ЕИЛО Книга вторая: Неправильный мир попытка 67?

Глава 1. Пепел, изгнание

Мир Еило никогда не умел прощать ошибок, но трущобы Мирлада пережевывали оступившихся вдвое быстрее. Этот поздний вечер, когда плотная чернильная тьма окончательно окутала портовый город, принес с собой леденящую сырость Великих Болот. Бледный купол кустарного стационарного щита на гранитном постаменте непрерывно колыхался от порывов ветра, шел рваной рябью и то и дело взрывался мелкими фиолетовыми искрами. Но под каменистыми сводами подземного коллектора Китала сейчас пахло не просто дегтем и кислым варевом Марты. В воздухе, пробивая известковую вонь, отчетливо и удушливо смердело гарью и паленой сосновой корой.

Алька не просто кричала — от её взбесившегося «Огненного резонанса» воздух в центральном зале пошел ломаным, удушливым маревом. Её длинные, растрепанные огненно-рыжие волосы взметнулись яростным шлейфом, а вокруг пальцев белоснежных ладоней с сухим треском вспыхивали направленные струи белого, обжигающего пламени, от которого прелая солома на настилах жалобно шипела и чернела. Она стояла посреди обеденной залы, тяжело, со свистом ловя ртом воздух, и её глаза, налитые диким пламенем, были прикованы к выходу из Дальних тоннелей.

— Это он! Это всё Зуян, Китал! — её звонкий, сорвавшийся на крик девичий голос раскатистым набатом ударил в полукруглые каменные своды, заставив кроху Тука испуганно забиться под деревянный настил, а толстяка Кега — замереть с холстиной в руках. — Этот гад трущобный вытащил письмо его тетки, я знаю! Он выманил Нупта в Дальние тоннели, к старому заброшенному лазу! Я слышала грохот фундамента, там всё завалило обсидиановым ломом! Нупт там, внизу, под глыбами! Его нужно вытащить, слышишь, Китал?! Мы должны разобрать завал, его Сила в пять единиц крепка, его лесная порода выдержит, если мы поспешим!

Мастер Китал сидел за своим колченогим столом, методично перебирая левой рукой связки сухой болотной сушеницы. Его изношенный кожаный доспех бродячего авантюриста казался серым в тусклых искрах купола, а наглухо скрытая длинной черной перчаткой правая рука лежала на столешнице совершенно неподвижно, изгибаясь под своим неправильным, диким углом. Он долго молчал, слушая её яростные всхлипы. Когда наставник наконец поднял голову, его мутные, покрытые белесой пеленкой от болотного яда глаза оставались холодными, как обсидиановые плиты.

— Довольно выть, Алька, — отрезал мастер, и его голос прозвучал необычайно резко, полностью отсекая любую надежду. — Никакого спасательного отряда не будет. Старый лаз ведет на Самые низкие уровни плотины. Туда тридцать лет никто не спускался: ни взрослые охотники, ни монастырские знахари. Там кара Еило стоит плотным, жирным концентратом, а в чернильной темноте кишат такие твари, перед которыми даже Ктхои прибрежные носа не кажут. Если завал запер проход, значит, обсидиановый щит фундамента окончательно сомкнулся. Парень рухнул в бездну. Даже со своими чудными зелеными зрачками и лесной крепостью Нупт мертв. Еило пережевало его, как пережевывает сотни сирот каждый Выброс. Смирись и готовь ложку к похлебке.

Алька отшатнулась, её пламя на секунду жалобно мигнуло, уступая место первобытному, глухому отчаянию. Но Китал уже поднимался со своего скрипучего стула. Его тяжелые, пошарпанные кожаные сапоги бродячего искателя глухо и увесисто звякнули по влажным плитам коллектора. Опираясь левой ладонью на кованый набалдашник тяжелого шеста, он быстрыми, решительными шагами двинулся мимо застывших сирот прямиком в чернильный полумрак Дальних тоннелей.

