Эхо пепла и стали 1: Чужак в пепле

Глава 1 Разлом

Эфир пел в его венах, как древняя буря, живая, неукротимая и бесконечно прекрасная. Кайрен Веларис стоял на вершине Башни Сплетения, возвышавшейся над парящим городом Элисар, столицей Эфириона. Его окружало кольцо кристаллов, каждый размером с человеческую голову, парящих в воздухе без видимой опоры. Их грани переливались светом — золотым, синим, багряным, — отражаясь в длинных серебристых волосах Кайрена, струящихся по плечам словно жидкий металл. Его глаза, серые, как грозовое небо перед ударом молнии, сияли внутренним огнем, а тонкие пальцы дрожали от напряжения, направляя потоки энергии, которые только он мог видеть.

Пол под ногами, черный мрамор с вырезанными рунами, пульсировал в такт его дыханию, излучая тепло, которое поднималось вверх, согревая холодный воздух вершины башни. Руны — древние символы Первых Сплетающих — светились мягким голубым сиянием, соединяясь в узоры, напоминающие звезды, сшитые нитями света. За стеклянными стенами башни простирался Эфирион: города, парящие на облаках, удерживаемые магией; леса, чьи кроны танцевали под ветром эфира, меняя цвета от изумрудного до пурпурного; реки, текущие вверх, к небу, где их воды растворялись в золотых потоках, пронизывающих бесконечный простор. Это был мир, сотканный из мечтаний и силы, мир, где магия была дыханием жизни.

Кайрен поднял руки, и воздух вокруг него задрожал. Он чувствовал, как эфирные потоки откликаются на его зов, как реки, стремящиеся к морю. Его резонанс — уникальная частота души, дар, которым он владел лучше всех в истории Эфириона, — позволял ему сплетать эти потоки в заклинания, способные расколоть горы, остановить время или исцелить раны, нанесенные судьбой. Он был Сплетающим Грозы, верховным магом, чье имя шептали с благоговением в храмах и проклинали в тенях. Сегодня он стоял здесь, на вершине мира, чтобы доказать, что достоин этого титула, что его сила способна спасти Эфирион от надвигающейся тьмы.

— Стабилизируй Разлом, — произнес он тихо, но голос его резонировал, усиленный магией, которая вплеталась в каждое слово. — Верни равновесие нашему миру.

Эфирные потоки закружились вокруг него, сплетаясь в сложный узор, видимый только тем, кто знал древнее искусство Сплетения. Кристаллы завибрировали, их свет стал ярче, почти ослепительным, прорезая полумрак башни. Младшие сплетающие, стоящие у края платформы в своих белых мантиях с серебряной каймой, отступили, прикрывая лица широкими рукавами. Их глаза, полные страха и восхищения, следили за Кайреном, но он не замечал их. Его взгляд был прикован к небу, к трещине, что висела над башней — Эфирному Разлому.

Разлом был черен, как беззвездная ночь, с золотыми искрами, мерцающими в его глубине, словно звезды, заточенные в бездне. Он существовал с начала времен, дар и проклятие Эфириона. Легенды гласили, что его создали Первые Сплетающие, древние существа, соткавшие этот мир из хаоса. Они оставили Разлом как источник эфира, чтобы их потомки могли черпать силу, но также как напоминание о хрупкости равновесия. В последние годы Разлом стал нестабилен. Волны эфира, вырывающиеся из него, разрушали города, сжигали леса и сводили магов с ума, превращая их в пустые оболочки, чьи глаза светились безумием. Совет Сплетающих — правящая каста Эфириона — месяцами спорил, что делать. Одни предлагали закрыть Разлом навсегда, другие — укротить его. Кайрен, уставший от их бесконечных дебатов, вызвался сам. Он не доверял никому, кроме себя.

— Кайрен, ты уверен? — голос Тариса, худого юноши с короткими каштановыми волосами и тревожным взглядом, дрожал. Он был одним из младших сплетающих, его резонанс едва позволял ему зажигать свечи, но он был предан Кайрену, как собака своему хозяину. — Потоки сегодня слишком сильны. Я чувствую их... они не такие, как раньше.

— Молчи, Тарис, — отрезал Кайрен, не отводя глаз от Разлома. Его голос был холоден, как ветер, дующий с вершин Ледяных Шпилей. — Я знаю, что делаю.

Он лгал. Не совсем, конечно — он был лучшим, его сила не знала равных, — но в глубине души он чувствовал укол сомнения, тонкий, как игла, вонзающаяся в сердце. Потоки сегодня были иными, более дикими, более живыми, чем он привык. Они сопротивлялись, как зверь, которого пытаются загнать в клетку. Но отступить? Никогда. Его гордость, его долг перед Эфирионом, его вера в собственную непогрешимость не позволяли ему даже подумать об этом. Он был Кайреном Веларисом, и он не проигрывал.

Он усилил заклинание, шепча слова на древнем языке Сплетающих: *“Аэра, тессара, вульнус клаудо”* — воздух, ткань, закрыть рану. Его пальцы задвигались быстрее, вычерчивая в воздухе узоры, которые складывались в сложную сеть. Молнии затрещали вокруг, высекающие искры из мраморного пола. Кристаллы запели высоким, пронзительным звуком, от которого у младших сплетающих, стоящих дальше, заложило уши. Руны вспыхнули ярче, их свет стал почти белым, заливая платформу. Кайрен чувствовал, как эфир подчиняется ему, как он сжимает Разлом, заставляя трещину сужаться. Золотые искры в ее глубине гасли одна за другой, и он позволил себе легкую улыбку. Победа была близка.

— Смотрите! — воскликнула Лира, одна из сплетающих, высокая женщина с острыми чертами лица и волосами, заплетенными в тугую косу. — Он делает это! Разлом закрывается!

Ее голос дрожал от восторга, и Кайрен ощутил прилив гордости. Они сомневались в нем — все они, даже Совет, — но он докажет, что прав. Он всегда был прав.

Но затем все изменилось.

Разлом издал звук — не звук даже, а вибрацию, глубокую и низкую, от которой кровь застыла в жилах, а кости задрожали. Кристаллы, парящие вокруг, затряслись, один из них — самый крупный, с багряным оттенком — треснул с оглушительным звоном, осыпавшись на пол осколками. Кайрен почувствовал, как эфир меняет направление, устремляясь не к Разлому, а к нему самому. Его грудь сжалась, дыхание перехватило. Он попытался удержать контроль, сжав кулаки и выкрикнув слова заклинания громче: *“Вульнус клаудо!”* — но поток стал сильнее, диким, необузданным.

— Кайрен, остановись! — крикнул Тарис, бросаясь к нему, но Лира схватила юношу за руку, удерживая на месте.

— Не вмешивайся! — рявкнула она. — Он справится!

Кайрен не справился.

Эфир хлынул в него, как молот, ударивший в грудь. Его тело оторвалось от пола, ноги болтались в воздухе. Он закричал — не от боли, а от ярости, от ужаса перед тем, что терял контроль. Мир закружился, башня исчезла, сменившись вихрем света и тьмы. Он падал — не вниз, а куда-то за пределы, через пустоту, где не было ни верха, ни низа, ни времени. Его кожа горела, волосы развевались, словно подхваченные ураганом. Разум кричал, цепляясь за обрывки сознания, но он не мог остановить падение. Что-то пошло ужасно неправильно. Разлом не закрылся — он открылся шире, и теперь он затягивал его.

— Нет! — вырвалось из его горла, но звук утонул в хаосе.

Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — золотые потоки Эфириона, исчезающие вдали, и лицо Тариса, полное ужаса.

---

Когда Кайрен пришел в себя, Эфириона не было.

Он лежал лицом в горячем песке, пропитанном едким запахом ржавчины, крови и дыма. Воздух был тяжелым, густым, словно пропитанным углем и маслом. Его горло пересохло, песок скрипел на зубах, а каждый вдох обжигал легкие. Рев толпы оглушал, сотрясая землю под ним, как удары огромного молота. Кайрен с трудом поднял голову, чувствуя, как песчинки прилипают к щеке. Небо над ним было серым, затянутым клубами черного дыма, без следа золотых потоков или парящих облаков. Где-то вдали гудели механизмы — низкий, ритмичный звук, чужой и грубый, словно стук железного сердца.

Он попытался встать, но тело протестовало. Каждый мускул ныли, словно его били палками, а голова раскалывалась от боли. Его мантия, некогда белая с серебряной вышивкой в виде молний, была изодрана в клочья, покрыта пылью и пятнами чего-то темного — крови? Он не помнил. Кайрен сжал кулак, призывая эфир, как делал тысячи раз. Ничего. Только пустота там, где должна была быть буря. Он повторил попытку, шепча знакомые слова: *“Игнис воко”* — огонь, я зову. Ни искры, ни тепла. Его сердце сжалось от ужаса, холодного и острого, как нож.

— Где я? — прохрипел он, оглядываясь.

Он лежал в центре огромной арены, окруженной трибунами из грубого камня и ржавого металла. Тысячи людей — или существ, похожих на людей, — ревели, размахивая кулаками, топорами и странными устройствами, из которых вырывались струи пара. Их лица были покрыты сажей, глаза горели дикой радостью. Над Кайреном возвышались три фигуры в доспехах, усеянных шипами и ржавыми пластинами. Из их плеч и спин торчали трубки, шипящие паром, а руки были усилены металлическими пластинами, сросшимися с плотью. Один из них, массивный, как гора, сжимал топор с зазубренным лезвием, из рукояти которого торчала дымящаяся труба. На его шлеме красовался череп какого-то зверя, пожелтевший и треснувший.

— Еще один чужак, — прогремел голос громилы, усиленный металлическим эхом шлема. — Тонкий, как тростник, и воняет фокусами. Докажи, что стоишь арены, или сдохни здесь.

Кайрен моргнул, пытаясь осмыслить слова. Фокусы? Он — Сплетающий Грозы, повелитель стихий, чья сила могла обратить армии в пепел, — и его называют фокусником? Он открыл рот, чтобы ответить, но толпа взревела громче, заглушая его. Топор поднялся, и инстинкт взял верх. Кайрен откатился в сторону, песок хрустнул под ним, а лезвие врезалось в землю там, где он только что лежал, выбив облако пыли и осколков.

— Быстрый, — хмыкнул второй воин, ниже ростом, но с руками, покрытыми металлическими пластинами, из которых торчали шипы. Его голос был ниже, резче. — Может, не совсем бесполезен.

Кайрен встал, ноги дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Он снова попытался призвать эфир — ничего. Его резонанс молчал, словно его вырвали из души вместе с корнями. Это был не Эфирион. Это был кошмар, чужой мир, где магия, его жизнь, его суть, не отвечала. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Паника поднималась в груди, но он подавил ее. Он был Кайреном Веларисом. Он не сдастся, даже здесь.

— Кто вы? — выдавил он, голос дрожал от гнева и усталости. — Где я?

Громила с топором шагнул вперед, наклонив голову. Из-под шлема сверкнули глаза, холодные и жестокие, как сталь.

— Ты в Конклаве Силы, чужак, — прорычал он. — Здесь правит сталь, а не твои фокусы. Докажешь силу — будешь жить. Нет — сгниешь в песке, и собаки сожрут твои кости.

Конклав Силы? Кайрен никогда не слышал этого названия. Он оглядел арену: трибуны, увешанные знаменами с изображением кулака, сжимающего молот; механизмы, гудящие вдоль стен, извергающие пар и дым; запах металла и крови, пропитавший воздух. Это не было похоже ни на один уголок Эфириона. Это был иной мир — грубый, жестокий, лишенный изящества магии. Его разум лихорадочно искал объяснение. Разлом... он затянул его сюда. Но как? И почему эфир молчал?

Третий воин, худой и с длинным копьем, на острие которого блестела капля масла, ткнул его в плечо, заставив отступить. Кайрен зашипел от боли, ткань мантии порвалась, и тонкая струйка крови потекла по руке.

— Хватит болтать, — проскрипел худой. Его голос был высоким, почти визгливым. — Дерись или умри. Толпа ждет.

Толпа взорвалась криками: “Кровь! Кровь! Раздави его!” Кайрен стиснул зубы, чувствуя, как гнев переплетается с отчаянием. Без эфира он был уязвим, но не беспомощен. В Эфирионе он тренировался с клинком — ритуальным, конечно, больше для церемоний, чем для боя, но все же. Он оглянулся, ища оружие. В песке, в нескольких шагах, валялся ржавый меч — короткий, кривой, с зазубренным лезвием. Лучше, чем ничего.

Он метнулся к нему, подхватив клинок за миг до того, как топор снова опустился. Металл ударил о металл, высекая искры, и отдача отдалась в руках, заставив его пошатнуться. Кайрен отскочил, ноги дрожали, пот заливал глаза. Его противник был втрое тяжелее, а доспехи делали его почти неуязвимым. Но Кайрен был быстрее, и он цеплялся за это, как утопающий за соломинку.

— Неплохо, — прогремел громила, отступая на шаг. — Но этого мало.

Он атаковал снова, топор свистел в воздухе, оставляя за собой шлейф пара. Кайрен уклонился, чувствуя, как ветер от удара обжигает лицо. Он был слаб, вымотан падением через Разлом, но его разум оставался острым. Он заметил, как громила слегка хромает на левую ногу — старая рана? Или слабость доспеха? Кайрен шагнул в сторону, делая вид, что собирается бежать, и громила купился, бросившись вперед с ревом. В этот момент Кайрен нырнул вниз, ударив мечом в щель между пластинами доспеха — прямо в колено.

Громила взревел, рухнув на песок, как подкошенное дерево. Кровь брызнула на песок, смешавшись с маслом из поврежденной трубки. Толпа ахнула, затем взорвалась новыми криками — теперь не только жаждой крови, но и удивлением. Двое других воинов отступили, подняв оружие. Кайрен тяжело дышал, меч дрожал в его руках. Он не хотел убивать — он не был убийцей, — но выбора не оставалось.

— Хватит! — рявкнул голос с трибун, перекрывая шум толпы.

Кайрен поднял глаза. Высокий мужчина в черном плаще встал, его лицо скрывала маска из полированной стали, отражающая свет факелов. В его руках был массивный молот, утыканный шипами, а за спиной торчали трубы, из которых валил пар. Он выглядел как воплощение этого мира — грубый, мощный, непреклонный.

— Этот чужак заслужил шанс, — сказал он, голос гремел, как удар грома. — Бросьте его в яму. Посмотрим, сколько он протянет среди крыс.

Кайрен хотел возразить, но сил не осталось. Его схватили за плечи — грубые руки в металлических перчатках сдавили до боли — и поволокли к люку в центре арены. Песок скрипел под ногами, меч выпал из его ослабевших пальцев. Люк открылся с лязгом, и его швырнули вниз. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — серое небо и дым, поднимающийся к нему, как призрак потерянного дома.

Он упал на влажный камень, боль пронзила спину. Вокруг царила темнота, пахло плесенью и гнилью. Где-то вдали капала вода, и слышался шорох — крысы? Или что-то хуже? Кайрен сжал кулаки, чувствуя, как отчаяние сменяется решимостью. Он не знал, где он, как сюда попал и почему эфир молчал. Но он выживет. Он найдет путь обратно в Эфирион. Его мир нуждался в нем, и он не позволит какому-то грязному песку и ржавой стали сломить его.

Он был Кайреном Веларисом, Сплетающим Грозы. И он вернется.

Глава 2 Яма и Кости

Тьма обняла его, как старый враг — холодная, влажная и липкая, проникающая под кожу, в самую суть. Кайрен Веларис лежал на грубом каменном полу, чувствуя, как боль пульсировала в спине, отдаваясь в ребрах с каждым неровным вдохом. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным едким запахом плесени, гниющей соломы и чего-то металлического — то ли ржавчины, то ли старой крови, он не мог разобрать. Где-то вдали капала вода, звук падения капель эхом отражался от стен, усиливая ощущение замкнутого пространства, словно яма была живой и дышала вместе с ним. Шорох лапок — быстрый, суетливый, почти целенаправленный — доносился из углов, заставляя его напрячься. Он ждал, что крысы набросятся, почуяв слабость, но пока они держались на расстоянии, их красные глаза поблескивали в темноте, как угли, тлеющие в ночи.

Кайрен попытался сесть, опираясь на дрожащие руки. Камень под ладонями был скользким от сырости, холод пробирал до костей, вытягивая тепло из его тела. Его мантия, некогда белая, с вышивкой серебряных молний, символизирующих его титул Сплетающего Грозы, теперь была изодрана в клочья, пропитана потом, песком и грязью с арены. Ткань липла к коже, холодная и мокрая, как саван. Он стиснул зубы, подавляя стон, который рвался из горла. Он был верховным магом Эфириона, человеком, чья сила могла расколоть небо и исцелить время, а не жалким калекой, валяющимся в грязи какого-то варварского подземелья. Но здесь, в этой яме, его титулы были пустым звуком, его магия — мертвым воспоминанием. Здесь не было эфира, не было золотых потоков, которые он мог сплести в молнии или защитные купола. Только тьма, холод и боль, острые, как когти, впивающиеся в его гордость.

Он снова призвал магию, шепча слова, которые знал с детства, слова, что были частью его сути: *“Люмен воко”* — свет, я зову. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, представляя, как эфирные потоки собираются в его ладонях, превращаясь в мягкое сияние, как это бывало тысячи раз в Эфирионе. Ничего. Ни искры, ни слабого мерцания, ни тепла. Его резонанс, тот внутренний ритм, что связывал его с эфиром, молчал, как колокол, разбитый ударом молота. Кайрен сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, из которых сочилась кровь. Это было невозможно. Эфир был его дыханием, его кровью, его второй душой. Он чувствовал его с тех пор, как в пять лет впервые вызвал молнию, случайно испепелив дерево в саду своего отца. Без него он был пустым, словно кто-то вырезал его сердце и оставил только оболочку, истекающую кровью.

— Где я? — прошептал он, голос хрипел от сухости в горле и усталости. Ответа не было, только эхо его слов, отразившееся от невидимых стен, вернулось к нему, искаженное и слабое.

Он заставил себя встать, опираясь на стену. Камень был грубым, покрытым трещинами, шершавым под пальцами, как кожа древнего зверя. Кайрен провел рукой по поверхности, пытаясь понять размеры своего узилища. Пальцы наткнулись на глубокие борозды — следы когтей или ножей, вырезанные в камне с яростью или отчаянием. Он шагнул дальше, чувствуя, как неровный пол под ногами усеян мелкими осколками — кости? Обломки металла? Он не видел, но каждый шаг отдавался болью в ступнях, напоминая о том, как далеко он упал. Люк, через который его швырнули, находился высоко над головой, тусклый свет пробивался сквозь щели в ржавой решетке, но добраться до него без магии было невозможно. В Эфирионе он бы сплел заклинание левитации, поднявшись к потолку за миг. Здесь же он был прикован к земле, как смертный, лишенный крыльев.

Кайрен прищурился, вглядываясь в темноту, позволяя глазам привыкнуть к слабому освещению. Яма была круглой, диаметром шагов десять, стены поднимались вверх на высоту трех человеческих ростов, может, чуть больше. Камень был покрыт пятнами мха и ржавчины, местами блестел от влаги, стекающей тонкими струйками. На полу валялись кости — мелкие, обглоданные, с остатками высохшей плоти, и несколько крупных, человеческих, с треснувшими суставами и следами зубов. Желудок Кайрена сжался, горло пересохло еще сильнее, но он подавил тошноту. Он видел смерть раньше — войны с теневыми тварями, что вырывались из Разлома, оставляли за собой горы трупов, их черная кровь пропитывала землю, пока эфир не сжигал ее в очистительном пламени. Но здесь было что-то иное, более примитивное, более грязное. Это была не битва за судьбу мира, а просто бойня, где люди гнили, забытые всеми.

Шаги сверху заставили его замереть. Грубые голоса, усиленные металлическим эхом, доносились через люк, резкие и хриплые, как скрежет ржавых шестерен.

— Думаешь, он уже сдох? — спросил один, голос был низким, пропитанным усталостью и насмешкой.

— Неа, — ответил другой, выше и резче, с ноткой злорадства. — Этот чужак шустрый. Вырубил ногу Брагу, прежде чем тот его размазал по песку. Может, протянет ночь.

— Ставлю пять железок, что крысы его до утра сожрут, — хмыкнул первый, и оба захохотали, звук их смеха отскакивал от стен ямы, как удары молота о наковальню.

Кайрен стиснул зубы, гнев вспыхнул в груди, горячее и ярче страха, который он старался подавить. Они говорили о нем, как о куске мяса, брошенном собакам, как о развлечении, которое не стоило даже жалости. Он хотел крикнуть, потребовать объяснений, бросить им в лицо, что он — Кайрен Веларис, Сплетающий Грозы, чья сила заставляла дрожать горы. Но он сдержался, сжав кулаки так, что кровь из-под ногтей капнула на пол. Здесь его слова ничего не значили. Здесь, похоже, ценили только силу — грубую, физическую, ту, что он презирал в Эфирионе, где магия была искусством, а кулаки — уделом дикарей, недостойных даже взгляда высших сплетающих.

Он отошел от стены, шаги были неуверенными, ноги дрожали от усталости и боли, но он заставлял себя двигаться. Нужно было осмотреть яму, найти выход или хоть что-то, что могло бы помочь ему выжить. Его глаза, привыкшие к мягкому сиянию эфирных кристаллов, медленно адаптировались к мраку. Он заметил кучу мусора в углу — обломки дерева, рваная ткань, несколько костей, связанных между собой высохшими жилами, как самодельное оружие. Кайрен наклонился, морщась от боли в спине, и поднял палку с привязанным к концу зазубренным куском металла — ржавым, но острым. Он взвесил его в руке, проверяя баланс. В Эфирионе он владел клинком из эфирной стали, легким и острым, как мысль, выкованным в пламени магии и благословленным жрецами. Это же было жалкой пародией, грубой поделкой какого-то отчаявшегося узника. Но здесь оно могло стать разницей между жизнью и смертью.

Шорох за спиной заставил его резко обернуться, чуть не потеряв равновесие. Из тени выползла крыса — жирная, размером с кошку, с красными глазами, горящими в темноте, и острыми зубами, блестящими от слюны. Она замерла, уставившись на него, ее усы дрожали, словно пробуя воздух. Затем она издала высокий писк, и из углов выскользнули еще три — чуть меньше, но такие же голодные, их когти царапали камень. Кайрен отступил, сжимая импровизированное копье обеими руками. Он не боялся крыс — в Эфирионе он сжигал целые стаи теневых тварей одним жестом, превращая их в пепел, который ветер уносил прочь. Но здесь, без магии, он был уязвим, и это чувство — беспомощность, слабость — бесило его больше, чем сами твари.

— Прочь, — прорычал он, надеясь, что голос, усиленный гневом, напугает их.

Не напугал. Первая крыса бросилась вперед, целясь в его ногу, ее зубы щелкнули в воздухе. Кайрен ударил, острие копья вонзилось в ее толстый бок, и тварь заверещала, дергаясь в агонии, пока кровь не хлынула на камень. Он выдернул копье, чувствуя, как тепло ее крови стекает по древку. Остальные отпрянули, но ненадолго. Запах крови первой подстегнул их, глаза заблестели ярче, и они набросились снова, быстрее и злее. Кайрен махал копьем, отбиваясь, как мог. Один удар попал в голову второй крысы, проломив череп с влажным хрустом, другой лишь оцарапал третью, и она вцепилась ему в голень, прокусив кожу сквозь ткань. Боль обожгла, острая и раскаленная, но он стряхнул тварь, раздавив ее ногой с глухим треском. Последняя метнулась к нему, но он успел ткнуть копьем, пронзив ее насквозь. Она дернулась и затихла, повиснув на острие.

Кайрен тяжело дышал, опираясь на копье, как на посох. Кровь текла по ноге, смешиваясь с грязью и крысиной шерстью. Он сорвал еще один кусок мантии, морщась от усилия, и перевязал рану, затягивая ткань так сильно, что боль заставила его зашипеть. Он выругался — тихо, но с чувством, на языке сплетающих, слова которого никто здесь не поймет: *“Ксара вульнус”* — проклятая рана. Это был не его мир. В Эфирионе он бы исцелил себя за миг, сплетя эфир в нити света, что затянули бы кожу без следа. Здесь же он дрался с крысами, как какой-то оборванец, и это унижение резало глубже, чем их зубы. Его гордость, его сила, его идентичность трещали по швам, но он цеплялся за них, как утопающий за обломок корабля.

Свет сверху мигнул, и люк заскрипел, ржавые петли застонали под чьим-то весом. Кайрен поднял голову, щурясь от тусклого света, что пробивался сквозь щели. Через отверстие спустили веревку, толстую и потрепанную, с узлами, покрытыми грязью. По ней соскользнула фигура — ниже его ростом, но крепкая, в потрепанной кожаной куртке, усеянной металлическими заклепками, и штанах, прошитых грубой нитью. Лицо скрывала тень, но длинные волосы, заплетенные в неряшливую косу, выдавали женщину. Она приземлилась легко, как кошка, ее сапоги глухо стукнули о камень, и выпрямилась, оглядывая Кайрена с ног до головы. Ее движения были уверенными, привычными, словно она спускалась в эту яму сотни раз.

— Живой, — сказала она, голос был хриплым, грубым, но с ноткой удивления, почти насмешливой. — Не ожидала. Новички обычно до утра не дотягивают, особенно такие тощие, как ты.

Кайрен выпрямился, стараясь не показывать слабость, хотя нога горела от укуса, а спина ныла от падения. Он вскинул подбородок, глядя на нее сверху вниз, хоть это и стоило ему усилий. Его серебристые волосы, спутанные и грязные, упали на лицо, но он не стал их убирать — пусть видит, что он не сломлен.

— Кто ты? — спросил он, сжимая копье так, что древко скрипнуло. — И что это за место?

Женщина шагнула ближе, свет сверху осветил ее лицо, выхватывая его из тени. Ей было около тридцати, кожа покрыта шрамами — один пересекал левую бровь, оставляя белую полосу, другой тянулся вдоль щеки, от уголка рта до уха, словно кто-то пытался вырезать ей улыбку. Глаза — темные, почти черные, как уголь — смотрели с настороженным любопытством, оценивая его, как зверя, выброшенного на берег. На шее висел амулет из кости, грубо вырезанный в форме когтя, покачивающийся на кожаном шнурке. Ее куртка была потрепана, но крепка, металлические заклепки блестели тускло, словно впитали дым этого места.

— Меня зовут Тарека, — сказала она, скрестив руки на груди. — А это яма. Место, куда Конклав бросает мусор вроде тебя, пока не решат, что с тобой делать. Или пока ты не сдохнешь, что обычно случается раньше.

Кайрен нахмурился, ее слова резали, как нож, но он не отвел взгляд.

— Конклав? — переспросил он, пытаясь сложить кусочки в голове. — Что это за Конклав?

Тарека прищурилась, изучая его долгим, тяжелым взглядом, словно решала, шутит он или действительно так глуп. Затем хмыкнула, уголок ее рта дернулся в кривой усмешке.

— Ты правда не знаешь? — сказала она, сплюнув в сторону, плевок глухо шлепнулся о камень. — Откуда ты такой взялся, чужак? С неба свалился, что ли?

