Эхо забытых рун

Глава 1

Просёлочная дорога виляла между убранными полями, змеясь у самого края дремучего леса, что, как и всё здесь, — до последнего желудя и до последнего зайца, — принадлежало барону Лоренсу. Крестьяне провожали повозку долгими взглядами: столь рано, ещё до того, как малое оранжевое солнце поднялось над огромным жёлтым, кузнец Рен Менлор выезжал из ворот Саронта в первый и последний раз.

Я лежал на дне фургона, под рогожей, и мне было плохо. Голова гудела, как котёл в отцовской кузнице, а в животе ворочалось что-то кислое и злое — вчерашнее пиво, смешанное с настойкой гномов. Я помнил этот вкус: Толстый Пит в своей «Пьяной лошади» плескал в кружку нечто, от чего у трезвого человека отваливались уши. Я же ушей не лишился — но и трезвым не был.

Хорошо, что я не на козлах. Я бы не удержал поводьев. Хорошо, что Рен молчит. Рен всегда молчит, когда молчать удобнее, чем говорить.

Повозка была не простая, а мастерская — настоящий кузнечный цех на четырёх колёсах, рождённый фантазией отца и собранный его собственными руками. Я знал каждый гвоздь в этом фургоне, каждую трещину в полатях, каждый подтёк смолы на бортах. Знал, потому что рос в этой повозке так же, как рос в кузнице: с пяти лет — у наковальни, с семи — у мехов, с десяти — у точила. Отец говорил: «Орис, руки должны помнить железо раньше, чем глаза научатся его видеть». Я не очень тогда понимал, что он имеет в виду. Теперь — понимаю. Руки помнят. Память рук длиннее, чем память головы.

По бокам, в специальных гнёздах, вырезанных отцовским ножом из дубовых плах, висели инструменты. Клещи трёх размеров — от малых, с тонкими губами для ювелирки, до огромных, которыми можно было ухватить слиток весом в пуд. Молот-кувалда на длинной ручке из ясеня, окованной у основания медным ободком, чтобы не раскололась. Ручной молот с обмотанной кожей топорищем — кожа потемнела от пота и времени, но всё ещё хранила отпечаток отцовской ладони. Два ручника для грубой работы — обух у одного был сбит, как старый солдатский сапог, но бил он точнее нового. Пара клепальных молотков с узкими бойками. Зубило с выщербленным лезвием. Пробойник с набалдашником, отполированным до зеркального блеска.

В передней части, в войлочном чехле, пропитанном салом, торчали стальные заготовки-прутья — пять штук, ровно столько, сколько нужно на пять одноручных клинков. Заготовки тёмные, маслянистые, чуть тронутые ржавчиной по концам — но в середине, под патиной, тёплая, живая сталь, из которой ещё можно выковать что-то стоящее.

В глубине фургона, привязанная ремнями к бортам, стояла наковальня — стофунтовая, с зеркальным боем, отполированным за двадцать лет работы отца. Я в детстве думал, что наковальня — это просто большой кусок железа. Потом узнал: нет, это инструмент, как скрипка. У неё есть нос, есть рог, есть лицо, есть пятка. У неё есть характер. Эта наковальня была из тех, что звучат — удар молота по её бойку рождает звон, который слышно за полверсты. Отец говорил, что хорошая наковальня стоит дороже лошади. Эта стоила дороже обеих наших лошадей, вместе взятых.

Рядом с наковальней, в бадье с мелким речным песком, лежали мехи — два кожаных, два войлочных, с длинными ручками, на которых темнели следы от рук мастера. Кожаные были старые, латаные, с заплатками на сгибах, но всё ещё держали воздух. Войлочные — новее, но войлок уже начал крошиться по краям. Мехи — это лёгкие кузницы. Без них нет жара, нет жара — нет стали. Ремни на ручках истёрлись до ниток; я знал, что Рен хочет перевязать их новым сыромятным, но всё откладывал. Теперь, должно быть, так и повезёт.

Под полом, в выдвижном ящике на салазках — отцовская выдумка, я горжусь ею до сих пор, — лежал запас. Древесный уголь в холщовом мешке, тщательно просеянный, без пыли и мелочи: отец всегда говорил, что угольная пыль в кузнице — то же, что песок в зубах. Брус точильный серого сланца, с бороздой посередине — для правки лезвий. Два точильных круга: один крупнозернистый, для черновой точки, другой — мелкий, почти гладкий, для финиша. Банка кузнечной сажи с салом для закалки — чёрная, густая, пахнущая гарью и жиром; этой смесью отец закаливал дверные петли и клинки тоже. Свёрнутая в трубку медная проволока для заклёпок — медь отливала красноватым, как старая медная монета, и я знал, что отец берег её для особых заказов.

И — на самом дне, в промасленной бумаге, перевязанной бечевой, — брусок дамасской стали, подаренный когда-то отцом одним южным купцом, который так и не вернулся за заказом. Купец был из тех, что приходят с караванами из-за моря: тёмнокожий, в шёлковом халате, с золотым перстнем на большом пальце левой ноги — я помню это, потому что никогда раньше не видел перстня на ноге. Отец выковал ему по заказу тонкий стилет, но купец не приехал. Может быть, его убили в горах. Может быть, он просто забыл. Отец подождал год, потом два, потом положил стилет в сундук, а брусок дамаска — в ящик под полом. «Когда-нибудь, — говорил он, — кто-то из вас, ребята, сделает из этого нечто особенное». Я не знал тогда, что «кто-то из вас» значит «ты, Орис, потому что Рен — кузнец, а кузнецы не делают исключительных вещей, кузнецы делают правильные». Кузнецы делают то, что покупают. Исключительные вещи делают маги, алхимики и дураки. Я, судя по всему, был всем тремя сразу.

Кузнец правил двумя массивными талорскими меринами — сизыми, как грозовая туча, с гривами, заплетёнными в тугие косы. Талорская порода дорогая, но выносливая: эти двое тянули фургон ровно, неспеша переставляя копыта по каменистой колее. Они знали дорогу лучше меня — мы ездили по ней десять лет, к заказчикам в дальних деревнях. Я помню, как отец правил ими, напевая что-то себе под нос, старую талорскую песню без слов. Рен не пел. Рен вообще не из тех, кто поёт.

Брат был в свои двадцать пять высок, широкоплеч и молчалив — но не той молчаливостью, что бывает у робких. Молчаливость Рена была тяжёлой, как его молот: он вмещал в себя мир и не считал нужным о нём рассказывать. Кожаный фартук, прожжённый на груди — пятно вроде бы от капли горячего металла, но я-то знал, что от искры из камина в ту ночь, когда пришли орки и мы впервые остались одни. Фартук повязан поверх полотняной рубахи, и на поясе — тяжёлый пояс с малым боевым молотом, с которым он не расставался даже во сне. Я однажды спросил его, зачем он спит с молотом. Он ответил: «Чтобы не проснуться без него». Я не стал уточнять.

Рену двадцать пять. Мне — двадцать. Между нами, пять лет и пропасть. Я думал, что пропасть — это разница в возрасте. Теперь я знаю: пропасть — это разница между тем, кто закаляет сталь, и тем, кто калечит собственную жизнь.

Из повозки, из-под рогожи, раздался полусонный, скрипучий голос — мой собственный, на удивление похожий на голос старого недоброго деда:

— Рен, сколько я был в отключке? И что ты так разогнал повозку — меня сейчас вывернет, между прочим, прямо на твою наковальню!

Брат даже не обернулся. Я знал, что не обернётся: он не из тех, кто оборачивается, чтобы посмотреть на пьяного. Пьяный — это не событие. Пьяный — это константа.

— Орис, юный пьянчужка, проснулся. Сколько раз я говорил: не пей в таверне у Толстого Пита. Наверняка он снова смешал тебе пиво с настойкой гномов. Сколько раз тебе говорил: пить вредно.

— А вот с этим я готов поспорить, брат.

Из-под рогожи высунулась всклокоченная голова с тёмными кругами под глазами. Я, вероятно, выглядел так, будто меня выкопали. Волосы стояли торчком, на одном ухе — соломинка, на щеке — отпечаток ремня от наковальни.

— И утверждаю, что алкоголь полезен. Миллионы мужчин не могут ошибаться.

Рен безнадёжно махнул рукой — жестом, который я видел тысячу раз. Это был жест человека, который понимает: спорить с ветром бесполезно, но ветер всё равно дует.

— Вот ответь мне — он заплатил всё, как договаривались, или обжулил тебя? Что молчишь? Умудрился всё пропить?

Из-под рогожи послышалась возня, звон монет, потом — тихий, почти священный стон. Я считал. Считал дважды. Считал трижды. Сумма от этого не менялась, и в этом была её жестокая, непреложная красота.

— О, Великий… У меня только тридцать серебрушек. Не мог же я на двадцать погулять? Это же трёхдневный заработок! Всё, больше не пью, клянусь Богом!

— Да-а-а, — протянул кузнец, подгоняя лошадей. — Не зря тебя с последнего круга обучения отчислили из гильдии магов. Теперь диплома нет, и официально магичить не можешь. Да что магичить — с дворянским титулом шевалье, хоть и безземельным, тоже пролетел. Хочу напомнить: теперь нужно накопить целую сотню золотых монет для получения диплома и сдачи последнего экзамена. И на всё про всё у нас только один год.

Сотня золотых. Год. Я прикинул в уме: если Рен возьмёт по два заказа в неделю, каждый по три серебряных — это двадцать четыре в месяц, двести восемьдесят восемь в год. Если я ещё подрабатываю зачарованиями в тавернах — добавим ещё сотню. Итого — около четырёхсот серебром. Это сорок золотых. Не хватает шестидесяти. А ведь нужно ещё есть, платить за ночлег на постоялых дворах, кормить лошадей, чинить повозку. Сотня золотых — это не сумма. Это приговор.

Рен достал из-под скамьи кожаную флягу, открыл крышку, сделал пару глотков колодезной воды. Я слышал, как булькнула вода в горле, как щёлкнула крышка. Фляга была отцовская, с медным ободком у горлышка и вырезанной на боку буквой «М» — Менлор.

— Я решил так: пока не определишься, будешь мне помогать в кузнице. Хоть окрепнешь — а то натуральный студент-хлюпик. Ни слова больше. Выпей воды и приходи в себя.

Фляга прилетела мне в руки. Я поймал её, не вылезая из-под рогожи. Вода была холодной, с лёгким привкусом железа — из Саронтского колодца. Я сделал три глотка и почувствовал, как мир вокруг немного перестал раскачиваться.

Рен и я — два родных брата, родом из Саронта, самого крупного поселения в баронстве Лоренса. Я любил этот город. Любил так, как любят то, что потеряли навсегда. Узкие кривые улочки, запах хлеба из пекарни Марена на углу, крик петухов на рассвете, дым из нашей трубы, который я видел за полверсты, возвращаясь из магической Академии на каникулы. Дым из нашей трубы означал: отец жив, отец работает, дома тепло. Я приезжал — и отец встречал меня у ворот, вытирал руки о фартук, обнимал. «Ну, маг, — говорил он, — показывай, чему тебя там научили». И я показывал. Маленькие фокусы: зажигал свечу щелчком пальцев, гасил пламя дыханием с трех метров. Он кивал, как будто всё это уже видел, как будто для него это не было чудом. А потом брал меня за плечо и вёл в кузницу. «Показывай теперь руками. Магия магией, а руки помнят дольше, чем голова». Он был прав. Он всегда был прав.

Отец и мать погибли пять лет назад, во время набега орков из Северного леса. Случилось это в марте, когда снег ещё лежал в ложбинках, но уже подтаивал на южных склонах. Орки пришли ночью — маленький отряд, человек двадцать, — не за добычей, а за местью: кто-то из баронской стражи убил их вожака месяцем ранее. Они выбрали наш дом, потому что наш дом стоял на отшибе, у самой дороги. Отец успел закрыть мать в погребе, успел схватить боевой молот — тот самый, что теперь носит Рен. Он успел даже убить двоих. Но орков было двадцать.

Рену тогда исполнилось двадцать. Он был в кузнице, в городе, работал над заказом — чугунные ворота для баронской конюшни. Он услышал набат слишком поздно. Когда он примчался, дом уже горел, а отец лежал у порога с отрубленной рукой и тремя стрелами в спине. Мать нашли в погребе — живую, но задохнувшуюся от дыма. Она умерла по дороге к лекарю. Рен не говорил об этом никогда. Я говорил об этом тоже никогда. Мы оба знали. Мы оба молчали. Таков был наш уговор — негласный, как все наши уговоры.

Рен, как старший сын, унаследовал крепкий дом с кузницей и повозку-мастерскую. Я унаследовал — что? Магию. Дар, проявившийся в пятнадцать лет, после инициации, когда маг первой категории баронства выдал мне на руки свиток с характеристиками. Сила магии — выше среднего. Запас маны — выше среднего. «Выше среднего» — звучит великолепно, пока ты не узнаёшь, что «среднее» в баронстве Лоренса — это уровень, на котором ты можешь зажечь свечу с расстояния в три шага и не более. «Выше среднего» — это четыре шага. Я не издеваюсь. Это и есть реальная шкала. На её фоне Архимаги выглядят богами, а боги — Архимагами.

Итак, я получил направление на первый круг обучения в магическую академию нашего королевства Зарк. Вернее, если быть совсем точным — в одно из её бесчисленных отделений, разбросанных по всей империи при гильдии магов. Но, как я успел заметить, все студенты — будь они из столичной цитадели или самого захолустного провинциального филиала — с неизменной гордостью и вызовом в голосе заявляли, что учатся в академии. И имя это звучало одинаково весомо, словно печать на свитке, вне зависимости от того, сколько башен было у твоего отделения.

Отец заплатил пятьсот золотых за пять полных лет обучения — и потратил почти все сбережения. Но он был кузнецом от Бога: заказы текли рекой, качественные изделия и — что редкость в этих краях — удивительные механизмы принесли мастеру известность далеко за пределами баронства. Механизмы — это было его увлечение: он мастерил часы с кукушкой, которые куковали в нужный час; музыкальные шкатулки, наигрывавшие три разные мелодии; дверные замки, которые открывались только от прикосновения хозяйской ладони. Такого не делал никто в радиусе ста вёрст. Отец говорил, что это не магия, а просто «голова и руки, и больше ничего». Но я-то знал: магия. Просто очень тихая. Очень домашняя.

Если бы не проклятые орки, старший сын сейчас помогал бы в кузнице, а младший поступил бы на службу барону на должность мага-стихийника — а это достойное жалование, целых пять золотых в месяц. Пять золотых в месяц — это очень неплохое жалованье в наших краях.

Но я не закончил Академию. Я бы хотел сказать, что это была не моя вина. Я бы хотел сказать, что меня подставили, что лэра Векас оклеветала меня из мести, что ректор не разобрался. Я бы хотел сказать многое. Но правда — простая и уродливая, как все правды — состояла в том, что я напился накануне выпускного экзамена, потому что утром пришёл гонец из Саронта с известием о гибели родителей.

Экзамен назывался «грибной дождь». Простое заклинание, которое должен уметь каждый стихийник второго ранга: создание тонкого, дозированного дождика над грядкой хейронских грибов в оранжерее преподавателя алхимии, лэры Молли Векас. Тонкий и дозированный — это значит, что струйки воды должны были падать вертикально, без ветра, без града, без молний. Я знал это заклинание. Я умел его. Я делал его сто раз на полигоне. Я делал его даже спьяну — но не настолько спьяну.

В тот день я не спал всего три часа. Я пил за двоих. Я курил что-то, что дал мне Гарн — да, тот самый Гарн, который потом встретится мне в арке с Кортом. Он тогда ещё не был подлецом. Он тогда был просто любопытным студентом с подленькой ухмылочкой. «На, Менлор, покури, отпустит». Отпустило. Отпустило так, что я поднял руки над грядкой и вместо дождика получил ливень с градом. Градины размером с куриное яйцо. Урожай хейронских грибов был уничтожен за четыре минуты. Оранжерея лэры Векас — тоже.

Хейронские грибы — сырьё, нужное для большинства элитных алхимических зелий. Большая редкость не только в нашем королевстве, но и на всём континенте — одном из двух в этом мире. Я знал это. Все знали это. Лэра Векас растила эти грибы семнадцать лет. Семнадцать лет — и четыре минуты пьяного стихийника. Арифметика провала.

Замять скандал не удалось. Лэра Векас не на шутку обозлилась, хотя и слышала, что студент накануне пил несколько дней, получив весть о гибели родителей, и был явно не в форме. Магиня, ввиду своей врождённой упрямости, отказалась перенести экзамен на пару дней, хотя прекрасно знала, что я — самый перспективный студент на своём курсе. Тонкий и дозированный полив в нужном температурном режиме и именно в тот день мог сделать только преподаватель-стихийник лэр Гредли — или его выпускник Орис. Выбор пал на студента. Почему? Потому что лэра Векас знала: если она попросит лэра Гредли, коллега непременно начнёт уговаривать её посидеть в таверне «Магическая колба» и выпить Салемского красного. А под утро, пьяно икая, он снова примется выяснять, почему она не отвечает на его ухаживания. Лэра Векас уже три года не отвечала на его ухаживания. Она не собиралась отвечать и в четвёртый.

В итоге лэра Векас написала гневный доклад ректору Академии, лэру Саргену, с требованием немедленной компенсации убытков или отчисления студента из школы магов. Ректор — человек осторожный, из тех, что предпочитают не связываться с сильными магинями, — вызвал меня к себе, посмотрел долгим взглядом, в котором читалось что-то похожее на жалость, и сказал: «Менлор, я не могу тебя оставить. Но я могу дать тебе год. За сто золотых». Я кивнул. Я не спорил. Я знал, что бесполезно.

Таких огромных денег сразу достать было невозможно. Меня исключили из школы с правом сдать последний экзамен через год, но уплатив при этом сто золотых — полную сумму обучения за последний круг. Сто золотых. Год. Я повторял это в голове, как молитву. Сто золотых. Год. Я не молился — я считал.

После возвращения в Саронт братья долго думали, что делать. Думали — это, разумеется, громко сказано. Рен думал. Я молчал и слушал, как он думает. У него был особый способ: он садился у очага, клал на колени боевой молот и водил ладонью по его обуху, как слепой — по шраму на лице. Думал он долго. Иногда — всю ночь. Под утро говорил: «Едем на юг». На этом совещание заканчивалось.

Решение было простое и, как все решения Рена, единственно верное. На юг империи, к океану. Там, в провинции Таир, в небольшом приморском городке Тэмриль, жил родной дядя Йон Олфрин по материнской линии. Как говорила мама, дядюшка Йон, владелец сети алхимических лавок, неоднократно приглашал всю семью погостить у моря. Семью сдерживала лишь заоблачно дорогая стоимость услуги телепорта — два золотых с человека. Для нас, после отцовских сбережений, два золотых — это были не деньги. Это была зима без еды.

И вот теперь, поставив на продажу дом и кузницу, Рен перестал брать заказы и отрабатывал только старые договора отца. Пять клинков для гильдии наёмников — последний. Подковы для баронской конюшни — последний. Чугунные заслонки для пекарни Марена — последний. Марен, узнав, что мы уезжаем, плакал. Он плакал и совал мне в руки пирог с ливером. Я взял пирог и пообещал, что мы вернёмся. Марен кивал. Мы оба знали, что я вру.

Глава 2

Я, зная жадность хозяина таверны «Пьяная лошадь» Толстого Пита, решил подзаработать. За полцены, без договора, я зачаровал в течение недели все светильники в питейном заведении — зарядил их магией полностью, настроив цвет пламени на модный в этих краях слегка желтоватый оттенок. Жёлтый — это был последний писк: считалось, что жёлтое пламя придаёт выпивке особый аромат, а лицам посетителей — здоровый румянец. На самом деле жёлтое пламя просто маскировало синяки под глазами завсегдатаев и серость их зубов. Но Пит не знал этого. Пит был доволен.

Я очень рисковал: с гильдией магов лучше не шутить, сразу выписывают огромные штрафы тем, кто магичит без лицензии. Штраф за нелегальное зачарование — пятьдесят золотых. Это ровно половина суммы, которую мне нужно было собрать за год. Если бы меня поймали, я бы уже никогда не сдал экзамен. Никогда. Но — не поймали. Пока.

Всё обошлось, и за день до отъезда я получил всю сумму от Пита — пятьдесят серебряных. Пятьдесят серебряных — это пять золотых. Пять золотых — это двадцатая часть моей мечты. Я должен был положить их в мешочек, завязать, спрятать под рубаху и молчать. Я положил. Я завязал. Я спрятал.

Я зашёл в «Пьяную лошадь» попрощаться с друзьями детства — с Гредом, с Микой, с маленькой Линой, дочкой пекаря, которая в десять лет залезла на крышу нашей кузницы и объявила, что выйдет за меня замуж, когда вырастет. Она выросла. Я не женился. Она не вышла. Но всё ещё смотрела на меня так, будто я что-то ей должен. Я, может быть, и должен. Я многим должен. Но это — другая история.

В таверне были друзья. У меня были деньги. У Пита было пиво. Атмосфера сложилась. Через час у меня было сорок пять серебряных. Через два — сорок. Потом я перестал считать, потому что считать стало физически больно. Я проснулся на дне отцовской повозки, под рогожей, с тридцатью серебрушками в кармане и головой, готовой взорваться, как фаербол в руках неумелого первокурсника боевой магии. Я был этим первокурсником. Я был неумелым. И я взорвался.

Ближе к обеду — когда маленькое оранжевое солнце расположилось точно над огромным жёлтым светилом, — я наконец выполз из повозки. На козлы пролез, как нашкодивший кот, — сперва одна нога, потом вторая, потом голова, потом ругательство. Сел рядом с братом. Рен не обернулся. Рен уже давно перестал оборачиваться на мои появления.

— Я проснулся от дикой тряски, — сказал я, потирая левое плечо. — Голова готова взорваться, как фаербол в руках неумелого первокурсника боевой магии. Плечо затекло и замёрзло — похоже, всю ночь прижимался к твоей наковальне.

— К наковальне прижимаются те, у кого нет другой компании, — ответил Рен, не отрывая взгляда от дороги. — Но я не осуждаю.

— Спасибо. Ты, как всегда, источник утешения.

— А я, как всегда, источник правды. Правда — утешительнее, чем ты думаешь. Просто ты её не слушаешь.

Я не нашёл, что ответить. Я и так знал, что он прав. Я всегда знал, что он прав. Это было самое раздражающее свойство моего старшего брата: он был прав даже тогда, когда ошибался, — потому что даже его ошибки приводили к результатам, которых мои правоты не могли достичь.

Из-под скамьи я вытянул объёмистую магическую сумку — ещё хорошо, не потерял: там лежало много нужных мелочей. Сумка была зачарована отцом одного из моих однокурсников — артефактора, разумеется, — и имела полезное свойство: что бы в неё ни положили, оно не терялось и не мялось. Я могу был пьян, мёртв, обкраден, ограблен, брошен в ров с крокодилами — но сумка всегда возвращалась ко мне. Я не знал, как это работает. Я был просто благодарен.

Я порылся в сумке — мимо флакона с чернилами, мимо запасного пергамента, мимо маленького зеркальца, которое я носил с собой с тех пор, как лэра Векас на втором курсе сказала, что у меня «асимметричное лицо, но это поправимо», — и нашёл флакон из толстого зелёного стекла. Специально для таких случаев. Внутри плескалась противная фиолетовая настойка — алхимическое средство от похмелья, изобретённое, по преданию, самим Архимагом Саргеном, который, как известно, пил не меньше меня, но при этом жил до ста двадцати лет и умер не от цирроза, а от падения с лошади. Настойка стоила пять серебряных за флакон. Но без неё я бы не доехал даже до ближайшей почтовой станции.

Я сделал глоток, зажал рот рукой, чтобы она не выбралась обратно, — настойка обладает уникальным свойством вызывать немедленное желание её выплюнуть, — и через пять минут был здоров, как до похода в таверну. Ну, почти здоров. Голова перестала гудеть, но тяжесть в затылке осталась. Это — плата. Плата всегда остаётся.

С удовольствием растянувшись на матрасе, который я переложил с пола на скамью, я закрыл глаза. Маленькое оранжевое солнце жарило мне в лицо. Большое жёлтое — пекло в спину. Между двумя светилами, в их двойном свете, я и жил. Таков был наш мир: два солнца, два брата, две правды.

Перед внутренним взором поплыли воспоминания — главные события последних лет. Они всегда приплывали в таком порядке: сначала отец, потом Академия, потом Жан. Отец — это было постоянной. Академия — это было переменной. Жан — это было неожиданностью.

То утро было тихим. Я помню его до мелочей: плотный завтрак — сладкий душистый травяной отвар, который варила мать ещё по её рецепту, и огромный кусок ветчины на ломте белого хлеба. Ветчину мы привезли из деревни — последний гостинец от соседки. Хлеб был ещё тёплый, из пекарни Марена. Я ел медленно, в два захода, и думал о том, что такое утро — это и есть счастье, только я не знал этого тогда. Я думал, что счастье — это когда что-то происходит. А счастье — это когда ничего не происходит. Тогда, в то утро, ничего не происходило. И я был, не зная того, счастлив.

Брат ушёл в кузницу ещё до рассвета — ему оставалось сделать пять одноручных клинков для гильдии наёмников, заготовки давно готовы, и к вечеру договор будет закрыт. Последний договор. Я слышал, как он уходит: скрип двери, стук его сапог по деревянному крыльцу, лёгкий звон молота на поясе. Я не вышел его проводить. Не потому, что не хотел. Потому что знал — он не любит прощаний. Рен вообще не любит слова «прощай». Он говорит «до утра» или «до работы». Он говорит только о том, что повторяется. Прощание — это о том, что не повторится. Поэтому он молчит.

После завтрака я зашёл в свою маленькую уютную комнату. Она была мала — четыре шага от двери до окна, — но светлая, с низким потолком, на котором я в детстве нарисовал углем руну света, и она слабо мерцала ночами, пока отец не сказал: «Орис, или ты её сотрёшь, или я тебя выпорю». Я не стёр. Он не выпорол. Руна так и осталась, тусклая, как далёкая звезда, — моя первая, кривая, несовершенная, но живая. Я её любил. Я её любил так, как любят своё первое.

Из ящика стола — стол был отцовской работы, дубовый, с потайным отделением, где я прятал свои записи от Рена (Рен, впрочем, никогда не искал), — я достал потёртые тетради. Это были копии записей факультета зачарований всех пяти кругов обучения, которые скопировал для меня мой хороший приятель, барон Жан де Кюар. Копии были сделаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком — Жан писал красиво, как все аристократы, у которых было время учиться красоте. На полях — его комментарии, иногда ядовитые, иногда смешные, иногда оба сразу: «Лэр Гредли утверждает, что руна холода активируется словом „мороз“. Лэр Гредли — дурак. Руна холода активируется силой воли и ничем иным. Я проверял. Проверял трижды. Третий раз — на лэре Гредли. Руна сработала.» Я любил эти тетради. Я любил в них всё — почерк, запах чернил, страницы, на которых Жан рисовал руны так тщательно, что они почти светились. Я не любил тогда никого, кроме отца. Но Жан был ближе всех.

С самого основания гильдии магов действовало железное правило: после обучения и получения лицензии маг из простых граждан сразу получал титул мелкого безземельного дворянина — шевалье. Поэтому в период обучения никаких званий и титулов не существовало, и всех желающих помериться длиной родословной или высотой титула моментально отчисляли без права восстановления. За все шестьсот лет существования Академии, говорят, только вначале были инциденты, но после того, как опозоренные родовитые главы семейств начали лишать наследства своих чад, всё стало на свои места. Не то чтобы за пять лет не было драк и дуэлей — полно! Но это уже другая история. Я расскажу её когда-нибудь. Не сейчас.

Я думал о титуле шевалье. Безземельный дворянин — это, в сущности, ничего. Бумажка. Право носить шпагу, право называться «шевалье», право на уважение в таверне. Но я думал не о титуле. Я думал о том, что титул — это конец пути. Что после титула больше не нужно доказывать, кто ты. Что после титула можно начать жить. Я был молод. Я был глуп. Теперь я не молод. Теперь я знаю: после титула жизнь только начинается. И она — не легче.

Вспоминаю первое знакомство с Жаном. Это было ещё на втором круге обучения, за два года до провала. Я шёл с лекции стихийного факультета в свою комнату общежития, что располагалось рядом с трёхэтажным зданием факультета артефактов и зачарования. Был поздний вечер — лекции стихийников всегда заканчивались затемно, потому что лэр Гредли считал, что настоящая стихия раскрывается только в сумерках. Я не спорил. В сумерках было уютнее. В сумерках я думал лучше.

За углом здания, в длинной и всегда полутёмной арке перехода, я услышал еле слышный звук активации рун и сдавленный вскрик. Звук был короткий, тихий, как мышиный писк. Я узнал его: руна «липучка» — грязное, подлое заклинание, которое прижимает жертву к стене и держит, пока в неё вливают ману. Руна, которой пользуются подонки. Я остановился. Я прислушался. Вскрик повторился.

Я быстро побежал по дорожке из жёлтой брусчатки. В левой руке — малый накопитель маны, который я носил с собой всегда, как талисман, — круглая, размером с голубиное яйцо, чёрная друза горного хрусталя, оправленная в медную проволоку. В правой — медная трубка диаметром в четыре сантиметра и длиной сорок, которую я вытащил из сумки в качестве дубинки. Я вспомнил, что на лекции, как в тубус, засунул в неё свёрнутую в трубочку руну ледяного ветра, нарисованную на обычном листе писчей бумаги. За час лекции я успел запомнить и начертить два экземпляра, но одну руну пришлось активировать на полигоне кафедры, чтобы погасить тестовый магический огонь и получить зачёт. Вторая осталась в трубке. Я держал трубку как дубинку, подбегая к арке. Я не думал тогда, что она станет тем, чем станет. Я думал — дубинка. Просто дубинка.

Я вбежал в арку и остановился. Вижу: два студента боевой магии с четвёртого круга обучения, полностью экипированные для работы на магической арене, припечатали моего одногодку Жана с факультета артефактов магическим плетением к стене арки — активировав руну «липучка» — и, гаденько улыбаясь, медленно, вразвалочку, направились к нему. У обоих на лицах было выражение, которое я уже научился к тому времени распознавать: выражение людей, которые делают подлость не из выгоды, а из удовольствия. Это было самое страшное выражение, которое я видел в Академии. Я видел его много раз.

Ближний ко мне, здоровенный парень с магическим жезлом, сначала дёрнулся в сторону, но, увидев стихийника второго круга не очень крупной комплекции, ухмыльнулся. При моём росте метр семьдесят он был на голову выше, а в надетом панцире магической защиты — в полтора раза шире. Панцирь был дорогой, из тех, что носят выпускники, — гладкий, чёрный, с серебряными рунными знаками на груди. Я таких в Академии видел только у троих. Это был либо подарок богатого папаши, либо краденый. Я склонялся к второму.

Второго нападающего я знал: это был Гарн, одарённый, как и я, из простых граждан, но большой любитель пресмыкаться перед богатенькими дворянчиками и за небольшую плату делать гадости — как в данном случае.

Сейчас он держал жезл в вытянутой руке и вливал ману в плетение, удерживавшее Жана у стены. Нервно озираясь, он выдохнул:

— Корт, ну что ты тянешь, давай быстрее, мне трудно удерживать плетение — у него мощный амулет защиты!

— А вот я сейчас и проверю, насколько он мощный, — быстро ответил Корт, и круглое хрустальное навершие жезла начало наливаться красным цветом.

Я прикинул интенсивность. Серия как минимум из трёх фаерболов. Может быть, из четырёх. На таком расстоянии — это смерть. Не для Жана — для нас всех, потому что арка была узкая, и пламя захлестнуло бы и его, и меня, и самих нападавших. Но Корт об этом не думал. Корт думал о другом. Корт думал о том, как ему будет хорошо, когда Жан сгорит. Я не понимал этого. Я не понимал никогда.

— Что здесь происходит? — спросил я громко, одновременно смещаясь к противоположной стене, в надежде отвлечь нападающих от жертвы.

Корт, не отводя взгляда от Жана, заговорил. Голос его был ровный, почти ласковый — голос человека, который давно перестал считать других людей за людей:

— А что ты мне сделаешь, селянин? Это одноразовый жезл из древних руин. Здесь зарядов и на тебя хватит, а после полной разрядки он превратится в пыль.

Затем, хохотнув — коротко, лаем, — он обратился к Гарну:

— Видишь, что бывает с людьми, когда они появляются не в том месте и не в то время?

И уже потом — ко мне:

— Ты что, хочешь этой медной трубочкой мне спину почесать? Не утруждай себя, у меня для этого Гарт есть. Всё, прощайте.

Я быстро перебрал все варианты действий. Против магического панциря — ничего. Против одноразового жезла — ничего. Против двоих боевиков магов — ничего. Я был стихийник второго круга. Я был без оружия. Я был без шансов. Но у меня в трубке была руна ледяного ветра. Ледяной ветер — самое слабое из боевых заклинаний: им можно остудить пиво, погасить лампаду, обрызгать девушку холодной водой на масленице. Им нельзя убить. Им нельзя даже ранить. Им можно только посмеяться. Но — я вспомнил трубку. Я вспомнил, как вкладывал в неё руну. Я вспомнил, как засовывал её туда, как в тубус. Я вспомнил — и понял.

Я моментально направил трубку на Корта и активировал руну. Я не доставал её. Я активировал прямо через трубку — на вытянутой руке, как дуло. Я не знал, что будет. Я знал только, что будет что-то.

Раздался оглушительный хлопок. Меня развернуло, и правую руку отбросило назад с такой силой, что едва не вывихнуло плечо. Я не ожидал того, что произошло. Думал, ледяным ветром остужу горячие головы двух буйных идиотов, но получилось не как на арене: там при активации руны появлялась быстро летящая полоса ледяного ветра, расширяющаяся при удалении метров на десять и постепенно теряющая скорость и силу. Здесь же получилась тонкая мощная струя ледяного ветра, которая своей силой сбила с ног Корта и его компаньона. Магический выстрел получился равный по силе руне воздушного копья, но я — не боевой маг, и у меня нет навыка создания боевых заклинаний.

Корт лежал на брусчатке, и в его панцире, прямо посреди груди, зияла вмятина величиной с кулак. Панцирь был пробит не насквозь — но треснул, как глиняный горшок, по которому ударили камнем. Гарн лежал рядом, без памяти, с открытыми глазами, в которых не было ничего — ни страха, ни боли, ни удивления. Просто ничего. Я перепрыгнул через Корта и подбежал к Жану.

— Идти можешь?

— Да, — обрадованно сказал Жан. — Бежим ко мне в общежитие, и спасибо тебе! Я твой должник!

И мы со всех ног рванули по брусчатке из арки, стараясь поскорее покинуть место столкновения. Перепрыгивая через Корта, я ещё раз глянул на вмятину. «Мой бог, — подумал я, — мне повезло, что руну я нарисовал на обычной писчей бумаге, а не на магическом пергаменте, который на порядок увеличивает силу руны». Если бы пергамент — Корт был бы мёртв. Я не хотел, чтобы Корт был мёртв. Я хотел, чтобы Корт был наказан. Но наказание и смерть — не одно и то же. Не всегда

Глава 3

И всё-таки — что это было, откуда такая сила? Я не знал. Я не понимал. Я только что активировал слабейшую руну через медную трубку — и эффект был равен боевой руне воздушного копья. Трубка что-то сделала. Трубка что-то изменила. Я должен был разобраться.

Через пару минут, пробежав мимо старого орка-охранника — тот даже не моргнул, он давно привык к тому, что студенты бегают по ночам, — на второй этаж здания, мы зашли в небольшую уютную комнату Жана. Я был в ней впервые. Я не знал, чего ожидать, — но то, что увидел, превзошло все мои ожидания.

— Присаживайся, — махнул рукой в сторону кресла из дорогого чёрного дерева хозяин комнаты. — Сейчас достану бутылку «Белой лозы», выпьем за удачу и знакомство!

В комнате не очень много мебели, но вся она — очень добротная и крепкая. У окна — невысокий столик для напитков, по обе стороны от него по креслу; в одном из них сижу я. По левой стене от окна — огромная деревянная кровать из чёрного дерева, инкрустированная небольшими треугольниками из прозрачного велорского красного дерева. Треугольники расположены в шахматном порядке, и при свете луны — а в комнате Жана всегда был виден лунный свет, потому что шторы он не задёргивал никогда — они кажутся то красными, то чёрными, как кровь и угли. У правой стены, у входа, огромным монстром стоит шкаф с множеством дверок и выдвижных ящичков; дальше расположился дорогущий стол артефактора, совмещённый с малым столом алхимика.

Я не мог оторвать от этого стола глаз. На столе — медные тигель и ступка, тигель размером с кулак, с носиком, отполированным до медно-золотого блеска; ступка — тяжёлая, с пестиком, лежащим поперёк, как спящее оружие. Три колбы с подкрашенной водой — синяя, зелёная, багровая — стояли на деревянной подставке в три гнезда, и жидкость в них слабо фосфоресцировала, как болотный огонёк. Горелка с фитилём, готовая зажечься от одного слова — я знал это слово, его учили на первом круге, но забыл, и теперь мне было неловко спрашивать. И — узкий деревянный пенал с лупой артефактора. Лупа лежала отдельно, на бархатной подушечке, — огромная, в медной оправе, с ручкой из кости. Я никогда не видел такой близко. Я знал, что такая лупа стоит десять золотых. Десять золотых — это два месяца достойной жизни.

Как говорил наш местный библиотекарь: «Шоб я так жил!» Библиотекарь был из простых, как и я. Он говорил эту фразу каждый раз, когда видел что-то, чего не мог себе позволить. Он говорил её часто.

— Барон Жан де Кюар, — представился мне обладатель этой чудной комнаты.

— Орис Менлор, просто одарённый из баронства Лоренса.

Мы крепко пожали друг другу руки. У Жана рука была сухая, тёплая, с длинными пальцами — рука человека, который не работал физически, но работал много. У меня — грубая, с мозолями на ладони и мозолью на среднем пальце правой руки от пера. Я в тот момент впервые подумал, что мозоль от пера и мозоль от молота — это две разные мозоли, но обе они — мозоли. И та, и другая говорят о труде. Только труд разный.

Мой новый приятель налил доверху вина в два небольших серебряных кубка. Кубки были старинные, с гравировкой — родовой герб де Кюаров: два скрещенных меча над бегущим оленем. Я не удержался, спросил:

— Семейные?

— Прадедовские. Прадед был при дворе старого короля. Говорят, король подарил ему их сам, за какую-то услугу. Не знаю, за какую. Прадед не любил рассказывать.

С интересом поглядывая на мою сумку, Жан спросил:

— Орис, дружище, мне очень интересно: что было там, под аркой? Каким образом стихийник раскидал как котят не самых хилых на своём курсе боевых магов четвёртого круга? Я не смог точно определить, какую руну ты применил — что-то между воздушным копьём и воздушным тараном. Так?

Мы отпили по глотку великолепного терпкого сухого белого вина, привезённого из далёкого южного края. Вино было из «Белой лозы» — виноградника, что лежал у подножия старых холмов в трёхстах верстах к югу. Я знал это вино. Я пил его один раз в жизни, на сдаче зачёта по алхимии, и запомнил вкус навсегда: сухой, с лёгкой кислинкой, с долгим послевкусием, в котором угадывался и мёд, и цветочные тона, и что-то ещё, чему нет названия.

— И только не говори, что пользовался амулетом, — продолжил Жан. — Сразу скажу: я никогда не расстаюсь с перстнем-сканером и амулетом малой защиты. Так вот, эти мерзавцы применили руну «липучка», и я застрял у стены как парализованный. А ты, судя по данным сканера, применил руну «ледяной ветер»! Но этим заклинанием максимум, что можно сделать, — погасить несколько лампад на расстоянии пяти метров!

Мне нужно было немного времени, чтобы подумать и решить, что можно сказать, а чего лучше не говорить. Я сделал пару медленных глотков вина, привёл мысли в порядок. Вино помогало. Вино всегда помогает думать — если пить его медленно. Я пил медленно.

— У меня есть предположение, но надо на практике проверить его. Если позволишь мне воспользоваться твоим столом артефактора — попробую разобраться. Это займёт немного времени.

Хочу сразу пояснить — потому что без этого пояснения дальше ничего не будет понятно. В гильдии магов пять школ: боевой магии, исцеления, артефактов, алхимии и стихии. Изучение школы артефактов проходят студенты всех направлений первого круга обучения — это связано с тем, что все маги должны иметь представление и уметь создавать элементарные руны первого круга, работать с артефактами и активировать их. Со второго круга обучения и до получения диплома маг окончательно выбирает свою школу — это зависит от уровня магической силы и объёма маны. Я выбрал стихию — потому что у меня были к ней способности, и потому что отец сказал: «Стихия ближе к земле, а ты — мой земляной». Я не понял тогда, что он имел в виду. Теперь — кажется, понимаю.

Я закончил первый круг, прокачав обе характеристики — силу магии и запас маны — до четвёртого уровня по десятибалльной шкале ученика гильдии. После ученика по таблице рангов идёт маг первого, второго и третьего ранга, а вершина всего — Архимаг, но их всего два на нашем континенте. Кстати, единицы заканчивают школу даже с восьмым уровнем, так что пока я в рядах продвинутых учеников — надеюсь, к концу обучения достигну десятого. «Десятый уровень» — звучит как сказка. Но отец говорил: «Сказка — это то, во что нельзя поверить, пока не сделаешь. Сделай — и поверишь». Я верил. Я делал. Я не достиг. Я был четвёртый. Я был, впрочем, четвёртый из лучших.

Всё своё время я посвящал тому, что усиленно запоминал и чертил руны из разделов учебника — воздух, вода, огонь, земля, — добиваясь идеального сходства с оригиналом. После удачной попытки руна слегка подсвечивается, после чего её можно активировать. По созданию рун много нюансов, но самое главное, что влияет на силу и длительность заклинания, — это сила магии и количество влитой в руну маны. Я часами чертил одну и ту же руну — по двадцать, по тридцать раз подряд, — пока она не начинала светиться ровно, без всплесков и провалов.

Руны первого круга, ввиду малых затрат маны, любой студент может сам привязать к небольшому предмету — кольцу, кулону, браслету. Чем благороднее металл, тем больший объём маны можно влить в заготовку, тем мощнее будет артефакт. А вот руны со второго по пятый круг привязать к заготовке может только артефактор, с его уникальным навыком зачарования. Те, кто прокачал характеристики до четвёртого уровня и выше, проходят вторую инициацию и приобретают навык «магическое зрение» — его ещё называют «истинное зрение». Это позволяет магу создать плетение руны мысленно и сразу активировать, не прибегая к рисованию на пергаменте, — то есть создать заклинание. Несомненно, это очень удобно и показывает класс и уровень мага, но требует огромной концентрации и повышенного расхода маны.

В итоге: любой маг может создать и применить руны или заклинание по своему профилю, а вот привязать к заготовке амулета руны второго круга и выше может только коллега-артефактор — за очень приличную оплату. Я был стихийник, но не боевой маг. Я не мог убить человека заклинанием — мог только остудить его пиво. Но через трубку — я мог. Через трубку я стал опаснее выпускника. Через трубку я был кем-то другим. И я не знал — кем.

— Стол в твоём распоряжении, — сказал Жан, поднявшись с кресла и отпив вина. — Только осторожнее с горелкой. Она зажигается от слова «ignis», но я не уверен, что ты помнишь.

— Помню, — соврал я.

Я подошёл к столу, достал два простых листа писчей бумаги — той самой, дешёвой, из которой студенты первого круга делают свои первые руны, — и, не задумываясь, быстро начертил на каждом по руне света. Самой простой руне, которую я мог начертить и закрытыми глазами. Я чертил её столько раз, что рука помнила каждый изгиб, каждый завиток, каждое прикосновение пера к бумаге. Руны засветились слабым золотистым светом — ровным, мягким, как свет маяка в тумане. Я знал эту руну. Я доверял ей. Она была моей первой.

— Готово. Смотри в сторону, сейчас будет ярко.

Я активировал первую руну, в которую влил маны по минимуму. В яркой вспышке исчез лист с руной — сгорел, как сгорает всё, во что влили ману: быстро, без следа, с лёгким запахом озона.

— Понял — это просто свет. А что дальше? — кивнул головой Жан.

Я молча подошёл к столику у окна, взял оба кубка, один отдал Жану. Вино блеснуло в серебре, как тёмная вода в колодце. Я посмотрел Жану в глаза. Он смотрел на меня с тем особым выражением, которое я уже научился распознавать: выражением человека, который понимает, что сейчас случится что-то, чего он не сможет объяснить. Я сказал:

— У меня просьба. Если сейчас получится — а я так думаю — дай мне слово, что молчим и никому не говорим, пока не запатентуем этот метод. Говорю сразу: на счёт патента у меня бзик. Отец всегда мне говорил: «Изобрёл — запатентовал — изготовил — продал! Самая беспроигрышная формула!» Предлагаю патент поделить пятьдесят на пятьдесят, но оформляешь ты. Согласен?

В знак согласия Жан поднял кубок и пригубил вино. Он не спрашивал, почему оформляю я. Он понимал: барон де Кюар имеет право подать заявку на патент, Орис Менлор из баронства Лоренса — нет. Таков был мир. Я не выбирал этот мир. Я в нём жил.

Я достал из сумки медную трубку — ту самую, которую вчера прикупил у алхимика в лавке, гуляя по городу. Гоблин-алхимик с маленькими бегающими глазками клялся всеми святыми тотемами, что эту трубку ему подогнал его знакомый маг, вернувшийся на днях из Дамерских развалин. Я, конечно, посмеялся над его шуткой — Дамерские развалины были легендой, из них, по слухам, не возвращались, — но за десять медяков всё же купил. Десять медяков — это была цена ничего. Я купил ничего, надеясь, что это ничего — что-то. Оказалось — что-то. Большое что-то.

Свернув вторую руну света, я вложил её в трубку, на вытянутой руке направил в потолок. Трубка была прохладной, медной, с лёгким запахом окисла. Я держал её, как держат копьё — двумя руками, вторая для упора. Я не знал, что будет. Я знал только, что будет что-то. Это «что-то» — единственное, что у меня тогда было.

— Активирую, — предупредил я баронета.

Мы услышали звук, напоминающий шелест стрелы, пролетающей над головой. Не свист, не хлопок — шелест. Будто кто-то прошипел длинное слово. Пахнуло горелым деревом — запах, который я узнал бы из тысячи, потому что это был запах отцовской кузницы, когда отец закаливал клинок и случайно перегревал его. На потолке появилось чёрное, слегка дымящееся пятно — круглое, с чёткими краями, диаметром с ладонь. Пятно светилось тёмно-красным, как уголёк в только что потухшем костре. Жан смотрел на потолок. Я смотрел на Жана. Жан молчал. Я молчал. Мы оба молчали, и в этом молчании было что-то большее, чем во всех словах, которые я мог бы сказать.

— О, Боги! Вот это сила, не так ли, Жан? Кажется, я знаю, как ещё усилить этот эффект! Но это смогу сделать только к завтрашнему дню.

— Превосходно, Орис. Тогда, если не затруднит, нарисуй эскиз изделия и напиши подробное описание, а я начну оформлять патент!

Я кивнул. Я сел за стол. Я взял перо. Я начал писать. Перо скрипело по бумаге, как мыши в стенах. За окном светало. Маленькое оранжевое солнце поднималось над горизонтом, и его свет падал на мою руку, на бумагу, на медную трубку, лежавшую рядом. Я писал. Я описывал то, чего не понимал. Я чертил то, что не мог объяснить. Я делал то, что делал отец, когда придумывал свои механизмы: я доверял рукам. Руки помнили. Руки знали. Руки — всегда умнее головы.

Забегая вперёд, скажу: патент мы так и не получили — о причинах расскажу позже. А вот друзьями с Жаном мы стали. Настоящими друзьями. Не такими, как Гарн, который предаёт за тридцать серебрушек. Не такими, как Толстый Пит, который дружит, пока ты платишь. Настоящими — теми, кто приходит, когда тебе плохо, и уходит, когда тебе хорошо. Таких друзей немного. Мне повезло — у меня был один.

А пока что повозка катилась по просёлочной дороге, мимо убранных полей, мимо дремучего леса, мимо крестьян, которые провожали нас долгими взглядами. Рен правил лошадьми. Я лежал на матрасе и смотрел в потолок фургона, где дрожали тени от ветвей. Два солнца — малое оранжевое и огромное жёлтое — медленно ползли по небу, как два глаза одного и того же бога, который смотрел на нас и не моргал. Я думал о Жане. Я думал о патенте. Я думал о сотне золотых, о годе, об экзамене, который я должен был сдать или не сдать. Я думал об отце — о его руках, о его молоте, о его молчании. Я думал о многом. Я думал слишком много. Но — я знал — что всё ещё только начинается. Что впереди — Тэмриль, океан, дядюшка Йон, новые заказы, новые люди, новая жизнь. Я не знал, какой она будет. Я знал только, что буду. Что я — буду.

Из лёгкой дрёмы — той, что на самой кромке яви, где прошлое ещё дышит вполголоса, а настоящее только примеряется к голосу, — меня вытянул голос брата. Не окликнул и не позвал. Именно вытянул — ухватил за ворот, как кузнец вытаскивает из горна раскалённую заготовку, и поставил на ноги.

Я разлепил веки. Солнце стояло уже высоко, и тень от парусинового навеса фургона лежала на моих руках чёткими ромбами — свет пробивался сквозь дырочки от старой штопки. В воздухе висела пыль, медленная, густая, как мелкая мука. Пахло нагретым деревом, конским потом, и ещё — едва уловимо — тёмным пивом, которое Рен, видимо, тайком от меня залил во флягу ещё на утреннем привале.

— Хватит дрыхнуть, малой, — сказал Рен, не оборачиваясь. — Давай решать будем, по какой дороге дальше едем. Если через Хлауд пойдём — крюк небольшой, но по главному тракту, к каравану можно прибиться. Безопаснее, само собой. Дольше на седмицу, чем если бы Сумрачным трактом пошли.

Я сел, потёр лицо. Скулы сводило после сна на жёстких досках: Рен отдал мне свой плащ, но и он не спасал от ухабов. Из фляги, протянутой братом, я сделал длинный глоток — вода была тёплой, не пиво, с лёгким привкусом меди, — и ответил не сразу. Сначала прислушался к дороге.

Под нами мерно грохотали каменные плиты — тяжёлые, серые, с чуть зеленоватым отливом, какие бывают у старой бронзы. Дамерский тракт. Говорят, до Великой магической войны он тянулся от самого Моря Восхода до Западного хребта — одна сплошная лента, прямая, как стрела, без единого изгиба. Теперь местами плиты просели, кое-где провалились в подпочвенные пустоты, но и того, что уцелело, хватало, чтобы любой современный имперский каменщик тихо заплакал от зависти.

— По мне, — сказал я, возвращая флягу, — чем быстрее — тем лучше. На дорогах сейчас тихо. Разбойников год назад имперцы проредили — ушлый отряд третьего легиона прочесал Кривой лес, потерь почти не понёс, а из того, что нашли в лагерях, две трети оказались не разбойниками вовсе, а дезертирами. Нежить из Тёмных пустошей носа не кажет — последний раз её видели у Дамерских руин прошлой осенью, и то — стаю мелких упырей. До серых земель нам вообще не дойти. Так что Сумрачный тракт — наш путь. По нему до королевства Хейрон дотянем, там и определимся с дальнейшим.

— А заночевать?

— В Пунамме. Он как раз на перекрёстке стоит — Сумрачный сходится с Хлаудским трактом. Постоялый двор там, помнишь, с дурной репутацией, но пиво хорошее, а нам только переночевать.

Рен ничего не ответил — только кивнул, коротко и деловито, как кивают люди, привыкшие к долгим переходам. Потом протянул мне вожжи — тяжёлые, кожаные, с медными наконечниками на концах, протёртые до блеска на сгибах, — откинул парусиновый полог и исчез в глубине фургона.

— Я прилягу, — донёсся из темноты его голос, уже глухой, полусонный — Ты мне сегодня не дал выспаться. Храпел, как старый конь. И если помнишь — дорога приведёт точно к Пунамму, на подходе разбуди. Всё. Я сплю.

Я остался один на козлах. Вожжи привычно легли в ладони — тёплые, чуть влажные от росы, ещё не высохшей в тени навеса. Мерины — обе серые в яблоках, крепкие, низкорослые, из породы, что разводят в баронстве Лоренса, — шли ровно, не сбиваясь с шага, и я на минуту отпустил поводья, предоставив им самим выбирать путь по плитам. Они эту дорогу знали лучше меня.

Я внимательно огляделся. Широкий тракт из каменных плит тянулся впереди — прямой, как меч, положенный на стол. По обеим сторонам его обрамляли низкие, до колена, бордюры из того же серо-зелёного камня, и между ними, в узкой полосе пыли, чахлый кустарник пытался выдать себя за живую изгородь. Справа всё ещё тянулся дремучий лес барона Лоренса — но уже не такой густой, как утром: дубы и вязы поредели, между ними проглядывали поляны, на которых желтела поздняя сурепка. Ещё пара часов — и лес кончится совсем, уступив место полям и фермам Пунамма.

За ними, в часе езды, у небольшого озера, в тени многочисленных садовых деревьев, расположилось свободное поселение гоблинов. Именно к нему я и решил свернуть. В харчевне у них варят прекрасное тёмное пиво — густое, почти чёрное, с шапкой пены такой плотности, что ложка стоит. А жареная свинина с овощами, печённая в глиняном горшке под крышкой из теста, — это вообще нечто. Попробовав её однажды, я три седмицы потом не мог есть ничто другое без разочарования.

Глава 4

Но была и ещё причина. Владелец магической лавки в поселении — гоблин по имени Урсул — постоянно расширял свой ассортимент, и я от своих знакомых караванщиков узнал, что у него стали появляться книги и рукописи древних. Не те байки, что переписывают друг у друга городские книжники, а настоящие — привозимые из серых земель отрядами искателей. Я таких людей не любил — у всех у них был один и тот же взгляд, — но их товар любил.

Дамеры. Кто они были такие — сейчас не знал толком никто. На эту тему написано было очень много, но всё — без доказательств, на уровне «одна бабка сказала, а вторая подтвердила». В имперской библиотеке я однажды нашёл рукопись третьего века от основания империи, где серьёзный, судя по стилю, магистр истории доказывал, что Дамеры были не народом, а орденом магов-инженеров, ушедших в северные земли после какого-то внутреннего раскола. Через два зала, в отделе рукописей, лежал другой фолиант — его автор клялся, что Дамеры были ростом в три локтя, жили под землёй и питались каменным углём. Я не верил ни тому, ни другому. Но верил их дорогам.

Хорошо сохранившиеся руины древних остались только в серых землях — там, где шестьсот лет назад прошла Великая магическая война и где с тех пор не растёт ничего выше колена. Из этих руин охотники за артефактами иногда приносят что-то ценное. Механизмы древних — странные, обычно металлические, детали которых не похожи ни на что из нынешних — до сих пор не разгаданы. Со временем их стали привозить только под заказ, как правило, для гильдии механиков: те платят хорошо, но берут всё подряд, даже то, что, по моему мнению, давно мертво. А вот мифриловые доспехи и оружие — предел мечтаний любого искателя. Полный комплект доспехов обеспечивал безбедную жизнь не только счастливчику, но и его детям, и внукам, и, вероятно, правнукам — если те оказывались достаточно умны, чтобы не просадить всё в первый же год.

Самыми же распространёнными товарами из серых земель были кристаллы-накопители маны — их находили повсюду, иногда россыпями, как простой кварц; книги магов и алхимиков, написанные на языках, половину из которых уже некому прочесть; руны, отлитые в металле или вырезанные на камне; и прочие мелкие артефакты, назначение которых не мог объяснить ни один гильдейский магистр. Я такие вещи не любил: слишком уж они были непредсказуемы. Один мой однокашник по гильдии купил как-то дамерский браслет — красивый, тонкой работы, с серебряной инкрустацией. Через седмицу его нашли бездыханным в комнате общежития. Браслет так и остался на запястье — холодный, тусклый, уже не магический. Просто красивая вещица.

Воспоминание — штука коварная. Стоит отпустить поводья внимания, и оно само выбирает дорогу. Я снова вернулся к тому, как мы с Жаном два года назад пытались получить патент на усилитель магии рун.

Патент мы так и не получили. Для чистоты эксперимента я тогда купил ещё одну медную трубку таких же размеров, как и у той, что приобрёл у гоблина-алхимика — хотел сделать подарок Жану. Но никакого эффекта усиления магии рун не произошло. Похоже было на то, что гоблин не обманул меня: трубка действительно была из Дамерских руин, и мало того — оказалась артефактом усиления магии. Просто вторая, контрольная, трубка таковой не была. Просто медь. Просто старая.

Я много экспериментировал с этим артефактом. На пятом круге обучения я уже мог за пару секунд нанести на него два плетения разных стихий — и эффект получался ошеломляющий.

Естественно, всё это я делал скрытно — для отработки практических заданий пришлось перейти на ночной график. В общем, артефакт остался нашей с Жаном тайной. И теперь эта трубка — медная, чуть длиннее локтя, с тёмной патиной на стенках и едва заметной гравировкой из пересекающихся колец у основания, — всегда лежала у меня в магической сумке.

Дорога есть дорога. Воспоминания — воспоминаниями, а нужно следить за тем, что вокруг. Я закрыл глаза, сосредоточился — привычным усилием, как поворот ключа в замке — и вошёл в состояние истинного зрения.