На место происшествия он вышел один, приказав всем оставаться под защитой изумрудного щита. Заброшенный лаз встретил наставника звенящей, мертвой тишиной позднего вечера. Мутные глаза Китала бесстрастно зафиксировали масштабы катастрофы: верхняя рама провала была полностью вывернута, вековая гранитная кладка фундамента лопнула, а сам зев колодца был наглухо, монолитно забит тоннами зеркального обсидианового лома. Из щелей между камнями больше не веяло портовой вонью — оттуда пробивался лишь леденящий, сухой озон старого мира, полностью лишенный фиолетового мутагена болот. Мастер опустился на одно колено, провел кожаной перчаткой по сколу гранита, и из-под его рукава донесся пугающий внутренний шелест чуждой плоти. Вернулся он в центральный зал еще более мрачным, чем уходил.

— Зуян! Вылазь на свет, гнида трущобная! — раскатистый, сорванный на хрип голос Китала заставил вздрогнуть даже кухарку Марту у её огромного чана.

Четырнадцатилетний задира медленно, покачиваясь, вышел из тени жилых ниш. Его правое запястье, туго стянутое серыми холстинами после дневной дуэли с Нуптом, безжизненно покоилось на поясе, но левая ладонь упрямо сжимала изогнутый кинжал. Его багровые зрачки, ведомые болотным безумием, смотрели на мастера с наглым, сытым торжеством браконьера, поймавшего добычу. Он думал, что в трущобах Мирлада, где человеческая жизнь стоит дешевле глотка чистой воды, за смерть безродного приемыша ему ничего не будет.

Но Китал судил иначе.

— Ты нарушил главный закон моего коллектора, Зуян, — тихо, но пугающе жестко произнес авантюрист, и его кованый шест со звоном опустился на плиту, пуская паутину мелких трещин. — Ты натравил среду на своего же. Думаешь, я вырежу тебе язык или прирежу у стока? Нет. Слишком легкая милость для такой падали. Я выгоняю тебя из своего убежища. Прямо сейчас.

Зуян от неожиданности осекся, его упрямая ухмылка мгновенно застряла в гнилой глотке. Сироты испуганно переглянулись — в Мирладе изгнание за черту подпольного купола равнялось самой мучительной, гарантированной смерти. Без амулетов, без защиты печей Наума и фильтрованной воды обычный человек с истощенным покровом на открытом воздухе Верхних Пустошей или Великих Болот сгнивал заживо за несколько дней, превращаясь в обугленный комок плоти под безжалостным дыханием кары.

— Забирай свои изогнутые железки и ползи наверх, — Китал указал кованым набалдашником на ржавые скобы люка. — Твой мешок останется здесь. И запомни, загонщик: если твоя порченая рожа появится в радиусе видимости моих верхних патрулей еще хоть раз — я лично вколочу твой череп в обсидиановый фундамент плотины. Пошел вон!

Зуян злобно, надрывно сплюнул кровью в сточный желоб, судорожно перехватил кинжал левой рукой и, шатаясь от глухой ярости и парализующего страха перед болотным Выбросом, принялся карабкаться по скобам наружу, в ночную тьму, навстречу своей неминуемой гибели в тумане.

Ночь окончательно опустилась на подземное гнездо тяжелым, удушливым саваном. На соседних деревянных настилах вдоль сточных желобов укладывались спать сироты, толстяк Кег мерно сопел под грязным брезентом, а кроха Тук тихо ворочался в соломе.

Алька лежала на своей половине настила, уставившись широко открытыми огненными глазами в закопченный каменный потолок коллектора. Одеяло из грубой шерсти казалось ей холодным, как серая известь монастырских рвов, а её «Огненный резонанс» едва теплился, не способный разогнать леденящую пустоту в груди. Она перевела взгляд на соседнюю половину досок — туда, где еще недавно лежал Нупт, сутулый, угрюмый, натянув свой брезтовый капюшон до самого носа. На соломе всё еще отчетливо угадывался тяжелый, плотный запах дикого леса, чистой стали и горькой болотной мяты.

Рыжая девчонка судорожно сжала пальцами край матраса, и по её белоснежным щекам, испаряясь от латентного жара кожи, покатились редкие, горячие слезы. Её упрямый, гордый разум трущобной сироты наотрез отказывался верить сухим словам Китала и бесстрастной логике. Нупт не мог просто так сгинуть в этой каменистой бездне. Он ведь жрал фиолетовую воду Заляка и даже не морщился, его изумрудная аура аннигилировала кристаллических убийц в пыль, а в глубине его карих зрачков горело то самое первобытное, страшное пламя Истока, перед которым слепла сама реальность.