— Можно и так сказать, — буркнул Кайрен, вспоминая вихрь света и тьмы, что унес его из Эфириона. Его голос был холоден, но в нем дрожала нотка усталости. — Я из Эфириона. Меня зовут Кайрен Веларис.

— Эфирион? — она фыркнула, но в ее голосе мелькнула тень сомнения, словно имя зацепило что-то в ее памяти. — Никогда не слышала. Какой-то город за горами? Или ты просто спятил от жары и песка?

— Это не город, — отрезал Кайрен, раздражение нарастало, как буря, которую он больше не мог призвать. — Это мир. Мой мир. Где магия правит всем, где города парят в облаках, а леса поют под ветром эфира. Не эта... грязь и железо.

Тарека замолчала, глядя на него с новым интересом. Ее глаза сузились, но насмешка исчезла, сменившись чем-то другим — любопытством? Недоверием? Она шагнула ближе, ее сапоги скрипнули по камню, и он почувствовал запах — кожа, пот и слабый намек на что-то острое, как кровь.

— Магия, значит, — сказала она наконец, ее голос стал тише, но жестче. — Здесь это слово хуже проклятья, чужак. Конклав Силы — страна воинов. Сталь, пар, кулаки — вот что ценится. Маги тут либо мертвы, либо прячутся по норам, как крысы, которых ты только что прикончил. Если ты из “мира магии”, то тебе не повезло больше, чем мне, а я тут родилась.

Кайрен стиснул зубы, ее тон — насмешливый, полный презрения к тому, что было его жизнью, — резал глубже, чем он хотел признать. В Эфирионе магия была священна, сплетающие — жрецы и правители, чья сила поддерживала мир. Здесь же она была грязным словом, чем-то, что презирали и уничтожали. Он сжал копье сильнее, чувствуя, как дерево впивается в ладонь. Ему хотелось доказать ей, кто он, вызвать молнию и заставить этот мир дрожать, как дрожал Эфирион под его властью. Но он не мог. И это бесило его больше всего.

— Почему я здесь? — спросил он, стараясь держать голос ровным. — Меня швырнули сюда после арены. Зачем?

Тарека пожала плечами, ее поза оставалась расслабленной, но глаза следили за каждым его движением.

— Ты выжил, — сказала она просто. — Это уже что-то. Браг — тот громила, которого ты зацепил колено, — не из слабаков. Он один из бойцов арены, и ты его унизил перед толпой. Они решили оставить тебя в живых, пока не поймут, кто ты такой. Или пока не найдут тебе место в играх.

— Играх? — переспросил Кайрен, хмурясь. Слово звучало зловеще в ее устах.

— Гладиаторские бои, — пояснила она, кивнув на кости, разбросанные по полу. — Конклав любит зрелища. Бросают чужаков, преступников, иногда даже своих в ямы, как эту, держат тут, пока не сгниют или не докажут силу. Потом — на арену. Побеждаешь — становишься кем-то. Проигрываешь — становишься кормом для собак или крыс. Выбор невелик.

Кайрен почувствовал, как холод пробежал по спине, острый и липкий, как пот, стекающий по шее. Это был не просто чужой мир — это был варварский ад, где жизнь измерялась кровью, железом и ревом толпы. Он вспомнил Эфирион: храмы из света, где сплетающие читали судьбы в потоках эфира; сады, где цветы пели под ветром магии, их лепестки светились мягким сиянием; города, парящие над облаками, удерживаемые заклинаниями, что старше звезд. А здесь — песок, ржавчина и смерть, грубая и бессмысленная. Контраст резал, как кинжал, вонзающийся в грудь, и он почувствовал укол тоски по дому, острый и внезапный.

— Как выбраться? — спросил он, голос стал тверже, словно он мог заставить этот мир подчиниться одной только волей.

Тарека усмехнулась, обнажив щербатый зуб, сломанный у корня.

— Выбраться? — переспросила она, и в ее голосе мелькнула горечь. — Отсюда не выбираются, чужак. Либо побеждаешь, либо умираешь. Это Конклав. Но если хочешь жить дольше ночи, держись меня. Я тут не первый день, знаю, как выжить.

— Почему я должен тебе доверять? — Кайрен прищурился, сжимая копье так, что суставы побелели. Он не привык полагаться на других — в Эфирионе он был одиноким столпом силы, доверяя только себе.

— Потому что я не крыса и не стражник, — отрезала она, ее голос стал резче. — И потому что мне любопытно, что за “маг” свалился нам на голову. Может, ты и правда что-то умеешь, раз Брага завалил без оружия, кроме песка и удачи. А может, ты просто псих, который думает, что он из другого мира. В любом случае, мне скучно, а ты — развлечение.

Кайрен молчал, взвешивая ее слова. Она не казалась дружелюбной — ее шрамы, ее грубость, ее насмешливый тон говорили о жизни, полной боли и борьбы. Но она не была врагом — пока. Ему нужен был союзник, пусть и временный, кто-то, кто знает этот мир и его правила. Без эфира он был слеп, слаб, потерян, как ребенок, выброшенный в бурю. Но он не собирался оставаться таким. Он найдет способ вернуть свою магию, вернуться в Эфирион, и тогда этот Конклав пожалеет, что посмел бросить его в яму.

— Хорошо, — сказал он наконец, кивнув. — Что дальше?

Тарека кивнула в сторону стены, где в тени виднелась грубая дверь из железа, покрытая ржавыми пятнами и вмятинами, словно кто-то пытался выбить ее кулаками.

— Там коридор, — сказала она, шагнув к ней. — Ведет к другим ямам и к клеткам. Стражники скоро явятся, будут раздавать еду или тащить кого-то на арену. Если хочешь есть, готовься драться. Здесь ничего не дают просто так, даже кусок хлеба приходится вырывать зубами.

Кайрен кивнул, хотя мысль о драке за еду вызывала отвращение, едкое и горькое. В Эфирионе он ел за столами, покрытыми шелком, пил вино из хрустальных бокалов, настоянное на лепестках эфирных цветов. Его пища была искусством, как и его магия, каждый вкус — отражением гармонии мира. Здесь же он был зверем в клетке, и это унижение жгло его изнутри. Но он выживет. Он должен.

Они двинулись к двери, Тарека шла впереди, ее шаги были уверенными, несмотря на темноту и скользкий пол. Кайрен хромал следом, опираясь на копье, каждый шаг отдавался болью в ноге, но он стиснул зубы, не позволяя слабости взять верх. Он заметил, как Тарека косится на него, оценивая его движения, его осанку. Она была жесткой, как этот мир, выкованной из той же стали и крови, что окружала их. Но в ее глазах мелькало что-то еще — любопытство? Надежда? Или просто усталость, замаскированная под насмешку? Он не мог понять, и это раздражало его еще больше.

Дверь заскрипела, когда Тарека толкнула ее плечом, ржавые петли застонали, как раненый зверь. За ней открылся узкий коридор, освещенный тусклыми факелами, чадящими черным дымом, что оседал на стенах сажей. Стены были покрыты ржавыми пятнами и следами крови — старой, высохшей, и свежей, еще липкой. Пол усеян костями, обрывками ткани и кусками металла — обломки оружия или доспехов, брошенные умирать вместе с их владельцами. Вонь ударила в нос, резкая и удушающая — смесь пота, гнили, мочи и металла, пропитавшая воздух так густо, что казалось, ее можно потрогать. Кайрен сморщился, прикрыв рот рукавом, но Тарека даже не дрогнула, словно эта грязь была частью ее дыхания.

— Добро пожаловать в подземелье Конклава, — сказала она, шагая вперед, ее голос был сухим, но в нем мелькнула тень сарказма. — Держи глаза открытыми, чужак. Здесь каждый хочет твоей крови, и не только крысы.

Кайрен последовал за ней, сжимая копье так, что ладони заболели. Коридор был узким, стены давили с обеих сторон, а потолок, низкий и потрескавшийся, нависал, как угроза. Факелы горели неровно, их пламя трещало, бросая длинные тени, что плясали по стенам, словно призраки. Он заметил следы на камне — царапины, выбоины, пятна крови, растекшиеся в лужи, давно высохшие. Здесь дрались, умирали, кричали, и никто не приходил на помощь. Это место было могилой, живой и голодной, и он оказался в ее пасти.

Коридор гудел от далеких звуков — криков, лязга металла, глухих ударов, доносящихся откуда-то впереди. Тени двигались в глубине, приближаясь, и Кайрен напрягся, готовясь к новому бою. Тарека остановилась, подняв руку, ее глаза сузились, вглядываясь в темноту.

— Стражники, — прошептала она, голос стал тише, но тверже. — Или кто-то похуже. Держись позади и не болтай.

Кайрен кивнул, хотя каждый нерв в его теле кричал о сопротивлении. Он не привык прятаться за спинами других, не привык бояться. В Эфирионе он шел впереди армий, его молнии разрывали небо, а враги падали перед ним, как трава под ветром. Здесь же он был никем — чужаком, раненым и слабым. Но он не умрет здесь. Он найдет путь обратно, вернет свою магию и заставит этот мир заплатить за каждую секунду унижения. Он был Кайреном Веларисом, и он не сломается.

Тени приблизились, и из мрака выступили фигуры — высокие, закованные в металл, с оружием, шипящим паром. Их шаги гремели, как молоты, и Кайрен понял, что его испытание только начинается.

Глава 3 Железо и Голод

Коридор дрожал от шагов, тяжелых и ритмичных, как удары кузнечного молота о раскаленную сталь. Каменные стены, покрытые ржавыми пятнами и трещинами, отражали звук, усиливая его до гулкого эха, что проникало в кости и заставляло сердце биться быстрее. Тени, что двигались впереди, медленно обретали форму — три фигуры, высокие, массивные, закованные в металл, который лязгал и шипел паром при каждом движении. Факелы, вмурованные в стены на грубых железных кронштейнах, бросали на них дрожащий свет, высвечивая доспехи — ржавые пластины, усеянные шипами, вмятинами и следами старой крови, словно их выковали из обломков давно забытых машин. Из плеч каждой фигуры торчали трубки, выпускающие тонкие струи белесого пара, что смешивались с черным дымом факелов, создавая удушливую завесу, от которой першило в горле. В руках они держали оружие — топоры с зазубренными лезвиями, цепи с шипастыми грузами, копья, чьи острия блестели масляным блеском, отражая огонь. Это были стражники Конклава Силы, и их присутствие наполняло коридор угрозой, густой и осязаемой, как запах крови и ржавчины, пропитавший воздух.

Кайрен Веларис замер, его пальцы сжали самодельное копье — грубую палку с привязанным куском ржавого металла — так сильно, что дерево впилось в ладони, оставляя занозы и царапины. Кровь из-под ногтей, раздавленных в яме, смешивалась с потом, делая рукоять скользкой, но он не ослабил хватку. Его сердце колотилось в груди, каждый удар отдавался в висках, но он заставил себя дышать ровно, подавляя страх, что когтями вцепился в его разум. Тарека стояла впереди, ее крепкая фигура в потрепанной кожаной куртке казалась неподвижной, но напряженной, как натянутая струна. Она подняла руку в предупреждающем жесте, ее темные глаза сузились, вглядываясь в приближающихся стражников. Ее поза была не испуганной, а расчетливой — она знала этих людей, или то, что от них осталось под слоями металла, шрамов и жестокости, выкованной годами в этом подземелье. Кайрен заметил, как ее пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя белые следы на загорелой коже, готовые к бою или к чему-то еще, что он пока не мог предугадать.

— Стражники, — прошептала она, голос был тихим, но твердым, как камень под их ногами, покрытый грязью и осколками костей. — Не дергайся, чужак. Говорить буду я.

Кайрен кивнул, хотя каждый мускул в его теле кричал о сопротивлении, о том, чтобы броситься вперед и доказать этим варварам, кто он такой. Он не привык прятаться за чужими спинами, не привык молчать, когда грубая сила топтала его достоинство. В Эфирионе он шел впереди армий, его серебристые волосы развевались под ветром эфира, а молнии, сплетенные его руками, разрывали небо, обращая врагов в пепел. Он был Сплетающим Грозы, верховным магом, чья сила заставляла дрожать горы и гнуться судьбы под его волей. Его имя шептали в храмах с благоговением, а в тенях — с ужасом. Здесь же он был никем — раненым чужаком, чья магия молчала, а гордость истекала кровью, как рана на голени, оставленная крысиными зубами. Его мантия, некогда белая, с вышивкой молний, теперь висела лохмотьями, пропитанная песком, грязью и кровью — его собственной и тех тварей, что он убил в яме. Но он сжал зубы, проглотив гнев, что жег горло, как раскаленный уголь. Ему нужны были ответы, а не могила в этом подземелье, и Тарека, похоже, знала, как выжить в этом аду, где правил не эфир, а железо.

Стражники остановились в нескольких шагах, их тени легли на пол, длинные и уродливые, как когтистые лапы какого-то древнего зверя. Тот, что шел впереди, был самым высоким — громила, чьи доспехи скрипели под весом тела, усиленного металлическими пластинами, вживленными в плоть так глубоко, что швы между кожей и сталью покрылись коркой грязи и засохшей крови. Его шлем, покрытый ржавыми пятнами и вмятинами, оставлял открытым только нижнюю часть лица — рот, полный кривых, желтых зубов, и подбородок, усеянный шрамами, словно кто-то пытался вырезать куски плоти. Глаза, холодные и мутные, как грязная вода в луже, смотрели из-под узких прорезей шлема с пустым равнодушием. В руках он держал топор, чье лезвие было испещрено выбоинами и следами старых ударов, а из рукояти торчала трубка, шипящая паром, что поднимался вверх тонкими белыми спиралями. За ним стояли двое других — один с цепью, обмотанной вокруг правой руки, чьи звенья были усеяны шипами, ржавыми и острыми, второй с копьем, чье древко было утыкано зазубренными шипами, словно предназначенными не просто убивать, а рвать плоть на куски при каждом ударе. Их доспехи были легче, чем у громилы, но не менее устрашающими — пластины, покрытые пятнами масла и крови, скрипели при каждом движении, а из трубок на спинах вырывался пар, шипящий, как змеи.

— Тарека, — прогремел громила, его голос был низким, усиленным металлическим эхом шлема, и резал воздух, как топор, вонзающийся в дерево. — Опять шныряешь по ямам, как крыса? Что на этот раз? Ищешь кости для своего ожерелья или просто решила сдохнуть подальше от арены?

Он кивнул на амулет из кости, висящий на шее Тареки — грубо вырезанный коготь какого-то зверя, подвешенный на кожаном шнурке, покрытом пятнами грязи. Затем он ухмыльнулся, обнажив щель между передними зубами, черную от табака или чего-то хуже. Двое других стражников захохотали, их смех был грубым и резким, как скрежет железа о камень, отражаясь от стен коридора и усиливая гул, что уже звенел в ушах Кайрена.

Тарека не дрогнула, ее лицо осталось спокойным, но глаза блеснули, как нож, выхваченный из ножен в темноте. Она скрестила руки на груди, кожаная куртка скрипнула, заклепки тускло блеснули в свете факелов.

— А ты, Кроуг, опять таскаешь свою тушу туда, где тебя не ждут, — ответила она, ее голос был холоден, но пропитан насмешкой, острой, как лезвие. — Принес еду или просто пришел поглазеть на тех, кто еще шевелится? Небось, Браг до сих пор хромает после арены, вот ты и вымещаешь злость на нас, да?

Имя Брага — того громилы, которого Кайрен ранил на арене, — заставило Кроуга нахмуриться, его толстые губы сжались в тонкую линию, а глаза сузились до щелок. Он шагнул вперед, топор в его руках дрогнул, словно он хотел ударить, пар вырвался из трубок на плечах с громким шипением, и воздух стал еще гуще от запаха масла и пота. Кайрен напрягся, отступив на полшага, его копье поднялось чуть выше, готовое к бою, хотя он знал, что против этого монстра его жалкое оружие было как тростинка против урагана. Но Кроуг остановился, сплюнув на пол густую желтую слюну, что шлепнулась рядом с ногой Тареки, оставив мокрое пятно на камне.

— Следи за языком, шавка, — прорычал он, его голос стал ниже, угрожающе вибрируя в воздухе. — Браг выжил, а этот твой новый дружок скоро сгниет в яме. Кто он вообще такой? Еще один беглец из-за гор, или ты подобрала его из мусора?

Он перевел взгляд на Кайрена, и тот почувствовал, как холод пробежал по спине, острый и липкий, как пот, стекающий по шее под лохмотьями мантии. Глаза Кроуга были пустыми, лишенными жалости или интереса, как у зверя, что видит только добычу, не задумываясь о ее прошлом или будущем. Кайрен выпрямился, сжимая копье обеими руками, и встретил его взгляд, хоть это и стоило ему усилий. Нога болела, плечо ныло от падения, а ребра саднили, словно кто-то вбил в них гвозди, но он не собирался кланяться этим варварам, даже если его магия молчала, а тело кричало от усталости.

— Я Кайрен Веларис, — сказал он, голос был хриплым от сухости в горле, но твердым, как эфирная сталь, которой он владел в Эфирионе. — И я не беглец. Я попал сюда... случайно. Из другого мира.

Кроуг моргнул, его толстые брови поднялись, а затем он захохотал, его смех эхом отразился от стен, заглушая шорох крыс, что копошились в углах коридора. Он хлопнул себя по бедру, отчего доспехи загудели, как пустой котел, и пар вырвался из трубок с новым шипением.

— Случайно, говоришь? — прогремел он, вытирая слезу с уголка глаза кривым пальцем, покрытым мозолями. — Слышали, парни? Этот тощий чужак “случайно” свалился в Конклав! Может, он с луны упал, а? Или из какой-то сказки для детей?

Двое других стражников присоединились к смеху, их оружие звякнуло, когда они хлопали друг друга по плечам, цепь одного из них качнулась, чуть не задев стену. Их хохот был громким, грубым, пропитанным презрением, и Кайрен почувствовал, как гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, которую он больше не мог призвать. Его пальцы сжались на копье так сильно, что дерево затрещало, а кровь из царапин на ладонях потекла по древку, оставляя темные пятна. Он не привык терпеть насмешки — в Эфирионе никто не осмеливался смеяться над ним, даже в тени, где враги шептались о его силе. Его гнев был как буря, что рвалась наружу, но он сдержал ее, стиснув зубы до боли в челюсти. Эти варвары не стоили его слов, но их презрение резало глубже, чем он хотел признать.

Тарека бросила на него быстрый взгляд — смесь раздражения и предупреждения, ее темные глаза сверкнули в свете факелов. Она явно хотела, чтобы он молчал, чтобы не лез вперед, но Кайрен не мог остановиться. Его гордость, его идентичность, все, что делало его Сплетающим Грозы, было под ударом, и он не собирался прятаться за ее спиной, как трус.

— Смейтесь сколько угодно, — сказал он, шагнув вперед, несмотря на боль в ноге, что пронзала его, как раскаленная игла. Его голос стал громче, холоднее, пропитанным той же силой, что он вкладывал в заклинания, даже если магия молчала. — Но я не останусь здесь. Я найду путь обратно в свой мир, и тогда вы пожалеете, что посмели бросить меня в эту дыру. Ваши топоры и цепи — ничто против того, что я могу призвать.

Смех стих, сменившись тяжелой тишиной, что повисла в воздухе, как дым перед грозой. Кроуг наклонил голову, его глаза сузились до тонких щелок, а рука сжала топор сильнее, пар вырвался из трубок с шипением, громким и резким. Двое других стражников переглянулись, их ухмылки исчезли, сменившись настороженностью, как у собак, почуявших угрозу. Кайрен стоял неподвижно, его серебристые волосы, спутанные и грязные, упали на лицо, но он не убрал их, позволяя им скрывать дрожь в уголках глаз — не от страха, а от гнева, что кипел внутри.

— Смелый, — прорычал Кроуг, его голос стал ниже, угрожающе вибрируя в воздухе, как гул далекого механизма. — Люблю смелых. Они дольше визжат, когда их режут на куски. Может, стоит проверить, сколько в тебе духу, чужак?

Он сделал шаг вперед, топор поднялся, лезвие блеснуло в свете факелов, отражая огонь, как кривое зеркало. Кайрен напрягся, готовый к бою, хотя знал, что его копье против этого громилы было смехотворно слабым. Но Тарека быстро встала между ними, подняв руки, ее поза была уверенной, но не вызывающей.

— Хватит, Кроуг, — сказала она, голос стал резче, как удар кнута. — Он новичок, не знает ваших правил. Дай ему шанс доказать себя, как Браг. Или ты боишься, что он и тебя завалит, как того хромого дурака на арене?

Кроуг замер, его ноздри раздулись, пар вырвался из трубок с громким шипением, и коридор наполнился запахом горячего масла и металла. Кайрен видел, как его пальцы дрогнули на рукояти топора, как мышцы под доспехами напряглись, готовые к удару. Но затем громила отступил, сплюнув еще раз, его слюна оставила мокрое пятно на камне, рядом с тем, что он оставил раньше.

— Ладно, — буркнул он, его голос был полон неохотной злобы. — Пусть живет. Пока. Но еды вам придется добыть самим. Мы не няньки, чтобы таскать вам жратву, как собакам.

Он кивнул второму стражнику, тому, что с цепью, чьи руки были покрыты шрамами и татуировками в виде черепов, вырезанных грубо, словно ножом по живой плоти. Тот шагнул к стене, где висел ржавый крюк, вбитый в камень, и бросил на пол мешок — грубый, из мешковины, пропитанный пятнами жира, крови и чего-то темного, что пахло гнилью. Мешок шлепнулся с влажным звуком, и из него выкатились куски чего-то серого и жесткого — хлеба, зачерствевшего до каменной твердости, или мяса, высохшего и покрытого плесенью? Кайрен не мог сказать точно, но запах ударил в нос — прогорклый, кислый, с ноткой гниения, что заставил его желудок сжаться, несмотря на голод, что уже грыз его изнутри.

— Делите, как хотите, — сказал Кроуг, ухмыляясь так широко, что щель между зубами стала еще заметнее. — Но если начнете драку, я вернусь и закончу ее сам. Мне плевать, кто из вас сдохнет первым.

Стражники развернулись и ушли, их шаги гремели по коридору, как удары молота, пока не стихли в глубине, оставив за собой только шипение пара и слабый лязг цепей. Кайрен смотрел им вслед, гнев кипел в груди, горячий и тяжелый, но он сдержался, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони глубже, оставляя новые следы. Тарека подошла к мешку, наклонилась и подняла один из кусков, поднеся его к лицу. Она понюхала, сморщилась, ее шрам на щеке дрогнул, но она не отбросила еду, а откусила, зубы скрипнули о твердую корку.

— Это все, что у нас есть, — сказала она, проглотив кусок и бросив другой Кайрену. — Ешь или голодай. Выбор твой, чужак.

Кайрен поймал еду одной рукой, едва не выронив копье, что все еще держал в другой. Кусок был твердым, как камень, и липким от чего-то, что он не хотел идентифицировать — пота, крови, грязи? Он поднес его к лицу, вдохнул, и запах ударил в ноздри, резкий и отвратительный, как дыхание крыс, которых он убил в яме. В Эфирионе он бы сжег такую гадость одним взглядом, превратив ее в пепел, что ветер унес бы прочь. Его пища там была искусством — фрукты, что светились эфиром, хлеб, сплетенный из злаков, напитанных магией, вино, настоянное на лепестках цветов, что росли только в парящих садах. Здесь же это было оскорблением, плевком в лицо всему, что он знал. Но голод грыз его изнутри, острый и настойчивый, и он заставил себя откусить. Зубы скрипнули о жесткую корку, вкус — соленый, горький, с привкусом плесени и гнили — заставил его желудок сжаться, рвотный рефлекс подступил к горлу. Он проглотил, подавляя тошноту, чувствуя, как кусок царапает пищевод, как камень, падающий в пустоту. Это была не еда — это было выживание, и он ненавидел себя за то, что принял его.

Тарека наблюдала за ним, жуя свой кусок с равнодушием человека, привыкшего к худшему. Она проглотила, вытерла рот рукавом куртки, оставив на коже темное пятно, и кивнула на коридор, что уходил дальше в темноту.

— Идем, — сказала она, голос был сухим, но в нем мелькнула нотка усталости. — Надо найти место, где можно передохнуть. Стражники ушли, но скоро явятся другие. Или что-то похуже.

— Хуже? — переспросил Кайрен, хмурясь, его голос был хриплым от еды и гнева. Он все еще сжимал копье, готовый к новому бою, хотя тело кричало от усталости.

— Здесь полно всякого, — буркнула она, шагнув вперед. — Крысы, другие узники, твари, что ползают в тенях. Конклав не чистит ямы, только бросает сюда мусор — людей, кости, отбросы — и смотрит, кто выживет. Это их развлечение.

Кайрен кивнул, хотя мысль о том, что “хуже” могло быть реальностью, заставила его кожу покрыться мурашками, холодными и липкими. Они двинулись дальше по коридору, стены которого становились все уже, а воздух — гуще от дыма и вони, что пропитывала все вокруг. Факелы горели реже, их свет был тусклым, дрожащим, и тени сгущались вокруг, как живые существа, наблюдающие за ними из углов. Кайрен шагал за Тарекой, стараясь не хромать, хотя рана на ноге ныла с каждым движением, а кровь, смешанная с грязью, засохла коркой под лохмотьями мантии. Он чувствовал себя потерянным, его мир — Эфирион — казался сном, что ускользал с каждым шагом по этому подземелью. Но гнев и решимость держали его на плаву, как якорь в бурю. Он не останется здесь. Он найдет путь обратно, вернет свою магию и заставит этот Конклав заплатить за каждую секунду унижения.

Коридор повернул, стены расширились, открывая вид на большую камеру — круглую, с низким потолком, усеянным ржавыми цепями, свисающими, как лианы в мертвом лесу. Цепи были покрыты пятнами крови и грязи, некоторые заканчивались крюками, на которых висели обрывки ткани или высохшие куски плоти — Кайрен не хотел думать, что это было. В центре камеры стоял грубый стол из металла, покрытый пятнами крови, вмятинами и царапинами, словно по нему били молотом или когтями. Вокруг стола сидели фигуры — пятеро, все в лохмотьях, что едва прикрывали их тощие, покрытые шрамами тела. Их лица были грязными, волосы спутаны, глаза — голодные, злые, блестящие в слабом свете факелов, что горели по углам камеры. Они ели, выхватывая куски из кучи еды, похожей на ту, что бросили Кайрену и Тареке — серые, жесткие куски, покрытые пятнами плесени и жира. Их пальцы, покрытые коркой грязи, цеплялись за еду, ногти ломались о твердую корку, а зубы скрипели, перемалывая то, что едва можно было назвать пищей.

Когда Кайрен и Тарека вошли, глаза узников повернулись к ним, как у стаи волков, почуявших добычу. Один из них — худой, с татуировкой в виде черепа на левой щеке, вырезанной грубо, словно раскаленным ножом, — встал, сжимая в руке обломок кости, заточенный до остроты кинжала. Его волосы, короткие и черные, слиплись от пота и грязи, а глаза, желтые от недоедания или болезни, блестели злобой и голодом.