Мир вокруг не изменился — но словно бы подсветился изнутри. В радиусе двухсот метров всё тихо и спокойно: только еле подсвечиваются ауры двух меринов в упряжке — зеленоватое, ровное, чуть подрагивающее с каждым их шагом сияние, какое бывает у живых существ, не отягощённых тревогой. Сзади, в фургоне, яркая аура брата — густо-багровая, тяжёлая, как у всех, кто спит крепко и без сновидений. Сбоку от меня — россыпь мелких пятен, переливающихся всеми цветами: это создающие фон артефакты в моей магической сумке, каждая вещица гудит на своей ноте.

Сама сумка висела справа, на медном крюке, вбитом в борт фургона ещё отцом. Кожаная, с медными скобами по углам, с потёртым ремнём, на котором в свое время я поставил пряжку уже сам, из хорошей стали. Внутри — отделка из тонкой шёлковой ткани, пропитанной составом, гасящим магический фон. Жан говорил, что такая ткань — единственная, не считая шкуры василиска, — и я ему верил.

Не выходя из этого состояния, я решил создать несколько плетений и затем применить их. Давно проверено: чем больше практики, тем быстрее растут характеристики и опыт. А мне срочно нужно было пройти десятый уровень и выйти на уровень мага.

Это принесёт несколько плюшек — и плюшки эти были не из тех, что откладывают на потом. Во-первых, последний экзамен я смогу сдать в любом городе, где есть отделение гильдии, причём в любое время — правда, сто золотых всё равно придётся платить.Во-вторых, в режиме истинного зрения появятся три индикатора — вертикальные полоски красного, синего и жёлтого цвета, показывающие уровень наполнения жизни, маны и силы мага. Сейчас я мог только примерно чувствовать, сколько у меня осталось — и это похоже было на попытку определить температуру воды в котле, сунув в него палец. Ну и, наверное, самое главное: получу титул мелкого безземельного дворянина, шевалье. С этим титулом я смогу — наконец-то — владеть землёй на своё имя, вернее купить и владеть.

Я быстро создал плетение магического факела — огненный шарик размером с кулак, самое мощное заклинание в школе стихий в разделе «огонь». Плетение это я делал столько раз, что пальцы — мысленные пальцы, разумеется, — двигались сами: сначала внешнее кольцо из двенадцати искр, потом внутренняя спираль в три оборота, потом — замок, простая руна «зерно» в центре. Следом создал «воздушное дыхание» — лёгкое, как выдох ребёнка, но способное, если его правильно направить, раздуть любой огонь до пожара. Именно в этой последовательности.

Вернулся в обычное боевое состояние — коротким волевым усилием, как опускают забрало, — и активировал заклинание, направив его на большой каменный валун в двадцати метрах от дороги. Валун был старый, поросший лишайником, и, кажется, помнил ещё те времена, когда тут не было никакого тракта.

Моментально достигнув цели, огненный шар растёкся по валуну небольшим озерцом синеватого пламени — и тут же в него влетело воздушное дыхание. Ярко вспыхнув, камень с треском развалился на несколько дымящихся частей. Один из осколков, килограмм на пять, пролетел над дорогой и упал в придорожную пыль, подняв столбик земли. Лошади дёрнули было — но я успел послать им короткий мысленный приказ, и они, фыркнув, пошли дальше.

— Отлично! — не удержался я вслух. — Я давно хотел попробовать эту связку. Вот теперь получилось.

Не раз я наблюдал за работой брата — видел, как он раздувает меха в кузнице, разогревая заготовки, помогая отцу. Сила и объём огня при этом увеличивались многократно — жаровня начинала гудеть, как маленький вулкан, и металл в ней становился сначала красным, потом оранжевым, потом — белым. Это наблюдение и привело меня к созданию нового заклинания, которое получилось мощнее плетения «огненный кулак» школы боевой магии. Жан, когда я ему показал, помолчал, почесал затылок и сказал: «А ведь у тебя, мой друг, есть чутьё. Не у всех оно есть».

Ехать до поселения ещё было долго. Я достал из сумки записи Жана — лекции третьего круга школы артефактов и зачарования, переписанные его аккуратным, чуть наклонным влево почерком на тонкой бумаге из лыка. Тетрадь была потрёпана — я уже раз сто её перечитывал — и местами перепачкана чернилами и пеплом.

В гильдии учителя утверждали, что, выбрав свою стихию, маг всю жизнь сможет работать только по своему направлению, и распыляться не имеет смысла из-за получения ничтожных результатов. Я в это верил — как верят все студенты в слова своих наставников, пока не увидят обратного своими глазами. Но на втором круге обучения, после знакомства с Жаном, было решено попробовать зачаровать артефакт второго класса — а для этого мне пришлось всё своё свободное время посвятить изучению рабочих тетрадей Жана и частым походам в магическую библиотеку.

Не сразу, но у меня получилось. И я сделал главный вывод, который впоследствии был подтверждён прочитанными мною многочисленными работами древних. Если кратко — в десятках книг и рукописей говорилось, что ещё до создания гильдии все маги были универсалами. Они обладали великолепной памятью — могли, говорят, удерживать в голове одновременно до дюжины сложных плетений, тогда как современный маг четвёртого круга с трудом удерживает три. У них была огромная сила магии и объём маны — такие, что один маг-универсал мог, по преданиям, осушить небольшое озеро одним заклинанием. Нынешние архимаги на такое не способны.

Но после Великой магической войны, которая прокатилась по континенту шестьсот лет назад, всё переменилось. Появились серые земли — обширные, как три провинции вместе взятые, — с разрушенными городами древних Дамеров. Исчезли почти все источники маны: те редкие родники, что ещё бьют в имперских землях, дают в десять раз меньше, чем давали обычные колодцы до войны. Нарушился баланс между светлыми силами богов и чёрной тьмой падших — как говорили потом учителя в гильдии, «боги отвернулись, а падшие подобрали». На серых землях стали появляться магические врата — выходы из нижних пределов.

Приблизительно раз в пять лет исчезают силовые поля врат, и нечисть разных уровней нижних миров в течение седмицы выбирается на поверхность, пытаясь расширить пределы серых земель. Так происходило несколько столетий — и мир стал меняться. Постепенно началось вырождение магов: резко снизилась их рождаемость, и с каждым поколением магические характеристики стали снижаться с пугающей скоростью. Дети магов чаще всего рождались обычными людьми — без искры. А те, у кого искра всё-таки была, еле дотягивали до второго-третьего круга.

Сопоставив данные древних фолиантов и современных рукописей известных магов, я пришёл к неутешительному выводу: по своим возможностям современные архимаги соответствуют обычным магам древних. Не мастерам, не архимагам древних — а обычным магам. Тем, кого в те времена считали подёнщиками, нанимавшимися для починки полей-накопителей и наладки водопроводов в городах. Мне трудно представить, какой же мощью, силой и знаниями обладали древние — и от этой мысли каждый раз становилось не по себе.

А пока я открыл записи на разделе «Иллюзии» школы артефактов и стал изучать руну «малый морок». Многодневные тренировки давали надежду, что скоро получится создать хотя бы элементарное привидение.

Вхожу в истинное зрение. Создаю руну морока — она напоминает маленький овал с расходящимися от него девятью волнистыми линиями, похожими на щупальца медузы. Линии эти несут в себе основные характеристики иллюзии: цвет, объём, движение, запах, звук. В центр нужно поместить мысленно созданный образ того, чью иллюзию хочешь получить, — затем активировать плетение.

У меня перед глазами замелькали картинки из огромного тома бестиария нижних земель, который я изучал в библиотеке гильдии. Гравюры были грубые, но информативные — каждое существо изображалось в трёх ракурсах, с указанием примерного размера. Я выбрал мелкого беса.

Образ поместил в центр овала, влил немного маны — буквально каплю, как из пустой фляги в стакан, — активировал заклинание.

Мерзкое, кривоногое тело беса — размером с крупную собаку, со сморщенной кожей сизого цвета, абсолютно без растительности и с непропорционально большой головой со свиным рылом, — проявилось в десяти метрах слева от повозки, туда, куда я смотрел в этот момент. Кожа его блестела, как влажная глина, и мелко подрагивала, будто бес дышал. Но на этом всё и кончалось: ни движения, ни запаха, ни звука. Лошади даже не отреагировали — просто прошли мимо, как прошли бы мимо придорожного камня.

Слегка повернув голову направо, мне удалось сместить иллюзию метров на десять — она как будто скользнула вдоль дороги, оставаясь в поле моего бокового зрения. Получилось, только как-то неправдоподобно: не было жизни в этой картинке. Как дешёвая роспись на стене трактира.

Тогда я представил, как бы этот бес стал передвигаться по земле — короткие, смешные прыжки на кривых ногах, с раскачкой из стороны в сторону, с хлёсткими движениями хвоста, — и тут иллюзия как будто ожила. Стала медленно двигаться к повозке. Я добавил движение ушастой головы — она закачалась, как у злой лошади, — и оскал зубастой пасти: ряд мелких, загнутых внутрь зубов, блестящих слюной.

Кони резко остановились и дико заржали, поднимаясь на задние ноги. Вожжи натянулись так, что я испугался — не лопнут. Я вцепился в них обеими руками, упёрся ногами в подножку.

— Вот теперь — похоже, — хмыкнул я и развеял заклинание.

Из повозки послышался сонный — и тут же ставший очень не довольным — голос брата:

— Ну что опять! Можешь спокойно до города доехать? То взрыв какой-то, то лошади орут, как сотня пьяных орков! Успокой животных, слышишь, — уже хрипеть начали!

— Всё, всё, больше не экспериментирую, — крикнул я в ответ, придерживая лошадей. — Это у меня случайно получилось! Сейчас их магией успокою.

Я активировал заклинание малого спокойствия — мягкое, тёплое плетение, похожее на материнскую ладонь на голове. Лошади разом опустились на четыре ноги, фыркнули в последний раз и фыркнув, бодро потащили фургон по дороге. Я же решил продолжить тренировку, но очень осторожно. В качестве иллюзии выбрал десяток экзотических бабочек далёкого южного королевства Занаби — тех самых, что величиной с ладонь, с крыльями цвета расплавленного золота и чёрной, как уголь, каймой по краям.

Каждой дал своё направление движения, свой узор полёта — одна взлетела круто вверх, другая пошла по кругу, третья метнулась к фургону и вернулась, — и повесил иллюзию справа от фургона. Получилось очень красиво: стайка бабочек ярчайших расцветок, медленно кружась, стала сопровождать нас на расстоянии трёх метров, и солнце просвечивало сквозь их крылья, бросая на пыль дороги золотистые блики.

Пока я занимался магией, мы въехали в открытые ворота поселения гоблинов. На столбах по обеим сторонам висели высушенные лошадиные черепа — не для устрашения, а по старому поверью гоблинов: череп отпугивает мелких духов, что норовят проникнуть в поселение по ночам и красть молоко у коз.

Местная мелюзга с восторженными криками преследовала наш фургон, толкаясь, прыгая и пытаясь схватить медленно порхающих бабочек. Гоблинские дети — невысокие, зелёнокожие, с острыми ушами и серьёзными, не по-детски серьёзными, глазами — провожали нас до самой площади. Один мальчишка, лет шести на вид, всё-таки поймал бабочку — и тут же с визгом отпрянул, когда его ладонь прошла сквозь иллюзию. Я усмехнулся и развеял эту бабочку. Мальчишка посмотрел на меня, серьёзно кивнул — дескать, понял, больше не обманешь — и побежал догонять своих.

На площади у таверны — просторной, в два этажа, с вывеской в виде весёлого гоблина с кружкой пива, — я развеял иллюзию под недовольный гул детворы, подал вожжи охраннику-конюху в одном лице, попросил поставить фургон в тени старого дуба, заплатив за стоянку пару медяков. Дуб был огромный, ещё помнивший, вероятно, первое поселение гоблинов на этом месте, — с корнями, вылезшими из земли, как спины старых крокодилов, и кроной, закрывавшей полплощади.

Конюх — пожилой гоблин с морщинистым лицом и редкими седыми волосами, собранными в тонкую косичку — взял медяки, спрятал их в складки засаленного передника и коротко сказал:

— Постерегу. Фургон — как свой. Овса дам. Воды — из родника, не из колодца.

Я кивнул. У гоблинов это считалось гарантией — родниковая вода для лошадей была делом чести.

Брат раздвинул брезент фургона, спрыгнул на землю — тяжело, по-медвежьи, с глухим ударом подкованных сапог о пыльную мостовую, — потянулся так, что хрустнули ключицы, и спросил:

— Опять в магическую лавку пойдёшь? Ну, давай, а я пока что-нибудь поесть закажу, заодно и запас на дорогу сделаю. У нас ведь ещё осталось место в твоём морозильном сундуке? Передавай Урсулу моё почтение, поблагодари за дамерскую присадку для оружейной стали, и, кстати, купи ещё одну упаковку — нам надолго хватит.

— Сделаю. К вечеру буду у таверны.

Я повесил свою сумку на плечо — привычным движением, проверив, что ремень не перетянут, а медные скобы не давят на бок — и быстрым шагом направился на улицу мастеров поселения.

Улица спускалась вниз, к озеру, в тени раскидистых яблонь и абрикосов. Деревья тут были старые, искривлённые, с корявыми стволами — но плоды давали сладкие, и в сезон уборки улица пахла так, что у любого путника, проходившего мимо, немедленно начинали течь слюнки. Теперь, в конце лета, абрикосы уже отошли, но яблоки ещё висели — мелкие, бурые, с кислинкой, — и ветер изредка ронял их на мостовую, где они тут же раскатывались под ноги прохожим.

Глава 5

Напротив каждой лавки располагались столы с массивными столешницами — из тёмного, просмоленного дерева, с бортиками по краям, чтобы товар не скатывался. На столах лежал ходовой товар: у одного — глиняная посуда, простая, без росписи, но добротная; у другого — верёвки и канаты всех толщин, у третьего — кожаные изделия, от седельных сумок до кошельков; у четвёртого — ножи, копья и серпы, выложенные на холщовой подстилке в строгом порядке, от малых к большим.

Но так как у меня была цель поскорее добраться до магической лавки, которая находилась почти на самом берегу, я, не обращая внимания на приглашения продавцов оценить их товары, только вежливо здоровался с ними. «Доброго дня, уважаемый», — говорил я одному. «Здрав будь, мастер», — кивал другому. Один из них — старый гоблин с серьгой в ухе, торговавший медными котлами, — крикнул мне вслед:

— Эй, человече! Загляни на обратном — есть у меня котелок, как раз для тебя, маленький, медный, с толстым дном. Дёшево отдам.

— На обратном пути, — отмахнулся я, не оборачиваясь.

Наконец зашёл в торговый зал лавки Урсула и поздоровался:

— Доброй торговли тебе, уважаемый Урсул! Вот заехал к тебе попрощаться и прикупить что-нибудь новенькое, если есть.

Лавка Урсула была невелика — три комнаты, расположенные анфиладой, — но набита была так плотно, что, кажется, ещё одна иголка — и стены бы лопнули. В первой, торговой, вдоль стен стояли полки, заставленные баночками, коробочками, мешочками и свёртками; под потолком висели пучки сушёных трав и связки амулетов — последние лениво покачивались от сквозняка, и каждый издавал свой, едва слышный звук: один звенел, другой шелестел, третий глухо гудел. Во второй комнате — складской — царил полумрак и пахло кожей, воском и какими-то кислыми составами. В третьей был кабинет хозяина, с низким чайным столиком, двумя табуретами и медным самоваром, который Урсул, кажется, не гасил вовсе.

Сам Урсул — гоблин уже в годах, с морщинистым лицом и длинными, почти седыми усами, заплетёнными в две тонкие косички, — сидел за прилавком в первой комнате и что-то записывал в толстую, потрёпанную книгу. Увидев меня, отложил перо, встал — он был мне по грудь — и расплылся в широкой щербатой улыбке. Двух передних зубов у него не было — потерял, по его же словам, в драке с гильдейским проверяющим лет двадцать назад.

— Тебе очень повезло, Орис, — сказал он, улыбаясь. — Как раз вчера вернулся из экспедиции отряд искателей, которому удалось побывать в серых землях. Они привезли кучу всякого хлама — посмотри, может, что выберешь. И у меня к тебе есть предложение. Я слышал, что у тебя есть артефакт, рядом с которым совсем не портятся продукты питания?

Я кивнул, не торопясь отвечать. Урсул говорил быстро, перескакивая с мысли на мысль, как это часто делают люди, у которых в голове одна идея сменяет другую, не успев оформиться. Это значило, что предложение у него было заготовлено заранее.

— Сразу скажу: это нужно моему племяннику. Он по молодости и своей глупости три дня назад заключил сделку на поставку в торговую гильдию Пунамму два полных фургона хейронской мраморной телятины и уже взял деньги на закупку. Сам понимаешь: если доставку сделать телепортом, придётся ещё из своих денег доплатить около сорока золотых. Дорога в лучшем случае займёт две седмицы, но уже через день по такой жаре товар можно будет выбрасывать. Я вот думаю: может, вернуть им деньги и заплатить неустойку? Но нет, не могу — это нанесёт урон деловым связям нашей семьи с торговой гильдией.

Он замолчал, тяжело дыша.

— Давай сделаем так, уважаемый Урсул. Пока я смотрю твой товар и подумаю, как мне помочь племяннику, ты подумаешь о размере скидки на сегодняшнюю покупку.

— Хо, — в знак согласия кивнул хозяин лавки и открыл мне дверь в складскую комнату. А сам прошёл на кухню готовить цветочный чай.

В этой лавке я бывал частенько и поэтому сразу прошёл к полкам, где обычно Урсул хранит самое ценное. Полки были заставлены под самый потолок — пять рядов, по восемь-десять предметов на каждом, — и все вещи были разной степени сохранности. Урсул терпеть не мог возиться с уборкой, и потому артефакты в его обители давно покрылись густым слоем пыли. Она оседала слоями, сплетаясь с полумраком комнат, и в конце концов сама стала неотъемлемой частью этого странного интерьера — словно ещё один экспонат в коллекции забытых чудес.

Не долго думая, перешёл на истинное зрение. Складская комната тут же ожила — серые, скучные при обычном зрении полки вдруг засияли десятками отблесков магических предметов. Их было не очень много — двенадцать, может быть, пятнадцать, — но три из них меня заинтересовали своей магической структурой. Два лежали рядом, на второй полке снизу, третий — через два ряда, на верхней.

Я перенёс их на свободную полку — ту, что пониже, чтобы удобнее было рассматривать, — и стал разглядывать уже обычным зрением. Это были блоки каких-то Дамерских механизмов. Внешний осмотр ничего не дал: металлические параллелепипеды размером с ладонь, тёмно-серые, чуть шершавые на ощупь, как старый чугун, — но без единого шва, без единой отверстия, без единой видимой детали. Тяжёлые — каждый, наверное, с полкилограмма. И холодные — холоднее, чем воздух в комнате, хотя и лежали на полке уже не один день.

Покопавшись в своей сумке, достал очень дорогой амулет распознавания, который создал на пятом круге обучения и в знак нашей дружбы подарил мне Жан. Амулет представлял собой плоскую, размером с монету, пластину из белого металла — не серебра, а сплава, рецепт которого Жан, не сказал даже мне это их родовой секрет, — на лицевой стороне которой была выгравирована руна «око»: круг с расходящимися от него двенадцатью лучами. На оборотной — глубокая, вырезанная резцом, надпись на старо имперском: «Видеть — не значит знать». Жан всегда был немного философом.

Направил его на артефакты и стал ждать. Прошло десять секунд — долгих, как десять минут, — и амулет, моргнув красным цветом, потом сразу зелёным, вошёл в режим ожидания и погас. Я опустил его в ладонь, не отрывая взгляда от блоков.

«Как интересно, — подумал я, положив ещё четыре мелких артефакта рядом с блоками. — Получается, что блоки не опознаны — это красный цвет амулета. Но зелёный показывает: они из одного механизма или схожего назначения, и значит, существует возможность их объединить. Будем торговаться!»

С остальными артефактами разобрался в течение пяти минут: три были защитными амулетами второго уровня — простые, надёжные, ценой по пять-семь золотых каждый; а вот четвёртый — амулет-переводчик первого уровня, довольно редкий артефакт. Делал он простую вещь: позволял понимать любой разговорный язык в радиусе слышимости носителя — но не говорить на нём. То есть слышать и понимать — да, а ответить можно было только на своём. Для торговца, караванщика или дипломата — вещь незаменимая. Его я тоже решил приобрести, если, конечно, сговорюсь с Урсулом.

Увидев вошедшего хозяина лавки — он нёс поднос с двумя чашками цветочного чая и блюдцем медовых коврижек, — показал на выбранный товар и спросил:

— Что решил со скидкой? Скорее всего, я смогу помочь твоему племяннику. И, ко мне пришла такая мысль, что готов предложить тебе совместное дело — думаю, ты оценишь.

В последнее время, после усиленных магических занятий, которые требуют большой собранности и тренировки памяти, я заметил, что стал быстрее думать, замечать и анализировать то, на что ещё год назад не обратил бы никакого внимания. Про такой эффект в развитии мага нам неоднократно говорили учителя гильдии — но одно дело слышать, и совсем другое — ощущать на себе. И вот сейчас, как только Урсул рассказал про своего племянника, у меня сразу появился готовый вариант разрешения проблемы.

— Что же мы стоим, — засуетился хозяин лавки. — Пройдём в мой кабинет, расскажешь, что придумал, заодно и чая попьём!

Мы прошли в кабинет. Я сел на табурет — грубо сколоченный, но устойчивый, с подушечкой на сиденье, — и поставил на чайный столик изящную дамерскую керамическую чашку. Чашка была мне знакома — Урсул ею угощал всех более-менее важных гостей. Тонкая, почти прозрачная на свет, с лёгким зеленоватым оттенком, с процарапанной по обжигу спиралью на боку — единственным орнаментом. Говорят, такие чашки в дамерское время делали по сотне в день — а теперь и одной не сделаешь.

— Слушай, — начал я. — У меня сейчас есть два амулета малого холода, недавно созданных мною, — заряда хватит на три седмицы гарантированно. От тебя потребуется лишь полностью обшить повозки внутри досками пробочника, а снаружи — обычной дубовой доской. А предложение у меня такое: мы с братом отправляемся к морю, в Тэмриль. Там, как сам понимаешь, морепродукты некуда девать, а здесь цены заоблачные и выбор никакой. Предлагаю тебе сначала запатентовать морозильные повозки. Потом создать в торговой гильдии новое направление по перевозке свежих морепродуктов. Да, я знаю возможности твоей семьи — думаю, у тебя получится. И после того, как твой племянник закроет договор с торговой гильдией, вопросов просто не будет.

Урсул смотрел сквозь меня мутным взглядом, при этом губы его забавно шевелились — очевидно, уже была подсчитана вся прибыль, поделена и потрачена, подумал я. Я видел, как за его узкими зрачками бегают цифры — пятьдесят, сто, двести золотых чистой прибыли в месяц, — и мысленно усмехнулся. Гоблин есть гоблин.

Я продолжил:

— У меня единственное условие: мой брат должен быть твоим партнёром — по проценту прибыли пятьдесят на пятьдесят, согласен? И сразу скажу, что амулет — моя разработка, его я специально не патентовал, и, к тому же, он с защитой от определителя рун, так что мы с тобой будем единственными обладателями такого вида услуг.

— Что ж, — сказал торговец, и его голос стал вдруг серьёзным, деловым. — По рукам. Думаю, это верное дело.

— Тогда мы с братом ждём тебя на ужин в таверне вместе с племянником. А теперь хочу уточнить: сколько мне заплатить за товар?

— Как будущему компаньону сделаю огромную скидку и возьму с тебя всего один золотой — думаю, это нормально? И ещё не беспокойся, я пришлю товар с посыльным в таверну «Весёлый гоблин», вы же наверняка остановитесь в большом гостевом номере?

— Да, всё правильно, — ответил я, направляясь к выходу из магической лавки. — И, кстати, совсем забыл: брат просил ещё одну упаковку дамерской присадки для стали — вот ещё один золотой.

Я уже хотел уходить, но в тени уютного дворика, на широкой столешнице торгового стола, моё внимание привлекли старые потрёпанные книги — некоторые без обложек и слегка обгоревшие, скорее всего из последней поставки. Этого товара я ещё не видел в этой лавке. По всей видимости, товар не представлял особой ценности, если прижимистый Урсул решил выставить всё это на улице, дав право покупателю самому выбрать товар и на своё усмотрение оплатить.

Я подошёл к столу, провёл ладонью над корешками. Книги были разные — от тонких брошюр в несколько листов до увесистых томов в потрескавшейся коже. От некоторых пахло гарью, от других — сыростью, от третьих — той особой, ни на что не похожей сладковатой затхлостью, что бывает у бумаги, пролежавшей в закрытом помещении не один десяток лет.

Пролистав все более-менее целые книги, оставил их в покое: из пятнадцати томиков только пять были из древних руин, но и те, судя по иллюстрациям, были какой-то любовной чепухой. Я не понимал, зачем искатели вообще тащили такое — разве что ради веса, чтобы получить больше за «находку». На одной из гравюр была изображена пара — мужчина в плаще с капюшоном и женщина в длинном платье, — стоящие на балконе и смотрящие на закат. Подпись под гравюрой была на дамерском, и я не понял ни слова, но позы и выражения лиц говорили сами за себя: сентиментальная чепуха, каких и в наше время печатает каждая вторая лавка в столице.

А из оставшихся отложил две книжки без обложек, слегка обгорелые, на дамерском языке. Как говорят наши современные учёные — мёртвом языке. Ещё никто не смог перевести ни одну дамерскую книгу, хотя алфавит практически такой же, как и у нас. И это несмотря на то, что император Коллин Пятый, прадед нашего действующего императора Валентайна, ещё триста лет назад подписал указ о награде в десять тысяч золотых за раскрытие этой тайны. Десять тысяч золотых — сумма, на которую можно купить небольшое баронство. И ни один маг, ни один лингвист, ни один историк за триста лет не смог её получить.

Я открыл одну из книжек. Бумага была грубая, желтоватая, с вкраплениями каких-то волокон — то ли конопли, то льна. Текст шёл сплошным потоком, без абзацев, без заголовков, без единого знака препинания, который я мог бы опознать. Буквы были знакомы — «а», «б», «в», и так далее, — но слова, которые они составляли, были лишены всякого смысла. Я провёл пальцем по первой строке, ощущая подушечками шероховатость старой бумаги. Где-то в этих значках, в этих строчках, должно быть, скрыт смысл. Но — пока что — недоступный.

Убрав обе книжки в свою сумку, я положил на стол по медяку за каждую в качестве добровольной платы и направился к озеру — вернее, к одиноко стоящей на берегу хижине алхимика.

Дорога к озеру шла через небольшой, но густой ивняк. Ивы тут были старые, корявые, с корнями, вылезшими в воду и образовавшими что-то вроде естественных мостков. Сквозь их ветви пробивался свет — косой, золотистый, как бывает только под вечер — и ложился на тропинку неровными пятнами. Воздух пах водой, тиной, и ещё — чем-то кислым и горьким одновременно. Это был запах алхимии. Запах, который я узнавал бы из тысячи.

Молодой на вид, шустрый гоблин отличался от местного населения маленьким ростом — как в народе говорят, «метр с кепкой» — и сероватым цветом кожи; это объяснялось тем, что он родом из северных приграничных серых земель. Серая кожа у гоблинов — признак северной крови, и в южных поселениях они встречаются редко. Хинк был одним из немногих.

Алхимик сидел в тени ивы на скамье и что-то энергично растирал в медной ступке. Ступка была ему почти по пояс — тяжёлая, с потемневшими от времени стенками, с бортиком, отколотым в одном месте. Пестик — короткий, толстый, с потёртой деревянной рукоятью — ходил в его руках быстро и ровно, как поршень в цилиндре паровой машины. Из ступки поднимался лёгкий зеленоватый пар, и Хинк время от времени склонял голову, принюхиваясь.

— Хинк, как дела? Что нового?

— А, Орис! Всё ка ра шо, рад тебя поглядеть!

— Не поглядеть, а видеть! Я же тебе давал разговорник, не было времени поучить?

— Да-а-а! Саабсэм не бил времень! — тут он не выдержал, заржал, и потом продолжил: — Да всё нормально, спасибо тебе за разговорник и кристалл-усилитель памяти. За год удалось избавиться от жуткого диалекта серых земель. Если сейчас рожу перекрасить в зелёный цвет — от местных и не отличишь.

— Ну, перекрашивать не обязательно, — улыбнулся я. — На скорость создания зелий, надеюсь, не влияет? Ведь так?

— Так, так. А почему долго не появлялся? У меня для тебя есть одна вещичка — пойдём, покажу.

Он поднялся с лавки и мелкими шажками потрусил к хижине, прижимая ступку со звенящим пестиком к кожаному фартуку на груди. Фартук был старый, в пятнах от реактивов — бурый, зелёный, чёрный — и явно не знал стирки уже не один год. Я последовал за ним, закрыв за собой хлипкую дверь — она была из тонких досок, скреплённых крест-накрест, и не закрывалась плотно даже снаружи, — прошёл в лавку алхимика.

Глава 6

Лачуга была невелика, но уютна и крепко сбита. Стены — из тёсаных брёвен, проконопаченных мхом; потолок — низкий, так что мне, человеку среднего роста, приходилось чуть пригибаться; пол — из широких, стёртых досок, в щелях которых виднелись крупицы какого-то тёмного вещества — то ли угля, то ли какого-то реактива. В углу, под потолком, висел пучок сушёной белены, распространявший лёгкий, чуть дурманящий запах.

Вдоль левой стены, от пола до потолка, тянулся деревянный стеллаж с ящичками; на каждом была выбита медная бирка с символом травы или минерала — Хинк любил порядок не меньше, чем пиво. Бирки были разные: одни — свежие, блестящие, недавно выбитые; другие — тёмные от времени, с почти стёршимися знаками. Некоторые символы я узнавал — корень мандрагоры, лист белены, толчёный коготь василиска, — другие были мне незнакомы, и я подозревал, что часть из них Хинк придумал сам.

Под окном стоял длинный рабочий стол из тёмного дуба. Стол был разделён на две половины, и каждая жила своей жизнью.

Левая половина — для алхимии. На ней — медная ступка, в которую Хинк только что выложил пестик; тигель из толстой глины, с потемневшими от огня стенками; две горелки — одна большая, с медным резервуаром для масла и длинным фитилём, вторая маленькая, спиртовая, с прозрачным стеклянным резервуаром; набор пипеток в деревянной подставке, вырезанной в виде лотоса — двенадцать пипеток, от тончайших, толщиной с иглу, до толстых, с горошину; стеклянный шкафчик с реактивами — двадцать четыре пузырька, каждый с припечатанной сургучом пробкой и подписанный тем же аккуратным почерком Хинка.

Правая половина — для травника. На ней — плоские весы с бронзовыми чашками, уравновешенные сейчас гирькой в одну унцию; ножи трёх размеров — малый, для тонкой нарезки листьев; средний, для корней; и большой, с тяжёлым лезвием, для веток и коры. Все три ножа хранились в кожаных ножнах, висевших на стене за столом. Рядом — керамические чаши для сушки, четырёх размеров, с крышками; ступка поменьше, фарфоровая, для нежных трав; и связка льняных мешочков для хранения готовых сборов.

Над столом, на деревянной штанге, висели пучки сушёных трав, грибы на бечевках и связки когтей-и-клыков — обычное богатство северного алхимика. Когти были разные — медвежьи, волчьи, и один, самый крупный, тёмно-бурый, с лёгким зеленоватым отливом — я не сразу, но узнал: коготь василиска. Таких в наших краях не водилось — Хинк, видимо, привёз его с севера.

Хинк уже поставил ступку на рабочий стол и подошёл к стеллажу с книгами и рукописями. Книг было немного — дюжины полторы — но все они были в хорошем состоянии: аккуратно переплетённые, с золочёными корешками. Это было для Хинка непривычно — он вообще-то не отличался любовью к переплётам, и я видел, что эти книги для него — особенные.

— Вот! — протянул мне старую потрёпанную книгу. — Посмотри!

Я взял её в руки. Книга была тяжёлой — тяжелее, чем можно было ожидать от её размера, — и холодной. Переплёт — из тёмной, почти чёрной кожи, с едва заметным тиснением в виде тех же пересекающихся колец, что и на моей медной трубке. По краям переплёт был потёрт, а в одном углу — обгоревший, но в целом книга сохранилась удивительно хорошо.

Я раскрыл её. Бумага была тонкая, гладкая, с лёгким шелковистым отливом — не чета той грубой желтоватой массе, что я только что рассматривал в лавке Урсула. Шрифт — мелкий, чёткий, набран с такой аккуратностью, что, казалось, каждая буква вырезана отдельно. Это была книга древних в отличном состоянии.

Называлась она «МАГИЧЕСКИЕ ИСКУССТВА». Открыв оглавление, прочитал: «Практическое использование заклинаний семи магических школ». Семь школ. Современная гильдия признавала только четыре.

Я вдруг вспомнил давно забытый разговор с архивариусом магической академии. В гильдии магов не утихали споры: преподаватели то и дело заводили разговоры об учебниках древних. Говорили, будто, где‑то они хранятся, но никто из присутствующих ни разу не держал их в руках — даже те, у кого был доступ в главную имперскую магическую библиотеку.

Ходили слухи, что в библиотеке есть особое закрытое хранилище. Попасть туда могли лишь магистры ордена Серебряного Ключа и то не в одиночку, а непременно в присутствии трёх свидетелей. Сама мысль о том, чтобы переступить порог этого хранилища, будоражила умы, но дальше слухов дело никогда не шло. Я поначалу принимал эти беседы за очередные легенды, которыми любят украшать лекции, чтобы заинтриговать учеников. Но однажды старший архивариус, будто невзначай, обронил фразу, которая заставила меня взглянуть на эти разговоры иначе.

— «Древние», о которых все твердят, — пробормотал он, не поднимая глаз от пожелтевшего свитка, — вовсе не те самые Дамеры, чьи имена высечены на обелисках в Зале Памяти. Это их потомки. Те, кто принял наследие, но пошёл своим путём. И книги, что считаются «древними», на деле не реликвии забытой эпохи, а труды, написанные уже в имперскую эпоху. По сути, это и есть современная имперская магическая доктрина, только облечённая в язык, который нынешние студенты едва ли способны прочесть без толкователя.

И тогда меня словно озарило. Я понял, как всё устроено и как мы всё это время путали звенья одной цепи. Наши предки — это и есть те самые «древние»: народ с собственной культурой, письмом и языком, из которого и выросла нынешняя имперская речь. А Дамеры… они были ещё раньше. Предки древних. Со временем они переродились, изменились, слились с новыми землями и новыми обычаями и в итоге стали теми самыми «древними», чьи книги теперь прячут за семью печатями.

Архивариус чуть приподнял бровь, будто почувствовал, что до меня наконец дошло.

—Вот именно, — тихо произнёс он, проводя пальцем по краю свитка, где узор переплетался с выцветшими чернилами.

А потом, словно решив добить меня окончательно, он добавил:

— А те книги, что вам выдают за Дамерские… да, они и правда восходят к той эпохе. Только не думай, что это единый свод знаний одного великого народа. Во времена Дамеров на этих землях жило множество племён и союзов каждый со своим наречием, своей письменностью, своими тайными знаками. Одни чертили руны на камне, другие выводили витиеватые иероглифы на шёлке, третьи связывали смысл в узорах на коже. И вот эти-то обрывки традиций, эти осколки разных культур и стали тем, что мы теперь называем «дамерскими книгами». Не единый язык великой империи, а лоскутное одеяло из десятков наречий, где соседствуют знаки, давно утратившие общий смысл. Потому-то они и кажутся нечитаемыми: это не один шифр, который можно разгадать, а множество чужих языков, каждый из которых помнит лишь свой уголок мира.

И вот теперь с книгой в руках я даже приблизительно не мог предположить ценность и стоимость этого учебника — и поэтому просто спросил:

— Откуда это у тебя? Понимаешь, что здесь никто не сможет купить эту книгу — она бесценна! Я даже и не прошу продать: у меня нет таких денег. Могу дать совет: только в столице империи тебе заплатят достойную цену за этот артефакт. Так что не теряй времени — отправляйся порталом в столицу, там станешь богатым и счастливым.

Хинк ничего не ответил. Молча отошёл к столу, достал из нижнего ящика — того, что с медным замочком — глиняный кувшин с пивом и две медные кружки. Кружки были старые, с тёмной патиной на стенках, с вмятиной на одной — след, как я знал, от неточно брошенного в гневе пестика. Он молча налил в них пиво — тёмное, густое, с шапкой пены такой плотности, что ложка бы стояла — и кивком головы пригласил меня присесть на грубо сколоченный массивный табурет у небольшого закусочного столика. Сам уселся рядом на точно такой же, сделал маленький глоток и сказал:

— Орис, у меня есть к тебе просьба, но прежде послушай то, что я сейчас расскажу.

Он замолчал. Я поднял кружку, сделал глоток — пиво было хорошее, холодное, с лёгкой хмельной горечью — и стал ждать.

— Начну с того, что всю свою жизнь, кроме последних трёх лет, я прожил в северной части серых земель, в городке Коннер.

Город — слово слишком громкое для тысячи семисот дворов, слепленных из серого камня и глинобитной черепицы; но жителей там было тысяч семь, и почти все они, прямо или косвенно, кормились от одного — от прибывающих поисковых отрядов искателей сокровищ. Древние руины лежали в двух-трёх днях караванного пути к северу, и любой отряд меньше пяти бойцов возвращался оттуда разве что в виде обглоданных костей. Так, по крайней мере, считали в Коннере, и у меня не было оснований с этим спорить.

Таверну родичи купили лет двадцать назад. Дело пошло сразу — отчасти потому, что мать умела варить пиво, какого не подавали в трёх соседних деревнях, а дядя умел не задавать лишних вопросов, когда клиент расплачивался найденным в развалинах серебром. Мать, тётки и сёстры работали в зале и на кухне, отец с дядей занимались закупками, старшие братья следили за порядком — а следить было за чем, потому что искать сокровища приходят не только святые. Дед был другим. Дед был шаманом и алхимиком, и силу его я могу оценить теперь, спустя годы, тогда как мальчишкой только держал ступку да подметал пол в лаборатории. Именно дед занялся моим воспитанием, когда в десять лет у меня проявился дар — с такими низкими параметрами, что в гильдию магов меня бы не приняли даже привратником. Но дед пообещал сделать из меня помощника шамана или алхимика и, помолчав, добавил: алхимиком быть почётнее, а шаманом — прибыльнее, и предоставил выбор мне. Я выбрал алхимию — не из почёта, а потому что алхимик умирает в своей постели, а шаман чаще у чужого костра.

Уже в семь лет я ходил с дедом к ближним руинам — на сбор растений, светящихся грибов подземелий и прочей мелочёвки, которая для других была просто грязью под ногами, а для нас — сырьём. Это было почти безопасно: все близлежащие руины давно расчищены, всё, что можно было унести, унесено и продано. Но руины продолжали излучать ровный магический фон, и за века этот фон изменил свойства всего, что росло и ползало по ним. Грибы светились ярче, травы поднимались в рост человека, а мыши в подземельях научились кусать не хуже хорьков.

Спустя восемь лет дед сказал, что ему больше нечему меня учить. Сказал буднично, за ужином, не поднимая глаз от ложки. Я кивнул, доел кашу, и на следующее утро встал за прилавок нашей алхимической лавки. Два года я работал в ней, ходил один по ближним руинам в поисках сырья и составлял самые востребованные в наших краях зелья: на укрепление брони и оружия, на восстановление маны и жизни, и ещё с дюжину других — тех, на которые всегда есть покупатель, даже если он не помнит названия. К восемнадцати годам, как сказал мне дед, по уровню мастерства я достиг десятой ступени ученика гильдии — и это был мой потолок. Десятая ступень. Хороший, крепкий потолок, чтобы всю жизнь биться об него головой.

Но однообразие — та же тюрьма, только без стен. Я несколько раз ходил с группой искателей в качестве лекаря — ну и, по совместительству, повара: дорогое сочетание, если вдуматься. Из последнего рейда из десяти бойцов вернулись трое: я и два сержанта-мечника. Одного я вытащил, можно сказать, из лап тёмного бога — хорошо, что заранее сделал запас зелий большого восстановления здоровья, иначе не довёз бы его до города живым. Другого, впрочем, тоже.

В знак благодарности, после выздоровления, сержант предложил мне выбрать любые три предмета из его доли артефактов. Ломаться я не стал. К тому же мне повезло: сержант не был обучен грамоте, и три книги древних, которые всякий воин счёл бы бесполезной обузой, для него были просто тяжеленной ненужной поклажей. Я мог бы хапнуть дамерское оружие или броню — не мифрил, конечно, но тоже дорогие артефакты; однако книги лежали ближе к сердцу, а сердце, как известно, имеет дурную привычку решать за хозяина.

Хинк сделал огромный глоток пива, поставил кружку на столик и вытер пену тыльной стороной ладони. Кожа у него на тыльной стороне была грубая, желтоватая, в старых шрамах — следы давних лет в лаборатории, где-то рядом с кислотами, которые не прощают небрежности.

— До меня дошли слухи, — начал он, и я заметил, что он репетирует эту речь уже не первый день, — что ты с братом собрался поселиться у моря. Возьмите меня с собой. Места я много не займу, лекарь и повар в одном лице для такого длительного путешествия не помешают. А в качестве подарка — вот.

Он выложил на стол книгу. Обложка была потёрта до бахромы по углам, корешок треснул в трёх местах, но золото тиснёного названия всё ещё угадывалось: «Магические искусства». Этой книгой, как поспешил он уточнить, он воспользоваться не мог — он же алхимик. Деньги его мало интересовали — их он всегда смог бы заработать своими зельями. А вот о таком путешествии мечтал давно. Так как? Согласен?

— Ну, ты и удивил меня, Хинк, — я допил пиво и тоже поставил кружку на столик, рядом с его, так что кружки глухо звякнули. — Я-то не против, мне вообще будет веселее. Но нужно поговорить с братом. Приходи сегодня на ужин в таверну — там всё и решим.

Через два дня рано утром мы покинули свободное поселение гоблинов уже втроём — брат, обсудив предложение за ужином и не найдя в нём изъяна, протянул Хинку руку через стол и сказал только: «Карту знаешь — вперёд». За прошедшие дни мы успели заключить сделку с хозяином алхимической лавки и с торговой гильдией, оборудовать и запатентовать две повозки-морозилки для племянника Урсула — молодого гоблина, и сделать запасы продуктов на дорогу: солонина в берестяных туесах, вяленая рыба, круги твёрдого сыра, мешки муки и бобов, две фляги масла, бочонок солёных огурцов и маленький, на три кружки, бочонок чего-то покрепче — на случай, если придётся резать или жечь.

Поскольку выехали рано, в городок Пунамму заходить не имело смысла: мы оставили его в стороне и сразу свернули к Сумрачному тракту. Фургон у нас был большой, на трёх осях, с парусиновым верхом в два слоя — наружный, прокрашенный дёгтем, и внутренний, льняной, который хотя бы не пах так, будто на нём три месяца коптили рыбу. У заднего борта, пространство занимал морозильный ларь — ёмкий дубовый ящик, обитый внутри пробочником, с установленным внутри амулетом холода, который держал температуру чуть выше точки замерзания воды до двадцати суток без подзарядки. Внутри ларя, на полках из ивового прута, лежали продукты, которые не любили тепла, и несколько склянок с зельями, которые я возил с собой на всякий случай.

На козлах помещалось трое — на широком дубовом сиденье, обитом по бокам кожей, с подлокотниками из литой бронзы и откидным ящичком под сиденьем, куда я прятал мелочёвку. Поводья шли через бронзовые кольца, вделанные в край, козел; под ногами — медный поддон, чтобы не отморозить пятки в сырую погоду. Запряжён был парой меринов — неповоротливых с виду, но способных тащить фургон с полной загрузкой по любой дороге, которую вообще можно назвать дорогой.

Дорога, ровная как стрела, ведущая к столице королевства Хейрон, вплотную обступили вековые чёрные ели. Даже днём, при свете солнца, тракт был сумрачным, тёмным и немного жутковатым: свет сюда падал не сверху, а словно бы косо, отражённый от тёмной хвои, и от этого становился не чище, а гуще. На тракте располагались только немногочисленные таверны — приблизительно в дневном переходе друг от друга. Деревень и посёлков вдоль дороги не было: никто не хотел жить в этом мрачном месте, где, к тому же, находились руины и родовые склепы древних. Все они были давно исследованы, но исходивший от них магический фон отпугивал и животных, и людей. Только поисковые отряды по заказу гильдии магов изредка забирались в дебри Тёмного леса, тянувшегося вдоль Сумрачного тракта, — за редкими растениями и за древесиной, из которой выходили луки, бьющие на сто шагов дальше обычного.

Хинк сидел на облучке и правил меринами — не столько правил, сколько не давал им свернуть на обочину, потому что мерины и сами знали дорогу лучше нас. Я сидел рядом, развернув на коленях учебник-артефакт «Магические искусства».

Глава 7

Книги древних — особого рода предметы. Внешне они похожи на обычные книги: кожаный переплёт, сшитые в тетради листы, золотое тиснение на корешке. Но откроешь — и понимаешь: это не книга, это дверь. Листы её сделаны не из пергамента и не из бумаги; материал, насколько я мог понять, ближе к тонко раскатанному перламутру, и поверхность его чуть влажная на ощупь, как кожа только что вынутой из воды рыбы. Текст, однако, не расплывается — он как бы вварен в материал, и буквы проступают на разной глубине, в зависимости от того, какая школа магии открывается читателю. Запах тоже свой: запах нагретого солнцем мокрого камня, и ещё чего-то, чему нет названия в моём ремесле. Я открыл школу Колдовства. Это была одна из трёх школ, помещавшихся в книге, — и одна из двух, к которым у меня до сих пор не доходили руки. Три раздела, не больше, но какие: «Призвать оружие», «Призвать предмет», «Призвать существо». Я остановился на первом и принялся заучивать руну призыва оружия. Руна была несложной — четыре линии, замкнутые в неправильный ромб, и точка пересечения диагоналей, которая и была «сердцем» руны, её активационным узлом. Я несколько раз прорисовал её мысленно, прежде чем рискнуть расходовать ману.

В качестве предмета призыва я выбрал стальной кинжал — самое простое заклинание школы и, как я предполагал, с самым малым расходом маны. Первая попытка: я протянул руку, нарисовал руну в воздухе — и ничего не произошло. Вторая: та же пустота, плюс лёгкое покалывание в основании черепа. Третья — четвёртая — пятая. На пятой воздух в моей ладони загустел, потемнел, и в руке у меня возник — не появился, а именно возник, будто всегда там лежал — стальной кинжал.

Клинок был узкий, длиной сантиметров тридцать, с лёгким долом посередине и слегка вогнутой режущей кромкой. Гарда крестовидная, невысокая, с шаровидными окончаниями; рукоять — бронзовая, рифлёная, чтобы не скользила в мокрой ладони, с круглым навершием, утяжелённым свинцом для баланса. Баланс, что характерно, был идеальным: кинжал лёг в руку так, будто был продолжением кисти. На пять попыток призыва я израсходовал четверть запасов маны — теперь нужно было засечь время, на которое кинжал удерживался в нашем мире.

— Какая красота! Получилось! — заорал Хинк, едва не вывалившись с козел. — Дай подержать, можно?

Я отдал ему кинжал — осторожно, рукоятью вперёд, как учили в гильдии, — и достал из сумки кристалл-накопитель. Это был шестиугольный цилиндр из ростового кварца длиной в ладонь, обтянутый по граням тонкой серебряной проволокой. На одном конце — медный наконечник с гравированной руной восстановления; на другом — глухая серебряная заглушка. Кристалл был тёплым — всегда тёплым, даже если лежал в сумке несколько дней, — и чуть гудел, если приложить к нему ухо. Я приложил его к запястью, к точке пульса, и медленно выдохнул: мана потекла обратно, как вода в пустой сосуд. Голова слегка закружилась — ощущение, к которому невозможно привыкнуть.

— Готово? — Хинк всё ещё вертел кинжал, любуясь балансом. — Ну и ну. Я, между прочим, тоже пробовал. Двадцать раз пробовал. Ничего.

— Не расстраивайся, — ответил я, забирая кинжал и снова убирая его в пространство между мирами — на этот раз намеренно, в обратной последовательности. — Как нас учили в гильдии магов, если подобрать под свой дар только одну школу и прокачивать навыки этого направления, можно увеличить объём маны в несколько раз. Ты метишь в алхимики, у тебя получается алхимия. Прыгнуть через школу — это не для всех.

— Это я и сам знаю, — Хинк насупился. — Но чтоб с первой же попытки...

— С пятой, — поправил я. — А если честно — с пятой, после того как я четыре часа учил руну. Так что у тебя всё впереди.

Кинжал исчез ровно через две минуты. Хинк разочарованно вздохнул:

— Так мало?

— Ну это только начало, — сказал я.

Далее в течение часа я призвал стальной кинжал двадцать раз, дважды почти полностью расходуя ману и подзаряжаясь от кристалла-накопителя. К двадцать первой попытке кинжал наконец начал выходить с первой же активации руны. Мне даже показалось, будто объём моей маны и правда подрос: очередной заряд из накопителя вливался в тело чуть полнее, чем раньше, словно расширяя привычные границы. Но, как ни всматривался я в страницы учебника‑артефакта, нового заклинания там так и не появилось — страницы оставались упрямо пустыми. Перед тем как призвать серебряный кинжал, я ещё целый час зарисовывал и запоминал руну призыва — на этот раз она была сложнее: шесть линий, замкнутых в неправильный шестиугольник, и две диагонали, пересекающиеся вне центра. После первых пяти неудачных попыток у меня закончилась мана. Я снова восстановил её накопителем — на этот раз пришлось подержать его у запястья почти минуту, и рука после этого онемела до локтя. На девятой попытке у меня в руке возник серебряный кинжал.

Клинок — длинный, прямой, с двусторонней заточкой, чуть расширяющийся к острию. Серебро было не чистое, а с какой-то голубоватой присадкой — возможно, с следом мифрила, но я не мог сказать наверняка. Рукоять слегка изогнутая, удобная, обтянутая тонкой серебряной проволокой поверх кожаной оплётки. Гарда S-образная, с короткими прямыми концами, без украшений. Баланс был смещён чуть к острию — это был уже не рабочий нож, а оружие, рассчитанное на укол. Я передал кинжал Хинку; на этот раз он продержался в нашем мире десять минут — маны я потратил в пять раз больше, чем на стальной, что было в пределах ожидаемого.

— Всё, — сказал я, забирая вожжи у Хинка. — Мне нужно немного отдохнуть от занятий. А ты бы позанимался прокачкой. Посмотри в школе Восстановления заклинание «Малое лечение» — у тебя должно хватить маны; если нет — вот, возьми накопитель.

— Ага, — Хинк взял у меня накопитель и книгу и тут же уткнулся в неё с видом мальчишки, которому дали сладкий пирог. Я перехватил вожжи и вошёл в режим истинного зрения.

Истинное зрение — не «зрение» в обычном смысле. Это, скорее, другой способ видеть: цвета блёкнут, очертания проступают резче, и поверх обычной картины мира ложится слой аур и магических фонов. Чтобы войти в режим, нужно не столько усилие, сколько своего рода внутреннее отпускание — как будто отпускаешь поводья, которые держишь всю жизнь, и вдруг понимаешь, что лошадь и без тебя знает дорогу.

Чёрные ели высветились серыми точками — тусклыми, почти мёртвыми, как угли под пеплом. Два мерина мерцали ровным светло-зелёным — цвет здорового тела, цвет продолжающейся жизни. На ауры брата и Хинка я не смотрел — не хотелось отвлекаться. Медленно просматривая пространство перед собой, я прошёл взглядом по обеим сторонам тракта. И в ста метрах от повозки, с левой стороны, появилась жёлтая мерцающая точка. Ещё одна. И ещё. И ещё. Я сбился со счёта на двадцать пятой.

— Хинк, — спросил я, не выходя из режима и продолжая сканировать лес, — ты как травник и алхимик должен знать: магические растения имеют свой фон или, может быть, ауру?

— Есть фон, — ответил Хинк, не отрываясь от книги. — Как мне говорил дед, каждый тип растений имеет свой фон. Например, растения с синим фоном применяют для зелий восстановления или увеличения магии, с жёлтым — для увеличения силы, а с красным — для восстановления здоровья. Это базовое знание травника. А вообще у каждого настоящего мастера-травника есть книга рецептов, в которой подробно расписано, где какие растения и в каких пропорциях смешивают на алхимическом столе. Ты интересуешься алхимией?

— Просто сейчас мы проезжаем поляну, на которой полно растений с жёлтым фоном. А вот ещё с красным появились.

— Ты уверен? — Хинк поднял голову от книги и удивлённо посмотрел на меня. — Разыгрываешь?

— Пойдём, посмотрим.

Я остановил лошадей и бросил вожжи внутрь повозки брату, который уже проснулся и собирался выбраться к нам на козлы. Хинк надел большую сумку травника — кожаную, с восемью отделами, с медными крючками для крепления на поясе — спрыгнул на дорогу и последовал за мной. Углубившись метров на двадцать в лес, приятель не выдержал:

— Ну и где цветы? Всё-таки разыграл меня!

— Да всё нормально, Хинк. Ещё метров восемьдесят пройдём — и будет тебе поляна. И вообще, успокойся: живности, кроме цветов, нет, даже птицы здесь не летают.

— Откуда ты знаешь, что не летают?

— Не слышу. И не вижу. В истинном зрении птица светится ярче растения — её трудно не заметить.

Через пять минут мы вышли на довольно большую поляну. Я от ярких красок цветов даже остановился — в истинном зрении поляна горела, как костёр: жёлтые, оранжевые и красные точки слились в сплошное свечение, и где-то в центре этого пожара вспыхивали редкие синие искры. Хинк, выйдя из-за моей спины, как-то странно — то ли хрюкнул, то ли икнул, — посмотрел на меня и хрипло спросил:

— Как это? Как ты узнал? Мой дед, маг первого ранга, видит фон растений на расстоянии десяти метров — и это считается отличным достижением. Я вот только, взяв в руки цветок, могу снять его характеристики. Ты точно ученик десятого уровня?

— Да, точно, точно. Начинай сбор, а то до ночи не успеем до таверны добраться, придётся на тракте ночевать. А я пойду к дальнему краю поляны.

Не спеша я прошёл к краю поляны, обошёл огромную вековую ель — её ствол в три обхвата, кора в трещинах, из которых сочится тёмная, как дёготь, смола — и увидел валун, заросший синим мхом.

Мха я не знал. Я не имел навыка травника, и, честно говоря, всегда считал, что синий мох — сказки для младших учеников, вроде синей белки или зелёного оленя. Но у меня была отличная память, и в течение пяти лет я провёл огромное количество времени в библиотеке гильдии, прочитав огромное количество книг и древних рукописей; впрочем, попадались и древние рецепты с удивительными волшебными свойствами — и с несуществующими ингредиентами к ним. Один такой рецепт я вспомнил теперь, глядя на мох.

Рецепт «малого воскрешения». Суть его в том, что если в течение пяти минут после гибели любому разумному существу — будь, то человек, гоблин или гном — влить зелье малого воскрешения внутрь, оно запускает вновь все жизненные процессы, и существо оживает с десятью процентами жизни. Единственное условие — голова должна быть на плечах. Ну, если точнее, не отдельно от тела. Синий мох — основной, трудно заменимый ингредиент этого зелья; второй, гриб-трюфель, обычно рос тут же, рядом с мхом, в симбиозе. Но я позвал специалиста.

— Хинк! Иди сюда, я ещё кое-что нашёл!

— Это так срочно?

— Да, думаю, это ты оценишь. Давай уже иди быстрее — мне самому интересно, что ты скажешь. А потом я помогу тебе собрать твои лютики-цветочки.

Травник оставил свою сумку на середине поляны и быстрым шагом подошёл ко мне.

— Ну, что там у те…

Он не договорил. Просто молча упал на колени у валуна и начал медленно очищать его от мха, аккуратно складывая светло-синие, почти фиолетовые пряди на подстеленную дерюжку. Движения у него были осторожные, ритуальные — я видел, что он работает так, как учили в гильдии: не срывать, а срезать, не срезать, а отделять, не отделять, а просить. Когда он закончил со мхом, стал аккуратно откапывать сам валун — который оказался совсем не валуном, а огромным грибом почти круглой формы с серой блестящей кожистой оболочкой, покрытой тонкой сетью светлых прожилок.

— Не перестаёшь меня удивлять, Орис, — произнёс травник, выкручивая гриб из земли с тихим хрустом, похожим на звук ломаемого сухого хлеба. Через минуту он поднялся, отёр руки о штаны и, протянув мне добычу, спросил: — Ты знаешь, что это такое?

— Думаю, это гриб. Какая-то разновидность трюфеля. Я, вообще-то, позвал тебя из-за синего мха. Про мох что можешь сказать?

