Эхо отражений

Глава 1

«Что, не приходило вам в голову, что в Петербурге угрюмые улицы? Мне кажется, это самый угрюмый город, какой только может быть на свете!»

Ф. М. Достоевский

Глава 1

Нотариус выглядел солидно. В нём чувствовался питерский лоск. Тщательно подобранная и явно из солидного бутика одежда, пахнувший дорого парфюм, «Vacheron Constantin» на запястье левой руки, интерьер кабинета, сочетающий в себе одновременно роскошь и эргономичность, включая выглядевший весьма круто квадратный сейф с сенсорной кодовой панелью… Всё свидетельствовало о том, что Лев Эдуардович Котт знает себе цену, и знает, что это знают и его клиенты. В данный момент клиентом нотариуса был я.

— Что ж, Иван Александрович, — сказал он мягким баритоном, поправив на носу очки в тонкой золочёной оправе. — Не скрою, я был немало удивлён, когда Мария Андреевна попросила меня оформить это завещание, но таково было её желание, и не в моих правилах задавать лишние вопросы. Тем более женщина она была, скажем так, несколько эксцентричной.

Не уточняя, в чём выражалась эта самая эксцентричность, Лев Эдуардович поднёс к губам маленькую чашечку, сделал небольшой глоток. Я последовал его примеру. Кофе, кстати, был весьма неплох, хотя я и не был большим ценителем этого напитка, так как привык употреблять буквально на ходу растворимый из пластиковых стаканчиков. Но нотариус начал нашу встречу с того, что предложил чай или кофе, и я выбрал второй вариант. Тем более что чай у нотариуса был в саше-пакетиках – коробочка стояла на подносе рядом с кофемашиной, я же предпочитал себе заваривать рассыпной в своём любимом стеклянном чайнике.

— Неделю назад Марии Андреевны не стало, и я сразу же, как вы помните, отправил вам письмо, в котором указал, что покойная завещала вам своё движимое и недвижимое имущество. То бишь комнату в коммунальной квартире и всё, что в ней находится. Впрочем, сами извольте ознакомиться с завещанием.

Котт раскрыл лежавшую перед собой тонкую папочку с витиевато оформленными уголками, извлёк из него лист бумаги и протянул мне. Всё ещё не слишком веря в происходящее, я углубился в чтение.

«Я, Росси Мария Андреевна…» Далее паспортные данные… Хм, а ей и правда было 99 лет. Надо же, всего месяц не дотянула до юбилея.

«Находясь в здравом уме и твёрдой памяти, действуя добровольно, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение. Моё недвижимое имущество, находящееся по адресу…»

Дом находился на Гороховой улице. Не будучи большим знатоком питерской географии, я помнил, что Гороховая – это практически центр города. Значит, старый жилой фонд.

О том, что некая жительница Петербурга Мария Росси перед кончиной завещала мне свою комнату в коммунальной квартире, я узнал неделю назад, получив на свою электронную почту письмо как раз от нотариуса, который сейчас сидел напротив меня, допивая свой кофе. Честно говоря, подумал, что это какой-то розыгрыш. С чего бы этой Росси завещать незнакомому молодому человеку из какого-то Зарыбинска свою комнату со всем содержимым?

Впрочем, я обладал кое-какой известностью благодаря своему Телеграм-каналу о паранормальном. Или потустороннем, так как назывался он «По ту сторону». В своё время завести его сподвигла одна история, которая со мной реально случилась в детстве. Гостил в деревне у бабки, было мне 12 лет. И ночью вышел до ветра, а будка стояла за огородом у забора. Луна спряталась за тучками, обещавшими скорый дождик, идти было страшновато, тут-то я и увидел его. Или скорее её, так как существо было похоже на худющую, костлявую женщину в каких-то лохмотьях, с вытянутой головой и, что самое главное, одним-единственным глазом посередине лба, горящего каким-то адским огнём. Стояла эта тварь как раз на пути к сортирной будке, неподвижно, только пялилось на меня своим глазом с вертикальным жёлтым зрачком, отчего я чуть на месте едва не обмочился. А потом заорал благим матом и кинулся обратно в дом. Бабуля, само собой, от такого вопля проснулась, а тут ещё и я залетел в её комнату, с волосами, стоящими дыбом. Кое-как, запинаясь и заикаясь от страха, рассказал ей про тварь на нашем участке, а бабка, внимательно меня выслушав, задумчиво пробормотала:

— Надо же, думала, последнее лихо одноглазое в войну извели, а оно вона как, объявилось. Видать, не к добру.

Как я ни пытал бабулю, та больше ничего не сказала, только велела отлить в ночной горшок, который с незапамятных времён под шкафом стоял, и идти в постель. Сама же пошла в сени и долго что-то там бормотала, чем-то шумела. Я же после такого, ясное дело, спать вовсе не собирался. Накрылся одеялом с головой и так пролежал практически до самого утра, только на рассвете наконец забывшись беспокойным сном.

Тем же днём бабка отвела меня на остановку, посадила на рейсовый автобус и с гостинцами отправила в город. Вместо трёх недель я провёл у неё две. Родителям велела передать, что приболела, но навещать её не нужно, просто грипп, и меня отправляет, чтобы не заразить. При этом выглядела она как-то резко постаревшей всего за одну ночь.

Ни сотового, ни стационарного телефона у бабули не было, я и сам ещё по молодости лет не был удостоен не то что «Нокии», о которой мечтал последние полгода, но даже самого дешевого из кнопочных телефонов. Так что мне пришлось всё передавать на словах.

А спустя три дня маму прямо на работе известили, что её мама и, соответственно, моя бабушка скоропостижно скончалась. Во сне остановилось сердце.

Меня же на протяжении долгих лет не покидало видение того жуткого существа, которое, как я подозревал, могло стать причиной безвременной кончины не чаявшей во мне души бабули. Частично поэтому я увлёкся соответствующими литературой и телепрограммами. А закончилось всё созданием собственного блога сначала в одной теперь уже запрещённой соцсети, затем блог переехал в «телегу». Которую, правда, тоже начали притормаживать, но пока она ещё более-менее дышала.

В общем, старался наполнить свой блог разными привлекающими внимание обывателя сюжетами. Например, как-то провёл ночь на кладбище, а в другой раз переночевал в доме с привидениями, снимая себя и окружающую обстановку на камеру мобильного телефона, пока хватало аккумулятора. Правда, привидения так и не появились.

Почти двадцать тысяч подписчиков – это по моим провинциальным меркам уже кое о чём говорило. Причём меня читали и смотрели даже зарубежные пользователи, правда, русскоязычные, когда-то покинувшие Россию или ещё раньше – Советский Союз. Но какое всё это имело отношение к питерской квартире? Вернее, комнате.

Я вернулся к завещанию. Далее шло подробное перечисление движимого имущества. Списочек, однако… Хорошо хоть панталоны с носовыми платками не упомянуты.

Наконец, закончив читать, я поднял взгляд на сидевшего напротив Котта:

— Всё-таки не пойму, почему именно я?

— Насколько я знаю, Мария Андреевна была подписчиком вашего блога, — пожал тот плечами. — Вы в курсе?

— Нет, — отрицательно качнул я головой, — это для меня новость. Выходит, это как-то связано между собой?

— Тут можно только догадываться, но лично я другой связи не вижу.

— Но вообще-то в 99 лет серфить в интернете…

— Да-да, в её-то годы, — согласился нотариус. — Однако она не была чужда, скажем так, техническому прогрессу. Вон её ноутбук на полочке, я забрал на всякий случай, мало ли, вещь ценная… Но в его содержимом я не копался, этика, знаете ли, не позволяет. Хотя, думаю, сделать это легко, наверняка там даже пароль не стоит.

— А как же вы узнали, что она была моей подписчицей?

— Так она сама мне об этом говорила. Мол, интересно ей следить за вашими приключениями. Я, признаться, тоже в вашем блоге погостил пару раз.

— Ну и как?

Котт снисходительно улыбнулся:

— Я, Иван Александрович, по природе своей материалист, и в подобные вещи, не в обиду вам будь сказано, не слишком-то верю. Ноутбук Мария Андреевна, кстати, вам тоже завещала, как и бытовую технику, мебель, книги, посуду, картины… Правда, там вроде бы всего одна картина. В завещании всё перечислено, вы только что с этим списком ознакомились. Так вот, возможно, то, что она была вашим подписчиком, как-то перекликается с её завещанием. Я просто не вижу другой связи. К тому же Мария Андреевна, насколько мне известно, была склонна к мистицизму, а кроме того, одно время состояла в женской масонской ложе «Северная Пальмира», появившейся в Петербурге в конце 90-х. Однако покинула её несколько лет назад, по какой причине – я не знаю. В общем, вся в бабку. Елена Росси была известным в дореволюционном Санкт-Петербурге медиумом, проводила спиритические сеансы.

— Интересно, — приподнял я бровь. — А фамилия, я так понимаю, с итальянскими корнями?

— Совершенно верно. Мария Андреевна – прямой потомок известного архитектора Карло ди Джованни Росси. В конце XVIII века мальчиком вместе с родителями он перебрался в Россию, и стал у нас Карлом Ивановичем. Ну да его биография известна, о нём много написано на разных интернет-порталах. Похоронен сначала был на Волковском лютеранском кладбище, но впоследствии его останки были перенесены на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры. Так вот, у Карла Ивановича имелось восемь детей от двух браков. Мария Андреевна является потомком Зинаиды Росси – последнего ребёнка Карла Ивановича от первого брака. Зинаида Карловна трижды меняла фамилию, так как три раза выходила замуж, да всё за военных в больших чинах. Было у неё трое детей – два сына и дочь Александра. Последняя, выйдя замуж за коллежского советника Евгения Аполлоновича Киселёва, произвела на свет будущую бабушку Марии Андреевны – Елену Евгеньевну. Кстати, эта квартира на Гороховой принадлежала как раз Киселёву. А вот Елена Евгеньевна, выйдя замуж за морского офицера Константина Каневского, лишь однажды стала матерью. В 1911-м году она овдовела и неожиданно для всех вернула фамилию прадеда, стала Росси.

Нотариус сделал глоток подостывшего кофе и продолжил:

— Как я уже упоминал, в дореволюционном Санкт-Петербурге Елена Евгеньевна слыла достаточно известным медиумом, занималась оккультизмом. Её сын Андрей то ли от большой любви к матери, то ли по каким иным причинам также принял фамилию Росси, и вот Мария Андреевна как раз и является его дочерью. К сожалению, Андрей Константинович попал под каток репрессий и был расстрелян в 37-м году, а его супруга как жена врага народа была арестована годом позже и в начале 41-го года умерла от туберкулёза в одном из лагерей Северного Казахстана. Сама же Мария Андреевна замуж так и не вышла, и детей не имела. Жила с бабушкой, той самой Еленой Евгеньевной, после её смерти в 53-м осталась одна. Кстати, Елена Евгеньевна прожила тоже весьма долгую жизнь, скончавшись в возрасте 91 года.

— Это у них наследственное, что ли, по женской линии?

— Очень может быть, — кивнул Котт. — Только вот на Марии Андреевне и женская, и мужская линия этой ветви Росси прервались… Да, к слову, до революции семья Росси занимала пять комнат левого крыла третьего этажа этого дома на Гороховой. Эта квартира принадлежала Киселёву, выйдя за него замуж, Елена Евгеньевна стала полноправной наследницей жилой площади. Однако в начале 20-х бывших хозяев уплотнили, была сделана перепланировка, и квартира стала коммунальной, как и все квартиры в этом доме, состоявшие из нескольких комнат. Впрочем, бывшим хозяевам разрешили жить в самой большой комнате, которую вы, получается, и унаследовали вместе с обстановкой. Комната была приватизирована в 93-м. Ну а вам осталось лишь дать согласие на вступление в наследство, и вы официально станете петербуржцем.

— Это греет мне душу, — не сдержал я саркастической ухмылки.

Котт понимающе улыбнулся:

— Рад, что чувство юмора при вас… Итак, если вы даёте своё согласие на вступление в наследство, то я открываю наследственное дело. Однако распоряжаться жилой площадью по своему усмотрению вы сможете не ранее, чем через полгода. То есть только через полгода по нашему законодательству вы можете официально вступить в наследование.

— То есть продать или сдать в аренду не получится?

— Да, придётся потерпеть, — кивнул Котт. — Но всё это время вы сможете полноправно жить в этой комнате даже без прописки, только придётся самому оплачивать коммунальные услуги. Если же решите вернуться, то оплачивать услуги ЖКХ можно и через мобильнее приложение. Я вам отдам платёжку с номером счёта.

— Понятно, — пробормотал я.

В родном Зарыбинске я жил в съёмной однушке, всё-таки мальчик взрослый, но прописан был по-прежнему в квартире, где когда-то появился на свет. Просто хотелось свободы, да и девиц было куда приводить. Не скажу, что был Дон Жуаном, но время от времени девушки скрашивали мой холостяцкий быт, а в отчий дом их особо не приведёшь. А здесь смогу водить в собственную комнатуху питерских девчонок. Ну а что, на мордашку создатель не обидел, фигура благодаря походам в тренажёрку более-менее подтянутая, в постели… Ну не конь, лишнего наговаривать на себя не буду, но и не хомячок.

— Нескромный вопрос можно?

— Задавайте.

— Сколько стоят ваши услуги?

— Вам они ничего стоить не будут, так как Мария Андреевна заранее всё сама оплатила. Женщиной она была предусмотрительной. Жаль будет, если вы откажетесь от наследования, все её траты окажутся впустую.