— Новое мясо, — прохрипел он, обнажив гнилые зубы, торчащие из десен, как сломанные колья. — Сюда идут только те, кто хочет драться. Или умирать. Выбирайте быстро.

Его голос был низким, хриплым, пропитанным угрозой, и остальные узники зашевелились, откладывая еду и поднимаясь со своих мест. Их движения были медленными, но целенаправленными, как у зверей, что окружали раненую добычу. Тарека остановилась, ее рука легла на амулет на шее, пальцы сжали кость так, словно она могла защитить ее или дать силу. Она бросила взгляд на Кайрена — короткий, но тяжелый, полный молчаливого вопроса.

— Готов? — спросила она тихо, ее голос был почти шепотом, но в нем звучала сталь. — Здесь не прощают слабости, чужак.

Кайрен кивнул, сжимая копье обеими руками. Он не был готов — его тело кричало от усталости, каждая мышца ныла, рана на ноге пульсировала, а ребра саднили от ударов в яме. Его магия молчала, оставив его голым перед этим миром, где сила измерялась не эфиром, а кровью и железом. Его разум все еще цеплялся за Эфирион — за золотые потоки, что текли сквозь облака, за храмы, где его голос звучал, как гром, за сады, где цветы пели под его прикосновением. Но здесь не было Эфириона. Здесь была только яма, и он должен был драться, чтобы выжить. Он шагнул вперед, встречая взгляд татуированного, и его голос был холоден, как ветер с Ледяных Шпилей, что прорезали небо его мира.

— Я не мясо, — сказал он, каждый слог был острым, как клинок. — Я Кайрен Веларис. И я не умру здесь.

Татуированный усмехнулся, его нож из кости дрогнул в руке, пальцы сжались сильнее, ногти впились в кожу.

— Посмотрим, — прохрипел он и бросился вперед, как зверь, сорвавшийся с цепи.

Бой начался быстро, как вспышка молнии, которой Кайрен больше не владел. Татуированный метнулся к нему, кость в его руке просвистела мимо лица Кайрена, задев щеку тонкой царапиной, что тут же начала кровоточить, горячая струйка потекла по коже. Кайрен уклонился, инстинкты, отточенные годами тренировок в Эфирионе, взяли верх, хотя тело было медленнее, чем он привык. Он ударил копьем, целясь в грудь, но татуированный был шустрым, несмотря на худобу, отскочил в сторону, и острие лишь чиркнуло по его плечу, оставив кровавую полосу на грязной коже. Он взвыл, но не от боли, а от ярости, его желтые глаза сверкнули, и он бросился снова, кость в руке метила в горло.

Остальные узники вскочили, окружая их, их крики смешались с лязгом цепей, что качались над столом, и топотом босых ног по камню. Тарека вступила в схватку, схватив второго — низкого, лысого, с шрамом, пересекающим левый глаз, отчего тот казался белесым и мертвым. Она впечатала его лицом в стол, металл загудел, кровь брызнула из разбитого носа, оставив красное пятно на ржавой поверхности. Но он вырвался, замахнувшись кулаком, покрытым коркой грязи и засохшей крови, и Тарека увернулась, ее движения были быстрыми, отточенными, как у бойца, привыкшего к таким схваткам.

Кайрен отбивался от татуированного, его копье мелькало в воздухе, но без магии он был медленнее, слабее, чем в Эфирионе, где его удары сопровождались раскатами грома. Он заметил, как противник хромает на правую ногу — старая рана или слабость? — и метнулся влево, заставляя татуированного повернуться. Удар копьем пришелся в бедро, глубоко, до кости, ржавый металл вонзился в плоть с влажным звуком, и татуированный взвыл, рухнув на колени, кровь хлынула на камень, смешиваясь с грязью. Кайрен не добил — он не был убийцей, не здесь, не так, — но отступил, держа копье наготове, его грудь тяжело вздымалась, пот заливал глаза.

Тарека справилась со своим, сломав лысому нос вторым ударом локтя, хруст кости эхом отразился от стен. Он рухнул, скуля, кровь текла из лица, заливая рот и подбородок. Но тут на нее набросилась третья — женщина с длинными когтями вместо ногтей, вырезанными из металла или кости, ее волосы были спутаны и черны от грязи, как смола. Когти рвали воздух, оставляя тонкие царапины на куртке Тареки, но она была быстрее, увернулась и ткнула женщину в живот кулаком, заставив согнуться пополам с хриплым стоном. Женщина упала, ее когти царапнули камень, оставив искры.

Остальные двое узников — близнецы, одинаково тощие, с одинаковыми шрамами на руках, вырезанными в виде спиралей, — бросились на Кайрена, их кулаки были обмотаны ржавой проволокой, что блестела в свете факелов. Он отбился, но не без потерь. Первый удар попал в плечо, проволока порвала кожу, кровь брызнула, горячая и липкая, стекая по руке. Второй удар пришелся в ребра, вышибив воздух из легких, и Кайрен зарычал, боль пронзила тело, как раскаленный шип. Он махнул копьем, попав одному в скулу, сломав кость с глухим хрустом, кровь и зубы разлетелись по полу. Второй близнец отступил, но не сдался, схватив обломок цепи с пола и бросив его в Кайрена. Металл ударил в грудь, тяжелый и холодный, и Кайрен пошатнулся, чувствуя, как боль разливается по телу, как синяк расползается под кожей.

— Хватит! — рявкнул голос, громкий и резкий, как удар молота о сталь, перекрывая крики и лязг.

Все замерли, даже татуированный, что все еще держался за бедро, замолчал, его стоны стихли. Из тени в дальнем конце камеры выступил мужчина — невысокий, но широкий, как бочка, в доспехах, покрытых шипами, что торчали из плеч и груди, как иглы дикобраза. Его лицо было скрыто под маской из полированной стали, гладкой и блестящей, отражавшей свет факелов, с узкими прорезями для глаз и рта. В руках он держал молот, массивный, с головкой, усеянной зубцами, из которой торчала трубка, шипящая паром, что поднимался вверх, как дыхание зверя. Его шаги гудели по камню, доспехи скрипели, а цепи над головой качнулись, словно от ветра, которого здесь не было.

— Вы, крысы, опять деретесь за жратву, — сказал он, голос был низким, с хрипом, пропитанным усталостью и презрением. — Конклав хочет зрелищ на арене, а не мусор в ямах. Этот чужак, — он кивнул на Кайрена, его маска блеснула, отражая кровь на полу, — идет на арену завтра. Остальные — в клетки. Шевелитесь, или я сам вас прикончу, и пусть собаки жрут ваши кости.

Татуированный, все еще держась за бедро, зашипел, как раненый зверь, но подчинился, хромая прочь, кровь тянулась за ним тонкой струйкой. Близнецы и женщина последовали за ним, бросая на Кайрена злобные взгляды, их шаги были неровными, полными боли и унижения. Лысый остался лежать у стола, его лицо было залито кровью, дыхание — хриплым и слабым. Тарека выпрямилась, вытирая кровь с рук о куртку, ее шрам на щеке блестел от пота.

— Завтра? — переспросила она, глядя на мужчину в маске, ее голос был ровным, но в нем мелькнула тревога. — Он едва стоит, Драккар. Дай ему день, или он сдохнет в первом же бою.

— Не мне решать, — буркнул тот, Драккар, его голос был тяжелым, как молот в его руках. Он повернулся к Кайрену, маска скрывала его выражение, но глаза, видимые через прорези, были холодными, как сталь. — Ты выжил сегодня, чужак. Завтра докажешь, чего стоишь. Или сдохнешь. Мне плевать, что выберешь.

Он развернулся и ушел, его шаги стихли в коридоре, оставив за собой только шипение пара и слабый лязг цепей, что качались над головой. Кайрен тяжело дышал, опираясь на копье, его грудь вздымалась, кровь текла из царапин на плече и щеке, смешиваясь с потом. Боль пульсировала в теле, каждый вдох был как нож, вонзающийся в ребра, но он был жив. Тарека подошла, глядя на него с чем-то, похожим на уважение, смешанное с усталостью.

— Неплохо, — сказала она, ее голос был тихим, но твердым. — Для тощего мага, который свалился с неба. Но завтра будет хуже. Готовься, чужак.

Кайрен кивнул, хотя не был уверен, готов ли он. Его тело было изранено, магия молчала, а разум кричал от тоски по Эфириону — по золотым потокам, что текли сквозь облака, по храмам, где его сила была законом, по миру, где он был кем-то. Здесь он был никем, но он не умрет здесь — не завтра, не никогда. Он найдет путь обратно, вернет свою магию и заставит этот Конклав заплатить за каждую каплю крови, что он пролил. Он был Кайреном Веларисом, Сплетающим Грозы, и он не сломается.

Камера опустела, узники ушли, оставив за собой только кровь, кости и тишину, что звенела в ушах. Кайрен опустился на колено, опираясь на копье, его дыхание было неровным, но глаза горели решимостью. Завтра он выйдет на арену, и он выживет.

Лайк и подписка ускоряют выход новых глав)

Глава 4 Песок и Железо

Камера затихла, оставив за собой только эхо ушедших шагов и слабый звон цепей, что покачивались под потолком, как призраки давно забытых узников. Кайрен Веларис стоял на коленях, опираясь на самодельное копье, чье древко было скользким от его собственной крови и пота. Его дыхание было неровным, каждый вдох резал грудь, как нож, вонзающийся в ребра, но он заставил себя подняться, сжимая зубы так сильно, что челюсть заныла. Кровь стекала по щеке из царапины, оставленной костью татуированного, смешиваясь с грязью и потом, что заливал глаза. Рана на ноге пульсировала, каждый шаг отдавался болью, но он не позволял себе хромать — не перед Тарекой, что стояла рядом, вытирая кровь с рук о потрепанную кожаную куртку, и не перед этим миром, что пытался сломать его с каждой минутой.

Воздух в камере был густым, пропитанным запахом крови, ржавчины и гниющих остатков еды, что валялись вокруг стола — серые куски, покрытые плесенью, брошенные узниками в спешке. Факелы на стенах чадили, их черный дым поднимался к потолку, оседая на цепях сажей, что сыпалась вниз мелкими хлопьями, как пепел сгоревшего мира. Кайрен выпрямился, его серебристые волосы, спутанные и грязные, упали на лицо, но он не убрал их, позволяя им скрывать дрожь в уголках глаз — не от страха, а от гнева и усталости, что сжигали его изнутри. Он был Сплетающим Грозы, верховным магом Эфириона, человеком, чья сила могла расколоть небо и исцелить время, но здесь, в этом подземелье Конклава Силы, он был никем — чужаком, чья магия молчала, а тело истекало кровью. Его мантия, некогда белая, с вышивкой молний, теперь висела лохмотьями, пропитанная песком, грязью и кровью — его собственной и тех, кого он ранил, чтобы выжить.

Тарека посмотрела на него, ее темные глаза сузились, оценивая его состояние. Шрам на ее щеке блестел от пота, а амулет из кости на шее покачивался, когда она шагнула ближе. Ее лицо было жестким, вырезанным из того же камня, что окружал их, но в ее взгляде мелькнуло что-то новое — не жалость, но нечто близкое к уважению, смешанное с усталостью, что она носила, как вторую кожу.

— Ты стоишь, — сказала она, голос был хриплым, но ровным, пропитанным сухой насмешкой. — Это уже больше, чем я ждала. Но завтра тебе понадобится больше, чем упрямство, чужак. Арена — не яма. Там не просто выживают. Там побеждают или умирают.

Кайрен кивнул, хотя слова Драккара — невысокого мужчины в маске, чей молот шипел паром, — все еще звенели в его ушах: *“Завтра докажешь, чего стоишь. Или сдохнешь”*. Он не был уверен, готов ли он к этому. Его тело кричало от боли, каждый мускул ныли, как натянутые струны, готовые лопнуть, а разум цеплялся за обрывки Эфириона — за золотые потоки, что текли сквозь облака, за храмы из света, где его голос звучал, как гром, за сады, где цветы пели под его прикосновением. Но здесь не было Эфириона. Здесь был только песок, железо и кровь, и он должен был найти в себе силы, чтобы выстоять.

— Что такое арена? — спросил он, голос был слабым, но твердым, как клинок, выкованный в эфирном пламени. Он хотел знать, с чем столкнется, хотел понять этот мир, что пытался раздавить его.

Тарека фыркнула, скрестив руки на груди, заклепки на ее куртке тускло блеснули в свете факелов.

— Арена — это сердце Конклава, — сказала она, ее слова были медленными, словно она взвешивала каждое. — Огромная яма под открытым небом, окруженная трибунами, где собираются толпы — тысячи голов, жаждущих крови. Там дерутся гладиаторы: чужаки вроде тебя, преступники, предатели, иногда даже свои, если они достаточно глупы, чтобы бросить вызов. Победителей чествуют, дают еду, оружие, иногда свободу. Проигравших... — она замолчала, кивнув на цепи над головой, где висел обрывок ткани, пропитанный засохшей кровью. — Их тела скармливают собакам или оставляют гнить на песке, пока толпа ревет.

Кайрен почувствовал, как холод пробежал по спине, острый и липкий, как пот, что стекал по шее под лохмотьями мантии. Это был не просто бой — это был спектакль, где жизнь была монетой, а смерть — платой за проигрыш. В Эфирионе битвы были редкостью, войны с теневыми тварями из Разлома велись ради защиты мира, а не ради развлечения. Маги сражались с честью, их сила была искусством, а не грубой резней. Здесь же все было наоборот — грязь, жестокость и хаос, где сила измерялась не умом, а кровью, пролитой на песок.

— И ты дралась там? — спросил он, глядя на нее внимательнее. Ее шрамы, ее уверенность, ее холодный взгляд — все говорило о том, что она не новичок в этом аду.

Тарека усмехнулась, уголок ее рта дернулся, обнажив щербатый зуб, сломанный у корня.

— Дралась, — сказала она, ее голос стал тише, но в нем мелькнула горечь. — И выжила. Не всегда побеждала, но выжила. Здесь это главное — не умереть. Победа — это бонус, а не правило.

Она замолчала, глядя на стол, где валялись остатки еды, ее пальцы сжали амулет, словно он был якорем, удерживающим ее в этом мире. Кайрен хотел спросить больше — кто она такая, почему она здесь, что значат ее шрамы, — но не успел. Топот шагов, быстрый и неровный, донесся из коридора, и Тарека напряглась, ее рука легла на нож, что висел на поясе — короткий, с зазубренным лезвием, выкованным из обломка металла.

— Сюда идут, — прошептала она, кивнув в сторону коридора. — Не стражники. Кто-то другой.

Кайрен повернулся, сжимая копье, его тело протестовало, но он заставил себя встать в боевую стойку, как учил его наставник в Эфирионе — ноги слегка согнуты, вес на пятках, оружие наготове. Из темноты выступила фигура — невысокая, худая, в лохмотьях, что едва прикрывали ее тело. Это была девушка, лет шестнадцати, с короткими черными волосами, слипшимися от грязи, и лицом, покрытым сажей и синяками. Ее глаза, большие и серые, блестели в свете факелов, полные страха, но и решимости. В руках она держала палку, обмотанную ржавой проволокой, ее пальцы дрожали, но хватка была крепкой.

— Тарека? — голос девушки был слабым, дрожащим, но в нем звучала надежда. — Ты здесь?

Тарека расслабилась, опустив руку с ножа, но не убрала ее далеко.

— Лина, — сказала она, голос смягчился, но остался настороженным. — Что ты тут делаешь? Тебя же в клетки увели после последнего боя.

Девушка, Лина, шагнула ближе, ее босые ноги оставляли мокрые следы на камне — кровь? Вода? Кайрен не мог сказать. Она была худой, почти костлявой, ребра проступали под кожей, но в ее движениях была странная грация, как у кошки, привыкшей выживать в тенях.

— Я сбежала, — прошептала она, ее голос дрожал, но глаза горели. — Стражники пьяны, празднуют победу какого-то громилы на арене. Я выскользнула из клетки, пока они не смотрели. Мне нужно... мне нужно уйти, Тарека. Я не выдержу еще одного боя.

Тарека нахмурилась, ее шрам дрогнул, когда она сжала губы.

— Уйти? — переспросила она, голос стал резче. — Куда, Лина? Здесь нет “уйди”. Только ямы, арена и смерть. Ты это знаешь.

Лина покачала головой, ее волосы качнулись, оставляя грязные полосы на щеках.

— Есть слухи, — сказала она, понизив голос до шепота. — В подземельях, за старыми туннелями, есть выход. Говорят, там можно выбраться из Конклава, в пустоши. Я слышала, как стражники болтали. Они думают, никто не дойдет, но я... я попробую.

Кайрен почувствовал, как сердце забилось быстрее. Выход? Это было первое, что дало ему надежду с тех пор, как он упал через Разлом. Он шагнул вперед, забыв о боли, его голос был хриплым, но полным силы.

— Где эти туннели? — спросил он, его глаза встретились с серыми глазами Лины. — Если есть путь наружу, я должен знать.

Лина вздрогнула, заметив его только сейчас, ее палка поднялась, как щит, но Тарека положила руку ей на плечо, успокаивая.

— Это Кайрен, — сказала она. — Чужак. Не трогай его, он со мной. И он, похоже, так же хочет выбраться, как и ты.

Лина опустила палку, но не расслабилась, ее взгляд метался между Кайреном и Тарекой.

— Туннели внизу, — сказала она наконец, ее голос был тихим, но твердым. — За клетками, где держат зверей для арены. Там старые проходы, заброшенные еще до того, как Конклав стал таким... таким, как сейчас. Но они опасны. Говорят, там твари — не крысы, а что-то большее. И стражники, если поймают, не просто убьют. Они сделают хуже.

Кайрен кивнул, его разум лихорадочно работал. Опасность его не пугала — он сражался с теневыми тварями в Эфирионе, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю. Если был шанс выбраться, он его использует. Но он посмотрел на Тареку, ожидая ее реакции. Она знала этот мир лучше, чем он, и ее слово могло стать решающим.

Тарека молчала, ее пальцы сжали амулет сильнее, кость побелела под ее хваткой. Затем она вздохнула, ее плечи опустились, словно груз этого места стал тяжелее.

— Это самоубийство, — сказала она, глядя на Лину. — Ты знаешь, что туннели — это ловушка. Даже если там есть выход, никто не возвращался, чтобы рассказать. Но... — она замолчала, бросив взгляд на Кайрена. — Если ты пойдешь, чужак, я не остановлю тебя. Может, твое упрямство и вытащит тебя отсюда. Или убьет быстрее.

Кайрен кивнул, его решимость окрепла, как сталь, выкованная в эфирном пламени.

— Я пойду, — сказал он, голос был твердым, несмотря на боль. — Если есть шанс вернуться в Эфирион, я его найду.

Лина посмотрела на него, ее серые глаза расширились, но она кивнула.

— Тогда я с тобой, — сказала она. — Одна я не дойду.

Тарека фыркнула, но не возразила, ее рука легла на нож, висящий на поясе.

— Ладно, — буркнула она. — Но сначала надо дожить до утра. Драккар сказал, что ты, чужак, идешь на арену. Если хочешь сбежать, придется пережить бой. Или умереть там.

Кайрен стиснул зубы, кивнув. Арена. Это был его первый шаг — выжить завтра, чтобы найти туннели. Он не знал, что его ждет, но он не сдастся. Он был Кайреном Веларисом, и он не сломается.

---

Ночь прошла в камере, холодной и беспокойной. Кайрен сидел у стены, прислонившись спиной к камню, что был скользким от влаги и мха. Его копье лежало рядом, его пальцы гладили древко, словно оно могло вернуть ему магию, что молчала в его душе. Тарека и Лина устроились напротив, их дыхание было тихим, но неровным — они не спали, лишь ждали, как звери перед охотой. Свет факелов угасал, оставляя камеру в полумраке, где тени цепей казались живыми, шевелящимися в углах.

На рассвете — если это можно было назвать рассветом в подземелье, где время измерялось только шагами стражников — их разбудил лязг металла. Дверь в коридор распахнулась, и в камеру вошли двое стражников, их доспехи шипели паром, а лица были скрыты под ржавыми шлемами. Один из них, с цепью, обмотанной вокруг руки, ткнул Кайрена в плечо острием копья, оставив тонкую царапину.

— Вставай, чужак, — прорычал он. — Время арены. Драккар хочет, чтобы ты показал, чего стоишь.

Кайрен поднялся, его тело протестовало, но он не показал слабости. Тарека и Лина встали следом, их взгляды были тяжелыми, но молчаливыми. Стражники вывели их из камеры, через коридор, что вел вверх, к свету — тусклому, серому, но ярче, чем факелы. Лестница, вырезанная в камне, была скользкой от воды и крови, ее ступени стерлись от тысяч ног, что поднимались по ней к судьбе — или к смерти.

Когда они вышли наружу, Кайрен зажмурился, свет резал глаза, привыкшие к мраку. Арена открылась перед ним — огромная яма, вырытая в земле, окруженная трибунами из камня и металла, что поднимались вверх, как стены крепости. Трибуны были заполнены — тысячи людей, их лица покрыты сажей, глаза блестели жаждой крови, рты кричали, требуя зрелищ. Над ареной висело серое небо, затянутое дымом от механизмов, что гудели вдоль стен, выпуская пар и черный дым в воздух. Песок под ногами был серым, пропитанным кровью и маслом, усеянным обломками костей и металла — остатками тех, кто проиграл.

Стражники толкнули Кайрена вперед, его копье отобрали, заменив ржавым мечом — коротким, с зазубренным лезвием, что едва держалось в рукояти. Тарека и Лина остались у края, их увели к клеткам вдоль стены, где сидели другие узники, глядя на арену с смесью страха и надежды. Кайрен шагнул на песок, его босые ноги ощутили холод и липкость, что пропитывала землю. Толпа взревела, их крики были как буря, что он больше не мог призвать, и он почувствовал, как гнев и страх смешались в груди, горячие и острые.

Из ворот напротив вышел противник — громила, выше Кайрена на голову, закованный в доспехи из ржавых пластин, с топором, чье лезвие было покрыто зазубринами и пятнами крови. Его лицо было скрыто под шлемом с шипами, но глаза, видимые через прорези, горели злобой и уверенностью. Из трубок на его спине вырывался пар, шипящий и горячий, а шаги гудели по песку, оставляя глубокие следы.

— Чужак! — прокричал голос сверху, усиленный каким-то механизмом, что гудел над трибунами. Это был Драккар, стоящий на возвышении, его маска блестела в свете факелов. — Докажи свою силу, или песок выпьет твою кровь!

Толпа взорвалась криками, их голоса слились в ревущий хаос, что оглушал и давил. Кайрен сжал меч, его пальцы дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Он не был готов — его тело было слабым, магия молчала, а противник выглядел как гора, что могла раздавить его одним ударом. Но он не сдастся. Он вспомнил Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь его руки, молнии, что рвали небо, силу, что делала его непобедимым. Здесь этой силы не было, но он найдет другую. Он должен.

Громила бросился вперед, топор взлетел, свистя в воздухе, и Кайрен уклонился, песок хрустнул под ногами. Удар пришелся в землю, выбив облако пыли и осколков, что задели его кожу. Он метнулся в сторону, меч в его руках был тяжелым, неуклюжим, но он нанес удар, целясь в щель между пластинами доспехов. Лезвие чиркнуло по металлу, высекая искры, но не пробило, и громила взревел, его топор снова пошел в атаку.

Бой был быстрым и жестоким. Кайрен двигался, как мог, уклоняясь и нанося удары, но его противник был быстрее, чем выглядел, и сильнее, чем он ожидал. Один удар топора задел его плечо, ржавое лезвие рассекло кожу, кровь брызнула на песок, и толпа взревела громче, их крики были как ветер, что подстегивал бурю. Кайрен стиснул зубы, боль пронзила тело, но он не остановился. Он заметил, как громила чуть замедлился, его левая нога дрогнула — слабость? Он метнулся влево, заставляя противника повернуться, и ударил мечом в колено, туда, где доспехи были тоньше. Лезвие вонзилось, кровь хлынула, и громила взвыл, рухнув на одно колено.

Кайрен отступил, тяжело дышал, его грудь вздымалась, пот заливал глаза. Он не добил — не хотел, не мог, — но толпа взревела, требуя крови. Драккар поднял руку, его маска блеснула, и голос прогремел:

— Доказано! Чужак живет!

Стражники вышли на арену, схватив Кайрена за руки, их хватка была как железо. Громилу уволокли, его кровь осталась на песке, темное пятно в серой пыли. Кайрен тяжело дышал, его тело кричало от боли, но он был жив. Он победил. Первый шаг был сделан.

Его увели обратно в клетку, где ждали Тарека и Лина. Их взгляды были тяжелыми, но в глазах Лины мелькнула надежда.

— Ты сделал это, — сказала она тихо. — Теперь туннели. Мы найдем их.

Тарека кивнула, ее шрам дрогнул, когда она сжала губы.

— Может, ты и правда не просто чужак, — буркнула она. — Но не расслабляйся. Это только начало.

Кайрен кивнул, опираясь на стену клетки. Он выжил сегодня, но завтра будет новый бой — за свободу, за Эфирион, за себя. Он был Кайреном Веларисом, и он не сломается.

Глава 5 Тени Подземелья

Клетка, куда стражники бросили Кайрена после боя на арене, была тесной, сырой и пропитанной запахом ржавчины и страха. Стены из грубого железа, покрытые пятнами крови и масла, поднимались вокруг него, как зубы огромного зверя, готового сомкнуть челюсти. Пол под ногами был холодным, усеянным соломой, что гнила в лужах воды, стекающей с потолка — каменного свода, где трещины пропускали тонкие струйки, падающие с глухим плеском. Свет проникал сюда через узкие щели в решетке, тусклый и серый, отбрасывая длинные тени, что плясали по стенам, как призраки тех, кто умер в этих стенах. Кайрен сидел у стены, его спина упиралась в холодный металл, а ржавый меч, что ему оставили после арены, лежал рядом, его зазубренное лезвие блестело в слабом свете, отражая кровь громилы, которого он победил. Его тело ныло — плечо, рассеченное топором, горело, рана на ноге пульсировала, а ребра саднили от ударов, полученных в яме и на песке. Но он был жив, и это было первое, что давало ему крупицу надежды в этом аду.

Тарека и Лина сидели напротив, их фигуры едва различимы в полумраке. Тарека прислонилась к решетке, скрестив руки на груди, ее потрепанная кожаная куртка скрипела при каждом движении, а амулет из кости на шее покачивался, как талисман, что держал ее здесь, в этом мире. Ее темные глаза были полузакрыты, но Кайрен знал, что она не спит — ее дыхание было ровным, но напряженным, как у зверя, что ждет засады. Лина, худая и маленькая, свернулась в углу, обхватив колени руками, ее короткие черные волосы падали на лицо, скрывая синяки и страх в серых глазах. Она дрожала, но не от холода — ее палка, обмотанная ржавой проволокой, лежала рядом, и пальцы то и дело тянулись к ней, словно она могла защитить ее от теней, что сгущались вокруг.