— Про синий мох слышал какие-то сказки от деда, но даже не хочу пересказывать — полный бред. А вот гриб — это действительно трюфель. Только название его — Трюфель Серебристый, или, как говорят в народе, Молодильный гриб! — Хинк почтил гриб долгим, уважительным взглядом. — Посмотри, какой гигант — из него можно сварить как минимум десять порций зелья! Я всего раз в жизни видел такой гриб, но только размером со сливу. Деду его принёс знакомый травник, вернувшийся из Серых пустошей. В общем, не сошлись они в цене — не было у нашей семьи таких денег. Впрочем, если бы мы продали таверну и лавку алхимика, возможно, и хватило бы впритык. Тогда же я и услышал байки про то, что такое чудо растёт только в Серых пустошах и в Чёрном лесу. Прими мои поздравления — вы с братом стали очень богатыми людьми!

Я молча кивнул. Молодильный гриб — это было что-то вроде пенсии: одна порция зелья на чёрном рынке стоила годового дохода средней таверны, и спрос на него не падал никогда, потому что умирать никто не хотел, а те, кто могли позволить себе зелье, — умирали всё реже.

Мы подошли к сумке травника. Хинк достал белый тряпичный мешочек — простой, льняной, но с восковой пропиткой изнутри, чтобы зелье из гриба не вытянуло в ткань — положил в него трюфель и, передав его мне, сказал:

— Иди в фургон. Положи гриб в ведёрко, обязательно налей в него пару кружек воды — так он сохранится до вечера. В таверне я его перегоню в зелье. Я пока закончу со сбором растений.

— А мох?

— Мох — твой. Я бы тоже взял, но у меня и так руки заняты, а ты его всё равно первый нашёл. Справедливо.

— Справедливо, — согласился я и, забрав трюфель и свёрток с синим мхом, направился к фургону.

Брат сидел на козлах и курил короткую трубку — гномы такие трубки называют «носогрейками». Это была короткая, в две ладони, глиняная трубка с медной решёткой на чаше и узким мундштуком, выточенным из воловьего рога. Табак в ней был не простой, а гномий — тёмный, влажный, пахнущий смолой и горелым дубом, и дым от него шёл густой, белый, почти маслянистый, и держался в воздухе долго, не желая рассеиваться. Рен молча наблюдал за моими действиями. Когда я присел рядом на козлы, поставив ведёрко у ног, он вынул трубку изо рта, выпустил струю дыма в сторону и спросил:

— Что-то интересное нашли?

— Не поверишь. Молодильный гриб и синий мох — не считая огромной поляны магических растений.

— Как ты догадался, что именно здесь нужно останавливаться, брат? — Рен выбил пепел из трубки о бронзовое кольцо поводьев и аккуратно утрамбовал новую порцию табака.

— Я стал видеть фон растений и ауры людей и животных очень чётко, в цвете и на большом расстоянии. С чем это связано — не знаю. В гильдии говорили, что при переходе на уровень мага может появиться один или несколько навыков, не связанных с основной специальностью. С чем это связано и что на это влияет, так и не разобрались. Но у меня появилась мыслишка.

— Ну, не тяни — мне же интересно!

— И мне тоже! — заорал радостный Хинк, бросив свою огромную сумку с богатой добычей в дальний угол фургона и забираясь на козлы с нашей стороны.

Брат взял поводья в руки и тихо свистнул — мерины резво зашагали к нашей первой стоянке, таверне «Чёрный Кабан». Я сидел на мягком сиденье козёл с правой стороны нашего огромного фургона; брат сидел между мной и Хинком. Они оба одновременно повернули головы ко мне в ожидании моего рассказа. Я достал из своей сумки стеклянную флягу в кожаной оплётке — тяжёлую, с деревянной пробкой, — отпил воды, протянул её брату и начал:

— Да что говорить-то. Вы оба знаете: у меня хорошая память, и книжки читаю быстро. А в гильдии я, кроме изучения своей школы магии стихий, стал изучать ещё несколько других школ. За пять лет по трём школам — исцеления, алхимии и артефактов — достиг, скорее всего, пятой или шестой ступени ученика. А ввиду того, что всё это изучал тайно — учителя гильдии магов официально не запрещали изучать другие магические школы, но очень не приветствовали.

Глава 8

— А что не приветствовали? — спросил Рен.

— Не приветствовали, когда ученик становится слишком универсальным. Маг-узкий специалист управляем. Маг-универсал — нет.

— И ты решил стать неуправляемым, — усмехнулся брат.

— Я решил стать живым. Уже на втором круге обучения я понял, что из нас готовят магов с узкой специализацией, с чем был не согласен, хотя вслух этого не высказывал. Я считал, что очень много времени тратилось не по назначению: еженедельные балы с театральными представлениями, выступления менестрелей. И если к этому прибавить один выходной день в седмицу и каникулы в две седмицы каждые полгода, то непонятно, за что брали такие огромные деньги — за развлечения или за обучение магии.

— За иллюзию обучения, — сказал Рен. — За спокойствие, что твой сын — маг, и за уверенность, что он не станет кем-то большим. Иллюзия — самый дорогой товар в любом королевстве.

— В общем, — продолжил я, — к такому выводу по поводу обучения пришёл не только я. К концу второго круга барон Жан де Кюар и ваш покорный слуга нашли единомышленников и создали, негласно, группу, в которую входили ученики разных кругов обучения и магических школ. Было нас человек пятнадцать. Из них до конца третьего круга дошли семеро.

— А остальные?

— А остальных либо отчислили, либо они тихо отошли от дел. Гильдия не любит, когда ученики задают вопросы.

Я сделал ещё глоток из фляги и продолжил:

— Сейчас расскажу про особенности перехода с десятого уровня ученика на уровень мага. Переход этот у всех проходит по-разному: у одних — в течение двух месяцев интенсивной прокачки навыка своей школы, у других может протянуться и больше года. В нашей тайной группе только я один пытался изучать заклинания всех магических школ — ну, кроме школы боевой магии. Остальные изучали по одной дополнительной школе — в основном боевую магию и исцеление. Так вот, при переходе на уровень мага, к основному навыку — например, тому, кто изучал школу боевой магии, — кроме навыка этой школы появлялся ещё один навык, той школы, которую изучали дополнительно. И, кроме того, с появлением навыка происходит изменение в магическом зрении — у всех по-разному.

У меня ещё нет ни одного навыка, но чувствую, что уже скоро будет переход. А способность видеть ауры людей и животных в радиусе двухсот метров довольно чётко и в цвете, и фон магических растений появились после того, как я достиг четвёртой ступени всех четырёх изучаемых мною школ. Могу рассказать подробнее, если интересно.

Оба моих слушателя почти одновременно кивнули в знак согласия.

— После достижения четвёртой ступени ученика основной школы магии — Стихии, — как и у всех учеников, у меня появилось истинное зрение, оно же магическое, в котором я могу мысленно, тончайшими магическими линиями рисовать руны для последующей их активации. После достижения четвёртого уровня школы Исцеления, при входе в истинное зрение появился слегка подсвеченный круг магического обнаружения ауры. Как я узнал у знакомых целителей, все они получают такое свойство; самые продвинутые могут определить по ауре состояние живых существ в радиусе пяти метров.

Следующим моим приобретением стала способность видеть фон растений — это произошло после изучения до нужного уровня школы Алхимии. Меня не покидает мысль, что я должен видеть ещё и руды, возможно, металлы — время покажет. Ну и последнее, что я изучил, — это школа Артефактов. Здесь всё просто: я вижу фон артефактов — пока тех, которые находятся у меня в сумке, парочки у Хинка в куртке и одного на шее. Ну и у тебя, брат, тоже есть пара, но их я сам тебе давал.

— Теперь всё поняли? — прошептал Хинк.

— Хренасе, — через паузу сказал Хинк. — Так получается, что, если я сейчас начну изучать и прокачивать заклинания всех магических школ, при переходе на уровень мага у меня появятся свойства и навыки всех школ, и я стану магом-универсалом?

— Теоретически — так. Ты должен изучить остальные школы не ниже четвёртого уровня ученика. Но ты уже на десятом уровне, поэтому у тебя не так много времени. Выбери одну школу и изучай — возможно, успеешь до перехода в маги. У меня есть копии всех лекций всех пяти магических школ — могу дать на время. А может быть, попробуешь по учебнику, который ты мне подарил?

— Нет, я пробовал — не получилось. Достань мне лекции по первому кругу обучения школы Восстановления — начну с раздела «Исцеление», там должно быть проще растолковано.

— Хорошо. Вечером, как приедем в таверну, достану тебе тетрадь. А пока покачаю навык призыва.

Я снова и снова стал призывать заклинание серебряного кинжала. На третий раз мана полилась ровно, без рывков, руна замкнулась сама — и серебряный клинок возник в ладони почти мгновенно, будто его там и ждали. На седьмой раз я поймал себя на том, что рисую руну машинально, не задумываясь о порядке линий. На двенадцатый — понял, что могу активировать её мысленно, без жеста. На двадцатый — что жест всё-таки нужен: не для руны, а для того, чтобы рука помнила, что она вообще что-то делает.

Часа через три я полностью разрядил два больших накопителя из пяти заполненных и почувствовал, что пора остановиться. Магическая усталость — штука коварная: она накапливается незаметно, и замечаешь её только тогда, когда пальцы уже не слушаются, а во рту — вкус медной проволоки. Я развеял кинжал, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Сухость во рту, лёгкий тремор в пальцах правой руки, тупая боль в висках — всё это было знакомо, всё это означало одно: ещё одна попытка — и я выйду из строя на сутки. Не стоило.

Ехали мы довольно быстро и скоро должны были приехать к таверне. Стало темнеть, и мне пришлось повесить пару магических источников света над головами меринов — два небольших шара, с кулак размером, плавающих в воздухе чуть выше лошадиных ушей. Цвет у них был мягкий, голубоватый, тёплый на взгляд, и от них шло слабое, едва ощутимое тепло — как от печки, протопившейся ещё с утра. Мерины, привычные к магии, даже не дёрнули ушами.

Вскоре показалась таверна. Она стояла на тракте, окружённая каменной стеной высотой в два метра — невысокой, скорее обозначающей границу двора, чем останавливающей серьёзного врага. Массивные дубовые ворота, окованные железом по створкам и поперечинам, были уже закрыты на ночь. Два фонаря над створками ворот тускло осветили подъехавший фургон — свет у них был жирный, желтоватый, масляный, и от него в воздухе стоял лёгкий запах нагара. Из боковой калитки, скрипнув петлями, показалась сонная рожа охранника в потертом кожаном шлеме, надвинутом почти на брови.

— Открывай, служивый, не заставляй ждать! — заорал Хинк, не дожидаясь, пока охранник сообразит, кто мы такие. — Есть хочется! И пить хочется! И спать! И всё сразу!

Охранник, кряхтя и громко сморкаясь на ходу — мимо калитки, в придорожную пыль, что было знаком не самого высокого класса заведения — закрыл за собой калитку и начал открывать ворота. Ворота поддавались со скрипом и недовольным стоном, как будто тоже не хотели пускать гостей в этот час.

Мы поставили фургон слева от входной двери таверны, под навесом, на земляной площадке, посыпанной свежей соломой. Дали пару медяков шустрому конюху — мальчишке лет четырнадцати, в длинной, до колен, рубахе и босиком — который уже занялся лошадьми: снял упряжь, отвёл меринов к водопою, заложил им овса. Я коротко проверил морозильный ларь — амулет держал температуру, судя по инею на внутренних стенках, — и только после этого поднялся по широким ступеням в таверну.

С правой стороны, у коновязи, были привязаны четыре коня хейронской породы — высокие, гнедые, с тонкими ногами и длинными шеями; седла и уздечки на них были явно военного образца, с медными бляхами гильдейского клейма. Дальше, под навесом, стояла небольшая двухместная карета, тоже запряжённая двумя быстроходными хейронскими лошадьми. Карета была без герба, но обшивка у неё была дорогая — тёмно-вишнёвая, с золотым шитьём по краям, и занавески на окнах из тонкого шелка. Я отметил про себя: либо кто-то из мелкой знати едет инкогнито, либо кто-то из крупных купцов хочет сойти за знать. Оба варианта не сулили нам ничего хорошего: и те, и другие на Сумрачном тракте — лишние глаза и лишние уши.

Я последним зашёл в зал таверны, закрыл дверь и огляделся. Зал был невелик — на десять шестиместных дубовых столов, с двумя лавками возле каждого. Столешницы темнели от жира и времени; древесина уже давно перестала блестеть, но сохранила ту тяжёлую, усталую гладкость, что бывает только у дерева, которое десятилетиями терли локтями, рукавами и чужими судьбами. Напротив входной двери стояла длинная стойка — из того же дуба, но уже вытертая до светлой желтизны, с трещиной поперёк, заложенной свежим пчелиным воском. За стойкой — хозяин: тощий, рыжеволосый, с привычно-скучающим взглядом. Тряпка в его руках была серой от многоразового употребления; он лениво водил ею по столешнице, словно стирал с доски чужие имена.

За спиной хозяина поднималась деревянная перегородка — резная, с виноградной лозой по краю, разделённая от зала тонкой полоской медного наконечника. Из-за неё прорывались запахи: сначала жареного кабана с тёртым чесноком, потом — горьковатый дух можжевельника и чёрного перца, и наконец — сладковатый, припечённый аромат капусты с тмином. Слева от стойки, в простенке, темнела низкая дверь в номера; по её косяку кто-то давно выцарапал крестик и три непонятные буквы.

Свет давали магические фонари — десятка полтора, не меньше. Они висели на цепочках разной длины и бросали на столы мутно-янтарные круги, похожие на старые монеты. Половина фонарей не работала: в их матовых колбах темнели кристаллы-накопители, выгоревшие до чёрного, без единой искры. Оставшихся хватало ровно на то, чтобы разглядеть еду на тарелке и не разглядеть глаз собеседника.

Справа от входа, на резном табурете с вырезанной на сиденье розеткой, привалившись спиной к стене, сидел охранник. Тот же типаж, что и привратник у ворот, — только без шлема и в лёгкой кожаной броне с медными заклёпками. На коленях у него лежал короткий дубовый кистень без грузила: ремень свёрнут аккуратной петлёй, свинцовая гирька спрятана в поясной мешочек. Глаза его были полуприкрыты, но я заметил, как при моём входе они чуть разошлись по горизонтали — посчитали нас. Один. Два. Три. И снова сошлись.

Когда за мной закрылась дверь, над ней тоненько звякнул колокольчик — медный, с зелёной патиной. Хозяин встрепенулся, и тряпка на секунду замерла.

— Чего желаете, добрые люди? Вкусно поесть, выпить и поспать — всё это есть у нас! Присаживайтесь!

Он стукнул кулаком в перегородку — два раза, тяжело, как в барабан — и крикнул через плечо:

— Лисска, иди заказ принимай!

Мы сели к столу напротив двери, ведущей в номера: я — спиной к стене, лицом к залу; Рен — рядом, чтобы видеть стойку; Хинк — напротив, прикрывая тыл. Стул подо мной жалобно скрипнул — старый, с треснувшей царгой, перевязанный снизу свежей пеньковой верёвкой. Я снял перчатки, положил их на край стола и стал ждать.

Опять ничего нового. Та же пыль, та же еда, та же ложь. И только буква на двери — лишний раз напоминает, что иного дома у меня пока нет.

Из-за перегородки вышла Лисса. Я не сразу понял, что она — орочьей крови: невысокая, узкая в плечах, с тонкой, по-детски ещё не оформившейся фигурой. На ней было простенькое зелёное платье из шерсти, перехваченное на талии пеньковой верёвкой; на ногах — поношенные шлёпанцы из свиной кожи, с подкладкой из берёсты. Волосы — чёрные, жесткие — были заплетены в аккуратную косичку, и на конце её висела медная застёжка: дешёвая, литая, с отбитым краем. Под глазами у неё лежали две тёмные тени — не от усталости, а от сдержанности; так смотрят люди, давно научившиеся молчать.

Она быстро подошла к нашему столу — и тут я увидел ауру.

Я не собирался её смотреть — просто машинально опустил внутреннее зрение на полградуса, как делал всегда при встрече с незнакомцем. И замер. Аура у девочки была — густая, изумрудная, с прожилками медного огня, как раскалённая проволока внутри зелёного стекла. Цвет — насыщенный, плотный, какого не бывает у простых деревенских ведьм. Такую ауру я видел дважды в жизни — и оба раза у боевых магов второго ранга.

Пока она принимала заказ у брата, я держал лицо. Рен, ничего не подозревая, заказал мясо жареного кабана с печёным луком, отварную курицу с корнеплодами, солёные грузди в капустном рассоле, жареную речную рыбу с тёртым хреном и три кружки тёмного. Хинк, гурман, попросил к рыбе — к пиву — сушёную воблу и отдельную порцию горчицы. Лисса кивала, не записывая; память у неё была, видно, короткая, но цепкая. Когда брат закончил, я чуть наклонился к ней и тихо, чтобы не слышал хозяин за стойкой, спросил:

— Лисса, ты знаешь, что обладаешь магическим даром?

Она вздрогнула. Поднос в её руках дрогнул — и тут же застыл. Она низко наклонила голову и прошептала, не поднимая глаз:

— Господин, не говорите, пожалуйста, хозяину. Он не любит магию и всё, что с ней связано, и сразу выгонит меня на улицу. Я с большим трудом устроилась на место подавальщицы, и только всё стало налаживаться.

В её глазах заблестели слёзы — мелкие, злые, не от жалости к себе, а от привычного, застарелого страха. Она быстро сморгнула их и продолжила, по-прежнему не поднимая головы:

— Знаю, что у меня дар. Но, кроме огненного шара и ледяного копья, ничего не могу. Это всё, чему смог меня научить отец.

— Пусть будет, по-твоему, — сказал я как можно мягче. — Но у меня к тебе предложение: как освободишься, найди меня — нужно поговорить. Хорошо?

Она кивнула — коротко, без лишних движений — и, не оборачиваясь, ушла на кухню. Брат удивлённо посмотрел на меня и через стол спросил:

— Зачем она тебе?

— Не мне, а нам, — поправил я. — Наше счастье, что по этому тракту совсем нет движения, так — единичные караваны. Если бы хоть один маг увидел Лиссу, её бы уже здесь не было. У неё аура, судя по насыщенности цвета, как у боевого мага минимум второго ранга. Не забывай, что скоро я стану магом, получу титул шевалье и приложу все силы, чтобы создать свой домен. А здесь почти готовый боевой маг работает простым разносчиком пищи. В общем, сначала поговорю с ней и постараюсь убедить её присоединиться к нам, а потом и с хозяином таверны, если это потребуется.

Подумать только — два дня назад я был пьяницей, которого вышвырнули из гильдии. А сегодня у меня в отряде кузнец, алхимик и, возможно, боевая орчанка. Это уже не отряд. Это — зародыш домена. Пусть крошечный, пусть жалкий — но зародыш.

Хинк посмотрел на меня — серьёзно, без обычной своей ухмылки — и негромко сказал:

— Орис, если что — я первый дам клятву верности и готов хоть сейчас принять вассальную присягу.

— Хинк, с удовольствием приму тебя на службу, — кивнул я. — Но сначала давай дождёмся моего вступления в титул.

Пока мы говорили, Лисса принесла поднос — старый, дубовый, с выщербленным краем. На нём стояли три огромные глиняные кружки пива, запотевшие от холода; рядом — деревянная доска с вяленой рыбой, присыпанной крупной серой солью. Пиво было тёмное, почти чёрное, с кремовой пеной в два пальца; от него поднимался хлебный, чуть кисловатый дух.

— Пока утолите жажду, еду принесу через десять минут, она подогревается, — сказала девушка. — Кружки держите за донышко, у одной ручка слабая.

Она развернулась — и, бросив на меня короткий, внимательно-ищущий взгляд, пошла на кухню. Я проводил её глазами. Поступь — тяжёлая, орочья, без единого лишнего движения.

Глава 9

Пока мы пили пиво — медленно, глотками, — из арки, соединяющей номера и зал, вошли четверо мужчин. Я заметил их прежде, чем они вышли на свет: тень от косяка легла на стену раньше, чем силуэт. Трое — наёмники, в лёгких кожаных доспехах с наплечниками из буйволовой кожи, в шлемах с короткими назатыльниками. У каждого на поясе — короткий меч в простых ножнах, окованных латунью; на рукоятках — обмотка из пеньковой верёвки, дешёвая и надёжная. Четвёртый — маг, в синей дорожной мантии из плотного сукна, с капюшоном, отброшенным на спину; в левой руке — посох из чёрного ореха, с медным навершием, прикрытым маленьким колпачком на шарнире. Я отметил колпачок: профессионал прятал источник до момента, пока не понадобится.

Они внимательно осмотрели зал — каждый по своему сектору, без суеты — и сели в дальнем от нас углу у окна. Стол они выбрали так, чтобы окно было за спиной, а выход — в поле зрения. Я мысленно оценил: грамотно.

— Хозяин! — громко крикнул один из наёмников, широкоплечий, мордатый, с чёрными волосами, стриженными очень коротко. На его левой брови лежал старый шрам — белый, рваный. — Прими заказ! Я не люблю долго ждать! Да, сам не подходи, пришли к нам девку-повара — у меня к ней предложение, надеюсь, не откажется. Гы-гы-гы.

Мы переглянулись. Кажется, вечер перестаёт быть спокойным и может оказаться очень даже весёлым.

Рен молча снял с пояса свой малый боевой молот — с которым никогда не расставался — и положил рядом с собой на лавку. Молот был из тех, что куют в северных горнах: короткая рукоять из орехового дерева, голова из булата с шероховатой насечкой по обуху, кожаный темляк на конце — чтобы в рукопашной не выскользнул из окровавленной ладони. Весу в нём было — три фунта с небольшим, но Рен держал его, как перо.

Хинк, не торопясь, открыл свою необъятную сумку травника — тёмно-коричневую, из воловьей кожи, с восемью внешними ячейками, каждая из которых была затянута ремешком с медной пряжкой. Из глубины сумки он извлёк дамерский кинжал-заточку. Клинок — узкий, в два пальца шириной, с долом по центру; по одной из граней вытравлена кислотой руна «малый паралич» — знаки были неглубокие, но ровные, заполненные чёрной патиной. Рукоять — из чернёного рога оленя, с медной обоймицей у пяты и шершавой насечкой по животу, чтобы не вертеть в ладони. Ножны — простые, деревянные, обтянуты потёртым бархатом. Хинк положил кинжал на колено, рукоятью к себе, лезвием от тела — тоже профессионально.

Я подготовил самое слабое заклинание — «малую заморозку». Она практически не потребляет ману: на исходе формируется едва заметный иней, который ложится на кожу противника и тут же тает, впитываясь в поры. Разрушений от неё почти никаких, разве что лёгкий озноб да замедленная реакция; но в таверне, в тесноте, против пьяного наёмника — более чем достаточно. Я щёлкнул большим пальцем о средний — привычный жест сборки — и почувствовал, как формула встала на место, лёгкая и тёплая, как монетка в ладони.

Мы спокойно пили пиво, ожидая свой заказ. Вобла на доске подсохла, соль на ней побелела. Хинк аккуратно отделил хребтовую кость и стал макать мякоть в горчицу — в крошечной глиняной плошке с отбитым краем.

Наконец к нам подошла Лисса и поставила поднос с заказом на стол. Поднос был тот же — выщербленный, с потёками жира. На нём — три глиняных миски: в одной дымилось жаркое из кабана, с тёмной подливкой и кубиками печёной репы; в другой — отварная курица, разрезанная на четыре части, с укропом и распаренным луком; в третьей — солёные грузди в рассоле, посыпанные чёрным перцем. На отдельной деревянной дощечке лежала жареная рыба — речная щука, с поджаристой корочкой и кусочком лимона, привезённого, видимо, из далёких южных краёв. Запах от рыбы шёл свежий, чуть кисловатый.

Я сразу расплатился за ужин — тремя серебряными и медяком на чай — и тихо, не поднимая голоса, сказал:

— Лисса, не беспокойся — если что, обидеть не дам.

— Не беспокойтесь, господин, я сама разберусь, — ответила она без тени бравады. Просто — как факт.

И она уверенной походкой — той же тяжёлой, без единого лишнего движения — направилась принимать заказ у наёмников. Подойдя к их столу, остановилась напротив чернявого мордоворота.

— Детка, принимай у нас заказ побыстрее, — сказал он, откинувшись на спинку стула. — А после ужина я буду ждать тебя в своём номере — что нужно будет делать, я тебе расскажу, и…

Он не успел договорить. Лисса прервала его — ровно, без вызова, как хозяйка прерывает не в меру разговорившегося гостя:

— Не говорите мне, что делать, и я не скажу, куда вам идти. Заказ делать будем?

Спутники мордатого заржали, как кони — открыто, от души; один даже стукнул кружкой по столу. Маг ехидно произнёс, не поворачивая головы:

— Ну что, Илон, опять она тебя уделала — и как вежливо, не придерёшься. Кстати, с вас по серебрушке — вы опять проиграли. А ты, Илон, не вздумай снова устроить здесь драку, лишу половины заработка!

— Да здесь и драться-то не с кем, лэр Торин, — обиженно прогудел басом Илон, и уже обращаясь к Лиссе: — Ладно, красотка, принимай заказ.

Мы спокойно поужинали. Жаркое оказалось на удивление хорошим — мясо таяло во рту, подлива была наваристой. Курица — чуть пересолена, но съедобна; рыба — отличная, с хрустящей кожицей. Хинк, расчувствовавшись, заказал ещё по кружке пива. Я отодвинул пустую миску, промокнул губы холщовой салфеткой и стал наблюдать за залом — теперь уже не пряча взгляда.

У Хинка оказалась довольно подробная карта Чёрного леса — вычерченная от руки на тонкой пергаментной бумаге, с нанесёнными пиктограммами древних родовых склепов и поселений. Чернила — коричневые, дубовые; подписи — мелким уставным почерком, с пометками о годах и количестве пустых дворов. Мы так увлеклись разговором, что не сразу заметили Лиссу, которая стояла у нашего стола, слушая нас и не решаясь прервать.

— Присоединяйся к нам, Лисса, есть разговор и серьёзный, — сказал я и жестом пригласил девушку присесть напротив меня.

Она помедлила — секунду, не больше — и села на край лавки, готовая вскочить в любой момент. Я отметил эту привычку: человек, привыкший к удару в спину.

— Ты же понимаешь, что здесь будешь работать до первого мага. Он в лучшем случае предложит тебе обучение в гильдии магов с последующей отработкой лет двадцать. Или просто выкупит тебя у хозяина таверны — за десяток золотых, и будешь ты работать для него до конца дней. Я же тебе предлагаю присоединиться к нашему небольшому отряду — пока в качестве повара. А в будущем, когда обучу тебя основам боевой магии и после того, как принесёшь мне клятву верности, помогу прокачаться до пятого круга обучения, и со временем будешь в нашем домене боевым магом. Сразу скажу: титул мне ещё нужно получить, но это недолго — месяц или два. Едем мы в провинцию Таир, и на первых порах остановимся в Тэмриле — это приморский город, если не знаешь. Так вот, там, после набега пиратов, который был лет сорок назад, ещё полно брошенных поселений и крепостей, которые можно выкупить, пока ещё не очень дорого.

Лисса слушала, не перебивая. Я видел, как у неё в глазах сначала загорелась надежда — и тут же сменилась недоверием. Привычка человека, которому давно не делали добрых предложений без подвоха.

— Я согласна, — наконец сказала она — быстро, как будто боялась передумать. — Честно говоря, уже стала надоедать эта таверна — денег хозяин мне не платит. Узнал, что я сирота, предложил работу за еду и жильё. Да ещё и наёмники в последнее время стали наглеть. Конечно, мне не трудно от них отбиться, но показывать свой дар не хочется.

— Мне надо поговорить с хозяином таверны? — спросил я, допивая тёмное пиво.

— Нет, справлюсь сама, — Лисса поднялась из-за стола, внимательно посмотрела на меня и поинтересовалась: — Отправляемся сразу после завтрака?

Я утвердительно кивнул. Она пошла к хозяину — к той же стойке, за которой он стоял, внимательно наблюдая за нами. Хозяин с недовольным видом послушал девушку — я видел, как у него дёрнулся уголок рта — и кивнул. А затем, громко, чтобы мы услышали, крикнул ей вслед:

— Забирай свои вещи и вали из таверны, неблагодарная! Сегодня на улице заночуешь!

Я встал из-за стола и хотел подойти — но девушка, увидев это, остановила меня коротким жестом: ладонь раскрытой, пальцы вниз. «Не надо. Я сама».

— Я сейчас возьму вещи и подойду к вам, это не займёт и пяти минут, — сказала она. — Если у вас есть место в повозке — может быть, позволите в ней заночевать?

В это время послышалась возня в углу у окна — и мимо нас, слегка покачиваясь, прошёл мордоворот-наёмник к стойке, за которой стояли хозяин и Лисса. Левую руку он положил на столешницу стойки — тяжело, как ставят кувшин; а правую, как бы случайно, положил на бедро орчанки. И пьяно ухмыляясь, заявил:

— Зачем ночевать в повозке — идём ко мне в комнату, не пожалеешь. Гы-гы.

Закончить свою мысль ему не дал хлёсткий, практически невидимый удар локтем — Лисса въехала ему в верхнюю часть живота, чуть ниже солнечного сплетения. Удар был выверен до миллиметра. Илон согнулся пополам. Голова его, продолжая по инерции движение тела, с громким сухим треском впечаталась лбом в дубовую столешницу — так, что подскочила и звякнула пустая кружка, оставленная кем-то на краю. Кровь брызнула тонкой струйкой из рассечённой брови — и тут же, на глазах, начала замедляться. Илон медленно сполз на не очень чистый пол таверны и притих.

Но ненадолго. Я заметил, как у него на груди, под кожаным нагрудником, мелькнул тускло-красный отблеск — амулет малого лечения, тёмный рубин в латунной оправе, активировался сам, по старому порогу боли. Рана на брови затянулась в несколько секунд; Илон поднялся на ноги — медленно, опираясь о стойку, — и, глядя на Лиссу, стал так же медленно доставать короткий меч из простых кожаных ножен. Клинок вышел с лёгким шорохом — смазан был, видимо, недавно и содержался в порядке. Глаза наёмника помутнели от злобы, и он ледяным голосом произнёс:

— Молись своим зелёным богам, тебе не жить! А ты, дерьмо бешеной собаки, — он кивнул в сторону побледневшего хозяина таверны, — готовь пять монет золотом за оскорбление твоим работником подданного Хейронского королевства, на службе!

Я не стал вставать с места. Поднял руку — медленно, открытой ладонью, жестом мира — и ровно, без вызова, заметил:

— Любезный, хочу отметить, что девушка уже как пять минут не работает в этом заведении, и Вы это прекрасно слышали — это раз. Два — где Ваш знак, показывающий принадлежность к какой-либо службе королевства Хейрон? И, наконец, все мы — свидетели Вашего непристойного поведения. А в завершение нашего разговора хочу напомнить о законах нашего баронства: если Вас не предупреждали, то запрещается обнажать оружие в общественных местах — будь то таверны, рынки, храмы и так далее. Наказание — месяц каторжных работ в рудниках Серых Земель. Впрочем, это не касается дворян и лэров-магов. Вы — дворянин?

В это время из-за стола у окна поднялся маг — Торин. Он неспешно, по-хозяйски, бросил две серебрушки на стол — они легли ровно, ребром к ребру — и пошёл к коридору, ведущему в номера. На ходу, не поворачивая головы, тихо сказал:

— Илон, ты оштрафован. По возвращении в замок доложишь сотнику, что я выписал тебе ещё и десять плетей. Всем — подняться в комнаты, спать. Завтра рано отправляемся.

Следом за магом быстро пошли два наёмника — оба с укором посматривая на вдруг присмиревшего товарища. Но после того, как они скрылись в коридоре, громила наклонился к нашему столу и прошептал так, чтобы могли слышать только мы:

— С вами не прощаюсь. Услышал, что вы едете в провинцию Таир — я там часто бываю. А может, ещё и в Хейроне встретимся — всё равно не проедете мимо, это самый короткий путь.

Затем резко вложил меч в ножны — с лёгким лязгом — и неровным шагом направился за своими приятелями. У двери в коридор он обернулся, посмотрел на меня долгим, тусклым взглядом — и скрылся.

Я подошёл к владельцу таверны, расплатился с ним за ужин и оплатил ещё одну комнату — о чём и сказал Лиссе. Она благодарно кивнула головой и, сказав, что встретимся за завтраком, побежала собирать свои пожитки.

Илон — пешка. Глупая, злая пешка. Пешки не опасны до тех пор, пока не доходят до последней горизонтали. Илон доходит. Но Илон — не главное. Главное — Торин.

Через минуту из коридора вышел маг — один. Увидев меня у стойки, он остановился. Свет от ближнего фонаря падал за его спиной, и лицо оставалось в тени — намеренно, я это видел по тому, как он чуть подался вперёд, чтобы свет обтекал его плечо и ложился на стойку, а не на скулы. Профессионал. Спокойно, с лёгким оттенком любопытства, он произнёс:

— Молодой человек, я заметил, что Вы не просто наблюдатель. Ваша девица владеет приёмом, которому обучают лишь в боевой школе Хейрона. Это интересно. Я не Илон — я не лезу в чужие дела, но советую: держитесь подальше от Сумрачного тракта. Нынче по нему ходят не только наёмники.

— Спасибо за заботу, лэр, — ответил я как можно более ровно. — Мы постараемся.

Маг чуть наклонил голову — коротко и ушёл.

Профессионал и хитёр. Но что-то он слишком уж много видел. Это плохо. Очень плохо. Человек, который слишком много видит, обычно слишком много и рассказывает. А тот, кто слишком много рассказывает, обычно слишком рано умирает. Или — слишком поздно.

Я постоял ещё немного у стойки, глядя ему вслед, и поднялся в номер. Между лопаток у меня холодело — привычное, знакомое чувство. Предчувствие беды.

В номере, который снял брат, было тесно. Три кровати, расставленные буквой «П», с ворсистыми шерстяными одеялами в серо-зелёную полоску. Тумбочка у окна — с треснувшим кувшином и фаянсовой миской, в которой плавал одинокий листочек мяты. Единственное окно — с мутным отсыревшим стеклом, за которым чернели еловые лапы. На стене — старый гобелен, выцветший до неразличимости: кажется, охота на оленя, а может, просто пятно от сырости. Но для ночёвки — вполне достаточно.

Я активировал охранный амулет. Он представлял собой круглую бронзовую пластину в ладонь шириной, с выгравированной по центру руной — знаки были неглубокие, заполненные чёрной патиной. По краям, в трёх точках, виднелись три капли засохшей крови — моя кровь, активатор, нанесённый ещё полгода назад. Я дунул на пластину — слабо, чтобы не разбудить братьев — и положил её на пол у порога. Пластина на миг нагрелась; по её краям пробежало бледно-голубое свечение, тонкое, как паутина, и тут же погасло. Круг был поставлен.

Рядом с кроватью я положил свой полуторный меч. Клинок — в три пальцев шириной, с долами по обеим сторонам, из серого дамаска с едва заметной волнистостью. Гарда — в виде крестовины, с загнутыми к лезвию концами, каждая загнутая долька отлита из бронзы. Рукоять обмотана тёмным кожаным шнуром, плотно, виток к витку; темляк — из чёрного шёлка, с медным кольцом на конце. Ножны — деревянные, обтянуты чёрной кожей, с медным устьем и наконечником. Я не раздевался — только стянул сапоги и положил их рядом. Брат, не оборачиваясь, тихо спросил:

— Думаешь, полезут?

— Не сегодня. Но утром, в первых лучах — точно. Илон — пешка. Маг — другой разговор. Я чувствую его ауру, она холодная и расчётливая. Этому человеку мало отчаянной пьяной выходки Илона, чтобы решиться.

— Что будем делать?

— Я поставил малый сигнальный круг вокруг фургона и коней. Если кто прикоснётся — узнаю. А утром — выйдем первыми, возьмём коней и встретим их на тракте. Не в таверне же рубиться — тут и охранник, и хозяин, и девка-орка, которая может перепутать, в кого кидать ледяное копьё.

— Договорились, — кивнул Рен и закрыл глаза.

Хинк сопел у подоконника, разместил переносной стол алхимика и начал перегонять зелье. На тумбочке у него были разложены зелья — все до одного аккуратно укупоренные восковыми пробками, с маленькими медными бирками на горлышках. Два больших восстановления — в склянках из тёмного янтаря, с маслянистой жидкостью цвета крепкого чая. Одно зелье среднего паралича — в белой фаянсовой бутылочке, с бледно-зелёной жидкостью, чуть светящейся в темноте. И запас настойки для сна — в обычной стеклянной фляге, молочно-белой, с лёгким осадком на дне. На случай, если кому-то из нас понадобится глубокий и быстрый отдых.

Я лежал, глядя в потолок, и думал о том, как странно устроен этот мир. Вчера я был просто магом без диплома, исключённым из гильдии. Сегодня — командиром маленького отряда, в составе которого кузнец, алхимик и боевая орчанка. Завтра — кто знает? Может быть, у нас будет собственный домен у моря. Богам, видимо, тоже свойственно чувство иронии.

Глава 10

Рано утром, ещё до того, как хозяин таверны открыл кухню, мы были уже на ногах. Лисса пришла, как и обещала, с маленькой кожаной сумкой — всё её имущество. Сумка была старая, тёмно-коричневая, с перетёртым плечевым ремнём; в ней, как я потом узнал, лежали: сменное бельё, грубое полотенце, точильный камень, огниво, медная ложка и деревянная фигурка волка — единственное, что осталось от отца. Я коротко объяснил ей план:

— Выезжаем первыми. Через полчаса — тракт, место с каменным валуном слева. Идеальное для засады. Они нас там будут ждать. Мы сделаем вид, что не заметили. Я — в истинном зрении, сканирую. Брат — на козлах, держит вожжи, но в левой руке — молот. Хинк — в фургоне, кинжал и зелье паралича в быстром доступе. Лисса — рядом со мной, на козлах. Едешь между мной и братом, чтобы они видели тебя и не стреляли в мага. Я — слежу за аурами. Как только маг начнёт активироваться — действуем по обстановке.

Лисса кивнула. Без лишних слов, без нервов. Боевая орчанка из племени Серебряный Волк — что бы ни случилось, она не дрогнет.

Я достал из сумки усиленный амулет защиты — небольшой, круглый, в три пальца диаметром. Между двух бронзовых пластин, спаянных по краю, был вставлен кристалл — голубоватый, тускло мерцающий, с тремя крупицами серебра внутри. Три заряда — на три серьёзных удара. Я протянул его Лиссе.

— Возьми. Амулет защиты — на три серьёзных удара. Не пытайся сама колдовать, пока я не скажу. У мага уровень — не ниже второго ранга. Ты с двумя заклинаниями — это лишь мишень.

Лисса повесила амулет на шею — поверх платья, без стеснения, как носят обереги. Поправила косичку. И тихо ответила:

— Поняла. Я — повар. Они меня и не должны заметить, как мага.

— Вот и умница, — улыбнулся я. — Если всё пройдёт хорошо — к вечеру будем в Тэмриле.

Брат вывел коней, запряжённых в фургон, из-под навеса.

Конюх, всё тот же вчерашний охранник, не спал. Он стоял у стены, провожая нас сонным, но внимательным взглядом. Я заметил, как он шевельнул губами — словно считая нас: одного, двух, трёх, четверых — и потом отвернулся. Я взял у брата вожжи:

— Я правлю. Садитесь.

Фургон тронулся. Ворота были открыты — охранник не стал их закрывать; видимо, ему дали соответствующее распоряжение. Сумрачный тракт лежал впереди, прямой, как стрела, в предрассветной серой мгле. Чёрные ели по бокам стояли как стражи — безмолвные, равнодушные к тому, что должно было сейчас произойти. Их нижние ветви почти касались земли, и на них лежала роса — мелкая, серебристая, ещё не тронутая солнцем.

Утро выдалось из тех, что особо не запоминается — ясное, тихое, с привкусом смолы и росы на губах. Кони бодро тянули огромный фургон по Сумрачному тракту, и брату даже не надо было их подгонять: они тоже чуяли, что утром дорога всегда короче, чем вечером. Я сидел на козлах, свесив ноги, и смотрел, как тень от леса ползёт по камням — медленно, как пьяный барон по лестнице. Где-то позади, в повозке, похрапывал Хинк; впереди, на облучке, Рен правил лошадьми с тем особенным спокойствием, какое бывает только у людей, привыкших к длинным дорогам и коротким битвам.

Лисса сидела рядом со мной — молча, подобрав под себя ноги, и глядела на Чёрный лес так, словно вспоминала что-то грустное. Я хотел было расспросить её о прежней жизни — о племени, о степи, о том, как она вообще оказалась здесь, на тракте, с двумя чужими мужчинами и гоблином. Но, посмотрев на неё, понял: рано. Настоящие истории не выпытывают — их слушают, когда приходит срок. А срок приходит не от вопросов, а от молчания.

Поэтому я полез в поклажу, достал тетрадь и положил ей на колени. Тетрадь была потрёпанная, в тёмной кожаной обложке, с медной застёжкой в виде свернувшейся змеи — старая работа, ещё дамерская. Я переписал её когда-то с лекций первого и второго круга Боевой Магии, и с тех пор таскал за собой через полконтинента, как таскают талисман: не потому, что веришь, а потому что рука привыкает. На пожелтевших страницах, аккуратным, чуть ребяческим почерком, были выведены элементарные руны — огненный шар, воздушный кулак, малый щит, всё то, с чего начинается путь любого мага, решившего, что меч — это слишком быстро и недостаточно больно.

— Изучай, — сказал я, не глядя на неё. — Первые два круга. К вечеру проверю.

Лисса кивнула, провела пальцем по медной змейке на застёжке — осторожно, будто та могла укусить, — и открыла тетрадь. К моему удивлению, она уже имела кое-какое представление о рунах: линии ложились коряво, как следы курицы на свежевспаханном поле, но получалось. Орочья кровь в ней, видимо, всё-таки сказывалась — или степная школа шаманов, у которой свой счёт к магии и свой язык для неё. Я не спрашивал.

Я смотрел, как её пальцы медленно выводят в воздухе первый контур воздушного кулака, и думал о том, что дороги — странная штука. Ты выходишь на рассвете, не зная, куда приведёт тебя к закату. Иногда — в таверну, иногда — в засаду, иногда — в могилу. Но всегда — куда-то, где ты уже не тот, кем был утром. В этом, наверное, и есть весь секрет пути.

Хинк забрался в фургон и спал теперь, лёжа на боку между двумя перевязанными тюками, слегка похрапывая — тонко, как скрипичная струна, которую дёргают во сне. Маленький гоблин в большой повозке — зрелище почти трогательное, если бы не знал, что этот же самый гоблин каких-то пять часов назад варил зелье, способное развалить небольшую провинцию. У его ног, на откидном столике, стоял медный тигель с присохшей к стенкам синеватой коркой; рядом, в деревянном баульчике, ровными рядами лежали одиннадцать больших стеклянных флаконов — тёмно-зелёное стекло, свинцовые пробки, печать из чёрного воска с оттиском пальца самого Хинка. Гоблин не доверял чужим пальцам.

Алхимический столик был складным, на изящных медных ножках, а на дубовой столешнице тускло поблескивали выгравированные руны удержания — словно застывшие нити силы, не дающие зельям вырваться наружу. Я купил его у Урсула: тот, вне себя от радости из‑за того, что мы уладили дело с его племянником и теперь стали компаньонами, сделал огромную скидку. Столик стоил пятнадцать золотых, а ушёл за три.

Хинк, увидев его, расплакался — так плачут старики, когда перед ними вдруг встаёт родственник, которого годами считали мёртвым. Он провёл ладонью по дереву, будто проверяя, не сон ли это, и задержал пальцы на выжженной надписи: «Воля — закон для стихии». Древний девиз алхимиков, ставший для него чем‑то вроде маленькой литургии, почти молитвы. Каждый раз, зажигая спиртовку, Хинк тихо повторял эти слова, словно скрепляя ими предстоящее действо. Перед тем как заснуть, Хинк сказал мне — голосом почти трезвым, что случалось с ним редко: в большом флаконе — двадцать приёмов. Эффект от одного приёма — минус тридцать лет. Полное физическое восстановление организма, регенерация магических каналов у магов, выжженных при огромных перегрузках. Он помолчал, добавил: «Молодильный гриб — штука капризная. Переборщишь с травой — и станешь младенцем. Недольешь масла — умрёшь в муках. А если всё сделать как надо — получишь ещё одну жизнь. Кому-то — третью. Кому-то — первую.»

Я задумался. Одиннадцать флаконов. Двести двадцать приёмов. Шесть тысяч лет жизни, если вообще ничего не жалеть — или одиннадцать новых жизней для одиннадцати уставших магов, которые уже было решили, что им нечего делать в этом мире, кроме как умирать. Это было огромное богатство. Не золото — золото таскают в сундуках, а сундуки вскрывают. Это была сила. Сила делать других людей должными тебе по гроб жизни — а долг, в нашем ремесле, дороже любого золота.

В провинции Таир, поближе к морю, я найду небольшое баронство — таких там полно, по дюжине на каждый занесённый песком берег. Выкуплю его у местного правителя вместе с баронским титулом. Построю дом на скале, чтобы видеть горизонт. Буду пить вино на террасе и слушать, как кричат чайки. Рен будет работать в кузнице — если захочет. Хинк — варить свои яды, и никто не будет совать ему палки в колёса. А Лисса — Лисса будет учиться. И когда-нибудь, лет через десять, расскажет мне свою историю. Все мы начнём новую жизнь. Если, конечно, доживём.

Впереди, на козлах, Рен негромко запел — пастушью песню про девку и корову. Голос у него был хриплый, как необкатанное колесо, но мелодию он держал твердо. Лисса, не отрываясь от тетради, тихонько засмеялась. Хинк во сне перевернулся на другой бок и пробормотал что-то про тигель. Я смотрел на дорогу, и дорога смотрела на меня. Пока всё шло нормально. Но «пока» — слово опасное. Обычно оно значит ровно одно: «до тех пор, пока не перестанет».

Пока Рен управлял фургоном, Лисса прокачивала уже четвёртый уровень школы боевой магии — отправляла один магический «воздушный кулак» за другим в сторону Чёрного леса, целя в стволы. Удар выходил мягкий, бесшумный, но кора с чёрных елей опадала длинными лентами, ивовыми листьями падала в подлесок. Лисса сосредоточенно хмурилась, и я видел, как в её ауре — зелёной, чуть серебристой, как у всех орков её крови — медленно наливается цвет. Каждый удар — глоток силы. Каждый глоток — шаг ближе к пятому уровню.

Хинк спал. Я решил прокачать новую школу. Достал учебник древних «МАГИЧЕСКИЕ ИСКУССТВА» — толстый, в кожаной обложке чёрного цвета, с тиснёной серебром спиралью на корешке.

Я открыл главу «Призыв существ». На странице была всего одна руна — простая, вытянутая, похожая на двойную молнию с разорванной серединой, — а справа от неё пиктограмма: летучая мышь. Крылья в полёте, маленький круг вместо головы. Я закрыл глаза, воспроизвёл руну в магическом зрении — это похоже на то, как если бы ты рисовал в темноте, мокрым пальцем, на стекле. Сперва ничего не выходило. Потом руна засветилась — фиолетовыми искрами, как срезанный корень лилового папоротника в полночь, — и я активировал заклинание.

Воздух в метре от меня чмокнул — как будто лопнул пузырь — и рядом появилась чёрная летучая мышь размером с почтового голубя. Она вяло помахивала чёрными кожистыми крыльями, что совсем не мешало ей держаться в воздухе. Большие красные глаза на плоской, похожей на жабью голове с широкой зубастой пастью смотрели на меня — и в этом взгляде не было ни страха, ни покорности, ничего, кроме тупого голода, который бывает только у призванных существ. В магическом зрении зверушка отображалась яркой зелёной точкой, как тлеющий фитиль — и от этой точки тонкой ниточкой тянулась линия к моему левому виску. Ментальная связь. Натянутая, как струна на лютне шута, — и почти такая же тонкая.

В метрах сорока я увидел синий фон растения — какой-то полевой цветок, соцветие, похожее на синюю звезду, — и дал мысленный приказ двигаться к нему. Приказ шёл по этой нити, как капля воды по паутине. Летучая мышь резко взмахнула крыльями и скрылась в Чёрном лесу. Через пару секунд зелёная точка зависла над синим фоном в поле моего магического зрения, и рядом появилась пиктограмма в виде глаза. Мысленно активировал её — и вскрикнул от неожиданности, так что Рен чуть не выпустил поводья.

Я видел небольшую поляну глазами летучей мыши. Та находилась на высоте метров пятнадцати, прямо над цветком, и картинка была чёткая, хоть и странно смещённая по цвету — синее уходило в фиолетовый, красное делалось рыжим, как ржавчина. Как всегда, решил поэкспериментировать: мысленно попробовал приблизить цветок, чтобы разглядеть его поближе. Получилось. Всё пространство перед глазами заняло соцветие растения — каждый лепесток, каждую тычинку, каждую каплю росы на рыльце. В ушах вдруг что-то захрустело — как будто кто-то медленно ломал сухую ветку в нескольких сантиметрах от виска. Сместив взгляд левее, увидел полевую чёрную мышь, которая грызла огромную еловую шишку, держа её в передних лапах, как белка.

Выйдя из магического зрения и отправив вызванное существо к фургону, я непроизвольно пару раз моргнул — и увидел, что на меня с интересом смотрят брат и Лисса. Рен, не отпуская поводьев, обернулся через плечо: «Чего вскрикнул?» — «Да так, — сказал я. — Узнал, что мыши тоже едят шишки.» Лисса улыбнулась. Я коротко рассказал, что произошло, и свои ощущения. Похоже, мне не очень поверили — или не поняли, — а я не стал ничего доказывать. Может, так оно и лучше. Чужая магия — как чужая жена: чем меньше про неё рассказываешь, тем дольше служит.

Вскоре все вернулись к своим занятиям — Рен к лошадям, Лисса к тетради, Хинк к похрапыванию. А я решил отправить летучую мышь дальше, чтобы выяснить максимальное расстояние, на котором не прервётся связь с призванным существом. Этому меня не учили — и, как всем вещам, которым меня не учили, этому предстояло научиться самостоятельно, в полевых условиях, и, по возможности, без свидетелей.

Активировав зрение летучей мыши, я дал ей задание: кругами летать над повозкой, постепенно расширяя площадь обзора и высоту полёта. Мышь подчинилась — мгновенно, как послушный слуга, который давно ждёт приказа. Спиралью, виток за витком, она поднималась всё выше. Сначала я видел верхушки чёрных елей, потом — кроны целиком, потом — лес превратился в тёмное ворсистое одеяло, протянувшееся до горизонта.

На высоте метров триста дорога Сумрачного тракта превратилась в еле заметную прямую нить, разделяющую полотно Чёрного леса на две части. Если левая часть заканчивалась почти на горизонте и дальше зеленел обычный лес — светлый, рыжеватый, с проседью берёз и ясеней, — то правая уходила за горизонт, в дымку, и конца её не было видно. Словно кто-то провёл по карте широким угольным карандашом и забыл стереть. Я нашёл на тонкой нити дороги точку фургона — крошечное тёмное пятнышко, ползущее с черепашьей скоростью — и стал приближать картинку. Было непривычно видеть себя со стороны: маленькая фигурка на козлах, рядом — Лисса с тетрадью на коленях, в кузове — тёмный бугор спящего Хинка. Это вам не в зеркало посмотреть. В зеркале ты видишь лицо. Сверху — спину.

Насмотревшись на фургон и наш отряд, я медленно перевёл взгляд на верхушки деревьев Чёрного леса и затем — к горизонту. Призванное существо безропотно подчинялось мне и следовало за моим взглядом, как послушный смычок за рукой скрипача. Где-то вдалеке — точно расстояние трудно было определить, потому что с такой высоты пропорции врут, как рыцарь после трёх кубков, — я увидел серое пятно. Приблизил.

Это была круглая башня, стоящая посреди древних руин — выломанного камня, засыпанных землёй и травой, остатков фундаментов, по которым можно было прочесть план здания, как по шрамам на лице ветерана. У башни были чёрные проёмы узких бойниц — четыре по сторонам света, два дополнительных по диагонали, — и конусообразная медная крыша, давно уже позеленевшая от времени и непогоды. Медь на крыше походила на чешую огромной рыбы, выброшенной на берег тысячи лет назад и не успевшей окончательно сгнить.

Я хотел рассмотреть поподробнее — но меня выкинуло из магического зрения, как пьяного из таверны. Резко, без предупреждения. Призванное существо вернулось в свой мир; его время в нашем мире закончилось. Нить оборвалась — и не осталось даже воспоминания о том, как это было. Просто темнота, потом обычные глаза, и легкая головная боль, как после недосыпанной ночи.

«Пятнадцать минут, — подумал я. — Очень неплохо для первого вызова. Скоро будет полчаса. Потом — час. Потом — сутки. А там, глядишь, и двое существ одновременно, и трое, и маленький зверинец у меня в кармане, готовый по первому зову выйти в мир и сделать то, что я прикажу. Вопрос только — что я прикажу. И кто я буду после того, как прикажу.»

Глава 11

Я достал карту Хинка — потёртый, в пятнах от вина и табака, пергаментный свиток, в углу которого мелким почерком гоблина было выведено: «Не верь масштабу». Ни одной отметки или подписи в области Чёрного леса не было — ну, кроме семи таверн на тракте, аккуратно обозначенных маленькими кружками с цифрами от одного до семи. Хинк помечал таверны, как другие люди помечают могилы родственников — тщательно, с любовью, и обязательно с датой последнего посещения.

Мне пришлось дважды призывать летучую мышь — и каждый раз я с удивлением отмечал, что это, кажется, разные зверушки, хотя одного вида. Первая была чуть крупнее, с заметным белым пятном на левом ухе. Вторая — меньше, темнее, и как-то нервнее. Третья вообще оказалась тёмно-синего цвета с жёлтыми глазами — как будто кто-то взял обычную мышь и опустил её в чернильницу. Я не знал, что это значит. Может быть, ничего. Может быть — что мы призываем не из одного мира, а из нескольких сразу, и в каждом из них мыши немного другие. Древние об этом не писали. Или писали, но страницы сгорели вместе с их библиотеками.

В итоге через час мне удалось нанести приблизительное место нахождения башни — маленький красный кружок, неровный, потому что чертил я его на колене, на ходу. А после десятого призыва летучей мыши я перешёл на второй уровень ученика этой школы, и на странице учебника появились две мерцающие руны — первая уже знакомая, вторая новая, более сложная, с двойным изломом. Я не стал пока её трогать — сперва нужно было довести до ума первую. В магии, как в еде: лучше пережевать малое, чем подавиться большим.

Решив немного отвлечься — у меня начинали болеть виски от магического зрения, как после долгого чтения при свече, — я повернулся к Лиссе и спросил, какой уровень она прокачивает.

— Уже пятый, — радостно сообщила девушка, направляя очередной «воздушный кулак» в огромную чёрную ель. Удар пришёлся в ствол на уровне моего роста, и кора разлетелась длинными щепками, оставив свежую рану — белую, влажную, пахнущую смолой. — Пятый, а скоро и шестой откроется.

Она обернулась ко мне — и в её тёмно-янтарных глазах мелькнуло то самое выражение, какое бывает у учеников, когда они только-только начали понимать, что учитель не всесилен. Это опасный момент. Раз — и ученик либо становится мастером, либо навсегда остаётся дураком с амбициями.

— Скажи, Орис, — спросила она, откладывая руку с тетрадью на колено, — почему так мало заклинаний в школе боевой магии? Всего по два на каждую из стихий. Огонь и мороз. Воздух и земля. Вода и молния. Шесть пар, двенадцать заклинаний — и всё. На этом, получается, школа заканчивается?

Я улыбнулся. Хороший вопрос. Тот самый, который задают себе все молодые маги, когда впервые понимают, что их ремесло — не бесконечно.

— Потому, — ответил я, — что именно эти заклинания утвердили специально для обучения учеников на совете магов ещё лет триста назад. До этого каждый учитель учил, как умел — и каждый выпускник выходил в мир со своим набором заклинаний, иногда удачным, иногда — нет. Иногда — смертельным для него самого. За сто лет до Совета магов половина выпускников гибла от собственных заклинаний. После Совета — половина от трети. Считай — победа.

— А остальные? — Лисса чуть наклонила голову, и серебристые пряди в её чёрных волосах блеснули на солнце. — Все остальные заклинания, которые существуют, — где они?

— По своему желанию, — сказал я, — маг приобретает их за свои денежки. В гильдии магов — если состоишь, и, если у тебя есть звание не ниже мастера. В магических лавках — если у тебя есть деньги и нет звания, но много удачи, потому что половина того, что там продают, — подделка, и ещё треть — с подвохом. А если сильно повезёт — то что-то можно найти в Дамерских руинах, или в родовых гробницах древних, или в карманах у магов, которых ты, скажем так, пережил.

Лисса усмехнулась, показав клыки — небольшие, но острые, как у молодого волка.

— А ты сам — где брал свои заклинания, Орис? — спросила она. — У тебя же не два, и не три, и не четыре. Я считала.

— Везде понемногу, — ответил я, глядя на дорогу. — Кое-где купил. Кое-где нашёл. Кое-где... — я сделал паузу, — обменял. В нашем деле, Лисса, нет одного источника. Есть много ручейков, и ты черпаешь из каждого, пока они не пересохли или ты не пересох. Главное правило — никогда не рассказывай, откуда у тебя что. И второе — никогда не продавай то, что нашёл сам. Отдай в подарок — или унеси с собой в могилу. Иначе рано или поздно кто-то придёт и попросит продиктовать, где ты взял.