— Хм, ясно… Тогда у меня ещё один нескромный вопрос… Может, покойная помимо жилплощади мне ещё и денежные средства завещала?

Котт чуть заметно улыбнулся:

— Все имевшиеся на банковском счету деньги – а это порядка пяти миллионов рублей – она пожертвовала фонду защиты бездомных животных. Я этим радетелям за братьев наших меньших после кончины Росси соответствующее письмо отправил. Сама Мария Андреевна, кстати, держала кошку, которая после её смерти куда-то исчезла. Может, ещё и вернётся. Если будет к кому.

Он со значением посмотрел на меня, а я допил кофе, поставив пустую чашку на такое же белое блюдце с узором по краям, и задал вопрос, который меня волновал с самого начала:

— Если не секрет, как умерла Мария Андреевна?

— Насчёт того, умерла ли она дома – можете не переживать. Мария Андреевна Росси скончалась в многопрофильной клинике имени Пирогова в результате обострения сердечной недостаточности, которой страдала в последние годы. Это со всех точек зрения положительный момент, так как, скончайся России дома, то труп могли бы посчитать криминальным, и заключения о смерти можно было бы ждать чуть ли не месяц, пока не состряпают отказ об заведении уголовного дела. А без заключения о смерти и не похоронишь, и наследственное дело не откроешь. Кстати, согласно завещанию, её тело было кремировано, а урна с прахом покоится в стене колумбария Пороховского кладбища. Я проследил за этим, включая установку вчера гранитной плиты на нишу, так как и своё погребение тоже Росси оплатила заранее.

— Она была верующей?

— Судя по тому, насколько я её знал, нет. Возможно, для рождённой в СССР в этом нет ничего удивительного, а на старости лет после развала Союза не стала менять своих убеждений.

— Да и кремировать тело – не христианский обычай, — добавил я. — И что же, у неё вообще никакой родни нет, кто мог бы претендовать на эту жилплощадь?

— Почему же, дальняя есть, и она навещала меня только позавчера, — Котт скорчил мину. — Неприятная парочка, скажу я вам. Родственницей является некто Валяева Инна Владимировна, какая-то троюродная внучатая племянница. Приходила она с мужем. Подняли крик, что Мария Андреевна, переписывая завещание, была не в своём уме, и что я её охмурил, что они подадут в суд… Я даже не знал, что этим хамам возразить. Думал уже полицию вызывать. Откуда они только узнали о кончине дальней родственницы?! Ведь Росси, насколько я знал, не поддерживала с ними отношений.

— Так первоначально завещание было составлено в их пользу?

— А вот и нет. Изначально Мария Андреевна завещала свою комнату масонской ложе «Северная Пальмира». Причём это завещание был составлено ещё в те времена, когда она состояла в ложе. А затем вдруг, незадолго до кончины, вписала вас как единственного наследника.

— А масоны эти претензии не предъявляли?

— Так они, вполне вероятно, и не знали, что являются наследниками. Если только сама Росси им – ну или кому-то лично из руководства ложи – об этом не сказала.

— А у этой… как её… Валяевой – у неё есть шанс выиграть дело?

— Практически без шансов, — снисходительно улыбнулся Лев Эдуардович. — Итак, Иван Александрович, прежде чем дать согласие на вступление во владение комнатой, наверняка вы захотите её посмотреть?

— Да уж, хотелось бы…

— Тогда можем отправиться туда прямо сейчас. Ключ и дубликат от квартиры и комнаты у меня, я их вам потом передам. А свой рюкзак можете оставить пока здесь, мы всё равно сюда вернёмся.

— Хорошо, только паспорт и деньги возьму на всякий случай.

Пару минут спустя мы покинули спрятанный во дворах Измайловского проспекта сталинской постройки дом, в котором располагалась нотариальная контора. Котт нажал кнопку на брелоке ключей, и чёрный «BMW X7» приветливо мигнул фарами. Блестящая поверхность машины была усеяна мелкими капельками недавно прошедшего дождя. Почему-то мелькнуло сравнение с бисеринками пота на коже темнокожего атлета.

Хоть и утверждала Фрейндлих, что «у природы нет плохой погоды», но для меня осень – самое мерзкое время года. Не сентябрь, когда ещё тепло и относительно сухо, а вот именно промозглые октябрь и большая часть ноября, когда всё хмуро и серо, и ты с нетерпением ждёшь, когда наконец всю эту мерзость прикроет снегом. А там и Новый год не за горами – самый любимый в России праздник.

— Садитесь на переднее пассажирское, — пригласил Котт, обходя машину спереди. — Или вы предпочитаете ездить сзади?

— Нет, нет, как раз спереди, — заверил я, забираясь в салон.

Здесь пахло кожей и ещё чем-то едва уловимым, каким-то дорогим, судя по аромату, освежителем, хотя в районе лобового стекла никаких пузырьков на шнурочке не болталось. Да уж, это не мой подержанный «Логан».

Негромко заурчал двигатель, демонстрируя скрытую мощь, «бумер» плавно тронулся в сторону Невского проспекта. Лев Эдуардович вёл машину аккуратно, а когда какой-то лихач на «KIA» его подрезал, просто печально вздохнул, добавив:

— М-да…

До бывшего доходного дома на Гороховой добрались минут за пятнадцать. Здание стояло буквой «П» с ведущей во внутренний двор аркой, в которую мы и нырнули. Во дворе были припаркованы белая «Мазда» и старенький «Фольксваген». Как раз, когда мы парковались, из правого под… тьфу, парадной выплыла конкретная такая милфа лет под тридцать, с накачанными губами и выделявшимся под модной курточкой бюстом, наверное, тоже накачанным. Когда мы покидали машину, она села в «Мазду», и первым делом откинула зеркальце, чтобы проверить качество наложенного макияжа.

— Идёмте, — поторопил меня Котт.

Мы двинулись к той же парадной, из которой вышла милфа, уже выезжавшая на своей «Мазде» со двора. Вспомнилось, что и бордюр в Питере называют поребриком. А то обмолвишься так по-простецки, как с детства привык говорить – и поймаешь на себе косой и, возможно, даже немного презрительный взгляд какого-нибудь коренного петербуржца.

Дверь была с домофоном, но у Котта на небольшой связке ключей болтался магнитный брелок, который и обеспечил нам проникновение в парадную. Ну да, чувствовался дореволюционный лоск, хоть и весьма обшарпанный. Одна лепнина на потолке чего стоила. Побелить бы его ещё… Мне отец рассказывал, как они в своей юности самым натуральным вандализмом занимались. Жопкой спички трёшь, чтобы кончик набрал мокрой побелки, очень быстро зажигаешь и бросаешь спичку в потолок. Она прилипает и горит, коптя потолок и оставляя торчащие «сопли».

— Когда-то тут даже лифт имелся, но советская власть посчитала это излишеством, — прокомментировал нотариус, пока мы поднимались по обшарпанным ступеням. — Мол, пять этажей для нашего гражданина – сущий пустяк. О пожилых только не подумали, а их тут сейчас полдома. Из тех, кто ещё остался. Молодёжь предпочитает ипотеку в новостройках или вторичку в домах советской постройки, где коммуникации не так сильно изношены.

— А тут совсем плохо?

— Не совсем уж критично, но ремонтники сюда частенько наведываются. То водопровод, то канализацию прорвёт, то утечка газа. Здесь, кстати, газовые колонки, горячего водоснабжения нет… Фух, вот мы и пришли.

На площадке третьего этажа было всего две двери – слева и справа, к стенам возле которых были прилеплены почтовые ящики. В дырочках некоторых белела какая-то корреспонденция. Дверь слева выглядела солидно, представляя собой металлический щит с глазком. Видно, жильцы этой коммунальной квартиры заботились о собственной безопасности. Но мы повернули к правой – с улицы это было левое крыло. Дверь была обшита вертикальными рейками, и в ней тоже имелся глазок.

— Кажется, этот.

Котт сунул один из ключей в замочную скважину, однако попытка открыть дверь закончилась неудачей.

— Судя по всему, изнутри закрылись, бывает и такое, — вздохнул нотариус. — Будем звонить. После кончины Марии Андреевны здесь всего двое жильцов из шести остались – спившийся художник Тренькин и подслеповатая старушка Фёдорова. Её родителей как раз сюда подселяли как молодую рабочую семью. Родители оба на Кировском заводе работали, а в блокаду отец её входил в ополчение. Так вот, Фёдорова в силу возраста нас может не услышать, а Тренькин, если пьяный…

Рядом с кнопкой звонка на стене крепилась забранная в целлулоидную плёнку табличка с фамилиями жильцов. Макаровы, Тренькин, Суповые, Росси, Фёдоровы. Напротив каждой фамилии стояло число звонков – от одного до пяти.

— Если пьяный дрыхнет, то тоже вряд ли услышит, — скептически заметил я. — И что тогда?

— Будем надеяться, что в данный момент наш живописец ещё не успел наклюкаться. Или, как вариант, успел проспаться. И третий вариант: он сейчас халтурит на Невском у Казанского собора – там его точка.

— Рисует?

— Ну да, этим и зарабатывает на жизнь. Хотя, я так подозреваю, денег хватает лишь на выпить, закусить, и бумагу с карандашами, наверняка имеет задолженность по коммунальным платежам. Ладно, попытаем счастья.

Он надавил подушечкой указательного пальца на коричневый карболитовый сосок, с той стороны двери раздалась какая-то придушенная трель, словно звонок недоедал последние годы и готовился вот-вот расстаться с жизнью. И ещё одно нажатие, ещё одна умирающая трель. Дальше – ожидание примерно с полминуты.

— Попробую Фёдоровой позвонить, — вздохнул Котт.

Он поднял руку, но в этот момент с той стороны двери раздалось какое-то шебуршание, что-то щёлкнуло, и в дверном проёме сначала показался мясистый нос, потом залысина, а следом и обрамляющие её пушистые, венчиком волосы. На нас уставились два мутноватых глаза.

— А-а, адвокат, — дохнув перегаром, просипел Тренькин, так как вроде бы это больше некому было быть. — А мы чужих и не ждали, закрылись вот… А кто это с тобой?

Котт чуть поморщился от такого панибратства (а может и от перегара), но в ответ спокойно произнёс:

— Во-первых, Эдмунд Андриянович, не адвокат, а нотариус. Могли бы уже и запомнить. А во-вторых – это новый хозяин комнаты Марии Андреевны.

— Пардоньте, — художник с интересом уставился уже на меня. — И как звать моего нового соседа?

— Звать его Иван Александрович Абрамов.

— Еврей, что ли?

— Почему сразу еврей? — вступил я в беседу. — То, что фамилия происходит от еврейского Абрам, вовсе не значит, что её носитель является евреем.

— Эдмунд Андриянович, позвольте мы уже, наконец, пройдём?

Тренькин молча отодвинулся, освобождая проход. Получилось наконец разглядеть его полностью. Художник был одет в лоснившиеся от древности брюки, видимо, имевшие когда-то коричневый цвет, которые не спадали благодаря таким же старинным подтяжкам. Торс Тренькина прикрывала майка-алкоголичка в засохших пятнах краски. Хотя слово торс к обладателю небольшого животика и при этом довольно тщедушного тельца было применимо с большой натяжкой.

Образ художника дополняли матерчатые шлёпанцы без задников. Причём правый протёрся настолько, что из него выглядывал кончик большого пальца с пожелтевшим ногтем, словно бы художник курил, держа сигарету пальцами ноги. Интересно, этот Тренькин вообще курит? А то так уснёт с непотушенной сигаретой…

Далее моё внимание переключилось на окружающую обстановку. Довольно просторный коридор-гребёнка, тускло освещаемый единственной лампочкой накаливания ватт на 60, и не настолько захламлённый, как того можно было ожидать. Ну да, жильцов-то сейчас всего раз-два – и обчёлся. Двери только с одной, левой стороны. У входа в стене – старые, с диском, счётчики электроэнергии, под каждым белым намалёваны маленькие циферки, обозначавшие номер комнаты.

— Это вот счётчик Марии Андреевны, — ткнул пальцем в один из них под номером 39 Котт. — Не крутится, оно и понятно – холодильник я выключил. Ещё жильцы платят ежемесячно за общий свет по единому тарифу. И за воду тоже у них общий счёт.

— Дык одна Яковлевна ими считай и пользуется, — буркнул стоявший рядом Тренькин. — Постоянно то стиральную машинку запустит, то в ванной на кухне ошивается и водой журчит. И в ванной кран то и дело воду льёт.

— Так вы и за свою комнату платить не в состоянии, насколько я знаю, чего ж в сторону соседки кивать? И вообще, мы вас больше не задерживаем, Эдмунд Андриянович. Дальше сами разберёмся.

— Не, я чё, я ничё… Слушай, адвокат, стольничек не одолжишь?

— Не одолжу.

— Жаль… А с виду приличный человек.

Тренькин с горестным вздохом вернулся в свою комнату, а мы наконец добрались до квартиры Росси под тем же 39-м номером. Дверь выглядела прилично, а замок вполне надёжно. Можно было ожидать, что запойный художник не шарил здесь в отсутствие умершей хозяйки.

