Эхо симбиота. Том III.

От автора

Наверное дождусь какого-то минимального количества слепых лайков, для понимания, что кому-то хочется прочитать продолжение истории.

Глава 1. Познай себя

Temet nosce, «Познай себя», именно она написана над дверью у Пифии в «Матрице».

Глава 1. Познай себя

— Очень жарко и больно.

Руднёв произнёс это почти шёпотом. Его пальцы, только что тянувшие простыню, разжались и схватили рубаху на груди. Под тонкой тканью обозначились костяшки. Свободной рукой он вцепился в край одеяла, будто собирался стянуть его с кровати, но так и замер, удерживая тяжёлую складку.

— Здесь? — спросил я, коснувшись его руки. — За грудиной?

Он покачал головой и зажмурился. На виске выступила испарина. Я видел, как он пытается вдохнуть глубже, останавливается на половине вдоха и осторожно выпускает воздух. Хотелось отвести его ладонь, расправить рубаху, приподнять подушку — сделать хоть что-нибудь, после чего ему стало бы легче. Я держал руку на его плече и чувствовал, как под ней напрягаются мышцы.

Всё уже было.

Мысль пришла так быстро, что я даже не успел возразить. То же ожидание, когда прислушиваешься к каждому вздоху и готов принять любое изменение за доброе предзнаменование. А потом человек говорит, что ему жарко, и ты понимаешь, насколько мало знал о том, что собирался сделать.

В памяти мелькнуло лицо Петра. Я снова увидел его на постели и услышал собственный голос, уверявший, что надо ещё немного потерпеть. Он умер. А я остался с тетрадями, в которых потом искал пропущенный признак, неверно понятое слово — хоть что-нибудь, что позволило бы объяснить случившееся.

Руднёв открыл глаза, и я понял, что слишком долго молчу. Попробовал убрать с лица то, что успел показать, но Алексей Матвеевич знал меня слишком хорошо.

Уголок его рта дрогнул.

— Не надо хоронить меня раньше времени, Михаил Андреевич.

Боль помешала ему договорить. Я подался к нему, но он шевельнул пальцами на моём запястье, останавливая. Переждал и продолжил, с усилием сохраняя улыбку:

— У меня ещё есть шанс.

— Я вас не хороню.

— Тогда… смотрите на меня помилосерднее.

Мне стало стыдно. Он боролся за каждый спокойный вдох и ещё находил силы утешать меня. Я провёл ладонью по бороде, словно мог этим движением привести себя в порядок, и заставил плечи опуститься.

— Простите. Я здесь. Скажите, что нужно.

Рубаха у ворота потемнела от пота. Я убрал одеяло ниже, оставив его на ногах, и Руднёв с облегчением отпустил шерстяную складку. На ладони осталась красная полоса.

— Жар идёт… — Он нахмурился, подбирая слово. — Не могу пока объяснить.

— От груди?

— Сперва казалось, что оттуда. Теперь… погодите.

Я замолчал.

За последние месяцы мы привыкли расспрашивать друг друга подробно. Когда началось, сколько продолжалось, что изменилось после сна, после прогулки. Сейчас привычные вопросы мешали. Он сам ещё не понимал новых ощущений, а я уже требовал слов, по которым можно было бы что-нибудь решить.

Я смочил чистую ткань и выжал над миской. Руднёв следил за мной так внимательно, что я остановился, дождался его кивка и лишь тогда осторожно провёл тканью по лбу, затем по вискам.

— Так лучше?

— Снаружи — да.

Он говорил точно, насколько мог, а я всё равно почувствовал бессильное раздражение. Сменить бельё, поддержать, открыть окно я умел. Понять, что происходит у него внутри, пока не удавалось.

Я взял его за запястье. Под пальцами бился быстрый, неровный пульс. Однако неровным он был и прежде. Я пытался сравнить нынешние толчки с теми, которые считал утром, и всё больше сомневался в собственных ощущениях.

Руднёв неожиданно сильно сжал мои пальцы. Я поднял голову, но он лишь стиснул зубы и упёрся затылком в подушку.

Новый приступ длился недолго. Когда я посмотрел на часы, стрелка почти не сдвинулась, хотя мне казалось, что прошло гораздо больше времени. Я сидел, не отнимая руки, и слушал сдерживаемое дыхание. За дверью скрипнула половица.

— Михаил?

Анна стояла на пороге. Дверь она открыла совсем немного, оставив ладонь на ручке. Взгляд сразу прошёл мимо меня к кровати, задержался на сбившейся рубахе, на наших руках.

