Эхо. Спящие камни

Глава 1 СВАДЬБА

Солнце ещё не показалось в небе в полную силу. Его свет лишь начинал осторожно пробиваться из-за холодной полосы горизонта, и редкие, всё ещё видимые звёзды таяли одна за другой, уступая место новому дню.

Весна в этом году пришла рано и оказалась тёплой. В воздухе чувствовалась сырость талого снега. Ветер с моря по-прежнему бодрил, но уже не кусал, как прежде.

У купальни Селия услышала девичий смех и песни. Голоса разливались под каменными сводами, смешиваясь с плеском воды.

Она задержалась у входа, вдохнула свежий воздух и отворила тяжёлую дверь.

Густой влажный пар сразу окутал её. Он скрывал очертания людей и предметов, делая пространство мягким, почти нереальным. Свет отражался от белого камня и скользил по мокрому мраморному полу.

У самого входа на Селию налетела служанка. Мокрая с головы до ног, она несла кувшин и в густом пару не заметила вошедшую.

Служанка поспешно поклонилась, но Селия удержала её за плечо.

— Предупреди княжну: скоро придёт княгиня-мать. Она принесёт свадебный венец.

Та кивнула, однако не успела сделать и нескольких шагов, как одна из купавшихся девушек потребовала принести сок. Служанка растерянно оглянулась, не зная, чьё поручение выполнить первым.

— Ступай, — вздохнула Селия. — Я сама скажу княжне.

Вдоль стен стояли другие служанки — в простых рубахах и светлых платках, из-под которых выбивались мокрые локоны. Намокшая ткань липла к телам, превращаясь почти во вторую кожу. В руках они держали кувшины с водой, соком и травяными напитками.

Селия откашлялась. Горячий пар оседал на коже, под одеждой становилось душно и липко, но смех в купальне не умолкал.

Она позвала одну из служанок и вместе с ней приоткрыла высокое окно.

Внутрь ворвался свежий ветер, выталкивая жар наружу.

Кто-то взвизгнул, кто-то недовольно выругался. Служанки же с облегчением подставили разгорячённые лица под прохладный поток.

— Благодарю, госпожа, — выдохнула та, что помогала открыть створку.

Пар начал рассеиваться. Из мутной дымки выступили каменные стены, края купелей и обнажённые фигуры. Одни девушки поспешно прикрылись руками, другие с недоумением всматривались в Селию, пытаясь понять, кто посмел прервать их веселье.

В большой купели она заметила молодую княжну.

— Госпожа моя, — произнесла Селия, — пора заканчивать купание. Скоро придёт княгиня-мать.

Ладея, которую при дворе называли Белой Лаской Варса, обернулась к ней. Белые, словно свежий снег, волосы облепили тонкие плечи. Серые глаза княжны напоминали глаза её старшего брата Раскьяра, правителя северных островов.

Селии всегда казалось удивительным, как много радости помещалось в этом хрупком теле. Ладею любили не только при дворе. Она часто бывала на праздниках в разных поселениях острова, охотно принимала участие в народных гуляньях и помогала устраивать их даже в самых отдалённых деревнях.

Уже этой ночью Белая Ласка должна была покинуть родной остров и отправиться на Тарнхейм вместе с мужем.

Ладея вскочила на ноги, обнажив тонкое тело, которое, несмотря на старания придворных поваров, никак не желало округляться.

— Неужели уже несут венец? — воскликнула она, а затем с нарочитой печалью протянула: — Прощай, девичество…

Девушки рассмеялись.

Приняв руку розовощёкой ближницы, Ладея выбралась из купели. Следом засуетились и остальные, ещё недавно распевавшие обрядные песни.

Дочери и сёстры знатных северных домов собрались в купальне, чтобы разделить с невестой её последнее утро в девичестве. Ходили слухи, что некоторым из них уже не следовало бы участвовать в подобном обряде, однако сегодня никто не собирался выяснять, что из этого было правдой.

Предбанник был просторным и тёплым. Стены из светлого камня местами были закрыты резными деревянными панелями, потемневшими от жара и времени. Вдоль них стояли позолоченные статуи с кувшинами в руках. Тяжёлые ковры с восточными узорами были прошиты золотыми нитями.

Длинную тахту застелили дорогими тканями. В камине уже горел огонь. Сухие поленья потрескивали, наполняя комнату ровным теплом.

У огня сидела молодая колдунья из Велесья. На её щеках темнели две тонкие священные полосы — знак того, что лес признал её и позволил входить под свои своды без сопровождения старших. Голову Ирсы покрывала кича — узнаваемый головной убор с двумя небольшими тканевыми рожками. Однако посоха и знака Северной Матери на лбу у неё ещё не было.

Ирса подняла взгляд на вошедших и улыбнулась. Но, заметив Селию в тёмном вдовьем платке, удивилась такой встрече.

Колдунья встала.

— Приветствую, моя княжна. — Ирса склонилась. Бусы на её шее негромко звякнули. — Сегодня важный день. Утро обрядов, радости и песен для молодой невесты.

Девушки сомкнулись вокруг Ладеи, образовав круг.

Колдунья подошла к княжне, вложила в её ладони серый камень и накрыла их своими руками. Тогда собравшиеся запели:

Встала я поутру любоваться солнцем,

А его лучи согревают остров.

Ветер сильный,

Ветер вольный,

Ветер, пробуди меня.

Я танцую и пою

День ото дня.

Ветер сильный,

Ветер вольный,

Ты меня не холоди.

Ныне косы заплетают,

Ныне в жёны отдают,

Так что пощади.

Девушки двигались по кругу. Камень в руках Ирсы и Ладеи задрожал, породив тёплый поток воздуха. Он кружил среди поющих, быстро высушивая мокрые волосы и кожу.

Кто-то не смог сдержать смех. Одна из девушек звонко взвизгнула, когда магический ветер защекотал ей шею и перебрал влажные пряди.

Белые волосы Ладеи, ещё недавно прямые, начали слегка виться и подниматься от тёплого дыхания магии.

Когда песня закончилась, Ирса забрала камень из ладоней княжны.

Селия наблюдала за обрядом со стороны и вспоминала собственное свадебное утро.

Одна из подруг, дочь кузнеца, с позволения отца затопила для них баню. Они плескались, пели те же песни, а после сидели у печи, сушили волосы и ждали жениха с венцом.

От воспоминаний к горлу подступил ком.

Ни жениха, ни венца у Селии больше не было. Только чёрный расписной платок, выделявший её среди молодых поющих дев.

Она отогнала мысли о прошлом.

Сегодня был день Ладеи, а не её собственных призраков.

Когда обряд завершился, в комнату вошли служанки. Они несли тяжёлые сундуки с одеждой.

Первыми начали одеваться ближницы княжны. Они помогали друг другу затягивать шнуровки и расправлять складки. Поверх нижних платьев ложились расшитые сарафаны.

Ладея пока оставалась в одной рубахе и ждала свадебного наряда.

— Корабли жениха уже видели? — спросила Ружена, старшая дочь хранительницы Равенскара.

— Два стоят на рейде, — отозвалась её младшая сестра Ярина. Служанка как раз затягивала на ней сарафан, поэтому слова прозвучали сердито и отрывисто. — Один из Тарнхейма, с чёрно-золотыми парусами. Второй — из Эймскаля, с серыми.

— С серо-синими, — поправила Ружена.

— Даже если они пурпурные, мне сейчас всё равно, — простонала Ярина. — Ещё немного — и я не смогу дышать.

Ладея рассмеялась.

— Тогда ослабьте шнуровку. Не хотелось бы начинать праздник с похорон дочери хранительницы.

Она немного помолчала, а затем с нарочитым безразличием спросила:

— А сам хранитель уже сошёл на берег?

Ружена улыбнулась, заметив её любопытство.

— А как, по-твоему, венец сюда попал? Твоему жениху ещё до священного леса добраться нужно.

Ладея кивнула и отвернулась, будто ответ её нисколько не взволновал.

После праздника молодым девушкам предстояло отправиться вместе с Ладеей на Тарнхейм. Судя по оживлённым разговорам, они ждали этого едва ли не сильнее самой невесты: одни обсуждали будущую жизнь при дворе нового хранителя, другие гадали, удастся ли встретить на холодном острове достойного жениха.

Селия подошла к Ладее и принялась помогать служанке, одевавшей княжну. Вместе они надели на неё нарядную рубаху с красной вышивкой по подолу и рукавам.

— Я рада, что ты поплывёшь со мной, — сказала княжна. — Так хочу увидеть Тарнхейм. Говорят, после прибытия мы сможем попросить благословения у каменного дракона.

— Это имело бы смысл, будь ты дочерью Тарнхейма, — ответила Селия. — Живущие там девы перед замужеством спрашивают согласия у каменного стража. Но ты дочь Варса. Твой страж — старый вяз.

Ладея задумалась.

— Я всё равно хочу увидеть спящего стража. Раскьяр рассказывал, что на Севере их двенадцать, но только один остался на виду. Не успел укрыться прежде, чем его настиг каменный сон.

— В сказках именно так, — тихо проговорила Селия.

— А я люблю сказки.

Наблюдая за княжной, Селия невольно улыбнулась. Ладея явно не принадлежала к тем невестам, которые искренне оплакивали свадебное утро. При каждом упоминании Тарнхейма она оживлялась, хотя ни разу не видела будущего мужа.

— Видала я как-то хранителя Тарнхейма, — произнесла Ирса.

Ладея сразу повернулась к ней.

— И какой он?

— Высок. — Ирса прошлась вдоль камина, напоминая Селии осторожную кошку. — Красноречив. Некоторые даже считают его красивым.

— А глаза? — спросила Ладея. — О них не лгут?

Улыбка Ирсы стала неприятной. Тёмные брови почти нависали над её глазами, делая взгляд хищным.

Селия постаралась отступить, чтобы не попадаться под этот взгляд колдовки.

Они с Ирсой давно недолюбливали друг друга. Колдунья не скрывала неприязни к людям с южной кровью, даже если те родились и выросли на Севере. Гостья из Велесья нечасто посещала Коренград, но всякий раз находила повод прицепиться к Селии, наполовину южанке.

— Не лгут, моя княжна, — ответила она. — Глаза у него бледные, как у утопленника. Покрыты белым туманом, но Линоард из рода Вормгардов ими всё видит.

Ладея оглянулась на ближниц. Те сразу начали перешёптываться.

О том, что Линоард был Иирном — человеком, отмеченным для Бессмертного, — при дворе знали все. Но стоило Ирсе заговорить о его глазах, как Ладея подалась вперёд, уже не скрывая любопытства.

Селия не раз слышала, как княжна расспрашивала брата о внешности и характере будущего мужа. Раскьяр всякий раз отвечал скупо:

— Обычный северянин с южной примесью. Человек.

— Я слышала, что он воспитанный, храбрый и щедрый, — сказала Селия, желая дополнить складывавшийся у Ладеи образ жениха.

Ирса облокотилась на статую с кувшином и пристально посмотрела на Селию.

— И где же ты это слышала? Или пытаешься отмыть своих от пролитой крови? У нас на Севере говорят: убивая змею, не забывай о её кладке.

Селия побледнела. Она сразу поняла, кого Ирса назвала змеёй. Вдова сделала ещё несколько шагов назад, боясь сорваться на неприятную ей колдовку.

— Прекрати, Ирса, — неожиданно громко сказала Ладея.

В комнате стало тихо.

Княжна встала перед Селией, словно пытаясь укрыть её от взгляда гостьи из Велесья.

— Как бы ни был этот союз некоторым немил, уже поздно. Ты вправе ненавидеть южан, но скажи… — Голос княжны смягчился. — Когда у меня родится ребёнок, ты и тебе подобные тоже возненавидите его из-за капли южной крови?

Все взгляды обратились к колдунье.

Шёпот прекратился.

Ирса сжала камень так сильно, что побелели пальцы.

Ладея никогда прежде не позволяла себе подобных резкостей.

Со стороны двери послышался скрип. Колдунья повернула голову и склонилась, как и все присутствующие в комнате.

На пороге стояла княгиня-мать в окружении ближниц. В руках она держала зелёную и золотую ленты. По неподвижному выражению её лица было ясно: она слышала достаточно.

— Благодарю за помощь в утреннем обряде, Ирса, — произнесла она. — Теперь оставь нас. Нам предстоит продолжить приготовления.

Колдунья выпрямилась. Не сказав больше ни слова, она аккуратно обошла вошедших и покинула купальню.

Комнату наполнил шёпот.

Ведана из рода Златоглавых была высокой и статной. Годы не смогли склонить её к земле. Она держалась прямо, словно показывала несгибаемость не только перед временем, но и перед людьми.

Сегодня ленты в косы Ладеи должна была вплетать её мать Ратимира. Но меньше года назад болезнь, медленно съедавшая женщину изнутри, забрала её жизнь.

Та же болезнь несколько месяцев назад унесла Яромира, мужа Селии.

Княгиня-мать жестом подозвала слуг. Те внесли расписные сундуки и поставили их рядом с Ладеей.

— Моя голубка… — начала Ведана. — Когда я впервые увидела тебя, ты была таким прекрасным ребёнком. Уже тогда, касаясь твоих маленьких пальчиков, я просила Бессмертного не гнать время и позволить мне насладиться твоим детством. Ты всегда дарила радость окружающим. Доченька…

Её голос дрогнул. Она перевела дыхание и продолжила:

— В мире нет прекраснее дочери, сестры и внучки. А с сегодняшнего дня — и невесты.

Ведана подняла две ленты.

Зелёную — цвета Варса, родного острова Ладеи.

Золотую — цвета Тарнхейма, её нового дома.

Княжну усадили на стул. Вокруг собрались ближницы Веданы. Головы большинства покрывали тёмные вдовьи платки. На Севере женщина носила такой платок не меньше года, до Праздника Последнего Колоса, после которого могла отпустить скорбь и вновь принять сватов.

Ведана взяла гребень и принялась расчёсывать белые, как холодная звезда, волосы внучки. Затем затянула песню, которую подхватили женщины:

Кровь моя в тебе течёт,

Как река подо льдом.

Я держала твой рассвет,

Я была твоим домом.

Не прошу, лишь отпускаю,

Путь твой дальше, чем мой.

Пусть ветра тебя узнают

И хранят за спиной.

Ты, рождённая в любви,

Не в долгу и не в страхе.

Пусть огонь в твоей груди

Не погаснет во мраке.

Если сердце станет тяжким,

Если ночь станет злей,

Вспомни руки, что держали

Тебя в первый твой день.

Я не плачу, я стою,

Как стоят у порога.

Я тебя в мир отдаю

Под защиту духа лесного.

Ведана разделила волосы внучки и заплела две косы. В одну она вплела зелёную ленту — цвета родного острова, в другую — золотую, цвета земли её суженого.

Когда песня закончилась, Ладея повернулась к бабушке, утирая слёзы.

Губы Веданы дрожали. Увидев мокрые щёки внучки, она тоже не смогла сдержаться.

— Я так сильно тебя люблю, — прошептала Ладея.

— И я тебя люблю, моя голубка.

Многие женщины плакали.

