Эхо забвения

Дом разделенный

"Этикет - это искусство душить врага шелковым шарфом так, чтобы он до последнего вздоха благодарил вас за тепло."

Баронесса фон К., "Искусство салонной войны", 965 И.Г.

Дворецкий появился в дверном проеме так бесшумно, словно пол малой гостиной был устлан не коврами, а мхом. Белые перчатки, выправка отставного гвардейца, лицо, лишенное возраста и эмоций - идеальный механизм служения.

- Господин граф просит передать, - голос звучал ровно, как отсчет метронома, - что семья будет рада видеть гостей фройляйн Орели за обедом. - Пауза длиной ровно в один удар сердца. - Через час.

Виктор не шевельнулся в глубоком кресле возле камина, где тлели угли. Орели замерла у высокого окна, и только накатившая бледность выдала ее напряжение. Хаген опустил чертеж, над которым склонялся у журнального столика, медленно, с осторожностью сапера, услышавшего щелчок взрывателя.

- Благодарю, Ханс, - Орели кивнула, не оборачиваясь. - Передайте papa, что мы будем рады принять приглашение.

Дворецкий склонил голову - ровно на тот угол, который предписывала вежливость к гостям, чей статус еще не определен окончательно, - и исчез за дверью так же беззвучно, как появился.

Тишина в комнате сгустилась, обрела вес.

- Виктор, - Орели обернулась от окна. В ее глазах плескалась тревога. - Матушка... она...

- Поступит так, как диктует ее положение, - Виктор перехватил ее взгляд и удержал, передавая свое спокойствие. - Как и мы поступим согласно своему.

Хаген сложил чертеж аккуратными, скупыми движениями, разгладил складки на бумаге.

- Виктор, - произнес он тщательно отмеренным тоном мастера, обсуждающего допуски механизма. - Полагаю, мое присутствие за графским столом вызовет... излишние вопросы. Это нарушение протокола.

Он поднялся, отряхнул рукав сюртука, где осталось крошечное, едва заметное пятнышко машинного масла - метка его ремесла.

- Я подожду здесь. Или прогуляюсь по террасе.

Виктор пересек комнату, остановился рядом с инженером. Не слишком близко - достаточно, чтобы слова звучали твердо, но не давили.

- Приглашение было обращено к гостям фройляйн Орели, - сказал он негромко, но веско. - Во множественном числе. Граф прекрасно осведомлен, кто находится в доме сегодня.

- Именно поэтому, - Хаген встретил его взгляд без тени робости, только с трезвой оценкой фактов. - Сын кузнеца за столом графов фон унд цу Роттенфельд. Я понимаю правила игры, господин барон. И понимаю, когда лишняя шестеренка может заклинить весь механизм.

- Правила, - Орели шагнула вперед, плечи расправлены, подбородок вздернут. В этот момент в ней проснулась дочь контр-адмирала. - Мы все трое уже нарушили все возможные правила. - Голос дрогнул, но она сжала челюсти. - Хаген, если ты сейчас откажешься, матушка воспримет это как признание слабости. Как доказательство того, что мы - не ровня.

- Орели права, - подтвердил Виктор. - Отказ будет прочитан как неуверенность. А неуверенность - как уязвимость. - Он перевел взгляд на Хагена, коротко кивнул. - Нас трое. Ты шел со мной в семейное хранилище - неужели семейный обед страшнее?

Хаген молчал, взвешивая риски. Его пальцы выбили по крышке столика короткую дробь - привычный жест, выдававший сложные расчеты.

- Час, - произнес он наконец, выдыхая. - Времени в обрез даже для того, чтобы привести в порядок манжеты.

Орели выдохнула, напряжение в ее плечах чуть ослабло.

Виктор развернулся к окну, где сквозь хрусталь проступали контуры Адельскрона, укутанного вечной дымкой. Час до обеда. Час до проверки, от которой зависело слишком многое.

Когда пришло время, дворецкий провел их знакомыми коридорами - мимо портретной галереи, где из позолоченных рам смотрели поколения Роттенфельдов, суровых мужчин и надменных женщин, мимо витрин с моделями кораблей. Виктор шел рядом с Орели, предлагая ей локоть. Хаген - на полшага позади, спина прямая, как шток поршня, руки свободно опущены. Инженер держался так, словно направлялся на защиту сложного проекта перед комиссией, а не на светский раут.

Двери большой гостиной распахнулись бесшумно.

Граф Людвиг стоял, опершись на каминную полку - высокий, с идеальной выправкой флотского офицера, которую не портили годы в отставке. Седеющие усы подстрижены по уставу, темный сюртук без единого украшения сидел как влитой. Шрам на правой руке, пересекающий кисть, был виден даже сквозь кружево манжета - память о реальных боях.

Рядом, у окна, стояла графиня Августа. Платье цвета пепельной розы, сложный крой которого подчеркивал статус, но скрывал возраст. Жемчужное колье на шее ловило свет хрустальных люстр матовым блеском. Безупречная осанка статс-дамы, руки сложены перед собой в замок. Улыбка тронула ее губы, но глаза остались холодными, как лед на иллюминаторе.

Орели шагнула вперед, ее голос прозвучал ровно, формулы учтивости отскакивали от зубов, отточенные годами воспитания:

- Отец мой, господин граф, позвольте представить вам мастера Хагена Стволла, инженера, чье искусство не раз выручало наш дом, и барона Эмиля фон Рауэнхорста, экстраординарного фехтовальщика из Восточных провинций, представленного мне в "Серебряной шпоре".

Граф кивнул Хагену - короткий, точный жест признания заслуг через социальную дистанцию. Взгляд задержался на Викторе чуть дольше. Темные глаза изучали с той же методичностью, с какой капитан оценивает неизвестное судно на горизонте: друг, враг или мишень?

- Барон фон Рауэнхорст, - произнес граф негромко, пробуя имя на вкус. - Восточные провинции. Давно не бывал в тех краях.

- Наши земли суровы, господин граф, - ответил Виктор, склонив голову ровно на тот угол, который предписывала вежливость младшего титула старшему, ни градусом ниже. - Но они воспитывают характер и уважение к иерархии.

Графиня шагнула ближе, шелк платья шелестнул по паркету, как змеиная кожа. Улыбка не изменилась.

- Барон, - голос звучал мягко, каждый слог отмерен с точностью аптекарских весов, на которых взвешивают яд. - Какая неожиданная честь. Мы так редко принимаем гостей из... столь отдаленных мест. - Пауза. - Надеюсь, столица не показалась вам слишком сложной? Слишком... шумной для провинциала?