Мы вытерли ноги о довольно милый коврик с изображением котёнка, Котт распахнул дверь и сразу щёлкнул выключателем. Под украшенным всё той же лепниной потолком загорелась пусть и не раритетная, но довольно старая люстра на пять ламп. Причём энергосберегающих, а не как в коридоре. Освещение было не лишним, так как окно оказалось завешено тяжёлыми портьерами. Нотариус отдёрнул портьеры в стороны, давая тусклому уличному свету возможность проникнуть в помещение. Окно было высоким, со встроенным в оконный проём современным стеклопакетом.

— Не мешало бы проветрить, а то какая-то затхлая атмосфера, не находите?

Не дожидаясь моего ответа, он прошёл к окну и поставил его на проветривание. Сразу стало легче дышать. Я тоже подошёл, глянул в окно. Оно выходило на проезжую часть, а справа, если прижаться лицом практически к стеклу, можно было разглядеть шпиль Адмиралтейства.

— Жилая площадь комнаты составляет 36 квадратных метров, — принялся комментировать Котт. — Высота потолков 3,2 метра. Кстати, когда-то в подвале дома располагалась своя котельная, вот как напоминание.

Он прикоснулся ладонью к покрытому изразцами выступу в стене, тянущемуся от пола к потолку. Я посмотрел в сторону окна. Под ним располагалась секций на десять батарея центрального отопления, причём старого образца. А правее в углу, рядом с подвядшим фикусом стояло чайное блюдце. Наверное, в него хозяйка наливала молоко своей кошке. Или коту?

— У неё кошка была или кот? — спросил я.

— Что? А, кажется, кошка… Да, точно, она же её Матильдой звала. Говорила, назвала в честь балерины Кшесинской. Несколько лет назад про неё – эту балерину и её связь с Николаем II – фильм в прокате крутили, вызвавший большую полемику. Некоторые особенно яростные защитники Николая II требовали даже не допустить фильм к прокату, поскольку в нём якобы очерняется память императора.

Ну это я помнил, смотрел я эту картину… Было бы из-за чего шум поднимать.

Стены комнаты были окрашены в приглушённые терракотовые тона. Пол паркетный, ёлочкой, причём паркет изрядно потёртый. Мебель по большей части раритетная, в каком-то смысле даже антиквариат. Под это определение, на мой взгляд, подпадали комод, буфет с тарелками и чашками, секретер, кресло, пара стульев с выгнутыми дугой спинками, не лишённый изящности стол, и старый, но ещё вполне крепкий диван. Диван не раздвигался, однако внизу имелся выдвижной ящик, в котором лежали два комплекта постельного белья и сложенный клетчатый плед. Чистое бельё, ещё и пахло какой-то отдушкой.

С полки буфета сквозь стекло на меня смотрела бутылка «Столичной». Я взял на себя смелость, выдвинул один за другим ящики. Здесь покоились столовые приборы: ножи, ложки разных размеров, вилки и ещё что-то, не совсем понятное. Вряд ли серебро, больше похоже на мельхиор, но выглядело солидно, явно советское наследие. Тарелки тоже были с той поры. Как она их только сохранила в целости… Чуть отколотый край на одной из тарелок в расчёт можно было не брать.

Тут же обнаружились макароны, крупы, стеклянная банка тушёнки из конины, початая пачка печенья «Юбилейного», две пачки рассыпного цейлонского чая, из которых одна была открыта, половина баночки растворимого кофе, запакованная баночка цикория, початая упаковка шоколада со стевией, упаковка сахарозаменителя… Похоже, покойная страдала диабетом. Хотя может просто следила за калориями. Сейчас же даже многие пенсионеры сидят на ПП. Вернее, пенсионерки – мужикам в подавляющем большинстве всё это правильное питание до лампочки.

Интересно, тараканы здесь водятся? Для коммуналки обычное дело. Не хотелось бы жить с ними бок о бок.

Для пианино «Schroeder»[1] тоже нашлось местечко у противоположной книжному шкафу стены. На верхней крышке стоял забранный в изящную деревянную рамочку чёрно-белый портрет женщины лет 45-50. В этой женщине чувствовалась порода. Но больше всего приковывал к себе взгляд. Казалось, он пронизывает тебя насквозь. У меня даже холодок по спине пробежал.

— Это сама Мария Андреевна? — дёрнул я подбородком в сторону фотографии.

— Она, — кивнул Котт. — Ну этому фото лет сорок, мне кажется, она позже уже и не фотографировалась. Либо просто куда-то эти фотографии прятала. Может, они вам как-нибудь и попадутся, если, конечно, вы решите здесь обосноваться.

Старый, с поблекшей обложкой фотоальбом обнаружился в платяном шкафу. Открывать его я не стал… Пока, во всяком случае. Тут же висели на плечиках старые платья, парочка пальто, слегка поеденная молью шуба, на верхней полочке выстроились рядком шляпки разных фасонов, модные во времена молодости моих родителей, а то и их предков.

На стене над диваном располагалась картина, изображавшая сельскую пастораль в виде луга и пасущихся на нём коровок. Можно было различить и фигурку пастушонка. А вот над кроватью с круглыми металлическими набалдашниками по углам висел ковёр. Выцветший, старый, возможно, даже персидский. Хотя вряд ли… Рядом с кроватью на изящной тумбе стояла лампа под зелёным абажуром.

Ещё из предметов искусства я разглядел несколько по-настоящему антикварных статуэток как из фарфора, так и из бронзы. Одна из стоявших на столе бронзовых статуэток изображала орла, вцепившегося когтями в круглый циферблат часов. Стрелки показывали почти половину четвёртого. Перехватив мой взгляд, Котт негромко заметил:

— Я ещё в прошлый раз, посещая комнату после кончины Марии Эдуардовны, отметил это странное совпадение; именно в половине четвёртого утра остановилось сердце моей клиентки. Впрочем, не исключаю, что часы встали и днём, тут пятьдесят на пятьдесят. Когда я последний раз сюда заглядывал ещё при жизни Росси – они ещё вполне так бодро шли, и время показывали точное. А ведь им лет-то уже сколько!

Кстати, здесь же на столе стояла раскрытая шахматная доска с расставленными фигурками. Лаковое покрытие доски было сильно потёрто, а по углам, где оно получше сохранилось, пестрело паутинкой мелких трещин. Сами фигурки тоже несли на себе печать десятилетий, не удивлюсь, если этот комплект был изготовлен ещё до войны, а может вообще до революции.

Я взял ферзя, покрутил в пальцах, поставил на место.

— Любила Мария Андреевна сама с собой поиграть, — усмехнулся Котт. — Ну и меня как-то уговорила, когда я к ней заходил. Три партии сыграли, и только одну я сумел свести вничью, играя белыми. А я у меня ведь первый взрослый, я когда-то даже входил в сборную Ленинграда по юношам.

Я скорчил гримасу, долженствующую изобразить удивление и восхищение талантами покойной.

Старинный, потемневший от времени книжный шкаф со слегка потускневшей латунной фурнитурой и тяжёлыми стеклянными дверцами занимал едва ли не всю левую от окна стену и хранил в себе целую библиотеку. Подписные издания Диккенса, Гюго, Толстого, Достоевского, Гоголя, Пушкина, Лермонтова Булгакова… Несколько томов «БСЭ». Книги по изобразительному искусству. А с краю притулились «Тайная доктрина» Блаватской в трёх томах и «Роза Мира» Андреева. Да уж, это могло свидетельствовать о склонности бывшей хозяйки квартиры к мистицизму.

Между углом комнаты и книжным шкафом возвышался допотопный холодильник «Бирюса». Надеюсь, что рабочий, во всяком случае, Котт упоминал, что там лежали продукты и он его выключил из сети. Рядом на тонких ножках стояла радиола «Мелодия-102» с проигрывателем виниловых пластинок. И где сами пластинки? А-а, вон они, стоят стопкой наискосок в том же книжном шкафу. Крайней была «Волшебная флейта» Моцарта. Подозреваю, мой любимый хард-рок (музыкальные предпочтения перешли от отца) бабушка точно не слушала.

Роль телевизора выполняла вполне приличная панель «SAMSUNG», пульт от которого лежал на столике. Ещё и ноутбук у Росси имелся, который нотариус оставил у себя в кабинете, и который по идее должен тоже перейти мне.

— Кстати, Лев Эдуардович, ноутбук как подключался?

— А вон шнур от модема идёт, у Росси был проводной интернет. Не знаю, правда, на какой срок она оплачивала, может, уже отключили.

— Знать бы хоть, что за провайдер, — пробормотал я.

Утюг тоже имелся, причём вполне приличный «Braun».

В старом, в полный рост зеркале, обрамлённым в массивную, резную раму, мелькнуло моё отражение. Я присмотрелся. Поверхность не казалась идеально ровной, да и амальгама местами облетела. Не критично, но тёмные пятнышки были видны невооружённым глазом. Отнести зеркало, что ли, на помойку…

— А вроде бы в квартире покойника зеркала занавешивают, — повернулся к нотариусу.

Тот пожал плечами:

— Да, есть такой обычай, в течение сорока дней держать зеркала занавешенными. Но Мария Андреевна скончалась в больнице,

— Я так понял, в этой квартире три комнаты пустуют, — сказал я. — На них что, нет покупателей?

— А их все три одну за другой выкупила фирма по продаже недвижимости, и что они с ними хотят сделать – я не представляю. На продажу почему-то не выставляют… Ну что, посмотрим теперь кухню и санузел?

Кухня была большой, но с одной плитой на четыре конфорки, на которой стоял чей-то чайник. Плита без вытяжки, значит, во время варки или жарки желательно открывать форточку, чтобы пар и чад уходили через неё на улицу. Рама, кстати, была деревянной, на стеклопакет, похоже, жильцы скидываться не желали. Две стиральные машинки – «Candy» и «Ariston». Раковина явно стояла тут с советских времён, а вот кран был относительно новый. Имелся ещё тяжёлый стол с исчерканной порезами пластиковой поверхностью, а также парочка табуретов. Был стол и поменьше, на нём громоздились несколько кастрюль разного объёма, пара сковородок. На стене на специальной «вешалке» висела скромная кухонная утварь, представленная черпаком и дуршлагом.

— А что из этого принадлежит… вернее, принадлежало Марии Андреевне? — спросил я.

— Хороший вопрос... Вот эта стиральная машинка точно её была, — он кивнул в сторону «Ariston». — Хорошо, что художник не успел её сбагрить, с него, я думаю, станется. Доказывай потом… А насчёт остального попробуем узнать о вашей новой соседки Тамары Яковлевны. Потому что, опять же, на Тренькина надежды особой нет. Он возьмёт и вообще посуду Росси себе припишет. Правда, я так думаю, Фёдорова не позволит. Она старушка честная, если верить словам Марии Андреевны. А вот мы сейчас к ней и постучимся, надеюсь, не ушла за хлебом и молоком. И надеюсь, она нас услышит – всё-таки с годами туга на ухо стала.

Тамара Яковлевна обитала как раз в комнате с выходом на кухню. Но едва мы только подошли к двери, как она сама распахнулась, и в дверном проёме одновременно с запахом валерьянки и ещё чего-то непонятного показалась маленькая пожилая женщина. Если бы она держала спину прямо, то была бы выше на несколько сантиметров, впрочем, даже в этом случае ей пришлось бы смотреть на нас с Львом Эдуардовичем снизу вверх. Сразу же взгляд приковала отвратительная бородавка рядом с левой ноздрёй. Ладно бы просто бородавка, так из неё ещё торчали щёточкой седые волоски. Захотелось взять пинцет и повыдёргивать их один за другим.

На старушке было видавшие виды, местами хорошо так потёртое пальто, седовласую голову украшала шляпка, модная с полвека назад, а на ногах красовались стоптанные… кроссовки. Подагрическими пальцами левой руки она крепко сжимала ручку большой красной сумки, на которой кожзам частично полопался, а в правой держала небольшую связку ключей.

Старушка уставилась на нас слезящимися, выцветшими глазами, которые за толстыми, в роговой оправе линзами очков казались огромными, словно у совы. Нотариус растянул губы в улыбке:

— Добрый день, Тамара Яковлевна! Как ваше здоровье?

— Не дождётесь, — тоже осклабилась она, демонстрируя зубные протезы. — А я вас помню, вы нотариус Маши. Только как звать, забыла…

— Лев Эдуардович, — представился мой спутник. — А это Иван Александрович Абрамов, новый хозяин комнаты Марии Андреевны. Она ему её завещала, — добавил он, видимо, предвосхищая следующий вопрос.

— Молодой какой, — она внимательно поглядела на меня, пару раз при этом моргнув, что ещё больше усилило сходство с совой. — Родственник? Вроде не слыхала про такого.

— Нет, не родственник, сам не знаю, почему она решила мне свою комнату завещать, — честно признайся я.

— Странно, — поджала губы бабка. — Может, маразм её догнал? Но так-то до ста лет, считай, дожила – и мозги ясные были, соображала… Непьющий?

Я пожал плечами:

— Могу рюмку-другую по случаю праздника, свою норму знаю.

— Это хорошо, а то одного Эдика нам тут хватает. Хорошо хоть он не буйный, выпьет – и на боковую… Комнату-то уже посмотрели?

— Да, поглядели, — снова ответил за меня Котт.

— И что же, будешь тут жить в квартире покойницы?

Старушка как смотрела на меня, так и продолжала смотреть, отчего мне стало слегка неуютно.

— Ну, это не квартира, а комната, — поправил её нотариус.

— Так когда-то вся квартира ихняя была, — одним уголком губ усмехнулась Фёдорова, наконец повернувшись к нотариусу. — Но я родилась уже в коммунальной.

