Эхом забытых клятв

Пролог

Холод больше не резал до костей — его вытеснила жгучая, пульсирующая боль в боку. Зверь рухнул на снег, чувствуя, как под ним расползается темное пятно, а из пасти вместе с дыханием вырывается кровавая пена. Рана от арбалетного болта, полученная в панике, когда он пытался вырваться из города, теперь диктовала ему последние минуты жизни.

Он чувствовал, что сил больше не осталось, а сознание медленно утекает прочь. Лес стоял безмолвно, будто даже деревья боялись нарушить тишину его последних минут. Высокие ели, отягощенные снежными шапками, застыли, словно стражи, и их ветви тихо поскрипывали на ледяном ветру. Проклятие тянуло зверя в могилу.

«Так вот, как это заканчивается... Не на троне, не в собственной спальне, а в грязи и снегу...» — пронеслось в голове умирающего.

Сквозь ветви деревьев к монстру пробирался лунный свет, рисуя на заснеженной земле причудливые узоры. Только снежинки кружились в воздухе, и каждый их танец казался бесконечно долгим. Воздух был кристально чистым и таким морозным, что каждый вдох обжигал лёгкие. Серебрились сугробы, превращая лес в зачарованное царство. Время здесь словно остановилось — только снег продолжал падать, укрывая землю и зверя своим холодным безмятежным покрывалом.

Он попытался сдвинуться с места, но резкая боль швырнула его обратно в снег. В глазах потемнело, а перед внутренним взором промелькнули обрывки воспоминаний: далёкое детство, смех, тёплые объятия — всё то, что давно исчезло.

Кейн не хотел умирать — не так. Пусть он и стал монстром, пусть его боятся и хотят убить, но он не хотел, чтобы всё закончилось вот так, в тишине, где даже деревья не замечают, что он исчезает.

Глава 1

Кейн

Я помню этот день, словно это было вчера.

Близился вечер. Тренировочный зал был залит приглушенным светом. Здесь я проводил большую часть свободного времени. Зал был мне знаком до последнего скола на деревянных стенах. Мишени, иссеченные стрелами за годы тренировок, хранили память о моих успехах и промахах. Вдоль стены тянулись стойки с оружием — мечи, клинки, тренировочные палки; каждый из них я мог найти с закрытыми глазами. В воздухе висел знакомый запах: дерево, воск, чуть-чуть — старой кожи от ремней и ножен. Пол скрипел в одних и тех же местах — я знал эти точки наизусть и обычно старался наступать на них специально, чтобы слышать знакомый ритм.

Я поправил тетиву. С годами это вошло уже в привычку. Несмотря на огрубевшую кожу, я чувствовал кончиками пальцев шероховатость ее волокон.

Десять стрел ушли одна за другой, почти без паузы, я пытался вытрясти из себя всё лишнее вместе с каждым выстрелом. Остановившись, подошел ближе, вглядываясь в узор из попаданий. Шесть точно в цель, две едва зацепили центр, а последние две вообще ушли в стену за мишенью. Я потёр переносицу, чувствуя, как от напряжения ноет шея, и тяжело вздохнул.

«Опять не идеально», — пронеслось в голове. Отец всегда говорил: «Король не имеет права на «почти». Но сегодня даже «почти» давалось с трудом.

Вдруг с неприятным скрежетом отворилась большая тяжелая дверь, и на пороге появились родители.

— Кейн, нам нужно серьезно поговорить с тобой.

Мать была с ним — ее присутствие было обязательно при каждой ситуации, имеющей серьезный, я бы даже сказал чрезвычайный характер. Поэтому разговор, который даже еще не начался, я знал, не сулил ничего приятного. Но все же в глубине души я надеялся на лучшее.

— Конечно, отец, — я встревоженно осмотрел родителей.

— Присядь. — Вздохнул он. — Разговор не из самых легких.

Я на мгновение так и замер с луком в руках, но затем отложил стрелу и присел. Я всегда был прилежным принцем, не порочил честь семьи и королевства, но отчего-то сердце мое забилось где-то в горле - часто, нервно, будто пыталось вырваться наружу. Я даже попытался вспомнить, не сделал ли чего-то, что могло бы расстроить родителей, но в памяти всплывали самые обычные будни: учеба, тренировки, верховая езда, встречи гостей других земель, баллы. Ничего, что могло бы повлечь за собой страшные последствия, одно из которых — серьезный разговор в присутствии обоих родителей.

В висках и ушах набатом ухала кровь, а ладони вдруг стали невыносимо влажными. Я провел ими вдоль ткани своих брюк, вытирая пот. В голове, словно рой ос, кружились мысли. Они бесцеремонно наскакивали одна на другую, не давая мне ни секунды на то, чтобы сосредоточиться.

Тишина затягивалась. Я невольно поймал взгляд матери — её глаза были полны тревоги, а губы плотно сжаты. Она никогда не умела скрывать свои эмоции, и сейчас её волнение передавалось мне с удвоенной силой. Отец, напротив, старался сохранять спокойствие, но я заметил, как подрагивают его пальцы, сжимающие край одежды.

— Кейн, — снова послышался его голос, — то, что я сейчас скажу, должно остаться здесь. Ты меня понял?

От этих слов все внутренности неприятно скрутило узел — знакомый предвестник тревоги. Это явно было не обычное семейное обсуждение. Это касалось меня одного, и при этом меня никто не собирался спрашивать.

— Хорошо, — кивнул я, несмотря на свое предобморочное состояние. Отец с ранних лет учил меня внешнему хладнокровию, даже если внутри все рушится и трещит по швам — настоящий король, говорил он, не должен идти на поводу у эмоций.

— Тебе совсем скоро исполнится восемнадцать. С наступлением совершеннолетия твоя жизнь больше не будет такой, какая она сейчас.

Серьезно? Все это было увертюрой к моему взрослению?

Я провел рукой по волосам и нервно усмехнулся.

— Отец... — облегченно выдохнул я. — Я понимаю, что вы с мамой очень, — я сделал акцент на этом слове, — взволнованы перед таким важным событием, но я готов стать взрослым. Честно.