Кайрен сжал кулаки, его ногти впились в ладони, оставляя новые следы на уже израненной коже. Он выжил на арене, доказал свою силу, но это не приблизило его к Эфириону — к золотым потокам эфира, что текли сквозь облака, к парящим городам, где его магия была законом, к миру, где он был Сплетающим Грозы, а не чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке. Его магия молчала, резонанс, что связывал его с эфиром, был пуст, как мертвый колокол, и это молчание резало глубже, чем любой топор. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать хоть искру — шепча слова заклинаний, что знал с детства: *“Игнис воко”* — огонь, я зову, *“Люмен воко”* — свет, я зову. Ничего. Только пустота, холодная и бездонная, что пожирала его изнутри. Он стиснул зубы, подавляя гнев и отчаяние, что грозили вырваться наружу. Он не сдастся. Он найдет туннели, о которых говорила Лина, выберется из этого Конклава и вернется домой. Он должен.

Тишина в клетке была тяжелой, нарушаемой только каплей воды да слабым шорохом соломы под ногами Лины, что ерзала, не находя покоя. Кайрен открыл глаза, глядя на нее, ее худое лицо было бледным, почти призрачным в слабом свете.

— Расскажи о туннелях, — сказал он, голос был хриплым, но твердым, как клинок, что лежал рядом. — Где они? Как мы туда попадем?

Лина вздрогнула, ее серые глаза метнулись к нему, затем к Тареке, словно ища разрешения говорить. Тарека кивнула, ее шрам на щеке дрогнул, когда она сжала губы, но не возразила.

— Они внизу, — прошептала Лина, ее голос был слабым, дрожащим, но в нем звучала решимость. — За клетками, где держат зверей для арены. Там есть старые проходы, заброшенные еще до того, как Конклав стал таким... таким, как сейчас. Говорят, их вырыли, когда еще добывали железо под землей, но потом забросили, потому что шахты обрушились. Стражники болтали, что там есть выход — в пустоши, за стенами Конклава. Но никто не знает точно, потому что... потому что никто не возвращался.

Кайрен нахмурился, его разум лихорадочно работал, цепляясь за каждое слово. Пустоши. Он не знал, что это, но это звучало как свобода — как шанс выбраться из этого подземелья, где воздух был пропитан смертью, а стены давили, как могильный камень. Он посмотрел на Тареку, ожидая ее реакции. Она знала этот мир лучше, чем он, ее шрамы и холодный взгляд говорили о годах выживания здесь.

Тарека фыркнула, ее пальцы сжали амулет из кости так сильно, что кожа побелела под хваткой.

— Слухи, — буркнула она, голос был сухим, пропитанным скептицизмом. — Всегда есть слухи, Лина. Каждый год кто-то говорит о туннелях, о выходе, о свободе. И каждый год эти дураки уходят туда и не возвращаются. Это ловушка, или хуже — могила. Там нет ничего, кроме тьмы и тварей, что жрут тех, кто слишком глуп, чтобы остаться.

Лина покачала головой, ее волосы качнулись, оставляя грязные полосы на щеках.

— Я слышала стражников, — сказала она, голос стал тверже, хотя дрожь не исчезла. — Они были пьяны, но не врали. Один из них, с татуировкой змеи на шее, сказал, что видел, как кто-то дошел до пустошей лет десять назад. Он говорил, что там нет стен, только песок и ветер, и что Конклав не пойдет туда за беглецами, потому что пустоши — это смерть. Но смерть лучше, чем арена. Лучше, чем это.

Она замолчала, ее пальцы сжали палку, лежащую рядом, ногти впились в дерево, оставляя царапины. Кайрен почувствовал, как надежда — тонкая, хрупкая, но живая — зажглась в его груди. Пустоши могли быть опасны, но они были шансом, первым настоящим шансом с тех пор, как он упал через Разлом. Он повернулся к Тареке, его глаза встретились с ее темным взглядом.

— Если есть хоть малейший шанс, — сказал он, голос был низким, но полным силы, — я пойду. Я не останусь здесь, чтобы драться на их аренах, пока не сдохну. Я должен вернуться в Эфирион. Это мой мир, моя жизнь.

Тарека посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, ее шрам дрогнул, когда она сжала губы. Затем она вздохнула, ее плечи опустились, словно груз этого места стал еще тяжелее.

— Ты упрямый, чужак, — сказала она, голос был тише, но в нем мелькнула нотка усталости. — Это убьет тебя быстрее, чем арена. Но если ты пойдешь, я не остановлю тебя. Может, твое безумие и вытащит тебя отсюда. Или закопает глубже.

Кайрен кивнул, его решимость окрепла, как сталь, выкованная в эфирном пламени, что он больше не мог призвать. Он посмотрел на Лину, ее серые глаза блестели в полумраке, полные страха, но и надежды.

— Я с тобой, — сказала она тихо, но твердо. — Одна я не дойду. Но вдвоем... может, у нас получится.

Тарека фыркнула, но не возразила, ее рука легла на нож, что висел на поясе — короткий, с зазубренным лезвием, выкованным из обломка металла.

— Ладно, — буркнула она. — Но сначала надо выбраться из клетки. Стражники вернутся, чтобы забрать тебя на следующий бой, чужак. Или проверить, не сдох ли ты от ран. Нам нужно время и план.

Кайрен кивнул, его разум заработал быстрее, цепляясь за каждую деталь. Он оглядел клетку — стены, решетку, потолок. Железо было старым, покрытым ржавчиной, но крепким, выгнутым наружу, чтобы узники не могли выломать прутья. Замок на двери был массивным, с зубцами, что скрипели, когда стражники открывали его, но без ключа или инструмента его не взломать. Он посмотрел на Лину, ее худые руки и дрожащие пальцы.

— Ты сбежала из клетки, — сказал он. — Как?

Лина сглотнула, ее глаза метнулись к решетке, словно ожидая, что стражники появятся в любой момент.

— Там был слабый прут, — прошептала она. — В углу, где пол прогнил. Я расшатала его, пока он не сломался. Но тут... тут все крепче. Я проверяла, когда нас сюда бросили. Ничего не гнется.

Кайрен кивнул, его взгляд упал на меч, лежащий рядом. Лезвие было ржавым, но острым, и он мог использовать его как рычаг. Он встал, морщась от боли в ноге, и подошел к решетке, проведя пальцами по прутьям. Металл был холодным, скользким от влаги, но в одном месте, у основания, ржавчина съела железо глубже, оставив тонкую трещину. Он вставил меч в щель, надавив всем весом, и металл скрипнул, но не поддался.

— Нужно больше силы, — сказал он, голос был напряженным, пот стекал по лбу.

Тарека встала, ее шаги были уверенными, несмотря на усталость, что читалась в ее осанке. Она подошла, сжавшись рядом с ним, и добавила свой вес, ее руки легли на меч поверх его. Лина присоединилась, ее худые пальцы сжали рукоять, дрожа от напряжения. Они надавили вместе, металл застонал, ржавчина осыпалась хлопьями, и прут дрогнул, выгибаясь наружу с глухим треском.

— Еще раз, — прорычал Кайрен, его голос был хриплым от усилия.

Они надавили снова, и прут сломался, отлетев в сторону с лязгом, что эхом отразился от стен. Щель была узкой, но достаточной, чтобы Лина могла пролезть — ее худое тело было их преимуществом. Она метнулась вперед, протиснувшись через отверстие, ее лохмотья цеплялись за ржавые края, оставляя тонкие царапины на коже. Кайрен и Тарека последовали, их тела были крупнее, и железо рвало кожу, оставляя кровавые полосы на плечах и руках, но они выбрались, упав на пол коридора с глухим стуком.

Коридор был темным, освещенным только редкими факелами, что чадили черным дымом, оседающим на стенах сажей. Воздух был густым, пропитанным запахом ржавчины, крови и мочи, что пропитывала камень. Кайрен сжал меч, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой. Тарека подняла нож, ее глаза сузились, вглядываясь в темноту. Лина схватила свою палку, ее дыхание было быстрым, но она держалась рядом.

— К клеткам со зверями, — прошептала она, указывая влево, где коридор уходил вниз, к более глубоким теням. — Там туннели.

Они двинулись вперед, шаги были тихими, но неровными — Кайрен хромал, Лина дрожала, Тарека шла впереди, ее нож блестел в слабом свете. Коридор спускался, стены становились уже, а воздух — холоднее, пропитанным сыростью и чем-то еще — низким гулом, что доносился из глубины, как дыхание огромного зверя. Камень под ногами был скользким, покрытым мхом и пятнами крови, что вели вниз, как следы, оставленные кем-то, кто шел перед ними — и не вернулся.

Они дошли до развилки — два туннеля, один вел налево, к клеткам, где рычали звери, их когти царапали железо, другой направо, в темноту, откуда доносился слабый ветер, холодный и сухой. Лина остановилась, ее глаза метались между путями.

— Слева звери, — прошептала она. — Справа... я не знаю. Но ветер... это может быть выход.

Тарека нахмурилась, ее шрам дрогнул, когда она сжала губы.

— Звери нас порвут, — буркнула она. — Но справа может быть тупик. Или хуже. Что выбираешь, чужак?

Кайрен посмотрел направо, чувствуя, как ветер коснулся его лица, холодный и острый, как нож. Это было первое, что напомнило ему Эфирион — ветер, что гулял между парящими городами, пропитанный эфиром. Его сердце забилось быстрее, надежда вспыхнула, тонкая, но живая.

— Справа, — сказал он, голос был твердым, несмотря на боль. — Если там выход, я найду его.

Лина кивнула, ее серые глаза блестели решимостью. Тарека фыркнула, но последовала, ее нож остался наготове. Они двинулись в правый туннель, темнота сомкнулась вокруг, факелы исчезли, оставив только слабый свет, что пробивался откуда-то впереди. Камень под ногами стал грубее, усеянным осколками костей и металла — обломками оружия, доспехов, когтей, что блестели в полумраке. Ветер усиливался, неся с собой запах песка и чего-то острого, как кровь, но старой, высохшей.

Туннель повернул, и они остановились. Перед ними была пещера — огромная, с высоким потолком, усеянным сталактитами, что блестели влагой, отражая слабый свет, что лился из трещины в дальней стене. Пол был покрыт песком, серым и сухим, усеянным костями — человеческими, звериными, برخی еще с остатками плоти, высохшей до черноты. В центре пещеры лежала груда металла — ржавые пластины, цепи, обломки механизмов, что шипели паром, слабым и угасающим. А за грудой двигалось что-то — тень, большая, сгорбленная, чьи когти царапали камень с низким скрежетом.

Кайрен напрягся, сжимая меч обеими руками. Тарека шагнула ближе, ее нож блеснул, а Лина отступила, ее палка дрожала в руках.

— Что это? — прошептала она, голос был полон страха.

Тень поднялась, и свет из трещины осветил ее. Это был зверь — огромный, выше любого человека, с телом, покрытым чешуей, что блестела, как ржавое железо. Его лапы были массивными, когти длиной с кинжал, а глаза — красные, горящие, как угли в темноте. Из спины торчали шипы, некоторые сломаны, другие покрыты засохшей кровью. Он издал низкий рык, что эхом отразился от стен, и песок под его лапами дрогнул.

— Железный ящер, — прошептала Тарека, ее голос был напряженным. — Они водятся в старых шахтах. Жрут металл и тех, кто туда лезет. Нам конец, если он нас заметит.

Кайрен стиснул зубы, его разум лихорадочно искал выход. В Эфирионе он бы испепелил эту тварь молнией, сплетя эфир в бурю, что разорвала бы ее на куски. Здесь же у него был только ржавый меч и две союзницы, чьи силы были так же ограничены, как его собственные. Но он не сдастся. Он шагнул вперед, поднимая меч, его голос был хриплым, но полным решимости.

— Мы пройдем, — сказал он. — Или убьем его. Выход там, за этой тварью. Я не умру здесь.

Тарека посмотрела на него, ее глаза сузились, но она кивнула, сжимая нож сильнее. Лина дрожала, но подняла палку, ее худое тело напряглось, готовое к бою.

Железный ящер заметил их, его рык стал громче, когти царапнули песок, и он бросился вперед, песок взлетел облаком вокруг него. Кайрен метнулся в сторону, меч в его руках мелькнул, целясь в лапу, но лезвие чиркнуло по чешуе, высекая искры, не пробив ее. Тарека ударила ножом, метя в глаз, но ящер дернулся, и лезвие лишь оцарапало морду, оставив тонкую струйку крови. Лина ткнула палкой, попав в шип на спине, и тот сломался с хрустом, заставив тварь взреветь от боли.

Бой был хаотичным, быстрым и жестоким. Ящер махал лапами, когти рвали воздух, оставляя царапины на камне, песок летел в глаза, ослепляя их. Кайрен уклонялся, его тело кричало от боли, но он двигался, находя слабые места — щели между чешуями, где кожа была тоньше. Он ударил мечом в бок, лезвие вонзилось, кровь хлынула, горячая и черная, и ящер взревел, его лапа ударила Кайрена в грудь, отбросив его к стене. Он рухнул, воздух вышибло из легких, но он поднялся, сжимая меч, кровь текла изо рта.

Тарека прыгнула на спину твари, вонзив нож в шею, где чешуя была сломана, и ящер дернулся, пытаясь стряхнуть ее. Лина ударила снова, палка попала в глаз, и красный свет погас, кровь брызнула, заливая ее лицо. Тварь взвыла, ее движения стали хаотичными, и Кайрен, собрав силы, бросился вперед, вонзив меч в брюхо, где чешуи не было. Лезвие вошло глубоко, до рукояти, и он повернул его, чувствуя, как плоть рвется. Ящер дернулся, его рык стал хрипом, и он рухнул, песок взлетел облаком вокруг, тело задрожало и затихло.

Кайрен тяжело дышал, опираясь на меч, его грудь вздымалась, кровь текла из ран, смешиваясь с песком. Тарека спрыгнула, ее нож был покрыт черной кровью, лицо — бледным от напряжения. Лина упала на колени, ее палка выпала из рук, дыхание было быстрым и прерывистым.

— Мы сделали это, — прошептала она, голос дрожал, но в нем звучала надежда.

Кайрен кивнул, его глаза были прикованы к трещине в стене, откуда лился свет и ветер. Он шагнул к ней, его тело кричало от боли, но он не остановился. Трещина была узкой, но достаточно широкой, чтобы пролезть. Он протиснулся первым, песок осыпался под ногами, и свет ударил в глаза, ослепляя его.

Они вышли в пустоши — бескрайнее море песка под серым небом, где ветер выл, как раненый зверь, а горизонт терялся в дымке. Конклав остался позади, его стены были видны вдали, черные и громоздкие, но далекие. Кайрен вдохнул, воздух был сухим, резким, но свободным. Он был жив. Он сбежал. Но Эфирион был еще далеко.

Тарека и Лина вышли следом, их лица были покрыты песком и кровью, но глаза блестели — у Лины надеждой, у Тареки усталостью и чем-то еще, что он не мог назвать.

— Что теперь? — спросила Тарека, ее голос был хриплым, но твердым.

Кайрен посмотрел на горизонт, его серебристые волосы развевались на ветру, как знамя.

— Я найду путь домой, — сказал он. — И вы можете идти со мной. Или остаться. Выбор ваш.

Он шагнул вперед, песок хрустел под ногами, и он знал, что это только начало. Он был Кайреном Веларисом, и он не сломается.

Глава 6 Песок и Кости

Пустоши открылись перед Кайреном Веларисом, как бескрайнее море серого песка, что простиралось до горизонта, теряясь в дымке под небом, затянутым тяжелыми тучами, чьи края были рваными, как старые лохмотья. Ветер выл, низкий и резкий, проносясь над дюнами, поднимая песок в воздух тонкими вихрями, что жалили кожу, как рой мелких насекомых. Воздух был сухим, едким, пропитанным запахом пыли и чего-то старого, как высохшая кровь или ржавчина, что оседала на языке горьким привкусом. Кайрен стоял на краю трещины, через которую они выбрались из туннелей Конклава, его босые ноги утопали в песке, холодном и зернистом, что цеплялся за раны, оставленные когтями железного ящера и ржавым железом клеток. Его серебристые волосы, спутанные и грязные, развевались на ветру, как знамя, что он носил в Эфирионе — символе его силы, его титула Сплетающего Грозы. Но здесь, в этом мире, знамя было лишь лохмотьями, как и его мантия, что висела на нем клочьями, пропитанная кровью, песком и потом.

Тарека вышла следом, ее крепкая фигура в потрепанной кожаной куртке казалась вырезанной из камня, что окружал их в подземелье. Она щурилась от ветра, ее темные глаза сузились, вглядываясь в пустоши, шрам на щеке блестел от пота и песка, что оседал на коже. Амулет из кости на ее шее покачивался, стуча о грудь, как напоминание о прошлом, что она не хотела раскрывать. Лина протиснулась последней, ее худое тело дрожало, серые глаза были широко распахнуты, полные смеси страха и благоговения перед этим новым миром. Ее короткие черные волосы прилипли к лицу, покрытому кровью ящера и грязью, а палка, обмотанная ржавой проволокой, висела в ее руке, как талисман, что дал ей силы выбраться сюда.

Кайрен вдохнул, воздух резал горло, но он был свободен — впервые с тех пор, как Разлом выбросил его из Эфириона в этот ад Конклава Силы. Он оглянулся назад, на стены Конклава, что возвышались вдали — черные, громоздкие, усеянные шипами и трубами, из которых валил дым, смешиваясь с тучами. Они были далеко, но их тень все еще лежала на его душе, как груз унижений — ямы, арены, крови, что он пролил, чтобы выжить. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, оставляя новые следы на израненной коже. Он сбежал, но это был только первый шаг. Эфирион — его мир, его дом, где магия текла, как реки сквозь облака, где города парили над землей, а его сила была законом — был все еще недосягаем. Его магия молчала, резонанс, что связывал его с эфиром, был пуст, как мертвый колокол, чей звон угас в этой пустыне. Но он не сдастся. Он найдет путь домой, даже если придется пройти через этот песок, ветер и кости, что лежали под ним.

Тарека шагнула вперед, ее сапоги оставляли глубокие следы в песке, что тут же засыпал ветер. Она посмотрела на Кайрена, ее взгляд был тяжелым, оценивающим, как у человека, что привык видеть смерть в каждом шаге.

— Ну что, чужак, — сказала она, голос был хриплым, пропитанным усталостью и скептицизмом. — Ты вытащил нас из Конклава. Что теперь? Пустоши — не свобода. Это могила для тех, кто не знает, куда идти.

Кайрен повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо, встретились с ее темным взглядом. Ветер рвал его волосы, но он стоял прямо, несмотря на боль, что пронзала тело.

— Я найду путь домой, — сказал он, голос был твердым, как эфирная сталь, что он больше не мог призвать. — В Эфирион. Это мой мир. И вы можете идти со мной или остаться здесь. Выбор ваш.

Лина подошла ближе, ее худые руки сжали палку, серые глаза блестели надеждой, что казалась хрупкой, как стекло.

— Я с тобой, — сказала она тихо, но твердо. — Конклав — это смерть. Здесь... здесь хоть есть шанс. Я не хочу обратно.

Тарека фыркнула, уголок ее рта дернулся в кривой усмешке, обнажив щербатый зуб.

— Шанс, — буркнула она, сплюнув в песок, где слюна тут же исчезла, поглощенная ветром. — Шанс сдохнуть от голода, жажды или того, что прячется под этим песком. Но ладно, чужак. Я пойду с тобой. Пока. Не потому, что верю в твой “Эфирион”, а потому, что сидеть тут и ждать стражников — еще худшая смерть.

Кайрен кивнул, его решимость окрепла, как клинок, выкованный в огне, что он больше не мог зажечь. Он посмотрел на горизонт, где песок сливался с дымкой, и сделал первый шаг, песок хрустел под ногами, холодный и зернистый. Тарека и Лина последовали, их шаги были неровными, но упрямыми, как у тех, кто выбрал борьбу вместо сдачи.

---

Пустоши были безжалостны. Солнце, скрытое за тучами, не жгло, но ветер был как нож, что резал кожу, оставляя тонкие царапины, куда забивался песок. Они шли часами, дюны поднимались и опускались, как волны застывшего моря, их склоны были усеяны обломками — ржавыми пластинами, костями, что торчали из песка, как сломанные пальцы, и обрывками ткани, что трепетали на ветру, как призраки. Кайрен держал меч в руке, его пальцы дрожали от усталости, но хватка была крепкой. Раны на плече и ноге кровоточили, оставляя тонкие струйки, что тут же впитывались в песок, но он не останавливался. Его разум цеплялся за Эфирион — за золотые потоки, что текли сквозь облака, за храмы из света, где его голос звучал, как гром, за сады, где цветы пели под его прикосновением. Это было его якорем, что держало его здесь, в этом мире песка и смерти.

Тарека шла рядом, ее шаги были уверенными, но лицо — бледным от усталости. Она сжимала нож, ее глаза метались по дюнам, ища угрозу, что могла прятаться за каждым гребнем. Лина плелась сзади, ее худое тело сгибалось под ветром, палка волочилась по песку, оставляя тонкую борозду. Она кашляла, песок забивался в горло, но не жаловалась, ее серые глаза были прикованы к горизонту, словно там ждала свобода.

Они молчали, слова терялись в вое ветра, но тишина была тяжелой, полной невысказанных вопросов. Кайрен чувствовал их взгляды — Тареки, пропитанный скептицизмом, и Лины, полный надежды. Он не знал, куда ведет их этот путь, но он должен был идти. Он должен был верить, что где-то в этом песке есть ключ к Эфириону — Разлом, портал, что-то, что вернет его магию и его дом.

Ветер стих, и они остановились у подножия огромной дюны, чей склон был усеян костями — человеческими, звериными, некоторые еще с остатками плоти, высохшей до черноты. Среди них лежали обломки металла — ржавые цепи, пластины доспехов, трубки, что шипели паром, слабым и угасающим, как последние вздохи механизмов Конклава. Кайрен наклонился, подняв одну из костей — берцовую, человеческую, с трещинами и следами зубов, что оставили глубокие борозды. Он сжал ее, чувствуя холод и хрупкость, что напомнила ему о его собственной уязвимости.

— Здесь кто-то был, — сказал он, голос был хриплым, но твердым. — И не выжил.

Тарека подошла, ее нож блеснул, когда она ткнула им в песок, выкопав обломок цепи, покрытый ржавчиной и засохшей кровью.

— Беглецы, — буркнула она, ее голос был сухим, как песок под ногами. — Или те, кого Конклав выгнал. Пустоши полны таких. Они думают, что сбежали, но песок их жрет. Или твари.

Лина вздрогнула, ее серые глаза метнулись к костям, пальцы сжали палку сильнее.

— Твари? — прошептала она, голос дрожал. — Как тот ящер?

— Хуже, — сказала Тарека, ее взгляд был тяжелым, пропитанным знанием, что она не хотела делить. — В Конклаве рассказывают истории. Железные ящеры — это мелочь. В пустошах есть песчаные черви, что роют туннели под дюнами, вылезают и жрут все, что движется. Есть ржавые стаи — птицы с крыльями из металла, что режут, как ножи. И есть... что-то еще. Никто не знает, что, но те, кто видел, не вернулся.

Кайрен стиснул зубы, его разум лихорадочно искал смысл в ее словах. В Эфирионе он сражался с теневыми тварями — существами из Разлома, чьи когти рвали реальность, чья кровь сжигала землю. Он знал опасность, знал, как ее победить. Здесь же он был слеп, его магия молчала, и эти твари были чужими, выкованными из песка и железа, как сам Конклав. Но он не сдастся. Он бросил кость в песок, подняв меч.

— Мы пойдем дальше, — сказал он, голос был твердым, несмотря на боль. — Если есть твари, мы их убьем. Если есть выход, я его найду.

Тарека посмотрела на него, ее глаза сузились, но она кивнула, сжимая нож сильнее.

— Ты безумец, чужак, — сказала она. — Но я с тобой. Пока.

Лина кивнула, ее худое тело напряглось, палка поднялась, как щит.

— Я тоже, — прошептала она. — Я не вернусь.

Они двинулись дальше, поднимаясь по склону дюны, песок осыпался под ногами, цепляясь за раны, но они шли, их шаги были медленными, но упрямыми. Ветер усилился, выл громче, как зверь, что проснулся в глубине пустошей, и Кайрен почувствовал, как земля дрогнула под ногами — слабый, низкий гул, что поднимался из песка.

— Стойте, — прошептала Тарека, ее голос был напряженным, нож блеснул, когда она повернулась.

Песок взорвался перед ними, дюна раскололась, и из-под нее вырвался червь — огромный, длиной с десяток людей, его тело было покрыто чешуей, что блестела, как ржавое железо, с шипами, что торчали вдоль хребта. Его пасть была круглой, усеянной зубами, как пила, что крутилась, разрезая воздух с низким воем. Песок летел облаком, ослепляя их, и Кайрен отступил, поднимая меч, его сердце колотилось, но он заставил себя стоять.

— Песчаный червь! — крикнула Тарека, ее голос перекрыл вой ветра. — Бегите, или он нас сожрет!

Но бежать было некуда. Червь бросился вперед, его пасть раскрылась, зубы сверкнули, и Кайрен метнулся в сторону, песок хрустнул под ногами. Он ударил мечом, целясь в чешую, но лезвие чиркнуло, высекая искры, не пробив ее. Тарека прыгнула, нож вонзился в щель между сегментами, кровь брызнула, черная и густая, но червь дернулся, стряхнув ее, как муху. Она рухнула в песок, нож выпал, и она зарычала, поднимаясь. Лина ткнула палкой, попав в зуб, и тот сломался с хрустом, но червь взревел, его пасть метнулась к ней.

Кайрен бросился вперед, схватив Лину за руку и оттащив в сторону, песок взлетел облаком, когда пасть ударила в землю там, где она стояла. Он ударил снова, меч вонзился в мягкое место под чешуей, кровь хлынула, горячая и липкая, и червь взвыл, его тело задрожало. Тарека поднялась, схватив нож, и прыгнула на спину твари, вонзив лезвие в шею, где шипы были сломаны. Червь дернулся, его пасть рвала песок, и Кайрен, собрав силы, ударил мечом в брюхо, где чешуи не было. Лезвие вошло глубоко, до рукояти, и он повернул его, чувствуя, как плоть рвется. Червь взревел, его тело закрутилось, песок взлетел облаком, и он рухнул, дрожа и затихая.

Кайрен тяжело дышал, опираясь на меч, его грудь вздымалась, кровь текла из ран, смешиваясь с песком. Тарека спрыгнула, ее нож был покрыт черной кровью, лицо — бледным от напряжения. Лина упала на колени, ее палка выпала из рук, дыхание было быстрым и прерывистым.

— Мы сделали это, — прошептала она, голос дрожал, но в нем звучала надежда.

Кайрен кивнул, его глаза были прикованы к горизонту, где ветер нес песок, как призраков прошлого. Он шагнул вперед, песок хрустел под ногами, и он знал, что это только начало. Пустоши были живыми, полными угроз, но он не остановится. Он был Кайреном Веларисом, и он найдет путь домой.