— Что у вас?

Я едва не ответил: «Ничего». Она ведь всё видела. Для этого не требовалось знать подробности наших предположений.

— Жар усилился, — сказал я. — Пока подожди, пожалуйста. Если что-нибудь понадобится, я позову.

Анна кивнула, но осталась, и я не мог попросить её уйти ещё раз. Потом Руднёв выдохнул длиннее, расслабил пальцы, и она заметила это раньше меня.

— Отпустило? — спросила почти беззвучно.

Доктор слегка повернул голову.

— Немного, Анна Васильевна. Немного.

Она притворила дверь. Её шаги замерли где-то рядом.

На этот раз влажную ткань Руднёв взял сам и приложил ко лбу. Мне стало легче: он мог сделать что-то без моей помощи. Потом рука начала опускаться, и я успел подхватить ткань, прежде чем она съехала ему на лицо.

— Устал, — сказал Руднёв, заметив, как я встрепенулся. — Пока только устал.

Я поправил подушку. Он позволил, хотя прежде непременно заметил бы, что способен управиться с собственной головой. Под ладонью я ощутил влажные волосы, тонкую горячую кожу.

Я долго ухитрялся не замечать его старения. Медленнее поднялся с кресла, принял руку на обледеневшем крыльце — каждый случай находил объяснение. Всё вместе сложилось позже, когда путь от кровати до стола пришлось делить отдыхом.

— Достаточно, — произнёс он. — Так хорошо.

Руднёв повернулся на бок, но почти сразу вернулся на спину. По лицу прошла гримаса. Он оттянул ворот рубахи и посмотрел на ладонь, словно ощущения в пальцах были ему незнакомы.

— Что?

— Ничего нового… То сильнее, то слабее. Дайте прислушаться.

Я отодвинул стул. Ножки скрипнули, и мы оба поморщились. В печи осели дрова. Узоры на оконном стекле скрывали двор; лишь у рамы виднелась прозрачная полоска, по которой медленно сползала капля.

Жар усиливался, на несколько минут отступал, возвращался снова. Я всё ждал, что Руднёв глубоко вздохнёт и скажет, что стало легче. Но он переносил боль молча, лишь изредка отвечая на вопросы, а я после каждого ответа находил причину надеяться и тут же причину испугаться ещё сильнее.

Он попросил воды. Я поддержал его за плечи и поднёс чашку. Руднёв сделал маленький глоток, проглотил. Я чуть не наклонил чашку снова без спроса.

— Хватит пока.

Я поставил её на стол. Воды оставалось немного. Надо было попросить ещё, но я не хотел отходить даже до двери.

— Может, принести что-нибудь? — спросил я. — Вам удобнее будет сидя? Или…

Руднёв нетерпеливо шевельнул рукой.

— Михаил Андреевич. Пожалуйста.

Я осёкся.

— Дайте мне немного покоя. И времени… понять, что вообще происходит.

Он сказал это без злобы, почти устало. Я занимал собой всю комнату, требовал успокаивать меня, когда ему самому требовались силы. Любое действие казалось помощью, пока не видел его лица.

— Я мешаю?

Руднёв посмотрел на меня. Даже теперь у него хватило терпения не ответить сразу.

— Вы очень стараетесь, — произнёс он наконец. — Посидите спокойно. Если понадобится помощь, я попрошу.

Под повязкой на предплечье зудело. Порез, из которого он недавно пил кровь, затягивался. Моё тело занималось собой с привычной исправностью, и я поймал себя на нелепой обиде: вот же оно, умеет. Почему, когда от этого зависел другой человек, я опять оставался с догадкой?

Руднёв заметил, куда я смотрю.

— Рука?

— Всё хорошо.

Он перевёл взгляд на стол. Тетрадь лежала раскрытая, возле часов. Утром я аккуратно вывел дату, проверил, хорошо ли пишет перо. Мне казалось, что я готов к наблюдению.

— Вы записываете?

Я не сразу понял вопрос.

— Пока нечего. Жар, боль… Я запомню.

— Вот этого не надо.

Он убрал руку с груди и положил её поверх простыни. Пальцы всё ещё были напряжены, но голос стал чуть твёрже — настолько, насколько позволялось человеку, которому приходилось беречь воздух.

— Нельзя полагаться только на память. Даже на вашу.

— Я всё запишу. Потом.

