первым залпам раздаться. Потом, как помню, уже после 17-го, какой-то умник из победивших революционеров придумает историю про социально близких. Ага. Только и видели в Москве этих родственничков, пока шла городская войнушка.

Пора! Отдохнул. Хватит уши греть. Обещал вернуться – так тому и быть. Я пошел прощаться с хозяевами и ребятами.

… Снова непроглядная тьма укрыла своим крылом истерзанный боями город. Тишины не было. Все так же где-то в районе Пресни жахали пушки. Все так же разливалась ружейно-пистолетная трескотня. Только патрулей на улицах прибавилось – не прежних расхлябанных ночных сторожей, а злых солдат, готовых стрелять во все, что шевелится. Спрятался закон государственный. Расправы без суда и следствия стали нормой жизни. Наслушался я в аптечном зале про творящиеся безобразия. Нынче на московских улицах правило простое: сиди дома, не гуляй. Высунул нос за дверь, жди пули у каменной стенки. Разбираться никто не будет. Нож или револьвер на кармане – читай отходную. Или просто попался под горячую руку. Ссылки на деток, на Христа, хоть на черта лысого – ничто тебе не поможет.

Я прежним путем проскочил до Лопухинского. Только дернулся в направлении Остоженки, расслышал цокот подкованных копыт. Конный патруль! То ли казаки, то ли сумские драгуны из Хамовнических казарм. От таких однова не уйдешь. Вмиг догонят. И шашками, шашками…

Напротив известного мне отсутствующего звена в ограде виднелся точно такой же забор, только целый. Деревянный, украшенный фигурной раскладкой и столбиками с шарами наверху. Два метра для меня не препятствие. Разбежался, прыгнул и легко перенес тело через плотно подогнанные друг к другу доски. Соскочил вниз на подпружиненные ноги. Огляделся. Никто меня не окликнул, не заорал «Держи вора!». Ну и ладушки, двигаем дальше.

Кое-как, тыкаясь в стены сараев, выбрался к следующему переулку. Теперь меня ждал забор каменный, с калиткой, утопленной в землю и со столь низкой притолокой, что, не склонив головы, не выйдешь. Я парень не гордый. Могу и шею согнуть и «русскую» сплясать, коли попросят.

Прикрыв за собой дверцу, извинившись про себя перед хозяевами за незакрытый засов, вышел в переулок. В самом его начале что-то чернело на снегу. Наверное, чье-то тело, уже немного запорошенное снегом.

Покрутил головой, надеясь найти внутренний проезд. Тщетно. Плотненько так застроен доходными домами Дурнов переулок вопреки названью. К ним во двор хрен попадешь. Въездные арки плотно закрыты высокими крепчайшими двустворчатыми воротами. Дворники тут – чистые звери. Умоляй не умоляй – пальцем не пошевелят, чтобы калиточку открыть. Плехов предупредил.

Делать нечего, двинулся к Остоженке.

И тут же развернул лапти, прижавшись плотнее к темному забору. Слух меня не подвел. Около проезда к Зачатьевскому монастырю стоял конный патруль. Не казаки, а уланы в узнаваемых четырёхугольных киверах-конфедератках. Разглядел их неясные силуэты, рельефно вычерченные в свете луны.

Снова пришлось лезть через забор и шариться в потемках в поисках прохода через внутренние строения старых дворянских усадьб. Разок чуть не провалился в выгребную яму. Характерный запах подсказал, что дело не чисто в полном смысле этого слова.

Кое-как выбрался в Полуэктовский, чудом не изорвав и не изгваздав бекешу. Оставался последний рывок, самый длинный квартальный отрезок.

«Ну ее к черту, эту прогулку через дворы. На подходе к Мансуровскому точно заплутаю. Нужно попробовать через Пречистенку рвануть».

Сказано-сделано. Помогло зарево догорающей вдали баррикады. Прижимаясь к стене длиннющего дворца, маскируясь за его колоннами, немного выдающимися за пределы основного здания, легко проскочил треть пути. А потом крадучись, пригнувшись, а вдоль светящихся окон чуть ли не ползком, добрался наконец-то до поворота на Мансуровский.

Все! Почти дома. Теперь только с трупами разобраться.

Ключ от калитки мне в помощь и силушка богатырская. Перетаскал задубевших покойничков поодиночке направо и налево: двоих поближе к Остоженке, двоих – к Пречистенке. За последствия вообще не волновался. Кто на меня даст показания? Налетчики? Да они дом Марьи Ильиничны теперь будут за версту обходить. И меня вряд ли запомнили. Все слишком стремительно вышло. Главный фигурант – вон он, валяется на углу. Подберут потом, бросят на телегу и хмыкнут: еще один «леволюцинер»! Да и не до меня сейчас полиции. Тюрьмы, полицейские дома, уверен, нынче забиты до отказа. Как-то так…

Крадучись, как почетный трупоносец, вернулся к дому и тихо открыл замок своим ключом. Дверное полотно резко распахнулось. В грудь мне уперлось дуло браунинга. И я с ужасом разглядел в слабом свете из прихожей, что палец Анны лежит на спусковом крючке, и она, крепко сжав губы и сузив глаза, на него жмет.

[1] Реальная личность. Тихон Петрович Панченков действительно участвовал в декабрьских боях на Малой Бронной в качестве командира студенческой дружины. Впоследствии, уже в СССР, стал генерал-майором медицинской службы, бессменным руководителем больницы МПС на Волоколамке, изобретателем оригинального метода анализа СОИ. Жил он, кстати, и даже практиковал в годы нэпа в том самом доме с аптекой во Всеволожском переулке.

Глава 13. Мамона требует своего или пир на костях.

Анька, дуреха, забыла все мои наставления по поводу предохранителя. Нажать нажала на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Это ее разозлило еще больше, чем мое долгое отсутствие. Вот и пойми этих женщин! Не пристрелила любовника – повод порыдать. Взахлеб. Даже не стал на нее ругаться. Понятно, что была на взводе. Ночь. Кто-то ковыряется в замке… Надо было бы окриком предупредить, что это я, да побоялся чужое вынимание привлечь.