---

Они шли дальше, дни сливались в бесконечную череду песка, ветра и костей. Голод грыз их изнутри, жажда резала горло, но они находили воду — тонкие струйки, что текли из трещин в камнях, что торчали из дюн, как сломанные зубы. Они пили, их губы трескались, но это держало их в живых. Еды не было, кроме редких кусков высохшей плоти, что они находили среди костей — горькой, жесткой, но достаточной, чтобы не умереть.

На третий день они наткнулись на руины — каменные столбы, что торчали из песка, покрытые вырезанными символами, что напоминали Кайрену руны Эфириона, но грубее, высеченные с яростью, а не с мастерством. Среди них лежали обломки механизмов — огромные шестерни, ржавые трубы, что шипели паром, слабым и угасающим. Кайрен подошел, его пальцы коснулись камня, холодного и шершавого, и он почувствовал слабую вибрацию — не эфир, но что-то близкое, что пробудило в нем тоску.

— Это старое место, — сказала Тарека, ее голос был тихим, но напряженным. — До Конклава. Говорят, тут жили те, кто поклонялся машинам, как богам. Они вырыли шахты, построили стены, но потом что-то пошло не так. Песок их забрал.

Кайрен кивнул, его разум цеплялся за слова. Если здесь была сила, что-то, что напоминало эфир, это могло быть ключом. Он прошел между столбами, песок хрустел под ногами, и заметил трещину в земле — узкую, но глубокую, откуда доносился слабый свет, голубой и холодный, как эфирные потоки.

— Там что-то есть, — сказал он, голос был хриплым, но полным надежды.

Они спустились, цепляясь за камни, их руки кровоточили, но они дошли до пещеры — маленькой, с низким потолком, где свет лился из кристалла, вмурованного в стену. Он был голубым, пульсировал, как сердце, и Кайрен почувствовал, как его резонанс дрогнул — слабый, но живой.

— Эфир, — прошептал он, его глаза блестели. — Это часть Разлома.

Тарека и Лина смотрели на него, их лица были полны疑問, но он не объяснил. Он шагнул к кристаллу, его пальцы коснулись его, и тепло пробежало по руке, слабое, но знакомое. Это был путь — не домой, но ближе к нему. Он был Кайреном Веларисом, и он не сломается.

Глава 7 Пульс Разлома

Пещера была тесной, её низкий потолок нависал над Кайреном Веларисом, как крышка гроба, вырезанного из холодного, влажного камня пустошей. Трещины змеились по поверхности, словно шрамы на старой коже, из них сочилась вода, капли падали с глухим плеском на песок, усеянный мелкими осколками костей и ржавого металла — обломками прошлого, что гнило под серыми дюнами Конклава. Свет голубого кристалла, вмурованного в стену, заливал пространство холодным сиянием, отражаясь от песка тусклыми бликами, как лунный свет на мёртвом море. Воздух был сырым, густым, пропитанным запахом земли, плесени и слабым, металлическим привкусом, что резал горло, как старое вино, оставленное гнить в погребах Эфириона. Этот привкус напоминал Кайрену эфир — не тот чистый, золотой поток, что струился сквозь облака его мира, питая парящие города и леса, что пели под его прикосновением, а его эхо, искажённое, слабое, как отражение в треснувшем зеркале, что показывало лишь тень былой славы.

Кристалл пульсировал, его свет то усиливался, то угасал, как сердце, что билось в ритме, знакомом Кайрену до боли в груди — ритме его магии, его резонанса, что был его сутью, его дыханием в Эфирионе. Теперь этот резонанс молчал, спал, как угасающий огонь, погребённый под пеплом Конклава, но здесь, в этой пещере, он шевельнулся, как зверь, что просыпался от долгого сна. Кайрен стоял перед кристаллом, его серебристые волосы, спутанные и грязные, отбрасывали тени на лицо, где кровь из царапин засохла коркой, смешиваясь с песком, что забился в каждую складку кожи, в каждую морщину, вырезанную усталостью и болью. Его мантия, некогда белая, с вышивкой молний, что символизировали его титул Сплетающего Грозы, висела лохмотьями, пропитанная кровью — его собственной, железного ящера, что он пронзил в туннелях, песчаного червя, что он зарубил в пустошах, громилы, что рухнул на арене под его ударом. Раны на плече и ноге пульсировали, каждый вдох резал ребра, саднил грудь, как будто в неё вбили гвозди, но он не чувствовал боли — только тепло кристалла, что текло в него, когда он коснулся его гладкой поверхности.

Его пальцы, покрытые кровью и песком, дрожали, но хватка была крепкой, как у человека, что цеплялся за жизнь, что цеплялся за себя. Тепло пробежало по руке, слабое, но живое, как слабый поток воды, что тек из пересохшего ручья, пробуждая резонанс, что спал в его душе, как угасающий огонь, что ждал искры, чтобы вспыхнуть вновь. Он закрыл глаза, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где эфирная сталь ковалась для клинков сплетающих, что резали тени Разлома. Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые вызвал молнию в саду своего отца, случайно испепелив дерево, что росло там веками, под взглядом матери, что смеялась над его удивлением: *“Аэра воко”* — воздух, я зову. Магия не откликнулась, не вспыхнула бурей, что он мог призвать в Эфирионе, не расколола стены пещеры, как раскалывала горы его мира, но резонанс дрогнул, как слабый удар колокола, чей звон утонул в пустоте этого мира, оставив лишь эхо, что звенело в его костях, как далёкий голос, что звал его домой.

Он открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках. Свет кристалла мигнул, его пульс ускорился, и Кайрен почувствовал, как воздух вокруг дрогнул — не буря, не молния, но что-то, слабое эхо его силы, что отозвалось в песке под ногами, в стенах, что окружали его, в трещинах, что покрывали потолок, как шрамы на теле мира, что он оставил позади. Это был не эфир в его полной мощи, не поток, что поднимал города в небо, что сплетал леса из света, что питал его душу, но это была связь, ниточка, что вела к его миру, к Эфириону, где он был не чужаком, а повелителем стихий, чья воля гнула судьбы и раскалывала горы, чья тень падала на храмы, как тень бога, что спустился с небес.

Тарека стояла у входа в пещеру, её крепкая фигура в потрепанной кожаной куртке казалась вырезанной из камня пустошей, что они покинули, но теперь дрожала, как лист на ветру, что рвал её мир на куски, что срывал её броню скептицизма, что была её щитом в Конклаве. Она сжимала нож, короткий и зазубренный, выкованный из обломка металла, что был её единственным спутником в этом мире песка и железа — грубое оружие, что резало плоть так же легко, как её слова резали тишину, что была её врагом в ямах и на арене. Её темные глаза сузились, вглядываясь в Кайрена с настороженным любопытством, что она скрывала под маской скептицизма, что была её бронёй, её стеной, что держала её в этом мире, где вера была роскошью, что покупалась кровью. Шрам на щеке блестел в голубом свете, глубокий и неровный, как трещина в камне, что рассказывала историю боли, о которой она не говорила, что была вырезана в её плоти, как руны, что он видел на стенах храмов Эфириона, но грубее, проще, как крик, что вырвался из её горла в ночи Конклава. Амулет из кости на шее покачивался, стуча о грудь, как талисман, что держал её в этом хаосе, связывая с прошлым, что она носила, как груз, что тянул её вниз, но без которого она не могла жить, как будто он был её якорем в море песка и смерти.

Лина сидела у стены, её худое тело свернулось в комок, как у зверька, что прятался от ветра пустошей, что выл над дюнами, как раненый зверь, что искал покой, но не находил его. Её серые глаза были широко распахнуты, полные смеси страха и благоговения перед кристаллом, что светился перед ними, как звезда, что упала с неба Конклава, где звёзды были скрыты дымом и тучами. Её короткие чёрные волосы прилипли к лицу, покрытому кровью ящера и песком, что забился в каждую пору её кожи, делая её похожей на призрака, что выбрался из могилы Конклава, что выжил в клетках, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. Палка, обмотанная ржавой проволокой, лежала рядом, её пальцы то и дело тянулись к ней, как к якорю, что держал её в этом мире, где она была никем — беглянкой, что сбежала из ям, чтобы найти хоть крупицу света, что могла быть её спасением.

— Что это, чужак? — спросила Тарека, её голос был хриплым, пропитанным усталостью и недоверием, что резало воздух, как нож, что она держала, как клинок, что был её единственным другом в Конклаве. — Ты пялишься на эту штуку, как на золото, что мы никогда не видели, как на мечту, что я слышала от пьяных стражников в ямах, но я вижу только камень, что светится, как гнилой гриб, что рос в тенях Конклава. Если это ловушка, скажи сейчас, пока мы не сдохли тут, как те, чьи кости валяются под песком, как те, кого я видела гнить в ямах, пока толпа ревела, требуя крови, пока собаки жрали их плоть.

Кайрен повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо перед ударом молнии, что он призывал в Эфирионе, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи, что был её миром в Конклаве. Свет кристалла отражался в них, придавая им холодный блеск, что напоминал Эфирион — его силу, его дом, его прошлое, что он потерял, но не забыл, что было вырезано в его душе, как руны на стенах храмов, что он видел в детстве. Он шагнул ближе, его меч звякнул о песок, когда он опустил его, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом в Эфирионе.

— Это не ловушка, — сказал он, каждый слог был как удар грома, что отражался от стен пещеры, усиливая его слова, как эхо, что звучало в храмах Эфириона, где его голос был законом. — Это часть Разлома. Эфир — сила моего мира. Он слабый здесь, искажённый, как тень, что падает на песок, но он живой. Это значит, что где-то есть путь обратно — к Эфириону, к небу, что я раскалывал молниями, к городам, что парили над облаками, к лесам, что пели под моим прикосновением. Я чувствую его, как чувствовал в Башне Сплетения, когда стоял перед Разломом, что выбросил меня сюда, когда золотые потоки текли сквозь мои руки, когда моя сила была законом, что гнул судьбы.

Лина подалась вперёд, её худые руки сжали колени, серые глаза блестели надеждой, что казалась хрупкой, как стекло, что могло треснуть под ветром пустошей, что выл над дюнами, как раненый зверь. Её волосы, короткие и чёрные, свисали спутанными прядями, её кожа была покрыта грязью и кровью, но в её глазах была надежда — слабая, но живая, как росток, что пробился сквозь песок Конклава, что выжил в клетках, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Твой мир? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала тоска, как у ребёнка, что слышал сказку о месте, где нет клеток и песка, где нет арены, что пила кровь, как зверь, что не знал сытости. — Ты правда думаешь, что сможешь вернуться? И... нас взять с собой? Из этого... ада, что был нашим домом, что был нашей могилой, что был нашей жизнью, пока ты не пришёл?

Кайрен посмотрел на неё, её худое лицо было бледным, почти призрачным в голубом свете, что заливал пещеру, её глаза были как звёзды, что он видел над Эфирионом, но здесь они были затянуты дымом, как небо Конклава, где звёзды были мечтой, что покупалась кровью. Он не знал, что ответить. Эфирион был его домом, миром магии, где города парили над облаками, а леса пели под ветром эфира, где его сила была законом, а его голос — громом, что гнул судьбы, что заставлял горы дрожать. Но это был не их мир — Тарека и Лина принадлежали Конклаву, пустошам, этому месту песка и железа, где сила измерялась кровью, а не эфиром, где жизнь была боем, а смерть — зрелищем для толпы, что ревела, требуя крови. Смогут ли они выжить там, где магия правит всем, где воздух был пропитан силой, что могла сжечь их, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава, что была их миром, их могилой? Он не был уверен, но он кивнул, его голос стал тише, но не потерял силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе.

— Если я найду путь, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе, глядя на звёзды над Эфирионом, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу, — я не оставлю вас здесь. Вы выбрались со мной из Конклава, прошли пустоши, дрались рядом, как воины, что стояли плечом к плечу против теней, что падали на мой мир, что падали на ваш. Я не забуду этого. Это мой долг — долг Сплетающего Грозы, что я нёс в Эфирионе, что я несу здесь, даже если мой мир молчит, даже если моя сила спит.

Тарека фыркнула, уголок её рта дёрнулся в кривой усмешке, обнажив щербатый зуб, что был сломан в какой-то драке в Конклаве, о которой она не рассказывала, что был её меткой, как шрамы, что покрывали её тело, что были её историей, что были её бронёй. Она сплюнула в песок, её слюна исчезла, поглощённая сухой землёй, как всё, что было живым в пустошах, как всё, что было живым в её мире, где вера была роскошью, что покупалась кровью.

— Красивые слова, чужак, — буркнула она, её голос был пропитан скептицизмом, резким, как лезвие, что она держала, что было её единственным другом в Конклаве, что было её щитом в ямах и на арене. — Но я не верю в сказки. Этот твой “Эфирион” звучит, как бред пьяного стражника после трёх кружек пойла, что варили в ямах из гнилой воды и костей, что пили те, кто верил в спасение, пока крысы жрали их плоть. А этот камень? — она кивнула на кристалл, её нож блеснул в голубом свете, когда она махнула им в воздухе, как будто резала саму идею его мира, как будто резала его слова, что были её врагом. — Может, он и светится, но он не вытащит нас отсюда. Мы тут сдохнем от голода или тварей, пока ты молишься своей игрушке, как жрец перед алтарём, что сгорел в песке, как те, что я видела в ямах, что обещали свет, но оставили нас в темноте.

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями из Разлома, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс кристалла, ржавый меч, что был тяжёлым в его руках, как груз, что тянул его вниз, и две союзницы, чья вера была хрупкой, как песок под ногами, но сильнее, чем он ожидал от тех, кто родился в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. Он шагнул к ней, его голос стал громче, холоднее, пропитанным той же силой, что он вкладывал в заклинания, когда его слушали тысячи в храмах Эфириона, где его тень падала на мрамор, как тень бога, что спустился с небес, как тень, что была его правом.

— Это не игрушка, — сказал он, каждый слог был как удар грома, что отражался от стен пещеры, усиливая его слова, как эхо, что звучало в храмах Эфириона, где его голос был законом, где его сила была правом. — Это часть моего мира. Эфир — это не сказка, это сила, что держала мой мир живым, что поднимала города в небо, что сплетала леса из света, что текла в моих руках, как реки текут в море, что была моим дыханием, моим сердцем, моей душой. Я чувствую его здесь, в этом кристалле, в этих стенах, как чувствовал в Башне Сплетения, когда стоял перед Разломом, что выбросил меня сюда, когда золотые потоки текли сквозь мои руки, когда моя сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Он слабый, искажённый, как тень, что падает на песок, но он живой. И я найду путь обратно, с твоей верой или без неё, с твоими словами или без них. Ты можешь остаться, если хочешь, можешь вернуться в пустоши, в Конклав, где песок пьёт кровь, а толпа ревёт, требуя смерти, где крысы жрут тех, кто верит в свет. Но я иду дальше.

Тарека посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, её глаза сузились до тонких щелей, что были как прорези в её броне скептицизма, что была её щитом в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью. Насмешка исчезла с её лица, сменившись чем-то другим — уважением? Сомнением? Или просто усталостью, что была её спутником в ямах и на арене, где каждый день был боем за жизнь, где каждый шаг был шагом к смерти, где каждый свет был ложью, что резала глубже, чем нож? Она сжала нож сильнее, её пальцы побелели под хваткой, костяшки выступили под кожей, как камни, что торчали из песка пустошей, что были её миром, её могилой. Затем она кивнула, её плечи опустились, словно груз Конклава стал чуть легче в этом свете, что обещал больше, чем песок и смерть, что обещал путь, что мог быть их спасением — или их могилой.

— Ладно, — буркнула она, её голос был тише, но твёрже, как клинок, что она заточила в тенях Конклава, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Иди за своим светом, чужак. Но если это нас убьёт, если это ещё одна ловушка, как те, что я видела в ямах, где крысы жрали тех, кто верил в спасение, где собаки рвали плоть тех, кто мечтал о свете, я найду тебя в могиле и прикончу ещё раз. И не думай, что я шучу — я резала глотки за меньшее, чем твои сказки, за меньшее, чем твои слова, что режут глубже, чем мой нож.

Лина встала, её худое тело дрожало, но она поднялась, её серые глаза блестели решимостью, что была сильнее её страха — решимостью, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё, где она цеплялась за жизнь, как росток, что пробился сквозь песок, что не знал воды, что был её миром, её могилой.

— Я верю тебе, — сказала она тихо, но твёрдо, её голос был как шепот ветра, что гулял по пустошам, что не сдавался, несмотря на песок и смерть, что был её миром, где свет был мечтой, что покупалась кровью. — Если есть шанс, я с тобой. Конклав — это смерть, пустоши — это могила, ямы — это тьма, что жрёт всё живое. Здесь... здесь хоть есть свет, что-то большее, чем песок и кровь, что-то, что я видела в твоих глазах, когда ты говорил о своём мире, что-то, что я хочу увидеть, даже если это убьёт меня.

Кайрен посмотрел на неё, её худое лицо было бледным, но в её глазах была сила — не магия, не мощь, что текла в его венах в Эфирионе, но что-то другое, что-то человеческое, что он видел в глазах тех, кто верил в него в его мире, даже когда тени Разлома падали на их города, даже когда кровь текла по мрамору храмов, как реки, что он сплетал из эфира, что были его правом, его душой. Он кивнул, его голос стал мягче, но не потерял силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе.

— Тогда идём, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе, глядя на звёзды над Эфирионом, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Мы найдём путь — путь к свету, путь к дому, путь к Эфириону, что зовёт меня, что ждёт меня, даже если он сломан, даже если он тень того мира, что я знал.

Он повернулся к кристаллу, его пальцы снова коснулись его, тепло хлынуло в него, сильное, как поток, что пробудил резонанс, оживший, как слабая буря, что собиралась в его душе, что рвалась наружу, но ещё не могла вырваться, как будто что-то держало её, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где его клинки ковались из эфирной стали, что резала тени Разлома, что была его правом, его душой. Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые сплёл эфир в храме под взглядом наставников, что видели в нём будущего повелителя стихий, что видели в нём надежду Эфириона: *“Тессара воко”* — ткань, я зову.

Свет кристалла мигнул, его пульс ускорился, и Кайрен почувствовал, как воздух вокруг дрогнул — не буря, не молния, но что-то, слабое эхо его силы, что отозвалось в песке под ногами, в стенах, что окружали его, в трещинах, что покрывали потолок, как шрамы на теле мира, что он оставил позади, что был его домом, его правом, его душой. Он открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках.

— Он откликается, — сказал он, его голос был хриплым, но полным надежды, что горела в нём, как угли, что ждали ветра, чтобы вспыхнуть огнём, что были его правом, его душой. — Это не просто кристалл. Это часть Разлома — связь с Эфирионом. Но он слабый, искажённый, как будто что-то его держит, как будто что-то сломалось в моём мире, что я знал, что я любил.

Тарека шагнула ближе, её нож блеснул в голубом свете, что заливал пещеру, её глаза сузились, вглядываясь в кристалл с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом, что было её бронёй в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью.

— Связь? — переспросила она, её голос был пропитан недоверием, резким, как лезвие, что она держала, что было её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Ты хочешь сказать, эта штука может нас куда-то унести? Куда? В твою сказку про парящие города, что ты рассказывал, как жрец перед толпой? Или в ещё одну яму, где нас сожрут твари, похуже тех, что в пустошах, что рвали плоть, как собаки рвали тех, кто верил в свет?

Кайрен кивнул, его пальцы сжали кристалл сильнее, тепло текло в него, пробуждая воспоминания — Башня Сплетения, где он стоял перед Разломом, золотые потоки, что текли сквозь его руки, молнии, что рвали небо, сила, что была его правом, его душой, что была его миром, что была его домом. Но здесь не было той силы, той чистоты, что он знал, что он любил. Это было место, где эфир умирал, как раненый зверь, что цеплялся за жизнь, чья кровь текла всё медленнее с каждым ударом сердца, что был его правом, его душой.

— В Эфирион, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала. — Или ближе к нему. Разлом выбросил меня в Конклав, но он же привёл нас сюда, к этому кристаллу, что светится, как звёзды, что я видел над Эфирионом. Это не конец пути, а шаг — шаг к небу, что я раскалывал молниями, к городам, что парили над облаками. Я должен понять, как сплести его, как открыть его полностью. Это не просто камень — это ключ, что откроет путь к дому, что я потерял, но не забыл.

Лина подалась вперёд, её худые пальцы сжали палку, что лежала рядом, серые глаза блестели, как свет кристалла, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Ключ? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала надежда, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё. — Ты хочешь открыть его? Как? Что ты сделешь, Кайрен? Как ты вернёшь свой мир, что был твоим домом, что был твоей душой?

Кайрен не знал точно. В Эфирионе он бы сплёл заклинание, соединив потоки эфира в сеть, что открыла бы путь — путь в небо, путь к звёздам, путь к городам, что парили над облаками, что были его домом, его правом, его душой. Здесь же у него был только слабый пульс, ржавый меч, что был тяжёлым в его руках, как груз, что тянул его вниз, и две союзницы, чья вера была хрупкой, как песок под ногами, но сильнее, чем он ожидал от тех, кто родился в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. Он должен был рискнуть, должен был поверить, что этот кристалл — не конец, а начало, что он вёл к Эфириону, к его миру, к его силе, что была его правом, его душой. Он положил обе руки на кристалл, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у человека, что цеплялся за жизнь, что цеплялся за себя, что цеплялся за Эфирион. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где его клинки ковались из эфирной стали, что резала тени Разлома, что была его правом, его душой.

Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые сплёл эфир в храме под взглядом наставников, что видели в нём будущего повелителя стихий, что видели в нём надежду Эфириона: *“Вульнус апери”* — рана, откройся. Свет кристалла вспыхнул, голубое сияние стало ярче, заливая пещеру, как море, что хлынуло в пустыню, и воздух задрожал, как струны, что натянули до предела, готовые лопнуть под давлением силы, что текла в него, что текла из него. Камень под ногами дрогнул, песок осыпался из трещин в потолке, как дождь, что падал на мрамор храмов Эфириона, и стены задрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава.

Кайрен почувствовал, как резонанс ожил, слабый, но нарастающий, как буря, что собиралась вдали, что рвалась наружу, но ещё не могла вырваться, как будто что-то держало её, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил. Свет мигнул, и перед ними открылся портал — чёрный, с золотыми искрами, как Разлом, что выбросил его в Конклав, но больше, ярче, его гул был как гром, что он призывал в Эфирионе, как голос его мира, что звал его домой, что был живым, но раненым, как зверь, что цеплялся за жизнь. Портал пульсировал, его края дрожали, как ткань, что рвалась под ветром, и Кайрен почувствовал, как тепло кристалла угасло в его руках, как будто сила, что текла в него, исчерпала себя, оставив только эхо, что звенело в его душе.

Он открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках. Кристалл треснул, его свет угас, оставив только слабое сияние, что отражалось в песке, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой. Он шагнул к порталу, его меч звякнул о песок, когда он поднял его, его голос был хриплым, но полным силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе.

— Это он, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе, глядя на звёзды над Эфирионом, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Путь дальше — к Эфириону, к дому, что я потерял, но не забыл, что зовёт меня, как голос, что шепчет из прошлого, как голос, что живой, но раненый, как зверь, что цепляется за жизнь. Но он не пустит нас так просто.

Но прежде чем они шагнули, тени задвигались. Из углов пещеры выступили фигуры — высокие, закованные в ржавые доспехи, с лицами, скрытыми под масками из металла, что блестели в голубом свете, как обломки механизмов Конклава, что были выкованы из железа и крови, что были их миром, их могилой. Их оружие — топоры, цепи, копья — шипело паром, слабым и угасающим, как последние вздохи машин, что гудели в пустошах, как эхо прошлого, что гнило под серыми дюнами. Их глаза, видимые через прорези, горели красным, как у железного ящера, что они убили в туннелях, как угли, что тлели в ночи Конклава, что были их миром, их могилой. Их было шестеро, и они двигались, как машины, чьи шестерни скрипели, но не останавливались, их шаги гудели по песку, оставляя глубокие следы, что тут же засыпал ветер, как будто их присутствие было тенью, что исчезала под светом кристалла, что был их миром, их правом.

— Стражи Разлома, — прошептала Тарека, её голос был напряжённым, нож блеснул в руке, когда она шагнула ближе к Кайрену, её глаза сузились, вглядываясь в стражей с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом, что было её бронёй в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью. — Они охраняют эти камни — кристаллы, что светятся, как твои сказки, что светились в ямах, где я видела их, но не верила. Говорят, они — остатки тех, кто поклонялся машинам, что построили Конклав, что вырыли шахты под песком, что оставили нас гнить в ямах, что были их миром, их могилой. Теперь они мертвы, но не ушли — как призраки, что не знают покоя, что цепляются за этот мир, как мы цеплялись за жизнь в Конклаве.

Кайрен сжал меч, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у человека, что цеплялся за жизнь, что цеплялся за себя, что цеплялся за Эфирион, что был его домом, его правом, его душой. Он не сдастся — не сейчас, когда Эфирион был так близко, когда портал гудел перед ним, чёрный, с золотыми искрами, как Разлом, что выбросил его в Конклав, но больше, ярче, его гул был как гром, что он призывал в Эфирионе, как голос его мира, что звал его домой, что был живым, но раненым, как зверь, что цеплялся за жизнь. Он шагнул вперёд, его голос был холоден, как ветер с Ледяных Шпилей, что прорезали небо Эфириона, где он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава.

— Я Кайрен Веларис, — сказал он, каждый слог был как удар грома, что отражался от стен пещеры, усиливая его слова, как эхо, что звучало в храмах Эфириона, где его голос был законом, где его сила была правом. — Сплетающий Грозы. Я иду домой, и вы меня не остановите. Эфирион зовёт меня, как голос, что шепчет из прошлого, как голос, что живой, но раненый, как зверь, что цепляется за жизнь, и я вернусь — к небу, что я раскалывал молниями, к городам, что парили над облаками, к лесам, что пели под моим прикосновением.

Стражи замерли, их красные глаза сузились до тонких щелей, что были как прорези в их масках, что блестели в голубом свете, как обломки механизмов Конклава, что были выкованы из железа и крови, что были их миром, их могилой. Голос — низкий, гудящий, как пар, что шипел из их доспехов, как последние вздохи машин, что гудели в пустошах — эхом отразился от стен, холодный и пустой, как ветер пустошей, что выл над дюнами, что был их миром, их могилой.

— Ты был изгнан, — сказал один, его топор дрогнул, пар вырвался из трубок с шипением, что резало воздух, как нож, что резал плоть в ямах Конклава, что был их миром, их могилой. — Разлом забрал тебя из Эфириона. Ты не должен вернуться. Твой мир сломался, и ты сломался с ним, как кристалл, что треснул под твоими руками, как тень, что падает на песок.

Кайрен почувствовал, как холод пробежал по спине, острый и липкий, как пот, что стекал по шее под лохмотьями мантии, что была его последней связью с Эфирионом, что была его правом, его душой. Изгнан? Он вспомнил Башню Сплетения, ритуал, что он проводил, чтобы закрыть Разлом, золотые потоки, что текли сквозь его руки, молнии, что рвали небо, хаос, что выбросил его в Конклав, как буря, что сорвала его с неба, что оставила его в песке и крови, что была его миром, его могилой. Это не было случайностью? Его гнев вспыхнул, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава.