«Ты только попробуй сдохнуть там, лесной дикарь...» — мысленно, со злобным детским упрямством прошептала Алька, утыкаясь носом в прелую солому и пытаясь удержать в памяти контуры его плотной фигуры. Она засыпала в эту холодную ночь, чутко прислушиваясь к монотонному гулу плотины и тайно веря, что изумрудный огонь Нупта еще прожжет себе дорогу обратно к свету.

Прошло два долгих, изнурительных месяца. Свинцовая зима Еило окончательно вступила в свои права, сковав Верхние Пустоши ледяной серой известью и превратив Великие Болота в глухое, тускло светящееся фиолетовым огнем ледяное месиво. Подземный коллектор Мирлада выживал лишь благодаря измененному углю, который мы успели заготовить, да вечно гудящим печам деда Наума. Для всего лагеря сирот Нупт стал очередной стертой строчкой, безымянной потерей, о которой напоминали лишь редкие вздохи кухарки Марты.

Но Алька не сдалась. Два месяца она ежедневно, до хрипа и яростных слез, выбивала у Китала разрешение пробиться к Дальним тоннелям. Она буквально выжгла наставнику душу своим упрямством, пока мастер, устав слушать её бесконечные обвинения, не сдался, махнув левой ладонью.

Разбор завала, который у простых людей занял бы недели изнурительного труда с железными кирками, благодаря её уникальному измененному дару превратился в яростную, стремительную битву с камнем. Алька работала одна в чернильной темноте Дальних тоннелей, не подпуская к провалу даже толстяка Кега. Её «Огненный резонанс» ревел на пределе возможностей: из белоснежных ладоней непрерывным потоком рвалось ослепительно белое, концентрированное термическое пламя. Она не разбивала глыбы — она плавила их. Стоило яростному жару коснуться зеркального обсидианового лома, как монолитная порода начинала трещать, терять плотность и стекать в сточные желоба жирным, дымящимся шлаком. За считанные дни рыжая девчонка, содрав ногти в кровь и тяжело, со свистом ловя ртом горячий воздух, полностью очистила верхнюю раму лаза. С упрямой, безумной надеждой в сердце она прожгла себе путь сквозь завал фундамента, готовая заглянуть в очищенный зев колодца.

Но когда Алька наконец пробилась сквозь обсидиановый панцирь, вонзив факел своей магии в открывшийся проем, реальность Еило нанесла ей последний, сокрушительный удар.

Вся дорога вниз, насколько хватало глаз сквозь тяжелое марево, была намертво, тектонически завалена. Вековая гранитная кладка плотины во время падения Нупта окончательно сдвинулась под весом колоссальной бетонной массы. Провал больше не существовал как колодец — это была спрессованная миллионами тонн монолитная скальная толща, где кремниевые плиты намертво спаялись друг с другом, не оставляя между собой даже миллиметрового зазора для стока грязной воды. Не было никакой, даже самой призрачной физической возможности прочистить этот путь вниз, к нижним уровням. Проход зарос камнем навсегда, заперев бездну под монолитным хребтом.

Алька медленно опустилась на колени прямо перед раскаленным, дымящимся краем проема. Её ладони, покрытые угольной копотью, бессильно упали в серую известь, а «Огненный резонанс» внутри пальцев погас, оставив после себя лишь легкую сухость и леденящую пустоту. Последняя, безумная детская надежда, которая грела её два месяца на жестком настиле, с тихим хрустом лопнула, как мыльный пузырь защитного покрова под ударом Выброса. Нупт не просто упал — его замуровало заживо в чернильной могиле под основанием Мирлада, и его Хрупкий Сосуд со всей его свинцовой силой был раздавлен этой гранитной лавиной.

Она вернулась в зал молча, натянув капюшон до самого носа, и больше ни разу не произнесла его имени вслух.

