Экипаж лёгкого танка

Часть 1. Просто война

Пролог

23 сентября 1942г. КП 1-й гвардейской армии. Степь к северу от Сталинграда.

Генерал-майор Москаленко был раздражен. И это раздражение выплескивалось сейчас на стоящего навытяжку капитана.

…Наступление 1-й гвардейской армии под Котлубанью, на которое командование фронта возлагало столько надежд, оказалось неудачным. Что послужило главной причиной общего неуспеха? Недостаточная подготовка войск, сила противника или невозможность в голой степи скрыть от врага перемещение сотен машин и тысяч бойцов? Трудно было ответить однозначно. Вероятно, что и дополнительный день, предоставленный фронтовым начальством, не пошел на пользу. Ведь, несмотря на все грозные директивы, некоторым подразделениям пришлось-таки использовать светлое время суток для слаживания и рекогносцировки. И это тоже не могло не вызвать законных подозрений противника – воздушная разведка у немцев была поставлена очень даже неплохо. В любом случае, итог оказался плачевным. От танковых корпусов и бригад остались ошметки, а стрелковые дивизии потеряли почти половину боевого состава. Член Военного Совета армии, как на грех, умудрился загреметь в госпиталь с банальным аппендицитом. Начальник политотдела погиб – и зачем его понесло на высотку, где немцы устроили контратаку? Сменщик только-только входит в курс дела, и теперь что, командарму надо самому разбираться с этими комиссарскими делами?..

Кирилл Семенович буквально впился взглядом в лицо немолодого капитана, редактора армейской малотиражки.

- Что это за х…? – генерал помахал перед носом проштрафившегося сложенным вдвое газетным листом.

- …?

- Вы не понимаете, что это трибунал? – рявкнул командующий. – Вам что, Мехлис нужен для понимания?

- Товарищ генерал…

- Что товарищ генерал? – командарм сунул газету в руки капитану. – Вслух читай, едренть, писанину свою.

Капитан прокашлялся и враз севшим голосом прочел первые строчки:

- Подвиг танкистов… Экипаж легкого танка из 12-й танковой бригады…несмотря на гибель командиров батальонов и потерю почти всех боевых машин…

- Слыхали? – Москаленко обернулся к сидящим за столом начальнику штаба и новому начПО армии. – Да с такими газетчиками противнику никакая разведка не нужна. Наряд сил, потери, да все, что угодно – все в этой …тьфу.

- Товарищ генерал-майор, капитан Афанасьев только вчера на должность редактора заступил, поэтому и не проверил, – скороговоркой выпалил политотделец, пытаясь хоть как-то защитить подчиненного.

- Да откуда он такой взялся? Почему других не нашли, нормальных?

- Прежний редактор попал под бомбежку. А капитан Афанасьев, он только из госпиталя…

Москаленко хмуро взглянул на политработника, заставив того замолчать.

- На, Палыч, читай, – генерал бросил злосчастную газету начальнику штаба, крепко сложенному орденоносцу-полковнику лет тридцати пяти.

Обладатель четырех шпал и двух орденов Красного Знамени внимательно просмотрел передовую статью, а потом вдруг откинулся на стуле и громко заржал. Заинтригованный начальник политотдела пододвинулся к полковнику и через несколько секунд тоже прыснул в кулак. Москаленко посмотрел на них с недоумением.

- Кирилл Семенович, пассаж тут один, – задыхаясь от смеха, профырчал начштаба. – Читаю. «Роте поставили задачу выбить немцев из хутора. Наши бойцы успешно справились с задачей. Они вы…». Ой, нет, не могу. Читайте сами, тащ генерал.

Генерал взял газету и медленно прочел отчеркнутую ногтем фразу:

- Они вы…ли фашистов, – командарм на мгновение запнулся. – Что-что они сделали?!

- Наборщики две буквы случайно местами поменяли, – пояснил политотделец оторопевшему генералу. – Им-то ведь все равно, что «выбили», что «вы…ли». Ну, сами понимаете.

- М-да, серьезные ребята наши танкисты, – криво усмехнулся командующий. – Ладно. Короче так. Весь тираж изъять. Писателя этого… как его там?

- Красноармеец Кацнельсон, – назвал фамилию автора капитан.

- Да. Кацнельсона этого – на передовую, к танкистам. Они ему там быстро мозги поправят. А вам, капитан Афанасьев, ответственнее надо относиться к обязанностям. Газеты писать – это не ротой командовать. Всё, идите.

- Есть, товарищ генерал-майор, – капитан вскинул руку к виску и, по-уставному развернувшись, покинул помещение. Выйдя на улицу, Афанасьев мысленно улыбнулся – на столе редактора уже несколько дней лежало заявление красноармейца Кацнельсона с просьбой направить его в боевую часть. «Ну что ж, уважим парня, раз сам командарм приказал. Да и статья эта… хорошая, честная. Как было, так и написал, он же весь день в бригаде провел, и не со штабными, а на передовой, с танкистами… Эх, жаль, что и мне нельзя – к строевой не годен…».

- Кирилл Семенович, с танкистами что будем делать? – поинтересовался начштаба у Москаленко, когда капитан ушел. – Ну, с экипажем этим, про который в газете?

- Что, что, – проворчал командующий. – Наградить танкистов. Что с ними сделаешь, раз они даже немцев того… выбили, – а потом добавил вполголоса, почти прошептал. – Эх, если бы они там ещё удержались. Хотя бы на час, хотя бы на полчаса…

Часть 1. Просто война

Моторы, орудие, десять катков,

До гроба родная броня.

Но, если внутри нет двоих мужиков,

Нет сердца стального коня.

Калибр сорок пять, а у них пятьдесят

За слоем германской брони.

Звезда или крест? Не стоит гадать,

Кто выстоит, мы иль они

Достанут нас огненным злобным плевком

Под башню, сквозь лоб или в борт?

Никто с милосердием тут не знаком,

Здесь драка без правил, не спорт.

Короткая – выстрел. Противник в дыму.

Экстракция – гильза – снаряд,

Три – в борт, два – по тракам, последний в корму

Шестой бронебойный подряд.

Пробьемся, прорвемся, и нас не достать

Тем грязным крестам на броне.

Нам, кажется, рано еще умирать,

Пока наши звезды в огне.

(М.Кацнельсон. «Танк Т-70», из передовицы газеты 1-й гв. армии, номер от 22 сентября 1942г. )

17 сентября 1942г. 12-я танковая бригада. Балка Сухой Каркагон.

День 17 сентября для командира танка сержанта Евгения Винарского выдался длинным, нудным и исключительно суматошным. Заправка боевой машины горючим, устранение мелких неполадок, отработка десантных действий с приданными роте легких танков пехотинцами – дела, безусловно, нужные. Да только смотреть, как бойцы в выцветшем х/б в очередной раз неуклюже вскарабкиваются на родной Т-70, пачкая грязными сапогами свежеокрашенную броню, было выше его сил. А умение лихо спрыгивать на ходу для пехтуры вообще оказалось непосильной задачей. Им даже удержаться на броне было трудно, и при резкой остановке горе-десантники могли только судорожно цепляться за поручни и выступы и, путаясь в снаряжении, неловко сползать на грешную землю. Немолодой сержант, командир приданного отделения автоматчиков, разводил руками и даже не пытался оправдываться на ругань танкиста.

Часам к пяти этот кошмар закончился, но лишь для того, чтобы смениться новым.Появившийся ротный дал указание привести машину в божеский вид, и Евгений на пару с мехводом Серафимом Барабашем ещё полчаса оттирали броню от грязи и пыли.

Вместо ужина под обрывистым склоном сухой балки состоялся митинг батальона, на котором комбат зачитал приказ командарма о завтрашнем наступлении. Выступивший потом политрук толкнул речь о необходимости всеми силами бить врага, о готовности прийти на помощь осажденному Сталинграду и под конец громко провозгласил клятву верности социалистической Родине. После троекратного «Клянемся!» танкисты разошлись по машинам.

Ужина бойцы так и не дождались. Вместо этого Винарскому пришлось отстоять очередь за сухпаем. К застывшему в укрытии танку он возвратился в сумерках. Там командир обнаружил глухо матерящегося Барабаша, тоскливо взирающего на сваленную перед машиной груду снарядных ящиков.

- Вот же уроды. Просил же помочь, б… Ну, хоть бы наверх закинули. А то, приехали, сбросили и привет.

- Хорош ругаться. Лучше давай грузить потихоньку, – тяжело вздохнув, приказал сержант.

- Не, командир, я сейчас не могу, мне ж еще масло менять, – мехвод замахал руками и, нырнув под танк, принялся там что-то откручивать, подсвечивая себе тусклым фонариком.

- Злой ты, Макарыч, и ленивый, – констатировал командир, усевшись на сложенную кошму, валяющуюся около левой гусеницы. – Расстрелять тебя что ли? Перед строем из пушки, в назидание… А, ладно, после боя расстреляю.

- Пятнадцать минут, командир, – активно звеня ключами, сообщил Барабаш.

Ворочать боеприпас в одиночку сержанту не улыбалось, поэтому он тоже решил слегка пофилонить, привалившись к катку в ожидании, когда хитроватый механик закончит свои механические дела.

- Товарищ сержант, разрешите обратиться, – громкий ломающийся голос прервал блаженную дрему.

Винарский открыл глаза и лениво посмотрел на стоящего перед ним молодого солдата в мешковатой гимнастерке и сползшей на лоб каске. На плече у бойца висела винтовка с примкнутым штыком.

- Ты кто? – вяло поинтересовался сержант.

- Красноармеец Кацнельсон. Послан к вам редактором армейской газеты.

- Послан, говоришь? – Евгений еще раз осмотрел бойца и крикнул мехводу. – Слышь, Макарыч, глянь, какого орла к нам прислали.

Барабаш что-то пробубнил в ответ, но из-под танка не вылез. Сержант встал, отряхнулся и обратился к новоприбывшему:

- Ну, и зачем ты нам нужен такой красивый?

- Да я это… ну, посмотреть должен… ну… как воюют танкисты, – путаясь и запинаясь в словах, ответил боец. – Ну, а потом заметку какую-нибудь написать для газеты.

- Ага. Понятно. Ну, значит, так, красноармеец Кацнельсон. Слушай приказ. Давай, скидавай все лишнее, будем с тобой боекомплект грузить. Посмотришь сперва, как танкисты к бою готовятся. Звать-то тебя как, чудо?

- Марк, – ответил красноармеец, снимая с себя каску и вещмешок. – Кацнельсон Марк… Аронович.

- О как. Марк Аронович. Марик, выходит. Ну, а меня можешь называть по простому – дядя Женя. Ноги под танком видишь? Так вот, это ноги нашего механика-водителя. Обращайся к нему вежливо. Товарищ Барабаш, ну или Серафим Макарович. Он у нас дядька сердитый, может и ключом по башке садануть, если чего не понравится. Понял?

Боец кивнул, пытаясь пристроить у гусеницы снятую с плеча трехлинейку.

- Ты оружие-то не бросай. Лучше туда прислони, к стеночке, – одернул Кацнельсона танкист. – Затопчем винтовку твою, сам потом отчищать будешь… Ну, вперед, Марик. Я наверху, а ты подавай… Да не бросай ты их так, это же не картошка…

Через десять минут к Винарскому и Кацнельсону присоединился Барабаш, и погрузка пошла веселее. Сержант смотрел из башни на пыхтящего и обливающегося потом Марика и размышлял, что ему делать с неожиданным пополнением. Бывший студент старательно оттирал заводскую смазку с унитаров и передавал их Винарскому, а Макарыч, сердито ворча, снаряжал пулеметные диски. Эту муторную работу сержант с нескрываемым удовольствием поручил мехводу в награду «за бессмысленное препирательство и злостное игнорирование приказов начальства». Наконец, последний снаряд и последний диск для ДТ были загружены в боевое отделение, и бойцы, переведя дух, уселись на опустевшие ящики.

- Пожрать у тебя чего-нибудь есть?

- Конечно, товарищ сержант, – засуетился Марик, вытаскивая из вещмешка незатейливую снедь.

- О! Картоха. И консервы есть. Молодец, парень, – похвалил бойца Барабаш, вскрывая ножом переданную ему консервную банку. – Жить можно. Родом-то ты откуда?

- Из Москвы я, Серафим Макарович. Студентом был в строительном институте. Нас в прошлом году в Новосибирск эвакуировали.

- Так ты, значит, москвич? Или уже сибиряк?

- Да нет, я оттуда на фронт попросился. Вот меня сюда и прислали. Корреспондентом-стажером. Сказали, если студент, значит, грамотный. А я ведь фашистов хочу бить, не могу я в тылу сидеть. – Марик с надеждой посмотрел на сержанта. - Товарищ сержант, а можно мне с вами завтра?

- С нами, говоришь? Нет, парень. Нет у нас в танке места, – отрезал Винарский.

- Ну хоть как-то. Ну, товарищ сержант. Ну, дядя Женя.

- Как-то, как-то, – недовольно пробурчал командир, но, наткнувшись на умоляющий взгляд Кацнельсона, натужно улыбнулся и покачал головой. – Ладно, боец. Справа от меня примостишься. А как ногой пну, ручку будешь крутить. Один раз пну – вправо крутишь, два раза – влево. Понял?

- Так точно, понял, товарищ сержант, – обрадовался красноармеец.

- Ты раньше времени не радуйся, – осадил его сержант. – Лучше подумай, куда свою пукалку со штыком пристроишь.

- А чего тут думать, сдаст оружие старшине и всего делов, – проворчал мехвод, наворачивая ложкой консервы.

- Не, не примет, – задумался командир и через секунду серьезным голосом принялся объяснять Барабашу. – Боец в роте чужой, зачем старшине проблемы? Мы лучше вот как сделаем. ТПУ у нас барахлит? Барахлит. Так эта винтовка заместо него сойдёт. Я этой палкой буду тебя, Макарыч, в жопу тыкать. Если налево надо – влево ткну, направо – в правую половинку. Ну а ежели стой, так ты, Сима, не обессудь – кольну прямо в середку.

- Нет, командир, не выйдет, – также серьезно ответил Барабаш. – У моей сидушки спинка твердая – ты её штыком не проткнешь, только ружжо испортишь.

Кацнельсон оторопело смотрел на препирающихся танкистов и только после того, как оба расхохотались, покраснел и несмело присоединился к веселью.

- Не журысь, парень, – хлопнул Барабаш смущенного бойца по плечу. – Там у командира седло к трубе приворочено. Примотаешь винтовку к этой трубе и готово.

- Кстати, Макарыч, ты все-таки поройся в своих закромах. Может, подберешь Марику чего-нибудь, чтобы он хотя бы застрелиться сумел, если что, – отсмеявшись, обратился сержант к Барабашу.

- Ща найдем, – ответил мехвод и через минуту, покопавшись в танке, протянул новому члену экипажа наган с горстью патронов. – Стрелять из этой штуки умеешь?

- Умею. У нас в институте стрелковый клуб был. Там хорошо учили.

- Стой, погоди, – остановил бойца командир, когда тот принялся заряжать револьвер. –Встань-ка сюда, на ящик. Руку в сторону. Да не правую, а левую. Макарыч, тебе это ничего не напоминает?

- Момент, – Барабаш снова метнулся к танку и вытащил из него длинную шашку в ножнах. – Так, держи, студент… Ты ее вверх подними, вроде как в атаку собираешься. Во! Отлично!

Танкисты придирчиво осмотрели стоящую на снарядном ящике фигуру бойца с наганом в руке и вскинутой вверх шашкой.

- Орел! Буденовец! – восхищенно проговорил сержант.

- Не, не буденовец. Буденовки нет, – поправил командира Барабаш. – Казак! Казак Кацнельсон!

- Да ну вас, – обиженно бросил Марик, спрыгивая с деревянного постамента. – Я думал, что вы серьезно.

- Серьезнее некуда, – хмыкнул сержант. – Уж больно ты какой-то зажатый. Расслабиться тебе надо, успокоиться. Мы завтра в бой идем, там не до смеху будет… А сейчас… Сейчас, мужики, давайте-ка на боковую. До рассвета совсем чуть-чуть…

Укрывшись брезентом, танкисты устроились возле стены отрытого прямо в овражном склоне окопа и через какое-то время затихли. Марик лежал с краю и долго-долго смотрел на звезды, просвечивающие сквозь грубую ткань маскировочной сетки, даже не заметив, как степное небо сменилось картинками снов. Ему снился дом, родная Сретенка, девушка Ася, обещавшая дождаться бойца Красной Армии, мама, отец, сестры – все это было так далеко. А рядом стояли его новые товарищи, все как один герои, и он, Марк Кацнельсон, с боевым орденом на груди…

Толчок в бок прервал ночные грезы красноармейца:

- Хорош дрыхнуть, студент. Светает…

18 сентября 1942г. Степь к югу от п.Самофаловка.

Несколько сантиметров брони и рокот моторов заглушали звуки доносящейся со всех сторон канонады. Сзади били по врагу наши артиллеристы, а где-то впереди и слева за холмами по наступающим танкам бригады почем зря лупили немцы. Притулившийся у движка Марик время от времени прикладывался каской о казенник орудия, но пока помалкивал и никак не стеснял командира. От закрывающего двигатель фанерного кожуха несло жаром так, что боец ощущал себя Емелей на печке. Но поскольку до зимы было еще далеко, ничего хорошего в этом не было. Газы, изредка прорывающиеся сквозь стыки выпускного коллектора, заставляли Кацнельсона нервно вздрагивать. К подобным «выстрелам» в пятую точку он еще не привык.

Машина Винарского имела номер «236» и шла крайней справа. В верхнюю панораму сержанту были хорошо видны облепленные десантниками легкие танки, идущие третьим эшелоном наступления. На ближних скатах возвышенностей живописно раскинулись разбитые немецкие пушки, обломки бревен и разорванная колючка. Особую радость сержанту доставляли валяющиеся здесь и там трупы в мышиной форме. Правда, радость от созерцания убитых врагов омрачали другие картины. Прямо перед вражескими траншеями в клубах густого черного дыма застыл погибший советский танк, а еще одна подбитая машина с развернутой башней и склоненным стволом стояла чуть дальше. Танкист в разорванном комбинезоне и кто-то из санитаров суетились возле переднего люка, пытаясь вытащить из стального чрева обмякшее тело товарища.

Идущие метрах в пятистах впереди тридцатьчетверки уже переваливали через невысокий гребень холмов, когда поле вокруг вспухло волной дымных разрядов. Шедшие левым уступом семидесятки остановились, сидящие на них стрелки стали лихорадочно спрыгивать вниз, рассыпаясь по полю, пытаясь укрыться во впадинах и воронках от летящих отовсюду осколков. Даже через закрытый люк Евгений слышал завывающий свист бомб и истошные крики пехотинцев «Воздух!». Гулкий грохот и высокие столбы мощных взрывов возвестили о том, что в дело включилась бьющая из-за холмов вражеская артиллерия. В пелене дыма и пыли Винарскому все же удалось разглядеть, как над передним танком появился флажок и, повинуясь его сигналам, остальные машины двинулись вперед, уходя из-под атаки немецких пикировщиков.

- Вперед, Макарыч, – проорал сержант в шлемофон и для верности толкнул водителя в спину ногами.

Танк взревел и медленно пополз по полю к холмам. Мехвод подтормаживал то левой, то правой гусеницей, отчего машина шла зигзагом, будто бы совершая какой-то шаманский танец посреди развороченного бомбами и снарядами поля. При каждом повороте каска Марика с громким стуком ударялась попеременно то об орудие, то о погон башни, внося свою лепту в какофонию развернувшегося сражения.

- Макарыч! Нахрен танцы! – Евгений судорожно вертел перископ, пытаясь углядеть проход средь разрывов. – Вправо, Сима, вправо! Через кусты. Полный давай!

Танк перестал петлять и рванулся вперед и вправо, прочь от губительного огня противника. Через пару минут машина с номером «236» влетела в распадок между холмами и, преодолев небольшую полоску горящего кустарника, остановилась. Спереди на пригорке в поднимающемся от подножия дыме виднелись чахлые деревца. Слева и справа никакого движения не наблюдалось, и сержант рискнул выглянуть наружу. Откинув крышку люка, Евгений вылез из башни.

- Т-т-тов-варищщ, фух, ссержж… – громкий пыхтящий голос откуда-то сбоку и сзади заставил сержанта резко обернуться.

Взгляд танкиста встретили совершенно очумелые глаза вцепившегося в правый надкрылок красноармейца. Тяжело дыша, тот ловил воздух ртом, пытаясь что-то сказать. Пот, слезы и сопли, текущие по закопченному лицу, и оттопыренное из-под каски ухо придавали его физиономии комичное выражение.

- Откуда ты взялся, аника-воин? – поинтересовался Винарский.

- Дык, дык… дык, я…фух…

- Что дык-дык-фух?! – включил командный голос сержант. – Оружие твое где? И отцепись, наконец, от танка, а то ведь корму оторвешь!

Красноармеец испуганно отпустил надкрылок, но, поскользнувшись, чуть было не рухнул на землю, успев в последний момент ухватиться за край радиаторной крышки.

- Ай, горячо! – отскочив в сторону, боец принялся дуть на ладони.

- Так ты, выходит, за нами бежал? – изумился Винарский. – У тебя фамилия случайно не Знаменский?

- П-почему… фух…Знаменск…фух?

- Ну, как почему? Дистанция подходящая. Как раз для братьев Знаменских.

- Не-а, Синицын я. Г-григорий Синицын, – отрапортовал боец, отдышавшись. – А оружие мое в-вот, – указал он на свалившийся с плеча ППШ. – Все з-залегли, а я… я вот… не успел.

- Да уж, тебе только на Спартакиаде выступать. В гонке преследования по пересеченной местности… красноармеец Синицын. Ладно, заползай внутрь… Гриша… Да не сюда, а туда, к мехводу.

Боец поправил автомат и, подтянув штаны, побежал к люку механика. Через несколько секунд оттуда раздался громкий мат Барабаша.

- Командир, ну сколько мы еще будем зайцев возить?! Это же танк, б… а не автобус!

- Да ладно, Макарыч. В тесноте, да не в обиде. Не бросать же здесь парня.

Спустившись вниз, Евгений закрыл люк и скомандовал все ещё ругающемуся Макарычу:

- Вперед. Самый малый.

* * *

За пригорком пришлось остановиться ещё раз. Деревца оказались частью небольшой рощи, сходящейся клином к южному скату гряды. Сержант снова выбрался из башни и осмотрелся. Справа от рощи начинался неглубокий овражек, уходящий куда-то за деревья. По левой стороне растительность была гуще. Разобрать, что скрывалось за высоким кустарником и подлеском, не представлялось возможным. Однако шум сражения доносился именно слева.

- Эй, зайцы-кролики. А ну-ка, вылазь! – спрыгнув с машины, крикнул Винарский пехотному пополнению.

Синицын с Кацнельсоном выползли из танка наружу. Макарыч остался на месте, наслаждаясь потоком свежего воздуха, протекающего через раскрытые люки. Негромкий рокот ГАЗовских моторов, укрытых фанерным кожухом, позволял говорить спокойно, без надрывов голосовых связок. Для разведки и недальнего рейда тихий и верткий Т-70 был просто идеальной машиной, в отличие от тридцатьчетверок, шум от которых разносился за километр-полтора. Вот только радиостанций на семидесятках почти не водилось, и это разом перечеркивало все преимущества.

- Значит так, парни. Ставлю боевую задачу. Красноармеец Синицын. Пробираетесь как можно дальше вдоль оврага, выясняете обстановку, возвращаетесь, докладываете. При обнаружении противника себя не выдавать, действовать максимально скрытно. Приказ ясен?

- Ясен, товарищ сержант.

- Выполняйте.