С того дня что-то сломалось в наших отношениях. Что-то их покинуло безвозвратно, сбежало, как Солоник из «Матросской тишины». В итоге, родилась смертельно-обиженная любовь. Обреченная. Опытом моим дознано, что к этому все придет. Убедился в справедливости своих предчувствий, когда справляли Рождество. Или еще раньше? Когда Анна перестала оставаться у меня на ночь?

Ох уж это Рождество в истерзанном городе! Казалось, гибель нескольких тысяч человек, включая женщин и детей, забитые до отказа тюрьмы и больницы должны были загнать Москву в траур.[1] Но нет. До самого любимого Россией праздника оставалась всего неделя. Еще кое-где хлопали выстрелы, еще почерневшие закопчённые стены пялились на улицы глазами-проломами от снарядов, а москвичи окунулись в предрождественскую суету с прежним, дореволюционным энтузиазмом. Будто и не было ничего – ни трупов, ни крови на снегу, ни рукотворных пожаров. Лишь газеты сетовали, что на ярмарках «покупатель сузился» и вместо индейки берет гуся.

У «Елисеевского» не протолкнуться от экипажей, отправленных за «колониальным» товаром, за трюфелями, анчоусами, устрицами и пахучими сырами. На ярмарках – на Воскресенской и Театральной площадях – бойко торговали елками, снедью и игрушками-украшениями. В Охотном ряду шла битва насмерть за копейку из-за дорогого рыбного товарца и простецкого карасика, снетка или астраханской селедки. Рядом и миллионщик, и нищий спорят с продавцом. Он им копейку уступит, на двадцать обманет. Охотнорядцы – известные жулики, методы обвеса отработали до идеала.

Русь кондовая многоверстными обозами съезжалась на рождественские рынки. Навозила такую гору съестных припасов, что ни в жисть не съесть за праздники миллионной Москве. Многое вернется на Рождество обратно в глубинку. Сотня тысяч рабочих разъезжалась по родным деревням, запасшись подарками, в том числе, и съедобными. Конечно, не индейками, поросятами, гусями, желтобрюхими курами. Не свининой, подернутой розовым ледком. Не рыбой разной, от тяжёлых осетровых бревен и аршинных стерлядей до щеповой копчушки в березовых туесках. Все это богатство разбирали москвичи, позабывшие про недавние ужасы. А отправлявшиеся домой зализывать раны фабричные больше налегали на сладкий припас – на печатные пряники, на сахарный мармелад от Абрикосова, на пастилу, звездную карамель, леденцовые петушки из Тулы, Твери, Вязьмы, Дорогобужа и самой Москвы.

— Раньше, Вася, базилевсом средь рождественских был Конный рынок, – делилась со мной Марья Ильинична. – Ох и богатый был торг сытью веселой, сытью праздничной. Все морожено-переморожено до хрустального звона, снежком свежим укутано – только пятачки поросячьи торчат из зимней перины. Торговали не на вес – поштучно. Некогда было приехавшим мужикам с безменом возиться, только успевай поворачиваться. Ныне же на том месте Морозовская больница, а торг переехал на Воскресенскую.

Моя хозяйка загорелась встретить Рождество по всем правилам. До нашего появления в ее жизни она, по ее признанию, ограничивалась редкими визитами. Но в этот раз все будет по-другому. С елкой, подарками и богатым столом.

Изя еще отлеживался у Плеховых, а в Мансуровском поднялась такая кутерьма, что я днем позорно сбегал на Всеволожский. Марья Ильинична нагнала толпу женщин из Зачатьевской богадельни и затеяла генеральную уборку. Мебель сдвинули, ковры и половички убрали, со стен поснимали картины, зеркала и образа, и давай все драить до блеска, полы мастикой натирать, да ручки дверные полировать до блеска. Потом пришёл черед закупок и топившейся безостановочно кухонной плиты. Несчастный Ося, возможно, впервые на минутку пожалел о своем переезде. То комоды двигал и стол дубовый, неподъемный. То дрова носил как каторжный. То таскался вместе с поварихой за покупками и возвращался домой нагруженным ишаком. Загоняли парня. Но он не роптал. В главном зале поставили кровать, которая ждала возвращения Изи в самый Сочельник. Антонин Сергеевич разрешил. А Марья Ильинична категорично настояла, чтобы «бедный мальчик» пожил до выздоровления в ее комнатах и в меру своих сил присоединился к празднику.

Мое же участие в подготовке свелось к покупке елки. Приехал с Анькой на Театральную, в настоящий еловый бор, за которым и Большого театра не разглядеть. Выбрал колючую пушистую красавицу, дал мальчишке 20 копеек, чтобы доставил ее в дом, и отправился гулять с англичанкой по городу за подарками.

На Красной площади пришлось потолкаться. Народу – тьма тьмущая. Все куда-то торопятся, спешат, хватают все подряд, друг у друга из рук вырывают приглянувшийся товар. Ругаются до хрипоты с продавцами, но не злобно, а весело, предпразднично. Тут же шла торговля уличным стрит-фудом. Шибает мне в нос ароматом горячего печева – от пирогов «грешников», политых зеленым маслом, от пышущих жаром пирожков с разнообразной начинкой, выставленных на раскаленных противнях. От горохового киселя, нарезанного ломтями, у меня глаза лезут на лоб. От блинов с икрой слюна течет. Сбитень из пузатых, завернутых в тряпье чайников, оставляет равнодушным…

— Я хочу встречать Рождество в ресторане «Метрополь», – огорошила меня вдруг Анна минут через пятнадцать, после того как мы миновали залитый электрическим светом ресторан – единственный такой на всю Москву и, наверное, самый востребованный в праздники.

— Не получится, – развел я руками. – У Марьи Ильиничны общий сбор. Плеховы и Чекушкин придут. Им, с их домашним госпиталем, некогда к празднику готовиться. Ты тоже приглашена.