Селия поднесла пальцы к глазам, будто смахивала слезу, но её ресницы оставались сухими.

Вокруг княжны снова засуетились ближницы.

Сначала на плечи Ладеи легла тяжёлая ткань глубокого серо-синего оттенка, похожего на утренний туман над холодной водой. Платье было сшито из плотного северного сукна и покрыто серебряной вышивкой. Тонкие нити переплетались в растительные узоры, среди которых угадывались корни — один из знаков герба Варса.

Рукава, украшенные мелкими белыми жемчужинами, плотно облегали руки до запястий. Высокий ворот закрывал шею. Поверх платья девушки накинули широкую струящуюся накидку, спадавшую мягкими волнами.

Настал черёд венца.

Княгиня-мать сама достала его из сундука.

По комнате пронёсся восхищённый вздох.

Серебряную основу украшали молочно-белые и прозрачные камни с холодным блеском, словно внутри каждого застыла капля утренней росы. Между ними мерцали небольшие жемчужины. Тонкие серебряные нити связывали украшение в единый узор.

Ведана возложила венец на голову внучки, а Селия помогла закрепить его.

С венца спадала лёгкая полупрозрачная вуаль. Она обрамляла лицо Ладеи и ложилась на плечи, не скрывая черт, а лишь смягчая их, подобно туману над спокойным морем.

Венец имел вес — и не только материальный.

Линоард из рода Вормгардов выполнил долг жениха. Подарок оказался прекрасен и удивительно подходил Белой Ласке Варса.

Когда приготовления завершились, девушки расступились.

Перед ними стояла уже не прежняя Ладея, а невеста, готовая оставить родной остров и войти в другой дом.

— Прекраснее невесты в жизни не видела, — произнесла одна из ближниц.

Княгиня-мать подошла к внучке, поцеловала её в лоб и сказала так, чтобы услышала только она:

— Храни тебя Эйларис, Северная Мать. И пусть Бессмертный не оставит тебя.

Ладея оглядела собравшихся и поклонилась княгине-матери, девам, ближницам и служанкам, которые не могли отвести от неё глаз.

Селия смотрела вслед княжне, пока лёгкая вуаль не исчезла за дверью.

***

У священного леса Ладею встретили высокие старые вязы.

Ещё не покрытые зеленью, их тёмные стволы и переплетённые ветви напоминали иссохшие руки стариков.

Поднялся ветер. Деревья заскрипели, и княжне показалось, будто лес стонал.

Она стояла рядом с братом и почти не слышала его слов. Всё тело дрожало, хотя на плечах лежала тёплая накидка.

Только теперь Ладея по-настоящему почувствовала, что покидает семью. Дрожь, охватившая её тело, была вызвана не страхом, а волнением. Стоило пройти дальше по тропе — и она станет частью другого рода, женой хранителя Тарнхейма.

Раскьяр заметил её замешательство и обнял младшую сестру.

Ладея вцепилась в брата. Его объятия напомнили ей ту холодную ночь много лет назад, когда он покидал дом, как ей тогда казалось, навсегда.

Раскьяр не решился попрощаться с ней, но Ладея выбежала за ним босиком. Нагнав брата, она плакала и просила пообещать, что он вернётся.

Тогда он обнял её так же.

— Обещаю, — сказал Раскьяр.

И сдержал своё слово.

— Если тебе будет грозить опасность, я помогу, — произнёс князь. — Никто не захочет иметь меня своим врагом.

Отстранившись, он ещё раз посмотрел на сестру, осторожно поднял вуаль и опустил её на лицо. Тонкая ткань отделила Ладею от тех, кто оставался позади.

— Не бойся, — тихо сказал Раскьяр и поцеловал сестру в лоб.

Она взглянула на брата сквозь серебристую дымку и отступила.

Из глубины леса вышел колдун.

Он был немолод, с длинной редкой бородой и маленькими глазами-угольками, которые он постоянно щурил. В руке старик держал серый ясеневый посох.

— Дева в лес по своей воле идёт? — спросил он у князя.

— По своей, — ответил Раскьяр.

Ладея подала руку колдуну.

Старик повёл её в лес, на прощание слегка поклонившись князю. Тот ответил кивком и смотрел вслед, пока их фигуры не скрылись в тёмных объятиях вязового леса.

Перед священным лесом княжеский титул терял силу: Раскьяр был таким же северянином, как и все остальные.

Тропа оказалась узкой. Ладея шла следом за проводником и осматривала тесно стоявшие деревья. Она растирала озябшие пальцы, пытаясь вернуть им тепло.

Княжна не знала, далеко ли до главного вяза. Вскоре тропа стала шире.

В лесу пахло сыростью, старой корой и мхом. От влажного воздуха свербело в носу. Птицы не пели, лишь где-то вдалеке слышалось уханье совы.

Всё оказалось не таким, как она представляла.

Свет едва пробивался сквозь переплетённые ветви. Тучи скрыли солнце, и от этого становилось тоскливо. Казалось, сама погода оплакивала княжну, прощаясь с ней.

Или это был знак, что этот союз не следовало заключать?

«Я покину Варс», — подумала Ладея, отгоняя неприятные мысли.

Ветер пробирался под одежду, а колдун ни разу не оглянулся.

Сбоку мелькнула тень.

Ладея повернула голову.

Существо напоминало волка, но его лапы были слишком длинными, пасть — вытянутой, а среди серой шерсти виднелись чёрные пряди. Золотистые глаза следили за ней из полумрака.

— Ох!

Колдун хрипло откашлялся, не оборачиваясь.

Только спустя мгновение Ладея поняла, что старик смеётся.

— Не бойся, княжна. Это наш защитник. Лично решил поприветствовать и сопроводить такую ценную невесту.

Существо держалось поодаль, но постепенно приближалось. Теперь Ладея ясно видела: перед ней был не волк.

— Это Бессмертный?

Слова вырвались вместе с выдохом.

— Он самый. Хозяин лесов. Поклонись ему, раз заметила, невеста. Проявишь уважение к хранителю — заслужишь его расположение в нужный час.

Ладея остановилась. Придерживая платье, она склонилась в поклоне.

Бессмертный ощерился и замер.

Колдун последовал её примеру. Выпрямившись, он дважды ударил посохом о землю. Из прикреплённого к нему тряпичного свёртка вырвался свет и собрался в парящий шар.

От него исходило тепло.

Ладея поспешила нагнать проводника и теперь держалась ближе, согревая ладони в мягком сиянии.

Когда она оглянулась, Бессмертного уже не было видно.

— Он везде, дочка, — сказал колдун. — Где лес, там и его глаза.

— Я его не обидела?

— Чем же? Он хотел посмотреть на княжну из рода Златоглавых. На ту, что скрепит союз северных островов.

— А вы не думаете, что я позорю северян? — Ладея была юна, но знала о разговорах, ходивших по замку. Не все были рады этому союзу, однако слово князя имело больший вес, чем перешёптывания за его спиной.

Старик покосился на неё.

— Так думают лишь те, кто скован прошлым. А прошлое — как болото: чем дольше в нём стоишь, тем глубже вязнешь.

По пути колдун напевал знакомую Ладее песню о молодой яблоне и охотнике:

Нашёл я в лесу молодую яблоню,

Ветви тонкие, зелёная листва.

Ни цветка на ней, ни яблока спелого —

Рано к деревцу тянется рука.

Ты расти, яблоня, под солнцем весенним,

Пусть окрепнут ветви, зацветёт красота.

Я могу любоваться тобой издалека,

Но плода твоего не сорву я пока.

Что же делать мне, яблоня юная?

Мимо пройти или ждать у тропы?

Зашумела она молодой листвою:

«Ты вернись, охотник, когда будут плоды»…

Песня была долгой. К её концу молодой охотник так и не дождался плодов и срубил яблоню.

Ладее было горько слушать эту песню. Очень горько.

Она опустила взгляд и до самой рощи шла молча. Ветер подгонял её в спину, и княжна больше не пыталась разглядывать тёмные вязы по сторонам.

Вскоре деревья расступились, открывая небольшую рощу. В её середине возвышалось огромное дерево.

Главный вяз был выше и толще остальных. На его коре темнел знак Северной Матери — вырезанный ромб с узорами внутри.

У дерева стоял знакомый Ладее колдун Вран. Он был одним из старейших колдунов Севера. Во многом благодаря его знаниям северные острова сумели обрести долгожданную свободу.

За прошедшие годы Вран почти не изменился. Только в волосах прибавилось серебра, а среди седины в бороде ещё сохранялись чёрные пряди.

Увидев княжну, он раскинул руки.

— Княжна пожаловала! Лес, поприветствуй её!

Вран тяжело ударил посохом о землю.

В рощу ворвался сильный ветер, едва не сбив Ладею с ног. Она придержала венец и поймала взметнувшуюся вуаль.

Тогда княжна заметила высокого мужчину, стоявшего неподалёку и смотревшего на неё.

Линоард из рода Вормгардов оказался моложе, чем представляла Ладея.

Высокий и статный, с тёмными волосами и строгими чертами лица, в которых южная кровь читалась явственнее северной, он сразу выделялся среди присутствующих.

Чёрное одеяние плотно сидело по фигуре. Высокий ворот почти скрывал шею, придавая его облику собранность и суровость. Поверх был накинут тяжёлый плащ. Когда ветер приподнимал его край, на подкладке вспыхивали золотые чешуйки.

Чёрный и золотой — цвета Тарнхейма — удивительно ему шли.

На поясе висел меч. На руках были тёмные перчатки, а высокие сапоги подчёркивали его рост.

Но сильнее всего Ладею поразили глаза.

Светлые, затянутые белёсым туманом, они казались странными и пугающе спокойными.

Она не могла понять, кого видит перед собой: южанина, одетого в северные цвета, или северянина, на чьём лице навсегда отпечатался Юг.

Линоард спустился с небольшого возвышения и поклонился.

На мгновение его взгляд задержался на Ладее. Она не сумела понять, понравилось ли ему увиденное, однако он бережно подал ей руку, словно опасался её испугать.

Вместе они подошли к главному вязу.

Из-за вуали всё вокруг казалось окутанным лёгким туманом.

— Начнём, — объявил Вран.

Сердце Ладеи стучало так громко, что ей казалось: его слышит вся роща.

Она хотела снова взглянуть на суженого, но по обычаю должна была стоять, склонив голову.

Любопытство оказалось сильнее.

Ладея осторожно подняла глаза.

Вран, не прерывая молитвы, положил ладонь на её затылок и вернул голову в прежнее положение.

Линоард стоял рядом, тоже склонившись.

«Он красив».

Это было всё, что она успела понять.

Ладея вспомнила о своих чуть оттопыренных ушах, и внутри всё сжалось.

«А что, если я для него недостаточно красива?»

Такие мысли прежде никогда её не тревожили.

Она коснулась одного уха, но Вран мягко опустил её руку.

Линоард заметил движение и приподнял голову. Он нахмурился и вопросительно взглянул на колдуна, однако Вран тут же концом посоха заставил его снова склониться.

— Понимаю, молитвы и священные слова скучны, — сказал старик. — Но потерпите. Ещё успеете налюбоваться друг на друга.

Он рассмеялся и продолжил обряд.

Ладея посмотрела на свои испачканные сапожки. Слегка подняв взгляд, она заметила, что сапоги хранителя Тарнхейма были гораздо чище.

Щёки запылали.

«Ох, Бессмертный, что за напасть? Будто из сарая вышла».

От этой мысли ей самой стало смешно. Ладея опустила голову ещё ниже, стараясь скрыть улыбку.

Наконец Вран завершил молитву и коснулся её спины, подталкивая вперёд.

Погружённая в собственные мысли, Ладея даже не заметила, как стих голос колдуна. Выпрямившись, она снова смогла разглядеть жениха.

Линоард стоял перед ней.

Он поднял вуаль. Ладея нервно сцепила пальцы, чувствуя, как пылают щёки. Страха она не испытывала — лишь смущение и любопытство.

Она постаралась принять серьёзный вид, но уголки губ всё равно дрогнули.

В ответ на лице Линоарда появилась едва заметная улыбка, словно он понял причину её смущения и разделил это короткое веселье.

Его черты смягчились.

Сняв перчатки, он взял Ладею за руки. Его ладони оказались тёплыми.

Теперь она уже не пыталась отвести взгляд. Напротив, смотрела на него с открытым любопытством, всё ещё скрывая улыбку.

— Перед Северной Матерью, священным лесом и всеми, кто слышит меня, обещаю хранить тебя от бед. Быть рядом в дни мира и войны, делить с тобой кров, хлеб и дорогу. Не отвернуться от тебя в болезни, страхе и печали. Принять тебя в свой дом, в свой род и в своё сердце. Пока я жив, ты не останешься без моей защиты.

Голос Линоарда оказался приятным — спокойным и низким.

Пока он говорил, Ладея почувствовала, как его большой палец едва заметно погладил её пальцы.

Она постаралась вспомнить собственную клятву.

— Перед Северной Матерью, священным лесом и всеми, кто слышит меня, обещаю идти рядом с тобой. Разделить твой дом, твою судьбу и заботы твоего рода. Не оставить тебя в беде, не предать ни словом, ни поступком. Быть тебе опорой в дни мира и войны. Пока я жива, ты не останешься один.

Некоторые слова Ладея произносила тише, на других запиналась. Но клятву всё же произнесла до конца.

— Пусть Северная Мать хранит ваш союз, лес помнит ваши слова, а земля не примет нарушившего эту клятву, — провозгласил Вран.

Он дважды ударил посохом о землю.

— Скрепите сказанное.

Ладея слегка напряглась.

Линоард всё ещё держал её за руки. Затем отпустил одну руку и осторожно коснулся её подбородка.

Княжна едва успела вдохнуть, прежде чем муж наклонился к ней.

Поцелуй был коротким и сдержанным.

Ладея замерла, прикрыв глаза.

Когда Линоард отстранился, её лицо запылало ещё сильнее. В его взгляде на мгновение появилось что-то похожее на улыбку.

Третий удар посоха совпал с раскатом грома.

— Поспешите, дети мои, — сказал Вран. — Скоро начнётся дождь.

Линоард оглядел деревья, окружавшие рощу.

— А колдун не проводит нас через лес? — спросил молодой хранитель, указав на старика, который привёл его к месту обряда.

— Вон тропа, — весело ответил Вран. — Она выведет вас из рощи в лес. Дальше идите прямо и не сворачивайте — доберётесь до опушки.

Он повернулся к старому вязу и склонился перед ним.

Линоард надел перчатки. Ладея заметила, как помрачнело его лицо. Казалось, злился он не на колдуна — его взгляд был обращён куда-то в глубину леса.

— Идём. Иначе дождь застанет нас здесь.

Он подал ей руку.

Ладея приняла её и последовала за мужем.

Они покинули рощу и снова оказались под тёмными сводами вязового леса. Узкая тропа вилась между стволами, постепенно уводя их прочь от главного дерева.

Линоард шёл быстро, но, заметив, что Ладея едва поспевает, замедлил шаг. Его взгляд несколько раз скользнул по деревьям, будто он ожидал увидеть кого-то среди стволов.

Бессмертного нигде не было видно.

— Ты видел его по дороге через лес к роще? — спросила Ладея.