Виктор встретил ее взгляд спокойно. Без вызова, но и без подобострастия.

- Ваша светлость, Небельхавен встретил гостеприимством и возможностями. - Он позволил себе легкую, едва заметную улыбку. - Что может быть роднее для человека, ценящего порядок и традиции, чем сердце Империи?

Графиня чуть склонила голову, жемчуг сверкнул. Удар был парирован. Холод в глазах не растаял, но в них появился интерес охотника.

За спиной послышались шаги - легкие, пружинистые. В дверях появился Конрад в мундире фрегаттенкапитана, а за ним - высокий сухощавый мужчина за пятьдесят в строгом чёрном костюме с серебряной бутоньеркой на лацкане.

- Фехтмейстер Вернике, - представил Конрад, подойдя ближе. - Мэтр, позволь - барон фон Рауэнхорст. Тот самый.

Бастиан Вернике остановился. Темные, цепкие глаза за тонкими стеклами очков вспыхнули профессиональным узнаванием.

- Барон, - произнес он, и в голосе зазвучала живая нота, разрезавшая холодную вежливость гостиной. - Ваше выступление в "Серебряной Шпоре"... Я ведь был там. - Он шагнул ближе, протянул руку. - Редко вижу столь чистую работу клинком. Вас учил мастер классической школы?

Виктор пожал протянутую ладонь - крепко, сухо.

- Мэтр слишком добр. Мой наставник придерживался старых традиций. Форма как основа содержания.

- Именно, - кивнул Бастиан, отпуская руку, но продолжая изучать стойку Виктора. - Форма, дисциплина, честь. - Он обернулся к графу. - Господин граф, если позволите, я бы хотел пригласить барона в зал после обеда. Обменяться опытом школ.

Граф взглянул на Виктора, кивнул медленно.

- Разумеется, Бастиан.

Графиня сохранила улыбку - застывшую, как на портрете.

Дворецкий появился в дверях, словно тень.

- Ваша светлость, обед подан.

Граф занял место во главе длинного стола, накрытого белой скатертью. Движения без спешки, но и без медлительности - привычка командира. Графиня опустилась на стул напротив супруга. Виктор получил место слева от графа - почетное, но находящееся под перекрестным огнем взглядов. Орели села рядом с ним. Справа от графа расположился Конрад, затем Бастиан. Хаген занял конец стола - так далеко, что граница между гостем и "полезным человеком" читалась без слов.

Граф поднял бокал с водой, кивнул.

- Приятного аппетита.

Слуги разлили суп - густой, темный, пахнущий дичью, можжевельником и дымком. Тяжелое столовое серебро зазвенело негромко, размеренно. Виктор взял ложку - фамильный герб Роттенфельдов на рукояти, вес идеально сбалансирован. Каждый предмет здесь кричал о веках истории.

- Конрад, - графиня пригубила вино, голос звучал обманчиво мягко, - ты обещал рассказать о новостях с верфей. Эта история с испытанием нового ядра?

Конрад выпрямился, благодарный за безопасную тему.

- Комиссия одобрила конструкцию мастера Шпренгеля, матушка. Коллектор двойного расширения с переменным шагом лопаток - прибавка в скорости на семь процентов при том же расходе флогистона.

Бастиан кивнул с вежливым интересом.

- Любопытно. Баланс ротора, полагаю, критичен?

- Абсолютно, - Конрад оживился. - Малейшее отклонение в весе стабилизаторов - и вибрация разрушит подшипники за неделю.

Виктор ел, отслеживая периферийным зрением графиню. Она ела медленно, изящно, но ее взгляд скользил по нему, как луч прожектора по тюремной стене - ища трещину.

- Барон, - она опустила ложку. - Вы, конечно, следите за техническими новшествами в провинции? Хотя, полагаю, темп жизни там... несколько иной. Более пасторальный.

Укол. Тонкий, но ядовитый.

- Ваша светлость, - Виктор промокнул губы салфеткой. - В Восточных землях ценят надежность выше скорости. Мы предпочитаем старые механизмы, проверенные временем. - Он посмотрел ей в глаза. - Возможно, это консервативно, но в суровом климате, когда на кону выживание, новизна часто уступает место прочности.

- Мудрый подход, - графиня кивнула, не моргнув. - Расскажите о фамильном поместье. Большое хозяйство?

Допрос продолжался.

- Скромное, - ответил Виктор. Легенда была вбита в память намертво. - Несколько сотен гектаров леса, пастбища, старая мельница. Достаточно, чтобы содержать дом и выполнять обязательства перед короной.

- Ах, мельница, - графиня наклонила голову. - Водяная или ветряная?

- Водяная, ваша светлость. Раухен протекает через наши земли. Весной разливается, приходится укреплять дамбу.

Графиня замолчала на мгновение, анализируя ответ. Граф продолжал есть, не поднимая глаз, но Виктор чувствовал вес его молчания.

- Барон, - Бастиан повернулся к нему, спасая от допроса. - Вы упомянули классические традиции. Какую форму предпочитаете - "Весеннюю" или "Летнюю"?

Виктор мысленно поблагодарил мастера. Твердая почва.

- Обе имеют ценность, мэтр. "Весенняя" дает основу - геометрию, чистоту. "Летняя" - напор. Но без "Зимней" нет завершенности.

Бастиан замер с бокалом в руке. Свет отразился в его очках.

- Вы изучали "Зимние формы"? - его голос стал острым. - Где? Они считаются утраченными в широкой практике полвека назад.

- Семейные архивы, - Виктор пожал плечами. - Мой дед был библиофилом. Манускрипты неполные, но достаточные для понимания принципов. Экономия движения. Холодный расчет.

- Механика "Зимних форм", - Бастиан повернулся к Хагену через весь стол, втягивая инженера в беседу, - требует иного баланса клинка. Центр тяжести смещен к гарде на дюйм. Вы, как инженер, могли бы оценить - насколько это критично?

Хаген поднял взгляд от тарелки. Ответил четко, без лишних слов, как на экзамене:

- Признаться, я дилетант в фехтовании, мэтр. Но с точки зрения физики... Смещение центра масс даже на два сантиметра меняет момент инерции рычага. Работать с классическим клинком в технике, рассчитанной на другой баланс, не невозможно, но энергозатратно. КПД падает.

Бастиан кивнул с глубоким удовлетворением.

- Точно. Я видел клинок такой работы только однажды - у старого графа фон Либенау. - Он снова взглянул на Виктора с уважением.

Графиня выждала паузу и вернулась в атаку.

- Барон, вы, конечно, знакомы с родом фон Штайнбергов? Они держат земли как раз у Раухена.