— Я хочу! – упрямо повторила Анна и снова сморщила свой лобик.

— Давай сходим на Новый год, – предложил я компромисс. – Вот прямо сейчас дойдем до «Метрополя» и закажем столик.

Англичанка поджала губы, но спорить не стала. А на праздник так и не явилась. Потом заявила мне, что разболелась якобы голова и она осталась дома. Так что мой подарок – красивый набор для ухода за волосами – получила позже. Когда, как ни в чем не бывало, прибыла на очередной урок.

Не пришла – и не пришла: баба с возу – кобыле легче! Наверное, думала мне подгадить по своей национальной островной традиции, да я не сильно-то и расстроился. Терпеть за праздничным столом постную мину и колючие взгляды – увольте-с. Очень вредно сие для пищеварения. А за столом-то было чем закусить. И поросёночек заливной, и всяка-разна нарезочка мясная, и груздочки в сметане, мелко накрошенные со сладким лучком, и тартинки с телятиной, и икорка черная трех видов. И рыба – куда ж без нее? Сосьвинская селедка, которой даже за царским столом не брезгуют, янтарный балык, двинская лососина в желе – глаза разбегались. И никаких тебе салатов, залитых майонезом. И без них, окаянных, жироприносящих, хватало, чем чрево потешить. Все по-русски, как предками заведено в незапамятные времена.

Так нагрузился, что, когда подали запечённого гуся с капустой, показалось – все, баста, карапузики, кончились в утробе посадочные места.

— Ой, силушки моей больше нет!

— Вздор! Ты гусика коньячком вовнутрь протолкни, – посоветовал мне осоловевший от обжорства Чекушкин. – Беды оно тебе не наделает.

— Как практикующий врач по внутренним болезням, подтверждаю методу дорогого тестя! – важно добавил Плехов и делом доказал свое утверждение.

Дошла очередь и до подарков. Были бы в доме детишки, раздербанили бы до застолья волшебные коробки под нарядной елкой – счастьем детства, украшенным конфетами, игрушками ручной работы и бумажными гирляндами, снежинками и прочей незатейливой выдумкой из женских журналов. Мы же отложили сей момент до десерта, в котором главным хитом программы была свежая клубника. Я получил две цепочки для часов, золотую и серебреную, от Марьи Ильиничны и Плеховых-Чекушкина. Повертел их растерянно в руках.

— У меня же часов нет.

— Улови намек, Василий, – хитро улыбнулась моя хозяйка. – Не хватает тебе часов для солидности. Всем ты молодец, но здесь у тебя дыра, – она ткнула в пустой карманчик жилета моей визитки.

«Наверное, она права», – подумал я, пожал плечами и пошел свои подарки раздавать.

Всем от меня достались разные безделушки. Только для Оси и Изи припас нечто особое. Выдал обоим по бекеше с галунами и «кубанке». Точь-в-точь как у меня. Будет у нас теперь единая форма. Мы же банда! Парни – мои с потрохами. Если и были у них раньше сомнения в отношении моей персоны, то после боя в переулке исчезли без остатка. Смотрели на меня влюбленными глазами и зачарованно. Как на былинного богатыря. Илья Муромец, да и только. Вышел в поле, махнул лапищей – и повалились, побежали басурмане. Скажу: «отдайте руку или самоё жизнь за други своя, то есть за меня». Отдадут без колебаний.

Мы не обсуждали случившееся. Ребята догадались, что слова благодарности тут не нужны. Лишние они. Все и так понятно. Лишь держась друг за дружку, сможем противостоять этому жестокому миру. Изя поправится. Они продолжат учебу с Марьей Ильиничной. И ждут нас дела серьезные, высоты невиданные…

Кстати, об учебе. Я как-то раз брякнул это словцо в присутствии нашей хозяйки. А она возьми да разозлись:

— Учеба? Фи, так говорить! Учение и только учение.

Вот так-то! Учиться мне и учиться. И все равно неучем останусь. И пишу с ошибками, и говорю все ж таки отлично от нынешнего времени. Никак не стать мне тут своим. Зато в Америке…

… Разбудил нас явившийся приходской священник. Окропил всех святой водой, дал приложиться к кресту и отправил в церковь. Пока собрались, время уже к ранней обедне. Сходили, отстояли, помолились, вернулись. Марья Ильинична принялась награждать прислугу, прибывших с поклонами знакомых женщин из богадельни, почтальона, приходящую прачку, ночного сторожа, которого мы во время восстания в глаза не видели. Явился не запылился как ни в чем не бывало. Получил свои копейки. Спросил у нас, не видали ли мы пропавшего Радика? Получив отрицательный ответ, выпил рюмку тминной у накрытого для гостей стола и отбыл. У меня сложилось ощущение, что выброшенные мною из Мансуровского трупы исчезли без следа. Никакого полицейского расследования – восстание все списало.

День тянулся и тянулся. Неинтересно. Визитировать мне было некого. Разве что Пузана проведать и узнать про мой нефальшивый вид на жительство? Ну его к черту, рожу каторжную!

— Ося! – окликнул я парня, кормившего с ложечки Изю, похожего на мумию в своих бантах и гипсе. – Что у вас с паспортами?

— А на кой они нам? Не было отродясь.

— Так и бегали без ксивы?

— Нас с детства все знают в Зарядье. И запись есть нужная в метрической книге. Ну, это так – на самый крайний случай. Если в полицию загремим.

Я обратил внимание, что общение с Марьей Ильиничной парням точно пошло на пользу. Из речи почти исчез блатной жаргон. Только мозгов, житейского опыта не прибавилось. Ничего, это дело наживное. А пока есть кому за них подумать.

— Как, по-твоему, вы со мной в Америку уедете? Заграничный паспорт как получить?

— Твоя правда. Не подумали.

— Надо бы заняться вам этим делом. И мне. Вы где записаны?

— О, это целая история. Я же не в Зарядье родился, а где-то у черта на куличиках, за Тверской заставой. А Изя у раввина был записан, которого выселили вместе с тетрадками.[2] Вот тетка и подговорила дьячка-пьяницу нас записать задним числом в книгу церкви Зачатья Святой Анны рядом с домом.