Мой слух слегка резануло «ихнее», не свойственное сплошь высокоинтеллектуальным петербуржцам, но не все же жители города на Неве относятся к этой категории. Вон после той же блокады коренное население сократилось в разы. Причём умирали от голода и холода в первую очередь как раз те, для кого «парадная» и «поребрик» ни в коем случае не могли стать подъездом и бордюром. То есть те, кто родился в этом городе.

— Помню Машку уже взрослой девкой, — продолжила пенсионерка. — Видная была… И гордая. Чувствовалась в ней дворянская кровь. Её ж отец дворянином был, вот и поставили к стенке. А она стала дочерью врага народа. Машка тогда школьницей ещё была, её и в школе травили, и соседские ребята… Но она держалась, так и ходила с гордо поднятой головой. На людя́х, во всяком случае. Это мне моя мать рассказывала, она сама тогда чуть старше Машки была. Я-то родилась уже после войны.

— Тамара Яковлевна, вы бы помогли новому жильцу разобраться, что здесь на кухне принадлежало Марии Андреевне, — вернул её из воспоминаний нотариус.

— Ну давайте покажу, — легко согласилась бабуля. — А то я вроде в магазин собралась, ну так успею, показать-то посуду много времени не займёт… Вон её чайник и тот заварочный тоже её. А ещё та кастрюля и вот эта, махонькая. Вон сковородка чугунная её, и тот дуршлаг. Да, вот тут в шкафчике бутылка подсолнечного масла тоже Машки, но тут мало осталось. А всё остальное она в комнате держала, в буфете. Тарелки, вилки, ложки…

Кастрюли нужно новые купить, подумал я, да и ещё что-нибудь из посуды. Что-то не очень хотелось пользоваться посудой, в которой готовила и из которой ела покойница. Не скажу, что я слишком уж брезгливый, но на таких вещах у меня был пунктик.

Я поймал себя на мысли, что рассуждаю так, будто уже точно собрался здесь жить. А готов ли я бросить работу, родных и друзей в родном Зарыбинске. Работу сисадмина, предположим, я и в Питере смогу найти, такие специалисты везде нарасхват. А общение с родными и близкими… Благодаря интернету общаться можно сутки напролёт. Правда, сама петербургская атмосфера на фоне осени давила на психику.

Санузел оказался раздельным, и это радовало. По словам Котта, когда-то он был совмещённым, но для удобства жильцов коммунальной квартиры его разделили перегородкой толщиной в четверть кирпича.

В туалете кроме унитаза с вполне современным сливным бачком на стене на гвоздиках висели две сидушки. На самом унитазе таковой не имелось. Судя по всему, сидушки были индивидуальными для особо брезгливых.

— Какая-то из этих сидушек принадлежала вашей бывшей соседке? — поинтересовался я у Тамары Яковлевны.

— А вон та, — ткнула она пальцем. — Пользуйся. Если брезгуешь – протри чем-нибудь. Да хоть водкой.

Допотопная чугунная ванна с отколотой местами эмалью была оборудована и более-менее современной душевой системой. Под душем я бы мог вполне постоять. А вот набирать ванну и плескаться в ней… Нет уж, увольте! Пусть она и не выглядела такой уж запущенной, лишь с парой желтоватых полос от крана к сливу, но зная, что в ней кто только не мылся – пусть даже жильцов осталось всего двое – я как-то не рискнул бы в неё забраться.

Над ванной располагалась газовая колонка «Нева-13», а рядом на приклеенном к кафельной плитке крючке висела потрёпанная мочалка. На раковине в половинке мыльницы лежал салатового цвета обмылок, а выше на полочке под обшарпанной зеркалом покоился сморщенный тюбик зубной пасты. Больше никаких предметов гигиены в помещении не наблюдалось. Оно и верно, сюда нужно приходить со своим. Я бы, например, не рискнул оставить тут свою зубную щётку.

— Это вот ведро Машкино, это вот тряпка и швабра её. А веник у нас общий, — тыкала пальцем Тамара Яковлевна.

— А уборка общих помещений осуществляется по очереди? — спросил я.

Как оказалось, уборку коридора и санузла женщины осуществляли по очереди – на Тренькина даже не рассчитывали. Но теперь Тамаре Яковлевне приходится всё делать одной. Впрочем, судя по всему, она не так часто наводит порядок. Да, особой грязи я не заметил, но и чтобы всё прямо вот блестело – такого не было. Впрочем, чего можно ожидать от старушки, которой на вид восьмой десяток?!

— Спасибо, Тамара Яковлевна, мы вас больше не задерживаем, — поблагодарил пенсионерку нотариус.

— Так ты ночевать-то будешь тут нонче? — внимательно посмотрела на меня Фёдорова, и мой взгляд невольно вновь примагнитился к бородавке.

— Хм, так вот сразу не скажу…

Прямо поезд из Питера в Зарыбинск не ходил, нужно было добираться с пересадкой либо в Москве. Я так сюда и приехал, с пересадкой. Обратный билет не брал, но вечерним поездом, если что, смогу уехать в златоглавую.

— А чего ж? Оставайся, глядишь – и понравится, жить будешь, — снова показала зубные протезы пенсионерка. — Квартира у нас спокойная. Эдька вон выпивает – так он не шумит... Ну это я уже, кажись, говорила.

— Дело в том, что Иван Александрович не местный, — пояснил Котт. — Он из Зарыбинска. И останется ли здесь жить – пока ещё не решил.

— Вона как, — вздёрнула редкие седые бровки Фёдорова. — Это где ж такой Зарыбинск?

— На Волге, — не стал вдаваться в подробности я.

— А-а-а, понятно, — кивнула она. — Ладно, пошла я, а вы тут дальше сами.

Она довольно шустро уковыляла, унося с собой валериановый шлейф и волосатую бородавку, а мы вернулись в комнату Росси. Нотариус расположился в кресле, я же уселся на покрытый пледом диван.

— Как впечатление от увиденного, Иван Александрович?

— М-м-м… Не фонтан, конечно, привыкнуть надо.

— Как вариант вы можете оставить ключи Тамаре Яковлевне, чтобы она следила за комнатой. В ноябре включат отопление, нужно, чтобы помещение протопилось. Опять же, фикус этот поливать.

Он посмотрел в сторону загрустившего растения.

— Кстати…

Я поднялся, подошёл к буфету, взял из него небольшой стеклянный кувшинчик и вышел на кухню. Набрал в кувшин из крана воды, вернулся в комнату и полил фикус. Показалось, тот даже облегчённо вздохнул. Надо бы ещё листья от пыли протереть. Да и вообще прибраться, хотя бы пыль протереть и полы помыть. Вернув кувшин на место, спросил у Котта:

— Скажите, Лев Эдуардович, а мебелью я смогу распоряжаться по собственному усмотрению?

— Мебелью? — он изогнул левую бровь. — В принципе, почему бы и нет? Эту комнату вы продать или сдать в аренду не имеете возможности, а насчёт мебели Мария Андреевна распоряжений не оставляла. Во всяком случае, что её нельзя продавать или просто отнести на пухто.

— Куда, простите?

— А, это у нас такой питерский сленг, — снисходительно улыбнулся он. — Аббревиатура от слов «Пункт утилизации хозяйственных твёрдых отходов».

Надо же, вот и ещё одно словечко в мою копилку, подумал я.

— А вы что, всерьёз думаете поменять интерьер? Или просто хотите избавиться от мебели?

— Да пока ничего не хочу, это я так, чисто полюбопытствовал.

— Понятно, — кивнул он. — Так каково будет ваше решение? Вступаете во владение или пишете отказную? Во втором случае комната отчуждается государству.

— Не будем спешить, Лев Эдуардович, — как мне показалось, веско произнёс я. — Подарить комнату государству мы всегда успеем. Пожалуй, я готов стать собственником.

— Замечательно! — расплылся в улыбке Котт. — Но напомню, что прописаться в комнате вы сможете не ранее чем полгода. Всё это время в ожидании прописки можете здесь жить, а можете и не жить. В любом случае не забывайте вовремя оплачивать коммунальные услуги. Либо попросите всё ту же Тамару Яковлевну, она за символическую мзду, думаю, согласится. И напомню, что продать или сдать в аренду комнату вы пока не можете. Ну что, едем в контору, будем открывать наследственное дело?

— Едем, — со вздохом, будто соглашаясь на что-то тягостное, кивнул я.

Пока мы гостили в доме на Гороховой, немного распогодилось, среди туч образовалась прореха, в которою воровато выглянуло по-осеннему тусклое светило. Прежде чем сесть в машину, я остановился, окидывая здание внимательным взглядом. Со стороны двора выглядело мрачновато. Но такова уж особенность большинства старых питерских домов с из дворами-колодцами. Петербург – не место для веселья.

Ради этого города бросать свой блог, вполне приличную работу сисадмином? Хотя чего это я – и тем, и другим можно заниматься и в Питере. Уж работу системного администратора в таком мегаполисе найти наверняка не проблема, учитывая огромное количество фирм и разных учреждений. Другое дело – лежит ли у меня душа к жизни в этом давящем на психику городе?

Пока ехали, в голову пришла дельная, как мне показалось, мысль. Раз уж волею судеб я оказался в Питере, почему бы не воспользоваться случаем и не снять для моего блога несколько сюжетов? Задержусь на пару деньков, благо что я взял недельный отгул, а ночевать теперь есть где, не нужно тратиться на гостиницу или всякого рода хостелы. Нужно только будет постелить свежее постельное бельё из шкафа.

До конторы доехали без происшествий, на этот раз нас никто не подрезал. Вернулись в знакомый кабинет, расположились на тех же местах. Мне всё ещё казалось, что от меня попахивает коммуналкой, тогда как Котт всё так же благоухал своим явно недешёвым парфюмом. Интересно, что за бренд? Я бы от такого тоже не отказался, только вот, думаю, потянет он на мою месячную зарплату.

Котт порылся в бумагах, и вскоре мне оставалось только поставить свою подпись в нескольких местах. А заодно я получил на руки документ, что открыто наследственное дело. Тем самым, как мне объяснил нотариус, я как бы легализовался на соответствующей жилплощади. После чего нотариус выложил передо мной небольшую связку ключей на колечке: от квартиры, комнаты и самый маленький – от почтового ящика.

— Поздравляю, Иван Александрович, отныне вы законный владелец недвижимого и движимого имущества, завещанного вам Марией Андреевной Росси. Информацию в управляющую компанию я сам отправлю. Владейте! Только помните, что продать комнату в течение ближайшего полугода вы не сможете.

— Да помню, помню, — проворчал я.

— И прописаться раньше, чем через полгода в ней не получится, — добавил он. — Так что, если имеете желание пожить пока в Петербурге – то нужно будет озаботиться пропиской. А вообще я бы посоветовал если уж продавать квартиру, то не ранее чем через три года. Через это время согласно закону собственник освобождается от уплаты НДФЛ за проданную квартиру.

— Да? Спасибо за совет…

— Какие у вас планы на сегодня? На вокзал и через Москву в родной Зарыбинск? Или задержитесь?

— Да вот думаю пару деньков, пожалуй, пожить в Питере. Хочу снять сюжеты ля своего блога, когда ещё выпадет возможность побывать в этом напитанном мистикой городе…

— Хм, логика в ваших словах имеется, в Петербурге немало мест, которые могут заинтересовать ваших подписчиков. Михайловский замок, например, по которому ночами в поисках своих убийц бродит призрак покойного императора Павла I. Или Юсуповский дворец, где убили Григория Распутина. По легенде, время от времени в многочисленных зеркалах здания отражается страшное бородатое лицо с безумными глазами. А в подвале дворца создана экспозиция с восковыми фигурами, позволяющая представить детали убийства Распутина. Если не хочется тратиться на экскурсии, то можете пройтись по сфинксам на набережной. По легенде, почти 35 веков они охраняли гробницы египетских фараонов. В 1832 году из древней египетской столицы Фивы сфинксов, чей покой категорически нарушать нельзя, привезли в город на Неве. Ходят легенды, что на них начертаны заклинания фараона Аменхотепа. Выражение лица фигур меняется в течение дня: с утра оно спокойное и безмятежное, а к вечеру становится зловещим и даже угрожающим. Считается, что прикасаться к сфинксам и заглядывать в их глаза опасно: это грозит большими неприятностями. Говорят, что нарушившие запрет сходят с ума, или в их жизни происходит череда потерь. Так сфинксы и «дух смерти» мстят за то, что был нарушен их покой и что их оторвали от родной земли. Можете заглянуть в знаменитую парадную-ротонду на Гороховой-57. Не так далеко от вашего нового местожительства, кстати. Дом был построен почти 200 лет назад, как говорят, для собрания масонских лож. Посетителей предостерегают от встречи с нечистой силой, которая в полночь нередко посещает это место и может легко свести с ума впечатлительного человека. Также говорят, что если закрыть глаза и начать подниматься по загадочной чугунной лестнице Ротонды, то никогда не дойдешь до верха, а будешь кружить по ступеням часами. Можете проверить на себе. Или Дом Пиковой дамы на Малой Морской. В начале XIX века этот особняк принадлежал одной из самых влиятельных дам не только Петербурга, но и Европы — княгине Наталье Петровне Голицыной. Эта светская львица была фрейлиной императрицы Екатерины II, а также была хорошо знакома с австрийской императрицей и королевой Франции. Именно она стала прообразом героини повести Пушкина «Пиковая дама», старой графини, которая владела секретом трёх карт. Под конец жизни старой графине якобы явился призрак черного офицера, который и увел её в могилу. Поговаривают, что в предрассветный час в окнах дома, где когда-то жила старая графиня, можно заметить ее силуэт, грозящий пальцем. Правда, сейчас в Доме Пиковой дамы находится поликлиника МВД.