Лисса кивнула — медленно, серьёзно, как кивают, когда слова приходят не в голову, а в кости.

— В моём племени, — сказала она, помолчав, — есть шаман, который знает двести заклинаний. Он никому их не передаёт. Когда умрёт — они умрут с ним. Все его проклинают за это. Но все его боятся. Ибо пока он жив — племя живо. А когда умрёт — племя найдёт другого шамана. Может быть, лучше. Может быть, хуже. Но найдёт. Таков закон степи.

Я ничего не ответил. Двести заклинаний. На сто девяносто заклинаний больше, чем у меня. И при этом — он никому их не передаёт. Мудрость, или эгоизм? Может быть, и то, и другое — в равных долях, как вино и вода в кувшине, который подают гостю: никогда не знаешь заранее, где что.

Нас прервал брат, останавливая фургон.

— Орис, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Слева, в ста метрах от нас, за большим валуном — что-то мелькнуло. Может, олень. Может, нет.

Рен никогда не говорил «может, нет» просто так. Если он говорил «может, нет» — значит, не олень. Я кивнул, понимающе. Предосторожность никогда не бывает лишней — особенно на тракте, который идёт через Чёрный лес, особенно в провинции, где закон начинается и заканчивается на кончике меча. Особенно — когда у тебя в повозке спит гоблин с одиннадцатью флаконами Молодильного гриба.

Я прикрыл глаза и активировал истинное зрение. Мир сразу потерял цвет — всё стало серым, как старая фотография, — но зато проступили ауры: живые, тёплые, разные. Слева от дороги, в ста метрах, за огромным гранитным валуном, поросшим серым лишайником, я увидел три ауры — три тусклых красных пятна, как угли в потухшем костре. Ауры наёмников: тёмные, тяжёлые, с рваными краями. Такие ауры бывают у людей, которые привыкли убивать не задумываясь, и уже не помнят, когда убили в первый раз.

А с правой стороны от дороги, чуть дальше, в зарослях можжевельника, была четвёртая аура — и эта аура принадлежала магу. Я определил это сразу: по характерной структуре, по светлой полосе вдоль позвоночника, по мерцающему пятну на уровне солнечного сплетения, где у магов находится накопитель. Маг был слабый — первый, может быть, второй ранг. Но слабый маг с арбалетом в руках— это всё ещё маг. И это всё ещё проблема.

Я сообщил брату, что он не ошибся, разбудил Хинка — тот шарахнулся спросонья, выхватил кинжал, потом понял, в чём дело, и кивнул, как кивают люди, для которых засада — это не повод для беспокойства, а повод для работы. Дал защитный амулет Лиссе — небольшой, медный, на кожаном шнурке, с выгравированной руной отражения. Сказал всем активировать защиту — и Лисса, и Рен, и Хинк, не говоря ни слова, положили руки на амулеты, и я почувствовал, как воздух вокруг них стал чуть гуще, как бывает плотнее вода перед дождём.

Затем я призвал летучую зверушку — снова летучую мышь, маленькую, проворную — и направил её левее дороги, над кронами деревьев, к трём светящимся аурам. Мышь летела бесшумно, как тень, как мысль о тени. Снизившись на десять метров, я увидел фигуры трёх наёмников: они стояли в небольшой ложбинке за валуном, вполголоса переговариваясь, и один из них — широкоплечий, с лицом, похожим на тесаный камень, — показался мне знакомым. Это был тот самый мордоворот из вчерашней таверны, который приставал к Лиссе и которому я, мягко говоря, намекнул, что лучше ему заняться другим делом. Видимо, намёк он не понял. Или понял — но иначе, чем я рассчитывал.

Я приблизил картинку — и услышал их разговор. Чётко, как если бы стоял рядом, за соседним кустом.

— Илон, — говорил один из наёмников, тощий, с жидкой бородёнкой и нервными руками, всё время теребивший рукоять кинжала на поясе. — Как ты думаешь, почему лэр Торин согласился на эту аферу? Он ведь сам нас инструктировал, чтобы мы не ввязывались ни в какие истории, и что у нас очень важное письмо. А сегодня утром — сам предложил наказать девку и всю эту компанию? Что-то тут нечисто.

Мордоворот — Илон, видимо, — сплюнул на мох и медленно, как будто размышляя вслух, ответил:

— Мне он сказал, — голос у него был низкий, как у ювелирной ступки, — что ему нужен только малец, который вчера очень много говорил. И сама девка, с которой я могу развлекаться до тех пор, пока мы не прибудем в столицу Хейрона. И он не подарит её в услужение своему родственнику — надеюсь, ты помнишь, кто его дядя! А деньги и всё, что в фургоне, — наше! Так что заткнись и не умничай. Тебе что, мало денег?

— Деньги — деньги, — сказал тощий, — а девка — жаль. Такой товар пропадёт. Я бы тоже не отказался, прежде чем лэр её получит.

Он сдвинул на затылок кожаный шлем — старый, потёртый, с медной бляхой в виде кабаньей головы, — смахнул со лба мелкую мошку и достал из-за спины арбалет. Тяжёлый, с железным ложем, с натянутой тетивой, которая звенела тихо, как натянутая струна, готовая спеться с любой целью. На ложе была вырезана надпись, которую я не мог прочитать с такой высоты, но, судя по длине, это было имя.

Третий наёмник, до сих пор молчавший, — коренастый, с короткой шеей и татуировкой в виде змеи, обвивающей левое запястье, — злобно зашептал, не повышая голоса, но каждое его слово звучало как удар камня о камень:

— А ну, хватит трепаться, готовьтесь к бою. Ещё раз напоминаю, что сказал лэр Торин: парнишку и девку — оглушить. Гоблина и здоровяка — к тёмным богам, нам лишние свидетели не нужны! Парнишку продадим, девку — Илону, а потом и лэру. Поняли? Молча работаем, чисто. Через полчаса эта дорога должна быть пустой.

— Старшой, всё сделаем как надо, — бодро сказал Илон, оскалившись. Он достал арбалет, взвёл тетиву — с мягким, неприятным щелчком — и скрылся в густых зарослях ельника. За ним — тощий. Третий остался у валуна, наблюдая за дорогой.

Я находился в полутора сотнях метров от них и видел всё как на ладони. Лэр Торин, значит. Дядя — барон. Курьерская служба Хейрона. Парнишка — это я, видимо. Здоровяк — Рен. Гоблин — Хинк. Девка — Лисса. Все роли расписаны, все участники назначены. Оставалось только одно — не согласиться с распределением. Я развеял заклинание призыва, поморгал, привыкая к обычному свету, и повернулся к отряду.

Я развернул фургон, достал из сундука усиленные амулеты защиты — четыре, в кожаных мешочках, — и раздал их: Рену, Лиссе, Хинку, и один оставил себе. Амулеты были старые из тёмного серебра с чернью, на цепочках из плетёной бронзы. Каждый весил четверть фунта и был холодным на ощупь — всегда холодным, даже в жару, даже у костра. Хинк говорил, что это потому, что они впитывают тепло из окружающего пространства, чтобы питать защитное поле. Я не знал, правда ли это. Но верил. Амулеты работали — и этого было достаточно.

— Наденьте, — сказал я. — Активируйте. И — Лисса, ты будешь сидеть между Реном и Хинком на козлах. Обнимите её так, чтобы со стороны казалось, будто вы все с утра перебрали. Будете петь. Что угодно. Песенку про пастушку-потаскушку, если вспомните. Цель — чтобы наёмники расслабились и вышли на дорогу открыто. — Я помолчал. — Без этого номера ничего не получится. Они должны увидеть пьяных идиотов. Не магов.

Рен кивнул. Хинк кивнул. Лисса, чуть побледнев, тоже кивнула — и я увидел, что у неё дрожат руки. Это нормально. Дрожат перед боем у всех. У кого не дрожат — те либо мертвы внутри, либо никогда не видели боя. Я предпочёл бы, чтобы мои спутники боялись. Страх — это компас. Главное — не позволять ему стать рулём.

Быстро рассказал, что требуется сделать каждому. Рен — поёт и обнимает Лиссу, правая рука занята, но в любой момент готова броситься на поводья и развернуть фургон. Хинк — то же самое, но в левой руке у него будет зелье паралича, замаскированное под флягу с вином. Лисса — сидит тихо, притворяется перепуганной девкой, что, в сущности, недалеко от правды. Я — сойду с фургона раньше, через заднюю дверь, проберусь к магу и нейтрализую его первым. Маг без прикрытия — это просто человек в халате. Маг с прикрытием — это проблема.

Затем я соскочил с козел фургона и скрылся в лесу, в тени чёрных елей. Осторожно, ориентируясь по ауре мага, — по тому самому тёплому пятну на уровне солнечного сплетения, которое у магов всегда ярче, чем у обычных людей, — добрался до зарослей можжевельника и остановился в трёх метрах позади него, за раскидистой елью. Маг стоял спиной ко мне, в чёрном плаще с капюшоном, и смотрел на дорогу, дожидаясь, когда появится фургон. В руках у него была короткая палочка — не жезл, просто палочка, вырезанная из какого-то тёмного дерева, с медным набалдашником. Маленький инструмент для маленькой магии. Я почти его пожалел.

Достав свою дамерскую трубку — я создал плетение паралича. Плетение это похоже на тонкую паутину: ты не видишь его глазами, но чувствуешь, как оно ложится на цель, оборачивается вокруг рук, вокруг ног, вокруг горла, и замыкается на солнечном сплетении, в точке, где живёт воля. Маги волю чувствуют острее, чем другие. Поэтому паралич — особенно мучителен для них. Ты понимаешь, что произошло. Ты не можешь ничего сделать. Ты просто — больше не ты. На секунды, на минуты, на часы — но ты уже не ты.

Я активировал заклинание. Трубка в моей руке чуть нагрелась — обычное дело. Маг замер — сначала неестественно, как деревянная фигура, потом мягко осел, как пустой плащ. Услышав тихий удар тела о землю, я быстро подбежал к нему и надел ему на шею амулет безмолвия — узкий, в виде чёрного кольца, с внутренней стороны покрытый рунами, которые при контакте с кожей замыкали магический контур. Маг теперь не мог произнести ни слова, не мог сложить ни одного жеста, не мог активировать ни одного заклинания. Он был жив. Он был в сознании. Он был — бесполезен. Для мага это, наверное, страшнее смерти. Смерть — это конец. Бесполезность — это вечность.

Затем, прячась в тени колючего кустарника — шиповника, ещё не отцветшего, с белыми, чуть тронутыми ржавчиной цветками, — я вышел почти к дороге и увидел напротив валун, за которым спрятались наёмники. Они были уже на местах: один за камнем, другой в ельнике, третий — где-то сбоку, в тени. Я подготовил плетение «Средняя заморозка» — более мощное, чем Малая, но всё ещё в пределах моего контроля, — и стал ждать. Ждать, когда на дорогу выедет фургон с поющим отрядом-ловушкой.

Через пять минут послышался мерный стук копыт и показался фургон. На козлах сидела троица, которая весело распевала популярную в этих краях песенку про пастушку-потаскушку. Песенка была непристойная, длинная, и куплетов в ней было не меньше двадцати — у Рена была хорошая память на скабрезности. Лисса сидела между братом и Хинком, которые обнимали её так плотно, что её совсем не было видно. Со стороны могло показаться, что компания с утра решила поправить здоровье кувшином вина, и всё снова перетекло в пьянку. Очевидно, так подумали и наёмники. Я видел, как мордоворот Илон выглянул из-за камня, оскалился, махнул рукой товарищам — и они, не скрываясь и не спеша, вышли из тени огромного валуна, направив арбалеты в сторону поющей компании.

— Стоять! — крикнул Илон, и голос его был так же весел, как и его лицо. — Стоять, сукины дети! Бросай оружие, вылезай из повозки, и — клянусь честью — мы вас не тронем! — Он засмеялся. — Сразу.

Глава 12

Фургон остановился в пяти метрах от наёмников. Рен отпустил поводья, левой рукой продолжал обнимать Лиссу, а в правой держал кувшин — с настоящим пивом, на случай если кто-нибудь захочет проверить. Хинк, не переставая улыбаться, левой рукой держал флягу с зельем паралича, замаскированную под вино. Лисса сидела не шелохнувшись, с широко открытыми глазами. Игра у неё получалась лучше, чем я ожидал. Может быть, потому что она не играла. Она действительно боялась.

Я активировал плетение — и мир на мгновение замер. Замер для всех, кроме меня. «Средняя заморозка» — это не ледяная магия в простом смысле. Это остановка движения на уровне мелких частиц: кровь густеет, мышцы деревенеют, одежда становится хрупкой, как стекло. Сначала — невидимо, как капля росы в тени. Потом — с тихим, тонким, очень чистым стеклянным звоном, как будто где-то далеко разбили колокол. Три замороженных тела со звоном упали на каменные плиты тракта — мягко, как падают статуи, а не люди. Арбалеты так и остались в замерзших руках, пальцы на спусковых крючках, глаза — открытые, но уже ничего не видящие. Илон застыл с оскаленной улыбкой. Тощий — с полу обёрнутой головой. Третий — с поднятой рукой, как будто махал кому-то.

«Немного не рассчитал, — подумал я. — Надо было использовать Малую. Средняя — это уже не остановка, это уже урон, который не починить. Впрочем, они сами выбрали свою судьбу. И мне нужно было проверить новое заклинание в боевой обстановке. Лучше так, чем в первый раз — на себе, или на ком-то, кого мне было бы жаль. Лисс, например. Или Рена. Они — не подопытные. А эти трое — были.»

Я вышел на дорогу тракта — спокойно, без спешки, засунув руки в карманы плаща. Меня встретило гробовое молчание. Только Лисса, тихо, выдохнула — длинно, прерывисто, как выдыхают после долгого бега.

— Что это было, брат? — спросил Рен, делая огромный глоток пива из кувшина, который держал в левой руке. — Что-то холодное. И быстрое.

— Да вот, не рассчитал силу заклинания, — пожал я плечами. — Надеюсь, вы не очень огорчились? Нет? Ну, тогда помогите мне перенести тело мага в фургон. Он — живой. Эти трое — нет. Маг мне нужен.

Теперь у Хинка глаза округлились до размера донышка пивной кружки. Он хотел что-то спросить, открыл рот, закрыл, снова открыл, но я его опередил.

— Да, живой он, живой. Что я, зверь какой? — Я усмехнулся. — Просто лэр немножко парализован и пока не может двигаться. Ну и говорить тоже. Он нам ещё расскажет много интересного. Если, конечно, захочет. А если не захочет — расскажет ещё больше.

Рен и Хинк переглянулись. Хинк пожал плечами, слез с козел и пошёл со мной. Лисса осталась в фургоне, держа в руках защитный амулет, и я почувствовал, как за моей спиной она активирует его — запоздало, на автомате, как делают вещи, которым уже нет нужды.

Через пару минут мы перенесли мага и его вещи. Наемников отнесли подальше в лес, в густую тень молодых елей, где провели изъятие трофеев. Амулеты малой защиты — три штуки, медные, потёртые, низкого качества, едва живые, но в дороге пригодятся на запчасти. Двадцать золотых монет — хейронская чеканка, с профилем короля Сигмунда Третьего, тёмные от времени, но тяжёлые, как и положено золоту. Сорок серебряных монет — провинциальная чеканка, с гербом баронства, которого, кажется, уже не существует. Три коротких меча — рабочее оружие, ничего особенного, но острые, и ножны у них кожаные, добротные. И три походных сумки, которые мы пока не осматривали — отложили на вечер, когда будет время и спокойствие.

Арбалеты намертво примерзли к рукам. Я попробовал отодрать один — пальцы наёмника треснули с тихим, неприятным хрустом, как старая кость. Я перестал. Незачем. Арбалеты не стоят того, чтобы возиться с ними. Кони наёмников, привязанные где-то в чаще, испуганно ржали и дёргались, но не могли убежать — узлы были крепкие. Я одним ударом меча обрубил привязь и отпустил их. Пусть бегут. Может быть, найдут дорогу домой. Может быть, нет. Лошади — не свидетели. Лошади — это лошади. Им всё равно, кто на них ездит.

Вернувшись, разместились в фургоне и в полном молчании продолжили движение. Рен правил лошадьми так же спокойно, как и раньше, — но я видел, что у него чуть дёргается веко. Хинк сидел рядом с магом, держа на коленях свой кинжал, и наблюдал за пленником, как кот наблюдает за мышью, которая ещё не поняла, что попалась. Лисса забралась в глубь фургона, прикрыла полог и тихо плакала — я слышал, но не стал подходить. Слёзы после боя — это нормально. Это не слабость. Это способ тела избавиться от того, что разум не может переварить.

Через тридцать минут Хинк, который сидел в фургоне и контролировал состояние мага, сообщил, что тот приходит в себя, и что руки ему уже связал — крепко, кожаным ремнём, дополнительно зафиксировав узел простеньким заклинанием удержания. Я перебрался вглубь фургона и присел рядом с магом на низкую скамеечку. Полог был задёрнут, и в полумраке фургона — слабый свет пробивался только сквозь щель у пола — лицо мага казалось желтоватым, как старый пергамент. Он был ещё не стар: лет пятьдесят, может, чуть больше, с тонкими усами и короткой бородкой, подстриженной по моде хейронского двора. На правой щеке — старый шрам, тонкий, как нитка. На безымянном пальце левой руки — серебряный перстень с гербом, которого я не узнал.

Тот открыл глаза — и в его взгляде не было ни страха, ни покорности. Только холодная, расчётливая злость. Поняв, что притворяться уже не имеет смысла, и что на нём висит амулет безмолвия, который не даёт ему создать ни одного заклинания, он злобно, сквозь зубы, прохрипел:

— Немедленно освободите меня! У меня в сумке знак курьерской службы королевства Хейрона! — Он поднял голову, насколько мог, и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты понимаешь, щенок, что все вы закончите свои жалкие жизни в лучшем случае на рудниках в Хейроне, или в океане на галерах? Я — лэр Торин Брок! Я — маг при дворе! Меня нельзя трогать!

Я молча смотрел на него. Подождал, пока он закончит. Потом, когда он уже начал задыхаться от собственного крика, спросил — мягко, почти дружелюбно:

— Вы всё сказали, лэр Торин? Или же мне попросить нашего лекаря дать Вам успокоительного зелья?

И посмотрел я на гоблина. Хинк всё понял правильно.

— Оно у меня всегда под рукой, — хищно улыбнулся Хинк и пару раз медленно провёл перед глазами мага лезвием своего кинжала. Кинжал был небольшой — с ладонь длиной, — но острый, как бритва, и на его тёмной, слегка голубоватой стали светилось плетение Малого паралича — тонкие, бегущие вдоль лезвия линии, похожие на морозные узоры на окне. Гоблин провёл лезвием перед глазами мага — медленно, нежно, как художник водит кистью по холсту.

Это немного отрезвило нашего пленника. Он побледнел ещё больше, и на лбу у него выступила испарина — мелкая, как роса на цветке. Маги, в общем-то, такие же люди. Они тоже боятся. Просто они боятся не того же, чего боятся остальные. Кинжал гоблина, с тёмной сталью и магическим плетением — это страшно даже магу. Это не арбалет, не меч, не петля. Это — то, что может достать его даже сквозь защиту. И он это понял.

Немного успокоившись — насколько может успокоиться человек, в его положении, — он спросил, и голос его дрожал:

— Кто вы? Что вам нужно? Где наёмники, которые сопровождали меня? Вот уж я их накажу, так накажу — долго будут помнить! Да, и откуда вы узнали моё имя?

Я улыбнулся — открыто, как улыбаются старые знакомые.

— От наёмников и узнал, лэр маг. Они, видите ли, очень разговорчивы, когда думают, что их никто не слышит. Но вы их уже не сможете наказать. — Я сделал паузу. — А ещё я слышал, что вы хотели подарить Лиссу в услужение своему брату. Меня — продать в рабство. А Хинка и моего брата — просто убить, как свидетелей. — Я наклонился ближе. — А сейчас, если Вы не расскажете, ради чего пошли на это преступление, мне придётся сначала отдать вас моим друзьям. А если не получится и у них — Вас ждёт участь наёмников. Они, кстати, вон там, под елями. Замёрзли. С арбалетами в руках.

В фургоне повисла тишина — та особенная, густая тишина, какая бывает только в маленьких закрытых пространствах, где решается чья-то судьба. Снаружи стучали копыта, скрипели колёса, посвистывал ветер в еловых ветвях. Внутри — только дыхание четверых разумных и одного связанного мага. Я подождал, пока тишина станет совсем невыносимой, и тогда только кивнул:

— Можно мне шепнуть ему пару слов, — вдруг сказала Лисса, — не думаю, что после этого он будет отпираться.

Я посмотрел на неё. Она стояла в проёме полога, серьёзная, с дорожной сумкой в руках. Я кивнул — согласился.

Лисса присела рядом со мной на скамеечку, достала из своей дорожной сумки стеклянный алхимический флакон — продолговатый, с притёртой стеклянной пробкой, тёмно-зелёного стекла, в плетёной кожаной оплётке. Внутри флакона, в прозрачной, чуть желтоватой жидкости, плавала огромная мохнатая гусеница-сороконожка стального цвета — сантиметров пятнадцать в длину, толщиной в палец, с маленькими, быстро двигающимися ножками, и с двумя тёмными глазами-бусинами на крошечной голове. Гусеница была живая — и, кажется, недовольная. Она медленно, как будто ленясь, передвигалась по стеклянным стенкам, оставляя на них тонкий, едва заметный след.

Лисса поднесла флакон к глазам мага — почти вплотную, так что тот мог разглядеть каждую ножку, каждый сегмент тела — и что-то прошептала ему на ухо. Я не слышал, что именно. Но маг побледнел так, что даже губы стали серыми, и порывисто отпрянул — насколько мог, будучи связанным.

— Нет! — крикнул он — крикнул так, как кричат не от боли, а от ужаса. — Ты не сделаешь этого!

— Ещё с каким удовольствием, — мило улыбнулась орчанка, показав при этом не очень большие, но острые клыки. — Даю минуту. Дальше сам знаешь! — Она наклонила флакон, и гусеница, почувствовав движение, прижалась к стеклу, как будто хотела вылезти. — Она голодная. Она очень давно не ела. Если я открою пробку, она сама найдёт, чем подкрепиться. — Пауза. — Маги — её любимое блюдо.

Я переглянулся с Хинком и непонимающе посмотрел на Лиссу. Что это за гусеница такая, я не знал. Гусениц я, конечно, видел. Но не таких. Эта была — другого вида. Я это почувствовал. В её маленьких тёмных глазах было что-то, чего нет у обычных насекомых — что-то, что знают, что они — не просто гусеницы.

Но в этот момент заговорил пленный маг. Заговорил быстро, торопливо, как заговаривают люди, которым больше нечего терять — кроме, может быть, нескольких минут:

— Меня зовут лэр Торин Брок, — начал он, и голос его был теперь не злым, а просто — уставшим. — Маг-артефактор первого ранга. Служу в третьем отделе новых разработок и патентов при дворце королевства Хейрон. Всего таких отделов четыре, и главный, ответственный за это направление, — мой дядя, барон Том Брокс, который иногда использует меня для своих целей, как в данном случае. У меня в сумке находится важное письмо, оно под магической печатью, которое я должен сдать в отдел сразу по приезду в столицу. — Он помолчал. — Теперь, я полагаю, это уже не имеет значения.

Я молча кивнул. Маг продолжал:

— Теперь перехожу к главному. Вчера вечером, после пьяной выходки Илона, я долго не мог заснуть. И уже поздно ночью решил выкурить перед сном трубочку фруктового табака — у меня с собой была небольшая трубка и кисет. Открыв окно, я учуял какой-то знакомый запах. Еле слышный шум алхимического стола со стороны открытого окна вашего алхимика. — Он кивнул в сторону Хинка. — Я долго вспоминал, откуда знаю этот запах. Медный тигель, синеватая корка, горелое масло — и ещё что-то, третье, что-то, что я не мог ухватить. А вот когда вспомнил, ни на секунду не задерживаясь, вылез из окна своей комнаты и по горизонтальной балке добрался до его окна. Балка была узкая, скользкая от росы, но я — маг, и я умею держать равновесие. — Он усмехнулся. — Хоть на чём-то ещё умею.

Хинк слушал, прищурившись. Я видел, как у него дрогнули уши. Маг-артефактор первого ранга, говорите. Ну-ну.

— И вот, — продолжал Торин, — когда я увидел остатки Молодильного гриба и несколько средних флаконов с готовым зельем, у меня созрел план, как можно присвоить такое богатство. Я понимаю, что это низко и недостойно дворянина, и готов понести наказание. Но и вы поймите меня. Мне пятьдесят лет. Я маг-артефактор первой категории с минимальными характеристиками — спасибо дяде! Своим диким экспериментом он выжег мне все магические каналы; как потом узнал, я был у него не первый такой. Самое подлое — что он потом предложил мне восстановить часть магических каналов, но за это мне пришлось отписать ему своё, пусть и небольшое, баронство. В итоге, использовав малое зелье магического восстановления я частично восстановил свои магические каналы. С трудом. С болями. С криками по ночам. — Он опустил глаза. — Теперь понимаете, почему у меня помутился рассудок при виде этого зелья?

Я молча смотрел на него. Пятьдесят лет. Маг-артефактор первой категории с минимальными характеристиками. Дядя — барон, который жжёт каналы племянникам, как другие сжигают старые письма. Баронство — отписанное за частичное восстановление. Это была не просто история о жадности. Это была история о человеке, которого медленно, по кусочкам, на протяжении всей жизни, съедал его собственный род. И когда он увидел единственный шанс — флаконы с зельем Молодильного гриба, — он не выдержал. Кто я такой, чтобы его судить? Но судить — не моё дело. Моё дело — решить, что с ним делать дальше.

Я помолчал — долго, давая магу возможность допить свой стакан до дна, как пьют вино, когда знают, что это последний раз. Потом сказал — тихо, почти мягко:

— Что ж, лэр Торин, по крайней мере понятны мотивы, которые Вами двигали. Сами понимаете, что у Вас есть только два варианта. Первый — Вы сейчас просто умрёте. Не больно и быстро. Точно так же, как погибли наёмники. Они, кстати, даже не успели понять, что произошло. — Я сделал паузу. — И второй вариант — Вы даёте мне клятву подчинения, и я отпускаю вас на все четыре стороны. Клятва, как Вы, конечно, знаете, — это не просто слова. Это связь. Это — навсегда. Но это — лучше, чем ничего.

Маг посмотрел на меня — и в его глазах мелькнул ужас. Настоящий, глубокий, первобытный ужас, какой бывает только у людей, которые понимают, что значит клятва подчинения.

— Какая клятва! — крикнул он. — Это же практически рабство!

— Не рабство, — ответил я. — Рабство — это когда тебя купили. Клятва — это когда ты сам продал себя. Разница, согласитесь, существенная. Раба можно убить — и ничего. Вассала, давшего клятву, убить нельзя — даже если очень хочется. Потому что клятва связывает обе стороны. Я не смогу приказать Вам убить себя. Вы не сможете поднять на меня руку. Это не рабство. Это... — я поискал слово, — побратимство. Союз. На всю жизнь.

— Ну, что ж, — я посмотрел на Хинка и Лиссу, попросив их пересесть на козлы, чтобы дать магу и мне побыть наедине. Они вышли, и я создал вокруг мага незаметный, но очень эффективный щит зеркального отражения — как тонкое стекло, изогнутый чашей вокруг пленника. Со стороны его не было видно — но я чувствовал, как он закрыл его от внешнего мира.

Щит зеркального отражения — это древнее заклинание. Я выучил её в гильдии, у мастера, который говорил: «Лучшее оружие мага — это оружие его врага.» Принцип простой: всё, что направлено в центр щита, отражается обратно, к источнику. Со всей силы, без потерь. Это не защита. Это — зеркало. Зеркало, которое бьёт в ответ.

— Хорошо, — сдавленным голосом произнёс пленник. И от меня не ускользнул его злобный взгляд, который секундой позже показывал полную покорность. Я видел таких людей. Они соглашаются, когда уже некуда отступать — и тут же начинают думать, как бы предать. В этом есть что-то почти трогательное — постоянство человеческой натуры, даже перед лицом смерти.

— Но для этого, — продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Вы должны снять с меня амулет безмолвия. Клятва требует слов. Без слов — это не клятва.

Глава 13

Он был прав. Клятва подчинения — древний ритуал, и слова в нём — основа. Без слов, без произнесения формулы, без ответных слов того, кто принимает клятву — связь не замыкается. Я помолчал, как будто раздумывая. На самом деле я не раздумывал. Я ждал.

Я молча снял с него амулет — медленно, как снимают украшение с дорогого покойника, — и вопросительно посмотрел на мага. Амулет безмолвия лёг на скамеечку рядом, маленький, чёрный, беззвучный, как паук в засаде.

— Ну вот, — лэр Торин хищно улыбнулся. — Теперь и поговорим. — Он поднял руки — свободные, я их не связывал, снял верёвку, чтобы он мог сложить жест клятвы, — и между его ладоней начал расти большой шар молнии. Яркий, синевато-белый, с тихим треском, как будто рядом молола зерно маленькая мельница. Глаза мага загорелись — не светом, а злорадством. — Никакой я не маг-артефактор, щенок. Я — боевой маг второго ранга. Артефактор — это было просто прикрытие. А теперь все умрёте — даже девку не пощажу. Дядя обойдётся, а мне и вашего зелья хватит до конца жизни. Одиннадцать флаконов. Двести двадцать приёмов. Шесть тысяч лет. — Он засмеялся. — Этого хватит, чтобы пережить всех, кого я знаю.

Я молча смотрел на него. Шар молнии рос, разгорался, заполнял фургон голубоватым, мертвенным светом. Маг уже прицелился — и в его глазах я увидел ту самую секунду, когда человек уже не человек, а просто — оружие, направленное на цель. Я не двигался. Я не пытался остановить его. Я просто — ждал. Зеркальный щит работал. Он работал именно для этого — для мгновения, когда кто-то другой решает, что настала пора убивать. И в это мгновение — он сам становился целью.

Торин активировал заклинание и направил его на меня — резким, отточенным жестом, как будто бросал камень. Шар молнии вырвался из его рук, пронёсся метр, достиг зеркального щита — и отразился от него. Отразился полностью, без потерь, с той же силой, с той же скоростью, с тем же желанием убить. Шар ударил в самого Торина. Ударил — и загорелся. Маг даже не успел крикнуть. Тело его обуглилось — мгновенно, как будто кто-то опустил его в лаву на секунду и тут же вынул. Кожа почернела и съёжилась. Волосы вспыхнули, как сухая трава. Глаза лопнули. Тело превратилось в обгоревшую мумию, скорченную в позе, в которой его застала смерть, — с протянутой вперёд рукой, с пальцами, скрюченными в жесте, который уже ничего не значил. Запах был ужасный — горелое мясо, горелые волосы, горелый шёлк. Но я не отвернулся. Я смотрел. Я должен был смотреть. Это была моя работа — и я должен был видеть её до конца.

Как говорится, жил грешно — и умер смешно. Хотя, если подумать, ничего смешного в этом не было. Человек, которого съел его собственный род. Человек, который пытался съесть чужое, чтобы спастись. Человек, который предал — и был убит собственным предательством, отражённым, как в зеркале. Может быть, в этом и была какая-то справедливость. Может быть — нет. Я не знаю. Я никогда не знал. Я просто — работал. И моя работа на сегодня была закончена.

Я попросил Рена остановить фургон. Мы с Хинком, завернув в дерюгу — грубую, серую, из конопляного полотна, которой обычно укрывали поклажу от дождя, — всё, что осталось от мага-разбойника, отнесли его в заросли ельника, подальше от дороги. Положили под старой елью, в яме, образовавшейся после падения большого дерева. Я произнёс короткую молитву — не богам, а просто — словам. «Ты жил, как умел. Умер, как выбрал. Пусть земля будет тебе легче, чем жизнь.» Может быть, это ничего не значило. Может быть — что-то. Я не знаю. Но я делал так всегда, и не собирался менять привычку.

Хинк помог мне засыпать останки хвоей и ветками. Молча. Без слов. Гоблин умел молчать — когда нужно. Когда вернулись к фургону, я спросил у Лиссы — коротко, без предисловий:

— Что это было, Лисса? Что за гусеница?

Лисса усмехнулась — впервые за последний час. Она всё ещё сидела на козлах, держа в руках флакон. Гусеница внутри медленно, лениво ползала по стенкам, как будто ничего не произошло.

— Испуг мага был не безоснователен, — сказала она. — Гусеница, которую я ему показала, действительно не простая. Место её обитания — только в степных и предгорных районах Великой Красной горы. Это огромная область, находящаяся почти в центре материка, в провинции Занаби. Основными обитателями этой местности являются степные орки — кстати, я была родом из одного из этих племён, с грозным названием Серебряный Волк. — Она помолчала. — Тролли в горах. В предгорье — немногочисленные поселения гномов с их шахтами. И пара людских городов — чужаков, которых мы терпим, потому что они умеют делать сталь, а мы — нет.

Она подняла флакон к свету. Гусеница, почувствовав внимание, прижалась к стеклу.

— Так вот, эта гусеница — энергетический вампир, — продолжала Лисса. — Она полностью выпивает ману мага, а затем уничтожает его магические каналы. Полностью. Безвозвратно. Маг, к которому она прикоснулась, перестаёт быть магом. Навсегда. Это страшнее смерти — для тех, кто умеет колдовать. Это — как потерять руку, или глаз, или голос. Только хуже. Потому что мана — это не просто навык. Это — часть тебя. Это — то, чем ты дышишь.

— Правда, это происходит только при непосредственном контакте с телом человека, — добавила она. — Если она коснётся кожи — это конец. Если она находится в любом другом месте — на растении, на земле, или в стеклянном флаконе алхимика, как у меня, — она начинает поглощать ману из окружающей среды. Понемногу, медленно, как губка воду. Поэтому маги чувствуют себя неуютно рядом с ней — даже когда она во флаконе. Они не понимают, почему. Но они — чувствуют. — Она улыбнулась. — В моём племени у шамана этих гусениц немеряное количество. Он держит их в специальных глиняных горшках, в ямах, выложенных пергаментом с рунами удержания. Они — его сокровище. Они — его защита.

— А сама ты? — спросил я. — Зачем она тебе?

— Я использую гусеницу вместо малого кристалла-накопителя маны, — ответила Лисса. — Когда учусь, когда качаю школу, — она потихоньку отдаёт мне ману из окружающей среды. Не очень много. Но достаточно, чтобы я не уставала так быстро, как другие ученики. И ещё — она ест плохую ману. Если я совершила заклинание с ошибкой, и в канале остался осадок — гусеница его съедает. Как кошка ест мышь. Чисто, аккуратно, без следов.

Я смотрел на флакон и думал о том, что степные орки — не такие дикари, как о них говорят в столицах. Они знают вещи, которых не знают маги гильдии. Они умеют то, чему не учат в академиях. Может быть, потому что живут ближе к земле. Может быть — потому что им нечего терять, кроме самих себя. И они знают цену того, что у них есть. У нас в гильдии за такого вампира — гусеницу отдали бы полсотни золотых. А у шамана — их немеряное количество. И он их не продаёт. Мудрость или жадность? Я не знаю. Может быть, и то, и другое.

Через пару часов мы все немного успокоились. Я нашёл небольшую поляну рядом с трактом — круглую, чистую, окружённую старыми берёзами, с ручьём по краю и большим поваленным деревом посередине, ствол которого уже облепили мох и грибы. Там мы и расположились. Лисса сказала, что приготовит обед — от нас требуется только набрать сухого валежника. Что мы и сделали. Рен и Хинк отправились в лес, я — к ручью за водой, и через четверть часа у нас уже горел небольшой, аккуратный костёр, он горел ровно, почти неслышно, будто сам лес одобрял нашу осторожность. В пути главное не выделяться: дым виден за километры, огонь — за два. А мы хотели остаться невидимками.

Пока орчанка занималась обедом, брат отошёл к краю поляны, облачился в кольчужный доспех и, взяв свой огромный двуручный меч, начал с малой разминки. Кольчуга у Рена была добротная — длинная, до середины бедра, из мелких колец, в три ряда, на подкладке из вываренной кожи, с наплечниками в виде стальных пластин, выгравированных рунами удержания. Весу в ней было — пуд с четвертью. Рен носил её, как другие носят рубашку. Двуручный меч — его собственная работа, по чертежу из старого дамерского трактата — был ещё тяжелее: длинный, с прямым крестовидным эфесом, с лезвием чуть ли не в полтора метра, с круглым противовесом в виде медного диска с гравировкой. Рен двигался медленно, вдумчиво, как движутся люди, для которых меч — не оружие, а продолжение руки. Он рубил воздух, делал выпады, возвращался в стойку. Иногда — молча. Иногда — бормоча подсчёт под нос. Один. Два. Три. Четыре. Восемь. Шестнадцать. Тридцать два. Так — до ста. Потом — с начала.

Хинк присел у фургона прямо на траву и, привалившись спиной к деревянному колесу — большое, с железным ободом, со спицами, вытертыми до белизны — начал прокачивать школу восстановления. Метод, которому я его научил, — жутковатый, но эффективный. Хинк доставал свой тонкий, как шило, стальной кинжал — короткий, с костяной рукоятью, с лезвием толщиной в соломинку, — и протыкал себе левую ладонь. Глубоко, до кости. Кровь выступала — тёмная, густая. И тут же, не дожидаясь, пока рана начнёт серьёзно кровоточить, Хинк активировал заклинание малого исцеления, и кожа смыкалась, как вода в стакане, — но не до конца. Оставался тонкий, белый шрам, который медленно, в течение минуты, исчезал совсем. И Хинк снова протыкал ладонь. И снова — лечил. И снова. И снова. Жуткое зрелище, скажу я вам. Я видел, как Лисса, наблюдавшая за ним искоса, морщилась каждый раз, когда кинжал входил в плоть. Но что поделать? Сам ему рассказал про этот метод, которому меня, в свою очередь, обучили друзья-лекари в гильдии. Так прокачка идёт в два раза быстрее. Боль — это цена. Цена — это всегда понимание того, за что ты платишь. Хинк платил кровью. И получал взамен — мастерство. Спрашивать его, стоило ли оно того, я не стал. Он сам знал.

Увидев поваленное дерево — то самое, большое, замшелое, — я присел на его гладкий ствол, достав теперь уже свой магический учебник. Книга привычно легла в ладонях — тяжёлая, тёплая, с чуть липкой от старого лака кожаной обложкой. Я открыл страницу раздела «Призыв существ» и стал разглядывать её. Страница была разделена по вертикали на две части: в левой части золотистым цветом поблёскивал рисунок волка — оскаленного, с горящими глазами, с шерстью, прорисованной до каждого волоска, — с находящейся под ним руной, сложной, восьмиконечной. В правой части чернел рисунок цербера — адской трёхголовой собаки, с тремя пастями, с когтями, с глазами, в которых, казалось, дрожал настоящий огонь. Цербер был закрыт — пиктограмма его не светилась, ещё не доступна. Значит — пока рано. Скоро. Но не сегодня.

Запомнив заклинание волка — оно было несложным, но требовало большой концентрации, — я активировал его. С первой попытки не получилось — руна расплылась, как тень в тумане. Со второй — тоже. С третьей — начала проявляться, но рассыпалась на полпути. С четвёртой — загорелась, и тут же погасла. С пятой — наконец-то, загорелась и осталась. Огромный волк с длинной серебристой шерстью появился в метре от меня — бесшумно, как наваждение, — и сел, глядя на меня жёлтыми, умными глазами. В магическом зрении он отображался яркой зелёной точкой, как летучая мышь, но более крупной, и более плотной — как звезда первой величины рядом со звёздами третьей. Я мысленно отправил его на разведку — примерно в том направлении, где ранее обнаружил руины с башней.

С радостью отметил, что стал практически сразу запоминать заклинания и тратить меньше маны. Когда-то мне требовалось двадцать-тридцать попыток, чтобы закрепить новое плетение — теперь хватало пяти. Когда-то я тратил на каждый призыв почти весь свой накопитель — теперь обходился четвертью. Всё это говорило о том, что скоро должен быть скачок на уровень мага. Это — как у плотника, который вдруг понимает, что может работать без чертежа, или у мечника, который перестаёт думать о каждом взмахе. Тело учится. Каналы привыкают. Магия становится — не ритуалом, а жизнью. Это и есть момент, когда ученик превращается в мастера. Момент — тонкий, как лезвие, и такой же опасный. Многие маги на этом шаге сходили с ума. Они думали, что достигли предела. На самом деле — они только начали.

Прокачав за час уровень призыва до четвёртого уровня, я открыл седьмую магическую школу под заголовком «Магическая механика». Школа была необычной — на первой странице вместо рун или существ были изображены три рисунка, расположенных в столбик, с пиктограммами заклинаний справа от каждого. Первый рисунок изображал одну шестерёнку — небольшую, с двенадцатью зубьями, с отверстием в центре. Второй — две шестерёнки, сцепленные между собой. Третий — целый механизм, в котором я узнал подобие часового — с пружиной, с балансиром, со стрелками.

Заклинание первой пиктограммы — «Анализ предмета» — оказалось довольно простым. Уже через пятнадцать минут я смог его активировать. Но ничего не произошло. Или, точнее, ничего видимого. Я чувствовал, что заклинание сработало — но не знал, на что именно. Очевидно, нужно было применить его к конкретному предмету — а рядом, к сожалению, не было ничего достаточно интересного, чтобы потратить на него пиктограмму. Второй рисунок — две шестерёнки — был неактивен, его пиктограмма была тусклой, не светилась. Значит — пока нужно прокачивать первое заклинание, чтобы открыть второе. Этим я и хотел заняться — но в этот момент Лисса позвала всех оценить её стряпню.

Оценивали почти час, так как было всего много, а главное — вкусно. Лисса приготовила рагу из кролика, которого подстрелил Хинк утром — до того, как лёг спать, — с корнеплодами, с луком, с травами, которые она, видимо, собрала по дороге. Рагу было густое, тёмно-коричневое, с жирком на поверхности, пахнущее так, что у меня заурчало в животе. Хинк достал из своих запасов хлеб — чёрный, плотный, испечённый в пепле, как пекут в степи — и мы ели его, обмакивая в соус. Запивали водой из ручья, холодной, чистой, с привкусом камня и мха. Рен, не отрываясь от миски, пробормотал: «Жениться надо.» — Лисса фыркнула, но я заметил, что уши у неё порозовели. Хинк засмеялся. Я тоже. Обед на поляне, после боя и засады, после смерти мага и перспективы целого склепа впереди — это была лучшая еда, которую я когда-либо пробовал. Может быть, потому что я был жив. Может быть — потому что мы все были живы. Может быть — потому что Лисса действительно хорошо готовила.

Потом быстро собрались, разместились в фургоне и продолжили движение к следующему пункту нашей остановки — к таверне «Трезвый гном». Хинк и Лисса продолжили свои занятия по прокачке школ. Рен правил лошадьми. Я — вернулся к учебнику, но уже без особого рвения. Иногда — нужно просто посидеть и посмотреть на дорогу. Я смотрел на верхушки деревьев, на облака, на тень от фургона, ползущую по камням. Думал о башне в руинах. Думал о склепе, который волк, возможно, уже нашёл. Думал о том, что где-то впереди —может быть, новая история. А может быть — нет. Кто знает.

Пока я прокачивался, а затем обедал, совсем забыл о призванном волке. И вот только что от него пришёл сигнал — лёгкий толчок в правый висок, как будто кто-то постучал изнутри. Я активировал зрение волка и увидел перед собой овальную дверь небольшого каменного склепа, которая мерцала синими отблесками. Дверь была встроена в склон холма, поросшего высокой травой, и была почти не видна снаружи — только если знаешь, куда смотреть. Синие отблески означали, что на двери — старая магическая защита. Дамерская защита. Дамеры не ставили защит на пустые склепы. Значит — внутри что-то было. Что-то, что они считали важным.

Волк сидел перед дверью, не двигаясь, и смотрел на неё жёлтыми глазами. Я мысленно приказал ему обойти склеп кругом. Он повиновался — мгновенно, как всегда. Склеп был небольшой — метров пять в диаметре, с куполообразной крышей, наполовину вросшей в землю. С одной стороны — дверь. С другой — небольшое вентиляционное отверстие, закрытое решёткой из чёрного металла. Никаких других входов. Никаких окон. Только — дверь и тишина.

Глава 14

Определив весьма приблизительное направление этой находки — к северо-востоку, примерно в семи-восьми километрах от нас, — я достал карту Хинка и поставил метку в виде небольшого овала, рядом с которым аккуратно вывел: «Дамерский склеп. Синяя защита. Не тронут». Передав карту брату, я сообщил, что призванный волк обнаружил в семи или восьми километрах от нас склеп древних, скорее всего, ещё не взломанный искателями сокровищ.

— Склеп? — Рен оживился. — Дамерский? — Он передал карту Хинку. — Давно таких не находили. Гильдия поисковиков за последние пять лет их все, что в этой провинции были, прочесала.

— Значит, этот — сказал я. — Слишком хорошо спрятан. Или — слишком опасен. Или — то и другое.

— Возьмёте меня? — спросил Рен.

— Нет, — ответил я. — Кто-то должен остаться с фургоном. И с конями. И с зельем. И — на случай, если кто-то решит, что мы лёгкая добыча. — Я помолчал.

— Ты — самый сильный из нас. Ты останешься.

Рен хотел возразить — я видел это по его лицу, по тому, как дрогнула челюсть. Но потом кивнул. Он знал, что я прав. Кто-то должен оставаться. И для этого есть только один кандидат — самый надёжный. Самый сильный. Тот, кого можно оставить одного — потому что с ним ничего не случится.

Мы решили добраться до таверны, заночевать, а рано утром, оставив брата охранять фургон, втроём — я, Хинк, Лисса — отправиться на поиск склепа. Судя по времени, до таверны осталось около трёх часов. Хинк и Лисса продолжили свои занятия. Я решил посмотреть сумку мага-разбойника. Так, между делом. Чтобы не терять времени зря. В дороге — каждая минута либо работает на тебя, либо против. Третьего не дано.

Взяв сумку в руки — обычную, кожаную, с потёртыми углами, с медной пряжкой, каких тысячи, — я понял, что не зря начал прокачивать школу Магической механики. Активировав пиктограмму шестерёнки, я увидел свойства предмета. И — ахнул. В руках у меня была средняя безразмерная магическая сумка. Очень редкий артефакт — в неё можно свободно поместить содержимое почти всего фургона, при этом вес останется прежним без изменения. Это — не просто магия. Это — нарушение законов физики и природы, оформленное в кожу и медь. Дамерская работа, безусловно. Никто в наше время не умеет делать такие — утерянное искусство, как многие другие. Одна такая, в столице, стоила триста золотых. Я держал в руках целое состояние — и даже не знал об этом.

«Повезло мне», — подумал я. И сразу же: «Не повезло. Просто — вовремя начал прокачивать школу Магической механики. Если бы не она, я бы не увидел свойств. Я бы выбросил сумку, или подарил кому-нибудь, или продал за три серебрушки. А так — у меня в руках редчайший артефакт. И я ещё думаю, что мне не везёт. Ха.»

Я продолжил. Достав артефакт среднего взлома — маленький, в виде серебряного ключа с тремя зубьями, с тёмно-синим камнем в навершии, — я приложил его к замку сумки. Артефакт был куплен мной в гильдии, давно, и я им почти не пользовался — в основном потому, что мне редко попадались предметы, которые стоило взламывать. Артефакт засветился — мягко, ровно, как луна в полнолуние — и медленно погас. Замок щёлкнул. Я открыл сумку.

Сначала нужно было сделать привязку на себя. Старый хозяин мёртв — но магическая привязка держится ещё несколько дней, и в это время сумка слушается только своего прежнего владельца. Или — того, кто сумеет её перенастроить. Я произнёс формулу привязки — короткую, из трёх слов, — капнул на медную пряжку каплю своей крови, и почувствовал, как сумка признала меня. Лёгкое покалывание в ладони, тепло — и всё. Теперь это моя сумка. Чуть позже поставлю дополнительную защиту от взлома — на случай, если кто-то решит, что ему тоже нужен безразмерный артефакт. А пока — посмотрим, что мы имеем.

В магическом зрении я увидел пиктограмму сумки — маленькую, мерцающую, как звезда в тумане. Активировал её — и увидел все разделы по категориям, и картинки предметов, выстроенные рядами, как на полках в лавке. Раздел «Артефакты». Раздел «Зелья». Раздел «Документы». Раздел «Драгоценности». Раздел «Оружие». Раздел «Прочее». Каждый — отдельный, как глава в книге. Я открыл первый.

Открыв раздел «Артефакты», я увидел около тридцати качественных заготовок в виде колец, кулонов и браслетов. Заготовки — это ещё не готовые амулеты, а основы, на которые можно нанести любое плетение. Качество — отличное: серебро, дамерская сталь, чёрное железо, мельхиор, кость, и даже один золотой браслет, тонкой работы, с гравировкой в виде переплетённых змей. Каждый — стоит от пяти до пятнадцати золотых. Тридцать штук. Полторы сотни золотых — только в заготовках.

И несколько уже готовых амулетов — один очень дорогой, амулет левитации. Я вытащил его — маленький, в виде серебряного пера на цепочке, лёгкий, как пушинка, всегда тёплый на ощупь. Амулет левитации — это, грубо говоря, полёт без крыльев. Не очень долго — минут десять-пятнадцать, — но достаточно, чтобы перелететь через стену, или спуститься со скалы, или спастись от падения. На чёрном рынке — стоит двадцать пять золотых. В гильдии — тридцать. У меня в руке — был один. И я его, видимо, оставлю себе. Бывают вещи, которые не продают. Их — носят.

Далее я бегло пробежался по содержимому сумки и сделал вывод: прежний её хозяин был редкостным скрягой и собирал всё подряд, в основном всякую мелочёвку, от которой я буду избавляться. В разделе «Прочее» обнаружились: обрывки старых писем, засушенные цветы, шесть огрызков свечей, два ржавых гвоздя, кусок медной проволоки, половинка компаса, кирка с обломанной рукояткой, и три камешка, которые, кажется, были просто камешками. Маг-артефактор, значит. Коллекционер. Кладовщик. Человек, который ничего не выбрасывал — и, в сущности, ничем не пользовался. Я понял, почему дядя его терпел. Такой — не предаст. Он просто не сможет. Ему некуда идти со всем этим барахлом.

Через три часа наш фургон остановился перед таверной «Трезвый гном». Таверна была точной копией той, в которой мы ночевали прошлой ночью — двухэтажная, каменная, с черепичной крышей, с вывеской, на которой был нарисован гном с кружкой пива в одной руке и с пальцем, поднятым к губам, в другой. Гном, видимо, призывал к трезвости. Те, кто останавливался в таких тавернах, обычно смеялись над этой вывеской. Те, кто в них работал, — обычно не смеялись. Они видели слишком много тех, кто не послушал гнома.

В зале было довольно много народа для этих мест. Наемников — пятнадцать человек, в кольчугах, с мечами, с арбалетами, сидящих в два длинных ряда у стены, как на параде. Два купца — судя по медным жетонам торговой гильдии, висящим на цепочках на шее, — сидели за отдельным столом, тихо переговариваясь, и перед каждым стоял кувшин вина и тарелка с холодной закуской. Ну и обслуги — человек пять: две девки, два парня, и хозяин, пожилой, толстый, с красным лицом и с фартуком, заляпанным соусом. Один из купцов уже расплачивался с хозяином таверны за ужин, когда я подошёл и спросил его желание на предмет поторговаться.

— Торговаться? — Купец поднял на меня глаза. — А что у тебя есть, путник?

— Есть амулеты, — сказал я. — Есть зелья. Есть оружие. Есть кое-что из дамерских вещей. — Я помолчал. — Есть и мелочёвка, которая мне не нужна, а вам, возможно, пригодится.

Купец оживился. Купцы — народ особенный. Они никогда не бывают сытыми. У них всегда есть деньги — но им всегда нужно больше товара. И они всегда готовы торговаться, особенно если видят, что продавец — не профессионал, а случайный человек с лишним барахлом. Получив положительный ответ — я, мол, готов посмотреть, что у тебя есть, — мы договорились встретиться через час у нашего фургона.

В итоге вечер закончился для меня и моих друзей очень удачно. Мы избавились от ненужных вещей — мечей наёмников, их амулетов, мелких монет, разного хлама, который я вычистил из сумки мага-разбойника. Я основательно почистил сумку от хлама, заработав при этом двадцать золотых. Это были не астрономические деньги — но достаточно, чтобы покрыть дорожные расходы на месяц. На вырученные деньги — добавив кое-что из своих — я купил у тех же купцов трёх великолепных скакунов: одного — для себя, гнедого жеребца с белой звездой на лбу, одного — для Лиссы, чёрную кобылу с лёгким, как тень, шагом, и одного — для Хинка, маленького, но выносливого гнедого мерина, как раз по росту гоблину. Рен отказался — он сказал, что предпочитает фургон. «Я не ездок, — сказал он. — Я — воин. Воин должен стоять на ногах, а не висеть в седле.» Я не спорил. Каждый живет так — как ему удобно.

После сделки мы все, довольные, разошлись по своим комнатам — Хинк в одну, я и Рен в другую, Лисса — в третью, отдельную. Я разделся, умылся, лёг на жёсткую, пахнущую сеном и лавандой постель, и закрыл глаза. За окном шумел ночной лес. Далеко, на юге, в трёх часах пути, нас ждал дамерский склеп. Где-то в столице Хейрона, в своём дворце, барон Том Брокс, наверное, ещё не знал, что его племянник мёртв. Где-то в провинции Занаби, у Великой Красной горы, шаман племени Серебряный Волк, может быть, считал своих гусениц. А я — лежал в таверне «Трезвый гном», с пятью золотыми в кошельке, с амулетом левитации на шее, с безразмерной сумкой в изголовье, и думал. Думал о том, что завтра — новый день. Что завтра — склеп. Что завтра, может быть, будет новая история. А может быть — нет. Кто знает. Дорога — странная штука. Ты выходишь на рассвете, не зная, куда приведёт тебя к закату. Но всегда — куда-то, где ты уже не тот, кем был утром. В этом, наверное, и есть весь секрет пути.

Я уснул — быстро, тихо, как засыпают люди, у которых был длинный день. И мне ничего не снилось.

Рано утром, оставив брата в фургоне, мы втроём отправились к древнему склепу. Лисса уверенно сидела на коне в лёгком кольчужном доспехе; из оружия она взяла с собой только короткий меч, сказав, что этого будет достаточно, и что за ночь она полностью восстановила объём маны, которого хватит на двадцать средних огненных шаров. Я с ней полностью согласен: это очень много, это уровень мага первого ранга. Хинку я выдал амулет средней заморозки на пятнадцать зарядов — что с его кинжалом малого паралича делает его довольно грозным бойцом.

Свернули на первую же лесную дорогу в нужном направлении, едва заметную в густой траве — две колеи от телеги, прошедшей здесь, должно быть, ещё до последнего снегопада. Я призвал летучую мышь — привычное заклинание, почти не требовавшее маны. Тень метнулась в небо, взмыла на недосягаемую высоту, и отряд ускорил шаг, уверенно двигаясь к цели. Сквозь магическое зрение я видел всё, что видела она: каждый камень на тропе, каждый куст у обочины, каждую птицу, сорвавшуюся с ветки, в мельчайших, до боли чётких деталях. Мир будто рассыпался на тысячи крошечных осколков, и я ловил их все, не пропуская ни единого.

У меня уже вошло в привычку совмещать обычное зрение с магическим. Это не подарок, это навык — вырабатывается, как и любой другой. Обычный глаз видит цвет и форму; магический — свечение, ауры, потоки силы. Когда они накладываются друг на друга, мир становится похож на двойную картинку: одна, нижняя, плотная и тёплая, другая, верхняя, — тонкая и холодная, как зимнее небо в полдень. К этому можно привыкнуть. Я привык.

И вот сейчас, в густых зарослях чёрных елей, я заметил ауру довольно большого животного. Аура была красная, тёплая, с рваными краями — это всегда плохой знак. Хищник. И, судя по плотности свечения, не простой.

Я остановил отряд поднятой ладонью — жест короткий, военный. Лисса и Хинк слезли с коней без вопросов. Я объяснил: в зарослях, в сорока шагах — крупный зверь, аура хищная, возможна магическая природа. План простой: я призываю Серебристого Волка, загоняю зверя на открытое место. Лисса стоит на изготовке, но без моей команды не бьёт. Хинк страхует справа, с заморозкой наготове.

Я выдвинулся вперёд, призвал Серебристого Волка. Заклинание вышло чисто: между ладонями вспыхнул сгусток серебристого света, и из него шагнуло существо — крупнее обычного волка раза в полтора, шерсть отливала металлом, глаза — два холодных белых огня. Серебристый Волк — призванное существо. Это скорее оружие, чем зверь; я не даю ему имя, потому что, а привязанность к вызванному существу, каждый раз иному грозит потерей контроля мгновенно. Волк почувствовал опасность раньше, чем я успел отдать приказ. Шерсть его засверкала серебристо-фиолетовыми всполохами — верный признак того, что поблизости есть враждебная магия. Он бросился в заросли огромными прыжками, и земля под его лапами едва слышно гудела.