— Я не был изгнан, — прорычал он, его голос был как гром, что отражался от стен пещеры, усиливая его ярость, как эхо, что звучало в храмах Эфириона, где его голос был законом, где его сила была правом. — Меня выбросило! Разлом не забрал меня — он сломался, как этот кристалл, как этот мир, что вы охраняете, как тень, что падает на песок, как мир, что я знал, что я любил! Я возвращаюсь, чтобы исправить это, чтобы вернуть Эфирион — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением. Пропустите нас, или я пройду через вас, как прошёл через пустоши, как прошёл через Конклав, как прошёл через тени, что вы охраняете, как прошёл через кровь, что была моим миром, моей могилой!

Стражи шагнули вперёд, их шаги гудели по песку, оружие сверкнуло в голубом свете, что заливал пещеру, топоры поднялись, как молоты, что били по наковальням Конклава, что были их миром, их могилой, цепи звякнули, как кандалы, что держали узников в ямах, что были их миром, их могилой, копья дрогнули, как змеи, что шипели перед броском, что были их миром, их могилой. Кайрен понял, что слов будет мало — этот бой был неизбежен, как буря, что он больше не мог призвать, как тени, что падали на Эфирион, когда Разлом открылся, как тени, что падали на Конклав, когда он дрался за жизнь. Он сжал меч сильнее, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у человека, что цеплялся за жизнь, что цеплялся за себя, что цеплялся за Эфирион, что был его домом, его правом, его душой.

Тарека шагнула ближе, её нож блеснул, глаза сузились, вглядываясь в стражей с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом, что было её бронёй в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью.

— Они не пропустят, — прошептала она, её голос был напряжённым, но твёрдым, как клинок, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Готовься, чужак. Это твой бой, но я с тобой — не потому, что верю в твой “Эфирион”, что звучит, как сказка, что я слышала в ямах, а потому, что я не сдамся без драки, как не сдалась в Конклаве, как не сдалась в пустошах, как не сдалась, когда песок пил мою кровь.

Лина отступила, её худое тело дрожало, палка поднялась, как щит, её серые глаза блестели страхом, но она не побежала, её голос был тихим, но решительным, как шепот ветра, что гулял по пустошам, что не сдавался, несмотря на песок и смерть, что был её миром, её могилой.

— Я тоже, — прошептала она, её слова были как клятва, что она давала себе, глядя на свет кристалла, что был её надеждой, что был её мечтой, что был её правом. — Я не вернусь в Конклав, не вернусь в пустоши, не вернусь в ямы, что жрали всё живое. Я с тобой, Кайрен, даже если это убьёт меня, даже если это тень твоего мира, что сломался, как ты сказал.

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к порталу, что гудел перед ним, чёрный, с золотыми искрами, как Разлом, что выбросил его в Конклав, но больше, ярче, его гул был как гром, что он призывал в Эфирионе, как голос его мира, что звал его домой, что был живым, но раненым, как зверь, что цеплялся за жизнь. Он не сдастся — не сейчас, когда Эфирион был так близко, когда портал звал его, как голос, что шептал из прошлого, как голос, что был живым, но раненым, как зверь, что цеплялся за жизнь, что был его домом, его правом, его душой. Он шагнул вперёд, его голос был холоден, как ветер с Ледяных Шпилей, что прорезали небо Эфириона, где он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава.

— Тогда мы пробьёмся, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе, глядя на звёзды над Эфирионом, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Мы пройдём через них, как прошли через пустоши, как прошли через Конклав, как прошли через тени, что падают на этот мир. Это мой путь домой — и я не остановлюсь.

Стражи бросились вперёд, их шаги гудели по песку, оружие сверкнуло, топоры поднялись, как молоты, что били по наковальням Конклава, что были их миром, их могилой, цепи звякнули, как кандалы, что держали узников в ямах, что были их миром, их могилой, копья дрогнули, как змеи, что шипели перед броском, что были их миром, их могилой. Кайрен сжал меч сильнее, его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у человека, что цеплялся за жизнь, что цеплялся за себя, что цеплялся за Эфирион, что был его домом, его правом, его душой. Бой начался — бой за путь, что вёл к Эфириону, к дому, что мог быть сломан, но всё ещё ждал его, как мир, что был живым, но раненым, как зверь, что цеплялся за угасающую жизнь.

Спасибо всем кто дочитал до этого момента, с этой главы следующие главы будут выкладываться ежедневно, в период с 21 до 23 по мск.

Автора можно отблагодарить подпиской и лайков)

Глава 8 Эфир

Пещера содрогалась от шагов стражей Разлома, их ржавые доспехи скрипели, как старые машины, что гудели в пустошах, а красные глаза пылали в прорезях масок, словно угли, что тлели в мрачной ночи Конклава Силы. Кайрен Веларис стоял перед порталом, чёрным и пульсирующим золотыми искрами, его гул отдавался в костях, как гром, что он призывал в Эфирионе, как голос его мира, что звал его домой — слабый, искажённый, но живой. Его серебристые волосы развевались под ветром, что вырывался из портала, спутанные и грязные, некогда сияющие, как знамя Сплетающего Грозы, а теперь лишь лохмотья, как его мантия, что висела клочьями, пропитанная кровью, песком и потом пустошей. Ржавый меч дрожал в его руке, зазубренное лезвие было покрыто чёрной кровью ящеров и червей, но хватка оставалась крепкой, как у человека, что цеплялся за жизнь, за Эфирион, за себя — за то, кем он был, прежде чем Разлом выбросил его в этот мир железа и пепла.

Тарека стояла справа, её нож сверкал в угасающем голубом свете кристалла, что треснул за их спинами, её тёмные глаза сузились, вглядываясь в стражей с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом — бронёй, выкованной в ямах Конклава. Её кожаная куртка, потрёпанная и покрытая пылью, скрипела при каждом движении, а шрам на щеке блестел, как трещина в камне, что хранила память о боли, о которой она молчала. Амулет из кости стучал о грудь, как талисман, что держал её в этом мире, где вера была роскошью, купленной кровью на арене. Лина слева прижималась к стене, её худое тело дрожало, палка с ржавой проволокой поднялась, как щит, серые глаза блестели страхом, но она не отступила, её короткие чёрные волосы прилипли к лицу, покрытому грязью и кровью — следами пустошей, что пытались сломать её, но не смогли. Они были готовы — не потому, что верили в лёгкую победу, а потому, что сдаться значило умереть, как те, чьи кости гнили под серыми дюнами, как те, кого толпа Конклава провожала рёвом к собакам.

Шестеро стражей Разлома окружили их, их движения были механическими, но не лишёнными жизни — ржавые пластины доспехов дрожали, как чешуя древнего зверя, а из трубок на спинах вырывался пар, шипящий и едкий, как дыхание пустошей. Топоры в их руках гудели, цепи вились, как змеи, копья дрожали, но в воздухе витало нечто большее — слабое эхо эфира, что струилось из их оружия, искажённое, но знакомое Кайрену, как тень его силы, что он потерял. Их голос, низкий и гудящий, эхом отразился от стен, холодный и пустой, как ветер, что выл над песком: «Ты был изгнан. Разлом забрал тебя из Эфириона. Твой мир сломался, и ты сломался с ним». Слова резали глубже, чем их клинки, вонзались в грудь, как ножи, что рвали плоть в ямах Конклава, и Кайрен стиснул зубы, гнев вспыхнул в нём, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать.

Изгнан? Он вспомнил Башню Сплетения, ритуал, что он проводил один, золотые потоки, что текли сквозь его руки, молнии, что рвали небо, хаос, что выбросил его в Конклав, как буря, что сорвала его с небес Эфириона. Это не было случайностью? Стражи знали больше, чем он, или их слова были тенью правды, искажённой временем, как кристалл, что треснул под его руками? Он шагнул вперёд, ветер портала рвал его мантию, его голос был холоден, как ветер с Ледяных Шпилей, что прорезали небо его мира.

— Я не был изгнан, — прорычал он, каждый слог был как удар грома, что отражался от стен пещеры, усиливая его ярость, как эхо, что звучало в храмах Эфириона. — Меня выбросило! Разлом сломался, как этот кристалл, как тень, что падает на песок, как голос, что зовёт меня домой! Я возвращаюсь, чтобы исправить это, чтобы вернуть Эфирион — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением. Пропустите нас, или я пройду через вас, как прошёл через пустоши, как прошёл через Конклав!

Стражи не ответили словами — их топоры взлетели, цепи хлестнули, копья метнулись вперёд, и эфир, слабый и искажённый, вспыхнул в их оружии, как тень его магии. Первый страж ударил топором, лезвие гудело, окружённое голубым сиянием, что резало воздух, и Кайрен уклонился, песок хрустнул под ногами, ветер портала рвал его волосы. Он контратаковал, меч вонзился в щель между пластинами доспехов, ржавый металл треснул, и кровь — чёрная, густая, как смола пустошей — брызнула на песок. Но страж не рухнул — эфир вспыхнул, его топор метнулся снова, быстрее, чем должен был, и Кайрен едва успел отскочить, лезвие чиркнуло по плечу, кровь хлынула, горячая и липкая, смешиваясь с песком.

Тарека бросилась на второго, её нож метнулся к прорези в маске, но страж повернулся, цепь в его руке хлестнула, как змея, и ударила её в бок, сбивая с ног. Она зарычала, рухнув на песок, но тут же вскочила, нож вонзился в глаз, красный свет мигнул и погас, страж упал, пар вырвался из доспехов с шипением, что резало уши. Лина ткнула палкой в колено третьего, металл врезался в сустав, и страж пошатнулся, его копьё вспыхнуло эфиром, метнувшись к ней. Кайрен прыгнул, оттолкнув Лину, копьё вонзилось в песок там, где она стояла, он рубанул мечом по груди стража, доспехи треснули, кровь хлынула, как река, что текла в пустыне, но эфир вспыхнул, копьё метнулось снова, и Кайрен зарычал, уклоняясь, его меч вонзился в шею, страж рухнул, пар вырвался, как последний вздох.

Четвёртый страж махнул цепью, эфир гудел в звеньях, она хлестнула по ногам Кайрена, ржавый металл врезался в рану, кровь брызнула, боль пронзила, как нож, но он стиснул зубы, ударив мечом в бок, где доспехи были тоньше. Лезвие вошло глубоко, страж взревел, цепь упала, и Кайрен добил его, кровь текла, чёрная и густая, смешиваясь с песком. Тарека сцепилась с пятым, её нож вонзился в руку, но страж ударил топором, эфир вспыхнул, лезвие метнулось к её горлу, она увернулась, нож вонзился в бок, где ржавчина съела металл, кровь хлынула, страж упал, пар вырвался, как крик, что угас в ночи Конклава. Лина ткнула палкой в ногу шестого, он повернулся, копьё вспыхнуло, эфир гудел, метнувшись к ней, но Кайрен рубанул мечом по груди, доспехи треснули, кровь брызнула, страж пошатнулся, и Тарека добила его, нож вонзился в шею, свет угас, тело рухнуло, пар вырвался, как последний вздох.

Пещера затихла, только гул портала эхом отражался от стен, его свет пульсировал, зовя их, как голос, что шептал из прошлого. Кайрен тяжело дышал, опираясь на меч, кровь текла из новых ран, смешиваясь с песком, его грудь вздымалась, пот заливал глаза, стекая по лицу, оставляя чистые полосы на грязной коже. Тарека вытерла нож о куртку, её лицо было бледным, но глаза горели, как угли, что тлели в ночи Конклава, её дыхание было неровным, но твёрдым. Лина упала на колени, палка выпала из рук, её дыхание было быстрым и прерывистым, но она подняла взгляд, её серые глаза блестели решимостью, что была сильнее её страха.

— Мы сделали это, — прошептала она, голос дрожал, но в нём звучала надежда, слабая, но живая, как росток, что пробился сквозь песок Конклава. — Путь открыт, Кайрен. Что дальше?

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к порталу, что гудел перед ним, чёрный, с золотыми искрами, как Разлом, что выбросил его в Конклав, но больше, ярче, его гул был как голос Эфириона, что звал его домой — слабый, искажённый, но живой. Он чувствовал резонанс, слабый, но нарастающий, как буря, что собиралась в его душе, но что-то было не так — эфир дрожал, как струны, что натянули до предела, но не могли сыграть чистую ноту. Он шагнул вперёд, ветер портала рвал его мантию, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира.

— Идём, — сказал он, слова были как клятва, что он давал себе под звёздами Эфириона, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир. — Это мой путь домой — и ваш, если вы выберете его. Но эфир... он сломан, как тень, что падает на песок. Я чувствую его, но он не тот, что я знал.

Тарека фыркнула, но шагнула следом, её нож блеснул в свете портала, глаза сузились, в них мелькнуло что-то новое — не вера, но готовность идти до конца, как воин, что дрался в ямах Конклава, не зная пощады.

— Сломан? — переспросила она, голос был пропитан скептицизмом, резким, как лезвие, что она держала. — Ты хочешь сказать, твой мир — это развалины, как ямы, где крысы жрали тех, кто верил в свет? И мы идём туда? Зачем, чужак? Чтобы найти ещё тени, что сожрут нас?

Кайрен стиснул зубы, гнев вспыхнул, но он сдержал его, его голос стал холоднее, как ветер с Ледяных Шпилей.

— Чтобы найти ответы, — сказал он, слова были как клятва, что он давал себе под звёздами Эфириона. — Эфир здесь, в этом портале, в этом ветре, что режет, как нож, что ты знаешь. Он слабый, искажённый, но живой. Я должен понять, что сломало мой мир, и вернуть его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками. Ты можешь остаться, но я иду.

Лина поднялась, её худое тело дрожало, но она сжала палку, её серые глаза блестели, как звёзды, что она никогда не видела в Конклаве, её голос был тихим, но решительным.

— Я с тобой, — сказала она, слова были как шепот ветра, что гулял по пустошам. — Конклав — это смерть, пустоши — это могила. Здесь хоть есть свет, что-то большее, чем песок и кровь.

Они подошли к порталу, его ветер рвал их одежду, золотой свет заливал лица, и Кайрен шагнул первым, его меч звякнул о песок, когда он поднял его, темнота сомкнулась вокруг, как река, что несла его к Эфириону — или к его теням. Тарека и Лина последовали, их шаги были неровными, но упрямыми, как у тех, кто выбрал борьбу вместо сдачи, как у тех, кто видел свет в конце туннеля, что мог быть их спасением — или их могилой.

---

Свет вспыхнул, ослепляя их, и темнота расступилась, открывая мир, что был одновременно знакомым и чужим, как сон, что изменился с пробуждением, как тень, что падает на песок. Кайрен шагнул из портала, его босые ноги коснулись пола, выложенного чёрным мрамором с золотыми прожилками, что вились, как реки эфира, что он сплетал в заклинания в Эфирионе, но здесь они были тоньше, слабее, как вены, что высохли в теле умирающего зверя. Воздух был густым, пропитанным теплом и слабым гудением, что напоминало храмы его мира, где кристаллы пели под его прикосновением, но здесь гудение было ниже, медленнее, прерывистое, как сердце, что билось на пределе, как дыхание, что угасало в ночи Конклава. Стены поднимались вокруг, высокие и гладкие, вырезанные из камня, что светился мягким сиянием, как луна, что висела над парящими городами Эфириона, но трещины покрывали их, как шрамы, что рассказывали о боли, что была глубже, чем он мог понять, как раны, что резали глубже, чем ножи Конклава. Потолок был усеян разломами, через которые пробивался свет — золотой, живой, как эфирные потоки, но слабый, угасающий, как звезда, что падала с неба его мира, как тень, что падает на песок.

Он вдохнул, и тепло хлынуло в его грудь, пробуждая резонанс сильнее, чем в пустошах, но всё ещё не так, как в Эфирионе, где его сила была безграничной, как небо, что он раскалывал молниями, где его голос был законом, что гнул судьбы. Его сердце забилось быстрее, но не от радости — от тревоги, что резала, как нож, что была глубже, чем он мог понять. Это был Эфирион, но не тот, что он знал, не тот, что был его домом, его правом, его душой. Резонанс дрожал, искажённый, как струны, что натянули до предела, но не могли сыграть чистую ноту, как голос, что шептал из прошлого, но был сломан, как тень, что падает на песок. Он оглянулся, его серые глаза встретились с Тарекой и Линой, что вышли следом, их фигуры дрожали в золотом свете, что заливал зал, как море, что хлынуло в пустыню.

Тарека сжимала нож обеими руками, её лицо было бледным, шрам казался глубже в этом сиянии, а глаза — полными смеси страха и недоверия, как у зверя, что вышел из клетки в незнакомый лес, что был её миром, её могилой. Её дыхание было неровным, но твёрдым, как у воина, что дрался в ямах Конклава, где вера была роскошью, что покупалась кровью. Лина упала на колени, её худые руки коснулись мрамора, серые глаза блестели слезами, что текли по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала её лицо — лицо беглянки, что выжила в клетках, где свет был мечтой, что покупалась кровью. Её дыхание было быстрым и прерывистым, но она подняла взгляд, её голос дрожал, но в нём звучала надежда.

— Где мы? — прошептала она, её слова были как шепот ветра, что гулял по пустошам, что не сдавался, несмотря на песок и смерть. — Это твой мир, Кайрен? Это Эфирион, что ты рассказывал, где города парят в небе, а леса поют?

Кайрен шагнул к ней, его меч звякнул о мрамор, когда он опустил его, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой.

— Это Эфирион, — сказал он, его взгляд обшаривал зал, стены, что светились, как храмы его мира, но трещины покрывали их, как шрамы, что рассказывали о боли, что была глубже, чем он мог понять. — Или его часть. Разлом привёл нас сюда. Это не Конклав, не пустоши, где песок пьёт кровь, а толпа ревёт, требуя смерти. Это мой дом — но он сломан, как тень, что падает на песок. Я чувствовал это в пустошах, через кристаллы — эфир дрожал, как струны, что не могут сыграть чистую ноту. Это не тот Эфирион, что я знал, что был моим правом, моей душой.

Тарека фыркнула, её нож дрогнул в руке, когда она шагнула вперёд, её сапоги оставляли грязные следы на мраморе, что казался слишком чистым для их мира, что был их могилой.

— Дом? — переспросила она, её голос был пропитан скептицизмом, резким, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в Конклаве. — Это место выглядит, как могила, чужак, как ямы, где крысы жрали тех, кто верил в свет, где собаки рвали плоть тех, кто мечтал о спасении. Где твои парящие города, что ты рассказывал, как жрец перед толпой, что ревела, требуя крови? Где твоя магия, что раскалывала небо, что была твоей душой? Я вижу только камень и свет, что режет глаза, как нож, что резал плоть в ямах Конклава. Это не дом — это руины, как тень, что падает на песок.

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он шагнул к ней, его голос стал громче, холоднее, пропитанным той же силой, что он вкладывал в заклинания, когда его слушали тысячи в храмах Эфириона, где его тень падала на мрамор, как тень бога, что спустился с небес.

— Это Эфирион, — сказал он, каждый слог был как удар грома, что отражался от стен, усиливая его слова, как эхо, что звучало в храмах его мира, где его голос был законом, где его сила была правом. — Я чувствую его, Тарека. Эфир здесь, в этих стенах, в этом свете, что режет твои глаза, как нож, что ты знаешь, что резал плоть в твоих ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой. Я чувствовал это в пустошах, через кристаллы — дрожь, что была не чистой, как буря, что я призывал, а искажённой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Это не Конклав, не пустоши, где песок пьёт кровь, а толпа ревёт, требуя смерти. Это мой мир, и я верну его силу, даже если он сломан, даже если он тень того, что я знал, что был моим правом, моей душой.

Тарека посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, её глаза сузились до тонких щелей, что были как прорези в её броне скептицизма, что была её щитом в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью. Насмешка исчезла с её лица, сменившись чем-то другим — уважением? Сомнением? Или просто усталостью, что была её спутником в ямах и на арене, где каждый день был боем за жизнь, где каждый шаг был шагом к смерти? Она сжала нож сильнее, её пальцы побелели под хваткой, костяшки выступили под кожей, как камни, что торчали из песка пустошей, что были её миром, её могилой. Затем она кивнула, её плечи опустились, словно груз Конклава стал чуть легче в этом свете, что обещал больше, чем песок и смерть, что обещал путь, что мог быть их спасением — или их могилой.

— Ладно, — буркнула она, её голос был тише, но твёрже, как клинок, что она заточила в тенях Конклава, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Если это твой мир, чужак, то где мы? И что дальше? Ты нас сюда притащил, через песок и кровь, через тени, что резали, как ножи. Скажи, что делать, пока нас не сожрали твои “эфирные” твари, что прячутся в этих стенах, как крысы прятались в ямах, что жрали тех, кто верил в свет.

Кайрен повернулся, его взгляд обшаривал зал — высокий, с гладкими стенами, что светились мягким сиянием, как храмы Эфириона, где его голос был законом, но трещины покрывали их, как шрамы, что рассказывали о боли, что была глубже, чем он мог понять, как раны, что резали глубже, чем ножи Конклава. Кристаллы, вмурованные в камень, светились слабым голубым сиянием, их пульс был медленным, угасающим, как сердце, что билось на пределе, как тень, что падает на песок. Пол был усеян трещинами, из которых пробивались тонкие нити эфира, золотые и слабые, что вились в воздухе, как дым, что поднимался от угасающего костра в ночи Конклава, что был их миром, их могилой. В центре зала стояла платформа, вырезанная из чёрного мрамора, с углублением, где лежал осколок кристалла — тот же, что он видел в пустошах, но меньше, треснувший, его свет угасал, как звезда, что падала с неба Эфириона, что была его правом, его душой.

Он шагнул к платформе, его пальцы коснулись осколка, и тепло хлынуло в него, сильное, как поток, что пробудил резонанс, оживший, как слабая буря, что собиралась в его душе, что рвалась наружу, но ещё не могла вырваться, как будто что-то держало её, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил. Он закрыл глаза, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где его клинки ковались из эфирной стали, что резала тени Разлома, что была его правом, его душой. Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые сплёл эфир в храме под взглядом наставников, что видели в нём будущего повелителя стихий: *“Тессара воко”* — ткань, я зову, — пытаясь сплести эфир, как делал в Эфирионе, где его заклинания поднимали города в небо, что были его домом, его правом, его душой.

Свет осколка мигнул, его пульс ускорился, и Кайрен почувствовал, как воздух вокруг дрогнул — не буря, не молния, но что-то, слабое эхо его силы, что отозвалось в стенах, в трещинах, что покрывали их, как шрамы на теле мира, что он оставил позади, что был его домом, его правом, его душой. Он открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках.

— Это храм, — сказал он, его голос был хриплым, но полным надежды, что горела в нём, как угли, что ждали ветра, чтобы вспыхнуть огнём, что были его правом, его душой. — Или его остатки. Здесь сплетали эфир, как в Эфирионе, где моя сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Но что-то случилось — что-то сломало этот мир, как тень, что падает на песок. Я чувствовал это в пустошах, через кристаллы — эфир дрожал, как струны, что не могут сыграть чистую ноту, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Это не мой мир в полной силе — это его руины, его тень, что зовёт меня, как голос, что я знал, что я любил.

Лина встала, её худые руки коснулись мрамора, серые глаза блестели, как свет кристалла, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Тень? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала тоска, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё. — Значит, мы не дома? Это не конец? Это не то место, что ты рассказывал, где города парят в небе, а леса поют, где твоя сила была законом, что гнул судьбы?

Кайрен покачал головой, его пальцы сжали осколок сильнее, тепло текло в него, пробуждая воспоминания — Башня Сплетения, где он стоял перед Разломом, золотые потоки, что текли сквозь его руки, молнии, что рвали небо, сила, что была его правом, его душой, что была его домом, его миром. Но здесь не было той силы, той чистоты, что он знал, что он любил. Это было место, где эфир умирал, как раненый зверь, что цеплялся за жизнь, чья кровь текла всё медленнее с каждым ударом сердца, что был его правом, его душой.

— Не конец, — сказал он, его голос стал тише, но не потерял силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе. — Это начало. Мы в Эфирионе, но не там, где я был, где моя сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Разлом выбросил меня в Конклав, а теперь привёл сюда — в его тень, в его руины, что зовут меня, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я должен понять, что случилось, и найти путь к настоящему Эфириону — к небу, что я раскалывал молниями, к городам, что парили над облаками, к лесам, что пели под моим прикосновением.

Тарека шагнула ближе, её нож блеснул в золотом свете, что заливал зал, её глаза сузились, вглядываясь в осколок с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом, что было её бронёй в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью.

— Сломан? — переспросила она, её голос был пропитан недоверием, резким, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Ты хочешь сказать, твой мир — это развалины, как ямы Конклава, где крысы жрали тех, кто верил в свет, где собаки рвали плоть тех, кто мечтал о спасении? И что мы тут делаем? Ищем твою магию, что спит в этих камнях, что сломалась, как тень, что падает на песок? Или просто ждём, пока эти стены нас похоронят, как песок хоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью?

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, но он сдержал его, его голос стал холоднее, как ветер с Ледяных Шпилей Эфириона, где он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность.

— Мы ищем ответы, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе под звёздами Эфириона, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом осколке, что светится, как звёзды, что я видел над моим миром, что были моим правом, моей душой. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой. Я чувствовал это в пустошах, через кристаллы — дрожь, что была не чистой, как буря, что я призывал, а искажённой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Если я смогу сплести его, я найду путь дальше — к настоящему Эфириону, к небу, что я раскалывал молниями, к городам, что парили над облаками, к лесам, что пели под моим прикосновением. Вы можете идти со мной или остаться, вернуться в Конклав, где песок пьёт кровь, но я иду.

Лина подалась вперёд, её худые пальцы сжали край платформы, серые глаза блестели решимостью, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё.

— Я с тобой, — сказала она тихо, но твёрдо, её голос был как шепот ветра, что гулял по пустошам, что не сдавался, несмотря на песок и смерть, что был её миром, её могилой. — Конклав — это смерть, пустоши — это могила, ямы — это тьма, что жрёт всё живое. Здесь хоть есть свет, что-то большее, чем песок и кровь, что-то, что я видела в твоих глазах, когда ты говорил о своём мире, что-то, что я хочу увидеть, даже если это убьёт меня.

Тарека фыркнула, но не возразила, её рука сжала нож, пальцы побелели под хваткой, костяшки выступили под кожей, как камни, что торчали из песка пустошей.

— Ладно, — буркнула она, её голос был тише, но твёрже, как клинок, что она заточила в тенях Конклава, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Но если это нас убьёт, чужак, если эти тени сожрут нас, как крысы жрали тех, кто верил в свет, я вырежу тебе сердце, прежде чем песок похоронит нас, как похоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью.