Руднёв закрыл глаза, пережидая очередную волну боли. Когда она ослабла, он повернулся ко мне снова.

— Сейчас, Михаил Андреевич. Время. Что я говорил. Когда усилилось… когда отпустило. Потом вы будете помнить иначе.

Я хотел возразить, но посмотрел на часы и понял, что не могу уверенно сказать, сколько минут прошло с первой жалобы на жар. Слова помнил. Положение его руки помнил. А на стрелку в тот момент не посмотрел.

Руднёв проследил за моим взглядом.

— Вот видите.

Я взял тетрадь. Прежде чем поднять перо, пришлось разжать пальцы: я стискивал собственное колено. Потянулся к чернильнице и остановился, когда доктор заговорил опять.

— Если эта попытка не удастся…

— Не надо.

— Выслушайте.

В голосе появилась строгость. Я поднял голову. Руднёв смотрел прямо на меня, уже не пытаясь улыбаться.

— Если не удастся, у вас должны остаться наблюдения. Всё, что можно заметить. Вы ведь понимаете…

Он замолчал, прижал губы. Я ждал, чувствуя, как нарастает злость. Каждое его слово будто отодвигало нас от кровати, от этого утра, туда, где его уже не было, а я перелистывал исписанные листы.

— То, что выяснится со мной, — продолжил он, — может помочь в следующий раз. Другому человеку. Нельзя это потерять.

Захотелось захлопнуть тетрадь, чтобы он перестал говорить. Следующий раз. Другой человек. Я уже знал, как выглядят оставшиеся после человека записи: почерк, даты, места, где он сам внёс исправление. Читать их можно когда угодно. Только спросить у написавшего больше ничего не получалось.

— Вы хотите, чтобы я сейчас думал о следующем разе?

Руднёв долго смотрел на меня, потом медленно покачал головой.

— Я хочу, чтобы вы записывали этот.

Я отвернулся к окну. Он был прав. Я понимал это с первой просьбы и потому сердился ещё сильнее. Хотелось, чтобы здесь, рядом с кроватью, можно было остаться просто другом, которому страшно, и чтобы кто-нибудь другой вёл наблюдения и отвечал за будущие попытки.

Но другого человека у нас не было.

Я прикусил щёку, выдохнул через нос и повернулся обратно.

— Хорошо, — сказал я сквозь стиснутые зубы. — Я согласен. Буду записывать. Только, пожалуйста…

Пришлось остановиться, чтобы голос не сорвался. Алексей Матвеевич ждал.

— Вы только что попросили не хоронить вас раньше времени. Так и сами не ставьте на себе крест. Давайте хотя бы в этом договоримся.

Он смотрел на меня без прежней строгости. Мне показалось, что хочет протянуть руку, но он лишь пошевелил пальцами на простыне.

— Давайте, — сказал он тихо.

Я кивнул. Перо в моей руке было совсем бесполезно: писать сейчас ровно я бы не смог. Я положил его рядом с тетрадью, поднялся и проверил, близко ли к кровати стоит чашка.

— Я ненадолго. Принесу воды.

Руднёв прикрыл глаза. Я задержался на пороге, пока не увидел, как снова поднимается его грудь, и только тогда вышел, осторожно притворив дверь.

Анна ждала у стены. В руках у неё было полотенце, свёрнутое слишком туго, словно она долго перекладывала его, не находя, куда деть. Увидев меня, она сразу шагнула навстречу.

— Что нужно? Принести что-нибудь? Воды, поесть? Михаил, скажи хоть что-нибудь.

Голос ещё не слушался, и я боялся ответить ей грубо.

— Воды, — сказал наконец. — Да. Воды принеси, пожалуйста.

Анна кивнула, однако не ушла. Заглянула мне за плечо, на закрытую дверь.

— Ему хуже?

Я провёл ладонью по лицу.

— Ему тяжело. Жар, боль. Иногда отпускает. Он в сознании, разговаривает со мной.

— А это… так и должно быть?

Я не ответил сразу. Она всё поняла и опустила глаза на полотенце. Потом начала его разворачивать, разглаживая ладонью складку, которая тут же собиралась снова.

— Мы пока не знаем, — произнёс я.

Анна слушала, опустив голову. Я прежде не задумывался, сколько тревоги можно удерживать в себе, продолжая складывать полотенце.

— И бульон, — сказал я. — Сможешь приготовить мясной бульон?

Она подняла глаза.

— Ему можно?

— Когда захочет. Сейчас не будем давать через силу. Пусть будет готов.