Линоард напрягся. Пальцы, державшие её руку, на миг сжались сильнее.

— Слышал, — ответил он. Его голос прозвучал мягче.

Ладея понимала его беспокойство. Уже несколько дней в замок прибывали хранители островов, дружинники и братья князя по оружию. За чашами мёда они часто шутили, что в лесу Линоард будет чувствовать себя загнанной мышью среди котов.

Раскьяр объявил, что дал хранителю слово и не позволит причинить ему вред. Видимо, слово князя подействовало, и Линоард из рода Вормгардов всё же согласился войти в священный лес.

Прежде эти шутки веселили Ладею. Теперь же ей стало обидно за него.

— Мы идём правильно, — поспешила сказать она. — Ближе к опушке тропа станет уже. Там нас ждёт князь, а мой брат никогда не бросает слов на ветер.

Только договорив, Ладея поняла, что не стоило показывать, как много ей известно о его неприязни к лесу.

Линоард взглянул на неё, будто хотел что-то ответить, но промолчал.

Оставшуюся дорогу он не проронил ни слова и лишь изредка бросал настороженные взгляды по сторонам.

Тропа постепенно сузилась, а между деревьями показался свет. Молодожёны приближались к опушке — выходу из священного леса.

Первые капли дождя упали, когда они выбрались наружу.

У опушки их уже ждали люди князя и прибывшие с Тарнхейма воины. Над ними развевались стяги Варса с коронованным вязом и знамёна Тарнхейма с драконом, защищавшим женщину и дитя.

***

В княжеском зале было жарко и душно. За узкими окнами уже темнело. Дождь оставлял на стёклах длинные дорожки, а пламя свечей дрожало от гулявшего по залу сквозняка.

Под высоким потолком висели тяжёлые кованые светильники. В дальнем конце зала пылал большой камин, перед которым на возвышении стоял главный стол. В его центре сидели Ладея и Линоард, а по обе стороны от молодожёнов разместились княжеская семья и самые почётные гости.

Длинные столы ломились от угощений. На больших блюдах лежали куски запечённой оленины и кабанины, рядом — птица, натёртая чесноком и душистыми травами. Подрумяненная корочка блестела от растопленного масла. Между блюдами теснились миски с густыми похлёбками из кореньев и грибов, корзины с тёплым хлебом, сыры с дымным запахом, орехи и мёд.

Слуги без устали разносили кувшины с пивом, тягучей медовухой и терпким вином.

Музыка становилась всё быстрее. Бубны били настойчивее, флейты звучали пронзительнее. Танец в центре зала давно перестал быть ровным кругом: теперь всё смешалось — смех, столкновения плечами, быстрые шаги и резкие повороты.

Кто-то спотыкался, кто-то падал и тут же поднимался, подхваченный чужими руками.

Молодые северяне кружили девушек так, что подолы платьев взлетали над полом. Девы, забыв о сдержанности, позволяли увлечь себя танцем, хватали юношей за руки, хлопали их по плечам и смеялись так громко, что музыка временами тонула в их голосах.

Старшие гости отбивали ритм каблуками, стучали кубками по столам и подбадривали танцующих весёлыми криками.

Ладея оживлённо рассказывала что-то мужу, время от времени указывая на танцующих. Линоард слушал внимательно. Говорил он немного, но почти каждый его ответ заставлял княжну улыбаться.

Селия подняла взгляд на высокие окна и заметила, что капли дождя уже не стекали по стёклам. Дождь стихал, а значит, скоро ей предстояло отправиться в путь. Её сундуки, как и сундуки молодых ближниц Ладеи, уже отнесли на корабль.

Тревога окатила её ледяной северной волной.

— Ты совсем ничего не ешь, дочка, — обратилась к ней сидевшая рядом ближница княгини-матери. — Отведай хоть немного. Яства нынче хороши, да и сок сладкий.

— Я не голодна.

— Оставь её! — скомандовала княгиня-мать.

От резкого голоса Селия опустила голову так низко, что едва не коснулась лбом края тарелки.

Сегодня княгиня-мать узнала о письме, которое Селия пару недель назад отправила старому воеводе, прося принять её в свой дом, чтобы ей не пришлось против воли отправляться на Тарнхейм. Но воевода, невзлюбивший безродную девку с южной кровью и считавший, что она околдовала его сына, а затем свела его в могилу, отправил ответ не невестке, а княгине-матери. Дескать, вот какие просьбы поступают ему от её подопечных.

После того как Ладея направилась в священный лес, княгиня-мать поговорила с Селией. Разговор оказался не таким доброжелательным, как прежде.

Ведану возмутил не только сам поступок Селии, но и то, что та действовала за её спиной. Но что ещё ей оставалось? Она уже пошла на унижение, написав Стожару, который, пожалуй, скорее предпочёл бы увидеть невестку мёртвой в лесу, разодранной дикими зверями, чем принять её.

При мысли о зверях Селия вновь почувствовала на себе взгляд старшего сына воеводы.

Ставр сидел через несколько мест от неё, развалившись на тяжёлой деревянной скамье. Свет свечей скользил по его светлым волосам и едва касался шрама, тянувшегося от губы к виску. Он медленно отпивал из кубка и время от времени поглядывал на Селию поверх края.

Когда их взгляды встретились, Ставр не отвернулся.

«Он — копия своего отца», — напомнила себе Селия, чтобы не унизиться до просьбы принять её в его доме.

Ставр славился тяжёлым нравом. Сколько девок он погубил, сколько мужской крови пролил… Нет, к такому человеку она обращаться не собиралась.

Но почему он весь вечер смотрел на неё?

Хотел обидеть? Унизить? Напомнить о том дне?

Шум пира будто отдалился. Музыка стала глуше, а тепло княжеского зала сменилось холодом, который Селия до сих пор чувствовала при одном воспоминании о похоронах Яромира.

В тот день снег валил крупными мокрыми хлопьями. Он оседал на чёрном платке Селии, цеплялся за ресницы и таял на щеках, смешиваясь со слезами.

Они со Ставром вдвоём возвращались из леса, оставив Яромира среди деревьев. Ни один из них не произнёс ни слова. Слышались лишь хруст снега под сапогами да тяжёлое дыхание Ставра за её спиной.

Селия не успела обернуться.

Он схватил её и повалил в снег.

Удар выбил воздух из груди. Холод мгновенно пробрался под одежду, обжёг спину и плечи.

— Бессмертный не простит, — прошипела она ему в лицо.

Но Ставр не собирался брать её силой — он хотел её убить.

Холодное лезвие коснулось её шеи. Селия почувствовала, как острая кромка надавила на кожу. Ей казалось, стоит вдохнуть глубже — и выступит кровь.

Под его весом она не могла пошевелиться. Пальцы беспомощно скребли снег, не находя опоры. От Ставра пахло мокрым мехом, металлом и ягодной настойкой.

— Спрошу один раз, а ты ответишь мне честно, гадюка. Ты моего брата сгубила?

Селии редко доводилось видеть старшего сына воеводы так близко. На его бровях таяли снежинки, по виску стекала вода, а голубые глаза смотрели холодно и ясно.

Такие светлые, чистые глаза не должны были принадлежать чудовищу.

— Нет.

Ставр долго всматривался в её лицо, словно пытался разглядеть ложь.

— Меня сгубишь — Бессмертный плату твоим родом возьмёт, — прошипела Селия.

От страха её голос и вправду стал похож на змеиное шипение.

Ставр приподнялся над ней. Давление на грудь ослабло, но клинок всё ещё касался шеи. Его свободная рука скользнула ниже.

«Силой возьмёт», — мелькнуло у неё.

Селия зажмурилась.

Но он лишь прижал ладонь к её чреву. Даже сквозь одежду она почувствовала тяжесть его руки.

Ставр смотрел ей прямо в глаза, когда спокойно произнёс:

— Пусть Северная Мать никогда не дарует тебе дитя. Пусть твоё гнилое нутро скинет его.

Его слова оказались страшнее клинка.

Резко поднявшись, Ставр убрал оружие и ушёл, не оглянувшись.

Селия осталась лежать в истоптанном снегу. Сжав руки на животе, она плакала до тех пор, пока дыхание не стало рваным и болезненным.

Казалось, тогда она выплакала все свои слёзы.

— Ты к Зарьке зайди, попрощайся, — снова напомнила ближница, возвращая Селию к шуму пира.

Селия лишь кивнула.

Зарька была доброй старушкой. На войне она потеряла двух сыновей, дочь и мужа. Старость обошлась с ней жестоко: она почти ослепла на оба глаза, во рту не осталось зубов, а ноги едва слушались.

Она жила в одной из небольших комнат княжеского замка. Там всегда пахло сушёными травами, горячим воском и дымом от маленькой печи. После смерти Яромира Селия часто заходила к ней по вечерам, когда тишина собственных покоев становилась невыносимой.

Старушка усаживала её возле печи, наливала горячий травяной отвар и говорила обо всём на свете, лишь бы Селия не оставалась наедине со своим горем. Иногда пела старые песни или рассказывала сказки, которые помнила ещё с детства. Порой принималась ворчать, что молодой женщине нельзя целыми днями ходить с таким лицом, будто её уже положили в землю рядом с покойным мужем.

Селия редко отвечала, но рядом со старушкой ей становилось немного легче.

Втайне от Веданы Зарька гадала молодым девушкам на льняных нитях. Она просила каждую закрыть глаза и завязать три узла: первый — на прошлое, второй — на дорогу, третий — на то, что ждало впереди. Затем проводила по нити искривлёнными пальцами и по расположению узлов определяла судьбу.

Зрение для этого ей не требовалось. Зарька любила повторять, что пальцы старухи замечают то, чего не увидят молодые глаза.

После смерти Яромира она однажды всё же уговорила Селию погадать.

Старушка вложила ей в руки длинную льняную нить и велела закрыть глаза.

— Три узла завяжи, дочка. Первый — на то, что позади осталось. Второй — на дорогу твою. Третий — на то, что впереди ждёт.

Селия подчинилась. Пальцы дрожали, и первый узел затянулся так туго, что ноготь впился в кожу. Второй вышел неровным, спутанным. Завязывая третий, она долго не могла нащупать конец нити.

Зарька забрала нить и медленно провела по ней искривлёнными пальцами. Дойдя до первого узла, тяжело вздохнула. Второй ощупывала долго, несколько раз возвращаясь к нему. На третьем её пальцы замерли.

— Тяжёлая у тебя дорога, — наконец произнесла старушка. — Не прямая. Петлять будешь, оступаться, от чужих глаз прятаться.

Селия невольно напряглась.

— А впереди что?

Зарька сжала последний узел между пальцами.

— Солнце.

— Солнце?

— Тёплое и яркое. Только далеко оно от тебя. Чтобы к нему выйти, придётся ступить туда, куда ты ступать боишься.

Старушка помолчала, продолжая перебирать нить.

— Не решишься — погаснет оно. И дорога твоя во тьме останется.

Селия попыталась улыбнуться и сказала, что Зарька всего лишь хочет её подбодрить, заставить поверить в лучшую жизнь.

Но предсказание её не утешило.

Она слишком хорошо знала, что скрывает. Если правда откроется, никакого солнца впереди не будет.

С тех пор Селия старалась не вспоминать о гадании. Но всякий раз, когда перед ней вставал выбор, в памяти звучал голос Зарьки:

«Не решишься — погаснет».

Когда воспоминание рассеялось, пир уже подходил к концу.

Князь Раскьяр собирался сопровождать сестру до пристани. Во дворе ожидали повозки, а праздновавшие северяне один за другим покидали зал, чтобы проводить отплывающих. Музыканты ещё играли, но песни звучали тише, а слуги торопливо убирали со столов пустые блюда и перевёрнутые кубки.

Селия отыскала взглядом княгиню-мать. Ведана стояла неподалёку от выхода и отдавала последние распоряжения ближницам.

Подойдя, Селия склонила голову.

— Позвольте мне ненадолго вернуться в жилое крыло. Я хочу попрощаться с Зарькой.

Ведана посмотрела на неё внимательнее, чем обычно. После их утреннего разговора в её взгляде всё ещё сохранялся холод.

— Сейчас?

— Боюсь, другого времени уже не будет.

Княгиня-мать немного помолчала, затем подозвала одного из стражников Варса.

— Проводи её до спального крыла и дождись у дверей. Потом сразу возвращайтесь во двор.

Селия поблагодарила её и последовала за стражником.

Стоило тяжёлым дверям праздничного зала закрыться за их спинами, как шум пира сразу приглушился. Музыка ещё доносилась сквозь каменные стены, но теперь казалась далёкой, словно играла где-то в другом замке.

Они прошли по длинному коридору. На стенах дрожали тени от факелов, скользили по выцветшим гобеленам и деревянным дверям. Под сводами гулял сквозняк, донося запах мокрого камня и погасших свечей.

Через боковой выход они оказались во внутреннем дворе.

Дождь уже прекратился. На каменных плитах блестела вода, отражая свет из окон. Ночной воздух был холодным и свежим после душного зала. Селия глубоко вдохнула, но тревога, сидевшая внутри, не отступила.

Спальное крыло находилось на другой стороне двора. Они пересекли двор, поднялись по узкой каменной лестнице и вновь оказались в череде одинаковых коридоров.

Здесь было особенно тихо.

Большинство обитателей замка ещё оставалось на празднике, поэтому коридоры пустовали. Лишь изредка за закрытой дверью слышался кашель или скрип кровати. Стражник шёл впереди, уверенно сворачивая из одного коридора в другой, пока наконец не остановился у небольшой двери в самом конце крыла.

— Я подожду здесь.

Селия кивнула и тихо постучала.

Ответа не последовало.

Она осторожно приоткрыла дверь и вошла.

Комната Зарьки была маленькой. Возле стены стояла узкая кровать, рядом — деревянный сундук и столик, заставленный чашами, пузырьками и засохшими травами. В маленькой печи догорали угли.

Но привычного запаха воска и трав Селия почти не почувствовала.

В комнате пахло смертью.

Сладковато-терпкий запах сразу напомнил ей покои Яромира в последние дни его жизни. Тогда ей тоже хотелось распахнуть все окна, впустить внутрь морозный воздух и вытеснить им тяжёлое дыхание болезни.

Селия невольно задержала вдох.

Зарька лежала на кровати, укутанная в несколько тёплых одеял. Из-под них виднелось лишь её исхудавшее, сморщенное лицо. Старушка тяжело дышала, с хрипом втягивая воздух, будто каждый новый вдох давался ей с трудом.

Селия сделала несколько шагов. Стук каблуков разнёсся по маленькой комнате и стих у кровати.

Зарька пошевелилась и повернула голову на звук. Её мутные глаза смотрели куда-то в сторону двери.

— Кто здесь? — едва слышно спросила она.

— Это я, Зарька. Селия.

— Пришла всё-таки… — Беззубый рот старушки искривился в слабой улыбке. — Я уж думала, уйдёшь за море, не попрощавшись.

Селия опустилась на край кровати, стараясь не потревожить тяжёлые одеяла.

— Я не могла уйти, не повидав тебя.