Дни потекли один за другим в обычной, серой и изнурительной зимней рутине трущоб. Жизнь под кустарным щитом подчинялась суровому ритму выживания под леденящим небом. Утром сироты таскали сосновые щепки и угольный шлак для Наума, Тук шнырял по вентиляционным шахтам, выслеживая патрули монастырской инквизиции, а Лузи лечила свежие обморожения на руках младших сирот своим малоэффективным [Касанием Истока]. Вечером Марта всё так же разливала по мискам горькую похлебку из болотных кореньев, и портовый люд Мирлада скученно жался к печам, спасаясь от пронизывающего свинцового ветра. Алька молча выполняла свою работу, намертво запаивая термическим пламенем новые трещины в каменных стыках коллектора и согревая холодные жилые ниши. Она жила, ела и спала на их общем настиле, привычно утыкаясь носом в прелую солому, с которой давно выветрился плотный лесной запах Нупта.

Свинцовая осень Еило неохотно уступала свои права, и это было лишь самое начало зимы. Воздух на Верхних Пустошах еще не успел превратиться в ледяной панцирь Серых пиков, но пронизывающий, сырой ветер уже нес в себе первые серые хлопья ядовитого инея. Бледный, несовершенный купол Мирлада остался далеко позади, превратившись в едва заметное, дрожащее на горизонте изумрудное марево, а вокруг расстилался лишь бесплодный, обветренный обсидиановый щит плато.

Зуян брел наощупь, спотыкаясь своими стоптанными поршнями о каменистые сколы породы. Его правое запястье, сломанное свинцовым капканом Нупта, до сих пор упрямо ныло под грязными холстинами, а левая ладонь судорожно, до белизны суставов сжимала изогнутый кинжал. Вокруг его ног всё еще слабо и испуганно вилась фиолетовая дымка скоростного пассивного Умения, но без защиты печей Наума и кустарного щита его собственный биологический покров стремительно истончался. Едкий, насыщенный озоном воздух Пустошей с каждым вдохом оставлял на губах горький привкус извести, а фиолетовые нити кары из расщелин уже вовсю лизали сукно его кожаного жилета, заставляя ткань покрываться серым налетом.

— Дурак... Старый, выживший из ума дурак Китал... — Зуян злобно, надрывно хрипел сквозь зубы, сплевывая темную слюну в каменистую крошку. — Выгнал меня... Как шелудивого пса за люк выставил на этот Выброс...

В городе он оставаться не мог. Мирлад был грязной, тесной глоткой, и старый авантюрист Китал со своими патрулями быстро вычислил бы его среди портового люда. Мастер слов на ветер не бросал: если бы его сапоги встретили Зуяна на главных улицах трущоб еще раз — кованый набалдашник шеста в один миг вколотил бы его череп в гранитный фундамент. Изгнание в Еило равнялось самой мучительной, гарантированной смерти, и загонщик трущоб это прекрасно понимал. Его тяжелый брезентовый мешок со всеми припасами остался в коллекторе, и теперь у него не было даже глотка чистой воды, отфильтрованной через угольные ямы.

Единственной призрачной надеждой на спасение оставался далекий, угрюмый горный хребет Серых пиков, чьи острые скалистые выступы зловеще проступали сквозь грязные тучи. Зуян упрямо держал курс туда, надеясь отыскать среди заброшенных каменистых ниш и глубоких расщелин хоть какое-то укрытие от наступающих морозов и измененных хищников.

— Всё этот чертов Нупт... Всё из-за этого обрубка лесного! — глухая, яростная детская злоба выжигала его эмоциональный контур сильнее любого дебафа. Зуян судорожно перехватил сталь левой рукой, и его багровые зрачки, ведомые болотным безумием, вспыхнули слепой ненавистью в темноте. — Вот зачем он вообще появился в нашем коллекторе?! Жил себе в своей вонючей чащобе, сдыхал бы там без покровов, как все беспокровные выродки! Почему... почему всё сразу начало крутиться вокруг этого выскочки Нупта?! Китал с ним носится как с золотым столичным ядром, Алька со своим пламенем из-за него на парней бросается... Даже Асир этот немой свои черные зрачки от него не отводил! Что в нем такого?! Сутулый заморыш со скал, порченая болотная тварь... А из-за него я теперь должен сгнить в этих кручах!