— Если бы я вел разговор к этому, Кейн, но, к моему большому сожалению, нет. — Он все еще был серьезен. Его лицо, обычно исполненное сдержанного достоинства, сейчас искажала глубокая, выжженная годами тревога. Кажется, у него даже прибавилась пара седых прядей на висках — они блестели, как тонкие серебряные нити, резко выделяясь на фоне темных волос. Мать молча стояла рядом с ним. На ней тоже не было лица. — Наш род носит страшное проклятие, доставшееся нам от предков. — Голос прозвучал глухо, почти безжизненно, и от этого тона слова показались ещё тяжелее, осязаемее. Он ссутулился — королевская осанка, всегда служившая примером для всех нас, теперь исчезла. Спина согнулась, словно на его плечах лежал невидимый груз, веками копившийся и ставший невыносимым. Отец медленно подошёл ко мне, остановился в шаге, заглянул в глаза — и по моей спине пробежал ощутимый холодок, будто кто-то коснулся кожи ледяными пальцами. — В пылу гнева, а может, и под влиянием страха, один из наших предков, Фольк, совершил ошибку. Ее последствия ложатся тяжелым бременем на наш род уже многие годы. — Отец сделал паузу и провёл ладонью по щетине, словно пытаясь собраться с силами, и продолжил: — Он приказал сжечь ведьму, которая, по его мнению, несет в себе опасность для всех горожан. — Отец замолчал на мгновение, взгляд его устремился куда‑то вдаль, будто он видел перед собой картины давно минувших дней: площадь, толпу, дрожащее пламя костра… — Фольк верил, что поступает правильно, но не знал, что ведьма эта была одной из хранительниц древнего рода, связанного с могущественными колдовскими силами. После смерти, ее сестры наслали на него проклятие, которое гласило, что все, кто родятся под новой луной, будут обречены на жизнь в оковах монстра.

Отец снова посмотрел на меня — в его глазах читалась глубокая печаль, смешанная с чем‑то ещё: виной? страхом? Он медленно выдохнул, сжал кулаки, будто готовясь нанести главный удар, и произнёс:

— Кейн, — меня пробил озноб, волоски на руках встали дыбом, а сердце пропустило удар. Я не желал слышать продолжения, но слова уже сорвались с его губ, врезаясь в сознание, как раскалённый нож, — ты — ребёнок, рождённый под новой луной.

«Это шутка. Или сон». Я ждал, что отец сейчас рассмеется и скажет, что это проверка на хладнокровие. Даже попытался улыбнуться, чтобы подтолкнуть его к этому. Но лицо его оставалось таким же тяжёлым, будто каждое слово давалось как удар кувалдой.

Комната вдруг показалась мне слишком тесной. Стены словно начали сдвигаться к центру, воздух стал густым и тяжелым. Я попытался вдохнуть глубже, но грудь сдавило так, что стало еще труднее дышать. В ушах зазвучал отдаленный гул, заглушающий все остальные звуки. Всё, что я знал о себе, о своей жизни, о своём будущем — всё это в одно мгновение перевернулось с ног на голову. Всю свою жизнь я не был принцем, я был проклятым монстром…

Глава 2

Кейн

В этот момент все вокруг меня словно замерло. Секунды начали казаться вечностью. Я так сильно сжал кулаки, что костяшки побелели, а ногти болезненно впились в ладони. Поверить в сказанное было практически невозможно, но я почему-то верил каждому слову отца. День рождения — это, конечно, пора подарков и сюрпризов, но конкретно этот ничуть не радовал.

Сколько времени я сверлил взглядом отца? Час? Два? Три? Время окончательно остановилось, а вместе с ним и мое сердце.

Почему я должен отвечать за чужие ошибки прошлого? Почему именно мне достались оковы монстра, о которых гласило проклятие? Почему именно я был рожден под новой луной, а не кто-то другой? Я поднялся на ноги.

Будто чувствуя мою нарастающую тревогу, отец быстрым шагом сократил между нами расстояние до минимума и обнял меня, крепко прижав к груди.

— Я обещаю тебе, сын, что мы со всем справимся. Мы не оставим тебя одного.

Больше всего меня пугало то, что родители словно смирились с этим проклятием, как и остальные предки, жившие в разные времена. Как и остальные его жертвы.

— Что со мной будет? — тихо спросил я. Мой голос осип, во рту от нервов стало совсем сухо. — Что за оковы монстра?

— Согласно рукописям сказано: каждое новолуние и полнолуние проклятый обращается в огромного зверя, похожего на волка. И самое страшное, что в эти часы жертва проклятия не отдает отчета своим действиям. Разум зверя целиком и полностью обволакивает человеческий и, пока не наступит утро, монстр опасен и агрессивен. Из-за этого погибли многие…

Оказывается, что ровно до этого момента я даже не знал настоящего значения слова «шок», потому что весь спектр эмоций, который я испытывал когда-либо до сегодняшнего дня, был сущим пустяком.

Отец отстранил меня от своей груди и положил тяжелую руку на плечо.

— Мне очень жаль, что тебе приходится слышать эти слова, Кейн, но я даю тебе слово, что мы не просто будем рядом, но и постараемся отыскать способ, чтобы снять это проклятие, ведь… — он снова замолчал, а в горле у меня образовался новый ком.

— Отец?...

Я видел, как он почти не дышит. Взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы этого тренировочного зала, будто бы он в последний раз видел мое будущее, которое теперь рассыпалось в прах.

— Кейн… Прежде, чем услышать главное, знай: я лично искал годами способ снять проклятие. Ты — мой наследник по крови и праву, и ты это знаешь, но, пока ты несешь это бремя, пока проклятие не будет снято, ты не сможешь взойти на престол и занять мое место.

Последние слова поразили меня подобно лезвию самого острого в мире меча. Я словно проиграл поединок, в котором у меня не было ни малейшего шанса одержать победу. Сделав шаг назад, я пошатнулся, чуть не рухнув вниз. На мгновение все вокруг меня в этой комнате и далеко за ее пределами потеряло краски и всякий смысл, а отец и мать стали лишь размытыми силуэтами. Пришло понимание того, что все, к чему меня подготавливали и учили с детства и по сей день, оказалось простой бессмыслицей. Гнев сменился острой болью где-то в груди.

Я отвернулся к большому, вытянутому практически до самого пола, окну, с трудом сдерживая дрожь во всем теле, но, кажется, плечи меня выдавали. Предатели. Внутри что-то окончательно оборвалось — рухнула опора, на которой держалось все мое существование.

Прижав ладонь к груди, словно пытаясь унять боль, я смотрел на город свысока.

Королевство раскинулось внизу, как карта, которую кто‑то небрежно смял и снова расправил. Теперь его затягивали тяжёлые тёмные тучи — они ползли с горизонта, густые и зловещие, заслоняя последние лучи солнца своей чернотой. Небо из лазурного превращалось в свинцово‑серое, и даже далекие шпили королевского дворца, обычно сверкающие в свете дня, потускнели, будто угасли.

На улицах закипала суета. Торговцы спешили убрать свой товар под полотнища и увезти его с открытого пространства, во дворах женщины зазывали играющих детей домой, снимая с бельевых веревок постиранные вещи. По улицам быстрым шагом сновали люди, старающиеся как можно скорее добраться до надежного от дождя укрытия .