— И хорошо, что пришла, дочка. — Зарька с трудом повернула к ней голову. Мутные глаза смотрели мимо, но рука всё же нашла пальцы Селии и слабо сжала их. — Я хотела тебе подарок на память оставить. Чтобы в этом мире хоть что-нибудь от меня осталось. А то Север забрал у меня всё… Да и меня уже забирает.

— Не говори так.

— Смерть глухая, но не слепая. Пришла — значит, своё получит.

Зарька перевела дыхание. На несколько мгновений в комнате остались лишь её тяжёлый хрип и тихое потрескивание углей в печи.

— Вон там сундук, — продолжила она. — На внутренней стороне крышки ткань пришита. Ты её разрежь.

Селия посмотрела на старый деревянный сундук у стены.

— Ты уверена? Не хотелось бы портить твою вещь.

— Не бойся за сундук. Там подарок для тебя спрятан. Особенный.

В голосе старушки прозвучала непривычная настойчивость, и Селия невольно насторожилась.

Она оглянулась на дверь. Та была плотно закрыта, а стражник Варса остался ждать в коридоре. Всё же Селия подошла к ней и задвинула засов, прежде чем направиться к сундуку.

Опустившись на колени, она подняла тяжёлую крышку.

Внутри лежало всё, что осталось от долгой жизни Зарьки: несколько выцветших рубах, шерстяной платок, связка сухих трав, деревянный гребень с обломанными зубцами и маленькая детская рубашка, аккуратно сложенная поверх остальных вещей.

Селия отвела взгляд.

С внутренней стороны крышки и вправду была пришита плотная тёмная ткань. Швы выглядели старыми, однако держались крепко. Селия поддела нитку ногтем, затем осторожно надорвала край.

За тканью обнаружилась узкая полость.

В ней лежал небольшой мешочек из чёрного бархата.

Сердце Селии забилось быстрее.

Она достала мешочек, закрыла сундук и вернулась к кровати.

— Вот, Зарька.

— То, что внутри, — твоё.

Ткань мешочка была мягкой, но холодной. Селия развязала тонкий шнурок и вытряхнула содержимое на ладонь.

В тусклом свете свечи блеснул кулон.

Он был сделан в виде паука с вытянутым телом и длинными тонкими лапками. Тёмный металл казался почти чёрным, но на изгибах проступал глубокий багровый отблеск. Украшение выглядело слишком дорогим, чтобы принадлежать простой старушке, и слишком хорошо сохранилось для вещи, десятилетиями пролежавшей в старом сундуке.

Селия замерла.

Воздух застрял в груди. Пальцы невольно сомкнулись вокруг кулона, скрывая его от чужих глаз, хотя в комнате, кроме них, никого не было.

Она со страхом посмотрела на Зарьку. Немой вопрос повис между ними.

Старушка едва заметно кивнула.

— Поняла, значит.

— Откуда он у тебя?

— У меня тоже есть тайна, схожая с твоей, дочка. Только моя скоро уйдёт вместе со мной. А твою ещё долго беречь придётся.

По спине Селии пробежал холод.

Она хотела спросить, что именно известно Зарьке, но не решилась. Любое произнесённое вслух слово могло обрести силу, а тайна, которую Селия хранила столько лет, могла стоить ей жизни.

После короткой паузы старушка заговорила вновь:

— На Тарнхейме есть те, кто поможет юной госпоже вернуться к солнцу — домой, туда, откуда она родом.

— Я боюсь, — призналась Селия.

Слова прозвучали почти беззвучно. Скорее она сказала это самой себе, чем старушке.

Зарька повернула голову и вдруг заговорила на южном наречии.

Селия не слышала его уже восемь лет.

Знакомые звуки обрушились на неё сильнее любого воспоминания. Так говорили в доме её детства. Так звала её мать. Так шептались женщины у открытых окон в жаркие летние вечера.

— Не бойся, — повторила Зарька на языке Юга. — Тебя ждут. Тебе помогут. Но и ты им помогай.

— Я… я… — Селия запнулась, словно примеряя родную речь после долгих лет молчания. Язык казался одновременно знакомым и чужим. — Дай мне подсказку. Кто именно поможет?

— Они сами дадут о себе знать.

Зарька с трудом приподняла руку и коснулась сжатого кулака Селии.

— А метку Наэвиры спрячь. Опасен тот паук, что паутину в тени плетёт.

Селия посмотрела на кулон.

Металл уже согрелся в её ладони, но от этого прикосновение не стало приятнее. Ей казалось, тонкие паучьи лапки царапают кожу и пытаются сомкнуться вокруг пальцев.

— Что мне с ним делать?

— Носить близко к сердцу. Но никому не показывать. Придёт время — сама поймёшь.

Старушка устало откинулась на подушки.

— А теперь ступай. Корабль ждать не станет.

Селия хотела задать ещё десятки вопросов, но губы не слушались. Она лишь склонилась над Зарькой и осторожно поцеловала её в холодный лоб.

— Благодарю тебя.

— Иди, дочка. К своему солнцу иди.

Селия выпрямилась и спрятала кулон под платьем. Паук лёг на грудь холодной тяжестью, будто не украшение, а новая клятва.

Она ещё раз взглянула на старушку, затем отодвинула засов и вышла из комнаты.

Стражник ожидал у двери.

— Поспешим, — сказала Селия.

Она прижала ладонь к платью, под которым скрывался кулон, и направилась по коридору. Стук её каблуков разнёсся под каменными сводами.

Вместе с Селией из комнаты ушла ещё одна тайна.

Во внутреннем дворе уже ожидали повозки.

Селия спустилась с крыльца следом за стражником. После тишины спального крыла шум двора показался оглушительным. Слуги торопливо выносили из замка последние сундуки, мужчины перекликались, проверяя упряжь, а лошади беспокойно переступали копытами по мокрым камням. В лужах дрожал свет факелов.

Одна из крытых повозок была приготовлена для служанок и младших ближниц княжны. Вдоль стен тянулись деревянные лавки, обитые плотной тканью и устланные сложенными покрывалами, чтобы смягчить дорожную тряску.

Селия забралась внутрь и села у самого выхода. Рядом разместились ещё пять девушек. Некоторые прижимали к себе небольшие узлы с личными вещами, другие молчали, опустив глаза.

Стражник опустил полог, и вскоре повозка тронулась.

Спуск от княжеского замка был крутым. Сам замок стоял на высокой каменной возвышенности над Коренгардом, откуда открывался вид на столицу, пристань и тёмные воды залива. К нему вела единственная широкая дорога, длинными изгибами огибавшая склон.

Колёса то и дело попадали в выбоины между камнями. Повозку бросало из стороны в сторону, и девушкам приходилось хвататься за лавки, чтобы не упасть.

Селия прижала ладонь к кулону под платьем.

Паук лежал у самого сердца. Металл уже должен был согреться от её тела, но продолжал обжигать кожу холодом.

«Опасен тот паук, что паутину в тени плетёт».

Слова Зарьки не выходили из головы.

Когда крутой спуск остался позади, повозка выехала на широкие улицы Коренгарда.

Столица ещё не спала. Из распахнутых дверей домов лился тёплый свет, на площадях горели жаровни, вдоль дороги толпились жители. Те, кому не хватило места на улицах, выглядывали из окон или выходили на деревянные балконы, чтобы увидеть княжеские повозки.

Дома стояли тесно, будто защищая друг друга от морских ветров. Нижние этажи складывали из серого камня, верхние — из потемневшего дерева. Крутые крыши были покрыты тёмно-синей и серой черепицей. Наличники и карнизы украшала резьба в виде переплетённых ветвей, птиц и морских волн. Перед некоторыми домами тянулись узкие галереи с деревянными перилами.

Над улицами висели стяги Варса. На каждом тёмном полотнище серебром был вышит вяз, в широкой кроне которого покоилась корона. Намокшие после дождя стяги тяжело свисали с древков и почти не двигались.

При виде повозок люди поднимали руки и радостно кричали:

— Славься, Ладея!

— Северная Мать храни княжну!

— Нерушимого союза Варсу и Тарнхейму!

Кто-то затянул старую песню, и вскоре её подхватили десятки голосов. В ней воспевали Белую Ласку Варса, её доброту и светлые волосы, желали ей счастья в новом доме, а обоим островам — долгих лет мира.

Селия смотрела на людей через приоткрытый край полога.

Для Коренгарда этот отъезд был продолжением праздника. Жители провожали любимую княжну к мужу и верили, что её брак ещё теснее соединит северные острова.

Для Селии он означал лишь то, что её судьбу снова решили без неё.

Сидевшая рядом девушка тихо шмыгнула носом.

Она была совсем молодой, с круглым лицом и двумя русыми косами. В её ушах покачивались серьги с крупными каплями янтаря. На девушке они смотрелись странно, словно принадлежали другой женщине. Селия несколько раз видела её среди замковых служанок, но не знала имени.

— Я никогда раньше не покидала Варс, — призналась девушка. — Даже на соседних островах не бывала. Отец так настаивал на том, чтобы я пошла в служанки. Говорил, может, и жизнь у меня начнётся… Только какая жизнь, если я дом не по своей воле покидаю?

— Я тоже не по своей воле покидаю дом, — тихо ответила Селия.

Служанка торопливо вытерла ладонью глаза.

— И вы, госпожа?

Вдова кивнула и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла горькой.

— Мы отправляемся вместе с княжеской свитой, — сказала она наконец. — Нас не оставят без защиты. Дадут кров и пищу. Со временем мы освоимся в новом доме. А если будем вести себя достойно и делать то, что от нас зависит, может, нас и отправят обратно.

Селия знала, что лжёт, но сейчас эта ложь казалась почти милосердием.

— Меня Данной зовут. Я дочь мельника, родом из Ярового.

— Знаю я тот край. Бывала там.

Ответ Селии обрадовал служанку, но лишь на мгновение. Должно быть, она вновь вспомнила о доме, потому что её лицо снова омрачилось.

Селия не решилась тревожить её дальше.

Улицы постепенно становились шире. Жилые дома уступили место мастерским, торговым дворам и длинным каменным складам. В воздухе усиливался запах соли, мокрых канатов, смолы и рыбы.

Наконец повозка выехала к Туманной Пристани.

В стороне от берега, за волноломом, темнели корабли, стоявшие на рейде. Паруса были убраны, и на фоне ночного неба виднелись лишь высокие мачты, тёмные линии снастей и редкие палубные огни. Между судами и берегом сновали лодки, перевозя людей, сундуки и дары.

С такого расстояния различить гербы было невозможно, но Селия знала: один корабль принадлежал Тарнхейму, другой — Эймскалю.

Туманная Пристань была залита светом. Фонари на высоких столбах отражались в чёрной воде. Моряки перекатывали бочки, переносили сундуки и распределяли груз по лодкам. Со всех сторон доносились окрики, скрип дерева, плеск вёсел и шум воды у каменных опор.

Полог откинули. Селия приняла протянутую руку и первой выбралась из повозки.

Неподалёку собралась княжеская семья.

Ладея стояла рядом с мужем, закутанная в тёплый плащ. В свете фонарей её белые волосы казались серебряными. Она что-то говорила брату, но из-за шума пристани Селия не могла разобрать слов.

Раскьяр крепко обнял сестру. Ладея прижалась лицом к его плечу и ещё долго не отпускала брата. Наконец она отстранилась и поклонилась ему.

Затем князь сказал несколько слов Линоарду, по-дружески хлопнул его по плечу и притянул к себе, коротко обняв. Хранитель Тарнхейма ответил тем же.

Рядом с Раскьяром стоял молодой зарич, которого Селия изредка видела в замке. Князь представил его Линоарду. Парень был высок и красив. В свете фонарей его тёмно-медные волосы отливали огнём.

После короткого приветствия он отошёл и занял место позади Ладеи.

«Он тоже покидает Варс», — догадалась Селия.

Вдова отвела взгляд.

Ветер, весь вечер тянувший с моря, заметно ослаб. Намокшие стяги обмякли на древках, а рябь возле причала стала тише.

Но легче ей не стало.

Напротив, Селия вдруг почувствовала себя совершенно разбитой. Сегодня весь Варс праздновал новый союз и провожал княжну в новую жизнь. Даже Ладея, отданная замуж по старому договору, улыбалась брату и держалась рядом с мужем.

Селия же была бессильна.

Она не могла остаться на Варсе. Не могла вернуться в дом Стожара. Не могла отказаться от поездки на Тарнхейм. Не могла открыть правду о себе.

Ей оставалось лишь идти туда, куда её направляли другие.

Кулон снова обжёг кожу, напоминая о себе.

Селия прижала ладонь к груди и почувствовала под тканью тонкие лапки паука.

«Чтобы к солнцу выйти, придётся ступить туда, куда ты ступать боишься».

— Служанки и младшие ближницы — к лодке! — крикнул один из моряков.

Селия вместе с остальными девушками направилась к краю причала.

Их усадили в широкую лодку, куда уже сложили несколько сундуков и свёртков с дарами Варса. Среди них были дорогие ткани, меха, посуда, украшения и резные ларцы, приготовленные для нового дома княжны.

Селия села между двумя служанками, придерживая юбки. Лодка заметно осела под тяжестью людей и груза.

Старшие ближницы остались при Ладее. Им предстояло сопровождать княжну на тарнхеймский корабль, помочь ей переодеться и подготовиться к первой ночи.

Селию же вместе со служанками и частью даров направляли на корабль Эймскаля.

Гребцы оттолкнулись от причала.

Каменные стены и огни Коренгарда начали медленно отдаляться. На пристани всё ещё пели. Жители поднимали фонари, провожая княжну, и их свет отражался в воде длинными золотистыми дорожками.

Чем дальше лодка отходила от берега, тем отчётливее становились силуэты кораблей. Мачты возвышались над водой, по снастям скользили отблески палубных фонарей.

Когда они приблизились к эймскальскому судну, с борта спустили верёвочный трап с деревянными ступенями. Моряки подтянули лодку ближе, закрепили её и помогли девушкам подняться на палубу. Сундуки и свёртки поднимали следом на канатах.

Эймскальцы принимали груз и отдавали распоряжения морякам. Несколько тарнхеймских гвардейцев, сопровождавших часть княжеской свиты, следили за погрузкой даров и прибывавшими людьми.

На плечах эймскальцев темнели плащи с изображением трёх гор и птицы, на тарнхеймцах — чёрные накидки с золотой вышивкой.

Двое молодых тарнхеймцев, стоявших у мачты, переговаривались на южном наречии. Они явно не думали, что кто-то из прибывших способен их понять.

— Варс щедр на подарки, — произнёс один, оглядывая девушек. — Сундуки, ткани, золото… Даже дев своих отдаёт.

Второй усмехнулся.

— Красавицы.

Он шагнул ближе и схватил Данну за запястье.

Девушка вскрикнула и вырвала руку.

Селия тут же встала между ними.

— Не советую трогать женщин из княжеской свиты, — холодно произнесла она. — За подобную дерзость вам придётся отвечать перед княжной и её мужем.

Тарнхеймцы переглянулись. Уверенность на их лицах исчезла.

— Не хотели обидеть, госпожа, — пробормотал один из них, уже на северном наречии.

Данна поспешно спряталась за спиной Селии.