- Есть, – Григорий развернулся и рысцой побежал к заросшему травой овражку.

- Марик, пойдешь со мной. Вон до тех кустиков. Там укроешься. Голову не высовывай, только слушай. Как выстрелы или крики услышишь, сразу назад. Макарычу доложишь, он танк назад отведет, за пригорок, чтобы не видно было. Понял?

- Понял, товарищ сержант.

- Макарыч, ты все слышал? – повернулся Винарский к мехводу.

- Уразумел, командир,– отозвался тот без особого энтузиазма. – Укроемся-то, укроемся, а что дальше?

- Что, что, меня дожидаться, вот что. Ну а ежели не дождетесь, тогда по обстановке. Понятно?

- Понятненько.

- Ладно. Пошли, боец.

Оставив в кустах Кацнельсона, сержант добрался до края подлеска, а после, уже ползком, до ближайшей кочки, возвышающейся среди пожелтевшей травы. Картина, представшая его взору, была нерадостной. Костры из подбитых тридцатьчетверок чадили масляным дымом, накрывая тяжелой пеленой ровное, как стол, поле. В дымовых просветах изредка появлялись еще сражающиеся танки. Главной задачей бригады являлся прорыв к хутору Подсобное хозяйство, затем требовалось развивать наступление дальше, на юго-восток, к Гумраку.

Однако на краю рощи расположилась вражеская батарея ПТО, которая и вела убийственный фланкирующий огонь по прорывающимся к Сталинграду советским танкам. Немецкие орудия были хорошо замаскированы, и танкисты никак не могли обнаружить источник прилетающей неизвестно откуда смерти. Но, видимо, чувствуя угрозу именно с правого фланга, отдельные боевые машины разворачивались на запад и огрызались огнем. Впрочем, по большей части, снаряды летели практически в никуда. Вероятно, скоро бригадные командиры будут вынуждены повернуть острие наступления в другую сторону, вновь подставляя борта под удары очередной батареи противника.

Винарскому удалось разглядеть только два прикрытых листвой орудия. До ближнего метров примерно триста. Сколько всего ПАКов на батарее, сержант не знал, но легкие дымки, появляющиеся после каждого выстрела, говорили о том, что позиций у артиллеристов не менее четырех. Чуть правее, среди деревьев, стоял какой-то броневичок с торчащими на крыше антеннами. Хотя, возможно, это были вовсе не антенны, а что-то другое, но без бинокля здесь было не разобраться. В любом случае, бронированная машина представлялась Евгению первостепенной целью.

Вернувшись к кустам, сержант кликнул измаявшегося в ожидании Марика и быстро рванул к оставленному возле пригорка танку. Кацнельсон пыхтел за спиной, стараясь не отставать…

- Товарищ сержант, овраг этот метров на триста-четыреста тянется, – отрапортовал возвратившийся чуть позже Синицын. – Потом дорожка какая-то наискосок, а дальше он шире и глубже. Чего там, не рассмотрел – туман там какой-то внизу… или пыль, не знаю. Немцев не видел, вроде бы нет их там.

- Молодец, – похвалил командир второго разведчика и принялся объяснять экипажу свои соображения. – Итак, диспозиция у нас следующая. Ты, Марик, возьми в танке автомат. Останетесь с Гришей здесь. Синицын старший. Если из рощи кто-то полезет, шуганите их и быстро к оврагу. Как мы подкатим, запрыгивайте на броню. И, главное, следите, чтобы никакая сволочь с гранатой не выскочила из кустов – мне свой танк жалко. Понятно?

- Понятно, – отозвались бойцы.

- Теперь ты, Макарыч. Мы с тобой медленно-медленно едем туда, – Винарский указал рукой направление. – Как из-за рощи выскакиваем, сразу разворачиваемся направо, на два часа. Дальше моя работа. Пять снарядов. Понял, Сима? Пять, не больше. После пятого сразу назад сдавай, без команды. И тут же обратно. Ребяток подхватим и сразу в овраг. Понятно?

- Понятно, чего же тут не понять. Гусеницами давить никого не будем?

- Пока только кузнечиков. Ну что, ребята, по коням?

- Есть по коням.

* * *

По-кошачьи урчащий танк медленно полз или, вернее будет сказать, тихо крался вдоль пологого склона, огибая рощу с северной стороны. Пригорок с деревцами и укрывшиеся возле него бойцы давно уже скрылись из виду, но выглядывающий в приоткрытый люк сержант время от времени оборачивался назад, словно сомневаясь в принятом раньше решении оставить двух салабонов одних, без строгого командирского пригляда. Когда же семидесятка вышла, наконец, на рубеж атаки, Винарский плотно закрыл тяжелую крышку, так и не услышав прозвучавшие позади негромкий хлопок гранаты и треск автоматных очередей.

- Ну, с богом, Макарыч, – вложил сержант первый патрон УБР в камору сорокапятки.

Первый снаряд был подкалиберным. Девятнадцать последующих унитаров чередовались - осколочный, за ним бронебойно-зажигательный – и так до конца укладки. Евгений всегда заряжал основной магазин таким образом, чтобы сначала шел самый убойный снаряд – на случай, так сказать, больших бронированных неожиданностей, а уже потом выстрелы для более легких целей. Трассирующие снаряды сержант не любил, а потому запихивал их в неудобные укладки по правому борту вместе с баловством навроде картечи. Слева примостились тупоголовые зажигалки, осколочные и подкалиберные. Последних было пять штук.

…Вылетевший из-за деревьев Т-70 лихо развернулся почти на заданные 60 градусов и направил свое орудие в сторону ничего не подозревающих вражеских артиллеристов. «Ну, понеслась балда по кочкам», – незатейливая мысль перевела мозги в боевое состояние. Лихорадочное вращение рукояток, нажатие правой педали, глухой удар пушки. Есть. Огненная стрела пронзила заднюю часть броневичка с крестом. Что у него там располагалось, топливные баки или боезапас, теперь было уже все равно, поскольку полыхнуло стальное корыто не хуже облитой керосином поленницы.

«С почином», – поздравил себя сержант и перевел орудие на следующую цель. Стреляная гильза, отлетевшая на сильном откате, освободила казенник, и ее место тут же занял осколочный унитар. «Четыре секунды – быстрей норматива». Педаль, выстрел. Открыть затвор, вывалить гильзу – все-таки начальная скорость осколочного снаряда пониже, чем у бронебойки, и автоматика тут не срабатывает. Бронебойный, выстрел, откат, экстракция. Теперь пулемет. Длинная очередь поверх кустов. Так, опустим пониже. Башню – налево. Левая педаль, еще одна очередь. Диск – нафиг, щелчок – следующий. Ну, и где тут у вас боевое охранение? А нету его. Поленились, гансы поганые? Вот за леность и получайте подарочки, три линии каждый. Четвертый снаряд – осколочный. Выстрел. Да куда, мать твою за ногу?! «Макарыч! Сказал же, на месте стоим, блин горелый!». Ага, вот оно что.

Из-за развороченных артиллерийских позиций на открытое пространство выкатилась угловатая гусеничная машина с характерным стволом-окурком. Ёшкин кот, артштурм! Метров шестьсот, не больше. Понятно теперь, зачем Макарыч танцевать начал. Черт, мотает-то как, а еще ведь затвор отвалить, гильзу скинуть. Подкалиберный? А хрен на нэ. Пуляй чем угодно – урод хоть и не новый, а в лоб не возьмешь даже в упор.

Удар по корпусу заставил сержанта боднуть головой башенный погон. Фу-у, обошлось вроде. Маневры мехвода пошли на пользу – болванка прошла вскользь по корме. Ну, если этот гад каток-запаску сорвал или, того хуже, лампу паяльную… да я ему за такое… да я… Так, зажигалка, выстрел. Есть. Пробить не пробил, но напугал точно, вон как заерзал-то с перепугу. Прицел фрицу сбили – это хорошо, а теперь чего делать? Как это чего, тикать конечно, со всех ног. Позиция раскрыта – уроют в момент. Но и немцам не повезло, их батарею теперь только слепой не увидит. А кто их теперь добьет, танкисты или летчики, нам без разницы – дело сделано. И Макарыч – молодец, снаряды считал, как договаривались. Едва пятый улетел, так сразу на газа и через кусты к оврагу... Ну, спаси, господи, души грешные… Только бы ходовая не накрылась…

* * *

- Ты что, приказ командира не слышал? Он сказал здесь оставаться.

- Гриш, ну чего мы маячить тут будем, как эти… дубы, то есть, тьфу, сосны одинокие на севере диком?

- Хм, вообще-то… да. Надо бы где-нибудь схорониться, – Синицын почесал затылок и оглянулся по сторонам. – Во, смотри. Пеньки старые. Никто нас там искать не допетрит. А место точно хорошее – и до оврага близко, и склон туточки как на ладони… Ну, пошто задумался? Не нравится что ли?

- Да нет, нравится. Просто думаю, а вдруг нас и командир не заметит. Тогда что?

- Как что, похвалит нас за укрывку хорошую. Мы же ему навстречу выскочим. Хотя… а и верноть, он сгоряча-то пальнет в нас из пушки. Во смеху будет, – заметив растерянность на лице Кацнельсона, Гриша заржал. – Да шучу я, шучу.

- Шуточки у тебя однако…

Место возле пеньков оказалось и вправду хорошим. Кто-то когда-то рубил здесь лес и утащил с собой все лесины вместе с случайным хворостом. Но потом, видно, не успокоился, пытаясь еще и пни корчевать. Правда, возможно, что эти выверты образовались естественным путем – после оползня – недаром ведь здесь совсем рядом овраг. Тем не менее, получилось то, что получилось, и результат нашим героям был только на руку. Естественные окопы за естественным бруствером – что может быть лучше?

Устроившись в «пеньковых» ячейках, бойцы приступили к тому, что в наставлениях и уставах называют «наблюдением за наиболее вероятными направлениями движения противника»…

Немцы выскочили из рощи настолько неожиданно, что Марик чуть не заорал с перепугу. Спасибо, Синицын вовремя зашипел на него и махнул рукой, заставляя вжаться в теплую землю. Немцев было шестеро. Трое тащили детали от миномета, двое – боезапас, последний, видимо, унтер или корректировщик, быстро взбежал на пригорок и принялся что-то высматривать в бинокль сквозь дым, поднимающийся с другой стороны холмов. Скорее всего, немецкие командиры решили прикрыть северное направление, не предполагая, правда, возможность прохода через распадок танков, иначе одним минометом они бы не ограничились. А для пехоты этого вполне хватало – склон просматривался хорошо, деревья отсутствовали, и с закрытой позиции путь между холмами легко накрывался минометным огнем.

Кацнельсон и Синицын продолжали наблюдать за врагом, лихорадочно пытаясь сообразить, что же имел в виду командир, когда приказывал «шугануть тех, кто из рощи полезет», и попадают ли обнаглевшие фрицы под определение этих «полезших». Немцы тем временем споро соорудили конструкцию из ствола, плиты и сошек-«двуног» и начали деловито обустраивать позицию метрах в сорока от притаившихся красноармейцев, раскладывая лотки и обваловывая их песком. Подошедший унтер пролаял какую-то команду и приступил к осмотру окрестностей.

- Эх, гранату бы сюда, – прошептал Гриша.

Кацнельсон в ответ ухмыльнулся, порылся в подсумке и показал Синицыну ребристое яйцо Ф1. Получив искреннее удовольствие от округлившихся глаз временного командира, Марик шёпотом пояснил:

- Это я когда автомат в танке брал, заодно и гранату прихватил. На всякий случай.

- Дай мне, я их сейчас…

- Не, лучше сам – у меня в институте разряд был.

Кацнельсон отложил автомат, сорвал предохранительное кольцо и, широко размахнувшись, метнул «лимонку» в сторону минометчиков. Граната легла хорошо, не долетев до немецких солдат пару метров. Сразу после взрыва-хлопка Синицын вскинул ППШ и пустил по фрицам несколько коротких очередей. Кацнельсон же выскочил из окопа и, раскрыв рот в безмолвном крике, принялся поливать свинцом позицию минометчиков.

- Да хватит уже. Диск перекосит, – остановил Григорий увлекшегося напарника.

- А? Что? – не понял Кацнельсон, но стрельбу, тем не менее, прекратил.

- Ловко ты их, говорю. Пошли посмотрим, чего там у фрицев было.

- А чего там смотреть, – поморщился Марик, глянув в сторону трупов. – Миномет образца 34 года, 81 миллиметр, мины в лотках, по три штуки. Пара карабинов. Вон ещё «колотушки» валяются.

- Да-а? Откуда знаешь? – удивился Синицын.

- Так мы в институте не только балки с защемленным концом проходили. У нас и взрывное дело было, и про вооружение, что у немцев, рассказывали.

- А-а, понятно. А вот скажи, сможем мы эти мины как-нибудь чебурахнуть, чтобы проход в овраг завалить? – поинтересовался Григорий у загордившегося Кацнельсона.

- Ну-у, наверное, да. Из зарядных колец пороховую дорожку сделаем, подожжем и спрячемся где-нибудь. Хотя… гранатой надежнее, – указал Марик на «колотушки».

Бойцы подхватили несколько лотков с минами и потащили в овраг. Устроив лотки под обрывистым склоном, Кацнельсон долго искал предохранители на минных взрывателях. Не нашедши их, сплюнул, пробормотал с досадой «Неправильные какие-то мины», после чего плюхнулся наземь рядом с залегшим Синицыным.

Со стороны рощи раздавались звуки снарядных выстрелов и пулеметных очередей. Танк Винарского, по всей видимости, должен был появиться в самое ближайшее время.

Семидесятка остановилась перед оврагом через минуту и двадцать четыре секунды. Глина на гусеницах, грязь на броне, пороховая гарь, темный шрам от снаряда. Высунувшийся из башни сержант окинул взглядом бойцов и невозмутимо поинтересовался:

- Это не вы там намусорили?

Красноармейцы пожали плечами и виновато потупились.

- Н-да, на пять минут вас оставить нельзя. Ладно, прибираться не будем. Запрыгивайте.

- Товарищ сержант, – набравшись наглости, обратился Кацнельсон к командиру. – Вы только вон там, около поворота, на пару секунд тормозните. Дело нам надо одно доделать.

Винарский удивленно приподнял бровь:

- Ну ты, братец, нахал... Ладно, подгужбаним тебя. Только по-быстрому.

Когда танк остановился возле упомянутого поворота, оба бойца спрыгнули с брони и спрятались за правую гусеницу. Марик дернул запальный шнур и с завидной точностью зашвырнул «колотушку» в скопище минных лотков. Глухой взрыв нескольких килограмм тротила обрушил часть восточного склона, наглухо закупорив пологий проход в овраг с северной стороны. Вылезший наружу сержант сердито отчитал авантюристов в х/б:

- Вы что, с ума посходили? Вас же, идиотов, обратной волной или рикошетом могло снести. А ну-ка бегом в танк, и чтоб без приказа ни-ни, взрывники хреновы.

- Так мы же как лучше хотели, – оправдывались красноармейцы, но Винарский был непреклонен:

- Хотели бы лучше, доложились бы. Я бы тогда из пушки шарахнул и всего делов. Короче, вернемся из боя, вы мне всю машину до зеркального блеска отдраивать будете… Все. Поехали.

Бойцы забрались внутрь, танк дернулся и медленно пополз по покрытому травой дну лощины. Через триста метров овраг сузился, и растительность на склонах почти сомкнулась, образуя по ходу движения что-то вроде сухой желто-зеленой завесы. Проскочив идущий с подъемом участок, семидесятка выпрыгнула наверх, к узкой дороге, пересекающей овраг почти под прямым углом.

- Ох, ё! – изумился сержант и тут же, опомнившись, с силой вдавил в пол гашетку. Курсовой пулемет задергался, сплевывая стреляные гильзы на дно боевого отделения.

– Дави, Макарыч, дави гада!

Мехвод не оплошал – Т-70, по-медвежьи взревев, грациозно заполз на крышу немецкой штабной машины…

* * *

Ганса Лямке семьдесят с лишним лет мучили ночные кошмары. Долгие беседы с психологами, обследования у врачей и лечение дорогими транквилизаторами – ничто не могло помочь его давней проблеме. По нескольку раз в месяц в момент, когда он закрывал глаза, положив голову на подушку, один и тот же сон возвращал одряхлевшего пенсионера из Нюрнберга в ужасный день 18 сентября 1942 года.

…На восточный фронт девятнадцатилетнего Ганса призвали в мае. Его папаша, партийный функционер среднего разлива Отто Лямке, пристроил своего отпрыска в части снабжения 76-й пехотной дивизии. Служба шофером и ординарцем при майоре-интенданте Вилли Крюгере оказалась настоящей синекурой. Поездки по уже очищенной от русских варваров территории, бывали иногда утомительными, зато приносили многочисленные и приятные бонусы. Халявная обжираловка в деревнях, где еще сохранились остатки населения, и барахло местных жителей, подчистую выгребаемое из опустевших домов бравыми немецкими гренадерами, выглядели мелочевкой по сравнении с тем, что доставалось пронырливому шоферу от хитроумных гешефтов начальника.

Герр майор обладал просто фантастическим умением проводить сомнительные, но при этом достаточно прибыльные коммерческие операции. Прибывающие из фатерлянда продовольствие и медикаменты он ловко менял на реквизированный местный продукт, списывая пропавшее на происки партизан и нерасторопность логистических служб. Высвободившиеся излишки отправлялись обратно в Германию, где они выгодно реализовывались с помощью старшего Лямке. Ганс же по мере сил помогал майору подчищать хвосты и одновременно служил при Крюгере доверенным лицом своего папаши. Короче говоря, все были довольны. Солдаты вермахта уверенно шагали на восток, а кошельки майора и обоих Лямке так же уверенно наполнялись хрустящими купюрами. Правда, время от времени приходилось выезжать на передовую, а там иногда стреляли и даже могли убить, но подобные выезды случались нечасто, поэтому Ганс воспринимал их как неизбежные трудности военного времени. Один раз машина интенданта попала под обстрел, и молодой шофер даже умудрился обжечь руку о застрявший в заднем крыле русский осколок. Однако и этот факт пошел только на пользу. Майор расписал всё случившееся чуть ли не как встречный бой с превосходящими силами противника и получил в итоге железный крест за личную храбрость, а Ганс – заботами своего начальника – нашивку за ранение и чин ефрейтора.

Увы, но в день 18 сентября все пошло наперекосяк. Ранним утром русские предприняли мощное наступление, и всех свободных офицеров-снабженцев пинками погнали в передовые части на предмет помощи в обеспечении сражающихся войск быстро расходуемыми боеприпасами. Господин Крюгер также попал под раздачу и только и смог, что выбить себе сопровождение из двух вооруженных пулеметами мотоциклов.

Артиллеристы, к которым отправили майора, располагались на восточной окраине небольшой рощи, однако до нее Опель интенданта так и не добрался. Подъехавшую к западной опушке машину остановил какой-то унтер-офицер, объяснив остановку тем, что на позиции батареи прорвался русский танк и господину майору придется немного обождать, пока доблестные солдаты фюрера не покончат с этой нахальной жестянкой. Герр Крюгер выбрался из авто и принялся отчитывать смущенного унтера, мешающего героическому снабженцу исполнять свой воинский долг. Ганс, обрадовавшийся нежданной заминке, ухватил несколько кусков пипифакса и, выскочив из машины, бросился к ближайшим кустам. Нынешним утром он обожрался притыренной с офицерской кухни капустой, и теперь беднягу мучили острые позывы кишечника.

Неожиданная остановка помогла облегчить страдания – застыв в позе орла посреди чахлой растительности, несгибаемый солдат победоносного войска смог наконец доставить маленькую житейскую радость своему драгоценному организму. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что радость эта оказалась не такой уж и маленькой. Покончив с делами, Ганс уже собирался натянуть на чресла штаны, но в это мгновение случилось страшное.

Прямо из оврага на дорогу с жутчайшим ревом выползло краснозвездное бронированное чудовище. Перечеркнув очередями фигурки оторопевших солдат во главе с майором, грозная машина разметала мотоциклы сопровождения и подмяла под себя интендантский Опель. Провернувшись гусеницами по превращенному в блин авто, страшный русский танк сполз на землю и с грохотом и лязгом двинулся прямо на несчастного Лямке. Почти обезумевший ефрейтор попытался броситься наутек, но поскользнулся на собственных испражнениях и грянулся наземь, выпятив тощую оголенную задницу в сторону железного лба наползающего чудовища. Бешено бьющееся сердце немецкого шофера уже готово было разорваться от ужаса, однако конец так и не наступил. Вражеские танкисты то ли не заметили упавшего, то ли не посчитали его достойной целью. Гусеница чужого танка прошелестела в считанных сантиметрах от вжавшегося в землю ефрейтора, и видение костлявой старухи с косой исчезло вместе со стальным русским чудищем в странном тумане, клубящемся на дне оврага.

Плачущего и что-то бессвязно бормочущего шофера подобрали подоспевшие артиллеристы. Следующие три недели Ганс Лямке провалялся в госпитале с диагнозом «глубокое нервное истощение», и когда уставшие от постоянно гадящего под себя больного врачи уже собирались отправить его обратно в войска, ефрейтору вновь повезло. Папаша Отто, узнав о случившемся с сыном несчастье, напряг все имеющиеся связи и устроил перевод своего единственного наследника на Запад.

Остаток войны Ганс пересидел на французской земле. Должность штабного писаря была относительно спокойной, но непрекращающиеся ночные кошмары регулярно заканчивались дефекацией в собственную постель, поэтому совершенно естественно, что коллеги ефрейтора моментально присвоили ему почетное прозвище «засранец». Подмоченную репутацию не могли спасти даже нашивки за ранения и крест, выхлопотанный для Ганса озабоченным папой. Однако нет худа без добра. Американцы, к которым по окончании войны попал незадачливый Лямке-младший, настолько впечатлились его уникальными способностями портить окружающую среду, что попросту выгнали ефрейтора из лагеря уже на седьмой день его пребывания среди пленных.

Дела у старшего Лямке, который ухитрился как-то вывернуться из-под суда над нацистскими бонзами, пошли в послевоенной Германии в гору, и он смог организовать для любимого сыночка достойное лечение. В результате Ганс перестал гадить по ночам, но кошмары все равно продолжались. Время шло, папаша Отто умер, передав успешный бизнес сыну, тот оказался не менее удачлив в коммерции, так что фирма «Лямке ГмбХ» вполне себе процветала и к началу 90-х вышла на новоиспеченный российский рынок. А в 99-м один из докторов, к которым Ганс регулярно обращался по поводу своих проблем, предложил пожилому бизнесмену некий новый и весьма оригинальный вариант излечения от ночных кошмаров. По принципу, так сказать, «клин клином». Просторы СНГ были теперь доступны для западных граждан, и Лямке-младший задумался. Однако думал он долго. Целых шестнадцать лет. Только в 2015-м он, наконец, решился испробовать метод «шоковой терапии» от прогрессивного эскулапа. Хотя решился – это чересчур сильно сказано. Ведь сие знаменательное событие произошло через семь лет после сентябрьской БАК-катастрофы 2008-го, и спустя три после того, как некогда процветающая фирма вконец разорилась, а старенького, но пока еще довольно активного дедушку взял под опеку его внук Фриц. Он же организовал деду вояж в дикую Россию. Правда, истинная цель поездки заключалась вовсе не в том, чтобы подлечить родственничка. Старый «зольдат» понадобился бывшему оберсту бундесвера совсем для другого более важного дела. Важного настолько, что проехав на своем Мерседесе две с лишним тысячи километров, Фридрих Максимилиан довез-таки дедулю до Волгограда. Успев к им же назначенному сроку.