Кайрен кивнул, его решимость была как сталь, что он больше не мог призвать, но что всё ещё горела в его душе, как огонь, что ждал ветра, чтобы вспыхнуть вновь, что был его правом, его душой. Он повернулся к платформе, его пальцы сжали осколок, и он закрыл глаза, сосредотачиваясь, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где его клинки ковались из эфирной стали, что резала тени Разлома, что была его правом, его душой. Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые сплёл эфир в храме под взглядом наставников, что видели в нём будущего повелителя стихий, что видели в нём надежду Эфириона: *“Вульнус апери”* — рана, откройся.

Свет осколка вспыхнул, золотое сияние стало ярче, заливая зал, как море, что хлынуло в пустыню, и воздух задрожал, как струны, что натянули до предела, готовые лопнуть под давлением силы, что текла в него, что текла из него. Камень под ногами дрогнул, мрамор треснул, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил, и стены задрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава. Затем свет угас, и перед ними открылась трещина — не портал, как в пещере, но проход, что вёл глубже, в темноту, где золотые искры вились, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

Кайрен открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках. Он шагнул к трещине, его меч звякнул о мрамор, когда он поднял его, его голос был хриплым, но полным силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе.

— Там что-то есть, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе под звёздами Эфириона, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Ещё один кристалл. Или Разлом. Я чувствую его, как чувствовал в Башне Сплетения, когда всё началось, когда золотые потоки текли сквозь мои руки, когда моя сила была законом, что гнул судьбы. Это не конец — это шаг к Эфириону, к дому, что я потерял, но не забыл, что зовёт меня, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь.

Лина шагнула ближе, её серые глаза блестели, как свет осколка, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Мы идём туда? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала решимость, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё.

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к трещине, где свет звал его, слабый, но живой, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Это мой путь домой. И я не остановлюсь.

Они собрались, Кайрен взял меч, Тарека — нож, Лина — палку, что нашла в углу зала, её пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у беглянки, что выжила в клетках Конклава, где свет был мечтой, что покупалась кровью. Они пролезли через трещину, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и темнота сомкнулась вокруг, но свет впереди звал их, слабый, но живой, как звёзды Эфириона, что были его правом, его душой, что были его домом, что были сломаны, как тень, что падает на песок.

Глава 9 Голоса в Трещинах

Трещина в мраморе раскрылась перед Кайреном Веларисом, как рана в теле сломанного Эфириона, её края осыпались мелкой пылью, что падала на пол, смешиваясь с песком пустошей, что всё ещё цеплялся к его босым ногам. Темнота за проходом была густой, как смола, что текла в шахтах Конклава, но слабые золотые искры вились в ней, как звёзды, что он видел над парящими городами своего мира — слабые, далёкие, но живые, как эхо эфира, что был его правом, его душой. Его серебристые волосы, спутанные и грязные, дрожали под ветром, что вырывался из трещины, холодным и резким, как дыхание Ледяных Шпилей Эфириона, но пропитанным чем-то чужим — запахом металла и пыли, что напоминал пустоши, а не чистый эфир его дома. Ржавый меч висел в его руке, тяжёлый и зазубренный, покрытый засохшей кровью стражей Разлома, и Кайрен сжал его, чувствуя, как раны на плече и ноге пульсируют, как каждый вдох режет грудь, но он не чувствовал боли — только резонанс, что дрожал в его душе, слабый, искажённый, как тень его силы, что была его правом, его душой.

Тарека шагнула следом, её нож блеснул в слабом свете зала, что остался позади, её тёмные глаза сузились, вглядываясь в темноту с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом — бронёй, выкованной в ямах Конклава, где вера была роскошью, купленной кровью. Её кожаная куртка скрипела, потрёпанная и покрытая пылью, а шрам на щеке казался глубже в этом сумраке, как трещина в камне, что хранила память о боли, о которой она молчала, как о прошлом, что было её миром, её могилой. Амулет из кости стучал о грудь, как талисман, что держал её в этом хаосе, связывая с Конклавом, что она оставила позади, но что всё ещё цеплялся к ней, как песок к её сапогам. Лина шла за ней, её худое тело дрожало, палка с ржавой проволокой висела в руке, как щит, что был её единственным оружием в клетках Конклава, её серые глаза блестели страхом, но она не отступила, её короткие чёрные волосы прилипли к лицу, покрытому грязью и кровью — следами пустошей, что пытались сломать её, но не смогли, как тень, что падает на песок.

Кайрен шагнул в трещину первым, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и темнота сомкнулась вокруг, как река, что несла его к Эфириону — или к его теням. Ветер усилился, холодный и резкий, но в нём дрожало тепло — слабое эхо эфира, что он чувствовал в Башне Сплетения, когда золотые потоки текли сквозь его руки, когда его сила была законом, что гнул судьбы. Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые сплёл эфир в храме под взглядом наставников, что видели в нём повелителя стихий: *“Люмен воко”* — свет, я зову. Магия не откликнулась, не вспыхнула сиянием, что он мог призвать в Эфирионе, но резонанс дрогнул, как слабый удар колокола, чей звон утонул в пустоте этого мира, оставив лишь эхо, что звенело в его костях, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как тень, что падает на песок.

Туннель был узким, стены — грубыми, покрытыми мхом и золотыми прожилками, что светились слабым сиянием, как вены, что несли эфир в теле Эфириона, но здесь они были тоньше, слабее, как будто кровь текла медленнее, как будто сердце мира билось на пределе. Кайрен шёл вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, раны кровоточили, оставляя тонкие струйки, что текли по ногам, смешиваясь с песком, что цеплялся к коже, как паразит, что пил его кровь. Он чувствовал резонанс, слабый, но нарастающий, как буря, что собиралась в его душе, но она была искажённой, как струны, что не могли сыграть чистую ноту, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как зверь, что цеплялся за жизнь. Это был Эфирион, но не тот, что он знал — не небо, что он раскалывал молниями, не города, что парили над облаками, не леса, что пели под его прикосновением. Это была тень его мира, его руины, что звали его, как голос, что он любил, но что был ранен, как его право, его душа.

Тарека шла за ним, её дыхание было тяжёлым, но ровным, нож блестел в руке, её глаза метались по стенам, ища угрозу, что могла прятаться в тенях, как крысы в ямах Конклава, что жрали тех, кто верил в свет. Её голос прорезал тишину, хриплый и резкий, как лезвие, что она держала.

— Куда мы идём, чужак? — спросила она, слова были как удар, что отражался от стен туннеля, усиливая её скептицизм, что был её бронёй, её щитом. — Ты сказал, это твой мир, но я вижу только тьму, что режет, как нож, что я знаю, что резал плоть в ямах. Где твой Эфирион, что ты рассказывал, как жрец перед толпой, что ревела, требуя крови? Где твои города, что парят в небе, что были твоей душой? Это место — могила, как пустоши, где песок пил кровь, как Конклав, где собаки жрали тех, кто верил в спасение.

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи Конклава.

— Мы идём к ответам, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом ветре, что режет, как нож, что ты знаешь, что резал плоть в твоих ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой. Я чувствовал это в пустошах, через кристаллы — дрожь, что была не чистой, как буря, что я призывал, а искажённой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Это Эфирион, но не тот, что я знал, не небо, что я раскалывал молниями, не города, что парили над облаками — его руины, его тень, что зовёт меня, как голос, что я любил, что был моим правом, моей душой. Я найду путь к настоящему Эфириону, даже если он сломан, даже если он тень.

Лина шагнула ближе, её худые пальцы сжали палку, серые глаза блестели, как свет прожилок в стенах, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Ответы? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала надежда, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё. — Ты хочешь сказать, здесь есть что-то большее, чем тьма? Что-то, что вернёт твой мир, что ты рассказывал, где города парят в небе, а леса поют? Что-то, что может быть нашим спасением, а не могилой?

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к темноте впереди, где свет звал его, слабый, но живой, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом ветре, что режет, как нож, что ты знаешь, Тарека, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, но живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я должен найти его источник, понять, что сломало мой мир, и вернуть его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением, что были моим правом, моей душой.

Тарека фыркнула, её нож блеснул в слабом свете, что заливал туннель, её глаза сузились, вглядываясь в темноту с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом, что было её бронёй в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью.

— Источник? — переспросила она, её голос был пропитан недоверием, резким, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Ты хочешь сказать, мы идём в эту тьму, что режет, как нож, чтобы найти ещё один камень, что треснет под твоими руками, как тот, что был в пещере? И что потом? Ты вернёшь свой мир, что сломался, как тень, что падает на песок, а мы останемся в этих руинах, как крысы в ямах, что жрали тех, кто верил в свет? Или ты найдёшь ещё тени, что сожрут нас, как песок хоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью?

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи Конклава.

— Я найду источник, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом ветре, что режет, как нож, что ты знаешь, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я найду его, пойму, что сломало мой мир, и верну его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением, что были моим правом, моей душой. Ты можешь идти со мной или остаться, вернуться в Конклав, где песок пьёт кровь, а толпа ревёт, требуя смерти, но я иду дальше.

Лина подалась вперёд, её худые пальцы сжали палку, серые глаза блестели решимостью, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё, где она цеплялась за жизнь, как росток, что пробился сквозь песок, что не знал воды.

— Я с тобой, — сказала она тихо, но твёрдо, её голос был как шепот ветра, что гулял по пустошам, что не сдавался, несмотря на песок и смерть, что был её миром, её могилой. — Конклав — это смерть, пустоши — это могила, ямы — это тьма, что жрёт всё живое. Здесь хоть есть свет, что-то большее, чем песок и кровь, что-то, что я видела в твоих глазах, когда ты говорил о своём мире, что-то, что я хочу увидеть, даже если это убьёт меня, даже если это тень, что падает на песок.

Тарека фыркнула, но не возразила, её рука сжала нож, пальцы побелели под хваткой, костяшки выступили под кожей, как камни, что торчали из песка пустошей, что были её миром, её могилой.

— Ладно, — буркнула она, её голос был тише, но твёрже, как клинок, что она заточила в тенях Конклава, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Но если это нас убьёт, чужак, если эти тени сожрут нас, как крысы жрали тех, кто верил в свет, я вырежу тебе сердце, прежде чем песок похоронит нас, как похоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью.

Кайрен кивнул, его решимость была как сталь, что он больше не мог призвать, но что всё ещё горела в его душе, как огонь, что ждал ветра, чтобы вспыхнуть вновь, что был его правом, его душой. Он шагнул вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и туннель сомкнулся вокруг, стены дрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава.

Туннель спускался, извивался, как змея, что прорыла путь под песком, его стены становились всё уже, а воздух — холоднее, пропитанным сыростью и слабым гудением, что напоминало Кайрену храмы Эфириона, где кристаллы пели под его прикосновением, где его голос был законом, где его сила была правом. Свет впереди становился ярче, золотое сияние заливало стены, и Кайрен чувствовал, как резонанс нарастает, как ритм, что звал его, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как тень, что падает на песок. Его шаги были упрямыми, но неровными, раны кровоточили, оставляя тонкие струйки, что текли по ногам, смешиваясь с песком, что цеплялся к коже, как паразит, что пил его кровь, но он не останавливался, он не мог остановиться — Эфирион звал его, даже если он был сломан, даже если он был тенью, что падает на песок.

Тарека шла за ним, её дыхание было тяжёлым, но ровным, нож блестел в руке, её глаза метались по стенам, ища угрозу, что могла прятаться в тенях, как крысы в ямах Конклава, что жрали тех, кто верил в свет, что были её миром, её могилой. Лина плелась сзади, её худое тело сгибалось под весом страха и надежды, палка волочилась по камню, оставляя тонкую борозду, что тут же исчезала под пылью, как следы их пути в пустошах, что были их миром, их могилой.

Туннель закончился залом — огромным, с высоким потолком, усеянным кристаллами, что светились золотым и голубым сиянием, их пульс был медленным, угасающим, как сердца, что бились на пределе, как тень, что падает на песок. Пол был покрыт мрамором, чёрным и гладким, с золотыми прожилками, что вились, как реки эфира, что он сплетал в заклинания в Эфирионе, но здесь они были тоньше, слабее, как вены, что высохли в теле умирающего зверя. В центре зала стояла статуя — высокая, вырезанная из камня, что светился, как луна, что висела над парящими городами Эфириона, её черты были смутными, но Кайрен узнал её — фигура в мантии, с руками, поднятыми к небу, как сплетающий, что вызывал бурю, что был его правом, его душой. В её руках лежал кристалл, большой, яркий, его золотое сияние пульсировало, как солнце, что он видел над Эфирионом, но трещины покрывали его, как шрамы, что рассказывали о боли, что была глубже, чем он мог понять.

Кайрен шагнул к статуе, его пальцы коснулись кристалла, и тепло хлынуло в него, сильное, как поток, что пробудил резонанс, оживший, как буря, что рвалась наружу, но ещё не могла вырваться, как будто что-то держало её, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил. Он закрыл глаза, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где его клинки ковались из эфирной стали, что резала тени Разлома, что была его правом, его душой. Он шепнул слова: *“Вульнус апери”* — рана, откройся, — слова, что он использовал в Башне Сплетения, когда пытался закрыть Разлом, что выбросил его сюда, что были его последним криком перед падением, что были его надеждой, что были его правом.

Свет кристалла вспыхнул, золотое сияние стало ярче, заливая зал, как море, что хлынуло в пустыню, и воздух задрожал, как струны, что натянули до предела, готовые лопнуть под давлением силы, что текла в него, что текла из него. Камень под ногами дрогнул, мрамор треснул, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил, и стены задрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава. Затем свет угас, и перед ними открылась трещина — не портал, как в пещере, но проход, что вёл глубже, в темноту, где золотые искры вились, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

Кайрен открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках. Он шагнул к трещине, его меч звякнул о мрамор, когда он поднял его, его голос был хриплым, но полным силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе.

— Там что-то есть, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе под звёздами Эфириона, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Ещё один кристалл. Или Разлом. Я чувствую его, как чувствовал в Башне Сплетения, когда всё началось, когда золотые потоки текли сквозь мои руки, когда моя сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Это не конец — это шаг к Эфириону, к дому, что я потерял, но не забыл, что зовёт меня, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь.

Лина шагнула ближе, её серые глаза блестели, как свет кристалла, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Мы идём туда? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала решимость, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё.

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к трещине, где свет звал его, слабый, но живой, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Это мой путь домой. И я не остановлюсь.

Они собрались, Кайрен взял меч, Тарека — нож, Лина — палку, её пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у беглянки, что выжила в клетках Конклава, где свет был мечтой, что покупалась кровью. Они пролезли через трещину, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и темнота сомкнулась вокруг, но свет впереди звал их, слабый, но живой, как звёзды Эфириона, что были его правом, его душой, что были его домом, что были сломаны, как тень, что падает на песок.

Глава 10 Камень и Пепел

Тьма туннеля сомкнулась вокруг Кайрена Велариса, как пасть зверя, что проглотил его мир, её холодные объятия сжимали грудь, но слабые золотые искры вились впереди, как звёзды, что он видел над Эфирионом — далёкие, дрожащие, но живые, как эхо эфира, что был его правом, его душой. Его шаги гудели по мрамору, что крошился под ногами, как песок пустошей, что цеплялся к его босым ступням, смешиваясь с кровью, что текла из ран на плече и ноге, оставляя тонкие струйки, что впитывались в камень, как жертва, что проливалась в ямах Конклава. Его серебристые волосы, спутанные и грязные, дрожали под ветром, что вырывался из глубины прохода — резким, холодным, но пропитанным теплом, слабым эхом эфира, что он знал в Башне Сплетения, когда золотые потоки текли сквозь его руки, когда его сила была законом, что гнул судьбы. Ржавый меч висел в его руке, тяжёлый и зазубренный, покрытый засохшей кровью стражей Разлома, что они зарубили в пещере, и Кайрен сжал его, чувствуя, как каждый вдох режет грудь, саднит ребра, но он не чувствовал боли — только резонанс, что дрожал в его душе, слабый, искажённый, как тень его силы, что была его правом, его душой.

Тарека шагала рядом, её нож сверкал в тусклом свете золотых прожилок, что вились по стенам, её тёмные глаза сузились, вглядываясь в темноту с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом — бронёй, выкованной в ямах Конклава, где вера была роскошью, купленной кровью. Её кожаная куртка, потрёпанная и покрытая пылью, скрипела при каждом шаге, а шрам на щеке блестел в сумраке, как трещина в камне, что хранила память о боли, о которой она молчала, как о прошлом, что было её миром, её могилой. Амулет из кости стучал о грудь, как талисман, что держал её в этом хаосе, связывая с Конклавом, что она оставила позади, но что всё ещё цеплялся к ней, как песок к её сапогам, что был её миром, её могилой. Лина плелась сзади, её худое тело сгибалось под весом страха и надежды, палка с ржавой проволокой волочилась по мрамору, оставляя тонкую борозду, что тут же исчезала под пылью, её серые глаза блестели в темноте, как звёзды, что она никогда не видела в Конклаве, её короткие чёрные волосы прилипли к лицу, покрытому грязью и кровью — следами пустошей, что пытались сломать её, но не смогли, как тень, что падает на песок.

Кайрен шёл вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и туннель сужался, стены дрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава. Ветер усиливался, холодный и резкий, но в нём дрожало тепло — слабое эхо эфира, что он чувствовал в Башне Сплетения, когда золотые потоки текли сквозь его руки, когда его сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые сплёл эфир в храме под взглядом наставников, что видели в нём повелителя стихий: *“Люмен воко”* — свет, я зову. Магия не откликнулась, не вспыхнула сиянием, что он мог призвать в Эфирионе, не озарила туннель, как озаряла храмы его мира, но резонанс дрогнул, как слабый удар колокола, чей звон утонул в пустоте этого мира, оставив лишь эхо, что звенело в его костях, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как тень, что падает на песок.

Свет впереди становился ярче, золотое сияние заливало стены, и Кайрен чувствовал, как резонанс нарастает, как ритм, что звал его, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как зверь, что цеплялся за жизнь. Стены туннеля дрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине, и звук — низкий, гудящий, как пар, что шипел из доспехов стражей Разлома — эхом отражался от мрамора, усиливая тревогу, что резала его грудь, как нож, что был глубже, чем он мог понять. Он шагнул вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, раны кровоточили, оставляя тонкие струйки, что текли по ногам, смешиваясь с песком, что цеплялся к коже, как паразит, что пил его кровь, но он не останавливался, он не мог остановиться — Эфирион звал его, даже если он был сломан, даже если он был тенью, что падает на песок.

Тарека шагнула ближе, её дыхание было тяжёлым, но ровным, нож блестел в руке, её глаза метались по стенам, ища угрозу, что могла прятаться в тенях, как крысы в ямах Конклава, что жрали тех, кто верил в свет, что были её миром, её могилой. Её голос прорезал тишину, хриплый и резкий, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью.

— Что это за гул, чужак? — спросила она, её слова были как удар, что отражался от стен туннеля, усиливая её скептицизм, что был её бронёй, её щитом, что был её правом в Конклаве. — Ты сказал, это твой мир, но я слышу только звук, что режет, как нож, что я знаю, что резал плоть в ямах. Это твои тени, что просыпаются, чтобы сожрать нас, как крысы жрали тех, кто верил в свет? Где твой Эфирион, что ты рассказывал, как жрец перед толпой, что ревела, требуя крови? Где твои города, что парят в небе, что были твоей душой? Это место — могила, как пустоши, где песок пил кровь, как Конклав, где собаки жрали тех, кто верил в спасение, что было ложью.

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо перед ударом молнии, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи Конклава.

— Это эфир, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой. — Он здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я чувствовал это в пустошах, через кристаллы — дрожь, что была не чистой, как буря, что я призывал, а искажённой, как тень, что падает на песок. Это Эфирион, но не тот, что я знал, не небо, что я раскалывал молниями, не города, что парили над облаками — его руины, его тень, что зовёт меня, как голос, что я любил, что был моим правом, моей душой. Я найду его источник, даже если он сломан, даже если он тень.

Лина шагнула ближе, её худые пальцы сжали палку, серые глаза блестели, как свет прожилок в стенах, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Источник? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала надежда, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё. — Ты хочешь сказать, здесь есть что-то, что вернёт твой мир, что ты рассказывал, где города парят в небе, а леса поют? Что-то, что может быть нашим спасением, а не могилой, как пустоши, где песок пил кровь?

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к свету впереди, где золотое сияние заливало туннель, как море, что хлынуло в пустыню, что было его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, Тарека, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я найду его источник, пойму, что сломало мой мир, и верну его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением, что были моим правом, моей душой.

Тарека фыркнула, её нож блеснул в золотом свете, что заливал туннель, её глаза сузились, вглядываясь в темноту с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом, что было её бронёй в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью.

— Источник? — переспросила она, её голос был пропитан недоверием, резким, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Ты хочешь сказать, мы идём в эту тьму, что режет, как нож, чтобы найти ещё один камень, что треснет под твоими руками, как тот, что был в пещере, как тот, что был в зале? И что потом? Ты вернёшь свой мир, что сломался, как тень, что падает на песок, а мы останемся в этих руинах, как крысы в ямах, что жрали тех, кто верил в свет? Или ты найдёшь ещё тени, что сожрут нас, как песок хоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью?

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо перед ударом молнии, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи Конклава.

— Я найду источник, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я найду его, пойму, что сломало мой мир, и верну его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением, что были моим правом, моей душой. Ты можешь идти со мной или остаться, вернуться в Конклав, где песок пьёт кровь, а толпа ревёт, требуя смерти, но я иду дальше.

Лина подалась вперёд, её худые пальцы сжали палку, серые глаза блестели решимостью, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё, где она цеплялась за жизнь, как росток, что пробился сквозь песок, что не знал воды.

— Я с тобой, — сказала она тихо, но твёрдо, её голос был как шепот ветра, что гулял по пустошах, что не сдавался, несмотря на песок и смерть, что был её миром, её могилой. — Конклав — это смерть, пустоши — это могила, ямы — это тьма, что жрёт всё живое. Здесь хоть есть свет, что-то большее, чем песок и кровь, что-то, что я видела в твоих глазах, когда ты говорил о своём мире, что-то, что я хочу увидеть, даже если это убьёт меня, даже если это тень, что падает на песок.

Тарека фыркнула, но не возразила, её рука сжала нож, пальцы побелели под хваткой, костяшки выступили под кожей, как камни, что торчали из песка пустошей, что были её миром, её могилой.

— Ладно, — буркнула она, её голос был тише, но твёрже, как клинок, что она заточила в тенях Конклава, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Но если это нас убьёт, чужак, если эти тени сожрут нас, как крысы жрали тех, кто верил в свет, я вырежу тебе сердце, прежде чем песок похоронит нас, как похоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью.

Кайрен кивнул, его решимость была как сталь, что он больше не мог призвать, но что всё ещё горела в его душе, как огонь, что ждал ветра, чтобы вспыхнуть вновь, что был его правом, его душой. Он шагнул вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и туннель сомкнулся вокруг, стены дрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава.

Туннель спускался, извивался, как змея, что прорыла путь под песком, его стены становились всё уже, а воздух — холоднее, пропитанным сыростью и слабым гудением, что напоминало Кайрену храмы Эфириона, где кристаллы пели под его прикосновением, где его голос был законом, где его сила была правом. Свет впереди становился ярче, золотое сияние заливало туннель, как море, что хлынуло в пустыню, и Кайрен чувствовал, как резонанс нарастает, как ритм, что звал его, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как тень, что падает на песок. Его шаги были упрямыми, но неровными, раны кровоточили, оставляя тонкие струйки, что текли по ногам, смешиваясь с песком, что цеплялся к коже, как паразит, что пил его кровь, но он не останавливался, он не мог остановиться — Эфирион звал его, даже если он был сломан, даже если он был тенью, что падает на песок.

Туннель закончился залом — огромным, с высоким потолком, усеянным кристаллами, что светились золотым и голубым сиянием, их пульс был медленным, угасающим, как сердца, что бились на пределе, как тень, что падает на песок. Пол был покрыт мрамором, чёрным и гладким, с золотыми прожилками, что вились, как реки эфира, что он сплетал в заклинания в Эфирионе, но здесь они были тоньше, слабее, как вены, что высохли в теле умирающего зверя. В центре зала стояла статуя — высокая, вырезанная из камня, что светился, как луна, что висела над парящими городами Эфириона, её черты были смутными, но Кайрен узнал её — фигура в мантии, с руками, поднятыми к небу, как сплетающий, что вызывал бурю, что был его правом, его душой. В её руках лежал кристалл, большой, яркий, его золотое сияние пульсировало, как солнце, что он видел над Эфирионом, но трещины покрывали его, как шрамы, что рассказывали о боли, что была глубже, чем он мог понять.

Кайрен шагнул к статуе, его пальцы коснулись кристалла, и тепло хлынуло в него, сильное, как поток, что пробудил резонанс, оживший, как буря, что рвалась наружу, но ещё не могла вырваться, как будто что-то держало её, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил. Он закрыл глаза, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где его клинки ковались из эфирной стали, что резала тени Разлома, что была его правом, его душой. Он шепнул слова: *“Вульнус апери”* — рана, откройся, — слова, что он использовал в Башне Сплетения, когда пытался закрыть Разлом, что выбросил его сюда, что были его последним криком перед падением, что были его надеждой, что были его правом.

Свет кристалла вспыхнул, золотое сияние стало ярче, заливая зал, как море, что хлынуло в пустыню, и воздух задрожал, как струны, что натянули до предела, готовые лопнуть под давлением силы, что текла в него, что текла из него. Камень под ногами дрогнул, мрамор треснул, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил, и стены задрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава. Затем свет угас, и перед ними открылась трещина — не портал, как в пещере, но проход, что вёл глубже, в темноту, где золотые искры вились, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

Кайрен открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках. Он шагнул к трещине, его меч звякнул о мрамор, когда он поднял его, его голос был хриплым, но полным силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе.

— Там что-то есть, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе под звёздами Эфириона, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Ещё один кристалл. Или Разлом. Я чувствую его, как чувствовал в Башне Сплетения, когда всё началось, когда золотые потоки текли сквозь мои руки, когда моя сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Это не конец — это шаг к Эфириону, к дому, что я потерял, но не забыл, что зовёт меня, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь.

Лина шагнула ближе, её серые глаза блестели, как свет кристалла, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Мы идём туда? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала решимость, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё.

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к трещине, где свет звал его, слабый, но живой, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Это мой путь домой. И я не остановлюсь.

Они собрались, Кайрен взял меч, Тарека — нож, Лина — палку, её пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у беглянки, что выжила в клетках Конклава, где свет был мечтой, что покупалась кровью. Они пролезли через трещину, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и темнота сомкнулась вокруг, но свет впереди звал их, слабый, но живой, как звёзды Эфириона, что были его правом, его душой, что были его домом, что были сломаны, как тень, что падает на песок.

