Эхо Отражений

Глава 1 Отзвук Затухающих Звёзд

Вокруг была лишь безграничная тьма. Пространство, где не существовало времени, не было начала или конца, где законы реальности утратили смысл. На фоне этой бесконечной черноты парило тело, будто насмехаясь над гравитацией. Оно казалось неподвижным, но в то же время каждый миг происходила незримая, отчаянная борьба.

В центре пустоты лежал маленький мальчик, без сознания, одинокий в этом безжизненном месте. Его душа, мерцающая красным светом, была единственным источником света. Каждый её слабый всполох разгонял тьму, но с каждым тактом её пульс становился тише, а сияние — слабее. Решимость угасала.

Тьма, бесконечная и всепоглощающая, вытесняла свет, проникая в тело мальчика, как холод пробирает до костей. Душа отчаянно сопротивлялась, но с каждым мгновением её сила становилась всё слабее. Казалось, что этот мир пустоты не оставлял ничего — ни надежд, ни мечтаний, ни смысла.

Зачем бороться?

Глухие вопросы витали в этой пустоте, словно отголоски чужих голосов, чужих поражений:

К чему стремиться, если здесь нечего достичь?

Кого спасать, если все уже мертвы?

Душа, окружённая этой тьмой, была последним маяком в месте, где даже смерть теряла своё значение. Красное сердце, как уголек в потухшем костре, все ещё пыталось разогнать наступающую черноту. Но казалось, что и оно скоро исчезнет.

И когда тьма уже полностью поглотила тело, оставив лишь дрожащий, едва различимый огонек, этот огонек вдруг вспыхнул. Красное сердце, окружённое мраком, отвергло его. Свет стал ярче, словно искра, попавшая на сухой порох.

В этот миг из бесконечной пустоты раздался голос. Тихий, но пронзающий саму ткань небытия:

— Чара, ты надежда людей и монстров. Сохраняй решимость.

Эти слова пробили тишину, как звонкий удар молота. С первой вспышкой свет разорвал мрак, со второй — освободил тело, с третьей — очистил сознание. С четвёртым пульсом мальчик открыл глаза.

***

Звёзды.

Как давно я их не видел? Они совсем не похожи на кристаллы Водопадья. Там всё было таким предсказуемым: ровные, статичные огоньки, застывшие в каменных сводах. Здесь же — мириады. Маленькие, яркие, словно искры, но в них есть что-то бесконечное, живое, что-то, что невозможно постичь.

Я сижу на краю крыши, и внутри всё остаётся пустым. Красота? Возможно. Но что она значит, если не находит отклика в душе? Звёзды нависают надо мной, холодные, безразличные, как кристаллы пещер. Только их больше. Гораздо больше.

Мой взгляд медленно скользит вниз. Город.

Его линии размыты, словно в хаосе движения, лишённые ясности или покоя. Здания, стремящиеся ввысь, окна которых горят, как тысячи любопытных глаз. Всё здесь движется, всё шумит, создавая какофонию жизни, которая кажется чужой и оглушающей. Это напоминает мне аниме, которые мы смотрели с Альфис и Андайн, но в реальности всё кажется более… грубым. Резким. Угловатым.

Я наблюдаю за бурлящим внизу потоком машин и людей. Вон там, внизу, разворачивается сцена: человек в ярком, почти кричащем костюме скручивает, кажется, преступника. Толпа вокруг восторженно улюлюкает и снимает происходящее на телефоны. Местные «герои», значит. Я смотрю на всё это сверху вниз. Безучастно. Как на сцену из плохого спектакля.

Снизу доносится смех, аплодисменты, где-то вдали завывает сирена. Этот город продолжает жить своей жизнью, и я ему не нужен. Я даже не замечен.

Оставаться незаметным легко. Я всегда так делал. Просто сидишь в тени, позволяя другим блистать. Это избавляет от лишних вопросов, от ненужного внимания. Чаще всего это спасает от проблем.

Азриэль был другим. Он всегда попадал под удар. Может быть, потому что умел сиять. И, наверное, он хотел, чтобы сиял и я.

Я не могу удержаться от слабой, почти беззвучной усмешки. Но теперь всё иначе. Здесь нет Азриэля. Здесь нет никого.

Как я оказался в этом месте?

В голове лишь хаос: обрывки воспоминаний, словно порванные страницы книги. Каждый раз, когда я пытаюсь ухватиться за что-то конкретное, вспыхивает резкая боль, будто раскалённая игла вонзается в череп.

Я закрываю глаза. Мать. Её уроки. Тупая сторона секиры обрушивается на мою голову, и перед глазами гаснет свет. Это заставляло двигаться на пределе. «Только так ты научишься серьёзности», — её голос гулким эхом разносится в памяти.

Теперь её слова кажутся лишь отдалённым шёпотом. Здесь больше нет горы. Нет барьера. И, похоже, нет монстров. Это другое место. Другой мир.

Думать о худшем бесполезно.

СОХРАНЕНИЕ...

Едва заметная, почти неощутимая пульсация в глубине души. Точка отсчета в этом новом, непонятном месте. Я не просил об этом. Оно просто случилось.

И в этот момент ночную идиллию разорвал женский крик.

Высокий, пронзительный, он пронёсся по улицам, цепляясь за стены зданий, словно отчаянная мольба о помощи. Страх, который не оставляет времени на размышления.

Тело сорвалось с места ещё до того, как разум успел осознать происходящее. Это не было решением. Это был рефлекс.

Одна секунда — я уже на краю крыши. Другая — и я лечу. Свободное падение, за которым следует третья секунда. В этот миг моя Душа вспыхивает алым светом, отвечая на зов Решимости.

Приземление оказалось резким. Асфальт под ногами покрылся сетью мелких трещин. Алый импульс, словно эхо, пробежал от места удара до моей головы, но я не останавливался. Мышцы двигались автоматически. Я сорвался в бег.

Дорога передо мной не была прямой. Лабиринт узких улочек и поворотов то и дело заставлял сбрасывать скорость, а иногда и вовсе менять направление. Были моменты, когда мои ноги оставляли отпечатки на стенах — я мчался по вертикальной поверхности, не успевая повернуть. С каждым шагом здания становились ниже, а тьма — гуще. Весь мир вокруг погружался в глухую, давящую темноту, словно город сам пытался скрыть от меня то, что ждало впереди.

С каждым шагом ощущение усиливается. Город будто дышит. Дома становятся ближе, улицы темнее, а воздух холоднее.

— Это место... слишком похоже на пещеры, — шепчу я себе под нос.

И тут всё внутри сжимается. Боль пронзает виски, я хватаюсь за голову. Перед глазами вспышки: воспоминания, голоса, лица. Они кружатся, сменяя друг друга, и растворяются, оставляя после себя боль.

Монстры. Геноцид. Азриэль.

Кто-то. Или что-то.

— Почему я не могу вспомнить? — мой голос срывается.

Пытаюсь собраться, но крик вырывает меня из этого вихря. Он звучит ближе, острее.

— Позже. Разберусь с этим позже, — шепчу я. Сосредоточься. Двигайся.

Трущобы всё больше походят на лабиринт. Облупленные стены, скрипящие вывески. От серых фасадов, покрытых чёрной плесенью, веет сыростью. Воздух становится всё тяжелее. Внезапно тишину пронзает сирена. Далёкий, рваный вой. Но всё снова затихает.

Я останавливаюсь, осматриваюсь. Глубоко в душе понимаю: слишком поздно.

Мир дрожит и искажается. Цвета начинают исчезать, словно я сдираю с реальности тонкую плёнку. Линии зданий дрожат, словно они сделаны из растекающихся чернил. Воздух густеет, наполняется странной тяжестью, но это не что-то внешнее. Я знаю, что это — я. Моё прикосновение к таймлайну меняет реальность.

Город шепчет в моих ушах, его голоса переплетаются: "Поздно. Ты опоздал. Это конец."

Я усмехаюсь, ощущая тепло Решимости, пульсирующее в моей груди. Звук её ритма — единственное, что остаётся стабильным в этом распадающемся мире.

— Мир думает, что я живу по его часам, но у меня свои стрелки.

С этими словами золотой свет разгорается ярче. Звуки, линии, формы мира исчезают. Время откатывается назад, и реальность сдается, подчиняясь моей воле.

Даже если мне не удаётся вернуться домой, это не значит, что у меня недостаточно РЕШИМОСТИ изменить хотя бы этот момент.

ЗАГРУЗИТЬ...

Глава 1.5: Непобедимый Чемпион

Мир вокруг собрался заново.

Резкий, рваный вдох. Секунду назад я был там, внизу, в темном переулке, где все уже закончилось. А сейчас тот же ветер, те же далекие огни города, та же непроглядная тьма внизу. И тот же пронзительный женский крик, который эхом отдавался в моей голове, даже когда на улицах воцарилась тишина. Ветер все так же лениво трепал волосы, а огни ночного города внизу все так же равнодушно мерцали. Еще одна загрузка. Так я ни к чему не приду.

На этот раз я не стал срываться с места. Не позволил рефлексам взять верх над разумом. Я просто сидел, позволяя времени течь своим чередом, зная, что оно принадлежит мне. Моя Душа, все еще гудящая после возвращения из бездонной пустоты, ощущалась странно. Как будто что-то внутри, какой-то механизм, до этого работавший со сбоями, наконец, встал на место. Я мог думать. Анализировать. И главное — вспоминать.

Разум, еще туманный и вязкий, как болотная трясина, медленно прояснялся.

И время между этим криком и моим очередным провалом — это все, что у меня было. Время, чтобы собрать себя по кусочкам. Чтобы найти ответ на главный вопрос, который назойливой мухой жужжал в глубине сознания:

Что из того, что я помню, было на самом деле?

Память была похожа на разбитое зеркало. Я видел в ней свое отражение, но оно было искажено, расколото на сотни мелких, острых осколков. Некоторые из них сияли ослепительно ярко, другие были мутными и тусклыми, а между ними зияли черные провалы, пустота, в которую было страшно заглядывать. И каждый раз, когда я пытался сложить из этих осколков цельную картину, они лишь глубже впивались в душу, причиняя боль.

Но сейчас, в этой временной передышке, я мог позволить себе эту боль. Я должен был разобраться.

Я отключился от мира. Город внизу казался незначительным, как шум далекой толпы за толстым стеклом. Все, что будет потом, теряло смысл. Внимание, до этого рассеянное, сосредоточилось на одной-единственной задаче: разобраться с тем, что осталось зыбким, ускользающим из сознания. Разобраться в себе.

Первое, что всплывало в памяти...

Геноцид.

Я отмахнулся от этого слова. Геноцид. Оно было слишком громким, слишком пафосным, слишком… абсурдным. Нелепым в своей жестокости. Оно не вязалось с моими обрывочными воспоминаниями о доме. О тепле. О том дне, когда меня приняли.

Память — странная штука. Она может скрыть лицо убийцы, но навсегда запечатать в себе ощущение мягкой шерстки, уткнувшейся тебе в бок, и тихий, взволнованный шепот:

— Ты теперь мой брат! Понял? Настоящий! — Азриэль тогда обнял меня так крепко, что я едва мог дышать, но я не сопротивлялся.

Я впервые за долгое время чувствовал себя… нужным. Мама лишь тепло улыбалась, глядя на нас,а Азгор, мой новый отец, неуклюже и смущенно своей огромной шерстянной лапой пожал мою маленькую руку, принимая в свою семью.

Именно из-за этого тепла воспоминание о Геноциде казалось фальшивкой. Оно больше походило на одну из наших игр.

Эта мысль — «одна из его игр» — стала ключом. Замок в памяти щелкнул, и ледяной ветер с крыши сменился теплым, чуть пыльным воздухом, пропитанным запахом старых книг и пергамента. Я снова был там. В огромной, сумрачной библиотеке отца.

— Нашел! Чара, смотри, я нашел! — его голос, полный детского, неподдельного восторга, эхом разнесся по залу.

Он подполз ко мне, таща за собой огромную, потрепанную книгу.

— Слушай! — он откашлялся. — «Ангел, что видел небеса, спустится в Подземелье, и тогда монстры вновь обретут свободу».

Он поднял на меня свои сияющие глаза.

— Это ты, Чара! Ты же упал сверху! Ты наш Ангел!

— Азри, это просто старая сказка, — усмехнулся я.

— Нет! — он упрямо мотнул головой. — Это пророчество! А раз так, то… — его глаза хитро блеснули, — …если ты Ангел, то у тебя должен быть враг! Великий и ужасный!

В тот момент я не придал этому значения. Но для Азриэля это стало непреложной истиной.

Память перескочила. Теперь мы были в просторной гостиной. На Азриэле было старое темное покрывало, закрепленное на плечах большой брошью с гербом Дриммуров — его импровизированный злодейский плащ.

— Трепещи, Ангел! — провозгласил он. — Ибо перед тобой — Бог Гиперсмерти!

Я закатил глаза, но не смог сдержать улыбки. В моей руке, повинуясь воле, вспыхнул и материализовался полупрозрачный алый щит — простой, круглый, сотканный из чистой Решимости.

— Опять? — подыграл я. — Ты же знаешь, что свет всегда побеждает тьму.

Игра началась. Азриэль, со всей серьезностью своего нового образа, атаковал. Из его ладоней вылетали маленькие, разноцветные магические звездочки, которые, сталкиваясь с моим щитом, безвредно рассыпались искрами. Он создавал крошечные огненные шары, которые шипели и гасли, не долетев и до середины комнаты. Я уворачивался, блокировал его «атаки», а иногда и сам отвечал, создавая в другой руке короткий, тускло-алый клинок и делая неуклюжие выпады, которые он с легкостью парировал своими магическими вспышками.

— Это еще не все! — крикнул Азриэль, тяжело дыша от азарта. — Приготовься к моему финальному удару!

Он вытянул руки вперед, и между его ладонями начала формироваться большая, красивая, переливающаяся всеми цветами радуги сфера. Она медленно, почти величаво, поплыла в мою сторону.

Я выставил щит перед собой. За мгновение до столкновения сфера с тихим хлопком лопнула, осыпав меня облаком безвредных, мерцающих блесток. Щит в моей руке тоже не выдержал и развеялся алыми искрами.

Я опустил руки. Игра была окончена. Я подошел к нему и, как и всегда, легонько щелкнул его по носу.

— Ты проиграл, Бог Гиперсмерти.

Азриэль, с преувеличенно трагическим стоном, рухнул на мягкий ковер и тут же залился своим беззаботным, счастливым смехом. Я сел рядом, и он, не переставая смеяться, положил свою голову мне на колени. Я провел рукой по его мягкой шерстке, слушая его затихающий смех. В этот момент я был счастлив. Я был дома.

В комнату вошла мама. Ее образ в моей памяти был таким ясным — теплая улыбка, добрые глаза, и в руках тарелка с еще дымящимся ирисково-коричным пирогом. Она была воплощением дома. Воплощением безопасности.

Но это была лишь одна ее сторона.

Воспоминание не оборвалось резко. Оно плавно, как туман, начало таять, уступая место другой картине, другому образу. Запах пирога сменился запахом раскаленного песка и озона. А теплая улыбка матери уступила место сосредоточенному, стальному взгляду воина. Потому что та, кого я звал мамой, была не только хранительницей домашнего очага. Для всего остального Подземелья она была кем-то совершенно другим.

Она была Непобежденным Чемпионом.

Я стоял посреди огромной арены. Величественный Колизей, высеченный прямо в скалах Жаркоземья, дышал жаром и азартом. Вместо электрических ламп его освещали ревущие столпы магического пламени, вздымающиеся к высокому своду пещеры. На гигантском экране, вмонтированном в стену — творение отца, не иначе, — транслировалось мое собственное, напряженное лицо. Трибуны были забиты. Монстры всех возрастов и видов кричали, топали, размахивали флагами. Это было главное развлечение в Подземелье. И мы с Азриэлем были в самом его центре.

Мы были уже не детьми. Подростки, окрепшие, познавшие вкус силы. Магия Азриэля расцвела — теперь это были не просто искры, а каскады звездного огня и пылающие мечи, которые он с легкостью призывал. Я же… я нашел свой стиль. Я предпочитал держать дистанцию, подавляя противника чистой мощью.

Мы бились за титул «Восходящая Звезда». Честь, которая давала победителю право на один единственный бой. Бой с ней.

Именно ее образ заставил рев толпы на мгновение стихнуть в моем сознании.

На почетном постаменте, возвышавшемся над ареной, стояла Ториэль. Не мама в фартуке. Не хранительница домашнего очага. Перед нами был Чемпион.

Ее тело было облачено в легкую, но прочную броню, украшенную все тем же гербом Дриммуров. В руках она держала свое легендарное оружие — огромную двустороннюю секиру, лезвия которой тускло поблескивали, отражая свет магического пламени. Ее лицо было спокойным, сосредоточенным, но в глазах горел огонь воина, знающего цену победы. Она не просто наблюдала за нашим боем. Она оценивала. Та, кого я звал мамой, была Непобежденным Чемпионом этой арены.

— И снова Азриэль пытается прорваться сквозь стену клинков Чары! — гремел голос комментатора. — Но человеческая Душа невероятно сильна! Посмотрите на этот шквал алой стали!

Азриэль был хорош. Он двигался быстро, его пылающие мечи разрубали мои клинки, но на место одного разрубленного тут же появлялось два новых. Я стоял почти неподвижно, лишь изредка делая шаг в сторону, чтобы уйти с линии его самых мощных атак. Вся моя энергия, вся моя Решимость уходила на одно — создание бесконечного потока алых ножей. Десятки их висели в воздухе вокруг меня, готовые сорваться по моей воле. Я мог выпустить их все разом, создавая смертоносный рой, или стрелять непрерывными очередями, как из пулемета, не давая ему и шанса подобраться ближе.

Это было состязание выносливости. Его магия против моей Решимости. Он пытался прорваться, сократить дистанцию, но каждый раз натыкался на стену из алого света.

— Неплохо, братец! — крикнул он, отбивая очередной веер ножей. — Но вечно в обороне сидеть не получится!

Он был прав. Я чувствовал, как моя концентрация начинает ослабевать. Поддерживать такой шквал было утомительно. Он дожидался моего промаха. Моей ошибки.

Но он недооценил силу моей Души.

Собрав остатки сил, я сделал свой ход. Воздух вокруг меня загудел. Не десятки. Сотни. Сотни алых клинков материализовались вокруг, превращая пространство в смертоносный, пульсирующий шар. Это был мой предел. Мой финальный аргумент.

Я не стал целиться. Я просто обрушил их все на него. Не шквал. Лавина. Стена из стали и Решимости, призванная закончить этот бой.

Азриэль создал перед собой свой лучший щит — большую, переливающуюся радугой сферу. Первые клинки разбились о нее, но следующие уже пробивали бреши. Он держался, но я видел, как его магия трещит под этим напором. Еще секунда, и его защита рухнет.

И тогда он сдался.

— Все, все! Твоя взяла! — крикнул он, развеивая щит за мгновение до того, как его бы прорвало окончательно.

Клинки замерли в воздухе в сантиметрах от него, а затем медленно, один за другим, растворились в воздухе. Рев толпы взорвался аплодисментами. Я победил. Я стал «Восходящей Звездой».

Азриэль, тяжело дыша, подошел ко мне. На его лице не было ни тени разочарования, только восхищение и азарт.

— Это было… мощно! В следующий раз я точно найду способ прорваться!

— Посмотрим, Бог Гиперсмерти, — улыбнулся я, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу.

К нам подошла мама. Она положила свои теплые, сильные руки нам на плечи. Ее взгляд был полон любви и гордости.

— Вы оба сражались с честью, — тихо сказала она, ее голос легко перекрывал затихающий шум арены. — Я горжусь вами. Обоими.

Ее прикосновение. Ее голос. Чувство братства с Азриэлем. Одобрение в глазах тысяч монстров. Это был пик. Момент абсолютного триумфа.

Именно этот момент реальность решила разорвать в клочья.

Я снова был один.

И боль от этой потери была острее любого клинка. Я потерял не просто дом. Я потерял целый мир, где я был кому-то нужен. Где у меня была семья. Где даже победа ощущалась как нечто настоящее.

Сколько я так просидел, утонув в прошлом? Минуту? Десять? Я не знал. Мир вокруг оставался прежним: те же огни, тот же ветер, то же давящее одиночество. Но внутри все изменилось. Теперь я знал, что именно потерял. И эта ясность была хуже любой амнезии.

Прежде чем что-либо предпринимать, прежде чем снова бросаться в этот лабиринт улиц на зов чужой беды, нужно было убедиться. Убедиться, что я контролирую ситуацию. Что главная моя сила все еще со мной.

Я сделал глубокий, дрожащий вдох, закрыл глаза и сосредоточился на уже знакомом, инстинктивном действии.

ЗАГРУЗИТЬ...

Глава 2: Испытание времени

Мир собрался заново.

Пронзительный женский крик, донесшийся снизу, совпал с моментом моего «возвращения» с точностью до доли секунды, став неприятным, но уже привычным саундтреком к этой бесконечной петле.

Я снова сидел на холодном бетонном краю крыши. Ветер все так же лениво трепал волосы. Но на этот раз я не позволил ни воспоминаниям, ни подступающей тоске взять верх. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас имело значение только настоящее и то, что я могу с ним сделать.

Я не спешил. Время было на моей стороне. Я — его хозяин.

Отбросив все лишнее, я сосредоточился на главном. Анализ. Нужно было понять, чем я располагаю. С тех пор, как я очнулся в этом мире, я действовал на автомате, на рефлексах. Теперь пришло время для трезвой оценки.

Я вытянул руку перед собой, ладонью вверх, и сконцентрировался. Знакомое тепло зародилось в груди, пробежало по руке и выплеснулось наружу. Над ладонью мгновенно, без малейших усилий, материализовался алый клинок. Скорость создания осталась прежней.

Внешне он выглядел точно так же, как и всегда — полупрозрачный, с ровными гранями, он тускло пульсировал в такт биению моей Души.

Первое впечатление было обманчиво успокаивающим.

«Кажется, я зря паниковал», — мелькнула мысль.

Я направил клинок острием вниз и с привычным усилием воли толкнул в бетонную поверхность крыши. В Подземелье такой удар оставил бы глубокую, аккуратную борозду в граните.

Здесь же раздался неприятный, дребезжащий звук. Клинок вошел в бетон всего на пару сантиметров и с тихим звоном рассыпался на мириады алых искр.

Я нахмурился — «Странно… Может, этот материал просто гораздо прочнее того, который был в Подземелье?»

Я создал новый клинок. На этот раз я не стал бить. Я просто провел им по поверхности бетона, слегка нажимая. Раньше я мог бы так вырезать свое имя. Сейчас же лезвие оставляло лишь тонкую, едва заметную царапину, а я чувствовал, как его структура вибрирует, готовая рассыпаться от малейшего лишнего усилия. Хрупкое.

Хорошо, атаковать в лоб не получится. Значит, нужно брать количеством. Я раскинул руки, намереваясь, как и раньше на арене, создать вокруг себя защитный рой из десятков клинков. Сила откликнулась мгновенно. Я не чувствовал никакого напряжения или усталости, но вместо привычного вихря вокруг меня зависло всего десять ножей.

«Десять?» — удивленно моргнул.

Я попытался еще раз. Сосредоточился сильнее, вливая в это действие больше воли, пытаясь «протолкнуть» барьер. Но результат был тот же. Десять. Я не чувствовал никакого лимита, никакого сопротивления, но сколько бы я ни старался, одиннадцатый клинок просто не появлялся. При этом усталости не было. Силы уходили, как и раньше, но результат был… урезанным.

Я изменил тактику. Распустив все десять, я попытался создать их по одному, максимально быстро. Раз, два, три… девять, десять. Появились мгновенно. Одиннадцатый — тишина. Снова и снова. Десять — это был мой новый, необъяснимый предел.

Мой арсенал из урагана превратился в сильный порыв ветра. Эта мысль неприятным холодком осела в сознании. Если моя атака потеряла свое абсолютное преимущество, то что с защитой?

Невидимый, инстинктивный барьер, который срабатывал сам, в момент удара. Его нельзя было «включить» и пощупать. Он просто был. Но есть ли он сейчас?

Я закрыл глаза, отсекая шум ночного города, и попытался сосредоточиться на этом ощущении. Раньше я всегда чувствовал ее — тонкую, но прочную, как паутина из закаленной стали, ауру вокруг своего тела. Едва уловимое поле Решимости, готовое в любой момент уплотниться и принять удар на себя.

Сейчас же… ощущение было другим. Слабее. Прерывистее. Словно моя защитная сеть истончилась, стала более фасеточной.

Анализ. Нужен анализ, а не эмоции.

Если интуитивная защита ослабла, может, сработает осознанная? Раньше это казалось мне бессмысленной тратой сил. Зачем создавать щит, если можно просто подавить огнём?

Я вытянул левую руку перед собой и сконцентрировался, воплощая свою Решимость наружу, придать ей форму, заставить ее уплотниться не в виде клинка, а в виде защитной пластины.

Это было не сложно. Сила, так легко принимавшая острую, агрессивную форму ножа, спокойно изменила свою привычную форму. Секунда, другая… и перед моей ладонью начал формироваться тусклый алый диск. Он был стабильным, без видимых изъянов. Я даже не чувствовал, сколько сил уходит на его поддержание.

«Хорошо. А теперь — предел», — подумал я.

Я направил на этот импровизированный щит один из десяти своих парящих клинков. Медленно, но уверенно он подплыл к щиту и ткнулся в него острием.

Раздался резкий, звенящий звук, словно кто-то ударил по хрустальному колоколу. Щит покрылся сетью трещин, но выдержал, не рассыпавшись. А вот клинок, атаковавший его, не выдержал столкновения и с тихим звоном разлетелся на алые искры.

Результат был… неоднозначным. Моя осознанная защита оказалась прочнее моей инстинктивной атаки. Это было хорошо. Плохо было то, что я не мог поддерживать такой щит постоянно и везде. А моя пассивная, интуитивная защита, очевидно, стала слабее. Любой, кто обладает силой, сопоставимой с моей прежней, сможет ее пробить.

Итак, моя атака стала хрупкой и относительно медленной, а защита — просто есть. Это неприятно, но что с моим усилением?

Раньше я мог бежать долго, почти не уставая. Решимость не просто давала мне оружие, она пропитывала каждую клетку, делая меня быстрее, сильнее, выносливее, позволяя состязаться с монстрами, чьи тела из воплощенной магии обладали большими возможностями. Осталось ли хоть что-то от этого?

Я встал в полный рост и глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Пора проверить.

С резким выдохом я сорвался с места, бросаясь от одного края крыши к другому. Ветер засвистел в ушах. Я все еще был быстр, гораздо быстрее, чем мог бы быть любой обычный человек. Но это было не то. Раньше это был легкий, почти невесомый бег, ощущение, будто гравитация для меня немного слабее, чем для остальных. Сейчас же я чувствовал свои мышцы. Чувствовал, как напрягаются икры при каждом толчке, как легкие жадно хватают воздух.

Следующий этап — ловкость. Я запрыгнул на широкий вентиляционный короб, пробежал по нему, не теряя равновесия, и одним прыжком перемахнул на крышу соседнего, более низкого здания. Приземление получилось жестче, чем я ожидал. Мне пришлось сделать лишний шаг, чтобы сохранить баланс.

Именно здесь я почувствовал главную проблему. Раньше мое тело само знало, как двигаться. Инстинкты, отточенные в играх и тренировках с Азриэлем, работали безупречно. Я мог прыгать и уворачиваться, почти не задумываясь. Теперь же, из за изменённых показателей, мне приходилось думать о каждом движении. Просчитывать траекторию, мысленно оценивать расстояние, прилагать сознательное усилие, чтобы не оступиться. Во время очередного прыжка через широкий проулок я чуть неверно рассчитал силу толчка. Ноги коснулись самого края крыши, и я на мгновение потерял равновесие. Сердце ухнуло вниз. Я отчаянно взмахнул руками, едва успев ухватиться за ржавый бортик и не сорваться вниз.

Повисев так несколько секунд, тяжело дыша, я подтянулся и перевалился на крышу. Это было отрезвляюще. И унизительно. Нужно принять новые вводные.

Последний тест — сила. На этой крыше, у самой стены, громоздилась какая-то старая, массивная вентиляционная установка, ее толстая металлическая труба была покрыта слоями ржавчины. Раньше я мог бы ее погнуть, приложив достаточно усилий.

Я подошел, уперся плечом, обхватил трубу руками и надавил, вливая в это движение всю свою энергию. Труба поддалась. Со скрежетом и стоном старого металла она медленно начала гнуться. Но я чувствовал, как напрягаются все мои мышцы до предела, как гудит и горит энергия Души, как дрожат ноги от напряжения. Сила была. Но она больше не казалась такой легкой и послушной. Я четко ощущал ее предел.

Отпустив искореженную трубу, я выпрямился, тяжело дыша. Не от физической усталости, нет. Скорее, от ментального истощения.

Вывод был неутешительным. Мое тело все еще было усилено Решимостью. Но связь с ней, та инстинктивная, бессознательная гармония, исчезла. Каждое действие теперь требовало концентрации и расчета. Я больше не мог полагаться на рефлексы.

«Раз так, — пронеслось в голове — нужно привыкать. Нужно научиться сражаться с тем, что есть».

Спустя время я вернулся на ту крышу, с которой все началось — самую просторную и ровную. Идеальная тренировочная площадка.

И раскинул руки. Десять алых клинков послушно материализовались в воздухе вокруг меня, зависнув в боевом порядке. Мои «новые», хрупкие и неторопливые игрушки. Что ж, будем работать с тем, что имеем.

Первый пошел. Я мысленно задал одному из ножей простую команду: атаковать меня в лоб. Он сорвался с места, и я, сосредоточившись на его траектории, легко ушел с линии атаки простым шагом в сторону. Легко. Слишком легко. Но это было только начало.

Я усложнил задачу. Два клинка. Один спереди, другой с фланга, с небольшой задержкой. Я снова увернулся, но на этот раз мне пришлось сделать перекат, чтобы уйти от второй атаки. Уже лучше. Сердце забилось чаще, в крови заиграл азарт.

Три ножа. Четыре. Пять.

Крыша превратилась в мою личную арену. Я носился по ней, уклоняясь, отпрыгивая, скользя по бетону. Это было похоже на странный, хаотичный танец со своими собственными тенями. Клинки атаковали меня по заранее заданной программе, которую я постоянно менял, делая их поведение все более непредсказуемым. Я заставлял их атаковать по очереди, затем все разом, менять траекторию в последний момент.

Я учился заново. Учился чувствовать свое новое, «медленное» тело. Учился предугадывать атаки, на которые раньше не обратил бы и внимания. Учился синхронизировать свои движения с этим новым, урезанным ритмом силы. Шум от моих резких движений, свист рассекающих воздух клинков и их периодический звон при столкновении друг с другом эхом разносились по спящему району.

Наконец, я довел тренировку до предела. Все десять ножей. Одновременная атака со всех сторон. Я был в центре смертельной карусели, созданной моей же волей. Уклониться от всего было невозможно. Нужно было сбивать, парировать.

Я создал в руке еще один клинок, одиннадцатый, на удивление это получилось, и начал отбивать им самые опасные атаки. Звон стали об энергию, снопы алых искр, резкие, отчаянные движения. Я был полностью поглощен этим процессом, пытаясь выжить в буре, которую сам же и создал.

Я был полностью поглощен этим процессом, пытаясь выжить в буре, которую сам же и создал. И я не заметил, как на крышу поднялся кто-то еще.

— Эй, парень! Что ты тут делаешь?

Громкий, уверенный мужской голос заставил меня резко остановиться. Клинки вокруг меня замерли, как стая испуганных птиц. Тяжело дыша, я обернулся.

На краю крыши, у выхода с пожарной лестницы, стоял человек. Высокий, широкоплечий, в ярком, почти кричащем геройском костюме, который нелепо смотрелся на фоне ночного города. Его поза была напряженной, но не агрессивной. Он держался уверенно, пытаясь казаться спокойным, но его взгляд, прикованный к парящим вокруг меня алым клинкам, выдавал беспокойство.

— Это не место для игр! Опусти оружие, ты же понимаешь, что можешь пораниться, — продолжил он, делая осторожный шаг в мою сторону.

Я не ответил. Зачем? Разговор с ним был бесполезным. Объяснять ему, кто я? Что я здесь делаю? Что это оружие — часть меня? Он бы не понял. Он бы попытался меня «спасти» или «задержать». Очередная пустая трата времени и сил, не сказать, что у меня всего этого мало... Но мы не встретимся вновь, а если и встретимся, он не вспомнит этот момент. Для него этой встречи просто не будет.

Так что...

Я активировал свою способность.

Всё вокруг замерло. Мужчина попытался шагнуть ко мне, но его движение застыло в воздухе, будто он врезался в невидимое желе. Его удивленное лицо начало медленно расплываться, теряя очертания. С каждым мгновением его фигура становилась всё медленнее, а мир вокруг — тише. Воздух загустел, окутывая нас непроницаемой тьмой.

ЗАГРУЗИТЬ...

Пронзительный женский крик разорвал ночную тишину, вернув меня к началу. Я снова сидел на холодном бетонном краю крыши.

Примечание: Основой для мира в этой истории послужила альтернативная версия Undertale из игры Facing Demons. В моей интерпретации Чара — парень. Сюжет игры используется лишь в качестве предыстории персонажей и в переработанном виде. Некоторые детали я адаптировал и доработал для соответствия атмосфере и логике моей истории.

Глава 3: Зов Пустоты

На бегу я почти не смотрел по сторонам, лишь краем глаза выхватывая ориентиры, чтобы не сбиться с пути. Всё остальное превращалось в хаос размытых теней и прерывистого мерцания уличных фонарей, мелькавших на периферии моего зрения. Время текло слишком быстро, словно песок через пальцы, а город будто сопротивлялся моему бегу, стараясь замедлить меня. Узкие улочки, как затянувшаяся паутина, запутывались всё больше, сжимаясь в бесконечный лабиринт.

Асфальт под ногами трещал, как старый лед. Каждый шаг отдавался хрустом, будто я шагал по телу умирающего города. В некоторых местах дорога уже полностью раскрошилась, открывая грязь и острые осколки камня. Каждый такой участок становился проверкой на равновесие: малейшая ошибка — и я бы потерял драгоценные секунды.

Здания мелькали одно за другим, их очертания расплывались, становясь частью безликой, гнетущей массы. Домов как будто больше не существовало — лишь руины, мрачные и изломанные, как остатки давно умершей цивилизации. Свет фонарей, редкий и неровный, вспыхивал то тут, то там, но не давал покоя. Эти отблески были словно миражи — недолгие, ускользающие, словно издевающиеся над моей поспешностью.

Воздух жёг горло. Он был холодным, вязким, напоминая старый, затхлый подвал, пропитанный сыростью, гнилью и оседающей пылью. Каждый вдох ощущался, как глоток удушья, но останавливаться было нельзя. Малейшее замедление могло обернуться катастрофой.

Я чувствовал, как пространство вокруг меня сжимается. Дорога становилась всё уже, стены приближались, и казалось, что здания готовы захлопнуться, как челюсти капкана. Их фасады, потрескавшиеся и увитые зелёными пятнами плесени, наклонялись, угрожающе нависая надо мной.

Не останавливаться. Не замедляться.

Каждая секунда стоила слишком дорого.

Ветер бил в лицо, острый, как лезвие, но я почти не замечал этого. Холод и сырость смешивались с застоявшимся запахом плесени и разложения, доносящимся из канализационных люков. Город будто дышал, но его дыхание было глухим и тягучим, словно стоном умирающего. Я не мог отвлечься на эту угасающую жизнь — нужно было двигаться.

Только вперёд.

Мои шаги были быстрыми, ритмичными, сердце стучало в такт с ними, разгоняя кровь по жилам. Я не думал о том, куда поворачивать, — интуиция вела меня. Оставалось только прислушиваться к внутреннему зову, ощущая, как каждый шаг приближает меня к месту, где всё должно было решиться. Но что-то было не так. Внутреннее беспокойство росло. Ощущение опоздания становилось невыносимым.

Последний поворот.

И вот я на месте.