Первым, кого накрыла тень от туч, был густой лес, стелющийся ковром за пределами города. Высокие вековые сосны тянулись своими макушками к тьме в небесах, цепляли ее, прятались где-то внутри нее. Наверное, чтобы не видеть того ужаса, который вот-вот должен был начаться.

— Почему я? — в моем голосе читалась детская обида. — Значит все было напрасно? — я не мог совладать со всеми эмоциями, сменяющимися одна за другой, и растущими в геометрической прогрессии. — Все, к чему я шел, оказалось совершенно ненужным мне из-за чертового проклятия? Из-за чертового тупицы Фолька? — прежде я с большим уважением относился ко всем нашим родственникам, тем более умершим, но сейчас за меня говорил гнев.

А потом я вдруг понял, что не просто не надену корону… У меня не будет своей собственной семьи, детей. Не будет никого, кроме родителей, кто смог бы дарить мне любовь и получать ее взамен с моей стороны. Любые проявления тепла, симпатии и нежности теперь стали запретом для меня. Отныне моей участью стало расстояние от каждого человека во избежание привязанности, ведь тот, кто подойдет слишком близко ко мне, пострадает первым.

Боль прибавлялась словно вода на тонущем корабле. Она заполняла всего меня изнутри и одновременно была похожа на бездонную пропасть, в которую мне было суждено упасть, чтобы умереть. Я вспомним сказки, где главные герои побеждали зло силой любви. Но в моем случае любовь — не спасение, а самая настоящая угроза.

В окна забарабанил дождь. Одни капли скользили по стеклу стремительно, почти отвесно, другие — медленно, будто нехотя, задерживаясь на мгновение на одном месте, прежде чем продолжить свой путь. Они сталкивались друг с другом, сливались в более крупные струйки, вновь разделялись — и всё это напоминало мне слезы. Казалось, что сама погода плачет вместо меня, выплескивая наружу то, что я так упорно сдерживал внутри в этот момент.

— А что случалось с теми… кто рождался под новой луной до меня? — мой голос все еще звучал хрипло, будто я не говорил несколько дней. Я прокашлялся.

Отец переглянулся с матерью. Та опустила глаза, а он тяжело вздохнул:

— Их держали в изоляции. В дальних башнях замка. Некоторые сходили с ума ещё в юности, не в силах совладать с… изменениями. Другие пытались бежать, но проклятие не отпускало далеко от родных земель. Лишь единицы научились контролировать это. И каждый раз это было мучительно. — От этих слов все мои мышцы окаменели от напряжения. Отец, увидев испуг на моем лице, тут же поспешил меня успокоить. — Мы не будем держать тебя в изоляции, Кейн. Только в момент превращения в зверя, чтобы ты не навредил ни нам, ни себе в первую очередь. Все остальное время ты будешь жить на свободе, как и жил до этой новости. — Он подошел к тому же окну и остановился. — Видишь ту башню, к которой я просил не приближаться? — спросил отец. — Все это время я врал тебе, что она разрушена и что там совершенно ничего нет…

— Я буду там… — я сделал вывод самостоятельно. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться. — Когда это начнется? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Эти… изменения. Они внезапны?

— Обычно в течение года после восемнадцатилетия, — тихо ответила мать. Она умела непринужденно подключиться к разговору. Даже в такой момент. — Но у каждого по‑разному. У твоего прадеда первые признаки появились через месяц, — она подошла ближе следом за мужем и встала по другую сторону от него.

— А нельзя это… остановить? Хоть как‑то? Найти тех ведьм, поговорить с ними…

Отец покачал головой:

— Нет, Кейн. Пока мы ничего не смогли найти. И ведьмы те уже давно умерли… Это ведь просто колдуньи, а не бессмертные существа, несмотря на то, что им были подвластны невероятной мощи силы. Прости меня.

— Ты не виноват, пап… — я очень редко обращался к нему вот так, простым словом… Но сейчас это было нужно. И не только мне.

Когда родители скрылись за дверью, я остался стоять в пустом зале. Ноги были словно набитыми ватой и совершенно не слушались, продолжая удерживать меня напротив окна. Я впервые не хотел становиться на год старше. Как заставить время остановиться навсегда? Хотя бы для одного человека. Для меня.

* * *

Несмотря на то, что пора моего совершеннолетия обрела начало поры печальных проблем для нашей семьи, родители все равно устроили бал. Они не желали прерывать традиций, чтобы не вызвать волнения у горожан. К тому же столь резкое изменение в поведении королевской семьи вызвало бы еще и волну интереса, который поджигал головы некоторых храбрых авантюристов копать до самых правдивых причин сложившихся обстоятельств. Никому из нас это не было нужно. Поэтому сегодня был вечер приема гостей в честь моего дня рождения.

Не обошлось и без королевских семей из чужих стран, которые приезжали с дорогими подарками и своими дочерьми, желая поскорее познакомить их со мной. Ведь для всех них было важно одно — сотрудничество на основе брака детей из двух разных королевств, которое открывало для обеих сторон большие возможности.

И какими бы красивыми не были эти девушки, я ни одной не был заинтересован по-настоящему. Даже проклятие не было этому причиной. Мне всегда казалось, что они словно расписные фарфоровые куклы: красивые снаружи и совершенно пустые внутри. Их улыбки были выверенными, словно отрепетированными перед зеркалом сотни раз, а разговоры — будто взятыми из одного и того же учебника придворного этикета. Ни искры неподдельного чувства заинтересованности, ни проблеска живой мысли — лишь безупречная оболочка, созданная для выгодного союза. Каждая из них умела склонить голову с подобающей грацией, бросить томный взгляд и произнести учтивые фразы — всё как по нотам. Они блистали драгоценностями, говорили о поэзии и добродетели, восхищались дворцом и моими манерами — и всё это с одинаковой, чуть отстраненной выученной любезностью. От каждой мысли об этих принцессах мне становилось горько и тошно, и интерес угасал ещё до первого танца.

Подойдя к Аврааму, я облокотился об одну из колонн зала. Мой верный слуга и самый близкий друг по совместительству стоял в своей безупречно выглаженной одежде.

Авраам был старше меня на пятнадцать лет и был со мной с момента, когда мне пришлось открыть свой первый учебник. Мама тоже была рядом, но у нее, как у женщины, занимавшей трон рядом с отцом, было полно своей королевской суеты. Поэтому родители наняли Авраама. Он помогал мне во всем: писать, читать, считать, пользоваться мечом, луком. Во всех важных моментах моей жизни на фоне всегда присутствовал этот человек. А потом мы перешли на более близкие и неформальные отношения, несмотря на недовольство отца, который считал это неправильным. Мы с Авраамом стали близкими друзьями, но в первую очередь он был для меня наставником, к которому я всегда был готов прислушаться. Я не считал его слугой, но он был верен мне и всегда был готов помочь.