— Кто без позволения тронет груз или хоть одну женщину из княжеской свиты, полетит за борт! — раздался над палубой громкий мужской голос.

Молодые гвардейцы сразу отступили.

К ним направлялся высокий воин в чёрном плаще. На его груди блестела золотая застёжка с гербом Тарнхейма. По тому, как остальные расступались перед ним, Селия поняла, что перед ней командир тарнхеймской стражи.

Мужчина остановился напротив неё. Его лицо было серьёзным, а внимательный взгляд задержался на вдовьем платке.

— Вы из ближниц княжны? — уважительно спросил он.

— Я служила при княгине-матери, — коротко ответила Селия. — Меня отправили на Тарнхейм вместе со свитой княжны Ладеи.

— Но ближницы княжны находятся на другом корабле.

Селия перевела взгляд на молодых тарнхеймцев, всё ещё стоявших неподалёку, затем посмотрела на Данну, прятавшуюся за её спиной.

— Как видите, хорошо, что я оказалась здесь.

Воин проследил за её взглядом. На мгновение его лицо стало ещё суровее.

— Больше никто вас не потревожит.

— Благодарю.

Селии хотелось спуститься в отведённую им каюту и больше не привлекать к себе внимания.

Он медленно кивнул и отошёл. Когда Селия направилась к лестнице, она почувствовала на себе его взгляд. Обернувшись, увидела, что воин всё ещё наблюдает за ней.

От его пристального взгляда Селии стало не по себе.

Служанок провели вниз, в общую каюту. Вдоль стен тянулись узкие лавки, а возле дальней перегородки уже стояли сундуки и ящики с дарами. Под потолком висели масляные светильники, слегка раскачивавшиеся вместе с кораблём.

Места едва хватало.

Девушки расселись среди вещей, прижимаясь плечами друг к другу. Кто-то молился Северной Матери, кто-то украдкой плакал. Данна села рядом с Селией.

Сверху донёсся топот сапог, скрип канатов и громкие команды моряков. Затем за стеной протяжно загрохотала якорная цепь. Над палубой хлопнули расправляемые паруса.

Корпус судна задрожал, будто пробуждаясь ото сна.

Корабль снимался с якоря.

— Мы уже отплываем? — спросила Данна.

— Да.

Девушка поднялась, пытаясь выглянуть наружу, но небольшое окно находилось слишком высоко. Не сумев ничего разглядеть, она снова опустилась на лавку и закрыла лицо руками.

— Когда мы вернёмся, всё будет другим.

Селия промолчала.

Она и сама не знала, суждено ли ей вернуться.

Корабль качнуло сильнее.

Селия прислонилась затылком к деревянной стене и закрыла глаза. Под ногами ощущалось мерное покачивание судна. Корабль набирал ход, унося её всё дальше от Варса.

Она снова коснулась кулона. Под пальцами проступили тонкие лапки паука.

Теперь Селия увозила с острова не только своё горе, но и тайну, которая могла привести её к солнцу или погубить раньше, чем она успеет его увидеть.

Глава 2 КОЛДУНЫ И КОЛДОВКИ

Голоса спорящих нарушали морозную тишину, которой до их прихода был окутан молодой еловый лес. С момента поднятия маяка прошла целая луна, и это уже отразилось на деревьях вокруг: они заметно вытянулись, обросли густой хвоей, а их корни разрослись и окрепли. От елей пахло смолой. Дыхание собравшихся белело в морозном воздухе, а под ногами хрустела промёрзшая земля.

На высоком плоском камне посреди поляны лежала покойница. Напротив неё держали на коленях троих обвиняемых, за спинами которых теснилась их родня. Остальные окружили поляну неровным кольцом.

Эффа смотрела на неподвижно лежащую молодую девушку. Яся – так звали покойницу. Её посиневшее лицо было разбито: сломанный нос свёрнут в сторону, а глаза глубоко запали в глазницы. Эффе казалось, что на некогда красивом лице застыла маска непонимания. Яся словно спрашивала:

«Почему меня убили? За что?»Колдунья и сама не могла понять мотивов убийства, но те, кого обвиняли в нём, всячески пытались отвести от себя подозрения. В особенности старалась их родня. Родственники встали перед тарнами и требовали, чтобы суд вершил хранитель, а не «безродные колдовки из леса».

Сестре убиенной было всего десять годовых кругов. Заплаканная, с бледным лицом, она то и дело поправляла тонкое одеяло, которое ветер сдувал с тела Яси. На ткани была вышита ласточка – символ герба Равенскара, их родного острова.

— Жалко девку, — переговаривались прибывшие из ближайших поселений северяне.

Они, как и многие другие, приехали на Тарнхейм за новой жизнью, домом и работой.

— Ладно бы поволяли её, и всё. Так зачем было жизнь-то забирать? — вскричал мужик с выцветшими знаками побед на скулах, по которым в нём легко угадывался скарн.

Стоявшие рядом согласно загудели.

Эффа невесело усмехнулась. Она знала, что за такими словами нередко скрывались поступки, способные привести человека на суд Бессмертного.

— И поволять не надо было! Для всех закон один: поволял – кастрация. Отнял жизнь – и со своей прощайся! — крикнула женщина из скарнов, злобно уставившись на северянина.

Похороны, ставшие судом, затягивались. По северному обычаю убитого не отдавали лесу, пока не был назван виновный. Многие уже замёрзли, тёплые меховые накидки и шубы были не у всех. Но люди, прибывшие проститься с покойницей и принести ей подношения, терпеливо ждали.

Тамира, молодая колдовка, во внешности которой угадывалась кровь энаров, терпеливо выслушивала тарнов – северян с южной кровью. Они уже долго испытывали её терпение, переходя на своё наречие и, по всей видимости, нелицеприятно отзываясь о ней.

Но что северной колдунье из Велесья до того, что её не ласкают словом?

Тамира держалась уверенно. Её слово должно было стать последним, и едва ли кто-то посмел бы ему воспротивиться.

— Если они не виновны, как вы говорите… — Тамира указала ясеневым посохом на стоявших на коленях двух парней и девушку. — Тогда Бессмертный выпустит их из леса. Ещё и путь покажет. Но если это их рук дело…

Посох колдовки повернулся в сторону мёртвой, лежавшей на камне.

— Тогда их участь будет решена.

Сестра Яси сильнее стиснула край одеяла.

Так проходил суд Бессмертного. Если обвиняемый в насилии признавался, его отправляли на оскопление. Если же он отрицал вину, а сторона обвинения продолжала настаивать на своём, подозреваемого уводили вместе с колдуном или колдуньей вглубь леса.

Невиновному Бессмертный открывал тропу обратно. Виновного же лес больше не выпускал.

Но в этот раз троим тарнам предстояло ответить не только за насилие. Яся была мертва, поэтому вглубь леса должны были войти все: два брата, которых обвиняли в убийстве, и их сестра, которую свидетели видели тащившей бедную девку за волосы в сарай.

— Они ничего не делали! — уже не впервые вскричала старуха в чёрном платке и добротной лисьей шубке. — Вы хотите показать нам, жившим и родившимся на этом острове, что теперь вы здесь главные! И доказать это, наказав ни в чём не повинных детей!

Полная женщина всем телом пыталась заслонить молчавших молодых тарнов.

Сто лет назад, во время завоевания северных островов Югом, южные маги уничтожили священные леса Бессмертного. Вместе с ними были разрушены и маяки, веками защищавшие Север. Без лесов древний суд исчез с Тарнхейма и Эймскаля, и с тех пор его вершили люди.

Золото, громкое имя и влиятельная родня нередко оказывались убедительнее правды. Виновные уходили без наказания, а человеческую жизнь зачастую могли оценить всего в пару золотых монет.

Теперь, спустя годы после освобождения Севера и заключения союза между Варсом, Тарнхеймом и Эймскалем, разрушенное постепенно возвращалось. Два годовых круга назад Эффа подняла маяк на Эймскале, и священный лес там уже успел разрастись и окрепнуть. Маяк Тарнхейма она пробудила всего одну луну назад, поэтому здешние молодые деревья лишь начинали набирать силу.

Вместе с лесами на самые дальние северные острова возвращался и суд Бессмертного, которого нельзя было ни подкупить, ни запугать.

Когда обвиняемых приволокли на поляну, они ещё улыбались. Их отец должен был вскоре прийти в сопровождении хранителя Эймскаля.

Хранитель Тарнхейма всё ещё не вернулся на остров после свадьбы. Он плыл домой вместе с молодой женой, поэтому отцу обвиняемых, Лаверну из рода Вельтов, пришлось в спешке обратиться к хранителю соседнего острова. Сначала Торгриму из рода Бьоркенов отправили письмо, а затем Лаверн сам отплыл на Эймскаль. К тому же Торгрим вскоре должен был отправиться на Тарнхейм, чтобы присутствовать на пиру в честь возвращения Линоарда и прибытия на остров его жены Ладеи.

Торгрим был не только хранителем острова, но и одним из самых влиятельных тарнов, а значит, мог представлять их народ на суде.

Однако Лаверна уже долго не было, а число колдовок и колдунов вокруг всё росло, словно они приходили на подмогу Тамире.

Эффа ещё не успела восстановить силы после поднятия маяка. К слабости уже прибавилась головная боль. В руке она держала небольшой букет из колосьев пшеницы. Колдунье надоели все эти крики, а холод, так долго пронизывавший её, скоро мог свалить с ног.

Тогда её отнесли бы к Бессмертному как ещё одну мёртвую девку.

И кого тогда судили бы за её смерть? Холод Тарнхейма?

Она обошла прибывших из поселений людей, аккуратно отодвигая тех, кто стоял на пути. Среди северян Эффа явно выделялась оливковым цветом кожи и непривычно ярким шрамом, напоминавшим почётные узоры на лицах воинов-скарнов.

Белый шрам расходился лучами от левого глаза по лицу.

Длинные пальцы каменной колдуньи коснулись плеча девочки, которая не обращала ни на кого внимания. Та дрожала от холода, не отходя от своей сестры. После этой разлуки им уже не суждено было встретиться, и, может быть, именно поэтому юная зарич не хотела оставлять свою Ясю.

Эффа слегка сжала её плечо, привлекая внимание. Девочка подняла голову. Даже сквозь одежду колдунья чувствовала, насколько пугающе худой та была. Поношенная шубка почти не защищала от холода, она была не плотнее одеяла, которым накрыли покойницу.

Девочка отодвинулась, уступая колдунье место.

Эффа возложила самодельный букет на вышитое изображение ласточки.

— Пусть твой дух вернётся на золотистые поля Равенскара, — проговорила она. — Передай моё подношение Бессмертному.

Разговоры вокруг постепенно стихли. Взгляды собравшихся обратились к ней.

Старуха снова перешла на наречие, которого северяне не понимали. Но Эффа знала его, когда-то ей долго приходилось говорить на этом языке. Теперь она обратилась к женщине на нём:

— Если ты не веришь в Бессмертного и его суд, значит, и слово князя Раскьяра из рода Златоглавых для тебя просто звук?

По изменившемуся лицу старухи Эффа поняла, та только сейчас догадалась, что каждое её слово было услышано.

— Знаю, что ты и твой сын – одни из самых влиятельных людей Тарнхейма. Вы состоите в гильдии купцов Севера и имеете власть над поселением, в котором убили девушку. Но вы не откликнулись на мольбы её сестры. Сестра Яси ещё несколько дней назад сказала, что та не вернулась с вашего двора, где работала.

— Она работала не только у нас, — женщина перешла на северное наречие. — Спросите в поселениях, за сколько зёрен эта заричка могла ублажить мужика. Может, какая-то ревнивица её и убила. Но отчего вы обвиняете наш род?

Эффа с отвращением смотрела на неё. Ей хотелось, чтобы старуху, словно подношение, отволокли к Бессмертному. Чтобы владыка леса обернулся медведем и долго терзал эту озлобленную женщину.

— Сука старая, — выругался подошедший к Эффе сзади страж. Его плащ скрепляла круглая железная фибула с серебряным коронованным вязом – знаком стражи Варса.

Другой страж одёрнул его за эти слова.

— Скажи, как всё было, — обратилась каменная колдунья к продрогшей обвиняемой.

Девушка подняла на неё зелёные глаза и лишь улыбнулась.

— Ничего не было. Правда только в том, что нас обвиняют по прихоти. Вы ищете повод отомстить тем, кого связывает южная кровь! — Она с вызовом взглянула на Тамиру, окружённую колдунами и колдуньями.

Обвиняемая произнесла это легко и спокойно, лишь сдерживая дрожь в голосе от холода.

Эффа заметила под растрёпанными косами девушки золотые серьги с небольшими аккуратными изумрудами. Рука сама потянулась к одному из камней. Колдунья прикоснулась к нему и на мгновение задержала пальцы.

Асар – Каменная колдунья могла взаимодействовать не только с магическим соларитом, но и с драгоценными камнями, хранившими отражение тех, кто их носил.

Камень отозвался коротким, но ясным видением. Эффа увидела Ясю, прижимавшую ладонь к животу, и почувствовала жгучую ненависть хозяйки серёг.

Видение было резким, неприятным. Будто остриём ножа провели по уже изрезанным пальцам.

Яся пыталась убежать, но чьи-то крепкие руки держали её, рвали на ней одежду и били. Хозяйка изумрудов наступила ногой на живот уже испустившей дух девушки и злобно проговорила:

— Тебя уже не спасти.

Обвиняемая не сразу поняла, что делает колдунья, а может, и вовсе не придала её действиям значения. Лишь попыталась отстраниться от руки колдовки.

— Тебя уже не спасти… — тихо произнесла Эффа, обращаясь к обвиняемой.

На лице той проступило удивление, но она не смогла ничего произнести.

— Как всё было? — тяжело выдохнула Асар, обращаясь к младшему из обвиняемых.

— Было, — устало ответил младший.

— Заткнись! — рявкнул старший брат, скалясь на него, как волк и жёстко толкнув плечом.

На поляне стихли даже редкие перешёптывания. Старуха резко обернулась к парню.

Непослушные волосы упали ему на лицо, скрывая его черты. Больше он ничего не добавил. Эффе показалось, что молодой тарн не хотел вдаваться в подробности. Возможно, он уже понимал, чем для них всё закончится.

Старуха презрительно оглядела Эффу с головы до ног.

— Отойди от них! — вскричала она. — Вы решили обвинить мою семью лишь потому, что мы принадлежим к уважаемому роду!

Она приблизилась к колдунье и осмелилась оттолкнуть её от обвиняемых.

Тут же вперёд выступили двое северян, служивших Эффе охраной.

— Межекровная падаль, руки при себе держи! — вырвалось у того, кто был пониже ростом.

Колдунья резко посмотрела на него.

— Тише, тише, — остановила она стражника, коснувшись его руки, уже потянувшейся к ножнам.

Тот сжал челюсти, но отступил.

Старуха по-прежнему заслоняла тарнов собой, однако теперь на её лице проступил страх.

Со стороны тропы послышались голоса.

Эффа вернулась к Тамире. Та шагнула ей навстречу и произнесла:

— Спасибо.