- Слышал имя, ваша светлость. Но наши земли севернее, ближе к хребту. Мы редко пересекались.

- Понимаю, - графиня улыбнулась одними губами. - Провинциальное общество... такое камерное.

Граф Людвиг отложил приборы. Звон серебра о фарфор прозвучал как гонг. Он поднял глаза на Виктора. Взгляд был тяжелым, прямым.

- Барон, какие планы привели вас в столицу?

Все замерли. Графиня застыла. Орели сжала салфетку. Это был не светский вопрос. Это был вопрос сути.

Виктор выдержал паузу.

- Ваша светлость, провинция дает корни. Но столица дает поле для битвы. - Он встретил взгляд графа. - Я ищу достойное применение своим навыкам. Возможно, службу. Возможно, связи, которые откроют дорогу.

Правда. Но не вся.

- Служба, - повторил граф медленно. - Понятно.

Тишина повисла над столом, плотная, как бархат.

- Барон, - произнес граф, вставая. - Не составите ли мне компанию в курительной? Мне бы хотелось обсудить... сорта табака.

Это был не вопрос. Это был приказ.

Виктор встал.

- Буду рад, господин граф.

Обед закончился. Дуэль началась.

Курительная располагалась в восточном крыле - небольшое помещение, обшитое мореным дубом, пахнущее дорогой кожей, старой бумагой и хорошим табаком. Место, где мужчины говорили без свидетелей.

Граф закрыл тяжелую дверь, повернул ключ. Щелчок замка отсек внешний мир.

Людвиг прошел к столу, налил два бокала коньяка. Жестом указал на кресло у камина.

- Садитесь.

Виктор сел. Граф остался стоять, глядя на него сверху вниз.

- Барон Эмиль фон Рауэнхорст. Если это ваше имя. - Голос графа был спокойным, но в нем звенела сталь. - Я человек флотский, барон. Я привык доверять картам, но проверять лоцию. Кто вы на самом деле? Что связывает вас с моей дочерью? И при чем тут Lex Talionis?

Виктор взял предложенную сигару, но не стал ее закуривать. Он крутил ее в пальцах, глядя на огонь в камине. Ложь была бы оскорблением. Правда могла стать смертью.

Он принял решение.

Виктор поднял правую руку. На безымянном пальце тускло блеснуло кольцо. Он развернул кисть.

Печатка с чуть синеватым отливом. Герб: древо с переплетенными корнями и кроной.

Граф наклонился. Его лицо осталось каменным, но зрачки расширились.

- Тальботы.

- Да, господин граф. - Виктор не опустил руку. - Виктор фон Тальбот. Последний из рода.

Тишина в комнате стала оглушительной. Только треск поленьев в камине.

- Вас обвинили в убийстве отца, - произнес граф глухо. - Восемь лет назад. Рудная котловина. Каторга без права переписки.

- Пять лет в шахте за преступление, которого не совершал. - Виктор наконец срезал кончик сигары. - Отец успел спрятать печатку перед смертью. Убийца не смог бы ее носить - вы знаете свойства фамильных артефактов Старших Семей. Она бы сожгла ему палец.

Граф кивнул. Он знал.

- Кто?

- Те, кто хотел доступ к Машине. Код крови Тальботов - ключ. Меня убрали, чтобы расчистить путь.

- Имена?

- Исполнитель - барон фон Риттер. Заказчик - канцлей-адъюнкт Кремер. Кукловод - выше. Я выясняю.

Граф отошел к окну, заложив руки за спину.

- И моя дочь? Вы втянули Орели в это? Она свидетель Lex Talionis. Вы сделали ее мишенью.

- Я не просил. Она предложила сама. - Виктор посмотрел в спину контр-адмирала. - Но я принял. Потому что без нее у меня не было шанса легализовать месть. И потому что она... она имеет право выбирать свою войну.

- Право... - граф обернулся. - Вы любите ее?

Вопрос ударил наотмашь.

- Да, - ответил Виктор. - Но я не имею права предлагать ей будущее, пока я мертвец, ищущий мести. Когда я очищу имя - если она захочет - я приду к вам. Не раньше.

Граф молчал, взвешивал слова. Наконец кивнул, вернулся к креслу, опустился.

- Я выслушаю вас, Виктор.

Имя прозвучало как признание.

Граф налил себе еще коньяка, выпил глоток, посмотрел в бокал.

- Вы должны понимать свое положение, - произнес он негромко. - Вы вне закона. Когда член рода ударяется в мятеж, глава рода обязан встать на сторону лоялистов. В таких условиях род выстоит всегда. - Он поднял взгляд. - Я контр-адмирал в отставке, глава дома Роттенфельд. Моя обязанность перед Короной - помогать в поимке отцеубийцы Тальбота.

Виктор сжал челюсти, кивнул.

- Понимаю, ваша светлость.

- Однако. - Людвиг сделал паузу, взгляд стал тверже. - Барону Рауэнхорсту двери нашего дома всегда открыты. Как гостю моей дочери, как достойному человеку.

Смысл дошел мгновенно. Виктор выдохнул, не показывая облегчения.

- Благодарю за честность, ваша светлость.

- Людвиг. Не благодарите. Я не могу открыто поддержать вас. Это уничтожит мою семью. Но если барон Рауэнхорст нуждается в совете старого флотского офицера - он его получит.

Они чокнулись. Звон хрусталя закрепил договор.

Виктор вышел в коридор. Ему нужно было найти Орели и Хагена.

Он услышал голоса в холле. Тихие, напряженные.

У мраморной колонны стояли двое. Графиня Августа и Орели.

Мать держала дочь за запястье - жесткий, контролирующий захват. Она говорила что-то быстро, наклонившись к самому уху дочери. Жемчуга на шее графини дрожали.

Орели качала головой. Упрямо. Молча.

Графиня дернула ее за руку, потом резко отпустила. Она подняла взгляд и увидела Виктора.

Трансформация была мгновенной. Маска светской дамы вернулась за долю секунды. Августа выпрямилась и разгладила складки платья.

В ее глазах не было тепла. Там был лед. Оценка. Понимание угрозы. Она видела в нем не просто провинциала, а опасность для всего, что она строила годами.

Она кивнула ему - едва заметно, холодно - и прошла мимо, шурша юбками, не сказав ни слова.

Виктор подошел к Орели. Она стояла, потирая запястье.

- Как прошло? - спросила она тихо.

- Твой отец - человек чести, - ответил Виктор. - Мы поняли друг друга.

Орели облегченно выдохнула, но тень тревоги осталась в ее глазах.

- А матушка... - начал Виктор.