Тупик.

Здесь всё уже закончилось.

Мои глаза медленно скользнули по переулку. Два тела.

Первый — молодой парень. Его тело лежало неестественно, словно сломанная марионетка. Глаза всё ещё широко распахнуты, на лице застыло выражение ужаса и изумления, будто он не успел осознать, что произошло.

Второе тело принадлежало молодой женщине. Она сидела, прислонённая к стене, её руки были безвольно опущены. На каменной кладке за её спиной проступали багровые следы, но они уже начинали тускнеть, впитываясь в старый камень.

Опоздал.

Не в первый раз.

И, скорее всего, не в последний.

Я подошёл ближе, остановившись рядом с телом парня. Его раны были глубокими, неровными, словно оставленными чем-то дикарским, но в то же время изощрённым. Возможно, это было оружие, а может, нечто ещё. Я опустился на одно колено, проводя взглядом линии ран и пытаясь найти в них хоть какой-то намёк на разгадку.

Моё внимание привлекли два меча, лежащих возле него. Их формы были удивительно похожи, но каждый из них был противоположностью другому. Один — чёрный, как ночь, другой — белый, словно свет луны. Оба были украшены символом Инь-Ян на гардах, и даже в их цветах просматривалась связь: крошечные вкрапления противоположного оттенка выделялись на каждом из клинков.

Я провёл рукой над ними, не касаясь. Поверхность оружия будто жила своей жизнью: из чёрного меча струились едва заметные частицы света, а из белого — тени. Эти частицы ускользали, растворяясь в воздухе, а на лезвиях становились видны трещины.

Что-то было не так.

Это оружие не было простым. Оно казалось не просто инструментом, а чем-то большим. Заклинание? Воплощение? Я не мог сказать точно, но в них ощущалось нечто смутно знакомое.

На мгновение мне показалось, что я вижу в этих мечах отражение своей собственной силы, но эта энергия была другой, чуждой, словно принадлежала миру, в котором правила совсем иная логика.

Они не спаслись.

Странное, но уже почти привычное чувство — это понимание, что снова не успел вовремя. Но для меня смерть — это не конец. Она всего лишь остановка, шаг, который можно пересечь.

Я выпрямился и обвёл взглядом место. Никаких очевидных следов, никаких улик, которые могли бы указать на убийцу. Всё выглядело как короткая, быстрая схватка. Слишком мало повреждений для затяжного боя.

Но моё внимание привлекла одна странная деталь.

На камнях поблизости виднелись тёмные пятна, слишком густые, чтобы быть обычной кровью. Чёрная кровь. Она не принадлежала убитым — это я понял сразу.

Я присел, чтобы рассмотреть её поближе. Жидкость была плотной, маслянистой, её поверхность поблёскивала в свете, но не отражала его. Вместо этого она словно поглощала свет, оставляя вокруг себя неприятное ощущение пустоты.

Я протянул руку и осторожно коснулся её. Липкая. Холодная. На пальцах осталась тонкая плёнка, напоминая осколок чего-то чуждого, несоответствующего этому месту. Это точно не было кровью.

Что-то странное...

В груди отозвался знакомый толчок. Душа дрогнула, напряглась, словно реагируя на присутствие этой жидкости. Но почему?

Эта кровь… казалось, я уже видел её раньше. Нет, не видел. Чувствовал? Осознавал? Мой разум блуждал, пытаясь ухватить смутное воспоминание, но всё, что я находил, — это пустота. Ощущение, будто разгадка где-то рядом, но в последний момент ускользает из рук.

Чёрная кровь. Её густота, цвет, сама природа — всё это казалось неправильным. Неподходящим ни под одно из объяснений, которые я знал. Она была чуждой и тревожной.

Это значило что-то большее, чем просто бой.

Но что именно?

Я поднялся, оглядывая переулок. Ветер шевелил грязь под ногами, уносил крошечные капли жидкости прочь. Казалось, само место сопротивляется правде, пытаясь оставить её в тени.

Я не мог понять, что это.

И почему от этой мысли мне становилось не по себе.

Я поднялся. Пора двигаться дальше.

Когда я сосредоточился, мир начал менять форму. Всё вокруг замедлилось, будто кто-то аккуратно закручивал пружину времени в обратную сторону. Воздух становился плотным, почти осязаемым, как если бы я двигался сквозь густую жидкость. Звуки начали исчезать один за другим: сначала лёгкий шелест ветра и отдалённый гул города, затем шаги, и, наконец, я перестал слышать даже собственное сердцебиение.

Всё вокруг угасало, превращаясь в блеклые силуэты. Цвета поблекли, потеряв насыщенность, пока не остались лишь тонкие контуры, размывающиеся с каждым мгновением. Линии зданий растягивались, словно нарисованные на мокром холсте, из-за чего весь окружающий мир казался зыбким, готовым исчезнуть навсегда. Даже моё собственное тело утратило ясные очертания — я больше не ощущал его физического веса, как будто растворялся вместе с этим умирающим пространством.

Я стоял в центре хаоса, окружённый полной тишиной.

Там, где другие могли бы ощутить страх, я чувствовал лишь знакомую пустоту. Не тревожную, не угрожающую — просто неотъемлемую часть того, кем я был.

Золотой свет за моей спиной усиливался. Он был ярким, чистым, не позволял ничему затронуть его. Он не касался умирающего мира, но ощущался рядом, как якорь, удерживающий меня от полного растворения. Я чувствовал эту связь — сильную, неразрывную. Свет тянул меня назад, к тому моменту, который я должен был прожить заново.

И изменить.

Когда способность приближалась к завершающей фазе, спину пронзил резкий удар. Ветер, мощный и холодный, обрушился на меня, почти сбив с ног. Я не успел обернуться, как что-то белое мелькнуло в поле зрения, и тут же плотные ленты, похожие на бинты, стремительно оплели моё тело.

Они сжались с такой силой, что я не мог даже вдохнуть. Руки и ноги замерли, словно их приковали невидимые цепи. Грудь обхватили плотные полосы, будто решив задавить не только моё тело, но и волю

Это не было обычной атакой. В этих бинтах ощущалось что-то большее, чем физическая сила. Они не рвали и не калечили. Их хватка была точной, рассчитанной, будто в них вложили намерение не разрушить, а ограничить. Они не давили, а скорее контролировали, стремясь заблокировать каждое моё движение.

— Не двигайся, — раздался хриплый голос за моей спиной.

В нём звучала уверенность. Твёрдость человека, который верил, что поймал свою добычу.

Но этот человек недооценил меня.

Ленты впивались глубже, как будто пробираясь к самому сердцу моей силы. Казалось, что они обвивают Душу, стремясь подавить её свет, ограничить мою решимость. Честность? Возможно.

Но этого было недостаточно.

Моя способность уже вступила в действие. Золотой свет, пробивающийся за моей спиной, начал медленно распространяться, затмевая всё вокруг. Его сияние было бескомпромиссным. Я чувствовал, как бинты теряют свою силу. Их хватка ослабла. Сначала они казались непреодолимыми, но теперь становились едва ощутимыми, почти бесплотными.

Пространство вокруг меня начало распадаться. Линии зданий размывались, исчезая в пустоте. Мир терял форму, но свет оставался.

Ты задержал меня, но не остановил.

Глава 4 Тяжесть мгновения

Приземление отточено до автоматизма. Полёт, платформа под ногами перед самым приземлением под небольшим углом, перекат, ещё одна платформа для толчка — и резкий рывок вперёд. Всё ради одной секунды.

Мигающие неоновые вывески уже не цепляли взгляд. Они стали лишь ориентиром, мимолётным маяком на пути. Чем дальше я уходил от точки старта, тем реже они попадались. Их свет мерк, а окружение становилось всё мрачнее.

Ноги двигались сами, привычно и без моего участия. Взгляд лихорадочно выискивал короткие маршруты, стремился найти любые лазейки.

В мечтах я часто представлял, как мог бы ускориться. Платформы, турники — строю их по ходу движения, прыгаю, лечу, сокращаю время так, что успеваю до крика. Но это были лишь мечты. Я прекрасно понимал, что мне не хватит ни ловкости, ни опыта для таких пируэтов. Да и скорость это дало бы недостаточную, чтобы кардинально изменить исход.

И всё же, как говорится, помяни демона...

Крик разнёсся по округе. Его содержание почти можно было разобрать. Я был близок.

Сколько бы я ни старался, моё тело не могло развить большую скорость. Моя Решимость была сильна, но мое тело ограничивало её.

Я ворвался в знакомый переулок и тут же услышал громкое предупреждение: — Уворачивайся, малыш!

Сперва я подумал, что это крикнули мне. Но я только появился. Моё зрение быстро сфокусировалось на происходящем.

Парень, стоящий в центре переулка, держал в руках два меча. Он застыл, словно не успев понять, что происходит. Лезвие уже касался его шеи. Всё произошло так быстро, что казалось замедленной съёмкой. Я наблюдал, как странного вида оружие разрубает воздух, снося голову.

Тело рухнуло на землю, обагрив камни кровью.

Я замер, но взгляд невольно выхватил фигуру виновника.

Он был крупным. В руках держал странное оружие, напоминающее когти зверя. Его лицо и волосы были перепачканы кровью. Несколько ран на теле едва сочились густой чёрной жидкостью, которая не могла быть человеческой кровью.

Это не человек. И не монстр.

Это животное.

Зверь, принявший облик человека.

Я застыл.

Перед глазами вспыхнули образы.

Высокий мужчина с волосами цвета лисьего меха. Ветер играет его гривой, пока он стоит на светлой поляне. В руках у него копьё того же оттенка. Удары — быстрые, стремительные, как порыв ветра. Его стойка грациозна, движения отточены. Кажется, он танцует, но каждый выпад смертелен.

Тот же мужчина, но теперь его тело ослаблено. Тёмные фигуры несут его, приближаясь ко мне. В движениях, некогда пылающих огнём, осталась лишь слабая искра. По груди рваная рана, её обрамляет зелёное сияние, удерживающее кровь.

Вспышка.

Теперь он лежит в кровати. На голове компресс. Его тело неподвижно, но улыбка всё так же играет на его устах. Глаза, наполненные храбростью, смотрят прямо на меня. Его слова расплываются, превращаясь в тихий, неразборчивый шёпот.

Рука, твёрдая и уверенная, треплет мои волосы. Его взгляд, полный жизни, на мгновение встречается с моим. И затем всё угасает.

Он уходит.

Тело на кровати остаётся неподвижным. Улыбка не исчезает, словно насмешка над самой смертью. Его глаза, уже безжизненные, продолжают смотреть на меня с любовью.

Я не помню всего, но за всю свою жизнь я не знал никого храбрее его.

Реальность вернулась вместе с горячими дорожками слёз на моих щеках. Женщина звала меня, её голос рвался сквозь шум моего сознания, но я не слышал её.

Передо мной — зверь. Его когтистое оружие готово нанести удар. Я понял, что это мой конец.

Но страха не было.

Слёзы высохли, оставив лишь солёные следы.

Я улыбнулся.

В лицо смерти, как когда-то он.

Я не почувствовал удара. Ни боли, ни мгновения страдания. Лишь спасительная тьма окутала меня, а в её тишине остался единственный источник света — мерцание моей Души.

И в этой тьме я услышал его голос.

Тот самый голос, спокойный и крепкий, который не дрогнул даже тогда, когда его тело ослабело.

— Сынок... Я знаю, тебе страшно. Боишься остаться один. Боишься сражений, крови, боишься ошибиться. Это нормально. Страх помогает нам двигаться вперёд.

Его слова звучали, как истина, вырезанная на камне.

— Страх указывает тебе не на то, чего нужно избегать, а на то, что нужно преодолеть ради себя, ради тех, кто дорог тебе. Ты поймёшь это, может, не сейчас, но однажды. Я верю в тебя. Храбрость — это не отсутствие страха. Храбрость — это шаг вперёд, несмотря на него. Улыбнись своему страху, и он исчезнет.

Его голос растворился, но слова остались. Я чувствовал, как моя решимость крепнет, словно он оставил мне часть своей силы.

Я утратил ощущение времени, но тьму прорезал новый свет.

Каждая ошибка лишь разжигает вашу РЕШИМОСТЬ, укрепляя ХРАБРОСТЬ.

***ПРИМЕЧАНИЕ

Изначально эта глава задумывалась более объёмной, но в процессе работы я заметил, что в ней начинает слишком часто повторяться одно и то же. Постоянный бег по трущобам наверное утомил вас, читателей, поэтому я решил сократить её.

Я долго обдумывал, как лучше воплотить идею о жизни Чары до попадания в Подземелье. Facing Demons упоминает этот период лишь вскользь, без подробностей, но для меня он кажется важным. В голове предыстория Чары уже сложилась, но интегрировать её в основное повествование, не разрывая ритм истории, оказалось непростой задачей.

Поэтому я решил попробовать такой формат: короткая вставка, своего рода выжимка воспоминаний. В этой главе я сосредоточился на образе его родного отца — на том, кем он был для Чары и какую роль сыграл в его жизни. Почему отец был ранен и что стало причиной его гибели, я, возможно, расскажу позже.

Следующая вставка или даже целая интерлюдия будет посвящена последним моментам событий геноцида. Она станет ещё одним шагом к раскрытию предыстории героя.

Что касается основных событий, следующие одна-две главы станут завершающими для этой сюжетной арки. Я также готовлю боевую сцену в конце, надеюсь, она не разочарует.

Глава 5 Танец на грани

Крыша, ветер, ночь. Город подо мной живёт своей жизнью. Высотки мерцали светом окон, словно звёзды, умирающие в грязной мгле. Казалось, всё это давило на меня, как судья, выносящий приговор.

Я не успею. Опять.

Рука сжалась в кулак, пальцы впились в перчатки. Мысль о неудаче грызла изнутри. Я мог бы снова бежать по земле, метаться по закоулкам, пока не наткнусь на тупик, но этого недостаточно.

Тот крик...

Ветер взметнул волосы. Я поднял взгляд к линиям крыш, которые тянулись в одну сторону, словно путь, нарисованный для меня. Лабиринт исчезал, а передо мной оставалась только одна цель.

"Почему я раньше не подумал об этом?"

Словно в ответ, Решимость вспыхнула где-то глубоко внутри. Город внизу больше не имеет значения.

Я оттолкнулся.

Прыжок. Парение в воздухе. Короткий момент свободы, когда гравитация на мгновение забывает о тебе. Ноги мягко касаются следующей крыши, и тело уже готово к следующему движению.

Следующий прыжок. И ещё один. Крыши стали трассой, на которой я разрываю границы возможного.

Тени мелькают внизу, словно застывшие в ожидании. Кажется, мир затихает, предоставляя мне всё своё пространство.

Где-то вдали мелькнул силуэт. Рыжий парень. Он тоже прыгал с крыши на крышу. Его движения точны, даже изящны. Это была не просто сила — это было мастерство. Взгляд на мгновение задержался на его фигуре. "Сильная Черта, определённо," — мелькнула мысль.

Крыши становились всё ниже. Высотки позади. Переулок уже близко, звук женского крика снова прорезал тишину.

И в этот момент я переборщил.

Слишком сильный толчок, и вот я уже лечу дальше, чем планировал. Следующая крыша, на которую я собирался приземлиться, осталась позади.

"Проклятье."

Мелькнула мысль. Мир замер. Но не я.

"Не можешь предотвратить — используй."

Решимость ответила на мои слова. Под ногами в воздухе вспыхнула красная платформа, сотканная из пульсирующей энергии. Она была призрачной, почти эфемерной, но, удивительно, прочной.

Не теряя ни секунды, я оттолкнулся.

Взлёт. Платформа исчезает сразу же, как только мои ноги покидают её, но мне этого достаточно. Следующая крыша. Приземление.

Секунды были выиграны. Я почувствовал, как что-то внутри меня хищно ликует. Это работает.

Ещё один прыжок. Крик женщины стал громче, почти оглушительным. Последний толчок. Приземляюсь бесшумно, как тень.

Я осторожно выглядываю за край крыши.

Сцена передо мной словно заморожена.

Сцена передо мной замирает на мгновение.

Толчок с двух ног — и я лечу вниз. На этот раз не в начале пути, а в его конце. На этот раз я успел. Решимость пылает во мне, как пламя, разгораясь с каждым мгновением.

Я смогу.

Десять алых клинков вырываются из пустоты прежде, чем мои ноги касаются земли. Они движутся сами, как продолжение моей воли, стремительно устремляясь к зверю.

Мои глаза сфокусированы на его массивной фигуре. Зверь, оскалившись, заносит своё оружие — странные когти, которые кажутся продолжением его рук. Их блеск напоминает металл, но их вид больше звериный, чем человеческий. Он будто чувствует угрозу, замечая клинки раньше, чем они достигают цели.

Зверь резко переводит инерцию удара, отбивая часть снарядов. Движение берсеркера грубое, но эффективно. Только три клинка царапают его плоть, оставляя тонкие полосы черного, слегка заметные на грязной коже. Остальные бессильно падают в грязь и исчезают, растворяясь в воздухе.

Для такого громилы эти раны — ничто. Но я всё равно улыбаюсь.

Я смог. Я остановил смерть. Разорвал порочный круг. Осталось лишь одно.

Победить.

СОХРАНЕНИЕ…

Взгляд зверя встречается с моим. Его лицо, испачканное черной кровью, не выражает ничего, кроме безумного гнева. Глаза сияют жёлтым светом, будто в них плещется сама ненависть.

Предвкушение победы наполняет меня решимостью. Я быстро оцениваю противника. Его оружие выглядит странно, будто создано для разрушения, но в нём чувствуется нечто чуждое, неправильное. Я бы запомнил такие когти, если бы видел их раньше.

Мои ножи быстры и точны, но зверь явно предназначен для ближнего боя. Его массивное тело, вопреки ожиданиям, движется с пугающей скоростью. Он не теряет контроля, несмотря на звериный оскал и дикие атаки. Это не просто сила — это мастерство, переработанное через хаос.

Моя ошибка становится очевидной. За моей спиной остаётся женщина. Её глаза полны ужаса, но её дыхание прерывисто, почти беззвучно.

Если зверь поймёт, что не может добраться до меня, она станет его следующей целью.

Не допустим этого.

Я бросаю взгляд на женщину. Она прижалась к стене, страх застыл в её глазах. Узкий проход делает пространство ограниченным — здесь нет места для ошибки. Условия задают правила игры.

Мои пальцы привычно скользят по перчаткам, поправляя их. Рукопашная — самоубийство. Но мои ножи слишком коротки для этого боя. Мне нужно что-то другое. Что-то, что даст преимущество в дистанции.

И тут возникает образ.

Фигура, танцующая с копьём на светлой поляне. Его движения сильны и точны, каждый удар, каждая блокировка — словно ветер, рвущий воздух.

Воспоминания пронзают меня, будто вспышка, накрывая волной. Слишком много воспоминаний для одного дня.

Копьё...

Но я качаю головой. Нет. Это не мой путь.

Мой взгляд падает на парня в переулке. На его оружие. Мечи. Их изогнутые лезвия напоминают Инь и Ян, танцующие в гармонии. Грациозные линии, сила формы — это идеально.

Я поднимаю правую руку, указывая на зверя. Решимость внутри меня вспыхивает, разжигая огонь, который прорывается наружу. В ладони формируется фальшион. Его изгиб отдалённо напоминает форму мечей незнакомца, но на гарде сияет герб Дриммуров.

Рыжий замечает мой меч, но зверь не теряет времени. Его массивная фигура бросается вперёд.

Его цель не я. Он идёт за парнем.

Парень успевает отпрыгнуть, но его шаг предсказуем. Удар когтей обрушивается на его плечо, и из раны тонкой струёй течёт кровь. Один из его мечей выскальзывает из руки и падает на асфальт с металлическим звуком.

Зверь поднимает оружие для следующего удара, но я уже за его спиной.

Мой клинок разрывает воздух, устремляясь в цель. Но зверь двигается быстрее, чем я ожидал. Его рывок в сторону выглядит интуитивным, но идеально рассчитанным. Уклонение.

Мы стоим плечом к плечу с рыжим. Женщина сзади вжимается в стену, её страх почти осязаем.

Рыжий стиснув зубы удерживает раненое плечо. Его губы шепчут слова:

"I am the bone of my sword…"

Звук его голоса словно набат. Он тихий, но пронизывает переулок. Воздух вокруг нас меняется. Решимость, не чуждая мне, но всё же иная, наполняет пространство.

Моя улыбка становится шире. Он похож на меня. И он не сдастся.

"Ну что, партнёр? Время второго раунда?" — бросаю я с вызовом.

Но женщина позади кричит, её голос дрожит, но в нём слышится сталь:

"Бегите! Ему нужна я. Вы не должны умирать здесь!"

Я делаю шаг вперёд.

Женщина продолжает кричать что-то за моей спиной, но слова теряются в шуме битвы и реве зверя. Её голос дрожит, в нём есть что-то стальное, но я не слушаю. Её жертва ничего не изменит. Зверь не насытится ею, это только раззадорит его голод.

Шаг вперёд — и это сигнал.

Зверь бросается на меня, его когти, словно хищные клыки, рвут воздух. Первая атака левая — я парирую её, но это только уловка. Правая рука уже занесена, нацелившись на мой бок.

Он думал, что нашёл брешь?

Моё тело реагирует быстрее, чем мысли. В левой руке вспыхивает второй меч. Клинки скрещиваются, отражая атаку. Его когти отлетели на долю секунды, но этого мгновения мне достаточно.

Алый свет за моей спиной вспыхивает ярче.

Восемь ножей появляются в воздухе, повинуясь моей воле. Они парят вокруг меня, пульсируя решимостью, и одним движением я отправляю их в цель.

Зверь видит атаку. Его оружие движется быстро. Два, нацеленные в голову, отбиваются с искрами металла, с точностью, которую невозможно ожидать от такой массивной фигуры.

Оставшиеся ножи попадают в цель.

Два в бедра, два в плечи, два в предплечья и два в корпус. Зверь рычит, и тёмная, густая кровь начинает течь из ран, медленно испаряясь в воздухе.

Его взгляд пылает яростью. Он пытается контратаковать. Левый клык движется на меня с невероятной скоростью, но, между нами, внезапно, возникает рыжий.

Парень обходит меня и отражает удар.

Его меч сталкивается с когтями зверя, и звук металла режет воздух. В тот же миг, не теряя ни секунды, он наносит неожиданную атаку — запрещенный удар укреплённой ногой прямо в пах зверя.

Рычание зверя обрывается. Его тело на мгновение застывает, его дыхание становится рваным.

Я не теряю момента.

Выхожу из-за рыжего и наношу удар наискосок. Моё лезвие рассекает грудь зверя, оставляя глубокую рану, завершая крест на ней. Чёрная кровь брызжет во все стороны, но зверь всё ещё стоит.

Парень бросается добить его. Его клинок устремляется вперёд, целясь в сердце.

Зверь, несмотря на полученные раны, успевает контратаковать. Его мощный удар ногой в грудь отбрасывает рыжего назад.

Я вижу, как парень отлетает к стене здания. Его тело врезается в камень с глухим звуком, оставляя за собой тонкие трещины. Он сползает вниз, тяжело дыша, но меч остаётся в его руке.

И тогда тени начинают сгущаться.

Зверь делает шаг назад. Его когти вспыхивают тьмой, и воздух вокруг меня становится густым, словно его наполнили чёрные волны. На миг его взгляд меняется.

Голод уходит.

Его глаза больше не животные. Теперь в них что-то разумное, но от этого не становится легче.

Тени вокруг него растут. Они принимают жуткие очертания, напоминающие собак, которые тихо рычат и кружат, готовясь к броску.

Зверь поднимает взгляд, его лицо изогнуто в страшной, нечеловеческой усмешке. Свет вокруг нас гаснет.

И тогда раздаётся голос.

Он тихий, властный, почти спокойный:

— Верг…

Я понимаю, что должен действовать. Мои клинки готовы сорваться в полёт, но я опаздываю.

— Авеста.

Глава 6 Мрак в сердце

— Верг Авеста.

Странные символы, словно вытравленные на коже зверя, начали светиться чёрным сиянием. Их узоры сплетались, заполняя пространство вокруг него непроглядным мраком. Вокруг зазвучало глухое эхо, похожее на удары сердца. Оно нарастало, заставляя землю вибрировать. Давление стало почти невыносимым, заставляя меня инстинктивно напрячь все силы.

Я отбросил мысль о нападении. Решимость вспыхнула вокруг меня, формируя алый барьер. Мрак сгущался. Тени — теперь густые, словно чернила, — начали принимать форму.

Гончие. Их тела, состоящие из тьмы, сорвались с места, бешено рванув ко мне. На мгновение мне показалось, что я готов. Но когда они достигли барьера, их формы изменились. Щупальца, алчущие и острые, словно лезвия, пронзили меня безжалостно.

Они прошли сквозь защиту, игнорируя её.

БОЛЬ захлестнула меня, взорвалась в каждом нерве. Я хотел закричать, но не мог. Что-то внутри меня рвалось наружу, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Я ощутил холодное, леденящее душу понимание.

Каждый мой удар. Каждая рана, что я нанёс зверю. Всё, что я сотворил, теперь возвращалось ко мне.

Ножи, которые я метнул в него, врезались в мою плоть, оставляя глубокие, кровоточащие раны. Клинок, что рассёк его грудь, теперь рвал мою. Каждое моё движение отдавалось агонией, настолько невыносимой, что дыхание стало подвигом. Казалось, весь мир исчез, оставив лишь одно — бесконечную боль.

Но я отказался сдаваться.

— С чего ты РЕШИЛ, что этого достаточно?! — мой голос прорвал тьму. Вопль боли сменился криком ярости.

В этот миг что-то изменилось.

Мои глаза вспыхнули алым светом. Решимость, горя последними силами, вырвалась наружу. Поток энергии разметал тени, откинув их прочь. Щупальца исчезли, словно обожжённые пламенем.

Я стоял, тяжело дыша. Кровь капала с ран, оставляя тёмные пятна на земле. Зверь всё ещё был передо мной. Чёрная кровь стекала по его когтям, он казался неудержимым. Его оружие устремилось вперёд, целясь мне в грудь.

Я попытался возвести защиту, но удар был слишком быстрым. Когти рассекли мой барьер, пробивая его как бумагу, и врезались в меня. Меня отбросило назад. Мгновение спустя я врезался в груду мусорных ящиков, которые разлетелись под моим весом.

Покров амортизировал удар, но не смог полностью поглотить его. Кровь струилась из глубокой раны на груди, оставляя алые следы на трещинах асфальта. Я с трудом поднялся на колени. Руки дрожали. Решимости почти не осталось.

Мир начал меркнуть. Голоса затихали. Вокруг всё стало размытым, словно зыбким. Краем глаза я увидел рыжего, его лицо искажено болью. Его тело извивалось под хваткой теней зверя, которые держали его, как капкан.

Зверь, наслаждаясь своей победой, медленно шёл к нему. Его когти подняты, готовясь нанести последний удар.

Нет...

Мой разум, казалось, дрожал от слабости. Душа дрожала от агонии, словно трескалась. На миг пришла мысль: ЗАГРУЗИТЬСЯ.

Всё вернуть. Восстановить силы. Начать заново. Исправить ошибки.

Но это было бы поражением.

Каждый раз, когда я загружаюсь, я уступаю. Я признаю, что мир победил, пусть и только раз.

Это не победа. Это бегство!

Я ОТКАЗЫВАЮСЬ проигрывать.

Алый свет вновь заполнил мой взгляд. Решимость вспыхнула, сжигая остатки сомнений. Мир больше не дрожал. Всё снова обрело контуры. Но я всё ещё лежал на земле.

— Ты думаешь, что уже выиграл? Да? — мой голос прозвучал твёрдо, даже несмотря на боль. — Подумай ещё раз!

Мои пальцы дрожали, но я заставил руку сжаться. Лезвие должно было пронзить врага. Это — единственное, что имело значение. Ветер, холодный, словно ножи, резал лицо, но внутри меня всё пылало. Раскалённый металл, текущий по венам, выталкивал слабость. Я должен уничтожить его.

Меч начал формироваться. Тонкая полоса алого света — вспышка перед бурей. Но что-то пошло не так. Свет, который должен был обжигать, начал гаснуть. Он тускнел, будто что-то пожирало его изнутри. Лезвие темнело, превращаясь в зияющую бездну.

Всё внутри пульсировало, будто сердце отбивало ритм войны. Я сосредоточился. Остались лишь я и цель. И она должна быть уничтожена.

Я СОТРУ его

Трещины появились на лезвии, тёмные, словно сеть из чёрного стекла. Они расширялись, пульсируя в такт моему сердцебиению. С каждым мигом их линии становились глубже, а свет исчезал, поглощённый этой жаждой.

Шаги врага звучали как насмешка. Его уверенность была непереносимой. Как он смеет думать, что может уйти? Как он смеет дышать?

Ты сейчас исчезнешь... Ублюдок...

Я сжал зубы, игнорируя боль. Лезвие в моей руке больше не светилось. Оно поглощало всё — свет, воздух, звуки. Единственное, что оставалось, — ярость. Меч больше не был моим. Это был инструмент, рождённый из ненависти, и я не мог контролировать его.

Но мне это было не нужно. Цель должна исчезнуть.

Я направил клинок вперёд. Он вырвался из руки, став чёрным молниеносным росчерком. Он был воплощением разрушения, и ничто не могло его остановить.

Или могло?

В следующий миг всё оборвалось.

Меч распался в воздухе, превратившись в облако чёрных осколков. Я почувствовал, как что-то ударило меня. Мгновение спустя пришло второе ощущение — будто сердце замерло.

ТРЕСК...

Весь мир взорвался болью.

Я тяжело упал, моя рука бессильно опустилась на землю. Я слышал, как кровь стучит в висках, но больше ничего не ощущал. Тело будто налилось свинцом.

Я не смог...

Мир вокруг становился всё более размытым. Последние звуки стирались. Оставалась только пустота.

Но через гул забвения донёсся голос.

— Ребёнок, не закрывай глаза...

Голос хриплый, измотанный. В нём было что-то знакомое.

— Слышишь? Не смей отключаться!

Я хотел ответить. Хотел пошевелиться. Но тело меня не слушалось. Всё, что я мог, — это слышать его, пока голос не начал ускользать, становясь всё тише.

И тогда...

Тьма, окутывавшая меня, была прорезана другим голосом. Он звучал тихо, но в его тоне была мощь, несравнимая ни с чем. Сила, прошедшая через века утрат и поражений.

— Чара...

Одно слово. Простое, но пронизанное знакомым отчаянием и надеждой.

— Ты — надежда Людей и Монстров.

Каждое слово было, как удар молота. Этот голос был полон боли, но в нём теплилась вера. Он звучал, как голос того, кто видел падение всего, что ему дорого, но не утратил желания бороться.

— Сохраняй решимость...

Вот и завершилась первая арка книги. Впереди вас ждут две интерлюдии, где я постараюсь приоткрыть завесу событий прошлого. После них начнётся вторая арка. Спасибо, что были со мной на этом пути! Надеюсь, вам понравилась первая часть, и вы готовы продолжать это путешествие дальше.

Интерлюдия: Маскарад окончен

Его сознание проснулось не сразу — словно из густого тумана выплывали расплывчатые видения и ощущения. Сначала пришло понимание, что он лежит на твёрдом каменном полу, обдающем холодом через лёгкую ткань одежды. Потом — осознание чужой влажной сырости, пропитавшей воздух. В висках стучала боль, а взгляд застилала непроницаемая пелена, в которой скользили бликами странные отблески.

Медленно, очень медленно, Чара открыл глаза. Ему казалось, что веки налились тяжестью, будто кто-то запечатал их крепким клеем. Первое, что попалось в поле зрения — тёмная громада колонны, исписанной непонятными символами, возле которой плясала одинокая тень от редкого факела. Сквозь колеблющееся пламя отбрасывались причудливые узоры на стены.

Чара пошевелился. Суставы ныли так, словно он длительное время пролежал без движения. Дрожь от слабости пробежала по телу. Где он? И почему в памяти зияет такой огромный провал?

Он заставил себя подняться на локтях и осмотреться. Просторный зал из камня и резных перекрытий, освещённый магическими огнями, что мерцали у потолка. Эти огни выглядели смутно знакомыми: Чара уже встречал такое освещение где-то в подземелье. Но откуда он это знает? И почему сердце колотится так, будто вчерашний день был сплошным боем?

Справа виднелся возвышающийся над полом помост. На нём располагалось массивное золотое кресло, обитое фиолетовой тканью. Спинка была украшена гербом — стилизованным символом, напоминающим эмблему семьи Дриммур. Чара непроизвольно задержал на нём взгляд. Герб Дриммуров… Он встречал этот знак кое-где в Подземелье, на каких-то книгах, в редких документах, да и вообще в символике, связанной с Азгором. Но почему здесь, на троне, красуется именно этот герб?

— Подъём, приятель. — Неспешный, чуть насмешливый голос прозвучал у самого трона.

Чара вздрогнул, поднял глаза. На троне, небрежно откинувшись на спинку и свесив ногу через подлокотник, сидел Санс — скелет, которого Чара знал как… Короля. Всегда вальяжный, всегда казавшийся равнодушным к происходящему. Он носил королевскую мантию, слегка запылённую и помятую на плечах. Но при этом почему-то Чаре казалось, что Санс вовсе не выглядит расслабленным. Его пустые глазницы смотрели пронзительно — в них читалась напряжённая готовность к действию.

— Да, да, не торопись, — продолжил Санс, заметив, как Чара пытается сесть. — Голова, наверное, гудит, да? Ничего удивительного после последней «встречи».

«Последней встречи…» — в голове Чары вспыхнула расплывчатая картина. Некто с ножом. Чёрные кеды. Тихая усмешка на губах. А ещё… какой-то женский голос, мягкий, но решительный: «Беги!» Мелькнула знакомая пушистая рука — кажется, это была Ториэль… Ториэль? Почему она так отчаянно защищала его?

— Гость вот-вот подойдёт к Залу Правосудия, — голос Санса вернул в реальность. — И он не фанат церемоний, если понимаешь, о чём я. Мне бы, конечно, посидеть тут подольше, но боюсь, тогда от трона ничего не останется… Хех.

Сердце Чары пропустило удар. Он вспомнил: где-то есть зал, который называют Залом Правосудия. Но почему всё настолько серьёзно? На языке вертелся вопрос, однако он застрял, не успев вырваться наружу: массивные двери в конце зала вдруг с лязгом распахнулись, и в проёме возникла огромная фигура в сияющих золотых доспехах.

Чара, моргнув, остолбенел: это был Азгор. Тот самый мягкий и неуклюжий королевский учёный, что шагал обычно с сутулой спиной и тихо бормотал что-то о формулах и экспериментах. Только теперь он выглядел не как учёный — а как король. На его груди алел тот же герб Дриммуров, только ещё более внушительный, чем на троне; а в руке он сжимал массивный трезубец, сияющий кроваво-красным светом.

— Надеюсь, не пропустил самое важное, — произнёс Азгор низким, чуть глухим голосом, перекрывая эхо собственных шагов по камню. — Время не на нашей стороне.

Санс нарочито медленно встал, сбросив королевскую мантию на сиденье. Теперь Чара заметил, что под ней у скелета была простая синяя толстовка — нет, даже не толстовка, а худи… Какое-то несерьёзное облачение для короля. Но только сейчас Чара впервые видел, во что Санс одевается без мантии. Ведь он знал его всегда как надменного, хотя и ленивого монарха.

— Смена декораций, босс? — Санс криво ухмыльнулся. — Ну что ж, конец нашему маскараду, да?

Слово «босс» прозвучало с особой интонацией, как будто Санс и Азгор делят между собой некий старый секрет. Чара всё ещё не мог осознать, как учёный Азгор — такой огромный, но всегда казавшийся безобидным — смотрится сейчас столь воинственно.

— Я уже много лет не король, — пробормотал Азгор, бросив короткий взгляд на трон. — И к сожалению… пришло время действовать.

Чара изумлённо переводил взгляд с одного на другого. Разве не Санс — король? Тогда почему герб Дриммуров на троне?.. К горлу подкатывала тревога.