Затем, уже не сдерживая улыбки, добавила:

— Ну и что нашептал тебе камень?

— Яся была беременна, — тихо ответила Эффа, глядя на покойницу.

Тамира закатила глаза и, что было для неё непривычно, выругалась.

На поляну прибыл Лаверн из рода Вельтов, сын старухи и крупный тарн невысокого роста. Рядом с ним шёл Торгрим из рода Бьоркенов, хранитель Эймскаля. Следом двигались стражники холодного острова.

Торгрим был высок, с вытянутым лицом, аккуратной бородой и длинным птичьим носом. В его зорком взгляде было что-то от кречета, изображённого на гербе Эймскаля. Облачённый в тёмный плащ, подбитый медвежьим мехом, хранитель казался ещё шире в плечах.

При их появлении спорящие невольно притихли.

— Вот! — воскликнул Лаверн. — Судят они! А кто судьи-то? Ворвались в мой дом, безродные побирушки, скрутили моих детей колдовством и выволокли на суд, которого мы не признаём. Людей должен судить человек, а не лес!

Взгляд хранителя Эймскаля задержался на ясеневом посохе Тамиры и знаке на её лбу, говорившем о том, что она служит Северной Матери.

Он поклонился колдунье.

По рядам колдовок и колдунов прошёл удивлённый шёпот.

Затем Торгрим склонил голову перед Эффой.

— Уважаемая Асар, — обратился он к ней.

Она протянула ему руку, как это делали знатные женщины из тарнов, ожидая почтительного поцелуя.

Хранитель коснулся губами её пальцев, а затем накрыл её ладонь своей, будто пытаясь согреть.

— Не ожидал встретить тебя в таком холодном месте и при таких обстоятельствах, — заметил он.

В его голосе прозвучало беспокойство. Эффа поняла, Торгрим не забыл, как тяжело она переносила северные морозы.

— Мы бы и рады уже давно закончить, но ваша знать не чтит правил Севера, словно законы писаны не для неё, — довольно громко заявила Тамира и ударила посохом о промёрзшую землю.

Ветер тут же усилился.

От резкого порыва прибывшие ахнули.

Глупо было звать на подмогу хранителя Эймскаля. С Торгримом, как и с другими хранителями северных островов, Эффа старалась поддерживать дружеские отношения. Они принимали её в своих городах, домах и поселениях, приветствовали как долгожданную гостью и потакали её многочисленным капризам – а их, сказать по правде, у Асар было немало.

Тем более все они находились под властью князя Раскьяра из рода Златоглавых, который, как и подобает северянину, чтил Бессмертного.

А это значило, что, какие бы надежды ни лелеяли Лаверн и его родня, суд всё равно бы состоялся.

Видимо, отчаяние побудило Лаверна пойти на такой шаг и попросить помощи у того, кто не мог ему её оказать.

Торгрим признавал законы Севера, чтил Бессмертного и часто приносил ему дары в лес. Похоже, Лаверн до последнего считал это лишь шуткой. Но, увидев, с каким почтением хранитель отнёсся к колдуньям, он закачался и схватился за грудь.

Лаверн молчал. Его мать беспокойно озиралась по сторонам, ища того, кто сможет встать на их сторону.

Хранитель оглядел северян и подношения в их руках. Затем он заметил девочку, склонившуюся возле тела сестры.

Подойдя ближе, Торгрим поправил сбитый ветром край одеяла, лежавшего на покойнице. Его лицо исказилось от боли, словно убитая девушка была ему знакома. Он осторожно прикоснулся к её разбитой губе и на мгновение замер.

По тому, как хранитель вздрогнул и медленно отнял руку, Эффа поняла: он почувствовал холод, исходивший от Яси. Холод, которого не бывает у живых.

Затем хранитель снял тёплый плащ и накрыл им тело, будто ещё надеялся согреть девушку.

Этот жест вызвал шёпот со всех сторон.

— Как её звали? — спросил хранитель у сестры покойницы.

— Яся, — коротко отозвалась девочка. Её голос дрогнул.

Торгрим не отрывал взгляда от покойницы.

— Будь любезна, Яся, прими моё подношение от острова Эймскаля и передай его Бессмертному.

После этих слов один из жителей поселения выступил вперёд и положил возле покойницы тушку курицы.

— Прими моё подношение и передай его Бессмертному, — произнёс он.

Следом приблизился другой с корзинкой орехов. За ним двинулись остальные.

Наконец-то похороны стали такими, какими они и должны были быть на Севере.

— Сопроводите обвиняемых до запретной границы. Там передайте их страже Велесья! — скомандовал Торгрим.

Стражники Эймскаля силой подняли обоих братьев с колен. Девушка же стала отползать, кричать и брыкаться. Она извивалась, словно червь, вымытый дождём из земли.

— Это не суд! Это не суд! — кричала старуха, бросившись в ноги Торгриму. — Пощади внучку. Насиловать она уж точно не насиловала. Пощади!

— Бессмертный вынесет ей приговор! — бросил хранитель Эймскаля, отталкивая старуху.

— В этом тарне Севера больше, чем во многих из нас, — лукаво произнесла Тамира, слегка задев Эффу плечом.

Эффа попыталась улыбнуться, но улыбка получилась больше похожей на оскал. Она чувствовала, как силы покидают её.

«Не стоило заглядывать в её камень», — укорила она себя.

Подойдя к одному из своих стражников, Эффа опёрлась на его руку.

Тамира дважды ударила посохом о землю. Молодые деревья немного раздвинули еловые лапы, открывая проход к лесной тропе.

Стражники Эймскаля поволокли обвиняемых по тропе до места, дальше которого обычным людям идти запрещалось. Там двух тарнов и визжащую девушку приняли колдуны и колдуньи, стража Велесья. За запретную границу обвиняемых повели уже они.

Четверо колдунов подняли тело Яси и осторожно понесли его следом.

Её сестра закричала:

— Яська, не бросай меня! Не бросай!

Девочка медленно пошла следом за колдунами, уносившими тело Яси, но остановилась у запретной границы. Тамира задержалась рядом, обняла её и стала что-то шептать. Но девочка будто уже не слышала её. Она обхватила себя за плечи и опустилась на колени. От этого зрелища у Эффы сжалось сердце.

Колдовка бросила взгляд в сторону Асар и указала посохом на плачущую девочку. Они поняли друг друга без слов.

— Медведь, помоги ей подняться, — обратилась Эффа к высокому стражнику из Варса. — Мы возвращаемся в Мальмдал.

Тот кивнул и широкими шагами подошёл к девочке. Опустившись рядом с ней на корточки, он что-то тихо сказал и протянул руку.

Заплаканная девочка посмотрела на Эффу. Колдунья ободряюще кивнула ей.

Медведь помог девочке подняться и накрыл её плечи полой своего плаща. Второй стражник поддержал ослабевшую колдунью, помогая ей идти.

Вчетвером они направились в сторону Мальмдала – поселения, в котором жила Асар. Девочка то и дело оглядывалась на еловую чащу, скрывшую тело её сестры.

«Холодная земля подо мной», — подумала Эффа, осторожно ступая вперёд.

Ночью лес казался зловещим, но он не пугал её. Что есть зло для молодой Асар, которая и сама не считала себя добром?

Она видела, как тело Яси лежало обнажённым на еловых лапах. Голову покойницы украсили венком из еловых веток. Кто-то из стражей Велесья аккуратно прикрыл её наготу одеялом с вышитой ласточкой, оставив открытым округлившийся живот.

«А твой птенец так и не вылупился».

Женщины-заричи в памяти Эффы были стройными, с длинными волосами и острыми носиками. Всегда весёлые и приветливые.

Воспоминания об острове Равенскар всегда грели душу колдуньи. Возможно, кое-какие другие воспоминания зажигали в ней пламя совсем другого рода, но сейчас перед глазами были золотистые поля во время жатвы. Селяне, приглашавшие её поужинать вместе с ними. Ласковые кошки, которые вместе с работягами гуляли по полям в поисках полёвок. Тёплые ночи, когда юноши выманивали девиц искупаться в тёплом каменном озере.

Мельница, в которой она познала, что такое любовь.

Воспоминание об этом чувстве отрезвило её.

Эффа вспомнила, где находится, и медленно пошла вглубь леса.

Темнота, смешанная с холодом. Тишина, прерываемая лишь её дыханием. Лес застыл совершенно неподвижно. Не шевелились еловые лапы, не шелестела хвоя, не слышалось ни птиц, ни зверей.

И всё же откуда-то доносилась тихая флейта. Её музыка тянулась отовсюду, будто играл сам лес.

Пройдя немного, Эффа заметила впереди свет костра.

«Опять сон».

Огонь горел ровно, почти не колеблясь. Дым от него не поднимался к верхушкам деревьев, а медленно стелился по земле, расползаясь между корнями белёсой пеленой.

Выйдя к костру, Эффа увидела фигуру, отдалённо напоминавшую человека. На поваленных деревьях виднелись женские тени, чьи очертания словно застыли в танце. Их волосы, сотканные из прозрачной ночи, развевались так, будто призрачный ветер ласкал только их.

Одна из теней поднялась, приветствуя Эффу.

— Опасно бродить по лесу, каменная колдунья. Тебе в детстве не рассказывали сказки про стража леса?

— Ты же знаешь, что не рассказывали, — довольно бодро произнесла она.

— Знаю.

Голос звучал отовсюду, но Эффа знала, что говорящий стоял прямо перед ней.

— Я знаю, что это сон, — начала она. — Ты пригласил меня сюда или это просто от усталости сегодняшнего дня?

Она уселась на пенёк возле костра, но так и не могла рассмотреть лица Бессмертного. Хотя он смотрел прямо на неё, Эффа видела лишь неестественно золотистые глаза в десяти шагах от себя.

— Я пригласил тебя, Асар.

Он подошёл ближе.

А может, это и был просто сон.

Его вытянутое тело выпрямилось.

— Я не та колдовка, которую ты требуешь в долгую летнюю ночь, — начала она.

— Мне хватает колдовок для таких ночей, — ответил он. Одна из теней, словно в подтверждение его слов, обхватила его сзади, повиснув на плечах. — Маяки требуют огня соларита в своих сердцах.

— Маяки получат огонь после того, как я заряжу последний соларит.

Асар не думала, что во сне ей придётся докладывать о проделанной работе самому Бессмертному. Одно дело – давать отчёт главному княжескому колдуну на Варсе, и совсем другое – держать ответ перед Бессмертным.

— Может, ты хочешь мне что-то сказать? Меня ждёт опасность или предательство? Ты никогда просто так не появляешься в моих снах.

Одна из теней стала кружиться возле неё, а затем уселась у её голых ног. Прикосновение эфирного тела напомнило Эффе прогулку сквозь туман, прохладную влагу, оседающую на коже и вгоняющую в сон.

— А ты чувствуешь опасность?

— Я чувствую усталость. Знаю, что альвен, получив мой соларит… — Девушка коснулась камня, лежавшего у неё на груди. Его цвет был алым, как кровь.

— Это не твой камень, Асар.

Она замолчала.

— Этот соларит не принадлежит ни этим землям, ни тебе. Разве ты не слышишь его горестного плача?

— Плач альвенского соларита успокаивает меня, — грубо произнесла она.

Длинные пальцы обхватили её шею. Бессмертный приблизился, его руки поднялись к её лицу.

Он всматривался в неё, но, кроме его глаз, Эффа по-прежнему ничего не видела.

Золото.

Только золото.

Она не могла вдохнуть. Попытавшись отстраниться, девушка почувствовала, как тяжело набирается воздух в грудь.

Страж повалил её на землю.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила она, видя, как его тело меняется.

Тонкие длинные руки обрастали мышцами, а на лице постепенно проступали черты.

— Я не могу дышать! — хрипло выкрикнула Эффа.

Почему-то земля под ней превратилась в болото. Холодная жижа медленно затягивала её, а Бессмертный будто собирался исчезнуть вместе с ней.

Тени появились из белого дыма и повисли на ней, пытаясь утащить её в болото.

— Пусти! — со злостью вскричала она.

— А ты этого хочешь? — спросил знакомый голос.

Эффа замерла.

На одно короткое мгновение она даже перестала пытаться вырваться. Этот голос она знала.

Бессмертный наклонился ниже. Черты его лица медленно становились яснее. Сначала нос. Потом линия губ. Тёмные волосы постепенно приобретали цвет спелого каштана.

В ухе блеснуло золото.

Круглая широкая серьга с маленьким вкраплённым в неё соларитом. Тем самым, который когда-то отдала ему она.

Эффа смотрела в лицо того, по кому скучала и боялась себе в этом признаться.

В пальцах появилось горячее покалывание.

— Я прибыл на холодный остров.

Эти слова заставили её окончательно сдаться.

Она опустила руки.

Смех раздался отовсюду.

«Лучше уж придуши, не томи», — подумала Эффа, когда болото почти поглотило её.

— Передай Мире…

— Зачем ты приговорила нас…

— Разве моя смерть стоила твоей свободы?

Голоса звучали сверху как горестное щебетания птиц.

Болото потянуло её вниз.

«Пробуди меня!» — взмолилась девушка.

Крик, рвавшийся из головы, не мог сорваться с губ, словно их сковали корабельной смолой.

Левый глаз стал окрашивать темноту приглушённым светом.

«Нет, не трать силы. Это всего лишь кошмар!»

В нос ударил запах сырой земли.

Эффа пыталась руками вырваться из вязкого плена, но могла лишь мычать и злиться.

— Чума лесная! — наконец выкрикнула она, оттолкнув Тамиру, которая, по всей видимости, пыталась её разбудить.

— Ах ты сука безродная! — со злостью прошипела Тамира, потирая щёку и поднимаясь на ноги.

Эффа лежала на своей кровати в женском доме, выделенном поселением для колдовок. Алый камень, переливаясь яркими огоньками, лежал на её груди, обжигая кожу. Соларит висел на плетёном шнурке из конопляных нитей. Девушка сняла его с шеи, вложив в это движение почти все свои силы.

Тамира смотрела на Асар с удивлением.

Эффа дотронулась до левого глаза и увидела на пальцах кровь. Она тут же прикрыла глаз ладонью. Шрамы на коже натянулись и ужасно заныли.

Девушка простонала, как раненый зверь, и потянулась к пеньку со снадобьем, но тело почти не слушалось. Она свесилась с невысокой кровати и медленно сползла вниз, словно змея, ещё не очнувшаяся после долгой спячки.

Тамира ударила тяжёлым посохом по скрипучему полу. Стоявший в другом конце комнаты кувшин дрогнул, поднялся в воздух и плавно переплыл к ней, будто подхваченный невидимой рукой. Колдовка поймала его и шагнула к Эффе.

На небольшом пеньке, служившем Эффе столиком, лежал длинный стеклянный флакон со снадобьем. Рядом стояла кружка. Тамира взяла и то и другое, налила воды и накапала в неё несколько красных капель. Они медленно растворились, окрашивая воду бледным багрянцем.

Колдовка протянула кружку измученной кошмаром девушке, а затем достала из сумки хлопковую тряпочку, пропахшую терпкими травами, и осторожно приложила её к кровоточащему глазу.

Залпом выпив воду, Эффа издала тихий стон.