- Она боится, - перебила Орели. - И она не простит. Нам пора, Виктор. Хаген ждет.

Виктор кивнул. Они пошли к выходу, и он чувствовал спиной тяжелый, немигающий взгляд портретов предков, которые смотрели на них со стен как судьи.

Война была объявлена не только Шлонгу. В этом доме тоже началась война.

Семь зарядов и один вопрос

"Если механизм работает лучше, чем задумывал мастер, значит, в конструкции есть лишняя деталь. Обычно - человек".

"Практическая инженерия для людей с совестью", технический трактат Х. фон Ремера, 958 И.Г.

Старые липы смыкались над головой, образуя плотный, почти готический свод из зеленых теней и тишины. Эта часть парка словно застряла в прошлом веке - дед графа Людвига велел высадить аллею в память о старшем сыне, павшем на дуэли, и с тех пор деревья хранили здесь особую, траурную торжественность. Здесь не пели птицы, а гравий под ногами хрустел глуше, словно извиняясь за вторжение.

Хаген шел впереди. Тяжелый футляр из полированного красного дерева он прижимал к груди обеими руками, словно мастер нес не механизм, а живое, пульсирующее сердце, которое могло остановиться от неосторожного толчка. Его пальцы побелели от напряжения, впиваясь в лакированную поверхность.

За спиной инженера слышались размеренные, хищные шаги Виктора - звук уверенности, шагающей по земле, - и мягкий, шелестящий звук юбок Орели, похожий на вздох ветра.

Гравийная дорожка оборвалась, уступив место примятой, высокой траве. Лужайка открылась внезапно, идеальный круг зелени, очерченный плотной, непроницаемой стеной деревьев. Западный край поляны обрывался в пустоту: там, за кромкой шарда, где заканчивалась земля Роттенфельдов, начиналось бесконечное падение в молочную пелену тумана. Покосившийся садовый сарай, поросший изумрудным мхом, приютился у обрыва, похожий на забытого часового.

Это было идеальное место. Изолированное. Глухое. Любой звук здесь гас в хвое, любой промах уходил в никуда, в бездну между островами.

- Достаточно далеко от дома, - проговорил Хаген, опускаясь на одно колено у плоского валуна, заменявшего стол. Латунные защелки футляра щелкнули под его пальцами сухо и четко, как взвод курка. - И достаточно тихо.

Он откинул крышку. Темный бархат внутри вспыхнул холодным, хищным синеватым огнем.

В футляре лежал не просто пистолет. Там лежало уравнение смерти, решенное и воплощенное в металле.

Ствол длиной в две ладони был выкован из лучшей вороненой стали, какую можно было купить за деньги, и отполирован до зеркального блеска. Под ним, словно вторая жила, проходил массивный трубчатый магазин, схваченный латунными хомутами, украшенными гравировкой для красоты и облегчения веса. Растительный орнамент складывался в буквы "Ultima ratio". Рукоять из темного, мореного ореха с накладками из матовой меди казалась теплой даже на вид, обещая надежный хват.

Но главным элементом, сердцем этой конструкции, был рычаг перезарядки. Изящная стальная дуга, опоясывающая спусковую скобу снизу.

- Я переработал схему фон Риттера, - голос Хагена звучал ровно, как лекция в аудитории, но Виктор слышал в нем вибрацию натянутой струны. - Семь зарядов. Унитарный патрон. Никаких шпилек, никакого раздельного заряжания.

Хаген поднял оружие. Его широкая ладонь, привыкшая к инструментам, легла на дерево с неожиданной нежностью, находя идеальный баланс.

- Перезарядка рычагом. Вот так.

Пальцы толкнули скобу вперед и вниз. Механизм отозвался мягким, пружинистым щелчком - звук точно подогнанных деталей, скользящих в масле. Если бы оружие было заряжено, гильза вылетела бы по идеальной дуге. Движение вверх - и затвор закрылся с глухим, солидным звуком, похожим на захлопывание банковского сейфа.

- Механизм капризен, как примадонна, - предупредил Хаген, не отрывая взгляда от своего творения. - Масло каждые пятьдесят выстрелов. Чистка - после каждого применения, флогистоновый нагар разъедает сталь за сутки. Пружины - ручная навивка, двойной отпуск, ресурс теоретический. Пять тысяч циклов, может больше. Может меньше.

Виктор протянул руку.

Хаген замешкался на долю секунды. Двадцать лет он создавал вещи, которые строят, поднимают, отмеряют время - подъемники для шахт, часы для ратуши, насосы для осушения. Он был созидателем. А теперь, под влиянием чего-то чужого, поселившегося в его голове, он создал вещь, единственная цель которой - убивать. И, что пугало его больше всего, эта вещь была совершенна.

Он вложил пистолет в ладонь Виктора. Тяжесть металла перешла от одного к другому.

- Форма выверена под вашу руку, - сказал Хаген, глядя, как длинные пальцы аристократа обхватывают рукоять. - Я помнил размер вашей ладони. Центр тяжести смещен назад, к кисти. Рычаг и работа автоматики компенсируют подброс ствола. Патроны - оставшийся у меня "Кронос". Горят чисто, бьют жестко. Скорость пули на вылете - запредельная.

- Цена выстрела? - Виктор взвесил оружие, проверяя инерцию. Его движения были текучими, экономными, лишенными суеты. Он знакомился с инструментом.

- Каждый патрон стоит как хорошая карета с парой лошадей, - глухо ответил Хаген.

Орели, присевшая на край покосившейся скамьи, тихо хмыкнула, поправляя перчатку.

- Экономически... спорное вложение средств.

- Жизнь дороже кареты, графиня, - Хаген достал из отделения футляра тяжелый латунный футляр с патронами Семь длинных цилиндров с матовыми кристаллами, впрессованными в донца гильз. - Это оружие не для войны. Это аргумент для момента, когда второго шанса не будет. Ультима рацио. Последний довод.

Он начал снаряжать магазин. Каждый патрон входил в трубку с характерным шелестящим звуком, пружина подавателя скрипела с натугой, сопротивляясь сжатию. Хаген понимал: повторить это невозможно. Детали притерты вручную с точностью до микрона. Это не серия. Это уникальный артефакт, рожденный в лихорадке озарения.

- Авторская работа, - Виктор оценил качество воронения, проведя пальцем по стволу.

- Единственный экземпляр в мире, - поправил Хаген, закрывая фиксатор магазина. - Любая попытка скопировать без понимания допусков и знания сопротивления материалов приведет к взрыву в руке стрелка. Чертежей не осталось.