— Мрак…

— Вижу, бал тебя не радует , — усмехнулся Авраам, мельком осмотрев меня боковым зрением.

— Ты видел их? Очередные куколки, — ответил я, пока рассматривал принцесс в пышных платьях. — Их будто сделали под копирку. Одна похожа на вторую, вторая - на третью… Ничего индивидуального. Они даже одинаково любезничают со мной, — я снова посмотрел на Авраама. — Словно кошмар наяву.

— Думаю, юному принцу не помешает вечерняя прогулка, — сощурился Авраам и улыбнулся уголком губ — он как никто другой знал, что мне нужно.

— Думаю, ты прав, — я впервые за вечер искренне улыбнулся и скрылся в тени колонны, покинув шумный зал.

Вечерняя прохлада, мягкая и ласковая, словно шёлковый платок, бережно окутала меня, стоило только выйти на улицу. Воздух, ещё не успевший остыть до ночной свежести, уже нёс в себе обещание покоя — и с первым же вдохом в легкие ворвалась волна упоительной свежести. Это был аромат цветов, которыми, казалось, украсили целые кварталы — специально в мою честь.

Нежные, едва уловимые ноты переплетались между собой: где‑то слышалась лёгкая горчинка лаванды, где‑то — сладковатая волна пионов, а где‑то пробивался тонкий, хрустальный аккорд полевых цветов. Этот букет был настолько непринужденным и естественным, что глаза невольно закрывались сами собой, позволяя насладиться каждым мгновением.

Я сделал первый шаг, осторожно ступая на вымощенную серым камнем улицу. Вдоль фасадов домов, висели растяжки с яркими флажками. Они трепетали на лёгком ветру, будто живые: красные — как спелые вишни, синие — глубокие, как летнее небо, жёлтые — солнечные, почти осязаемо тёплые. Дети обожали эти флажки — я помнил, как они бегали под ними, смеясь и пытаясь поймать разноцветные лоскутки, которые, казалось, вот‑вот сорвутся и улетят, как бабочки. И правда, эти простые украшения дарили какую‑то почти ощутимую радость — она витала в воздухе, смешиваясь с цветочным ароматом и вечерней прохладой.

Я невольно засмотрелся на эту игру цвета, продолжая медленно шагать, погружённый в свои мысли. Взгляд скользил по рядам флажков, отмечая, как один оттенок плавно перетекает в другой, как ветер играет с тканью, создавая причудливые волны… И в тот самый момент, когда я полностью растворился в этом умиротворяющем зрелище, я внезапно врезался во что‑то твёрдое.

Резко очнувшись, я опустил взгляд и увидел перед собой девушку в черном плаще. Она едва удержала охапку свежесрезанных трав, которую прижимала к груди, — стебли в её руках качнулись, рассыпая по воздуху тонкий травяной аромат.

— Прошу меня простить, — невольно улыбнулся я, засмотревшись на белокурые пряди её волос. Они были точно снег или дымка утреннего тумана. Как такое возможно?

Её взгляд скользнул чуть в сторону, будто она прислушивалась к чему-то, чего не слышал я.

— Будьте осмотрительны, молодой человек, — проговорила она легко, почти непринужденно. — Иначе в следующий раз на вашем пути могу оказаться не я, а край какой-нибудь пропасти.

Голос её прозвучал так, словно доносился издалека, и эхом отдавался в моей голове. Не дожидаясь ответа, незнакомка медленно повернулась и пошла вниз по улице. С каждым ее шагом темнота наступающей ночи будто сгущалась вокруг нее, пока она не растворилась в сумраке, словно её и не было.

— Постойте! — выкрикнул я и, не раздумывая, бросился за ней. Мои шаги гулко отдавались по мостовой, но, добежав до того места, где она свернула, я резко остановился. Улица была пуста. Ни следа, ни шороха, ни белоснежной макушки волос. Только холодный ветер шевелил опавшие лепестки у моих ног.

Сердце колотилось где-то в горле. Я обвел взглядом пустынную улицу и тихо, почти беззвучно ударил себя по лбу. Дурак.

Глава 3

Эриса

Палец скользнул по узорным виточкам маминого почерка — таким родным, что на мгновение стало больно. На полях она всегда оставляла крошечные пометки: «для сердца», «от бессонницы», «если глаза слезятся».

Я собиралась пойти туда, куда мы ходили вместе: на городскую площадь, к приезжим торговцам. Не ради редких трав, а ради того, чтобы хоть на час почувствовать, что она где-то рядом.

И пусть я не помнила её лица — я помнила запах мяты и полыни, помнила, как она тихо напевала, перетирая сухие листья между ладоней. Этого было достаточно для первого шага за порог.

Я провела пальцем по строчке с датой и улыбнулась одними губами. Мама годами вела этот учёт, вписывая числа мелким ажурным почерком. «Никогда не бери товар у первого встречного торговца», — будто снова прозвучал её голос.

Сегодня как раз был подходящий день. Праздник в честь дня рождения принца. Говорили, ему должно исполниться восемнадцать. Я никогда не видела ни принца, ни королеву. Только короля — однажды, когда он проезжал по улице, весь рынок замер, будто каждый боялся даже дышать.

Я долго сидела на пороге дома, рассматривая деревья в цветах утреннего солнца. Лучи то и дело пробивались через густые ветви, прятались между листьями, струились сквозь зеленые и едва пожухшие иголочки. Утренний воздух приятно холодил кончики пальцев, заставляя меня время от времени потирать ладони друг об друга.

Мама многому меня научила, что знала сама. Как сварить любое лекарство, как собрать правильно травы, как хранить семена и засушивать цветки. Она рассказывала мне о том, чем может быть полезен каждый новый сезон года для меня, как для травницы. Многое мне запомнилось из ее рассказов, но жаль, что не она сама.

Мы столько времени провели с ней вместе, но отчего-то я совершенно не помню ее лица. Когда я пытаюсь вспомнить хоть самую малость, что-то вечно его скрывает: то букет свежих маков, то яркая ткань платка, то книга... Выходит, что я — плохая дочь, раз не могу вспомнить, как выглядела моя родная мать.

Ее не стало около восьми лет назад. Тогда мне было десять.