Ему навстречу выскочил огромный чёрный волк. Размером — с годовалого телёнка. Глаза — два красных, не отражающих свет, а излучающих его угля. Шерсть стояла дыбом, и от неё шёл тот особый, сладковатый запах, который бывает только у магически искажённых тварей: что-то среднее между жжёным рогом и прокисшим мёдом.

Чёрный не задумывался ни на секунду. Он прыгнул — и когда он был в воздухе я успел дважды попасть в него заклинанием паралича. Это маленькое, но точное плетение: не стрела, а скорее игла — входит в тело, разматывается внутри, обхватывает мышцы и связки. Хинк сработал почти одновременно: амулет заморозки выбросил конус ледяного воздуха, и чёрный волк в одно мгновение превратился в заморожено-парализованную тушу. Он грохнулся перед нашим Серебристым, как бревно.

Я сразу же отправил Серебристого дальше — на разведку, вглубь зарослей. Тот бесшумно исчез за елями, и через минуту я получил от него образ: больше тварей нет, только следы старого логова. Я мысленно поблагодарил всех богов, за то, что волк был один.

Спешившись, мы подошли к лесному зверю. К моему удивлению, тот стал приходить в себя — паралич уже отпускал. Глаза следили за нами, в них медленно разгоралась ненависть — та особая, тупая, звериная ненависть, которую я видел сотни раз и к которой так и не смог привыкнуть. Мощные лапы были ещё неподвижны, но по шерсти уже шли мелкие судороги.

Хинк не стал ждать. Он быстрым, привычным движением вынул свой зачарованный кинжал, опустился на колено рядом с волком и одним точным ударом — между рёбер, снизу вверх, под лопатку — пронзил сердце зверя. Клинок вошёл, как в масло. Я заметил, как на миг вспыхнули руны паралича на стали, и как тут же погасли — магия взяла свою дань крови.

Лисса стояла чуть поодаль. Она смотрела на огромного волка с тем особым выражением лица, которое я уже научился у неё читать: ужас пополам с любопытством. Тихо, чтобы не услышал Хинк, она спросила:

— Что же у вас за магия такая? Первый раз вижу, чтобы такого монстра можно двумя средними заклинаниями уничтожить.

Я пожал плечами.

— Магия как магия — ничего особенного. — Возможно, если перестать благоговеть перед ней. Большинство магов берегут энергию, как скряги — золото. А я просто отдаю ей столько, сколько нужно здесь и сейчас. Без остатка.

Хинк попросил у меня минут десять. Я кивнул: разделать зверя — дело не быстрое, а алхимические ингредиенты из такой твари — деньги, и немалые. Сердце, глаза, клыки, железы — всё это в столице оплатят серебром по весу. Пока Хинк работал ножом, я сидел на камне и курил короткую глиняную трубку, глядя, как над деревьями медленно поднимается бледное осеннее солнце.

Через три часа, точно определив направление с помощью моих призванных зверюшек — летучих мышей, а — мы вышли к цели.

Глава 15

Склеп стоял словно вросший в пригорок — большое каменное строение в виде куба, с одной только овальной дверью в передней стене. Куб этот был не из простого камня, а из чёрного базальта, и каждый блок был пригнан к другому так плотно, что между ними не пролезло бы лезвие ножа. Лишайник на стыках — единственный намёк на время. Ему было, должно быть, лет пятьсот, не меньше.

Воздух здесь был другим. Тише. Гуще. Словно кто-то большой и недовольный держал ладонь над поляной и не давал ей дышать в полную силу. Лошади остановились в двадцати шагах от гробницы и дальше идти не захотели — мы их и не заставляли.

Дверь переливалась синеватым светом. Это было охранное плетение — старой школы, я узнал его сразу по характерному рисунку: кольца внутри колец, как годовые слои у дерева. Свет был ровный, не мигающий — значит, плетение полностью заряжено и ни разу не срабатывало за все эти века. Хороший знак — значит, гробницу ещё не грабили. Плохой знак — значит, я буду первым, и никто не проверял, что внутри.

— Ждёшь здесь, — сказал я Лиссе. — Я и Хинк спускаемся. Если через четыре часа не выйдем — уезжай к брату и поднимай тревогу в гильдии.

Лисса хотела возразить. Я видел это по её лицу — по тому, как дрогнули её губы, по тому, как она опустила руку на рукоять меча. Но она была умной орчанкой. Она кивнула.

— Четыре часа, — сказала она.

— Четыре часа, — подтвердил я.

Создал заклинание «малый магический взлом». Это плетение — одно из первых, чему учат в гильдии. Я сплёл его привычным движением — три кольца, восемь нитей, замыкающий узор — и направил на дверь. Слабая вспышка — синяя, холодная — и дверь медленно, без скрипа, отворилась внутрь. Повезло: заперта была только магически. Отмычки нам бы не понадобились.

Из проёма пахнуло затхлым воздухом, старым камнем и чем-то ещё — не запахом, а ощущением, как будто кто-то долго, долго стоял в темноте и ждал. Я запустил вперёд призванную летучую мышь. В темноте её глазами я всё отчётливо видел метров на десять — в чёрно-белом цвете, без полутонов, но резко и чисто, как на хорошей гравюре. Каменная лестница вела глубоко вниз, теряясь в непроглядной черноте. Пролетев метров двадцать, мышь увидела ещё одну дверь — и я развеял её, вернув себе собственное зрение.

— Хинк, за мной. Дистанция — пять шагов. Зелья восстановления здоровья — в быстром доступе. Если услышишь крик — не беги, а сразу бросай заморозку в мою сторону. Я, скорее всего, успею поставить щит.

Хинк кивнул. Он не задал ни одного вопроса. Это меня устраивало.

Я начал спускаться по каменной лестнице. Ступени были узкие, вытерты по центру — но не ногами, а временем. Стены здесь были без орнамента, без надписей; только камень, холодный и шершавый под пальцами. С каждым пролётом воздух становился всё тяжелее. Я слышал собственное дыхание, и оно мне не нравилось — слишком громко.

Когда до нижней двери осталось метров пять, я увидел, что она светится зелёным. Не равномерно — пятнами, как будто за ней что-то гнилое и живое. Зелёный цвет в подземельях — почти всегда яд, иногда — некротическая ловушка. И то, и другое меня не устраивало.

Я остановился. Создал воздушную сферу — заклинание пятого круга, более серьёзное, чем летучая мышь. Между мной и Хинком повисла тонкая, едва заметная плёнка сжатого воздуха; она не остановит удар меча, но задержит газ, пар и брызги кислоты. После этого я призвал волка и направил его на дверь.

Волк с воем исчез в зелёной вспышке. Я успел заметить, как он ещё в прыжке попытался отвернуть — поздно. Из двери плотным туманом повалил зеленоватый дым, тяжёлый, как вода; он стекал по полу, не поднимаясь. До нашей сферы не дошёл — исчез, растворился в камнях. Я мысленно отметил: ловушка одноразовая, и плетение в ней было тонкое, мастерское. Дамеры знали своё дело.

Я взял в правую руку свой полуторный меч. Это было простое оружие — без рунической магии, без зачарований, просто очень хорошая сталь гномьей работы. Мне нравилось, что он не светится, не гудит, не пытается мне что-то сказать. Он делал то, что должен делать меч — резал. Я создал магический факел перед собой — небольшой, с кулак величиной, парящий в воздухе на уровне груди — и медленно подошёл к двери. Открыл её острием меча, осторожно, не входя внутрь.

За дверью был широкий коридор. Сколько хватало света факела — а хватало его метров на пятнадцать — виднелись проёмы закрытых дверей: через каждые десять метров, справа и слева. Пол, стены и сводчатый потолок были выложены небольшими каменными блоками одного размера, без раствора, с такой точностью, что стыки казались нарисованными. Над дверями висели магические светильники — потухшие, мёртвые, с пустыми кристаллами.

Я подошёл к первой двери и, подкачав немного маны, активировал ближайший светильник. Это простая операция: прикоснуться к кристаллу, послать в него каплю силы. Светильник довольно ярко засветился — сначала тускло, потом всё сильнее, разгораясь до тёплого желтоватого света. Стало видно противоположную стену коридора — в метрах сорока — и стоящий возле неё огромный мраморный алтарь в виде овальной чаши.

Я убрал воздушную сферу. Воздух здесь был слегка затхлый, но вполне пригодный для дыхания — это значило, что вентиляция в гробнице работает до сих пор, а значит, ей не одна тысяча лет. Призвал волка, отправил его в комнату на разведку — и почти сразу шагнул за ним.

Повесив магический факел посередине комнаты, я увидел гробницу. Она была из белого мрамора — не серого, не желтоватого, а именно белого, того самого, который в Дамерские времена возили за три моря и ценили на вес серебра. Гробница стояла у дальней стены, на высоком каменном постаменте, и даже издали было видно, что её не открывали с того дня, как закрыли. Вокруг постамента были расставлены чаши и подносы — медные, потемневшие от времени; что было в них, я не разглядел из-за толстого векового слоя пыли. Пыль лежала ровным, нетронутым саваном.

А вот на крышке гробницы лежал меч. В простых на первый взгляд ножнах — тёмная кожа, медный наконечник, никаких украшений. Но из-под ножен, сквозь толщу пыли, пробивался багровый свет. То был не отблеск факела. То было собственное свечение клинка.

Я создал заклинание «малый ледяной ветер» и направил его на крышку гробницы. Это плетение похоже на маленький смерч — вращающийся конус холодного воздуха, который сдувает всё лёгкое и оставляет тяжёлое. Тяжёлая вековая пыль слетела не только с крышки, но и с чаш, и с подносов. Открылось содержимое: пять чаш — наполовину заполненных самоцветами и серебряными монетами древних. Монеты были с профилем царя, которого я не знал, — очень старые. На подносах лежали медные тубусы и какие-то детали от древних механизмов — шестерёнки, пружины, кристаллы с подпиленными гранями. Я не знал, что это, но знал, что гильдия за такое платит хорошо.

— Хинк, всё это — собери и упакуй. Аккуратно. Каждый тубус — в отдельную ткань. Самоцветы — отдельно, монеты — отдельно. Не торопись.

Хинк кивнул и полез в свою сумку. Я слышал, как он возится у постамента, бормочет что-то себе под нос — должно быть, считает. Я к такому привык. Каждый раз, когда мы находили что-то подобное, Хинк на полчаса превращался в бухгалтера.

Сам я подошёл к изголовью гробницы. Применил заклинание «Свойства предметов» на древний меч. Это заклинание не зря считается у поисковиков одним из самых полезных; оно не показывает сокрытое, но зато очень точно описывает то, что видно. Перед моим внутренним взором разворачивалась картина: полуторный меч, гномья работа, дата ковки — предположительно третья эпоха Дамеров. Клинок зачарован на постоянный дополнительный урон огнём; плетение — встроенное, не наложенное, то есть руны выкованы вместе с клинком. Никаких проклятий. Никаких привязок к владельцу. Классная находка.

Я убрал меч в магическую сумку. Сумка тихо звякнула — то ли от меча, то ли от чего-то ещё, что в ней уже лежало. После этого я подошёл к крышке гробницы и начал её сдвигать.

Хинк, услышав скрежет камня, поднял голову и подошёл помочь. Крышка сдвинулась с трудом — она была тяжёлая, сплошной кусок мрамора, и мы с Хинком упирались в неё плечами минут пять, прежде чем она подалась. Когда наконец она съехала в сторону с глухим, тяжёлым шелестом, Хинк радостно выдохнул:

— Вот нам повезло!

Пока мы сдвигали крышку, он, как мне показалось, вообще не дышал.

В гробнице лежала женщина. Тело было иссохшим — кожа как старый пергамент, кости проступали резко, как у очень худого живого человека. На ней была истлевшая мантия — когда-то тёмно-синяя, теперь — серая, с тонкой золотой вышивкой по краю, которая ещё сохраняла свой цвет. Я узнал этот покрой. Так хоронили магесс третьего круга Дамерской школы.

На левой руке её блестел золотой браслет — два переплетённых змея, головы встречались у запястья, хвосты уходили вверх к локтю. Золото было тёплым на ощупь — не от тела, конечно, а от собственной магии. Я осторожно снял его. Тело качнулось, тяжёлое и лёгкое одновременно, и я почувствовал запах — не гниения, нет, за столько веков от гниения не оставалось ничего; запах был старой кожи, воска и чего-то ещё, тонкого, что я не мог определить.

На правой руке, на указательном пальце, был надет золотой перстень с огромным чёрным камнем. Камень не блестел — он, наоборот, поглощал свет, и от этого казался не камнем, а дырой в перстне. Я снял и его. Тяжёлый — тяжелее, чем должен быть золотой перстень такого размера. Это говорило о том, что внутри камня — собственная магия, плотная и давняя.

Под головой магини видна была великолепно сохранившаяся магическая сумка — небольшая, из тонкой тёмной кожи, с серебряной застёжкой в виде трилистника. Я вынул её очень осторожно — так, как вынимают из колыбели спящего ребёнка. Сумки магов — вещь капризная; они помнят своего хозяина и не всегда приветливо встречают чужого.

Браслет и перстень я убрал в свою пространственную сумку мага. За ними — то, что собрал Хинк. Я не считал — посчитаю потом, в таверне, при свете и в тепле. Сейчас было не до того.

Я положил сумку магини на крышку гробницы, рядом с телом, и открыл её. Серебряная застёжка поддалась с тихим щелчком. Внутри лежало несколько вещей: два свитка, перевязанных алой лентой, флакон из тёмного стекла с чем-то, что ещё слабо поблёскивало, и — книга.

Большая книга в чёрном кожаном переплёте. Кожа была потёртой, тёплой, шершавой под пальцами. На лицевой обложке книги, старинным шрифтом древних, багровыми буквами было выдавлено одно слово:

«НЕКРОМАНТИЯ».

Я стоял с книгой в руках. Я не двигался. Я даже, кажется, не дышал.

Это не было сокровищем в том смысле, в каком бывают сокровищем золото или самоцветы. Это было нечто иное. Я знал — по обрывкам рукописей, по слухам в гильдии, по разговорам на больших советах, — что в Дамерские времена существовали школы, которые сегодня не упоминают вслух. Что были книги, которые не переписывали, а передавали из рук в руки только посвящённые. Что за обладание такой книги гильдия платила столько, сколько не платила ни за какой меч, ни за какой амулет. И что за обладание такой книги гильдия могла и убить.

Я держал её в руках. Кожа переплёта была тёплой — не от моих ладоней. От себя самой. Запах шёл от неё не кровавый и не сладкий, как я ожидал, — нет; он был горьким, как полынь, и очень старым. Я наклонился и тихо, одним только углом сознания, потянул носом воздух. Голова чуть закружилась. Это не было ядом. Это было знанием, очень концентрированным и очень старым, которое даже от одного запаха начинало работать в голове.

Я много видел за свои двадцать лет. Я видел, как горят деревни. Я видел, как умирают маги — медленно и быстро, в огне и в воде. Но книгу с таким названием я держал впервые.

Внутри меня — там, где у обычных людей бывает совесть, а у магов — расчёт, — что-то тихо сказало: положи обратно. Закрой крышку. Уйди. Не трогай. Это не твоё.

Я прислушался. Подумал. И положил книгу в свою магическую сумку.

— Вот это удачно мы зашли, — прошептал я.

Хинк, который в это время собирал золотые монеты с противоположной стороны гробницы, головы не поднял. Он не слышал. Это было хорошо.

Весь остальной обход склепа занял часа три. Я не буду описывать его подробно — там не было ничего такого, что стоило бы отдельного слова. Почти в каждой из оставшихся семи комнат находили артефакты, оружие, золото — типичная добыча со старого дамерского захоронения: монеты, посеребрённые кубки, несколько кинжалов с рунами второго круга, свитки с почти истлевшими текстами. Я брал всё; Хинк упаковывал; так мы и работали — я отбирал, он укладывал.

В последней комнате на меня попытался напасть гном-призрак.

Это была жалкая картина. Полупрозрачная фигура — старый гном, должно быть, когда-то охранявший эту гробницу, — поднялся из камня, как только я переступил порог. Глаза его горели тусклым синим светом, в вытянутой руке — призрачный молот, и из его рта шёл долгий, низкий, бессловесный стон, от которого у меня заныло в затылке. Я не дал ему закончить стон. Малый божественный луч — амулет, один из немногих, что я ношу всегда заряженным, — вспорол воздух между нами и ударил гнома в грудь. Призрак развеялся, как дым на ветру, не успев даже замахнуться.

Хинк, стоявший позади меня, тихо присвистнул.

— Никогда раньше не видел, чтобы так — с одного удара.

— Гном-призрак — это не воин, — ответил я. — Это сторож. И сторож без хозяина. Ему давно пора было уйти.

Мы поднялись на поверхность. Лисса ждала у входа, и, когда увидела нас в проёме двери, на её лице проступило то выражение, которое женщины обычно скрывают — облегчение. Я не подал виду, что заметил. Просто кивнул ей и сказал:

— Перекусим. Потом — в обратный путь.

Пироги утренней выпечки с мясом и луком, ядрёный квас в глиняном кувшине. Я ел жадно, как всегда, после того как тратил много маны. Пыль, затхлость и холод камней всё ещё были во рту, и только квас мог их заглушить резким, бодрящим холодком

. Лисса молча смотрела, как я ем. Я знал, что она хочет спросить, нашёл ли я что-то особенное. Я не собирался отвечать.

Обратный путь был неспешным. Несколько раз мы отклонялись от маршрута — по просьбе Хинка, который просил меня найти поляны с магическими растениями. Мы собирали быстро: Хинк знал, что брать, я знал, как находить. К вечеру у нас было три полных мешка трав — синий зверобой, медуница, лунный папоротник, чёрный мак.

В таверну прибыли как раз к ужину. Сложив всю нашу добычу в фургон, я активировал амулет сигнализации — небольшой медальон, совмещённый с зарядом паралича. Если кто-то ночью полезет в фургон — он не успеет даже вскрикнуть. Я не доверял людям. Особенно — людям в тавернах.

Зал таверны был полон. Это было видно ещё с порога — по тому, как гудел воздух за дверью, по запаху: жареное мясо, прокисшее пиво, мокрая шерсть, дым, пот, дешёвое вино. Я прошёл мимо сонного старого орка-охранника, сидевшего у двери на низкой скамье, и увидел, как мне радостно машет рукой Лисса которая уже уселась рядом с Реном.

— Что так много народу? — спросил я, усевшись.

Брат только что закончил делать заказ — он появился в таверне раньше нас, часа два назад, и теперь сидел за столом с кружкой, довольный и расслабленный. Он ответил, не оборачиваясь:

— Народа сегодня будет ещё больше, чем сейчас. Два часа назад прибыл большой караван торговой гильдии из северной провинции Вилвуд. Идут, как и мы, к южному морю — в Тэмриль. С этим караваном едет какой-то их знаменитый менестрель. Через час будет выступать.

Я окинул зал взглядом. Десять купцов и пятнадцать воинов — я определил это по серебряным значкам гильдии наёмников «Снежный череп» на их плащах. «Снежный череп» — серьёзная гильдия; с ними лучше не связываться без нужды. Рядом с нами, за соседним столом, расположились трое магов и их охрана — несколько гномов, по виду не воинов, скорее кузнецов: тяжёлые плечи, мозолистые руки, короткие бороды. Остальная прислуга каравана расселась по дальним столам, в ожидании своего заказа и выступления менестреля.

Глава 16

Наш стол — на четыре персоны — находился по центру, в двух метрах от невысокой деревянной сцены. Брат решил не скупиться. Подавальщицы принесли наш заказ: по два литра каждому тёмного бархатного пива в толстостенных глиняных кувшинах, жаркое из кабана с овощами на огромном деревянном подносе, копчёную рыбу, пироги с мясом и рисом, козий сыр, жареные гренки к пиву, солёные грибы, мочёную капусту и огромный каравай белого, только из печи, хлеба. Брат заплатил, не торгуясь.

Мы приступили к трапезе. Собственно, этим занимались все в зале. Постепенно суета исчезла; зазвучал смех, послышался глухой стук пивных кружек по столам — все ждали зрелищ. Я ел медленно, давая мясу остыть, а пиву — нагреться до той температуры, при которой оно лучше всего раскрывает свой вкус. Это, между прочим, один из немногих навыков, которым меня научил отец, и который я до сих пор считаю самым полезным из всего, что я унаследовал от детства.

Минут через двадцать я насытился. Стал поглядывать по сторонам. Вот на сцену вышел молодой подавальщик — тот самый, что прислуживал нашему столу, — и поставил высокий табурет. С гордой поднятой головой он объявил:

— Впервые в наших краях, проездом в столицу империи, выступает великий менестрель северных земель Конан Барлоу!

Стук кружек по столам, одобряющие крики. На сцену вышел юноша-северянин.

Я сразу обратил внимание на его лицо. Это было лицо молодого человека, который много раз слышал в свой адрес слово «красавчик» и к этому привык. Лет двадцати, не больше. Довольно высокий — на голову выше среднего мужчины в этих краях. Слегка худощавый, но не слабый: в его запястьях, в том, как он держал корпус, чувствовалась та особенная собранность, которая бывает у людей, выросших в горах. Длинные густые светлые волосы были перехвачены кожаным шнуром и струились до середины спины; несколько прядей выбились и падали на лицо, но он их не убирал.

На нём была шикарная голубая рубашка — шёлк, и недешёвый, — заправленная в красные модные зауженные штаны из лёгкой ткани. Короткие чёрные кожаные сапоги на высоком каблуке. Всё это говорило о небедном образе жизни музыканта. Я видел, как присматривались к нему женщины в зале — не все, но многие. И видел, как присмотрелись к нему мужчины — тоже не все, но тоже многие. Конан Барлоу явно не бедствовал.

Но не одежда приковала мой взгляд.

Лютня. Лютня в его руках.

Я знаю толк в магических инструментах. Я держал в руках зачарованные скрипки эльфийской работы, играл на арфах с вшитыми в струны заклинаниями, видел гобой, чьи клапаны светились при каждом вдохе музыканта. Но эта лютня была из другого разряда. Дека — из волшебной древесины Валинора, того самого дерева, что растёт только на плавающих островах и которого в нашем мире, по слухам, осталось не более двух десятков живых стволов. Дека переливалась золотистым светом — не отражённым, а собственным; свет шёл изнутри, мягкий, ровный, тёплый. Гриф — из красного дуба, инкрустированный перламутром и тонкой серебряной проволокой; на каждом ладу — крошечные, тонко вырезанные руны. Струны — серебряные, и не простые, а зачарованные: при ближайшем рассмотрении можно было увидеть, как по ним, от колка до подставки, бегут тонкие золотые искры.

Не надо быть магом, чтобы понять: это инструмент древних. И в отличном состоянии — что было, пожалуй, ещё более удивительно, чем сама лютня. Дамерские инструменты редко доживают до нашего времени в исправном состоянии; обычно их находят в виде обугленных останков, без струн, без грифа. Эта же лютня выглядела так, будто её сделали вчера.

Конан присел на табурет, медленно оглядел зал. На секунду задержал взгляд на наших соседях-магах — те сидели за соседним столом, и Конан, очевидно, знал, что они здесь. Я заметил это по тому, как он слегка наклонил голову в их сторону — не кланяясь, но и не пренебрегая. Профессиональный жест менестреля, признающего старших по ремеслу. После этого он взял первые аккорды.

Это была баллада о великом воине Аластере Северных лесов, его многочисленных подвигах и победах в битвах. Как я определил с первых строк баллады, сама лютня являлась ничем иным, как мощным артефактом иллюзий.

С первых же слов, спетых менестрелем, над ним сформировалась пелена тумана в виде круга — диаметром метра три, не меньше. Туман был густой, светящийся, и на нём стали появляться довольно чёткие картинки и образы того, о чём пел Конан, складываясь в одно общее полотно.

Все в зале были в восторге. О таком вообще никто не слышал — даже маги. Я видел это по ним: трое магов за соседним столом сидели неподвижно, не дотрагиваясь до своих кружек, и смотрели на сцену с тем особым, голодным выражением лица, которое бывает у профессионала, увидевшего что-то, чего он не может объяснить. Даже они — а они были из столицы империи — с трудом сдерживали себя. Остальной зал сдерживать себя не пытался. Почти все вскочили с мест, кто-то закричал, кто-то засмеялся. Ну, кроме нас, конечно. Мы сидели прямо перед сценой, и нам никто не мешал наслаждаться представлением.

Чем дольше пел менестрель, тем чётче и ярче становились картинки. По качеству изображения они приближались к полотнам известных художников, которые я видел в магической академии; иные из них были так хороши, что я невольно сравнивал их с работами старых мастеров, которые висели в верхних залах гильдии. У меня появилась идея.

Я перешёл на магическое зрение. Это простое действие — привычное, как переключение с обычного дыхания на глубокое. И сразу увидел то, что и ожидал: тонкую, плотную магическую связь между менестрелем и его инструментом. Связь шла от его правой руки, через гриф, к деке, струнам, и дальше — к туманному кругу над головой. А ещё увидел разноцветные магические нити, идущие от лютни к сформированному туману. Нити были тонкие, как паутина, и каждая несла свой цвет — красный, синий, зелёный, золотой.

Я предположил, что мысленные образы, которые были гораздо ярче, чем рифмованный текст баллады, который мы слышали из уст менестреля под чарующий аккомпанемент инструмента, преобразовывались в инструменте-артефакте в цветные полотна картин и появлялись в созданном над головой менестреля круге. То есть лютня не просто играла музыку — она переводила мысли музыканта в зримые образы. Это было гениально и страшно одновременно. Посмотрев по сторонам, я увидел, что всеобщее внимание было приковано к ярким картинам, которые менялись в зависимости от красочного повествования менестреля.

Я создал иллюзию движения — небольшое плетение, которое я давно усовершенствовал и которое обычно использовал для того, чтобы придать вызванным картинкам иллюзии чуть больше жизни. Подвесил это плетение на картину в круге. Выйдя из магического зрения, не увидел никакого результата. На круглом полотне воин Аластер в тяжёлых доспехах из матово-синего звёздного металла опускал свой двуручный меч на чёрный круглый щит Лорда-скелета; бой проходил на фоне руин древнего замка. Было очень правдоподобно — как будто герой замер на секунду, и сейчас меч разрубит врага на части. Но — замер. И больше не двигался.

Я подумал немного. И перевесил плетение на деку лютни.

Вот оно.

В зале раздался крик. Не восторженный — испуганный. Затем — шум опрокидывающихся столов и стульев, лязг спешно вынимаемого из ножен оружия. Я вышел из магического зрения и увидел, как ожила картина: воин Аластер, до этого замерший в движении, разрубил на части щит и самого лорда-скелета. Кости разлетелись в разные стороны; некоторые из них, я заметил, упали в первые ряды зрителей, как настоящие, материальные кости. После чего прозвучал заключительный аккорд, и магический круг снова стал туманным — а потом и вовсе погас.

Конан в недоумении встал с табурета. Он стоял, прижав лютню к груди, как ребёнка, и смотрел в зал — растерянный, бледный. Несколько секунд он не мог заговорить. Потом спросил нас — мы были к нему ближе всех:

— Что случилось, уважаемые? Почему все напуганы?

Я ответил ему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Народ здесь простой и ещё не привык к балладам в таком оформлении. Да ещё в конце ожила картинка, и воин Аластер, как в жизни, разрубил противника на части. Удивительно, как это у Вас получилось?

Я постарался изобразить искреннее удивление. Это было не сложно — я хорошо умел изображать искреннее удивление. Слишком хорошо, как мне иногда казалось.

Конан покачал головой:

— Не понимаю, что произошло. У меня пусть не совсем обычный инструмент — дорогой и зачарованный, но никогда ещё полотна не оживали! Это какое-то волшебство. Может, стоит спросить у ваших соседей-магов?

Я кивнул. Мы подошли к магам.

Маги, надо отдать им должное, держались хорошо. Когда в зале началась паника, они мгновенно подняли защитный купол над своим столом — это было видно по тонкому, едва заметному голубоватому мерцанию вокруг них. Теперь, когда всё улеглось, они купол сняли и как раз успокаивали народ — особенно тех, на кого упали призрачные, но вполне ощутимые кости лорда-скелета.

Но спас положение трактирщик. Это был крупный, толстый мужчина с красным лицом и фартуком, заляпанным соусом. Он выскочил из-за стойки и прокричал на весь зал:

— Сейчас всем разнесут по кружке пива! За счёт заведения!

Зал мгновенно притих — а потом взорвался радостным рёвом. После чего посетители поблагодарили трактирщика, вновь расселись по местам, и началось обсуждение невероятного происшествия. Я слышал обрывки разговоров — «никогда такого не видел», «это была магия, точно тебе говорю», «а кости-то, кости-то настоящие были!».

Маги, тем временем, сообщили нам следующее. Они ничего не заметили — кроме того, что лютня явно зачарована магией иллюзии. Никаких других всплесков силы они не увидели, что было странно: чтобы картинка ожила, нужен был всплеск, и немаленький. Они сказали, что в столице есть несколько менестрелей такого же класса, но про ожившие картинки они слышат впервые и читали что это возможно только в древних рукописях. И если это чудо получится повторить, то такой мастер, скорее всего, станет главным менестрелем в императорском дворце.

Я слушал их вполуха. Смотрел на Конана. Конан слушал их внимательно.

После их слов Конан повернулся ко мне. Посмотрел на меня внимательно — долго, не отводя глаз, — и тихо, так чтобы не слышали маги, спросил:

— Можно поговорить с глазу на глаз?

Я согласился. Конан повернулся к залу и громко, на весь зал, объявил:

— Выступление будет через пять минут! И с меня — по кружке тёмного пива каждому, кто захочет!

Зал одобрительно загудел. Под этот гул мы вышли из зала и, поднявшись на второй этаж, где располагались жилые комнаты, зашли в номер, который снял менестрель.

Номер был небольшой — кровать, стол, табурет, окно с видом на задний двор. На столе горела свеча, оплывшая за ночь; рядом лежала тетрадь с нотами и стояла бутылка дешёвого вина, наполовину пустая. Конан затворил дверь, пододвинул мне табурет, сам сел на кровать.

— Конан, — представился он и протянул мне руку. — Младший сын конунга клана Северного медведя и просто одарённый. Еду поступать в гильдию менестрелей, которая находится в столице империи.

Я пожал протянутую руку. Рукопожатие у него было крепкое, сухое, без ненужной рисовки. Я представился в ответ:

— Орис. Тоже просто одарённый. Еду к морю, в город Темриль, с братом и друзьями. Там думаю сдать последний экзамен в гильдии магов. — Я помолчал и добавил: — Что ты хотел спросить?

Конан не ответил сразу. Он сидел на кровати, опустив руки на колени, и смотрел на меня — долго, испытующе, без той лёгкости, с которой держался на сцене. Потом заговорил.

— Скажи. И прости меня за мою наглость. Ведь это ты сотворил это чудо? Я сначала подумал, что это сделали маги — они сидели за вами, и я успел заметить слабый магический всплеск в том направлении. Но после разговора с ними я понял, что это мог быть только ты. Сразу скажу: у меня очень слабый магический дар. Он не позволяет мне плести заклинания, но он позволяет мне определять основные характеристики магов во время плетения. В тот момент только ты использовал магию иллюзии.

Я молчал. Я не отрицал и не подтверждал. Я смотрел на него и думал о том, что он сказал. Дар определителя — редкая вещь. Встречается у одного из тысячи. И то, что у Конана есть такой дар, объясняло многое — в том числе, почему его лютня так хорошо с ним работала.

Конан прервался на секунду, словно набираясь смелости, и продолжил:

— Перехожу к главному. У меня с детства была мечта — стать менестрелем при дворе императора. И вот когда мне было десять лет, отец после очередного похода на летающие острова привёз огромное количество трофеев. Среди них — эту лютню. Жизнь моя изменилась: инструмент как будто околдовал меня, и я променял меч на лютню. Сначала мои родственники подсмеивались надо мной. А когда поняли, что у меня это серьёзно и я выбрал путь менестреля, а не воина — хотели изгнать меня из клана.

Он помолчал.

— Меня спас наш старый клановый маг. Он убедил отца, рассказав, что уже бывали такие случаи, когда магические предметы меняли судьбы людей. После этого на меня махнули рукой. Пользуясь этим, я обучался у лучших менестрелей севера, пока не понял, что пора осуществить свою мечту. И вот я на пути к дворцу императора.

Конан поднял на меня глаза. В них было что-то, чего я не видел раньше у людей его возраста — спокойная, без аффектации, готовность принять любой мой ответ.

— И, если ты мне поможешь — я назову тебя названым братом. Ты должен понимать: это значит, что ты станешь членом моей семьи, и никто из родных не сможет это оспорить. И поверь мне — ничуть не пожалею. Я чувствую суть людей.

Последние слова он сказал тихо. Так тихо, что я едва расслышал.

Я сидел на табуретке и слушал, как внизу, в зале таверны, гул голосов медленно стихает — все рассаживались по местам, ждали, когда менестрель вернётся на сцену. Свеча на столе мигнула; по стене прошла тень. Я смотрел на Конана — на его усталое, помолодевшее вдруг лицо, на руки, которые всё ещё сжимали лютню так, будто он боялся её выпустить, — и думал.

Названый брат. Член семьи. Конунг клана Северного медведя — это не пустой звук. Это земли, это люди, это деньги, это воины, это старые союзы и новые долги. Это — это то, чего у меня никогда не было и, как я думал до этого вечера, никогда не будет. И всё это — за одну мою помощь, за один урок, за несколько жестов и пояснений, которые я мог дать ему.

Но была и цена.

Цена была у меня в сумке, там, в тёмной коже переплёта, с багровыми буквами на обложке. Книга Некромантии. Я держал её в руках меньше часа назад, и она до сих пор была тёплой, и от неё шёл тот горький, старый запах, который я не мог забыть. Если я стану названым братом Конана, я стану связан с ним. А если я связан с ним — я связан с его семьёй, с его кланом, с его долгами и врагами. И в какой-то момент кто-то из них — отец, брат, клановый маг — увидит эту книгу в моих руках. И тогда мне придётся отвечать. Не за книгу — за всё.

Я смотрел на Конана. Он не отводил глаз.

— Я чувствую суть людей, — повторил он.

И я ему поверил. В этом-то и была беда. Я ему поверил.

Я поднялся с табурета. Протянул ему руку. Не для рукопожатия — для большего.

— Конан Барлоу, — сказал я. — Я помогу тебе. Но прежде, чем ты назовёшь меня братом, я скажу тебе одну вещь. Я скажу её сейчас, чтобы потом ты не мог сказать, что я тебя обманул. Я — не тот, кем кажусь. Я ношу с собой вещи, которые не должен носить. Я делал то, чего не должен делать. И если ты всё ещё хочешь, чтобы я был твоим братом, зная это, — я буду им.

Конан смотрел на меня долго. Потом встал. Встал медленно, не торопясь, как человек, который делает последний шаг в долгом пути.

— Я чувствую суть людей, — сказал он в третий раз. И пожал мою руку

Глава 17

— Давай сделаем так: я уже разместил плетение на лютне, его хватит на час. Ты сейчас исполнишь любовные и весёлые баллады, проверим, как они подействуют на публику. А вот потом и поговорим.

На том и порешали. После чего прошли в зал и заняли свои места: я за столом с друзьями, а Конан, не спеша поднявшись на сцену, взял первые аккорды и начал исполнять грустную балладу.

Вечер удался на славу. Зрители были в полном восторге; об этом выступлении, думаю, будут рассказывать внукам и правнукам — и вряд ли когда-то им ещё хоть раз удастся увидеть такое чудо. Пока шло выступление, брат рассказал мне, что, пока мы потрошили руины, он договорился с хозяином этого каравана о том, что до столицы империи едем вместе, причём мы в качестве авангардной разведки. Плата в пять золотых всех устроила — нас, хозяина и командира охраны каравана, который не хотел рисковать своими людьми: ведь авангардная разведка всегда считалась самой опасной.

В тот момент, когда мы встали и собрались проследовать в наши комнаты, ко мне подошёл, явно под впечатлением от эффекта оживших картин, Конан и спросил:

— Моё предложение остаётся в силе. Что ты решил, Орис?

— Друг мой, — ответил я, — у нас ещё есть четыре дня. Мы с завтрашнего утра идём вместе, одним караваном до столицы. Предлагаю в дороге всё подробно обсудить — мне нужно ещё подумать.

Мы попрощались с менестрелем и пошли в свои комнаты. Брату удалось снять две комнаты: маленькую для Лиссы, нам досталась просторная комната с двумя окнами, тремя кроватями с приставленными к их изголовью массивными тумбочками, круглым дубовым столом в центре комнаты и тремя табуретами — в общем, стандартная обстановка для таверны такого уровня.

Как только мы вошли в комнату, я сразу пресёк все вопросы насчёт того, что произошло в зале, пообещав рассказать всё по дороге. Сейчас же, несмотря на огромное желание познакомиться с учебником по некромантии, я быстро разделся, активировал охранный амулет, лёг в кровать и быстро заснул под тихий разговор брата и Хинка. Утро началось не с петухов — на Сумрачном тракте они давно перевелись — а с угрюмого матерка караванщиков, поднятых из постелей полупьяным дозорным которого отправил с заданием разбудить всех его людей к завтраку. Тот бегал по коридору таверны, колотил в двери каблуками сапог и орал словно его резали, хотя всего-то и надо было — людей к завтраку поднять

Я открыл глаза. В потолочной балке, надтреснутой посередине, сидел жук-древогрыз и задумчиво шевелил усами. Откуда-то с улицы тянуло дымом, конским навозом и холодным ветром с ельника. Запах Сумрачного тракта я узнал бы из тысячи: тяжёлый, дублёный, с горчинкой хвои и привкусом старого железа.

«Четвертый день пути, — подумал я».

Время в дороге тянется иначе. Дни склеиваются один с другим, как мокрые листы пергамента; вчера ещё помнишь отчётливо, а позавчера уже тонет в какой-то серой пелене, и лица в ней — без глаз, без голоса. Вчера — засада на тракте. Впереди ещё две таверны и — столица.

В зале было шумно и тесно. Караванщики — народ неприветливый на заре — ели быстро и молча, обжигаясь о горячий хлеб и запивая его кислым элем. На нас, у стола Конана, посматривали с осторожным уважением: разведка — не та часть обоза, с которой затевают перебранки, и не та, на которую опираются в стычке; это знали даже приказчики из южных провинций, впервые в жизни нанятые на большой переезд.

Конан сидел во главе длинного стола, привалившись к стене, и медленно, со вкусом, опустошал миску с кашей. Рядом, на вытертой тряпице, лежал его боевой нож — не на поясе, а в локте от миски: так кладут оружие люди, привыкшие к тому, что в любой момент может понадобиться. На меня он поднял глаза — светлые, северные, без тени вчерашней усталости, — и махнул рукой.

— Садись. Каша сегодня хорошая. Лосятина — тоже. Хлеб — лучший за всю неделю.

Хлеб и правда был хорош: плотный, тёплый, с запахом пшеницы и тмина. Лосятина — жареная с диким луком и корнеплодами, на большой сковороде, ещё шкворчавшая у краёв. Отвар — травяной с мёдом, в больших глиняных кружках, которые здесь подавали вместо пиал.

Как только мы позавтракали, услышали командный голос командира наёмников:

— Караван, пятиминутная готовность!

Он шагнул к нашему столу — крупный, лет тридцать пять, с лицом, на котором смерть уже успела оставить два-три глубоких следа и больше не трудилась: видно, решила, что этот экземпляр ей не по зубам. Глаза — серые, водянистые, с той особенной спокойной пустотой, которую носят люди, слишком рано повидавшие смерть и решившие больше её не бояться.

— Разведка, — он не стал садиться, — вы первыми выходите за ворота. Ваш фургон — пятый от головы каравана. Конные — в прямой видимости, минимальное количество в авангарде — два. Любые подозрения — синий дым. Бой — красный. Мы подойдём на рысях. Всё. Не задерживайтесь.

Он развернулся, не дожидаясь ответа, и пошёл дальше — раздавать задания своим. Деловитость его мне нравилась: ни одного лишнего слова, ни одной лишней секунды. Я смотрел ему вслед и думал: с таким — можно. С таким не страшно идти первым.

Его наёмники — те, что сегодня — мало напоминали вчерашних: разбойников на тракте, которых мы разворотили без особого труда. Эти были собранные, строгие, в отлично подогнанных ламинарных доспехах на подбитой кожей основе, с клинками из гномьей стали — клинками, по цене равными годовому жалованью столичного мастера. Строевые. Профессионалы. На таких караваны не нападают — на таких караваны молятся.

Я допил отвар, поднялся, кинул на стол медяк и вышел первым. Во дворе стояла густая, ещё не прогретая солнцем сырость. Сумрачный тракт тянулся за ворота — две колеи, выбитые в тёплом розоватом песчанике, прямые, как натянутая тетива. По бокам, чёрными стенами, стояли ели — старые, выше мачты, с корой, покрытой седым лишайником. Над ними поднимались два солнца: маленькое оранжевое, только что выкатившееся из-за холма, и большое жёлтое, висевшее уже высоко. Утро Сумрачного тракта — два солнца на небе, имели цвет, которого я не встречал нигде в империи: цвет перезрелого абрикоса, протёртого сквозь тонкое полотно.

Я подошёл к нашему фургону и остановился, проверяя ощущения.

Сначала — защита. Я положил ладонь на борт, закрыл глаза. Защитный контур, который я ставил на ночь — комбинация пентаграммы Удержания и простого сковывающего поля, — был на месте. Но — потревожен. На восточной стенке фургона, между третьей и четвёртой доской, контур явственно дышал: либо его касались, либо пытались вскрыть. Я провёл рукой по дереву, считывая остаточное поле: два тёплых пятна — два человека, два часа назад, оба — не маги, оба — с дурными намерениями, оба — торопились.

Тела рядом не было. Значит — было их как минимум двое: один — вскрывал, второй — унёс парализованного. Грамотно. Профессионально. Не воришки с большой дороги — те бы не стали уносить. Местные.

Я сбросил контур, достал из внутреннего кармана мантии маленький свинцовый цилиндрик — запасной запал — и заново перезаписал пентаграмму на борт. На этот раз — с двойным узлом: коснувшийся уснёт на четверо суток, и унести его сможет только тот, кто знает пароль. Пароль я тоже поставил — мелом, на внутренней стороне фургонного пола: «Академия». Пусть угадают.

Затем я заглянул внутрь. Рен, уже сидел на своей скамье, в кожаном переднике поверх полотняной рубахи, и неспешно, привычным движением — раз, два, три — точил зубило по мягкому камню-правилу. У его ног, в деревянном ларе, уложенном вольным рядом, лежал инструмент: малая наковальня весом пуда в три, ручные мехи с кожаными петлями, два молота — тяжёлый, для грубой работы, и лёгкий, ювелирный, с потёртой рукоятью из китовой кости; клещи трёх размеров, рашпили, пробойники, керн, три напильника — крупный, средний и бархатный; точильный брусок, обмотанный промасленной ветошью; запас угля в мешковине; запас флюса в глиняной крынке; и — отдельно, в шерстяном мешочке — малый запас серебра и мифрила: на экстренный случай, на амулет, на свадебный перстень для какого-нибудь хейронского лэра, которого мы никогда в жизни не встретим.

Следом во двор вышел Конан. Я обернулся — и впервые за день почувствовал что-то похожее на лёгкое веселье. Конан в дорожном виде был зрелищем, к которому невозможно привыкнуть.

На нём был лёгкий кольчужный северный доспех — короткая кольчуга до пояса, из мелких плоских колец, вываренная в льняном масле до матового чёрного блеска; поверх — кожаный безрукавный кафтан с серебряными застёжками в виде медвежьих голов; на поясе — длинный северный меч в ножнах из дублёной оленьей кожи, с рукоятью, обмотанной потёртым шнуром из китового уса. За спиной, на перевязи, висел двуручный меч — фамильный, поколений пяти, с крестовиной, на которой были выбиты руны Северного медведя; руны давно стёрлись, и углубления их почернели от времени.

Но главное — было у него в руках. Длинный, узкий, тёмно-коричневый кожаный чехол, длиной в рост ребёнка, с медными застёжками-карабинами и потёртой кожаной ручкой. Чехол этот я уже видел — и уже знал, что в нём.

Лютня древних.

Я не сразу научился произносить это название без внутреннего трепета. Лютня древних — не «инструмент». Инструмент — это то, что делают люди для людей. Лютня древних была сделана — по крайней мере, так говорили Конану в его клане — ещё до того, как люди появились в этой части мира

Конан огляделся, схватил за рукав пробегающего мимо служку:

— Эй. Где конюший? Он должен был вывести моего коня к фургону ещё до рассвета.

Служка — мальчишка лет четырнадцати, с испуганным веснушчатым лицом — замялся, потупился и пробормотал:

— А конюший-то, господин, заболел. Ночью скорчился да так и остался. Только глазами крутит как сова в часовне и дышит

Конан посмотрел на меня. Я пожал плечами. Конан вздохнул. Я предложил:

— Положи лютню в наш фургон. Рен присмотрит. А сами — пойдём в конюшню. Заодно и конюшего проведаем. Может, бедному человеку помощь нужна.

Конан поднял бровь.

— Помощь? — переспросил он.

Я кивнул

Он пожал плечами, но возражать не стал. Я заметил, что менестрель — и особенно северный менестрель — вообще мало возражает, если предложение не задевает его клана. А моё — не задевало.

Я снял с борта фургона защитный контур, впустил Конана, помог ему уложить чехол — тяжёлый, тяжелее, чем должен был быть, — на сундук с ценностями которые мы добыли в древнем склепе, и подтянул сверху ремень, чтобы не ездило. Потом мы вдвоём пошли по песчаной дорожке к конюшне, стоявшей под группой огромных, вековых, опавших от старости лип.

В конюшне пахло так, как пахнет только в конюшне: сеном, конским потом, навозом, кожей, старым деревом и — отдельно — кислым, сладковатым запахом конской мочи, выдохшейся за ночь в закрытом стойле. Этот запах я, в другой жизни, считал бы тяжёлым; теперь — он был запахом дороги, и я к нему привык.

Слева от входа, на топчане, покрытом облезлыми шкурами волков — выцветших, с теми рыжими подпалинами, какие бывают у волков, долго живущих у человеческих жилищ, — неподвижно лежала тушка. Я не сразу узнал в ней человека: так лежат мешки с мукой, когда их небрежно кинут у стены. Глаза у туши бегали — быстро, безостановочно, как у загнанной мыши.

Я подошёл, наклонился, положил руку ему на лоб — холодный, потный, — и тихо, почти ласково, спросил:

— Приболел, дружище? Помощь не нужна?

Глаза его перестали вращаться. Он сфокусировал взгляд на мне — и я увидел в его зрачках то, что видал сотни раз: страх. Чистый, без примеси, животный страх того, кто понял, что умрёт сейчас, и ещё не знал, как именно.

— Не губи, господин, — прошептал он. — Тёмные боги меня попутали.

Я вздохнул. Тёмные боги — стандартная отмазка. Я их, этих тёмных, по академическим реестрам, штук сорок знал; не все, конечно, но — достаточно, чтобы понять: ни один из них в данном случае ни при чём. Я отнял руку от его лба, выпрямился и спросил — уже жёстче:

— И как на самом деле зовут этих тёмных? Если всё честно расскажешь — живым останешься. И хозяин таверны ничего не узнает про твои ночные дела.

— Всё расскажу, как есть, — он снова начал вращать глазами, и я понял, что у него начинается новая волна паники.

— А ну, успокойся и говори! — зло прошептал я. — И учти: если соврёшь — заморожу, как свиную тушу на бойне.

Это его остановило. Идея замороженной свиной туши оказалась для него страшнее, чем все тёмные боги вместе взятые. Он сглотнул — я увидел, как напряглось у него в горле, под кожей, — и заговорил, почти нормальным голосом:

— Меня сюда сослали из столицы. В наказание. Я из гильдии воров Веолдора. Мне дали на выбор — или отправиться к тёмным богам с заточкой в печени, или стать наводчиком караванов. Самая паскудная специальность в гильдии. Я выбрал второе.

Я оголил ему левое плечо — тихо, без грубости, — и увидел то, что и ожидал увидеть. Татуировка гильдии — кошель в виде мешочка, на котором была изображена монета с цифрой «один». Цифра означала ранг — и единица означала самое дно иерархии: подёнщик, наводчик, расходный материал. Если бы он был шестёркой или пятёркой, его бы сюда не отправили — отправили бы на что-нибудь посерьёзнее. А так — пустой человек на пустом месте.

— Ладно, — я прикрыл татуировку тканью. — Пока верю. А теперь рассказывай: ты уже отправил донесение по этому каравану?

— Да, господин. Вчера вечером. Отправил — с голубем.

«С голубем» — это плохо. Голубь летит быстрее всадника, и перехватить его почти невозможно. Я мысленно выругался: значит, наводчик здесь был только сбоку-припёку, основное сообщение уже ушло. — А где будет засада? — продолжил я вслух.

— Не знаю, господин. Этого мне не положено знать. Но могу предположить — на последнем перегоне, после таверны «Белый олень».

Он сказал это так, будто давал мне ценную информацию, и я почти пожалел его: он верил в то, что говорил, и верил, что я его отпущу. Я выпрямился, отступил на шаг.

— Понятно. Значит — не знаешь. Ну, бывай.

Я развернулся и пошёл к стойлам, где находились наши кони. Сзади, испуганно:

— А что будет со мной?

— Через день в себя придёшь, — ответил я, не оборачиваясь. — Держи рот закрытым. Считай, что тебя парализовало само собой.

Я не успел дойти до стойла. Сзади раздался короткий, сухой, очень характерный звук — не хруст, а скорее щелчок, какой бывает, когда ломают сухую ветку толщиной в палец: один раз, и сразу — глухой стук падающего тела на деревянный настил.

Я обернулся. Конан стоял над трупом, держа его одной рукой за волосы, другой — за подбородок. Голова трупа была свёрнута под немыслимым углом — так, что левое ухо лежало на правом плече. Лицо конюшего было спокойно — паника ушла из глаз в тот самый момент, когда ушла из них жизнь, и осталось в них только недоумение. Конан аккуратно, без рывка, поднял тело с пола и снова уложил его на топчан, на облезлые волчьи шкуры.

— Я не такой покладистый, как ты, Орис, — сказал он, не повышая голоса. — Такого отродья не должно быть в этом мире. Его путь — один. К тёмным богам, которых он так часто поминал.

Я смотрел на тело и думал.

Если честно — мне было всё равно. И это не связано с моим безразличием или равнодушием. Просто — я верю в судьбу. Если ему было начертано судьбой умереть сегодня в конюшне, значит, так и надо. А если принять во внимание его профессию — наводчика, расходного материала гильдии, — то и жить ему было отмерено, по статистике гильдии, не больше двух-трёх лет. Тайная служба империи реагирует на такие дела быстро: ловит, допрашивает, вешает. Конан просто сэкономил империи верёвку. Я в этом, конечно, не собирался признаваться имперским следователям, если бы они приехали, — но и осуждать Конана не собирался тоже.

Глава 18

Я кивнул. Конан понял кивок по-своему: он улыбнулся — коротко, белозубо, той особенной северной улыбкой, которая ничего не значит, кроме «понял» — и пошёл за своим конём.

Я вывел из стоил трёх наших коней за уздечки — Ветра, Травку и Гнедого — на тропинку перед конюшней и передал их Лиссе и Хинку. Те сразу же оказались в седлах.

Конан оседлал своего Сокола — огромного северного жеребца, на голову выше любого нашего коня, с густой светлой гривой, выцветшей до белизны, и мудрыми глазами, в которых, казалось, отражался суровый северный край от края и до края. Сокол был ему не по карману — конунг клана Северного медведя, даже если бы продал всю свою бронзу, не купил бы такого. Его Конану подарил один из вождей Степных Псов, в благодарность за песню, которую Конан сочинил о его убитом сыне. Это была история, которую Конан рассказывал редко и не всем, и я надеялся когда-нибудь её услышать.

Командир наёмников лэр Ренгард подъехал к нашему маленькому строю, поднял руку в перчатке:

— Разведка — вперёд! Дистанция — триста метров. Любые подозрения — синий дым. Бой — красный. Мы подойдём на рысях.

— Принято, лэр Ренгард.

И мы двинулись.

Сумрачный тракт лежал перед нами — прямой, как стрела, выбитый в тёплом розоватом песчанике, с двумя глубокими колеями от повозок, проходивших здесь последние триста лет. Чёрные ели по бокам стояли всё так же мрачно, но в утренних лучах они казались менее зловещими, чем ночью: ночь превращала их в стену, утро — в шеренгу. Маленькое оранжевое солнце поднималось над большим жёлтым, и два светила, как два друга, шли вместе по небу — один яркий и жаркий, другой маленький и тёплый. Я смотрел на них и думал, что в Академии нас учили: одно из них — настоящее, другое — отражение; и сейчас уже не помню, какое именно. Учителя спорили об этом до хрипоты. Древние книги говорили — оба настоящие. Северные саги — ни одного. Я — думаю, что не всё ли равно.

Я перешёл в истинное зрение. Это — как надеть другие очки: мир теряет цвет, и остаются только ауры. Ауры наших — яркие, голубовато-зелёные, плотные; ауры всадников позади — ровные, спокойные, военные — серо-голубые, без всплесков; ауры лошадей — тёмно-красные, мирные. Я призвал волка он бежал легко, как дух, не оставляя следов на каменных плитах тракта. Я видел его глазами: дорога, ели, серые тени под кронами, и — далеко впереди — два тёплых пятна. Лошади. И один человек.

— Внимание, — сказал я, не оборачиваясь, — впереди, в трёхстах метрах, всадник. Один. Конь — не загружен. Человек — нейтральной ауры. Скорее всего, охотник или странник.

Конан рядом со мной улыбнулся. Он, кажется, уже привык к тому, что его новый названый брат — маг, который видит мир иначе, чем все остальные. Но — не привык к тому, что этот маг половину дороги молчит, глядя в пустоту перед собой, и половину — разговаривает с волком, которого, по его собственным словам, он не считает зверем, а считает — напарником.

— Орис, — спросил он, — ты когда-нибудь бывал в столице?

— Нет. А что?

— Просто подумал, что тебе понравится. Там много красивых мест. И много магов. И много магии. И — есть бульвар Менестрелей. Я тебе покажу.

— Звучит заманчиво. Но сначала — море. Тэмриль. Дядюшка Йон. И, надеюсь, свой домен.

— Свой домен, — повторил Конан, словно пробуя слово на вкус. — Звучит как начало хорошей баллады. Может, я напишу о тебе.

— Напиши лучше о нас всех, — усмехнулся я. — О кузнеце, алхимике, орчанке-поваре, менестреле с лютней древних — и о маге, который ещё даже не сдал последний экзамен.

— И о фургоне-кузнице на колёсах, — добавил Хинк. — Без фургона это всё не та история.

— И о фургоне, — кивнул Конан.

Караван шёл ровно. Часов через пять мы свернули к небольшой таверне у дороги — «Белый олень», последняя перед открытыми полями Хейрона. Здесь, по словам убитого Конаном наводчика, и должна была быть засада. Но таверна была тиха — слишком тиха, как мне показалось. Двор пуст, коновязь — только две старые крестьянские лошади. Из трубы шёл дымок — слабый, как от догорающего очага. Никаких запахов, кроме лошадиного и дымного духа остывающих углей.

Я послал Серебристого обнюхать окрестности. Волк бежал по кругу, всё расширяя его; я смотрел его глазами — и не видел ничего. Никаких аур засады, никаких тёмных пятен магии, никаких «нагретых» мест, где людям было бы удобно ждать в засаде. Пусто. Совершенно пусто.

— Здесь чисто, — сказал я лэр Ренгарду, когда он подъехал ко мне. — Если засада и была — её сняли. Либо наводчик соврал, либо ворам передали, что добыча знает про нападение.

Лэр Ренгард долго смотрел на таверну, потом — на меня. Я впервые увидел в его водянистых глазах что-то, кроме пустоты: интерес. Тонкий, осторожный, как у человека, который только что понял, что собеседник — умнее, чем он думал.

— Хорошо. Тогда — короткая стоянка на час. Накормить коней, размять ноги. И — вперёд. К вечеру должны быть в Хейроне. — Он помолчал и добавил, почти неслышно: — Спасибо, разведчик.

Я кивнул. Это было больше, чем я рассчитывал услышать от Ренгарда за весь переход. Он развернул коня и поехал назад — раздавать приказы.

Караван остановился. Купцы зашли в таверну — пить то, что осталось; наёмники делали вид что патрулируют, но на самом деле слонялись из угла в угол; наши — расселись под старым дубом у самого тракта, на вытоптанной траве, в тени, которая ещё не успела стать жаркой. Лисса достала из фургона остатки вчерашнего пирога с мясом — Рен испёк его на жаровне из остатков ячменной муки и северной оленины; Хинк — флягу с настойкой, которую он гнал сам, на хмельной основе и корне лапчатки; Конан — лютню. Тихо, чтоб не собирать толпы, он наигрывал что-то лёгкое, северное, и грустное. Я слушал и не слушал — и то и другое одновременно, как умеют только люди, у которых одна половина головы слушает, а другая — сторожит.

Я смотрел, как плывут по небу два солнца — малое оранжевое и большое жёлтое — и думал о том, может быть, и впрямь будет свой домен у моря. Свой дом, своя кузница — теперь уже для меня и моих людей. Свой тихий уголок, где можно будет читать и изучать древние книги, варить зелья и обучать Лиссу боевой магии. Где Конан будет приходить, с лютней, с новостями, и где мы будем сидеть у очага и вспоминать Сумрачный тракт — как вспоминают молодость: с усмешкой, с грустью, с благодарностью.