— И как же Изю записали? – развеселился я.

— Израилем, – удивился моему смешку Ося. – Вполне себе православное имя.

— То есть вы, получается, Изосим и Израиль?

— Выходит, так.

— Это хорошо, – задумчиво и многозначительно протянул я. – Тогда поузнавай, когда друг в няньке нуждаться перестанет, какие документы нужны, чтобы разрешение на выезд получить.

Изя пошевелил рукой, привлекая наше внимание:

— Что-то хотел сказать?

— Да, – голос слабый, а глаза горят. Одним словом, боец. – Не выпустят нас. Мы же военнообязанные. Документ нужен об освобождении.

«О, как! Неожиданно! Выходит, все ж таки придется снова на поклон к Пузану идти? Или попытаться через Беленцова попросить подпольщиков? У них, уверен, этот вопрос давно решен. На поток поставлен. Так и шастали через границу, если верить учебникам. Только где сейчас в Москве эти революционеры? Кого пристрелили. Кто сбежал. Не факт, что и Беленцов уцелел. Ладно. Об этом подумаем позже. После Нового года. Пузан от меня не убежит».

— Не выпустят? – я подпустил в голос строгости. – А хо-хо не хо-хо? Кто нас остановит?!

— Командор! – вдруг выдохнули оба.

Вот же, черти! От Бодрого нахватались! Но ведь верят мне, как отцу-командиру. Ни секунды не сомневаются, что все преодолеем. Отчего бы и не стать для них Командором? Или по-другому, по-американски?

— Окей, шпана зарядьевская! Английский учили у Марьи Ильиничны? Отныне я босс. Биг Босс. А для незнающих – Би-Би. Привыкайте: американцы любят сокращать все подряд.

Парни заржали, но кивнули согласно. Биби – так биби! Сам напросился!

Оглядел своих ребяток с ленинским прищуром, в этом мире известным пока единицам. Люлей они славно отхватили, но бодрости не утратили. И повели себя достойно. Особенно Ося. Закрыть своим телом друга – такое дорогого стоит. Изя, он другой. Помозговитей, что ли. Может и не родятся от осинки апельсинки, но кровь дает своё знать. Когда Ося шулерам в лапы попал, Изя не бросился на них с кулаками, нет. Ко мне побежал за помощью. Нашел сразу единственный выход. Не то чтобы показал себя слабаком – как по мне, так он поступил тактически грамотно. Неплохая из них выйдет пара – соображалка и беззаветная храбрость. Ну и я в качестве ударного дрона с продвинутой программой самонаведения и приданными сателлитами. Отличная команда!

… Сани с мягким шорохом скользили по снегу за лошадкой в нарядной попоне. Укрытые меховой полостью, мы с Анной ехали в «Метрополь», Улицы поражали безлюдьем. После девяти вечера Москва как вымерла. Лишь редкие повозки развозили подобных нам в рестораны праздновать Новый год. Пирамидки из снега, вытянувшиеся ровными рядами, размечали дорогу.

Подъехали к роскошному зданию, распахнувшему свои двери посетителям чуть менее года назад. Нас приветствовала майолика на фронтоне, «Принцесса Грёза» от Врубеля – принцесса и умирающий принц. Тревожная аллегория перед посещением с дамой ресторана. Ну, да не беда: мы хоперские, авось пронесет!

Вошли. Разделись в гардеробе. Служка принял у меня роскошную шубу и бобра с головы. Все это меховое богатство презентовал мне Антонин Сергеевич, узнав, куда я направляюсь. Чтоб, значица, соответствовать. Не в бекеше же ехать. И не в кубанке. «Моветон!» – сказала Антонина Никитична, командовавшая моими сборами.

Прошли в зал с высоченным огромным стеклянным потолком, украшенным гирляндами и аллегорическими фигурами. Не зал, а настоящий сад. Все в игольчатых пальмах. Нам не досталось места за полукруглыми диванчиками. Усадили за маленький столик около круглого бассейна, в котором плавали живые осетры. Лампа под бордовым абажуром мягко светила, создавая романтический настрой. Как и шампанское в ведерке, которое тут же открыл официант, не спрашивая моего разрешения. Спорить не стал. Все ж Новый год, все по канону, за исключением обращения президента и трансляции боя курантов.

Оглядел зал. Плехов меня предупредил, что на Рождество в «Метрополе» собирались финансовые тузы Москвы, а на Новый год подтягивалась публика пожиже – биржевые спекулянты, известные столичные кутилы, игроки на бегах и богема, у которой в карманах случайно завалялось лишнее золотишко. Все пока выглядело чинно-благородно, но то ли еще будет! Оркестр на сцене наигрывал что-то лирическое, но каждая новая композиция постепенно ускоряла темп. Как будто местный распорядитель задался целью незаметно завести гостей – так, чтобы ближе к заветной минуте, к полуночи, в зале разразилась вакханалия.

«Да нет! Зачем я себя накручиваю? Фешенебельное место. Лучшее в Москве. Здесь же не «Яръ». Посидим спокойно, отметим Новый год и поедем домой».

Принесли первые закуски. Что-то микроскопическое на тарелках, оформленное изысканно, но выглядевшее подозрительно.

— Комплимент от нашего шефа Эдуарда Ниньона![3] – торжественно объявил официант в длинном фартуке до пола. – Розетки из семги с беконом в сопровождении рататуя!

— Подай-ка ты мне, братец, икорки и стопку казенной для разогрева, – ткнул я в ледяную резную фигуру рядом с нашим столом, подсвеченную лампочками. Искусно вырезанный из прозрачной глыбы гном обнимал широкими лапищами серебряное ведерко с икрой.

— С чем желаете, с блинчиками или с подогретыми гренками?

— На белом хлебе.

— Бриош а-ля-шеф?

— Тащи свой бриош. И маслица не забудь.