Единственное, что я помню, как тетушка забрала меня к себе. Она просто взяла меня за руку и по дороге бросила будто между делом: «Мамы больше нет». И ни слова больше. Ни про то, какой она была, ни про то, почему всё так вышло. И до сих пор — ничего. Я жила у неё, пока не поняла, что снова смогу дышать в нашем с мамой доме. Сначала тетушка приходила каждую неделю, потом всё реже, а теперь я и не вспомню, когда мы виделись в последний раз.

Но злости не было. Как можно злиться на человека, который столько раз вытаскивал тебя из беды, даже когда ты сама туда лезла? Как тогда, с тем злосчастным репейником…

* * *

— Эриса, боже правый... — Риада усадила меня на табурет и взяла в руки гребень из морской ракушки. Она долго осматривала мои волосы, пытаясь понять, с какой стороны ей лучше к ним подступиться. Я же, как сейчас помню, сидела спиной к ней с надутыми как два шара щеками, покрасневшими от давления — так сильно я дулась на нее. И ведь было за что.

Гуляя недалеко от её дома, я наткнулась на целый куст репейника — и сердце у меня подпрыгнуло. Для травницы это не сорняк, а настоящая сокровищница: листья и корень — редкая удача. Я даже не успела подумать. Просто шагнула к кусту, забыв про всё на свете: про мамины наставления, про свои длинные волосы… А потом поняла, что влипла. Плоды вцепились намертво в мои пряди, и чем сильнее я дергалась, тем крепче они держали меня. Так я и застряла там до самой ночи, пока тётушка не вернулась домой.

— Это повезло тебе еще, что я опять не ушла на несколько дней, — все наговаривала она, чтобы навести на меня ещё большей жути за мой, как она сказала, необдуманный поступок. — Вот и что бы ты тогда делала, м? Эриса?

А я все это время сидела и думала о том, как бы вернуться к этому репейнику да так, чтобы снова не выхватить от Риады за мое упрямство. Ну и остаться с волосами, которые она, к большому счастью, все же смогла вычесать.

* * *

Я шла по знакомой тропе и машинально отмечала, что уже можно собирать: на поляне кивали головками ромашки, чуть дальше, в тени, раскинулся зеленый папоротник, а у кромки леса темнели листья крапивы — всё это я могла набрать по дороге, не сходя с пути.

«Мята любит влажные места», — будто шепнула мама, и я свернула к ручью. Там, у самой воды, и правда прятались свежие побеги.

Но эвкалипт и фиалку тут не найти. Эти травы не росли в наших краях — их привозили только караваны, и только в определенные дни. Именно поэтому я держала в кармане мамину книжку: без неё я бы вечно гадала, когда торговцы появятся в городе.

«Здесь будь осторожна, дорогая», — продолжал звучать голос мамы. Я задержалась на одном из камней, и вода лизнула подолы платья и плаща. — «Не стой долго, Эриса, упадешь еще», — этот родной упрек звучал чётче шума воды, — и я торопливо шагнула дальше.

Помню, как в первый раз переходила с ней через эту реку по камням, спинки которых, словно черепашьи панцири, поблескивали на поверхности. Большую часть времени река была спокойной, сквозь ее прозрачную воду было видно, как к берегу подплывают любопытные рыбки. Они были такими осторожными, а их чешуйки переливались в лучах солнца.

Перебравшись на другой берег, я выпрямилась и пошла дальше. Деревья впереди редели, и над ними всё яснее проступали башни королевского замка — они тянулись вверх, будто хотели дотянуться до облаков.

Улицы сегодня были украшены по-особенному щедро... Гирлянды цветов заполняли свежестью все пространство. Их лепестки тихо осыпались, словно приглашая каждого задержаться хоть на минуту.

Совсем рядом смеялись две девочки. Они были одинаково одеты: русые косы, светлые платья с воротничками, ленты в волосах. Сестрёнки собирали лепестки в льняной платочек, а потом сыпали их друг другу над головой и хохотали.

На секунду я замерла, глядя на них. Интересно, какими были отношения у мамы с Риадой? Почему они никогда не говорили друг о друге? Эти вопросы я тут же отогнала прочь, сосредоточившись на своем пути.

— Эриса! Давненько я тебя здесь не видела, — послышался знакомый голос. Я настолько была увлечена рассматриванием украшений, что не заметила, как оказалась на подходе к рыночной площади. Повсюду были палатки и телеги торговцев, заваленные самым разным товаром: от обычных овощей, до невиданных ранее сокровищ.

Обернувшись на голос, мой взор упал на знакомую палатку с сушеными специями. Марта — хозяйка палатки — помахала мне рукой, привлекая к себе внимание.

— Добрый день, — я с улыбкой поспешила к ней.

— Добрый, Эриса, добрый! Чего это ты с пустыми руками-то? — удивилась женщина и уперла руки в бока, с прищуром посмотрев на меня, отчего я не выдержала и тихо рассмеялась.

— Я сегодня за мелкой добычей, все остальное пока еще есть. Не подскажете, у кого тут можно найти хороший эвкалипт сегодня?

— О-о, эвкалипт… — задумчиво протянула Марта, а после посмотрела по сторонам. — Обернись, — я обернулась, — видишь телегу, возле которой стоит высокий мужчина в шляпе? — я кивнула. — Тебе к нему. В этом году у него много покупателей, и еще никто не жаловался на качество товара. Не знаю, есть ли у него то, что тебе нужно, но, думаю, стоит спросить.

— Спасибо, — коротко поблагодарив Марту, я зашагала в указанном направлении.

И вдруг меня накрыло воспоминанием: мама тоже всегда подходила к палатке Марты первой.

«У неё специи честные, без лишней пыли», — говорила она, щурясь от солнца, и кивала Марте так, будто они понимали друг друга без слов. Мы шли дальше, и мама тихо подсказывала: «Смотри на руки торговца. Если он прячет ладони — не бери. Если смотрит в глаза — можно спросить».

Мужчина в шляпе находился недалеко от своего товара. И правильно, ведь как раз в такой суматохе и происходили кражи: мелкие и крупные. За воришками только глаз да глаз, поэтому каждый торговец старался не отходить далеко от своего места.

Марта дала мне верную наводку, и спустя несколько минут я вернулась к ней с плотной связкой эвкалипта.

Держа в руках веточки, я вдруг вспомнила, как мама учила меня выбирать травы: «Смотри не на красоту пучка, а на запах. Если запах резкий и чистый — он хороший. Если прячется за дымом и специями — брать не стоит». Я поднесла веточки к лицу, вдохнула — и улыбнулась. Этот запах был чистым.

«Ты всё помнишь», — будто шепнула мама. И на этот раз мне не стало больно. На этот раз мне стало спокойно.

— Потом поведаешь мне, как тебе эвкалипт — тоже приглядываюсь к его телеге.