А может — и не будет тихого уголка. Может, судьба закинет нас всех в самую гущу событий, о которых потом будут слагать баллады. И Конан, при дворе императора, споёт «Балладу о дороге к морю» — о кузнеце, алхимике, орчанке и маге, которые вместе прошли Сумрачный тракт и не свернули. Может, его будут петь в тавернах от Веолдора до Края Света. А может — не будут петь вообще, и мы все исчезнем в какой-нибудь безымянной стычке у какой-нибудь безымянной переправы, и никого это не взволнует, кроме тех, кто нас знал.

И то и другое — одинаково возможно. Это — магия дороги: не знаешь, что ждёт тебя за следующим холмом. Это — проклятие дороги: тоже не знаешь.

— Орис, — тихо позвал меня Конан. — Ты опять ушёл в себя.

— Прости, — я улыбнулся. — Думаю о будущем.

— Будущее — это хорошо, — кивнул он. — Главное, чтобы оно было.

Я посмотрел на него. Он улыбался. Светлые волосы струились по плечам, голубая рубашка светилась в солнечных лучах, и весь он был — как картинка из детской книги о дальних странах: высокий, светловолосый, с мечом на поясе и лютней в чехле, притороченном к правому боку седла. И взгляд — ясный, простой, прямой, как у всех северян, которых я знал. У северян взгляд либо такой — либо никакой; средних вариантов не бывает.

— Будет, — ответил я. — Обязательно будет.

— Тогда поехали, — сказал он и поднялся. — Караван ждёт.

Я свистнул Ветру, вскочил в седло. Лисса и Хинк — на своих конях. Конан — на Соколе. Мы выехали на тракт, и за нами, ровно и чётко, двинулся весь караван: купцы на повозках, наёмники верхом, маги в мантиях в центре строя, гномы-кузнецы — на отдельной повозке со своими инструментами. Десять телег, груженных тюками с северной шерстью и бочонками с мёдом; четыре фургона с купцами и их слугами; двадцать всадников охраны в ламинарных доспехах; три мага-наблюдателя в дорожных мантиях синего, серого и белого цветов. Всего караван растянулся метров на двести, и, глядя на него с аванпоста, я в первый раз подумал, что это — уже маленькая армия, а не просто обоз торговцев.

Сумрачный тракт кончался. Чёрные ели расступались, сначала неохотно, потом — широко, как расступаются перед гостем хозяева, узнавшие его. За последним перелеском открылись поля Хейрона золотые и тихие, словно застывшие в полуденном покое; тут и там по ним были разбросаны крестьянские избы, окружённые садами, будто сама земля заботливо укутывала людские жилища цветущей зеленью. К вечеру караван без приключений вышел на последний перегон перед столицей. Леса вокруг поредели, сменившись невысокими холмами с виноградниками и пасеками. В воздухе пахло мёдом и нагретой землёй — так, как не пахнет ни в одном другом королевстве; этот запах Хейрона я запомню на всю жизнь. Я ехал рядом с Конаном, который всё это время не переставал рассказывать мне о столице: о дворце императора — длинном, двухэтажном, из тёплого розового камня, с медной крышей, позеленевшей от двухсот зим; о бульваре Менестрелей, о магической библиотеке — первой по величине в империи, с окнами, выходящими на залив; о башне Архимага Саргена — той самой, чьё имя я слышал в Академии не один раз. Башня была, по его словам, чёрная, узкая, в семь этажей, с балконом на верхнем, на который Архимаг выходил по утрам — пить чай и смотреть на залив.

Слушая его, я поймал себя на том, что впервые за долгие недели не думаю о гильдии, о дипломе, о ста золотых. Думаю — о городе, который никогда не видел, и о людях, которых никогда не встречал, но которые, быть может, ждут меня. Это — была новая мысль, и она мне нравилась.

Солнце клонилось к закату, когда я наконец решился.

— Конан, — сказал я. — Твоё предложение о названом братстве. Я принимаю.

Он резко повернулся ко мне в седле. Лицо его на секунду застыло — а потом расплылось в широкой, мальчишеской улыбке, и в этой улыбке проступил тот Конан, которого я никогда не видел, но догадывался о его существовании: Конан — не менестрель, не конунг, не воин, а — мальчишка с северного побережья, который однажды утром проснулся и понял, что мир больше, чем его деревня, и пошёл — смотреть.

— Серьёзно?

— Серьёзно. С условием. О нём — с глазу на глаз, когда останемся одни. Условие пустяковое, но важное.

— Договорились. Когда остановимся на ночлег — найди меня.

В тот вечер караван встал у большой таверны «Золотая лоза» — уже на хейронских землях, всего в дне пути от столицы. Это была таверна иного пошиба, чем «Трезвый гном» или «Белый олень»: чистая, свежевыбеленная, с виноградными лозами по стенам, с двором, вымощенным плоским камнем, и с коновязью — медной, начищенной, с кольцами для шестнадцати коней. Хозяин — хуман пожилой хейронец с серебряной серьгой в левом ухе — встретил нас поклонами и отвёл нам комнаты, на втором этаже, с окном, выходящим на закат.

Потом мы совершили сам ритуал. У Конана, в его походном мешке, был маленький, окованный серебром ларец, в котором он хранил клановые знаки: тонкие серебряные браслеты, с выгравированным на внутренней стороне знаком Северного медведя — головой медведя, повёрнутой влево, с тремя точками под ней, означающими, по его словам, «трёх матерей клана». Браслетов в ларце было семь, и один из них он и надел мне на запястье — на левое, на сухожилие, плотно, чтобы не спадал. Серебро было прохладное и тяжёлое, и я почувствовал, как оно, будто узнав меня, чуть-чуть нагрелось.

В обмен я снял с шеи свой рунный амулет малого света — самодельный, на тонкой серебряной цепочке, с тремя рунами: «озарение», «удержание», «путь». Я сделал его на третьем курсе, на лабораторной, по ошибке — должна была получиться простая зажигалка для свечей, но получился амулет, который, как выяснилось, светил тёмной ночью и помогал идти, если человек заблудился. Конан принял его, посмотрел на руны, провёл пальцем по каждой — и молча надел на шею.

Больше мы ничего не сказали. Братство, по северному обычаю, не обсуждают — его совершают. Я вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и остановился на секунду, прислушиваясь. За дверью было тихо. Я слышал, как Конан подошёл к окну, как открыл его, как вдохнул — глубоко, медленно, — и как тихо, почти про себя, наиграл на лютне древних три ноты. Три ноты поднялись в вечерний воздух — и я их слышал даже сквозь дверь, и они были — как три маленьких огня, зажжённых в тёмной комнате.

Лисса и Хинк не задавали вопросов, только кивнули, когда увидели браслет. Хинк посмотрел — и молча протянул мне флягу с водой. По их молчанию я понял, что теперь я — не просто Орис. Я — Орис Менлор, названый брат конунга клана Северного медведя. А это, в глазах многих, уже кое-что.

На следующее утро караван подошёл к столичным воротам. Стены Хейрона были из тёплого розового камня — того самого, из которого, по словам Конана, был построен и императорский дворец; камень этот, по имперскому указу, возили только из одной каменоломни, в часе езды к югу, и больше — ниоткуда. Стены были невысокие, в три человеческих роста, с четырьмя башнями по углам, и — медными воротами, отполированными поколениями рук, так что они блестели на солнце, как два огромных щита. Над воротами, на штандартах, развевались два флага — имперский, чёрно-золотой, с имперским орлом, и хейронский, синий с серебряным волком, стоящим на задних лапах.

Я остановил Ветра на пригорке, обернулся — и посмотрел на свой маленький отряд, шедший впереди каравана. Рен на козлах фургона, в кожаном фартуке, с трубкой в зубах, дымок от которой уходил вправо, в набегающий ветер; Хинк рядом, с большой сумкой травника на левом плече и кинжалом-заточкой на правом боку, и лицо у него было — спокойное, как у человека, который сделал своё дело и теперь может смотреть, как его делают другие; Лисса — в лёгком кольчужном доспехе, с коротким мечом и аурой, светящейся так, что мне приходилось прищуриваться, хотя я привык; Конан — на Соколе, с лютней древних в кожаном чехле, со светлыми волосами, развевающимися на ветру, и с серебряным браслетом — моим — на правом запястье.

И я — на Ветре, в легком кожаном доспехе, с магической сумкой, в которой лежали: учебник «Магические искусства», книга «Некромантия», медная трубка из Дамерских руин, меч гномьей работы, одиннадцать флаконов зелья Молодильного гриба, тридцать качественных заготовок артефактов, амулет-переводчик, запасной амулет левитации, дамерские блоки непонятного назначения — и несколько медяков мелочи. И — на левом запястье, плотно, не спадая — серебряный браслет клана Северного медведя.

Кем я был вчера? Магом без диплома, с тремя монетами в кармане.

Кем я стал сегодня? Командиром авангардной разведки, названым братом конунга клана Северного медведя, идущим в столицу империи к императору. Идущим — с братом и тремя друзьями, фургоном-кузницей, лютней древних — и книгой «Некромантия» в магической сумке.

Кем я буду завтра?

Об этом я ещё не знал. Но я знал одно: я иду туда не один. Со мной — брат. Хинк. Лисса. Конан.

Ворота Хейрона открылись за час до полудня, когда маленькое оранжевое солнце уже перевалило зенит, а огромное жёлтое только-только выползло из-за крыш западного холма. Два света легли на розовый камень стен — один рыжий и горячий, второй бледный и водянистый, — и от этого камень стал болезненно-живым, как будто дышал.

Медные ворота — именно медные, с зеленоватыми подтёками патины в складках чеканных волчьих голов. Серебряный волк на синем хейронском стяге скалился над нашими головами, а выше, на имперском чёрно-золотом полотнище, орёл смотрел сквозь нас — куда-то на восток.

Я считал. Четыре башни. Три человеческих роста в высоту стены. Двенадцать стражников у ворот — восемь в синих плащах с волком, четверо в чёрно-золотых, с орлом. Все при копьях, у двоих — арбалеты. На арбалетах болты с серебряными наконечниками. Это не для людей. Это для тех, кто иногда выходит из порталов.

Глава 19

— Караван торговой гильдии Вилвуда, — крикнул лэр Ренгард, не слезая с коня. — Авангардная разведка — четыре бойца и маг-наблюдатель наёмный.

— Кто маг-наблюдатель? — спросил старший стражник, не поднимая глаз от реестра.

— Я, — сказал я и показал амулет. Медный, с затёртой руной первого круга — безобидная вещь без лицензии.

Стражник кивнул. Записал. Мы въехали.

Я думал, что видел города. Саронт — родной город, столица королевства Зарка, где учился. Но Хейрон был не город. Хейрон был механизм — огромный, шумный, людный, с площадями, лавками и переулками, где дым из кузниц смешивался с запахом мёда с пасек холмов.

Денег у отряда — после всех трат — оставалось семнадцать золотых и двадцать три серебрушки. Нужно было, не откладывая продать один флакон зелья Молодильного гриба, снять жильё и сдать экзамен в академии. Ещё один шаг к цели. Сто золотых. Год. Цифры стучали, как молот Рена по наковальне.

— Ренгард, — окликнул я лэра на внутреннем дворе торгового подворья. — Расчёт.

Ренгард был из тех командиров, которые платят неохотно, но без обмана. Он сполз с коня — большой, рыжий, с шрамом через всю левую щёку — и достал из-под кирасы мешочек.

— Авангардная разведка, четыре дня пути, без столкновений. По уговору — три с бойца и пять магу-наблюдателю. Семнадцать золотых. И квитанция «Снежного черепа», что ты отработал честно. Без неё ты в Хейроне и коня в конюшню не пристроишь.

Я взял деньги. Взвесил в ладони. Тяжёлые — настоящие, имперской чеканки.

— Свиток договора.

Он протянул квадратный кусок пергамента с печатью — череп в снежинке, синий сургуч. Я убрал в нагрудную сумку — туда, куда прятал всё, что может понадобиться быстро.

— Сначала жильё, — сказал я своим.

Подворье нас не устроило. Слишком дорого, слишком много глаз. Мы искали на боковых улицах, к югу от бульвара Менестрелей, в квартале ремесленников. Нашли с третьей попытки.

Дом — двухэтажный, тесаный камень внизу и почерневшее дерево вверху, с балконом, который просел по левому краю. Хозяин — гном — сидел у двери на низком табурете и курил трубку-носогрейку. Медная, с обкусанным мундштуком. Гном седой, с одной бровью — вторую, видимо, оставил в какой-то шахте.

— Два золотых в месяц, — сказал он, не вставая. — Два этажа, четыре комнаты наверху, внизу зал и кухня. Дрова — ваши. Вода — во дворе. Магией в доме не баловать. У соседей — младенец.

— Магией не баловать — это как? — спросил я.

— Это значит — не баловать, — сказал гном и выпустил мне в лицо струю сладковатого дыма. — Я чувствую. У меня нос.

Хинк, стоявший за моей спиной, тихо хмыкнул. Гномы чувствуют магию носом — те, кто работал в шахтах с магической рудой, различают запах маны, как повар — запах специй.

— Два золотых, — повторил я. — За месяц вперёд. Если задержимся — доплатим.

— Если задержитесь — посмотрю, как себя ведёте, — сказал гном. — И решу, продлевать или гнать.

Я отсчитал два золотых. Гном взял, попробовал на зуб — привычка, которую я думал, вывелись у гномов столетие назад, — и кивнул.

— Дверь — толкни посильнее, нижний косяк сел. Окно на втором этаже, левое — не открывай, рама сгнила, выпадешь. Печь — топи берёзой.

Он встал, забрал табурет и ушёл, не попрощавшись.

— Нравится, — сказал Рен.

Самое длинное его предложение за день.

Кузню Рен открыл в тот же вечер.

Не через седмицу. Не назавтра. В тот же вечер — потому что Рен не умеет ждать, когда дело касается железа. Он нашёл сарай за домом — полуразрушенный, с провалившейся крышей — и за три часа починил её сам, без магии, гвоздями, которые нашёл в ящике под порогом. Потом притащил наковальню — отцовскую, стофунтовую, с зеркальным боем, отполированным за двадцать лет. Потом — мехи. Потом — уголь, который купил у тех же гномов за три серебрушки и обещание ещё двух.

Хозяин дома смотрел на это из окна и не мешал. Я видел — он понял, что у него в доме поселился кузнец. Кузня во дворе — шум, дым, угольная пыль. Но и уважение соседей, и скидка на подковы, и дверная петля без поездки через полгорода.

Гномы — практичный народ. Ничего не скажешь.

Я стоял у окна второго этажа и смотрел, как Рен разводит огонь. Он двигался так, как двигаются только те, кто родился с молотом в руке: без жестов, без суеты, каждый поворот тела — удар, каждая пауза — вдох. Движения памяти. Память рук длиннее, чем память головы.

На стене сарая, в гнёздах, вырезанных отцовским ножом из дубовых плах, висел инструмент. Клещи трёх размеров — от малых для ювелирки до огромных, которыми можно ухватить слиток весом в пуд. Молот-кувалда на длинной ручке из ясеня, окованной медным ободком. Ручной молот с обмотанной кожей топорищем — кожа потемнела от пота, но хранила отпечаток отцовской ладони. Два ручника. Пара клепальных молотков с узкими бойками. Зубило с выщербленным лезвием. Пробойник с набалдашником, отполированным до зеркального блеска.

Под навесом — бадья с речным песком для закалки, банка кузнечной сажи с салом, свёрнутая в трубку медная проволока для заклёпок. И — отдельно, в промасленной бумаге — брусок дамасской стали, тот самый, что не вернулся за заказом южный купец.

Рен не пел, разводя огонь. Он вообще не из тех, кто поёт.

— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, — начну принимать заказы. Подковы. Гвозди. Ножи. Если повезёт — клинки.

— Денег на сталь хватит?

— На сталь — нет. На железо — да. На сталь — когда ты сдашь экзамен. И продашь зелье.

Он сказал это просто. Без упрёка. Как факт.

Утром, когда маленькое солнце встало и большое ещё нет, я спустился во двор. Рен уже ковал. Подкова — простая, для крестьянского мерина, две серебрушки штука. Уголь шипел. Молот стучал — ровно, без сбоев.

Первый клиент пришёл до полудня. Старый возчик с ободранной осью — треснула, надо срочно. Рен молча осмотрел, взял в горн, раскалил, осадил, закалил в бадье с песком. Возчик сунул ему четыре серебрушки и ушёл, не торгуясь. Я видел — он ещё вернётся. Сосед с порванной петлёй для ворот. Конюх — за гвоздями. Подмастерье сапожника — за двумя ножами для кожи. Мальчишка с соседнего двора — просто постоять, посмотреть, как летят искры. Рен не гнал. Молот стучал.

К вечеру в углу сарая, на полке, вырубленной в стене, лежало пятнадцать серебрушек — выручка за день. Мало. Но это начало.

На следующее утро я собрался в Академию.

Хейронская академия стоит на холме, к северо-востоку от Каменного бульвара. Я поднимался по лестнице из тёсаного песчаника — двести двадцать ступеней, я считал, — истёртых посередине тысячью ног. Лестница дышала старым камнем и общей памятью всех, кто здесь поднимался за шестьсот лет.

Академия оказалась не такой, как я воображал. Я воображал — башни, шпили. Было — приземистое трёхэтажное здание из серого камня, с колоннадой по фасаду, увитой плющом. Колонны — старые, дорические, с выветренными рунами первого круга. Над дверью — барельеф: рука с факелом, и надпись: «Незнание — смерть». Гильдия любила афоризмы. Особенно те, что хорошо пугают.

Магическая лавка при Академии — «Синяя склянка» — занимала левое крыло цокольного этажа. Вывеска над дверью — медная, в виде колбы с длинным горлышком, — уже позеленела от дождей. Дверь — дубовая, с глазком в центре и медной ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост. Я толкнул.

Внутри пахло так, как пахнет только в лавках алхимиков: серой, мятой, бергамотом, сушёной кровью саламандры и ещё чем-то, что напомнило запах пяти лет учёбы. Запах, который не забывается.

Зал — длинный, с низким потолком, с тремя рядами полок до балок. У дальней стены — прилавок, за ним — продавец. Старый, сухой, в синей мантии. Лицо вытянутое, с длинным любопытным носом, который крючился, как у птицы. Глаза водянистые, бегающие. Я таких видел. Они всегда хотят знать больше, чем им нужно.

— Доброго дня, — сказал я. — Я по продаже. И по закупке.

Он поднял голову. Оценил мантию — потёртую, дорожную. Кивнул.

— Что продаёте?

Я достал малый флакон. Зелёное стекло, с осадком на дне — Молодильный гриб, тот самый, что мы везли в бадье с холодом. Семь капель — на пять лет жизни.

— Молодильное зелье, — сказал я. — Полный флакон.

Продавец взял флакон двумя пальцами — осторожно, как берут яйца, — поднёс к глазу, потом к носу, потом к лампе. Осадок на дне проворачивался, как живой.

— Хорошее, — сказал он наконец. — Очень хорошее. Хейронские грибы?

— Вы цену назовёте, или только вопросы? — спросил я ровно.

Он моргнул. Посмотрел на меня сверху вниз — он был выше меня на голову, и это, видимо, должно было впечатлить. Не впечатлило.

— Простите любопытство, — сказал он с лёгким поклоном, голос стал елейным. — Молодильное зелье такого качества — нечастый гость. Обычно его делают три алхимика в империи, и все трое — мастера гильдии. Я хотел знать, чьей работы...

— Вы не хотели знать, чьей работы, — сказал я. — Вы хотели знать, где я его взял. Это разные вопросы. На первый я отвечу: зелье моё, я его не украл, я его не подделал, я его вёз издалека. На второй я отвечу: это моё дело. Цена — или я ухожу.

Он моргнул. Я видел, как у него в голове прокручиваются варианты: стража? гильдия? не стоит — товар чистый. Промолчать — самое умное.

— Триста золотых, — сказал он наконец. — Это хорошая цена.

— Пятьсот, — сказал я. — И двадцать медных заготовок для амулетов первого круга, десять серебряных для второго, и три малых кристалла-накопителя горного хрусталя. В нагрузку.

— В нагрузку? — он усмехнулся, посмотрел на меня долго. Потом рассмеялся — тихо, коротко, как смеются люди, когда им понравился ход.

— По рукам. Но кристаллы — только два. Третьего нет.

— Два. Идёт.

Он вылез из-за прилавка, прошёл к дальней полке. Я следил за его руками — привычка, выработанная в дороге. Рунических перчаток он не носил, но я видел: ноготь на среднем пальце левой руки срезан под углом — признак алхимика. Не продавец. Алхимик.

Он выложил на прилавок: двадцать медных плашек — тонких, с гладкой поверхностью для рун; десять серебряных — толще, с матовым блеском; и два кристалла горного хрусталя — чёрные, с голубиное яйцо, в медной проволоке. Я включил истинное зрение: медь чистая, серебро без свинца, кристаллы без трещин. Чистый товар.

— Годится, — сказал я. — Где расписаться?

Он кивнул на гроссбух. Я расписался: «Орис Менлор, баронство Лоренса, школа стихии, пятый круг». Он прочёл, моргнул, но смолчал. Пятый круг — серьёзно. Я не уточнял, что меня не допустили к экзамену. Пусть думает, что думает.

Пятьсот золотых легли в магическую сумку. Теперь мы богаты.

— Счастливого пути, — сказал продавец у двери. — И, если будут ещё зелья — заходите.

— Будут, — сказал я вышел

Канцелярия гильдии — в правом крыле. Коридор выложен тёмной плиткой, с гобеленами Пяти Школ на стенах — и отдельно, в чёрной раме за стеклом, — Некромантия. Запретная. Гобелен для неё серый, с белой руной в центре — перечёркнутой. Я задержался. Руна была мне знакома. Я отвёл глаза.

В канцелярии пахло пергаментом, пылью, сургучом и теплом от камина, где тлели окурки сигар. Очередь — три человека. Я встал четвёртым.

Передо мной стоял маг в серой мантии с обтрёпанным подолом — стихийник, по эмблеме на груди. Молодой — лет тридцать — но с усталыми глазами, как у человека, который слишком долго искал и не нашёл.

— Извините, — сказал он, обернувшись. — Вы в очередь на пересдачу?

— На сдачу, — сказал я. — Я не сдавал.

— А-а. Первый раз. Ну — желаю. Я вот третий раз. Каждый раз — провал. Каждый раз — двадцать золотых.

— На чём проваливаете?

— На стихийной точности. Рука дрожит. Магистр Гредли говорит: «Стабильность плетения — основа всего». А у меня нет стабильности.

Я кивнул. Магистр Гредли — тот, что учил меня в столичной академии моего королевства.

— Магистр Гредли здесь? — спросил я.

— Да Перевёлся. Седмицу здесь. Лютует. Говорит, в королевстве было слишком много интриг и здесь тише.

— Тише — не всегда лучше.

— Он говорит — лучше.

Я кивнул. Он отвернулся.

Дежурный маг-канцелярист был стар, в синей застиранной мантии до пят, с пером, привязанным шнуром к столу. Шнур — синий, с серебряной кисточкой.

— Имя, школа, год последнего обучения, — сказал он, не поднимая глаз.

— Орис Менлор, баронство Лоренса. Стихия. Пятое круг. Последний год обучения — месяц назад.

Он поднял глаза. Увидел меня. Мантию. Сумму — не в кошельке, в осанке. Я таких магов видел: они читают не по бумаге, по человеку.

— Менлор, — повторил он. — Знакомое имя.

— Меня отчислили, — сказал я. — За оранжерею лэры Векас.

— А-а, — глаза его стали понимающими. — Грибной дождь. С градом.

— С градом, — подтвердил я.

Он полистал гроссбух — толстый, в чёрном переплёте, с золотым тиснением «Реестр студентов и лицензиатов гильдии магов. Провинция Хейрон. Том XXIII». Нашёл. Прочёл. Поднял брови.

— Здесь написано: «Отчислен с правом пересдачи в течении года при уплате ста золотых». Срок не прошёл. Сумма — есть?

Я молча положил перед ним на стол сто золотых.

— Распишитесь. Здесь. И здесь. И здесь.

Я расписался трижды — коротко: «О. Менлор».

Он выбил квитанцию — на узкой полоске пергамента, с печатью гильдии в углу (магическая, не сургучная — вспыхивала синим при прикосновении), с датой и временем экзамена. Я убрал в нагрудную сумку — рядом с квитанцией «Снежного черепа».

— Удачи, — сказал канцелярист. — экзамен через седьмицу.

— Спасибо, — сказал я. — Удача — редкая вещь.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому и желаю.

Я вышел из канцелярии и остановился на лестнице. Солнце — большое жёлтое — висело над крышами. Я стоял и считал: четыреста золотых в сумке, минус два на заготовки — десять в кошелёк, плюс семнадцать от каравана. Итого — четыреста пять. И квитанция на пересдачу через седьмицу. Всё складывалось удачно.

Чёрный картонный квадратик, я нашёл утром под дверью. Квадратик. Чёрный с одной стороны, белый с другой. Ни письма, ни имени. Я поднял, повертел. Хинк, стоявший у печи, увидел — и руки его, державшие котелок, замерли.

— Орис, — сказал он тихо. — Где ты его взял?

— Под дверью.

— Это метка Веолдора.

Я не спрашивал, откуда он знает. Хинк из Коннера, а Коннер — северный город, и о гильдии воров Веолдора там знают все, кто ходит в таверны. Хинк ходил.

— Что она значит?

— Значит, что тебя заметили. И что тебя не тронут — пока. А потом — посмотрят.

— Посмотрят на что?

— На то, как ты себя поведёшь, — сказал Хинк и поставил котелок на печь. — Веолдор не убивает сразу, Орис. Веолдор считает. Потом предъявляет.

Я положил квадратик на стол. Чёрная сторона вверх.

— Конюший, — сказал я. — Тот, кого убил Конан.

— Конюший был наводчиком. Наводчик умер. Донесение ушло. Веолдор знает, что отряд, который о засаде у «Белого оленя», — наш. И что мы в Хейроне. И что у нас есть маг, который заслужил внимание.

Я не спросил, какое внимание. Я и так знал.

— Уезжать? — спросил Хинк.

— Нет, — сказал я. — Уезжать нельзя. С меткой не уезжают — догонят. С меткой остаются — и действуют.

Хинк кивнул. Он был суетлив, но не глуп. Он понимал.

Я спрятал квадратик в нагрудную сумку — рядом с двумя квитанциями.

Лисса вошла — бесшумно, как входила всегда. Когда я заметил, она уже стояла у окна и смотрела на двор, где Рен раздувал мехи.

— Веолдор, — сказала она. Не спрашивая.

— Ты знаешь?

— Я выросла в таверне, Орис. Чёрный картон пропитывают дёгтем — чтобы не подделали. Запах — на неделю.

Я понюхал. Запаха не было. Но я ей поверил — у Лиссы нос лучше моего в некоторых вещах.

— Что будем делать?

— То, что делали. Только тише. И с мечом под рукой.

Она кивнула.

Конан отправился во дворец в тот первый день. Вечером был отбор менестрелей для императора. Я зарядил амулет иллюзии для лютни побратима — на два часа. Не получилось: прослушивание закрыли раньше, чем обычно, отобрав двоих. Конан вернулся расстроенным.

Но когда у северян от неудач опускались руки? Никогда. Менестрель занял отведённую ему Реном комнату и засел — готовиться к уличному выступлению.

Глава 20

Уличное выступление было на третий день.

Я ожидал, что Конан пойдёт в гильдию менестрелей, заплатит взнос, покажет лютню. Так делают все — в Саронте, в Зарке, в любой гильдии.

Конан так не сделал.

Он пошёл на бульвар Менестрелей с лютней за спиной, сел на край фонтана — того самого, с каменным волком, который пьёт из собственной лапы, — и стал играть.

Он играл полчаса. Я стоял в тени колонны и считал — потому что считал я всегда, даже когда не хотел.

Туман поднимался от деки лютни. Это была не магия в том смысле, в каком её понимает гильдия. Это было то, что умела лютня древних: брала мысли музыканта и делала их видимыми. Цветные полотна — одно за другим, как знамёна. Серебряный волк в степи. Два солнца над горой. Падающая звезда. Лицо — я не узнал, но Конан узнал; губы шевельнулись, туман дрогнул, лицо растаяло.

Народ собирался. Десять, тридцать — потом я перестал считать: люди стояли на мостовой, экипаж остановился, возница ругался, но тихо.

Потом из экипажа вышел человек в синем плаще с серебряной оторочкой.

Незнакомец повернулся к экипажу. Сказал что-то — я не расслышал. Из экипажа вышла женщина в чёрном с золотом. Человек в синем:

— Сегодня вечером. Дворец. Серебряный зал. Император будет слушать.

Конан поклонился ещё раз. Рука на сердце. Голова склонена.

Я стоял в тени колонны и думал: удача или ловушка. И знал, что одно неотличимо от другого, пока не станет поздно.

Серебряный зал был не таким, как я его представлял. Я представлял — серебро, бархат. Было — дерево и камень. Тёмное дерево, серый камень, и только волки — серебряные, чеканные, в нишах — давали залу имя. Стулья простые, с высокими спинками. На первом ряду — император.

Император был стар. Не так, как стары крестьяне, — те стареют от работы. Император старел от времени: кожа как пергамент, руки в прожилках, но глаза живые, и смотрели так, будто он каждое утро решал, не умереть ли ему сегодня, и каждое утро решал — не сегодня.

Конан вышел на середину.

Он не говорил ни слова. Он сел на табурет — единственную вещь в зале, не прикрученную к полу, — положил лютню на колено, и заиграл.

Первая нота была тихой. Тихой настолько, что я подумал: не расслышат. Каменный зал, эхо съест звук.

Зал не съел.

Лютня древних сделала так, что туман пошёл от стен, от пола, от серебряных волков. Туман заполнил зал — не густой, а такой, какой бывает осенним утром в степи, когда два солнца ещё не встали, и ты не знаешь, где восток, и тебе всё равно.

Полотна пошли одно за другим.

Сначала — степь. Я узнал: Занаби, Великая Красная гора на горизонте, и тень от неё длинная-длинная, как тень от пальца, закрывающего солнце. Серебряный волк — один, далеко — бежит по краю тени. Бежит, и тень не может его догнать.

А потом был огонь. Костёр, разрывающий ночь. Напротив, друг друга сидели двое: старый воин с усами, тронутыми инеем, и мальчик, в глазах которого застыл ужас без единой слезы. Северяне не роняют слёз в чужих землях. Я не ведал их имён. Конан ведал. И когда император, не отрываясь, всмотрелся в пламя, я осознал: он тоже знает их. Полились сказания старика — для отрока, сменяя друг друга ослепительными вспышками былого. И последней вспышкой пришла смерть.

Туман стал красным. Не кровавым — тёмно-красным, как старое вино. Юноша падал — медленно, как падают только в тумане, — и лютня звенела, и я понял, что это не юноша, а мальчик, и не падал, а летел — не вниз, а вверх, к двум солнцам, пока туман не поглотил и его, и солнца, и звук.

Тишина.

Император встал. Старый, в чёрном с золотом. Рука — я видел — дрожала. Не от старости.

— Как зовут того, кто упал? — сказал он. Голос был ровный, но в нём слышалось волнение.

— Тэр, — сказал Конан. — Сын вождя Степных Псов. Брат по оружию. Упал в ущелье Кривой Сабли, когда мы уходили от чёрных волков.

— Ты играл ему.

— Я играл ему, — сказал Конан. — Когда он ещё мог слышать.

Император сел. Не сразу. Сначала посмотрел на Конана — долго, как смотрят на человека, которого запомнят.

— В гильдию, — сказал он. — Без экзамена. Без взноса. С правом зала.

Конан поклонился. Рука на сердце. Голова склонена.

Я смотрел и думал: удача или ловушка. Одно от другого не отличишь.

Ночью, когда все уснули — Рен храпел внизу, Хинк возился с алхимическим столиком, Лисса дышала ровно, как дышат охотники во сне, — я достал из магической сумки книгу.

Не «Магические искусства». Ту, другую. «Некромантия».

Я не открывал её с Чёрного леса. Книга лежала в сумке, завёрнутая в холстину, — я носил её, как носят змею в мешке: знаешь, что она там, и каждый раз ждёшь укуса.

Я положил книгу на стол. Не разворачивал. Просто положил.

Кожаный переплёт — тёмный, почти чёрный, с выдавленным знаком, который я не мог разобрать даже истинным зрением: он был стёрт не временем — намеренно. Кто-то провёл по нему чем-то, что стёрло руну, но не стёрло книгу. Кто-то, кто хотел, чтобы книга осталась, но знак не читался.

Я не открывал. Я сидел и смотрел.

«Некромантия» — школа запретная, и обладание книгой — уже преступление, за которое нет прощения.

Я мог избавиться от неё. Сжечь. Бросить в залив. Но не делал: книга — это знание, а знание — сила, а сила — то, что отделяет мага от жертвы. Я вырос в Саронте, учился в Академии, ходил по Чёрному лесу, и везде видел, что те, кто отказывается от силы, становятся теми, над кем берут силу другие.

Но я и не открывал книгу. Открыть — значит впустить. Впустить — значит измениться. Может быть, перестать быть собой, и тогда уже не я решаю.

— Не сегодня, — сказал я вслух.

Никто не ответил. Книга молчала. Большое жёлтое солнце светило из-за края крыши и бросало на стол полосу света. Книга лежала в тени, как будто пряталась.

Я убрал её обратно. Завернул в холстину. Затянул шнурок.

Лёг.

Не спал.

Наутро, когда маленькое солнце встало, а большое ещё нет, я спустился во двор. Рен уже ковал. Подкова — простая, для крестьянского мерина, две серебрушки штука. Уголь шипел. Молот стучал — ровно, без сбоев.

— Рен, — сказал я.

Он не обернулся. Удар. Удар. Удар.

— Рен, мне нужно сказать Конану.

— Скажи.

— То, что я обещал. Условие братства.

Удар. Пауза. Рен обернулся. Лицо красное от жара, капли пота по переносице, глаза — серые, как дамерский камень — без выражения.

— Скажи ему, — сказал Рен. — Сегодня.

Я кивнул. Рен отвернулся. Молот стукнул, подкова засветилась, и искры полетели вверх, к двум солнцам.

Кузница к тому утру уже была приведена в полный порядок. Отцовская наковальня — стофунтовая, с зеркальным боем, отполированным двадцатью годами рук — стояла на дубовом чурбане, врытом в землю. Слева, в гнёздах, вырезанных отцовским ножом из дубовых плах, висел инструмент: клещи трёх размеров, молот-кувалда на ясеневой ручке, ручной молот с обмотанной кожей топорищем — кожа потемнела от пота, но хранила отпечаток отцовской ладони; два ручника, клепальные молотки, зубило, пробойник с набалдашником, отполированным до зеркального блеска. Под навесом — бадья с речным песком для закалки, банка сажи с салом, медная проволока. И отдельно, в промасленной бумаге, — брусок дамасской стали, тот самый, что не вернулся за заказом южный купец в Саронте.

Ремесло не переезжает. Ремесло оседает. Дайте кузнецу наковальню, два молота и горн — и через седмицу вокруг поднимется дом. Рен не строил дом, но он строил кузницу, а кузница для него была тем же, чем для меня — магическая сумка: не место, а продолжение рук.

Первый настоящий заказ пришёл на третье утро.

В ворота постучали. Профессионально. Четыре коротких удара костяшками, потом один — каблуком. На пороге стоял мужчина лет сорока, в дорожном плаще цвета мокрого камня, с серебряным значком на груди: лапа хищника с четырьмя когтями, сжатая в кулак, — гильдия «Серебряный Коготь». Я слышал о них на тракте. Столичная гильдия наёмников, держит восточные подступы и караваны на Хлаудском тракте.

— Менлор? — спросил он, не здороваясь.

— Старший, — кивнул я. — Рен внутри. Слушаю.

— Тэг. С заказом от гильдии — Он огляделся — Нужны клинки. Двадцать полуторных мечей. Срок — седмица. Сталь — северная, крестовина с двойным отводом. Гарды, набалдашник медный. Без рун, без украшений. Боевые.

Я вырос у наковальни и считал в голове быстрее, чем иные счетоводы в лавках.

— Двадцать мечей за седмицу. У вас не своего кузнеца?

— Был. Уехал на север. А мечи нужны к концу седмицы. Вылазка.

— Цена?

— По два золотых за меч. Железо своё привезу к вечеру. Сталь — своя, в слитках.

Два золотых за меч в столице империи — низковато. Но двадцать мечей — сорок золотых за седмицу. Плюс постоянный заказчик.

— Зайди. Отвар?

— Отвар, — сказал Тэг и вошёл.

Мы пили отвар. Тэг пил молча, как пьют наёмники: быстро, не обжигаясь. Я смотрел на его руки — мозоли на костяшках, шрам на правой ладони — старый, от меча, не от ножа.

— Слитки к вечеру. Оплата по доставке. Если хоть один клинок не выдержит пробы — весь заказ не оплачен. Проверяющий гнёт клинок пополам перед сдачей. Если выдержит — берём. Если сломается — нет.

— Кто проверяет?

— Я, — сказал Тэг и впервые улыбнулся. Безрадостной улыбкой.

— Согласен. Двадцать мечей — к вечеру последнего дня седьмицы. Подвески — медные, ножны не нужны.

Тэг кивнул. У двери обернулся.

— Менлор. Если сдашь в срок и без брака — у гильдии будет ещё заказ. На тридцать кинжалов. По сорок серебрушек.

— Договоримся.

Он ушёл. Рен услышал разговор из кузницы. Не вышел — знал, что я справлюсь. Но через минуту из сарая донеслось звонче: он уже прокатывал полосу для первого меча, не дожидаясь слитков. Память рук длиннее, чем память головы.

Хинк возился у печи с медным котелком, в котором булькало, пахло кислым и синим — синим мхом, что мы везли из Чёрного леса.

— Слышал? Двадцать мечей. Рену будет чем заняться. А у меня — зелье.

— Из синего мха?

— Да. Молодильное — у нас есть. А малого воскрешения — нет. Сегодня перегоняю. Если выйдет — три флакона по пятьсот золотых.

Алхимический столик Хинка стоял на лавке у окна. В гнёздах: медный тигель, ступка из чёрного базальта, двадцать четыре пузырька на сургуче, весы с бронзовыми чашками. Над столом — пучки трав. Один, тёмно-бурый с зеленоватым отливом, — коготь василиска.

— Синий мох, — Хинк показал на блюдо со светло-синими, почти фиолетовыми прядями. — Высушил на тракте, размолол.

Я кивнул. Хинк был суетлив как и вс гоблины, но он помнил. Это его главное свойство.

В обед я спустился во двор. Лисса сидела на бревне у стены, с закрытыми глазами. Перед ней горела тонкая свеча — обычная, восковая.

— Не дыши, — сказала она, не открывая глаз.

Свеча мигнула. Потом погасла — не от ветра, а от её воли. Лисса открыла глаза. Янтарные, тяжёлые, с той особенной плотностью, что бывает у боевых магов второго ранга. Аура её, изумрудная с медными прожилками, пульсировала — коротко, ровно, как второе сердце.

— Ледяное копьё, — сказала она. — Я почти его достала. Но плетение рассыпается на выходе.

— Не дрожит, — сказал я. — Думает. Ты боишься, что копьё выйдет из контроля.

— Боюсь. А ты говоришь — не дыши.

— Не дыши. А ты — бойся. Но продолжай.

Она кивнула. Если бы она родилась в дворянской семье с даром, её бы учили не в таверне, а в боевой школе Хейрона. И была бы она к двадцати годам магом первого ранга.

— Ещё раз, — сказал я. — Я буду страховать.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я учусь не бояться.

Конан приходил каждый вечер. Он перебрался в общежитие гильдии менестрелей. Комната — крошечная, «в локоть шириной и в два локтя длиной», с окном на внутренний двор. Но — своя. И — рядом с залом.

— У меня лютня. Своя комната. «Этого достаточно», —сказал он в первый приход.

Он приходил к ужину. Лисса готовила — рагу из кролика с корнеплодами и степным хлебом, испечённым в пепле. После ужина — если не было выступления — он доставал лютню и играл. Тихо. Не для нас — для себя. Северные напевы, без слов, в минорной тональности, где каждая нота была как капля дождя на крыше.

В третий вечер Конан пришёл счастливым. Я редко видел его таким — разве что после хорошей драки или когда в кувшине оказывалось не вино, а та самая северная настойка, от которой у нормальных людей слезятся глаза.

— Император, — сказал он, сбрасывая плащ на сундук. — Завтра. Снова Серебряный зал. Но — не один я. Со мной — трое из гильдии. И я — первый.

— Первый — это хорошо? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Первый — это значит, меня слушают первым. Почёт. — Он усмехнулся, и в усмешке этой скользнуло что-то звериное. — И проверка. Они хотят знать, кусается ли северный волк, или уже готов носить ошейник.

На следующий день, когда Конан вернулся, я увидел по его лицу, что всё пошло не так. Не так — мягко сказано. Всё пошло прахом, смешанным с пеплом, и пепел этот осел на его плечах невидимой пылью.

Он не стал бросать вещи в стену. Он сел, достал флягу — северную, с медной цепочкой, которая звенела, как кандалы, когда он её вынимал. Отпил. Передал мне. Я отпил — горло обожгло льдом. Передал Хинку. Хинк крякнул, но промолчал.

— Они слушали, — сказал Конан тихо, глядя в пол. — Сначала слушали. Я спел о битве у Кровавого Перевала, о том, как мой клан стоял против троих. Я пел о чести. О том, что мёртвый воин стоит дороже живого раба.

Я кивнул, ожидая продолжения.

— Когда я кончил, в зале было тихо. Тишина — это хорошо, Орис. Тишина — это когда они не дышат. А потом этот... — он выплюнул слово, — этот советник в шёлке, что сидит у трона, похлопал в ладоши и сказал: «Прекрасно. Вы будете получать десять золотых в неделю, пока ваши баллады нравятся окружению его величества».

Он замолчал и взял у Хинка флягу.

— Десять? — переспросил я. — Это же...

— Это подачка, — перебил он. — Но это не всё. Через час после выступления ко мне подошёл личный секретарь императора. Весь из себя, с запахом розовой воды и с бумагой, где уже стояла печать. И он сказал, с улыбкой человека, который привык, что ему не перечат: «Мы пересмотрели предложение. Пять золотых в неделю. Но вы будете при дворе. Постоянно. Ваши песни — только то, что мы одобрим. Ваши слова — только те, что мы продиктуем. И вы будете... как бы это сказать... нашим голосом».

Я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих флягу.

— Ручным, — повторил Конан, и в голосе его зазвенела сталь. — Они хотят, чтобы я пел про доброго императора. Чтобы я славил его щедрость и мудрость. Чтобы я, — он усмехнулся, и это была та усмешка, от которой у врагов подкашивались колени, — стал послушной собачкой на золотом поводке. Пять золотых, Орис. В кабаках я заработаю вдвое больше за одну ночь, и при этом мне не нужно будет лизать руку тому, кто платит.

Он поднялся, и в комнате стало тесно от его плеч, от его гнева, который не рвался наружу криком, а сжимался в тугой пружине.

— В кабаках, — продолжил он, уже громче, — люди пьют и плачут от моих песен, потому что они настоящие. Они помнят своих погибших. Они помнят, как пахнет кровь и как холодно в поле, когда нет костра. Там, наверху, они хотят, чтобы я стал эхом, а не голосом. Чтобы я повторял их слова, а не пел свою правду.

Он посмотрел на меня, и в его глазах был тот самый холод, что я видел на севере, когда ветер срывает с костей мясо:

— Орис, — обратился ко мне Конан. — Я иду с тобой в Тэмриль. Ты не против?

— Я не против, — ответил я, ему. —И ты знаешь, что там всё то же самое. Там тоже есть трон только помельче. И тоже есть тот, кто захочет, чтобы ты пел для него.

Он улыбнулся — широко, по-волчьи, обнажая зубы.

— Пусть попробует, — сказал он. — Я пою только за медь и за то, чтобы никто не указывал мне, о чём молчать. А пока — я выбираю дорогу, где нет Серебряных залов. Где есть только тьма, костёр и те, кто слушает, потому что хочет, а не потому, что обязан.

Он протянул руку, и я пожал её.

— Император запомнит это, — сказал я. — Он не любит, когда его подарки возвращают.

— Пусть запоминает, — ответил Конан, закидывая флягу на плечо. — На севере говорят: если боишься опозориться — не делай глупостей. Я ему сделал одолжение: я дал ему повод запомнить, что не всякого музыканта можно посадить на цепь.

Он шагнул к двери и обернулся уже на пороге.

— Хочешь знать, что я им сказал перед уходом?

Я молчал.

— Я сказал: «Ваше величество, северяне не поют за похлёбку. Северяне поют для того, чтобы мир не забыл, как умирают свободными». И развернулся. На прощание я слышал, как упала в тишине его печатка — он выронил её, когда хотел позвать стражу.

Глава 21

На четвёртый день — а может, на пятый; в Хейроне дни начали сливаться в один так же, как на тракте — под дверь подсунули бумажку. Не чёрный картон. Серую, тонкую, сложенную вчетверо. Я развернул. Тушью, ровным почерком:

«Гильдия Веолдора приглашает к разговору. Сегодня. После заката. Восточная гавань. «Одноглазый гоблин». Приходи один. Или с тем, кому доверяешь».

Я показал бумажку Хинку. Он понюхал.

— Дёготь. Тонкий слой. И ещё — рыбий жир. Гавань. Там делают так — пропитывают, чтобы не размокало в сырости.

— Значит, пойдём. Ты и я. Рен — останется. Лисса — останется. Конан — в гильдии. Если не вернёмся к утру — Рен знает, что делать.

Вот небольшая вставка-история, которая объясняет связь архимага Саргена с кланом Северного Медведя. Её можно вплести прямо в диалог или дать отдельным абзацем-воспоминанием.

— А что Рен знает? — тихо спросила Лисса от окна. Я не заметил, как она вошла.

— Рен знает: если мы не вернёмся, нужно идти к архимагу Саргену. У него башня на холме — чёрная, в семь этажей. Рен покажет браслет клана Северного Медведя, и архимаг поймёт, что это не пустяк.

Лисса наконец обернулась.

— С чего он нам поверит?

— Потому что когда-то северяне спасли ему жизнь. Это мне Конан рассказал — Я опустился на лавку, собираясь с мыслями. — Сарген был молод, самоуверен и лез в запретные свитки, как медведь в чужую пасеку. Однажды он вскрыл печать, которую трогать не следовало. Из неё вырвалась тварь — не демон и не дух, что-то среднее. Она гналась за ним три дня и три ночи, и ни одно заклинание её не брало.

— И тогда?

— Тогда он приполз к зимовью клана Северного Медведя. Полумёртвый, без посоха, с обожженными руками. Наши не стали спрашивать, кто он и зачем. Дали кров, залечили раны. А когда тварь пришла по его следу — встретили её у порога всем родом. Дед Конана тогда сложил её в снег, а бабка вбила в неё родовой оберег.

Лисса молчала.

— С тех пор Сарген должен клану долг крови. И он единственный, кто ни разу его не забыл. Поэтому браслет — не просто железо точно такой же у мага. Это его совесть, которую он носит в чужом кармане.

— А если и это не сработает?

Я посмотрел на неё.

— Тогда, значит, архимаг Сарген давно мёртв. Потому что живой долгов не забывает.

Лисса кивнула. Она не спорила. Она была умной.

Восточная гавань Хейрона — нарыв на теле города, который город не вырезал, потому что нарыв делал за него половину грязной работы. Поддерживала баланс фракций. В гавани сталкивались интересы разных городских кланов: кто-то контролировал склады, кто-то — верфи, кто-то — теневые гильдии. Магистрат намеренно допускал эту борьбу, чтобы ни одна сила не стала слишком сильной. Гавань была ареной, где элиты выясняли отношения без открытого конфликта в центре. Мы с Хинком шли по набережной мимо причалов, где пахло гниющей рыбой и застарелой сыростью. Корабли — старые, с ободранной обшивкой. Матросы — с помятыми лицами, подозрительно косились на нас.

Таверна «Одноглазый гоблин» притулилась в конце переулка, у самой кромки воды — будто сама тьма стекала с её покосившейся крыши прямо в мутную гладь канала. Двухэтажное строение дышало гнилью: доски почернели от сырости, а мох, некогда зелёный, теперь отливал угольной чернотой, словно впитал в себя все грехи этого квартала. Вывеска покосившаяся доска — качалась на ржавых петлях, и намалёванный на ней гоблин глядел на мир одним чёрным глазом, второй же пылал кроваво‑красным; ухмылка у него была такая, будто он только что перехитрил саму смерть.

У входа застыли двое. Кривоногие, приземистые, с короткими мечами на поясах не для парада, а для грязной работы. Тот, что с татуировкой на шее — кошель‑мешочек с монетой «1», впился в меня взглядом, будто пытался прочесть судьбу по складкам моего плаща.

— Менлор? — хрипло бросил он, и в этом вопросе слышался не интерес, а проверка: достоин ли ты переступить порог.

— Менлор, — коротко ответил я, не опуская глаз.

— Заходите, — процедил он, и его напарник чуть сдвинулся, освобождая проход, но не от любезности — от привычки держать всё под контролем.

Внутри таверну пожирал полумрак, густой, как дёготь. Воздух был тяжёлым: дым, вонь прокисшего пива, запах пота и чад от ламп, горевших на китовом жире. Но сквозь эту мешанину пробивался ещё один запах сладковатый, обманчиво нежный, от которого внутри всё сжималось. Кровь. Старая, въевшаяся в доски пола, пропитавшая половицы так, что она стала частью самого дерева, частью истории этого места.

Зал оказался тесным —всего пять столов, два из них перевёрнуты, будто здесь недавно решали споры не словами, а кулаками и железом. У дальней стены, на высоком стуле, восседал тот, кто здесь задавал тон.

Нет, не человек. То, что остаётся от человека, когда он решает, что человечность — роскошь, которую он не может себе позволить.

Невысок, жилист, с лицом, изборождённым временем так, что черты казались стёртыми, будто монету, которую слишком часто передавали из рук в руки, пока на ней не исчезло всякое подобие портрета. Глаза серые, пустые, без намёка на тепло или гнев; в них не было ничего, кроме холодной готовности принимать решения, за которые другим потом придётся расплачиваться. На правой руке темнела татуировка: кошель‑мешочек с монетой «6». Шестёрка. Высокий ранг. Знак того, что он не просто держит этот угол — он держит в узде половину теневого мира города, и каждый здесь знал: перечить ему — значит подписать себе приговор.

— Садись, — сказал он. Голос был как его лицо: без выражения.

Я не сел. Хинк — тоже. Я заметил, как он незаметно — пальцем левой руки — отвёл крышку сумки, в которой лежали три зелья паралича и одно заморозки.

— Я Ларк. Я говорю от имени Веолдора.

— Я знаю, кто ты, — сказал я. — По рангу. Шестёрка — почти верх.

— Поэтому я говорю с тобой. Не пятёрка, не четвёрка. Я.

— Говори.

Ларк откинулся на спинку стула.

— Ты убил нашего наводчика. Конюшего. На тракте.

— Это был не я. Но — признаю. Отряд — мой.

— Хорошо, что признаёшь. Плохо, что убил. Наводчик — наше имущество. Дешёвое, но — имущество. Гильдия терпеть не может, когда её имущество убивают без спросу.

— Сколько? — спросил я. Я знал, что этим всё кончится.

Ларк поднял руку. Пять пальцев. Загнул один.

— Пятьдесят золотых. За наводчика. За беспокойство. За то, что мы не пришли к тебе домой с ножами, а позвали — поговорить.

— У меня нет пятидесяти золотых.

— У тебя есть кое-что другое. Ты — маг. Без лицензии. Ты зачаровывал светильники в Саронте. Амулеты на тракте. Гильдия магов за это штрафует на пятьдесят золотых. Веолдор — берёт дешевле. И — молчит.

— Сколько дешевле?

— Тридцать золотых. И — зачарование трёх амулетов для наших людей. Раз в седмицу. Без вопросов, без записей, без имён.

— Нет, — сказал я.

Ларк не шевельнулся.

— Нет — это слово. Но у нас, в Веолдоре, нет слова «нет». Есть слово «да». И есть — всё остальное.

Минутная пауза. Тяжёлый взгляд вора.

— Ты понимаешь, — сказал Ларк медленно, — что из этого зала живым ты выйдешь, только если согласишься?

— Я понимаю, — сказал я, — что из этого зала живым выйдет один из нас. И это будешь не ты.

Я активировал амулет — не тот, что на поясе, а тот, что прятался в рукаве, подвешенный на тонкой серебряной цепочке, почти невесомой, но холодящей запястье. Малый накопитель маны с зарядом ледяного ветра, собранный мной ещё в Саронте, в тесной мастерской над лавкой алхимика, где пахло селитрой и жжёным янтарём. Один удар. Мощный. Рассчитанный на то, чтобы разорвать плоть и дерево, но не оставить после себя ничего, кроме инея и тишины.

Хинк сработал одновременно со мной — без команды, без взгляда, как будто наши тени были связаны одной нитью. Три зелья паралича, три стеклянных шара, тяжёлых и мутных, как глаза мертвеца, полетели в трёх направлениях. Они разбились о доски пола — старые, скрипучие, пропитанные пивом и грязью, — и выпустили зелёный туман, густой, как болотная вода. Я успел поставить воздушную сферу вокруг нас с Хинком — тонкую, почти невидимую, но упругую, как мыльный пузырь, — и туман растёкся по её поверхности, шипя и сворачиваясь.

Ларк вскочил — быстро, для своих лет. Я успел заметить, как его правая рука метнулась к поясу — кинжал? жезл? — и не дал ему дотянуться. Ледяной ветер вырвался из амулета, прошёл через медную трубку, вшитую в подкладку мантии, и ударил в стул, на котором Ларк сидел мгновение назад. Стул разлетелся в щепки — белые, сухие, с острыми краями, — а Ларка отшвырнуло к стене. Он ударился тяжело, с хрустом, который я почувствовал зубами, и сполз на пол, оставляя на досках тёмный след.

Двое у двери бросились на нас — молодые, быстрые, с глазами, в которых не было страха, только жадность. Хинк ударил заморозкой. Один замёрз на полушаге — его лицо осталось перекошенным, а рука так и не дотянулась до меча. Второй успел увернуться, катнулся по полу, вскочил — и я бросил в него иглу паралича. Точное плетение, отработанное до автоматизма: три узла, поворот, высвобождение. Игла вошла ему в шею, и он замер, не дойдя до меня двух шагов, с открытым ртом и застывшим криком.

Из задней комнаты — из-за занавески, тяжёлой, пыльной, той самой, которую я не заметил, потому что она висела в тени и пахла плесенью, — высыпали ещё. Семеро. С мечами, с кинжалами, с одним арбалетом, старым, но ухоженным, с новой тетивой. Арбалетчик выстрелил — в меня, без колебаний, без предупреждения. Я поднял щит зеркального отражения — тот самый, что когда-то отразил шар молнии Торина, оставив на моей ладони тонкий шрам, который я до сих пор чувствовал в холодные ночи. Болт отразился, свистнул, ударил в стрелка. Арбалетчик упал, и его пальцы ещё сжимали разряженное оружие, когда он перестал дышать.

Лежащий у стены Ларк застонал. Я обернулся. Он поднимался — медленно, цепляясь за стену, оставляя на ней тёмные полосы, — и в его правой руке что-то было. Не кинжал. Маленький, чёрный, продолговатый, с насечками по бокам и тусклым камнем на конце. Жезл. Одноразовый. Дамерский. Я узнал по форме — такие лежали в сумке магини в древнем склепе.

— Ларк! Брось!

Он не бросил. Поднял жезл — и я увидел, как тот загорелся изнутри. Багровым, неровным светом, как уголь в кузнечном горне, как кровь, которая не хочет сворачиваться. Я успел поставить ещё один щит — двойной, с отражением и удержанием, — и активировать амулет средней заморозки. Хинк бросил последний шар заморозки, и тот разбился у ног Ларка, но не успел.

Жезл сработал.

Я увидел вспышку — багровую, как из жерла вулкана, — и услышал крик. Не Ларка. Ларк не кричал. Кричали трое из семи: их руки, те, что держали мечи, начали чернеть. Не от магии. От чего-то другого, чего я не знал и знать не хотел. Кожа слезала, как обгоревшая бумага, обнажая чёрные кости, и запах — сладкий, тошнотворный, как гниющее мясо, — ударил в нос даже через сферу.

Я ударил ледяным копьём. Не в Ларка — в жезл. Копьё вошло в него, как в масло, и жезл раскололся. Багровый свет погас. Ларк упал на колени, и его рука — та, что держала жезл, — была чёрной до локтя.

И тогда загорелась таверна.

Не знаю, от чего. Может, от жезла. Может, от свечи, что опрокинулась, когда Ларк рухнул. Может, от того, что зелье заморозки в смеси с китовым жиром и дёгтем дало не холод, а жар — я знал, что это возможно, но никогда не проверял. Пламя занялось сразу, в трёх местах: у стойки, где стояли бочки с пивом, у окна, где лежал арбалетчик, и у занавески, которая вспыхнула, как факел. Дерево было старое, просмолённое, сухое. Горело, как трут.

— Уходим! — крикнул Хинк, и его голос был первым звуком, который я услышал после криков.