Он встал, отряхнул колени и отошел к сараю, вытаскивая из-за угла заготовленные щиты - три сосновые доски толщиной в два дюйма, закрепленные на кольях. Он вбил их в землю на расстоянии тридцати шагов. За ними начиналась пустота.

- Правила безопасности, - Хаген вернулся, тщательно вытирая руки платком от ружейного масла. - Не направлять на то, что хочешь сохранить целым. Палец на спуск - только в момент принятия решения. Отдача резкая, сухая, бьет в плечо. Держите крепко, но не душите рукоять - перекос кисти может заклинить раму при перезарядке.

Виктор кивнул. Его лицо, обычно выражающее вежливую скуку, стало маской абсолютной сосредоточенности. Глаза сузились.

Он поднял пистолет. Встал в стойку - боком к мишени, ноги на ширине плеч, правая рука вытянута, локоть прямой, оружие лежит в руке спокойно, словно ее продолжение. Левая рука нашла место на пряжке пояса.

- Центровка идеальна, - прокомментировал он, не оборачиваясь. - Он хочет стрелять. Я чувствую это.

- Осторожнее с рычагом, - еще раз предупредил Хаген, чувствуя холодок под ложечкой. - Строго вниз-вверх. Никаких боковых усилий. Ось рычага - самое слабое место.

Виктор прицелился. Мир сузился до мушки и прорези прицела.

Выстрел разорвал тишину парка, как удар хлыста великана.

Резкий, сухой хлопок, от которого заложило уши. Янтарная вспышка у дульного среза, похожая на миниатюрную молнию. Острый, едкий запах озона и сгоревшего флогистона ударил в ноздри. Виктора качнуло назад, рука чуть пошла вверх от отдачи, но тут же вернулась на линию огня, будто притянутая каким-то волшебством.

В центре первого щита появилась дыра размером с яблоко. Края дымились и были обуглены. Доска толщиной в два дюйма была пробита навылет, щепки улетели в туман.

Хаген выдохнул воздух, который, кажется, держал в легких целую минуту. Работает.

Виктор перехватил ложе пистолета левой рукой, правой же дернул скобу вниз. Щелк. Латунная гильза, дымясь, блеснула на солнце, вылетая в высокую траву по идеальной дуге. Вверх. Щелк. Новый патрон в стволе.

- Управляемо, - заметил Виктор. - Отдача сильная, но предсказуемая.

Второй выстрел. Хлопок. Вспышка. Дыра во втором щите - точно в центр. Перезарядка стала быстрее - вниз-вверх, одно слитное, текучее движение.

Хаген следил за механикой как завороженный. Затвор ходил как по маслу. Выброс четкий. Подача без утыканий. Его творение жило и дышало огнем, превращая сложнейшие расчеты баллистики в дыры в дереве.

Третий выстрел. Щит разлетелся в щепки, не выдержав кинетической энергии удара.

И тут что-то изменилось.

Хаген увидел это первым. Поза Виктора. Она стала... небрежной. Локоть расслабился, опустился. Корпус чуть развернулся, исчезла академическая строгость стойки. Рука опустилась к бедру и больше не указывала на цель, лишь куда-то по направлению к ней. Виктор больше не целился глазом. Он целился телом.

Левая рука должна была перехватить пистолет, но осталась на поясе.

Вместо того, чтобы толкнуть рычаг пальцами, как показывал Хаген, Виктор дернул кистью.

Резко. От себя. С вращением.

Пистолет сорвался с места, описывая полную дугу вокруг скобы, которая осталась на пальцах.

Время для Хагена остановилось. В его голове, разогнанной Осколком до скорости вычислительной машины, пронеслись схемы нагрузок. Вектор силы перпендикулярен оси. Рычаг не выдержит. Ось из закаленной стали лопнет. Пружина соскочит с направляющей. Это невозможно. Это вращение убьет механизм. Физика запрещает это.

Клац-щелк.

Звук был чистым, музыкальным, совершенным.

Пистолет завершил оборот и влетел обратно в ладонь Виктора, уже взведенный, с новым патроном в стволе. Инерция вращения выбросила гильзу быстрее и дальше, чем пружина.

Хаген моргнул.

В глазах Виктора, обычно серых и холодных, разгоралось то самое янтарное свечение. Сначала тусклое, потом ярче, как угли в горне, на которые подули мехами.

Четвертый выстрел. От бедра. Не глядя. Не целясь.

Пуля вошла точно в отверстие от первого выстрела на первом щите, расщепив стойку.

Перезарядка. Вращение. Пистолет вращался в руке Виктора, как игрушка, размываясь в серебристо-черное пятно, но каждое движение было смертельно точным, выверенным до миллиметра.

Пятый. Шестой.

Хлопки слились в одну очередь. Гильзы сыпались в траву металлическим дождем. Щепки от мишеней летели в воздух, превращаясь в пыль.

Седьмой, последний выстрел. Затвор встал на задержку с металлическим лязгом.

Виктор опустил оружие. Дымок вился над горячим стволом, растворяясь в воздухе.

Тишина вернулась на поляну, но теперь она была другой. Напряженной. Звенящей. Пахнущей смертью и невозможностью происходящего.

Янтарный свет в глазах Виктора дрогнул и начал медленно угасать, оставляя после себя расширенные зрачки и серую, пепельную усталость. Его грудь тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина. Пальцы на рукояти мелко, почти незаметно дрожали.

Орели, которая все это время стояла неподвижно, шагнула к нему, но остановилась, переведя взгляд на Хагена. В ее глазах был тот же немой вопрос, который кричал в голове инженера.

- Как? - голос Хагена был хриплым, чужим. - Как у тебя это получилось?

Виктор медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернул голову. Он смотрел на пистолет в своей руке так, словно видел его впервые. Словно это была ядовитая змея, которая только что его укусила, но которую он не мог отпустить.

- Вращение, - Хаген подошел ближе, указывая дрожащим пальцем на рычаг. - Я не закладывал этот вектор нагрузок. Ось должна была срезаться от центробежной силы. Металл не должен был выдержать.

- Вращение? - Виктор моргнул, возвращаясь в реальность. - А... да. Так инерция помогает экстракции гильзы. Быстрее на ноль целых четыре десятых секунды. Ну и вторая рука свободна для шпаги или кинжала.

Он говорил так, словно объяснял, как завязывать шнурки. Буднично. Равнодушно.

Холод прошел по спине Хагена.

- Покажи. Медленно.

Виктор поднял руку. Движение пальцев было автоматическим, лишенным мысли, будто бы записанным в подкорку. Рывок - оборот - щелчок.