— У нас с вечера остался…

— Разогрей. Мясо нарежь мелко, маленькими кусочками. Совсем немного, чтобы ему жевать не пришлось долго. И отдельно оставь чистого бульона.

Анна посмотрела в сторону кухни, прикидывая, что там у неё стоит. Я добавил ещё что-то про чашку, удобную, с ручкой, и только тогда она перестала мять полотенце.

Бульон, возможно, понадобится. Но просил я о нём прежде всего потому, что не мог смотреть, как она стоит у двери, угадывая по звукам, жив ли ещё Алексей Матвеевич.

В голове некстати всплыла старая армейская премудрость: чем бы солдат ни занимался, лишь бы зае*ался.

Я чуть не усмехнулся. Знакомая привычка сработала раньше, чем успел её обдумать. Дать человеку работу, которую он знает, чтобы на ближайшие минуты существовала понятная задача. Разогреть бульон, отделить мясо, найти чашку. Пока Анна будет на кухне, ей хотя бы не придётся вслушиваться в каждую паузу за дверью.

Анна собиралась уходить, но остановилась.

— Он ведь утром ещё шутил, — сказала она.

Я кивнул.

— И сейчас попытался.

Анна прижала полотенце к груди и выдохнула. На мгновение её лицо стало растерянным, почти детским.

Для неё он давно был своим. Анна знала, какой чай он пьёт, где непременно оставит очки и как начнёт оправдываться, если спросить, обедал ли он. Дети выросли рядом с ним. В семейных историях никто уже не уточнял, кем приходится им доктор. А в последние месяцы Анна прислушивалась к его кашлю, замечала, что он не доел, заранее оставляла удобное место. Теперь она ждала за дверью, возможно, последней просьбы человека, которого много лет кормила за своим столом.

Она знала о нашем решении. Но почему после него Руднёву стало так больно, ни она, ни я объяснить не могли. Мне было легче лишь в одном: я находился возле кровати, мог видеть и слышать. Ей доставались обрывки голосов через дверь и мои короткие ответы.

— Анна, — позвал я.

Она остановилась уже у кухни.

— Я буду рядом с ним. Если что-нибудь изменится, сразу скажу.

— Всё говори, — ответила она. — Не береги меня так, чтобы я потом последней узнала.

— Хорошо.

Она ушла. Звякнула посуда, и от этого домашнего звука немного отпустило горло.

Я остался в коридоре, посмотрел на перевязанную руку, сжал и разжал пальцы. Силы в них было столько же, сколько вчера. Руднёв лежал в соседней комнате, а то, что мы пытались понять, находилось прежде всего во мне самом.

Temet nosce.

Надпись над дверью у Пифии в «Матрице». «Познай себя». Я вспомнил кухню на экране, женщину у плиты и человека, пришедшего за ответом о собственной судьбе. Когда-то я смотрел эту сцену, не особенно задумываясь о двух латинских словах. Теперь от них стало неуютно.

Больше тридцати лет я жил в этом теле. Знал, что оно выдержит, как быстро затянется рана. И всё равно не мог ответить на самый нужный вопрос. Приходилось брать перо и записывать, как страдает друг, надеясь узнать то, чего не сумел понять о себе.

Я потянулся к двери в сени. Нужен был воздух. Несколько вдохов, чтобы вернуться с лицом, которого Руднёв не испугается.

На крыльцо я вышел как был, без верхней одежды. Мороз сразу схватил мокрый ворот рубахи. Я упёрся ладонью в косяк, втянул воздух и закашлялся: слишком резко. Второй вдох сделал медленнее. Потом ещё один. На четвёртом удалось наконец отпустить стиснутую челюсть.

Во дворе лежал снег, возле сарая тянулась цепочка следов. Над крышей поднимался дым. За окном кухни двигалась Анна — я различил её тень, когда она прошла мимо стекла. Всё было близко, привычно, и мне захотелось удержать этот дом вместе со всеми, кто сейчас в нём находился.

Я поднял голову. Над карнизом виднелось бледное зимнее небо.

— Господи, — сказал я тихо. — Пусть в этот раз всё получится.

Постоял ещё мгновение, вытер влажное лицо ладонью и взялся за ручку двери. Внутри ждали вода, раскрытая тетрадь и человек, которого я обещал не хоронить раньше времени.

Я вернулся в дом.

Примечание автора

Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится». Ваши лайки и комментарии помогают продолжать работу над книгой.