— Он на подходе, — продолжал Азгор, коротко кивнув в сторону коридора. — И у него единственная цель — пройти до конца и уничтожить всё на своём пути. Как всегда бывает, когда у человека в руках… — он на миг запнулся, будто собирался сказать что-то важное, но передумал.

Сердце Чары ёкнуло. «Человек…» — эхом отдалось в памяти. Внутренне что-то сжалось, мелькнула мысль о том самом юноше с ножом. Имя проскользнуло было, но тут же потонуло в хаосе обрывков воспоминаний, словно кто-то заглушил его.

— Я попытаюсь его задержать, — заговорил Азгор. — Но все мы знаем, что одна лишь монстр-сила против решимости не всегда действенна. Он слишком силён, чтобы надеяться на победу. Моя цель — выиграть время, пока Чара… — он посмотрел прямо на Чару, — пока ты не решишься сделать выбор.

Выбор. Чара вспомнил, как тёплая ладонь Ториэль когда-то прикасалась к его волосам, а потом — строгий взгляд, полный невыразимой печали: «Ты обещаешь мне, что не причиняешь вреда людям?». Он дал это обещание. И вот сейчас этот самоубийственный запрет стоял перед ним, как стена.

— Ты ведь можешь это сделать, не так ли? — вмешался Санс, повернув голову к Чаре. — Ты… Королевский Судья. На тебе эта роль лежит уже давно. Но теперь придётся судить не монстров, а… — Он насмешливо фыркнул, шевельнув костью-фалангой.

Азгор, словно почувствовав напряжённость момента, выступил вперёд. Сверкающая броня издала низкий металлический звук. Красный трезубец в его лапах испускал чуть заметное пульсирующее сияние, как будто заряжался упругой энергией.

— Послушай, — сказал он, подступая к Чаре. — Твоё сердце и так полно решимости, это видно. Но ты колеблешься.

С этими словами он достал из небольшой кобуры на поясе шприц, наполненный густой алой жидкостью. Чара резко ощутил, как у него сжимается всё внутри при виде знакомого мерцания. Вспышки воспоминаний: Ториэль, тот же шприц, она вкалывает что-то себе в руку и кричит Чаре, чтобы он бежал, спасался… А потом её силуэт теряется во вспышке, заставляя сердце Чары сжаться от боли.

— Искусственная Решимость, — объяснил Азгор. — Я посвятил годы исследованиям, чтобы найти способ компенсировать слабость монстров в противостоянии человеческой душе. И создал инъекцию из фрагментов душевной энергии.

— Подожди, — начал Чара, сам не зная, что именно хотел спросить: «Не слишком ли это опасно? Каковы последствия?». Но Азгор не дал ему шанса возразить.

Двигаясь с неожиданной стремительностью, он схватил Чару за запястье и одним точным движением ввёл иглу. Алое вещество ворвалось в вены жгучей волной, будто раскалённый металл хлынул по всему телу.

— А-ах… — Чара широко раскрыл глаза, чувствуя, как каждый нерв опаляется алым пламенем. Реальность на миг задрожала, воздушная пелена наливалась густым красным цветом. При этом не было чувства, что это нечто чужое — наоборот, странным образом искусственная решимость сливалась с уже имеющейся внутри Чары силой. Будто два ручья объединились в один ревущий поток.

Виски сдавил оглушающий шум, сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Но затем что-то тихо щёлкнуло в сознании. Мгновенный всплеск — и Чара ощутил знакомое, хоть и никогда прежде не пережитое, чувство: он может сохранятся.

Он не видел ни сияния, ни надписи, висящей в воздухе. Но внутри возникло безошибочное знание, словно в пространстве и времени он может создать метку, к которой он может вернуться. Как будто самая суть реальности вскрылась перед ним, позволяя ухватиться за ниточку времени.

— Всё, — процедил Азгор, вынув шприц и делая шаг назад. — Прости, что так внезапно. Но иначе… он бы не дал нам шанса.

От боли в месте укола осталась обжигающая пульсация, но жар постепенно угасал, вбираясь в глубину души. Чара пошатнулся, прижимая ладонь к груди. Какая-то новая часть его внутреннего «я» пробудилась, и это пугало.

— У нас очень мало времени, — сказал Азгор, взглянув на Санса. — Я пойду в Зал Правосудия. Постараюсь выиграть для вас пару лишних мгновений. Чара, прошу — пойми, что только ты можешь нарушить своё обещание или… — он осёкся, видимо, не находя более мягких слов, — или все погибнут.

Санс криво ухмыльнулся, подмигнув Азгору:

— Лады, босс. Удачи тебе там. И постарайся не растерять все свои кости в этом бою, хех, — затем он опустил взгляд на Чару. — А мы тут ещё поболтаем, ага?

Азгор, тяжело кивнув, зашагал к выходу. Золото его доспехов сверкало в дрожащем свете факелов, а трезубец излучал странное жаркое сияние, полное алого накала. Казалось, даже стены реагировали на его присутствие, дрожа тенями.

Чара проводил его взглядом, испытывая какое-то смешанное чувство. Тот Азгор, которого он знал как добродушного изобретателя, ни разу не казался ему хоть капельку страшным или суровым. Но сейчас он явился в облике боевого короля — пусть и бывшего короля. «Неужели все эти легенды о великих монстрах, возглавлявших народ монстров, были про него?» — подумал Чара. Это открытие оглушало.

Наконец массивные двери с грохотом захлопнулись за уходящим Азгором. В зале повисла напряжённая тишина, лишь раскалённое эхо прежних фраз резонировало в каменных сводах.

— Эй, — негромко позвал Санс. — Кажется, ты чуешь что-то, да? Или, скажем так, знаешь.

Чара обернулся. Глубоко вздохнул, пытаясь успокоить дрожь в теле. Это было слишком странно.

— Да, — выдохнул Чара, чувствуя, что нужно выговориться. — Странное чувство.

Санс кивнул, чуть вытягивая шею, будто прислушиваясь к чему-то, чего Чара не слышит.

— Вижу по твоему лицу. М-да… забавная штука, конечно. — Он деланно вздохнул, и в этом движении была заметна странная печаль.

Чара ощупал рану на руке, где только что побывала игла: ещё саднило, но кровь не шла. Он встал, пошатнулся, опираясь на колону. Вспомнилось, как он клялся Ториэль никогда не убивать людей. И тот неведомый человек — словно тень в закоулках его памяти — уже успел сотворить столько зла… Встаёт вопрос: сможет ли он, Чара, переступить через обещание? И готов ли он встать на путь, противоположный милосердию?

— Знаешь, — тихо добавил Санс, опустив взгляд. — Может, у тебя есть вопросы. И я, быть может, ответил бы на них... Но я так засиделся на троне, слышишь, как скрипят мои кости?

Чара чувствовал, как по телу прокатываются судорожные волны то ли адреналина, то ли новой решимости. Всё вокруг обретало пугающую ясность.

Другой всполох воспоминаний: Ториэль говорит с Чарой, укрывая его за спиной. Человек с ножом наступает, и Ториэль внезапно вкалывает себе ту же алую сыворотку. Она шепчет Чаре бежать и… тут всё рвётся, поглощается тьмой. Остались лишь неясные тени, напоминающие, что спасение тогда стоило ей самой жизни.

Горло сжал тревожный спазм. Всё в этом мире перевернулось: Санс — король, Азгор, бывший король, — теперь учёный, а Ториэль… она уже не сможет помочь.

— Послушай, — Санс снова заговорил. — Азгор собирается задержать его, но сам он прекрасно понимает, что не победит. Никто не может уничтожить решимость человека, особенно когда тот выбрал путь… — он на миг замолчал, видимо проглотив шутку, — ну, скажем, путь полного уничтожения.

Сквозь путаницу мыслей до Чары дошло, что речь идёт о геноциде. И этот человек… делает это хладнокровно, в каждом шаге.

— И что я… что я должен сделать? — глухо спросил он.

Санс покачал головой:

— То, что считал невозможным. Нарушить клятву.

В груди резанула боль. Нарушить клятву, которую дал Ториэль. Разорвать её на части. Но у Чары словно не оставалось выбора: смерть ждала всех — и монстров, и его самого, если он откажется действовать.

В этот момент ощущение точки сохранения вспыхнуло в сознании особенно ярко. Будто кто-то поставил весомую печать во времени, к которой можно вернуться. Было страшно осознавать такую силу.

— Ладно, — сказал он, сжав кулаки, пытаясь унять дрожь. — Похоже, придётся…

Санс развёл руками, на лице появилась короткая тень усмешки.

— Гляди-ка, моя королевская мантия всё ещё на троне. Может, потом наденешь? Хех, шучу. Ты же у нас судья, а не король. А мне эта корона никогда не была по нраву…

Чара даже не отреагировал на шутливый тон. Он чувствовал, что в любой момент распахнутся те двери — и всё, что есть в его жизни, перевернётся вновь.

— Только не торопись, — вдруг добавил Санс, голос которого резко похолодел. — В конце концов… ты можешь всегда… вернуться, да?

Что-то в интонации Санса заставило Чару насторожиться. Он взглянул на скелета: тот чуть приподнял плечи и устало вздохнул, будто решившись на что-то.

— Ну что ж, — протянул Санс, нервно пощёлкав костяшками пальцев. — Полагаю, это решающее мгновение. Давай-ка я помогу тебе… принять решение.

С этими словами он медленным движением поднял левую руку, из глазниц пропал свет. Чара ощутил, как в воздухе сгустилось напряжение, а магическая энергия зашевелилась вокруг Санса, обретая форму костей.

Внутри Чары что-то перевернулось, заставляя сердце забиться в бешеном ритме. Ему стало ясно: Санс, этот «ленивый король», теперь настроен серьёзнее, чем когда-либо. И, возможно, именно он намерен столкнуть Чару с истинным смыслом слова «решимость».

Но, прежде чем Чара успел охнуть, что-то полыхнуло у него под рёбрами — это новая сила вдруг откликнулась, словно почуяв надвигающуюся угрозу. Внимание Чары скользнуло вглубь себя, к мерцающей точке сохранения, которая явственно горела в сознании.

В зале повисла томительная пауза. Где-то вдали слышался отдалённый рокот шагов — быть может, это эхо шагов того самого человека… или просто дрожание стен.

— Готов? — негромко выдохнул Санс.

Губы Чары чуть дрогнули. Он ещё не понимал, откуда именно возникло это чувство, что всё уже предрешено и что впереди неминуемы боль и кровь.

Чара закрыл глаза.

— Если что — перезагрузишься… Знаешь, что «время — деньги». Так вот — это теперь не про тебя.

Интерлюдия 2: Логическая Нестыковка

Поздний час окрашивал небо за окном в чернильные тона, разбавленные лишь редкими огнями ночного города. В кабинете было тихо, только мерно гудел старенький системный блок под столом. Айзава Шота устало потер переносицу. Перед ним на столе лежала тонкая папка с грифом «Личное дело. Временно». Имя на обложке – Эмия Широ.

Еще одно бессонное дежурство плавно перетекало в бумажную рутину, но этот случай выбивался из ряда вон. Подросток. На вид – ровесник его будущих первокурсников из ЮЭЙ. С заявленной амнезией. Победивший взрослого злодея с боевой причудой. Арестованный за незаконное использование этой самой причуды.

Айзава снова пробежался глазами по отчету об инциденте. Узкий переулок, следы борьбы, поверженный злодей по кличке «Скорпион» – тип, известный полиции больше по кражам со взломом, чем по открытым столкновениям. Его механический хвост, обычно используемый для проникновений и быстрого отхода, был поврежден, сам Скорпион – в отключке с несколькими серьезными, но не смертельными ранениями. Не похоже на его стиль – он всегда предпочитал избегать прямого боя с героями, считая это слишком рискованным и «грязным» способом заработка.

Рядом – подросток, Эмия Широ. Без видимых серьезных травм, но в состоянии шока. Свидетели – пара запоздалых прохожих – утверждали, что видели, как парень сражался, используя два коротких клинка причудливой формы, один черный, другой белый. Они якобы появлялись у него в руках из ниоткуда и так же исчезали. Однако при осмотре места происшествия никаких клинков обнаружено не было. Абсолютно никаких. Ни осколков, ни следов материала. Чисто.

«Слишком чисто», – подумал Айзава.

Пальцы сами собой сжались, сминая уголок отчета. В памяти всплыл недавний разговор с директором Незу. Как всегда, встреча проходила в его кабинете, залитом светом, с неизменной чашкой чая в лапках и этим всезнающим блеском в глазах-бусинках.

— Интригующе, не находишь, Айзава-кун? — голос Незу был как всегда спокоен, но в нем слышались нотки неподдельного азарта исследователя, наткнувшегося на редкий экземпляр. — Мальчик, возникший буквально из воздуха. Ни записей о рождении, ни данных о родителях, ни регистрации причуды. И полная амнезия, как вишенка на торте этого восхитительного информационного вакуума!

Айзава тогда лишь хмыкнул, отпивая остывший кофе из термокружки.

— Он нарушил закон, директор. Использовал причуду без лицензии, что привело к задержанию злодея. Факт есть факт.

— О, несомненно! Закон превыше всего, — легко согласился Незу, постукивая когтем по краю чашки. — Но сама суть! Его «причуда»… Материализация оружия? Проекция? Свидетели говорят о клинках, но где они? Ни остаточной энергии, ни частиц, ничего! Словно их и не было. Это не похоже ни на одну известную мне причуду созидания или проекции.

Директор подался вперед, его глаза сверкнули.

— И бой со Скорпионом! Да, он не геройского уровня боец по своей воле, предпочитает тихие кражи. Но его причуда вполне боеспособна, он далеко не слабак и мог бы легко справиться с ребенком. Однако он повержен. Мальчишкой. Который, если верить его словам, не помнит даже собственного имени толком, но демонстрирует боевые навыки, требующие долгих лет тренировок? Тебе не кажется это… восхитительно нелогичным?

Айзава молчал. Логика действительно трещала по швам.

— Возможно, Скорпион недооценил его, — предположил он тогда, скорее по инерции, пытаясь найти рациональное зерно. — Или мальчишке просто повезло.

— Возможно! — Незу хлопнул лапками с явным удовольствием. — А возможно, мы имеем дело с чем-то совершенно новым! Неогранённый алмаз? Спящий талант? Или… хорошо замаскированная угроза? В любом случае, за таким экземпляром нужен глаз да глаз! Поэтому я и попросил тебя лично курировать этот вопрос, Айзава-кун. Твой аналитический склад ума и… скажем так, здоровый скептицизм здесь как нельзя кстати.

Айзава тогда нутром почуял – директор не просто заинтригован. У Незу уже были какие-то планы на этого мальчишку. Планы, которыми он делиться не спешил.

Айзава вздохнул, возвращаясь мыслями в тишину своего кабинета. Да, глаз да глаз. Мальчишку временно передали под опеку Горы Леди – не самый плохой вариант, учитывая ее публичность, отпугивающую некоторых типов злодеев, но и не самый логичный с точки зрения воспитания ребенка с… особенностями. За ним также приставили «хвост» из «Диких Кошек» – ту самую героиню с поисковой причудой, Рэгдолл, способную отслеживать его местоположение. Меры предосторожности приняты.

Но вопросы оставались. Амнезия – слишком удобное прикрытие. Боевые навыки, не вяжущиеся ни с возрастом, ни с потерей памяти. Причуда, не оставляющая следов. И эта странная уверенность в глазах мальчишки, которую Айзава мельком уловил во время задержания – не страх, не растерянность, а абсолютное спокойствие. Он знал Скорпиона. Тот был осторожен и расчетлив. Возможно, он и правда сдерживался, не желая калечить ребенка. Но даже так, победить его – это не шутка. Мальчишка действовал эффективно, почти профессионально, судя по отчету и состоянию злодея.

Айзава закрыл папку. Этот Эмия Широ – ходячая логическая нестыковка. Головная боль, которую подкинул ему Незу, явно предвкушая увлекательное зрелище. И что-то подсказывало Айзаве, что это дело будет куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

«Через пару месяцев вступительные экзамены в ЮЭЙ», – мелькнула мимолетная мысль, тут же отогнанная как иррациональная. Незу бы не стал… Или стал бы?

Айзава встал и подошел к окну. Ночной город жил своей жизнью, скрывая под покровом темноты тысячи тайн. И одна из них теперь официально находилась под его ответственностью.

«Эмия Широ… Придется присмотреться к тебе повнимательнее», – решил он про себя, чувствуя знакомое предчувствие долгой и непростой истории.

Тишину кабинета внезапно разорвал резкий сигнал вызова на служебный коммуникатор. Айзава поморщился. Отдых сегодня явно не предвидится. Взглянув на дисплей, он увидел идентификатор – Томоко Ширетоко, Рэгдолл. Она должна была присматривать за Эмией Широ. Недоброе предчувствие кольнуло где-то под ребрами.

— Айзава слушает, — ответил он ровным, уставшим голосом.

— Айзава-сан! Проблема! — Голос Рэгдолл на том конце звучал взволнованно, даже слегка панически, что было для нее нехарактерно. — Он… он пропал! Мальчик пропал!

Айзава прикрыл глаза, сдерживая тяжелый вздох. Ну конечно. Как еще мог закончиться этот день?

— Подробнее, Ширетоко. Как это произошло?

— Я… я следила за ним, как договорились. Но он пошел в душ в квартире Леди Горы… Я подумала, что это… ну… неуместно, продолжать слежку там. Нарушение личного пространства несовершеннолетнего, понимаете? Я отключила «Поиск» буквально на пятнадцать минут! А когда снова активировала… его уже не было в радиусе действия! Он словно испарился! Я облетела квартал – ничего!

Раздражение подступило к горлу, но Айзава подавил его. Злиться было нелогично и бесполезно. Это не её ошибка – она действовала этично. Это еще одна странность в поведении мальчишки. Ускользнуть так быстро, не оставив следов…

— Спокойно, Рэгдолл, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Паникой делу не поможешь. Где ты сейчас?

— Оббегаю район вокруг дома Леди Горы… Айзава-сан, я провалила задание! Директор Незу…

«Директору Незу это может даже понравиться», — мрачно подумал Айзава, но вслух сказал другое:

— Мы найдем его. Нужно просто понять, куда он мог пойти… Ребенок с амнезией, один в ночном городе…

Он снова потер переносицу, пытаясь выстроить логическую цепочку. Куда бежать мальчишке, который ничего не помнит? К кому? Зачем? Это лишено смысла, если только…

В этот момент карманный пейджер на поясе издал короткий, пронзительный писк – сигнал срочного оповещения от полицейского управления. Айзава бросил взгляд на маленький экран. Строка текста заставила все встать на свои места:

ОПОВЕЩЕНИЕ: Зафиксирована активность, вероятно злодей "Зверь". Предположительное местоположение - Старые Склады Района Трущоб. Патрульные группы выдвигаются.

Зверь… Серийный убийца, чье имя в последние дни не сходило с новостных лент. И Айзава вдруг отчетливо вспомнил. Вчера, когда он заходил в участок для оформления бумаг по делу Широ, в приемной работал телевизор. Экстренный выпуск новостей – очередная жертва Зверя. Мальчишка стоял неподалеку, ожидая Леди Гору. Его лицо было как обычно непроницаемым, почти пустым из-за заявленной амнезии, но взгляд… Взгляд был прикован к экрану. В нем не было страха или сочувствия. Была странная, холодная концентрация. Словно он не просто смотрел новости, а анализировал противника.

«Нелогично… но единственное объяснение», — пронеслось в голове у Айзавы. Мальчишка не просто сбежал. Он отправился на охоту.

— Рэгдолл, — голос Айзавы стал твердым, в нем не осталось и следа усталости или раздражения, только стальная решимость. — Кажется, я знаю, куда он направился. И почему так спешил.

— Знаете?! Куда?

— Только что пришло оповещение по Зверю. Старые Склады в Районе Трущоб. Думаю, наш беглец там или направляется туда. Он видел вчерашние новости.

На том конце провода повисло короткое молчание, затем Рэгдолл выдохнула:

— Охотиться на Зверя? Один?! Он же ребёнок! Айзава-сан, он же… он мог уже…

— Поэтому мы должны действовать быстро, — прервал ее Айзава. — Собирай команду. Нам нужны: ты – для поиска на месте и координации. Явара Чатора – Тигр, нам понадобится его сила, если начнется бой. Деревянный Камуи – для захвата, как Широ, так и Зверя, если повезёт. Леди Гора – она его опекун, плюс поможет Камуи, если всё пойдёт не по плану. И свяжись с Исцеляющей Девочкой. Скажи Тигру, чтобы захватил ее и доставил на место как можно быстрее. Если Широ уже столкнулся со Зверем, или столкнется при нас – без нее не обойтись.

— Поняла! – В голосе Рэгдолл снова появилась профессиональная собранность. — Сбор у Старых Складов. Действуем!

— Да. И главная цель – перехватить Широ до того, как он снова ввяжется в драку без лицензии и наделает глупостей. Поимка Зверя – вторичная задача, но быть готовыми ко всему. Выдвигаемся немедленно. Конец связи.

Айзава отключил коммуникатор и рывком поднялся из-за стола. Он схватил с вешалки свое верное оружие – ленты из сплава стальной проволоки и углеродного нановолокна. Нелогичный мальчишка. Нелогичные проблемы. И ночь только начиналась. Он быстро вышел из кабинета, направляясь к выходу из здания ЮЭЙ. Нужно было спешить. Очень спешить. Последствия могли быть катастрофическими. Для всех.

Старые склады встретили их запахом сырости, пыли и чего-то еще… металлического, острого. Крови. Айзава выскользнул из машины еще до ее полной остановки, его ленты уже были наготове, глаза сканировали темные переулки. Рэгдолл приземлилась рядом почти бесшумно с активированной причудой.

— Там! — коротко бросила она, указывая на один из проходов между контейнерами.

Айзава рванул туда, не дожидаясь остальных. Картина, представшая перед ним, была хуже, чем он ожидал.

Земля была изрыта, повсюду валялись обломки и мусор, словно здесь пронесся небольшой тайфун. Посреди этого хаоса на земле без сознания лежал Эмия Широ. Рядом, прижавшись к стене, застыла в ужасе женщина – очевидно, та самая потенциальная жертва Зверя. Сам Зверь – массивная, уродливая фигура с нечеловеческими когтями, перепачканная чем-то темным, что Айзава опознал как кровь, – медленно, с хищной грацией надвигался на Широ, явно собираясь добить его.

Но не это привлекло основное внимание Айзавы.

Между Зверем и Широ стоял ещё один подросток. Незнакомый. Он стоял на коленях, тяжело дыша, его одежда была разорвана, а на груди зияла страшная рваная рана, из которой обильно сочилась кровь. Но даже в таком состоянии он не выглядел сломленным. Его глаза горели нездоровым, яростным алым светом, а рука была вытянута вперед.

И в этой руке формировалось нечто.

Будто сама тьма, принявшая форму короткого, искаженного клинка. Он не светился – он поглощал свет вокруг себя, а алые трещины расползались по его поверхности, пульсируя. Айзава почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

— Ты сейчас исчезнешь... Ублюдок... — прошипел подросток, и тёмный клинок метнулся вперед, черным росчерком устремляясь к Зверю.

Реакция Айзавы была инстинктивной. Нельзя было позволить этому удару достичь цели. Он его точно убьёт.

«Стирание!»

Его волосы взметнулись, глаза вспыхнули красным, стирая активную причуду мальчишки. В тот же миг чёрный клинок в полете распался на мириады темных осколков, которые тут же развеялись без следа.

Эффект на подростка был мгновенным. Словно из него выдернули стержень, поддерживающий его на ногах. Алый свет в глазах погас, тело обмякло, и он тяжело рухнул лицом вниз на грязный асфальт, теряя сознание. Кровь из раны на груди хлынула еще сильнее.

— Черт! — вырвалось у Айзавы.

В ту же секунду мимо него пронеслись древесные ветви. Это подоспел Деревянный Камуи. Его причуда сработала безотказно: мощные деревянные путы выстрелили из его рук, мгновенно оплетая Зверя, который явно не ожидал появления героев и был застигнут врасплох потерей своей цели. Злодей взревел, пытаясь вырваться, но древесина Камуи держала крепко, быстро формируя плотный кокон.

Сразу за этим земля содрогнулась. Леди Гора, активировав свою причуду, выросла до гигантских размеров, нависая над потасовкой. Ее огромная рука опустилась на связанного Зверя, с силой вдавливая его в асфальт, не оставляя ни единого шанса на побег.

— Ребёнок, не закрывай глаза! — крикнул Айзава, уже подбегая к упавшему подростку. Он опустился на колено, осторожно переворачивая его на спину. Лицо мальчишки было бледным, дыхание – поверхностным и прерывистым. Рана на груди выглядела очень серьезной. — Слышишь? Не смей отключаться!

Айзава быстро оценил состояние. Пульс слабый, но есть. Кровотечение сильное. Нужна немедленная помощь. Он достал из подсумка перевязочный пакет, пытаясь зажать рану.

В этот момент к ним подбежал Тигр, неся на руках Исцеляющую Девочку. Выглядела она немного позеленевшей.

— Прости, Чиё-сан, — пробасил Тигр, осторожно ставя ее на землю. — Кажется, немного перестарался со скоростью. Тебя укачало?

— Ничего, Явара, — отмахнулась старушка, тут же оценивая обстановку профессиональным взглядом. — Веди меня к раненым! Сначала тот, у которого кровь!

Айзава поднял взгляд на коллег. Зверь надежно обездвижен. Широ все еще лежал без сознания, но видимых тяжелых ран у него не было – возможно, действительно ментальная атака Зверя, как он и предполагал. Женщина была напугана, но цела. А вот этот новый мальчишка…

«Ещё один? Ещё один ребёнок со странной силой, ввязавшийся в драку со злодеем?» — пронеслось в голове Айзавы. — «Что здесь, чёрт возьми, происходит?»

Эта ночь обещала быть еще длиннее.

Конец первой арки.

Послесловие автора:

Ну что же, вот и подошла к концу первая арка. Прежде всего, хочу сказать огромное спасибо всем, кто был со мной с самого начала, и поприветствовать тех, кто присоединился к нам недавно.

Я знаю, что финал заставил себя ждать – целых пять месяцев, и это немалый срок. Но, поверьте, это время не было потрачено впустую. За эти месяцы я не просто дописал интерлюдию, а закончил написание всей второй арки.

Мне пришлось не раз и не два переделывать и полностью переписывать целые куски сюжета, потому что изначальный вариант все чаще казался мне нелогичным или просто перестал меня устраивать. Мне очень не хотелось, чтобы этот мир ощущался как сцена с одним живым актёром и множеством картонных декораций, поэтому много времени ушло на то, чтобы «оживить» персонажей, добавить им глубины и мотивации. Способности Чары также были пересмотрены и, честно говоря, немного урезаны по сравнению с первоначальной задумкой, чтобы сохранить баланс и интригу.

Уже завтра будет выложена первая глава второй арки, а остальные главы будут публиковаться через день, пока арка не закончится.

Что касается третьей арки – не волнуйтесь, она обязательно будет. Общий план сюжета уже готов, но, как и со второй, мне понадобится время, чтобы наполнить его деталями, отшлифовать и по-настоящему оживить.

Еще раз спасибо за то, что вы здесь. Надеюсь, вторая арка вам понравится!

Арка 2: Отзвуки Прошлого, Тени Настоящего. Глава 1: Трещины в Отражении

Арка 2: Отзвуки Прошлого, Тени Настоящего

Глава 1: Трещины в Отражении

Сознание возвращалось неохотно, вытягивая меня из вязкой, бездонной тьмы. Первым, что я ощутил, была боль — тупая, ноющая; она растекалась по всему телу, словно я был набит битым стеклом. Потом пришло ощущение жёсткой поверхности подо мной и прохладной ткани, укрывающей меня до груди. Веки были тяжёлыми, будто свинцовыми, но я заставил себя их разлепить.

Закат. Его приглушённые оранжево-лиловые лучи лениво сочились сквозь широкое, пыльное окно, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Я лежал в какой-то палате. Высокий белый потолок, ещё три пустые койки. Справа от меня — металлическая тумбочка, на которой кто-то аккуратно сложил мою одежду. Выстиранную. Странно.

На койке по диагонали кто-то лежал. Рыжеволосый парень. Тот самый. Воспоминания о нашей… *совместной* битве были рваными, как старая киноплёнка, но его образ — клинки, отчаянная решимость — отпечатался чётко. Он, кажется, спал. Или притворялся.

Я попытался приподняться, но что-то резко дернуло меня назад. Ремни. Широкие, прочные, они охватывали мою грудь, талию, руки и ноги, надёжно приковывая к кровати. Раздражение начало подниматься изнутри. Я ненавижу ограничения. Лёгкое усилие воли — и кончики моих пальцев родили тонкие, алые лезвия. Секунда — и ремни на руках расслоились. Ещё мгновение — и я был свободен. Я остался лежать неподвижно, делая вид, что ничего не изменилось.

Шорох. Рыжий больше не спал. Его глаза — цвета расплавленной меди — смотрели на меня. Без страха, без удивления. Просто смотрели. Он тоже был связан.

Тишина давила. Только где-то за стеной монотонно гудела аппаратура да доносились приглушённые звуки ночного города.

— Нормальное явление для ваших больниц? — голос прозвучал хрипло, чужеродно. Мой голос. Горло саднило.

Он молчал несколько секунд, его взгляд, слишком взрослый для такого лица, изучал меня. Потом едва заметно качнул головой.

— Не думаю, что это стандартная процедура, — его голос был спокойным, ровным, но я уловил в нём затаённую усталость. — Скорее, такие меры предосторожности применяют к тем, кто попал сюда после серьёзной стычки с участием героев. Или, — он сделал паузу, словно подбирая слова, — к тем, кто уже пытался проявить излишнюю самостоятельность и доставить проблемы.

Он снова помолчал.

— Мой случай, например, ближе ко второму. Я находился под домашним арестом, пока не ввязался в очередную авантюру.

«Домашний арест?» — это многое объясняло. Но не всё. Я сам не помнил, как оказался здесь. Последнее, что всплывало в памяти, — боль, тьма, чьи-то голоса… и это странное, почти физическое ощущение чего-то чужеродного, силой сливающегося со мной. Искусственная Решимость. От этого воспоминания по телу пробежала неприятная дрожь. Эта сила всё ещё ощущалась внутри — чужеродный, колючий жар под кожей, который странным образом переплетался с моей собственной силой, создавая гудящее, нестабильное напряжение.

Из небольшого телевизора, прикрепленного к стене в углу палаты, доносился приглушенный голос диктора. Экран показывал какие-то официальные лица на фоне городского пейзажа.

— «…злодей, известный в криминальных кругах под прозвищем „Зверь“, был успешно обезврежен сегодня вечером благодаря слаженным и высокопрофессиональным действиям элитного отряда героев,» — бесстрастно вещал диктор из телевизора, явно зачитывая заранее подготовленный текст. — «Детали события в настоящее время уточняются следствием и не разглашаются в интересах общественной безопасности. В данный момент „Зверь“ находится под усиленной охраной в специализированном учреждении…»

— Элитный отряд? — пробормотал рыжий парень, криво усмехнувшись. — Как всегда, всё самое интересное остаётся за кадром.

Репортаж резко сменил тему, хотя и остался в рамках криминальной хроники. Теперь на экране появилась размытая фотография какого-то человека в стандартной тюремной робе, а крупный заголовок внизу экрана гласил: «Таинственное исчезновение «причуды» в тюрьмах продолжается?»

— «…и снова мы вынуждены поднять острую и крайне волнующую общественность тему,» — сменила диктора уже другая журналистка, молодая женщина с микрофоном, стоя на фоне массивного серого правительственного здания. — «По неподтверждённым данным, полученным из наших анонимных источников, ещё один заключённый, отбывающий длительный срок за многочисленные злодеяния, совершённые с использованием своей причуды, загадочным и необъяснимым образом полностью лишился её. Представители правоохранительных органов и пенитенциарной системы традиционно отказываются от каких-либо официальных комментариев, однако некоторые общественные деятели и независимые журналисты уже выдвигают серьёзные обвинения в адрес…»

«Причуда». Я снова мысленно споткнулся на этом слове. Странный термин. Сила — это проявление Души, её Черта: Решимость, Храбрость, Доброта… Название, может, и не важно, но слово «причуда» звучало как-то поверхностно, словно речь шла о некой случайности, капризе природы.

— Желтуха, — коротко бросил Широ, заметив мой взгляд, устремленный на экран. — Или кто-то очень не хочет, чтобы опасные способности снова вышли на свободу. Логично, в принципе.

Я промолчал. Моя сила ощущалась неправильно, искаженно. Нужно было понять, что именно в ней изменилось, что это за черная паутина, оплетающая мою Душу.

— Похоже, телевизор здесь — единственный источник развлечений, — снова заговорил Широ, явно пытаясь разрядить обстановку или просто от скуки. — Не считая разве что увлекательного наблюдения за соседями по несчастью, которые не спешат поддержать разговор.

Я едва заметно скользнул по нему взглядом. Слишком навязчивый. Или просто общительный. Неважно.

— Ты так и не сказал, как тебя зовут, — продолжил он, не обращая внимания на мое молчание. — Я — Эмия. Эмия Широ.

«Эмия Широ. Фамилия, потом имя.» — отметил я про себя. Странный порядок. Непривычный.

— Чара, — ответил я. Просто Чара. Без фамилий. Их у меня не было.

— Чара, — он кивнул, его взгляд стал чуть внимательнее, словно он пытался что-то запомнить или сопоставить. — Это твоя фамилия? Или ты предпочитаешь неформальное обращение?

Я закрыл глаза, игнорируя вопрос. Нужно было сосредоточиться, разобраться в себе, в этом новом, пугающем ощущении внутри.

Дверь палаты распахнулась без стука, с такой силой, что едва не ударилась о стену. На пороге стояла женщина. Высокая, статная, в облегающем костюме, больше похожем на наряд для какой-нибудь гладиаторской арены, чем на одежду героя. Лицо суровое, взгляд пронзительный, как у хищной птицы.

— Эмия Широ! — её голос был как раскат грома, заполнивший небольшое пространство палаты.

Широ на койке едва заметно поморщился, но в его взгляде не было страха, скорее, усталое смирение.

Женщина решительно подошла к его кровати. Я узнал её. Леди Гора, кажется. Одна из тех героев, что мелькали в новостях.

— Какого чёрта ты опять влип, щенок?! — она буквально нависла над Широ, уперев руки в бока. — Домашний арест — это не приглашение к нелицензированным геройствам! Тебе сколько раз повторять?

Она осеклась, наконец, заметив меня. На мгновение её суровое лицо смягчилось, но тут же снова стало строгим, профессионально-непроницаемым.

— И кого ты с собой привёл на эту заварушку, а? Ещё один несовершеннолетний нарушитель спокойствия?

Не дожидаясь ответа, она быстро проверила ремни на Широ, убедившись, что они все еще на месте. Она не знала, что он, как и я, мог бы освободиться, если бы захотел. И снова набросилась на него с нравоучениями. Я слушал вполуха. Герои этого мира, похоже, не слишком отличались от некоторых монстров, которых я знал: громкие, самоуверенные, обожающие поучать. Меня больше беспокоило другое — ощущение чужого, внимательного взгляда из коридора. Кто-то наблюдал. Пусть смотрит, главное, чтобы не лез в душу, как некоторые особо любопытные личности.

Сосредоточившись на странном, колючем чувстве, которое не отпускало меня с самого пробуждения, я ощутил, как оно копошится глубоко внутри, под слоем усталости и заживающей боли; это было непохожим на привычный, чистый огонь Решимости. Чтобы разобраться, нужно было использовать воплощение, увидеть свою Душу. Над моей грудью, прямо над тонким больничным одеялом, медленно начало формироваться свечение. Алое. Оно обрело знакомую форму сердца — моей Души.

Но она была не такой, как обычно. По её поверхности, словно ядовитый плющ, расползалась тонкая, пульсирующая чёрная паутинка, искажая чистый алый свет. Следы недавней битвы? Или что-то ещё, более глубокое, просачивающееся изнутри, как яд?