— Как можно-с? Обязательно. Маслице – первый сорт. С ореховым привкусом. На горячее рекомендовал бы наши фирменные запечённые куриные грудки по-бретонски. Вашей даме понравится.

— А стерляди паровой у вас нет?

— Стерлядь запекаем исключительно аршинную.

— Ну, пусть будет грудка.

— Ты слышал, Базиль? – спросила у меня Анна, когда халдей умчался за своим бриошем. – В октябре в этом зале пел сам Шаляпин.

— Правда? Интересно было бы посмотреть. Только, боюсь, сегодня для него обстановочка сложилась бы неподходящая.

Имел все основания бурчать. Не успели мы добраться до горячего, как атмосфера в зале накалилась. Чем ближе к полуночи, тем горячее.

Море шампанского. Тысяча золотоглавых бутылок. Граница между правилами вежливости и безумным кутежом стерлась так быстро, так непроизвольно… Оркестр уже жарил что-то зажигательное, отчего у хроноаборигенов ноги сами в пляс норовили рвануть. За соседним большим столом бледный кудрявый, но с рано оголившимся лбом молодой человек с цветочным венком на голове пытался перекричать музыкантов, декламируя стихи и размахивая им в такт в воздухе бутылкой шампанского. Пена брызгала на соседей, но тем уже было фиолетово. Раздухарившиеся дамочки вполне пристойного вида, тяпнув лишку, принялись прыгать на колени к своим кавалерам, а иногда – не к своим. Эти самые кавалеры, хоть и не возражали, но порывались отколоть что-нибудь этакое. Или бокал с шампанским на голове удержать – с весьма печальными последствиями для костюма. Или выпить его без рук, ухватив губами и запрокинув в глотку. У большинства, как ни странно, получалось. Профи загула по-купечески, ёксель-моксель.

Одна из тех, сигающих на коленки, дам попыталась ко мне прислониться, пробираясь между столиками в поисках жертвы. Меня обожгло резким запахом женского пота, тщетно спрятанного за тонкими духами с оттенком сирени. Отстранился как ошпаренный. Даже стулом скрипнул, сдвигаясь в сторону. Волна недовольства, всем этим поклонением Мамоне и Бахусу, затопила сознание. Перед глазами мелькали картинки из недавнего прошлого: горящая баррикада на пустынной Пречистенке, окровавленные госпитальцы в доме Плехова… Музыка мне не нравилась – не хватало ей на мой вкус басов и ударных. Еда во французском стиле выбешивала, о чем так и тянуло сообщить подошедшему к столу метру Ниньону и нарывавшемуся на комплименты. Оживление Анны, блестевшей глазами и с восторженным видом разглядывавшей творившееся вокруг безобразие, казалось наигранным и фальшивым. Все эти ужимки и прыжки разгулявшейся публики уже раздражали так, что хотелось кому-нибудь в лоб закатать.

— Командор! – раздался за моей спиной восторженный рев.

[1] Согласно отчёту московского генерал-губернатора Ф. В. Дубасова, военных и должностных лиц убито 54, ранено 119. Частных лиц убито 393, ранено 691. Цифры были явно занижены.

[2] Метрические книги иудеев с записями о рождении назывались «тетрадь №… о родившихся евреях по городу Москве за …» такой-то год.

[3] Эдуард Ниньон считается один из основоположников современной французской кухни. Он работал шефом в Лондоне, в знаменитом «Карлтоне», в Австро-Венгрии и России. Открыл в Париже собственный ресторан Larue, имевший отношение к «русским сезонам» Дягилева. Написал культовую книгу «Похвала французской кухне», упомянутую в фильме «Повар для президента». Ставил кухню в «Метрополе».

Глава 14. Кто виноват? Татьяна!

Ба! Какие люди! Мои савраски собственными персонами. Вот ни разу не обрадовали, если по чесноку. Щаз мозг запилят и всего обслюнявят. И точно. Робкий бросился обниматься. За ним потянулись и остальные. Беленцов мелькнул за их спинами, послал мне загадочную улыбку и исчез.

— За наш стол! За наш стол! Вот-вот пробьет полночь!

Нас потянули в угол зала, откуда открывался шикарный вид на сцену. На ней кривлялся, манерно заламывая руки, певец с напудренным лицом, уродливое дитя декаданса. Сидевшие за столом саврасок немногочисленные дамочки слушали его с открытым ртом. Их голые плечи лоснились. Глаза заволакивала масляная поволока.

Анна с интересом знакомилась с компанией. Ее явно поразило то почтение, которое выказывали мне члены бывшей банды недорослей.

— Командор! Расскажите нам, куда вы пропали. Новые подвиги?

— Нечего рассказывать!

— Не может быть! Наши три дня потрясли Москву! О наших похождениях уже ходят легенды! Один танец на бульваре чего стоит!

— Танец? Ты танцевал на бульваре? – уточнила Анна.

— Это надо было видеть, – тут же наперебой принялись делиться с англичанкой савраски. – Командор! Давайте закажем у оркестра вашу «Ойся» и вы повторите на бис.

— Что я вам – медведь с балалайкой? Идите к черту!

— Но как же…

Я разозлился. Настроение и так не айс. Ща я вам исполню!

— Официант! – усталый лакей мгновенно материализовался у стола. – Тащи 25 бокалов под шампанское типа чаша и шесть бутылок игристого.

— «Блюдце», «шале»? – уточнил официант.

— Да хоть креманкой назови.

— Будет исполнено!

Все заинтересованно ждали продолжения.

Юркий официант в два присеста подтащил бокалы.

— Значит, так! Строим пирамиду. Первый ряд – четыре на четыре бокала. Следующий – три на три. Далее – два на два. Простейшая горка. Когда научитесь, можно хоть семь ярусов выстроить.

Я аккуратно составил первый ярус. Объяснил, как ставить следующий. Хоть приличных размеров горку из бокалов сооружать не так просто, как выглядит сейчас, я не стал об этом предупреждать. Пусть потом помучаются. Вот такой я злобный Карабас! Ха-ха-ха (демонически).