- Вектор силы идет по касательной, - пробормотал Виктор, глядя на механизм, и его голос изменился. Это говорил не барон, это говорил оператор машины внутри него. - Пружина работает на сжатие в верхней точке амплитуды, гася боковой удар. Нагрузка распределяется на рамку, а не на ось. Это... очевидно.

- Очевидно? - переспросил Хаген. - Я всю ночь чертил схемы. Я считал каждый грамм нагрузки. Я этого не видел. Откуда ты узнал?

Виктор поднял на него глаза. В них была пустота. Пустота, заполненная чужими формулами.

- Я не знал, Хаген. Рука знала. Я просто... позволил ей сделать это.

- Позволил?

- Как будто кто-то другой перехватил управление, - Виктор посмотрел на свою кисть с отвращением. - Я видел цель. Я хотел поразить ее максимально эффективно. И тело нашло решение. Решение, которого не было в моем опыте. Это была... оптимизация протокола.

Орели подошла ближе. Она сняла перчатку и коснулась своей тени, падающей на траву. Тень дрогнула, хотя Орели не шевелилась.

- Это Осколок, - тихо сказала она. - У меня так было вчера. В библиотеке. Я хотела взять книгу с верхней полки, но не доставала. Я даже не успела подумать о лестнице. Тень... она просто сгустилась, стала твердой и подала мне книгу. Я не думала, как это сделать. Я просто захотела, и Оно исполнило. Я даже не понимаю, контролирую ли это я - или оно просто откликается. И контролирует меня.

- Мы - пассажиры, - Виктор спрятал пистолет в футляр и захлопнул крышку, словно хотел скрыть улику преступления. - Пассажиры в собственных телах. Кто-то другой держит поводья, когда мы отпускаем их.

Хаген сжал кулаки. Он посмотрел на свои широкие ладони, покрытые мозолями и пятнами масла.

- Это не знания, - сказал он. - Знания можно выучить и забыть. Это рефлексы. Инстинкты. Кто-то... или что-то... вложило в нас опыт целой жизни. Чужой жизни. Я не просто знаю, как собрать этот механизм. Я чувствую, как он должен работать, как чувствую собственное дыхание. Эти чертежи... я просыпаюсь с ними в голове, как с воспоминаниями о вчерашнем дне.

- И этот кто-то, чью память я ношу, умел убивать очень хорошо, - закончил Виктор. - Слишком хорошо для человека. Тот, кто жил во мне... он не был фехтовальщиком. Он был машиной уничтожения.

Они стояли в круге света, на краю шарда, три человека, которые внезапно поняли, что больше не принадлежат себе полностью. Ветер шелестел в кронах старых лип, туман клубился за краем обрыва, скрывая дно мира, а в деревянном футляре остывал металл, который сработал лучше, чем задумал его создатель, потому что подчинился законам, написанным тысячи лет назад.

- Нам нужно знать больше, - сказала Орели, обнимая себя за плечи, словно ей стало холодно. - Если мы начали меняться... где предел? Когда Осколок решит, что мы ему больше не нужны как личности?

- Предел там, где мы перестанем быть людьми, - ответил Виктор жестко. - А пока мы еще люди... Хаген, мне нужны еще патроны. Много патронов.

- У меня не так много осталось "Кроноса". Но сколько смогу - сделаю.

Инженер кивнул. Он смотрел на свои руки - мозолистые, грубые руки механиста, которые теперь могли создавать невозможное. И ему было страшно. Страшно от того, что он гордился этим оружием. Страшно от того, что он хотел создать что-то еще более смертоносное.

- Сделаю, - сказал он. - Но цена, Виктор. Цена растет. Не только в деньгах. Каждый раз, когда я работаю с этим знанием, я чувствую, как становлюсь... меньше. Как Хаген Стволл уступает место Инженеру.

- Я заплачу, - ответил граф Тальбот, глядя в туман янтарными искрами, тлеющими на дне зрачков. - Чего бы это ни стоило. Мы купим себе время, даже если платить придется душой.

Хирургическая чистота

"Опухоль называют врагом государства, когда решили сжечь пациента вместе с домом". "Гражданская патанатомия Империи", курс лекций профессора Лютца фон Берга, 990 И.Г.

Януария коснулась левого запястья. Это был старый, въевшийся в подкорку жест из трущоб Небельзее - фантомная проверка грубого шерстяного браслета-амулета перед входом в клетку к хищнику. Браслета не было на руке уже пятнадцать лет, кожа рук была гладкой от редких кремов и пахла дорогим мылом, но пальцы все равно искали шероховатую нить. Инстинкт выживания умирает последним.

В приемной канцлера стояла тишина, от которой закладывало уши.

Секретарь за массивным дубовым столом перевернул страницу доклада. Шорох плотной гербовой бумаги прозвучал в спертом воздухе как удар тяжелого парового молота. Человек-функция с бесцветными глазами не поднял головы. Песочные часы в бронзовом корпусе на углу стола давно отсчитали положенное для ожидания время, последняя песчинка упала в нижнюю колбу минут пять назад, но секретарь продолжал изучать документ с притворным, оскорбительным усердием. Он знал, что делает. В этом здании ожидание было не просто потерей времени, а первой стадией допроса. На встречу с первым после императора лицом империи визитер должен приходить подготовленным.

Стул для посетителей был жестким, с деревянной спинкой, имеющей тот особый, садистский изгиб, который через десять минут превращал сидение в изощренную пытку. Кто-то из прежних канцлеров, а может быть, и сам Шлонг, прекрасно понимал психологию власти: проситель должен входить в кабинет уже сломленным физическим дискомфортом, с затекшей спиной и ощущением собственной ничтожности.

Воздух в приемной был неподвижен. Он пах старым пергаментом, сургучом и стерильностью. Окно под высоким потолком было наглухо закрыто, и стекла казались мутными от времени. Здесь не было городской пыли, не было звуков улицы - толстый темно-бордовый ковер пожирал шаги, тяжелые бархатные портьеры глушили даже шум ветра. Со стены на посетителей смотрел парадный портрет Его Императорского Величества - взгляд юного монарха, написанный придворным художником, был почти таким же отсутствующим и равнодушным, как и у секретаря. Однако возникало ощущение, что Его Величество тоже ждет, когда у Его Превосходительства канцлера найдется время его принять.

Януария сидела абсолютно неподвижно. Она умела ждать. В трущобах, в засаде на крыше, можно было пролежать сутки, не шелохнувшись, чтобы поймать курьера с деньгами. Здесь было теплее.

Наконец, перо секретаря замерло над бумагой. Он аккуратно промокнул чернила, закрыл папку, выровнял ее по краю стола и только после этого поднял руку. Короткий, механический жест кистью, не требующий траты голоса.

