Екатерина. Кровь на троне

Глава 1. Тайная любовь!

Глава 1

Тайная любовь!

Ни огонь, ни уголь не могут гореть так жарко,

как тайная любовь, о которой никто не знает!

Снежная буря с воем проносилась по улицам Петербурга, сотрясая окна домов, которые издавали жуткую, звенящую музыку. Она погружалась в темные воды Невы, вырывая волны из их оцепенения и хлеща их, так что они с ревом бились о берег.

В эту непогоду молодой, стройный мужчина, закутанный в офицерскую шинель, спешил по Исаакиевскому мосту, и, несмотря на то, что снег хлестал ему в лицо, он на мгновение остановился посреди деревянного настила и бросил робкий взгляд из-под высоко поднятого воротника своей шинели на окна Зимнего дворца, великолепного, огромного замка, в котором проживала великая императрица России Екатерина, после того как с беспримерной решимостью и пламенной смелостью свергла своего слабого мужа Петра III с трона.

— Нет, меня не преследуют — прошептал молодой офицер, — меня не видели выходящим из дворца. — Ха, мне показалось, что какая-то темная фигура крадется за мной, но нет, сегодня вечером никто не заметит, что я на час отлучился с поста, я смогу вернуться в нужное время, мое предприятие удастся.

Он плотнее закутался в шинель и быстрыми шагами продолжил свой путь.

— Сочельник! — прошептал он мягким, восторженным тоном, — как же мое сердце не может тянуться к ней, к той, которой принадлежат все мои мысли, чей милый образ занимает всю мою душу! О Елизавета, милая, любимая девушка, почему я должен красться к тебе, как вор? Почему жестокий приказ императрицы запрещает бедному гвардейскому лейтенанту взять в жены любимую женщину без одобрения ее величества. Я бы давно уже связал свою судьбу с твоей, и пусть бы мы были бедны, пусть бы нам пришлось ютиться в жалкой каморке на скудное жалованье, которое я получаю, мы бы все равно гуляли по раю, ведь любовь, преданная любовь — это рай!

В этот момент молодой офицер достиг статуи Петра Великого, которая находится между церковью и Исаакиевским мостом, и уже хотел было броситься через проезжую часть в переулок, как вдруг навстречу ему выехала великолепная тройка, запряженная четырьмя огненными, посеребренными рысаками.

— Дорогу! — крикнул форейтор блестящей кареты, угрожающе размахивая короткой плетью над головами прохожих. — Дорогу графу Григорию Орлову!

Молодой офицер вздрогнул, закрыл лицо руками, словно боясь встречи с мужчиной, который гордо и высокомерно сидел в тройке, закутанный в дорогую шубу, с бледным, обрамленным угольно-черной бородой лицом, на лбу которого были выгравированы мрачные, угрожающие складки.

Свет факелов, которые держали два всадника тройки, падал ярким светом на лицо этого человека, и где бы его ни увидели, это жесткое, надменное лицо, люди низко кланялись до земли или падали на колени в снег на улице, и при этом по рядам пробегал ропот, и из уст в уста летели слова, произносимые со смесью страха и благоговения:

— Граф Орлов — фаворит императрицы!

Молодой офицер заметно облегченно вздохнул, когда тройка графа пронеслась мимо него, и он теперь мог беспрепятственно продолжить свой путь, который вел его все глубже и глубже в запутанные переулки и улицы внутренней части города.

Зазвонили колокола, возвещая о святом празднике Рождества. За окнами домов засияли огни, а из порталов церквей, мимо которых проходил молодой лейтенант, доносилось ликующее пение рождественского гимна.

Молодой человек вошел в Екатерининскую слободу, свернул за угол резко выступавшего дома, скрылся в темноте убогого переулка, и через мгновение, еще раз осмотревшись по сторонам, проскользнул в низкую дверь небольшого здания и бросился вверх по старой, изъеденной червями лестнице.

Достигнув последней ступеньки, он остановился, отряхнул снег с шинели и вытащил из ее кармана маленькую коробочку, затем еще раз прижал руку к своему неистово бьющемуся сердцу и трижды тихо постучал в дверь первого этажа.

— Кто там? — спросила изнутри звонкий девичий голос. — Кто просит впустить так поздно?

— Это я, милая! — воскликнул офицер императорской гвардии, — я, Александр Потемкин, — открой — открой скорее!

В следующее мгновение засов изнутри был отодвинут, и в дверном проеме появилась прекрасная девичья фигура, озаренная светом лампы, которую ее прелестная обладательница высоко подняла над головой.

Нельзя было представить себе ничего прекраснее и милее профиля этого очаровательного, девственного существа, ничего совершеннее формы фигуры этой девушки, одетой по всероссийскому обычаю. Плотно прилегающая куртка с черной шнуровкой облегала грудь удивительной упругости и полноты форм, сильные, но стройные руки говорили о совершенстве всего этого гибкого, но пышущего юной красотой тела.

Роскошные светлые локоны, шелковисто ниспадавшие на шею, обрамляли лицо, достойное кисти мастера, и высшим украшением которого были два томно глядящих темных глаза.

— Бог благословит тебя, моя Елизавета, в святой сочельник! — воскликнул Александр Потемкин. — О, сейчас — только сейчас, увидев тебя снова, я чувствую в своей душе святость этого праздника! — О, моя дорогая, любимая девушка, как я тосковал по тебе!

Елизавета быстро поставила лампу на маленький столик бедно обставленной кухни, с криком восторга бросилась в широко раскинутые объятия возлюбленного, к его груди.

Долгий, страстный поцелуй, жадно взятый и томительно отданный, соединил влюбленных на долгую, блаженную минуту.

Затем Елизавета провела Потемкина в соседнюю комнату, тщательно заперев и заперев дверь кухни, и, как ребенок, восхищенный своей рождественской радостью, крикнула седобородому мужчине, задумчиво склонившемуся над книгой:

— Дедушка — дедушка, Александр Потемкин пришел! — Разве я не говорила тебе, что он не забудет свою Елизавету в сочельник?

Старик медленно поднял глаза, устремив взгляд своего резко очерченного лица, в чертах которого, несмотря на преклонный возраст, все еще сквозили энергия и несломленный дух, твердо и проницательно на молодого офицера.

— Бог благословит ваш вход в мой дом, Александр Потемкин — сказал он. — Пусть вы принесете нам счастье в этот святой день. Но объясните мне, как вам удалось прийти к нам сегодня, ведь вы, как писали Елизавете, были на посту в Зимнем дворце?

— Я на короткое время ускользнул оттуда — ответил офицер, которому Елизавета помогала снять шинель, — и мой друг и товарищ, лейтенант Митович, пообещал мне взять на себя мои обязанности на это время. Тоска привела меня сюда. Образ Елизаветы был звездой, которая освещала мне путь сквозь снежную бурю и тьму и привела меня сюда. — И вот, моя возлюбленная девушка — обратился теперь Потемкин к прелестной семнадцатилетней девушке, — вот, я принес тебе небольшой подарок в качестве рождественского подношения.

Он протянул ей шкатулку, которую раньше вынул из шинели, и, когда Елизавета открыла ее, она нашла в ней маленький золотой ободок.

— Кольцо! — воскликнула она, прижав его к губам, как бы в благоговейном почитании. — Его кольцо, его кольцо! Спасибо тебе, Александр, и я обещаю тебе, что когда-нибудь умру с этим кольцом на пальце.

— Тогда прочти надпись — воскликнул молодой офицер, нежно поглаживая светлые локоны прелестной девушки, — она лучше всего скажет тебе, что я имел в виду, даря тебе этот маленький ободок.

И Елизавета поднесла кольцо к лампе и прочитала вслух так торжественно, так благочестиво, словно молилась:

— Александр Потемкин — Елизавета Воронцова — неразрывно соединены!

— Неразрывно соединены! — прошептала прекрасная россиянка и обвила своими мягкими руками шею стройного мужчины, которого можно было назвать образцом мужской красоты и грации. — Да, мой Александр, мы хотим быть такими, — и если мы не можем жить вместе, то мы хотим умереть вместе, это, по крайней мере, не сможет помешать нам твоя великая, жестокая императрица?

— Тише, милая, тише! — попросил Потемкин, робким взглядом убедившись, что дверь хорошо заперта. — Не произноси имени императрицы, ее шпионы, а особенно шпионы ее фаворита Орлова, бродят по улицам города, и каждый подозрительный звук предается суду.

— Если вы так боитесь приказа императрицы, Александр Потемкин — заговорил дедушка Елизаветы, медленно поглаживая свою седую бороду, доходившую до пояса, — то вам было, по меньшей мере, очень неосмотрительно выгравировать на кольце рядом со своим именем имя Воронцовой. Вы знаете, это имя находится в опале при дворе, недаром я скрываюсь здесь под чужим именем Петр Ронцов, иначе я не смог бы прожить в Петербурге свою жизнь огранщика алмазов, а Елизавета и я давно бы уже схватились за посох нищего и скитались бы бездомными из города в город. Ах, Александр Потемкин, если вы хотите последовать моему совету, то оставьте Елизавету, — она не может и никогда не станет вашей женой, — ей предназначен другой путь, и ей определена другая жизненная цель. — Нет — нет, я уже слишком много сказал — слишком много выдал. — Вырвите эту любовь из своего сердца, Потемкин, простите нас, — простите Елизавету, не связывайте свою судьбу с судьбой отверженных, опозоренных!

— Нет, Александр, — воскликнула прекрасная, светловолосая девушка, заливаясь горячими слезами, прижимаясь к возлюбленному и прижимаясь щекой к его щеке, — не слушай дедушку, не верь ему. — Не всегда любовь ведет к погибели, она может стать мостом к обители блаженных, она может привести нас к истинному, единственно чистому счастью!

— Елизавета, — твердым голосом произнес Потемкин, — я твой, а ты моя, и только смерть может разлучить нас! — Неразрывно соединены! — пусть это слово вечно звучит в наших сердцах!