Тамира присела рядом и обняла подругу. От колдовки пахло свежестью утра. Она принялась баюкать Асар, как ребёнка, и в шутку напевать колыбельную.

— Я не тебя оскорбить хотела, — выплюнула Эффа, пытаясь унять дрожь в теле.

— Я не злюсь, сестрица, — призналась колдовка, продолжая напевать колыбельную.

Колдовка по прозвищу Коза, с вытянутыми рожками на киче, заливалась смехом от пересказанного сна Асар. Тамира лишь подняла уголки губ и, подперев лицо рукой, прикрыла свои миндалевидные глаза, чуть вытянутые к вискам. На шее и подбородке северной колдовки виднелись ожоги, которые никак не отнимали красоты у молодой женщины.

Они сидели в протопленной кухне, где с утра пораньше готовилась еда для колдунов и колдуний. Запах тёплой еды разливался по деревянному дому, наполняя его привычным северным уютом.

Тучная северянка, подслушивая рассказ Эффы о сне, хмыкнула, подавая порцию солёной каши с маслом, а также ломоть чёрного хлеба и коровьего сыра.

— Ох, дочка, мужика тебе надо заиметь! — по-матерински сказала она и потрогала своими шершавыми пальцами щёку Эффы.

— У вас у всех на это только одно предложение. Может, в этом сне есть глубина. А вы как лошади в стойле, в ожидании моркови ржёте, — раздражение слышалось в её голосе.

Тамира взяла чистую ложку со стола и немного попробовала каши из порции Эффы.

— Дай и мне каши. Уж очень вкусно наварила ты её.

Северянка довольно закряхтела и ушла к котелку.

— Так ты сама посуди. Всё у нас от этого. Вот беспокоят меня трудности с животом, урчит и урчит. А вот во снах… Я же не контролирую это и позорюсь прямо перед высокородными тарнами.

Эффа засмеялась. Коза, поделившись таким откровением, потянулась за сыром.

— Тебе нужно просто следить за тем, что в рот к себе суёшь, — заключила Тамира, получая порцию каши.

— Может быть, — согласно кивнула колдовка. — А вот до меня слухи доходили, что кое-какой благородный альвен пытался твоего расположения добиться, а ты ему на маяке попутного ветра пожелала. Это правда?

— Правда, — не стала обманывать сидящих за столом Эффа. Такие откровения она не впервые обсуждала с сёстрами из Велесья. — Я не доверяю альвенам.

— Альвен, Асар, зарич, тарн, скарн, энар… Мужик есть мужик, — заключила Коза.

— Только из всех них альвен живуч, и смерть его обходит. А вот что до остальных, тут уже разное отношение к женщинам, — вмешалась северянка, вернувшись к котелку и помешивая кашу, чтобы не образовывались комки. — Зарич чаще однолюб. Среди них встречаются, конечно, гуляки, но мы сейчас только об отношении к любимой женщине. Скарн вечно пытается соревноваться и сломать бабу под себя. Энар же — как ветер, прибившийся к деревьям: растормошит и пропадёт, а когда забудешь, как его звали, вернётся и о себе напомнит.

Женщины засмеялись. Всё-таки молодые колдовки знали мужчин из перечисленных народов, но, чтобы подытожить их различия, им не хватало опыта. Благодаря кухарке всё как будто встало на свои места.

— А твой муж к какому народу относится? — спросила Эффа у женщины.

— Скарн, — прокряхтела кухарка. — Грубый подлюка, хамоватый, но что касается меня и любви, то всегда как телок себя ведёт.

За пару лет Эффа выучила северное наречие, ей полюбились кухня островов и обычаи, которые поначалу были для неё в новинку. Ей нравился обычай северян ходить в горячую баню, которая, по их словам, лечила не хуже знахарей.

Люди, живущие на островах, были разными, но многие устали от войн и желали простой мирной жизни. Островитяне хотели создавать семьи, зарабатывать деньги и прокармливать своих близких. Поначалу Асар было тяжело привыкнуть к разговорам и к тому, в какую колею они порой могли уйти.

Все разговоры среди женщин рано или поздно сводились к мужчинам. Эффе хотелось узнать больше мудрости, но северные женщины словно собирали её по крупицам из жизни рядом с мужчинами, которые их окружали.

— А тебе больше заричи милы? — спросила Коза, хлопая длинными ресницами.

Коза была молодой колдовкой из Велесья. В прошлом году она получила свою кичу. Знаки из двух линий на обеих щеках показывали, что она уже не знахарка. А тонкий ясеневый посох говорил о том, что совсем недавно Коза стала ясенницей и получила собственный тотем от самого Бессмертного. Её маленькое лицо всё ещё не хотело терять детские черты, а светло-русые волосы послушно свисали, украшенные маленькими косичками и вплетёнными руническими подвесками.

Эффа не желала больше говорить о том, на кого намекала колдовка. Она лишь неотрывно смотрела на Козу.

Та сразу поняла этот взгляд.

— Ну и вправду как гадюка на меня уставилась. Я же по-доброму к тебе, сестра. Просто хочу кое-что сказать. Вчера же наша княжна приплыла. Так вот, сама не видела, но встречал их наш молодой колдун, управляющий громом.

Сидящие за столом кивнули, понимая, о ком говорит Коза.

— Так он прибыл сегодня под утро и сказал, что княжна в здравии, но очень уж подавлена.

— Это понятно, — задумчиво произнесла Тамира.

Эффа, не понимая, посмотрела на неё.

— Так первая ночь в качестве жены была.

— А-а-а, — протянула Эффа и немного улыбнулась. — Со всеми нами такое происходит рано или поздно.

— Это да, — снова заговорила Коза. — Так с ней была и одна из вдов княгини-матери.

— А кто именно? — поинтересовалась Тамира.

— Вот кого, наш-то и не разглядел. Говорит, молодая вдова.

Сидящие за столом задумались.

— Ирса также приплыла с княжной. Как всегда, обозлённая и недовольная. Даю руку на отсечение, скоро к нам приедет и будет ныть о всех бедах и ненависти к тарнам.

Девушки засмеялись.

— Но самое-то интересное…

— Там был благородный альвен? — предположила Эффа, отодвигая от себя кашу.

— Был. А ещё с княжной приплыл не менее благородный зарич, о котором ты упоминала во сне.

Довольная собой, Коза закончила рассказ и сложила руки на груди.

Тамира вскинула брови и уставилась на Эффу.

— Всё-таки стоит наведаться тебе к Линоарду, проведать княжну и…

— Не стоит! — оборвала её Эффа, вставая из-за стола. — Для всех не секрет, где именно я нахожусь на Тарнхейме. И уж если кое-кому приспичит повидаться, то милости прошу. Но ехать и падать в объятия я ни к кому не стану.

Колдуньи Велесья посмотрели друг на друга. Коза пододвинула к себе кашу Асар и, взяв чистую ложку, продолжила трапезу.

— Твои слова тебе ещё аукнутся, сестра, — сказала Коза. — Проблема нашего бабского характера в том, что либо мы слишком унижаемся перед мужиками, и это отдаляет их от нас, либо слишком горды, чтобы позволить им унизить нас. А по итогу что? Крепкая настойка, северянин с горькими поцелуями, и мы делаем вид, что так и надо. Что именно этого мы и хотели.

Тамира, как и Эффа, смотрела на Козу. Что-то в словах неожиданно мудрой колдовки задело обеих.

Асар заметила, как Тамира прожигала Козу взглядом. Эффа и сама теперь смотрела на неё иначе, только сейчас понимая, что, возможно, мудрые речи Козы пали не на те плечи.

У самого выхода Эффа сняла с крюка тяжёлый плащ тёмно-винного цвета, сшитый из плотного шерстяного сукна. Изнутри плащ был подбит мягкой овчиной, защищавшей от пронизывающего северного ветра. Асар накинула плащ на плечи и сразу запахнула его плотнее, уткнув подбородок в тёплый ворс овчинного воротника.

Следом она натянула массивные кожаные перчатки. Снаружи кожа была грубой и толстой, зато внутри пальцы сразу утонули в мягком тёплом ворсе. Эффа несколько раз сжала ладони, устраивая перчатки поудобнее.

Только после этого она потянулась к двери.

— Я в свою «мастерскую». Если помимо бабских сплетен у вас ко мне будут дела, то я там. Спасибо, — поблагодарила она кухарку и вышла на улицу.

Её встречало солнце – холодное, как летняя луна. Благо, ветер был не таким сильным и завывающим, что не могло не порадовать девушку.

Возле дома её ждал Медведь – страж Варса. Он громко жевал яблоко и, увидев вышедшую колдунью, выбросил его в сторону.

Вместе они спустились от дома кухарки по крутому склону, прошли мимо женского дома, в котором гостила Эффа, и по продуваемой ветром тропе добрались до домов жителей поселения.

Женщины хлопотали по своим небольшим дворам. Кто-то кормил живность, кто-то таскал воду. Одна северянка стирала во дворе, а теперь несла мокрые вещи в дом, наверняка чтобы высушить их. Мальчик лет четырёх бегал возле неё и мешался под ногами.

Дома были новыми, так как поселению было всего три годовых круга. В основном их строили из камня, кое-где добавляя деревянные вставки. Из труб тянулся светлый дым, который тут же рвал и уносил ветер.

Эффа знала, что на строительство такого поселения у простых людей ушла бы уйма времени и сил, но благодаря северному колдуну Врану в строительстве было задействовано колдовство.

Каждый чтящий Бессмертного северянин оставлял над входной дверью узор в виде смотрящих глаз, обозначавший присмотр Бессмертного за жителями.

В поселении в основном жили приезжие семьи с других островов, решившие начать жизнь с чистого листа. Эффа знала, что земельные участки здесь отдавали за небольшой мешочек монет из-за расположения поселения.

Оно находилось в скалистой местности, недалеко от шахт, но стоило пройти немного на восток, как каменистая земля сменялась травянистым полем и лесом.

На дальней окраине поселения находился двор, где один тарн занимался коневодством. Его звали Прон, и он был одним из первых тарнов, кто при приезде Эффы в Мальмдал вышел к ней с почтением и благодарностью за её работу над маяками.

Он был невысок. Волосы его давно окрасились временем в пепел, а пронзительные голубые глаза потихоньку теряли силу. Старик то и дело присматривался, пытаясь разобрать, кто стоит перед ним.

Некоторые жители поселения работали в его конюшне, кто-то — в самом доме. Но большинство работников были задействованы в шахтах: тёмных, глубоких, где добывалась руда для всех северных островов.

Были шахты и с золотом, и с драгоценными камнями.

Но была одна шахта, в которую трудно было пробраться. Вход в неё находился со стороны моря. Там, в пещере, к которой можно было добраться только на лодке, нашли пять больших синих соларитов. Над ними Эффа работала при поднятии маяков и уже установила четыре в пробуждённых башнях.

Последний лежал в её мастерской, куда она сейчас и направлялась. Мастерская находилась во владениях Прона и охранялась Кабаном – ещё одним стражем из Варса.

Пройдя через центр поселения и приветствуя северян, справлявшихся о её здоровье, Эффа вместе с Медведем направилась к дальней окраине Мальмдала.

Чем дальше они шли, тем реже становились дома. Дорога постепенно пошла под уклон, уводя их ближе к деревьям, темневшим у подножия склона. Здесь каменистая земля понемногу уступала место прошлогодней траве, а между валунами всё чаще показывались ели и кривые берёзы.

Там, ниже, находились владения Прона, его дом, конюшни и мастерская Эффы.

***

— Это Мира… Гляди, какая красавица. — Я слыхал, это колдовки её сюда пристроили. — Сестру её поволяли и убили. Вот суд вчера был. — Может, и она, как сестра её, по такой скользкой дорожке пойдёт.

Обсуждавшие это мальчишки недобро засмеялись, подталкивая друг друга плечами.

Вьюрок смотрел на скромно одетую девочку, которая стояла возле Альды, жены Прона, и кивала в ответ на всё, что та ей говорила.

— Есть идите, — позвала Альда мальчишек, усаживая детвору за стол.

В доме Прона сироткам были не то чтобы рады, но накормить и дать ночлег он не отказывал, если те помогали ему по хозяйству. А хозяйство у него было огромным.

Вьюрок из-за своей руки был не самым ловким работником, но помогал как мог. Ему казалось, что Альда сердилась на него куда реже, чем на других мальчишек. Иногда он даже подозревал, что старушка и вовсе оставила бы его у себя, если бы не Прон.

Но Вьюрок понимал и хозяина. Одного приютишь, потом сироток сюда начнут подкидывать, как котят. Да и зачем ему было становиться чьим-то? Кормят, поят, угол для сна дают и купают больше пяти раз в луну. Это ли не жизнь?

Сейчас, однако, куда больше его занимала новая девочка. Мира почти не ела. Только смотрела в свою тарелку да время от времени поводила глазами по сторонам, будто пыталась понять, куда попала и кто здесь кто.

Позавтракав сладкой кашей и горячей водой, детвора дождалась, пока старушка Альда вынесет каждому по пирожку с малиновым вареньем. Раздав указания на день, она вышла из кухни.

Вьюрок поднялся из-за стола и хотел было засунуть пирожок в небольшой карман, как к нему подскочил Ярко в окружении своих новых друзей. Те были на пару годовых кругов старше и чуть ли не на три головы выше самого Вьюрка.

— Прячешь? Сюда давай.

Вьюрок едва сдержал улыбку. Карман он ещё со вчера нарочно испачкал навозом, подозревая, что задиры снова полезут туда без спроса.

Один из мальчишек сунул руку ему в карман и вытащил ещё тёплый пирожок.

— Фу! — воскликнул белобрысый мальчишка без передних зубов. — Ты навоз в карманах прячешь?

Вьюрок засмеялся, радуясь удавшейся шалости.

Ярко ударил его по щеке. От неожиданности и громкости пощёчины Вьюрок вскрикнул и зажал щёку правой рукой. Левая, тоньше и короче правой, почти не слушалась его и так и осталась прижата к боку. На глазах выступили слёзы.

Трое мальчишек окружили его.

— Только скажи старухе, что мы тебя трогаем, прибьём! Понял? — спросил Ярко.

Двое его приятелей по очереди ударили Вьюрка по голове.

Мальчик опустил взгляд и увидел возле своих ног пирожок. Ярко, словно прочитав его мысли, наступил на него. Из раздавленного теста вытекло густое малиновое варенье.

— Зачем? — спросил Вьюрок у того, кто когда-то был его другом.

— Потому что могу! — ответил Ярко и, довольный собственными словами, вышел из кухни.

Вьюрок всхлипнул. Он присел и пальцем коснулся варенья. Уже поднося сладкий палец к губам, услышал:

— Не надо с пола есть. Возьми мой.

Вьюрок поднял голову.

Перед ним стояла Мира. Она протягивала ему тёплый пирожок.

— А ты?

— Я не хочу. Честно, — добавила она, когда Вьюрок от удивления вскинул тёмные брови.

Он взял пирожок и по привычке уже потянулся к карману.

— Ты только туда его не прячь, — сказала Мира.

Вьюрок посмотрел на грязный карман и тихо хмыкнул.