— Да уж, — я вновь обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на мужчину. — Даже пожалела, что не взяла корзины — глаза буквально разбегались от изобилия трав и сухоцветов. Но он мне дал слово, что приезжает сюда не в последний раз. Очень надеюсь, что застану его до своей кончины, — я снова издала смешок.

Марта цокнула языком.

Но правда есть правда. Некоторые торговцы находили рынки крупнее, где были места гораздо прибыльнее, чем те, в которых они останавливались раньше. И, конечно, они больше не возвращались сюда, либо становились очень редкими гостями. Поэтому мне оставалось только надеяться на лучшее.

Несмотря на то, что эвкалипт был найден, я не торопилась уходить — и так слишком много времени провожу дома в гордом одиночестве. А тут такой замечательный праздник.

Попрощавшись с Мартой, я покинула рынок и отправилась дальше. На большой площади, где было еще больше людей, была сооружена сцена. На ней выступали шуты в разноцветных костюмах: они ездили на одном колесе, играли на дудках и показывали фокусы. Внизу сцены столпились дети и взрослые, с улыбками наблюдая наблюдая за уличными артистами.

Подойдя окраине города, где начиналось море, я взглянула на длинный мост над водой, ведущий к самому замку. Вдали со всех сторон к нему спешили корабли — каждый отличался своим строением, изображением на парусах, количеством мачт. Мимо проехала карета, направляясь к большим воротам. Сейчас они были закрыты, но карету вежливо впустили.

Целый день я слышала перешептывания разных девиц о том, как они мечтают познакомиться с принцем. Каждая была уверена, что именно она понравится молодому наследнику. Неужели они и правда рассчитывали на подобное?

Солнце опускалось все ниже, нагоняя сумерки. На улицах начали зажигать свечи. Пора возвращаться домой.

Невольно засмотревшись на танцующее пламя свечи, я почувствовала удар в спину, от которого вот-вот упала бы. Непринужденное извинение не выбило меня из колеи, но заставило на долю секунды растеряться. Я не сообразила, что именно бросила в ответ незнакомцу. Он стоял и… рассматривал меня с ног до головы. А когда потерял бдительность, я постаралась скрыться в темноте улицы.

Его шаги эхом доносились до меня.

«В темное время суток опасно, Эриса», — услышала я вновь голос мамы.

Глава 4

Кейн

Каждый день я проживал в бесконечном ожидании, из-за которого время невыносимо тянулось. Я ловил себя на том, что часами хожу из угла в угол или таращусь в пустоту перед собой.

В какой-то момент я даже попытался внушить себе, что мне все же не перепало родовое проклятие, пока не наступила та ночь.

Я не мог оторвать взгляда от луны. Она неумолимо ползла вверх, и с каждым её шагом внутри что-то сжималось. Ещё недавно она была тонким лезвием, почти безобидным серпом, а теперь стала полной, огромной, тяжёлой, и ее свет залил все пространство. Я был уверен, что и сегодня все пройдет гладко, но, чем ближе была ночь, тем сильнее кричало мое нутро. Все началось с тремора в руках, затем подключилось и сердце — схватило настолько сильный ритм, что ткань рубашки мелко подрагивала на моей груди. Кровь приливала к голове, ноги не слушались. Я не был знатоком по вопросам проклятий, но чувства, которые я испытал в тот день, были явными предвестниками чего-то жуткого, разрушительного.

И все это оказалось столь ничтожным по сравнению с внутренним чувством тревоги, медленно перерастающим в настоящую панику — будто само мое тело ощущало, как теряет всякий контроль над собой.

Отец отвел меня к башне.

Прежде, чем войти внутрь, я поднял голову — она была самой высокой из всех в замке — еще совсем немного, и дотянулась бы до самой луны, из-за которой мне сейчас приходилось прятаться.

Внутри расположилась узкая лестница. Она облизывала своими деревянными ступенями-языками серые стены башни по кругу до самого верха.

Отец щелкнул ключом в замочной скважине, и массивная дверь из проржавевших крепких прутьев отозвалась неприятным скрежетом по каменному полу. Здесь не было сыро — воздух поступал через решетки в двери и оконном проеме, из-за чего здесь было ужасно холодно.

Жуткий вид оков, намертво прибитых к стене оказался отдельным кошмаром наяву. Стена вокруг оков хранила на себе грубые следы больших когтей… На полу я заметил мелкую крошку камня.

— Настолько сильные? — мой пульс участился от собственного вопроса.

— Да, — отец кивнул в сторону двери. — Поэтому здесь не только оковы, но и решетки.

— Башню выбрали самую высокую тоже не просто так?

— Представь, Кейн, какие последствия пришлось бы разгребать, если бы люди услышали, что в замке происходят ужасные вещи? Я даже представить боюсь, какие звуки ты будешь издавать в образе… — отец прикусил губу.

— Чудовища, — закончил я.

Отец приковал обе мои ноги к цепям. Металл впивался в кожу, оставляя следы, которые будут напоминать мне о том, кем я стал.

— Придется бороться с его инстинктами всю ночь. Приготовься к тому, что он не даст тебе выспаться, — его голос дрогнул.

Цепи натянулись и тихо звякнули. Этот звук начал раздражать меня с первых же минут — словно насмешка над любой попыткой пошевелиться. Я тут же занял место на полу, но и принять удобную позу из-за них тоже не выдалось. Отец подошел ближе и прикоснулся к моим волосам, стараясь хоть как-то передать свою поддержку.

— Тебе нужно идти, — произнес я в полголоса. — Не знаю, как скоро это начнется, но не хочу, чтобы ты пострадал.

Я видел в его глазах застывшие слезы. Они были похожи на льдинки. Никто из родителей не сможет смириться с собственной беспомощностью в отношении своего ребенка.

Отец смотрел на меня так, будто мысленно корил себя за эту безысходность и одновременно просил у меня прощения.

— Пап… — повторил я, стараясь вывести его из транса пожирающей печали.

И он ушел.

Когда я остался один на один со своими мыслями, я почувствовал резкий запах ржавого металла, исходящий со стороны окна. Его прутья были в более печальном состоянии, чем прутья двери. Думаю, все дело в осадках, которые веками попадали на их поверхность. Вместе с ним к моим ноздрям пробился хвойный запах.

«Лес…» — пронеслось в моей голове. Такой сильный запах хвои встречался только там…

* * *

— Держи поводья крепче, — скомандовал негромко отец, показывая на личном примере, как захватить ремень в руке. — Отсюда вижу, что держишь слабо. Будь увереннее. Спину выпрями, плечи расправь.

— Но мы ведь на охоте, — сконфуженно ответил я, не понимая, почему даже среди деревьев в лесу я должен придерживаться правил и следить за осанкой.