Каменистая тропа пошла круто вверх, уводя его всё дальше в мертвые, обветренные ущелья. Ветер со скал становился леденящим, с тихим свистом разгоняя фиолетовое марево и покрывая его жилет тонким слоем светящегося инея. Зуян шел вперед, шатаясь от жуткого истощения и парализующего страха, а в его голове упрямо, монотонно стучала лишь одна безумная мысль — если Еило позволит ему выжить в этих Серых пиках, он найдет способ вернуться и лично перерезать сухожилия этому лесному приемышу. Он не знал, что в этот самый миг Нупт уже медленно опускался на дно прозрачного резервуара, полностью переписывая свою биологическую структуру.

Так он и брел в сторону гор, одинокая, изломанная тень на перепутье этого неправильного мира.

Глава 2. Года под плотиной

Время в гнилой глотке Мирлада не просто катилось, оно двигалось рваными, болезненными толчками. Потеря Нупта, которого мастер Китал бесстрастно объявил стертой строчкой, очередной безымянной потерей, о которой напоминали лишь редкие вздохи кухарки, тяжелым обручем сдавила эмоциональный контур лагеря. Алька часами сидела на их общем настиле, уставившись широко открытыми огненными глазами в закопченный каменный потолок, упрямо вдыхая остаточный запах дикого леса и горькой болотной мяты, который еще теплился в прелой соломе. Но эта страшная, невосполнимая утрата не сломала оставшихся ребят — напротив, она намертво, тектонически сплотила Альку, Кега и Тука. Они выросли, стали сильнее, выстроив свою собственную, суровую структуру выживания вокруг общего очага, пока Мирлад медленно отсчитывал года после трагедии.

Свинцовая зима Еило, наступившая сразу после краха Дальних тоннелей, принесла с собой леденящий, парализующий холод, от которого небо окончательно затянуло серой, грязной шерстью туч. Кара извращенного мира не исчезла с морозами — она кристаллизовалась, оседая на обсидиановом фундаменте плотины в виде хрупкого ядовитого инея, тускло светящегося по ночам фиолетовым огнем. Будни подземелья превратились в изнурительную, монотонную борьбу за замерзающие жилы. Сироты целыми днями скученно жались к печам деда Наума, спасаясь от леденящего сквозняка вентиляционных шахт. Разговоры угасли, сменившись сухим стуком деревянных ложек по мискам с горькой похлебкой Марты.

Прошел один долгий, изнурительный год. Именно в эту первую суровую зиму изгнания Тук, пробираясь по вентиляции, начал изредка замечать бродячую тень Зуяна, который, совсем облысев, в сером от кары кожаном жилете шатался по Серым пикам, как шелудивый пес, тщетно высматривая верхние патрули коллектора. Но время не останавливалось, и за первой зимой пришла вторая, а за ней и третья.

Едва свинцовый холод начинал лениво отступать, уступая место яростной, грязной весне, ритм жизни коллектора взрывался лихорадочной, торопливой спешкой. Снег таял бурыми, пенящимися ручьями, и фиолетовый туман лавиной поднимался от оттаявших Великих Болот, заставляя кустарный купол щита колыхаться и непрерывно взрываться мелкими искрами. Для сирот начиналась эпоха опасных, стремительных вылазок на Верхние Пустоши. Без свинцовой силы Нупта выламывать измененный уголь стало вдвое тяжелее, и это преодоление заставило ребят кардинально перестроить свою структуру. Кроха Тук, подгоняемый парализующим страхом, научился еще быстрее, бесшумнее проскальзывать в каменистые расщелины, выслеживая патрули инквизиции. Толстяк Кег, сжав зубы до хруста, принимал на свои расширившиеся плечи тройную норму тяжелых дегтярных мешков. А рыжая Алька, превратившаяся в грозного боевого мага, но ставшая еще более замкнутой, во время каждой вылазки яростно швыряла концентрированное белое пламя своего «Огненного резонанса» в кремниевые стыки породы, плавя обсидиановый лом за считанные секунды и буквально выжигая свое первобытное отчаяние в пустоту плато.