— Вы же сами говорили, что материалист до мозга костей, — не удержался я от шпильки. — Неужто верите во всё это?

Котт в своей манере снисходительно улыбнулся:

— Верю или не верю – это уже вторично. Просто хочу помочь своему клиенту, разве это плохо?

— Почему же, напротив, очень даже хорошо. И спасибо вам за это. Постараюсь запомнить места, о которых вы мне рассказали. Думаю, за два или три дня сумею их обойти и что-то записать на видео. А потом дома уже на компьютере смонтирую.

— Зачем же ждать, вот вам ноутбук госпожи России, — он кивнул в сторону гаджета с логотипом «HP». — Хотя, возможно, он не такой мощный, как вам нужно, я не знаю его характеристик. В любом случае сами посмо́трите. Забирайте, мне он точно не нужен.

— Ну как скажете, — пожал я плечами и подвинул к себе ноутбук.

Открывать его пока не стал, будет ещё время покопаться в содержимом гаджета. А заодно узнать покойную старушку поближе.

— Кстати, не желаете навестить Марию Андреевну?

— В смысле? — я аж чуть вздрогнул от столь неожиданного предложения.

— На кладбище, — пояснил Котт. — Отдать, так сказать, дань памяти человеку, который подарил вам комнату в Петербурге. Нет, дело, конечно, ваше, я не настаиваю, но просто чисто по-человечески…

— А где этот колумбарий, напомните?

— На Пороховском кладбище. Могу рассказать, как добраться.

— М-м-м… Возможно, завтра навещу, — ответил я, понимая, что в словах нотариуса есть свой резон. — Тогда я поехал устраиваться на новом месте?

— Удачи! — расплылся в улыбке Лев Эдуардович.

[1] «Schroeder» - мастерская по производству пианино, основанная в 1816 году в Петербурге немцем Иоганном Фридрихом Шрёдером.

Глава 2

Когда я покинул контору, часы показывали почти пять вечера. Есть хотелось неимоверно. На этот раз до Гороховой пришлось добираться своим ходом, нотариус мне подсказал, на каком виде общественного транспорта это удобнее сделать. Ноутбук я засунул в рюкзачок, как раз под него оставалось местечко. Туда же, в один из внутренних кармашков, отправились и ключи, оказавшись рядом с моими зарыбинскими.

Выйдя на нужной остановке, купил в кстати подвернувшемся ларьке шаверму. Это стало ещё одним моим лингвистическим открытием. Оказывается, если по всей России это шаурма, то в Питере – шаверма. Как бы там ни было, на вкус уличная еда оказалась вполне ничего, под бутылочку «Колы» нормально зашло.

Перекусив, заскочил в небольшой супермаркет, затарился хлебом, маслом, сыром, десятком яиц и бутылкой молока объёмом 900 мл. Уроды, везде обман! Я ещё застал времена, когда молоко продавалось строго в литровых бутылках. А сейчас и 950, и 900, и даже 800. И заявляют, что дешевле же стоит! Тут ещё нужно разобраться.

Прихватил напоследок ещё и пару рулонов туалетной бумаги. А то я что-то в туалете её не разглядел, не иначе и художник, и Тамара Яковлевна со своей ходят, не оставляя «врагу». Хотя я бы не удивился, подтирайся Тренькин обычной газетой.

Наконец с покупками в рюкзаке двинулся в свой новый дом. Звонить в дверь коммунальной квартиры не пришлось, она отомкнулась ключом. Свет в коридоре включать не стал, благо со стороны дальнего кухонного окна проникал слабый рассеянный свет. Войдя в комнату Росси, я первым делом включил холодильник. Бодро заурчавший моторчиком, сложил в него покупки, за исключением, естественно, хлеба. После чего набрал маму, про себя порадовавшись, что роуминг ушёл в прошлое, и минуты не окажутся золотыми.

— Сын, привет! — откликнулись на том конце провода. — Как утром приехал в этот свой Петербург – так больше и не звонил. Я вся на нервах, как он там, да и отец волнуется, перезваниваемся с ним… Но ты же сказал, что сам позвонишь… Ну что там у тебя? Не обманули с квартирой?

— Да всё нормально, мам, — успокоил я её. — Только это не квартира, а комната, я же тебе говорил.

И дальше в течение минут пяти посвящал маму в курс дела, добавив, что задержусь в Питере на несколько дней.

— А с квартирой… То есть с комнатой что решил?

— Да пока ещё не знаю, — честно признался я. — Вдруг мне в Питере понравится, решу насовсем остаться… Всё-таки вторая столица, да и тем для моего блога навалом, не то что в Зарыбинске. Подписчиков у меня точно прибавится. Хотя городок, конечно, мрачноватый. Или время года так неудачно совпало… Да и сисадмином, думаю, устроиться будет нетрудно. А если что – продам комнату – и домой. Только вот продать можно будет не ранее чем через полгода. Но в этом случае теряю деньги на налоге, так что лучше не спешить. На крайний случай с соседкой можно попробовать договориться, чтобы приглядывала. А мебель и кое-что из техники можно продать через «Авито». Или если есть желание – приезжай, посмотришь, что тут есть, может, что-то с собой заберёшь. Ладно, пойду переоденусь, да начну обживаться понемногу. Всё, целу́ю!

Трикотажный костюм с российским триколором на левом рукаве, как и пару чистых трусов с носками, я предусмотрительно прихватил из дома. Открыв платяной шкаф, подумал, что все эти тряпки, включая шубу, можно отнести в какой-нибудь благотворительный фонд для малоимущих. Или просто покидать в ящик для ненужной одежды – тоже от какой-то благотворительной организации. Такие у нас в Зарыбинске периодически встречаются, наверняка и в Питере должны быть. Надо погуглить в смартфоне. Или в ноуте Марии Андреевны. Кстати, проверить бы, работает ли интернет. Да и вообще, удастся ли включить ноут и войти в его систему.

Ноутбук включился, и на рабочем столе появилась заставка, изображавшая… Да ничего не изображавшая. Просто ярко-голубой фон, на котором прилепились несколько стандартных иконок.

Я включил в сеть роутер, потом ведущий от него кабель подключил к ноутбуку… На экране появился значок, что устройство находится в сети интернет. Отлично! Я мог бы и в своём «Самсунге» посерфить, но на ноутбуке это делать всё же удобнее.

Поисковой системой здесь был банальный Яндекс. Открыл историю поисков… А она оказалась девственно чистой. Хм, ну бабуля, ну конспираторша! Не нотариус же тут всё почистил, сам говорил, что подобное претит его этическим постулатам.

Логотип «телеги» на экране имелся, вот только войти в аккаунт Росси не получилось. Приложение потребовало отсканировать QR-код с помощью камеры телефона, а его-то у меня и не было. И нотариус про телефон покойницы ничего не сказал. А ведь он по идее должен где-то быть.

Ладно, хрен с ним, войду под своим логином. Получилось. Под последним постом, где было размещено видео с берега Волги в том месте, где рыбаки якобы видели какого-то водоплавающего монстра, появились два десятка свежих комментариев. По большей части скептических, но был один, автор которого утверждал, что примерно в этих краях его отец – тоже заядлый рыбак – как-то в начале 90-х видел нечто, похожее на Лох-несское чудовище. Я не сдержал ироничной ухмылки. Рыбаки – они народ такой, любят прибухнуть, а с пьяных глаз чего только не привидится. Но всё же под тем комментом оставил свой, мол, этому чудовищу, получается, не один десяток лет.

Встал, потянулся, нажал копку на пульте телевизора.

— …Интересно, что Рудольф Нуреев родился в поезде, который следовал во Владивосток, — вещал чей-то голос за кадром хроники, демонстрировавшей совсем ещё молодого танцовщика. — Он был младшим из четырех детей политрука Красной армии. С началом войны отец ушел на фронт, а мать с детьми оказались в эвакуации под Уфой. Здесь они сполна узнали, что такое голод и нищета.

Вещал канал «Культура». Ну, это в общем-то неудивительно. Интеллигенция с родословной, не ТНТ смотреть же с его комедиантами. Хотя, учитывая, что бабуля была достаточно продвинутой в вопросах того же технического прогресса, от неё всего можно было ожидать.

Я погонял каналы. Их оказалось больше семидесяти. Понятно, кабельное телевидение. Скорее всего, один и тот же провайдер на ТВ и интернет. Хотел выключить, но подумалось, что без телека скучновато будет сидеть в этой комнатушке. Я и дома часто фоном включал телевизор, сидя за компьютером. Остановился в итоге сам не знаю почему на «России-1», где Евгений Попов со своей супругой Ольгой Скабеевой разоблачали очередное лицемерие европейских политиков. Вот же семейный подряд, бабосы в семью лопатой гребут, позавидовал про себя я. Хотелось бы быть их отпрыском. Но зато языки у ведущих и правда хорошо подвешены, так что они молодцы, набалтывают себе на достойную старость.

Посмотрел на настольные часы, показывавшие время смерти бывшей хозяйки комнаты. Взял их в руки… Тяжёлые, орёл-то, видать, бронзовый, со станиной вся конструкция весит килограмма три. Завод, естественно, механический завод. Решил пока не заводить, время можно и в телефоне посмотреть.

Прикинул, где и как мне сегодня спать. На кровати или на диване? Бабуля, как заверил меня нотариус, предпочитала кровать, значит, я выберу диван. Надо только на подушке и одеяле поменять наволочку и пододеяльник.

Пока копался в шкафу, взгляд снова упал на фотоальбом. Не удержался, взял в руки, полистал. Все фотографии за редким исключением оказались чёрно-белыми. Со страниц альбома на меня глядели лица давно умерших людей. Мужчин, женщин, детей… Всё больше с серьёзными выражениями, хотя попадались и улыбающиеся лица. Вот, похоже, и сама Мария Андреевна в детстве с отцом и матерью. Лет ей шесть или семь, на светленькой головке беретка. Все серьёзные, да и, по большому счёту, в то время с такими лицами практически все фотографировались. А вот она же, Росси, уже куда старше, вполне симпатичная девушка лет двадцати. И не одна, с парой подруг, на пляже, сидят у реки, в закрытых купальниках, обхватив колени руками. Подруги улыбаются фотографу, а вот Маша выглядит серьёзной. Судя по всему, уже послевоенное фото. А вот и та самая фотография, что стоит на фортепиано, только меньшего размера. Я вытащил её из ажурных уголков, глянул с обратной стороны. Там стояла дата: 7 сентября 1973 года. Надо же, в том году как раз моя мама родилась.

Отложил фотоальбом, перешёл к книжному шкафу. Будучи представителем поколения цифровых технологий, к бумажным изданиям я относился с долей снисходительности, хотя нутром понимал, что куда круче держать в руках пахнувшую печатной краской книгу, нежели пялиться в бездушный экран монитора или смартфона. Хотя, конечно, носить те же книги в смартфоне куда удобнее, да и закачать можно хоть тысячу, хоть две – смотря сколько памяти в аппарате.

Всё-таки взял с полки первый том «Тайной доктрины» Блаватской под названием «Космогенезис». Почитал аннотацию.

«Тайная Доктрина» Е. П. Блаватской — фундаментальный труд, открывший перед человечеством древние знания о возникновении и эволюции Вселенной и человека. Эта книга заложила основы теософии и современной эзотерической духовности. Е.П. Блаватская мыслила свой труд как синтез науки, религии и философии. В томе I «Космогенезис» рассматривается вопросы, связанные с рождением и развитием Мироздания как целостной системы, в которой действуют разнообразные божественные силы и существа. Для читателей, интересующихся теософией и эзотерикой».

М-да, хоть я и интересуюсь эзотерикой, но, думаю, на более приземлённом уровне. Не для средних умов, подумал я, возвращая книгу на место. И не думаю, что «Роза Мира» Андреева дастся легче. Проще что-нибудь из классики почитать. Но не сейчас, как-нибудь в другой раз. Сейчас нужно подготовиться к завтрашнему визиту в Ротонду. Этот объект я выбрал как самый близкий к моему нынешнему месту жительства. С ним разберусь, а потом будет видно.

Затем мой взгляд упал на пианино. Поднял крышку, под которой оказались пожелтевшие от времени белые и блестящие глянцем чёрные клавиши. Пианист из меня ещё тот, но я попробовал сыграть «Собачий вальс», и в силу своего может быть и не совсем музыкального, но всё же слуха понял, что инструмент настроен более-менее прилично. Хоть это радует, меньше вопросов возникнет у потенциального покупателя, когда буду его продавать. Ну а что мне с ним делать, не самому же музицировать… Главное – не продешевить, раритет как-никак. Хотя наиболее вероятный вариант – продать комнату вместе с обстановкой. Может, навар будет поменьше, но зато сэкономлю время.

Проводя более тщательную, нежели днём, ревизию, наткнулся в ящике комода на шкатулку с набором швейных принадлежностей: нитки нескольких цветов, иглы разных размеров и толщины, булавки, портняжный метр... Ну а что, я хоть и не планировал в Питере задерживаться, но, например, завтра могу порвать штанину. Пригодится заштопать.

Захотелось попить чайку. Отправился на кухню, где что-то варила в закрытой кастрюльке Тамара Яковлевна. Судя по запаху, гороховый суп.