Краем глаза я заметил, что глаза Широ округлились. Скорее всего, он заметил это странное свечение. Но это было не важно.

В этот самый момент дверь палаты снова открылась.

«Мне что, сегодня вообще не дадут разобраться в себе?» — сказал я про себя, ощущая нарастающее раздражение.

На пороге стоял тот самый мужчина с усталым взглядом и небрежно намотанным на шею шарфом — предводитель того самого «элитного отряда героев», Сотриголова, как его называли в новостях. Его взгляд тут же, словно магнит, приковала моя Душа, парящая над грудью. За ним виднелась массивная фигура мужчины с головой собаки. Полицейский? Или… монстр

«Неужели здесь люди и монстры действительно сосуществуют на поверхности?» — Мысль была ошеломляющей, почти неправдоподобной. И ещё один человек, в строгом плаще, похожий на детектива из старых фильмов.

— Похоже, мы не вовремя, — голос Айзавы, Сотриголовы, был монотонным, лишенным каких-либо эмоций, но в нём отчетливо слышались стальные, предупреждающие нотки. — Некоторые, я смотрю, никак не научатся отдыхать… и продолжают демонстрировать свои… способности. Без лицензии, замечу.

Время вокруг меня словно загустело, стало вязким. Глаза Айзавы вспыхнули холодным, безжизненным красным огнем. Его длинные черные волосы и бинты на шее взметнулись вверх, словно от невидимого порыва ветра. Угроза. Явная, нескрываемая, почти физически ощутимая угроза.

Я почувствовал, как моя связь с Решимостью натянулась до предела под его стирающим, подавляющим воздействием. Она держалась, отчаянно сопротивляясь, но давление было слишком велико, слишком чужеродно. Секунда, другая…

ТРЕСК

Мир на мгновение качнулся, перед глазами вспыхнули красные и чёрные искры, а в ушах зазвенело от оглушающей пустоты, оставшейся на месте моей Решимости.

Алое свечение моей Души не исчезло полностью, но ослабло, стало почти призрачным, едва различимым. И тут же чёрная паутинка на ней, до этого лишь тонкий узор, начала стремительно разрастаться, густеть, заполняя собой всё, просачиваясь наружу неконтролируемым, тёмным потоком.

Боль и слабость отступили. Их сменило ледяное, почти неестественное спокойствие и… странная, извращённая ясность. Это ледяное спокойствие было обманчивым. Под ним, как раскалённая лава под тонкой коркой застывшей земли, клокотала слепая, первобытная ярость, и эта ярость нашёптывала мне на ухо простые, убийственно чёткие истины: они — враги. Тот, с горящими красным глазами — источник недавней боли, унижения; его нужно сломать, вырвать его чёртовы глаза, заставить его страдать. Остальные — лишь досадные помехи на пути к… к чему? Неважно. Главное — действовать. Стереть эти хлипкие, самодовольные препятствия. Но сначала – ОН!

Если бы рядом было зеркало, я бы, наверное, увидел, как моя склера залилась непроглядной чернотой, а алый отблеск в глубине зрачков стал зловещим, нечеловеческим.

Мир вокруг преобразился. Цвета поблекли, уступив место густой, бархатной черноте. Воздух в палате стал тяжёлым, давящим, словно сама пустота обрела вес и начала сжимать легкие. По коже пробежал ледяной озноб, не связанный с температурой в помещении, а исходящий из самой моей Души, от той первобытной злобы, что теперь сочилась из каждой поры. В нос ударил слабый, едва уловимый запах озона и чего-то металлического, как от перегретого провода, смешанный с почти неощутимым, тошнотворным ароматом… тлена. Предметы обстановки — кровати, тумбочки — остались на своих местах, но теперь были чётко очерчены тонкими, вибрирующими белыми контурами на черном фоне. Окно и дверь превратились в простые светящиеся прямоугольники, границы этого замкнутого, враждебного пространства. Люди в комнате, в противовес этому монохромному безумию, остались собой, яркими, цветными фигурами, резко контрастирующими с происходящим. Звуки приглушились, свелись к низкому, давящему гулу, в котором тонуло все, кроме биения моего собственного, бешено колотящегося сердца.

Решимость, искаженная, требовала действий. Немедленных.

РЕШИТЕЛЬНЫХ

Не раздумывая ни секунды, почти инстинктивно, я воплотил в своей внезапно окрепшей правой руке один-единственный нож — тускло-алый, почти чёрный от переполнявшей его злобы. В следующее неуловимое мгновение нож, словно живой, сорвался с моей ладони, устремляясь прямо к Айзаве. Я видел, как Широ дернулся на своей койке, его глаза расширились от ужаса при виде моего клинка, он явно пытался освободиться от ограничителей, но он был слишком медленным, слишком нерешительным!

Айзава, несмотря на внезапность и стремительность атаки, среагировал с поразительной быстротой профессионала. Его тело двинулось раньше, чем разум успел полностью осознать происходящее. Он отчаянно вскинул руки, скрестив их перед лицом в инстинктивном защитном жесте.

Нож разлетелся на мириады мелких тёмных осколков от удара о покрытые плотной тканью предплечья героя. Но чудовищная сила разрушительного импульса, вложенного в этот простой клинок, была поистине колоссальной. Нарушителя моего хрупкого спокойствия с силой отшвырнуло назад, словно его ударили не эфемерным, созданным из чистой воли клинком, а невидимым кузнечным молотом. Глухой, тяжёлый удар его тела о больничную стену вызвал у меня кривую, злорадную улыбку. После чего он мешком сполз на холодный линолеумный пол, сдавленно, почти беззвучно застонав. Его руки безвольно повисли вдоль тела; я видел, как неестественно вывернулось одно запястье. Сломаны. Хорошо. Красный огонь в его глазах погас. Удовлетворение — темное, липкое, злорадное — придавало мне сил.

В ту же самую секунду я одним плавным, хищным рывком поднялся с койки. Легко, почти невесомо, словно тень, я приземлился на пол. В моих руках, словно из ниоткуда, мгновенно материализовались ещё два ножа, теперь уже абсолютно чёрные, без малейшего проблеска алого, слабо вибрирующие от переполняющей их тёмной, голодной энергии. Они жаждали крови. Моей крови? Чужой? Неважно.

Леди Гора, свидетельница этой молниеносной, жестокой атаки, на мгновение застыла: её обычно суровое лицо выражало скорее растерянность и шок, чем готовность к бою. Детектив в плаще, напротив, сохранил внешнее спокойствие — его рука уже мертвой хваткой сжимала рукоять табельного пистолета под полой плаща, но он явно колебался, не решаясь стрелять в ребёнка, пусть даже и демонстрирующего такую смертельную опасность. Начальник полиции с собачьей головой, увидев, что Айзава выведен из строя, мгновенно принял решение: пригнувшись, он бросился к упавшему герою, намереваясь оказать первую помощь и прикрыть его своим массивным, мускулистым телом.

А Широ… он с яростным, отчаянным рывком наконец-то освободился от ремней и прыгнул мне наперерез. Ещё в полёте он начал формировать свои парные клинки — я узнал их причудливые очертания, те самые, которые он использовал в том переулке. Но у меня была другая добыча — Сотриголова. Он должен был заплатить за то, что посмел мешаться мне, за то, что посмел коснуться моей Души своей грязной причудой.

Айзава, превозмогая волны боли, пульсирующие в раздробленных костях рук, и муть в сознании от сильного удара головой, с огромным трудом поднял голову. Ярость и профессиональный долг на мгновение заглушили болевой шок. Он вновь сфокусировал на мне налитый кровью, полный ненависти взгляд, и его глаза снова вспыхнули красным; волосы и остатки бинтов на шее снова взметнулись вверх.

Жалкая попытка.

Яростный, нечеловеческий рык вырвался из моей груди, когда десять тёмно-алых, почти чёрных клинков вылетели из-за моей спины, застыв в воздухе острыми, смертоносными иглами, нацеленными на него.

— С чего ты РЕШИЛ, что это сработает на мне дважды?! — мой голос звучал громче и глубже, чем обычно, он вибрировал от подавляемой ярости.

Мой крик застыл в почерневшем, давящем воздухе палаты. Клинки, рожденные моей извращенной волей, замерли на мгновение, нацеленные на поверженного Сотриголову. Он ответит. За то, что посмел. За то, что пытался сломить меня. За все.

Но прежде чем сталь коснулась его плоти, рыжий Эмия Широ вновь возник на пути, как назойливая муха. Когда он оказался передо мной, заслоняя собой мою цель, его губы быстро шептали какие-то невнятные, бессмысленные звуки. Воздух вокруг него пропитался чужеродной, колкой, металлической энергией. Пустая трата времени, мешаешься под ногами!

«I am the bone of my sword…» — что за бессмыслица?

В тот же миг перед ним, словно отражение моих собственных, вспыхнули десять его клинков — белёсые, почти призрачные, они резко контрастировали с моими черными. Они стремительно, почти отчаянно ринулись навстречу моим. Резкий, оглушительный звон столкновения металла о металл, или, вернее, энергии об энергию. Мои клинки, встретившись с его, разлетелись на тысячи тёмных, злобных искр, не достигнув цели. Он защитил его.

Предатель.

Моя сущность, моя Душа, или то, что от нее осталось, задребезжала от бешенства, затем сжалась в тугой, горячий, пульсирующий комок Ненависти.

— Прекрати! Пожалуйста, остановись! — голос Леди Горы, испуганный и дрожащий, но в то же время пытающийся звучать властно. Она стояла в стороне, бесполезная, как сломанная игрушка. Раздражает.

Мужчина в плаще уже не колебался, он твердо направлял на меня пистолет. Ещё один Враг.

А тот монстр с собачьей головой все так же суетился над Айзавой, что-то бормоча, осматривая его неестественно вывернутые руки. Бессмысленно. Они все...

УМРУТ

Я видел, как лицо Сотриголовы исказилось от боли. Давление на мою Душу, исходившее от него, когда его глаза горели красным, внезапно ослабло и полностью исчезло. Хорошо. Теперь ничто не мешает. Внутренний тёмный поток, жаждущий разрушения, требовал немедленного действия.

— Успокойся! — Широ шагнул вперёд, всё еще загораживая остальных. В руках у него снова были его странные чёрно-белые клинки. Он держал их уверенно, готовый к бою. — Это недоразумение! Никто не хочет тебе навредить! Просто… давай поговорим.

«Поговорим?» — что за бред сивой кобылы. Он встал на моём пути, он защищал врагов. Какое, к чёрту, недоразумение? Моя Душа, Я желали СТЕРЕТЬ их всех в ничто.

— Я знал, что тебе нельзя было доверять, партнёр, — холодно, почти безэмоционально выпалили мои губы, хотя сердце колотилось как бешеное. Наша совместная битва со Зверем ничего не значила. Он такой же, как все. Предатель. — Ты сделал свой выбор.

Я ринулся вперёд. Дистанция между нами исчезла в одно неуловимое мгновение. Мой первый удар — чёрный клинок, порождение моей Решимости, полностью окрашенной наступающим, всепоглощающим мраком, был нацелен ему в грудь. Он отбил его своим белым клинком, движение было отточенным, почти идеальным. Второй удар — я метил ему в ноги, пытаясь лишить опоры. Он снова парировал, его чёрный клинок с резким скрежетом скрестился с моим. Он был умел, это я признавал, но он был слабее той силы, что сейчас неудержимо кипела во мне.

Он пытался просчитать мои атаки, найти в них какую-то логику, какой-то ритм. Бесполезно. Я был воплощением хаоса, воплощением чистой, незамутненной мощи. Мой левый нож обманул его защиту, заставив его сместиться, и… я ударил ногой. Резко, точно, безжалостно. Прямо в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, из горла вырвался сдавленный хрип, и он отлетел к стене, рядом с тем местом, где все еще неподвижно лежал Айзава. Отлично. Избавлюсь от обоих одним ударом.

Не теряя ни секунды драгоценного времени, я рванулся к ним.

Но снова, снова мне помешали. Леди Гора, преодолевая свой страх, или, может быть, просто следуя дурацкому геройскому кодексу, бросилась мне наперерез, широко раскинув руки, пытаясь прикрыть собой этих двух беспомощных героев. Предсказуемая, глупая жертвенность. Раздражает.

— Не смей! — выкрикнула она, её голос дрожал, но в нем слышались и стальные нотки.

Мой нож уже летел к ней, её испуганное, но решительное лицо было прямо передо мной. И в этот самый момент…

Мир снова исказился. Лицо Леди Горы исчезло. Вместо него я увидел Ториэль, раскинувшую руки точно так же, её глаза были полны невыразимой боли и чего-то ещё, чего-то, что я не мог тогда понять. Но… Ториэль мертва! Я знаю это! Я видел.

Из её груди торчал обломок алого меча. Кровь, густая и темная, стекала по её знакомой фиолетовой одежде. Я вспомнил ревущее пламя, кричащих в агонии людей и монстров, и пепел, черный, липкий пепел, покрывающий все вокруг сплошным, удушливым саваном. Это была моя деревня… Мой дом… Я не помнил!

Почему я не помнил этого?!

Я закричал. Не своим голосом. Горячая, обжигающая волна внутри требовала СТЕРЕТЬ эти образы. СТЕРЕТЬ эту боль.

Нож в моей руке всё ещё летел. Прямо к Ториэль. Я видел её испуганные, полные слез глаза. Я становился чудовищем. Тем самым чудовищем, которое разрушило ее мир. Я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться.

И в самый последний момент, когда острие моего черного клинка почти коснулось её кожи, её сердца, откуда-то из глубины моей собственной, истерзанной души вспыхнул изумрудно-зеленый свет. Он был ярким, чистым, теплым. Он обрел форму простого, но невероятно прочного щита. Мой нож с оглушительным, режущим ухо звоном отскочил от него, разлетевшись на мириады черных осколков.

Что это? Это не Решимость… это что-то иное?

Щит погас так же внезапно, как и появился. Я тяжело дышал, рука, державшая нож, дрожала. Видения исчезли. Передо мной снова была Леди Гора, живая, невредимая, испуганная, но целая.

Чернота вокруг начала отступать. Мир медленно возвращался, обретая краски, звуки — моё собственное тяжелое дыхание, испуганные возгласы Широ и детектива, стоны Айзавы.

Я посмотрел на свои руки. Чёрные ножи всё ещё были в них, но их зловещее сияние померкло. Темное, всепоглощающее чувство ярости утихло, сменившись оглушающей растерянностью и давящей, бесконечной пустотой.

Нужно уйти. Немедленно. Пока я снова не…

Я метнул один из оставшихся ножей в окно — стекло с оглушительным звоном разлетелось на тысячи мелких осколков. Не раздумывая, я прыгнул в образовавшийся проем. Под ногами, уже в полете, возникли тусклые, едва различимые платформы из Решимости, но теперь в их алом свечении отчетливо виднелись черные, ядовитые прожилки. Моя сила изменилась. Испортилась. Давление со стороны Айзавы, его причуды, исчезло окончательно, но это уже не имело значения.

Ещё несколько отчаянных прыжков по крышам — и я скрылся в спасительной темноте ночного города, оставив позади эту проклятую больницу, этих непонятных, пугающих людей… и загадочный изумрудный щит, вспыхнувший на мгновение в самых глубинах моей расколотой души.

Примечание Автора:

Приветствую вас в начале новой Арки!

Признаюсь, я много размышлял над тем, как будут действовать персонажи в этой ситуации, стараясь сохранить их характеры и сделать поступки логичными, соответствующими ожиданиям. Надеюсь, это удалось.

Возможно, я немного увлекся с выделенным текстом в последней части главы – хотелось таким образом подчеркнуть накал эмоций и состояние Чары. Арт, как мне кажется, неплохо передает атмосферу и окружение после этого эмоционального всплеска.

Следующая глава — послезавтра.

Глава 2: Меж Двух Миров

Глава 2: Меж Двух Миров

Чернота, поглотившая палату, схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставляя после себя звенящую тишину и запах озона. Дверь, ещё мгновение назад казавшаяся непреодолимым барьером в другой, кошмарный мир, с глухим стуком вернулась на свое место в косяке. Первым, кто ворвался внутрь, был Деревянный Камуи. Его обычно спокойное лицо было напряжено, взгляд цепко сканировал помещение. Он не произнёс ни слова, лишь его деревянные отростки уже змеились по полу, готовые к действию. Увидев разбитое окно и отсутствие одного из подростков, он тут же метнулся к проему, его гибкие древесные конечности выстрелили наружу, с сухим треском цепляясь за фасад здания. Погоня началась без единой команды.

Следом за ним, тяжело опираясь на свою знаменитую трость в виде огромного шприца, в палату вошла Исцеляющая Девочка. Её взгляд был острым и мгновенно оценивающим. Она мельком окинула взглядом Широ, который, шатаясь, пытался подняться, явно намереваясь последовать за Камуи, и детектива Цукаучи, все ещё сжимающего пистолет, но теперь опустившего его.

— Стоять, молодой человек! — голос Чиё был негромким, но таким властным, что заставил Широ замереть на полушаге. — Тебе сейчас не до геройств. Сначала разберемся с теми, кто остался

Она перевела взгляд на Айзаву, который с трудом, морщась от боли, пытался сесть, опираясь спиной о стену. Его лицо было бледным, руки неестественно вывернуты. Начальник полиции Кэндзи Танума уже был рядом с ним, быстро и встревоженно что-то говоря.

— …он потерял сознание на несколько секунд, Чиё-сан, после того как мальчишка… — начал было Кэндзи, но Исцеляющая Девочка жестом остановила его

Она подошла к Айзаве, её маленькие, но проницательные глазки внимательно изучали поверженного профессионального героя. В палате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Сотриголовы и отдаленным шумом сирен, стремительно приближающихся к больнице. Камеры, установленные в палате для наблюдения за подростками, зафиксировали лишь самое начало конфликта, но то, что произошло после того, как комнату поглотила тьма, оставалось загадкой. Именно эта неизвестность и заставила Камуи действовать так решительно — он видел, как один из подростков внезапно высвободился и атаковал Айзаву, а затем все погрузилось во мрак.

Чиё хмыкнула, оглядев повреждения Айзавы. Затем, совершенно неожиданно для всех, она легонько стукнула его своей тростью по макушке. Айзава удивлённо моргнул, но промолчал, лишь болезненно поморщился, когда трость коснулась его головы.

— Айзава-кун, — начала она, и в её голосе, несмотря на внешнюю суровость, слышались нотки усталого укора. — Ты когда-нибудь повзрослеешь? Или так и будешь бросаться на каждую потенциальную угрозу, как щенок на брошенную палку, не разобравшись?

Айзава открыл было рот, чтобы возразить, но Чиё не дала ему и слова вставить.

— Этот мальчишка, — она кивнула в сторону разбитого окна, откуда все еще тянуло ночной прохладой, — был напуган. Да, он опасен, спору нет, я это видела. Но твои методы… Они только усугубили ситуацию. Ты ведь почти не спал последние двое суток, верно? Усталость притупляет не только реакцию, но и здравый смысл, даже у таких, как ты. Немного терпения, немного такта — и, возможно, всего этого удалось бы избежать. Ты спугнул его, Айзава. Своей… прямолинейностью. И теперь Камуи приходится рисковать, гоняясь за ним по всему городу.

Широ, стоявший поодаль, сжал кулаки. Его тоже переполняло желание помочь, броситься в погоню. Он видел, каким был Чара в тот момент, чувствовал ту темную, разрушительную энергию, что исходила от него. Что это было? Какая-то неизвестная причуда? Или влияние Тьмы Грааля?

— Я должен… — начал он, делая шаг к окну.

— А ты останешься здесь, — твердо сказал детектив Цукаучи, кладя руку ему на плечо. Рука была тяжелой, и взгляд детектива не обещал ничего хорошего. — У нас и так есть пострадавшие. Еще одного добровольца, бегающего по крышам, нам не нужно. Камуи справится. А тебе нужно будет многое объяснить. И отдохнуть. Это не просьба.

Чиё, тем временем, уже склонилась над Айзавой, ее маленькие, но на удивление сильные руки привычно исследовали его переломы.

— Что ж, Сотриголова, — пробормотала она, больше для себя, чем для окружающих. — Похоже, сегодня у меня будет много работы. Снова. Опять эти дети… и взрослые, которые ведут себя, как упрямые дети.

Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе слышалась вся усталость мира, накопленная за долгие годы исцеления чужих ран и глупости.

POV Чара

Прыжок.

Закатный воздух, уже прохладный, хлестнул по лицу. Под ногами на мгновение возникла платформа из Решимости — тусклая, с проступающими тёмными прожилками, словно что-то внутри меня дало трещину, навсегда загрязнив мою Душу. Но она все еще подчинялась. Ещё один толчок, еще один прыжок. Больница осталась позади, превращаясь в размытое пятно света на фоне угасающего дня. Небо на западе еще хранило оранжево-лиловые всполохи, но тени внизу уже начали сгущаться, обещая скорую ночь.

Нужно было бежать. Быстро. Подальше от них. От этого места, где я явно был чужим, монстром, которого нужно либо запереть, либо уничтожить. Внутри все еще клубился тёмный, тяжёлый осадок после вспышки в палате, после этих видений, после появления того странного, необъяснимого изумрудного щита. Что это было? Откуда? Мысли путались, цеплялись друг за друга, но одно было ясно — я здесь лишний. Не человек, раз способен на такое. Но и не… не такой, как те, кого я знал раньше. Может, я и правда… демон?

Я несся по крышам, перепрыгивая через широкие пролеты между зданиями. Город внизу раскинулся причудливым, незнакомым узором из огней и теней. Внезапно позади что-то просвистело, и рядом с моей головой в бетонную стену ближайшего здания с глухим стуком вонзился деревянный отросток, гибкий и прочный, как живая лиана.

Погоня.

Я резко изменил направление, отталкиваясь от края крыши и создавая новую платформу чуть ниже, уходя от следующей атаки. Оглянулся. Фигура, оплетенная деревом, двигалась с поразительной скоростью и ловкостью. Кажется, я видел его мельком в новостях… когда рассказывали о захвате того Зверя. Камуи. Его способности… они не походили на то, что я привык считать человеческим проявлением силы Души. Скорее, это напоминало способности монстров из Подземелья — такое же физическое воплощение, изменение собственного тела, управление природными элементами. Еще одно доказательство, что этот мир не так прост, и что люди и монстры здесь, возможно, действительно живут бок о бок, как я и подумал сначала… И я — я не принадлежу ни к тем, ни к другим.

Раздражение вспыхнуло с новой силой.

Нужно было найти место, где его преимущество сойдет на нет. Место, где эти его живые деревяшки будут бесполезны. Взгляд метнулся вдаль, к району, где дома стояли плотнее, ниже, образуя узкие, запутанные улочки. Интуиция подсказывала — там будет легче затеряться. Чем дольше продлится эта погоня на открытых пространствах, тем больше шансов, что подтянется кто-то еще. Кто-то сильнее. Этого нельзя было допустить.

Эта погоня… она была другой. Не такой, как те, что бывали раньше. Вспомнились узкие, извилистые улочки Нового Дома, смех Азриэля, эхом отражающийся от стен, и грозные, но в глубине души добродушные окрики Ториэль, когда я в очередной раз испытывал терпение Королевской Стражи своими проказами. Тогда это было игрой, азартом, вызовом. Сейчас же все ощущалось по-настоящему, ставки были слишком высоки. И моя Решимость… она тоже изменилась. Прежде послушная и острая, она теперь ощущалась грубее, словно затупившийся инструмент. Ей стало сложнее придавать точную форму, она стала более импульсивной, рваной, словно в ней проснулась какая-то дикая, неуправляемая сила, требующая выхода. Та чёрная паутина на моей Душе… она явно оставила свой след.

Этот древесный преследователь снова атаковал — на этот раз целая сеть из гибких ветвей метнулась ко мне, пытаясь опутать. Я увернулся в последний момент, платформа под ногами рассыпалась тусклыми искрами, и я, пролетев несколько метров в свободном падении, успел создать новую, отталкиваясь от нее с удвоенной силой. Рывок — и я уже на крыше другого здания, чуть ближе к своей цели.

Он не отставал. Его деревянные отростки, словно живые змеи, тянулись ко мне, перекрывая пути к отступлению, пытаясь вынудить меня двигаться в нужном ему направлении. Каждая его атака была рассчитана на захват, на то, чтобы обездвижить, не причиняя серьезного вреда. Это бесило еще больше.

Эти «каменные джунгли» разительно отличались от того, к чему я привык. Небоскребы, устремленные ввысь, казались неестественными, чужими гигантами, их стеклянные грани ловили последние отблески заката, слепя глаза. Огромные, почти пустые площади между ними создавали ощущение какой-то незащищенности, открытости всем ветрам и взглядам. В Подземелье застройка была куда плотнее, дома жались друг к другу, образуя уютные, хоть и замкнутые пространства. Даже в относительно просторных Жаркоземье или Снежнеграде, где суровый климат и малочисленность нашего народа не позволяли осваивать каждый клочок земли, не было такого давящего ощущения масштаба и пустоты. Здесь же все кричало о просторе, о бесчисленности тех, кто населял этот мир. И это подавляло.

Я нёсся всё быстрее, адреналин смешивался с Решимостью, создавая внутри гремучую, нестабильную смесь. Тени от зданий удлинялись, сливаясь в единый тёмный массив, когда последние отблески заката окончательно погасли на верхушках небоскребов. Впереди уже виднелись крыши того самого района — более низкие, стоящие хаотично, как будто брошенные кем-то на землю игральные кости. Идеальное место, чтобы затеряться.

Камуи не отставал. Его гибкие отростки то и дело возникали по бокам, сверху, пытаясь перехватить меня, направить в ловушку. Я видел, как он использует их не только для атак, но и для передвижения — цепляясь за стены, карнизы, он двигался с поразительной эффективностью, словно многорукое существо, идеально приспособленное к этим каменным джунглям.

Нужно было что-то предпринять. Что-то неожиданное. Просто бежать уже не получалось — он слишком хорошо контролировал пространство вокруг.

Внезапно, когда я перепрыгивал очередной проулок, он сделал свой ход. Два мощных древесных корня, толщиной с человеческую руку, выстрелили с двух сторон, опережая меня, образуя плотный барьер прямо по курсу моего движения. Но на этом он не остановился: они начали разрастаться вверх и вниз, замыкаясь в кольцо вокруг меня, готовясь создать непроницаемую деревянную сферу. Горизонтального пути не осталось — только вверх или вниз. Ловушка. Он, должно быть, замер на месте, чтобы совершить такой точный и мощный прием.

Доли секунды на решение. Вверх — предсказуемо, он наверняка этого ждет, приготовив уже новую западню. Значит… вниз.

Я сделал обманное движение. Оттолкнулся от едва созданной платформы так, будто собираюсь взмыть вверх. Платформа под ногой тут же разлетелась на тысячи тусклых искр, как и было задумано, создавая иллюзию потерянной опоры. В этот же миг я сгруппировался, совершая в воздухе быстрый, почти инстинктивный кувырок — голова вниз, ноги вверх. Мир на мгновение перевернулся.

И тут же, повинуясь моей воле, рассыпавшиеся искры платформы метнулись обратно, сливаясь воедино, восстанавливая её целостность прямо над моими ногами, словно кадры аниме, прокрученные в обратном порядке. Не теряя ни мгновения, я оттолкнулся от нее, направляя тело в стремительном рывке к земле.

Асфальт узкого переулка внизу приближался с ужасающей скоростью. Еще один рывок, последний, уже почти касаясь земли — в сторону, в темноту узкой щели между двумя обшарпанными зданиями. Скрип, скрежет — кажется, я все же задел плечом какую-то ржавую трубу, но это было уже неважно.

Я оказался в лабиринте узких, плохо освещенных проходов, заваленных каким-то мусором и пахнущих сыростью. Идеально. Здесь его деревянные щупальца потеряют свою эффективность, ему будет сложно маневрировать, не зная, где именно я нахожусь.

Я замер на мгновение, прислушиваясь. Сверху донесся какой-то приглушенный звук, возможно, он спрыгнул на крышу, пытаясь определить мое местоположение. Но здесь, внизу, в этой путанице стен и теней, я был в своей стихии. Почти как дома.

Пора было исчезнуть окончательно.

Больничная палата. Несколько минут спустя.

Палата медленно погружалась в тишину, нарушаемую лишь мерным писком аппаратуры. Айзаву, умиротворенного целительной Причудой Чиё, аккуратно переложили на койку, где еще недавно лежал Широ. Детектив задал свои вопросы — вежливо, но настойчиво. Широ честно ответил, что не знает о мальчике по имени Чара ровным счетом ничего.

Когда формальности были улажены, Гора Леди, уже сменившая геройский костюм на простую гражданскую одежду, подошла к нему.

— Широ, пошли. Тебя выписывают.

Он кивнул, поднимаясь с кресла. Но главный вопрос остался внутри. Он пытался. В тот миг, когда черные клинки Чары столкнулись с его собственными, он инстинктивно попытался «прочесть» их. Понять структуру, историю, материал…

Но там была лишь пустота. Ни истории создания, ни концепции материала, ни даже цели, присущей оружию. Это было не оружие. Это была чистая, концентрированная воля, облеченная в форму клинка. Такое он чувствовал лишь однажды, когда столкнулся с тем абсурдным, божественным мечом, что раскалывал миры.

Широ взял свою скромную сумку с вещами. Он посмотрел на разбитое окно, в которое улетел Чара, на темнеющее за ним небо. Куда он отправился? И главное — кто он такой?

Примечание Автора:

Хотел бы поделиться несколькими мыслями по поводу этой главы и событий, которые ей предшествовали.

Во-первых, иллюстрация, которую я добавил к прошлой главе. На ее создание ушло около четырех часов работы с нейросетями, и хотя в ней есть свои недочеты, я очень доволен тем, как удалось передать атмосферу того момента. Не видел смысла тратить еще больше времени, так как, на мой взгляд, она уже отлично справляется со своей задачей.

Во-вторых, в этой главе я постарался уделить особое внимание нескольким персонажам. Мне было важно оправдать поступок Айзавы из прошлой главы, который мог показаться нелогичным для такого профессионала. Но иногда мы забываем, как сильно недосып и общая усталость сказываются на принятии решений. Даже лучшие из нас под влиянием этих факторов могут действовать поспешно, резко и необдуманно. Его ошибка — это не слабость, а человечность. В противовес ему — Исцеляющая Девочка, чей характер здесь раскрывается не просто как целителя, а как мудрого ветерана, который видит ситуацию глубже остальных.

И, конечно, наши подростки и Гора Леди. Широ все так же рвется помочь, но в этот раз он дважды подумал, прежде чем снова сбегать, что показывает его внутренний рост. А импульсивный, но по-настоящему геройский поступок Горы Леди в прошлой главе был решающим. Она не могла применить свою причуду в замкнутом пространстве из-за риска разрушений, но все равно бросилась наперерез, не думая о собственном благополучии. Этот момент как человеческий фактор влияет на их профессионализм.

Я хотел деконструировать образ непогрешимого Сотриголовы, показав, что его резкость — прямое следствие колоссальной усталости. В противовес ему выступает Исцеляющая Девочка, чей опыт позволяет ей видеть не только угрозу, но и ее причину.

На их фоне мы видим два разных проявления героизма: сдержанный порыв Широ, который учится ответственности, и инстинктивную самоотверженность Леди Горы. Ее поступок, совершенный в ситуации, где ее главная сила была бесполезна, — это задел на будущую арку персонажа и исследование того, что значит быть героем по своей сути.

Глава 3: Ход Белого Короля

Глава 3: Ход Белого Короля

Директор Незу вошел в больничную палату тихо, как и подобает существу его размеров и склада ума. Воздух был пропитан слабым запахом антисептиков и еще чем-то неуловимо тревожным – остаточным эхом недавних событий, словно в самой атмосфере застыли фантомы страха и ярости. Айзава Шота лежал на койке, укрытый тонким больничным одеялом. Его дыхание было ровным и глубоким – очевидно, Исцеляющая Девочка, сделав свою работу, решила, что несколько часов принудительного сна будут для ее вечно бодрствующего коллеги куда более эффективным лекарством, чем любые микстуры. «Два дня без полноценного отдыха, а то и больше, – это слишком даже для Сотриголовы»,– удовлетворенно кивнул своим мыслям Незу. Восстановленный Айзава был куда полезнее, чем измотанный и действующий на пределе своих возможностей.

Директор с грацией, которой позавидовал бы акробат, запрыгнул в кресло, стоявшее у кровати. Его маленькие черные глазки внимательно изучали обстановку. Разбитое окно было уже заделано временной панелью, но ощущение хаоса все еще витало в воздухе. В его крошечных лапках была зажата тонкая папка с медицинскими отчетами – Чара, Эмия Широ и тот, кого прозвали «Зверем». Данные были предварительными, но уже вызывали массу вопросов.

Мальчик, Чара… Интереснейший экземпляр. Анализы крови и образцы тканей, взятые у него в критическом состоянии, показали нечто из ряда вон выходящее. Клетки излучали какую-то неизвестную, очень мощную энергию, но это излучение быстро затухало, и уже через короткое время образцы становились совершенно обычными, ничем не примечательными. Если бы не срочность анализа, вызванная тяжестью его состояния, этот феномен, скорее всего, просто пропустили бы. И его регенерация… За какие-то сутки от сквозной раны в груди, которая должна была стать смертельной, не осталось и шрама. Да, можно было бы списать это на Причуду Исцеляющей Девочки, как и пытались сделать некоторые «глупцы» из медперсонала. Но Незу знал возможности Чиё. Ее Причуда ускоряла естественное исцеление, используя ресурсы организма пациента. Она не творила чудеса из ничего, и уж точно не могла заживить такую рану без следа за столь короткий срок, не оставив пациента полностью истощенным. Здесь было что-то другое.

Затем Эмия Широ. У него, напротив, никаких аномалий в крови или тканях. Обычный подросток. Но при этом его тело в «нужное время», как туманно выразился один из свидетелей-полицейских, демонстрировало необычайную прочность, позволившую ему выдержать атаки, которые должны были его покалечить. Можно было бы все списать на стандартный укрепляющий тип Причуды, если бы не его основная специализация – материализация объектов. Свидетели говорили о парных клинках, возникающих из ниоткуда и так же исчезающих, не оставляя следов. Эти клинки, судя по всему, обладали невероятной прочностью. «А может, его способность и есть некое концептуальное укрепление материи, включая и собственное тело?» – размышлял Незу. – «Но в таком случае, если бы он укреплял, скажем, частицы воздуха для создания оружия, у него вряд ли получались бы столь детализированные и сложные формы. Тут явно что-то другое, более тонкое».

И, наконец, «Зверь». Его кровь и ткани демонстрировали схожую с Чарой картину, но с отличиями. Его клетки тоже постоянно излучали энергию, но с меньшей интенсивностью и гораздо дольше, словно были своего рода постоянно действующим, хоть и слабым, реактором. Определить тип этой энергии или ее точную сигнатуру существующими методами было невозможно. Но было ясно одно – энергии Чары и Зверя, хоть и имели схожие проявления в анализах, были разными по своей природе.

Директор перебирал в уме показания Увабами, профессиональной героини, которая и стала невольной причиной столкновения. По ее словам, Зверь в том бою применил способности, ранее ему не свойственные. Во-первых, это была материализация оружия, когтей, которые, по описанию, больше походили на то, что создавал Широ – выглядели как настоящее, физическое оружие, а не как энергетические конструкты Чары. «Его алые ножи, по словам той же Увабами, были именно такими, полупрозрачными, сотканными из света». А затем Зверь использовал некую необычную способность, больше похожую по внешним проявлениям на то, что продемонстрировал Чара – тьма, заполняющая окружение. Но эффект был другим: у Чары это была скорее изоляция пространства, создание некоего барьера, в то время как атака Зверя носила явно ментальный, подавляющий характер.

«Три индивида, три уникальных проявления силы, которые трудно подогнать под стандартную классификацию Причуд», – Незу постукивал коготками по папке. – «Являются ли их способности следствием одной неизвестной причины, как, например, Причуды являются результатом генетической мутации? Можно ли их классифицировать в отдельную группу, или это три совершенно разных, не связанных между собой феномена?»