Лето врывалось в чащу и на плотину душным, удушающим зноем, сменяясь увядающей осенью, и этот круг замыкался вновь и вновь, шрам за шрамом меняя параметры выживших. С каждым прожитым годом, через изнурительный труд и ежедневное преодоление себя, характеристики ребят росли, подстраиваясь под жесткие рамки их биологических покровов. Алька окончательно заперлась в себе, её белоснежная кожа больше не наливалась пунцовым румянцем, став каменной маской абсолютного контроля. Китал сурово фиксировал эти изменения, методично перебирая сухую сушеницу своей левой рукой, пока его изломанная черная конечность застывала под неправильными, дикими углами. Лагерь выживал, приспосабливался и учился читать знаки Системы вслепую, полностью смирившись с тем, что лесной приемыш Нупт мертв и погребен под миллионами тонн монолитной скальной толщи плотины.

Они не знали, что глубоко под их поршнями реальность Еило вывернула этот приговор наизнанку.

В то время как наверху сонная рутина трущоб сменялась паническим бегом от Выбросов, на самой неизведанной глубине подземного хранилища, в обжигающе белой, хрустально-прозрачной Слезе Истока, воцарилась звенящая, вековая тишина. Маленькое тело десятилетнего Нупта, запертое в монолитном обсидиановом омуте, не сгнило и не превратилось в прах. Внутренний котел адаптации, полностью предоставленный сам себе, соткал вокруг него плотный, пульсирующий изумрудно-зеленый кокон, который жадно, кубический сантиметр за сантиметром впитывал в себя первородный мутаген империи. Поглощение шло на глубинном алхимическом уровне, медленно, но неотвратимо переписывая биологический код. Белая жидкость вымывала грубую лесную породу, истончала массивные кости Хрупкого Сосуда, переплавляя физический каркас в утонченную, хрустальную и ослепительно белоснежную форму. Система перед его закрытыми глазами была полностью ослеплена, выдавая бесконечную рябь ошибок вычисления и считая носителя мертвым. Но внутри изумрудного кокона упрямо, ровно билось живое сердце Наследника, а Изначальный код крови в этой леденящей бездне медленно, но верно полз вверх: 10%... 15%...

Вылазки на Верхние Пустоши теперь напоминали выверенные, молчаливые маневры небольшой боевой единицы, где каждый шаг был оплачен памятью о каменистом приемыше. Теперь они не ждали команд от старших охотников Брона или Кайла — общая беда заставила их окрепнуть раньше срока. Когда отряд пробирался сквозь обветренное плато, Тук шел на несколько десятков метров впереди, призрачной тенью скользя между серыми скальными выступами. Его Ловкость, добравшаяся до своего пограничного пика, позволяла мальчишке буквально сливаться с рельефом, улавливая малейший свист поднимающегося из расщелин ядовитого пара или далекий металлический скрежет костяных панцирей ящериц. Стоило Туку подать короткий знак рукой, как Кег, тащивший на своих массивных, налившихся плотностью плечах колоссальные дегтярные мешки, мгновенно вжимался в породу, укрывая брезентом запасы еды. Алька замыкала их строй. Её плащ с глубоким капюшоном больше не колыхался от ветра — от её тела исходил такой концентрированный, плотный заряд «Огненного резонанса», что фиолетовые нити кары испуганно брызгали в стороны, не смея лизнуть её белоснежную кожу. Она больше не кричала и не тратила силу на случайные вспышки. Её белое термическое пламя рвалось из ладоней узкими, точными струями, мгновенно рассекая обсидиановые жилы угля и заставляя камень жалобно шипеть. Они забирали хабар и уходили до того, как монастырские патрули инквизиции успевали развернуть свои поисковые амулеты.

Настоящая жизнь для этой троицы возвращалась лишь поздними вечерами, под бледным изумрудным куполом коллектора, когда лагерь сирот погружался в тяжелый сон. Они устраивались на самом краю настила вокруг крошечного, скрытого очага деда Наума. Кег методично, с глухим кряхтением сматывал жесткие холстины со своих опухших, изрезанных кремниевой крошкой ног, а Тук, свернувшись калачиком в соломе, грел свои тонкие, вечно мерзнущие пальцы о ладони Альки. В такие часы Огненная аура девчонки теплилась едва заметным, мягким и сухим жаром, не способным прожечь ткань, но надежно разгоняющим сырость подземного коллектора.

Разговоры между ними текли медленно, приглушенно, срываясь на тихий шепот, который монотонно отражался от полукруглых гранитных сводов.