Я схватил его за рукав — он был уже у двери — и мы выскочили наружу. За нами — двое из выживших воров. Они бежали не за нами — от огня. Один — с обгоревшей рукой.

Я обернулся на пороге. Ларк поднимался. В руке — больше не жезл, а кинжал. Лицо его впервые имело выражение. Выражение человека, который понял, что ошибся.

— Менлор! — крикнул он. И в его голосе — впервые — было что-то живое. — Мы это запомним!

— Запомните, — сказал я твёрдо. — Но в дальнейшем лучше оценивайте свои возможности.

Таверна горела. Пламя поднималось по стенам, как живое, — жадное, быстрое, безжалостное. Я видел, как рухнула крыша — медленно, как падает подкошенное дерево. Искры взлетели в небо — к двум солнцам, которых уже почти не было за крышами.

Мы уходили по набережной. Хинк — молча, вжав голову в плечи, как делал всегда, когда нервничал. Я — спокойно, шагом, не оборачиваясь. За нами — далеко — горело. Дым шёл к заливу. Крик — стихал.

— Орис, — сказал Хинк, когда мы отошли на квартал. — Ты знаешь, что мы сделали?

— Знаю.

— Они не простят.

— Знаю.

— Что будем делать?

Я остановился. Повернулся к нему. Хинк маленький, серокожий, с глазами, в которых стояли слёзы — не от страха, от жалости; он был таким, жалостливым, этот гоблин-алхимик, который умел резать горло волку и не мог смотреть, как горит таверна с подонками внутри.

— Хинк. Мы будем делать то, что делали. Завтра — экзамен. А после — Тэмриль. К морю. К дяде Йону. К домену. А Веолдор... Веолдор — это дорога. Дорога всегда кого-нибудь да преследует.

Хинк вытер глаза. Кивнул. Мы пошли дальше.

На следующее утро — утро седьмого дня, день пересдачи — я встал до обоих солнц. Маленькое оранжевое ещё не встало, большое жёлтое — ещё не выползло. Я оделся. Достал из магической сумки парадную мантию — тёмно-синюю, с серебряной вышивкой. Не надел. Сложил в холщовый мешок. Парадная — потом. Сейчас — дорога.

Академия стояла на холме. Двести двадцать ступеней из тёсаного песчаника, истёртых посередине тысячью ног. На сто семьдесят четвёртой — остановился, посмотрел назад. Хейрон лежал внизу, как раскрытая ладонь: розовый камень стен, медные крыши, синяя лента залива. Где-то там, на восточной гавани — чёрное пятно сгоревшей таверны.

Экзаменационный зал — на втором этаже, в восточном крыле. Зал — длинный, с высоким потолком, с окнами на залив. У дальней стены — стол экзаменатора: гроссбух, песочные часы, колокольчик с серебряным язычком. За столом сидел магистр Гредли.

Я узнал его он казался мне не стариком, а усталым. Седые виски, мешки под глазами. Но глаза — те же. Серые, внимательные, чуть ироничные. Глаза учителя, который видел сотни учеников.

— Менлор, — сказал он. Не спрашивая. Констатируя.

— Магистр, — я склонил голову. — Я — на зкзамен.

— Знаю. Садись.

Я сел на скамью у двери. Гредли листал гроссбух. В зале было тихо — так тихо, что было слышно, как сыпется белый песок в песочных часах, как за окном кричит чайка. Тишина экзаменационного зала — особая тишина. Она не успокаивает. Она режет.

— Ты ведь помнишь, Менлор, — сказал он, не отрываясь от гроссбуха, — почему ты здесь.

— Помню.

— Град обрушился на оранжерею. Хейронские грибы исчезли за четыре минуты — будто их и не было.

— Это произошло, — сказал я мрачно, опустив взгляд. — И это моя вина. Но теперь я здесь. И на этот раз здесь нет оранжереи.

Гредли поднял глаза. Посмотрел на меня — долго, как смотрят на человека, которого помнят ребёнком и не могут привыкнуть, что он вырос.

— Хм. Ты изменился.

— Да. Изменился.

— Это хорошо или плохо — посмотрим. Поднимайся. Экзамен — простая форма. Покажи мне три заклинания. Из разных школ. По выбору. Я смотрю на стабильность плетения, на расход маны, на чистоту выхода. Если хоть одно рассыплется — ты провалил. Если все три пройдут — ты сдал.

— Три? — я поднял бровь. — Когда я уходил — было два.

— Когда ты уходил — ты был учеником пятого круга. Сейчас ты — пересдающий. И я хочу увидеть, что ты вынес из своей дороги. Не то, что тебе говорили. А то, что ты сам.

Я встал. Подошёл к центру зала.

Первое заклинание — ледяное копьё. Я выбрал его не случайно: Лисса два дня не могла его достать. Я сплёл его медленно, по всем правилам. Пять колец, восемь нитей, замыкающий узор. Копьё сформировалось в правой руке — длинное, прозрачное, с холодным синим свечением. Я не бросил. Держал — секунду, две, три. Потом — развеял.

Гредли молчал. Я видел — он заметил, что я держал. Это было не по учебнику. По учебнику — сформировал, бросил, забыл. Я — держал. Потому что мог.

Второе заклинание — малое исцеление. Я порезал себе палец — коротким движением, ножом из рукава. Кровь — капля, две. Я положил руку поверх раны. Прошёл белым плетением — мягко, как учил учебник древних, а не гильдия. Гильдия учит: «Цель — закрыть рану». Древний учебник: «Цель — восстановить ткань». Я восстанавливал. Несколько секунд — пальца не было видно. Когда открыл не было даже шрама.

Гредли встал. Я видел — он не верил своим глазам. Малое исцеление по древней методике — вещь, о которой знали. О которой говорили. Которую — не учили.

— Ты... — начал он.

— Не сейчас, магистр. Третье.

Третье заклинание — призыв Серебристого Волка.

Я сплёл. Между ладонями вспыхнул серебристый свет. Из него шагнул волк — крупнее обычного в полтора раза, шерсть отливала металлом, глаза — два холодных белых огня. Он сел у моей ноги.

Гредли молчал. Долго.

— Ты, — сказал он наконец, — много чего принёс с дороги.

— Я принёс то, что мог.

— Это — не из программы.

— Я знаю.

— Я не должен это принимать.

— Я знаю.

Гредли сел. Взял перо. Расписался в гроссбухе — длинно, с нажимом. Поднял глаза.

— Ты сдал, Менлор. С отличием. С правом на титул шевалье. Диплом — в канцелярии завтра утром. Лицензия — пятнадцать золотых, отдельно.

Я склонил голову.

— Магистр.

— Не благодари. Это твоя заслуга. И твоя ответственность. С этого момента ты — маг. Не ученик. Не пересдающий. Маг. С дипломом, с лицензией, с правом зачаровывать, учить, убивать — если попросят. И без права на оправдания. Понял?

— Понял.

— Иди.

Я шёл к двери. У двери — обернулся.

— Магистр.

— Что.

— Лэра Векас. Её оранжерея. Я хотел бы зайти. Извиниться. Не сейчас. Когда-нибудь.

Гредли посмотрел на меня — долго. Потом впервые за всю встречу улыбнулся. Усталой, стариковской, но — улыбкой.

— Она не примет, Менлор. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Но — зайди. Она оценит, что ты пришёл. И — выгонит тебя. Но — оценит.

Я кивнул. Вышел. Солнце — большое жёлтое — висело над заливом. Я стоял на лестнице и думал: вот и всё. Сотня — отдана. Гредли расписался. Диплом — завтра. Лицензия — через седмицу. Я — маг. Не ученик. Маг.

Вечером того же дня я заперся у себя в комнате. На ключ, на засов, на охранный контур, который сам же и поставил. Хинк и Лисса ушли вниз — Хинк возился с зельем, Лисса прокачивала заклинание Ледяное копьё во дворе, под присмотром Рена, который встал у окна кузницы так, чтобы видеть двор. Они знали, что мне нужно побыть одному. Они не спрашивали.

Я достал книгу. Ту, другую. «Некромантия» и положил её на стол.

И сегодня я сдал экзамен. Я — маг. С правом. С лицензией. С дипломом. Я — больше не тот мальчишка, который обрушил град на оранжерею. Я — тот, кто может позволить себе знать. Или — нет.

Я открыл книгу.

Первая страница — белая. Пустая. Только в углу — крошечная руна. Я провёл по ней пальцем. Руна вспыхнула — зелёным, холодным — и погасла. Я понял: это — печать. Книга открылась только тому, кто уже имел дело с магией смерти. Хотя бы — однажды убивал магией. Я — имел. Я убивал. Три наёмника на тракте. Торин — отражённым шаром молнии. Волк у гробницы. Я — имел право.

Вторая страница — не оглавление. Шесть разделов, без нумерации, без заголовков. Каждый раздел — обозначен руной. Шесть рун. Шесть направлений.

Первое направление — «Призыв». Руна — три пересекающихся круга, замкнутых в треугольнике. Призыв духов. Не мёртвых тел — духов. Тех, кто остался. Тех, кто застрял между мирами, потому что не закончил, потому что не простил. Дамерские маги умели их звать. Не подчинять — звать. И — разговаривать. Цена — мана. И — что-то ещё. Книга не говорила что. Я понял: это цена, о которой не пишут.

Второе направление — «Подчинение». Руна — крест с загнутыми концами, похожий на знак древних на дамерских блоках. Подчинение нежити. Скелетов, упырей, личей — если хватит силы. Это была та школа, за которую убивали.

Третье — «Чёрное исцеление». Руна — змея, кусающая свой хвост, с двумя точками по бокам. Тот же знак, что на перстне магини. Чёрное исцеление — берёт жизнь у одного, чтобы дать её другому. Не равноценный обмен — всегда неравный. Дамерские целители перекачивали жизнь — из врага в друга, из старого в молодого. Это было страшно. И — соблазнительно.

Я не дал себе закончить мысль.

Четвёртое — «Поднять нежить». Руна — рука, из которой выходят пять линий, и каждая заканчивается кружком. Анимация мёртвой материи. Поднять скелет. Поднять зомби. Заставить двигаться то, что когда-то было живым. Цена — мана. Много маны. И — руны, которые рисуются на самой мёртвой материи: на костях, на коже, на дереве гроба. Я видел эти руны в гробнице, на саркофаге магини. Тогда не знал, что они значат. Теперь — знал.

Пятое — «Связь». Руна — две параллельные волнистые линии, замкнутые в круг. Связь с миром мёртвых. Не призыв — связь. Маг открывал канал между собой и тем, что лежало за гранью. Через канал можно было говорить, видеть, узнать. Это было самое опасное. Не самое сильное — самое опасное. Потому что канал работал в обе стороны. Что-то могло прийти по нему назад.

Шестое — «Раздел». Руна — вертикальная черта, перечёркнутая горизонтальной, с двумя точками по бокам. Раздел — души и тела. В момент смерти. Или — до. Я не дочитал. Я закрыл страницу. Я не хотел дочитывать.

Но я уже знал — главное. Не заклинания. Не руны. Главное — что такое некромантия. Это не магия смерти. Это магия границы. Магия того, что лежит между. Между жизнью и смертью, между светом и тьмой, между «ещё» и «уже». Дамерские маги умели ходить по этой границе. Умели стоять на ней. Умели заглядывать по обе стороны.

Я закрыл книгу. Обернул холстиной. Завязал шнурок. Положил в магическую сумку.

За окном — большая луна Хейрона, серебристая, как старая монета. Маленькая — уже встала. Два светила — как два глаза, как два судьи, как два свидетеля. Я стоял у окна и думал.

Я — маг. С дипломом. С лицензией.

Дорога к морю продолжалась. Но теперь я знал: у каждого выбора есть цена. У каждого знания — есть граница. У каждой силы — есть обратная сторона.

Глава 22

Я лёг. Не спал. Смотрел в потолок, на котором жук полз по трещине — медленно, упорно, как ползут все, у кого нет другого пути.

Завтра — диплом. Через седмицу — лицензия. Через месяц — Тэмриль, дядя Йон, дом у моря. Мечта. Почти — в руках. И — книга в сумке, которая могла всё это отнять.

Я выбрал — оставить книгу. Пока — оставить. Не открывать. Не учить. Знать, что она есть. И — ждать. Ждать, пока не пойму — зачем она мне. Или — пока она сама не скажет.

Книги — говорят. Я это знал. Особенно те, которые нельзя читать.

Я закрыл глаза. Уснул. Во сне — два солнца: маленькое, оранжевое, садилось в море. Большое, жёлтое — поднималось из-за холма. И между ними — я. На границе. Между светом и светом. Между тем, кем я был, и тем, кем стану.

Утро дня диплома я встретил уже не у окна, а во дворе. Рен ковал. Лисса, на холодке под навесом, перебирала травы, сушила пучки на зиму, хотя до зимы было далеко. Хинк возился у алхимического столика, перегоняя что-то кислое и синее. Два солнца ещё не встали. Я стоял у колодца и умывался холодной водой и думал: сегодня я получу диплом.

В Академию я шёл не один. Со мной шёл Хинк. Не потому что мне нужна была охрана, а потому что Хинк хотел видеть, как «его маг» получит лицензию. Он говорил это без иронии. Он вообще редко иронизировал, когда дело касалось таких вещей.

Канцелярия встретила меня тем же камином, тем же канцеляристом, тем же гроссбухом. Только очередь была короче: двое, и оба не пересдающие, а за лицензией. Один — пожилой артефактор из провинции, второй — молодая девушка-целительница, которая нервно теребила рукав зелёной мантии. Я встал третьим.

— Менлор, — сказал канцелярист, когда подошла моя очередь. — Диплом и лицензия. Магистр Гредли подписал. Пятнадцать золотых за лицензию.

Я отсчитал. Пятнадцать золотых легли на стол, тяжёлые, гномьей чеканки. Канцелярист привычно пересчитал, убрал в ящик, достал оттуда свиток, тугой, с серебряной печатью на сургуче, и медную пластину размером с ладонь, с выгравированным именем, дубликат убрал в стол. Пластина — это лицензия. Без неё маг не маг. С ней — шевалье, член гильдии, с правом на зачарование, на суд магов, а не светский.

— Распишитесь в реестре лицензиатов. Том XXIV, страница сорок первая.

Я расписался. Орис Менлор. Шевалье. Стихия. Пятый круг, теперь уже не ученический, а магический.

— Сдаёте лицензионную клятву? — спросил канцелярист.

— Сдаю.

— Повторяйте.

Я повторил. Клятва была короткой и жёсткой: не использовать магию во вред гильдии, не передавать знания некромантии, не поднимать мёртвых, не нарушать устав. Я повторял, и каждое слово отдавалось во мне тяжестью, потому что книга лежала в сумке за спиной, и книга эта нарушала каждый пункт клятвы, который я произносил. Я клялся, и клялся ложью. Я знал это. Гильдия не знала. Пока.

— Принято, — сказал канцелярист и ударил печатью. Серебряный оттиск лёг на свиток диплома, чёткий, с руной гильдии.

Я вышел. Хинк ждал у лестницы, маленький, с глазами, в которых стояли слёзы. Не от жалости, от гордости. Он не говорил. Он протянул мне флягу — северное пиво, то самое, из фляги Конана.

— Маг, — сказал он.

— Маг, — подтвердил я и отпил.

Мы спускались по лестнице. Двести двадцать ступеней. Я считал, теперь уже не от нервов, а от привычки. На сто семьдесят четвёртой остановился, Хейрон лежал внизу. Я стоял, маг, с дипломом в сумке, с медной пластиной лицензии за пазухой. Двадцать лет. Маг. Шевалье. И книга в сумке, которая могла всё это отнять.

Вторую стычку с Веолдором мы ждали. Не знали когда, не знали где, но ждали. После «Одноглазого гоблина» минуло четыре дня. Таверна догорела. Ларк, по слухам, выжил: вытащили из огня, обгоревшего, но живого. Это было плохо. Мёртвые не помнят. Живые не забывают.

Они пришли на пятую ночь.

Я спал чутко, как спят все, кто ждёт. Проснулся от звука. Не крика, не шагов, а от звука, которого не должно было быть. Охранный контур, который я поставил на дверь, тихо звенел, как звенит струна, которую задели пером, а не пальцем. Кто-то пробовал контур магически. Не ломал, а пробовал.

Я сел на кровати. Достал из-под подушки меч — полуторный, гномьей работы, тот который я нашёл в склепе, из серого звёздного металла, с постоянным огненным уроном. Достал из сумки три амулета: щит, заморозку, ледяное копьё. Положил рядом. Ждал.

Контур лопнул тихо, с шелестом, как рвётся шёлк. В комнату шагнул первый. Я не дал ему шагнуть второму. Ледяное копьё, точное, без замаха, вошло в горло. Тело упало без звука. Я перекатился с кровати в сторону, за стену, где стоял сундук. Второй вор, тот, что был за первым, прыгнул в дверной проём с кинжалом. Я ударил его малой заморозкой: не насмерть, только чтобы замедлил. Он замер на полушаге, руки одеревенели. Я подошёл и ударил эфесом по виску. Он упал.

Снизу шум. Рен уже не спал. Я слышал два удара молота о что-то твёрдое. Не о наковальню. О кость. Рен не кричал. Рен работал.

Лиссу я не слышал. Это значило, что она работает тихо. По-орочьи. Слабый треск — огненный шар, малый, размером с яблоко, и сдавленный крик во дворе.

Хинка я слышал. Тихое бульканье — зелье паралича, разбитое о пол. И голос, суетливый, быстрый: «Орис, их шестеро!»

Я сбежал по лестнице. Внизу трое. Одного — Рен уложил молотом, второго — Лисса сожгла огненным шаром, третий — замёрзший, от зелья Хинка. На полу тела. Не все мёртвые, есть парализованные, оглушённые. Но все внизу.

— Я наверх! — крикнул я. — где-то ещё один!

Я поднялся. В моей комнате тот, которого я ударил эфесом, поднялся. В руке кинжал. Я ударил его ледяным копьём в плечо, не в горло. Он упал.На втором этаже никого не нашёл.

Последний, шестой, был во дворе. Лисса держала его одной рукой за волосы, другой с огненным шаром в ладони, готовым бросить. Он не двигался. Он понимал.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — сказала Лисса.

— Хорошо. Заведём в дом.

Мы завели. Связали. Рен молча, как связывают всё: надёжно, без лишних узлов. Хинк суетливо, но крепко. Лисса по-орочьи, тонкой верёвкой за запястья и лодыжки, так, что не пошевелишься без боли.

— Сколько? — спросил я.

— Шестеро, — сказал Хинк. — Один мёртвый, твой, горло. Один у Рена, молотом. Один мой, замёрзший насмерть. Трое живые.

— Где Ларк?

Связанный, тот, которого держала Лисса, поднял голову.

— Ларк не пришёл. Ларк не ходит на дело.

— Кто пришёл? Зачем?

— За тобой. Ларк сказал: маг без лицензии, лёгкая добыча. Ларк не знал, что ты сдал экзамен. Ларк не знал, что у тебя амулеты. Ларк ошибся.

— Ларк ошибался часто?

— В последний раз — сегодня.

Я посмотрел на него. Молодой, лет двадцать пять. Татуировка на шее — кошель-мешочек с монетой «3». Тройка. Средний ранг. Не исполнитель, командир малой группы. Ценный.

— Как тебя зовут?

— Крот.

— Крот. Хорошее имя для вора. Под землёй живёшь?

— В стоках. Под Восточной гаванью. Там штаб.

— Сколько в штабе?

— Десять. Плюс Ларк. Плюс Двойка, наш казначей. Плюс четвёрка и тройка, бойцы.

— А единицы?

— Единицы на улице. Наводчики. Шесть человек.

— Итого двадцать.

— Двадцать один. С Ларком.

— Ларк не считается, — сказал я.

Я думал. Двадцать человек. Из них верхушка: Ларк (шестёрка), казначей Двойка, две тройки, четыре четвёрки. Если снять верхушку, гильдия развалится. Единицы, расходный материал, разбегутся. Пятёрки, бойцы, уйдут к другой гильдии или в другой город.

— Крот. Ты поведёшь меня в штаб.

— Не поведу. Ларк меня убьёт.

— Ларк тебя не убьёт. Ларк будет мёртв.

Крот посмотрел на меня. Я видел, как у него в голове прокручиваются варианты. Бежать? Некуда, связан. Соврать? Я узнаю, у меня истинное зрение, я увижу ложь по ауре. Согласиться? Остаться живым. Может быть.

— А если я поведу, ты меня отпустишь?

— Если поведёшь честно, отпущу. Если нет, заморожу. Не насмерть. Так, чтобы жил. Но без рук. Без рук вор не вор. Вор нищий.

Я сказал это ровно. Крот побледнел. Он понял, что я не блефую. Я не блефовал. Я умел калечить магией.

— Поведу, — сказал Крот.

В штаб мы шли втроём: я, Хинк и Крот. Рен и Лисса остались дома, охранять пленных. Крот шёл впереди, связанный за спиной, на длинной верёвке, которую я держал в левой руке. В правой амулет ледяного копья. Заряженный. Готовый.

Штаб Веолдора в стоках. Вход через канализационный люк за рыбной лавкой на Восточной гавани. Мы спустились. Пахло так, как пахнет в стоках: гниющей рыбой, застарелой мочой, сыростью и ещё чем-то сладковатым, что я узнал: кровью. Старой, въевшейся в камень.

Крот вёл. Туннель низкий, облицованный тёмным кирпичом, с факелами через каждые двадцать шагов. Факелы магические, не коптящие. Веолдор не бедствовал.

Через сто шагов — зал. Подземный, с низким потолком, с длинным столом посередине. За столом восемь. Ларк во главе, с забинтованной головой и обожжённой правой рукой. Двойка, казначей, толстый, с кошель-мешочком на шее. Две тройки, бойцы, молодые, с мечами. Четыре четвёрки, опытные, с кинжалами и арбалетом.

Мы вошли тихо. Я шёл первым, Хинк за мной, Крот на верёвке.

Ларк поднял голову. Увидел меня. Лицо его впервые имело выражение. Не страх. Удивление. Он не ожидал. Он думал, что его люди справятся. Его люди не справились.

— Менлор, — сказал он. Голос был ровный. — Ты пришёл сам.

— Я пришёл. Крот провёл.

— Крот предатель.

— Крот прагматик. Крот предпочёл жить с руками, чем умереть без них. Я бы тоже предпочёл.

Ларк не улыбнулся.

— Чего ты хочешь?

— Тебя. И всех, кто за этим столом.

— Это самоубийство.

— Это переговоры с позиции силы. Я маг. С лицензией. Шевалье. За мной гильдия магов. Убьёте меня, гильдия пришлёт другого. Убьёте другого, гильдия пришлёт отряд. А отряд — это не шестеро с кинжалами. Отряд — это двадцать магов с боевыми жезлами.

Я блефовал. Частично. Гильдия магов не стала бы мстить за одного шевалье. Но Ларк этого не знал. Ларк знал своё: ножи, кинжалы, тёмные переулки. Гильдия магов для него была силой, с которой не спорят.

— Чего ты хочешь? — повторил Ларк.

— Чтобы Веолдор, Хейронское отделение, больше не охотилось за мной. За моим отрядом. За моим домом.

— Это много.

— Это в самый раз. В обмен вы живёте. Все, кто за этим столом. Включая тебя.

— И?

— И Крот становится новым главой отделения.

Ларк усмехнулся наконец.

— Крот тройка. Крот не потянет.

— Крот потянет. Если ты уйдёшь.

— А если я не уйду?

Я активировал амулет. Не малый, средний, тот, что заряжен ледяным ветром через медную трубку. Удар широкий, конусом. Ларк не успел. Никто не успел. Ледяной ветер вырвался из амулета, прошёл через дамерскую трубку и ударил по столу. Стол треснул. Лёд покрыл его толстым, белым, непрозрачным слоем. Ларк замёрз по пояс. Двойка по грудь. Две тройки по плечи. Четыре четвёрки кто по грудь, кто по горло. Никто не умер. Все замерли.

Я подошёл к Ларку. Наклонился. Посмотрел в его глаза, серые, без выражения. Теперь с выражением. Страх. Не физический, звериный. Страх перед тем, чего он не понимал.

— Ларк. Ты шестёрка. Шестёрка почти верх. Но «почти» не «верх». Над шестёркой совет. Над советом мастер. Мастер не в Хейроне. Мастер в отъезде. Мастер узнает, что хейронское отделение потеряло верхушку. Мастер пришлёт нового шестёрку. Новый шестёрка начнёт с чистого листа. А мне не нужен новый шестёрка. Мне нужен Крот.

Ларк не ответил. Не мог. Лёд держал челюсть.

Я обошёл стол. Подошёл к каждому, к Двойке, к тройкам, к четвёркам. К каждому прикоснулся амулетом паралича. Не смертельно. Паралич на три минуты. Три минуты — это много. Этого достаточно.

Один за другим замолкали. Один за другим глаза закатывались. Один за другим тела обмякали. Лёд держал. Лёд не давал упасть.

Крот смотрел. Крот стоял у стены, связанный, на верёвке, и смотрел. Я обернулся к нему.

— Развяжи его, — сказал я Хинку.

Хинк развязал. Крот потёр запястья. Посмотрел на меня. На замёрзший стол. На тела.

— Ты их убил?

— Паралич. Три минуты. Потом сердце остановится. Если я не дам противоядие.

— У тебя есть противоядие?

— У Хинка есть.

Хинк, тот самый Хинк, жалостливый гоблин-алхимик, который не мог смотреть, как горит таверна с людьми, кивнул. У него было противоядие. Он носил его всегда на случай, если его собственное зелье паралича попадёт не в того.

— Крот. Слушай. Сейчас умрут Ларк, и вся верхушка хейронского Веолдора. Через три минуты. Если я не прикажу Хинку дать противоядие.

— Зачем?

— Затем, что ты новый глава. Ты шестёрка. С сегодняшнего дня. Ты будешь управлять гильдией. Подо мной.

Крот молчал. Я видел: он считал. Воры всегда считают. Жизнь деньги. Смерть убыток. Моя смерть большой убыток. Его жизнь большая прибыль.

— А если я откажусь?

— Умрешь первым. А они — следом за тобой.

— А если соглашусь?

— Будешь жить. Будешь управлять. И раз в неделю — приходить ко мне. С отчетом. Слушать и делать. Как сказал один мудрец: «Не можешь победить — возглавь». Бороться с вами бесполезно — вы всё равно расплодитесь. А так — будете под управлением.

Крот посмотрел на Ларка, тот замёрзший, парализованный, не мог моргнуть. Но глаза его жили. И в глазах его было то, чего Крот никогда не видел у Ларка. Страх. Ларк боялся. Ларк боялся мага.

— Согласен, — сказал Крот.

— Хорошо. Хинк, противоядие. Только Кроту.

Хинк подошёл к Кроту. Дал флакон. Крот выпил. Подождал. Ничего не произошло: противоядие было для паралича, а Крот не был парализован. Это был символ. Крот теперь мой.

Я подошёл к Ларку. Наклонился.

— Ларк. Ты шестёрка. Был. Сейчас труп. Через минуту.

Глаза Ларка, серые, без выражения, теперь с выражением. Не страх. Злоба. Чистая, холодная, как лёд, который его держал.

Я не дал ему умереть злобным. Я не был жестоким. Я был расчётливым. Я положил руку ему на лоб. Сплёл не заклинание, не плетение. Сплёл нить. Тонкую, серую, как паутина. Между его разумом и моим.

Это было из книги. Из «Некромантии». Не первое направление, «Призыв». Не второе, «Подчинение нежити». Это было пятое. «Связь». Но не с миром мёртвых. С живым. Я ещё не знал, что это можно с живым. Книга не говорила. Книга не всё говорила.

Нить вошла. Ларк дрогнул. Его глаза, серые, злобные, вдруг стали пустыми. Не мёртвыми, пустыми. Как будто из них вынули то, что делало их Ларком. Я почувствовал связь. Тонкую, как паутина, как нить паука. Я чувствовал его: его страх, его злобу. Я чувствовал его.

Вот улучшенный вариант, близкий к исходному тексту, с усиленной динамикой и акцентом на психологию манипуляции:

И я отпустил нить.

Ларк не упал. Ларк стоял. Ларк смотрел на меня. Но не как человек — как вещь. Как собака, застывшая в ожидании команды.

— Ларк, — сказал я. — Сядь.

Ларк сел.

— Ларк, — сказал я. — Молчи.

Ларк замолчал.

— Ларк, — сказал я. — Умри.

Ларк не умер. Я и не хотел этого. Мне нужно было проверить, сработает ли. Сработало. Ларк напрягся, словно от удара, и обмяк. Команда «умри» была лишь проверкой. Я не позволил ей сработать до конца.

Я стоял и думал. Только что я подчинил живого. Не мёртвого — живого. Книга не учила этому. Книга учила подчинять нежить. А я подчинил живого. Это было ново. Это было моё. И это было страшно.

Крот смотрел. Крот, бледный как полотно, смотрел. Крот видел. Крот понял. Крот теперь мой. Не потому, что согласился. Потому что увидел. И испугался. По-настоящему.

— Крот, — сказал я. — Ты понял?

— Понял, — сказал Крот. Голос его дрожал.

— Хорошо. Раз в седмицу отчёт. Доля двадцать процентов от дохода отделения. Мне лично. Если попытаешься сбежать, найду. Если попытаешься предать, найду. Если попытаешься умереть, не дам.

Крот кивнул. Крот больше не дрожал. Крот замер. Как Ларк. Как собака, которая ждёт команды.

Я обернулся к остальным, к Двойке, к тройкам, к четвёркам. Все парализованные. Все через минуту мёртвые.

— Хинк, — сказал я. — уходим.

Хинк посмотрел на меня. Я видел: он не хотел. Хинк жалостливый. Хинк не любил смерть. Но Хинк понимал. Хинк кивнул.

Мы вышли. За нами в зале тишина.

Крот шёл, между нами. Молча. Не дрожал. Не просил. Шёл, как идёт человек, который понял, что его жизнь больше не его. Что его жизнь моя. И что это навсегда.

Я не жалел. Я не радовался. Я считал. Двадцать человек в отделении. Минус семь, верхушка. Минус три, те, что погибли у нас дома. Минус один, Ларк, которого я подчинил? Нет. Ларк был мёртв уже тогда, когда я положил руку ему на лоб. Ларк умер, когда согласился на встречу со мной в «Одноглазом гоблине», когда он решил покрасоваться перед ворами и решил наказать меня. Осталось девять. Плюс Крот. Десять. Десять воров под моим контролем. Маленькая армия. Маленькая, но моя.

Назад мы шли молча. Крот, между нами, как пленник, как союзник, как — я не знал что. Хинк суетливо, оглядываясь. Я ровно, шагом, не оборачиваясь. В кармане мантии медная пластина лицензии. За спиной магическая сумка с книгой, которая, как я теперь знал, учила не только тому, что в ней написано.

У дома нас ждали. Рен у двери, с молотом. Лисса на крыльце, с огненным шаром в ладони, маленьким, готовым. Увидели нас и расслабились. Не полностью, но расслабились.

— Все? — спросил Рен.

— Все.

— Хорошо.

Рен развернулся и ушёл в кузницу. Молот стучал. Рен не спрашивал. Рен знал. Рен всегда знал, когда не нужно спрашивать.

Глава 23

Утро выдалось серым, пропитанным влажной хейронской хмарью, и два солнца так и не соизволили разорвать этот плотный, как мокрое сукно, полог. Я сидел на скрипучих ступенях крыльца, вдыхал горький табачный дым и чувствовал, как ночная сырость выползает из щелей старого дерева, смешиваясь с запахом остывшей золы из кузницы. Ночь, оставшаяся позади, была длинной, словно растянутой на дыбе, грязной, как сточная канава в Нижнем городе, и абсолютно необходимой. Теперь наступило утро, а вместе с ним — время решений, которые не терпят промедления.

Хинк бесшумно вышел из дома, как и подобает гоблину, чья жизнь зависит от умения не привлекать внимания, и уселся рядом на ступеньку, подобрав под себя короткие ноги. Он долго молчал, глядя на редкие капли конденсата, срывающиеся с черепицы, и нарушил тишину, только когда ветер донес далекий звон храмового колокола.

— Орис, — его голос был хриплым, будто он наглотался угольной пыли. — Ты не жалеешь?

— Нет, — ответил я, не поворачивая головы, потому что жалость — это роскошь для тех, кто может позволить себе проиграть, а я не мог.

— Восемь, — напомнил Хинк, и в его глазах, желтых, как старая кость, мелькнула тень.

— Восемь, — согласился я, гася окурок о перила. — И еще трое у дома. И будут еще, если пойдут дальше. Я защищаю своих. Жалеют те, у кого есть запасная жизнь, у меня ее нет.

Хинк кивнул, и этот жест был красноречивее любых клятв. Он не судил. Он просто шел рядом, потому что так было правильно.

Гонец прибыл, когда серый рассвет начал набирать силу, превращаясь в мутное подобие дня. Это был не маг в расшитых звездами одеждах, а наемник — жилистый парень в потертой кожаной куртке, на предплечье которого красовалась татуировка: скрещенные мечи, символ гильдии, что обещала заказ, если я сдам экзамен. Я сдал, и они помнили.

— Шевалье Менлор, — начал он без предисловий, и голос его звучал так, будто он глотал песок. — Капитан Рорк передает: заказ на зачарование пяти клинков для отряда «Серые Волки». Огненный урон, постоянный эффект. По пятнадцать золотых за клинок, итого семьдесят пять. Срок — две седмицы. Материал их, оплата по готовности. Принимаете?

— Принимаю. — Я смотрел на его татуировку, на то, как она натягивается при движении. — Передай капитану Рорку, что будет готово в срок.

Парень кивнул и растворился в утреннем тумане, а я остался сидеть, чувствуя тяжесть семидесяти пяти золотых, которые пока существовали лишь как обещание. Гильдия наемников платила щедро и вовремя, они ценили магов, потому что маги редко шли к ним работать. С наемниками можно было иметь дело, это был простой, честный обмен: они не лгали, они платили, и они не пытались убить тебя ночью, в отличие от некоторых гильдий, чьи названия я предпочитал не поминать всуе.

Вечером пришла Лисса, и я сразу заметил, как изменилась ее походка — она стала легче, будто с плеч орчанки свалился мешок с камнями. Она устроилась поваром в таверну «Серебряный Коготь», что в двух кварталах отсюда, и старый Хельм, хозяин, человек с лицом, похожим на печеное яблоко, взял ее на пробу. Лисса сварила рагу так, как умеют только орчанки: остро, сытно, с травами, секрет которых она унесет в могилу. Хельм попробовал, пожевал беззубым ртом, молча кивнул и выдал ей фартук. Через седмицу таверна ломилась от посетителей, а вечером выстраивалась очередь, и все ради ее рагу, которое, по слухам, лечило не только голод, но и тоску.

Она вошла в дом, уставшая, но светлая, и этот свет был не от усталости, а от чего-то другого, глубокого и теплого.

— Как Рен? — спросил я, и Лисса замерла, а на ее скулах проступил темный румянец, который у орчанок заменяет краску стыда или смущения.

— Хорошо. Ковка. Заказы. Для «Серебряного когтя» делает вилки и ножи, Хельм доволен, — она говорила быстро, сбивчиво, и я понял все без слов.

— Ты остаешься? — спросил я, хотя это был не вопрос, а констатация того, что я уже видел в ее глазах.

— Остаюсь, — ответила она, и в этом слове было столько решимости, что оно прозвучало как клятва.

Я ждал этого. Я видел, как она смотрит на Рена, как Рен не смотрит на нее, и это «не смотрит» было красноречивее любых взглядов. Рен смотрел не на то, чего хотел, а на то, что имел: долг, кузницу, заказы. Лисса хотела, чтобы он посмотрел на нее, и теперь была готова ждать столько, сколько потребуется.

— Я не против, — сказал я, и это была правда. — Рен — мой брат. Он тяжелый, как гномья сталь, он молчит, когда ему больно, и уходит в кузницу, чтобы не наговорить лишнего. Он не скажет, что любит, он покажет это молча: тем, что будет ковать для тебя, тем, что будет защищать, тем, что не отпустит. Если ты останешься, то навсегда.

Лисса кивнула. Она была из клана Серого Волка, где мужчины тоже молчали, тоже держали слово и не отпускали своих, и она понимала правила этой игры. Она была своей.

— Я остаюсь с Реном в этом доме, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли сомнения. — А ты уходишь?

— Ухожу. — Я поднялся, чувствуя, как хрустят колени. — К морю, к Тамрилю, к дяде Йону. Это мой путь.

Лисса кивнула, и в ее глазах мелькнуло едва заметное облегчение. Она не хотела, чтобы я уходил, но и не хотела, чтобы я оставался, потому что мое присутствие было стеной между ней и Реном, стеной, которую она не могла разрушить. Я уходил, они оставались, и так было лучше, так было правильнее.

Продавал и оформлял бумаги гном по имени Бруни, сын владельца дома совсем не похожий на папашу. Это был рыжий толстый гном с бородой, заплетенной в три косички, на каждой из которых висело медное кольцо, и торговался он так, как дышат горы — долго, основательно и с полной отдачей. Гномы торгуются всегда, это не просто привычка, это закон, и не поторговаться с гномом — значит нанести ему смертельное оскорбление.

Он пришел утром, с купчей, с двумя свидетелями — соседями-купцами, с ослом, навьюченным корзинами, и сел за стол, положив перед собой пергамент с печатями.

— Восемьсот, — сказал он, и его глаза, маленькие и блестящие, как угольки, уставились на меня с вызовом.

— Четыреста, — ответил я, и гном поперхнулся, закашлялся, и его борода встала дыбом, как у рассерженного кота.

— Восемьсот?! За что?! — спросил я — Камень старый, крыша течет, подвал сырой, колодец мелкий, кузня прокопченная! Четыреста, и то много!

— Камень крепкий, два этажа, подвал есть, колодец есть, кузня есть, двор есть, — он перечислял медленно, смакуя каждое слово — Восемьсот — справедливая цена.

— Четыреста, это справедливая цена — не поддавался я.

Гном засопел, побагровел, ударил кулаком по столу, и посуда жалобно звякнула.

— Справедливо?! Ты маг, а не купец! Маги не торгуются, маги зачаровывают и берут свое! Семьсот, и бочка эля из моего подвала, старого, гномьего, двадцать лет выдержки!

— Четыреста пятьдесят, и бочка эля. — Я не собирался уступать так легко.

— Шестьсот, и бочка, и мешок угля, кузнечного, гномьего, лучшего в Хейроне!

— Шестьсот, и бочка, и уголь, и купчая сегодня, сейчас, без задержек.

Я промолчал.

Гном посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде читалась вся его жизнь, полная подсчетов и торгов. Шестьсот было хорошо, это было больше, чем он хотел дать, но меньше, чем я просил, это был компромисс, а гномы любят компромисс, потому что компромисс — это когда оба недовольны, но оба согласны.

— Пятьсот, — сказал он наконец, и голос его звучал как приговор. — И бочка, и уголь, и купчая сегодня. Последняя цена. Не согласен — ухожу.

— Согласен. — Я протянул руку, и гном, поколебавшись секунду, пожал ее. Его ладонь была жесткой, как наждак.

Он достал перо, расписался, и я отсчитал пятьсот золотых монет гномьей чеканки, на каждой из которых был оттиск горного молота. Гном считал дважды, шевеля губами, потому что гномы не доверяют магам, гномы не доверяют никому, гномы просто считают.

— Добро, — сказал он, поднимаясь. — Дом твой. В подвале бочка эля, моего, дорогой. Будешь в Кургане — заходи, скажи: Бруни, сын Торвальда, узнают, накормят.

Гном ушел, и его осёл застучал копытцами по мостовой, а сам он напевал без слов мелодию, которая поднималась и опускалась, как подъемник в шахте. Теперь дом был мой, со всеми его камнями, досками, гвоздями, двором, кузницей, колодцем и подвалом с бочкой эля, которую я не выпью. Но дом был не для меня, он был для Рена и Лиссы.

— Ваш, — сказал я Рену, и он кивнул, принимая ключи, тяжелые, медные, на кольце, повертел их в руке, как делают все, кто впервые берет в руки то, что будет беречь, и сунул в карман фартука.

Пришло время уезжать. Сборы заняли два дня, и Хинк считал, пересчитывал и снова считал, потому что от точности зависела наша жизнь. Провизия: сушеное мясо, мука, соль, лук, чеснок, бочонок эля, купленный, а не из подвала гнома, два кувшина воды. Палатка, одеяла, котелок, жернова. Семь склянок с зельями: три парализующих, два замораживающих, одно огненное, одно лечебное. Конан взял лютню, меч, кинжалы, сменную одежду и книжечку стихов, которую читал в дороге. Я — сумку с той самой книгой, амулеты, свиток диплома, медную пластину лицензии и кошель с золотом. Семьдесят пять золотых от наемников за зачарование клинков, которое я сделал за седмицу, плюс остаток, итого сто двадцать золотых на дорогу. Этого хватило бы с лихвой, а остальное, двести золотых, я оставил Рену на дом, на жизнь, на кузницу, чтобы мой брат ни в чем не нуждался, пока я не вернусь, если вернусь.

Прощание было коротким, как удар молота. Утро выдалось серым, сырым, хейронским, два солнца не вставали, две луны садились, и Рен стоял у ворот, молот на поясе, фартук на груди, лицо — каменное, глаза — серые, без выражения, как у всех Менлоров, когда они прощаются. Мы не умеем прощаться, мы умеем уходить, и это не одно и то же, потому что прощание — это признание того, что расстаешься, а уход — признание того, что уходишь.

Лисса стояла рядом с Реном, не позади, а рядом, потому что жена стоит позади, а союзница — рядом. Лисса сделала выбор, она пока не была женой, но была рядом, и Рен принял это молча, как принимал все: молот, кузницу, заказы, меня, брата, который уходил. Он принимал то, что ему давали, и не спрашивал, за что.

— Береги себя, — сказал Рен, и голос его был хриплым, как скрип несмазанных петель.

— Береги дом, — ответил я.

— Береги себя, — сказала Лисса и улыбнулась. Улыбка у нее была редкая, как две луны в одну ночь, и я запомнил ее.

Мы не обнялись, Менлоры не обнимаются, Менлоры кивают, и мы кивнули. Я сел на козлы, Хинк — рядом, Конан — позади, с лютней, которую нес как оружие. Лошади тронулись, колеса заскрипели, и мы выехали за ворота. Я обернулся и увидел, как Рен поднял руку, тяжелую, мозолистую, руку кузнеца, и положил ее на плечо Лиссе, темная рука на светлой, орчанка и человек, дом и кузница. Я отвернулся, потому что дорога вела вперед, а не назад, а назад нельзя, назад — только боль, вперед — только неизвестность, и неизвестность лучше.

Неделя пути по южному тракту, через холмы, поля и перелески, к реке Кальд, к пустыне, к морю. Дорога учит лучше Академии, потому что Академия говорит: «Вот правило», а дорога говорит: «Вот кость, если не усвоил». Я впитывал.

Каждый вечер мы останавливались в таверне или на постоялом дворе, и Конан выступал, потому что ушел из гильдии менестрелей, чтобы петь свое, и теперь он пел о дороге, о погибшем брате, о мече, который не забывает, о двух солнцах, что садятся в море, и о двух лунах, что смотрят, как судьи. Люди слушали, люди бросали медяки, люди плакали, и то, что слетало с его губ, было живым, не чужим, своим. Конан нашел себя, он стал менестрелем, таким, каким хотел быть.

В четвертой таверне, «Сломанный меч», что на перекрестке, произошла драка. Конан пел о клане Серого Волка, о Тэре, о мести, и двое здоровенных пьяных наемников в кольчугах засмеялись, грубо и громко.

— Менестрель! Спой про баб! Про вино! Про золото!

Конан не спел, он опустил лютню и посмотрел на них, и его глаза были серые, ясные, как зимнее небо, тихие и опасные.

— Повтори, — сказал он, и наемник повторил, громче, с матом. Конан медленно и тихо встал, и я увидел, как его рука легла на кинжал — не рабочий, а парадный, с серебряной рукоятью, подарок Тэра. Он не стал его доставать, а стал ждать. Наемник встал, он был крупнее и тяжелее, он выругался и замахнулся, но Конан сделал шаг влево, ударил его ногой под колено, и наемник рухнул на пол. Второй наемник потянулся за мечом, и я встал, положив руку на амулет. Малая заморозка — и второй наемник застыл по локоть, выронив кинжал. Хинк, сидевший сзади, бросил зелье паралича, и по столу расползся зеленый туман. Двое за столом замерли, а третий убежал.

Тишина. Конан стоял над первым наемником, тот лежал, держась за колено. Конан наклонился и тихо сказал:

— Не смейся над чужой песней. Над чужим мертвецом. Еще раз — убью.

Первый кивнул, не споря, и Конан выпрямился, взял лютню, сел и заиграл тихо, о дороге, о двух солнцах, и народ слушал молча, а трактирщик наливал бесплатно, за то, что избавился от буянов. Мы переночевали и утром ушли без вопросов и последствий, и наемники нас не тронули, потому что поняли, что мы тоже клан, а клан уважает клан.

На шестой день мы нашли склеп. Это не было случайностью, я искал, изучал холмы истинным зрением при помощи призванной летучей мыши, и там, где камень и песчаник поднимались к югу, к пустыне, я почувствовал магию, тусклую, древнюю, как уголь, который не горит, а тлеет глубоко под землей. Это была гробница, дамерская или еще более древняя и в ней лежал маг, спящий, но нежить.

— Склеп, — сказал я. — Там, под холмом. С нежитью.

Хинк побледнел, а Конан нет, он достал и достал меч.

— Нежить? Сколько? — спросил Хинк.

— Не знаю. Чувствую, что много. Спят.

— Идем?

— Идем. Нежить спит, а спящую можно снять тихо, по одному, если повезет.

Повезло наполовину. Вход был между двух камней, торчавших из склона, как два зуба. Ступени вели вниз, каменные, стертые, с рунами на стенах, которых я не знал. Я шел первым, с амулетом освещения, Хинк — вторым, с зельями, Конан — третьим, с кинжалом и иллюзией. Он держал перед собой мираж, пустоту, которой не было, чтобы сбить с толку нежить, если она нападет.

Первый зал был пуст, саркофаг закрыт, и мы его не тронули. Во втором зале была нежить. Скелеты, восемь штук, стояли вдоль стен в ржавых доспехах, с мечами, ржавыми на сквозь, и в их глазницах горели огоньки, синие и холодные. Они не спали, они ждали, они почуяли нас, повернули головы, синие огоньки уставились на нас, и мечи поднялись.

— Семь мне, — сказал я. — Один вам. Не лезьте к первым, я быстрее.

Я не врал, я был быстрее. Я поднял руки, свет в левой, тьма в правой, и между ладонями сплел то, что между ними, не светлое и не темное, нить из книги, из «Связи», но не с миром мертвых, а с нежитью. Нить протянулась, коснулась первого скелета, и он дрогнул, кости рассыпались, не упали, а рассыпались в пыль, в прах, как будто кто-то выдернул нить, которая их удерживала. Нить к следующему, и он рассыпался, и следующий, и следующий, семь за семь ударов сердца, семь кучек праха на полу, синие огни погасли, мечи упали и зазвенели о камень.

Восьмой бросился на Конана, но тот не дрогнул, перед ним стеной встал мираж, которого не было, скелет влетел в него, запутался на секунду, и этой секунды хватило. Конан шагнул вперед, кинжал вошел под ребра, в позвоночник, туда, где магия удерживала кости, клинок был серебряный, парадный, с рунами, которых я не знал, но он сработал, и скелет рассыпался, а кинжал остался цел, и Конан остался цел.

Тишина. Восемь кучек праха, восемь мечей, восемь доспехов. Я стоял, и руки мои дрожали, но не от страха, а от силы. Я взял больше, чем мог, я чувствовал предел, он был близко, еще два, и я бы упал, но на семь хватило, а Конан снял восьмого, и он вырос, он стал не менестрелем, не магом, а воином, который и то, и другое, и третье.

— Целы? — спросил я.

— Цел, — сказал Хинк, бледный, но целый.

— Цел, — сказал Конан, глядя на кинжал, на прах, на меня. — Орис, это было...

— Это было. Идем. Забираем что есть и уходим. Нежить спит, но не вечным сном, могут быть и другие.

В склепе мы нашли немало. Свитки, двенадцать, в медных тубусах с печатями, книги, две, в кожаных переплетах с рунами, артефакты: жезл, одноразовый, дамерский, с багровым свечением, амулет, серебряный, с камнем, который светился в темноте, кольцо, медное, с руной защиты. Оружие: меч из гномьей стали с гравировкой два кинжала с рунами огня. И посох, стальной, тяжелый, с навершием в виде кулака, сжимающего шар, шар был пуст, в гнезде под камень камня не было, но посох усиливал, и я взял его, он был мой.

Мы загрузили все в телегу, лошади заржали мв возвращались на тракт. Хинк считал свитки, пересчитывал книги, баюкал жезл, а Конан, не веря своим глазам, держал великолепный меч работы древних гномов, и я отдал его Конану.

— Твой, — сказал я.

— Мой? Но он — твой по праву.

— Ты шел со мной, ты сражался со мной, ты мой брат. Меч твой.

Конан молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах. Он принял, кивнул, не сказав ни единого звука, как молчат мужчины, когда речь бессильна там, где говорит чувство. Он поднял меч, и клинок блеснул в свете факелов — гномья сталь, тяжелая, с гравировкой по долу, с руной усиления у самой гарды. Конан был Менлором. Не по крови, текущей в жилах, а по выбору, по пути, по крови, пролитой рядом. И эта кровь была важнее той, что досталась бы при рождении, потому что пролитая вместе — не наследство, а клятва.

До Тэмриля два дня пути. Началась пустыня, рыжие, как кровь с песком, барханы, солнце палило, лошади устали, но шли, и мы шли, дорога вела. Я сидел на козлах и смотрел вперед, на горизонт, на то, что меня ждало.

Тэмриль, город у моря, город, который я дважды видел во сне, в Хейроне, ночью, когда две луны смотрели в окно. Город белый, камень белый, известняк, крыши красные, черепичные, как чешуя дракона, спящего на солнце. Башни, три, по углам стены, с флагами: синим с серебряным дельфином, гербом Тэмриля, гербом дяди Йона, гербом рода Менлор. Дядя был Менлором, братом отца, он ушел молодым на юг, к морю, развернул дело, стал кем-то. Я ехал к нему, шевалье, маг, племянник, с дипломом, с лицензией, и друзьями.

Ворота были открыты, стража ленивая, южная, жара, пыль, запах моря, соль, водоросли, рыба, крики чаек, гул толпы. Тэмриль был живым, шумным, морским. Мы приехали, дорога к морю закончилась. Я сидел на козлах, смотрел на белые стены, на красные черепичные крыши, на синее море за ними, и думал о Рене, что ковал в кузнице, и о Лиссе, что стояла рядом, о Кроте, что сидел в стоках Хейрона и был шестеркой, о мальчике, что не знал, что станет магом, о книге, что молчала и учила, о посохе, что лежал в телеге и ждал, о мече, что висел на поясе Конана, о том, что было, и о том, что будет.

Я приехал — но не остановился. Дорога не кончается: она лишь меняет направление, и я менял путь вслед за ней. Дорога вела, а я шёл, не сбиваясь с шага. Два солнца светили над головой, две луны ждали впереди, и море дышало в такт моим шагам. Мы у цели.

Глава 24

Тэмриль встретил нас запахом задолго до того, как из утренней дымки проступили его белые стены, и этот запах оказался длиннее всех дорог, что мы проехали. В нём была соль и водоросли, вяленая рыба и раскалённый уголь, дым коптилен и конский пот, специи с пристанских лотков, прокипячённое в чугуне масло и медный звон монет, а под всем этим, на самом дне, как тёплое течение под холодной водой, дышало нечто огромное, сырое и живое, имя которого я знал с детства по чужим рассказам: море. Не залив в Хейроне, зажатый стенами, мостами и чужой жадностью, а вода до края света, сначала серая, потом синяя, потом просто сияние там, где вода перестаёт отличаться от неба. Я вырос в Саронте и видел хейронскую гавань, но моря не видел, и теперь, увидев его, понял, что до этого дня не видел почти ничего.

Стража у ворот была южной во всех смыслах этого слова: сонной от жары, в синих плащах, выгоревших до цвета весеннего неба, с алебардами, на которые не столько опирались, сколько водружали усталые тела, как пилигримы на посохи. Я поднял лицензию, медную пластину в пол-ладони, тяжёлую от собственного достоинства, с грифоном гильдии, выбитым чеканом, с номером по реестру и печатью архимага в нижнем углу; медь нагрелась от дороги и от ладони и была тёплой, как свежий хлеб. Старший из стражников принял её двумя пальцами, повертел против света, зевнул так, что хрустнула челюсть, и вернул.

— С севера, значит? — спросил он без всякого интереса к ответу, поправив алебарду ради удобства.

— С севера.

— К морю все едут, а вот от моря никто не едет, и это факт, который я знаю точно. Езжай, маг, только в узких переулках держи шаг: у нас телега разворачивается хуже, чем архонт в споре, а гордость у всех как у архимагов.

Он кивнул, зевнул ещё раз, уже вдогонку, и отвернулся к своим мыслям, которых у него, судя по лицу, было немного и все хорошие. Юг есть юг: жара делает людей ленивыми, лень делает их честными, а честные не лезут в чужие дела, потому что это работа. Я люблю южную честность за то, что она самая дешёвая из всех доступных и потому самая надёжная.

Улицы Тэмриля были узкими, белыми и каменными, выложенными известняком из карьеров за рекой; стены, выжженные солнцем до костяной белизны, слепили глаза, а красная глазурованная черепица горела на полуденном свету, как чешуя дракона, что спит на тёплом камне и видит сны о старых битвах. Телега наша скрипела на поворотах, лошади, серые от пыли, переступали устало и достойно, Хинк устроился под навесом и пересчитывал медяки в кожаном кисете с той сосредоточенностью, с какой полководец пересчитывает войско после проигранной битвы, а Конан сидел на мешках с лютней на коленях и не играл, всё его внимание поглотили улицы южного города, кипящие жизнью.

— Орис, — окликнул меня Хинк, закончив подсчёт и привязав кисет к поясу с удовлетворением человека, отложившего на чёрный день. — А дядя-то твой примет нас? Троих, с котелком, с ретортами и с моим характером?

— Примет.

— А ежели не примет?

— Тогда мы узнаем об этом слишком поздно, чтобы менять решение, поэтому лучше не считай медяки, а считай дыни у той лавки: от них хотя бы запах сладкий.

— От медяков тоже, — с достоинством ответил Хинк. — Просто он не такой густой.

Конан не слышал нас или сделал вид, что не слышал, потому что смотрел туда, где улица взбегала на пригорок и открывала залив.

— Смотри, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Она дышит.

— Кто?

— Вода. Она дышит размеренно, как большой зверь, которому давно ничего не угрожает. Я думал, о море поют в балладах, потому что оно красивое, а теперь вижу, что о нём поют, потому что оно живое, а живое всегда опаснее красивого.

Я запомнил эти слова про запас, потому что менестрели иногда роняют фразы, которые уместнее выглядели бы в устах архимагов, а сами потом удивляются, откуда что взялось.

Улицу Колодцев я искал дольше, чем рассчитывал, ибо Тэмриль оказался лабиринтом, совсем не похожим на Хейрон с его дорогами прямыми, как клинки: здесь улицы вились, петляли, обрывались тупиками, чтобы возродиться тремя кварталами дальше под чужим именем, а площади стояли круглые, с колодцами посередине, с воротами на скрипучих блоках и водой, имевшей вкус камня и темноты. От колодцев и шло название, и, как выяснилось, улиц с ним было три.

— Улиц Колодцев у нас три, северный господин, — сообщила мне торговка инжиром, женщина необъятная и приветливая, как её товар. — Есть Верхняя, есть Нижняя и есть Кривая, и все три ведут на холм, только с разным настроением. На Кривой не езжай: там живут люди, которые ссорятся с соседями, и камни у них летают не только в небо.

— Мне на холм, к дядюшке Йону.

— К старому Йону? — она всплеснула руками. — Что ж ты сразу не сказал, милый. Верхняя улица, до самого верха, там, где растут оливы. И передай ему: лавка у Нижних ворот пустует уже больше месяца. Пусть не тянет с решением, а то я найду покупателя получше — и ни о чём жалеть не стану

— Передам.

Южане разговорчивы и расскажут всё, если спросить с улыбкой; я не улыбался, потому что я маг и шевалье, а улыбка при серьёзных делах стоит дороже, чем даёт взамен. Зато серьёзное лицо южане уважают не меньше доброго вина, и потому люди отвечали мне быстро и обстоятельно.

Дом дяди Йона стоял на холме, над городом, над заливом и, как мне показалось в тот час, над всем порядком вещей. Невысокая каменная стена, по пояс взрослому мужчине, окружала сад: оливы со стволами, кручёными, как старые канаты, и листвой серебристой от ветра, лимонные деревья, усыпанные плодами цвета молодого солнца, инжир с мясистыми ладонями листьев и гранаты, чьи лопнувшие плоды висели, как раны, набитые зерном рубинов. За садом поднимался дом, двухэтажный, белый, с красной черепичной кровлей и террасой на каменных столбах, выходившей прямо на море, и на этой террасе стоял человек: старый, худой, с седой бородой, подстриженной коротко, по-военному, в льняной рубахе, распахнутой на жилистой груди, босой, с глиняной кружкой в руке. Он смотрел на нас не удивлённо и не радостно, а спокойно, как смотрят на то, что давно ждали и уже перестали ждать с нетерпением.