В тот же миг дверь снаружи резко распахнулась, и тяжелые шаги послышались на лестнице.

— Ради бога, кто-то идет! — воскликнул Потемкин. — Меня нельзя здесь найти, я покинул пост без разрешения! — Куда? — У вас только одна комната, — я пропал -—

— Нет, любимый, ты не пропал, — торопливо прошептала ему Елизавета. — Скорее сюда, в этот шкаф! — Я только прикрою дверь — молчи, — ни звука! Бог тебя защитит!

Уже грохнул в дверь кухни, казалось, железный кулак. Елизавета подняла лампу и вышла открывать. Через несколько минут она вернулась в сопровождении высокого, широкоплечего мужчины, закутанного в богатую шубу.

Седобородый старик медленно пошел навстречу незнакомцу. Он произнес всероссийское рождественское приветствие, но едва поднял голову и взглянул в чернобородое лицо своего ночного гостя, как вздрогнул, словно ему в глаза уставилась змеиная голова с высунутым языком.

Елизавета торопливо отвернулась и подошла к шкафу, где принялась возиться с нижним ящиком. Ее сердце бешено колотилось, потому что, не отдавая себе отчета в своих чувствах, она чувствовала, что ее возлюбленному грозит страшная опасность.

— Вы огранщик алмазов Петр Ронцов, — заговорил мужчина в шубе, быстрым взглядом окинув старика и всю обстановку комнаты. — Мне хвалили ваше высокое мастерство и уверяли, что вы единственный огранщик алмазов в Петербурге, способный придать огранку даже фальшивому камню, так что его едва ли можно будет отличить от настоящего бриллианта.

— Я обучался искусству огранки алмазов в Голландии, — ответил старик, который только медленно приходил в себя, — правда, я редко имел дело с фальшивыми камнями, и я почти сомневаюсь, что такой знатный человек, как вы, захочет потратить дорогую работу на бесполезную игрушку.

— Я объясню вам это в двух словах, — торопливо ответил незнакомец. — Я купец Григоревский из Москвы и держу там, недалеко от Кремля, лавку, в которой продаю игрушки, фальшивые украшения для женщин и прочую мишуру. Одна из моих лучших клиенток — знатная дама, которая вздумала иметь бриллиант такого большого размера и показывать его, какого нет даже у императрицы.

— Боже, храни императрицу! — перебил дедушка Елизаветы незнакомца этими словами, скрестив руки на груди и смиренно поклонившись. Но под этим поклоном он скрывал мрачную ненависть, которая пылала в его глазах при имени императрицы.

— Так вот, моя странная клиентка, — продолжил незнакомец, медленно поглаживая свою угольно-черную бороду, — по понятным причинам не может достать настоящий бриллиант такого размера, поэтому она поручила мне изготовить фальшивый, которым она могла бы обмануть свое окружение. Я нашел подходящий камень, и вы должны его огранить и обработать. Вот он. С этими словами московский купец вытащил из внутреннего кармана своего камзола небольшой кожаный мешочек, открыл его и положил перед стариком на стол камень размером почти с голубиное яйцо.

Камень был чистым и прозрачным, и из каждого его угла и грани вырывалось море пламени.

Петр Ронцов крепко уперся одной рукой в столешницу и другой молча указал на камень.

— И этот — фальшивый бриллиант, — выдавил он странным, выжидающим голосом, — я должен обработать для вас, сударь?

— Должны! — грубо и властно приказал незнакомец. — Почему вы так странно смотрите на меня, человек? — Неужели я предлагаю вам что-то противозаконное? Разве нельзя гранить и фальшивые камни?

— Можно, — ответил дедушка Елизаветы, — и я это сделаю. Меня только удивило, батюшка, что вы хотите потратить на такой бесполезный камешек двести рублей; ведь это, сударь, цена моей работы.

— Вот ваши деньги, — высокомерно воскликнул московский купец, сунув руку в карман и бросив на стол две сторублевые ассигнации, — и столько же получите, если через три дня я буду доволен вашей работой.

— Три дня, батюшка, это небольшой срок для такой сложной работы.

— Тогда работайте по ночам, а когда ограните камень, принесите его мне в золотой оправе кольца. — Вы ведь разбираетесь и в ювелирном деле?

— Я обучался ему в Германии у знаменитого мастера, — ответил старик.

— Ха-ха, вы много путешествовали! — рассмеялся незнакомец и снова закутался в свою шубу. — Я сам заберу у вас кольцо. А теперь спокойной ночи! — Освети мне путь вниз по лестнице, милое дитя, потому что, ей-богу, в этом доме каждый шаг сопряжен с опасностью; ступеньки грозят рухнуть под моими ногами.

Елизавета встала. Она взяла лампу. Она почувствовала, будто с ее плеч свалился груз, когда незнакомец наконец покинул их маленький, бедный дом.

У двери она столкнулась с ним. Свет лампы резко и ярко упал на ее изящные черты.

Незнакомец остолбенел. Он уставился на Елизавету, словно перед ним внезапно возник призрак.

Он как будто не мог оторвать от нее взгляда, и на его лице отразилось ужасное смятение, а цвет его лица в этот момент перешел в бледно-серый.

— Кто эта девушка? — спросил он старика, который с тревогой наблюдал за встречей Елизаветы и незнакомца.

— Как ее зовут? — Она всегда жила в Петербурге?

— Сударь, — ответил огранщик алмазов тем же смиренным и раболепным тоном, которого он придерживался по отношению к московскому купцу на протяжении всего разговора, — это дитя — моя внучка. — Я привез ее сюда из Амстердама всего несколько лет назад. Там похоронена ее добрая мать.

Незнакомец глубоко вздохнул. Без слов он сделал Елизавете знак оставаться на месте; похоже, он теперь внезапно смог найти дорогу и в темноте.

Через минуту его шаги уже послышались на лестнице, а затем странный посетитель с грохотом захлопнул за собой входную дверь.

В тот же миг Потемкин открыл дверцу шкафа и вышел.

Он был бледен, как смерть. Его губы, над которыми вились шелковистые маленькие усики, какими бы нежно-алыми и свежими они ни были обычно, в этот момент были бесцветными и подергивались от ужасного волнения.

— Елизавета… Елизавета! — хриплым голосом воскликнул молодой офицер, притягивая к себе девушку, словно милую певчую птичку, которую он хотел уберечь от когтей коршуна. — Дедушка, вы знаете, кто был тот человек, который только что ушел от вас? Вы его не узнали?

— Я знаю, кто он, и узнал его, — твердым, дрожащим от гнева голосом ответил Петр Воронцов. — Это был Григорий Орлов, фаворит императрицы, более известный под прозвищем: убийца царя Петра!

— Отец Небесный, защити и убереги нас! — воскликнула Елизавета, воздев кверху сложенные руки. — От этого человека не жди ничего хорошего! Он когда-то убил мужа Екатерины, императрицы, на его голове лежит проклятие, и под его ногами таится ад!

— Да, этот человек убивал, — зловещим голосом продолжил Петр Воронцов, — но не в его душе родилась эта дьявольская мысль, — сама императрица... Елизавета бросилась на грудь дедушке и зажала ему рот поцелуями.

— Оставьте императрицу в покое! — попросил и Потемкин. — Не наше дело судить здесь, и, кроме того, мы так же мало, как и весь остальной мир, знаем, в какой степени Екатерина была причастна к отвратительному преступлению цареубийства.

— А разве она не отдалась залитому кровью убийце в награду за его проклятое деяние? — глухо выдавил седобородый старик. — Разве она не стала любовницей Григория Орлова? Разве он не занимает покои в Зимнем дворце рядом с ее покоями? Разве она не осыпает его бесчисленными милостями и подарками, в то время как порабощенный русский народ плачет кровавыми слезами, в то время как он все глубже и глубже склоняется под гнетом голода и нищеты?!

— Тем более непонятно, — прошептал Александр Потемкин, указывая на лежащий на столе камень, — совершенно непостижимо для меня, что задумал Григорий Орлов с этим бесполезным камешком, которому он желает придать блеск и вид с помощью вашего мастерства.

— Бесполезный камешек, говорите? — зловеще рассмеялся Петр Воронцов, медленно поднимая камень вверх и уводя его из круга света лампы, так что он засиял в темноте, как море света. — Александр Потемкин, я говорю вам: этот камень, который я держу здесь, в своей руке, — самый большой настоящий бриллиант, который когда-либо был найден, — он слишком дешево оценен в миллион рублей!

В немом изумлении Елизавета и Потемкин смотрели на драгоценность, представляющую такую огромную ценность.

— Значит, бриллиант настоящий? — выдавил молодой офицер. — Тем более непонятен мне весь этот случай. — Скажите мне, Петр Воронцов, какую причину мог иметь Григорий Орлов, чтобы выдать настоящий камень за фальшивый?

— Мне это кажется очень ясным, — ответил седобородый старик, подходя к своему маленькому рабочему столу и запирая алмаз в небольшой железный ящик. — Фаворит императрицы — просто хитрый человек; бриллиант стоимостью в миллион рублей, как он считает, может быть украден у меня, а на бесполезный камешек я не обращу внимания.

— Оставим этот отвратительный камень, — воскликнула Елизавета и нежной, ласковой силой попыталась усадить Потемкина рядом с собой на маленький невзрачный диван, — я его почти ненавижу, этот такой бесценный бриллиант, когда подумаю, сколько слез бедняков, сколько вздохов беспомощных больных можно было бы осушить той суммой, ценность которой он заключает в себе, в то время как эта драгоценная игрушка, очевидно, предназначена не для чего иного, как для того, чтобы сиять на пальце какой-нибудь дамы.

— Без сомнения, на пальце императрицы, — дополнил дедушка слова своей внучки. — Орлов, вероятно, почувствовал, что огонь, который пылает в груди Екатерины к нему, близок к угасанию, и теперь пытается завоевать ее тщеславное сердце дорогими подарками.