Способность Чары, судя по всему, была тесно связана с его эмоциональным состоянием. По словам Увабами, в начале боя в переулке его энергия была алой, а сам он действовал спокойно и сосредоточенно, возможно, даже решительно – директор усмехнулся бы этой иронии, если бы ситуация не была столь серьезной. Но к концу поединка, после того как Зверь применил свою «темную» атаку, энергия Чары кардинально изменилась, став насыщенно-черной, почти как кровь самого Зверя. Являлось ли это следствием воздействия способности Зверя? Но почему тогда она не возымела такого же эффекта на Широ или на саму Увабами?

А затем пробуждение в больнице. По словам детектива Цукаучи, когда они вошли в палату, над лежащим Чарой парило алое сердце, оплетенное черной паутиной. Способность, которую поспешный Айзава решил немедленно «стереть», подумав, что мальчишка просто балуется. «Нужно будет настоятельно рекомендовать Айзаве-куну полноценный отпуск», – подумал Незу. – «Чиё была абсолютно права. Если бы не его поспешные, пусть и продиктованные протоколом действия, этого обострения, возможно, удалось бы избежать».

Но причуда Айзавы, похоже, сработала не совсем так, как ожидалось. В обычной ситуации, если бы дело касалось стандартной причуды излучающего типа, мальчишка ничего бы не смог сделать. Однако, по словам все того же детектива, после использования «Стирания» Чара не только не потерял свои способности, но и атаковал с новой силой, правда, его энергия снова была черной, а не алой. Могла ли Причуда Айзавы подавить лишь «алую» составляющую силы мальчика, но оказалась бессильна против «черной»? Частичный эффект воздействия имел место быть, это несомненно. Айзаве невероятно повезло, что первый клинок, который метнутнули в него, обладал лишь мощным кинетическим импульсом, но не реальной проникающей способностью. Иначе никакая реакция, никакие ленты не спасли бы его от серьезного ранения, если не хуже.

И самый интригующий момент, вишенка на этом торте из аномалий, — показания Горы Леди. В самый последний момент, когда Чара, уже полностью охваченный темной энергией, собирался нанести удар ей, перед ней возник щит. Изумрудно-зеленый. По ее словам, он появился из ниоткуда и по структуре больше напоминал энергетические конструкты самого Чары, чем проекции Эмии Широ. Получается, мальчик остановил сам себя. Но откуда тогда взялся этот совершенно новый, зеленый, даже изумрудный спектр в его палитре способностей? Алая энергия для атаки, черная – для разрушения, и вдруг – изумрудная для защиты? Три разных проявления одной силы? Или три разные силы в одном теле? Это было… восхитительно нелогично и невероятно интересно.

Эти трое… они были слишком интересны, чтобы просто отпустить их или списать на очередные аномальные Причуды. Слишком много неизвестных, слишком мало данных. Это интриговало, будоражило его исследовательский ум.

В тишине палаты пронзительно зазвонил телефон. Незу не вздрогнул, лишь его ушки чуть заметно дернулись. Он посмотрел на тумбочку, где лежал мобильный Айзавы. Звонок настойчиво продолжался. Спрыгнув с кресла, Незу подошел к тумбочке и взял трубку.

— Слушаю, — произнес он своим обычным, слегка писклявым, но полным неоспоримого авторитета голосом.

На том конце провода на мгновение воцарилась тишина, затем послышался удивленный, чуть запыхавшийся голос Деревянного Камуи:

— Директор Незу? Это вы? Я звоню Айзаве-сану…

— Айзава-кун сейчас отдыхает по настоятельной рекомендации Исцеляющей Девочки, — спокойно ответил Незу. — Я передам ему ваши слова позже. Докладывайте.

Снова короткая пауза. Камуи, очевидно, не ожидал такого поворота событий.

— Я… я упустил его, директор, — голос героя звучал раздосадованно и устало. — Мальчишку, Чару. Он оказался куда проворнее и изобретательнее, чем я предполагал. Ему удалось скрыться в старых кварталах, в районе, который местные называют «Тенями». Там слишком много узких проходов и заброшенных зданий, мои методы оказались неэффективны. Я прочесываю периметр, но… это все равно что искать иголку в стоге сена.

Незу слушал внимательно, его взгляд был устремлен на спящего Айзаву. Район «Теней»… Да, это усложняло задачу для большинства героев. Но не для всех.

— Возвращайтесь, Камуи-кун, — прервал его Незу. — Нет нужды поднимать на уши весь город из-за одного испуганного ребенка. Тем более, я уверен, общественность и так уже начала проявлять излишнее любопытство к вашей… воздушной прогулке над крышами. Лишний шум нам сейчас ни к чему.

— Но, директор, он может быть опасен… он атаковал Айзаву-сана!

— Безусловно, — легко согласился Незу. — Но дальнейшее давление может лишь усугубить ситуацию. Он напуган, дезориентирован. Массированная облава – не лучший способ наладить контакт. Ас справится.

На этот раз тишина на том конце была дольше. Имя «Ас» было известно в определенных кругах, хоть и не гремело в заголовках новостных агентств.

— Ас? — в голосе Камуи слышалось одновременно и облегчение, и некоторое сомнение. — Вы уверены, директор?

— Вполне, — коротко ответил Незу. — Он знает эти районы как свои пять пальцев. И его… методы… больше подходят для таких деликатных ситуаций. Передайте ему всю имеющуюся у вас информацию о мальчике. Внешность, способности, которые вы успели заметить. И возвращайтесь. Вам тоже не помешает отдых.

Попрощавшись, Незу положил трубку. Его мозг уже работал на полной скорости, просчитывая варианты. Аоминэ Дайки… да, он идеально подходил для этой задачи. После того досадного инцидента в начале его геройской карьеры, который стоил нескольких жизней и заставил его уйти в тень, Аоминэ стал другим. Более сдержанным, более рассудительным, но не утратившим своей звериной интуиции и подавляющей силы. Он научился работать в тех слоях общества, куда большинство героев предпочитало не соваться. И, что немаловажно, он сам прошел через этап отчуждения, самобичевания и непонимания. Возможно, он сможет найти подход к этому Чаре. А может быть, эти двое, сами того не осознавая, помогут друг другу справиться с собственными демонами. Это было бы восхитительно эффективно.

Академия ЮЭЙ всегда нуждалась в уникальных талантах. И эти трое подростков, Чара, Эмия Широ, и даже неуловимый источник силы «Зверя»… они были слишком интересны, чтобы просто списать их. Возможно, они действительно не из этого мира. Эта мысль не давала Незу покоя, заставляя его маленькое сердце биться чаще от предвкушения невероятного открытия. И он был намерен докопаться до истины. Но сначала – нужно было обеспечить безопасность. И создать условия для… продуктивного диалога.

Он снова посмотрел на спящего Айзаву. Да, Сотриголова еще сыграет свою роль в этом плане. Как и Широ. Всему свое время. А пока…

Незу отложил папку. Анализ данных был завершен. Шахматная доска ясна, фигуры известны. Время делать ход. Достав свой защищенный телефон, он набрал номер, который не числился ни в одной официальной базе данных героев.

Пора было выводить на поле погасшую звезду. Пора Асу выйти на замену.

***

Ночь в районе «Теней» жила своей, особенной жизнью. Она пахла влажным бетоном, дешевой лапшой из круглосуточной забегаловки и едва уловимым озоном после короткого боя. Аоминэ Дайки сидел на краю крыши многоэтажки, свесив ноги в пустоту. Отсюда открывался вид на его «королевство» – путаница переулков, тусклые огни в окнах, редкие прохожие, спешащие по своим делам. После того, как он разогнал очередную шайку мелких вымогателей, пытавшихся «обложить данью» нового торговца, воцарилась привычная, почти мирная тишина. Он допил банку с газировкой и с легким щелчком смял ее в руке. Затем точным движением метнул её в далеко стоящую урну. Скука.

Его телефон завибрировал в кармане. Аоминэ лениво достал его. На экране высветилось имя, заставившее его поморщиться. «Директор Незу». Вот черт. Этот звонит только тогда, когда ему что-то нужно. И обычно это что-то геморройное.

— Слушаю, — бросил он в трубку, не особо стараясь скрыть раздражение.

— Аоминэ-кун, добрый вечер. Надеюсь, я не отвлекаю вас от чего-то важного? — голос Незу, как всегда, был вежливым до скрипа зубов.

— Зависит от того, что вы считаете важным, директор, — протянул Ас, глядя на огни города внизу. — Если это не очередная лекция о «нереализованном потенциале» и «долге перед обществом», то, может, и найду минутку. Что вам нужно?

— Ценю вашу прямоту, — ничуть не смутившись, ответил Незу. — Возникла ситуация. Ребенок. Мальчик, на вид лет четырнадцати-пятнадцати. Зарегистрированных данных нет. Обладает крайне нестабильными и мощными способностями. И, по стечению обстоятельств, он только что скрылся от преследования именно в вашем оперативном районе.

Аоминэ мысленно застонал. Ну конечно.

— Это работа для «ярких» героев, директор. Пошлите кого-нибудь в блестящем костюме с лучезарной улыбкой. Я занимаюсь уличной шпаной и грабителями, а не нянькаюсь с проблемными детьми с комплексами.

— Боюсь, «яркие» герои в данной ситуации могут лишь усугубить его состояние. Он агрессивен, напуган и не доверяет никому в форме, — терпеливо объяснил Незу. — Кроме того, его способности… весьма необычны. Они не поддаются стандартной классификации Причуд. И, что может вас заинтересовать, он быстр и силён. И его боевые инстинкты на высочайшем уровне.

Аоминэ на мгновение замолчал. Нестандартные способности… силён… Это зацепило. Не то чтобы он поверил, что какой-то сопляк может сравниться с ним, но сама формулировка выбивалась из обычной геройской болтовни.

— И что вы от меня хотите? Чтобы я его поймал и с бантиком доставил в ЮЭЙ?

— Я хочу, чтобы вы его нашли, — тон Незу стал деловым. — Установили контакт. Оценили уровень угрозы. И, по возможности, убедили его прекратить бессмысленную беготню. Силу применять лишь в крайнем случае. Он сейчас где-то в лабиринтах к северу от старых складов. У меня для вас есть пакет с его вещами, он поможет наладить диалог. Мой курьер доставит его к подножию вашей наблюдательной точки через десять минут.

Аоминэ вздохнул, глядя на звезды. Опять этот хитроумный грызун втягивает его в свои игры. Но любопытство, этот червячок, который заставлял его срываться с места при виде достойного противника, уже было разбужено.

— Ладно, — процедил он. — Посмотрю, что это за фрукт. Но если он окажется скучным, я просто оставлю его на пороге ближайшего полицейского участка. И не ждите отчета в трех экземплярах.

— Я ни на секунду в этом не сомневался, Аоминэ-кун. Удачи. — В трубке послышались короткие гудки.

Аоминэ убрал телефон и поднялся на ноги, разминая затекшую шею. Ребенок. Сильный. С нестандартными способностями. Что же, по крайней мере, эта ночь обещает быть не такой скучной.

Глава 4: Холодные объятия ночи

Глава 4: Холодные объятия ночи

Загнанный зверь, преследуемый по пятам, инстинктивно ищет самые темные, самые запутанные тропы. Я не был исключением. В тот момент, когда деревянные путы моего преследователя сомкнулись в кольцо там, где я должен был быть, я уже камнем летел вниз, в спасительную темноту переулка. Обманное движение, исчезающая и вновь появляющаяся платформа, отчаянный рывок в сторону — инстинкты, отточенные в реальных коридорах, где ценой ошибки были поимка и наказание, сработали безупречно. Я слышал, как наверху что-то с глухим стуком вонзилось в бетон — видимо, Камуи в ярости или досаде все же завершил свою ловушку для пустоты. После шаги стихли. Я оторвался. По крайней мере, на время.

Адреналин, бурлящий в крови, медленно отступал, уступая место ледяному холоду и всепроникающей усталости. Я брел по лабиринту, который, как подсказало мне яркое, стильное граффити на одной из стен, местные называли «Тенями». Рядом с названием района изображена чёрная стремительная пантера в прыжке, казалось, насмешливо смотрела на меня со своего кирпичного полотна. «Король местных джунглей, не иначе», — мелькнула в голове едкая мысль.

Район вызывал странный диссонанс. Воздух был тяжелым, пахнущим сыростью, чем-то кислым и городской пылью, как и положено трущобам. Фонари горели через один, да и те тускло. Стены домов были обшарпаны, многие окна заколочены или зияли пустыми глазницами, словно черепа. Но под ногами почти не хрустел мусор. Это было странно. Я знал из фильмов и сериалов, что в подобных местах хаос и запустение идут рука об руку с грязью. Здесь же, несмотря на разруху, чувствовалась чья-то невидимая воля к порядку. Заборы из сетки-рабицы были аккуратно залатаны кусками какого-то пластика, а кое-где на подоконниках первых этажей виднелись даже самодельные цветочные ящики с чахлыми, но упрямо живыми растениями. Будто кто-то отчаянно пытался сохранить остатки достоинства в этом забытом богом месте. Это заставляло меня чувствовать себя еще более чужим, пришельцем из мира, где порядок и хаос имели совсем другие лица.

Больничная пижама — тонкая, почти невесомая — совершенно не грела. Февральский вечер дышал ледяным холодом, пробирая до самых костей. Каждый порыв ветра, завывающий в узких проходах, заставлял ежиться и невольно ускорять шаг, переходящий в прерывистый бег трусцой. Нужно было найти укрытие, пока я окончательно не превратился в ледышку.

Мой взгляд зацепился за массивную металлическую дверь старого, приземистого склада. Она была заперта на ржавый, но все еще крепкий на вид замок. Мгновение колебания — и я протянул руку. Нужно было лишь немного Решимости.

В пальцах начал формироваться тонкий алый клинок, но я тут же заметил неладное. Свет был тусклым, больным, и по его поверхности, как ядовитые вены, расползались тонкие черные прожилки. Это встревожило. Моя сила была… испорчена. Тем не менее, клинок справился. Раздался тихий скрежет, и замок со щелчком поддался.

Внутри склада царили пыль и запустение, но снова — этот странный порядок. Инструменты на старом верстаке были аккуратно сложены, хоть и покрыты толстым слоем грязи. «Даже этот хаос в порядке. А я?» — горький каламбур родился сам собой. В углу я нашел то, что искал — скомканный кусок старого, но плотного брезента. Укрывшись им, я прислонился к холодной бетонной стене и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь.

И тут оно вернулось.

Фантомное, почти физическое ощущение пепла. Он словно витал в затхлом воздухе склада, невидимый, но осязаемый. Я чувствовал его горький, тошнотворный привкус на языке, он щекотал ноздри, мешая дышать. Воспоминание о той вспышке ярости в больничной палате, о черных клинках, нахлынуло с новой силой, вызывая приступ паники. Что это было? Что со мной происходит?

Чтобы отвлечься, чтобы ухватиться хоть за что-то знакомое и реальное в этом вихре страха, я инстинктивно потянулся к шее. Рука привычно коснулась того место, где всегда покоилась мягкая, потрепанная ткань…

Пусто.

Сердце на миг замерло, а потом болезненно ухнуло куда-то в район желудка, вызвав новый приступ тошноты, на этот раз от ледяного ужаса. Бандана. Ее нет.

Паника ударила с силой физического удара. Я лихорадочно ощупывал себя, воротник пижамы, плечи, в отчаянной, бессмысленной надежде, что она просто сползла, зацепилась. Но ее не было. Она осталась там. В той проклятой палате.

Память услужливо, почти издевательски, подбросила яркую картинку. Азриэль, мой брат, дурачится перед старым, треснувшим зеркалом в нашем доме. На шее у него повязана эта самая радужная бандана.

— Смотри, Чара! — смеется он, принимая картинную позу. — Так я выгляжу как настоящий герой аниме! Теперь меня точно никто не победит! Я стану самым популярным в Подземелье!

Его смех, такой живой, такой настоящий… он эхом отозвался в моей пустой душе, и эта пустота наполнилась острой, невыносимой болью. Эта бандана была не просто вещью. Это была последняя нить. Последний осколок того мира, который я потерял.

И тут, на самом дне отчаяния, вспыхнула мысль. Яркая, как вспышка сверхновой. Спасительный маяк в океане безнадежности.

ЗАГРУЗКА.

Конечно! Точка Сохранения! Она должна была создаться там, в том переулке, прямо перед битвой со «Зверем». Моя РЕШИМОСТЬ тогда была на пике, я помню это чувство — ясное, острое, всепоглощающее. Я могу все исправить. Не просто вернуть вещь. Я могу переиграть все. Вернуться в тот момент, зная расклад. Предупредить этого рыжего… Эмию. Мы будем готовы. Нам не нужно побеждать Зверя, нужно лишь тянуть время. Сдерживать его, не выкладываясь на полную, не доводя себя до потери сознания. Герои прибудут — я это знаю, видел в новостях. Они примчатся достаточно быстро. А в суматохе, когда начнется вся эта геройская кутерьма… я просто исчезну. Никакой больницы. Никаких ремней. Никакой потери контроля. Я останусь свободным. И с банданой.

«Ну что, Чара, попробуем перемотать эту заезженную пластинку? Надеюсь, иголка не соскочит в этот раз», — попытался я сострить сам себе, но голос в голове прозвучал на удивление жалко. Уверенность в том, что в этот раз я все сделаю правильно, придавала сил.

Я закрыл глаза, сосредоточился, отгоняя воспоминания и боль. Мысленное усилие, такое привычное, почти автоматическое. Представить ту самую, спасительную кнопку «ЗАГРУЗИТЬ». Нажать на нее всей своей волей, всем своим существом. Я приготовился к знакомому рывку, к искажению реальности, к тому моменту, когда мир рассыплется и соберется заново…

Тишина. И пустота. Ледяная, абсолютная пустота.

Сердце пропустило удар. Что-то было не так. Я попробовал снова, на этот раз вкладывая в это усилие все свое отчаяние, всю свою Решимость. Я пытался нащупать ее, ту самую невидимую, но всегда ощутимую нить, ведущую к точке Сохранения. Но натыкался лишь на пустоту.

Дрожь пробежала по телу. Я попытался в третий раз, отчаянно, яростно, почти крича в своем сознании. Я давил на эту воображаемую кнопку так, словно от этого зависела моя жизнь. Так оно и было.

Но в ответ — лишь звенящая тишина и холод там, где всегда была она. Нить оборвалась. Или ее перерезали. Нет… не так. Я не мог ЗАГРУЗИТЬСЯ не потому, что способность исчезла. Она была здесь, внутри, я чувствовал ее. Она была бесполезна. Словно кто-то стер адрес назначения в навигаторе, оставив лишь пустую карту. Некуда было возвращаться. Мое последнее Сохранение… исчезло.

Осознание просачивалось медленно, как яд.

«Сотриголова? Его сила… она как то воздействовала на меня? Или… или это я сам?»

Эта мысль, это предположение, которое ощущалось пугающе правильным, обрушило на меня новую волну вины и ненависти к себе. Отчаяние сменилось глухой, тупой злостью. На себя, на этот мир, на всё. Опять. Опять я не могу ничего исправить. Даже самую недавнюю, самую глупую ошибку.

Эмоции выгорели дотла, оставив после себя лишь апатию. Я выбрался из своего укрытия и бесцельно побрел по улицам, но теперь инстинктивно избегая освещенных участков. Моя одежда была слишком приметной. Я прятался в тенях, забивался в самые темные углы, как крыса. Холод, голод, душевная боль — все слилось в один серый, безразличный фон.

Из глубины очередного темного, сырого прохода, заваленного каким-то строительным хламом, я увидел ее. Небольшую, ярко освещенную забегаловку с простой неоновой вывеской: «БУРГЕРЫ ОТ ДЖО». Она была как маяк тепла и жизни в этом царстве серости. Узкая щель между двумя домами давала мне идеальную точку обзора, оставаясь при этом невидимым. Умопомрачительный запах жареного мяса и специй ударил в нос, и физический голод на мгновение перекрыл душевную боль. Через чистое стекло я видел пару, смеющуюся над чем-то, мужчину за стойкой, тепло, еду… Нормальную жизнь.

Я посмотрел на свои пустые руки. На свою дурацкую больничную пижаму. У меня не было ничего. Я был снаружи, глядя внутрь.

Это стало последней каплей. Унижение, голод, абсолютное бессилие — все это переплавлялось внутри, превращая выгоревшую апатию в холодную, глухую, сосредоточенную злость. Я больше не боялся. Мне было все равно. Я был готов на что угодно, чтобы просто заглушить эту пустоту.

Я резко свернул в следующий подвернувшийся темный переулок, и именно в этот момент до моих ушей донесся шум — несколько грубых мужских голосов и короткий, испуганный женский вскрик.

Идеально.

Шум доносился из узкого, замусоренного прохода между двумя высокими, глухими стенами, щедро «украшенными» обрывками старых рекламных плакатов и неразборчивыми граффити. Любопытство, смешанное с тем самым дурным предчувствием, которое так часто оказывалось правым, заставило меня осторожно, почти крадучись, заглянуть за угол. Картина, открывшаяся моему взгляду, была до отвращения банальной, избитой, словно сцена из третьесортного фильма, который я бы точно не стал смотреть. Даже для этого странного, полного «причуд» мира, это было слишком… обычно.

Трое. Один, явно главный, стоял, широко расставив ноги, руки в карманах потертой кожаной куртки. От него исходила едва заметная, но ощутимая аура угрозы, словно от сжатой до предела пружины, готовой в любой момент распрямиться. Двое других, помельче и куда более суетливые, как шакалы, крутились вокруг съежившейся женской фигурки, прижатой к холодной кирпичной стене. Её лицо было скрыто тенью, но дрожащие плечи говорили сами за себя.

— Да ладно тебе, красотка, мы же не звери какие, — протянул один из мелких, тот, чьи глаза странно, хищно поблескивали в полумраке, и вокруг него на мгновение замельтешили какие-то нечеткие, мерзкие тени, похожие на огромных, многоногих пауков. Женщина тихо вскрикнула и еще сильнее вжалась в стену, пытаясь буквально раствориться в ней.

— Всего-то поделиться надо, — гнусаво добавил второй, и воздух вокруг него завибрировал от короткого, режущего ухо ультразвука, от которого у меня самого неприятно заломило в висках.

Лидер лениво сплюнул на грязный асфальт. — Хватит тянуть, дамочка. Кошелек, телефончик, и разойдемся друзьями. — Его кулаки слегка подрагивали, и воздух вокруг них, казалось, чуть искажался, будто от поднимающегося над раскаленным асфальтом марева. «Весело», — мелькнула мысль.

Во мне что-то злобно, почти радостно заворочалось. Злость к себе за недавнюю беспомощность, за стертое сохранение, за эту дурацкую, холодную больничную пижаму – все это бурлило внутри, ища выход. И эти трое… они были идеальной, просто великолепной мишенью.

Я сделал шаг из тени, выходя на тускло освещенное пространство.

— Прошу прощения, господа, — мой голос прозвучал неожиданно ровно, даже с легкой издевкой, хотя внутри все клокотало, как перегретый котел. — Не подскажете, который час? А то мои часы, как и настроение, немного… вдребезги.

Троица резко обернулась, их движения были рваными, выдавая удивление. Секундное замешательство на их лицах быстро сменилось презрительными, самодовольными ухмылками. Подросток. В больничной пижаме. Один.

— А ну вали отсюда, щенок, пока ноги целы! — рявкнул тот, что баловался звуком.

— Или хочешь присоединиться к нашей маленькой… приватной вечеринке? — мерзко хихикнул любитель призрачных тварей, и вокруг него снова заплясали отвратительные, полупрозрачные тени.

Я усмехнулся, чувствуя, как Решимость привычно откликается на вызов.

— Вечеринки я люблю. Особенно, когда в меню есть острые закуски.

Десять тёмно-алых клинков, материализовавшись из воздуха за моей спиной, со свистом, рассекающим тишину переулка, устремились к ним. Клинки неслись не убивать, лишь напугать, показать, кто здесь теперь диктует правила.

Подручные шарахнулись в стороны, их бравада мгновенно испарилась. Один взвизгнул, как поросенок, когда один из моих ножей вспорол рукав его грязной куртки, оставив на ткани аккуратный разрез. Лидер же отреагировал быстрее, чем я ожидал, — его кулак, окутанный едва заметным, вибрирующим мерцанием, с силой врезался в один из летящих клинков, разбив его на сноп ярких, алых искр.

Завязалась короткая, яростная, почти инстинктивная схватка. Я двигался быстро, словно на пружинах, легко уходя от неуклюжих атак прихвостней. Их «причуды» были скорее раздражающими, чем по-настоящему опасными. Призрачные твари рассыпались от одного прикосновения моего собственного, уже материализованного в руке клинка, а от звуковых атак я научился уворачиваться, чувствуя едва заметную вибрацию воздуха за мгновение до того, как он ударит по ушам. Уклоняясь от очередного «паука», я слишком близко прижался к стене, и острый, ржавый край какой-то торчащей трубы с противным скрежетом рассёк мне предплечье. Неглубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила, быстро окрашивая тонкую светлую ткань пижамы в темный, почти черный цвет.

И тут я это почувствовал. А затем — увидел. Едва заметный, почти невесомый… пепел. Он начал медленно оседать на плечи, на волосы, на раненую руку, видимый, осязаемый. Тот самый пепел. Тот, что оставался после… после них. В Подземелье. Холодная, тошнотворная мысль ударила в голову, заставив кровь застыть в жилах.

Здесь умер монстр? Они убили его?

Злость, до этого момента бывшая лишь холодным инструментом, взорвалась праведной, всепоглощающей яростью.

Эти отбросы, эти… животные, они посмели?!

Движения стали резче, яростнее. Клинки в моих руках, казалось, потемнели, их алый оттенок сменился на багровый, почти черный. Я отбросил одного из подручных мощным, отработанным ударом рукояти ножа в висок – тот мешком осел на землю. Второго, любителя звуковых эффектов, я пригвоздил к стене, вонзив клинки по обе стороны от его испуганной, побледневшей головы, так близко, что они наверняка оцарапали ему уши.

Остался лидер. Он смотрел на меня уже без былой спеси, в его глазах, расширенных от ужаса, отчетливо читался страх, смешанный с животной яростью загнанного в угол зверя. Его кулаки снова засветились. — Ты… что ты такое?! — прохрипел он, отступая на шаг, спотыкаясь о какой-то мусор.

Я не ответил. Не хотел. Не мог. Пепел кружился все сильнее, забиваясь в нос, оседая на ресницах, мешая видеть. Мир вокруг начал терять краски, выцветая до серого монохрома. Остался только он – моя цель – и это всепоглощающее, обжигающее желание…

СТЕРЕТЬ.

Я бросился вперед, расстояние между нами исчезло в одно мгновение. Он успел выставить неуклюжий блок, но мой клинок, ведомый неконтролируемой, чужой силой, прошел сквозь его защиту, как нож сквозь масло, нацеливаясь прямо в грудь. Еще мгновение, и…

Рука замерла в сантиметре от его куртки.

Я смотрел на свой кулак, до побелевших костяшек сжимающий рукоять ножа. И увидел, что тот покрыт тонким, почти невидимым слоем этого призрачного пепла. Мои пальцы… они были в пепле. Я чувствовал его во рту, на языке – сухой, горький вкус небытия. Я видел его на себе. Я становился им. Тем, что оставляет после себя лишь пепел и горе.

Шок. Холодный, отрезвляющий, как удар ледяной воды. Что это? Что со мной происходит? Я инстинктивно отшатнулся, клинок выпал из ослабевшей руки, звякнув о бетонный пол, а затем развеялся.

Лидер шайки, скуля и прижимая руку к груди, куда я едва не нанес смертельный удар, отползал в сторону, как побитая собака. Его подельники уже давно растворились в спасительной темноте переулка. Женщина, все еще дрожа всем телом, но уже не так испуганно, как раньше, смотрела на меня широко раскрытыми, блестящими от слез глазами.

— С-спасибо вам… вы… — начала она, но слова, кажется, застряли у нее в горле.

Я лишь коротко, почти небрежно мотнул головой, не в силах заставить себя что-то ответить. Стыд, отвращение к себе и к этому непонятному, пугающему пеплу, который, казалось, просочился в самую мою суть, смешались в один горький, удушающий ком. Молча развернувшись, я нашел глазами ржавую пожарную лестницу на обшарпанной стене одного из зданий и быстро полез наверх. Подальше отсюда. Подальше от всего этого. Подальше от себя.

Глава 5: Тени, что отбрасывает город

Аоминэ Дайки еще несколько долгих мгновений смотрел на звезды. Они были холодными, безразличными и бесконечно далекими — полная противоположность суетливому, душному городу, раскинувшемуся у его ног. Звонок директора Незу оставил после себя неприятное послевкусие, как от дешевого кофе. Ребенок. С нестабильной силой. И теперь, по просьбе этого хитроумного грызуна, этот ребенок стал его проблемой.

Он нехотя поднялся, разминая затекшую от долгого сидения шею. В руке он все еще держал пустую, смятую банку из-под газировки. С легким, почти презрительным щелчком он отправил ее в полет, и та, описав идеальную дугу, бесшумно приземлилась точно в один из мусорных баков, стоявших в переулке шестью этажами ниже. Даже в таких мелочах его тело работало с безошибочной точностью, которая давно перестала его радовать и превратилась в скучную обыденность.

Ровно через десять минут, как и было обещано, из тени переулка выскользнула фигура в строгом костюме, оставила у стены ничем не примечательный пластиковый пакет и так же бесшумно исчезла. Профессионалы Незу всегда работали чисто. Аоминэ лениво спрыгнул с крыши. Он не оттолкнулся, не сгруппировался для геройского приземления. Он просто шагнул в пустоту. Легкий, едва слышный стук кроссовок об асфальт был единственным звуком, нарушившим ночную тишину.

Он поднял пакет. Внутри лежала больничная пижама, а под ней — обычная подростковая одежда и какая-то выцветшая радужная бандана.

— Ребенок, — хмыкнул Аоминэ — Точно ребенок. Вот же геморрой...

Бегать по крышам? Носиться по улицам, заглядывая в каждый темный угол? Увольте. Незу сказал, спешки нет. А раз так, то можно совместить неприятное с привычным. Он неспешно побрел по своему обычному маршруту, который местные уже давно считали гарантией спокойной ночи. Его шаги гулко отдавались в тишине переулков, эхом отражаясь от глухих кирпичных стен. Он шел, засунув руки в карманы, и его темно-синие глаза лениво скользили по знакомым до последнего кирпича пейзажам.

Воздух пах сырым бетоном, озоном от одинокой, трещавшей над входом в заколоченный бар неоновой вывески и далеким, почти неощутимым ароматом дешевой лапши из круглосуточной забегаловки старика Танаки. Этот район, который чужаки брезгливо называли трущобами, а местные — просто «Тенями», был его территорией. Он не выбирал ее. Она сама выбрала его после того, как яркий мир профессиональных героев с его фальшивыми улыбками и жаждой славы выплюнул его, оставив наедине с чувством вины.

Он свернул на длинную, прямую улицу, которую всегда проходил в начале своего «патруля». Раньше здесь было опасно появляться даже днем. Сейчас же она была пуста и на удивление спокойна. Единственный уцелевший фонарь в ее дальнем конце отбрасывал длинные, искаженные тени, превращая обычные мусорные баки в силуэты притаившихся зверей.

Впереди, в зыбком круге света от этого фонаря, он заметил движение. Две фигуры. Мужчины. Они стояли почти вплотную друг к другу, и их напряженные позы говорили о многом. Аоминэ чуть замедлил шаг, но не остановился. Просто наблюдал.

— Я тебе в сотый раз говорю, у меня их нет! — Голос одного, сутулого и щуплого, был высоким и визгливым, полным отчаяния.

— А я тебе говорю, меня это не волнует! — второй, рыжий и коренастый, говорил ниже, с хрипотцой, напирая на собеседника. — Пять тысяч — это не семечки! Ты обещал вернуть еще на прошлой неделе!

Аоминэ мысленно усмехнулся. Как предсказуемо. Деньги. Мелкие долги. Вечная причина всех глупых уличных драк. Он продолжал идти, его шаги отдавались ровным, размеренным ритмом. Тук. Тук. Тук. Звук приближающейся неотвратимости.

— Я отдам! Клянусь, отдам! Просто… дай мне еще пару дней! — взмолился Сутулый.

— У тебя нет пары дней! — Рыжий схватил его за воротник старой куртки. — Деньги. Сейчас. Или я выбью их из тебя вместе с зубами!

Его кулак медленно пошел вверх. Аоминэ был уже в двадцати метрах. Он не ускорялся. Зачем? Спектакль всегда шел по одному и тому же сценарию.

Именно в этот момент Сутулый, чьи глаза в панике метались по сторонам, заметил его. Заметил темный силуэт, неспешно идущий прямо на них. На мгновение на его лице отразилось полное непонимание, которое тут же сменилось ужасом. Он замер, его взгляд приковала фигура Аса. Рыжий, почувствовав, что его жертва перестала сопротивляться, недовольно обернулся.

— Какого черта ты… — начал он, но осекся на полуслове, проследив за взглядом должника.

Кулак, занесенный для удара, застыл в воздухе, а затем медленно, почти нехотя, опустился. Хватка на воротнике ослабла. Рыжий отступил на шаг, его лицо из агрессивного мгновенно стало растерянным и испуганным.

Аоминэ прошел мимо них, даже не повернув головы. Он не смотрел на них. Он не сказал ни слова. Он просто шел своей дорогой, и его ровные, спокойные шаги продолжали отмерять тишину. Тук. Тук. Тук.

Когда он миновал их, до его слуха донесся сдавленный шепот.

— Прости, мужик… я… забудь, короче.

— Да… и ты прости. Я верну, честно…

Аоминэ не слышал ответа. Он услышал лишь быстрые, удаляющиеся шаги в противоположных направлениях. Первый акт этого унылого спектакля окончен. В «Тенях» были свои правила. И одно из главных гласило: не вредить друг другу.

Миновав улицу, где только что едва не разыгралась очередная мелкая драма, Ас свернул на небольшую, почти квадратную площадь. Когда-то, в незапамятные времена, еще до того, как этот район окончательно превратился в городскую язву, здесь, вероятно, было уютно. Сейчас же площадь представляла собой печальное зрелище: потрескавшийся асфальт, пара ржавых, вывороченных из земли скамеек и в самом центре — останки старого фонтана.

Это место Аоминэ помнил особенно хорошо. Когда он только начал свои «прогулки» по «Теням», фонтан был эпицентром местной наркоторговли. Днем и ночью здесь, как мухи на мед, слетались торчки со всей округи. Воздух был пропитан запахом дешевых химикатов и человеческого отчаяния. Отсюда начинались многие беды этого района — кражи, грабежи, передозировки в грязных подворотнях.

Он потратил почти месяц, чтобы «очистить» это место. Неделю за неделей он методично разгонял «клиентов», а затем взялся за «поставщиков». Это не было геройским сражением из новостных репортажей. Это была грязная, рутинная работа. Короткие, жесткие стычки в темноте, несколько сломанных носов, пара выбитых зубов и много, очень много недвусмысленных угроз. Он не убивал и не калечил. Он просто объяснял, очень доходчиво, что их «бизнесу» здесь больше не рады. Что их время вышло. В конце концов, они поняли.

Аоминэ остановился у края площади, засунув руки глубже в карманы. Сейчас фонтан выглядел иначе. Его ножка, некогда державшая чашу, была полностью разрушена. Сама же массивная каменная чаша, расколотая почти ровно надвое, теперь лежала прямо на асфальте, как две огромные створки гигантской каменной раковины. Между ними и вокруг них асфальт был испещрен глубокими трещинами — шрамами, оставшимися от былых битв или просто от безжалостного времени.

Но кто-то не стал убирать эти руины. Вместо этого, прямо в центре этой композиции разрушения, был аккуратно выломан кусок асфальта. На его месте, в образовавшемся квадрате темной, плодородной на вид земли, росло крошечное, едва заметное деревце.

Это была молодая сакура.