— Спасибо тебе.

— Мира, — представилась она.

— А я Вьюрок.

— Как птичка! — радостно произнесла Мира. На её веснушчатом лице появилась красивая улыбка, и Вьюрок широко улыбнулся в ответ.

Он привычно прижал здоровой рукой слабую, кивнул девочке и побежал по своим делам.

Выйдя из кухни, Вьюрок оказался в большом дворе. Неподалёку стоял хозяйский дом Прона и Альды. Обогнув его, мальчик направился к псарне, где кормил собак и убирал за ними.

Огромные волкодавы приветливо смотрели на него, виляя хвостами. Вьюрок быстро открыл калитку и прошёл к ним.

— Пропустите, — попросил он животных с умными глазами.

Те тут же принялись обнюхивать его и облизывать. Собаки были почти с мальчика ростом, и среди них он с лёгкостью мог спрятаться от других сирот, которые то и дело находили время его подразнить.

В псарне пахло чуть лучше, чем в конюшне. Но Вьюрка это ничуть не смущало: к резким и неприятным запахам он давно привык. Даже запах влажной собачьей шерсти казался ему ничуть не хуже запаха овечьей.

Вьюрок любил собак.

Они не смеялись над его рукой, не отбирали еду и не задавали вопросов. Им было всё равно, сколько пальцев слушается мальчика и может ли он поднять тяжёлое ведро одной рукой. Главное, чтобы вовремя появилась еда да кто-нибудь почесал за ухом.

Утро в псарне начиналось одинаково. Сначала Вьюрок открывал калитки между загонами и выпускал собак размять лапы во двор. Потом сгребал старую солому, подкидывал свежую и проверял деревянные корыта с водой. С тяжёлым ведром приходилось возиться дольше. Правой рукой он поднимал его за дужку, а слабой лишь придерживал сбоку, чтобы вода не выплёскивалась ему на ноги.

Волкодавы ходили за ним хвостом, тыкаясь мокрыми носами в спину и карманы.

— Не толкайтесь! Сейчас получите.

В большом закопчённом горшке возле стены ещё с рассвета томилась густая каша для собак. В неё добавляли обрезки мяса, жилы и всё то, что не шло на хозяйский стол. Запах стоял такой, что иной человек поморщился бы, но мальчик давно к нему привык.

Он разложил кашу по деревянным мискам и едва успел отступить, как волкодавы окружили еду, зачавкали и застучали когтями по полу.

— Не давитесь. На всех хватит.

Закончив с кормёжкой, Вьюрок потащил пустое ведро к стене и только тогда заметил сапог, торчавший из-за сложенных тюков сена.

Мальчик замер.

В дальнем углу псарни, где для собак было набросано сухое сено, спал Кабан. Страж Варса лежал на спине, широко раскинув руки, и громко сопел. От него даже с нескольких шагов тянуло хмельным. Рядом валялась пустая фляга.

Он подошёл ближе.

— Кабан.

Страж даже не пошевелился.

— Кабан, утро уже.

В ответ раздалось только недовольное мычание. Мужчина перевернулся на бок и зарылся лицом глубже в сено.

Вьюрок прищурился.

Кабан должен был быть совсем не здесь.

По утрам он охранял мастерскую каменной колдуньи. Сама колдовка обычно появлялась там ближе к обеду, а значит сейчас мастерская стояла пустая.

Мальчик ещё немного смотрел на спящего стража. Потом поставил ведро на землю.

Остальные дела могли немного подождать.

Вьюрок выскользнул из псарни и побежал вниз по двору, стараясь не попадаться на глаза Альде. Дорогу он знал хорошо. За этот годовой круг мальчик пробирался в мастерскую уже в третий раз.

В первый ему пришлось долго выжидать, пока Кабан отойдёт по нужде. Во второй повезло больше: Альда попросила Вьюрка помочь донести еду для колдуньи, и тогда мальчик впервые смог спокойно рассмотреть мастерскую изнутри. Именно в тот день он заметил плохо закрывавшуюся ставню и запомнил, где лежал огромный синий соларит.

Сегодня удача сама свалилась ему в руки. Кабан спал в псарне после выпивки, а каменная колдунья обычно появлялась в мастерской только ближе к обеду. До этого было ещё далеко.

Вьюрок давно понял: чтобы попасть туда, куда тебя не пускают, необязательно уметь хорошо прятаться. Иногда достаточно просто знать, когда никто не смотрит.

Мастерская стояла немного в стороне от дома Прона, ближе к деревьям. Небольшое каменное строение с крутой крышей выглядело куда неприметнее, чем всё то удивительное, что хранилось внутри.

Обогнув стену, Вьюрок остановился возле знакомого окна.

Оглянулся.

Никого.

Мальчик подцепил пальцами край ставни и осторожно потянул на себя. Дерево тихо скрипнуло. Он поморщился и замер, прислушиваясь.

Тишина.

Тогда Вьюрок открыл ставню ровно настолько, чтобы суметь протиснуться внутрь. Ухватившись правой рукой за подоконник, подтянулся, перевалился животом через край и неловко съехал на пол.

Первым делом он обернулся и прикрыл ставню за собой.

В мастерской пахло пылью, травами и чем-то металлическим, от чего немного щипало в носу. На длинных столах лежали инструменты, маленькие молоточки, щипцы, тонкие ножи и несколько стеклянных сосудов. В деревянных мисках поблескивали обычные камни, а на полках стояли мешочки и коробочки с неизвестным мальчику содержимым. На столе рядом с одним из окон стоял засохший букет когда-то белых роз.

Но Вьюрок почти сразу отвёл взгляд.

Его внимание притянул синий соларит.

Огромный камень лежал на отдельном столе, окружённый металлическими держателями. Даже в полумраке мастерской он будто светился изнутри. Стоило Вьюрку сделать шаг, как в глубине соларита вспыхивали синие огоньки. Он наклонился вправо, свет скользнул следом. Шагнул влево, по камню пробежала новая голубая вспышка.

Мальчик замер перед ним, широко раскрыв глаза.

Каждый раз он собирался смотреть всего несколько мгновений. И каждый раз забывал, зачем вообще сюда пришёл.

— Красивый, как и мой… — прошептал мальчик.

Соларит перелился холодным голубым светом, подтверждая его слова.

Он улыбнулся.

Возле основания камня лежали совсем крохотные синие осколки, некоторые не больше рисового зёрнышка. Именно ради них он и приходил.

Мальчик достал из-за пазухи приготовленные заранее тряпочки. Осторожно, одним пальцем, подцепил первый осколок и завернул его. Потом второй. Ещё один. Каждый отдельно, чтобы не потерять.

Большой камень он никогда не трогал.

Даже Вьюрок понимал, что некоторые вещи лучше не испытывать на себе.

Закончив, он спрятал свёртки во внутренний карман меховой жилетки и уже собирался уходить, когда заметил на краю стола плетёную корзинку.

В ней лежали яблоки.

Мальчик перевёл взгляд на дверь. Потом на корзину.

Одного никто не хватится.

Он выбрал небольшое краснобокое яблоко, сунул его в мешочек, в котором он держал зёрна для животных и вернулся к окну.

Выбираться оказалось сложнее, чем залезать. Он сначала высунул наружу здоровую руку, подтянулся, перевалился через подоконник и едва не свалился головой в прошлогоднюю траву.

Приземлившись, Вьюрок тут же поднялся, поправил одежду и аккуратно прикрыл ставню.

Ничего не произошло.

Никто не окликнул его.

Значит, всё прошло как надо.

Когда он вернулся в псарню, Кабан всё ещё спал там же. Одна из собак устроилась рядом с ним и положила огромную морду мужчине на живот.

Вьюрок немного понаблюдал за этой картиной, а потом подошёл и толкнул стража ногой в сапог.

— Кабан.

— М-м-м…

— Уже утро. Тебя хватится могут.

Кабан что-то невнятно пробормотал.

— Скоро и сама колдунья придёт, — добавил Вьюрок.

Это подействовало.

Страж резко открыл глаза, нахмурился и уставился в потолок, словно пытался понять, где вообще находится. Потом тяжело сел. Сено застряло у него в волосах и бороде. Нижняя челюсть Кабана была выдвинута вперёд, отчего его большие зубы походили на кабаньи клыки.

— Утро?

— Уже давно.

Кабан выругался себе под нос и поднялся. Его немного качнуло. Вьюрок отступил, чтобы мужчина ненароком не рухнул на него.

Однако вместо выхода страж направился к закопчённому горшку.

— Это собакам, — предупредил Вьюрок.

Кабан заглянул внутрь.

— Мясо есть?

— Есть. Но это собакам.

Страж нашёл деревянную ложку, зачерпнул густую кашу вместе с куском мяса и отправил в рот. Потом ещё одну.

Волкодавы молча наблюдали за ним.

Мальчик тоже.

— Ты собачью кашу ешь, — на всякий случай напомнил мальчик.

Кабан прожевал, облизнул ложку и пожал плечами.

— Нормальная каша.

Вьюрок перевёл взгляд на собак.

Те не сводили глаз с Кабана.

Кажется, подобного бесстыдства даже они от человека не ожидали.

Кабан по-отцовски потрепал напоследок мальчика за тёмные волосы и вышел. На прощание он поблагодарил его.

Вьюрок последовал за ним, проверяя, действительно ли страж Варса ушёл.

Борек, молодой конюх Прона, иногда помогал Вьюрку с его странными затеями. За это мальчик не раз выручал его в конюшне, особенно после тех ночей, когда Бореку было не до работы.

Несколько дней назад Вьюрок попросил его вылепить из глины человеческое лицо. Просьба показалась конюху странной, но вопросов тот почти не задавал. Только повертел пальцем у виска да принялся за дело.

— Ну ты, детёныш, и загадки мне задаёшь, — сказал тогда Борек, протягивая ему готовую маску. — Для твоих просьб иной раз голову поломать приходится.

Вернувшись в утеплённое место к сену. Мальчик достал завёрнутую в тряпки маску из глины, которую ему удалось достать. Маска была обычной, не расписной не искусной. Выемки для глаз очерченный рот, бровные дуги, нос, в принципе этого и хотел мальчик.

Дальше покопавшись в сене он вытянул сделанного из грязи, немного навоза и сена с палками человечка почти с него ростом. Человечек был без головы. Дальше почти с головой залез в сено и вынул аккуратно спрятанный свёрток, в котором находился камень, он как и у колдуньи в мастерской переливался огоньками изнутри, но этот камень был не таким.

— Я достал осколочки, о которых ты просил.

— Да. Я их слышу. Теперь осталось закрепить их в нашей маске, — отозвался камень тонким детским голосом.

Вьюрок развернул тряпочки и высыпал крохотные синие осколки на ладонь. Их было совсем немного. Каждый переливался тусклым светом, словно внутри пряталась крошечная искра.

— А куда их?

— В лицо. Там, где я говорил.

Он придвинул к себе глиняную маску. Ещё накануне он попросил Борека оставить в ней несколько маленьких углублений: возле глаз, по краям висков и одно посередине лба. Тогда конюх долго смеялся над странной просьбой, но сделал всё как было велено.

Кончиком пальца Вьюрок подцепил первый осколок и осторожно вдавил его в сырую глину возле правого глаза. Затем второй, возле левого. Остальные заняли свои места на висках и лбу.

Ничего не произошло.

Мальчик нахмурился.

— И всё?

— Теперь надень её.

Вьюрок посмотрел на безголовое тельце, лежавшее рядом.

— На него?

Камень вспыхнул чуть ярче.

— На него.

Вьюрок подтащил человечка ближе. Каркас из палок неприятно захрустел внутри подсохшей грязи. Вьюрок посадил его, придерживая здоровой рукой за спину, а затем приложил маску к верхней части туловища.

Сначала она просто съехала набок.

— Да стой ты…

Вьюрок попробовал снова. На этот раз прижал крепче.

Синие осколки разом вспыхнули.

Он отдёрнул руку.

Маска больше не падала. Глина по её краям медленно потянулась к телу тонкими полосками, словно стала мягкой и живой. Солома зашевелилась сама собой, обвилась вокруг нижней части маски, а палки внутри человечка тихо затрещали, меняя положение.

Через несколько мгновений голова уже держалась на месте.

Вьюрок сидел напротив, не моргая.

— Получилось?

Ответить ему не успели.

Человечек дёрнул головой.

Мальчик отполз назад.

Потом шевельнулась одна рука. Следом другая. Пальцев на них не было, только грубо слепленные ладони, но обе руки поднялись одновременно и оказались совершенно одинаковыми, одной длины, одной толщины.

Вьюрок перестал дышать.

Взгляд мальчика опустился ниже.

Две ноги тоже были одинаковыми.

Мальчик невольно прижал слабую руку к груди. Потом вновь взглянул на созданное ими тельце и широко улыбнулся.

— Смотри… — прошептал он. — У него всё одинаковое.

В камне мягко дрогнул свет.

Человечек тем временем качнулся вперёд. Потом назад. Ещё раз вперёд, будто никак не мог понять, куда приходится его вес. Наконец он упёрся обеими ногами в пол и медленно поднялся.

Стоял он плохо.

Сначала завалился вправо, едва не рухнув в сено. Потом слишком сильно отклонился назад. Вьюрок уже протянул руку, чтобы подхватить его, но человечек каким-то чудом удержался.

Он сделал первый шаг.

Потом второй.

Прошёл немного вперёд, развернулся всем телом и покачивающейся походкой двинулся обратно. Палочные ноги негромко постукивали по деревянному полу, а из суставов при каждом движении осыпались крохотные кусочки засохшей грязи.

Вьюрок закрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко.

— Ты ходишь!

Человечек остановился.

И тогда произошло нечто ещё более удивительное.

Очерченный на глине рот едва заметно дрогнул. Один его уголок приподнялся выше другого. Бровные дуги чуть сошлись, и совершенно неподвижное прежде лицо вдруг обрело странное подобие выражения.

Мальчик придвинулся ближе.

— Ты мне улыбаешься?

Глиняная голова медленно наклонилась набок.

Улыбка Вьюрка стала ещё шире.

Его почти не пугало, что слепленный из грязи, навоза, сена и палок человечек только что самостоятельно прошёлся по псарне.

Куда сильнее Вьюрка радовало другое.

У того были две одинаковые руки.

И две одинаковые ноги.

— Возложи меня в грудь человечка, — попросил камень.

Вьюрок подался вперёд и приложил его туда, где должна была находиться грудь. Голубоватый соларит вспыхнул, и грязь вокруг него вдруг стала мягкой. Она медленно сомкнулась по краям камня, словно принимая его внутрь себя. Через несколько мгновений соларит уже сидел глубоко в груди человечка, оставляя снаружи лишь мерцающую голубую поверхность.

Свет пробежал от него по всему телу тонкими нитями. Палочки внутри тихо затрещали, сено зашевелилось, а глиняное лицо снова дрогнуло.

Вьюрок отпрянул и замер.

Человечек выпрямился.

— Вот теперь и я, — произнёс знакомый голос.

Но на этот раз он исходил уже не от лежавшего в тряпке камня.

Он звучал из тела мальчика, слепленного из грязи, сена и палок.