В этот момент старинные напольные часы, стоявшие в углу маленькой комнаты, с жужжанием пробили одиннадцать часов ночи.

Потемкин вскочил, торопливо схватил свою фуражку и украшенную золотым темляком шпагу, которые лежали на стуле.

— Час, который я вырвал у своей службы во дворце императрицы, истек, — воскликнул он. — Если я не хочу пропасть, я не должен терять ни минуты. — Прощай, мое милое сердце, пусть ангелы Божьи окружат тебя, еще один поцелуй, Елизавета, последний на сегодня, помни о надписи на кольце, которое украшает твой палец:

— Александр Потемкин — Елизавета Воронцова — неразрывно соединены!

Нежное объятие еще на краткий миг осчастливило влюбленных. Изливаясь красотой и нежностью, Елизавета лежала на груди молодого человека, который в своем изящном, расшитом золотом мундире походил на бога войны. Затем Потемкин оторвался от нее и, пожелав старику наскоро — спокойной ночи— , помчался, как только могли нести его ноги, вниз по лестнице на улицу.

В тот же миг, когда он открыл дверь и вышел на свободу, он увидел на противоположной стороне переулка темную тень, молниеносно скользнувшую вдоль стен маленьких, посеревших от времени зданий.

Тень исчезла за углом. — Потемкин крепче сжал рукоять своей шпаги и продолжил путь.

Вот он достиг угла, собираясь свернуть на главную улицу Екатерининской слободы, как вдруг навстречу ему вышел человек, закутанный в старый военный плащ и с инвалидной фуражкой на голове.

— Вы Александр Потемкин, сударь, — спросил незнакомец, чье лицо было совершенно незнакомо молодому офицеру, — лейтенант гвардейского полка ее величества, императрицы?

— Да, это я, что вам угодно?!

— Меня послал лейтенант Мирович, — ответил инвалид, — на посту произошло что-то непредвиденное, он просил передать вам, чтобы вы немедленно воспользовались каретой, которая ждет вас там, за углом.

Потемкин испугался, но медлить было нельзя, он бросился так быстро, что инвалид едва поспевал за ним, к закрытой карете, запряженной двумя удивительно красивыми лошадьми, которая ожидала его на главной улице.

В следующее мгновение он уже сидел внутри кареты, инвалид последовал за ним и сел напротив.

Карета тронулась с места, лошади понеслись галопом.

— И вы не можете сказать мне, — спросил Потемкин старика, — что произошло на посту во время моего отсутствия?

— Вы сейчас же узнаете об этом, господин лейтенант, — ответил инвалид, медленно вынимая из кармана платок, словно собираясь вытереть пот со лба.

И прежде чем Потемкин успел задать второй вопрос, мужчина в военном плаще молниеносно бросился на него и крепко прижал платок к его лицу.

Потемкин издал крик ярости, потому что теперь он понял, что его обманули и заманили в ловушку, хотя он не мог понять, кто мог это сделать и с какой целью. — Он хотел подняться, хотел выхватить свою шпагу, пронзить коварного обманщика, но его руки уже были тяжелыми, как будто на них висели пудовые гири, такими тяжелыми, что он не мог их поднять, он почувствовал тупое давление на свой мозг, — отвратительный сладковатый запах наполнил внутреннее пространство кареты, — еще раз красивый офицер приподнялся на сиденье, а затем, издав глухой звук, упал обратно на подушки.

Александр Потемкин потерял сознание, — лошади мчались сквозь снег и бурю в другой отдаленный район Петербурга.

Глава 2 В сердце Императрицы

Глава 2

В сердце Императрицы

Когда Потемкин очнулся, он несколько минут не мог вспомнить, что с ним произошло.

Он приподнялся и оглядел комнату, в которой находился, словно человек, очнувшийся от тяжелого сна. Элегантно обставленная комната с роскошной мебелью, которую он окинул взглядом, была ему совершенно незнакома. Украшенная персидским покрывалом кушетка, на которой он лежал и на которой он сейчас сидел, стол, инкрустированный великолепной мозаикой, который стоял перед ним и на котором, рядом с пыхтящим самоваром, находился восхитительный японский чайный сервиз, тяжелые шелковые занавеси на дверях и окнах, ковер, шедевр турецкого рукоделия, гобелены на стенах — все это он не мог припомнить, чтобы когда-либо видел, и все же он был здесь, все это было не сном, который его окружал.

Потемкин встал, он пощупал свою шпагу, ее у него не отняли, его кошелек с несколькими серебряными монетами, которые в нем были, его записная книжка — все было на месте, удивление молодого офицера росло с каждой минутой, потому что он не мог объяснить себе странное похищение, жертвой которого он стал.

Там, на стуле рядом с дверью, лежали его шинель, фуражка и перчатки, а он точно помнил, что был одет в них, когда его заманили в карету; — значит, за это время о нем позаботилась чья-то заботливая рука.

С потолка свисала лампа, которая распространяла в комнате волшебный, нежный, красный свет, к которому добавлялось отражение огня камина, падавшее в комнату и заливавшее каждый предмет маленького, уютного будуара дрожащим розовым светом. — Потемкину казалось, что он попал в сказку, потому что, без сомнения, эта комната должна была находиться в богатом доме, где царили богатство и вкус.

Ах, он хотел узнать правду, любой ценой. Решительно он подошел к ближайшей двери и попытался открыть ее, — дверь была заперта. Однако в комнате был еще один выход, который находился за портьерой из шелкового дамаста с золотой нитью. Молодой офицер отдернул занавески, протянул руку в надежде, что ему будет легче найти выход, как вдруг — снаружи дверь медленно открылась. — Потемкин услышал шорох женского платья, он отступил в смущении, — перед ним стояла цветущая, красивая, молодая женщина.

Рыжевато-русые волосы пышными локонами ниспадали ей на плечи и спину, лицо, обрамленное почти такой завораживающей красотой, что Потемкин застыл, как парализованный, и с восхищением смотрел на даму, которая улыбалась ему.

Она была одета в неглиже из белого шелка, к которому, словно пена к морским волнам, прильнули драгоценные брюссельские кружева.

И какое тело облегало это соблазнительное одеяние, какие формы, пышные и в то же время не выходящие за рамки изящества и грации, предстали перед пьяным взором молодого офицера!

Прекрасная женщина долго молча смотрела на молодого человека своими большими серыми глазами, она словно наблюдала за впечатлением, которое производил на него ее вид.

Но тут она быстро подошла к нему, схватила его обе руки горячим, дрожащим пожатием, и с ее изогнутых, словно созданных для поцелуев губ сорвалось только одно слово: — Наконец! — наконец!

— Помилуйте, сударыня, — взволнованным, мелодичным голосом произнес Потемкин, не в силах оторвать взгляда от очаровательного видения, — не смущайте больше чувства бедного смертного, который словно по волшебству перенесся в сказочную страну! Объясните мне, раскройте мне тайну, которой я здесь окружен. Как я сюда попал? — Где я?

— Какая сверхъестественная сила вырвала меня из моей обычной сферы и перенесла сюда, где вид столько красоты, стольких прелестей пленяет мое слабое сердце? — Сударыня, — я всего лишь бедный, ничтожный офицер, который не имеет ни рекомендаций, ни состояния, ни надежд на почетное будущее, — сударыня, я смотрю на вас, прервите это загадочное молчание, откройте мне цель моего здесь пребывания!

— Неужели Александр Потемкин, — тихо дрожащим голосом заговорила красивая, рыжеволосая, пышнотелая женщина, — действительно остался посреди галантной жизни и суеты Петербурга таким невинным и нетронутым милыми приключениями, что ему еще нужны объяснения, — ну что ж, тогда я дам их ему!

— Но не так, не так долго, пока мы так холодно стоим друг против друга. Пойдемте, Александр Потемкин, там, на кушетке, мы сядем. У вас была неприятная поездка, я угощу вас чаем.

Почти безвольно офицер позволил прекрасной обольстительнице увести себя.

Не успев сам осознать свое положение, он уже сидел рядом с ней на диване, и с неподражаемой грацией она приготовила чай и с улыбкой протянула ему одну из изящных японских чашек.

— Пейте, Александр Потемкин, — сказала она при этом со своей особенной улыбкой, которая проникала молодому человеку до глубины души и зажигала в его сердце пылающее пламя, — пейте, это пойдет вам на пользу!

Он повиновался, он выпил бы эту чашу, даже если бы она сказала ему: — Пей, это яд — он больше не мог вырваться из-под чар, в которых находился. — Забыто было все, что занимало его полчаса назад, то, что его будут искать на посту в Зимнем дворце, забыт и образ милой юной девушки, которой он еще недавно клялся в нерушимой верности. Ему было ясно только одно, только одно, что его удерживает здесь странное, никогда не предполагавшееся приключение, и оно так близко от него, что ему нужно только протянуть руку, чтобы схватить его и притянуть к себе, что он ощущает любовное счастье в его самом соблазнительном обличье.

И вот, когда он отпил чаю, ему стало так хорошо, ему казалось, что кровь в его жилах течет легче, огненнее, его грудь расширяется от сладкого желания, его пульс бьется чаще, его глаза приобретают блеск страсти, которая решительно настроена достичь своей цели любой ценой.

И вот прекрасная женщина прильнула к нему, ее полная, прекрасно округленная рука коснулась его руки, ее ладонь легла на его колено.

— Ты потребовал от меня объяснений, Александр Потемкин, — прошептала прекрасная незнакомка, — ты их получишь!

— Я богата, я независима, я обладаю влиянием, я могу исполнить любое желание, которое проносится в моей голове, мне завидуют миллионы, и все же — я всего лишь одинокая женщина, которая страдает от нужды посреди своего изобилия. Потому что мне не хватает — и все мои сокровища не смогли до сих пор этого дать, — сердца, верного, любящего сердца, которое принадлежит мне, только мне, сильной руки, которая ведет меня, когда мне нужна поддержка, могучего плеча, на которое я могу опереться, когда я слабею.