Глава 11 Эхо в Камне

Тьма туннеля обволакивала Кайрена Велариса, как плащ, сотканный из теней, что падали на Эфирион в дни, когда Разлом открывался, её холод сжимал грудь, но слабые золотые искры вились впереди, как звёзды, что он видел над парящими городами своего мира — далёкие, дрожащие, но живые, как эхо эфира, что было его правом, его душой. Его шаги гудели по мрамору, что крошился под босыми ногами, смешиваясь с песком пустошей, что цеплялся к коже, пропитанный кровью, что текла из ран на плече и ноге, оставляя тонкие струйки, что впитывались в камень, как жертва, что проливалась в ямах Конклава. Его серебристые волосы, спутанные и грязные, дрожали под ветром, что вырывался из глубины туннеля — резким, холодным, но пропитанным теплом, слабым отголоском эфира, что он знал в Башне Сплетения, когда золотые потоки струились сквозь его руки, когда его сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Ржавый меч висел в его руке, тяжёлый и зазубренный, покрытый засохшей кровью стражей Разлома, что они зарубили в пещере, и Кайрен сжал его, чувствуя, как каждый вдох режет грудь, саднит ребра, но он не чувствовал боли — только резонанс, что дрожал в его душе, слабый, искажённый, как тень его силы, что была его правом, его душой.

Тарека шагала слева, её нож сверкал в тусклом свете золотых прожилок, что вились по стенам, её тёмные глаза сузились, вглядываясь в темноту с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом — бронёй, выкованной в ямах Конклава, где вера была роскошью, купленной кровью. Её кожаная куртка, потрёпанная и покрытая пылью, скрипела при каждом шаге, а шрам на щеке блестел в сумраке, как трещина в камне, что хранила память о боли, о которой она молчала, как о прошлом, что было её миром, её могилой. Амулет из кости стучал о грудь, как талисман, что держал её в этом хаосе, связывая с Конклавом, что она оставила позади, но что всё ещё цеплялся к ней, как песок к её сапогам, что был её миром, её могилой. Лина шла справа, её худое тело сгибалось под весом страха и надежды, палка с ржавой проволокой висела в руке, как щит, что был её единственным оружием в клетках Конклава, её серые глаза блестели в темноте, как звёзды, что она никогда не видела в Конклаве, её короткие чёрные волосы прилипли к лицу, покрытому грязью и кровью — следами пустошей, что пытались сломать её, но не смогли, как тень, что падает на песок.

Кайрен шёл вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и туннель сужался, стены дрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава. Ветер усиливался, холодный и резкий, но в нём дрожало тепло — слабое эхо эфира, что он чувствовал в Башне Сплетения, когда золотые потоки струились сквозь его руки, когда его сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые сплёл эфир в храме под взглядом наставников, что видели в нём повелителя стихий: *“Люмен воко”* — свет, я зову. Магия не откликнулась, не вспыхнула сиянием, что он мог призвать в Эфирионе, не озарила туннель, как озаряла храмы его мира, но резонанс дрогнул, как слабый удар колокола, чей звон утонул в пустоте этого мира, оставив лишь эхо, что звенело в его костях, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как тень, что падает на песок.

Свет впереди становился ярче, золотое сияние заливало стены, и Кайрен чувствовал, как резонанс нарастает, как ритм, что звал его, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как зверь, что цеплялся за жизнь. Стены туннеля дрожали, и звук — низкий, гудящий, как пар, что шипел из доспехов стражей Разлома — эхом отражался от мрамора, усиливая тревогу, что резала его грудь, как нож, что был глубже, чем он мог понять. Он шагнул вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, раны кровоточили, оставляя тонкие струйки, что текли по ногам, смешиваясь с песком, что цеплялся к коже, как паразит, что пил его кровь, но он не останавливался, он не мог остановиться — Эфирион звал его, даже если он был сломан, даже если он был тенью, что падает на песок.

Тарека шагнула ближе, её дыхание было тяжёлым, но ровным, нож блестел в руке, её глаза метались по стенам, ища угрозу, что могла прятаться в тенях, как крысы в ямах Конклава, что жрали тех, кто верил в свет, что были её миром, её могилой. Её голос прорезал тишину, хриплый и резкий, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью.

— Что это за гул, чужак? — спросила она, её слова были как удар, что отражался от стен туннеля, усиливая её скептицизм, что был её бронёй, её щитом, что был её правом в Конклаве. — Ты сказал, это твой мир, но я слышу только звук, что режет, как нож, что я знаю, что резал плоть в ямах. Это твои тени, что просыпаются, чтобы сожрать нас, как крысы жрали тех, кто верил в свет? Где твой Эфирион, что ты рассказывал, как жрец перед толпой, что ревела, требуя крови? Где твои города, что парят в небе, что были твоей душой? Это место — могила, как пустоши, где песок пил кровь, как Конклав, где собаки жрали тех, кто верил в спасение, что было ложью.

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо перед ударом молнии, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи Конклава.

— Это эфир, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой. — Он здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я чувствовал это в пустошах, через кристаллы — дрожь, что была не чистой, как буря, что я призывал, а искажённой, как тень, что падает на песок. Это Эфирион, но не тот, что я знал, не небо, что я раскалывал молниями, не города, что парили над облаками — его руины, его тень, что зовёт меня, как голос, что я любил, что был моим правом, моей душой. Я найду его источник, даже если он сломан, даже если он тень.

Лина шагнула ближе, её худые пальцы сжали палку, серые глаза блестели, как свет прожилок в стенах, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Источник? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала надежда, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё. — Ты хочешь сказать, здесь есть что-то, что вернёт твой мир, что ты рассказывал, где города парят в небе, а леса поют? Что-то, что может быть нашим спасением, а не могилой, как пустоши, где песок пил кровь?

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к свету впереди, где золотое сияние заливало туннель, как море, что хлынуло в пустыню, что было его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, Тарека, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я найду его источник, пойму, что сломало мой мир, и верну его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением, что были моим правом, моей душой.

Тарека фыркнула, её нож блеснул в золотом свете, что заливал туннель, её глаза сузились, вглядываясь в темноту с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом, что было её бронёй в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью.

— Источник? — переспросила она, её голос был пропитан недоверием, резким, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Ты хочешь сказать, мы идём в эту тьму, что режет, как нож, чтобы найти ещё один камень, что треснет под твоими руками, как тот, что был в пещере, как тот, что был в зале? И что потом? Ты вернёшь свой мир, что сломался, как тень, что падает на песок, а мы останемся в этих руинах, как крысы в ямах, что жрали тех, кто верил в свет? Или ты найдёшь ещё тени, что сожрут нас, как песок хоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью?

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо перед ударом молнии, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи Конклава.

— Я найду источник, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я найду его, пойму, что сломало мой мир, и верну его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением, что были моим правом, моей душой. Ты можешь идти со мной или остаться, вернуться в Конклав, где песок пьёт кровь, а толпа ревёт, требуя смерти, но я иду дальше.

Лина подалась вперёд, её худые пальцы сжали палку, серые глаза блестели решимостью, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё, где она цеплялась за жизнь, как росток, что пробился сквозь песок, что не знал воды.

— Я с тобой, — сказала она тихо, но твёрдо, её голос был как шепот ветра, что гулял по пустошах, что не сдавался, несмотря на песок и смерть, что был её миром, её могилой. — Конклав — это смерть, пустоши — это могила, ямы — это тьма, что жрёт всё живое. Здесь хоть есть свет, что-то большее, чем песок и кровь, что-то, что я видела в твоих глазах, когда ты говорил о своём мире, что-то, что я хочу увидеть, даже если это убьёт меня, даже если это тень, что падает на песок.

Тарека фыркнула, но не возразила, её рука сжала нож, пальцы побелели под хваткой, костяшки выступили под кожей, как камни, что торчали из песка пустошей, что были её миром, её могилой.

— Ладно, — буркнула она, её голос был тише, но твёрже, как клинок, что она заточила в тенях Конклава, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Но если это нас убьёт, чужак, если эти тени сожрут нас, как крысы жрали тех, кто верил в свет, я вырежу тебе сердце, прежде чем песок похоронит нас, как похоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью.

Кайрен кивнул, его решимость была как сталь, что он больше не мог призвать, но что всё ещё горела в его душе, как огонь, что ждал ветра, чтобы вспыхнуть вновь, что был его правом, его душой. Он шагнул вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и туннель сомкнулся вокруг, стены дрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава.

Туннель спускался, извивался, как змея, что прорыла путь под песком, его стены становились всё уже, а воздух — холоднее, пропитанным сыростью и слабым гудением, что напоминало Кайрену храмы Эфириона, где кристаллы пели под его прикосновением, где его голос был законом, где его сила была правом. Свет впереди становился ярче, золотое сияние заливало туннель, как море, что хлынуло в пустыню, и Кайрен чувствовал, как резонанс нарастает, как ритм, что звал его, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как тень, что падает на песок. Его шаги были упрямыми, но неровными, раны кровоточили, оставляя тонкие струйки, что текли по ногам, смешиваясь с песком, что цеплялся к коже, как паразит, что пил его кровь, но он не останавливался, он не мог остановиться — Эфирион звал его, даже если он был сломан, даже если он был тенью, что падает на песок.

Туннель закончился залом — огромным, с высоким потолком, усеянным кристаллами, что светились золотым и голубым сиянием, их пульс был медленным, угасающим, как сердца, что бились на пределе, как тень, что падает на песок. Пол был покрыт мрамором, чёрным и гладким, с золотыми прожилками, что вились, как реки эфира, что он сплетал в заклинания в Эфирионе, но здесь они были тоньше, слабее, как вены, что высохли в теле умирающего зверя. В центре зала стояла статуя — высокая, вырезанная из камня, что светился, как луна, что висела над парящими городами Эфириона, её черты были смутными, но Кайрен узнал её — фигура в мантии, с руками, поднятыми к небу, как сплетающий, что вызывал бурю, что был его правом, его душой. В её руках лежал кристалл, большой, яркий, его золотое сияние пульсировало, как солнце, что он видел над Эфирионом, но трещины покрывали его, как шрамы, что рассказывали о боли, что была глубже, чем он мог понять.

Кайрен шагнул к статуе, его пальцы коснулись кристалла, и тепло хлынуло в него, сильное, как поток, что пробудил резонанс, оживший, как буря, что рвалась наружу, но ещё не могла вырваться, как будто что-то держало её, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил. Он закрыл глаза, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где его клинки ковались из эфирной стали, что резала тени Разлома, что была его правом, его душой. Он шепнул слова: *“Вульнус апери”* — рана, откройся, — слова, что он использовал в Башне Сплетения, когда пытался закрыть Разлом, что выбросил его сюда, что были его последним криком перед падением, что были его надеждой, что были его правом.

Свет кристалла вспыхнул, золотое сияние стало ярче, заливая зал, как море, что хлынуло в пустыню, и воздух задрожал, как струны, что натянули до предела, готовые лопнуть под давлением силы, что текла в него, что текла из него. Камень под ногами дрогнул, мрамор треснул, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил, и стены задрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава. Затем свет угас, и перед ними открылась трещина — не портал, как в пещере, но проход, что вёл глубже, в темноту, где золотые искры вились, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

Кайрен открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках. Он шагнул к трещине, его меч звякнул о мрамор, когда он поднял его, его голос был хриплым, но полным силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе.

— Там что-то есть, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе под звёздами Эфириона, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Ещё один кристалл. Или Разлом. Я чувствую его, как чувствовал в Башне Сплетения, когда всё началось, когда золотые потоки текли сквозь мои руки, когда моя сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Это не конец — это шаг к Эфириону, к дому, что я потерял, но не забыл, что зовёт меня, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь.

Лина шагнула ближе, её серые глаза блестели, как свет кристалла, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Мы идём туда? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала решимость, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё.

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к трещине, где свет звал его, слабый, но живой, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Это мой путь домой. И я не остановлюсь.

Они собрались, Кайрен взял меч, Тарека — нож, Лина — палку, её пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у беглянки, что выжила в клетках Конклава, где свет был мечтой, что покупалась кровью. Они пролезли через трещину, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и темнота сомкнулась вокруг, но свет впереди звал их, слабый, но живой, как звёзды Эфириона, что были его правом, его душой, что были его домом, что были сломаны, как тень, что падает на песок.

Глава 12 Тени в Свете

Тьма туннеля обволакивала Кайрена Велариса, как саван, сотканный из теней, что падали на Эфирион в дни, когда Разлом впервые открылся, её холод проникал под кожу, но слабые золотые искры мерцали впереди, как звёзды, что он видел над парящими городами своего мира — далёкие, дрожащие, но живые, как эхо эфира, что было его правом, его душой. Его шаги отдавались глухим эхом по мрамору, что крошился под босыми ногами, смешиваясь с песком пустошей, что цеплялся к коже, пропитанный кровью, что сочилась из ран на плече и ноге, оставляя тонкие струйки, что впитывались в камень, как жертва, что проливалась в ямах Конклава. Его серебристые волосы, спутанные и грязные, дрожали под ветром, что вырывался из глубины туннеля — резким, холодным, но пропитанным теплом, слабым отголоском эфира, что он знал в Башне Сплетения, когда золотые потоки струились сквозь его руки, когда его сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Ржавый меч висел в его руке, тяжёлый и зазубренный, покрытый засохшей кровью стражей Разлома, что они зарубили в пещере, и Кайрен сжал его, чувствуя, как каждый вдох режет грудь, саднит ребра, но он не чувствовал боли — только резонанс, что дрожал в его душе, слабый, искажённый, как тень его силы, что была его правом, его душой.

Тарека шагала слева, её нож сверкал в тусклом свете золотых прожилок, что вились по стенам, её тёмные глаза сузились, вглядываясь в темноту с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом — бронёй, выкованной в ямах Конклава, где вера была роскошью, купленной кровью. Её кожаная куртка, потрёпанная и покрытая пылью, скрипела при каждом шаге, а шрам на щеке блестел в сумраке, как трещина в камне, что хранила память о боли, о которой она молчала, как о прошлом, что было её миром, её могилой. Амулет из кости стучал о грудь, как талисман, что держал её в этом хаосе, связывая с Конклавом, что она оставила позади, но что всё ещё цеплялся к ней, как песок к её сапогам, что был её миром, её могилой. Лина шла справа, её худое тело сгибалось под весом страха и надежды, палка с ржавой проволокой висела в руке, как щит, что был её единственным оружием в клетках Конклава, её серые глаза блестели в темноте, как звёзды, что она никогда не видела в Конклаве, её короткие чёрные волосы прилипли к лицу, покрытому грязью и кровью — следами пустошей, что пытались сломать её, но не смогли, как тень, что падает на песок.

Кайрен шёл вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и туннель сужался, стены дрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава. Ветер усиливался, холодный и резкий, но в нём дрожало тепло — слабое эхо эфира, что он чувствовал в Башне Сплетения, когда золотые потоки струились сквозь его руки, когда его сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Он шепнул слова, что знал с детства, слова, что были частью его с тех пор, как он впервые сплёл эфир в храме под взглядом наставников, что видели в нём повелителя стихий: *“Люмен воко”* — свет, я зову. Магия не откликнулась, не вспыхнула сиянием, что он мог призвать в Эфирионе, не озарила туннель, как озаряла храмы его мира, но резонанс дрогнул, как слабый удар колокола, чей звон утонул в пустоте этого мира, оставив лишь эхо, что звенело в его костях, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как тень, что падает на песок.

Свет впереди становился ярче, золотое сияние заливало стены, и Кайрен чувствовал, как резонанс нарастает, как ритм, что звал его, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как зверь, что цеплялся за жизнь. Стены туннеля дрожали, и звук — низкий, гудящий, как пар, что шипел из доспехов стражей Разлома — эхом отражался от мрамора, усиливая тревогу, что резала его грудь, как нож, что был глубже, чем он мог понять. Он шагнул вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, раны кровоточили, оставляя тонкие струйки, что текли по ногам, смешиваясь с песком, что цеплялся к коже, как паразит, что пил его кровь, но он не останавливался, он не мог остановиться — Эфирион звал его, даже если он был сломан, даже если он был тенью, что падает на песок.

Тарека шагнула ближе, её дыхание было тяжёлым, но ровным, нож блестел в руке, её глаза метались по стенам, ища угрозу, что могла прятаться в тенях, как крысы в ямах Конклава, что жрали тех, кто верил в свет, что были её миром, её могилой. Её голос прорезал тишину, хриплый и резкий, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью.

— Что это за гул, чужак? — спросила она, её слова были как удар, что отражался от стен туннеля, усиливая её скептицизм, что был её бронёй, её щитом, что был её правом в Конклаве. — Ты сказал, это твой мир, но я слышу только звук, что режет, как нож, что я знаю, что резал плоть в ямах. Это твои тени, что просыпаются, чтобы сожрать нас, как крысы жрали тех, кто верил в свет? Где твой Эфирион, что ты рассказывал, как жрец перед толпой, что ревела, требуя крови? Где твои города, что парят в небе, что были твоей душой? Это место — могила, как пустоши, где песок пил кровь, как Конклав, где собаки жрали тех, кто верил в спасение, что было ложью.

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо перед ударом молнии, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи Конклава.

— Это эфир, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой. — Он здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я чувствовал это в пустошах, через кристаллы — дрожь, что была не чистой, как буря, что я призывал, а искажённой, как тень, что падает на песок. Это Эфирион, но не тот, что я знал, не небо, что я раскалывал молниями, не города, что парили над облаками — его руины, его тень, что зовёт меня, как голос, что я любил, что был моим правом, моей душой. Я найду его источник, даже если он сломан, даже если он тень.

Лина шагнула ближе, её худые пальцы сжали палку, серые глаза блестели, как свет прожилок в стенах, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Источник? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала надежда, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё. — Ты хочешь сказать, здесь есть что-то, что вернёт твой мир, что ты рассказывал, где города парят в небе, а леса поют? Что-то, что может быть нашим спасением, а не могилой, как пустоши, где песок пил кровь?

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к свету впереди, где золотое сияние заливало туннель, как море, что хлынуло в пустыню, что было его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, Тарека, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я найду его источник, пойму, что сломало мой мир, и верну его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением, что были моим правом, моей душой.

Тарека фыркнула, её нож блеснул в золотом свете, что заливал туннель, её глаза сузились, вглядываясь в темноту с настороженным любопытством, что боролось с её скептицизмом, что было её бронёй в Конклаве, где вера была роскошью, что покупалась кровью.

— Источник? — переспросила она, её голос был пропитан недоверием, резким, как лезвие, что она держала, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Ты хочешь сказать, мы идём в эту тьму, что режет, как нож, чтобы найти ещё один камень, что треснет под твоими руками, как тот, что был в пещере, как тот, что был в зале? И что потом? Ты вернёшь свой мир, что сломался, как тень, что падает на песок, а мы останемся в этих руинах, как крысы в ямах, что жрали тех, кто верил в свет? Или ты найдёшь ещё тени, что сожрут нас, как песок хоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью?

Кайрен стиснул зубы, его гнев вспыхнул в груди, горячий и острый, как молния, что он больше не мог призвать, что рвала небо Эфириона, когда он сражался с теневыми тварями, чьи когти рвали саму реальность, чья кровь сжигала землю, как огонь сжигал сухую траву, что росла в тенях Конклава. Он хотел доказать ей, показать силу, что текла в его венах в его мире, вызвать бурю, что заставила бы её замолчать, что заставила бы её увидеть Эфирион — золотые потоки, что текли сквозь облака, города, что парили над землёй, леса, что пели под его прикосновением, что были его домом, его правом, его душой. Но здесь у него был только слабый пульс эфира, что тек из стен, как эхо его прошлого, как тень его силы, что была его правом, его душой. Он повернулся к ней, его серые глаза, как грозовое небо перед ударом молнии, встретились с её тёмным взглядом, что был как уголь, тлеющий в ночи Конклава.

— Я найду источник, — сказал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клинок, что он больше не мог призвать из эфира, что был его правом, его душой. — Эфир здесь, в этих стенах, в этом гуле, что режет, как нож, что ты знаешь, что был твоим другом в ямах. Он слабый, угасающий, как тень, что падает на песок, но он живой, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь. Я найду его, пойму, что сломало мой мир, и верну его — небо, что я раскалывал молниями, города, что парили над облаками, леса, что пели под моим прикосновением, что были моим правом, моей душой. Ты можешь идти со мной или остаться, вернуться в Конклав, где песок пьёт кровь, а толпа ревёт, требуя смерти, но я иду дальше.

Лина подалась вперёд, её худые пальцы сжали палку, серые глаза блестели решимостью, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё, где она цеплялась за жизнь, как росток, что пробился сквозь песок, что не знал воды.

— Я с тобой, — сказала она тихо, но твёрдо, её голос был как шепот ветра, что гулял по пустошах, что не сдавался, несмотря на песок и смерть, что был её миром, её могилой. — Конклав — это смерть, пустоши — это могила, ямы — это тьма, что жрёт всё живое. Здесь хоть есть свет, что-то большее, чем песок и кровь, что-то, что я видела в твоих глазах, когда ты говорил о своём мире, что-то, что я хочу увидеть, даже если это убьёт меня, даже если это тень, что падает на песок.

Тарека фыркнула, но не возразила, её рука сжала нож, пальцы побелели под хваткой, костяшки выступили под кожей, как камни, что торчали из песка пустошей, что были её миром, её могилой.

— Ладно, — буркнула она, её голос был тише, но твёрже, как клинок, что она заточила в тенях Конклава, что был её единственным другом в мире, где надежда была роскошью, что покупалась кровью. — Но если это нас убьёт, чужак, если эти тени сожрут нас, как крысы жрали тех, кто верил в свет, я вырежу тебе сердце, прежде чем песок похоронит нас, как похоронил тех, кто верил в спасение, что было ложью.

Кайрен кивнул, его решимость была как сталь, что он больше не мог призвать, но что всё ещё горела в его душе, как огонь, что ждал ветра, чтобы вспыхнуть вновь, что был его правом, его душой. Он шагнул вперёд, его шаги были упрямыми, но неровными, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и туннель сомкнулся вокруг, стены дрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава.

Туннель спускался, извивался, как змея, что прорыла путь под песком, его стены становились всё уже, а воздух — холоднее, пропитанным сыростью и слабым гудением, что напоминало Кайрену храмы Эфириона, где кристаллы пели под его прикосновением, где его голос был законом, где его сила была правом. Свет впереди становился ярче, золотое сияние заливало туннель, как море, что хлынуло в пустыню, и Кайрен чувствовал, как резонанс нарастает, как ритм, что звал его, как голос, что шептал из прошлого, что был сломан, как тень, что падает на песок. Его шаги были упрямыми, но неровными, раны кровоточили, оставляя тонкие струйки, что текли по ногам, смешиваясь с песком, что цеплялся к коже, как паразит, что пил его кровь, но он не останавливался, он не мог остановиться — Эфирион звал его, даже если он был сломан, даже если он был тенью, что падает на песок.

Туннель закончился залом — огромным, с высоким потолком, усеянным кристаллами, что светились золотым и голубым сиянием, их пульс был медленным, угасающим, как сердца, что бились на пределе, как тень, что падает на песок. Пол был покрыт мрамором, чёрным и гладким, с золотыми прожилками, что вились, как реки эфира, что он сплетал в заклинания в Эфирионе, но здесь они были тоньше, слабее, как вены, что высохли в теле умирающего зверя. В центре зала стояла статуя — высокая, вырезанная из камня, что светился, как луна, что висела над парящими городами Эфириона, её черты были смутными, но Кайрен узнал её — фигура в мантии, с руками, поднятыми к небу, как сплетающий, что вызывал бурю, что был его правом, его душой. В её руках лежал кристалл, большой, яркий, его золотое сияние пульсировало, как солнце, что он видел над Эфирионом, но трещины покрывали его, как шрамы, что рассказывали о боли, что была глубже, чем он мог понять.

Кайрен шагнул к статуе, его пальцы коснулись кристалла, и тепло хлынуло в него, сильное, как поток, что пробудил резонанс, оживший, как буря, что рвалась наружу, но ещё не могла вырваться, как будто что-то держало её, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил. Он закрыл глаза, его дыхание было неровным, сердце колотилось в груди, как молот о наковальню, что он слышал в кузницах Эфириона, где его клинки ковались из эфирной стали, что резала тени Разлома, что была его правом, его душой. Он шепнул слова: *“Вульнус апери”* — рана, откройся, — слова, что он использовал в Башне Сплетения, когда пытался закрыть Разлом, что выбросил его сюда, что были его последним криком перед падением, что были его надеждой, что были его правом.

Свет кристалла вспыхнул, золотое сияние стало ярче, заливая зал, как море, что хлынуло в пустыню, и воздух задрожал, как струны, что натянули до предела, готовые лопнуть под давлением силы, что текла в него, что текла из него. Камень под ногами дрогнул, мрамор треснул, как будто что-то сломалось в этом мире, что он знал, что он любил, и стены задрожали, как будто что-то просыпалось в их глубине — что-то старое, что-то живое, что-то, что спало веками под песком пустошей, что было похоронено под дюнами, как кости, что они видели в пустошах, что были свидетелями мира, что был до Конклава. Затем свет угас, и перед ними открылась трещина — не портал, как в пещере, но проход, что вёл глубже, в темноту, где золотые искры вились, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

Кайрен открыл глаза, его дыхание было быстрым, пот заливал лицо, стекая по щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже, что была покрыта слоем песка и крови, как маска, что скрывала его лицо — лицо Сплетающего Грозы, что был теперь чужаком, чья жизнь измерялась кровью на песке и ржавым железом в руках. Он шагнул к трещине, его меч звякнул о мрамор, когда он поднял его, его голос был хриплым, но полным силы, что была его сутью, что была его правом в Эфирионе.

— Там что-то есть, — сказал он, его слова были как клятва, что он давал себе под звёздами Эфириона, звёзды, что он обещал вернуть в свой мир, что он обещал вернуть в свою душу. — Ещё один кристалл. Или Разлом. Я чувствую его, как чувствовал в Башне Сплетения, когда всё началось, когда золотые потоки текли сквозь мои руки, когда моя сила была законом, что гнул судьбы, что раскалывал горы. Это не конец — это шаг к Эфириону, к дому, что я потерял, но не забыл, что зовёт меня, как голос, что шепчет из прошлого, что сломан, как зверь, что цепляется за жизнь.

Лина шагнула ближе, её серые глаза блестели, как свет кристалла, что отражался в них, как звёзды в ночи, что она никогда не видела в Конклаве, где небо было затянуто дымом и тучами, где свет был мечтой, что покупалась кровью.

— Мы идём туда? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала решимость, что была сильнее её страха, что родилась в клетках Конклава, где она выжила, несмотря на всё.

Кайрен кивнул, его взгляд был прикован к трещине, где свет звал его, слабый, но живой, как звёзды, что он видел над Эфирионом, что были его правом, его душой.

— Да, — сказал он, его голос был твёрдым, несмотря на слабость, что он чувствовал в теле, что была его врагом в этом мире, где его магия молчала, где его сила была тенью, что падает на песок. — Это мой путь домой. И я не остановлюсь.

Они собрались, Кайрен взял меч, Тарека — нож, Лина — палку, её пальцы дрожали, но хватка была крепкой, как у беглянки, что выжила в клетках Конклава, где свет был мечтой, что покупалась кровью. Они пролезли через трещину, мрамор осыпался под ногами, как песок пустошей, что был их миром, их могилой, и темнота сомкнулась вокруг, но свет впереди звал их, слабый, но живой, как звёзды Эфириона, что были его правом, его душой, что были его домом, что были сломаны, как тень, что падает на песок