18 сентября 2015-го года подзапылившийся автомобиль внука-полковника скромно притулился на обочине сельской дороги. Вокруг расстилались скошенные поля, а справа и слева от грунтовки просматривался старый полузасыпанный овраг, поросший подсохшей крапивой. В машине, откинувшись в кресле водителя и чуть приоткрыв пасть, дремал звероподобного вида абориген с татушками-свастиками на волосатых пальцах. Не нравился этот громила старому Гансу, ох, не нравился. Однако, увы, «гидом» его назначил Фриц. Заместо себя, до вечера, пока с делами не разберется. Впрочем, Ганс на внука не обижался – бизнес есть бизнес, ничего личного. С кряхтением выбравшись из авто, пенсионер принялся осматриваться, пытаясь отыскать хоть какие-то приметы времен своей юности. «Ну да, наверное, где-то здесь всё и произошло. Вон там была роща. А тут Крюгер стоял с унтером… Нет, все-таки дальше…». Бывший ефрейтор отошел чуть в сторону, поглядывая на сгущающиеся тучи.

Внезапно в овражке заклубился странный туман, с переливами сиреневого и оранжевого. «Шайсе! Почти как тогда», – горло неожиданно сдавил спазм, а на сознание накатила тревога. Желудок предательски заурчал. «Неужели снова?» – ужаснулся Ганс и, стараясь сдержать позывы кишечника, враскорячку заковылял обратно к машине. Уже открывая заднюю дверцу, он злобно прошипел под нос: «Варвары. За семьдесят лет так и не удосужились вдоль дороги клозеты нормальные обустроить». Прошипел, сплюнул под ноги и…

Старый кошмар возвратился. Из заполнившего овраг тумана выполз танк. Тот самый, с цифрами «236» на броне и красной звездой на башне. Попятившись в ужасе, Ганс попытался ухватить ртом внезапно сгустившийся воздух. Сердце сжалось от непереносимой боли, и бывший ефрейтор Ганс Отто Лямке рухнул в салон, больно ударившись затылком о наддверную арку. Он уже не увидел, как гусеничная машина, грозно взрыкнув, сначала спихнула в кювет престижный продукт немецкого автопрома, а затем и вовсе его переехала, похоронив под смятым металлом как самого ефрейтора, так и гориллоподобного водилу из местных. После чего, вполне удовлетворившись сделанным, танк вновь скрылся в тумане, но уже по другую сторону дороги. Оставив на память о себе лишь облако выхлопа да комья глины на разбитом асфальте.

Через минуту-другую на севере полыхнула зарница, сизый дым потихоньку рассеялся, а внезапно начавшийся ливень смыл с опустевшего большака все следы…

* * *

- Макарыч, дави, б…! – орал Винарский, поливая из ДТ скопившихся возле штабной машины солдат. Пересекающая овраг дорога резко уходила направо, огибая небольшой бугорок. Немецкое авто стояло сразу за пригорком, выставив из-за него свою внушительную корму. Барабаш не стал повторять все дорожные изгибы, а попросту срезал угол. Т-70 взревел, проскочил по пологому склону и, буквально встав на дыбы, обрушился всей своей массой на крышу чёрного «Опеля». Та в ответ жалобно заскрежетала, а танк еще раз рявкнул моторами и, крутнувшись вправо, элегантно сполз на землю прямо через сверкающий лаком капот, превращая плавные обводы автомобиля в искореженную железную рвань.

Оставшиеся в живых вояки в мышино-сером, ошалевшие от такого «жесткогопрессинга», ни о каком сопротивлении не помышляли. Вместо этого они предпочли «быстрое тактическое отступление», что в переводе с военно-дипломатического означало не что иное, как панический драп. Один из мотоциклистов умудрился развернуть свою тарахтелку на крохотном пятачке и попытался удрать, но трехколесный агрегат, попав под пулеметный росчерк, пошел юзом и опрокинулся. Пролетев по инерции еще пару метров, аппарат уткнулся в какой-то пень и замер, продолжая вращать задранными вверх колесами. Второй обладатель очков-консервов оказался еще менее расторопным – его не вовремя заглохший мотоцикл повторил судьбу несчастного «Опеля», добавив к куче хлама на дороге еще одну, только поменьше. Из всей гоп-компании фортуна улыбнулась только двоим фрицам. Грамотно оценив обстановку, самые удачливые успели запрыгнуть в канаву и теперь вовсю притворялись элементом пейзажа.

«…Встреча советского танка и немецкой легковушки оказалась неожиданной для обоих. Чтобы продолжить движение на юг, танку понадобилось занять всю ширину дороги. По какой-то непонятной причине в это же время на той самой дороге остановился некий штабной автомобиль, сопровождаемый мотоциклами. В тот миг, когдавылезший из авто господин в форме обменивался любезностями с встречающими его коллегами, пути двух машин, гусеничной и колесной, пересеклись. Итог встречи был предсказуем: гусеничная машина победила за явным преимуществом…» (М.Кацнельсон, «Подвиг танкистов», из передовицы газеты 1-й гв. армии, номер от 22 сентября 1942г.).

Покончив со штабной машиной и ее сопровождением, семидесятка снова нырнула в овраг, но уже с другой стороны дороги. Настроение экипажа было приподнятым. Еще бы, несколько орудий, бронетранспортер, три единицы транспорта, не менее двух десятков вражеских солдат и офицеров – бывает, что и за несколько боев подобного не добьешься. А тут, всего два часа, и – пожалуйста, все в шоколаде и без потерь. Даже вынужденные пассажиры прониклись. Синицын что-то восторженно мычал, протирая слезящиеся от выхлопных газов глаза, Кацнельсон, слегка оглохший от пулеметной стрельбы над головой, фальшиво насвистывал «Марш советских танкистов», а танк...

Танк, сыто урча моторами, медленно полз по лощине. Возвышающиеся с обеих сторон склоны позволяли не опасаться вражеской артиллерии. Остерегаться стоило лишь всевозможных ловушек навроде мин и завалов. Однако по непонятной причине немецкие командиры посчитали этот овраг малоопасным направлением и, видимо, решили не прикрывать его даже в инженерном плане. Через несколько минут спокойного хода напряжение спало, подлянок со стороны фрицев не наблюдалось, и Винарскийоблегченно отстранился от прицела, переместившись к командирскому перископу. Но в тот самый момент, когда Евгений уже решил, что все под контролем, мехвод вдруг резко толкнул рычаги, и остановившуюся машину сильно качнуло на торсионах подвески.

- Гребаный карась! – чертыхнулся сержант, потирая ушибленный лоб. – Макарыч, блин! Предупреждать надо!

- Командир, глянь. Фигня там какая-то, – прокричал Барабаш с водительского кресла.

Винарский прильнул к зеркальной призме прибора и, плавно поворачивая панораму, внимательно осмотрел окружающую действительность, стараясь охватить взглядом как можно больше деталей. Да, что-то и, правда, странное было в этом тумане, встающем стеной на пути боевой машины. Проблески то фиолетово-сиреневого, то оранжево-красного могли показаться игрой света на пыли и каплях, однако полуденное солнце светило навстречу и никак не могло освещать туман по ходу движения. Да и откуда туман в полдень? Или, возможно, это такой дым? Не получая ответы на вопросы, сержант ощущал тревогу, неясное беспокойство, вызываемое чувством неправильности или даже нереальности происходящего. Тем не менее, прямой опасности не было, поэтому он просто скомандовал:

- Продолжаем движение.

* * *

…Туман, как кисель, обволакивал боевую машину и темной лентой стелился под траками. Видимость была недостаточной. Метрах в десяти по ходу движения дно оврага сливалось с серовато-оранжевой искрящейся мутью. Мехвод снизил обороты до минимума, стараясь не налететь на нежданный ухаб – в преддверии возможного боя ходовую стоило поберечь. За броню внешние звуки не проникали. Казалось, что танк превратился в подводную лодку, продирающуюся сквозь илистый слой мелководья.

Дальнейшие действия представлялись командиру семидесятки простыми. Следовало обойти рощу с юга и вновь выскочить на позиции вражеской батареи. Дальше надо будет или добить чужие орудия и соединиться со своими, или, если батарею уже подавили, продолжить движение по оврагу и выйти в немецкий тыл. А уж там-то можно будет порезвится вовсю.

В том, что остальные танки бригады дойдут до назначенного рубежа, Винарский не сомневался, точнее, запретил себе сомневаться. В прямом столкновении с противником Т-70 шансов практически не имел, а вот навести шороху в тылу в то время, когда тридцатьчетверки начнут громить главную линию немецкой обороны – задача для легкого танка вполне посильная. Винарский не считал себя великим тактиком, но понимал, что прорыв даже одной боевой машины в глубину вражеских позиций может стать той соломинкой, что сломает хребет всей германской обороне на узком фронте советского наступления. Выживет ли при этом он сам, останется ли его танк боевой единицей – подобных мыслей в голове у сержанта просто не возникало.

Туман исчез неожиданно. Искрящаяся пелена будто разом опала на землю серыми хлопьями. Что случилось потом, Винарский не понял. Танк с размаху налетел на какое-то препятствие, протащил это что-то несколько метров, затем левый борт приподнялся и под гусеницей заскрежетало сминаемое железо. С верхотуры башни было не видно, что попало под траки, и сержант крутанул перископ, пытаясь разобрать, что случилось. В триплексе мелькнули деревья и темное дождевое небо. В этот момент левый борт резко осел, и подскочивший Винарский крепко приложился головой о броню. Спасибо шлему – мозги остались на месте, но язык сержант все-таки прикусил.

- Ч-черт. Макарыч, что это было? – проорал командир, сплевывая кровь. – Мне чуть башку не снесло.

Танк проехал еще десять метров и замер, снова окутавшись странным туманом. Сидящие в машине бойцы завозились, звеня снаряжением и потирая ушибленные места.

- А хрен его знает, – откликнулся мехвод. – Машина какая-то странная… немецкая вроде, значок там на капоте такой – кружочек с тремя лучами. Ну, так я ее того-этого, покорежил маленько.

- М-да, странно. На небо, кстати, не смотрел? А то вроде солнце было, а тут темно… и дождик как будто.

- Я на небо не смотрел, некогда было. Хорошо, гусеницу не сорвало, итить-колотить.

- Ладно. Давай, значит, так. Двигаем дальше. Как выезд налево удобный будет, сразу к нему подъезжаешь и тормозишь. Понял?

- Есть, командир. Подъезжаю, останавливаюсь.

- Тогда вперед, – прильнул к панораме Винарский.

Где-то минут через двадцать туман снова пропал, правда, уже не резко, как в первый раз, а медленно и плавно, расступившись перед накатывающейся машиной, как театральный занавес перед балетной примой. Впереди виднелся пологий подъем наверх, в нужную левую сторону. Танк медленно подъехал к краю оврага и остановился. Со стороны поля семидесятка была не видна, только самый край башни возвышался над поросшим травой склоном. Это позволило выглянувшему в люк сержанту остаться для противника незамеченным.

Рощи возле оврага не наблюдалось, только пригорок с несколькими посеченными осколками деревцами, а сквозь высохшую степную растительность хорошо просматривались деревенские дома и частично обрушенная водонапорная башня. По дороге, ведущей в деревню, пылила колонна грузовиков. Одна из машин имела характерный силуэт топливозаправщика. Что было во главе колонны, увидеть не удавалось – обзор закрывали клубы пыли. С десяток немецких солдат на велосипедах подкатили из-за домов к обочине и остановились, ожидая, когда проедут грузовики.

«Эвон куда забрались, – сообразил Винарский. – Хутор Подсобное хозяйство – опорный пункт обороны. И дальний край – как раз здесь. Однако…» Севернее, за селом, звучала артиллерийская канонада. По всей видимости, советские танки завязли где-то на подступах. Сколько им понадобится времени, чтобы выйти на рубеж атаки, час, два или больше – гадать бессмысленно и ни к чему. К тому моменту одинокий Т-70 наверняка обнаружат и почти гарантированно уничтожат. «Ну что ж, начнем, пожалуй. Концерт по заявкам. Партер полон. Галерка... Хм, галерка подтянется…»

- Макарыч, танцуем! – крикнул сержант, заряжая пушку осколочным.

- Танцуем, командир! – весело проорал Барабаш.

Бронированная машина рванулась из оврага наверх.

* * *

Первый снаряд разорвался в центре колонны, снеся капот небольшого грузовичка. Остановившийся танк качнуло, и второй выстрел Винарский позорно промазал. Зато третий превзошел самые смелые ожидания. Осколочная граната попала в кузов одной из машин, после чего рвануло так, что ударной волной смело не только разбегающихся велосипедистов, но и пару соседних кунгов. «Боеприпасы он, что ли, вез?» – догадался сержант после того, как разлетевшиеся по округе комья земли и осколки обстучали броню. Сидевший рядом Марик очумело тряс головой, оглушенный грохотом взрыва нескольких тонн тротила, аммонала или чего там еще было у фрицев. В течение последующей минуты, израсходовав три зажигалки и один подкалиберный, сержант достал-таки пытавшийся укрыться за разбитыми машинами топливозаправщик, завершив разгром немецкой колонны. Боевое охранение, шедшее в хвосте, уже не могло пробиться через воцарившийся на дороге ад, и семидесятка без помех добралась до окраины села. Плотная дымовая завеса, гудение пламени и продолжающиеся подрывы боеприпасов надежно скрывали Т-70, прорывающийся в глубину вражеского опорного пункта.

Въехав в село, Макарыч остановил машину между двумя дымящимися развалинами. Покрытый копотью танк казался на их фоне небольшим сараем с обвалившейся крышей. Южный ветер гнал волну дыма и гари прямо сквозь хутор. Спустя некоторое время сержант разглядел в пыльном просвете кусочек дороги и группу немецких солдат, тащивших нечто тяжелое из дома напротив, что стоял за проселком. Злорадно оскалившись, Винарский влепил в их сторону осколочный, а секунд через двадцать еще один. Дав, на всякий случай, туда же пару очередей из ДТ, он скомандовал водителю продвинуться чуть вперед, а затем повернуть налево, чтобы, прикрываясь домами, углубиться в село, не выскакивая на центральную улицу.

Выполнить задуманное не удалось. Впереди в дымном разрыве мелькнул угловатый силуэт самоходки, и сержант тут же послал снаряд в ее сторону, на удачу. Тупой бронебойный искрой скользнул по корпусу немецкой машины, сорвав закрепленные на нем запасные траки. Самоходка вздрогнула и, чуть подработав гусеницей, сползла к дальней обочине, под прикрытие высокого дорожного полотна. «Эх, еще бы секунд пять-семь и подкалиберным в борт – красота», – с досадой подумал Винарский, не успевая с перезарядкой. Поразмышлять о превратностях судьбы не получилось – на сцене появился новый участник. Как оказалось, следом за артштурмом шел танк, который также съехал с дороги, только в другую сторону, туда, где под дымовой завесой прятался советский Т-70. Еще минута-другая, и немец должен был появиться прямо перед Винарским, лоб в лоб. «Дуэль? Нафиг! Уйдем-ка мы лучше влево, вот за эту домину. В прятки мы с детства играем».

Быстро проскочив вдоль длинной кирпичной стены то ли барака, то ли колхозной фермы, семидесятка повернула за угол.

«Ох, ё мое», – сержант инстинктивно нажал на педаль и… подкалиберный улетел в молоко.

Вражеский панцер тоже промазал – встреча двух бронированных машин оказалась неожиданной для обеих сторон. Видимо, только этим и можно было объяснить такие нелепые промахи с дистанции в десять-пятнадцать метров. Но теперь все это ушло в прошлое, осталось только одно – выяснить, кто из двоих быстрее, сильнее, удачливей…

Перезарядка. Время словно растягивается мазками движений ног, рук, плеч, глаз. Снаряд из магазина – камора, левая рука – поворот башни, правая – ствол, глаза – прицел – контур мишени, правая нога – педаль до упора. Выстрел!

Вращающаяся болванка втыкается в маску орудия немецкой «трешки», слегка «закусывает» броню, но тут же уходит вверх огненным рикошетом. Пушка вражеского танка дрожит, по стволу пробегает волна. Над маской вспухает дымный разрыв и через микромгновение тонкостенный цилиндр, переломленный у самого основания, улетает к чертям на рога в облаке непонятных ошметков.

Время приходит к своему естественному состоянию, секунды становятся секундами.

Но еще ничего не заканчивается. Контур в прицеле растет и закрывает обзор – пользуясь преимуществом массы, немец пытается протаранить маленького противника, вмять его в стену, опрокинуть набок, раздавить, обездвижить и уже потом добить – гранатой, броней, чудом господним. Макарыч судорожно рвет рычаги, жмет на педаль, сжигая фрикционы бешеным вращением моторных валов, но не успевает, никак не успевает отскочить от накатывающейся махины.

…Чудеса на войне встречаются не то чтобы часто, но, как правило, регулярно, иногда неожиданно, когда их совсем не ждешь. «Дружественный огонь» – штука весьма неприятная, особенно для тех, кто под этот огонь попадает. А для противной стороны, наоборот, он как улыбка фортуны и тот самый один шанс на миллион, что выпадает упорным и терпеливым. Случайность это или судьба, однако на этот раз не повезло немцам. Оставшаяся позади самоходка угостила снарядом коллегу, перепутав его с нахальным русским. Подбитая «трешка» остановилась буквально в паре шагов от заглохшего Т-70. Синие язычки пламени быстро пробились сквозь развороченную броню, облизали кресты на башне, и в то же мгновение немецкая машина превратилась в большой чадящий дымом костер...

Из уничтоженного панцера так никто и не выбрался – видимо, вражеские танкёры не смогли пережить собственную неудачу и еще раз подтвердили интернациональную истинность мрачной поговорки про братскую могилу для экипажа.

Привалившись к откатнику, Винарский тщетно пытался унять мелкую дрожь, сотрясающую уставшее тело. Адреналиновый отходняк не отступал. Вроде б только сейчас Макарыч лихорадочно крутил стартеры в безумной надежде оживить захлебнувшиеся разгоном движки и уйти от удара, а сам сержант с остервенелым упорством поливал из пулемета непробиваемую броню немецкой машины, и вдруг всё – внезапно наступившая тишина оглушила и выбила из головы все прочие мысли кроме одной-единственной «Жив! Жив, ядрена мать!».

Винарский стянул с головы насквозь промокший шлем и, тяжело дыша, рукавом стер со лба пот, обильно струящийся по лицу и оставляющий на нем темные дорожки от въевшейся в кожу пороховой гари. Мысли постепенно приходили в норму, сознание прояснялось.

- Макарыч, ты как… живой? – срывающийся на фальцет голос казался чужим и слегка отрешенным.

- Нормально… командир, – отозвался мехвод после некоторого молчания, а затем разразился длинной тирадой, почти целиком состоящей из непечатных слов и непарламентских выражений. Сержант выслушал его до конца, потом довольно ухмыльнулся и произнес уже обычным голосом:

- Силён! Ну все, шабаш. Заводи тарахтелку.

Отдохнувшие моторы завелись с полпинка. Танк медленно отполз от горящего панцера.

Рисунок боя требовалось срочно менять. Немецкие самоходчики перекрывали проход вглубь села, а пехота могла скоро очухаться и подобраться к одинокому Т-70 на близкое расстояние. Бросок гранаты или пара кило взрывчатки и все – хана танкистам. Возможно, стоило выпустить наружу Гришу и Марика для прикрытия. Поразмыслив, сержант решил это пока не делать. Другой вариант показался ему более предпочтительным. Край села упирался в небольшой пригорок. Если обойти его слева, рядом с оврагом, можно прикрыться возвышенностью и снова пробиться в хутор, оставив позади немецкую самоходку.

- Макарыч, пригорок видишь? Левее.

- Вижу.

- Обойдем его вдоль оврага и ударим во фланг.

- Понял, командир. Выполняю.

* * *

Проскочить к оврагу удалось незамеченными. Однако в тот миг, когда мехвод попытался втиснуться в узкий коридор между склоном и балкой, придавленный гусеницами пласт земли оторвался от края и ухнул вниз, увлекая за собой тяжелую машину. В последнюю секунду Макарыч успел надавить на газ и толкнуть правый рычаг, но это помогло лишь частично. Танк скатился на дно лощины и застыл в плотном мареве серовато-сиреневого тумана. Запоздалый рывокне смог уберечь от падения, но не позволил машине перевернуться – в овраг она сползла кормой вперед.

- Твою мать! – смачно выругался Винарский, оторвавшись от панорамы. – Все целы?

- Угу, – буркнул Марик, потирая виски.

Не имея возможности наблюдать за ходом сражения, он весь бой проторчал около командира. Теснота боевого отделения и отсутствие информации хорошему настроению не способствовали. В горячке боя сержант несколько раз двинул бойца локтем в ухо, и теперь оно горело огнем. Даже обещанную рукоятку ему повертеть не дали. Обидно, хотел посмотреть, как воюют танкисты, а так ни черта и не понял. Только выкрики команд, глухие удары пушки, звон стреляных гильз да грохот снаружи. И еще запах, одуряющий запах пота, пороха и горелого масла. Дым и жар. Страх неизвестности, ощущение полной беспомощности и собственного бессилия. Ей богу, лучше с оружием в руках бросаться навстречу врагу, лицом к лицу, в яростную атаку, пан или пропал. Уж лучше так, чем каждый миг ожидать, когда прилетевший неизвестно откуда снаряд огненным всплеском осколков оборвет жизнь закованного в броню экипажа.

- Товарищ сержант! Тут ваш водитель… совсем плохой, – срывающийся голос Синицына заставил Винарского похолодеть. Выбравшись из танка, он быстро подскочил к открытому люку мехвода. С помощью остававшегося внутри моторного отделения бойца сержант вытащил наружу бесчувственное тело механика. ПодбежавшийКацнельсон помог командиру подхватить пострадавшего и бережно уложить на землю.

- Макарыч, Макарыч… Макарыч, – растерянно повторял склонившийся над другом сержант.

Мехвод неожиданно дернулся и коротко простонал.

- Живой! – облегченно выдохнул Винарский и тут же попытался подложить шлем под голову Барабашу. – Ну, ты меня напугал, Сима, черт копченый!

Макарыч поморщился от неловкого движения и тихо прошипел:

- Руку, командир… осторожнее.

- Что!? Что с руками? – озабоченно встрепенулся сержант.

- Сломал… кажись… И голова… как ватная.

- Синицын! Бегом сюда. И бинты там, аптечку… Слева гляди, под укладкой. Скорее.

- Ты, командир, это… извини, что так вышло, – пробормотал Барабаш после того, как Синицын и Кацнельсон наскоро перевязали ему разбитую голову и плотно стиснули левую руку двумя брусками, добытыми в недрах танка.

- Это я, наверное, товарища водителя придавил, – виновато проговорил Синицын, убирая в аптечку остатки бинтов

- Да ладно, – отмахнулся сержант. – Думайте лучше, что делать будем. Мехвода у нас теперь нет.

- А давайте, я попробую, – вскинулся Гриша.

- Ты!? – все трое удивленно посмотрели на бойца, теребящего ремешок каски.

- Ну, я же на ГАЗе работал и как раз такие вот танки водил. Ну, то есть, из цеха их выгонял на отгрузку.

- Хм? А что же тебя в пехоту определили, мехвода готового? – усомнился Винарский.

- Не знаю, – боец развел руками и покосился на Макарыча. – Наверно, не подошел.

- А, ладно, подошел или нет, без разницы. Будем пробовать.

Сержант рубанул воздух ладонью.

- Значит, так. Ты, Макарыч, сиди пока здесь. Полегчает – скажешь. Мы с Синицыным осматриваем машину. Кацнельсон – наверх, наблюдать… Хотя, погоди, – Винарский придержал за плечо дернувшегося было Марика и, прищурившись, посмотрел на склон. – Чувствую я, что фрицы сюда не полезут. А? Макарыч?