— Не важно, где ты находишься, Кейн, в городе или в лесу, на глазах у людей или нет. Ты всегда должен выглядеть достойно, — отрезал отец.

Я перевел взгляд на тропу, по которой мы передвигались верхом на лошадях. Те шли размеренно, ударяя подковами о попадающиеся время от времени небольшие камни. Некоторые из деревьев из-за тяжелых крон склонялись к центру в виде арки, создавая зеленый коридор. Признаться, выглядело это волшебно. Словно, пройдя через ту арку, мы должны были оказаться в сказочном лесу с троллями, эльфами и феями.

Но вместо зачарованной части леса, мы оказались у крутого склона. Протоптанная охотниками и отчаянными скитальцами дорожка уходила вниз более резко, отчего я даже дернул поводья на себя, остановившись.

— Я не думал, что мы будем охотиться здесь… — я нервно сглотнул и посмотрел на отца.

— Слишком просто, Кейн. Я хочу, чтобы ты смог по-настоящему почувствовать свой лук, — бросил отец и продолжил путь уже впереди меня. — Тем более, что ты уже готов к серьезной работе.

Это была моя первая охота. Раньше мы тренировались на мишенях, яблоках, специальных чучелах, никогда не выезжая за пределы королевства.

Я надеялся, что сегодня мы убьем мелкую дичь, но слова отца перечеркнули все мои ожидания. Как только мы спустились ниже, белесая почва под копытами стала более легкой и рыхлой, словно земля была покрыта слоем пепла. За нами вереницей тянулись глубокие следы. Запах хвои здесь становился густым, почти удушающим. Было тихо.

— Прохладно… — решил озвучить я свои мысли.

— Здесь всегда так: за склоном ветер стихает, и ель берёт своё. Смотри, как густо растут деревья, — указал отец, — даже свет пробивается с большим трудом.

Он остановился и ловко спрыгнул на землю, твердо встав на ноги, а после осмотрелся.

— Идем, Кейн. Дальше пешком.

Я крепко затянул вожжи у ствола дерева, следуя указаниям отца, а после двинулся за ним.

— Видишь разрытую землю? — я наблюдал за тем, как он опускается на корточки и проводит пальцами по разрыхлости, будто пытаясь определить, как давно она сделана. Ощущение было таким, словно кто-то вгрызался зубами в землю. — Этот зверь роет почву в поисках корней и желудей, — отец с улыбкой посмотрел на меня, проверяя догадался ли я по его подсказкам, на кого мы прибыли поохотиться.

Я застыл в ужасе и даже немного отступил назад.

— Вепрь… — произнес я как можно тише — мне казалось, что он, услышав мой голос, вынырнет из ближайшего кустарника.

— Он самый, сын. Первая подсказка на пути к нему — земля. Затем нужно искать следы от копыт, потертости на деревьях — они трутся о стволы, чтобы сбросить старую шерсть и отпугнуть паразитов, но … — отец сделал небольшую паузу, — если кора ободрана высоко — зверь крупный.

Он осмотрел деревья поблизости, остановившись у одного из них.

— Нам попался не самый большой. Вероятно, еще совсем молодой.

— Он здесь? — ужаснулся я.

— Нет, но далеко не ушел.

Наш путь занял еще каких-то две-три мили и вот мы стояли у зарослей ельника. Зверь, которого я увидел сразу, вызвал у меня волну мурашек от затылка до самых пяток… В этой полутьме вепрь казался частью леса — черным сгустком, который почти сливался со стволами. Он стоял у небольшого ручья, издавая хрюкающие звуки.

Отец достал свой охотничий лук и взглядом указал на мой за спиной.

— Будем стрелять вместе, — он говорил настолько тихо, что я почти не слышал. — У вепря мощная защита из мышц на груди, поэтому целиться нужно под лопатку. Либо в шею. Кейн, здесь важна меткость и уверенная рука, — заметив мой вопросительный взгляд, отец продолжил, — раненый вепрь — самый опасный. Даже с серьёзным ранением он способен пробежать сотни метров и броситься в атаку. Его ярость и выносливость делают его смертельно опасным противником.

От этих слов меня сковал настоящий ужас. А вот на лице отца не дрогнул ни один мускул. Он не спешил, будто слился с тишиной леса, и когда вепрь повернулся боком, быстро скомандовал стрелять.

Оба лука отозвались сухим щелчком тетивы. Зверь завизжал от боли и рухнул на землю.

— Ты в порядке? — выпрямившись во весь рост, отец не поспешил к трофею, а остался стоять рядом, глядя на меня со смешанным чувством гордости и тревоги.

— Да…

* * *

Охота не стала моим любимым делом, но я так и не сказал об этом отцу. А теперь, когда холод цепей впивался в кожу, я цеплялся за тот день: за его «Ты в порядке?», за то, как он смотрел на меня, а не на добычу. Это воспоминание — единственная вещь, которая сейчас помогала пробыть еще немного в своем сознании.

Словно по щелчку пальцев мое тело пронзила резкая судорога. Затем меня сразила невыносимая боль, будто кто-то решил сломать одновременно все мои кости… Я закричал во все горло и вцепился руками в оковы, чтобы их снять… Но вместо пальцев увидел огромные когтистые лапы, покрытые густой черной шерстью. Я метнулся к окну, но тяжёлые цепи рванули обратно. Удар спиной о холодный камень выбил из груди глухое рычание. В панике я снова потянулся к оковам, но тело уже жило по другим законам: рот сам собой распахнулся, обнажая клыки. Я вцепился ими в прочные звенья и терзал их из стороны в сторону, но все было напрасно.

Зверь внутри окончательно взял верх, и теперь даже цепи казались не самой страшной клеткой. Он не успокаивался, бушуя в башне всю ночь, а ближе к рассвету завыл на уходящую луну, оставляя мое измученное тело в покое.

Но в одну из ночей оковы все же не выдержали его силы...

Глава 5

Кейн

Каждый приход проклятия меня запирали в башне. Мне казалось, что я выучил уже каждый ее камень, каждый скол. Временами после разъяренного зверя, заточенного во мне, на стенах оставались новые следы от когтей. Глядя на них, становилось страшно даже подумать о том, какие страдания он мог бы принести своей жертве, ранив ее. Если после встречи с ним, она останется жива...

И с каждым возвращением его мощь и гнев становились большее, страшнее.

Поначалу оковы крепко удерживали зверя в башне, не давая и малейшей надежды на свободу. Но чем чаще его заточали в ней, чем больше он вгрызался в цепи, чем яростнее пытался вырваться, тем слабее они становились.