— И вот я увидела тебя, Александр Потемкин, случай свел меня с тобой. — С того самого мгновения я видела твой образ, ты, прекрасный, изящный мужчина. Всегда, наяву и во сне, я видела твое лицо, обрамленное темными, шелковистыми локонами, твою стройную, но сильную фигуру, — ах, всеми фибрами своего сердца я тянулась к тебе, я заболела от любовной тоски, Александр, и наконец — наконец я решила положить конец этому невыносимому состоянию!

— Пусть поэты все время рассказывают нам, что смелые мужчины похищают любимых девушек, — ну что ж, я впервые перевернула мировой порядок с ног на голову. Я, женщина, любящая женщина, унесла тебя в свой тихий, укромный дом!

— Здесь, где нас никто не подслушает, где мы одни, где весь мир для нас может быть потерян и забыт, здесь я хочу сказать тебе, что я люблю тебя, так горячо и нежно, как еще ни одна женщина не любила мужчину. Я должна умереть, если ты не станешь моим. О, приди в мои объятия, к моему сердцу, к моей груди, ты, желанный, позволь мне целовать твои любимые губы, стань счастливым благодаря моей любви, возьми все, что у меня есть, и если ты хочешь мою душу, возьми ее!

Ее тонкие, белые пальцы, на которых сверкали кольца неоценимой стоимости, медленно скользили по его мускулистым, сильным рукам, они буквально впивались в его плечи, она притягивала его к своей волнующейся груди, к изогнутым для поцелуя губам.

Потемкин хотел вскочить, хотел вырваться из чар, которые его оплетали, — слишком поздно! — Уже сладкие, жаждущие любви губы легли на его губы, и поцелуй, вспыхнувший, как пламя, и разливший горячий огонь по всем его жилам, обжег его губы.

— Так я хочу покоиться, на твоей любимой груди, сегодня и во веки веков, — воскликнула женщина, трепещущая от блаженства. Целуй меня, Потемкин, целуй меня! — О, почему ты так холоден, мой дорогой друг? — Разве любовь не порождает любовь? Александр, я хочу лежать у твоих ног, быть твоей служанкой, твоей рабыней, только отдай мне свое сердце, отдай мне свою любовь!!

И в следующее мгновение женщина, возбужденная до безумия, бросилась к ногам красивого молодого офицера, прижала свою пылающую голову к его коленям, обвила его руками, и сладкие, трепетные вздохи пронеслись по комнате.

Потемкин больше не мог сопротивляться, его сопротивление было сломлено, напрасно он пытался представить себе милый образ Елизаветы, напрасно он в своих воспоминаниях возвращался к только что пережитому часу в маленьком, бедном доме целомудренной девушки, — его держал в плену прекрасный демон. Он должен был быть не мужчиной из плоти и крови, если бы не поддался очарованию этих чар.

Он поднял коленопреклоненную женщину, взял ее на колени, покрыл ее поцелуями, — ее голова откинулась назад, ее милые губы коснулись подушек дивана, ее руки были раскинуты, чтобы принять его.

Ему казалось, что он задыхается, — его бросало в жар, дрожащей рукой он расстегнул свой мундир. И тут на его колени упал маленький, перевязанный шелковой лентой золотисто-русый локон.

Локон Елизаветы! — самая дорогая реликвия, которую подарила ему возлюбленная, его талисман, который он всегда носил на сердце.

Чары были разрушены, перед волшебством настоящей, целомудренной, чистой любви померк образ пылкой страсти.

Потемкин вскочил, с диким, отталкивающим движением протянул руку, в то время как рыжеволосая женщина держала другую и опиралась на нее.

— Что ты делаешь? — хриплым голосом воскликнула прекрасная незнакомка. — Почему ты бежишь от меня, ты, мое все, ты, мой мир? — Останься! — останься, — я не могу жить без тебя!

— Отпустите меня, — отпустите меня, я прошу, я умоляю вас, отпустите меня отсюда! — воскликнул молодой офицер, и слова с трудом и толчками срывались с его губ. — Я не принадлежу себе, я люблю девушку, чистую и невинную, как ангел, я поклялся ей в верности, я не могу стать негодяем по отношению к ней! О, женщина, женщина, кто бы вы ни были, я умоляю вас, не губите мою честь, не отнимайте у меня единственную драгоценность, которая у меня есть, — уважение к самому себе! Вы так прекрасны, так соблазнительно прекрасны, осчастливьте своей любовью бога, а не смертного, который ходит во прахе!

Демоническая женщина вскочила, ее волнующаяся грудь грозила разорвать шелковое покрывало, ее глаза сверкали, — но теперь это была другая страсть, которую выдавали эти взгляды.

— Ты любишь — выдохнула таинственная женщина, — ты любишь другую? — Кто — кто она? — Графиня — княгиня… назови мне ее имя, чтобы я хотя бы знала, кому завидовать, перед какой женщиной я должна отступить!

— Графиня?! — Княгиня?! — воскликнул Потемкин, — о, ошибаетесь! Она бедна, как и я, внучка огранщика алмазов, и все же, — Елизавета Воронцова, моя Елизавета, богаче, чем могут описать слова, потому что красота и добродетель — это драгоценности, которыми украсила ее добрая судьба!

На мгновение рыжеволосая женщина уставилась на молодого офицера, словно не поняла его, словно не могла постичь его слова, которые он только что произнес.

— Елизавета Воронцова!? — с режущей насмешкой сорвалось с ее губ. — И где — где живет эта счастливица?!

— Здесь, в Петербурге, — ответил Потемкин, который, казалось, совершенно потерял ясность мысли, — в маленьком, бедном домике на Михайловской улице—

— Петербург? — на Михайловской улице? Елизавета Воронцова? — Хорошо, — благодарю тебя!

Словно сломленная стояла та, что еще недавно была гордой, пылкой женщиной, она казалась в этот миг на десять лет старше.

— И ты уже хочешь уйти? — с болью в голосе воскликнула она, увидев, что Потемкин пристегивает свою шпагу. — Ты хочешь уйти от меня, и я никогда больше тебя не увижу?!

— О, позволь мне хотя бы еще раз быть счастливой, прижать к своим губам еще один поцелуй, последний! Нет, мужчина, этой общей меры любви ты не можешь мне отказать, ты не представляешь себе, несчастный, что ты потерял в этот час!

Она бросилась к нему. Прежде чем он успел помешать ей, она снова заключила его в свои мягкие объятия, ее губы жадно искали его губы, но в следующее мгновение она отпрянула, бледная, как полотно, дрожа от ужаса.

— Шаги! — выдавила она, указывая дрожащими руками на дверь, ведущую в гостиную. — Голос — о боже! — Чей голос?! — Это он!

В соседней комнате послышались звуки, твердый мужской шаг стремительно приближался к двери, которую женщина не заперла, когда вошла, — грозный, властный голос гневно и насмешливо одновременно воскликнул:

— Так вот дом, в котором нарушаются священные клятвы?! Назад, дерзкий, или моя шпага пронзит тебя! Я хочу своими глазами убедиться, что меня оттолкнули, презирают, обманывают!

Потемкин прижал руку ко лбу. Где он уже слышал этот голос? Совсем недавно, всего несколько часов назад он должен был слышать его, этот грубый, насмешливый голос. — Ха, ужасная мысль пронзила его, — он — он, самый могущественный человек в России, это он пытался силой войти. — Но кто же была эта прекрасная, рыжеволосая женщина, которая при звуке этого голоса задрожала, словно перед своим судьей?

— Спрячься, несчастный! — воскликнула прекрасная незнакомка и подтолкнула Потемкина к окну. — Выпрыгни, если нет другого выхода, только ему — ему не попадайся в руки, он убьет тебя!

Что это было? — Как пелена вдруг спала с глаз молодого офицера, и холодный пот пробежал по его телу.

Не в первый раз, теперь он знал это наверняка, он смотрел в это женское лицо, в котором мужская энергия сочеталась с женской грацией, не в первый раз его взгляд встречался с взглядом этих обжигающих глаз, теперь он знал, что он прожил час, который выпадает на долю смертного раз в пятьсот лет.

Он покоился в объятиях, на груди императрицы!

Женщина, пылавшая к нему любовью, та, которая сейчас, когда дверь открылась и в проеме ее появился Григорий Орлов, защищая его, раскинула руки, — это была — Екатерина, великая правительница России!

Григорий Орлов ворвался в комнату; без приветствия, без поклона, высокомерно, с угрожающим взглядом, в котором отражалась безумная ревность, он подошел к императрице.

— И пусть это будет стоить мне жизни и положения, — воскликнул он, размахивая над головой сверкающей шпагой, — и пусть мне придется отсюда отправиться на эшафот или в страшные сибирские рудники, — я не потерплю позора, который мне наносят. — Обманут в своей любви, обманут в своем законном праве, — кто ты, жалкий мальчишка, который посмел оспорить у графа Орлова женщину его любви, его обожаемую, желанную со всепоглощающей страстью императрицу? — Защищайся, если ты мужчина, твой последний час настал!

И Орлов нежной, но решительной силой отстранил дрожащую Екатерину в сторону и бросился на Потемкина.

Молниеносно тот выхватил шпагу из ножен, горячий румянец боевого азарта залил миловидное лицо молодого офицера, он скрестил шпагу с фаворитом императрицы, воскликнув звонким голосом:

— И пусть ты самый могущественный человек в необъятной России, Григорий Орлов, я буду сражаться с тобой не на жизнь, а на смерть, потому что в этот миг я больше не ничтожный, неимущий офицер, — я рыцарь этой дамы, которую ты оскорбил!

Удар за ударом, выпад за выпадом обменивались они, искры сыпались при каждом соприкосновении стальных клинков.