- Это точно... Чертовщина какая-то, – прикрыв глаза, ответил мехвод. – Сплошной туман… Ни мин, ни завалов… проскочили сюда как таракан за плинтусом… И тихо совсем.

- Вот-вот. Все в тумане и глухо, как в танке, – пошутил Винарский. – Хорошо. Значит, наружу пока не высовываемся. Марик с Макарычем наблюдают, Синицын – со мной. Пошли, Гриша. Проверим тебя на вшивость.

Внешний осмотр скатившейся на дно оврага машины выявил еще одну проблему - оборвалась правая гусеница. Слава богу, что это произошло в конце спуска, и сползти целиком она не успела. Двойная гребенка не дала стальной ленте соскочить с катков, а оборванный трак с поврежденными проушинами оказался прямо под ведущим колесом.

Плюнув на осторожность, сержант подозвал Кацнельсона, и они на пару занялись ходовой. Синицын сел в кресло водителя, а слегка оклемавшийся Барабаш приковылял к месту событий и принялся руководить действиями новоиспеченного мехвода.

Ослабив кривошип ленивца, Винарский махнул рукой. Макарыч продублировал команду Синицыну, и тот, включив передачу, осторожно приотпустил сцепление. Зацепы ведущего диска вошли в пазы на траках, гусеница лязгнула, вставая в натяг, но тут машина резко дернулась в сторону.

- Куды!? Сцеплением работай, дурень! – прорычал Барабаш на растерявшегося Синицына. – Куды дергаешь? Оба вперед! Выжал? Все, глуши нафиг. На нейтралку не ставь. Эх, учить тебя ещё и учить…

Испуганный Синицын кивнул и заглушил двигатели. Барабаш сплюнул и привалился к надкрылку, продолжая ворчать:

- Вот ведь, принесло на нашу голову тракториста с гармошкой. Учи его теперь.

- Не скрипи, Макарыч, – ухмыльнулся сержант. – Парень смышленый, научится.

Теперь, когда зазоры на гусенице оказались выбраны, можно было без лишних усилий соединить оборванные концы. С помощью кувалды, выколотки и известной матери бойцы выбили из проушин пальцы, вставили запасной трак и, забив стальные стержни обратно, тщательно расклепали торцы. Синицын снова завел моторы и под присмотром Барабаша аккуратно откатил танк от склона. Проверив натяжение гусениц, Винарский приказал Кацнельсону собрать инструмент, а сам подозвал Макарыча и отошёл с ним в сторону.

- Слушай, Сима. Парень зеленый еще. Как думаешь, не напортачит?

Макарыч скривился и почесал правой рукой несуществующую бороду.

- Ну, если осторожно, то, может, и ничего. Крутиться ему, конечно, тяжеловато будет. Но вообще… не знаю. Сяду рядом и, ежели что, подправлю,.

- Подправишь, значит? – сержант задумался. – Да нет, не выйдет. Ты, Макарыч, вот это видел? – Винарский указал на обожженный комочек, лежащий около ног.

- Заметил, – прищурился Барабаш. – Я эту птичку, наверное, раньше тебя углядел. Видел, как она наверху билась. Как муха о стекло. А потом сгорела.

- Вот и я о том же. Наверх мы из этого тумана не выйдем. Спалимся, как эта птичка. Почему и что это за хрень, не знаю и знать не хочу. У нас другая задача – немцев бить. Поэтому пойдем по оврагу, может, проскочим, как в прошлый раз. Парни об этом пока не знают. Так что разделимся, я и Синицын в танке, а вы с Кацнельсоном – снаружи. Посмотрим. Если что с нами не так, вы с Мариком дальше вдвоем пойдете. Ну и наоборот соответственно. Понял?

- Понял, не дурак.

- Ну, вот и ладненько, – кивнул сержант и повернулся к танку. – Красноармеец Кацнельсон!

- Я, товарищ сержант.

- Поступаешь в распоряжение товарища Барабаша. Тебе винтарь, ему автомат.

Через минуту Кацнельсон стоял перед Винарским, сжимая в руках мосинку со штыком. Автомат он передал Барабашу и помог тому пристроить ППШ на груди. Мехвод передвинул приклад вправо под мышку, несколько раз попробовал ухватить здоровой рукой за скобу и, удовлетворившись результатом, глянул на командира.

- Пойдете боевым охранением, – приказал сержант и пояснил специально для Марика. - Штык перед собой держи. Как странное что-то почуешь, сразу же останавливайся. На рожон не лезь.

- А что тут может быть странного? – удивился боец.

- Тут туман непростой, – усмехнулся Винарский, – как в сказке. Сам увидишь. Так что аккуратнее, от танка далеко не отрывайтесь. Мы за вами. Ну, всё, пошли.

Бойцы потихоньку двинулись вперед. Кацнельсон осторожно ступал вдоль правого склона, ощупывая пространство штыком. Макарыч, шедший левее и позади, внимательно вглядывался в сиреневую муть, клубящуюся на дне оврага. Синицын следил за ними через открытый люк механика и всеми силами старался сохранять дистанцию в семь-десять метров, работая педалями сцепления и газа. Сидящий на башне сержант обозревал всю картину сверху и размышлял:

«Первый раз мы вошли в этот туман у рощи. Потом выскочили, и сразу машина какая-то. Макарыч сказал, немецкая. У нас было солнце, а там тучи и дождь. Тогда туман был оранжевый, а сейчас фиолетовый. И тихо все – что снаружи, не слышно… М-да, хрен поймешь... Вошли мы тогда в туман по оврагу и вышли так же. Наверх не лезли, факт… А сейчас что? Упали сверху. А птичка сюда, видать, вместе с нами попала. Потом захотела вылететь, но не смогла. Обожглась на самой границе. Значит, нам тоже обратно никак. Только вперед. Или назад. Но тоже по оврагу. И что это значит?... Труба! Точнее, тоннель. Куда мы по этой кишке выйдем?.. А черт его знает. Посмотрим…»

Идущий впереди Кацнельсон резко остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Попятился, несколько раз кольнул штыком внезапно уплотнившуюся туманную пелену. Барабаш подбежал к недоумевающему бойцу, что-то спросил, потом обернулся и махнул рукой, подзывая командира.

- Во фигня, – кивнул мехвод на слабые сполохи, растекающиеся по дымной стене.

Кацнельсон, не дожидаясь команды, поднял винтовку и снова продемонстрировал навыки штыкового боя. Граненое жало вошло в воображаемого противника. Конец штыка исчез, словно и впрямь попал по врагу. Место прокола вспухло искрящимися волнами голубого свечения, разбежавшимися в разные стороны подобно кругам на воде от упавшего камня.

- Будто пузырь, – пробормотал Марик, отводя винтовку. – Мембрана.

Винарский забрал у бойца оружие и тоже попробовал проколоть невидимое препятствие. Штык почти без усилий проскальзывал внутрь. Клинок оставался на ощупь холодным, повреждений на нем не обнаруживалось. «Выход! Или переход. Вопрос, куда?» Сержант пристально посмотрел на Макарыча. Барабаш встретил взгляд командира и наклонил голову.

- Прорываемся. Все вместе, на танке, – решил Винарский.

Макарыч загрузился в танк через башенный люк и, устроившись на кожухе переднего двигателя, начал баюкать руку. Следом проскользнул тщедушный Кацнельсон. Винтовку он примотал к стальному шесту, на котором болталась командирская сидушка. Сержант забрался в машину последним. Крышка захлопнулась. Металлический звон прокатился по оврагу и рассеялся без следа в странном тумане вместе со всеми сомнениями.

- Рывком, Гриша. Полный газ.

Рев оживших моторов и дребезжащий визг фрикционов взорвали призрачную тишину. Готовая к бою «семидесятка» рванулась вперед. Тридцать метров, четыре с половиной секунды.

Мембрана перехода лопается, рассыпаясь тусклыми огоньками, яркий солнечный свет заливает овраг. Короткие тени едва достают до дна и не могут скрыть танк от стороннего наблюдателя, каковой тут же обнаруживается метрах в ста по ходу движения.

Какой-то человек в летном шлеме, заметив накатывающуюся машину, бросается вбок, пытаясь укрыться за искореженной грудой металла, напоминающей обломки рухнувшего самолета.

- Стой! – орет Винарский, толкая ногами сидящего за рычагами Синицына.

«Откуда здесь самолет? И летчик?»

«Дурацкий вопрос. С неба, конечно».

«А чей?»

«Разберемся…»

* * *

Красноносый Як-7Б вспарывает осеннее небо. Ровный гул тысячесильного мотора перекрывает свист ветра за тонкой оболочкой кокпита. Третий с утра боевой вылет. Восьмерка истребителей, два звена. Молодой лейтенант все еще не может поверить, что он один из этих восьми. Полгода после Качи. Элитный авиаполк. Тренировочные полеты и нарезание кругов над аэродромом - совсем не то, о чем мечтал восемнадцатилетний Владимир Микоян. Он рвался на эту войну, в бой, в огненное небо над степью. Мандраж? Есть немножко. Но лейтенант полагал, что справится, не может не справиться, должен…

Воздушное сражение над Котлубанью не утихало вторую неделю. Сегодня в схватку вступили наземные части. Ожесточенные бои шли с самого утра. Танки и пехота шаг за шагом вгрызались в оборону противника. Немецкое командование всеми силами стремилось остановить стальную лавину, бросая в мясорубку немногочисленные резервы. Самолеты Люфтваффе без остановки бомбили боевые порядки советских войск, коммуникации и места сосредоточения. Эскадрильи полка, где вместе с братом служил лейтенант Микоян, в полном составе отправлялись на прикрытие наступающих частей, раз за разом вступая в противоборство с немецкими асами из четвертого воздушного флота Рихтгофена.

Степан, старший брат лейтенанта, после второго вылета выглядел смертельно уставшим.

- Ну, как там?

На возбужденный вопрос брат ответил кривой ухмылкой:

- Как? Хреново. Жмут сволочи. Не успеешь с бомберами разобраться, как тут же «худые» на вертикали ловят.

- Сбил кого-нибудь?

- Куда там, – бессильно махнул рукой Степа. – Отгонишь, считай, победил…

- Степан, – подошедший комполка положил руку на плечо старшему из братьев, – следующий вылет останешься на земле. Машину брату отдай. И не спорь, – прервал он попытавшегося возмутиться Степана и повернулся к Володе, – Пойдешь ведомым к Избинскому. Все. Выполняй.

- Есть, товарищ майор! – Володя радостно вскинул руку к виску и опрометью бросился к техникам, суетящимся возле застывшего Яка.

Степан с тоской посмотрел вслед брату и тихо пробормотал:

- Товарищ майор, Иван Иванович. Может, не стоит ему сейчас? Первый бой – и сразу же в пекло?

- Надо, Степа, – вздохнул комполка. – Ты сейчас никакой. Так что пока посиди... Я тоже не полечу. А Избинский – пилот опытный и боец отличный. Не переживай, нормально все будет.

Степан сглотнул, ощущая горький привкус во рту, и, сжав кулаки, мысленно пожелал брату: «Держись, Володька. Удачи тебе…»

* * *

Сквозь мутноватый плексиглас изредка пробиваются лучи полуденного солнца, то и дело скрывающегося за пеленой дымных столбов. Они тянутся от самой земли, расплываясь на высоте безобразными черными кляксами.

Лейтенант впервые оказался над полем боя и никак не мог предположить, что дым от полыхающего внизу сражения может застилать почти половину такого широкого, такого необъятного неба.

Следить за землёй сейчас ни к чему. У лейтенанта другая задача. Какая? Во-первых, не потерять из виду машину ведущего. Вон он, комэск, левее и выше по курсу. Что во-вторых? А во-вторых, то же, что и во-первых. Следим за ведущим, держим ведущего, прикрываем ведущего. Избинский, по слухам, мужик отчаянный, с ведомыми не церемонится, но и из боя просто так не выходит. Так что теперь только за ним, а там, глядишь, повезет и счет личный откроется. Да уж, хорошо бы, конечно, сразу, в первом бою, завалить какого-нибудь фрица. Эх, мечты, мечты. А пока осторожно, не отвлекаемся, держим ведущего.

- Седьмой, седьмой. Слева группа «Хейнкелей». На север, на север идут, – женский голос в наушниках заставляет пилота вздрогнуть. Служба ВНОС даёт ориентир.

Як ведущего, качнув крыльями, встает на боевой курс и… исчезает из поля зрения.

«Черт, расслабился, шляпа».

Ругая себя последними словами, Володя бросает машину в вираж и через пару секунд находит глазами комэска, сближающегося с девяткой вражеских бомберов. Скорость и высота, потерянные на скольжении, не позволяют быстро догнать ведущего.

…Машина разгоняется тяжело, облегченный винт бессильно рубит лопастями уплотнившийся воздух. Ручка газа – на четверть назад, теперь – шаг винта… обороты. Три секунды… пять. Газ – снова вперед, до упора. Семь... девять… есть скорость. Черт, поздно. Комэск уже отстрелялся по головному и уходит вверх. Что остается? За ним или… «А, была не была!»

Як ведомого срывается вниз. Силуэт врага – в рамке прицела, предохранитель откинут. Палец жмет на тугую гашетку, рычаг управления дергается и самолет клюет носом. Грохот пушки, боковые пулеметы молчат. «Предупреждал же Степан! Надо перезарядку делать». Мимо. «Черт, черт, черт!» Атакуемый уже где-то сверху-сзади. «Не успел! Дурак! Мазила!». Утяжелить винт. Газ. Выход. Вверх. Рукоять на себя. Есть разворот…

Вынырнувший откуда-то «мессер» взорвался огненными лепестками очередей. Пушки и пулеметы врага расчертили фюзеляж советского Яка неровными линиями попаданий. Расколовшийся фонарь осыпал пилота ошметками плексигласа. Часть пуль отразила бронеспинка. Увы, только часть. Свинцовые градины прожгли лейтенанту плечо и шею и отбросили обмякшее тело к стенке кабины. Потерявший управление Як перевернулся и, нелепо раскачивая плоскостями, свалился в последнее пике…

Боль в груди, промокший от крови комбинезон прилипает к телу. Тяжесть в голове накатывает волнами, не давая возможности собраться, сконцентрироваться на главном. Рассеянный взгляд упирается в разбитую панель приборов. Бешено вращается стрелка альтиметра. «Что это? Что с машиной?» Детская обида захлестывает сознание. «Почему!? Я же все правильно делал!». Темнота в глазах, слабеют вцепившиеся в рычаг руки. На себя! На себя! «Еще! Еще чуть-чуть и…»

Из какого-то оврага навстречу падающей машине вырывается клубок плотного оранжево-серого марева. Удар о землю. Взрыв. Тугая стена пламени взмывает вверх, но тут же опадает, поглощенная странным туманом. Искрящаяся серая муть окутывает склоны оврага, призрачным саваном укрывает место гибели советского истребителя…

* * *

- Водки! – коротко приказывает комполка, заходя в столовую.

Осунувшийся, почерневший от горя Степан вздрагивает, принимая из рук командира наполненный до краев стакан. Зубы лязгают о стекло, прозрачная жидкость обжигает гортань. Короткий спазм, глоток. Слез нет. Только горечь. И боль. Боль и горечь. «Эх, Володька, Володька… Что я отцу-то скажу?..»

Часть 2. Перенос

Часть 2. Перенос

Выполз панцер на большак,

Получил снарядом в бак.

Без пехотного прикрытия

Получи, фашист, накрытие.

У снаряда моего

Тонкий наконечник.

Хоть «калибер» не того,

Но – стальной сердечник.

(М.Кацнельсон. Частушки )

18 сентября 2015г. Степь к северу от Волгограда.

- Сержант Винарский, 12-я танковая бригада.

- Лейтенант Микоян, 434-й истребительный, – и чуть погодя, – Владимир.

- Евгений, – сержант пожал протянутую руку. – Простите, товарищ лейтенант, что мы вас чуть было не того-этого. Неожиданно вышло, не сообразили.

- Не страшно. Главное, что живой, – поморщился летчик, потирая плечо и шею.

Танкисты его, действительно, чуть не уконтропупили. Когда он метнулся под защиту обломков, сержант чисто на автомате пальнул туда бронебойным. Бронебойным. По истребителю. По уже сбитому истребителю, из пушки, бронебойным снарядом. Хорошо, не осколочным, да и промазал к тому же. Танк остановился на коротком подъемчике, и угол для прицельного выстрела оказался великоват – снаряд усвистел куда-то за склон оврага. Да еще плюс паникер Синицын со своими воплями «Волки! Волки!». Ну, то есть, он, конечно, не про волков орал, а «Фрицы! Фрицы!», но суть дела это не меняет – командира подставил конкретно. Слава богу, что разобрались в конце концов…

Винарский окинул лейтенанта внимательным взглядом.

«А он ведь совсем молодой, – мелькнуло в мозгу. – Хотя нет. Теперь уже нет. Раз через смерть прошел. Удивительно – самолет на куски, а у него ни царапины».

Словно подслушав чужие мысли, летчик глухо и с какой-то обидой проговорил:

- Сбили меня, ребята. И убили, – а потом повторил еще раз. – Да, убили. Но я живой. И ни царапины. Почему? Не знаю.

Сказав это, лейтенант неожиданно всхлипнул и, обхватив голову, опустился на землю,

- Я же… я же… мне за ведущим надо… а я… – бормотал он, глотая слезы и не обращая внимания на окружающих.

Стоящие рядом бойцы потрясенно молчали.

Первым опомнился Барабаш.

- Хорош убиваться, паря, – ободрил он лейтенанта, присев рядом. – Живой, и отлично. Значит, дашь еще гансам по мордасам.

- Во-во, точно, – подхватил Винарский, устраиваясь с другой стороны. – Я, помнится, в первом бою тоже командира потерял. Это в начале войны было, в Прибалтике. Я тогда на бэтэшке служил, заряжающим…

Рассказом сержанта заслушался даже Макарыч, хотя слышал его уже раз третий или четвертый. Кацнельсон, тот вообще рот разинул, а успокоившийся лейтенант, дослушав историю до конца, смущенно пробормотал:

- Простите, товарищи, расслабился, – а затем, поднявшись с земли, добавил уже нормальным голосом. – И еще. Я все-таки летчик и воевать в небе привык. А тут земля. Так что… командуйте, товарищ сержант.

- Есть командовать. Владимир… как вас по батюшке?

- Анастасович. Но можете меня звать просто Володей.

- Владимир Анастасович… Анастасович, – тихо пробурчал под нос Винарский и внимательно посмотрел на лейтенанта Микояна. Прямой, чуть с горбинкой нос, слегка зачесанные назад жесткие волосы. Губы плотно сжаты, а темные, словно бы удивляющиеся чему-то глаза готовы распахнуться навстречу всему миру и любить его до бесконечности, радоваться жизни и дарить эту радость всем, кто хоть на мгновение готов принять в себя неуемный, наполненный счастьем взгляд. Девушки, подумалось сержанту, должны от таких глаз млеть, без шансов.

«А ведь похож, черт побери!»

- А Анастас Иванович Мико…

- Да, это мой отец, – перебил Винарского лейтенант. – Только не надо об этом. Хорошо?

- Хорошо. Извини, – смутился танкист. – Просто удивился слегка.

- Да нет тут ничего удивительного, – вздохнул летчик. – Отец за меня воевать не будет. Брат тоже.

- Ну тогда, товарищ лейтенант, берите моих двоих и наверх. Осмотреться бы надо, что-то здесь как-то странно, – покачал головой Винарский и повернулся бойцам. – Сима, Марик! Я к танку, а вы с лейтенантом. И повнимательнее.

- Пошли, парни, – Володя достал ТТ и двинулся наискосок по склону, осторожно переступая ногами по осыпающейся земле. Вооруженные автоматами Барабаш с Кацнельсоном последовали за ним. Через десяток секунд все трое скрылись в густой поросли над обрывом.

- А нам чего? – поинтересовался Синицын.

Винарский ловко запрыгнул на броню и уселся рядом с люком механика, придерживаясь за створку.

- Значит так, Гриш. Осторожненько подъезжаем к самолету… Отлично. Теперь дальше. Видишь, какую он колею оставил. В-о-о-т… Аккуратненько… аккуратненько… молодец. Тормозим, глушим… Прекрасно. Ща глянем, чего там.

Спрыгнув с брони, сержант с наслаждением потянулся, вдыхая прохладный воздух осеннего дня. Легкий ветерок гладил пока еще зеленую траву, лаская волнистой рябью подлесок, охватывал передовые деревья, что одинокими стражниками выстроились вдоль лесополосы, рассеченной наискось шрамом-оврагом, взбивал осыпающиеся желтым и красным кроны берез и кленов. Высокие тополя, по всей вероятности, первенцы этого тихого уголка, шелестели листвой и мерно поскрипывали вскинутыми вверх ветвями.

- Хорошо-то как! – Евгений закинул руки за голову, подставляя лицо под лучи нежаркого солнца, с трудом пробивающиеся сквозь густую листву. Будто и не было года войны, грохота пушек и бомб, гибели друзей и врагов, боли и пота, радости побед и горечи поражений. Все это словно осталось там, в овраге, за пеленой тумана. Сержант обернулся было к Синицыну, мысленно собираясь поделиться с ним неожиданно накатившим счастьем, но сухие щелчки пистолетных выстрелов и знакомый треск ППШ мгновенно смели улыбку с лица. Одним прыжком взлетев на броню, командир нырнул в башенный люк и занял место у панорамы.

- Гриша, заводи!.. Быстрее, едренть! Березу кривую видишь!?.. От, дурья башка!.. Да это я не тебе… Левее, левее, полный! Не спи, мать твою! – кляня себя последними словами, Винарский накручивал и накручивал водителя, заставляя того выжимать последние силы из захлебывающихся топливной смесью моторов. Через пяток секунд бронированная машина, подстегиваемая без малого двумя сотнями лошадиных сил, с визгом и грохотом проскочила подлесок и вылетела на разбитый асфальт заброшенного большака.

* * *

Лейтенант поднял руку, приказывая остановиться. Кусты кончились. Низкорослая дикая вишня и колючий терн сменились более привычным для южной степи ковылем.

Марик с Макарычем, ощущая себя почти осназовцами, припали к земле и принялись хищно осматриваться, наводя автоматы на элементы пейзажа. Участок лесополосы, из которой вышли разведчики, оказался в ближайшей округе единственным. Всюду, практически до горизонта, тянулась степь, изредка прерываемая невысокими грядами холмов. Терпкий запах сухой полыни щекотал ноздри, некошеные травы колыхались под порывами ветра. А вот войной тут совершенно не пахло.

- Странно, – прервал молчание лейтенант. – Где это мы?

- Да вроде бы, где и были, – пробормотал Барабаш. – Только без танков.

- Ага. И без немцев, – подтвердил Кацнельсон. – И вообще, война тут, похоже, давно закончилась.

- Да уж, – задумался лейтенант, разглядывая уходящую за деревья дорогу.

- Дорога есть. Значит, и люди есть. Только ездят они тут нечасто. Вон как разбито все, и травка по камню растет, – продолжал бубнить Барабаш. – Не нравится мне здесь, ох, не нра…

В этот момент в шуршание ветра вклинился хорошо различимый шум автомобильных моторов. Летчик снова махнул рукой. Повинуясь приказу, бойцы залегли, осторожно высматривая сквозь травяные просветы вьющуюся лентой дорогу.