— Так это же фонтан из шампанского, – разочарованно выдал какой-то знаток. – В дворянских клубах так делают.

— Так, как сделаю я? Сомневаюсь. И под руку не лезь.

— Не мешай Командору, – зашикали на скептика и заворожено уставились на меня, как на фокусника, который сейчас вытащит зайчика.

Когда последний ряд из четырех бокалов занял свое место, взял в руку бутылку. Выхватил из-под полы сюртука свой горлорез. Он теперь всегда со мной. Я, как Крокодил Данди в Нью-Йорке, заказал себе не шляться по Москве без большого ножа. Законом не запрещено, а лихих людей в древней столице с избытком.

Савраски восторженно завопили.

Резким движением, под женский вскрик, снес горлышко. Забила струя. Я осторожно поставил бутылку на центр последнего яруса. Шампанское принялось стекать вниз. Бокалы начали наполняться. Пошла вторая бутылка. Дамы, включая Анну, зааплодировали.

— Ростислав! – окликнул Робкого. – Не зевай, меняй бутылки.

Мудров-младший, не обращая внимания на промокающие рукава, поменял бутылки, сумев не опрокинуть пирамиду. И так по очереди все «снаряды», все шесть бутылок. Бокалы были почти полны. Стол залит лужей из шампанского. Но никого это не смущало. Савраски прыгали вокруг меня и радостно вопили. На нас оглядывались. Какой-то разгулявшийся ухарь подлетел и принялся меня дергать.

— Нам! Нам так сделайте! Любые деньги плачу!

— Видишь бассейн в центре зала? Сейчас я тебя в осетра превращу.

Приставака покосился на мой нож, отпрянул и исчез. Наверное, не глянулась ему идея освежающих ванн. Слабак! Снова кто-то полез. Даже нагло схватил за рукав. Я дернул плечом, освобождая руку. Оглянулся. За спиной стоял Бодрый. Приподнялся на цыпочки и зашептал мне в ухо:

— Командор! Нужно выйти на пару секундочек. С вами хочет познакомиться один человек.

— Кто там еще? – огрызнулся я.

— Пожалуйста, – взмолился Сашка. – Много времени не займет.

— Отойду на пять минут, – громко объявил я честной компании и посмотрел на Анну. – Носик припудрить нужно.

Все засмеялись. Им было не до меня, как и Анне. Расхватывали наполненные бокалы и подсчитывали, сколько же их потребуется на четырёхъярусную пирамиду. Вот же неучи! Нетрудно же подсчитать! Просто прибавить ряд пять на пять, то есть 25 бокалов.

— Пошли! – кивнул я Беленцову.

Мы покинули зал. Рядом с уборной комнатой в небольшом алькове, прикрытым бархатной портьерой, скрывался какой-то господин. При нашем появлении он вышел из-за шторы.

— Это товарищ Володя, – представил его Бодрый. – Я вам о нем говорил.

Взглянул прямо в лицо рослому молодому человеку с ямочками на щеках. Серьезный товарищ у Беленцова. Они одногодки, но этот явно из молодых да ранних. На меня смотрели, не мигая, холодно-безразличные глаза человека, привыкшего убивать. Насмотрелся на подобный типаж. Спутать невозможно. Что ему от меня нужно?

— Давайте сразу на чистоту, – начал незнакомый мне Володя с обескураживающей прямотой. – Я знаю, кто вы, каким талантами обладаете, на что способны, как далеко готовы зайти. Я же руководитель боевой дружины эсеров-максималистов. Сейчас скрываюсь. Да, мы проиграли в декабре. Но ничего не закончилось. Мне удалось сохранить и костяк дружины, и оружие, и явки. Борьба будет продолжаться. Но для нее нужны деньги. Много денег. Гораздо больше, чем вам удалось добыть в октябре.

Нехилое место выбрал подпольщик, чтобы прятаться от полиции. Как говорится, ни в чем себе не отказывайте.

Товарищ Володя догадался о ходе моих мыслей.

— Сегодня такой день, что именно здесь я чувствую себя в безопасности. Шпики сюда не сунутся. Но все же обстоятельно поговорить нам не получится. Слишком шумно и людно. Ни к чему, чтобы посторонние видели нас вместе. Вы согласны встретиться со мной в более спокойной обстановке?

— Зачем?

— Неужели не догадались?

— Допускаю несколько вариантов.

— Я хочу взять банк.

Он сказал это так спокойно и уверенно, что не могло появиться и тени сомнения: его решение твердо, отступать он не намерен.

— Я не революционер. И, тем более, не террорист.

— Знаю, – кивнул Володя. – Я и в мыслях не держал призывать вас к борьбе во имя идеалов. 25 процентов. Такой будет ваша доля.

— Удивительно. Несколько дней назад я как раз думал о подобной возможности. У меня есть своя маленькая группа. 30 процентов. Или 25 плюс загранпаспорта для троих людей.

— Это можно устроить, – задумчиво кивнул подпольщик. – Нужно снова встретиться и все обговорить. Я рад, что в вас не ошибся.

Мы обменялись рукопожатием. В этом простом жесте заключалось немало смыслов. Встретились два хищника, спрятавшие на короткий миг гастрономический интерес к роду человеческому. Оба признали силу друг друга. И опасность, которую каждый из нас нес для собеседника. И Володя не чета Бодрому. И я не лыком шит и не мальчик на побегушках.

— Где и когда? – спросил лаконично.

— Давайте в Татьянин день. Приходите ровно в шесть в ресторан «Эрмитаж». К вам подойдут.

— Хорошо.

— Прощайте!

Володя быстро удалился. Я же решил воспользоваться возможностью посетить уборную комнату.

Посетил. Вышел.

Беленцов ждал, с тревогой ожидая моего заключения.

— У тебя сигары, случайно, не завалялось?

— Сейчас организую, – тут же откликнулся Сашка и убежал.