— Я помню, как еще в тот самый первый год, когда через верхний вентиляционный лаз плотины лез, видел тень в ущелье, — шептал Тук, испуганно косясь на ржавые скобы люка и глубже зарываясь в одеяло. — Это Зуян был. Тогда, год назад, он уже совсем облез, жилет кожаный от кары серым налетом покрылся, а левая ладонь всё так же кинжал изогнутый сжимала. Всё шатался по Серым пикам, как шелудивый пес, и высматривал наши верхние патрули. Помнил, падаль, как Китал обещал его череп в обсидиановый фундамент вколотить, если он покажется в радиусе видимости. Сейчас его и вовсе не видать... Видать, болотное безумие его окончательно доконало. Но всё равно страшно, Кег. Вдруг он или такие как он подстерегут нас у расщелин в темноте?

— Не бойся, Тук, — глухо отзывался Кег, не приподнимая головы и натуго затягивая узел на холстине. — У него мешок с припасами в коллекторе остался, без фильтрованной воды Наума его покров на открытом воздухе долго не протянул бы. Он один, без защиты купола, наверняка давно сгнил в этих кручах заживо. А если кто другой сунется к нашим мешкам с углем — я его своим весом прямо в скальный провал сброшу. Алька, ты как? Силы много сегодня у расщелин оставила?

Алька долго молчала, уставившись своими широко открытыми, налитыми диким пламенем глазами в закопченный каменный потолок. Её лицо оставалось бледной, неподвижной маской абсолютного контроля, но пальцы, сжимавшие руку Тука, на мгновение судорожно напряглись.

— Нормально, — хрипло, со свистом выдохнула она, и на её белоснежной щеке на секунду отразился отсвет жара. — На два Выброса вперед угля Науму хватит. Хватит выть, Кег.

Она перевела взгляд на соседнюю половину досок — туда, где три года назад лежал Нупт, сутулый, угрюмый, натянув свой брезентовый капюшон до самого носа. С прелой соломы давно выветрился тот тяжелый, плотный запах дикого леса, чистой стали и горькой болотной мяты, уступив место удушливой портовой извести, дегтю и сырости, но её упрямая память трущобной сироты наотрез отказывалась стирать контуры его плотной фигуры. Для рыжей девчонки эти пустые, закопченные доски по-прежнему оставались нерушимым рубежом её личного, глухого отчаяния.

— Он ведь не мог просто сгинуть, — вдруг тихо, с упрямым детским оскалом прошептала она, и её огненные зрачки пульсировали в такт её рваному дыханию. — Вы видели, как его изумрудная аура аннигилировала фиолетовый рой стрекоз на переправе Заляка? Простые люди так не умеют, у простых людей покров лопается как мыльный пузырь. Мастер Китал говорит, что Еило пережевало Нупта, как пережевывает сотни сирот каждый Выброс... Но Китал не видел его зрачков. Там Истоком веяло. Тяжелым, страшным огнем. Я не верю сухим словам наставника. Этот лесной дикарь еще прожжет себе дорогу обратно к свету, слышите?.. Ты только попробуй сдохнуть там, лесной дикарь...

Кег лишь тяжело вздохнул, утыкаясь носом в грязный брезент, а Тук тихо ворочался в соломе, прислушиваясь к монотонному, тяжелому гулу плотины за стеной. Они засыпали в эту холодную ночь, объединенные этой безумной, упрямой надеждой трущобных сирот.

Так продолжалось день за днём. Безликие, серые будни трущоб сливались в изнурительную, бесконечную вереницу: тяжелые вылазки на обветренное плато, выматывающая работа в каменистых провалах, суровые поручения мастера Китала и тихие, приглушенные вечерние разговоры у остывающего очага деда Наума. Время меняло всё вокруг, наливая мышцы сирот упругой плотностью и заставляя их биологические покровы грубеть от едкой извести кары.

Только Асир всегда оставался точно таким же, каким его впервые привели в подземный коллектор. За все прошедшие три года этот молчаливый ребенок ни разу не разделил скромную похлебку Марты за общим столом и не проронил ни единого слова, упрямо выбирая абсолютное одиночество и леденящую сырость Дальних тоннелей. Он словно застыл вопреки всем суровым законам природы Еило. На вид Асир остался всё тем же хрупким пятилетним мальчиком, чьи утонченные детские черты лица ни на миллиметр не изменились под свинцовым небом трущоб.