Через несколько минут на большаке показался странный автомобиль. Грязновато-белого цвета, с ломаными обводами и широкими шинами, далеко выступающими за колесные арки, приземистая машина неслась в сторону затаившихся красноармейцев. На дороге ее мотало туда-сюда, словно водитель был пьян или имел серьезные проблемы с рулевым управлением. Самое удивительное, что не было слышно гула движка – только шелест покрышек и свист ветра, загоняющего воздух под капот через похожую на оскал радиаторную решетку. Источниками же шума, так насторожившего бойцов РККА, оказались двое других участников дорожного движения. Угловатые, похожие на небольшие автобусы коробки с антрацитово блестящими гранями вылетели из-за деревьев, как два здоровенных ротвейлера, преследующих беззащитную жертву. Из-под огромных бешено вращающихся колес во все стороны летели камни, гравий и осколки асфальта. Этим черным монстрам было наплевать на неровности покрытия и еще виднеющуюся кое-где разметку. Не наплевать им было только на белое авто, что изо всех сил пыталось от них оторваться.

Уйти от погони легковушке не удалось. Одна из черных коробок обошла её слева и резко прижала к обочине, а вторая, завизжав тормозами, буквально уткнулась передком в задний бампер. Из кабин загонщиков выскочили несколько человек в камуфляже и бросились к легковушке, выставив перед собой автоматы. По крайней мере, предметы в их руках представлялись красноармейцам именно автоматами, ну или, на худой конец, самозарядными винтовками, благо до места событий оказалось недалеко – метров пятнадцать-двадцать, и рассмотреть чужое оружие можно было без особых усилий. Еще один обитатель «автобуса», который был спереди, высунулся из люка на крыше, выдвинул пулемет и принялся крутить стволом-хоботом в разные стороны, выискивая возможную цель. Лейтенант замер в траве, боясь даже пошевелиться, а Кацнельсон, кажется, совсем перестал дышать. Лишь Барабаш невозмутимо разглядывал происходящее на дороге, стараясь, правда, как остальные, не делать лишних движений.

«Камуфлированные» тем временем распахнули передние дверцы белой машины и выволокли из нее двух человек. Пассажиром оказался молодой парень, почти мальчишка, лет пятнадцати. Его сразу опрокинули на землю, лицом вниз, заставив положить руки на голову. Водителем авто была девушка. Двое нападавших ухватили ее за руки и прижали к центральной стойке. Третий, судя по уверенности движений, командир, что-то спросил у задержанной, но в ответ, видимо, получил нечто, не очень его устраивающее, поскольку скривился и с размаху ударил даму в живот. Девушка бессильно согнулась и исчезла из поля зрения красноармейцев. Пулеметчик уже не глядел в их сторону, сосредоточившись на лесополосе, как на наиболее опасном участке..

- От, скоты, – прошипел со злостью Макарыч. – Девку бьют, словно фашисты.

- Серафим Макарович, а вы на форму, на форму гляньте, – зашептал Марик.

- А что форма? Форма как фо…

- Да нет, не на этих, – перебил Кацнельсон. – На парне… и на девушке тоже. Вон, смотрите.

- Ёшки-матрешки! И вправду! – подтвердил Барабаш, присмотревшись к одежде уложенного на асфальт юноши. Во что была одета девушка, он разглядеть не мог – мешал кузов автомобиля. Но, поднапрягшись, мехвод вспомнил детали, не отмеченные поначалу, но глаз все-таки зацепившие.

- Наша форма, наша, – продолжал жарко шептать Кацнельсон. – Гимнастерки, сапоги, нарукавные знаки, петлицы. Только галифе синие, ну, как у кавалеристов и летчиков, ага…

- Ага, ага, – передразнил Макарыч красноармейца. – Ты ж сам давеча уверял, что войны тут нет. Как же? Нет ее? Вот она, война-то. Вот тебе и ага… студент.

Марик обиженно замолчал и покосился на лейтенанта. Летчик, конечно же, слышал танкистов, но ничего не сказал, продолжая наблюдать за событиями на дороге. А там происходило следующее. Девушку подтащили поближе к парню, и главарь налетчиков опять ее о чем-то спросил. Результат был тем же – главаря ответ не устроил. Он снова ударил девушку, только уже не в живот, а в лицо – сильно, наотмашь. Голова задержанной дернулась, из разбитой губы потекла кровь.

- Все, парни. Я пошел, – тихо произнес летчик.

- Да ты что, лейтенант? Они же тебя сейчас… – Барабаш попытался остановить лейтенанта, но тот зло отмахнулся:

- Отставить. Все под контролем. Стрелять начну, вы тоже огонь открывайте. Сперва пулеметчика, потом остальных. Только меня и ребят просьба не зацепить. Ну, всё. Пошел.

Засунув пистолет в кобуру и скинув шлем, Володя отполз от засады метров на десять, поднялся из травы и уверенно зашагал к стоящим на дороге машинам. Как учил его в свое время отец, голова должна оставаться холодной. Всегда. Даже когда всё висит на волоске. И если не хватает уверенности и знаний, все равно надо оставаться самим собой. Никто не должен усомниться в твоей силе и правде, что стоит за тобой.

«Информации мало. Но кто враг и кто друг, понятно. Значит, уверенность и нахальство. Обыкновенная наглость. Пусть считают, что я вправе отдавать приказы. Даже им. И пусть боятся».

В обрывках долетавших до красноармейцев фраз несколько раз мелькнули слова, произнесенные на армянском и, кажется, на грузинском.

«Вот на этом мы их и подловим».

Двое бандитов, державших парня, имели ярко выраженную кавказскую внешность, лица еще двоих скрывались под надвинутыми на глаза длинными козырьками странных головных уборов. К какой национальности принадлежал пулеметчик, оставалось неясным, но это особого значения не имело – его участие в предстоящем разговоре сводилось к минимуму. А вот главарь был, видимо, славянином – говорил он, по крайней мере, по-русски.

Семь пар глаз, включая девушку и пулемётчика, уставились на лейтенанта. Стволы автоматов моментально нацелились в его сторону, и лишь стрелок на крыше «автобуса» не стал разворачивать пулемет, продолжая косить одним глазом на лесополосу.

Руки слегка на отлете, твердая уверенная походка, насмешливое и одновременно злое лицо.Впоследствии даже сам Володя не мог понять, откуда у него в тот момент проявился такой талант к лицедейству.

Главный бандит опустил ствол и резко скомандовал:

- Ты кто? Стоять, не двигаться!

- Барев дзез! Гамарджобат! – спокойно произнес летчик и тут же, не останавливаясь, рявкнул по-русски. – Какого хрена!?

- Что какого хрена? – не понял главарь.

Лейтенант в ответ разразился длинным ругательством сразу на трех языках, не давая предводителю налетчиков возможности опомниться и трезво оценить ситуацию.

- Какого хрена вы срываете операцию? – продолжал орать Микоян опешившему главарю. – Я Ашот Казарян из второго отряда. Два часа жду здесь этих, а вы, бараны тупые, все карты мне спутали. Что я теперь буду наверх докладывать? А!? Не слышу ответа?

Один из автоматчиков повернулся к старшему и принялся что-то нашептывать ему на ухо. «…Дознаватели… внедрение… спецгруппа…».

До Володи долетело лишь несколько слов, но этого оказалось достаточно, чтобы главарь вдруг переменился в лице и словно бы сник.

- Прощу прощения, не знал, – теперь старший налетчик был сама любезность. – Эти сволочи пытались через пост проскочить, – кивнул он в сторону лежащего парня. – Двоих наших положили. Мы же не знали, что это спецоперация… – продолжал оправдываться бандит, но Володя его больше не слушал. «Офигеть! Первым же выстрелом – в яблочко! Ну, охренеть! Ай да я». Брезгливо скривившись и тщательно скрывая волнение, лейтенант отодвинул плечом главаря и шагнул к девушке. Схватив ее за плечи, он злобно проорал:

- Где?! Где и когда?!

Девушка молчала, с ненавистью глядя на очередного мучителя. Изображая ярость, лейтенант швырнул допрашиваемую на землю, а затем, встав на одно колено и выхватив из кобуры ТТ, он сунул пистолетный ствол прямо под нос упавшей.

- Повторяю ещё раз. Где и когда?!

Сгрудившиеся вокруг налетчики расслабились, опустили оружие и принялись отпускать сальные шуточки. Володя же незаметно подмигнул девушке, с нескрываемым удовольствием отметив расширившиеся от удивления глаза красавицы, а потом резко развернулся и несколько раз выстрелил, в первую очередь, пытаясь достать самого главного.

Будь лейтенант один, ему вряд ли бы удалось уничтожить всех. И никакая внезапность не помогла бы. Один, без опыта, против шестерых, да еще с автоматами – это фантастика. Но залегшие в засаде и никем не замеченные бойцы не подкачали. Как только прозвучали первые выстрелы, Макарыч и Кацнельсон несколькими прицельными очередями срезали и пулеметчика, и прочих бандитов. Благо, что сам лейтенант упал, прикрывая собой девушку, а ее напарник и так лежал на дороге и вскочить не пытался. Поэтому завалить не ожидавших нападения боевиков, не задев никого из своих, оказалось задачей несложной.

Наступившую после выстрелов тишину прервал скрежет стартера и гул ожившего двигателя. Оказывается, в стоявшем сзади «автобусе» еще оставались живые налетчики. Но, видимо, проникшись столь скорой расправой над сотоварищами, они решили в драку не лезть, а попытались быстро и очень решительно смыться. Увы, сегодня фортуна была не на их стороне. Когда их машина, вихляя задом и поднимая клубы пыли, рванула на всех парах к лесу, на дорогу метрах в двухстах впереди вылетел знакомый Т-70 с номером «236». Крутнувшись на месте и слегка довернув орудие, он шмальнул снарядом прямо по несущейся на него машине. Огненный болид насквозь прошил бандитский «автобус», смахнув по пути капот, а заодно и водительское кресло вместе с водителем. Потерявший управление автомобиль вильнул в сторону и, приподнявшись на двух колесах, свалился в придорожный кювет.

* * *

Лейтенант стоял на коленях возле обочины. Его уже второй раз подряд выворачивало наизнанку. Конечно, он видел смерть, видел подбитые танки, видел горящие самолеты, видел раненых и убитых. Но все это было там, на земле, кажущейся с высоты игрушечной и далекой. Словно в кино, словно бы понарошку. А тут… До чего же глупое положение! И перед мужиками неловко.

На плечо мягко легла рука. Девушка. С растрепанными каштановыми волосами, разбитой губой, в помятой и запыленной гимнастерке, но все равно красивая. Тонкая и гибкая, как лоза, и в то же время твердая, как сталь, – ведь даже бровью не повела, когда этим сволочам в морды смотрела. И сильная. Наверное. И движется она так, как…как… ух, как она движется! Володя попытался слегка отстраниться, смущаясь собственной слабости, но девушка его плечо не отпустила.

- Меня Оля зовут.

- Володя, – прошептал летчик, сгорая от стыда и вытирая рукавом губы. – Извини…те. Я тут немного это… Ну, в общем…

- Дурачок, – девушка улыбнулась и протянула лейтенанту флягу с водой. – Ты же нас всех спас. А это ерунда. Так всегда в первый раз бывает.

- Спасибо, – Володя улыбнулся в ответ, ополоснул лицо и медленно поднялся с земли. – Спасибо, Оля. Я в норме.

- Вот и славно, – рассмеялась Ольга. – Кстати. Вы, товарищ лейтенант, руку даме чуть не сломали, когда ее на землю укладывали, – и снова заливисто расхохоталась, заметив, что и так слегка покрасневшие уши летчика после ее слов стали совсем пунцовыми.

- Ладно, Володя, не смущайтесь. Это у меня всегда так, после стычки смеяться хочется… Пойдемте уже, – девушка взяла лейтенанта за локоть и решительно повела к машинам.

А у машин уже вовсю распоряжался Винарский. Барабаша он отправил проверять первый автомобиль, тот, который с пулеметчиком, – вдруг в нем еще какой злыдень затихарился. Марика озадачил второй черной коробкой, и тот тут же бросился к перевернувшемуся «автобусу» на предмет посмотреть, «кого и скольких мы там расхреначили». Однако, пока инструктировал Кацнельсона, на глаза попался Синицын, со скучающим видом разглядывающий из танка окрестности. Этот непорядок сержант вынести не смог и рявкнул на мающегося бездельем бойца. В итоге Синицын принялся активно шмонать жмуров, в живописных позах раскинувшихся на дороге. Нарезав всем задачи и не трогая еще не отошедшего от боя лейтенанта, Винарский взялся, наконец, за спасенного красноармейцами парня, резонно посчитав его ценнейшим источником информации.

- Тебя как зовут, братишка? – присев на корточки, поинтересовался сержант у привалившегося к колесу паренька.

Спасенный изумленно оглядывался, видимо, еще не до конца осознавая произошедшее.

- Антон я. Антон Фомин, боец Красной Армии, – проговорил он ломким юношеским баском. – А Оля где? Ну, сеструха моя.

- Да вон она. С лейтенантом нашим героическим общается, – махнул рукой сержант и продолжил. – Так откуда, говоришь, вы тут взялись?

- Как откуда? – удивился парень, перестав мотать головой. – Из Иловли мы. Неужто не знаете?

- Откуда нам знать? Мы же не местные.

- Да? – юноша недоверчиво покосился на танкиста. – Так ведь форма на вас такая… правильная, да и этих вы сразу… того. Вы же вроде танкист, товарищ сержант.

- Ну, не моряк, это точно, – ухмыльнулся Винарский. – А вот твое обмундирование, боец, у меня вызывает сомнение. Петлицы малиновые, а кант зеленый. Ремень не тот, карманы не там. А звезды полковничьи на рукаве – это уж совсем ни в какие ворота.

- А мы так все одеваемся, – ошарашенно пробормотал парень. – Как эти подонки власть взяли, так мы свою форму сделали. Такую, чтобы своих видеть. Мы теперь Красная Армия, как в Великую Отечественную. Раньше у нас реконструкторов много было, вот форма и пригодилась.

- В Великую Отечественную, говоришь…

Сержант неспешно поднялся и почесал за ухом.

«Да. Интересно девки пляшут… А лейтенант – молодец. Дурак, конечно, но все равно молодец. Герой».

Глядя на парочку, возвращающуюся к застывшим машинам, он мысленно улыбнулся: «Все, попал лейтенант. Видок у него, как будто мешком по башке треснули. Такой только у влюбленных бывает. И девушка тоже, вон как глазами стреляет. Ох, хороша чертовка».

Сам сержант, хотя и был небольшого роста и атлетическим сложением не отличался, предпочитал женщин статных, таких, чтобы и сзади, и все спереди было ого-го. Мехвод, бывший сельский тракторист Серафим Барабаш, командирские предпочтения поддерживал целиком и полностью. Однако сейчас танкист не мог не признать: эта барышня оказалась вполне симпатичной

«А неплохая из них пара получится. Одобряем».

- Ну, как вы, товарищ лейтенант? – поинтересовался сержант у летчика. Тот в ответ только плечами пожал, покосившись на девушку, продолжающую удерживать его под локоток.

В этот момент, задыхаясь от усердия и быстрого бега, к Винарскому подрысил Кацнельсон.

- Один там был, товарищ сержант. Готовый. Только сапоги и остались.

- Ну и отлично, – подытожил танкист и вновь повернулся к девушке. – А вас, барышня, как звать-величать?

- Ольга, – с небольшой заминкой ответила та, недоуменно сравнивая значки на петлицах у спрашивающего и того, кто стоял рядом с ней.

- Он старший, – глухо пояснил лейтенант.

- Понятно, – Ольга кивнула и закончила уже по всей форме. – Ольга Фомина. Младший сержант Красной Армии.

- Сержант Винарский. 12-я танковая бригада РККА.

- Танковая бригада? – удивилась девушка и тут же, опомнившись, извинилась. – Простите, товарищ сержант, не знала просто, что у нас танки есть. Да, кстати, бросьте вы это, – указала она на Синицына, собирающего оружие убитых бандитов. – Кустарщина же китайская. Из них стрелять невозможно. Отказ за отказом.

Винарский кивнул бойцу, и тот бросил на землю собранное с налетчиков барахло.

Антон, брат Ольги, все это время продолжал сидеть на земле, опираясь спиной на высокое колесо изрешеченного пулями автомобиля. Болела голова, от каждого неосторожного движения постреливал позвоночник. Все же бандиты успели слегка попинать его ногами, пока их не завалили эти странные бойцы в до боли знакомой форме. Удивительно, но юноша всем сердцем чувствовал что-то родное в парнях, что стояли рядом с сестрой. И вроде ничего особого в них нет, и сами они ненамного старше Антона, но лица! Их лица, обветренные, усталые, запыленные, словно бы освещались изнутри верой в то дело, которому только и стоит посвящать свою жизнь, всю до конца, без остатка. И правдой. Правдой, что стоит у них за плечами. Чем-то они были похожи на дядю Сережу, заменившего Ольге с Антоном погибшего когда-то отца. Тот тоже, бывало, сжимал губы и хмурил брови, почти как этот сержант-танкист. Или, например, лейтенант, немногословный, смущенный, но как же он лихо с «фашиками» разобрался. И двое красноармейцев в х/б. Стоят спокойно и как будто расслабленно, но в то же время внимательно и цепко следят за кустами, за лесом, и, что там греха таить, его, Антона, тоже из виду не выпускают. А вот еще один танкист в разорванном шлеме, с рукой на перевязи, вылезающий из трофейного «Гелика». Кряжистый и спокойный, как слон, но автомат на плече висит так, что в любую секунду готов поймать цель и залить вражину свинцом. «А, кстати, зачем ему календарь?».

- Командир, – слегка напряженным голосом произнес Барабаш, протягивая сержанту раскрашенный яркими красками лист. – Глянь-ка на это.

- Чего это? Это календарь что ли?... Ага… год деревянной… козы… – брови Винарского поползли вверх, и он непонимающе уставился на Макарыча. – Какой еще на хрен козы? Что за бред?

Макарыч пожал плечами, закатил глаза и принялся невозмутимо разглядывать какую-то точку на небе, предоставляя командиру право принимать решение самому.

Сержант свернул глянцевый лист в трубочку, несколько раз качнулся с пятки на носок, а затем ударил этой бумажной «дубинкой» себя по колену и хорошо поставленным голосом отдал приказ:

- Младший сержант Фомина. Остаетесь здесь, с братом.

Ничего больше не объясняя, он развернулся, дернул плечом и зашагал к стоящему невдалеке танку. Синицын с Кацнельсоном переглянулись и поспешили за командиром, за ними последовал ухмыляющийся Барабаш. Крайним ушел Микоян, ободряюще улыбнувшись девушке напоследок.

Ольга с недоумением посмотрела им вслед, а затем присела около брата и принялась ощупывать его на предмет повреждений. Лейтенанту очень хотелось остаться, он с досадой воспринял приказ командира, но все же приказ есть приказ, пусть даже командир младше тебя по званию. «В конце концов, мы пока никуда не ушли, – подумал Володя и повеселел. – Черт. Какая же она все-таки… славная…»

* * *

- Ну, что скажете, мужики? Что будем делать? – Винарский смотрел на отряд насмешливым взглядом.

Бойцы отреагировали на календарь по разному. Синицын округлил глаза, вполголоса матюгнулся и почесал затылок. Кацнельсон отчего-то сильно возбудился и принялся нервно подпрыгивать на месте, почти как школьник, который знает ответ на вопрос, но при этом никак не может привлечь учительское внимание. Лейтенант же откровенно обрадовался, хотя всеми силами старался казаться невозмутимым. Макарыч… Макарыч свои эмоции, видимо, оставил еще в «автобусе» и сейчас больше был занят сломанной рукой, а не размышлениями о временнЫх парадоксах. Глянцевый лист с календарем на 2015-й год спрятали в недрах боевого отделения, дабы он больше никого не смущал, а заодно и для сохранения документа в качестве вещественного доказательства казуса, приключившегося с танковым экипажем.

- Молчим? Ну что ж. Тогда будем высказываться по очереди. Начинай, Марик.

- Товарищ сержант. Это… это же прорыв в науке, и вообще, – Кацнельсон кипятился так, словно он лично организовал туннель в пространстве и времени и теперь вынужден доказывать бюрократам-начетчикам, что надо продолжить исследования. – Мы просто не имеем права оставлять все как есть. Нам надо здесь все как следует изучить, записать и, может быть, даже…

- Понятно, – перебил его командир. – Значит, ты за то, чтобы остаться. Поехали дальше. Гриша?

Синицын перестал чесать затылок и отрапортовал с бесхитростным видом:

- Товарищ сержант, я за то, чтобы назад, фрицев бить.

- Хм, доходчиво изложил. Макарыч, что скажешь?

- Знаешь, командир... Заманчиво, конечно, погулять здесь немножко, глянуть, что и к чему. Знать, чего тут есть в будущем, Советской власти не помешает. Вот только как-то оно не очень… А вдруг то, что нет нас там, на войне, и войну из-за этого мы проиграем... Может, только от нас и зависит, одолеем ли немца… Да и чего тут скажешь? Я с Гришкой согласен. Нечего нам здесь делать. Домой, командир, надо вертаться. Взад по овражку прокатимся, проход найдем и туда.

Сержант задумался, кинул взгляд на машины.

Местные о чем-то тихо переговаривались и время от времени посматривали на пятерку странных бойцов.

- Ну, а вы, товарищ лейтенант? – обратился Винарский к летчику.

Лейтенант молчал примерно с минуту. Володя действительно не знал, как следует поступить. Не говоря ни слова, он стоял и смотрел на степь, уходящую куда-то далеко-далеко, за горизонт, туда, где небо встречается с землей, растворяясь в ней, словно день, исчезающий в сумраке вечерней прохлады. Взлетит ли он когда-нибудь еще в это солнечное небо или теперь всегда будет вынужден ходить по земле, забыв о пьянящем чувстве полета? Смогут ли они вообще вернуться обратно, на ту войну, где он уже один раз погиб? Да-да, не стоит себя обманывать – на самом деле погиб в искореженном, изломанном снарядами и пулями Яке.

Летчик перевел взгляд на стоящих рядом бойцов.

Марик и Гриша. В чем-то похожие, почти такие же, как и он. Молодые ребята. Наверняка, комсомольцы. И хотя сами, видать, парни не промах, но на командира смотрят, как и положено, без тени сомнения, словно бы точно знают, что именно он вправе послать их на смерть. В любую секунду. Туда, откуда не возвращаются. Но – верят. Верят, что не зазря. «А я даже их фамилий не знаю. Ну, ничего. Дело поправимое».

Макарыч. Имя у него интересное, старорежимное. Серафим, кажется. Серафим Макарович. Этот мужик тертый, хитрован, каких поискать. Зато надежный. Как скала среди водопада. Если такой позади встанет, за спину можно не волноваться. Идеальный ведомый. И в жизни, наверное, многое повидал. Лет тридцать ему, не меньше. Или меньше? Да уж, видно, и вправду говорят, что на войне молодеют редко – седина на висках просто так не появляется.

А что командир? Сержант-танкист, с первого дня воюет, опыта столько, что на всех пятерых хватит. Интересно, почему до сих пор сержант? Командиры танков сейчас почти все лейтенанты, ну или, на худой конец, старшины. Хотя… Черт его знает, может быть, независимый слишком, душой кривить не привык – начальство таких не балует. И ведь не зря затеял он разговор. Не зря. Наверняка ведь, давно уже все решил для себя, как поступать. Но все-таки спросил каждого. Зачем? «А затем, товарищ лейтенант, что он и есть командир, и он в ответе за каждого, и знать он должен про каждого, и уверен быть должен в том, что не повернет никто в сторону, когда приказ будет. Вот так, лейтенант. Учись».

- Я считаю, – медленно произнес лейтенант, глядя в глаза Винарскому, – мы попали сюда не случайно. Думаю, там, на нашей войне, мы все погибли, и возвращаться нам просто некуда. Но мы все равно вернемся. Выполним боевую задачу. Здесь. И вернемся.

- Уверен?

- Уверен… товарищ командир.

Сержант улыбнулся.