— Назад! — воскликнула императрица, с неописуемым страхом устремив свой взгляд на Потемкина. — Назад, я приказываю вам, я, ваша императрица!

Гордо и величественно выпрямившись, являя собой образ непоколебимой власти и силы, стояла Екатерина, и в этот миг она показалась Потемкину самой прекрасной и желанной женщиной на земле.

Но Орлов перехватил взгляды, которыми обменялись императрица и молодой офицер, и эти взгляды довели его до безумия, они лишили его последних остатков самообладания, его благоговения перед государыней.

— В этот миг ты не императрица Екатерина, — воскликнул он медным голосом, еще яростнее нападая на ловко защищавшегося Потемкина, — здесь сражаются два мужчины за женщину, ни один властитель мира не сможет положить конец этому поединку раньше, чем он или я упадет на землю, пронзенный шпагой.

В тот же миг Потемкин сделал выпад в сторону Орлова, страшный удар обрушился на шпагу графа, — из руки Орлова вылетела шпага и со звоном упала к ногам Екатерины.

В следующее мгновение Потемкин приставил острие своей шпаги к груди императорского фаворита.

— Одно движение, Григорий Орлов, — воскликнул он, — одно слово, и я сражу тебя! — Ты мой пленник, и ее величество, императрица, пусть решает твою судьбу.

Орлов стоял неподвижно, каждая капля крови покинула его желтоватое лицо, его глаза приобрели стеклянный оттенок.

Острие шпаги, которую молодой офицер приставил к его груди, пронзило его расшитую золотом форму и рубашку, и он чувствовал ее холод и предвестие смерти на своем сердце.

На лице Екатерины читалось сияющее преображение, с обожающей любовью и преданностью она смотрела на Потемкина и в то же время избегала встречаться взглядом с Григорием Орловым.

— Я благодарю тебя, мой юный герой, — сказала она затем голосом, в котором слишком ясно звучало ликование по поводу победы Потемкина, — я благодарю тебя за то, что ты защитил честь своей императрицы, а он — он— мрачно, угрожающе, метая молнии, вдруг устремились глаза Екатерины на чернобородого мужчину, дрожащего от ярости и ужаса, жестокая складка обозначилась у нее на губах; — жизнь самого могущественного, самого влиятельного человека, который до сих пор руководил судьбами России рядом с ней, казалась висящей на волоске, слова: — Срази его, — невидимо витали у нее на устах, но в этот миг Орлов глухим, словно доносящимся из могилы голосом воскликнул:

— Я умру, потому что любил Екатерину до преступления, но тайны рокового июля, кровавые тени Ропши, восстанут из земли, в которой меня похоронят!

Глава 3. Лучше чашу с ядом — чем... отречься от него!

Солнце бледным сиянием всходило на следующий день над Петербургом, и когда его первые лучи прокрадывались сквозь плотные шторы Зимнего дворца, императрица Екатерина уже сидела за своим письменным столом в кабинете.

Она спала всего несколько часов этой ночью, оттенок усталости лежал на ее красивом, бледном лице, но в больших, проницательных глазах бушевал океан разума и энергии.

Императрица была не одна. Ее первый министр, граф Панин, стоял в почтительном поклоне в десяти шагах от кресла, в котором она возлежала, с элегантным кожаным портфелем под мышкой, куда он только что положил подписанные государыней распоряжения и дневные приказы.

— Я хочу сделать свой народ счастливым, граф Панин, — воскликнула Екатерина, ставя крупными, мужественными росчерками свою подпись под документом, разложенным на ее столе. — Это распоряжение, которое я только что подписала, улучшит положение крестьян и ограничит высокомерие дворян. Я хочу быть не только императрицей богатых и знатных, но прежде всего тех, кто трудится, кто идет по жизни с трудом, они должны всегда иметь свободный доступ к моему трону. Россия должна стать великой и счастливой под моим правлением, и я надеюсь, граф Панин, что вы поддержите меня в этом стремлении.

— Ваше величество, — ответил государственный деятель, обращая свое безбородое лицо к императрице с глубоким восхищением, — вся моя жизнь будет посвящена служению Вашему величеству и работе на благо России.

— Вы говорите как честный человек, граф Панин, — ответила Екатерина, откидывая голову на спинку своего кресла, украшенную короной, и мечтательно поднимая глаза к потолку, расписанному огромной, красочной картиной, изображающей ее собственную коронацию. — Никогда не дайте себя сбить с толку, Панин, и никогда не остывайте в своем рвении ко мне. Меня окружают лицемеры и льстецы, куда ни глянь, ложь и обман, пресмыкающаяся покорность и эгоизм. Но вас я узнала как верного, Панин, вы можете рассчитывать на меня в хорошие и плохие дни.

Взволнованный ласковыми словами монархини, Панин подошел к ней ближе и, преклонив колено, почтительно поднес ее белую руку к своим губам.

Екатерина махнула рукой, аудиенция была окончена, Панин удалился.

В этот миг императрица, которая только что думала и мечтала только о благе своего народа, снова превратилась в женщину, доступную самым сокровенным, нежным чувствам, управляемую победоносной силой любви.

— Александр Потемкин! — прошептала она, и это слово вырвалось из ее уст, словно дуновение ветерка, пока она простирала руки, как будто хотела прижать к своему сердцу любимого мужчину.

— Ах, я должна обуздать свою тоску, я должна ревниво контролировать свои чувства к тебе, ведь твое любимое имя постоянно на моих губах. Из всех этих бумаг мне навстречу выходит только твой образ — никогда, нет, клянусь Богом, у меня не было такого чувства! — Мне кажется, что я снова превратилась в девушку, и любовь к тебе — это первое, сладкое чувство девичьего сердца!

Тихо отворилась потайная дверь, и вошел красивый, кареглазый паж.

— Что ты мне принес, маленький француз? — спросила императрица, которая при появлении пажа, одетого в нежный, голубой шелк, словно очнулась от сна. — Что случилось, мой маленький Габриэль? — Ах, правда, сегодня ты снова выглядишь как сам архангел, чье имя носишь. Говори, ты, грациозное дитя, что у тебя есть сказать?

— Ваше величество, — прошептал паж, — генерал-губернатор Петербурга, барон Пассек, смиренно просит аудиенции.

— Пассек? — почти грубо выпалила Екатерина. — Что ему нужно? — Почему он меня беспокоит?

— Если Ваше величество изволит вспомнить, — продолжил паж, — Ваше величество само отдало приказ разбудить генерал-губернатора на рассвете и вызвать его в Зимний дворец. Вот уже два часа барон Пассек ожидает в тайной приемной.

Екатерина вскочила, черты мягкости, милосердия, томительной любви исчезли с ее лица, как по волшебству ее черты приняли выражение жестокости и пылающей мстительности.

— Генерал-губернатор Петербурга желанный гость, — крикнула она. — Пусть войдет.

Паж скрылся за потайной дверью, а Екатерина теперь большими, беспокойными шагами ходила по комнате.

— Я привыкла строить свое счастье на руинах, — вырвалось у нее, и за ее красными губами сверкнули белые зубы, как у хищника, готового броситься на свою жертву. — Александр Потемкин не будет принадлежать мне до тех пор, пока я не уничтожу девушку, которую он любит. — Ха, стоит мне только приказать, и она перестанет дышать, он потеряет ее навсегда. — Я отдам этот приказ, — я уничтожу соперницу, которая грозит отнять у меня моего идола, которая стоит между мной и Потемкиным!

— Ваше величество, — раздался в этот миг льстивый голос за ее спиной. — Я пришел, чтобы в глубочайшем смирении принять приказы моей императрицы.

Это был генерал-губернатор Петербурга, который теперь стоял перед Екатериной, без сомнения, самый страшный человек северной столицы, ведь в его руках было управление всей полицией и, в особенности, тайной полицией Екатерины, состоящей из армии шпионов и ищеек.

Не удостоив губернатора даже взглядом, Екатерина гордо, почти презрительно прошла мимо него, пока не достигла письменного стола, здесь она швырнула бумаги, которые ее руки нервно схватывали, с глухим звуком нетерпения, и крикнула:

— Я думаю, барон Пассек, что вам скоро пора удалиться в свои поместья, и если вы вдруг окажетесь в затруднении с выбором будущего места жительства, то я готова указать вам новую родину в Сибири! — О, позор, позор, меня предали и продали! Те, кто должны заботиться о безопасности моей особы, кому я доверила свое тело, — они либо слепы, либо не хотят видеть!

Худой мужчина с угловатым, безбородым, злодейским лицом, коротко стриженными седыми волосами и пронзительными, зеленовато мерцающими глазами, задрожал. Он упал на колени там, где стоял, и протянул Екатерине умоляющие руки.

— Ваше величество, — выдавил он хриплым голосом, — неужели возможно, что я навлек на себя высочайшую немилость? Ах, святой матерью Казанской клянусь, — я не знаю, в какой небрежности я мог бы себя обвинить, ведь день и ночь я забочусь о безопасности и благополучии моей императрицы, и железными прутьями сметаю все, что может быть губительным для трона Екатерины.

— Ты лжешь, ты лжешь! — прогремела ему в ответ императрица. — Ты либо негодяй, либо дурак, барон Пассек! Скажи мне, раз уж ты так точно исполняешь свой долг: где сейчас находится Петр Воронцов и та Елизавета, которая обязана своим рождением преступной связи моего покойного супруга, почившего царя Петра, с актрисой Воронцовой? — В каком непроницаемом заточении, за какими стенами ты спрятал эту девушку, которая так легко может стать для меня опасной?

— Ваше величество, — пробормотал генерал-губернатор после тревожной паузы, — Петр Воронцов, отец возлюбленной покойного государя, насколько мне известно, после смерти своего покровителя и после того, как его дочь скончалась от яда, вместе со своей внучкой Елизаветой эмигрировал в Голландию.