Ее голые, тонкие ветви, покрытые спящими почками, тянулись к тусклому, холодному свету единственного уцелевшего фонаря. Ее тонкий ствол был заботливо обмотан у основания старой мешковиной для защиты от февральских заморозков. Земля вокруг была укрыта толстым слоем древесной щепы — мульчи, сохраняющей тепло у корней. А два простых деревянных колышка, к которым деревце было аккуратно подвязано мягкой бечевкой, поддерживали его, не давая сломаться под порывами зимнего ветра.

Это было еще более абсурдно, чем цветы. Сажать сакуру, символ быстротечной красоты и новой жизни, здесь, на обломках прошлого, посреди серого бетона и разрухи, в самый разгар зимы. Это было актом не просто надежды, а какого-то упрямого, почти вызывающего неповиновения окружающей действительности.

Аоминэ смотрел на это тонкое, беззащитное, но окруженное такой тщательной заботой деревце, и в его душе, обычно пустой и безразличной, шевельнулось что-то давно забытое. Он представил, как весной, если оно выживет, его ветви покроются нежно-розовыми цветами. Этот образ, такой неуместный и нелогичный для «Теней», почему-то не вызывал насмешки. Наоборот, в нем была своя, особая сила.

Он не стал подходить ближе. Просто постоял так с минуту, глядя на деревце, а затем молча развернулся и пошел дальше. Эта маленькая, упрямая сакура, растущая из шрамов прошлого, была лучшим отчетом о проделанной работе, чем любая благодарность от официальных лиц. Она была обещанием. Обещанием того, что даже после самой долгой и холодной зимы может наступить весна.

Оставив позади площадь с ее молчаливым символом возрождения, Аоминэ направился к улице, которую местные прозвали «Рыночной». Это было громкое название для нескольких старых торговых палаток и пары крошечных лавок, втиснутых между обшарпанными жилыми домами. Днем здесь кипела своя, особенная жизнь: старушки продавали зелень со своих подоконников, в маленькой пекарне пекли дешевый, но сытный хлеб, а в лавке всякой всячины можно было найти все — от ржавых гвоздей до почти новых кроссовок, явно «потерянных» кем-то в другом районе.

Сейчас, глубокой ночью, «Рыночная» улица была пуста и темна. Большинство владельцев уносили свой товар на ночь, оставляя лишь голые, скрипучие прилавки. Однако Аоминэ сразу заметил движение у одной из палаток, принадлежавшей ворчливой, но доброй старушке Хане, торговавшей овощами. В слабом свете, падающем из окна соседнего дома, он разглядел две знакомые до боли фигуры.

Это были братья Такеши. Мелкие, юркие воришки, чьи пальцы работали быстрее, чем их мозг. Они промышляли карманными кражами с тех пор, как научились ходить. Ас гонял их по этим переулкам бесчисленное количество раз, и каждый раз их диалог был предельно коротким: быстрый рывок, пара несильных, но унизительных подзатыльников и возвращение украденного владельцу.

Сейчас они возились у деревянного прилавка старушки Ханы. Но не воровали. В руках у них был молоток и горсть гвоздей. Они пытались прибить на место отвалившуюся боковую доску, которая едва держалась на одном гвозде и грозила рухнуть, утянув за собой остатки конструкции.

Аоминэ остановился в тени, наблюдая. Их «работа» была верхом неумелости. Старший, Кенджи, держал гвоздь криво, а младший, Рио, со всей своей подростковой дури лупил по нему молотком, то и дело попадая по пальцам брата. Тот шипел, тряс ушибленной рукой, но снова брался за дело.

— Дай сюда, бестолочь! — наконец не выдержал старший, отбирая молоток. — Ты не гвоздь забиваешь, а мне руку ломаешь!

— А ты держи ровнее! — огрызнулся младший.

Аоминэ решил, что представление затянулось. Он вышел из тени.

Его появление было подобно внезапному падению температуры. Братья замерли, как пара испуганных мышей, застигнутых котом. Молоток выпал из руки Кенджи и с глухим стуком упал на асфальт. На их лицах отразилась целая гамма чувств: первобытный страх, удивление и паническая попытка придумать оправдание.

— Ас… — нервно сглотнул старший, инстинктивно пряча руки за спину, словно его только что поймали на краже. — Мы это… мы не…

— Мы тут просто… доска отвалилась, — подхватил заикающийся младший, боясь поднять глаза. — Подумали, надо помочь старушке Хане… а то прилавок совсем развалится, и товар вывалится… ну, когда она его принесет утром…

Они лепетали, перебивая друг друга, их слова путались. Было очевидно, что они говорят правду, но привычка оправдываться перед ним была сильнее.

Аоминэ молча подошел ближе. Он оглядел их «работу». Несколько гвоздей были забиты криво, шляпки смяты, доска держалась на честном слове, но все же держалась. Он ничего не сказал. Просто перевел взгляд с их перепуганных лиц на прилавок, а затем обратно.

Эта немая пауза была для них страшнее любого крика. Они стояли, вжав головы в плечи, ожидая привычного подзатыльника или унизительного щелчка по лбу.

Но он сделал то, чего они никак не могли ожидать.

Он медленно, почти лениво, поднял руки и положил их на головы братьев. Большая, тяжелая ладонь опустилась на макушку Кенджи, другая — на взъерошенные волосы Рио. Он не трепал их, не гладил. Он просто положил на мгновение.

Братья замерли, их глаза округлились от шока. Они не поняли, что это значит. Но в этом простом, молчаливом жесте не было ни угрозы, ни насмешки. Было что-то другое. Что-то тяжелое и значимое, как само его молчание.

Затем, не проронив ни слова, развернулся и пошел дальше.

Когда он отошел на несколько шагов, он услышал за спиной два синхронных, облегченных выдоха, а затем тихий, приглушенный стук молотка. Они продолжили свою работу.

Аоминэ позволил себе едва заметную, мимолетную усмешку, которую тут же спрятал. Пусть работают. Это лучше, чем шарить по чужим карманам. Порядок в этом районе держался уже не только на страхе перед ним, но и на этом странном, заново обретенном чувстве собственного достоинства, которое он, сам того не желая, принес с собой, просто делая свою работу. Просто показывая, что может быть по-другому.

Улица, где когда-то воришки чинили прилавок, осталась позади, и Ас свернул в один из самых тихих и неприметных дворов района. Это был тупик, зажатый между глухими, слепыми стенами двух старых многоквартирных домов. Здесь не было ни магазинов, ни детских площадок, ни даже мусорных баков. Просто заброшенный клочок земли, который большинство жителей обходили стороной. Здесь было нечего делать. Нечего искать.

Но Аоминэ приходил сюда каждую ночь.

Это была часть его ритуала. Часть его наказания.

Он медленно прошел в самый дальний, самый темный угол двора, где под сенью старого, кряжистого дерева, умудрившегося прорасти сквозь асфальт, царил вечный полумрак. На первый взгляд, здесь не было ничего особенного. Просто земля, усыпанная прошлогодними листьями и мелким мусором, который ветер приносил сюда, как в ловушку.

Но если присмотреться, можно было заметить деталь, выбивающуюся из общей картины запустения. В небольшом, аккуратно расчищенном круге у самого подножия дерева, были сложены несколько гладких, обточенных временем камней. Они образовывали небольшую, простую пирамидку, похожую на те, что путники строят на горных перевалах.

Никаких цветов. Никаких фотографий. Никаких имен. Ничего, что могло бы привлечь случайное внимание или выдать истинное предназначение этого места.

Но площадка вокруг камней была идеально чистой. Кто-то, явно обладавший недюжинной силой, выкорчевал здесь уродливые корни сорняков, разровнял землю. А на самом верхнем камне пирамидки тускло поблескивала в свете далекого фонаря одна-единственная, свежая монетка в сто иен.

Аоминэ замер в нескольких шагах от мемориала, не решаясь подойти ближе. Он всегда так делал. Держал дистанцию. Словно боялся, что если подойдет вплотную, то прошлое, похороненное здесь, вцепится в него и утащит обратно в тот день.

Тот самый день.

Его геройский дебют. Солнечный. Шумный. Полный предвкушения. Он был на пике своей славы, выпускник ЮЭЙ, одаренный, быстрый, непобедимый. «Единственный, кто может победить меня, — это я сам», — эта фраза была не просто девизом, она была его реальностью. Он верил в нее абсолютно.

А потом — вызов. Группа злодеев, ничего серьезного, обычные грабители с боевыми причудами средней паршивости. Он мог бы покончить с ними за минуту. Легко. Но ему было скучно. Ему хотелось игры, хотелось шоу. Он намеренно затягивал бой, играя с ними, как кошка с мышами, уворачиваясь от их атак в последний момент, издевательски уходя из-под самого носа. Он наслаждался их бессильной яростью, своим превосходством.

А они, загнанные в угол, сделали то, что делают отчаявшиеся крысы. Они перестали целиться в него.

Взрыв прогремел совсем рядом. Он был не слишком мощным, но его хватило. Осколки витрины, обломки стены… крики. Он помнил их до сих пор. И помнил, как бросился вперед, уже без игры, без позерства, полный холодной, запоздалой ярости. Он нейтрализовал их за считанные секунды. Но было уже поздно.

СМИ и официальные герои списали все на неопытность, на трагическую случайность. Но он знал правду. Эти люди погибли не из-за силы злодеев. Они погибли из-за его гордыни. Из-за его скуки.

Иронично. Он проиграл сам себе в тот день.

Ас сжал кулаки так, что костяшки побелели. Дыхание стало тяжелым, прерывистым. Он приходил сюда каждую ночь, чтобы помнить. Чтобы этот холод, эта вина не отпускали его, не давали снова забыться, снова поверить в собственную непогрешимость. Он сам убирал здесь мусор, сам выравнивал камни. Сам, раз в неделю, клал наверх новую монету — плату паромщику за души, которые он не перевез на другой берег.

Это был его личный, никому не известный ад. Его молчаливое, бесконечное покаяние.

Он постоял так еще минуту, глядя на скромную пирамидку камней, на этот невидимый памятник своему самому большому поражению. Затем, сделав над собой усилие, он заставил себя развернуться и пойти прочь. Этот ритуал никогда не приносил облегчения. Только боль. Но эта боль была необходима. Она была якорем, который держал его здесь, в «Тенях», не давая снова взлететь слишком высоко и снова сгореть.

Тяжелые мысли, оставшиеся после посещения мемориала, все еще висели на нем невидимым грузом, когда он вышел из тихого двора. Чтобы немного проветрить голову, он свернул на улицу, где располагалась небольшая, круглосуточная пекарня. Запах свежего хлеба, пробивавшийся даже сквозь закрытую дверь, был одним из немногих по-настоящему приятных ароматов в этом районе.

Хозяин пекарни, пожилой, сухой, как сухарь, мужчина по имени Ито, как раз заканчивал работу. Он вышел на улицу, чтобы вывесить на дверь простую деревянную табличку «Закрыто на перерыв», и устало потер глаза.

Аоминэ уже собирался пройти мимо, когда его взгляд зацепился за деталь, которую он видел уже не в первый раз, но на которую раньше не обращал особого внимания. На пыльном стекле витрины пекарни, рядом с ценниками, стояла маленькая, вырезанная из темного дерева фигурка.

Это была пантера.

Изящная, приготовившаяся к прыжку, с напряженными мускулами и хищным изгибом спины. Работа была грубоватой, любительской, но выполнена с явным старанием и чувством стиля. Такую же фигурку, только чуть поменьше, он видел на прилавке у старика Танаки в его лапшичной. А вчера, проходя мимо ремонтной мастерской, он заметил похожую, нарисованную мелом на грифельной доске с расписанием.

Это не было официальным знаком. Это был символ. Негласный, понятный только местным. Знак того, что это заведение находится под защитой. Не под охраной полиции или профессиональных геройских агентств, а под присмотром чего-то другого. Чего-то более реального и надежного.

Ито заметил его взгляд, устремленный на фигурку, и на его морщинистом лице появилась слабая, усталая улыбка.

— Соседский мальчишка вырезал, — тихо сказал он, кивая на пантеру. — У него талант, говорит, хочет стать скульптором. Вот, подарил. На удачу.

Аоминэ ничего не ответил. Он просто смотрел на деревянную фигурку, на ее плавные, хищные линии. «На удачу», — повторил он про себя. Забавно.

Ито, видя, что разговора не получается, лишь молча кивнул ему с глубоким, искренним уважением. Аоминэ ответил таким же едва заметным, коротким кивком. Это был их молчаливый договор, не требующий лишних слов. Он защищал их покой, а они… они просто жили. И этого было достаточно.

Развернувшись, он пошел дальше, оставляя позади теплый запах хлеба и маленькую деревянную пантеру, застывшую в вечном прыжке.

Пройдя мимо пекарни, Аоминэ почувствовал, как на него наваливается привычная, всепоглощающая усталость. Не физическая — его тело могло бы бегать так всю ночь и даже не заметить. Это была усталость душевная, серая и вязкая, как тот туман, что иногда сползал в «Тени» с реки.

Этот ритуал повторялся изо дня в день, из ночи в ночь. Неспешная прогулка по одним и тем же улицам, молчаливое наблюдение за тем, как его территория медленно, мучительно медленно, пытается исцелиться. Разгон мелкой шпаны, короткие, не требующие усилий стычки, взгляды, полные страха или уважения, и обязательное посещение того тихого двора, который каждый раз, как ржавый гвоздь, царапал его душу.

Ничего не менялось. Глобально. Он был санитаром этого больного городского организма, но не врачом. Он мог подавить симптомы, но не излечить саму болезнь. Он мог остановить драку, но не мог искоренить причину, по которой люди готовы были бить друг друга за пару тысяч иен.

Скука. Вот что он чувствовал. Глухая, беспросветная, удушающая скука, от которой не спасала ни скорость, ни сила. Он вспомнил слова директора Незу: «ребенок с нестабильными и мощными способностями». Может, хоть это внесет какое-то разнообразие в его пресную рутину? Хотя, скорее всего, это окажется очередной переоцененной пустышкой, напуганным подростком, не способным контролировать свою причуду. Он разберется с ним быстро и без лишних эмоций, как и всегда.

Аоминэ уже почти решил заглянуть к Джо за бургером и закончить на сегодня, когда его ухо уловило посторонний шум. Он доносился из глубины одного из самых глухих и замусоренных проходов, куда даже самые отчаянные местные старались не соваться. Несколько грубых мужских голосов, короткий женский вскрик, а затем — звук, который Аоминэ узнал бы из тысячи. Звук зарождающейся драки.

Он недовольно цокнул языком. «Неужели нельзя хоть одну ночь прожить спокойно?» — подумал он, сворачивая в переулок. — «Опять какая-то шпана решила самоутвердиться».

Он не спешил. Он знал, что успеет. Местная гопота была предсказуемой и слабой. Но бежать по земле было лень и неэффективно. Одним плавным, почти ленивым движением он запрыгнул на пожарную лестницу ближайшего здания и в несколько мощных, бесшумных прыжков оказался на крыше. Отсюда, с высоты, открывался идеальный обзор на весь переулок.

Он как раз успел занять удобную позицию, присев на корточки у самого края, когда внизу появился новый участник представления. Подросток. В дурацкой больничной пижаме. Он вышел из тени и встал прямо перед троицей хулиганов.

«Самоубийца, что ли?» — лениво подумал Аоминэ. — «А нет, похоже тот всемогущий ребёнок...»

А затем он услышал голос мальчишки. Спокойный, ровный, с нотками явной, неприкрытой издевки.

— Вечеринки я люблю. Особенно, когда в меню есть острые закуски.

Аоминэ удивленно приподнял бровь. А затем произошло то, что заставило его чуть податься вперед.

Из воздуха за спиной мальчишки материализовались десять алых, полупрозрачных клинков и со свистом устремились к хулиганам.

«Создающий тип. Неплохо, но слабо», — пронеслась в голове Аоминэ первая аналитическая мысль. Он видел, как двое из нападавших в панике шарахнулись в стороны, а их лидер, явно обладавший какой-то силовой причудой, разбил один из клинков кулаком.

Завязалась короткая, сумбурная схватка. Аоминэ наблюдал, не вмешиваясь. Его профессиональный взгляд мгновенно оценил расклад. Троица хулиганов — «залётные», не местные. Слишком шумные, слишком неумелые. Их причуды — какие-то тени и звуковые волны — были скорее показушными, чем по-настоящему опасными. А вот мальчишка… он двигался иначе. Его движения были рваными, инстинктивными, без какой-либо «академической» школы, но при этом удивительно эффективными. Он не ставил красивых блоков, не принимал выверенных стоек. Он просто уходил с линии атаки, отвечал короткими, точными выпадами и постоянно держал дистанцию. Интересно.

Затем Аоминэ увидел, как парень, уклоняясь, налетает на какую-то ржавую трубу и получает порез. «И этим пацаном заинтересовался директор? » — с легким презрением подумал Ас. — «Не следит за окружением. В настоящем бою это стоило бы ему жизни».

И в этот момент рисунок боя резко изменился.

Мальчишка вдруг стал двигаться по-другому. Яростнее. Быстрее. Его атаки стали более грубыми и в них появилось гораздо больше силы. Аоминэ заметил, как цвет его клинков изменился — из чисто алого он стал каким-то грязным, багровым.

«Это что еще за фокус?» — Аоминэ нахмурился. — «Или это какая-то вторая причуда?»

Эта мысль заставила его посмотреть на мальчишку внимательнее. Тот самый «ребенок» директора Незу. Нестабильные способности. Две разные причуды у одного человека — это феномен уровня «Поколения Чудес». Скука, еще минуту назад склеивавшая веки, окончательно улетучилась, сменяясь холодным, хищным интересом бойца.

Аоминэ видел, как парень в несколько движений выводит из строя двух подручных и бросается на главаря. Видел, как он заносит клинок для последнего, смертельного удара. Инстинкты сработали раньше разума. Тело Аоминэ напряглось, готовое к мгновенному рывку. Он уже просчитал траекторию: спрыгнуть, два шага по стене, толчок, перехват. Он успеет. Легко. Выбьет клинок из руки мальчишки за мгновение до того, как тот коснется цели.

Но он не двинулся.

Что-то его остановило.

А затем рука мальчишки замерла в сантиметре от груди бандита. Аоминэ видел его шок, отвращение к самому себе на его лице.

«Хм. Смог. Сам себя затормозил», — эта мысль не вызвала восхищения. И это было гораздо лучше, чем просто очередной псих, не способный совладать со своей силой.

Он наблюдал, как Чара, шатаясь, отступает, как спасенная им женщина пытается его благодарить, и как он, игнорируя ее, словно тень, забирается на крышу. На ту самую, где сидел Аоминэ.

«Ну что ж,» — подумал Ас, поднимаясь на ноги и доставая из-за спины пакет с вещами. — «Похоже, скучный вечер отменяется».

Послесловие от автора:

Изначально структура этой главы была другой. Я планировал поместить сюда сцену боя в переулке от лица Чары, а сразу за ней — реакцию Аоминэ.

Но в процессе работы я понял, что бой логичнее завершает предыдущую главу, оставляя Чару на пике его срыва. Это, однако, оставило бы для этой главы лишь короткую реакцию Аса, что было бы совсем «не то».

Поэтому я решил полностью посвятить главу Аоминэ: показать его мир, его рутину, и то, как он шаг за шагом подходит к этому событию. Надеюсь, такое погружение в жизнь нашего теневого героя вам понравилось, и его образ не показался противоречивым. Спасибо, что читаете!

Глава 6: Ультиматум

Крыша была плоской и пустынной, заваленной каким-то строительным мусором и обрывками старых газет, которые шуршали под порывами ночного ветра. Сев на холодный бетонный парапет, я свесил ноги. Внизу, словно рассыпанные драгоценности, раскинулся ночной город – миллионы огней, приглушенный шум машин, далекие, тревожные завывания сирен. Обычная, чужая жизнь, которой не было никакого дела до маленького, замерзшего мальчика в больничной пижаме, только что едва не ставшего убийцей. Что со мной не так? Этот пепел… это было что-то новое. Что-то, чего я совершенно не понимал.

Внезапно я ощутил движение за спиной – что-то летело прямо в меня. Прямой, явной угрозы я не почувствовал, скорее… это было неожиданно, как брошенный исподтишка снежок. Инстинкты, сработали раньше, чем мозг успел что-то проанализировать: я резко вскочил, разворачиваясь в воздухе почти на сто восемьдесят градусов, и поймал летящий предмет. Это был обычный пластиковый пакет, но довольно увесистый. Внутри прощупывалась мягкая ткань.

— Посылочка, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос совсем рядом.

Я резко обернулся, сердце подпрыгнуло к горлу, готовое вырваться из груди. На том же парапете, где я только что сидел, легко и абсолютно бесшумно, словно материализовавшись из самого ночного воздуха, стоял высокий темноволосый парень. Я его не знал. Никогда раньше не видел. Его темная, мешковатая одежда, какие-то широкие штаны и свободная толстовка, делала его почти невидимым на фоне ночного неба. Он смотрел на меня с легкой, едва заметной усмешкой.

— А то в пижаме по ночному городу… не самый лучший прикид для героя, спасающего дамочек от местных хулиганов.

Мое сердце все еще стучало отголосками недавней стычки и внезапного появления этого… незнакомца. Я сжимал пакет с одеждой, но первоначальный шок быстро сменился настороженным любопытством. Я не чувствовал от него той же примитивной, прямолинейной угрозы, что исходила от бандитов внизу. Этот парень был другим. Спокойным. Слишком спокойным.

— Ты еще кто такой? — мой голос прозвучал хрипло, но уже более уверенно. — И откуда у тебя это? — кивнул я на пакет.

— Можно сказать, неравнодушный прохожий, — лениво протянул он, его губы тронула та же едва заметная, чуть кривоватая усмешка. — А вещи… случается, теряются. А потом, видишь ли, находятся. Считай, экспресс-доставка для особо отличившихся любителей ночных прогулок в казенной одежде. — Он оглядел меня с ног до головы, его взгляд был оценивающим, но без осуждения. — Кстати, я Ас.

Ас. Имя ничего мне не говорило. Совершенно.

— Там, внизу… неплохо ты их уделал, — небрежно кивнул он головой в сторону переулка. — Главное – обошлось без лишнего шума и… окончательных решений. Не каждый так может, знаешь ли.

Похвала? За то, что я едва не сорвался, едва не переступил черту? Это было странно. Очень странно. Я ожидал нравоучений, угроз, может быть, даже попытки задержать. Но не этого.

— Слушай, — продолжил Ас, словно невзначай, но я чувствовал, что он внимательно следит за моей реакцией. — Вид у тебя, прямо скажем, не очень. Ты же почти сутки в отключке был, верно? Давно ел последний раз? Я тут как раз собирался перекусить перед тем, как домой идти. Знаю одно местечко неподалеку, бургеры там – пальчики оближешь. Хозяин – мой хороший знакомый, так что с нас не возьмет. А там… посмотрим. — Его тон был расслабленным, почти дружеским, он никуда не спешил и ни на чем не настаивал.

Желудок свело от одного только упоминания еды. Согласиться? С этим типом, который появился из ниоткуда, знает обо мне больше, чем хотелось бы, и смотрит так, будто видит насквозь? Но голод был сильным, почти неопровержимым аргументом. И, честно говоря, мне было любопытно. Плюс, я был уверен, что если что-то пойдет не так, я всегда успею удрать.

Я неохотно, почти незаметно кивнул.

— Отлично, — Ас, казалось, воспринял мое молчаливое согласие как нечто само собой разумеющееся. — Я спущусь, подожду внизу у лестницы. — Он легко, почти лениво шагнул к краю крыши. — Даю тебе пару минут, чтобы… привести себя в порядок. Не торопись. — И прежде чем я успел что-то сказать, он бесшумно, как тень, спрыгнул вниз, его фигура на мгновение мелькнула в свете далекого фонаря и тут же растворилась во тьме.

Я остался один. Странное, смешанное чувство. С одной стороны – неожиданное облегчение от того, что можно перевести дух без этого пронзительного, всевидящего взгляда. С другой – новая волна подозрений. Слишком легко он меня отпустил. Слишком уверенно себя вел.

Я быстро развязал пакет. Внутри, аккуратно сложенная, лежала моя обычная одежда: потертые джинсы, темная футболка и старая, но до сих пор любимая зеленая толстовка с капюшоном. А под ними… Сердце замерло, а потом забилось чаще. Бандана. Его бандана. Радужная, выцветшая, с немного растрепанными от времени краями. Та самая, которую Азриэль всегда так небрежно, но с какой-то особой гордостью носил на шее. Я бережно, почти благоговейно взял ее в руки. Ткань была мягкой, чуть шероховатой.

Сглотнув подступивший к горлу тугой ком, я аккуратно повязал бандану на шею, так, как носил ее он. Словно часть его самого, часть моей собственной, потерянной и искалеченной души вернулась ко мне, принося с собой толику давно забытого тепла. Быстро, почти лихорадочно переодевшись, я почувствовал себя немного увереннее, немного… целее. Своя одежда, своя кожа. Это было уже что-то. Я глубоко вздохнул, втягивая холодный ночной воздух, и направился к пожарной лестнице.

Ас ждал меня внизу, как и обещал, лениво прислонившись к обшарпанной кирпичной стене и разглядывая что-то в своем телефоне, который тут же, без лишних движений, убрал в карман, заметив меня. Он молча кивнул и неторопливо двинулся вперед, вглубь темных переулков. Я последовал за ним, стараясь держаться на небольшом расстоянии, но не отставая, внимательно изучая его спину и окружающую обстановку. Расслабляться было нельзя.

Мы снова шли по лабиринту «Теней». Я был здесь совсем недавно, убегая от погони, но сейчас, идя рядом с этим странным проводником, я замечал новые детали. Чистота улиц все так же бросалась в глаза на фоне общей неустроенности. На глухой стене одного из домов я снова увидел то самое граффити – черная пантера в прыжке, выполненная с удивительным мастерством. Кажется, я уже видел ее раньше, мельком. Теперь я понял — это был не просто рисунок. Интересно, что он значит?

По пути нам несколько раз встретились местные жители. Их реакция на Аса была… показательной. Молодая пара, о чем-то оживленно хихикая, помахала ему рукой.

— Вечер, Ас!

— И вам не хворать, — бросил он через плечо, не сбавляя шага.

Старик, вышедший на шаткий балкон покурить, с дружелюбной улыбкой кивнул:

— Все в порядке в нашем королевстве?

— Пока не жалуюсь, — с легкой усмешкой ответил Ас.

Какой-то парень, спортивного вида, спешивший мимо с сумкой через плечо, остановился на секунду, чтобы хлопнуть его по плечу:

— Ас, спасибо за совет на прошлой неделе! Очень помогло, реально!

— Не за что, — так же коротко ответил Ас.

Он отвечал всем сдержанно, почти лениво, но в его голосе не было той чуть высокомерной иронии, которую он демонстрировал мне на крыше. Эти люди знали его. И, судя по всему, не просто знали, а уважали и доверяли. Это совершенно не вязалось с моим первоначальным, настороженным представлением о нем.

Я пытался его проанализировать. Он не был похож на «героев», которых я видел по телевизору. Он не был похож и на злодея — слишком уж свободно и уверенно он чувствовал себя на этих улицах, и люди его явно не боялись. Кто же он такой? Зачем ему все это? Вопросы множились, но ответов, как всегда, не было.

«Может, он просто местный авторитет? Главный бандит на районе?» — промелькнула мысль, но она тут же рассыпалась. В его образе было слишком много противоречий, которые мой разум, привыкший к более простой и понятной иерархии Подземелья, не мог сложить в единую картину.

Наконец, после нескольких поворотов, мы остановились перед небольшим, но на удивление ярко освещенным заведением с простой, незамысловатой вывеской: «БУРГЕРЫ ОТ ДЖО». Из приоткрытой двери доносился умопомрачительный, почти божественный запах жареного мяса и специй. Мой желудок, до этого момента терпеливо молчавший, издал громкое, протестующее урчание.

— Кажется, мы вовремя зашли. — сказал Ас усмехнувшись.

В бургерной было тепло, шумно и пахло так, что у меня закружилась голова от предвкушения. За высокой стойкой, ловко орудуя лопаткой на огромной шипящей жаровне, хозяйничал крепкий, широкоплечий мужчина с густой, ухоженной бородой и множеством ярких, замысловатых татуировок на мощных руках. Увидев Аса, он просиял, как начищенный пятак.

— Ас! Здорово, дружище! Какими ветрами? Опять голодный как волк, после ночных подвигов? — его голос был басовитым, раскатистым и на удивление дружелюбным. Он с нескрываемым любопытством посмотрел на меня, оценивая с ног до головы. — А это твой новый… напарник? Или просто решил молодежь к хорошей еде приобщить?

— Привет, Джо, — Ас лениво хлопнул его по плечу, явно чувствуя себя здесь как дома. — Можно и так сказать. Сделай нам пару своих фирменных, самых больших, чтобы челюсть сводило. И что-нибудь попить, на твой вкус.

Мы уселись за небольшой, чуть шатающийся столик в углу. Вскоре перед нами появились два огромных, сочных, дымящихся бургера, источающих такой аромат, что у меня потекли слюнки, и большие стаканы с ледяной, шипучей газировкой. Голод. Я, недолго думая, впился зубами в бургер, стараясь не слишком чавкать и не выглядеть совсем уж дикарем. Ас ел спокойно, неторопливо, почти медитативно, наблюдая за мной с той же легкой, непроницаемой усмешкой. Он никуда не торопил и ничего не спрашивал, давая мне насытиться.

— Ну что, полегчало? — спросил он, когда я уже почти расправился со своей гигантской порцией.

Я лишь пожал плечами, не зная, что ответить.

— Знаешь, что мне понравилось в твоей драке там, внизу? — неожиданно продолжил он. Я настороженно поднял голову, ожидая подвоха. — Ты не действуешь по шаблону. Видишь ситуацию – и сразу ищешь решение, на ходу, не раздумывая. Это ценно.

— Импровизация — мое второе имя, — буркнул я, отпивая газировку.

— И клинки у тебя неплохие, — он проигнорировал мой сарказм. — Жаль, хрупкие. И чернеют. Перегрев, что ли?

Его слова были как точный, выверенный удар. Он не просто видел, он анализировал. Это было неприятно.

— Просто у них темное прошлое, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Мы с ними в этом похожи.

Ас на мгновение замолчал, его взгляд стал серьезнее.

— И решение не добивать того ушлепка… правильное, — добавил он, и его голос на мгновение лишился обычной ленивой интонации. — Не каждый на такое способен в пылу драки, когда кровь стучит в висках. Остановиться в последний момент – это требует силы. Порой куда большей, чем нанести решающий удар.

Я замер, сжимая в руке стакан. Эти слова… они попали точно в цель. Это сбивало с толку.

— Почему ты привел меня сюда? — спросил я, решив сменить тему.

Этот разговор становился слишком личным. Ас усмехнулся, допивая свой напиток.

— Здесь… люди настоящие. Ценят то, что есть, и тех, кто помогает им по-настояшему, а не для галочки в отчете или красивой картинки в новостях. Ну и бургеры у Джо, сам видишь, вне всякой конкуренции. — Он подождал, пока я закончу с едой, вытру руки салфеткой. Когда я отложил последнюю крошку, он кивнул своим мыслям, словно приняв какое-то решение. — А еще... — он сделал короткую паузу, его темно-синие глаза блеснули в свете тусклой лампы. — А еще отсюда недалеко до одного интересного места. Пошли, покажу, раз уж ты сыт и, надеюсь, немного успокоился.

Ас поднялся из-за стола, бросив на прощание Джо короткий кивок. Владелец бургерной, который как раз протирал стойку, ответил широкой, добродушной улыбкой.

— Заходите еще, парни! Для тебя, Ас, всегда найдется горячий бургер!

Я тоже встал, чувствуя, как приятная тяжесть в желудке и тепло наконец-то прогнали ледяной озноб. Настроение, еще полчаса назад балансировавшее на грани отчаяния и слепой ярости, выровнялось. Я посмотрел на Джо, потом на пустую тарелку перед собой и позволил себе легкую, чуть кривоватую усмешку.

— Спасибо за ужин, мистер. Это было… лучшее, что я ел в этом мире.

Джо на мгновение опешил, а потом расхохотался своим гулким, басовитым смехом, от которого, казалось, задрожали стаканы на полке.

— Вот это я понимаю, комплимент! — прогремел он, смахнув со щеки смешинку. — Слышал, Ас? У твоего пацана хороший вкус!

Ас лишь фыркнул, но я заметил, как уголки его губ едва заметно дрогнули. Ирония моей фразы, понятная только мне одному, осталась незамеченной, но эффект произвела нужный.

«Интересным местом» оказалось большая, заброшенная баскетбольная площадка, со всех сторон огороженная высоким, местами порванным сетчатым забором. Ас легко, почти не глядя, открыл скрипучую, проржавевшую калитку и вошел внутрь. Я, после секундного колебания, последовал за ним, чувствуя, как напряжение, немного отступившее после сытного ужина, снова начинает нарастать, неприятным холодком пробегая по спине. Единственный уцелевший фонарь на дальнем углу площадки отбрасывал длинные, пляшущие, искаженные тени, а потрескавшийся асфальт под ногами и два покосившихся баскетбольных кольца без сеток создавали гнетущую, почти зловещую атмосферу.

Ас остановился в самом центре площадки, под одним из колец, и неторопливо повернулся ко мне. Его обычная показная расслабленность чуть уступила место деловой собранности, но ленивая, чуть вальяжная манера все еще сквозила в его позе, в том, как он засунул руки в карманы своей толстовки.

— Ну что, набегался на сегодня? — спросил он с той же легкой усмешкой, но глаза его оставались серьезными, внимательными. — Или еще есть силы на одну игру? Обещаю, будет повеселее, чем те, в которые ты, похоже, привык играть до сих пор.

— Какая еще игра? — настороженно спросил я, чувствуя, как сердце забилось быстрее, предчувствуя недоброе.

— Один на один, — спокойно, почти буднично ответил Ас. — Здесь и сейчас.

Я уставился на него, не веря своим ушам. После всего этого – драка? Он серьезно? Он, кажется, понял мое недоумение и легкое замешательство.

— Условия простые, – продолжил он, и в его голосе, до этого момента ленивом и расслабленном, неожиданно появились стальные, не терпящие возражений нотки. – Если ты сможешь меня ранить – хоть царапину оставить – ты свободен. Идешь, куда хочешь, делаешь, что хочешь. Слово Аса, больше не побеспокою. Но если не сможешь… — Он сделал выразительную паузу, пристально, испытующе глядя мне прямо в глаза. — Если не сможешь, то ты прекращаешь этот цирк с побегами и тихо-мирно идешь со мной. Хватит бегать от всего мира и от себя, парень. Пора послушать, что тебе хотят сказать.

Слова Аса повисли в холодном ночном воздухе, тяжелые и неотвратимые, как приговор. Снова кто-то решает за меня мою судьбу. Внутри что-то злобно зашипело, горячая волна раздражения поднялась от самого желудка, смешиваясь с остатками сытного ужина и превращая его в неприятный ком. Предательство. Вот как это ощущалось.

Я посмотрел на его самоуверенное лицо, на эту ленивую ухмылку, которая сейчас казалась верхом издевательства. Стереть. Стереть эту ухмылку. Доказать ему, доказать себе, что я сам решаю, куда мне идти и что делать. Эта мысль, острая и ясная, вспыхнула внутри, и в этот раз огонь Решимости, разгоревшийся в моей душе, был другим. Не темным, не искаженным Ненавистью, как в переулке. Но и не тем, что был раньше. Это был холодный, сфокусированный, почти безжалостный огонь, направленный на одну-единственную цель.

Я выпрямился.

— Играем.

Знание, что это твой единственный шанс доказать, что ты сам определяешь свою судьбу, наполняет тебя РЕШИМОСТЬЮ.

СОХРАНЕНИЕ…

Глава 7: Заезженная пластинка

Слова «Играем» еще висели в холодном ночном воздухе, но я уже действовал. Холодная, сосредоточенная Решимость, родившаяся из унижения и отчаяния, требовала немедленного выхода. В этом мире, где я потерял почти все, у меня осталась одна константа — моя способность переписывать реальность. И я собирался использовать ее, чтобы стереть эту самоуверенную ухмылку с лица Аса.