«Молодец лейтенант. Хорошо разложил. И чинами не меряется. Правильный парень».

- Ну что же, бойцы. Слушайте боевой приказ. В условиях изменившейся обстановки я, сержант автобронетанковых войск Евгений Винарский, принимаю на себя командование сводным отрядом Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Ввиду временных трудностей, связанных с определением противника, его местоположения и… – тут Евгений запнулся, махнул рукой и продолжил уже по-простецки. – Короче, так, мужики. Гриша – в танке. Марик – наблюдаешь за дорогой. Макарыч – за тобой лесополоса. А мы с лейтенантом будем сейчас разбираться, с кем тут воюет Красная Армия. Понятно, бойцы?

- Понятно, – отозвались те нестройным хором.

- Что это еще за мычание!? Вы бойцы Красной Армии или землекопы кладбищенские? – рявкнул сержант, состроив грозную мину.

- Понятно, товарищ командир! – грянули дружно бойцы, повеселев от какой-никакой, но все же определенности.

- Другое дело, – ухмыльнулся Винарский и, мотнув головой лейтенанту, двинулся в сторону притулившихся у обочины автомобилей.

Летчик последовал за ним, слегка волнуясь в преддверии явно непростого разговора.

Сержант, которому требовалась, в первую очередь, информация, дипломатию разводить не стал. Подойдя к машинам, он с ходу и без затей приступил к решению главной проблемы:

- Ну, товарищ Ольга… хм… виноват, младший сержант Фомина… докладывайте, что тут у вас происходит. Только коротко и по существу. Времени у нас мало. До конца дня нам надо еще фашистов разбить…

* * *

Сказать, что Ольга была ошарашена, означало не сказать ничего. Возможно, это покажется странным, но она отчего-то сразу поверила бойцам из 1942-го. Поверила, видимо, потому, что в свое время читала книги про попаданцев, фантастику, пока та была доступна. Темпоральный перенос. Какая банальность, об этом не писал только ленивый. И какое-то время ей действительно хотелось, чтобы сюда, к ним, явились «герои былых времен» и одним своим видом разогнали бы нечисть, что расползлась по родной земле и грабила, убивала, насиловала. Но одно дело быть готовой поверить в чудо, а другое – узреть его собственными глазами.

…«Гелендваген», гордость немецкого автомобилестроения тридцатилетней давности, «позаимствованный» у теперь уже ничего не возражающих бандитов, хотя и был немного исклеван пулями, но оставался на ходу. Белая же Тойота, на которой Ольга с братом пытались удрать от «фашиков», восстановлению, увы, не подлежала. Мало того, что на «посту» машине пробили бак и умная система вырубила подачу топлива, переключившись на электромоторы, так потом еще, в процессе вразумления негодяев, ей разворотили рулевые тяги, а кузов, тот вообще превратился в дуршлаг – им теперь только, ха-ха, «вермишель отбрасывать». Но ничего, до нужного места можно и на чужом рыдване добраться, благо тут недалеко. А что это значит? Да ничего особенного. Просто трофейную машину ставим во главу колонны, танк – замыкающим, и вперед, на север. Поворот ключа зажигания. Немецкий мотор начинает басовито гудеть, советские движки отзываются негромким рыком, и кавалькада, состоящая из двух транспортных средств, трогается в путь. Начало положено. Первый по списку пункт назначения – существующая лишь на бумаге воинская часть с очень простым названием: «Энская»…

Слегка наклонившись вперёд, девушка сидела в кресле водителя и сосредоточенно следила за дорогой, стараясь вести машину плавно, без лишних разгонов и торможений. Полулежащий на заднем сиденье Антон, похоже, получивший в короткой стычке сотрясение мозга и, возможно, еще какие-то не видимые глазу повреждения, болезненно морщился на каждом ухабе, стараясь, правда, не демонстрировать окружающим свое не самое лучшее состояние. Идущий позади танк не мог тягаться в скорости с автомобилем, поэтому небольшая колонна не ехала, а, можно сказать, плелась черепашьим ходом по разбитому асфальту в сторону заброшенного военного городка к северо-западу от Сталинграда. Конечно, никто из власть предержащих не собирался возвращать городу-герою его славное имя, но Ольге и в голову не могло прийти называть его как-то иначе. Пусть даже и вполне себе нейтральным Волгоградом. Жаль только, что вместе с именем он потерял и часть доблести своего выстоявшего в боях предка, польстившись на сладкие посулы «светочей свободы и демократии», и потому превратившись со временем в арену сражений, усердно не замечаемых как нынешней российской властью, так и «цивилизованным миром». Впрочем, арена – это чересчур громко сказано. Так, обычная «зона». Зона проведения контртеррористической операции. Включающая в себя всю излучину между Волгой и Доном. И, кстати, таких областей на карте России оказалось немало. Минимум, два десятка.

* * *

Всё началось в 2008-м, в августе. Сперва какая-то совершенно непонятная катастрофа с самолетом премьера, летящего в Пекин на церемонию открытия Олимпийских игр. Потом столь же несуразный не то теракт, не то просто несчастный случай (на этот счет СМИ накидали пару десятков версий) с только-только вступившим в должность президентом России. И сразу после этого – грузинское вторжение в Южную Осетию, а чуть погодя и в Абхазию. И застывшие в боевой готовности части 58-й армии, так и не получившие приказ войти в Рокский туннель. Дальше - больше. Стертый с лица земли Цхинвал, разрушенные Сухум, Гагра и Гудаута. Гибель главы МЧС, пытающегося организовать эвакуацию беженцев. Опустившийся ниже плинтуса авторитет некогда великой страны. Подавленные случившимся граждане. Всеобщее колоброжение в умах. Борьба за власть, пусть подковёрная, но предельно ожесточенная и яростная. Завершившаяся исключительно «честными, демократическими, полностью соответствующими строгим международным нормам» выборами нового президента. Того самого, что на волне народного возмущения выскочил откуда-то, как чертик из табакерки, и тут же принялся бить себя пяткой в грудь, представляясь для одних борцом с коррупцией и патриотом, а для других – радетелем либеральных свобод и общечеловеческих ценностей. И который уже через месяц после инаугурации заявил, что России не нужен Кавказ, не нужен Калининград, не нужны Сахалин и Курилы, да и шельф арктический лучше всего передать под международный контроль. И вообще, какая-то она, Рашка, слишком большая, управлять тяжело, надо бы оптимизировать. Короче, да здравствует новый «парад суверенитетов». И – понеслось…

За пару лет после этого «знаменательного» события в Волгоградской области сменилось пять губернаторов. Самым «хитрым» из них оказался последний, сумевший грамотнее других лизнуть начальственный зад, сообразив, что разделяться следует и на местах, и потому успевший провести через областную думу закон о современных принципах местного самоуправления. В итоге, территория области превратилась в лоскутное одеяло. Формально подчиненные губернским властям администрации городов, районов и весей тут же пустились во все тяжкие. Каждый творил что хотел. Многие даже свою полицию завели и мелкотравчатые вооруженные силы. Губеру всё это было по барабану – освободившись от лишних обязанностей, он принялся активно осваивать новую профессию – «федеральный сосальщик». То бишь, вовсю сосал деньги (те, которые считались дотациями) из федерального бюджета на собстве… пардон, региональные нужды. Для этого приходилось участвовать во всех организуемых центральной властью кампаниях. Например, по приему вынужденных переселенцев из… э-э… оттуда, откуда скажут. Потом по выселению тех же переселенцев. Естественно, в целях защиты коренного электората от засилья разных там всяких. Потом надо было защищать этих всяких от чересчур раздухарившихся местных жителей. Затем уже аборигенов оборонять. Ну и так далее, до полного и окончательного абсурда, когда формально по области – режим чрезвычайного положения и контртеррористическая операция. Никто, правда, эту самую операцию проводить не собирался – армию развалили до состояния кадрированных бригад, полиция, связанная по рукам и ногам новыми ведомственными инструкциями, больше охраняла сама себя, но денежки-то текли, пусть и совсем тоненьким ручеёчком, но ведь текли же. А что при этом почти все предприятия прекратили работу, общественный транспорт не ходит, больницы и школы позакрывались, электричество и вода лишь в правительственном районе и иногда в аэропорту, так это всё ерунда. Главное – плановый дефицит бюджета не превышать и вовремя демонстрировать центру свою приверженность курсу жесткой экономии. Чтобы, понимаете, как в Европах.

Многие жители покинули Волгоград и примыкающие к нему поселки не только из-за вакханалии с «беженцами», а еще и потому, что негде стало работать, и жить соответственно стало не на что. Перебирались кто куда может. Кто «за бугор», кто в Москву, кто в соседние регионы, а кто-то, как брат и сестра Фомины, обосновались в Иловле.

Поначалу всё у них шло неплохо. Неплохо, если, конечно, сравнивать с теми, кто вообще никуда добраться не смог. На всех дорогах в ту пору орудовали многочисленные шайки, одни под вывеской полиции, другие из якобы казаков, третьи представлялись местными «дружинниками», остальные же откровенно бандитствовали, и, в лучшем случае, дело ограничивалось только дорожным «налогом», а в худшем… о худшем лучше не вспоминать. Пятнадцатилетней Ольге и одиннадцатилетнему Антону тогда действительно повезло. Дядя Сережа, служивший тогда техником на аэродроме, угнал из заброшенного военного городка списанный БТР, и на этом восьмиколесном сарае, без вооружения, зато с противопульной броней, довез двоих подростков, а заодно еще три семьи, до более-менее спокойных на тот момент мест, проскочив на бронированной машине все «засады» новоявленных «романтиков с большой дороги». В Иловле Сергей Васильевич Бойко поселился вместе с потерявшими родителей Фомиными, в покинутом прежними хозяевами домишке.

* * *

Анна, мать Антона и Ольги, умерла, когда сыну только-только исполнилось два, а дочери – шесть лет. Неизвестная лихорадка, то ли африканская, то ли пришедшая откуда-то из юго-восточной Азии, за неделю спалила молодую женщину, не успевшую дожить даже до тридцати. Отец, капитан милиции, пытаясь унять боль утраты, замкнулся в себе и почти не обращал внимания на детей. А в ноль шестом он ушел вслед за Анной. Погиб при исполнении служебного долга – так, по крайней мере, было написано в некрологе.

Воспитанием детей занимался живущий по соседству дядя Сережа, дальний родственник по материнской линии. Военный пенсионер Сергей Васильевич был холостяком. Жена его, не пожелавшая тратить лучшие годы жизни на не оправдавшего завышенных ожиданий неудачника, ушла от супруга уже через пару лет после свадьбы. А поскольку сам он, как оказалось, принадлежал к редкой породе однолюбов, то весь свой не растраченный и отвергнутый женой запас любви перенес на детей Анны, его то ли двоюродной внучатой племянницы, то ли троюродной сестры жены двоюродного дяди – разобраться в этих запутанных родственных связях никто так до конца и не смог. И Ольгу, и Антона он считал не просто родственниками, а чуть ли не самыми близкими ему людьми, поэтому после гибели их отца окончательно взял осиротевших детей под опеку, переселив их к себе, в двушку на шоссе Авиаторов, доставшуюся по наследству от деда и потому не попавшую под раздел совместно нажитого имущества. Бывшая супруга аэродромного техника оказалась дамой практичной и ввязываться в безнадежную тяжбу не стала, удовольствовавшись остальным барахлом, как движимым, так и недвижимым, и тем самым сэкономила отставному военному огромное количество нервных клеток. За это и за то, что развод прошел без скандалов, Сергей Васильевич остался своей бывшей благодарен и зла на нее не держал, бросив все силы на воспитание Антона и Ольги.

Правда, воспитателем он оказался своеобразным, игрушек не покупал, а мастерил их сам из подручных материалов, стараясь приобщить к этому занятию и ребят. Читал детям книги, причем чаще не беллетристику, а историческую и научную литературу. Заставлял учиться не только в школе, но и дома, заодно прививая навыки работы с разнообразными техническими устройствами. Плюс ежедневная зарядка, пробежки по пересеченной местности и умение обращаться с оружием, с холодным и огнестрелом – в условиях неспокойного мира население стремительно вооружалось и запасалось боеприпасами. Не совсем легально конечно, но, как говорится, хочешь жить – умей вертеться. И люди вертелись. Кто как умел.

Ну, а потом приключился кризис. Который впоследствии получил название «БАК-катастрофа».В том же 2008-м всё и произошло, 19 сентября. Во время тестового запуска Большого Адронного Коллайдера в швейцарском Церне. Вроде бы ерунда, ну, авария, ну, эксперимент неудачный – так что? Никто бы и не заметил, но, увы, пакость там одна приключилась. Глобальная. Ученых в этом была вина или не ученых, сейчас уже и не важно. Главное – результат. Все нефтяные поля мира опустели практически одномоментно – нефть и газ ушли на сверхнизкие горизонты, и как их оттуда извлечь, нынче одному богу известно. Возможно, лет через двадцать-тридцать найдется решение, а пока – увы, надо переходить на уголь и альтернативную энергетику. Плюс активно использовать биотопливо и натуральные масла. Кто первым это успеет сделать, тот, наверно, и выйдет в лидеры нового мира.

* * *

Самолеты в российском воздушном пространстве почти не летали – банально не хватало горючего. Нефтяной голод катком прошелся по всему шарику, разрушив «эффективную» экономику стран Залива и других экспортеров «черного золота», наподобие России, новые «демократические» правители которой даже после начала кризиса продолжали гнать на экспорт ресурсы, теперь уже из стратегических запасов, получая взамен раскрашенные «зелёные» фантики и бодрое похлопывание по плечу – награду за вклад в «общечеловеческую» копилку.

В итоге, наши западные «друзья и партнеры» могли радостно потирать руки, глядя на безумные пляски, но, к несчастью для Запада, новый кризис оказался гораздо серьёзнее, чем представлялось в начале, и потому через какое-то время участникам «мирового хозяйства» стало не до смеха над этими странными русскими. А прилетело всем, прямо скажем, неслабо. И Штаты, и крупные европейские игроки затянули по максимуму пояса, правда, не на талиях власть имущих, а, в основном, на шеях собственных граждан. Волна конфликтов и разборок прокатилась от Токио до Лос-Анджелеса, и от Стамбула до Акапулько, смывая с арены «глобального рынка» все лишние рты.

В излучине же Волги и Дона всё шло своим чередом. Граждане искали, чем бы заняться, то есть, попросту выживали. Власти демонстрировали пофигизм. А самые горластые и беспринципные изо всех сил пытались пробиться к оскудевшей «кормушке», работая на пути к оной языком и локтями. Больше всех в этом деле преуспели так называемые «борцы с инородцами». «Хватит кормить Кавказ! Хватит кормить Среднюю Азию!», а чуть погодя – «Хватит кормить Москву!».

Последний лозунг пришелся по душе всем. Всем, кто так или иначе жаждал хоть немножечко «поцаревать» без оглядки на столичных бонз. Областная администрация в ответ на пару невразумительных запросов из Москвы изобразила из себя классическое обезьянье трио (не вижу, не слышу, молчу в тряпочку и вообще, «глас народа – глас божий»). А непримиримые «русские националисты», наплевав на «межэтнические» разногласия, как-то очень быстро сошлись со столь же непримиримыми представителями диаспор, организовав совместные «охранные отряды» («охотки» на сленге). В итоге, в области сложилась довольно странная ситуация. Высшие губернские чины официально заявляли, что полностью контролируют процесс, но при этом стыдливо закрывали глаза на «шалости» набирающих силы бандитов. Те, в свою очередь, постепенно встраивались во власть, тихой и не очень сапой продвигая своих людей на все ключевые должности. Последнему, кстати,зарубежные «правозащитники» очень хорошо поспособствовали, намекнув губеру, что не стоит «ограничивать активность граждан». А если начнет кочевряжиться, то сразу лишится всех грантов, выделенных на продвижение «демократии». То есть, лучше бы он, губернатор, урезонивал местных террористов, обзывающихся «Красной Армией», всех этих бывших вояк да тупую молодежь, не знающую, что значит «толерантность».

«Что? Вам не хватает сил? В таком случае, господин областной голова, не мешайте народным дружинникам из «охоток». Пусть тогда они поддерживают порядок во вверенном вам регионе. И полицию им в помощь направьте. Сами ведь знаете, с террористами надо бороться. В какие бы тоги они ни рядились. И пожестче, пожестче. Не надо миндальничать. Весь мир на вас смотрит… Что вы говорите? Идеология у «охотников» фашистская? Ерунда. Во-первых, не фашистская, а отвечающая вызовам времени, пусть даже и свастику они на стенах рисуют. Тем более, что состав отрядов вполне себе… э-э… мультикультурный. А во-вторых, неважно, какого цвета кошка – главное, чтобы она ловила мышей. Короче, вы поняли, господин губернатор. Работайте…»

* * *

Весь этот геополитический расклад Ольга вполне доходчиво, хотя и несколько сбивчиво,выложила бойцам второй мировой, присовокупив к нему небольшой экскурс в историю второй половины двадцатого и начала двадцать первого века. Бойцы на удивление спокойно восприняли рассказ о произошедших за семьдесят лет событиях в стране и мире, и даже новость о крушении СССР не вызвала у них сильных эмоций. Только Барабаш зло сплюнул при упоминании о предательстве ленинского наследия:

- Прав был товарищ Сталин. Никуда классовая борьба не делась. Никогда эти сволочи не уймутся, пока всех рабочих и крестьян рабами не сделают.

Сержант же, прояснив для себя текущую ситуацию, осклабился и с чувством припечатал:

- Прям как в Гражданскую. Тут белые, там зеленые, а там вообще… серо-буро-малиновые. Да только вот хрен им с маслом! Красная Армия всех сильней! – при этом он сильно хлопнул по плечу стоящего рядом красноармейца. – Как, Марик? Осилят потомки?

- Осилят, – радостно откликнулся тот.

Еще большее оживление вызвал рассказ девушки о самых последних событиях. О том, что два года назад у местных «фашиков» появился вожак, принявший их под свою руку и назначивший себя, ни много, ни мало, «фюрером» народных дружин. При упоминании должности новоявленного «предводителя» бойцы хищно переглянулись и уже, не сговариваясь, постановили:

- Пока мы этому уроду кое-что лишнее не отрежем, назад не вернемся. А то стыдно будет потом детям рассказывать, что, мол, рядом были, а эту сволочь за вымя так и не дернули…

И вот теперь колонна из танка и трофейного джипа потихоньку пылила по дороге в сторону старой военной базы, где, по словам Ольги, их должен был дожидаться дядя Сережа. Точнее, Сергей Васильевич Бойко, один из руководителей местной «Красной Армии». Да еще какая-то таинственная Леся обещала подъехать, в качестве техподдержки.

* * *

Девушка вела машину уверенно и аккуратно, объезжая попадающиеся на пути выбоины. На заднем сиденье рядом с Антоном расположились Макарыч и Марик. Серафиму, так же, как и Антону, Ольга вколола пару кубиков обезболивающего из походной аптечки, поэтому повеселевший Макарыч уже не хмурился на окружающих, а довольно щерил выбитым в овраге передним зубом на проплывающие за окном столбики с незнакомыми дорожными указателями. Комфорт в «Гелене» был, конечно, не идеальным, но все равно, танк по плавности хода и близко не стоял рядом с трофеем, и потому бойцы, попросту говоря, отдыхали в просторном салоне, борясь со сном под убаюкивающее покачивание кузова. Лейтенант, сидящий на месте переднего пассажира, напряженно смотрел вперед, не отрывая взгляд от дороги. Удивительно, но подобное поведение летчика казалось Ольге обидным. «Вот ведь вредина, – думала она, искоса поглядывая на соседа. – Сидит, прямо как истукан. Ну, давай, давай, повернись. На секунду. Ну что тебе стоит?»

Словно отвечая на её мысли, лейтенант действительно коротко и как бы невзначай глянул на спутницу, однако сразу же отвернулся. Щеки его при этом запунцовели. Девушка улыбнулась. Ей стало вдруг так хорошо, так радостно, как будто она опять окунулась в тот сказочный и прекрасный мир детства, где люди любят друг друга, где нет ни страданий, ни горя, где все еще живы. Вспомнилась мама. Светлый летний парк. Родители, веселые и счастливые, ведут маленькую Олю по тенистой аллее. Мама катит коляску с Антошкой, а папа протягивает дочке половинку персика. И персик этот такой сладкий, и сок от него течет по щекам, а мама хмурится и вытирает дочери рот салфеткой, и ругает папу за то, что руки у малышки немытые, а папа смеется и дает Оле вторую половинку…

«Черт, – предательски проступившие слезы застилают взгляд, мешая следить за дорогой. – Дура. Нашла, когда сантименты разводить». Дотронувшись пальцами до уголков глаз, будто бы убирая невидимую пылинку, Ольга вновь покосилась на лейтенанта. «Вроде бы не заметил. Ну все, хватит романтики. Скоро приедем… А все-таки хороший он парень, в такого, наверно… влюбиться можно…»

- Подъезжаем, – голос девушки вывел бойцов из состояния полудремы, и они загремели оружием, устраиваясь поудобнее.

- Где? – глухо спросил лейтенант.

- Вон там, за вторым корпусом остановимся. Дальше я сама – надо подходы проверить. И из машины лучше бы выйти. А то мало ли что.

* * *

…Автомобиль с бойцами, миновав раскрытые настежь ворота и полуразрушенный КПП, проехал ещё метров двести и остановился возле длинного двухэтажного здания – по виду типичной казармы. Спустя пять секунд туда подкатил и танк.

Напротив казармы, за узкой полосой выцветшего газона располагалась заасфальтированная площадка строгой прямоугольной формы, моментально распознанная красноармейцами как плац. Разметка, правда, на нем давно уже стерлась, возвышающаяся на противоположной краю трибуна изрядно осела и покосилась, асфальт был выщерблен, а сквозь многочисленные трещины пробивалась трава. Позади трибуны, недалеко от проломленного во многих местах забора мирно ржавела какая-то автотехника. Со спущенными колесами, побитыми фарами, ободранными кузовами, и вообще, эти транспортные средства напоминали брошенных хозяевами собак, бесцельно доживающих свой век на старой помойке. Вылезшие из внедорожника бойцы заозирались, с интересом рассматривая машинерию будущего, а Ольга, ободряюще махнув им рукой, побежала куда-то вглубь территории.

Лейтенант проводил ее грустным взглядом, после чего вздохнул и, прикрывшись от солнца ладонью, посмотрел на небо. Чисто. Только пара пичужек мелькнула в воздухе. Как и говорила девушка, здесь уже давно никто не летает. Ну или почти никто. Всё до банальности просто – ни горючего, ни смазочных материалов, ни специалистов для авиатехники нынче днем с огнем не найдёшь.

- Что, товарищ лейтенант, небо зовет? – поинтересовался у летчика Барабаш.

- Да, Серафим. Зовет, – Володя еще раз вздохнул и опустил руку.

- Ну, ничего. Дай бог, все у вас еще будет.

- Бога нет, – засмеялся лейтенант.

- Может, и нет, - легко согласился Макарыч. – Вот на том свете все и узнаем.

- Тьфу, ты. Уж скажешь, так скажешь.

- Да шучу я, товарищ лейтенант. Рано нам еще помирать. Рано.

* * *

Кацнельсон и выбравшийся из танка Синицын во время этого разговора стояли чуть поодаль и активно переругивались на предмет выяснения ТТХ «утилизованных» грузовиков.

- Лошадок двести, не меньше, – уверенно говорил Гриша, показывая жестами, как, по его мнению, выглядят эти самые лошади. – До взвода перевозить могут.

- Да какой взвод? Ты что? – не менее уверенно, но гораздо активнее возражал Марик. – Орудия они возят. А в кузове, максимум, расчет поместится. И вообще, стрелков лучше отделениями возить – меньше потерь будет.