— В Голландию? — насмешливо рассмеялась Екатерина. — Мой друг, похоже, с вашими познаниями в географии дело обстоит плохо, или ваша Голландия находится в Петербурге, на Михайловской улице в Екатерининском предместье.

— Помилуйте, императрица, — выдавил из себя высокопоставленный чиновник, — помилуйте, если среди множества дел мне ускользнуло такое важное происшествие!

— Встань и смотри на меня! — воскликнула Екатерина немного спокойнее, ведь она любила время от времени унижать своих подчиненных, но с трудом расставалась с кем-либо из них. — Встань и слушай меня! Я готова простить тебя, если ты точно выполнишь мой приказ. В одном из домов на Михайловской улице, ты без труда узнаешь, в каком именно, живет старый гранильщик алмазов, это Петр Воронцов. У него находится его внучка Елизавета, говорят, она расцвела в прекрасную девушку. Через час доставь эту Елизавету ко мне, но не здесь, во дворце, я хочу ее видеть, а — ты знаешь тот маленький садовый домик, Пассек, что находится рядом с медвежьим зверинцем в парке, — туда ты должен привести ее, обращайся с ней как с важной государственной преступницей. Никто, кроме меня и тебя, и твоих доверенных людей, не должен видеть лица этой девушки.

— А что делать со стариком? — спросил Пассек с любопытством.

— Старого сводника брось в казематы Петропавловской крепости. — Думаю, нам недолго придется его кормить, там, внизу, он скоро сгинет, а теперь уходи, — не теряй времени!

Генерал-губернатор с глубокими поклонами отступил к двери, его серые глаза светились жестокой радостью, — змее подсунули белого кролика, и она готовилась убить его своими ядовитыми зубами и покрыть своей отвратительной слюной.

Елизавета с самого рассвета сидела за прялкой, она быстро нажимала на нее своей изящной, маленькой ножкой, — она вытягивала нити своими белыми, стройными пальцами.

— Куда, дедушка? — спросила она, увидев, что Петр Воронцов накинул на себя пальто и надвинул шляпу на глаза.

— Не спрашивай меня, — ответил старик, кладя руку на золотистые волосы Елизаветы, как будто хотел благословить свою прекрасную внучку. — Ты знаешь, что и тебе я не могу всего рассказать, что меня беспокоит, но вот что я тебе скажу: тот камень, тот алмаз, который мне вчера принес Григорий Орлов, и который он выдал за подделку, в то время как он стоит миллион, — этот камень, изначально предназначенный для украшения руки той женщины, которая путем убийства и обмана захватила царский трон, — этот камень поможет мне сбросить ее с ее высоты, — сокрушить ее.

— Дедушка, — произнесла Елизавета дрожащим голосом, протягивая руки к статному старику, — дедушка, какое чудовище ты задумал! — Разве ты не можешь забыть, не можешь простить? — Хочешь ли ты поставить на карту еще и мою жизнь? — О, дедушка, что со мной будет, если у меня не станет тебя?

— Александр Потемкин будет тебе верным спутником, — глухо вырвалось с губ седобородого старика, в чьих чертах одновременно отражались глубокая печаль и мрачная решимость. — Да, моя Елизавета, — возможно, что сегодня вечером я не вернусь к тебе, не сегодня, не завтра, не через неделю, возможно, никогда! — Нет, нет, — прервался он с болью, — мы увидимся снова, мое милое дитя, и тогда — тогда я приветствую тебя другим именем, тогда корона России больше не будет красоваться на голове преступницы, а на...

Старик обеими руками схватил голову любимой внучки, он уткнулся своими дрожащими губами в золотистые, шелковистые волосы Елизаветы, но потом вырвался, и прежде чем девушка успела за ним последовать, он бросился вниз по лестнице и покинул дом.

Елизавета склонила голову на грудь, из ее глаз потекли слезы.

— О, несчастная тьма моего рождения! — прошептало бедное, одинокое дитя. — Неужели мрак будет окружать всю мою жизнь? — Неужели мне никогда не засияет звезда счастья?

Затем застучала прялка, лен медленно сходил с кудели, веретено становилось все больше и больше, и Елизавета пела под это одну из тех мечтательных, русских песен:

— Не шей, милая матушка, красный сарафан,

Бесполезен будет труд, не напрягайся зря.

Дочь, садись рядом со мной,

Молодость не вернется, если уйдет от тебя,

Ведь приходят годы, когда уходят радость и веселье.

И морщинами покрываются щеки.

Елизавета внезапно замолчала, — ей показалось, что она услышала какой-то шум на кухне. — Так крадется тигр, который окружает свою добычу. — Ха, тень мужчины падает сквозь приоткрытую дверь в комнату! — Какое страшное лицо! — Елизавета вскочила с безумным криком ужаса.

— Елизавета Воронцова, — раздался в этот миг страшный голос, — исчезни из рядов живых, — эта черная маска скроет твое лицо навсегда!

— Пощадите, — помилуйте! — закричала дрожащая девушка и попыталась оттолкнуть могучего мужчину, который прижимал к ее лицу черную шелковую маску. — Александр, — Александр Потемкин, — на помощь, — меня убивают, — твою Елизавету, — на помощь, любимый!

Крик несчастной жертвы затих под тканью черной маски.

На Елизавету напали трое мужчин: сам генерал-губернатор Петербурга и двое его самых верных и надежных подчиненных. Мало того, что ее лицо уже было закрыто черной маской, которая крепилась на затылке двойной стальной скобой, нет, теперь они еще и обернули ее тело тканью, так туго, словно хотели ее задушить.

— Осторожнее, болваны! — крикнул генерал-губернатор. — Так у нее пропадет всякое желание, а если она умрет у нас на руках, то мы все пропали. Она должна жить, — по крайней мере, пока. Ха, быстро поднимайте ее и несите вниз по лестнице в ожидающую карету. Как только я уеду с ней, вы оба вернетесь в дом и будете ждать здесь, пока старик тоже не попадется в ваши сети!

Сердце Елизаветы сжалось от бесконечной боли, когда она услышала, что они хотят захватить не только ее, но и ее старого дедушку. О Боже, какая судьба ждет старика! Сколько он сможет вынести мучений русской тюрьмы!

И вот Елизавета почувствовала, что ее медленно и осторожно поднимают с пола, ее несут. Она знала, что больше не увидит эту комнату, в которой она провела такие счастливые, такие невыразимо счастливые часы рядом с Александром Потемкиным.

Под маской у нее увлажнились глаза, и горячие слезы покатились по ее щекам, смачивая плотную шелковую ткань, закрывавшую ее милые черты.

Ее несли вниз по лестнице. Елизавете казалось, что она умрет от стыда, потому что она чувствовала грубые руки мужчин на своем девичьем теле сквозь тонкую ткань, которой ее обернули.

Один держал ее за ноги, другой — за ее полные, округлые руки. — О, какая боль, какое унижение — быть тронутой другими мужчинами, она, которая позволила только одному, горячо любимому, избранному ею мужчине обнять себя, поцеловать!

Внезапно она почувствовала, что ее обдувает холодный ветер, значит, она уже на улице. Ее затолкали в карету, и она отчетливо расслышала слова генерал-губернатора, обращенные к его подчиненным:

— Когда вы схватите старика, наденьте на него самые тяжелые кандалы и немедленно отправьте его отсюда в Петропавловскую крепость, комендант которой уже получил необходимые приказы. Если старик спросит о судьбе своей внучки, ответьте ему, что она сама его предала, что за это полиция наградила ее значительной суммой денег, с помощью которой она сбежала за границу со своим возлюбленным.

— Подлость без конца! — простонала Елизавета тихим голосом, — ложь, — везде ложь и насилие! — Им мало того, что они взяли ее и ее дедушку в плен, заковали в кандалы, беззащитных увезли, нет, они еще и хотели разорвать их сердца, — они хотели разрушить тесную связь, которая связывала ее и отца ее матери, ядом клеветы!

Карета тронулась, и после долгой поездки — Елизавете показалось, что ее везут через весь Петербург, но, возможно, они делали это намеренно, чтобы сбить ее с толку относительно цели поездки, — карета остановилась перед решеткой парка.

В этот момент Пассек освободил ее от ткани, в которую она была плотно завернута и до сих пор сидела в углу кареты, но не от маски, скрывавшей ее лицо.

Он помог ей выйти, но едва ее ноги коснулись твердой земли, как чья-то рука с железной хваткой сжала ее руку.

В то же время она услышала щелчок пистолетного курка.

— Слышишь, девочка? — прошептал ей генерал-губернатор. — Мой пистолет взведен, и при первой же попытке сбежать от меня я застрелю тебя. Вперед, следуй за мной, я проведу тебя!

Он потащил ее за собой, и Елизавета сквозь непроницаемую тьму, окружавшую ее, не могла разглядеть, где она находится. Но ей было ясно, что сейчас она идет по улице, потому что под ее ногами и под ногами ее спутника хрустел замерзший снег, и от лютого холода легко одетая девушка дрожала.

Но вдруг этот холод сменился приятным теплом, вместо снега Елизавета почувствовала под ногами мягкий ковер.

В следующее мгновение открылась дверь, послышался шорох женского платья, а затем властный женский голос произнес:

— Снимите с нее маску, генерал-губернатор, а потом оставьте нас одних!

Елизавета почувствовала странную тревогу при звуке этого голоса, хотя никогда в жизни его не слышала. Но ей показалось, что этот голос возвещает о страшном повороте в ее судьбе. Каждое слово этого голоса било по ней, как звук похоронного колокола, провожающего ее счастье в могилу.

Маска упала, но Елизавете пришлось на мгновение закрыть глаза, как будто ослепленная; яркий свет, пронизывавший комнату и падавший сквозь стеклянные панели, составлявшие крышу садового павильона, причинял ей боль.