Входите.

Януария поднялась. Ее движения были плавными, лишенными суеты. Она поправила манжеты строгого серого платья, которое было пошито в лучшем ателье столицы и стоило больше, чем годовое жалованье этого секретаря, но выглядело нарочито скромно.

Дверь, массивная, как крышка саркофага древнего короля, открылась бесшумно - петли были смазаны идеально. В Его Императорского Величества Канцелярии ничего не скрипело. Здесь все работало беззвучно и смертоносно.

Свет ударил в лицо. Три высоких арочных окна, выходящих на панораму Адельскрона, заливали кабинет холодным, белым дневным сиянием, которое резало глаза. Контраст после полумрака приемной был ослепляющим, входящий чувствовал себя выставленным на обозрение, уязвимым и маленьким.

Это был не кабинет. Это была декорация для спектакля одного актера.

Огромное пространство было организовано с математической, нечеловеческой точностью. Величественный стол из черного дерева, полированный до состояния зеркала, стоял строго по центру - черный остров власти в океане пустоты. За ним - ряды книжных шкафов, где корешки томов сводов законов и уложений были выровнены по линейке, цвет к цвету, размер к размеру. Януария была уверена, что канцлер никогда не открывал ни один из них - на то, чтобы рыться в документах, есть подчиненные. На стенах - карты Империи, развешанные с геометрической симметрией. Ни одной лишней бумажки, ни одного личного предмета, ни фотографии семьи, ни безделушки. Комната человека, который стер себя, свою личность и свои слабости, чтобы стать чистой функцией государства.

Максимилиан фон Шлонг стоял у центрального окна спиной к двери. Его силуэт на фоне неба казался вырезанным из черной бумаги. Руки заложены за спину, плечи расправлены, темно-синий вицмундир, расшитый золотом, сидит без единой складки, словно он в нем родился. Памятник самому себе. Ни одного памятного знака, ни одной медали, ни одного ордена - его Высокопревосходительство предпочитал быть тем, кто раздает побрякушки, а не тем, на кого их вешают.

Януария прошла по ковру и остановилась в строго отведенной зоне - не слишком близко, чтобы не нарушить субординацию, но достаточно далеко, чтобы видеть все поле игры. Она знала: он слышал ее шаги, слышал ее дыхание, но выдерживал паузу.

Шлонг начал поворачиваться. Движение было медленным, экономным, рассчитанным по градусам, как поворот башни орудия охранного форта. Свет упал на его лицо.

Это было лицо, высеченное из серого камня и прорезанное глубокими морщинами, в которых застаивалась тень. Тонкие губы сжаты в линию. Глаза - две темные, бездонные скважины, на дне которых плескался вечный, контролируемый страх, превращенный в паранойю. Он смотрел не на Януарию. Он смотрел сквозь нее, сканируя пространство на наличие угроз, лжи и предательства.

Канцлер сделал приглашающий жест кистью правой руки, держа левую за спиной. Начинайте.

Януария набрала в грудь воздуха. Голос ее был ровным, лишенным интонаций, очищенным от уличного акцента - над этим годами работали лучшие лингвисты империи. Только факты. Только суть.

- Виктор фон Тальбот жив, находится в Небельхавене и приступил к активным действиям.

Шлонг не моргнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

- Восемнадцатого числа, в своем городском поместье, убит барон фон Риттер. Вместе с ним ликвидирована личная охрана - шестеро наемных бойцов с опытом войны на Пограничье. Работа чистая, быстрая, без особых следов борьбы или применения взрывчатки. Только холодное оружие. Удары точные, смертельные. Риттер был нашим агентом по "делу шахт" и ключевым исполнителем в устранении старшего Тальбота.

Никакой реакции. Канцлер слушал отчет о смерти своего человека так, словно она читала скучную сводку о погоде или ценах на уголь.

- Девятнадцатого числа Тальбот провел ритуал Lex Talionis в фамильной часовне Роттенфельдов. Запись официально внесена в реестр Дворянского Собрания и заверена печатью Радианта. Свидетели: графиня Орели фон унд цу Роттенфельд и инженер Хаген Стволл от простолюдинов. Люмин Бернгард, проводивший обряд, подтвердил дееспособность истца и законность претензии.

Шлонг наконец пошевелился. Он прошел к столу, огибая его по идеальной дуге, и сел в жесткое кресло. Сложил пальцы домиком перед собой. Его ногти были безупречно ухожены.

- Правовая оценка? - голос сухой, шелестящий, как пересыпаемый в часах песок. В нем не было вопроса, только требование подтвердить очевидное.

- Фехда дает ему полный юридический иммунитет, - Януария чеканила слова, понимая, что каждое из них - гвоздь в крышку чьего-то гроба. - Пока месть не завершена или не отозвана, он неприкасаем для городской стражи, жандармерии и официального следствия. Дворянское Собрание подтвердило легитимность ритуала. Любая попытка прямого ареста со стороны государственных структур будет расценена как нарушение фундаментальных законов Короны и вмешательство в права сословия. Это вызовет политический кризис.

В кабинете повисла тяжелая, вязкая тишина. Часы на каминной полке тикали: так-так-так. Януария ждала. Ей не нравилась эта ситуация. Тальбот действовал не как безумный мститель-одиночка, которого она ожидала увидеть после пяти лет каторги. Он действовал как гроссмейстер, разыгрывающий партию. Шахты должны были превратить его в бешеного зверя или сломленную куклу, а он вернулся с юридическим щитом, холодным рассудком и профессиональными навыками убийцы.

- Союзники? - спросил Шлонг, глядя на карту на стене, словно пытаясь увидеть там перемещения фигур.

- Участие дома Роттенфельд можно считать подтвержденным. Графиня Орели - активная участница, она предоставила часовню и выступила свидетелем. Ее брат, фрегаттенкапитан Конрад, командует новейшим фрегатом "Грифон". Отец - отставной контр-адмирал, имеет огромное влияние в старой гвардии и среди флотских. Характер связи с дочерью уточняется - возможно, романтический, возможно, идеологический. В любом случае, Роттенфельды дали ему крышу и легитимность.

Шлонг чуть сузил глаза. Это была плохая новость. Роттенфельды были сильны.

- Инженер Стволл, - продолжила Януария. - Мастерская на Железной улице. Гениальный механик, лучший в городе по точной автоматике. Мы пытались его привлекать в свое время, но он отказался. Политически нейтрален. Был нейтрален до этого момента. Теперь он свидетель ритуала. Вероятно, обеспечивает техническую поддержку и снаряжение.