Когда вернулся с дымящейся сигарой, я уже сидел в удобном кресле под пышной пальмой. Забрал сигару. Окутываясь клубами ароматного дыма, принялся размышлять. Сам не заметил, как машинально начал стряхивать пепел в кадку с деревом.

Бодрый с вопросами не лез. Терпел. Или караулил, страховал своего Володю? Кто знает, что у этих революционеров в голове?

— Командор! Время! – вдруг напомнил о себе Беленцов. – С минуты на минуту оркестр начнет отбивать полночь.

Мы вернулись к компании.

— Где вы ходите?! – встретил нас вопросом Робкий, совсем не робко строя глазки Анне. – Чуть Новый год не прописали!

… В третьем часу ушли из ресторана, рассчитавшись с официантом и раскланявшись с окосевшей от шампусика компанией. И притомился от грохота, по ошибке названного музыкой, и слушать пьяное бахвальство мажорчиков не было больше сил. Да и голова была намертво занята далекими от праздника мыслями.

— Давай снимем номер в гостинице, – неожиданно предложила Анна, уже наряженная в шубку.

— Ань, нам ехать до дома пятнадцать минут.

Снова сморщенный лобик.

Вышли на мороз.

— Посади меня в сани. Я домой, – решительно заявила эта динамистка.

— Ну, чего ты? Хорошо же посидели. Обиделась?

— Нет, я устала. Домой хочу.

— А вещи твои?

— Потом заберу.

Я пожал плечами. Посадил ее в сани к пожилому кучеру, похожему на доброго дедушку Мороза.

Умчалась.

Наверное, я был не прав. Наверное, девушке хотелось романтического продолжения ночи. И заодно очередного доказательства с моей стороны, что мне для нее ничего не жалко. Девушки – они такие девушки во все времена. То им апельсин, то персик, то яблоко из Райского сада. Или звезду с неба, или норковую шубку. Чуть что не так – топ ножкой: «я домой».

Скатертью дорога!

Стыдно мне? Да ни капельки. Во-первых, на меня где сядешь, там и слезешь. Во-вторых, от нашей ночи я не ждал ничего особого. Успели днем поразвлечься, когда англичанка прибыла ко мне, чтобы подготовиться к выходу в свет. Почему-то она категорически не желала открыть мне свой домашний адрес. Ну и, в-третьих, чувствовал, что наш роман доживает последние дни. Так зачем лишние траты?

Вот такая я продуманная сволочь. Можете закидать меня тухлыми помидорами.

«Когда встречаешь человека, которого готов пустить себе в душу, наделяешь его кредитом доверия, – размышлял я под неторопливую трусцу лошадки, везшей меня домой. – Потом, как с капусты, начинаешь срывать листья одно за другим, обнажая истинную суть. И когда доберешься до кочерыжки, внезапно окажется, что нарисованный тобой светлый облик весьма далек от реальности. В случае с девушками никакая страсть тебе не поможет. А иначе как в том анекдоте: где в этой мегере скрывается та богиня, которую когда-то повстречал?»

Вау! Про «четвертое» я и забыл. Мне еще своих парней с Новым годом поздравлять!

… Я вскипел и грохнул что есть силы по стене.

— Ося! Мать твою! Ты будешь меня слушать или нет?!

Научил на свою голову. Мои пацанчики резались в морской бой, коротая время, пока уже пожелтевший, а не фиолетовый Изя валялся в кровати. Толк от их сражений, конечно, есть. Буквы хоть выучат и цифры. Ну, это… не знаю… в сетке координат пусть разбирутся. Но кто сказал, что можно игнорить присутствие Биг Босса?!

— Усе ща будет, Биби! Только дай мне Цусиму закончить.

Придумал себе погремуху на свою голову! Ох, язык мой – враг мой. Звучит, если подумать, как-то обидно. Как портовую шлюху окликнули. А эти гады специально ударение путают.

— «Же» пять! – победоносно воскликнул Изосим.

— Убит! – убито ответил Изя.

— Адмирал Того разгромлен! Биби, я в твоей власти!

— Забудь про Би-Би! – слегка заискивающе попросил я. – Давайте ограничимся просто Боссом.

— Э, чо за дела! Биби звучит гордо.

— Сцукко! Достали! Сказал же: Босс! Точка!

— Ой-ой-ой, какие мы нежные! – отозвался с кровати поверженный «самурай» Изя.

— Пойди себе харакири сделай, флотоводец недоделанный. Когда гипс снимешь.

Странно. Исчезновение Анны из моей жизни вместе с ее шмотьем и уроками английского, случившееся через два дня после Нового года, подняло наши отношения на новую, доверительную высоту. С шуточками-прибауточками и взаимным подкалыванием. Вроде как последний барьер проломили. А английский? Марья Ильинична признала, что огрехи моего урюпинского произношения исчезли без следа, и можно работать дальше с «сырым» материалом, получившим нужную «просушку».

— Босс, я весь внимание! – наконец-то у Оси проснулась дремавшая с прошлого года совесть.

— Короч, что вы знаете про сегодняшний день, про День студентов?

— А что про него нужно знать? Нажрутся студенты в хламину и начнут безобразить. Если палку не сильно будут перегибать, то их даже полиция не тронет. А попробуешь залезть в их компанию, городовой тебя за шкирку…

— А «Эрмитаж»?

— Так они у Оливье собираются уже много-много лет. Говорят, к их появлению посуду меняют на глиняную. Чтоб не жалко было, когда всю перебьют. Сам-то я там не был. Говорю же, городовой бдит.

— А что со входом в ресторан? Только синие шинели?

— Сперва да, но попозже, когда все перепьются, всем становится на все наплевать. Шляются туда разные… в рубахах с петухами.

Кажется, стало понятно, зачем Володя, наверняка, и сам из студентов, выбрал 12 января и ресторан «Эрмитаж» как день и место встречи. И ее назначенный час тоже не бином Ньютона. Видимо, к шести вечера веселье будет в разгаре, и моя бекеша никого не возмутит. Но будет выделяться в толпе, как паранджа на пляже нудистов. Так меня и опознают. А сама встреча будет где-то поблизости или в недрах ресторана. Ага, в закромах. На мясном складе.