Спор прервал подошедший к ним Барабаш:

- Вы лучше вон туда гляньте, дурилки. Вон на чем нынче пехтура воюет.

Бойцы разом повернули голову указанную мехводом в сторону. Там, у забора, скрытая рядами ржавеющей техники, притулилась еще одна машина, увенчанная башенкой с тонким стволом, похожая на небольшой катер, поставленный сразу на восемь толстенных колес.

- БТР-80, – пояснил наполовину вылезший из «Гелендвагена» Антон. – Старичок. Но ездит…То есть, ездил, – поправился юноша, осторожно опуская ноги на бетонные плиты. – Он здесь уже лет пять как стоит. Калаш с него танковый сняли, КПВТ нерабочий, да и движок уже в хлам.

- Ух ты, красавец какой… Вот это я понимаю, – восхитились оба бойца, разглядывая бронированную «игрушку». – Как же он ездил, на таких-то колесах?

- Да так же, как все. По земле, – снисходительно пробасил Антон, ощущая невольную гордость перед предками. – Раньше у нас таких много было.

Лейтенант тоже повернул голову в сторону бронетранспортера. БТР его, конечно же, впечатлил, но все же не до такой степени, как расположенный рядом стенд. Точнее, те фото, что размещались за стеклом, по какой-то счастливой случайности оказавшимся неразбитым. Обычные картинки из повседневной армейской жизни. Фотографий было много, почти все цветные, но лишь две из них, самые большие и красивые, по-настоящему привлекли внимание летчика. Те, на которых самолеты. Крылатые машины из будущего. Потрясающие. Фантастические. Слегка отведенные назад руки-крылья, раздвоенное хвостовое оперение, топорщащееся благородным рыцарским плюмажем, чуть склоненные носы-клювы, как бы благодарящие элегантным полупоклоном родившую их землю. Весь их облик, все их рвущие пространство обводы прямо-таки кричали о том, что они рождены для неба. Для неба и боя. Невольно для себя Володя представил спасенную им девушку за штурвалом одной из этих стремительно-хищных птиц. «Как же они похожи. Такие же легкие и такие же изящные. Изящные и опасные. И красивые». Не в силах сдержать эмоции, лейтенант шумно выдохнул. «Эх, как бы на этих машинах назад, в прошлое, в 42-й. Всех бы гадов в клочья порвали».

Восторг и восхищение, написанные на лице летчика, не остались незамеченными. Брат Ольги, видимо, слегка оклемавшись, вылез из автомобиля и прислонился к центральной стойке.

- Двадцать седьмые «сушки», – пояснил он Володе. – Тут у летунов общежитие было.Давно, правда, но всё равно – и здесь отметились, и у нас в отряде их двое было, Петрович и Слава, – и с грустью добавил. – Жаль только, погибли потом.

После этих слов Антон прикрыл глаза и наклонил голову, как бы отдавая долг памяти погибшим пилотам. Лейтенант тяжело вздохнул, наверное, тоже предаваясь невеселым воспоминаниям. Синицын и Кацнельсон сняли каски, а Барабаш стянул с головы разорванный танкошлем и украдкой перекрестился.

- Эй, бойцы, о чем грустим? – крикнул Винарский. Стоя на танковой башне, он внимательно разглядывал окрестности, пытаясь понять, откуда здесь ждать угрозу. За небо сержант сильно не волновался – по словам Ольги, серьезной авиации у бандитов не было, лишь пара каких-то непонятных «вертушек». А вот на земле могли быть проблемы. Прикрываясь кучей старой техники и забором, враг мог незаметно подобраться к танку и натворить нехороших дел.

Обзор местности, подтвердивший отсутствие на горизонте противника, Винарского – удовлетворил. Спрыгнув с брони, он подошел к бойцам своего отряда.

- Ну, где наша Ариадна? – спросил сержант Микояна.

Вместо летчика ему ответил Антон:

- Там у дяди Сережи сигналка специальная. Ну, и еще кое-что. Если ломанемся туда всей толпой, могут быть неприятности.

- Ага, понятно. Пароль «пуля», отзыв «приклад». Хорошо. Ждем.

К удивлению красноармейцев, командир, получив ответ на вопрос, не стал отдавать никаких приказаний, а снова забрался на башню, уселся, свесил ноги в открытый люк и, опершись на поднятую крышку руками и подбородком, принялся задумчиво смотреть куда-то за горизонт.

Бойцы переглянулись и, не сговариваясь, тут же нашли себе занятие. Синицын с Барабашем отошли к танку и начали с умным видом ковырять гусеницы, позвякивая нехитрым инструментом, выуженным из ящика с ЗИПом. Кацнельсон забрался на верх какой-то решетчатой конструкции, прикидываясь часовым, а лейтенант нырнул в салон «автобуса» и занялся осмотром трофейного пулемета. Конструкция показалась ему интересной. И даже не сам пулемет, а способ его подъема на крышу. Всего два движения, и он уже готов к бою. Причем стрелками могут быть и водитель, ипассажиры. «Так, а это что? Лента с патронами. Черт, а патроны-то знакомые, 12 и 7, прямо как у Яка для синхронных УБС. Ну, надо же…»

- «Утёс», – пояснил прислонившийся к джипу Антон. – Хорошая машинка. У нас тоже такие есть, парочка. Вот только боеприпасы к ним давно кончились. А у этих, вишь, осталось немного. Это хорошо, будеи куда их пристроить… прямо сейчас, – добавил он, хитро прищурившись.

Лейтенант хотел было поинтересоваться, куда же, помимо трофейного крупняка, собираются пристроить патроны «красноармейцы» будущего, но не успел – разговору помешал гулкий рев влетевшего на территорию мотоцикла. Появившегося настолько неожиданно, что никто ничего даже сообразить не успел, не то что отреагировать. Прямо посреди плаца двухколесный «зверь» резко затормозил и, пройдя юзом несколько метров, остановился, развернувшись почти под прямым углом. Как «гонщик» при этом умудрился и равновесие удержать, и машину не уронить, осталось загадкой.

Спустя секунду мотоциклист одним слитным движением заглушил движок, сбросил ногой боковую опору, соскочил с седла и… потянулся. По-кошачьи, словно бы стряхивая с себя накопившуюся за время «гонки» усталость. Только тогда опомнившиеся бойцы ощетинились, наконец, стволами и во все глаза уставились на затянутого в кожу «байкера», в любую секунду готовые открыть огонь и ожидающие лишь команды. Однако команды на бой так и не поступило. Сержант лишь покосился на хорошо знакомого с местными реалиями Антона, но тот, к счастью, не проявил беспокойства ни по поводу мотоцикла, ни по поводу того, кто на нем прибыл.

Через пару секунд «байкер» снял с головы защитную «сферу» и…

- Баба! – выдохнул Барабаш, узрев скользнувшую из-под шлема длинную косу.

- Твою мать, – прошептал сержант, а затем, с трудом возвращая челюсть на место, добавил внезапно охрипшим голосом. – Богиня.

- Ага. Афина Паллада и Афродита в одном флаконе, – вытянув тощую шею, подтвердил Кацнельсон и, толкнув локтем Синицына, тихо пробормотал. – А командира-то нашего, похоже, того, наповал сразили.

- Не сразили, а сразила, – поправил товарища Гриша, растянув губы чуть ли не до самых ушей, смешно оттопыренных.

Винарский подначек бойцов не заметил. Танкист просто не слышал, о чём они говорят. Ошалевшими глазами он всё смотрел и смотрел на «гонщицу» в мотокомбезе. Растерянно и потрясенно, не в силах оторвать взгляд. Впрочем, даже если бы такое желание и возникло, сержант всё равно не смог бы его исполнить. Ему казалось, что на эту девушку можно смотреть бесконечно, задыхаясь от странного, ни на что не похожего, неведомого ранее чувства.

«Гонщица» тем временем подошла ближе и остановилась в десяти шагах от замерших в ступоре красноармейцев. Выглядела она и впрямь потрясающе. На вид лет двадцати пяти, в облегающем комбинезоне из плотного, похожего на кожу материала черного цвета, с серо-голубыми защитными вставками, в высоких ботинках на прочных рантах и лихо заломленном набок лазоревом берете с кокардой, который девушка надела сразу, едва сняла шлем. Выпадающая из-под головного убора прядка густых темно-русых волос мягко искрилась на солнце, чуть прикрывая лоб, делая ее и без того огромные голубые глаза еще больше, еще ярче, еще притягательнее. И коса… ее коса до пояса… М-да. Это было нечто.

- Здрасьте, – насмешливо произнесла обладательница роскошной косы, по-приятельски кивнув Антону, а затем с интересом оглядела всех остальных, остановив в конечном итоге взгляд на сержанте. – Ну что, так и будем меня кушать глазами или всё же представимся?

Голос ее показался Евгению настоящей музыкой. А еще ему отчаянно захотелось совершать глупости.

Мячиком скатившись с брони, сержант в мгновение ока преодолел расстояние, отделяющее его от девушки, опередив всех, чуть притормозив лишь на последних метрах дистанции – чтобы перевести дух и чтобы не казаться смешным. Коротко, но при этом исключительно куртуазно поклонившись, он вынул руку из-за спины и протянул красавице маленькую ромашку, сорванную мимоходом с газона:

– Припадаю к вашим ногам, сударыня. Безумно счастлив встретить в этих диких краях столь обворожительную женщину. И прошу простить моих, – Винарский бросил грозный взгляд на топчущихся сзади красноармейцев, – моих боевых товарищей за недостаток внимания, который они позволили себе при общении с дамой.

- О-о! – восхитилась «дама» в берете, принимая цветок и весело глядя на улыбающегося сержанта. – Да, нечасто встретишь в наших ДИКИХ краях такого галантного кавалера. Прямо душа радуется, – а затем, заложив ромашку за ухо, поинтересовалась. – У тебя, сержант, часом не Ржевский фамилия?

- Почему Ржевский? – удивился танкист. – Винарский моя фамилия. Евгений Винарский, - невинно добавив. – Для вас просто Женя.

Девушка покачала головой. Усмехнулась.

- Просто Женя, говоришь? – и тут же, без паузы, внезапно нахмурившись, бросив ладонь к виску, проговорила с металлом в голосе. – Лейтенант Клёнова. Особый отдел.

Со стороны «Гелендвагена» раздался тихий смешок. Потом еще один, но погромче. А потом стоящий возле машины Антон не выдержал и заржал в полный голос. Вовсю наслаждаясь разворачивающейся перед ним пантомимой. Лицезрея вытягивающиеся физиономии бойцов из 42-го. Всех пятерых. Включая сержанта и летчика.

Лишь секунд через пять или семь Евгений пришел в себя и, судорожно сглотнув, попытался то ли верхнюю пуговицу на комбезе застегнуть, то ли ремень поправить, то ли стойку уставную принять, то ли… Впрочем, не важно – что бы он ни делал, он делал это на автомате и невпопад, поскольку в тот миг был готов провалиться сквозь землю. От стыда. «Просто Женя. Идиот!»

Однако провалиться сквозь землю ему ее дали – в глазах «гонщицы» вновь заиграли веселые огоньки.

- Ладно, сержант, не парься, – сменила она гнев на милость. – Я тебе не начальница, так что дыши глубже… Блин, да вольно же, елки зеленые. А то ты себе сейчас воротник оторвешь.

Сержант перестал трепать латунный кругляш и, опустив руки, почти страдальчески посмотрел на красавицу. Теперь ему хотелось застрелиться. Из танкового орудия.

«Опять осрамился! Придурок!»

- Елена меня зовут, – девушка протянула руку и улыбнулась. – Но можно просто… Леся.

Евгений осторожно пожал протянутую ладонь.

«Фух! Кажись, пронесло!»

- Ну что, спутников мне представишь своих, товарищ «просто Женя»? – произнесла Леся через секунду-другую, как бы невзначай глянув на собственную руку, всё еще удерживаемую танкистом.

- А, да-да, конечно, – возвратился в реальность сержант, разжав, наконец, пальцы и поворачиваясь к бойцам. – Это Макарыч, мехвод мой. Марик. Гриша. Товарищ лейтенант, он истребитель.

- Лейтенант Микоян, – козырнул летчик, представляясь по форме.

Девушка, не чинясь, поздоровалась с каждым, слегка задержав взгляд лишь на лейтенанте, будто что-то припоминая.

- Олю куда подевал? – спросила она у Антона по окончании представления.

- К дяде Сереже пошла. Ща вернется.

- Понятно. Тогда ждем.

Ничего больше не говоря, Леся облокотилась на раскрытую дверь внедорожника и словно бы отключилась. Застыла в классической позе ожидания. Не обращая внимания на сгрудившихся рядом красноармейцев, неловко переминающихся и примолкших – как правильно вести себя с этой странной «особисткой», бойцы пока не решили.

Положение спасла Ольга, появившаяся примерно через минут и чем-то сильно рассерженная. Подойдя быстрым шагом к «автобусу», она плюхнулась на водительское кресло и коротко пояснила:

- Все в порядке. Едем.

Однако уже через секунду внезапно опомнилась и выскочила наружу.

- Ой! Леся, прости. Не заметила.

- Товарищ майор, – понимающе улыбнулась Леся.

- Ну да, – развела Ольга руками. – Что-то он сегодня совсем…

- Что приказал? – перебила Елена подругу.

- Что приказал? – переспросила та. – Ну-у, он просил, чтобы ты это… с танком чуток пошаманила. Ну там ПНВ, ПУ, боеприпас помощнее, ещё кое-чего по мелочи.

Леся приподняла бровь.

- Он считает меня волшебницей?

- А разве нет? – хитро прищурилась Ольга.

«Особистка» фыркнула. Но спорить не стала, не то соглашаясь, не то не желая втягиваться в бессмысленную дискуссию.

- Ладно, я тогда в оружейку. Буду через пятнадцать минут.

Сказала и, обреченно махнув рукой, двинулась к мотоциклу. Правда, на третьем шаге неожиданно обернулась и подмигнула сержанту:

- Не дрейфь, мазута! Конфетку вылепим из твоей громыхалки.

Чем ей ответить, танкист не нашелся, лишь головой покрутил, поправляя ставший внезапно тесным воротник гимнастерки. Чем дальше, тем ему всё больше и больше нравилась эта амазонка. Так, что аж дух захватывало.

«Да уж! Попал, так попал! Как кур в ощип. Без шансов».

- Огонь-девка! – восхищенно цокнул Макарыч, когда Леся со своим железным конем скрылась за зданиями. – Не баба, а черт в юбке… то есть, тьфу ты, в штанах.

После его слов Ольга как-то уж слишком ревниво стрельнула глазами в сторону лейтенанта, а затем, вновь усевшись за баранку джипа, пробурчала с раздражением в голосе:

- Ну? Чего стоим? Поехали уже.

Летчик, пожав плечами, занял пассажирское кресло, а Марик с Антоном с комфортом устроились сзади. Лишь Барабаш немного замешкался. Ткнул сержанта в плечо и тихо (так чтобы младший сержант Фомина не услышала) пробормотал:

- От же ж бабы. Вот женишься на таких, всю жизнь потом как по минному полю в атаку.

- Нормально, Макарыч, – рассмеялся в ответ Винарский. – Не боги горшки обжигают. Прорвемся.

* * *

Спустя пять минут машина, а за ней танк, протиснулись между двумя строениями и въехали через сдвинутые ворота в длинное и широкое помещение, по-видимому, служившее когда-то складом или ремонтным цехом. Площадь вдоль стен была занята станками и механизмами, а перед ними, с небольшими разрывами, выстроились ряды разнокалиберных бочек и ящиков. Центр помещения оказался свободен, ну, или почти свободен. На расчищенном от хлама пространстве стоял самолет, по меркам будущего, совсем небольшой. Выкрашенный в серебристо-лазурный цвет, с трехлопастным пропеллером и высоким гаргротом. «Этого не может быть!», – лейтенант не мог поверить своим глазам. – «Это же Як-7Б. Такой же, как у меня…был».

Возле самолета, опершись на крыло, стоял человек. На вид лет пятьдесят, в куртке камуфляжной расцветки, военного покроя кепи, обутый в грубые ботинки на высокой шнуровке. На плечах у него красовались погоны. Правда, не «золотые», а зеленые. Но все же погоны. С двумя едва угадывающимися просветами и одной звездой. Тоже зеленой.

* * *

- Майор Бойко, – представился человек в камуфляже. – Сергей Васильевич Бойко. Командир отдельного батальона, – и, усмехнувшись, продолжил. - С кем… хм… имею честь?

Видимо, сразу поняв, кто возглавляет отряд странных бойцов, он обратил взгляд на Винарского. Холодный, колючий. Усмешка показалась Евгению неприятной.

- Сержант Винарский. Евгений Винарский. Командир танка, – ответил сержант в тон майору, добавив с иронией. – Здравия желаем, ваше благородие.

- Ну, благородие не благородие, но по званию, да и по возрасту я все же постарше буду, – снова усмехнулся человек с погонами. – Так что потрудитесь, сержант, не выеживаться, а объясните, как вы очутились на вверенной мне территории.

В помещении склада повисло молчание. Положив руки на автоматы, Кацнельсон с Барабашем настороженно поглядывали по сторонам, пытаясь понять, в чем подвох. Безоружный Синицын нервно переминался с ноги на ногу, а лейтенант во все глаза смотрел на Ольгу, застывшую за спиной майора. Взгляд у Володи был по-детски обиженный, словно бы говорящий: «Ну как же так? Ведь мы же здесь все свои». Нахмурившаяся Ольга его будто не замечала. Не пытаясь встрять в разговор командиров, она жестами подавала сержанту какие-то знаки, который, в свою очередь, сигналы девушки игнорировал, поскольку был целиком занят увлекательной игрой в «гляделки» с майором. Из всей компании только один Антон не обращал никакого внимания на повисшую в воздухе напряженность, но лишь потому, что успел задремать еще на подъезде, а разбудить его так и не удосужились.

Наверное, и Винарский, и могли Бойко бы еще долго смотреть друг на друга, но секунд через двадцать, когда молчание стало совсем уж невыносимым, сержант решил-таки ответить майору.

«Ну что ж. Мы в гостях, а в чужой монастырь…»

Танкист приставил руку к виску и твердым голосом доложил:

- Сержант Винарский, 12-я танковая бригада РККА. Временно возглавляю отряд из пяти бойцов. Прибыли сюда из 1942-го года. Календарный день тот же. Разницу в местоположении не обнаружили. Как и из-за чего произошел перенос, достоверных сведений не имею.

- Командир бригады? – коротко бросил майор.

- Подполковник Кирнос.

- Фамилия командарма?

- Генерал-майор Москаленко.

Сергей Васильевич помолчал секунд пять, затем чуть прищурился и протянул руку:

- Будем знакомы, товарищ сержант.

- Будем, товарищ майор, – ответил на рукопожатие Винарский. – Но, вообще-то, комбриг у нас не подполковник. Полковник он.

Бойко на мгновение замер и… расхохотался:

- Ну ты и жук, сержант. Значит, тоже решил проверить? Ладно. Откровенность за откровенность. Не знаю я твоего комбрига. Совсем. Зато знаю, как отвечает настоящий, а не поддельный боец.

- А командарма знаете?

- Командарма знаю, он – фигура известная. Кирилл Семенович Москаленко, до маршала впоследствии дослужился.

- Понял. Вот только простите, товарищ майор, можно ещё вопрос? Насчет погон.

- А что с ними не так? – удивился Бойко и тут же хлопнул себя по лбу. – Ох, елки-иголки, вот оно что. Забыл. У вас же их еще не ввели.

- А что, должны?

- В 43-м введут, можешь не сомневаться. Чтобы, так сказать, традиции поддержать. Родина, сержант, она, знаешь ли, одна на всех, на все времена. А носишь ты петлицы, погоны или, например, эполеты, не так уж и важно.

Сержант на секунду задумался, кивнул и огорошил собеседника новым вопросом:

- А вот ежели мы бы вам не понравились, тогда что? Вы тут один, а нас пятеро.

- Ну, здесь все просто, – улыбнулся майор. – Видишь, на чем моя нога стоит? Это размыкатель. Уберу ногу, и все – от здания только руины останутся. Ольга с Лесей, конечно, за вас поручились, но чем черт не шутит, а вдруг? «Фаши», они же совсем не тупые. Вроде бандиты, а организоваться сумели. И спецслужбу свою завели. «Дознаватели» называются.

- Дознаватели?

- Ну да. Внедряются к нам под видом своих и до всего дознаются. И, соответственно, гадят. Разброд там внести или засаду устроить. Мы за два года восемь групп потеряли. Вот и приходится всех новеньких проверять, и к старым, бывает, доверие под сомнение ставишь, – пояснил Бойко, нажимая какую-то кнопку на поясе и снимая ногу с размыкателя. - Так что извините, мужики, рисковать я сейчас не могу. Дело нам предстоит важное.

- Какое дело? – не удержался от вопроса сержант.

Майор в ответ хмыкнул и принялся сматывать отстегнутый от пояса провод.

- Так все-таки? Какое дело-то?

Бойко поднял размыкатель с земли, взвесил его на руке и задумчиво посмотрел на стоящих бойцов.

- Вот что, парни. Вы пока отдохните, а мы с сержантом кое о чем потолкуем, – майор коротко взглянул на Винарского, давая понять, что хотел бы переговорить с глазу на глаз, затем повернулся к Ольге. – Оленька, проводи бойцов. Может быть, они есть хотят или еще чего. Ну, ты понимаешь. Да, и займись Антоном, он что-то совсем расклеился. Хорошо?

Девушка кивнула и, разбудив брата, повела красноармейцев в дальний конец помещения. Сергей Васильевич проводил их взглядом и лишь, когда они скрылись за штабелями, возобновил разговор.

- Знаешь, сержант, тут такое дело, что… сложно мне сразу всё объяснить.

- А вы по-простому.

- По-простому? – майор тяжело вздохнул и положил прибор с проводами на стоящую возле самолета стремянку. – Ну что ж, по-простому, так по-простому. Вам Ольга, наверное, объяснила вкратце, что происходит? – дождавшись утвердительного ответа, Бойко продолжил. – Так вот, всё хуже, чем кажется. Точнее, совсем хреново. Продовольствие, боеприпасы, горючее, люди. Всего не хватает. Но это ладно, к этому мы привыкли. Страшно другое …

Бойко неожиданно замолчал и отвел глаза. Несколько секунд он, поигрывая желваками, смотрел куда-то мимо сержанта, словно бы там, за спиной у бойца, скрывался ответ на так и не прозвучавший вопрос.

- Веру мы потеряли, вот что страшно, – произнес майор через пару секунд. – Веру, что сможем хоть что-нибудь изменить. Всё сейчас против нас. Не верим мы, что победим.

- Неправильно это, – покачал головой Винарский. – Веру в победу терять нельзя. И отступать нельзя. Не по-нашему это.

- Ты прав, сержант. Во всем прав. Отступать и вправду нельзя. Ни шагу назад. У вас там, по-моему, даже приказ такой был, 227-й.

- Почему был? – удивился Винарский. – Он и сейчас есть. Товарищ Сталин там так и сказал, что хватит, мол, отступать, а то ведь загубим и Родину, и себя.

- Да, неспроста, видать, говорят, что Сталина на нас нет, – пробормотал Бойко. – Значит, дело такое, сержант. Я действую тут на свой страх и риск. Наши руководители наступать уже не хотят. Думают отсидеться, дождаться, когда наверху всё решится, в Москве. А только не выйдет. Ещё полгодика-год, и всё, не хватит здесь сил. Сомнут нас. Отломят регион от России.

Майор опять замолчал, снял кепи и взъерошил короткие волосы.