Монстр не мог смириться тем, что его заперли, предугадали все, отчего его агрессия росла с каждой ночью с чудовищной силой.

Когда в очередное новолуние мы поднимались с отцом на самый верх башни, я заметил, как огни факелов подрагивали, несмотря на отсутствие сквозняка. Пламя плясало, отражаясь в моих глазах.

По телу пробежала волна мурашек, заставляя волосы на затылке встать дыбом.

Я пытался отгородить себя от навязчивых скверных мыслей, но они не собирались покидать мою больную голову.

— Кейн? — голос отца прозвучал отдаленно. И правда... Закопавшись в тягостный омут, я даже не заметил, как постепенно сбавил шаг и перестал смотреть под ноги. А после и вовсе остановился. — Что-то не так?

— Чувствую себя иначе, чем в прошлые ночи, — признался я, но от этого мне легче не стало. — Будто он становится сильнее. Может быть, я просто себя накручиваю...

— Ты пережил слишком много обращений, Кейн, — спокойно произнес отец. Я знаю, что и он и мать устали от постоянных нервов и переживаний за меня, но старались держаться, чтобы не усугубить мое внутреннее состояние. — Неудивительно, что тебе мерещится его сила... Просто постарайся потерпеть еще одну ночь, мой мальчик.

Я много переживал обо всех изменениях, которые так резко появились в моей жизни и так координально ее перевернули. Я ругался, вымещал злость на тренировках, рыдал громко и беззвучно, не ел, прятался в самых потаенных местах, а после... Не могу сказать, что я смирился до конца, но пока у меня не нашлось другого выбора, как принять сказанное за факт и научиться жить с мыслями о том, что я — монстр.

Я кивнул, сам не понимая, что делаю. Ноги будто налились свинцом, и я снова двинулся вверх по ступеням, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим стуком.

В башне было холодно. Если с середины весны по середину осени температура была терпимой, то зимой, пребывая на полу, несложно было застудить почки и свалиться с лихорадкой.

При сильных метелях в окно задувало снег, отчего под стенами собирались небольшие сугробы. Под лучами солнца, пусть и не прямыми, они таяли, оставляя после себя воду, которая уже под вечер покрывалась тонкой корочкой льда.

Подтянув к себе ногу, я услышал, как несколько небольших камней упали на пол. Эхо от их падения отразилось от стен башни. Я замер, прислушиваясь. Может, это просто старый камень осыпается? Башне ведь лет двести, не меньше. Я осторожно пошевелил ногой, и в тот же миг из щели между скобой и стеной вновь посыпалась мелкая крошка, похожая на серый песок.Мой взгляд зацепился за скобы, к которым крепились цепи. Те сидели в камне неровно, готовые вот-вот вывалиться на пол — зверь отчаянно пытался выбраться, и звенья перестали выдерживать его силы.

И тогда я понял: это не просто износ. Это приговор.

— Чтоб тебя... — вырвалось глухо из моих губ.

Паника накрыла меня тяжёлой волной, лишая способности думать. Я вскочил на ноги и бросился к двери, что стало моей главной ошибкой.

Звонкий лязг цепей оглушил меня, и мое тело содрогнулось от неожиданности. Я с ужасом посмотрел на скобы, лежащие недалеко от моих ступней.

«Нет... Нет-нет-нет» — я замотал головой из стороны в сторону и закричал во все горло, надеясь, что меня услышат. Но башня была слишком высокой, а ветер внизу возможно уже завывал на всех улицах так, что своим воем заглушал мой голос.

Мир вдруг стал слишком ярким и резким. Каждый звук ударял по ушам, как молот по наковальне: скрип решеток, далекий вой ветра, даже собственное дыхание казалось оглушительным. Мои пальцы удлинились, на них появились когти, впиваясь в камень так, что он крошился под ними. Я снова хотел закричать, но из горла вырвался только низкий, вибрирующий рык, от которого у меня самого по спине пробежал холод.

Это уже был не я. Это был он. И он знал, что теперь свободен.

Сорвав дверь с петель, монстр быстро спустился вниз и преодолел высокую садовую ограду с шипами.

Улицы встретили зверя тишиной, которая казалась неестественно густой. В воздухе висел запах остывшего дыма и сырой брусчатки. Когда он промчался мимо первого дома, в окне дрогнул огонёк свечи, а затем резко погас. Сено было вынесено за пределы двора, цветы истоптаны, глиняные горшки разбиты. Шаги заглохли только тогда, когда он добрался к одной из конюшен. Лошади, чувствуя приближающуюся опасность, подняли шум и застучали копытами по земле.

Вскоре в домах зажглись свечи, а на переполох в конюшне явился ее хозяин с оружием в руках. Монстр увидел блеск металла раньше, чем услышал щелчок тетивы. Время будто растянулось: арбалет поднялся невыносимо медленно, а в глазах мужчины читался не гнев, а первобытный, животный страх — страх перед тем, чего нельзя понять.

Я хотел крикнуть: «Не надо!» — но вместо крика из груди вырвался оглушительный рев. Болт с раздвоенным наконечником вонзился прямо под ребра. Когтистая тяжелая лапа взмыла вверх и вспорола мягкую плоть в попытках защититься. Мужчина выронил арбалет из рук, а зверь, воспользовавшись моментом, бросился бежать.

К самому лесу по вымощенным дорожкам за ним тянулся кровавый след, выдавая направление беглеца. Но люди — существа с хорошо развитым инстинктом сохранения, поэтому гул перепуганной толпы с каждым преодоленным десятком футов становился все тише и тише.

Монстр осилил слишком большое расстояние от бьющего о ребра адреналина. Он перебежал реку, пару раз поскользнувшись на льду, и только оказавшись в глубокой чаще, повалился на заснеженную землю, завыв от боли. Зверь мучился в агонии из-за снаряда, который по-прежнему разрывал его плоть изнутри, не в силах избавиться от него самостоятельно. В глазах темнело.

Деревья свысока наблюдали за измученным чудовищем, не собираясь вытаскивать его из цепких лап смерти.

Холод снега медленно пробирался сквозь шерсть к коже, и с каждым мгновением ярость зверя будто таяла, уступая место чему-то гораздо более страшному — ясности.

На секунду туман бешенства рассеялся, и я снова увидел мир своими глазами. Опустив взгляд на свои лапы, покрытые тёмной, густой кровью, меня затошнило.

«Это я… Это всё я…» — пронеслось в голове, и этот шёпот был страшнее любого звука.

Мне хотелось встать и бежать дальше, но тело не слушалось. Кровь стекала на снег, окрашивая его в багровый цвет, и с каждой каплей я чувствовал, как эта ночь становится последней в моей жизни.