Он думает, что это просто игра? Что ж, я покажу ему, как в нее играют, когда у одного из игроков бесконечное число жизней.

План родился мгновенно. Простой, эффективный, отточенный в десятках других, забытых боях. Десять алых клинков, острых и смертоносных, материализовались из воздуха за моей спиной. Не просто ножи — это были копии тех больших, удобных шеф-ножей, что я когда-то видел на кухне у Ториэль.

Повинуясь моей воле, ножи сорвались с места, устремляясь к Асу не беспорядочным роем, а веером, перекрывая ему пути к отступлению влево и вправо. Это была лишь прелюдия. В то же мгновение, когда первый нож начал свой полет, я рванулся вперед, сжимая в обеих руках еще два таких же клинка, готовый к ближнему бою. Комбинированная атака — давление на расстоянии и стремительное сближение. Против обычного противника это сработало бы безотказно.

Но Ас не был обычным противником.

Он стоял все так же расслабленно, руки в карманах. Он даже не смотрел на летящие ножи. Он смотрел на меня. И улыбался.

— Неплохо, — лениво протянул он, когда первый клинок был уже в паре метров от него. — Но слишком… шумно.

И тут он исчез.

Нет, не телепортировался. Его движение было иным. Тело Аса словно потеряло инерцию. Он сделал шаг назад, но этот шаг был таким быстрым, таким резким, что для моего глаза он слился с полным исчезновением. Мгновение — и он уже в трех метрах позади своего прежнего места, как раз там, где веер из моих ножей сходился в одну точку. Клинки с оглушительным скрежетом столкнулись друг с другом и, потеряв мою волю, развеялись алыми искрами.

Я был уже на полпути к нему, но моя цель сместилась. Он просто вышел из зоны моей атаки, даже не вспотев.

— Слишком медленно, — донесся его голос, теперь уже справа от меня.

Я резко развернулся, пытаясь перехватить его, но он снова сменил вектор. Шаг влево, рывок вперед, снова остановка. Его движения были похожи на танец сломанного робота или глитч в видеоигре. Он не бежал. Он просто… менял свое положение в пространстве, мгновенно ускоряясь и так же мгновенно останавливаясь, игнорируя любые законы физики.

Я оказался в центре площадки, а он кружил вокруг меня, как ленивая пантера вокруг пойманной мыши. Я пытался атаковать, делал выпады, но он всегда был на шаг впереди. Или сбоку. Или сзади.

— Ну же, — его голос звучал уже почти разочарованным. — Удиви меня.

Ярость начала закипать. Он издевался. Я сделал последний, отчаянный выпад, вкладывая в него всю свою скорость. Он снова ушел с линии атаки, но на этот раз не просто уклонился. Он оказался прямо у меня за спиной. Прежде чем я успел осознать это, его рука, как змея, вылетела из кармана, и что-то твердое и тяжелое с глухим стуком врезалось мне в висок.

Мир качнулся, вспыхнув мириадами ослепительных искр. Боль была короткой, но острой, как укол раскаленной иглы. Перед глазами поплыло, ноги подкосились. Тьма. И моя последняя мысль была..

ЗАГРУЗИТЬ.

Резкий рывок, и я снова стою на том же месте. Ас напротив, с той же ленивой ухмылкой. Ничего не изменилось. Кроме меня. Раздражение, едва зародившееся мгновение назад, теперь ощущалось острее, злее. Но теперь я знаю, как он двигается. Это мое преимущество.

План был тот же, но с поправкой. Десять алых ножей снова материализовались за спиной и веером устремились к нему. Я, как и в прошлый раз, рванулся вперед, сжимая в руках еще два клинка. Я знал, что сейчас произойдет. Знал, что он сделает этот свой невозможный шаг назад.

И я был готов.

В тот самый момент, когда его фигура «моргнула», исчезнув с прежнего места, я, не сбавляя скорости, метнул два ножа из своих рук. Они полетели точно в ту точку, где он должен был оказаться. Идеальный расчет, основанный на знании будущего. Шах и мат.

Но похоже мы играли не в шахматы.

Ас действительно появился там, где я и ожидал. На его лице промелькнуло мимолетное удивление, когда он увидел два новых клинка, летящих ему прямо в лицо. Но это было лишь удивление, а не паника.

— Неплохо, — снова протянул он. — Но все еще…

Он не сделал ни шага. Его тело просто… качнулось. Резкий наклон назад, почти на девяносто градусов, нарушающий все законы гравитации, и мои клинки со свистом пролетели в миллиметрах от его лица. А затем он так же легко, словно пружина, вернулся в вертикальное положение. Вся его причуда была насмешкой над физикой.

К этому моменту я уже был почти рядом, готовый нанести удар, но он снова был быстрее. Я видел не само движение, а лишь его результат. Легкий, почти танцующий шаг в сторону, и он снова вне зоны моей досягаемости.

— …скучно, — закончил он свою фразу, его голос звучал все так же раздражающе.

Мой выверенный план, моя гениальная, как мне казалось, тактика, рассыпалась в прах. Он просто… увернулся. Снова. С той же издевательской легкостью. Ярость, до этого момента бывшая лишь холодным инструментом, начала обжигать изнутри.

Я развернулся, нанося размашистый, отчаянный удар по пустому месту, где он только что стоял. И снова опоздал.

— Ну же, — его голос звучал уже почти разочарованным. — Удиви меня.

Бесит. Я попытался заткнуть его. Стереть его бесячую улыбку с лица. Окропить свои ножи в его крови. Но я не смог сделать ничего. Даже не приблизился к этому. Тот же короткий, точный, унизительно легкий удар. Тот же висок.

Мир вспыхнул. Тьма.

ЗАГРУЗИТЬ.

Прямая атака бесполезна. Атака с предвидением бесполезна. Он слишком быстр, слишком непредсказуем. Значит, нужно стать непредсказуемым. Заставить его реагировать не только на то, что перед ним.

Я снова вызвал десять алых ножей, но на этот раз поступил иначе. Вместо того чтобы направить их на Аса, я метнул два из них в противоположную стену площадки, за его спиной. Они с глухим стуком вонзились в старую кирпичную кладку, оставшись там торчать, как пара нелепых дротиков.

Ас удивленно приподнял бровь.

— Промахнулся, парень? Или это какой-то новый вид вандализма?

Я не ответил. Остальные восемь ножей веером устремились к нему, и я, как и прежде, рванулся в атаку. Сценарий повторялся: Ас легко, почти лениво, сделал свой фирменный шаг назад, уходя от основной атаки и оказываясь как раз на линии моих ножей, воткнутых в стену. Он ждал, что я снова брошусь на него в слепой ярости.

Но в тот самый миг, когда он занял свою позицию, я отдал мысленный приказ. Два ножа, торчавшие в стене, вырвались из кирпича, срывая крошки штукатурки, и бесшумно устремились ему в спину.

Впервые за все это время на лице Аса промелькнуло настоящее, неподдельное удивление. Его инстинкты, настроенные на угрозу спереди, на долю секунды дали сбой. Он не ожидал атаки сзади.

«Попался!» — мысленно возликовал я, видя, как он начинает разворачиваться, слишком поздно, слишком медленно.

Но я снова его недооценил.

Вместо панического уклонения или блока, Аоминэ сделал нечто совершенно невообразимое. Его тело, уже начавшее разворот, мгновенно остановилось, погасив всю инерцию. Он не разворачивался дальше. Он просто изогнулся в талии под невозможным углом, пропуская один из летящих ножей над плечом. Одновременно с этим его правая рука метнулась назад, и он, даже не глядя, с легкостью поймал второй клинок за рукоять, словно ловил брошенный ему мяч.

Он все еще стоял ко мне спиной, но теперь в его руке был мой собственный, сияющий алым светом нож.

— Хм. А вот это… — донесся до меня его голос, в котором впервые прозвучали нотки чего-то похожего на веселье, — …уже интересно.

И прежде чем я успел осознать весь ужас произошедшего, он, все еще стоя спиной, сделал короткое, резкое движение кистью. Мой собственный клинок, выпущенный из его руки, полетел обратно в меня с невероятной скоростью.

Я инстинктивно выставил перед собой блок из двух своих ножей. Алый клинок столкнулся с ними, и все три с громким звоном разлетелись на тысячи искр. Взрыв энергии был таким сильным, что меня отбросило на шаг назад.

Надежда, только что ярко вспыхнувшая, погасла, сменившись холодным, липким отчаянием. Он не просто увернулся. Он поймал мою атаку. Использовал ее против меня. И сделал это играючи.

Я стоял, тяжело дыша, глядя на то место, где только что развеялись мои клинки. Вся моя хитрость, весь мой план — все рассыпалось в прах от одного его ленивого движения.

И тут я почувствовал его за спиной. Тот же короткий, точный, унизительно легкий удар.

Мир померк.

ЗАГРУЗИТЬ.

ЗАГРУЗИТЬ.

***

ЗАГРУЗИТЬ.

В ушах все еще стоит звон от фантомного удара. Раздражение переросло в глухую, слепую ярость. Хватит тактики. Хватит планов. Если он не хочет проигрывать по правилам, я заставлю его проиграть без них.

Все десять клинков, материализовавшись, тут же устремились к нему беспорядочным, яростным роем. Их цвет изменился. Чистый алый помутнел, став каким-то грязным, багровым, с проступающими темными прожилками. Они летели неровно, слегка вибрируя в воздухе, словно моя воля, искаженная гневом, с трудом удерживала их форму.

Пока они летели, я уже несся вперед, отбросив всякую осторожность. Только ближний бой. Только сокрушительная сила. Мое тело налилось какой-то новой, тяжелой мощью. Я стал быстрее. Сильнее. Ненависть давала свои плоды.

Для Аса, кажется, изменения во мне ничего не значили. На его лице промелькнула скука.

— О, твои клинки уже почти совсем потемнели, неужели скоро выдохнешься? Мы же только начали играть... — протянул он, но его тело уже двигалось.

Он больше не стоял на месте. Он начал танцевать. Его движения были плавными, хищными, но в то же время абсолютно непредсказуемыми. Он уходил от моих летящих ножей, не отступая, а двигаясь им навстречу, вплетаясь в их траектории. Легкий наклон, шаг в сторону, короткий рывок — и вот он уже прошел сквозь смертоносный рой, не получив ни царапины.

И пока он это делал, его мозг работал с холодной, отстраненной точностью.

«Сила возросла, это точно. Удары стали тяжелее, скорость выросла. Но какой ценой? Контроль с нача стычки упал до нуля. Он размахивает клинками, как дубиной, полностью открываясь после каждого замаха. Вся эта ярость делает его не сильнее, а предсказуемее. Он просто выгорает».

Аоминэ легко ушел от очередного выпада, который вспорол лишь воздух.

«Эта энергия… она стала какой-то грязной. Нестабильной. Даже в том переулке он контролировал ее куда лучше. Там была холодная ярость, здесь — истерика. Это не просто усиление причуды. Это саморазрушение».

Я налетел на него, нанося шквал ударов двумя своими потемневшими клинками. Он больше не уклонялся полностью. Он начал играть со мной в своей стихии. Он отбивал мои атаки тыльной стороной ладони, блокировал лезвия предплечьем, уводил мои руки в сторону легким толчком. Каждое его движение было минималистичным, экономичным и унизительно эффективным. Он был как вода, обтекающая камень, как тень, которую невозможно поймать.

Я вкладывал в удары всю свою ярость, но они тонули в его спокойствии. Я видел, как скука сменилась разочарованием.

— Ну же, — сказал Ас, когда легким движением ноги подсек меня, заставив потерять равновесие. — Удиви меня.

Я не успел упасть. Материализованные ножи в воздухе, которые появившись, тут же разлетелись на сном чёрных искр. После этого я почувствовал короткий, почти ленивый тычок кулаком в солнечное сплетение. Воздух выбило из легких.

Мир схлопнулся в черную точку.

ЗАГРУЗИТЬ.

Рывок. Вдох. Я снова стою на ногах. Унижение, боль, бессилие — все это смешалось в один бурлящий котел кипящей, черной Ненависти. Разум отступил. Остались только инстинкты. Инстинкт зверя, загнанного в угол.

Аоминэ стоял напротив. В его глазах — все та же скука, на губах — та же ленивая ухмылка. Он только что закончил свою фразу, поставив ультиматум. А мой ответ всё ещё эхом звучал вокруг.

Я поднял голову, ощущая,как что-то внутри меня ломается и меняется. Как черная паутина, оплетавшая мою душу, разрастается, поглощая последние остатки алого света.

Аоминэ нахмурился. Что-то было не так. Секунду назад перед ним стоял дерзкий, но в целом адекватный подросток. Теперь же на него смотрело… нечто иное. В глазах мальчишки, которые только что горели упрямым огнем, белки начали темнеть, заливаясь чернильной, неестественной чернотой. Алый цвет в зрачках стал глубже, зловещее, как тлеющие угли в бездонной пропасти. Улыбка, если это можно было так назвать, превратилась в хищный, безумный оскал.

— УМРИ… — голос, вырвавшийся из моей груди, был низким, рычащим, искаженным. Он не имел ничего общего с тем, что Аоминэ слышал мгновение назад.

«Что за?..» — он не успел додумать.

Мир взорвался хаосом. Я не стал вызывать ножи. Я просто выбросил руки вперед, и из самой моей сущности вырвался шквал черных, грубых, нестабильных осколков. Они летели к нему, но их форма была настолько искажена моей яростью, что они распадались на полпути, превращаясь чёрные обломки, которые растворились в ночном воздухе.

Я больше не использовал клинки. Я бил кулаками, ногами, пытался вцепиться в него, как дикий зверь.

Аоминэ перестал играть. Ленивая поза исчезла, сменившись предельной концентрацией. Это была атака безумца, и он прекрасно знал, что такие противники — самые опасные. Он больше не танцевал. Его движения стали короткими, жесткими, эффективными. Он не уклонялся — он блокировал. Он двигался на своей феноменальной скорости, но теперь она была направлена не на игру, а на полное подавление.

— Успокойся, пацан! — рявкнул он, его голос был твердым, как сталь. Он поймал мою руку в железный захват, разворачивая меня и с силой толкая в грудь.

Я отлетел на несколько метров, неуклюже рухнув на потрескавшийся асфальт. Но боль лишь подстегнула мою ярость. Я вскочил, снова готовясь броситься на него, из горла вырывалось рычание.

На его лице больше не было скуки. Только холодное, почти безразличное разочарование.

— Я думал, ты будешь интереснее, — сказал он тихо, почти для себя.

И прежде чем я успел сделать еще один шаг, его нога метнулась вперед. Удар был не сильным, но невероятно точным. Прямо в подбородок.

Щелчок. Мир погас.

И в этой последней, удушливой тьме, прежде чем я окончательно провалился в небытие, мой последний, отчаянный инстинкт закричал…

ЗАГРУЗИТЬ.

…

…но в этот раз что-то пошло не так. Мир не вернулся. Вместо этого, во вспышке боли и унижения, перед моим мысленным взором пронеслось короткое, искаженное, как помехи на старом экране, воспоминание.

Зал Правосудия. Я стою напротив Санса. Он тяжело дышит, его душа трещит по швам. Он смотрит на меня уставшими, но все еще насмешливыми глазами. Я снова попался. Я проиграл бесчисленное количество раз. Предо мной завис очередной Гастер-бластер. Его гул звенит в ушах. В замедленной съёмке я вижу, приближающийся ко мне луч, который отправит меня на очередной цикл

А затем образ рассыпается, и в затихающем эхе этого воспоминания звучит его последний, прошелестевший шепот из другой, стертой временной линии:

«…не… облажайся…»

Щелк.

Что-то оборвалось. Или, наоборот, соединилось.

Я открыл глаза. Но не на баскетбольной площадке. Вокруг была безграничная, угольно-черная пустота. Я парил в ней, невесомый, бестелесный, лишенный всех чувств, кроме зрения.

Передо мной, словно гигантский экран в заброшенном кинотеатре, висело яркое, живое изображение. Баскетбольная площадка. Ас. И… я.

Точнее, мое тело.

Оно все еще было окутано этим мерзким, видимым только мне пеплом. В его глазах полыхал безумный, черный огонь. И оно сражалось. Снова и снова оно бросалось на Аса в слепой, безнадежной атаке.

Я видел, как Ас легко уходит от его яростных выпадов. Видел, как его кулак или нога снова и снова находят брешь в обезумевшей защите. Видел, как мое тело падает, корчится от боли.

А потом — вспышка! Яркая, как разряд молнии.

И мое тело снова на ногах. Снова бросается в бой. ЗАГРУЗКА.

Я был лишь пассивным наблюдателем. Я смотрел на свои собственные страдания, на свою собственную, поглощающую все Ненависть, не в силах вмешаться, не в силах остановить этот безумный, самоубийственный танец. С каждой новой Загрузкой на экране отчаяние сжимало мое призрачное сердце все сильнее. Я видел, как Ас, не понимая, что происходит, реагирует на растущую ярость моего тела — его движения становятся чуть резче, в глазах появляется холодная сталь профессионального бойца.

Я смотрел, как мое тело проигрывает. Загружается. И снова проигрывает. Снова и снова. И снова. Запертый в петле собственного безумия, я мог лишь беспомощно наблюдать.

Примечание автора

Здравствуйте, дорогие читатели.

Эта глава далась мне непросто. В ней было множество идей и особенностей, которые я хотел раскрыть, и главной задачей было вплести их в структурированный, читаемый текст, не превратив его в хаотичное повествование. Надеюсь, мне удалось сохранить динамику и оставить несколько интригующих зацепок на будущее.

Скажу по секрету: следующая глава оказалась еще сложнее, но уже по другой причине. В ее основе лежит одна-единственная, но очень важная для меня идея, и я приложил все усилия, чтобы воплотить ее достойно.

Результат моих трудов вы увидите послезавтра, после финальной редактуры. Иногда, даже когда кажется, что глава готова, появляются новые мысли, которые хочется интегрировать в историю, чтобы сделать ее лучше. Надеюсь, вам понравится финал, который я для вас подготовил.

Сколько глав осталось до конца арки, я, конечно же, не скажу, чтобы не портить интригу. Спасибо, что остаетесь со мной!

Глава 8: Алые, как розы

Вдохновлено песней Red Like Roses Part II

Экран моргнул, и изображение на нем сменилось. Баскетбольная площадка, Ас, мое обезумевшее тело — все исчезло, растворившись в шипящих помехах, как сигнал потерянной телестанции. А затем помехи рассеялись, и я увидел его.

Водопадье.

Мягкий шепот воды, низвергающейся откуда-то сверху, сияние кристаллов на сводах пещеры, влажный, прохладный воздух. Но это было не то спокойное, умиротворяющее место из моих счастливых воспоминаний. Атмосфера была пропитана напряжением, таким густым, что его можно было резать ножом.

Я увидел себя. Стоящего на узком мостике, перекинутом через темную, бурлящую воду. Я не слышал слов, но видел свои жесты, свою напряженную позу. Я не был напуган. Я был решителен. Я пытался воззвать к разуму, пытался остановить то, что вот-вот должно было случиться.

Напротив меня стоял он. Размытый, нечеткий черный силуэт, в руке которого горел яркий, вызывающе алый клинок из чистой Решимости. Я знал эту энергию. Я знал эту силу. Но я не мог вспомнить, кому она принадлежала.

Силуэт не слушал. Он сделал шаг вперед, занося свой клинок для удара. Удара, который был нацелен прямо на меня.

Тот я инстинктивно приготовился защищаться, но в последнее мгновение передо мной, словно из ниоткуда, выросла другая фигура.

Ториэль.

Она была облачена в свою боевую броню Чемпиона — сверкающие наплечники, прочный нагрудник с гербом Дриммуров. Она не успела призвать свое оружие. Она просто встала между мной и клинком, раскинув руки, как несокрушимый щит.

Алый клинок Решимости безжалостно вошел ей в грудь.

Картина врезалась в память с абсолютной, безжалостной четкостью: прогнувшийся металл доспеха, алый клинок, погружающийся в ее тело. И кровь.

Не пыль. Не магическая энергия. Настоящая, густая, темно-алая человеческая кровь. Она хлынула из раны, окрашивая серебристый доспех, стекая по фиолетовой ткани под ним, капая на нежные синие цветы, росшие у края моста.

В тот момент рухнул один из столпов моего понимания мира — монстры не истекают кровью.

Она покачнулась, но устояла. Превозмогая боль, которая исказила её прекрасное лицо, она медленно обернулась ко мне. В её глазах была невыносимая мука, но в них же горела несокрушимая материнская любовь.

— Уходи, дитя! — её голос был хриплым, но твердым. — Это всего лишь царапина… я разберусь…

Она знала, что лжет. И я знал, что она лжет.

В момент моего сомнения она с силой оттолкнула меня. Я потерял равновесие и, не в силах сопротивляться, рухнул с моста в темную, ледяную воду внизу. Последнее, что я видел, прежде чем меня поглотила вода, — это её силуэт, стоящий на мосту. Она разворачивалась к своему убийце, готовая принять свой последний бой.

Пустота вокруг меня окончательно рассеялась. Я больше не был зрителем. Я стоял на влажной, каменистой земле, чувствуя запах озона и мокрых камней. Я был в Водопадье. В том самом месте.

Но оно изменилось. Вокруг царила абсолютная, мертвая тишина. Не было слышно ни шепота воды, ни пения птиц, ни перезвона кристаллов. А поляны, где раньше росли синие эхо-цветы, теперь были усеяны другими цветами. Их лепестки, некогда нежно-голубые, были обагрены кровью Ториэль и стали алыми, как розы.

Боль, горечь, вина — все это смешалось в один удушливый ком, который рвался наружу.

Хотел вновь увидеть — разве это много?

Как только эта мысль пронзила мое сознание, у кромки черной, неподвижной воды возник образ Ториэль. Спокойный, печальный, в своей боевой броне. Такой, какой я запомнил её в тот последний миг.

Теперь же к счастью мне заказана дорога.

Я сделал шаг к ней, но её силуэт слегка качнулся, как отражение на воде, в которую бросили камень. Она казалась нематериальной, призрачной. Всего лишь воспоминанием. Всего лишь эхом.

Казалось, что семью вовек не потеряю.

С алых цветов, словно подхваченные невидимым скорбным ветром, начали срываться лепестки. Они кружились вокруг меня, опадая на землю, как капли её крови.

Я не желаю даже слышать: "Понимаю".

Силуэт Ториэль шевельнулся. Её губы приоткрылись, она будто хотела что-то сказать, протянуть ко мне руку. Но я не дал ей. Я не хотел слышать пустых слов. Не хотел фальшивого утешения.

Вся моя подавленная боль вырвалась наружу.

Закрыть глаза на правду просто не мог я

Образ Ториэль замерцал, как пламя свечи на ветру. Пейзаж Водопадья на мгновение подернулся рябью, а затем рассыпался, сменившись другой, куда более страшной картиной. Заснеженные улицы Сноудина. Тишина. Белый снег, густо присыпанный серым, липким пеплом. Пустые дома с темными провалами окон. И я, стоящий посреди этой мертвой улицы.

Не во сне, а наяву всё это пережил я.

Видение стало невыносимо четким. Я снова ощутил тот ледяной ветер, тот запах гари и смерти. Я видел, как тот самый размытый черный силуэт с алым клинком уходит вдаль, оставляя за собой лишь тишину и пепел. Я снова пережил тот момент абсолютного бессилия, когда все, что я мог делать, — это стоять и смотреть, как мир, который я полюбил, превращается в кладбище.

Клялась быть рядом и в итоге ты ушла.

Видение снова сменилось. Раскаленный воздух Жаркоземья, но рев толпы на арене сменился мертвой тишиной. Пустые улицы Нового Дома, где в каждом окне отражалось лишь серое, безжизненное небо. Я шел по этим местам один.

Каждый день переживаю этот грёбанный кошмар.

Я снова оказался в призрачном Водопадье, перед её молчаливым образом. Но теперь алые цветы вокруг нас не просто теряли лепестки. Они начали истлевать прямо на глазах, рассыпаясь в тот самый серый, омерзительный пепел. Пепел кружился в воздухе, смешиваясь с последними уцелевшими алыми лепестками, создавая вихрь из крови и забвения. Мой личный, бесконечный кошмар, ставший явью.

Яростный вихрь из пепла и алых лепестков, поднятый моей болью, начал медленно стихать. Огонь в моей душе, до этого сжигавший все без остатка, угас, оставив после себя лишь горькое, выжженное поле апатии. Я опустил голову, плечи поникли под тяжестью невысказанной скорби. Кричать больше не было сил. Осталось только принять.

Всё как в кино без хэппи-энда и фантазий.

Образ Ториэль, стоявший передо мной, начал терять свою четкость. Её черты расплывались, силуэт становился прозрачным, как старая, выцветшая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Даже мои воспоминания, мое самое дорогое сокровище, время безжалостно стирает, превращая в призраков.

Выцветают кадры, теряя связи.

Я поднял на неё взгляд. Легенды, которые рассказывал отец. Пророчество, в которое так свято верил Азриэль. Ангел, что спасет всех… Какая горькая, какая жестокая ирония.

Вот сказочке конец, и морали здесь нет.

Пепел, круживший в воздухе, окончательно осел на землю и на поверхность темной, неподвижной воды, растворяясь без следа. Но алые лепестки остались. Они не исчезли. Они продолжали свой бесконечный, безмолвный танец в призрачном воздухе, кружась вокруг меня и её почти невидимого силуэта. Вечное, кровавое напоминание о том дне.

Не придет с рассветом чудо, не вернет былые дни.

Мой взгляд снова обратился к почти растаявшему в воздухе образу Ториэль. Ярость ушла. Осталась лишь холодная, звенящая пустота и горькое понимание.

Конечно, ты не знала,

В призрачном воздухе перед её силуэтом на мгновение вспыхнула другая картина: Ториэль на арене Колизея, гордая, сильная, Непобедимый Чемпион с пылающей секирой в руках.

Сражалась как всегда,

Образ исчез, уступив место реальности этого мрачного видения. Она сражалась, чтобы защитить меня. Она сражалась, как всегда сражалась за то, что ей дорого. Но в этот раз её силы не хватило.

Но после худшего финала…

Свет от кристаллов на сводах пещеры начал медленно гаснуть. Тьма, до этого лишь прятавшаяся в углах, начала наступать, поглощая пространство, сжимаясь его вокруг меня.

— Лишь меня…— донеслось до меня тихое, искаженное эхо. Это был мой собственный голос, отраженный от тысяч алых эхо-цветов, что усеивали землю.

— Лишь меня… — повторили они, их шепот становился громче, настойчивее, заполняя собой тишину.

— Лишь меня…! — выкрикнули они в унисон, и последний кристалл на потолке погас.

Темнота ждала.

Я остался один. В абсолютной, непроглядной тьме, где единственными ориентирами были я и мой собственный, размноженный тысячекратным эхом голос.

Рдеют розы,

И тогда, в этой бездонной черноте, алые лепестки вспыхнули собственным, тусклым, кровавым светом. Они закружились вокруг меня, сплетаясь в хоровод, втягивая в свой печальный, безмолвный танец.

Я бегу, но сны быстрее.

Я инстинктивно отшатнулся, пытаясь вырваться из этого вихря света и скорби, но бежать было некуда. Тьма была бесконечной.

Я перестал сопротивляться.

Снова слёзы

Я закрыл глаза, позволяя вихрю алых лепестков окружить меня, окутать своим призрачным, кровавым сиянием.

Заполняют пустоту и заставляют позабыть мечту.

И по моему лицу, впервые за это бесконечное видение, покатились настоящие, безмолвные слезы. Они не приносили облегчения. Они не смывали боль. Они лишь заполняли ту выжженную пустоту, что осталась после ярости, окончательно смывая последние, призрачные надежды на спасение, на другой исход, на чудо.

Это был конец. Момент полной, безоговорочной капитуляции перед собственной болью.

И именно в этот момент, в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь шелестом несуществующих лепестков, она заговорила.

Ее голос, тихий и мягкий, легко пробился сквозь тьму, окутав меня давно забытым теплом.

То, что ты чувствуешь, прекрасно понимаю,

Тьма вокруг меня начала медленно отступать. Я открыл глаза. Ее силуэт, до этого почти невидимый, начал обретать форму, излучая тусклый, мягкий свет. Она говорила не как мудрец с высоты прожитых лет. Она говорила как равная. Как та, кто тоже стоял на этом пепелище.

Безумен мир, и в нём нормальны грусть и ярость.

Свет становился ярче. Я видел ее лицо, ее глаза, полные той же боли, что разрывала и мою душу. Она не осуждала мою Ненависть. Она принимала ее. Она давала мне право чувствовать то, что я чувствую, потому что сама прошла через это. Моя реакция была не уродливым шрамом, а естественным криком в ответ на безумие мира.

Хотела бы поговорить, но опоздала

Она сделала медленный, призрачный шаг ко мне. В ее голосе звучало такое глубокое, искреннее сожаление, что у меня снова защемило сердце. Сожаление не о своей смерти. О том, что она не успела.

Жалею я, что обо всём не рассказала.

Свет от кристаллов на сводах пещеры начал медленно, один за другим, загораться снова, отгоняя последние клочья тьмы. Призрачное Водопадье возвращалось, но слезы на моем лице не высыхали.

Ты для меня всего важней на белом свете.

Голос стал тверже, но в то же время еще теплее. Её образ почти полностью обрел материальность. Она смотрела на меня, и во взгляде Ториэль была такая несокрушимая, всепрощающая любовь, что я инстинктивно сделал шаг назад, не в силах её выдержать.

Ведь за детей всегда родители в ответе.

Она опустила взгляд, словно неся на своих плечах невидимый груз. Это было не оправдание. Это было признание. Она не винила ни мир, ни убийцу, ни меня. Она брала всю ответственность на себя.

Спасти пыталась, но усилий не хватило,

Она снова посмотрела на меня, и теперь я видел в глазах Ториэль не только свою боль, но и её собственную. Боль матери, которая не смогла защитить своего ребенка. Бессилие воина, проигравшего свой главный бой.

И в одиночестве, как в клетке, заточила.

Алые лепестки не исчезли. Их бесконечный, безмолвный танец продолжался, но теперь он казался еще более печальным.

Я не желала оставлять тебя одного,

Она сделала еще один медленный, призрачный шаг ко мне, и в её голосе звучала такая отчаянная искренность, что я невольно затаил дыхание.

И казалось, очень скоро, как всегда, обниму.

Рука Ториэль, окутанная теплым, мягким светом, потянулась ко мне. Она хотела коснуться моего плеча, утешить, как делала это сотни раз. Но её пальцы прошли сквозь меня, не найдя ничего, кроме пустоты. Образ Ториэль на мгновение подернулся рябью, исказился от этого простого, но невозможного жеста. Она была здесь, но её не было. Пропасть между нами стала осязаемой.

Твердила: "Беды обойдут нас стороной"

Она с болью отдернула руку, её голос наполнился тихой горечью.

И из-за глупой лжи сейчас ты принимаешь этот бой.

Взгляд Ториэль опустился на алые лепестки, кружащиеся у наших ног. На её лице появилась горькая, самоироничная улыбка, словно она смотрела на свои руки и видела на них засохшую кровь.

Прости, что в сказках не особенно сильна я,

Пейзаж вокруг нас на мгновение замер. Шепот водопада стих, сияние кристаллов потускнело. Время, казалось, остановилось, оставив нас в застывшем кадре упущенного будущего.

Последней главы мы уже не узнаем.

На доспехе Ториэль, в том месте, куда вошел вражеский клинок, на мгновение вспыхнул ярким, почти слепящим светом золотой герб Дриммуров.

Заставил долг уйти, я обязана была,

Сияние герба медленно погасло. Она перевела свой взгляд с доспеха на меня, и в её глазах отразилась вся тяжесть этого выбора. Она смотрела на мою сгорбленную фигуру, на мою боль, на алые лепестки, что танцевали вокруг, и видела в этом живое, дышащее последствие своего поступка.

Но эта жертва обернулась большей жертвой для тебя.

Она смотрела на мою сгорбленную фигуру, на мою боль, на алые лепестки, что танцевали вокруг, и видела в этом живое, последствие своего поступка.

Но эта жертва обернулась большей жертвой для тебя.

Она сделала последний, самый решительный шаг и оказалась прямо передо мной. Её близость ощущалась почти физически, тепло белой души с красными прожилками разгоняло холод моего отчаяния. Она смотрела мне прямо в глаза, без страха, без сожаления, только с бесконечной любовью.

Жил ты в кошмаре жутком

Она бросила короткий, полный горечи взгляд куда-то вдаль.

По глупости чужой,

Взгляд Ториэль снова сфокусировался на мне. Он стал твердым, как закаленная сталь, но в то же время оставался мягким, как её объятия.

Но помни о моём поступке

Призрак начал сиять. Яркий, теплый, золотой свет, как в лучшие дни их общей, давно ушедшей жизни, хлынул от неё, заполняя собой все призрачное Водопадье. Этот свет не обжигал. Он согревал.

— и пройти…— донеслось до меня тихое, но отчетливое эхо, рожденное алыми цветами.

— и пройти… — повторили они громче, и их голос слился с голосом Ториэль.

— и пройти… — прозвучало как заклинание, как благословение, как приказ.

Жизни даром не позволь.

Не только ты во мне нуждался,

Она признавала, что в этом пустом, холодном Подземелье, полном отчаяния и угасших надежд, именно мой детский смех, моя наивная вера в сказки были для неё единственным источником света.

И казалось, примешь всё.

Взгляд Ториэль стал почти виноватым. Она смотрела на меня, и я понял, что она видела во мне не просто ребенка, а Душу Решимости, и в своей материнской гордости и слепоте она поверила, что эта сила сделает меня неуязвимым для любой боли.

И в этот момент, впервые за все это бесконечное видение, я ответил. Не яростью. Не обвинением. А той самой простой, детской правдой, что я прятал даже от самого себя. Мой голос был тихим, дрожащим, но на удивление твердым.

Когда тебя ждал я, всегда боялся,

Что однажды не придёшь.

Я признавался в своем самом главном, самом постыдном страхе. Не в страхе смерти или боли. В страхе быть покинутым.

Был мой выбор предрешён.

Я поднял голову. В моих глазах больше не было ни слез, ни Ненависти. Только спокойная, чистая, как первый снег, РЕШИМОСТЬ. Я принял все. Её жертву. Свою боль. Свой путь.

Наши взгляды — мой и её призрачный — одновременно опустились на бесконечный хоровод алых лепестков.

Опали лепестки,

Уже их не спасти.

Это была наша общая, неизлечимая рана. Наша общая, необратимая потеря.

Я медленно протянул руку, и один из алых лепестков мягко опустился мне на ладонь. Он не обжигал, не истлевал. Он просто лежал — материальный символ моей вечной боли, которую я больше не хотел отталкивать. Это была моя память. Моя скорбь. Моя роза.

В страшных снах как в старой прозе

Твоя кровь алеет розой.

Как бы ни сражался я,

Ни за что не возвратить тебя.

Я сжал кулак. Лепесток в нем обратился в пыль. И в тот же миг образ Ториэль, светлый и любящий, окончательно растаял, распавшись на тысячи алых искр, которые медленно погасли в воздухе.

Примечание Автора:

Я устал — я мухожук

Глава 9: Предрешённый исход

Резкий вдох.

Я снова стоял на холодной, потрескавшейся баскетбольной площадке. Ночь, тусклый свет единственного уцелевшего фонаря, Ас напротив. Мир вокруг был до мелочей прежним, но я – я был другим.

Момент моего "возвращения" из глубин собственного подсознания, из Водопадья, идеально совпал с очередной Загрузкой, которую я, как отстраненный наблюдатель, видел на "экране" своего сознания. Тело все еще помнило фантомную усталость от бесчисленных, проигранных циклов боя, но душа… душа была свободна.

Впервые за очень долгое время я чувствовал… тишину. Внутреннюю тишину. Ушел тот вечный, пронзительный скрежет, который стал для меня фоновым шумом. Ушла тяжесть, давившая на плечи. Оковы, которые я даже перестал замечать, просто спали, рассыпавшись в пыль. Я глубоко вдохнул, и воздух показался чистым, свежим, без привычного горького привкуса пепла.