— А, Ваня, решил переночевать всё-таки? — спросила она, сверкнув в улыбке зубными протезами.

— Да, поживу пару дней, если вы не против, — слегка съязвил я, наполняя принадлежавший некогда Марии Росси чайник водой из крана.

— Чего ж мне против быть? Ты тута теперь хозяин, жить или нет – твоё личное дело. А ежели что – обращайся.

— Хорошо, Тамара Яковлевна, — ответил я ей своей, пока ещё натуральной улыбкой.

После чего поставил чайник на плиту. Хорошо, что та оказалась с электроподжигом, а то пришлось бы спички у соседки выпрашивать.

— Вы, кстати, сможете за комнатой приглядывать, если я уеду через несколько дней?

— А чего ей будет? — пождала та плечиками, укутанными тёплой шалью с ажурными краями. — Ты только холодильник выключи из розетки, да и езжай. А хочешь – оставь ключ, я буду хотя бы вон фикус её поливать.

— Хорошо, оставлю, а за присмотр я вам денежку заплачу.

— Ну это уж сам смотри – платить или нет, — махнула она сухонькой лапкой, но видно было, что предложение ей понравилось.

Пока чайник закипал (надо всё-таки будет электрический купить), в комнате соорудил пару бутербродов с маслом и сыром, а заодно обеспокоился поисками тары, в которую буду наливать чай. В буфете покойницы нашлась большая кружка, её я и решил приватизировать, пока не куплю в городе что-то получше. А может, и не получше, но всё равно пить из посуды прежней владелицы казалось немного неправильным. С другой стороны, стоит ли покупать, если я тут на пару-тройку дней?

Обдал кипятком заварочный чайник, насыпал в него заварки из закромов Росси, залил полный, чтобы и на утро осталось. Старушка всё ещё копошилась на кухне, когда я с кружкой чая и бутербродами вернулся в комнату. Ну вот, теперь можно снова включить ноут и поискать инфу насчёт этой самой Ротонды, чтобы в кадре было что сказать. А монтировать буду уже в Зарыбинске на домашнем компьютере, где установлены все нужные программы. До того времени все видеозаписи будут храниться в памяти моего смартфона, благо что её в гаджете хоть отбавляй.

Телевизор так и продолжал бормотать, теперь уже голосом ведущего информационной программы «Вести» Евгения Рожкова, рассказывавшего об очередной попытке Трампа помирить России и Украину.

Я набрал в поисковике запрос, прошёл по одно из ссылок и углубился в чтение.

«Ротонда с винтовой лестницей находится внутри дома, находящегося на углу Гороховой и набережной Фонтанки, и за обычной дверью парадной не видна с улицы. Купол её скрыт под чердаком здания, а единственное окно выходит во двор. Трёхэтажная ротонда дома на Гороховой расположена в углу здания. Внутри на первом этаже располагаются 6 массивных колонн, выставленных по кругу. Вокруг них тянется наверх винтовая лестница, расходящаяся в две стороны. Сбоку находится рабочее место консьержа. На этажах расположены входы в квартиры, а третий завершается пологим куполом. Здесь живут самые обычные петербуржцы. А сама ротонда давно требует ремонта…»

Что-то я выписывал в блокнот телефона. Но больше рассчитывал на собственную память, которая редко меня подводила. Но решил, что в Ротонду я отправлюсь после того, как побываю на Пороховском кладбище. И правда, нужно было отдать дань памяти старушке, оставившей мне в наследство петербуржскую недвижимость с обстановкой.

Пошарив в сети ещё с полчаса, я почувствовал, что глаза начинают слипаться. А значит – пора в постельку, благо я постелили на диване заранее. Но прежде принять душ и почистить зубы. В коридоре и на кухне уже было темно, пришлось включать свет, благо я помнил, где выключатель, и не пришлось слишком долго шарить в потёмках. Конечно, ощущение почти пустой коммунальной квартиры давило, не привык я шататься по таким сумрачным помещениям, наполненных тенями прошлого. То есть в рамках своего блога как раз привык, но там – немного другое, пришёл и ушёл, а чтобы вот жить… Не по себе оно как-то.

Минуя кухню, увидел, как на плите остывает кастрюлька с супом. И не боится Тамара Яковлевна оставлять? Или уверена, что Тренькин по чужим кастрюлям не лазит?

В ванную я отправился со своими средствами гигиены и полотенцем, прихваченными из дома. Принял душ, отрегулировав в колонке уровень нагрева воды до комфортного, потом, вытеревшись насухо и натянув трусы, принялся чистить зубы…

В этот момент за ручку двери дёрнули с той стороны. Вот же блин, приспичило кому-то… Вариантов было всего два, и мне, собственно, было до лампочки, какой из них сейчас топчется за дверью.

— Одну минуту, — сказал я с полным мятной пены ртом.

— Это ты что ли, новый сосед? — услышал я голос Тренькина. — А я тут перед сном тоже решил ополоснуться. Ладно, не спеши, делай свои дела.

Я спокойно дочистил зубы и щёлкнул задвижкой двери. Тренькин в своих потёртых шлёпанцах с перекинутым через плечо полотенцем и с мыльницей в руке переминался у порога. Как только я вышел из ванной, он тут же юркнул мимо меня внутрь. При этом не забыв закрыться изнутри, словно бы я собирался за ним подглядывать.

Я же вернулся в комнату, выключил ноут, телевизор и устроился на заскрипевшем внутренностями диване поудобнее. Сразу же начал проваливаться в сон, но тут раздался осторожный стук в дверь.

— Кто? — раздражённо спросил я.

— Это я, — ответил неугомонный художник. — Слышь, сосед, стольничек не одолжишь?

— Нет.

За дверью какое-то время было тихо, потом раздался вздох, невнятное бормотание и вопрос:

— А давай я твой портрет нарисую, а? Как раз за стольник. Так-то я больше беру.

— Спасибо, не надо. Спокойной ночи, Эдмунд Андриянович!

Снова пауза.

— Ну ты как захочешь – обращайся, я завсегда…

Затем раздались удаляющиеся шаги обутых в шлёпанцы ног. А я повернулся на бок и постарался уснуть. Но грёбаный художник перебил мой сон, и я, зная себя, понял, что теперь так просто уснуть не получится. Отсоединил от зарядника смартфон, в котором зарядка дотянула до 78%, стал серфить в сети. На этот раз с помощью проплаченного VPN залип в инсте, проглядывая всякую развлекуху, чтобы лишний раз не перегружать мозги. И когда понял, что в качестве снотворного серфинг начал действовать – отложил телефон в сторону и закрыл глаза.

Проснулся от ощущения, будто в комнате присутствует кто-то посторонний. За окном стояла ночь, но свет почти полной луны проникал в окно, освещая большую часть комнаты призрачным сиянием. Отчётливо виднелась фотография на фортепиано, казалось, бывшая хозяйка жилища смотрит на меня, отчего по спине пробежал холодок. А ещё моих обонятельных рецепторов коснулся запах… Запах, пожалуй, женских духов, потому что мужской парфюм не может пахнуть сиренью. Во всяком случае, в моём понимании, хоть я и не считал себя большим знатоком парфюмерии.

Откуда мог идти запах? От соседки за стеной Тамары Яковлевны? Может она на ночь себя обрызгала?

Чувство, что за мной наблюдают, не покидало меня, и я включил фонарик на смартфоне, показывавшем начало первого. Поводил лучиком по тёмным углам, до которых свет фонарика едва доставал. Нет вроде никого. Да и откуда тут чужим взяться, я же заперся изнутри.

Встал, подошёл к пианино и положил фотографию Росси лицом вниз. Не фиг на меня пялиться, Мария Андреевна!

Потом включил люстру и, щурясь от хлынувших в глаза фотонов, осмотрел все казавшиеся ранее тёмными закутки. Даже платяной шкаф открыл, туда заглянул, хотя и понимал, что искать там кого-то – полный бред. Естественно, в комнате я был один. Просто незнакомое место, да ещё тяжёлый день выдался, всё вкупе и надавило на психику, решил для себя я. Сейчас лягу и постараюсь снова уснуть. И спать буду столько – сколько захочу. Завтра и так суббота, вся страна отдыхает, а я так вообще отпросился на неделю, до следующего четверга.

Выключив свет, я двинулся к дивану и, проходя мимо зеркала, краем глаза вдруг уловил на его поверхности какую-то рябь. Замер, повернул голову, фокусируя взгляд на зеркале.

Рябь никуда не исчезла. И вроде бы в глубине зеркала мелькнула какая-то размытая тень. Впрочем, всё это продолжалось буквально несколько секунд, после чего зеркало приняло свой обычный вид, отражая в серебристой амальгаме лишь моё нечёткое отражение и кусок книжного шкафа, на который падал свет почти полной луны.

Я судорожно сглотнул. Протёр пальцами глаза, надавив на глазные яблоки с такой силой, что на какое-то время попросту ослеп. Вернее, видел мелькавшие передо мной серебристо-чёрные мушки. Потом, проморгавшись, первым делом кинулся к выключателю (а почему не включателю, мелькнула совсем уж не к месту мысль), включил верхний свет и снова рассмотрел зеркало. Обошёл его сзади, осторожно потрогал поверхность и спереди, и с обратной стороны.

Нет, нормальное зеркало. Привиделось? Ведь рассказать кому – не поверят, посоветуют к психиатру сходить. Вот если бы я это сообразил заснять на видео… Но слишком уж быстро всё произошло. Да и, честно говоря, в том стрессовом состоянии, остатки которого из меня постепенно выветривались, о каких съёмках могла идти речь? Мозги начисто отключились, остались одни инстинкты.

А может, это само зеркало таки влияет на человеческую психику? Или виной всему тот странный аромат, который ещё до конца не выветрился? Вдруг его кто-то специально подпускает мне под дверь, чтобы у меня начались галлюцинации?

Хотя кому я мог насолить? Тут в квартире у меня только двое соседей. Тренькин? Вот уж от кого я меньше всего мог бы ожидать такой пакости. А вот Тамара Яковлевна, видно, бабка себе на уме. Только ей-то какой резон меня травить? Ну или, точнее, пытаться свести с ума? Разве что её эта Валяева подговорила, пообещав что-нибудь заплатить, если комната достанется ей?

Впрочем, что толку гадать… Если только старушке Фёдоровой допрос устроить, так я же не следователь, и даже не бандит, чтобы горячим утюгом пугать. А посему этот вариант отпадал. Можно было, конечно, приглядываться к ней, прислушиваться, пытаясь уловить в её словах что-то, что могло бы подтвердить, хотя бы косвенно, мои подозрения. Но для этого нужно с ней куда чаще общаться, чем я делаю сейчас. Да и не собирался я задерживаться в Питере, в понедельник уже покину этот мрачный и загадочный город.

Я выдохнул и наконец добрался до дивана с намерением наконец-то уснуть и не просыпаться как минимум часов до 9 утра.

Свой замысел мне удалось реализовать частично. Уснул я сразу, а вот проснулся в начале восьмого. Голова была тяжёлой, но спать не хотелось. Я какое-то время полежал на не самом удобном в плане спанья диване, потом от души зевнул, потянулся и сел. Ночные страхи казались уже смешными, и никакой сиренью уже не пахло. Я вернул фото бывшей хозяйки в исходное положение.

— Доброе утро, Мария Андреевна!

Ответа я резонно не ожидал, и занялся своими утренними делами. Умылся, побрился, на завтрак я пожарил себе яичницу на чугунной сковородке Росси. Четыре яйца и кусочек сливочного масла – так оно вкуснее, нежели жарить на растительном. Пожарив – понёс сковородку в комнату, не забыв поставить на плиту чайник. Яичницу ел под юзанье в ноутбуке, а остатки вытер со сковородки кусочком хлеба. К тому времени чайник успел закипеть, и я сварганил себе чашку кофе с молоком. Кофе позаимствовал из закромов Марии Андреевны.

Пока мыл посуду, на кухне нарисовался Тренькин. Выглядел тот немного помятым, и от него слегка попахивало перегаром.

— Здоров, сосед!

— Здравствуйте, Эдмунд Андриянович.

Он принялся готовить яичницу, только, в отличие от меня, на растительном масле.

— Как спалось? — спросил он, когда я уже заканчивал домывать сковороду.

— Бывало и лучше, — уклончиво ответил я.

— Ну-ну, — пробурчал он. — А я сегодня к Казанскому иду рисовать. Будешь мимо прогуливаться – заглядывай.

— Да я на Пороховское хотел с утра съездить, прах вашей бывшей соседки навестить. Её же кремировали…

— Это дело, — мелко покивал сосед. — Тоже что ли к ней как-нибудь наведаться…

В этот момент от входной двери раздались звонки. Один, два, три, четыре… Хм, по мою душу, выходит.

Я подошёл к двери, глянул в глазок. По ту сторону стоял относительно молодой, где-то мой ровесник, только на вид пониже росточком, мордастенький, и с небольшим животиком. Был он в форме полицейского, правда, сколько звёздочек на погонах – через глазок было не разглядеть.

Я щёлкнул замком, открывая дверь.

— Гражданин Абрамов? — поинтересовался капитан, так как теперь я рассмотрел четыре маленьких звёздочки на каждом погоне.

— Он самый, — внутренне напрягся я. — А что случилось?

— Я ваш участковый, капитан Симонов, — он раскрыл перед моим носом удостоверение. — Найдётся у вас время со мной пообщаться?

— Д-да, заходите.