— Вот какое дело, Ося. Нужно мне сей кабак посетить. Хочу, чтобы ты меня подстраховал. Посмотрел, кто за мной туда придет, куда отведет и что в том доме будет происходить дальше.

— Сделаю. Только не в бекеше пойду, как ты, а в старье своем.

… Студенческий праздник начинался с благопристойного молебна в церкви «во имя св. Татьяны» и торжественного заседания в актовом зале Московского университета. А потом… потом, как писали в газетах, в городе будет выпито все, кроме Москва-реки, да и та уцелеет исключительно из-за сковавшего ее льда. Волнующиеся потоки синих шинелей заполнят улицы и устремятся на Неглинную, в двухэтажное здание ресторана Люсьена Оливье. Прославленный гастроном уже почил в бозе, не ведая, сколь печальная участь уготована его имени и как неблагодарные потомки поглумятся над ним, приписав мэтру идею с вареной колбаской, овощным крошевом и заводским майонезом. Но традиция жила: роскошное здание, декорированное зеркалами в шикарных рамах, изящной мебелью, дорогими коврами, живыми деревьями в кадках и дорогой посудой, раз в году превращалось в вертеп. Никто не искал в нем изысков гастрономии. Только пьяная водка, мутное пиво, горлодрание по имени хоровое пение и неслыханные приступы демагогии. Большего в Татьянин день московскому студенту не нужно.

К назначенному часу я был на месте.

В гардеробной толкотня. Швейцар уже не выдавал номерки. Махал рукой входящим: так идите. Путь мне преградил какой-то дохляк. Косил кровавым взглядом на галуны бекеши, промычав что-то вроде «синий цвет – цвет небес, цвет студентов-повес».

— Дальтоник? – с сочувствием поинтересовался я.

— А как же пуговицы? – с надеждой, что не все еще потеряно, уточнила жертва моего нахальства.

Отстранив его рукой, я поднялся на второй этаж по истоптанной грязными калошами лестнице.

Да уж, не так я представлял себе знаменитый ресторан знаменитого мэтра Оливье. Деревянные лавки, убогая посуда, голые стены. Наверное, все ценное убрали из зала, так сказать, во избежание. Как по мне, так это не праздник студентов, а дешманская туса за гаражами. В одном углу блюют на пол, на котором ковры на один день заменила солома, во втором кавказцы танцуют лезгинку, в третьем хохлы напевают что-то лирическое, утирая пьяные слезы, в четвертом особо продвинутые пишут мелом на спинах товарищей домашний адрес, чтобы извозчик довез до дома упившегося до положения риз ваганта. В центре зала качают на руках очередного оратора, завершившего свою пьяную, маловразумительную речь, стоя на столе. Не дожидаясь, пока поймают в последний раз предыдущего болтуна, следующий говорун лезет на стол, чтобы выдать свою порцию бреда.

Оказалось, что нет. Этот попался то ли потрезвее, то ли действовал в духе традиций. Заорал на весь зал:

— Кто виноват?

Зал хором, моментально сплотившись:

— Татьяна.

И половина участников разом завела песню:

Нас Лев Толстой журит, журит

И пить нам водку не велит,

Но мы сегодня пьяны.

Кто виноват? Татьяна!

В кармане без изъяна, изъяна, изъяна

Не может быть Татьяна, Татьяна, Татьяна.

Все пустые кошельки,

Заложены часы...

– А кто виноват? – не унимался стоявший на столе и пытавшийся дирижировать руками студент.

— Татьяна!

Только отпели очередной куплет, в очередной раз обвинив Татьяну во всех бедах, другая компания громко запела свое:

Снег кружится – январь, В день Татьянин как встарь По стаканам вино разливается. Помнишь старый указ в день Татьянин у нас Всем студентам гулять разрешается.

Конкуренции между спонтанно сложившихся хоровых обществ не вышло. Теперь уже все дружно подхватили, не особо заботясь о слаженности:

Повалился словно столб, Головой об землю хлоп, – Ноги сами собой разъезжаются. Поскользнулся – и в сугроб. Поцарапал щеки, лоб, – Ноги сами с собой заплетаются.

От зари до зари, как зажгут фонари, Все студенты по улицам шляются. Они горькую пьют, на начальство плюют И еще кое-чем занимаются.

Новый оратор на столе, а «дирижёр» взлетает к потолку.

— Это стыдно! Стыдно… В такое время праздновать, когда еще не остыли трупы наших товарищей…

— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Слазь со стола! – гнали говоруна студенты из тех, кто побогаче или поумнее. – Хватит с нас митингов. Не все в восторге от ваших революций. Нам учиться нужно. Профессию получать…

— Немедленно прекратите! Вы… Вы… Подстилки самодержавия – вот вы кто! Соглашатели!

— Сессию-то сдал, умник?

Жестко тут, я смотрю. Того глядишь подерутся. Дуэль на сосисках или пивной бутылкой по чайнику. Кажется, у них это называется альма-матерь. Или матер?

Не зная, что мне делать, принялся слоняться по залу. Невольно слушал чужие разговоры. Вернее, всего два их варианта. Пьяные признания в любви, звучавшие довольно двусмысленно в сугубо мужском обществе. И сетования, что нет былого бесшабашного веселья в Татьянин день.

Не удержавшись от соблазна, громко процитировал классику невеселой компании, оплакивавшей упадок студенчества:

— Грубый век, грубые нравы. Романтизьму нету.

— Вот! Вот! – завопил взлохмаченный студиоз в съехавшем набок пенсне, размазывая слезы по лицу и тыча в меня пальцем. – Не студент, а понимает!

— Грубый век, – согласились его собутыльники и протянули мне бутылку. – Выпей с нами, собрат!

— Вас ожидают, товарищ Командор, – тихо шепнул мне на ухо незаметно подобравшийся в бурной толпе длинный нескладный юнец с очень серьезным лицом и бегающим взглядом.