Когда через несколько минут ее зрение снова привыкло к солнечному свету, она увидела перед собой внушительную, высокую женскую фигуру, одетую в богатое черное бархатное платье. Золотой пояс обвивал драгоценное платье на бедрах, а вверху у шеи оно было скреплено алмазной застежкой неоценимой стоимости.

Бледное лицо обладательницы этого роскошного наряда обрамляли рыжевато-русые локоны, а на затылке пышная прическа была собрана в узел, из которого торчала стрела, усыпанная драгоценными камнями.

Мрачным, враждебным взглядом гордая женщина окинула белокурую девушку. Елизавета вздрогнула от этого взгляда, ведь она прочитала в нем свою страшную судьбу.

— Ты знаешь меня? — спросила ее красивая, гордая женщина грубым, сдавленным голосом. — Ты когда-нибудь видела меня раньше, девочка?

Елизавета покачала головой и ответила простым, скромным тоном:

— Нет, сударыня, я никогда вас не видела, но — ваше лицо — да, да, мой дедушка однажды показал мне его — на портрете, который у него есть.

— А кто, сказал тебе твой дедушка, изображена на портрете?

— Екатерина, императрица России.

— Ты лжешь, девочка! — яростно выпалила Екатерина. — Твой дедушка сказал тебе: та, чьи черты изображены на портрете, — это Екатерина — мой смертельный враг — та, кто захватила российский престол путем убийства и насилия!

— Всемогущий Боже, — вскрикнула Елизавета, — вы говорите правду! — Именно так, и никак иначе, говорил мне мой дедушка, и его обычно такое мягкое и доброе лицо при этом искажалось от гнева и ненависти, что я его едва узнавала.

Екатерина издала дикий, демонический смех.

— Я знаю своих врагов, — воскликнула она, — и знаю, какую ложь и клевету они распространяют обо мне, но я уже ударила по ним железной рукой, я буду знать, как ударить по ним еще сильнее. — Под свои ноги я втопчу всех, кто сговорился против меня.

При этом императрица топнула своей маленькой ножкой так, что вся комната задрожала, и маленькая любимая кошка монархини в испуге вздыбила белую шерсть и с испуганным прыжком скрылась под маленьким столиком.

Екатерина подошла вплотную к Елизавете, впилась взглядом в лицо несчастной, ее белые зубы сверкнули, уголки ее рта дернулись, и торопливо, как будто ей представилось ненавистное зрелище, она отвернулась.

— Она прекрасна, — вырвалось у нее с глубоким вздохом, — прекрасна, как юный день, и девичья невинность сияет в ее чертах. — Ах, этот мужчина сможет забыть эту девушку, только если увидит ее труп. — Несчастная, твоя красота — это то, что губит тебя. — Ты должна умереть, потому что прелести Екатерины померкли бы рядом с тобой.

Только после того, как для Елизаветы прошли несколько минут в глубоком, тревожном молчании, императрица снова повернулась к ней лицом, на котором теперь царили полное спокойствие и самообладание.

— Как давно ты живешь со своим дедушкой в Петербурге, Елизавета? — спросила она.

— Мы вернулись в этот город всего четыре года назад, — ответила юная девушка, — до этого я жила с дедушкой в Гааге. — Ах, там я была счастлива, там мне светило мирное счастье тихой, спокойной жизни. — Лучше бы мы никогда не возвращались в Петербург!

— А кроме дедушки, ты знала в Петербурге какого-нибудь мужчину? — спросила теперь императрица медленным, выжидательным голосом. — Я имею в виду — пойми меня правильно, девочка, — кроме твоего старого воспитателя, был ли еще какой-нибудь мужчина дорог твоему сердцу?

Елизавета закрыла глаза. Она чувствовала, как прилив крови подступает к ее сердцу, она чувствовала, как ее щеки заливает темный румянец. — О Боже, разве она имела право назвать этой женщине имя Потемкина? Должна ли она раскрыть свою самую сокровенную тайну? — Это была императрица, перед которой она стояла, и которая задала ей этот многозначительный вопрос, но разве сильные мира сего могут распространять свою власть и на сердца? — Нет, нет, они могли убить тело, — душа была свободна!

— Ты медлишь с ответом, девочка! — резко произнесла Екатерина. — Ты сейчас думаешь о лжи, которой хочешь меня обмануть...

— Я не лгу! — воскликнула Елизавета. — Воронцова не говорит неправду!

— Жалкая гордость! — прогремела ей в лицо Екатерина. — Ты ковыляешь на костылях нищенки. Твоя мать, девочка, была жалкой актрисой, которую богатый, влиятельный мужчина подобрал на улице, чтобы сделать своей любовницей. — Ты бы не жила, если бы не грех, который тебя породил. — Почему дочь фиглярки Воронцовой, которая не побрезговала соблазнить чужого мужа, стоящего неизмеримо выше нее, на прелюбодеяние, не должна быть похожей на свою мать? Почему она не должна быть такой же хитрой, как и та?

Услышав эти слова императрицы, Елизавета издала крик, из ее глаз хлынули слезы, она в отчаянии закрыла лицо руками и дрожащим голосом проговорила:

— Мама, о мама, тебя оскорбляют, а я... я не могу защитить твою честь! — О мама, — я знаю, это оскорбление, которое наносят мертвой, — оно не может тебя задеть, потому что оно неправда!

С дрожью от волнения Екатерина прошла через роскошно обставленный павильон; она не слышала последних слов Елизаветы. Теперь она решительно подошла к ней вплотную и, не побрезговав сжать руку несчастной девушки с сильным нажатием и держать ее в своей, как в тисках, прошептала своей пленнице:

— Ты не хочешь ответить на мой вопрос, который я тебе задала? — Ну что ж, тогда я помогу твоей памяти: — Ты была любовницей Александра Потемкина!

— Я была его невестой! — воскликнула Елизавета со слезами, блаженно улыбаясь, потому что это гордое слово, которое она имела святое право произнести, принесло облегчение ее сердцу.

— Ты носишь его кольцо на пальце! — продолжила Екатерина в безудержной ярости и подняла руку Елизаветы так, что свет, падавший в комнату, залил золотой ободок, который Потемкин надел на палец Елизаветы в рождественский вечер.

— Да, это его кольцо! — воскликнула девушка, издав тихий стон боли, потому что грубое давление, с которым императрица сжимала ее руку, причиняло ей боль. — Это его кольцо, — я ношу его с гордостью!

— Дай мне кольцо!

— Пусть твои палачи отрубят мне руку, — тогда кольцо станет твоим — не раньше!

— Я последую твоему совету, — прошипела Екатерина и оттолкнула Елизавету так, что она упала в кресло.

Екатерина достала кружевной платок и обмахнулась им, чтобы остыть. Ее лоб был покрыт тысячей морщин, жестокая улыбка играла на ее губах.

Она подошла к маленькому столику, под которым все еще пряталась кошка, наблюдая за обеими женщинами своими мерцающими зелеными глазами.

— Слушай меня, Елизавета Воронцова, — сказала Екатерина, и ее голос понизился до тихого шепота, — давай закончим наш разговор. На этом столе ты видишь лист бумаги. На нем написано твое отречение от Александра Потемкина в форме письма, которое ты адресовала другому, тому, с кем ты изменила своему жениху. Ты перепишешь это письмо и подпишешь его своим полным именем.

— А если я откажусь? — воскликнула Елизавета с гордым и истинным женским достоинством. — Если я не захочу протянуть руку к этому позорному обману, который вырвет из меня самое любимое сердце?

— Тогда, — ответила Екатерина и подняла серебряную чашу со стола, которая, казалось, была до краев наполнена вином, — тогда ты осушишь эту чашу, и чтобы у тебя не осталось сомнений в том, что принесет тебе глоток из этой чаши, — смотри!

Императрица наклонила чашу и пролила несколько капель ее содержимого на ковер.

С места, куда упали эти капли, поднялся манящий, сладкий аромат.

Молниеносно кошка выскочила из-под стола и жадно слизала соблазнительно сладкий напиток своим острым, красным языком.

Через полминуты животное вдруг вскочило с пронзительным криком, его глаза были вывернуты и обращены внутрь, язык вывалился из пасти, и в ужасных судорогах любимая кошка императрицы скончалась у ее ног.

— Яд! — закричала Елизавета, — яд, — горе мне!

Екатерина оттолкнула еще не остывшее тело в угол салона.

— Решай! — крикнула она с демонической яростью дрожащей девушке. — Выбирай между отречением от Потемкина или чашей с ядом! — Ха-ха, думаю, тебе не стоит долго раздумывать, ты молода, ты красива, ты найдешь тысячи других мужчин, которые будут лежать у твоих ног. — Я щедро одарю тебя деньгами, и в роскошной карете ты отправишься в путешествие по Франции и Англии, ты будешь жить...

— И буду презираема им! — всхлипнула Елизавета. — Нет, и тысячу раз нет! — Лучше я погибну в расцвете своей жизни, лучше мое тело превратится в прах и пепел, и мрачный склеп охватит меня, но с именем Потемкина на устах я умру, — достойная его любви, обманутая его любимым образом!

Чаша дрожала в руке императрицы, — она в этот момент не смела поднять взгляд на прекрасную, смелую девушку, которая после этого последнего, ужасного выбора, казалось, потеряла всякий след тревоги и страха, и которая стояла перед ней с высоко поднятой головой, — победительница даже в смерти.— Ты сама вынесла себе приговор, — произнесла Екатерина после долгой паузы глухим голосом. — Ты выбрала смерть, — вот чаша с ядом, выпей ее на моих глазах!

Она вложила чашу в дрожащую руку Елизаветы и одновременно другой рукой коснулась кнопки серебряного колокольчика, стоявшего на столе.

— Я даю тебе три минуты, чтобы привести в исполнение смертный приговор, — сказала эта ужасная женщина. — Если к этому времени ты не сделаешь этого, то звон этого колокольчика позовет сюда гренадера дворцовой стражи, тогда в его объятиях ты проживешь еще час ужаса, прежде чем твоя голова падет под палаческим топором.