Он неподвижно сидел, свернувшись калачиком на голых кремниевых камнях фундамента, прямо на самой границе угасающего изумрудного купола, и из-под рваного брезентового капюшона на копошащихся людей безмолвно смотрели его полностью чёрные глаза. Две глубокие, бездонные чернильные полусферы, начисто лишенные белков и зрачков, тупо и неподвижно вглядывались в темноту, словно этот ребенок не принадлежал текущему ходу времени. Система, выдававшая Киталу скупые, неполные данные о его статусе, по-прежнему слепла перед его сущностью, закрывая ветви развития глухой рябью из глифов бесконечности. Он не рос, его Сила и Живучесть упрямо замерли на жалких единицах, но его пугающее, латентное присутствие заставляло внутренний источник адаптации Альки тревожно замирать каждый раз, когда она проходила мимо его темного угла. Асир оставался живой, нечитаемой аномалией плотины Мирлада, затаившейся в ожидании своего часа.

А глубоко под его босыми детскими ступнями, отделенная миллионами тонн монолитной скальной толщи, белая обжигающая Слеза Истока продолжала свой невидимый труд.

Изумрудный кокон, запертый на самом дне подземного водохранилища, пульсировал всё тяжелее, отзываясь едва уловимым резонансом в гранитных плитах коллектора. Маленькое, полностью переписанное тело Нупта, лишенное былой лесной крепости и налившееся хрустальной, по-аристократически хрупкой белоснежностью, жадно завершало интеграцию первородного мутагена. Его физический каркас окончательно растворился в этой ледяной бездне, превращаясь в чистые энергетические каналы Древней Империи. Изначальный код крови Наследника, игнорируя слепые вычисления Системы наверху, преодолел прежние барьеры и уверенно, тяжело двинулся к критическому рубежу.

Синхронизация с памятью Еило стремительно поползла дальше, отсчитывая последние мгновения перед катастрофой: 16%... 18%...

В последнее время даже мастер Китал изменился, растеряв свое привычное, гранитное хладнокровие. Старый авантюрист стал пугающе нервным, дерганым, словно постоянно находился на невидимом, опасном взводе. Его мутные, покрытые белесой пеленкой от болотного яда глаза больше не оставались холодными, как обсидиановые плиты — в них то и дело вспыхивал латентный, парализующий страх. Китала явно что-то гложило, какая-то глухая, затаенная изнутри тревога, но что именно — никто из сирот не знал. Он часами, до судорог в пальцах, перебирал левой ладонью связки сухой сушеницы, а его наглухо скрытая черной перчаткой правая рука совершала всё более резкие, ломаные и неестественные выгибы под курткой, издавая пугающий внутренний шелест чуждой плоти. Наставник то и дело замирал посреди зала, чутко прислушиваясь не к Выбросам болот, а к какому-то далекому, подземному гулу самой плотины, и его челюсть сжималась до хруста костей. Лагерь чувствовал это нарастающее ментальное напряжение, но лезть с расспросами к своему наставнику никто не решался.

А время безжалостно шло вперед, отсчитывая последние песчинки в часах этого неправильного мира. Миновало уже почти четыре года с момента мнимой смерти Нупта под обсидиановым завалом, четыре долгих года изнурительной, серой эпохи выживания.

Глубоко под каменистыми плитами коллектора, на самой неизведанной глубине подземного хранилища, Слеза Хрустального Истока закипала, доводя алхимическую переплавку Наследника до логического финала. Изумрудный кокон вибрировал на такой пугающе низкой частоте, что Система перед закрытыми глазами Нупта окончательно ослепла, захлебываясь каскадом багровых ошибок вычисления. Его белоснежное, хрустальное тело полностью усвоило первородный мутаген, и Изначальный код крови совершил свой последний, стремительный и сокрушительный толчок, пробивая пограничные рубежи Системы: 19%... 23%... 24%...

P.S. П.С. Дорогие читатели! Новые главы будут выходить раз в неделю или две — по понедельникам или средам. Спасибо, что остаетесь со мной и следите за историей.