— Орис, — Хинк толкнул меня локтем, мокрым от пота. — Это он?

— Он.

— Похож.

— На кого?

— На отца. На тот портрет, что висел у вас в кузнице в углу, весь в кузнечной пыли. Я его разглядывал не раз, пока ты бил по наковальне: тот же нос, те же глаза, серые, как мокрый известняк.

Я не ответил, потому что смотреть было интереснее, чем говорить. Дядя Йон, брат отца, уехал на юг молодым, купил дом, поднял дело и стал кем-то, кем в Саронте не становятся; я не помнил его, потому что был мал, но портрет в кузнице помнил, маленький, пыльный, с тем же носом и теми же глазами. Только теперь у этих глаз лежали морщины глубже отцовских, и не от возраста одного: у тех, кто видел море, лицо как у берега, и оставляет на нём следы то же самое, что и на берегу, а именно вода, ветер и ожидание.

Человек на террасе поднял руку, не помахал, а просто поднял и опустил, и в жесте его не было ни гостеприимства, ни холодности, а была одна констатация: идите сюда. Я направил лошадей к воротам, которые оказались не заперты, и это в городе, где купцы прятали лавки за три засова, говорило либо о доверии, либо о силе, которой хватает и без засовов. Я не знал, что именно, но оба варианта мне нравились.

Дядя Йон встретил нас у двери дома, а не у ворот, и шёл к ней медленно и ровно, как ходят все, кто привык к тому, что придут раньше, чем постучат. Остановился он на расстоянии рукопожатия и смотрел долго, изучающе, как смотрят на того, кого знают по чужим описаниям и теперь сверяют с оригиналом.

— Орис, — произнёс он наконец, и голос у него был такой, каким, должно быть, стучит тяжёлый молот по хорошо отпущенной стали: без звона, но насквозь.

— Дядя Йон.

— Похож на отца. Те же глаза, тот же взгляд исподлобья, тот же упрямый рот, который молчит, когда пора говорить, и говорит, когда молчать было бы умнее.

— Мне говорят.

— И мне говорили, когда я был молодым. Теперь не говорят: теперь я сам разглядываю чужих сыновей и сообщаю им, что они похожи на меня, и это, если подумать, единственная месть, доступная старикам.

Он улыбнулся, и улыбка у него была редкой, как две луны в одну ночь, тяжёлой и молчаливой, как у Рена, и в эту секунду всякую надежду объяснить его словами вроде «брат отца» следовало отставить: передо мной стоял Менлор по крови, по кости и по улыбке.

— Заходи, — сказал он. — И твои друзья пусть заходят. Накормлю, напою, уложу, а разговоры оставим завтрашнему дню, поскольку он ещё не израсходован. Сегодня вы устали, я устал, а старость, если, по совести, устаёт от всего, включая саму себя.

Дом был не домом, а мечтой, воплощённой в камне: прохладный, с высокими потолками и арками, с мозаикой на полу, где по волнам из синей смальты прыгал дельфин из серебряной, причём серебро потемнело от десятилетий, но кое-где слёзно блестело там, где прошли тысячи ног. По коридорам гулял ветер, как живой и очень старый член семьи, знающий все комнаты лучше жильцов, и пахло солью, лимоном, оливой, деревом и воском: чужим домом, но домом, а усталость делает чужое родным быстрее, чем вино и признание вместе взятые. Хинк охал на каждом шагу и трогал стены, Конан молчал и смотрел под ноги, на дельфина, и я смотрел туда же и думал, что этот дом мог бы стать моим, и от этой мысли внутри что-то ослабло и заныло, как раненая рука в сырость.

Слуг в доме не было: дядя жил один, если не считать старухи Матильды, приходившей кухаркой по утрам и уходившей вечером; жена его умерла давно, детей не случилось, и дом стоял, как гавань в час отлива: чисто, тихо и с той особой тишиной, по которой сразу видно, что здесь когда-то стояли корабли. Менлоры умеют быть одни и не умеют быть с кем-то, и это не достоинство и не порок, а просто порода.

— Ешьте, — сказала Матильда, ставя перед нами блюдо так, будто предъявляла счёт. — Отощали, как воробьи, а южное солнце худых не любит: ему подавай румянец да силу. Давай-ка по ложке, а там посмотрим. Не бойся, не отравлю — я своих не гублю.

Ужин был южным до последней крошки: рыба утреннего улова, запечённая на углях, с лимоном, розмарином, тимьяном и базиликом, политая маслом первого отжима, зелёным и пахнущим раздавленной травой; хлеб из печи, с коркой, что хрустела под пальцами, посыпанный крупной солью. Белое сухое вино в глиняном кувшине, запечатанном воском, с привкусом соли и солнца; острый козий сыр с мёдом и вяленые маслины, морщинистые, как пальцы старика, пересчитавшего слишком много чужих денег. Мы ели молча, как едят все, кто голоден и с дороги, и дядя ел с нами и молчал тоже, потому что помнил дорогу, хотя прошёл её много лет назад, а память тела у настоящих мужчин живёт дольше памяти ума.

После ужина мы остались на террасе, если не считать Хинка, свернувшегося на диване точно так, как спят сытые коты, и Конана, сидевшего в углу с лютней и игравшего тихо, про себя, не для слушателей, так что мелодия его текла, как вода под носом идущего корабля. Оба солнца сели, обе луны встали: большая, серебристая, повисла над морем, малая, белая, поднялась над холмами, и волны бились о берег далеко внизу, ровно и терпеливо, как сердце человека, ни разу в жизни не решившегося бежать. Дядя раскурил трубку с пенковой чашей, цвета старого мёда, с вишнёвым чубуком, обкусанным на конце, и табак его был южным, сладковатым, с привкусом инжира и лакрицы; я закурил свою, простую, вишнёвую, с роговым мундштуком, и дым двух трубок поднялся к лунам и растаял.

— Расскажи, — попросил дядя.

— Всё?

— Всё, что можешь рассказать словами. Остальное я услышу по глазам, у меня на это единственный оставшийся талант.

Я рассказал: Саронт и Академию, гибель всего, что называлось домом, тракт, чёрный лес, Хейрон, Веолдора, Крота и книгу. Должно быть, я говорил час, а может, и больше, потому что успел выкурить трубку до пепла и раскурить её снова, а дядя слушал, курил и не перебил ни разу, и это молчание стоило дороже любых расспросов.

— Рен здоров? — спросил он только один раз, на середине.

— Здоров наш кузнец.

— Значит, кузня в надёжных руках.

Когда я закончил, дядя ещё долго сидел неподвижно, и молчание его не было пустым: он взвешивал услышанное на тех весах, которые бывают только у стариков, потерявших достаточно, чтобы не спешить с приговором.

— Книга у тебя? — спросил он наконец.

— У меня.

— Покажи.

Я достал её из дорожной сумки, из холстины, из-под шнурка, перетянутого крест-накрест, и положил на каменную плиту стола, между двумя трубками. Переплёт был из чёрной кожи, какой я не встречал ни на одной ярмарке, тёплой на ощупь, как будто под ней что-то медленно текло; серебряные уголки несли чернь, две застёжки были отлиты в виде змей, впивающихся друг другу в хвосты, а на титуле горела руна зелёным светом, холодным, как гнилушка в ночном лесу, и пламя лампы отражалось в серебре углов, но в этой руне не отражалось, потому что светилась она сама. Дядя не прикоснулся, а смотрел на книгу так, как смотрят на змею, что спит, но спит вполглаза.

— Я знал, что у тебя что-то есть, — сказал он, не отводя глаз. — Не знал что, но знал, что что-то: такое у Менлоров передаётся раньше наследства. Отец твой писал мне перед смертью, с гонцом; гонец опоздал на месяц, письмо сгорело в собственном моём камине раньше, чем я успел перечитать его в третий раз, но строки я запомнил наизусть, потому что стариковская память держит только то, что жжёт. «У Ориса будет выбор. Тяжёлый. Как у меня. Как у тебя. Прими его. Не осуждай. Он Менлор. Менлоры выбирают и несут».

Я молчал долго, потому что внутри меня стучало одно: отец знал, отец предвидел, отец писал брату и переживал за меня, а я всю жизнь думал, что он только учил, только ковал и только повторял, что руки помнят. Теперь я знал другое: отец любил, молча, как умеют все Менлоры, у которых любовь идёт не словами, а температурой металла и тяжестью оставленного груза.

— Дядя, — сказал я. — Что мне делать?

— С книгой или со всем сразу?

— Со всем.

Дядя затянулся так, что уголёк в чаше вспыхнул и осел, и выпустил дым к двум лунам.

— Ничего, — ответил он. — Делать не надо ничего: жить надо. Книга у тебя, и книга твоя, а потому она не дело, а часть тебя, как руки, как глаза, как твоя магия: ты ведь не выбирал себе руки и не выбирал глаза, и магию не выбирал, и книгу тоже не выбирал, она пришла сама, как приходит прилив. Неси её. Не роняй, не показывай, не хвастай, но и не прячь: прячут то, чего стыдятся, а знание не стыд, знание тяжесть, и тяжесть эту носят, а не прячут.

Я кивнул, и кивок мой значил больше любых слов, потому что дядя говорил, как отец: ровно, тихо и тяжело, как молот по наковальне, где каждый удар на место и ни одного лишнего.

— Домен, — сказал он после паузы. — Ты его хочешь?

— Хочу.

— Почему?

Я думал, прежде чем ответить, и, кажется, впервые за долгие месяцы думал не о том, как выжить, а о том, зачем.

— Дом, — сказал я. — Свой дом, земля и море, место, где я могу быть, а не бежать и не жить в гостях. В Саронте дом у меня был, но мы уехали из тех мест; в Хейроне купил, и отдал Рену, и не жалею; теперь у меня нет ничего, кроме того, что при мне, а при мне посох, книга и двое, которые не спрашивали, куда я иду. Я хочу остановиться и знать, что остановился.

Дядя кивнул так, как кивают не словам, а весу слов.

— У меня нет жены, нет детей и нет наследника, а дом не должен умирать вместе с хозяином, это дурная слава и для камня, и для рода, — сказал он. — По крови ты мой наследник, и кровь даст тебе право, но только право, а не согласие: согласие в Тэмриле даёт город. Город этот живёт морем и торговлей, и ему всё равно, пятый у тебя круг или девятый, потому что магия не кормит, не строит и не торгует, и ты должен стать чем-то, чего у города нет. Не только магом: кем-то ещё, кем угодно, кто приносит городу пользу, и тогда не ты будешь просить у совета, а совет будет ставить печать, довольный, что ты согласился.

— Я маг, дядя, — сказал я. — Не купец и не корабельщик; я умею зачаровывать, лечить и защищать, и это всё, что я умею.

— Это много, и это больше, чем у большинства, — ответил он, — но для Тэмриля это мало. В Хейроне ценили золото и сталь, здесь ценят море и товар, а дороже товара здесь только скорость и целость: корабль, который приходит первым, и корабль, который не тонет. Ты умеешь зачаровывать: зачаровывай корабли. Киль против червя, парус против штормового ветра, руль против камня: моряки заплатят, потому что скупость у моряка кончается на второй день шторма, моряки расскажут, потому что язык у них дешевле парусины, город узнает, и тогда не я, а сам город положит домен тебе в руки. Совет соберётся весной, двадцать один голос, и понадобится двенадцать, а тебе я скажу по совести: у меня за двадцать лет торговли на этом совете скопилось должников больше, чем олив в моём саду.

Я молчал и думал, а дядя не торопил: он курил, Конан играл тихо, море дышало, луна шла над водой, и где-то на дне этой ночи, под спокойствием, лежало то самое «выбор, как у меня», о котором писал отец.

— Я приму, — сказал я наконец. — Я зачарую корабли, я стану нужным, и я докажу.

Глава 25

— Хорошо, — ответил дядя. — Начнём завтра, а сегодня спите: дорога была длинной, дорога была тяжёлой, а отдых не роскошь, а инструмент, и глупец тот, кто тупит его до срока.

Утро дышало морем: солнце, большое и жёлтое, поднялось прямо из воды, как будто мир зажёг горн перед длинной рабочей сменой, и море сначала погасило его краями, потом приняло целиком и понесло на себе, как несут раскалённый уголь в щипцах. Я стоял на террасе с глиняной кружкой, а дядя варил кофе в медной джезве с длинной ручкой: насыпал смолотое зерно — в воздухе тут же разлился густой, карамельно‑пряный запах, будто кто‑то только что обжарил зёрна на раскалённой сковороде, — и добавил сахар., дожидался пены и разливал короткими движениями, доведёнными до точности ритуала.

— Пей, — сказал он. — Север пьёт мёд и пиво, юг пьёт это, и кому достались лучшие земли, вопрос открытый, а кому достались лучшие утра, я тебе сейчас показываю.

Кофе был чёрным, горьким и глубоким, как чужая память, и, допив половину, я понял, что буду пить его всю оставшуюся жизнь, если жизнь сложится так, как складывается.

Потом дядя повёл меня по дому и показывал всё так, как показывают оружие: без суеты и с указанием на слабые места. Ворота деревянные висели на медных петлях, позеленевших от соли, и открывались от одного толчка ладони; стена серого камня шла по пояс и не защищала ни от чего, кроме чужого взгляда; в саду под оливами стояли лестницы и каменные жернова для масла; колодец был глубок, со скрипучим воротом, цепью без ржавчины и дубовым ведром в железных обручах. В подвале, сухом и холодном, как склеп честного богача, стояли бочки с клеймами, намалёванными мелом: год, имя и то, что требует терпения; на полках в плетёнках дремали кувшины масла, в корзинах лежали оливки. Конюшня на четыре лошади пахла сеном, как июльский луг, вспомнивший молодость, склад вмещал два воза и весь наш скарб без остатка, и была ещё мастерская.

Мастерскую я увидел и понял, что дядя не шутил, говоря «докажи»: каменная, одноэтажная, прохладная даже в полуденный жар, с окном на юг за кованой решёткой, вывязанной виноградом, с дубовым столом в человеческий рост, снабжённым латунными тисками и желобами для стока, с полками вдоль стен, с очагом, на крючьях которого висели тигли и клещи, с точильным камнем на оси и ящиком, где резцы, штихели, пинцеты и напильники от игольного до сапожного лежали в гнёздах, как солдаты в казарме. Здесь же нашлись мотки серебряной и медной проволоки, весы с гирьками и гранитная плита в углу, ровная, как совесть судьи перед взяткой.

— Мастерская, — сказал дядя. — Для тебя. Кузня была у твоего отца, кузня есть у Рена, а здесь не кузня: здесь мастерская для мага, для зачарований, амулетов и работы, и всё в ней честно ждёт рук. Твоя.

— Спасибо, дядя.

— Не мне: мне не надо. Спасибо отцу: он завещал, он хотел, чтобы ты был здесь, у моря, с домом, чего сам дать не мог, и отдал это мне, а я отдаю тебе, но не даром, а за дело. Докажи, и тогда твоё, а не докажешь, так и расскажешь внукам, что был у дяди красивый сад.

— Докажу.

— Верю. Я в своё время тоже доказывал: тридцать лет возил вино, масло и оливки на север, а оттуда железо, кожу и шерсть, и всё это в одиночку, так что, если тебе однажды покажется, что это было легко, вспомни, сколько стоит ошибка в цене на той стороне моря.

Хинк остался, не спросив ни о чём, и уже к полудню его угол в мастерской оброс жизнью: на очаг встал его медный котелок, помятый и залатанный оловом, как старый солдат наградами; рядом выстроились реторты, базальтовая ступка, костяные ложки и малые весы; над очагом поднялась связка сушёных трав, и воздух в том углу запах серой, ромашкой и гвоздикой. Хинк был счастлив тем простым счастьем, которое знакомо всякому мастеру, нашедшему место, где его работа нужна и никто не гонит дальше: дорога кончилась, началась работа, и для него это означало одно и то же.

Конан тоже остался, и тоже не спрашивая: он занял комнату наверху с окном на море, просидел в ней до вечера, а вечером спустился и сказал, что напишет песню про этот дом, потому что у него хорошее имя для песни, длинное и солёное. Играл он потом каждый вечер, тихо и про себя, о море, о двух лунах и о дороге, что кончилась там, где должна была кончиться.

Я остался тоже, и вопрос мой был не «остаться ли», а «каким остаться»: не в дороге и не в гостях, а дома, с дядей, с Хинком, с Конаном, с книгой, что молчала и учила, с посохом чёрного железного дерева с серебряными кольцами, ждавшим в углу мастерской, как старший в роду ждёт, пока младшим понадобится опора.

Первый заказ пришёл через седмицу, и принёс его не рынок и не молва, а гильдия: в Тэмриле у неё было отделение, и отделение это узнало обо мне раньше, чем я успел развернуть инструменты. Лэр Вальд, надзиратель гильдии по всему южному побережью до Медных скал, явился пешком, без предупреждения, и постучал в дверь мастерской так, как стучат люди, для которых дверь никогда не бывает препятствием: дважды, ровно, без ярости. Сухой старик в синей мантии, выцветшей на плечах до цвета зимнего неба, с посохом из берёзы, завершённым медным навершием, с лицом, похожим на пергамент счётной книги, и с глазами, которые смотрели так, будто уже всё посчитали и лишь проверяли аккуратность записи.

— Менлор, — сказал он, сверяясь не то с памятью, не то со свитком в рукаве. — Шевалье, маг, стихия, отличник выпуска, лицензия чистая, из Хейрона.

— Он самый.

— Лэр Вальд, надзиратель гильдии по Тэмрилю. О тебе знаю, гильдия знает: маг с дипломом, с лицензией, молодой и, если верить бумагам, перспективный. Но здесь не Хейрон: здесь гильдия, надзор и правила. Работу регистрируешь, амулеты описываешь в реестр, с зачарований платишь десять процентов, проверка в первое полнолуние каждого месяца, без приглашений и без отговорок. Согласен?

— Согласен.

— Хорошо, — он спрятал свиток в рукав с той аккуратностью, с которой хоронят покойника. — Первый заказ: купец Хольгер. Из Хейрона, если не ошибаюсь, из твоих краёв.

— Знаю такого.

— Тот самый: переехал, открыл контору, купил три корабля и желает зачарованные кили: против обрастания, против течи и против корабельного червя, который в этих водах злее кредиторов. По двадцать золотых за киль, три киля, шестьдесят золотых, срок месяц. Берёшь?

— Беру.

— Тогда работай, а я приду и посчитаю. И запомни, Менлор: гильдия близко даже тогда, когда молчит.

— В Хейроне ко мне вопросов не осталось? — спросил я ему в спину, потому что спина его уже поворачивалась к двери.

— Вопросы есть всегда, — ответил Вальд, не оборачиваясь до конца. — Другое дело, что не все их задают вслух.

Он ушёл так же, как пришёл: пешком, ровно и бесшумно, и только у самого порога обернулся на секунду и посмотрел на меня не как маг и не как надзиратель, а как человек, который хочет что-то сказать и не решается. Такие взгляды я видел: у Крота, у Ларка, у всех, кто носил внутри больше, чем выпускал наружу. Я промолчал и запомнил, потому что вопросы, которые не задают, обычно важнее тех, что задают вслух.

Купец Хольгер явился на следующий день сам, весь как есть: толстый, в шёлке цвета переспелой сливы, с перстнями на всех пальцах, где золото держало гранаты, а на большом пальце печатка несла весы и виноградную гроздь; пахло от него мускусом, вином и деньгами, причём деньгами сильнее всего. Говорил он много, громко и с той щедростью обещаний, которая прямо пропорциональна нежеланию платить.

— Двадцать золотых за киль, — повторил я ему цену, раскладывая на столе чертёж с обводами, сделанными углём по моей руке. — И киль переживёт и вас, и ваших наследников, и их долги.

— Восемнадцать, и я твой друг до гроба, — Хольгер всплеснул руками, и все камни на пальцах звякнули разом.

— Двадцать, и вы мой постоянный заказчик, что дороже дружбы, потому что дружба кончается, а нужда вечна.

— Пятнадцать, по-родственному, ты же земляк, земляков надо жалеть.

— Двадцать. Задаток половина, остальное после испытания на воде.

Он посопел, посчитал что-то в уме, по глазам было видно, как подвигаются колонки цифр, вздохнул так, будто у него отняли не два золотых с киля, а родовое имение, и согласился, и мы отправились в гавань, где его корабли стояли у стенки: три трёхмачтовые красавицы с просмолёнными до чёрного блеска бортами, с вантами, толстыми, как молодые змеи, с парусами, сшитыми и убранными в гармошку. Звали их «Морской конь», «Дельфин» и «Серебряная чайка», и имена были под стать воде, которой предстояло их кормить.

Зачарование киля есть работа тонкая: не тяжёлая и не лёгкая, а именно тонкая, как у ювелира, которому платят не за удары, а за паузы. Киль у «Морского коня» был дубовый, толщиной в бедро взрослого мужчины, и обтянут медью, ибо медь против червя, но медь не против магии, а магия против всего. Я положил ладонь на тёплый, шершавый от соли металл, потянул силу и сплёл плетение: светлое, водное, с вплетённой нитью огня на просушку, и вёл его от форштевня к ахтерштевню медленно, петля за петлёй, как вяжут чулок, следя, чтобы нигде не стянуло и нигде не прорвало. Плетение легло на медь второй кожей, металл под ладонью шепнул что-то короткое и осел теплом, и час спустя по килю нельзя было провести пальцем мокро: вода скатывалась с него ртутью, червь не садился, ракушка не липла, и течи было ждать с тем же успехом, что слёз от жернова.

Хольгер потрогал киль сам, и палец его скользнул, как по льду, и по лицу толстяка прошло выражение человека, впервые в жизни столкнувшегося с тем, чего нельзя купить за наличные.

— Настоящий маг, — сказал он с уважением, к которому не привык. — И почём все три?

— Двадцать за киль, как уговорено.

Месяц этот я работал каждый день, и работа оказалась разнообразнее, чем я смел надеяться: кили, паруса и рули у Хольгера; компас капитана с «Серебряной чайки», который врал у Медных скал из-за подводного железа, и я, разобрав латунный короб с подвесом и розой ветров из эмали, положил его на гранитную плиту, начертил циркулем круг и влил в середину плетение, маленькое и точное, как часовая пружина. Лечил я тоже: моряков с цингой и лихорадкой, рыбаков, простуженных за ночным ловом, и детей, падавших с тех самых стен, что выглядели в моих глазах слишком мирными. Город принимал меня по одному человеку, слава в портовом городе расходится, как зараза: через руки, посуду и чужие языки, и к исходу месяца у меня уже стояла очередь, а очередь есть первый документ о полезности, который понимают все советы мира.

Лэр Вальд приходил каждое полнолуние, считал, описывал амулеты в реестр и брал десятину, не больше и не меньше, и гильдия была честна ровно настолько, насколько ей хорошо платили. Хинк варил и продавал: зелья от цинги брали моряки, от морской болезни рыбаки, огнестойкое закупали торговцы, возившие лампадное масло, и по вечерам он пересчитывал выручку с той сияющей жадностью, с которой пересчитывают не деньги, а доказательство, что ты кому-то нужен. Конан пел в тавернах и на пристанях: о море, о двух лунах, о клане Серого Волка, о Тэре и о мече, что носит имя рода, и люди слушали, бросали медяки и плакали, причём плакали раньше, чем платили, что говорит о верном выборе ремесла.

Я же по ночам учил книгу, по немного сколько успевал за вечер, и она молчала и учила, как учат лучшие учителя, то есть молча. Стихия и целительство ложились в меня, как ложится хорошо пригнанная кладка, но глубже шли главы, о которых в Академии говорили шёпотом: связь, подчинение, призыв, и рост мой был похож на рост корня в темноте, которого не видно, но который однажды удержит на себе всё дерево.

Под конец месяца на рассвете в окно мастерской постучал голубь: сизый, взъерошенный и злой от дальней дороги, и к лапе его была привязана трубочка бумаги с печатью, которую я узнал раньше, чем развернул письмо. Маленький кожаный кошель с монетой, на которой значилась шестёрка, моя печать и мой знак, а Крот был шестёркой, и Крот был мой. Почерк у него был ровный и мелкий, как у всех, кто приучен писать на колене и в темноте:

«Шевалье. Хейрон спокоен. Отделение подо мной, все слушаются, доля двадцать процентов у Рена он здоров. Лисса здорова. Кузня работает, заказов много, дом цел. Одно странное: лэр Вальд спрашивал через наших о тебе. Где, чем был занят, с кем водишься. Но спрашивал он не как надзиратель, а как человек, у которого пропал кошелёк. Будь осторожен. Крот».

Я сидел над письмом долго, и утро успело дойти до полуденной жары, прежде чем я задал себе вопрос вслух, в пустой мастерской, где только травы Хинка пахли над очагом: зачем гильдии спрашивать обо мне у вора, если гильдия каждый месяц читает мои декларации, десятину и реестр. Значит, спрашивал не надзиратель; значит, синий плащ иногда ходит сам по себе, без человека, и внутри него сидит кто-то другой. Я сжёг письмо над медной пепельницей, пепел выдул в окно, к морю, и до самого вечера думал, и обе луны успели подняться, прежде чем я закончил, а вывод мой был короток и прост: кто-то хотел знать обо мне то, чего не знают бумаги, а такой интерес не бывает праздным, потому что праздность уходит вместе с вопросом, тогда как этот вопрос оставался.

В ту ночь я не лёг. Я спустился в мастерскую, запалил не обычную свечу, а чёрную, восковую, с запахом, который узнал ещё в Хейроне: старый воск, полынь и зола от сожжённых рун; свеча эта была из книги, и открывала она не мёртвых, а живых, что по совести куда полезнее и куда опаснее. Я сел в центр комнаты на каменный пол, свёл руки на коленях и зажёг фитиль, и пламя встало зелёное и холодное, точь-в-точь как руна на титуле книги, и комната вокруг него не посвежела, а словно бы постарела. Я закрыл глаза и потянул не нить и не связь, а тень того, кто меня искал.

Она была, я чувствовал её совершенно отчётливо. Далеко, на севере, за морем, за рекой, за холмами и чужими границами лежал след магии, старой, сильной и терпеливой: сильнее меня, возможно, архимаг, а возможно, и нет, но терпеливой, как рыбак, закинувший сеть и не проверяющий её каждый час, и след этот был повёрнут в мою сторону, как стрелка компаса.

Я открыл глаза, и пламя погасло само, и свеча оплыла, и камень подо мной был холоден, как всегда. Я сидел в темноте и не боялся, и в этом не было ни храбрости, ни глупости, а была одна арифметика: я не боятся теней, и потому исход у этой истории мог быть только один: либо я найду его первым, либо он найдёт меня вторым, и в обоих случаях жалеть нужно будет не мне.

Однажды вечером, под двумя лунами, дядя отложил трубку, посмотрел на море так, словно проверял, на месте ли оно, и сказал:

— Орис. Ты доказал. Не мне: мне не надо было никогда. Городу. Город принял тебя, город знает тебя и город тебя ценит, а у моря это значит больше, чем все печати сухопутных канцелярий. Весной соберётся совет, я подам прошение, и двенадцать голосов из двадцати одного у нас будут, потому что половина совета обязана моим поставкам, а вторая половина уже обязана твоим кораблям. Теперь ты Менлор из Тэмриля — шевалье, маг и хозяин дома у моря: именно так хотел отец, и именно этого ты добился собственным трудом.

Помню твою заветную мечту — обрести собственное баронство. А их нынче в королевстве, после той кровавой войны с пиратами, развелось столько, что и не сосчитать — словно блох на бродячем псе. За тысячу золотых можно выкупить баронский титул вместе с землями: замком, деревнями. Правда, достанутся они тебе не в блеске былой славы, а в печальном запустении — стены полуразрушены, башни зияют проломами, словно пустые глазницы, поля заросли бурьяном, а дороги поросли мхом. И лежат эти земли не в сердце Тэмриля, не под тёплым крылом столицы, а где‑то на окраине, на самой границе обжитого мира — там, где ветер воет особенно горько, а море бьётся о скалы с упрямой злобой. Но ведь именно в таком месте и рождается новая легенда, верно?

Я молчал — слова казались слишком мелкими перед тем, что бушевало внутри. А чувство было таким огромным, что не вмещалось ни в одно слово, даже если собрать их все, какие знал.

Дорога кончилась и сменилась морем, и в этом была своя правда: дорога проверяет тех, кто идёт, а море проверяет тех, кто остался, и второе проверяет дольше и честнее первого. Море дышало, я дышал вместе с ним, книга молчала и учила, посох ждал в углу мастерской, меч был рядом, и где-то на далёком севере, в тени, кто-то терпеливый и сильный вёл по моему следу зелёное пламя, и я ждал тоже, потому что умею ждать ровно до той секунды, когда ждать становится опаснее, чем ударить первому.

Время придёт, оно всегда приходит к тем, кто готов, а я был готов, потому что меня зовут Орис Менлор: я был, я есть и я буду, всегда, до конца этого света и ещё один день после него.

Глава 26

Тень пришла на тридцатый день, и я встретил её с ясной головой и готовым, потому что ждал все эти тридцать суток и успел за это время перечитать собственную душу до последней страницы. Я знал, что она придёт не потому, что видел дурные сны, и не потому, что нутро щемило предчувствием: так устроен мир, в котором тот, кто видит больше прочих, рано или поздно сам становится тем, на кого смотрят из темноты. Я слишком долго глядел в колодец запретного ремесла, и колодец наконец глянул на меня в ответ.

Ждать не значит бояться; ждать значит переводить страх в сухой расчёт, и я считал себя готовым ровно настолько, насколько вообще может быть готов человек, поднявший руку на целый Орден. Я полагал, что этого запаса мне хватит, и ошибался, но Менлоры выживают именно в такие минуты, потому что готовый до конца человек на стороже, а расслабленный уже наполовину мёртв. Я не позволил себе расслабиться ни на один вдох и потому продолжал дышать.

Корабль вошёл в гавань на рассвете, в тот серый пограничный час, когда оба солнца ещё лежат за краем мира, обе луны ещё висят над ним тусклыми серебряными монетами, а море и небо сливаются в один цвет, так что глаз не находит линии, где кончается вода и начинается воздух. Судно было чёрным не по краске. Чёрной была смола, запёкшаяся в швах обшивки, чёрной была просмолённая парусина, чёрным казалось даже дерево рангоута, будто корабль целиком вырос из ночи и не успел до конца проснуться. Над кормой развевался флаг, и на чёрном его поле серебром был вышит круг, пустой внутри, без герба, без знака, без единой буквы, и в этой пустоте таилось больше угрозы, чем в самом раззолоченном гербе любой короны.

Я знал этот флаг. Я видел его в «Магических искусствах», в главе, которую листал в библиотеке Академии между делом, в полной уверенности, что читаю невнимательно и ничего не запоминаю. Я запомнил из неё всё, до последней линии гравюры.

Орден Серебряного Круга, инквизиция гильдии магов, тайная рука, что душит тех, кого нельзя судить: тех, кто знает слишком много, у кого запрещённая книга, кто прикосновением к мёртвым и к живым переступил последнюю черту. Орден не судил и не следил, Орден убивал и не оставлял следов, а студентам о нём рассказывали шёпотом, в темноте, после отбоя: не лезь в некромантию, Серебряный Круг найдёт. Я полагал тогда, что это просто сказка, которой пугают первокурсников, и вот сказка стояла в гавани под чёрными парусами и пришла, судя по всему, именно за мной.

Я стоял на верхней террасе, положив ладони на тёплый ещё от вчерашнего солнца камень ограды, и смотрел, как чёрный силуэт беззвучно вплывает в гавань, как входит в чужую нору змея: без флагов гильдии, без приветственных сигналов, без единого звука, кроме слабого плеска воды, рассекаемой форштевнем. За моей спиной, у самой двери, стоял дядя; он не спал уже третью ночь, и трубка его тлела в сером полумраке вишнёвым углём, источая дым с запахом гвоздики и смолы.

— Дядя, — сказал я, не оборачиваясь. — Корабль.

— Знаю, — отозвался он спокойно и затянулся так глубоко, что уголёк вспыхнул и на мгновение высветил его лицо, обветренное, в сетке морщин, с глазами, оставшимися отцовскими. — Три дня как знаю. Позавчера ночью прилетел голубь из Хейрона, от Крота. Судно вышло из Саронтского порта, чёрное, без флагов, без манифестов, курсом на юг. К Тэмрилю. К тебе, Орис.

— Почему молчал?

— Ты и так знал, а я знал, что ты знаешь, — сказал он и выпустил дым в сторону тусклых лун. — Слова нужны тем, кто не видит, а мы с тобой видим. Менлоры не тратят время на очевидное.

— Что знаешь про них? — спросил я.

— Орден Серебряного Круга, — произнёс дядя эти слова так, как произносят имя старой болезни, которая, казалось, давно отступила. — Отец рассказывал мне, когда я был моложе тебя. Тайный Орден, вне гильдии и над гильдией, со своим мастером, своим уставом и своей правдой. Они убивают некромантов без суда, без следствия и без надежды на оправдание, потому что считают сам суд роскошью, недостойной их времени.

— Они за мной?

— Не знаю. Может быть, за тобой, а может быть, и мимо, потому что чёрные корабли ходят и за контрабандой, и за долгами, и за чужими тайнами. Но я бы не поставил и медяка на «мимо» и потому готовился бы к худшему. — Он повернулся, и в голосе его проступила сухая, без сантиментов нежность, которую в нашей семье было принято называть заботой. — Только запомни одно: тень эта пришла к тебе, но найдёт она всех нас, и встретим мы её вместе. Дядя с тобой, Хинк с тобой, Конан с тобой.

Я кивнул, потому что спорить было не о чем и не с кем. Менлоры живут врозь, на расстоянии вытянутой руки даже от собственных, но, когда приходит тень, Менлоры встают рядом, и это правило старше нас всех. Семья была всем, ради чего умирают и ради чего убивают, не чувствуя особой разницы между этими двумя ремёслами.

Корабль встал на якорь на рейде, не подходя к причалам, чёрный и тихий, как спящее чудовище, которому снится добыча. С первым светом от борта отделилась шлюпка; четверо гребцов работали веслами без единого всплеска, в безупречном такте, а пятый сидел на корме неподвижно, в чёрном плаще с капюшоном, не шевелясь, и лишь рукоять посоха смутно угадывалась в темноте.

Я смотрел на него истинным зрением сквозь утреннюю дымку и видел то, чего не видел никто на набережной. Пятый был магом, и сила его давила на чутьё, как давит на плечи намокший плащ: тёмная, глубокая, беззвучная, как колодец, у которого нет дна. Он был сильнее лэра Вальда и, возможно, был архимагом, но в любом случае передо мной был не посланник и не ревизор, а убийца, приехавший работать.

Шлюпка причалила у дальнего конца мола, и на камень сошли пятеро, все в чёрном, все при прямых клинках, и все, судя по аурам, маги: пять тёмных, сильных, закалённых в бою огней. Это был отряд, это был Орден, и серьёзность положения была такова, что по моему хребту впервые за месяц пробежал холодок.

Они пошли не к дому, не к дяде и не к ратуше, а к башне гильдии, к лэру Вальду, надзирателю, который докладывает наверх и, быть может, стоит по другую сторону черты. Я не знал этого наверняка и потому тянул за ними через полгорода нить внимания и слушал тень того, кто вёл четвёрку. Тень была мне понятна до тошноты: тёмная, сильная, чистая, не запятнанная, моя собственного сорта, уверенная, спокойная и терпеливая, как придорожный камень. Профессионалов такого сорта не делают ни гильдии, ни короны: не Крот, не Ларк, не Веолдор, а кто-то выше, древнее и страшнее. Я почувствовал страх, первый за долгое время, и боялся я не за себя, а за дядю, за Хинка, за Конана, за всех, кто был со мной. Кто тронет их, умрёт, таков простой закон моей жизни, но тень была сильнее меня, и тень могла тронуть. Я не знал, хватит ли моей силы, и честно признал это, потому что признать страх не слабость, а честность, а честность и есть последняя опора сильного. Я боялся, значит, я был честен, а значит, у меня оставался шанс.

Остаток дня ушёл на приготовления, и я выстраивал их, как строят крепость: сначала стены, потом ходы, потом тайный выход.

В рабочей комнате, за столом из тёмного дуба, всегда заваленным мелом, огарками и книгами, я разложил оружие и инструменты с расстановкой хирурга перед трудной операцией. Посох из склепа лёг поперёк столешницы: чёрное дерево, старше дома и, возможно, старше самого королевства, тяжелее, чем обещает его сухая тонкость, покрытое сплошной лентой резных букв мёртвого языка, бегущих от навершия к пятке. В обычные дни резьба была просто тёмной паутиной на тёмном дереве, но сегодня буквы отзывались на тепло пальцев лёгким холодом, будто под корой текла вода из очень глубокого колодца.

Рядом, на куске истёртого шёлка, лежала книга. Дамерская «Некромантия»: переплёт из чёрной кожи с медными застёжками в форме когтей, страницы плотные и жёлтые, жадные до чужих рук, и пальцы всех, кто читал её до меня, оставили на них свой жирный след. Я проверил шнуры сумы, в которой носил её за пазухой, и книга отозвалась на прикосновение дремотной волной, как отзывается просыпающийся зверь на голос хозяина.

Амулеты я разложил на подоконнике в полосе света тающих лун: молочно-белый диск щита в мельхиоровой оправе, с рунами по ободу, и гранёный кристалл ледяного ветра, голубоватый камень, холодный даже в разгар лета. К полудню оба дышали полной силой.

Хинк заперся в мастерской и варил. Оттуда тянуло горькими травами, серой и медью; на дубовых полках в строгом порядке выстроились склянки и реторты, медные аламбики поблёскивали боками, синие язычки спиртовых ламп гудели ровно, как молитва. Когда я заглянул к нему, он не поднял головы от колбы, в которой медленно проворачивалась янтарная жидкость.

— Паралич и огонь будут в двойном запасе, — сказал он, помешивая стеклянной палочкой. — По склянке на руку, и не перепутай, какая где: левая гасит, правая жжёт. Третью я положу себе за пазуху, на чёрный день.

— Чёрный день уже сегодня, — заметил я.

— Тогда к завтрашнему у нас будет двойной запас, — ответил Хинк с той простотой, за которую я пошёл бы с ним в огонь и воду.

Конан настроил лютню и приладил ремень так, чтобы инструмент висел за спиной и не мешал руке с кинжалом; серебряный парадный клинок, он вычистил и поточил о камень со всей тщательностью менестреля, за которым уже числится пара добрых убийств.

— Странное чувство, — сказал он, пробуя большим пальцем лезвие. — Я три года рассказывал в тавернах сказку про страшный Орден, а сегодня вечером, похоже, сам буду жить в этой сказке.

— Сказки всегда правдивее историй, — ответил я. — Истории пишут победители, а сказки рассказывают те, кто выжил.

— Тогда надо постараться, чтобы до утра дожил рассказчик, — сказал Конан и легонько тронул струны.

А дядя снял со стены зала старый меч, тот, что висел на двух гвоздях, сколько я себя помнил, под слоем старой пыли. Клинок вышел из ножен беззвучно: тёмная сталь с узором, похожим на течения в ночной воде, простая гарда, рукоять, обмотанная почерневшей от времени кожей. Я не знал, что дядя умеет с мечом, и, как выяснилось вечером, зря, потому что умеют все Менлоры, даже те, что прожили целую жизнь при трубке и оливковом дереве.

Так мы и разошлись по местам, когда стемнело. Хинк устроился в мастерской — за приоткрытой дверью, с зельем в каждой руке.

Конан сел на террасе: с лютней, с безмятежным лицом заезжего музыканта, который ждёт ужина.

Дядя встал в зале, у той самой стены, с которой пропал меч.

А я остался посреди зала — с посохом в правой руке и книгой, спрятанной за пазухой.

Лэр Вальд пришёл, когда второе солнце уже утонуло и запад пылал углями. Он пришёл не один, потому что один не мог: следом за ним шагал тот самый пятый, в чёрном плаще с капюшоном, без меча, но с посохом из чёрного, отполированного тысячами ладоней дерева, и навершие посоха составлял серебряный круг, пустой, без знака, тускло ловивший свет ламп. В книге, которую я носил за пазухой, был рисунок именно этого посоха, до последней бороздки, и после этого места для надежды на ошибку не оставалось.

Они прошли через ворота, садом, по дорожке, хрустевшей гравием под подошвами, мимо глухих тёмных олив и лимонных деревьев, и дядя встретил их у дверей, молча кивнул и пропустил внутрь; по тому, как ровно он держал спину, никто не сказал бы, что этот старик с трубкой умеет то, что умеет.

Нижний зал, длинный, с почерневшими от соли потолочными балками, пах воском, старым деревом и морем из открытого окна.

— Шевалье Менлор, — сказал лэр Вальд голосом человека, выучившего свою роль и ненавидящего её. — Позвольте представить: магистр Сэл, Орден Серебряного Круга. По делу о некромантии.

— Некромантии? — Я поднял бровь и позволил себе ровно столько насмешки, сколько выдержал бы любой законопослушный лицензиат. — У меня лицензия гильдии, я плачу взносы и подчиняюсь предписаниям надзирателя, которого вы изволите видеть рядом с собой. О какой некромантии идёт речь?

— Жалоба, — сказал магистр Сэл. Голос у него был тихий, ровный, без выражения, такой голос был у Ларка, голос человека, который убивал и не считал убитых. — Жалоба из Хейрона. Гильдия получила сведения о маге пятого круга, применяющем тёмные практики; о маге, подчинившем живого; о маге, в чьём доме хранится книга, запрещённая уставом. Дамерская «Некромантия».

Я молчал и считал, потому что в такие минуты счёт заменяет молитву. Жалоба из Хейрона могла прийти не от Крота, поскольку Крот был моим, и не от Ларка, поскольку Ларк лежал в земле. Лэр Вальд стоял рядом, глядел в пол и молчал, но ауру его я видел, стылую и забитую, как у человека, которого ведут на казнь вместе с приговорённым, и понимал: он привёл их, потому что обязан был привести, а не потому, что хотел. Он предупреждал меня и раньше, тем взглядом, который я запомнил с первых дней в Тэмриле.

— Жалоба из Хейрона, — повторил я вслух. — От кого именно?

— Это не ваше дело, — сказал магистр Сэл. — Ваше дело отвечать. Книга у вас?

— Нет. — Ложь легла на язык привычно, как ложится на руку чужая перчатка, и в то же мгновение истинным зрением я увидел, как над капюшоном дрогнула и выровнялась тёмная нить: он почувствовал. Обмануть его было нельзя, я понимал это совершенно точно, и всё-таки повторил: — Нет.

Магистр Сэл улыбнулся, тонко и холодно, как улыбаются ледники, подрезающие берега.

— Шевалье, я магистр Ордена и различаю ложь так же безошибочно, как различают рассвет. Тёмная магия висит на вас, как плащ: вы пахнете ею, вы ходите в ней, вы дышите ею с первой моей минуты в этом доме. Вы некромант. Признайте.

Я молчал и считал уже по-настоящему, взвешивая каждую возможность, как аптекарь взвешивает яд. Признание означало смерть немедленную; запирательство означало смерть медленную; бой с магистром Ордена означал смерть почти неминуемую. Выбирать приходилось не между жизнью и смертью, а между быстрой и медленной смертью, и я, раз уж так легли карты, выбирал быструю, потому что быстрая честнее. Менлоры вообще не умирают медленно; Менлоры умирают стоя, с мечом в руке и заклинанием на губах, но прежде Менлоры живут, а я в ту минуту был ещё жив.

— Магистр, — сказал я. — У меня нет книги. У меня есть диплом, лицензия и право. Я маг и шевалье, я работаю, плачу и подчиняюсь. Извольте: хотите, обыскивайте дом; хотите, допрашивайте; хотите, судите, но по закону и по уставу гильдии, а не по произволу, который вы изволите называть законом.

Магистр Сэл засмеялся, тихо и холодно, и смех его был хуже крика, потому что крик ещё просит, а этот смех уже приговаривал.

— Закон? «Устав?» —сказал он. — Орден и есть закон, Орден и есть устав. Гильдия терпит нас, поскольку боится, а то, чего боятся, стоит выше того, что терпят. Мы решаем, кто живёт, кто умирает, кто маг и кто падаль. Ты некромант, Менлор: я чую след подчинения, он тёмен на тебе, как старая кровь. Подчинение живого карается смертью, и ты знал это в ту самую минуту, когда делал.

Дальнейшее уложилось в четыре удара сердца.

На первый удар я выкрикнул имя Конана, и зал ожил: Конан перемахнул через перила террасы и приземлился в двух шагах от меня, Хинк выступил из мастерской с двумя склянками, а дядя шагнул от стены, и старый меч в его руке уже ничем не напоминал реликвию.

На второй удар четверо в чёрном обнажили клинки, прямые и воронёные, с рунами вдоль дола, и магистр Сэл вскинул посох, и серебряный круг навершия вспыхнул белым ледяным светом, который затопил зал, выжег тени из углов и на секунду ослепил меня; секунды ослепления хватило ему с избытком.

На третий удар белая игла, узкая, как швейная, летела мне в грудь. Щит амулета раскрылся передо мной чашей мутного стекла, чаша дрогнула, приняла и отразила удар в боковую стену; стена треснула, и на пол осыпалась каменная крошка вперемешку с известью. Всё это я успел взвесить за один вдох: он был сильнее меня, много сильнее, второго удара щит бы не принял, а второго удара я бы не пережил.

На четвёртый удар я перестал быть один. Книга за пазухой вспыхнула зелёным, холодным огнём; она проснулась, она кричала без голоса, одной силой, она рвалась из сумы, как рвётся с привязи пёс, почуявший волка. Я позволил ей. Я открыл не страницу, я открыл самого себя, открыл канал между мной и книгой, между мной и тем миром, между мной и тем, что лежит по ту сторону грани. Сила пошла сквозь меня тёмная, глубокая, холодная, сила пятого направления, «Связи», только связь эта была не с мёртвым, а с живым, и я протянул нить к магистру Сэлу. Нить вошла в него легко, как игла входит в ткань; он дрогнул, он почувствовал, он понял, и понял слишком поздно.

Я потянул. Не тело, не разум, а дар. Я тянул его магию из него в себя, как вытягивают воду из ванны, выдернув пробку: сначала живо, потом медленнее, потом последние капли. Магистр Сэл закричал, но не голосом, а разумом, и я слышал этот крик и не слушал его, потому что во мне не оставалось места ни для жалости, ни для отчаяния. Мана уходила из него, свет гас, посох выпал из пальцев и покатился по плитам с деревянным стуком, и магистр Ордена Серебряного Круга опустился на колени, потом плашмя, потом затих.

Я стоял посреди зала, с посохом в руке, с нитью, ещё гудевшей в разуме, с чужой силой, распиравшей жилы, и со страхом, который так и не вышел из сердца. Я подчинил живого. Я взял дар у магистра, у живого и сильнейшего, и стал тем, что ненавидел и чего боялся: некромантом не по названию книги, а по факту, по поступку, по крови на руках.

Четверо в чёрном замерли, потому что они видели, во что превратился их командир, и дошло до них быстрее, чем до меня самого. Они не бросились, а отступали к дверям, спиной вперёд, выставив клинки, и я не позволил им дойти: я поднял левую руку и активировал амулет ледяного ветра, и конус белого холода вырвался из кристалла, как из раструба трубы, и взял всех четверых разом. Лёд поднялся по ним от колен к поясу, к груди, к горлу и замер, заботливо не дойдя до лица, а Хинк уже стоял рядом и деловито, как с лекарством, накапал каждому на шею по три капли мутной жидкости грушевого цвета. Четверо обмякли и осели, и лёд принял их бережно, как снег принимает уставшего.

Тишина, которая наступила после этого, была такой густой и плотной, что в ней отчётливо слышалось, как тихо тлеют фитили ламп и как за окном мерно дышит море.

Мои руки дрожали — но не от страха, а от силы, которую я вобрал в себя. Её оказалось больше, чем я мог удержать. Я чувствовал, что подошёл к самому пределу, и даже перешагнул его. Но я держался. Ведь Менлоры держатся до последнего — и падают они лишь тогда, когда мир сам рушится вокруг.

— Орис, — сказал дядя; голос его был ровен и спокоен, как у отца, как у Рена, и эта ровность стоила дороже любого крика. — Ты жив?

— Жив, — сказал я, и собственный голос показался мне чужим, ровным и спокойным ровно настолько же.

— Хорошо. Тогда слушай, времени у нас мало. Орден знает, куда послал магистра, и магистр сегодня не вернётся; завтра корабль уйдёт пустым, и в Ордене сделают выводы. Придут не пятеро, придут двадцать или тридцать, с архимагом, и в одиночку тебе не выстоять, а нам и подавно. Надо уходить или договариваться, третьего не дано.

— Куда уходить?

— Море большое, корабли есть, у дяди есть капитаны и деньги, — он повёл трубкой, и дымок прочертил в воздухе короткую безразличную диагональ. — На восток, на острова, на дальний юг, туда Орден доберётся не скоро.

— А дом? А ты сам?

— Дом подождёт, — сказал дядя. — Я старик; я пожил, я увидел тебя, я выполнил волю отца, а потому готов умереть хоть завтра: в море, на палубе, с трубкой в зубах и с племянником рядом. Это хорошая смерть.

Я молчал и думал. Уйти означало бросить всё, что я построил и заслужил за этот месяц: домен, дом, гавань и море, сменить имя, отрастить бороду и до конца дней вздрагивать от каждого стука в дверь. Я не хотел бежать, но и стоять, безнадёжно ожидая новой высадки, я не мог. Из этого тупика был один выход, и выход этот стоял у стены, пряча дрожащие руки в рукава.

— Лэр Вальд, — сказал я. — Где лэр Вальд?

— Здесь, — отозвался голос.

Лэр Вальд стоял в углу, бледный, с руками, спрятанными в рукава, но он был здесь; он не убежал и не бросил нас в самую скверную минуту этого вечера.

— Почему вы ненавидите Орден? — спросил я прямо, потому что обходные пути кончились вместе с терпением.

Он молчал долго; лампы потрескивали, и море за окном вздыхало о своём.

— Они убили моего сына, — сказал он наконец.

Тишина в зале сделалась другой, с человеческим лицом.

— Он был магом, стихийником, молодым и талантливым, из тех, о ком говорят «далеко пойдёт». Он нашёл книгу; по алхимии, тоже запрещённую. Орден узнал, Орден пришёл, Орден забрал его на «дознание». Я был в столице по делам гильдии, вернулся через неделю и получил сына назад холодным, с бумагой, в которой значилось «несчастный случай». Я знал, что это ложь; доказать не мог ничего и потому молчал, служил и ненавидел. Семнадцать лет я ждал мести или союзника, и сегодня увидел союзника. Вы взяли книгу и пошли против них; вы сделали то, чего мой сын не смог. Я с вами.

Он рассказывал это сухо, как чужое горе, и именно поэтому ему невозможно было не верить. Я кивнул: этот человек был теперь моим, не по крови, а по боли, а боль, если разобраться, связывает не хуже крови.

— Что делать, лэр Вальд?

— Договариваться, — сказал он, и голос его окреп. — Не с Орденом, с гильдией. Орден выше гильдии, но гильдия не любит Орден и терпит его, как терпят занозу, которую нельзя вытащить. Гильдия хочет своего суда, своего закона и своих правил, а Орден плюёт на всё это. Если гильдия узнает, что Орден без суда напал на шевалье с лицензией, который платил взносы и подчинялся, гильдия взбунтуется. Покажем тела, свидетелей, документы. Гильдия поднимется, Орден отступит: не навсегда, но на время, а время вам теперь нужнее всего. Время, чтобы жить, чтобы стать сильнее, чтобы найти союзников и выстроить оборону.

Я слушал и наблюдал, как отдельные кусочки складываются в стройную картину — будто из разрозненных деталей рождается чёткий орнамент. Гильдия не стала бы защищать некроманта, но о книге гильдия не знала и знать не должна была; гильдия вставала на защиту своего, шевалье, которого Орден взялся душить без суда и без доказательств, и на этой разнице можно было выстроить если не крепость, то бастион.

— Хорошо, — сказал я. — Идите к ректору, к совету. Расскажите: Орден явился без ведома гильдии, напал на шевалье с лицензией, шевалье защищался, магистр мёртв, четверо взяты живыми, свидетели есть: дядя, Хинк, Конан. Идите сейчас; я подожду.

Лэр Вальд кивнул коротко, почти по-военному, и вышел быстро и решительно; он шёл мстить за сына, за меня и за себя, а такие люди не спотыкаются даже в темноте.

Дядя подошёл, положил мне на плечо руку, тяжёлую, мозолистую.

— Орис, ты сделал это, — сказал он.

— Сделал, — подтвердил я, поскольку отрицать было бы бессмысленно.

— Ты взял дар у магистра.

— Взял, — сказал я, и это короткое слово весило больше, чем весь разговор.

— Ты теперь сильнее, намного сильнее. Магистр, судя по всему, был архимагом, и его сила теперь твоя; ты выше пятого круга, ты, возможно, архимаг, а возможно, и больше. Я не маг, но я вижу ты стал другим, племянник.

Я молчал, потому что чувствовал то же самое. Я взял дар, забрал чужую ману, стал сильнее и темнее, стал тем, что ненавидел, и мне нечем было гордиться и нечего было стыдиться: я защищал свой клан любой ценой, цена оказалась высокой, и платить по ней, судя по всему, предстояло до конца жизни.

— Спасибо, дядя.

— Не мне; мне не надо. Спасибо отцу: он тебя учил и ковал. Я просто с тобой.

— Ты со мной, а это много.

— Это мало, — он пыхнул трубкой, и в свете уголька мелькнула усмешка, — но это моё.

Хинк работал в подвале до утра при свете двух масляных ламп, методично, как фармацевт, отсчитывающий капли. Парализованных он переносил по одному, укладывал на разостланные кошмы и вязал мягкой верёвкой, хотя зелье и так держало бы их до следующих суток; ледяные статуи заботливо укрыл мешковиной, чтобы не таяли зря; магистра Сэла упаковал в просмолённый парусиновый мешок из тех, в каких перевозят едкие реактивы, и мешок этот смотрелся на покойнике уместнее любого савана. Хинк ни о чём не спрашивал, потому что Хинк верил; грязную и тяжёлую работу он делал молча, и за это я был готов идти с ним в огонь и воду.

Конан стоял на страже у ворот, с мечом на поясе, с кинжалом за рукавом и с иллюзией беззаботности поверх всего этого. Он был теперь воином в точном смысле слова: не менестрель и не маг, а воин, который вдобавок и то и другое; он был моим по выбору, по крови, пролитой рядом с моей, по дороге и по клану, братом он был не по крови, а по духу и по мечу.

Я стоял на террасе, пока не вышли звёзды, и смотрел на чёрную воду. Море дышало глубоко и ровно; море не знало ни о тени, ни об Ордене, ни обо мне; море было до нас и будет после нас, и эта его простая бесконечность успокаивала лучше любых философов. Я конечен — я всего лишь человек, маг и некромант. Я стоял на границе между жизнью и смертью, между светом и тьмой, между «ещё» и «уже». И, похоже, отныне мой удел — ходить по этой тонкой грани до самого конца.

Лэр Вальд вернулся к рассвету, с красными от бессонницы глазами и с вестью, ради которой не жалко было и бессонницы. Гильдия поднялась; ректор немедленно собрал совет, и совет постановил, что Орден превысил полномочия, нарушил устав и напал на шевалье без суда, а потому Орден будет отвечать перед гильдией. Корабль задержали, четверых в чёрном арестовали и передали под стражу, тело магистра выдали гильдии для экспертизы и суда. Орден отступил тихо и молча: корабль ушёл в тот же день, без магистра, без четверых, без единого слова, и отступление это было не капитуляцией, а перегруппировкой. Орден не забывает и вернётся, с большим отрядом и с архимагом во главе, но потом, не сейчас, а выжившие знают цену такой отсрочке: именно из промежутков между «потом» и «не сейчас» и строится будущее.

Два солнца поднимались над водой, две луны ещё висели на западе, побелевшие и почти прозрачные, и море дышало мне навстречу, и я дышал вместе с ним. Я выстоял; я выжил. Выжить — уже победа. Я выстоял, стал крепче, но в душе поселилась тень: я сделался тем, что прежде отвергал. И всё‑таки я был. Это и была моя победа — неполная, горькая, но бесконечно ценная.

На террасу вышел дядя с двумя глиняными чашками, от которых поднимался пар с запахом горьких трав, и протянул мне одну.

— Что теперь? — спросил он, глядя на воду, где больше не было чёрного паруса.

— Теперь жить, — сказал я. — Становиться сильнее, искать союзников, ждать, пока Орден не вернётся, и встретить его так, чтобы он пожалел о возвращении.

— Вот и славно, — сказал дядя и отпил из своей чашки. — Большие дела у нас, принято начинать с малого, а малое сегодня одно: доварить этот отвар до конца и не дать Хинку утащить остаток в подвал.

Я усмехнулся и выпил свой до дна, и горечь была уместнее любых слов.

Я — Орис Менлор. Моё прошлое, настоящее и будущее сплетены воедино: у моря, в тени, на грани света и тьмы. Я стоял на этом рубеже, стою сейчас и не сойду с него, пока бьётся моё сердце, пока во мне живёт дух Менлоров, пока есть те, чья судьба в моих руках, и те, кто дорог мне.