Елизавета пошатнулась. Ужасная угроза ее императорской врагини лишила ее щеки последних капель крови и сделала несчастную бледнее снега, который покрывал снаружи деревья и кусты.

— Одна минута уже прошла! — безжалостно напомнила Екатерина. — Не трать впустую и две другие. Подумай о своей душе, девочка, произнеси свою последнюю молитву!

— Моя молитва коротка, — с трудом вырвалось сквозь слезы с губ Елизаветы Воронцовой, — я молюсь за спасение своей смертной души, я молюсь за тебя, Екатерина Российская, чтобы Бог простил тебе то, что ты сделала мне и другим, я молюсь за Александра Потемкина! — Да благословит его Бог, пусть он щедро изольет рог изобилия счастья на его любимую голову, пусть он защитит его от лживых друзей и от изменчивой любви злого сердца!

— Аминь! — глухо произнесла Екатерина, — твоя молитва окончена, девочка, — пей и умирай!

Елизавета поднесла чашу к губам, но ее охватила дрожь, и рука, державшая чашу, безвольно опустилась.

В эту последнюю ужасную минуту бедное, жалкое юное создание охватил смертельный страх и отчаяние, и, заливаясь горячими слезами, она упала к ногам своей мучительницы.

— Я так молода, — умоляла она, — весна моей жизни подобна бутону, который еще не распустился, будь милосердна, высокая госпожа! Не топчи грубой ногой нежный цветок, который так мало пил солнечного света. Я никогда не делала тебе ничего плохого, даже в мыслях не оскорбляла тебя. Мой единственный грех, за который ты меня судишь, — это любовь к мужчине, которого я выбрала. О Екатерина, есть миллионы, которые называют тебя Великой, и рядом с мрачными тенями, которые ты отбрасываешь, ярко и чисто струится свет великих дел, которыми ты сделала Россию гордой и могущественной. Что для тебя может значить смерть слабой девушки, или ее жизнь, — ее существование, которое будет проходить в темноте неизвестности? — Твое имя восхваляет мир, Елизавету Воронцову почитает и любит только один. — О, оставь мне этого одного, императрица, — из миллионов, которыми ты правишь, я прошу у тебя только одного, — одного человека, — Александра Потемкина!

— Я отдам тебе миллионы, — воскликнула Екатерина, и луч уничтожения сверкнул из ее глаз на коленопреклоненную, — этого одного, — я требую для себя!

Тут как будто пелена спала с глаз Елизаветы, ведь до сих пор она не осознавала всей правды своего ужасного положения, не смотрела ясными глазами в пропасть, на краю которой стояла.

— Императрица, — закричала она, — ты любишь Потемкина? — Тогда да будет милостив ко мне Бог! Несчастная поднесла чашу к губам, — она пила. Она пила большими глотками, — чаша выпала из ее руки и со звоном упала на пол.

Екатерина с содроганием отвернулась. Момент, в который она одержала кровавую победу над своей соперницей, сломил ее силы, — он застал ее малодушной, робкой, потрясенной страхом и ужасом, великую императрицу.

Втянув голову в плечи, с застывшим взглядом, с подкашивающимися коленями, она бросилась в угол салона, где была дальше всего от Елизаветы.

— Мстительный призрак Петра, моего мужа, — пробормотала императрица, вытянув вперед дрожащие руки, словно хотела оттолкнуть что-то ужасное, — почему ты бледный и грозный встаешь передо мной из своей могилы? — Пала еще одна жертва, — процессия мертвых, которая следовала за тобой в твою водяную могилу, увеличилась на эту девушку. — Уйди, призрак, — уйди от меня, — не мучай меня так ужасно! — Здесь, при ярком солнечном свете, я хочу отчитаться перед тобой о своих деяниях, но в полночь, когда ты стоишь у моего ложа и лишаешь меня сна, и когда ты стоишь на коленях на моей груди и своими мертвыми руками сжимаешь мне горло, там я прошепчу тебе, Петр, — путь к славе и величию лежит через трупы!

Болезненный стон вырвал Екатерину из ее тревожных грез и избавил от ее ужасного видения.

— Она умирает! — воскликнула рыжеволосая, роскошная женщина, — она умирает! Ее смерть приведет Потемкина в мои объятия!

Елизавета из последних сил отчаяния еще раз поднялась. Измученная болью, она облокотилась на спинку маленького золотого кресла. Крупные капли пота стекали с ее лба, и на ее лице лежали тени смерти.

— Еще одно слово! — воскликнула несчастная слабеющим голосом. — Я знаю, — я ясно вижу перед собой, — теперь, когда моим угасающим глазам открываются завесы будущего, — Потемкин будет в твоих объятиях, Екатерина, он будет твоим, весь твой! — О, императрица способна подчинить себе даже сердца, а если она прекрасна, как ты, — какой смертный сможет ей противостоять! Но последняя просьба, Екатерина, — последняя мольба! — Сделай его счастливым, — не предавай его, — не ввергай его в погибель, — обладай им, — но будь... ему верна...

Как будто пораженная молнией, Елизавета рухнула, опрокинув золотой стул при падении.

Екатерина с распростертыми объятиями и чертами, в которых отражалась грубая душевная борьба, склонилась над ней. — Ты еще можешь меня слышать? — крикнула она умирающей. — Ты поднимаешь руку. Ты даешь мне знак, что звук моего голоса еще доходит до тебя. Что ж, слушай меня: здесь — здесь клянусь, твоим разбитым сердцем клянусь, короной России, которую я ношу, прощением, на которое я когда-нибудь надеюсь перед престолом Божьим, — я буду любить Потемкина вечно, и если государства рухнут, если народы погибнут от дыхания моих императорских уст, если судьбы миллионов изменятся, — мое сердце будет принадлежать ему неизменно, и если он когда-нибудь встретит тебя, умершую чистой девой, в тех высотах, которые будут закрыты для меня, то пусть он принесет тебе весть: Екатерина была верна!

Императрица, в чьих глазах блестели слезы, внезапно замолчала. С содроганием и ужасом она увидела: она разговаривала с трупом. -

Женское сердце, ты неразгаданная загадка! Кто может похвастаться, что когда-либо разгадал тебя, когда-либо постиг всю твою глубину.

Эта прекрасная женщина, которая только что с жестоким расчетом привела к смерти эту девушку, лежащую бледной, но с мирным выражением на прекрасном лице, — эта женщина плакала, плакала над бездыханным телом усопшей горячими слезами.

Окна садового павильона, выходившие в парк, были задернуты плотными шторами. Плачь спокойно, Екатерина, гордая императрица, плачь, что ты сделала еще один шаг вперед на пути своих преступлений! — Нет никого, кто мог бы подслушать твою боль, твое унижение!

Прошло некоторое время, прежде чем императрица медленно выпрямилась и, подойдя к зеркалу, тщательно вытерла следы своих слез. Затем она нажала на кнопку серебряного колокольчика, и тотчас же открылась маленькая боковая дверь, и вошел барон Пассек, генерал-губернатор Петербурга.

— Мертва? — воскликнул он с циничным равнодушием, увидев тело Елизаветы, лежащее на ковре. — Вот это я называю быстрым правосудием!

— Подчиненные молчат! — гневно воскликнула императрица. — Они могут думать, но не говорить! — Слушай меня, генерал-губернатор! — продолжила она более спокойным тоном, — Елизавета Воронцова только что скончалась внезапной смертью. Тело может оставаться здесь, в садовом салоне, до вечера, до наступления темноты. Я сама возьму ключ, и сегодня вечером, когда солнце сядет, мой паж Габриэль будет ждать вас у платанов и передаст вам ключ. — К этому времени вы позаботитесь о гробе, достойном того, чтобы в нем упокоилась Романова. Серебряное распятие, герб моего дома и корона пусть украшают гроб. Пусть он будет также увит белыми розами; ведь белые розы кладут на могилы девственниц.

— Этот гроб вы тайно отправите с двумя носильщиками в старую фамильную усыпальницу Романовых, которая находится в глубине парка, я позабочусь о том, чтобы сегодня ночью у этой усыпальницы не было стражи, и чтобы дверь была только приоткрыта. Там поставьте гроб с усопшей рядом с саркофагом, в котором похоронен мой... мой супруг, царь Петр III. — Пусть дочь покоится рядом с отцом.

— А носильщики не разболтают секрет, Ваше величество? — почтительно заметил генерал-губернатор.

— Носильщики? — Дурак, мне еще нужно говорить тебе, что с ними делать? — Когда они сделают свою работу, отправь их с письмом к коменданту Петропавловской крепости, чтобы они там получили свою награду!

— Я позабочусь, — ухмыльнулся Пассек, — их наградой будет то, что они упадут через потайной люк в жуткий подвал Петропавловской крепости, который находится под водой Невы, и из которого еще никто живым не возвращался. — Я все устрою, высокая императрица!

С этими словами генерал-губернатор Петербурга поклонился и поцеловал край черного бархатного платья, облегавшего стройную фигуру Екатерины, и, согнувшись, смиренный, как раб, удалился.

Екатерина с насмешливым взглядом проводила его.

— И для тебя, усердный убийца, — пробормотала она, — когда-нибудь наступит день, когда ты навсегда исчезнешь из рядов живых через этот люк! — Пока что ты мне нужен, но и ты не избежишь своей участи.

Затем Екатерина подошла к столу, на котором стояла чаша с ядом. Она разорвала бумагу, которую Елизавета не захотела подписать, на тысячу кусочков, и, наконец, взяла небольшой крестик из слоновой кости и снова подошла к покойнице.

Она вложила крестик в окоченевшие, неподвижные руки безмолвной спящей, затем опустилась на колени рядом с ней и еще раз взглянула на милую девушку, которая была похожа на спящую.

Губы Екатерины шевелились, — она молилась!

Да, она молилась, — убийца у тела своей жертвы.