- Но дело даже не в этом. Просто сейчас, когда появилась возможность переломить ситуацию, мы опять осторожничаем. Военный Совет санкцию не даёт. А какой шанс, сержант! Какой шанс! Вся верхушка «фашистская» собирается в одном месте, и их «фюрер» поганый, и спонсоры забугорные…

- Спонсоры? Это кто?

- Да покровители заграничные. Если бы их сейчас всей силой шарахнуть, дальше, может, и воевать не понадобится, а с мелкотой и властями мы как-нибудь разберемся. Но нет, припасы жалеем, горючку, боятся наши мужики, что все за раз потеряем. А вот ты мне скажи, сержант, когда у вас немец к Москве рвался, жалели ваши командиры снаряды и пули или в нужный момент все резервы бросили в дело и хребет немцу переломили? Неужто, как припечет, не отдашь последний патрон бойцу, чтобы гада убил? Молчишь? Правильно молчишь. Нечего тут сказать.

Немолодой офицер сжал кулаки и посмотрел сержанту в глаза.

- Чем мы можем помочь? – спросил Винарский.

Майор перевел дух и медленно проговорил:

- Приказывать тебе не могу. Могу только попросить поддержать меня в сегодняшней операции техникой и людьми. У меня сейчас есть только Леся, да Ольга с Антоном, ну и еще пятерка бойцов, но их здесь нет, у них другая задача – отвлечь гадов с главного направления. Так что вся надежда была на этот самолет, – Бойко указал на стоящий позади Як. – И внезапность. Но если, сержант, поможешь, то…

- Помогу, товарищ майор, – просто ответил танкист. – Враги у нас, может, и разные, но суть у них, я полагаю, одна. А для друга врагов не жалко. Врагами надо делиться.

- Уверен?

- Уверен.

- Это хорошо, что уверен, - Сергей Васильевич испытующе посмотрел на сержанта. – Больше вопросов нет?

Сержант замялся.

- Насчет Леси небось? – понимающе усмехнулся майор.

Танкист покраснел

- Ну, в общем, да. А откуда вы…

- Понравилась, значит? - улыбнулся комбат. – Ладно, не дергайся. Я все понимаю, дело молодое. Было бы странно, если наоборот. А вообще, мне много чего известно. А о чем не знаю, догадываюсь.

Сержант покраснел еще больше.

- Короче, тут дело такое, - продолжил майор. – Она работает под прикрытием. И все ее контакты завязаны на меня. Ну, плюс еще Ольга с Антоном знают. Частично, конечно.

- То есть, она вроде как это… разведчица? – удивился Винарский.

- Почти. Тут у нас, понимаешь, байк-клуб один есть, ну этот, которые мотоциклисты. Старый, еще с катастрофы остался. Так вот, его губернатор давно обхаживает, горючку подкидывает, запчасти, связь, оружие, от полиции отмазывает регулярно. Видимо, хочет байкеров под себя подгрести. Чтобы, значит, противовес фашам имелся, когда они нас придавят. А Леся там неплохой фасон держит, на первых ролях. Так что и связью меня обеспечивает, и приборами кое-какими, и информацию нужную передает. Когда надо и куда надо. Ну, и байкеров этих склоняет в нужную сторону потихоньку.

- А если раскроют?

- Тогда мне лучше сразу застрелиться, – угрюмо ответил Бойко. – Мы ведь с Валеркой, отцом ее, вместе когда-то служили. Он в 95-м погиб, в Грозном. Двадцать лет уж прошло.

Сергей Васильевич неожиданно замолчал и как-то по-стариковски понурился.

- Да, двадцать лет, а я вот всё как сейчас помню. Очень уж на него Леся похожа. Ты, сержант, кстати, не обижай ее. Она ведь только с виду такая резкая, а на самом деле…

- Да я…

- Да верю я, верю, – остановил Бойко вскинувшегося было танкиста. – Верю, что не обидишь. Она ведь такая же сирота, как и Ольга с Антоном. Мать умерла в ноль девятом – онкология. Леся к тому времени уже год как в Академию РВСН поступила, в первом женском наборе – на военную службу решила пойти, по стопам отца. Правда, уже в одиннадцатом расформировали Дзержинку, президентским указом. А чтобы курсанты не слишком бузили, их по обычным вузам распихали, кого куда. Ну и звание лейтенантское заодно всем присвоили. Как пряник, значит. Без должности и без службы. Короче, не стала она дальше учиться – сюда рванула. А здесь…

- А здесь вы, товарищ майор.

- Да. Здесь я. Хотя, если честно, не хотел я ее в этот гадюшник бросать, но не смог. Не смог отказать ей, - вздохнул комбат. – Мы ведь с ней тоже практически родственники.

- Почти? – уточнил сержант.

- Почти. Ее прадед и мой двоюродный дед вместе воевали в Отечественную. Партизанили в Белоруссии. Ну то есть, как вы. Почти…

- И? – подстегнул майора танкист.

- Мой дед в 44-м погиб, весной. А ее пропал без вести. В том же году, в январе.

- Черт, – дернул щекой сержант, досадуя на себя за излишнее любопытство. – Извините, товарищ майор.

- Да ладно, чего уж там. Это для вас та война – настоящее, а мы… забыли мы многое. Очень много забыли. А зря…

18 января 1944г. Вилейский район. Белоруссия.

- Петро, не отставай, - негромко крикнул лейтенант Клёнов замыкающему бойцу.

- Да это всё снег, мать его, - чертыхнулся Петя Конашук, поправляя ремень карабина. – Глубокий, мля.

- Ты ему спасибо скажи, снегу-то. Кабы не он, мы бы здесь как на ладони все были.

Метель и снегопад надежно скрывали четверку партизан, бредущих по полю к темнеющим в вечернем сумраке избам. Однако расслабляться было еще рано. Бывший танкист прекрасно понимал, что может случиться с одиночной целью на открытом пространстве, и потому гнал и гнал своих бойцов в стремлении побыстрее пересечь заснеженное поле.

Дойти до села Куриловичи – что ж, эту часть приказа группа Клёнова выполнила. Осталось немногое – проверить подходы, определить наличие или отсутствие противника, дождаться своих. Ну, или возвращаться назад, если в деревне опять обосновался немецкий гарнизон. Приказ Запорожца, комиссара бригады, следовало выполнить неукоснительно. Еще совсем недавно на северо-востоке шли тяжелые бои, а через село, располагавшееся на дороге из Простав в Миоры, регулярно проходили вражеские колонны. Увы, наступление Красной армии оказалось не слишком удачным, и фрицы, по слухам, ушли из находящейся в глубоком тылу деревни. Но могли и подстраховаться, оставив в Куриловичах отделение-другое из охранных частей, чтобы обеспечить, если понадобится, беспрепятственную переброску резервов на опасное направление.

С комиссаром бригады у Клёнова сложились особые отношения. Тяжелораненый лейтенант-пограничник Андрей Запорожец попал в фашистский плен после либавских боев в страшном июне 41-го, а лейтенант-танкист Александр Клёнов – чуть раньше под Шауляем. Судьба свела их вместе в шталаге-1Д возле восточно-прусского городка Эбенроде. Удачный побег в сентябре 42-го сблизил двух советских людей. Из двадцати измученных узников, не опустивших руки в немецком плену, до белорусских лесов добрались только пятеро. Запорожец выбился в начштаба, а потом и в комиссары партизанской бригады, Василий с Иваном погибли в летних боях 43-го под Дисной, а сам Клёнов уже полтора года оставался командиром спецгруппы. Еще один участник того побега, улыбчивый ленинградский парень Коля Бойко, стоял сейчас перед командиром, положив руки на ППС-самоделку.

…Два дня назад в отряд прибыл секретарь Вилейского обкома ЛКСМ Петр Машеров, и вместе с Запорожцем и командиром бригады Сыромахой они согласовали дальнейшие планы партизанской работы. В ближайшие дни южнее Полоцка несколько отрядов должны были начать наступление на вражеские гарнизоны, а задача бригады, как потом пояснил комиссар в доверительной беседе, состояла в отвлечении карателей повышенной активностью в браславских лесах.

Назавтра комсомольский секретарь с пятеркой бойцов собирался двинуться к Вилейкам, а путь на юг лежал как раз через Куриловичи, где можно было передохнуть и пополнить запасы продовольствия…

- Вроде всё тихо, – пробормотал Бойко, выглядывая из-за плетня ближайшего дома на заснеженную дорогу, идущую сквозь село.

- Тихо-то тихо, а проверить еще раз не помешает, – отозвался командир. – Что-то не нравится мне. Как будто здесь целый день катались туда-сюда на санях.

- Так вечер…кха-кха… дрова возили али сено там с хутора, – Мирон Свиридяк, проводник из местных, прокашлявшись, махнул себе за спину, указывая на недальний сарай за околицей. Его осипший от недавней простуды голос был едва слышен.

- Ладно, идем дальше. Где там у тебя свояк обитает?

- Та рядом же, во втором доме. Ща я быстро добёгну, гляну и вам махну.

- Стой… гранату возьми. На всякий случай.

Мирон ощерился, забрал у Петра похожую на обрезок трубы ПГШ, и, расстегнув цигейку, сунул смертоносную игрушку за пояс.

- Ежели шо не так, громыхнет на всю деревню – зараз услышите.

- Постарайся без этого. Увидишь что – сразу назад. Мы за тобой, подберемся к калитке – там будем ждать.

Через минуту Мирон перелез через невысокий забор и неслышной тенью скользнул к избе. Трое оставшихся затаились перед калиткой.

Тихий стук в окошко. Мелькнул и снова пропал огонек зажженной лучины. Свиридяк выпрямился во весь рост и, уже не скрываясь, поднялся на крыльцо. Дверь отворилась, проводник исчез в тёмном проеме.

- Ну, кажись, все, – открывая калитку, довольно пробурчал Бойко.

- Не торопись, – одёрнул бойца командир. – Идем по одному. Ты первый, Петр замыкающим. Оружие наготове.

В доме тем временем раздался неясный шум, затем на крыльцо вышел Мирон и махнул рукой – мол, все в порядке. Напряжение последних минут спало, и Клёнов облегченно вернул ТТ в кобуру. Бойко, закинув автомат за спину, вошёл в дом, и только Конашук всё ещё оглядывался, держа карабин наизготовку.

- А-а-а, бл… – захлебнувшийся крик Николая и сдвоенный винтовочный выстрел разорвали снежную тишину. Александр попытался выхватить из кобуры пистолет, одновременно отпрыгивая в сторону от крыльца, но пуля, попавшая в бедро, опрокинула лейтенанта на землю, а последовавший после удар прикладом выбил из головы остатки сознания.

* * *

Очнулся Клёнов от боли и холода. Голова раскалывалась, круги перед глазами не давали мыслям возможности собраться и осознать произошедшее. Окоченевшие руки были связаны за спиной, левую ногу он почти не чувствовал.

- Товарищ командир… Николаич… – тихий шепот Бойко вернул лейтенанта в реальность.

- Что…где мы?.. – голос казался слабым и каким-то чужим.

- В сарае каком-то, заперли нас тут, утра дожидаются… гады.

Сквозь прорехи в крыше пробивался свет луны – снегопад закончился и только ветер слегка подвывал за дощатыми стенами.

- Что… с нашими… Петр… Мирон?

- Убили Петруху, а Мирон… сука Мирон. Сдал всех, сволочь. Свояк у него полицаем оказался. Их там целый десяток в избу набился, да ещё снаружи столько же.

- А утром… чего ждем?

- Я так понял, к утру к ним эсэсманы какие-то подъехать должны. Ждать кого-то будут. Важного.

- Важного… важного?.. Важного! – до командира вдруг дошло, кого здесь собираются дожидаться, и ему стало совсем хреново. Не иначе, кто-то Машерова сдал. Хотя, почему кто-то? Тот же Мирон и сдал, недаром он все утро выспрашивал, куда их да зачем посылают. Вот ведь падаль драная…

- Что делать будем, Николаич? – вопрос Бойко прервал невеселые думы.

- Что делать, что делать. Ты тут еще не пошарил? Может быть, инструмент какой-нибудь завалялся? Нам развязаться бы.

- Не-е, глухо всё. Как в могиле.

- Не каркай раньше времени… Слышишь, мыши шуршат… Вот там поищи… Поищи, говорю. Чувство у меня такое, что есть там что-то.

Николай отполз от командира, прислонился спиной к стене и принялся шарить связанными руками реди остатков соломы. Через пару минут он радостно сообщил лейтенанту:

- Есть, точно есть. Железка какая-то… Так, острая с краю. Щас, щас только веревку… дерну... Оп-па! – освободившимися руками Бойко вытащил из-под себя изогнутую стальную штуковину. – Ну, нихрена себе?! Фомка! Прямо гвоздодёр натуральный. Откуда?

- Да какая разница? Руки лучше мне развяжи… Чёрт, да осторожнее ты. У меня же нога прострелена… Бл… больно-то как.

Николай склонился над командиром, осмотрел ногу. Затем, оторвав от рубахи рукав, наскоро перетянул ногу возле ранения.

- Командир… ты это, встать попробуй. Вроде навылет прошло, кровь запеклась уже или того, замерзла.

Клёнов растер закоченевшие пальцы и, цепляясь за доски, попытался подняться. Со второй попытки ему удалось сделать несколько шагов вдоль стены. Тупая боль в ноге отдавалась при каждом шаге, но была терпима. А вот с головой было гораздо хуже. Удар прикладом даром не прошел, и теперь все перед глазами качалось из стороны в сторону, не давая возможности сохранять равновесие.

- Ничего. Ходить могу. Не быстро, правда… За стеной что? Еще не смотрел?

- Как не смотрел? Смотрел. Там и там темень, не видать ничего. Тут – огород, и дрова лежат. А за дверью – двор, ходит там иногда кто-то. Наверное, часовой.

- Наверно или точно?

- Точно ходит. Постоит, потопчется перед дверью и к дому – холодно на ветру-то стоять.

- Давай-ка, Коля, к стене, которая у огорода. Доски попробуем оторвать… Да тихо ты… На-кось, – лейтенант вытащил из кармана полушубка обмылок и протянул его Бойко. – Всё для бани берег. Ты им фомку натри или еще как-нибудь – всё же скрипа поменьше.

В звуках ветра скрип отрываемых досок был почти не слышен, и через десять минут двое разведчиков по очереди вывалились на снег. Бойко прополз вдоль поленницы и осторожно выглянул за угол.

- Точно часовой. Один. У крыльца стоит, курит.

- Что с оружием?

- Винтарь у него. На левом плече. Больше ничего не видать.

- Ты его приложить сможешь, как он сюда подойдет?

- Смогу, – Николай ухмыльнулся и помахал фомкой. – Приголубим, как миленького. Чай, не впервой.

Часовой бросил на снег докуренную самокрутку и неторопливо побрёл к сараю. Остановившись возле двери, он потрогал замок, притопнул ногой и развернулся к дому. Стремительный бросок Бойко не оставил полицаю ни единого шанса. Загнутым концом гвоздодера Николай с размаху пробил часовому правое ухо.

Кроме винтовки у полицая обнаружился нож, пяток патронов и несколько раскрошенных сухарей. Тело убитого затащили за сарай и присыпали снегом.

До калитки можно было добежать через двор, но этот путь представлялся опасным. На освещенном лунным светом пространстве было негде укрыться, и любой случайный взгляд из окна оказался бы для партизан роковым. Решили тихо пробираться вдоль затененной стены. Быстро обогнув крыльцо, беглецы перевели было дух, но тихий скрип открывающейся двери заставил их снова прижаться к бревнам.

На крыльцо вышел ни кто иной, как сам Мирон Свиридяк. На шее у него висел Бойковский автомат. Спустившись по ступеням, Мирон достал из кармана спички, прикурил папиросу, несколько раз жадно затянулся и принялся оглядываться, видимо, желая узнать, куда подевался второй часовой. Дальше ждать было нельзя, и, зажав в руке нож, Николай метнулся к ничего не подозревающему Мирону. Однако то ли предатель что-то почувствовал, то ли всё произошло случайно, но удар ножа развернувшийся Мирон встретил поднятым вверх ППСом. Нож отлетел в сторону, и оба бойца покатились по снегу, вырывая друг у друга автомат. В конце концов Свиридяк оказался сверху и изо всех сил попытался придавить горло противника тяжелым оружием, в которое тот вцепился мертвой хваткой. Осипший голос не давал Мирону возможности позвать на помощь, и он только шипел, все ниже и ниже склоняясь над почти поверженным врагом.

Ощутить радость победы Свиридяк не успел – доковылявший до места схватки лейтенант огрел его по шапке стальным гвоздодером.

- Ты как, живой? – спросил Клёнов у Николая, когда тот, выбравшись из-под обмякшей туши, уселся на снег. Бойко в ответ только кивнул, держась руками за горло и пытаясь кое-как отдышаться.

- Ох, и здоров же козёл, чуть не удавил на х… – зло сплюнул боец, перестав, наконец, судорожно глотать воздух. – Автомат мой притырить хотел. У-у, гад ползучий… Слушай, командир. Надо бы его тоже, того, за сарай оттащить.

- Он тут и так хорошо лежит – с крыльца хрен заметишь. А у нас, Коля, времени совсем нет. Пока они тут не очухались, мы с тобой по-быстрому ноги в руки и до лесу. Бери давай винтовку, автомат свой. Думаю, часа два у нас есть. Как-нибудь дохромаем…

* * *

Лейтенант ошибся. Два часа им, конечно, не дали. Уже через час со стороны деревни послышались заполошные крики, а ещё через десять минут на заснеженном поле появились темные фигурки преследователей. Метель давно прекратилась, небо начинало светлеть, и полицаям не составило большого труда понять, где искать беглецов – цепочка следов ясно указывала направление.

- Все, командир. Похоже, отбегались, – выдохнул Бойко, оглядываясь назад.

Лейтенант почти висел на его плече и всё ещё пытался идти самостоятельно.

- Что… там?

- Бегут сволочи. Минут через двадцать здесь будут. Жаль, до леса всего ничего осталось.

- Вперёд, Коля… вперёд, – натужно дыша, прохрипел Клёнов. – В лесу… в лесу мы их встретим.

Добравшись до опушки, партизаны упали в снег возле высокой березы и какое-то время лежали, приходя в себя от судорожного рывка. Спустя минуту Николай приподнялся и поглядел в сторону деревни.

- Человек пятнадцать. Хорошо, мы по старым следам пошли. Тут слева и справа снег. Глубокий – хрен обойдешь. Так что в лоб попрут, – Николай повеселел и подмигнул лейтенанту. – Ничего, Николаич. Мы ещё повоюем. Кровью гады умоются.

- Эх, Коля, Коля. Ничего мы тут не навоюем одним рожком и десятью патронами. Видишь, светает уже. Сам говорил, эсэсовцы к утру будут. Так что зажмут нас здесь, а как патроны закончатся, так и возьмут нас… тепленькими, – командир грустно посмотрел на Бойко, потом потянулся рукой к трехлинейке. – Ты мне винтовку оставь. И патроны… А сам иди. Ты быстро дойдешь.

- Командир, ты что? Да за кого ты меня держишь? Да чтобы я, да товарища? Да я, б…

- Красноармеец Бойко! – жестко прервал бойца лейтенант. – Это приказ. Ты. Должен. Дойти. До бригады. Ясно? Тогда выполняй.

- Есть, товарищ лейтенант. Но… товарищ лейтенант. Ну, не могу я так!

- Понимаешь, Коля… не дойдем мы. Вдвоем не дойдем. Немцы… не сунутся немцы в лес, а уж полицаи тем более. Задержу я их. Как смогу, задержу. А ты… ты уйдешь, ты сможешь, я знаю. Так что давай, боец, вперёд. И… не поминай лихом.

Лейтенант отвернулся, проверил затвор у винтовки, а потом принялся деловито раскладывать патроны на куске коры от старой березы. Николай немного постоял, глядя на командира, затем резко развернулся и быстро пошел вглубь леса, с непонятной злостью отбрасывая свисающие на его пути ветки деревьев.

** *

- Ну что, постреляем немного? – пробормотал лейтенант, выглядывая из-за корней березы. – Давно я уже так не стрелял. Жаль только, что не из танка. Тогда бы мы повеселились… Ну, ты будешь первым …

Хлопок выстрела. Есть. Черные фигурки попадали на землю. Одна из них, видимо, уже не встанет. Выстрел. Крики команд, переползания. Крайняя фигурка вскочила, бросилась вправо и увязла в снегу по пояс. Александр тщательно прицелился, выстрелил. Черт, мимо. Ниже брать надо. Еще один выстрел, еще... Попал. Фигурка взмахнула руками и, переломившись пополам, скрючилась в сугробе. Остальные открыли беспорядочную стрельбу.

Клёнов сполз вниз, перезарядил винтовку. Выглянув из-за березы с другой стороны, он увидел, что полицаи короткими перебежками пытаются подобраться поближе.

- А вот это нафиг, ибо нефиг, – лейтенант, почти не целясь, дважды выстрелил в сторону противника. И, как ни странно, опять в кого-то попал – истошный крик, переходящий в хрипение, был хорошо слышен в морозном воздухе.

Ещё один полицай рванул в сторону, теперь уже в левую, и также провалился в сугроб. Несколько минут, пока он выбирался обратно, Александр не стрелял. Двое, поддержанные огнём остальных, бросились вперёд. Выстрел. Мимо. Затвор. Ещё выстрел. Один из бежавших, подволакивая ногу, отползает назад, второй укрылся за снежным заносом.

Последний патрон. Хотел лейтенант оставить его для себя, но, видать, не судьба. Бывший танкист отчётливо понимал, что чем дольше он будет здесь лежать, тем больше шансов у Бойко добраться живым до бригады.

- Эй, мужики, – раздался со стороны поля крик. – Хорош стрелять. Глядишь, живыми останетесь.

«Решили поговорить? Ну что же, поговорим».

- Ага, живыми. Так мы вам и поверили.

- Да вы не ссыте. Мы вас, хлопцев, только попинаем немножко и всё. А там, может, и в самооборону к себе возьмем… Ну? Чего молчите?.. Ну, как знаете…

Некоторое время ничего не происходило, а затем тишина январского утра вновь взорвалась ружейным грохотом. Преследователи всей толпой рванули к березе, за которой лежал лейтенант. Клёнов последний раз вскинул винтовку, но выстрелить уже не успел. Пуля, попавшая в цевье, выбила трехлинейку из рук. Подскочивший приклад больно ударил по щеке, и лейтенант скатился с пригорка на утоптанный снег.

«Ну, вот и всё», – подумал Александр, услышав резкий злобный окрик «Лежать, сука!» Сильный удар ногой заставил его перевернуться на спину. Правую ладонь обожгло холодом – «Фомка!». Стараясь не делать резких движений, лейтенант открыл глаза. Сжатый в руке гвоздодер был скрыт рукавом полушубка.

Перед Клёновым в расстегнутой кацавейке стоял Мирон Свиридяк, живой и невредимый.

- Та-ва-рыщ лый-ты-нант. Что, не ждал, падла? Думал, убили Мирона? А вот хрен тебе!

Мирон схватил лейтенанта за отвороты одежды и резко вздернул вверх ослабевшее тело бывшего командира.

- Где второй? Колян где? – заорал Свиридяк, брызгая слюнями в лицо.

Лейтенант улыбнулся и вдруг завалился назад, увлекая за собой Мирона. Выставленное вперед острие гвоздодёра вошло предателю в брюхо.

- Эй, ты чего, чего? – один из полицаев испуганно отскочил назад, передергивая затвор.

Бывший танкист тихим движением вытащил из-за пояса Мирона гранату и, отвалив в сторону обмякшее тело, поднял её над собой…

Взрыв разметал сгрудившихся вокруг полицаев, а осыпавшийся с деревьев снег белым ковром накрыл место последнего боя лейтенанта Красной армии.