Я отошёл в сторону, освобождая проход. Капитан Симонов Леонид Владимирович уверенно двинулся в сторону моей комнаты – теперь уже моей, возлей которой остановился, поджидая меня. Я открыл дверь, пропуская его вперёд. Не разуваясь, он взял один из стульев и подвинул его к столу. Уселся, положил перед собой папку и фуражку, пригладил ладошкой светлые, короткие волосы. Я сел напротив на второй такой же стул. Что-то было в этом представителе власти неприятное, но пока я не мог для себя чётко сформулировать, что именно. Может быть, эта вальяжность, с которой он сейчас сидел, развалившись на поскрипывавшем стуле, закинув ногу на ногу – причём животик сделать ему это не помешал. Я бы не удивился, если бы он, не спрашивая разрешения, закурил.

— От нотариуса Котта информацию получил, что теперь вы тут проживаете, — сказал она, не сводя с меня пристального взгляда. — И документы у вас вроде все оформлены, верно?

— Верно, — согласился я. — Вот, пожалуйста.

И сунул ему под нос бумагу, которую мне выдал Лев Эдуардович, удостоверяющую об открытии наследственного дела.

— Угу… угу…, — покивал тот, возвращая документ. — Просто в мои обязанности входит лично знакомиться с новыми жильцами, так что не обессудьте… Кстати, можно ваш паспорт посмотреть?

Тут своей интонацией он мне напомнил Никиту Михалкова в роли проводника из кинокартины «Вокзал для двоих», когда тот также выманил паспорт у несчастного Платона Рябинина в исполнении Басилашвили. Правда, потом забыл вернуть паспорт хозяину, но здесь, во всяком случае, такого произойти не должно.

Капитан даже сменил позу – с таким усердием он принялся изучать документ. Чуть ли не принюхивался к каждой его странице. Несколько раз глядел на фото в паспорте и на меня, словно подозревая, что я эту книжицу у кого-то спёр. Переписывал данные в свой блокнот в красной потёртой обложке, при этом задавая контрольные вопросы. Когда он спросил серию и номер, я ответил, что помню только приблизительно, добавив, что если бы все участковые были такими дотошными, то мы бы давно искоренили всю преступность.

Не знаю уж, уловил он сарказм в моём голосе или принял всё за чистую монету, но ничего на это не ответил, после чего вернул документ.

Затем встал, прошёлся к окну, посмотрел на улицу, опёрся задом о подоконник, сложив руки на груди.

— Я участковым в этом микрорайоне седьмой год работаю. С гражданкой Росси доводилось пару раз пересекаться, не буду уточнять, при каких обстоятельствах… Хотя про один момент могу рассказать. Три года назад её пытались ограбить. Некая аферистка, прикинувшаяся сотрудницей пенсионного фонда, проникла к ней в комнату и, пока старушка на кухне заваривала чай, чтобы напоить им гостью, попыталась умыкнуть у неё из комнаты вон ту статуэтку.

Он движением подбородка показал на фарфоровую статуэтку. Она изображала сидевшего на пеньке пастушка, положившего так же, как мой гость, ногу на ногу, и игравшего на флейте.

— Что, дорогая вещь? — приподнял я бровь.

— Ну, если верить словам самой России, то эта статуэтке была изготовлена в начале XVIII века в Германии, откуда её перед Первой Мировой привезла бабушка Марии Андреевны. Стоить может по нынешним временам до 150 тысяч. Рублей, естественно. А вы, наверное, и не догадывались?

— Теперь буду знать… Так как же Мария Андреевна воровку задержала?

— Увидела, что та статуэтку в сумку свою объёмную засовывает, и подняла крик на всю коммуналку. Та тут же кинулась наутёк.

Моё воображение живо нарисовало картину бегства горе-воровки. Интересно, обуться она успела? Или так же в обуви, как этот капитан, припёрлась?

— Не задержали?

— Задержали, —довольно хмыкнул Симонов. — По приметам вычислили, Росси глазастой оказалась, ей бы только сыщиком работать. Так описала, что по картотеке сразу определили, что это была за личность. Ориентировку дали, а на третий день и поймали на вокзале, в Москву собиралась ехать. Причём с ворованной статуэткой.

— Выходит, по наводке работала?

— Я тоже так думаю, но подробности следствия мне неизвестны.

Повисла пауза. Может, чаю ему предложить?

— Чай будете?

— Чай? А, нет, спасибо, у меня тут ещё на пару адресов визиты запланированы… Полюбопытствую, какое у вас образование?

— 11 классов, потом закончил приборостроительный колледж.

— Служили?

— Служил, связистом в Воронеже.

— И кем вы у себя в Зарыбинске работаете?

— Системным администратором в одной небольшой фирме.

— А что за фирма?

— ООО «Контент», если вам это название о чём-то говорит.

— Пока нет, но узнаем… Наверное, хорошо зарабатываете?

— Не жалуюсь. Хотя по питерским меркам, думаю, не такой уж я и богач.

— Резонно… А что, не планируете в наш город переезжать? Работу с вашей профессией найти будет не проблема.

— Пока ещё не знаю, — честно ответил я. — В любом случае ранее чем через полгода я продать эту комнату не смогу.

— Да-да, это я в курсе. Dura lex, sed lex[1], — блеснул он эрудицией и довольно хохотнул.

Я промолчал, пусть думает, что я его не понял, что подопечный достался немного туповатый. Может, лишний раз потешу его самолюбие.

— А вы вообще здесь сколько ещё пробудете? — спросил он, снова приняв серьёзный вид.

— Пару дней максимум.

— Угу… Понятно. А родители ваши кем работают, если не секрет?

— Не секрет, правда, не знаю, зачем вам эта информация… Отец – завскладом строительных материалов, мать – там же трудится, бухгалтером.

Я замолчал, выжидательно уставившись на собеседника в ожидании новых вопросов. Но тот, видимо, решил, что уже заданных вполне достаточно.

— Что ж, приятно было познакомиться. Вот мой мобильный телефон, если что – звоните, — он положил на стол визитку. — Только на ночь я его выключаю. Как вам, кстати, ваши соседи? Тот же Тренькин, в частности? Вы же с ними уже познакомились?

— Да, вчера и с Тамарой Яковлевной, и с… как его… Эдмундом Андрияновичем познакомился. Вроде неплохие люди. Художник хоть и выпивает, но так-то тихий.

— М-да, тихий, — задумчиво повторил Симонов. — Ладно, всего хорошего, гражданин Абрамов!

Спровадив участкового, я начал собираться в поездку на кладбище. Погода сегодня вроде бы благоволила, было ясно и относительно тепло – Яндекс показывал плюс двенадцать за бортом, обещая и завтра отсутствие осадков. В инете посмотрел, на чём лучше добираться до Пороховского. Находилось оно по адресу Рябовское шоссе-78. Туда можно было добраться с пересадкой. До одной остановки шли 24-й и 181-й автобусы, а также 22-й троллейбус, а затем оставшуюся часть маршрута придётся ехать на 64-м трамвае либо ан маршрутных такси. Еще есть вариант на метро добраться до станции «Ладожская», а там также сесть на маршрутку или трамвай.

Перед тем, как покинуть комнату и заодно квартиру, посмотрелся в ростовое зеркало, напугавшее ночью старинно рябью. Ничего так, вроде бы прилично выгляжу. Как там Чехов говорил? В человеке всё должно быть прекрасно, включая мысли. Ну, за мысли не поручусь, всякое порой в голову лезет, а физиономия, фигура и одежда в данный момент нареканий не вызывали. Как и запах дезодоранта, которым я пшикнул подмышками.

Я запер комнату, увидел, что из своей выходит Тренькин с этюдником на плече. Причём был уже чисто выбрит.

— Пошёл работать, — махнул он мне рукой. — Погода хорошая, надеюсь, от клиентов отбоя не будет.

— Удачи! — пожелал я ему в спину.

В этот момент я почувствовал, что не мешало бы, фигурально выражаясь, на дорожку отлить, и свернул в сторону туалета. Сделав свои дела, наконец-то покинул квартиру, просто захлопнув дверь – защёлка сработал автоматически. Про эту особенность замка я помнил ещё со вчерашнего посещения, когда мы с нотариусом покидали квартиру.

Одновременно захлопнулась обитая металлом дверь квартиры напротив. Это была та самая милфа, что вчера покинута двор на белой «Мазде». Сегодня она была уже в другой курточке, розового цвета, подмышкой держала обсыпанную стразами сумочку. Повеяло чуть уловимыми нотками цитруса, в которые вплетался ещё какой-то неопознанный аромат, проникающий через ноздри куда-то вглубь, к потаённым струнам мужского естества.

Наши взгляды встретились, и я, как воспитанный молодой человек, пробормотал:

— Здрасьте!

— Привет! — чуть улыбнулась она надутыми губами. — А ты теперь здесь живёшь?

Она кивнула на дверь за моей спиной.

— А то что-то я раньше тебя не видела. Или видела вчера… Точно, ты с каким-то мужиком на «бумере» приезжал.

— Это нотариус был. А я живу теперь в комнате Марии Андреевны.

— Это которая столетняя бабка с какой-то нерусской фамилией?

— Росси, итальянские корни. Ей девяносто девять было. Умерла недавно.

— А ты чего, купил что ли эту комнату?

— Ну, можно и так сказать, — уклончиво ответил я.

Мы уже спускались по лестнице, я галантно пропустил милфу вперёд, и она цокала по ступенькам своими высокими и мощными каблуками.

— Сам-то питерской? — поинтересовалась она, не оборачиваясь.

— Отнюдь, — решил вставить я словечко, свойственное, по моему мнению, интеллигентным питерцам. — Но, возможно, таковым ещё и стану.

— Короче, соседи мы с тобой… Слушай, а тебе куда вообще надо?

— В смысле?

— Ну, куда ты сейчас собрался?

— На Пороховское, навестить могилу… вернее, колумбарий, где покоится урна с прахом Марии Андреевны. Цветы, так сказать, возложить. Считаю, что должен почтить память бывшей хозяйки.

— Гляди ты, какой заботливый, — хмыкнула она, толкая дверь парадной. — А где это такое, Пороховское?

— Ты тоже не местная? — догадался я, решив тоже перейти на «ты».

— Я-то? Из Рязани. Меня там Борюсик и приглядел… Ну это мой бывший. Он сам-то питерский, приезжал по делам своей фирмы. Вот и привёз сюда. Два года со мной мутил, а потом нашёл помоложе… Каз-з-зёл! Ну хотя бы машину мне оставил, которую в прошлом году подарил, — она кивнула в сторону «Мазды». — И так на жизнь по старой дружбе подкидывает, а то бы пришлось на работу устраиваться. Комнату здесь вот снимаю, в этом клоповнике, а раньше денег хватало на квартиру.

— Но всё-таки подкидывает деньжат-то, может, ещё не спешит сжигать мосты? — предположил я.

— Так он их и не сжёг, иногда наведывается в гости, когда, видать, его молодуха ему скандал закатывает. С цветами и бутылкой моего любимого «Prosecco»…

— Так ты ещё тоже вроде вполне в молодухи годишься.

— Этот старый извращенец западает на вчерашних школьниц, — зло хмыкнула она. — А может, и не вчерашних, а всё ещё школьниц, я не удивлюсь… Тебя как звать-то?

— Иван.

— А я Эльвира… Да ладно, не буду тебе мозги пудрить, Ленка я, — хмыкнула она. — Это Борюсик меня Эльвирой называет, нравится ему. Так в какую сторону это Прохоровское? А то я сейчас в фитнес-центр на Маяковского. Может, по пути?

— Пороховское, — поправил я её машинально. — Это Рябовское шоссе-78.

— Щас в навигатор забью.

Она села на водительское место, я же остался ждать, пока она договорится со своим навигатором путём голосового запроса. Посмотрела на высветившийся на дисплее ответ, приглашающе махнула мне рукой:

— Садись, я тебя до фитнес-центра хотя бы подброшу, как раз по пути.

Я сел справа от неё спереди. Мы вырулили со двора на Гороховую, здесь Лена нажала кнопку на руле, салон тут же наполнил голос Анны Асти:

«Мне больше не больно, просто довольна нами Словно птицей вольной лечу я над этажами Город горит огнями, а мы днями рядом в нём Между нами пламя, мы вдвоём его вдохнём…»

Она немного убавила звук, спросила, не поворачивая головы:

— Куришь?

— Нет. Пробовал в школе, не зашло.

— А я бросила, второй месяц держусь… Вань, а у тебя девушка есть?

Этот вопрос заставил меня немного напрячься. С чего бы ей этим интересоваться?

— Постоянной нет, — ответил я, решив, что скрывать тут особо нечего. — А что?

— Да нет, ничего.

Она надула пузырь жвачки, розовый, как её курточка. Тот не лопнул, а тихо сдулся, и Лена кончиком языка ловко затолкала резиновую плёнку обратно в рот.

— Просто если парень твоих лет без девушки – это начинает вызывать подозрения.

Она покосилась на меня и рассмеялась. Я хмыкнул в ответ.

— Нет уж, в этом меня можешь не подозревать, тут всё нормально. Я ж сказал, постоянной нет, а так-то периодически случаются. Или я должен к своим годам быть непременно женат и с кучей детишек? Ты-то вон тоже…

Тут я понял, что своими словами могу обидеть девушку… вернее, молодую женщину. Но Лена только отмахнулась:

— А за кого выходить-то? Вокруг одни козлы. От них, что ли, рожать? Нет уж, я лучше в старых девках останусь, чем воспитывать спиногрыза от какого-нибудь мудака.