Она сделала паузу, касаясь манжеты, подавляя желание потереть запястье.

- Шаттенбунд. Есть косвенные признаки контактов на нижних уровнях. Тальбот провел пять лет в одной яме с худшими преступниками Империи. У него могут быть связи в криминальном мире, о которых мы не знаем и которые невозможно отследить официальными методами.

- Ресурсы?

- Неизвестны. Имущество рода конфисковано в казну восемь лет назад. Счета арестованы. Но он платит золотом. И платит щедро.

Януария замолчала. Доклад был окончен. Теперь требовалось мнение. Она знала, что Шлонг ценит ее не за умение собирать слухи, а за умение видеть структуру хаоса.

- Экселенц, - она позволила себе на полтона повысить голос, привлекая его внимание. - Это не стихийный бунт. Убийство Риттера было казнью. Легализация через Lex Talionis - блестящим политическим ходом, связывающим нам руки. Кто-то консультирует его. Кто-то очень умный и знающий систему изнутри ведет его руку.

Шлонг медленно развел пальцы и положил ладони плашмя на полированную столешницу. Он смотрел на свои руки - длинные, узловатые кисти пианиста или душителя. Он думал.

- Детали о вовлеченности Роттенфельдов - на стол завтра утром, - произнес он наконец. - Финансы, встречи, переписка, долги, старые грехи. Мне нужно знать, насколько глубоко они увязли. И чем их можно прижать.

- Будет исполнено.

Канцлер встал. Он подошел к огромной карте Небельхавена, висящей на стене в тяжелой раме. Его палец, сухой и желтый, как кость, скользнул по линиям улиц, спускаясь от сияющего Адельскрона вниз, к дымным, запутанным кварталам Эссенрауша и дальше, в туманную неизвестность Небельзее.

- Операция должна быть... - он сделал паузу, подбирая слово, которое не оскорбит слух, но передаст суть, - хирургически чистой.

Януария напряглась. Она знала этот тон. Это был тон человека, который подписывает смертный приговор, но не хочет видеть кровь на своих манжетах.

- Оптимизация текущей ситуации требует минимизации любых институциональных рисков, - продолжил Шлонг, не оборачиваясь к ней. Он говорил со своим отражением в стекле карты. - Устранение деструктивного элемента не должно создать... административных осложнений или публичного скандала. Никаких следов, ведущих в этот кабинет. Никаких нитей, связывающих исполнителя с Канцелярией. Если исполнитель провалится, он должен исчезнуть до того, как заговорит.

Перевод был прост и страшен: "Убей его любым способом, но если попадешься - я тебя не знаю, и я уничтожу тебя первой".

- Я понимаю, экселенц, - Януария кивнула спине канцлера. - Хирургическая чистота. Разрез, удаление, утилизация биоматериала.

- Ресурсы? - спросил он, поворачиваясь. Его лицо снова стало непроницаемой маской.

- Мне потребуется полная автономия. Доступ к "черной кассе" для оплаты наемников, которую нельзя проводить по ведомостям. Агентура в городской страже для обеспечения коридоров и задержки патрулей. И санкция на работу с Шаттенбундом через глубоких посредников. Мне нужно поднять дно, чтобы достать его.

Шлонг смотрел на нее тяжелым, немигающим взглядом. Он оценивал не план. Он оценивал ее. Выдержит ли она вес, если на нее обрушится свод? Предаст ли она его, если ее прижмут?

Он увидел в ее глазах то, что хотел: холодный блеск выживания.

- Вы получаете карт-бланш, - произнес он, и это прозвучало веско, как удар часов. - Любые средства. Любые контакты. Деньги не имеют значения - казна оплатит спокойствие Империи. Значение имеет только результат. Тальбот должен исчезнуть. Не умереть героем на дуэли, не стать мучеником в тюрьме. Исчезнуть.

Он вернулся к столу, взял ручку с золотым пером и написал что-то на листке бумаги.

- Приоритеты.

Януария выпрямилась, превратившись в слух.

- Первое, - голос Шлонга стал жестким, в нем прорезались металлические нотки той самой плебейской ненависти, которую он так тщательно скрывал. - Вальтер Кремер. Канцлей-адъюнкт.

Имя упало в тишину кабинета, как камень в глубокий колодец. Глухо. Тяжело.

- Он - слабое звено. Носитель информации, которая утратила актуальность, но сохранила токсичность. Он напуган, он мечется. Если Тальбот доберется до него... - Шлонг не закончил фразу. Ему не нужно было. Кремер знал, кто подписал приказ об операции против старого графа - он был передаточным звеном. - Обеспечить молчание. Гарантированное. Окончательное. До того, как Тальбот задаст ему вопросы.

- Поняла. Кремер - приоритет один. Устранение свидетеля.

- Второе - сам Тальбот. Изолировать от союзников. Лишить поддержки. Загнать в угол. Нейтрализовать. Семью Роттенфельд пока не трогать физически, только наблюдение. Мы не можем воевать на два фронта.

- Приступаю немедленно.

Шлонг кивнул и опустил взгляд на бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. Януария для него исчезла. Она снова стала инструментом, который убрали в ящик до востребования.

Януария развернулась через левое плечо, четко, по-военному, и пошла к выходу, держа идеальную осанку.

Дверь закрылась с мягким, плотным щелчком, отрезая стерильный, мертвый мир кабинета от реальности коридора.

Януария прошла мимо секретаря, не взглянув на него. Тот даже не поднял головы.

Ее мозг уже работал на предельных оборотах, выстраивая схемы, перебирая имена и явки.

Кремер. Тальбот. Два трупа, которые нужно организовать в ближайшие сорок восемь часов так, чтобы это выглядело как несчастный случай, самоубийство или банальная криминальная разборка в порту.

"Хирургически чисто".

Она вышла в длинный, гулкий коридор Департамента. Светильники в бронзовых бра на стенах горели ровным, холодным светом, отражаясь в натертом паркете.

Януария усмехнулась. Улыбка была тонкой и острой, как лезвие скальпеля.

В ее мире, в мире, из которого ее вытащил Шлонг, "хирургически чисто" означало только одно: вырезать опухоль вместе с органом, сжечь пациента, чтобы никто не проводил вскрытие, и убить могильщика.

Тальбот сам выбрал игру по древним правилам. Он принес в город Lex Talionis. Что ж, древние правила ей нравились. В них не было места для жалости, адвокатов и апелляций.

Она свернула в боковой коридор, ведущий к служебной черной лестнице, которой пользовались только те, кто хотел остаться незамеченным.

Охота началась. И она, Януария Новак, была одним из лучших охотников в этом городе.