— Ну, не все козлы-то, — попытался я встать на защиту мужской популяции.

— Ой, да ладно, — покосилась на меня она. — Ни одного нормального не встречала. Ну если только мой отец… Да и тот, по большому счёту, оказался козлом, когда матери изменил.

Мы по Садовой улице пересекли Невский проспект, по левую сторону высился Казанский собор. Где-то там сейчас сидит мой сосед Тренькин со своим этюдником. Хотя, скорее всего, всё ещё добирается, мы наверняка его опередили.

— Тебя где высадить-то? На остановке? — спросила попутчица.

— Да, можно на остановке. Спасибо, что подвезла.

— Было бы за что, — усмехнулась она. — Ну ты если что, по-соседски там, за солью или спичками, можешь вечером постучаться. А лучше позвонить. У меня три звонка, я там в списке как Лукашина указана. Это реальная хозяйка комнаты, я у неё её снимаю.

У Пороховского кладбища я оказался минут сорок спустя. На входе купил у разбитной тётки букетик искусственных цветов, с которым и отправился искать колумбарий. Найти удалось без проблем, благо сразу за входом был установлен щит с картой некрополя.

Колумбарий представлял собой бетонное сооружение из двух секций под навесом, каждая секция высотой около трёх метров, на четыре ниши вверх и двенадцать ниш в длину. Причём где-то треть ещё пустовала. То есть в общей сложности, прикинул я, тут может покоиться прах девяносто шести усопших.

А вот и Мария Андреевна… Точно то же фото, что стояло и на пианино. Тут уже на небольшом выступе под табличкой покоился чей-то букетик, наверное, Котт постарался. Причём выступ был в виде канавки, чтобы цветы не сносило хотя бы ветром. Я положил свой с другого конца выступа.

Жаль, что Росси умерла, мне было бы интересно пообщаться с этой по-своему удивительно старушкой. Но по иронии судьбы о существовании Марии Андреевны я узнал только после её смерти. Что ж, через полгода продам комнату – и забуду о бабушке, разве что буду изредка вспоминать. Наверное, с благодарностью.

Когда двинулся в обратный путь, погода, вопреки интернет-прогнозу, малость испортилась. Дождь не пошёл, но небо затянуло хмурой пеленой, потянуло сыростью, словно рядом находился Финский залив или как минимум Нева. А может, с Охты подуло; ещё дома на Гороховой я смотрел по карте, рядом протекает такая речушка, расширявшаяся дальше в водохранилище под названием Охтинский разлив.

Если сюда последнюю часть пути я проделал на маршрутке, то обратно двинулся на трамвае, который как раз, позванивая и постукивая колёсами по стыкам рельсов, подкатил к остановке. Как-то прежде не доводилось ездить на трамвае, представлял его себе железно гремящей коробкой, как в романе «Мастер и Маргарита», но этот выглядел вполне современно, и внутри было тихо и вполне комфортно.

Пока ехал – сидел в смартфоне, зачитывая новые комментарии к своему последнему видео в блоге. Ничего, завтра, если всё будет нормально, сварганю свежее. Аж из самого Питера!

У здания бывшего доходного дома № 57 по Гороховой улице и № 81 по набережной Фонтанки я оказался около полудня. Начал с улицы, у входа в парадную.

— Говорят, что еще в допетровское время на месте этого дома находилось языческое капище, где приносились жертвы и вызывали духов. Поэтому ротонда стала местом, обладающем дьявольской энергетикой. Ровно в полночь дьявол гуляет по ступеням ротонды, — вещал я на селфи-камеру. — По одной из легенд, молодой человек однажды решил пробраться в подвал под ротондой, но зайдя туда исчез на несколько часов. А вот вышел оттуда он стариком, который ничего не помнил. И мы с вами побываем здесь ночью, посмотрим, насколько правдивы все эти леденящие душу истории. А пока давайте просто зайдём и посмотрим, что из себя представляет эта знаменитая парадная….

Чтобы попасть в нужную парадную, пришлось, согласно описанию в интернете, пройти во двор через арку и повернуть налево. Там была обычная железная входная дверь (парадная №5). На двери должен был быть указан номер телефона консьержа, которому можно позвонить, чтобы он впустил. И он там был, в смысле номер. И консьерж по имени Александр был на месте, правда, дозвониться ему удалось не с первого раза.

Всего за тысячу рублей молодой и патлатый Саша согласился не препятствовать съёмкам, так что в дальнейшем всё прошло без эксцессов, если не считать какой-то вредной бабки, которая вошла в парадную и, увидев, как я пишу видео, устроила мне разнос, не забыв упомянуть алкоголиков и наркоманов. Досталось и консьержу, который после её ухода поморщился и махнул рукой, мол, не обращай внимания.

Сказал Сане, что приду ещё вечером, ближе к 11 часам, попишу здесь видео при выключенном или хотя бы приглушённом освещении парадной. Оказалось, в ночную тут будет сидеть его сменщик, некий Витя. Но с ним можно будет так же договориться, Саня его предупредит о моём визите.

Разобравшись с парадной-ротондой, я отправился домой, по пути перекусив в забегаловке под названием «Столовая №1». Где, кстати, еда оказалась вполне приличной и доступной по цене.

На ужин я планировал сварить макароны с тушёнкой из запасов прежней хозяйки комнаты. А до ужина заняться было совершенен нечем, поэтому я предпочёл послеобеденный сон, растянувшийся часа на полтора. А потом, с немного тяжёлой после сна головой, принялся составлять план на завтра. Пожалуй, отправлюсь в Юсуповский дворец, раз, по словам нотариуса, туда спокойно можно проникнуть в составе экскурсионной группы. Сайт дворца это подтвердил. Причём там имелся ещё вариант самостоятельной экскурсии с аудиогидом только по обозначенному маршруту. Лучше всего купить комплексный билет, предполагающий самостоятельный осмотр с мобильным приложением или аудиогидом. Обладатель билета может осмотреть парадные залы, картинную галерею, домашний театр, гостиные княжеской мужской половины с архитектурным «чудом» - Мавританской гостиной. А также экспозицию, посвящённую убийству Распутина. Этого пункта обычный льготный билет не предусматривал. Стоит комплексный билет 1250 рублей. Плюс тысячу придётся оставить в качестве залога за аудиогид.

Ещё немного в первый момент напрягла сноска, что запрещено во время экскурсии использовать без специального разрешения профессиональную фото и видео аппаратуру, но потом дошло, что мой телефон вряд ли можно отнести к профессиональной аппаратуре. Решено, возьму экскурсию на одного с аудиогидом. Пусть он там бормочет себе, а я буду снимать видео для блога. Поэтому инфу про тайны Юсуповского дворца тоже нужно подготовить заранее.

С Тамарой Яковлевной снова столкнулись за приготовлением ужина. Она жарила котлеты, дурманящий запах которых распространился по всей квартире ещё до моего появления на кухне.

— А ты чего делать собрался? — поинтересовалась она, увидев в моих руках упаковку макарон и банку с тушёнкой. — Макароны по-флотски? Ты давай-ка баночку пока не открывай, а макарошки ставь, я тебя котлетками угощу.

Я отказываться не стал, очень уж аппетитными эти котлетки у неё получились на вид и запах. А как позже оказалось – и на вкус. Она даже появившему поставить на плиту чайник художнику презентовала тоже две котлетки, и он также не стал воротить нос, а выразил свою искреннюю признательность.

— Как у вас вообще день прошёл? — спросил я Тренькина. — Много было клиентов?

— Валом, — довольно осклабился тот, откусывая от котлеты сразу половину. — И даже китайцы какие-то в очередь ко мне стояли. Наконец за квартиру заплачу. А расслабляться сегодня не буду – с утра снова пойду калымить на Невский, а уж завтра вечерком можно будет и накатить. Ты как, кстати, с этим делом? Составишь компанию?

— Нет, спасибо, мне в понедельник с утра на вокзал, не хочу проспать.

— Ну, как знаешь, а то, честно скажу, во всём подъезде выпить-то ин нес с кем, а пить в одиночестве грустно, иногда до такой степени, что хочется в петлю залезть.

Я про себя отметил, что Тренькин употребил вместо «парадной» слово «подъезд». А вслух сказал:

— Вы эти мысли из головы выбросьте, Эдмунд Андриянович. И вообще как-то завязывайте с выпивкой. Неужели в таком большом городе нечем больше заняться? Да хотя бы картины рисовать. Не только портреты туристов, но что-то более серьёзное. Виды Петербурга, например. Или вы больше портретист?

Тренькин несколько секунд внимательно меня разглядывал, словно увидел впервые, потом вдруг поманил за собой:

— Идём, кое-что покажу.

В его комнате царил, если можно так выразиться, творческий беспорядок. Пахло водкой и красками. Посреди комнаты стоял мольберт, на котором красовалась картина маслом. Полотно изображало Медного всадника, причём не анфас, а почти со спины, на фоне багрового закатного неба.

— Вот, — подошёл Эдмунд Андриянович к мольберту. — Год почти пишу, и никак не закончу. Чувствую – чего-то не хватает.

— А как по мне – всё на месте, — сказал я, задумчиво разглядывая холст.

— Ну ты внимательней посмотри, может быть, свежим, назамыленным глазом что-то подметишь…

Я сосредоточился на картине. И впрямь, если как следует приглядеться, казалось, что не хватает какой-то важной детали. Вот только какой… Нет, в этом вопросе я художник убыл не помощник, о чём честно и заявил. Тот грустно вздохнул, и мы попрощались. Тем более мне уже нужно было понемногу собираться на съёмки в парадную-ротонду, где меня за взятку в ту же тысячу рублей должен был радушно встретить сменщик Александра – консьерж Виктор.

До дома на углу Гороховой и набережной Фонтанки добрался с небольшим приключением. Навстречу попалась девчонка, выгуливавшая на поводке, но без намордника ротвейлера. Псина проявила в мой адрес немотивированную агрессию, она рванула в мою сторону с поводка, который девица сумела каким-то чудом удержать двумя руками, протащив за собой несколько метров упиравшуюся подошвами кроссовок в асфальт хозяйку. Если бы я не отпрянул – клыки твари впились бы в мою ногу. Беда прошла, можно сказать, в нескольких сантиметрах.

— Ой, извините, Линда вообще-то добрая, — оправдывалась девчонка, удерживая немного успокоившегося, но всё ещё рычавшего ротвейлера на натянутом поводке. — Не знаю, что на неё нашло.

— Вы бы на всякий случай намордник на неё надевали, — посоветовал я, чувствуя, как сердце готово вот-вот выскочить из груди. — А то и впрямь ваша Линда кого-нибудь покусает, потом по судам затаскают.

Наконец добрался до нужного дома. Консьерж Виктор оказался мужиком лет под пятьдесят, но таким же сговорчивым, как и его сменщик. Всё-таки тысячная купюра – она и в Петербурге кое-что да значит. А деньги я отобью. На мой канал уже заглядывали рекламодатели, и сейчас парочка местных на нём пиарится. С них я имею по пятёрке в месяц. Не фонтан, конечно, но по зарыбинским меркам и это деньги. Правда, налог теперь приходится платить, но там сущие копейки. На рутубе, кстати, тоже аудитория растёт и там со временем, уверен, тоже объявятся рекламодатели.

Конечно, никакие призраки за время съёмки сюжета не проявились. Но тут главное – нагнать страху и мистики, а с этим я вроде бы справился. Потом же ещё за кадром наложу свой голос и всякие посторонние, жутковатые шумы. Ой, слышали шорох? Да-да, и вот ещё странное постанывание.

Размышляя таким образом, в начале первого ночи я вернулся домой. Ну а что, теперь я мог называть это жилище с полным правом своим домом, пусть даже и не собирался здесь особо-то задерживаться. Всё-таки Зарыбинск – малая родина, и солнце там выглядывает почаще.

Я сходил в ванную, принял душ, после чего, позёвывая, рухнул на заблаговременно застеленный диван. Усталость вязла своё, меня сразу же окутала тьма, которой я отдался без малейшего сопротивления.

А проснулся от чувства, что на меня кто-то смотрит. Я открыл глаза, которые даже протирать спросонья не понадобилось – почему-то я видел всё чётко, словно успел умыться. Мертвенный свет полной луны просачивался сквозь оконное стекло, падая точно на поверхность зеркала, которая подрагивала мелкой рябью, как и прошлой ночью. А в воздухе вновь витал странно-манящий запах неизвестного парфюма. Ещё и портрет на фортепиано… Забыл я Марию Андреевну положить лицом вниз, снова смотрела будто прямо на меня.

На лбу выступила холодная испарина. Я протянул руку, взял смартфон. Твою ж мать, поспал всего сорок минут.

Я сел, чувствуя подошвами босых ног холод паркета. И этот холод проникал до самого сердца, словно покрывшегося ледяной коркой безотчётного ужаса.

Заставив себя встать, я на негнущихся ногах подошёл к зеркалу, остановившись от него на протяжении вытянутой руки. Рябь никуда не исчезла, она пугала и манила одновременно, при этом источая этот странный и влекущий запах. А в следующее мгновение произошло то, отчего волосы на моей голове зашевелились. И кажется, не только на голове, так как на поверхности зеркала начало проступать изображение. И уже несколько секунд спустя из тяжёлой, старинной рамы на меня смотрела бывшая хозяйка комнаты.

[1] Закон суров, но это закон – лат.