Энергия внутри меня текла иначе. Если раньше Решимость, искаженная гневом, была похожа на мутный, яростный поток, сносящий все на своем пути, то теперь она превратилась в спокойную, полноводную, кристально чистую реку. Я чувствовал ее в каждой клетке, она не горела, а согревала, не разрывала, а наполняла. Мое тело… оно стало другим. Более легким, послушным, отзывчивым. Каждый мускул, каждый нерв откликался на малейшую мысль с идеальной точностью. Будто я всю свою жизнь носил тесную, неудобную, колючую одежду, и только сейчас наконец-то ее снял. Я наконец-то был… собой.

Я стоял неподвижно, наслаждаясь этим новым, давно забытым ощущением покоя и целостности. Куда-то исчезла вся спешка. Вся ярость. Весь мир, казалось, замер вместе со мной, давая мне возможность в полной мере ощутить это пробуждение. Будто я проснулся после долгого, мучительного, кошмарного сна.

Напротив меня стоял Ас.

И для него этот сон не заканчивался. Секунду назад он видел перед собой дерзкого пацана, самоуверенно бросившего вызов: "Играем!". А в следующее мгновение этот пацан изменился.

Аоминэ наблюдал за этой странной метаморфозой, и его первоначальная настороженность медленно сменилась привычным ленивым любопытством. Яростный берсерк был хоть и неинтересным, но понятным противником. А вот это... это было просто странно. Пацан стоял посреди площадки с каким-то одухотворенным, почти блаженным выражением на лице, словно только что постиг все тайны вселенной.

Прошла минута. Ничего не происходило. Аоминэ начал терять терпение.

— Эй, — протянул он, его голос снова наполнился легкой, издевательской ноткой. — Ну так что? Мы играем, или ты решил взять тайм-аут на медитацию? Время идет, а у меня бургер в желудке стынет.

Я медленно поднял на него взгляд. Черный пепел исчез без следа. Я снова был собой. И это было... весело. Легкая, улыбка тронула мои губы.

— Просто хотел запомнить этот момент, — ответил я, мой голос звучал спокойно и на удивление ровно. — Знаешь, тот самый, когда противник так уверен, что предлагает тебе сделку, исход которой уже предрешен. Я просто решил не торопить развязку.

Ас на мгновение замер. Ухмылка на его лице дрогнула и стала чуть менее уверенной. Слова пацана были странными. В них не было ни страха, ни блефа. Только какое-то холодное, почти пророческое спокойствие. Но Аоминэ был слишком привычен к своему превосходству, чтобы воспринять это всерьез. Он просто списал это на последнюю отчаянную попытку сохранить лицо перед неизбежным.

— Ха, — он усмехнулся, снова обретая свою ленивую манеру. — А языком ты чешешь неплохо, признаю. Значит, надумал? Решил, что бегать бесполезно и пора сдаваться? Как-то ты быстро передумал, парень.

Я чуть склонил голову набок, моя улыбка стала шире.

— Не быстрее, чем мы перешли от мирной посиделки к этому унылому мордобою.

Аоминэ лишь фыркнул. Для него все было предельно ясно: пацан понял, что ему не победить, и теперь просто пытался сохранить хорошую мину при плохой игре. Что ж, его право.

Я ничего больше не ответил. Слова были излишни. Вся эта словесная перепалка была лишь прелюдией. Он не понимал. Не видел. Он думал, что контролирует ситуацию, что исход этого боя решает он. Какая ирония.

«Мне всего лишь нужно попасть», — пронеслось в моей голове.

«С чего он вообще РЕШИЛ, что я не смогу попасть?»

Эта мысль, это чистое, незамутненное намерение, стало тем топливом, что зажгло пламя в моей очищенной душе. Я выпрямился, и спокойствие, которое он принял за смирение, сменилось звенящей, как натянутая струна, концентрацией.

Сияющая, почти ослепительная алая энергия вспыхнула вокруг меня. Это была не вспышка ярости, не взрыв. Это было ровное, уверенное, нарастающее сияние, которое заставило тени на площадке отступить.

Я посмотрел на него новым, ясным взглядом. Только чистая, концентрированная, сфокусированная воля. И я знал, что должен сделать. Знал, что могу это сделать.

В моей правой руке, из алого света моей души, начал формироваться один-единственный меч. Идеально прямой, с простым, но элегантным эфесом, который удобно лег в ладонь. Его лезвие сияло так ярко, что, казалось, само источало мягкий, но уверенный свет.

Мои губы шевельнулись, произнося первые, тихие, но полные неведомой силы слова. Слова, которые рождались где-то в глубине моей обновленной души, слова, которые я никогда не знал, но которые теперь звучали так естественно, так правильно:

— Путей бесчисленное множество сплелось…

Голос был мой, но в нем появились новые, незнакомые обертоны – глубокие, резонирующие, словно звучали отовсюду. Алый свет вокруг меня стал еще ярче, концентрируясь на мече. Мир вокруг начал терять свои краски, словно кто-то медленно выкручивал регулятор насыщенности. Асфальт, сетчатый забор, покосившиеся кольца – все стало серым, безжизненным. Только я, мой сияющий меч и Ас напротив оставались цветными пятнами в этом обесцвеченном пространстве.

— Нет смысла среди них искать дорогу…

Вокруг меня, словно паутина, протянулись мириады тонких, едва заметных серых нитей. Они вибрировали, натягивались. Это были пути, варианты, вероятности — бесчисленные исходы этого боя, которые теперь не имели никакого значения.

— Я вижу цель… исход который скрыт от света…

В районе левого бока Аса, там, где под темной толстовкой билось его сердце, вспыхнула крошечная, но отчетливая алая точка.

— Неотвратим он…

Алая точка на его боку и кончик моего сияющего меча соединились тончайшей, почти невидимой алой нитью. Все серые нити затмились её светом. Она натянулась, как струна, звеня от скрытой в ней силы. Вся моя Решимость, вся моя воля, вся моя суть были сосредоточены в этой нити, в этом грядущем ударе. Больше не было вариантов. Не было вероятностей. Был лишь один, единственно верный путь.

ПредРешён!!!

Реальность содрогнулась и мир взорвался скоростью.

Это не был обычный рывок. Это было нечто большее. Казалось, само пространство изогнулось, сжалось, подчиняясь моей воле. Я не бежал – я просто оказался рядом с Асом. Так быстро, что человеческий глаз не смог бы уловить это движение.

Ас среагировал. Его тело, отточенное годами тренировок и инстинктами хищника, двинулось с невероятной скоростью, уходя с линии атаки. Он был быстр. Невероятно быстр. Любой другой удар он бы отразил или ушел от него.

Но не этот.

Алая нить, связывающая мой меч и его тело, не дрогнула. Она лишь укоротилась, искажая пространство вокруг Аса, притягивая мой клинок к намеченной цели, игнорируя его отчаянную попытку уклониться. Я видел, как его глаза расширились от удивления, когда он понял, что его феноменальная скорость на этот раз бессильна.

Кончик моего меча вот-вот должен был коснуться его правого бока…

И в этот самый момент, за тысячную долю секунды до контакта, произошло нечто, чего я не мог предвидеть.

Пространство вокруг Аса исказилось. Но не по моей воле. Вокруг него, словно помехи на экране, заплясали разряды иссиня-черной молнии. Воздух затрещал. Его до этого расслабленные темно-синие глаза вспыхнули ярким, почти электрическим светом. Алая нить, моя нить судьбы, на мгновение ослабла, наткнувшись на эту аномалию, на эту бурю чужой, дикой воли.

Абсолютный инстинкт столкнулся с абсолютной предопределенностью. Воля против скорости.

Ас двигался. Он двигался так быстро, что превратился в размытый синий силуэт, мечущийся по серой площадке. Он пытался разорвать алую нить, вырваться из ее неотвратимого притяжения. Но пространство вокруг него вело себя неправильно. Он делал рывок влево, но мир растягивался, как резина, не давая ему увеличить дистанцию. Он отпрыгивал назад, но расстояние до моего меча не менялось. Это было похоже на отчаянную попытку вырваться из гравитационного поля черной дыры. Синий фотон пытался вырваться, но он уже попал в горизонт событий.

Его скорость была абсолютной, но мой удар был неотвратимостью.

Я видел, как на его лице изумление сменилось чем-то, чего я никак не мог ожидать. Яростью, да, но не яростью проигравшего. В его глазах, все еще полыхающих синим светом Потока, разгорался дикий, хищный, почти безумный огонь азарта. Он больше не пытался убежать. Он пытался преодолеть. Он бросал вызов самой судьбе, его скорость становилась еще выше, еще неистовее. На его лице больше не было страха или ужаса. Была чистая, незамутненная, детская радость. Он наконец-то нашел достойную игру. Он наконец-то нашел стену, которую так отчаянно хотел пробить. Он понял, что проигрывает. И ему это нравилось.

Кончик моего меча, ведомый этой несокрушимой волей, коснулся его правого бока.

Раздался тихий, почти неслышный звук рвущейся ткани.

И всё.

Я стоял, тяжело дыша, меч в моей руке все еще сиял, но уже не так ярко. Алая нить исчезла. Мир вокруг медленно начал обретать краски. Ас замер, его рука инстинктивно метнулась к боку, ощупывая место удара. На его лице все еще играла широкая, сумасшедшая, полная адреналина ухмылка. Он посмотрел на порванную толстовку, на свои пальцы, на которых не было ни капли крови, потом на меня. И расхохотался. Громко, свободно, от всей души.

— Вот черт, пацан… — выдохнул он, переводя дух после смеха. — Вот это… было сильно. Нужно будет ещё поиграть.

Он не был ранен. Ни царапины. Только одежда. Моя Решимость, вся мощь "ПредРешённого удара", ушла на то, чтобы обеспечить само попадание. На то, чтобы преодолеть его скорость, его защиту, его Поток, само пространство. Я так отчаянно хотел попасть, так сильно хотел доказать, что могу, что на сам урон силы уже не осталось. Это было… иронично.

Я опустил меч. Он растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкое ощущение тепла в ладони. Усталость, до этого момента загнанная вглубь адреналином и концентрацией, навалилась всей своей тяжестью. Ноги подкашивались.

Условия были ясны. "Если ты сможешь меня ранить". Я не ранил. Только испортил ему одежду.

Технически — проиграл.

И на удивление, это не вызвало во мне ни злости, ни разочарования. Только какую-то странную, тихую пустоту и… принятие. Я сделал все, что мог. Сражался, преодолел себя, заглянул в самые темные уголки своей души и нашел там свет. Этого было достаточно.

Я сделал глубокий вдох, выдохнул. И чуть заметно кивнул, принимая свое поражение. А он это воспринял, как ответ на его предложение и его ухмылка стала еще шире.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь нашим тяжелым дыханием и шелестом ветра, из тени у самого дальнего края площадки, где свет фонаря совсем терял свою силу, раздался звук.

Одиночный, сухой хлопок в ладоши.

За ним второй. Третий. Медленные, размеренные, издевательски-театральные.

Я резко обернулся, инстинктивно принимая боевую стойку. Ас замер, его веселая ухмылка мгновенно сползла с лица, сменившись выражением раздражения. Мы оба уставились в темноту, откуда доносились эти неторопливые аплодисменты.

Когда раздался последний хлопок, они прекратились, и из той же непроглядной тьмы донесся тихий, почти безэмоциональный голос:

— Ваш бой был очень интересным. Особенно та его часть, где ты, Аоминэ-кун, чуть не проиграл. Жаль, я, кажется, моргнул и пропустил ее.

***

В тишине своего кабинета, залитого мягким светом многочисленных мониторов, директор Незу сделал маленький, аккуратный глоток давно остывшего чая. На главном экране, в режиме реального времени, разворачивалось представление, которое он сам и срежиссировал. Его маленький черный глаз, отражавший мелькающие кадры с высокотехнологичного дрона, блестел от неподдельного, почти хищного любопытства.

На экране было видно все. Расслабленная поза Аоминэ, его ленивая, уверенная манера. Напряженная, как струна, фигура мальчишки. Ультиматум. Незу одобрительно кивнул. Аоминэ действовал именно так, как он и рассчитывал: не грубой силой, а психологическим давлением, предлагая выбор там, где, казалось, выбора уже нет.

— «Играем», — прочитал Незу по губам Чары.

А затем это произошло.

Вспышка. Не на экране. А на графиках в углу одного из мониторов, отслеживающих энергетические сигнатуры. На долю секунды — на одну тысячную долю секунды — датчик зафиксировал невозможное. Скачок энергии неизвестного типа, такой мощный, что шкала ушла в красную зону, и тут же — такое же стремительное падение до нуля. Словно реальность на мгновение моргнула. На основных видеоканалах это отразилось лишь микроскопическим сбоем, кадром статических помех, который можно было бы списать на техническую ошибку.

Но Незу понимал — это не была ошибка.

Когда изображение восстановилось, все было по-прежнему. Аоминэ стоял на том же месте. Но мальчишка… он изменился. Пропала агрессивная напряженность. Ушла дерзость. Он стоял посреди площадки, спокойный и одухотворенный, с выражением какой-то тихой, печальной мудрости на лице, которая совершенно не вязалась с его возрастом.

Кружка с чаем замерла в лапке Незу на полпути ко рту. Его мозг, работавший со скоростью суперкомпьютера, начал лихорадочно перебирать варианты, отбрасывая один за другим.

«Что это было? — первая мысль была самой очевидной. — Мгновенное проявление второй причуды? Какой-то «режим берсерка», который включается и выключается по щелчку? Словно что-то было, а потом его не стало, оставив после себя лишь эхо».

Он отставил чашку, его пальцы-коготки нетерпеливо застучали по подлокотнику кресла.

«Множественная личность? Дикий, неконтролируемый «А» сменился на спокойного и собранного «Б»? Возможно. Психологическая травма могла спровоцировать диссоциативное расстройство. Но это не объясняет энергетический след. И эта перемена… она слишком разительна, слишком абсолютна для простого переключения личности. Здесь нет борьбы, нет переходного состояния. Просто… замена».

Незу смотрел, как на экране Чара произносит какую-то фразу, на которую Аоминэ лишь снисходительно усмехается. А затем вокруг мальчишки вспыхнула чистая, алая энергия.

«Так, а вот это уже интересно… — мысли Незу ускорились. — Значит, эта трансформация была не потерей сил, а наоборот, их концентрацией. Этот ребенок… он способен на сознательный переход между двумя совершенно разными боевыми состояниями? Но что же тогда было тем энергетическим всплеском? Жаль, у меня нет подходящего оборудования. Эти дроны могут фиксировать лишь сам факт, а не природу явления…»

А потом началось главное представление. Мир на мониторах начал терять краски.

— Запись, максимальное разрешение, все каналы, — отдал он тихую команду в микрофон.

Он видел все. Арию, которую беззвучно шептал мальчишка. Появление сияющего меча. Серые нити вероятностей, которые его сенсоры едва могли уловить как тончайшие флуктуации в пространстве. И, наконец, алую нить, протянувшуюся между клинком и Аоминэ.

— Концептуальное наведение? Фиксация судьбы? — шептал Незу, его глаза горели восторгом ученого, столкнувшегося с чудом. — Невероятно!

Аоминэ вошел в Поток. Незу это сразу понял по иссиня-черным молниям, заплясавшим вокруг его тела. Это был его козырь. Его абсолют. В этом состоянии его скорость была почти не поддающейся измерению. Любая физическая атака была обречена.

Но мальчишка нанес удар.

И Незу, затаив дыхание, наблюдал за невероятным. Он видел, как его Пантера, его абсолютное оружие скорости, мечется в невидимой клетке. Как пространство вокруг него искажается, не давая ему уйти. Как алый клинок неотвратимо, словно сама смерть, настигает свою цель.

— Поразительно… — выдохнул Незу, когда удар достиг цели.

А затем — финальный, самый восхитительный поворот. Отсутствие раны.

Он перемотал запись на пару секунд назад. Снова прокрутил момент удара. Никаких сомнений. Попадание было. Но урона — ноль.

Незу не стал смотреть дальше. Ему было уже неинтересно, как Аоминэ будет реагировать на этот конфуз или какой диалог состоится между ними. Финальный жест Чары — кивок, принимающий поражение — был лишь социальной условностью. Главное событие уже произошло. Данные были получены.

Он откинулся в кресле, глядя в потолок, и его мозг начал работать в режиме, недоступном ни одному человеку на планете. Он прокручивал в уме каждый кадр, каждую цифру, каждый энергетический отблеск.

«И так, что мы имеем? — начал он свой внутренний монолог. — Объект "Чара". Обладает минимум двумя, а возможно и тремя кардинально разными проявлениями своей способности. Состояние-1: "Алое". Энергия чистая, атаки точные, создание материальных объектов стабильное. Состояние-2: "Черное". Энергия "грязная", нестабильная, приводит к повышению физических характеристик, но потере контроля. Ведет к саморазрушению, судя по тому, как его клинки рассыпались в финале того цикла. И потенциальное Состояние-3: "Зеленое", то, что заблокировало атаку в больнице. Защитное. Проявилось инстинктивно, без контроля со стороны объекта».

Он сделал паузу, сопоставляя факты.

«Переход между состояниями может быть вызван эмоциональным стрессом. Но тот скачок, та "склейка" перед финальным боем... это было не просто переключение. Это было нечто иное. Он не просто изменился. Он… обновился? Словно программа, которую перезагрузили к исходным, более стабильным настройкам. Гипотеза: возможно ли, что у него есть какая-то внутренняя "точка ментального восстановления", к которой он может откатиться в критический момент? Это объяснило бы и энергетический след, и его внезапное спокойствие. Но как это работает? Психологический механизм? Или это часть его причуды?»

Незу снова посмотрел на главный монитор, где поставил на паузу кадр с застывшей алой нитью. «"ПредРешённый удар"... так я его назову. Сама концепция поражает. Он не предсказывает будущее. Он его назначает. "Исход... неотвратим он". Ария. Не просто слова, а формула, условие активации. "Путей бесчисленное множество... нет смысла... я вижу цель..." Это похоже на ритуал, на заклинание. Он отсекает все вероятности, оставляя лишь одну, и заставляет реальность ей подчиниться. Но цена... Цена оказалась колоссальной. Вся энергия ушла на обеспечение самого факта попадания. Концептуальная атака против концептуальной защиты, которой является скорость Аоминэ. Результат — ничья с техническим поражением объекта. Забавно».

Он постучал коготком по столу, его разум перешел к самому главному вопросу. Откуда это? «Это не причуда. Ни одна известная причуда не работает на таких принципах. Манипуляция вероятностями существует, но не в такой абсолютной, "назначающей" форме. Это больше похоже на… магию из старых книг. Или на то, что Все-За-Одного называл "сингулярностью" — когда причуды достигают такого уровня сложности, что начинают противоречить законам физики. Но этот мальчик слишком молод. Он не мог дойти до сингулярности».

Теории роились в его голове, одна фантастичнее другой. Межпространственный путешественник? Результат секретного правительственного эксперимента по созданию "концептуального" оружия? Эксперимент Все-За-Одного? Или что-то совершенно иное, выходящее за рамки его понимания?

«И он не один такой», — эта мысль была самой тревожной и одновременно самой захватывающей.

Он открыл на соседнем мониторе дело Эмии Широ. Подросток, появившийся из ниоткуда. Свидетели говорили о его клинках, которые появлялись и исчезали, не оставляя следов. Ни энергетических, ни физических. И его тело, демонстрирующее невероятную прочность в нужный момент.

«У объекта "Чара" сила основана на излучаемой энергии. Видимой, ощутимой. У объекта "Эмия" — на чистой материализации без остаточного энергетического следа. Два разных принципа, но оба не вписываются в парадигму причуд. Оба владеют оружием. Оба появились практически одновременно».

Незу посмотрел в окно, на далекие огни ночного города. Столько лет он изучал этот мир, каталогизировал причуды, просчитывал угрозы. Он думал, что знает правила игры.

Но сегодня на его шахматной доске появились две новые фигуры, которые играли по совершенно другим правилам. Фигуры, которые могли перевернуть все.

«Таит ли в себе подобные секреты и Эмия-кун?» — задался он вопросом, и в его глазах блеснул огонек неиссякаемого исследовательского азарта. — «Нужно будет проверить. Обязательно проверить. О, эта игра становится все интереснее и интереснее! Представляю лицо Айзавы-куна»

Примечание автора:

Ну вот и подошел к концу второй акт этой истории!

Вы не представляете, как я рад, что не стал выкладывать всё сразу, как только написал. За это время было столько переосмыслений и переделывания глав, буквально в последний момент перед публикацией. Но, как мне кажется, оно того стоило, и получилось очень даже неплохо.

Что дальше?

Как и после первой арки, нас ждет несколько интерлюдий, которые, надеюсь, добавят контекста и раскроют мир с новых сторон. Я также планирую вернуться к самому началу и немного переработать первый акт, чтобы этот сюжетный костяк (ха-ха) оброс мясом и соответствовал уровню последующих глав.

Ну и, конечно, третья арка. Она уже в активной разработке! Идеи есть, но пока еще они не обрели форму даже на уровне черновиков. Так что потребуется немного терпения.

Огромное спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает эту историю. Ваша обратная связь — лучший мотиватор!

Интерлюдия 3: Макскарад Окончен. Преемник

Тяжелые шаги Азгора затихли вдали, а массивные двери с глухим, окончательным стуком захлопнулись, отрезая их от остального мира. В огромном тронном зале повисла напряженная, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов и гулким биением моего собственного, бешено колотящегося сердца.

Я все еще стоял на коленях, пытаясь прийти в себя. В венах все еще горел чужеродный огонь – Искусственная Решимость. Но теперь к этому жару примешивалось новое, странное, почти физическое ощущение. Словно в самой ткани моей души появилась некая точка, сияющий узелок, за который можно было ухватиться.

СОХРАНЕНИЕ…

Слово возникло в сознании само собой, интуитивное и ясное, как удар молота. Я не знал, откуда я это знаю, но я знал – я могу вернуться. К этому самому моменту.

— Эй, — негромко позвал Санс. Я поднял на него взгляд. Он все еще стоял у трона, на который небрежно бросил королевскую мантию, оставшись в простой синей толстовке. Его обычная ленивая ухмылка казалась сейчас нарисованной, фальшивой. — Кажется, ты чуешь что-то, да? Или, скажем так, знаешь.

Я сглотнул, пытаясь унять дрожь.

— Странное чувство…

— М-да… забавная штука, конечно, — он деланно вздохнул, и в этом движении проскользнула бесконечная, вселенская усталость. — Азгор отправился его задержать. Но мы оба знаем, что он не победит. Никто из нас поодиночке не сможет остановить того, кто выбрал такой… прямой путь. Да даже все вместе мы ему ничего не сделаем — Санс на миг замолчал, его пустые глазницы, казалось, смотрели сквозь меня, сквозь стены, в тот самый Зал Правосудия, где сейчас разворачивалась трагедия. — Азгор просто покупает нам время. Покупает время тебе.

— И что я… что я должен сделать? — глухо спросил я, хотя уже догадывался, какой ответ услышу.

— То, что считал невозможным, — в голосе Санса не было ни капли юмора. — Нарушить клятву, данную Ториэль. Стать судьей не только для монстров, но и для людей. Особенно для таких людей.

Боль от одной только мысли об этом резанула по сердцу. Нарушить обещание, данное ей… Но перед глазами вставали картины геноцида, горы пепла, пустые дома… Все, что я видел, пока меня вели сюда.

Я медленно поднялся на ноги, сжимая кулаки. Ощущение точки Сохранения внутри пульсировало, давая призрачную уверенность.

— Похоже, у меня нет выбора…

— Выбор есть всегда, малой, — криво ухмыльнулся Санс. — Просто иногда все варианты – один хуже другого. — Он нервно пощелкал костяшками пальцев, его ленивая поза исчезла, он весь подобрался, как хищник перед прыжком. — И чтобы ты сделал правильный выбор, полагаю, мне придется немного тебя... МОТИВИРОВАТЬ.

С этими словами его левая глазница вспыхнула яростным, сине-желтым пламенем. Воздух в зале стал тяжелым, наэлектризованным. Магическая энергия, до этого дремавшая, закрутилась вокруг него, обретая форму острых, зазубренных костей, вырастающих прямо из каменного пола.

Внутри у меня все похолодело. Я понял: этот «ленивый король», этот шутник, сейчас был настроен абсолютно серьезно.

— Прежде чем ты встретишься с ним, — голос Санса стал низким и гулким, эхом отражаясь от стен, — тебе предстоит выдержать по-настоящему

ПЛОХОЙ ДЕНЬ.

Он не дал мне и мгновения на раздумья. Взмах его руки – и пол подо мной ощетинился десятками костяных шипов. Я инстинктивно отпрыгнул, но в воздухе уже материализовались огромные, звериные черепа, из разинутых пастей которых вырвались ослепительные лучи чистой энергии.

Гастер-Бластеры.

Я успел лишь выставить перед собой руки в тщетной попытке защититься. Боль была ослепляющей, всепоглощающей. Мир взорвался белым светом, а затем – тьма.

…

Резкий, судорожный вдох.

Я снова стоял на ногах, в нескольких шагах от трона. Жар Искусственной Решимости все еще горел в венах. Сердце колотилось как сумасшедшее. Передо мной стоял Санс. Его глазница не горела. Кости исчезли. Он стоял точно так же, как мгновение назад, прежде чем атаковать.

ЗАГРУЗКА.

Я умер. Я точно это помнил. И я… вернулся.

Осознание этого факта было холоднее, чем лед Сноудина. Я потрясенно уставился на Санса. Он не двигался. Он просто смотрел на меня, и его нарисованная ухмылка, казалось, стала чуть шире, чуть более усталой и… знающей. Он помнит?

— Ну что, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучало эхо всех стертой временной линии. — Дошло? Игра началась. И тебе лучше поскорее выучить ее правила.

На этот раз я не стал медлить. Ярость, смешанная со страхом и недоумением, требовала выхода. Раз он хочет игры, он ее получит.

— Это мы еще посмотрим! — выкрикнул я.

Пятнадцать алых клинков, рожденных моей новой, усиленной Решимостью, материализовались в воздухе вокруг меня, заполнив пространство смертоносным сиянием. Одним движением воли я отправил их все в него – не беспорядочным роем, а точными, рассчитанными траекториями, перекрывая все пути к отступлению.

Санс даже не попытался уклониться. В тот миг, когда первый нож почти достиг его, его фигура просто… исчезла. Растворилась в воздухе. А в следующую секунду он уже стоял в десяти шагах левее, лениво засунув руки в карманы своей синей толстовки.

— Хм, метание острых штук… знакомый стиль, — протянул он, насмешливо склонив голову набок. — Что это, малой? Какая-то странная подделка? Ну, раз уж ты мой… преемник, так сказать, на посту Судьи, давай я покажу тебе, на что способен оригинал.

Он щелкнул пальцами. И тут начался ад.

Пол подо мной взорвался частоколом острых, белых костей. Я едва успел отпрыгнуть, создавая под ногами платформу, но с потолка уже неслись новые, обрушиваясь, как смертоносный сталактитовый дождь. Я метался в воздухе, уклоняясь, создавая и разрушая алые платформы, но это было бесполезно. Кости лезли отовсюду: из стен, из колонн, из массивных дверей, через которые ушел Азгор. Санс даже не двигался, лишь лениво взмахивал рукой, дирижируя этим костяным оркестром. Он не просто атаковал – он подавлял. Загонял меня в угол, лишая пространства для маневра, заставляя отчаянно защищаться.

— И это все, на что способен новый Королевский Судья? — его голос звучал отовсюду, насмешливый и разочарованный. — Ску-у-учно.

Внезапно мое тело резко дернуло вверх, словно его схватила невидимая рука. Мир перевернулся. Я с силой врезался в высокий каменный потолок, выбивая из легких весь воздух. Гравитация. Он изменил ее вектор. Прежде чем я успел осознать произошедшее, притяжение снова сменилось, и я камнем рухнул вниз, с оглушительным треском впечатавшись в пол. Боль взорвалась в каждой клетке. Перед глазами плясали темные пятна.

Я попытался подняться, но мое тело было опутано десятками тонких, но прочных костей, пригвоздивших меня к полу. Санс неторопливо подошел и присел на корточки рядом со мной. Его левый глаз все еще горел сине-желтым пламенем, но в его взгляде была лишь бесконечная усталость.

— Знаешь, в чем проблема, малой? — он вздохнул. — Ты думаешь, у нас есть время. А его нет. — Он на мгновение замолчал, и я услышал тихий, неприятный треск, словно лопалось стекло. Он поморщился, прижав руку к груди. — Эта дрянь, что вколол нам Азгор… она дает силу. Но для нас, монстров, это яд. Она сжигает нашу душу изнутри. Чем слабее монстр, тем быстрее он превращается в пыль.

Я смотрел на него, не в силах пошевелиться.

— Азгор, Ториэль… они сильные. Они могут продержаться долго. А я… — он криво усмехнулся, — я не такой. Моя душа уже трещит по швам.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его пустых глазницах я увидел отражение бездны.

— Но есть одна лазейка. Когда ты используешь свою… штуку. Когда ты Загружаешься. Время откатывается назад, и моя душа возвращается в то состояние, в котором была в момент твоего Сохранения. Понимаешь? Каждый раз, когда ты проигрываешь и начинаешь сначала, ты даешь мне еще немного времени. Немного отсрочки перед тем, как я рассыплюсь в прах.

Его слова, холодные и безжалостные, били сильнее любого Гастер-Бластера.

— Так что вот тебе расклад, — он поднялся, кости, удерживающие меня, исчезли. — Ты будешь сражаться. Будешь учиться. Становиться сильнее. И будешь Загружаться. Снова, и снова, и снова. Пока не станешь достаточно силен, чтобы победить его. А если я увижу, что ты тянешь время… если я почувствую, что моя душа вот-вот рассыплется… — его глаз вспыхнул с новой, пугающей силой, — …то я убью тебя сам. Без колебаний. Чтобы заставить тебя Загрузиться.

Он отвернулся, руки снова оказались в карманах.

— Так что давай, малой. Удиви меня. Следующий раунд. У тебя есть на это вся вечность.

Я медленно поднялся на ноги. Мышцы болели от ударов, которых еще не было в этой временной линии, но которые уже отпечатались в моей памяти. Слова Санса висели в воздухе, холодные и тяжелые. Я был не просто учеником. Я был его аптечкой. Его кнопкой "Отложить", отодвигающей неизбежный конец.

— Так я для тебя просто… кнопка перемотки? — голос был хриплым, полным горечи.

— Ага, — просто ответил Санс, его ухмылка не дрогнула. — И тебе лучше быть очень хорошей кнопкой. Давай, продолжай.

Злость, чистая и обжигающая, затопила меня. Он смеет так говорить? После всего? После того, как я потерял всех?!

— Ты пожалеешь об этом!

Воздух вокруг меня затрещал от напряжения. Не пятнадцать. Десятки. Десятки алых ножей вспыхнули вокруг, превращая пространство в смертоносный ежовый шар. Я не стал целиться. Я просто обрушил их все на него. Шквал, буря, стена из стали и Решимости, призванная стереть эту ухмылку с его костлявого лица.

— Ты действительно пытаешься зарубить меня своими аргументами, да? — прозвучал его голос, но уже с другой стороны зала.

Он исчез. Просто испарился за мгновение до того, как лавина клинков обрушилась на то место, где он стоял. Ножи с оглушительным скрежетом вонзились в пол, стены и даже в основание трона, оставляя глубокие борозды.

— Но ты просто бросаешься игрушками, малой, — продолжил Санс, теперь стоя на подлокотнике трона, словно это была парковая скамейка. — Ты не контролируешь поле боя. Ты просто… шумишь.

Он лениво поднял руку.

— Добро пожаловать в костяную зону.

Это была не атака. Это было удушение. Кости полезли отовсюду. Они не летели в меня, они вырастали вокруг, создавая клетку, стены которой с каждой секундой сжимались. Пол, потолок, колонны – все стало источником угрозы. Я метнулся в сторону, но путь тут же преградил костяной частокол. Я создал платформу, чтобы взмыть вверх, но потолок уже ощетинился десятками копий, устремленных вниз. Это был блендер. Костяной блендер, и я был в самом его центре.

Я не успел даже закричать. Белый свет. Тьма.

…

Резкий вдох. Я снова на ногах. Тронный зал цел. Ни одной царапины на камне. Санс стоит на том же месте, руки в карманах.

Я тяжело дышал, в висках стучало. Прямая атака бесполезна. Массированная атака бесполезна. Он слишком быстрый, он контролирует все пространство. Нужно было думать. Думать, а не бросаться вслепую.

Контроль… он говорил про контроль.

— Раунд три? Или ты уже устал? — лениво поинтересовался Санс.

На этот раз я не стал отвечать. Вместо того чтобы создавать ножи, я сосредоточился. Пять алых, полупрозрачных платформ материализовались передо мной, сливаясь в широкий, импровизированный щит.

Санс удивленно приподнял бровь.

— Хех. А вот это уже что-то новенькое. Используешь голову не только как вешалку для волос.

Он щелкнул пальцами. Десятки костей выстрелили в меня с разных сторон. Я маневрировал, прикрываясь своим щитом, отбивая атаки. Удары гулко отдавались по энергетической преграде, она вибрировала, на ней появлялись трещины, но держалась. Я впервые смог выдержать его атаку дольше одной секунды.

— Неплохо, — признал Санс. — Ты научился защищаться. Но… умеешь ли ты делать два дела одновременно?

Я не понял, о чем он, пока не почувствовал резкий рывок. Мои ноги оторвались от пола, и меня с силой швырнуло вбок, прямо в каменную колонну. Щит из платформ исчез, когда я потерял концентрацию. Удар был жестким. Голова загудела, перед глазами поплыли круги.

— Правило номер два, малец, — его голос звучал откуда-то сверху. — Никогда не теряй из виду своего противника. И то, на чем ты стоишь.

Я поднял голову и увидел, как он висит в воздухе, а затем притяжение снова изменилось, и меня швырнуло на потолок. А потом на противоположную стену. И снова на пол. Он играл мной, как шариком для пинбола, меняя вектор гравитации, не давая мне ни секунды, чтобы сориентироваться.

После очередного болезненного удара о пол я остался лежать, полностью дезориентированный, пытаясь понять, где верх, а где низ.

Санс медленно опустился рядом. Он не выглядел уставшим. Просто скучающим.

— Видишь? Ты сосредоточился на щите и забыл обо всем остальном. Ты не можешь выиграть, если думаешь только об одном.

Он появился прямо надо мной, его лицо было в паре сантиметров от моего. Я увидел, как под ним, прямо из каменного пола, медленно, почти лениво, начинает расти один-единственный, идеально заточенный костяной шип. Он был направлен мне прямо в грудь.

— Конец игры.

Боль. Тьма.

…

Судорожный вдох. Я на ногах. Целый. Невредимый.

Санс стоял на своем обычном месте у трона. Он посмотрел на меня, и в его глазах-дырах промелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Лучше. Ты продержался двенадцать секунд в этот раз. — Он зевнул. — Давай попробуем дотянуть до тринадцати. Начинай.

Я стоял, тяжело дыша. Двенадцать секунд.

Каждая Загрузка была как удар под дых, стирающий физическую боль, но оставляющий ее фантомный след в памяти. Мозг помнил удары, тело помнило переломы, душа помнила смерть. Но с каждой новой попыткой ярость уступала место холодной, звенящей концентрации. Он прав. Я не могу победить его грубой силой. Он слишком быстр, слишком опытен, он контролирует все поле боя.

Нужно подобраться ближе.

Эта мысль была отчаянной. В ближнем бою у него будет меньше пространства для маневра, а его телепортация станет менее эффективной, если я смогу постоянно оказывать на него давление.

— Снова готов, малец? Или возьмешь перерыв на обед? — в голосе Санса сквозила скука.

Я не ответил. Я закрыл глаза и сосредоточился. Я почувствовал, как Искусственная Решимость, этот чужеродный огонь в моих венах, входит в резонанс с моей собственной, родной силой. Это было как два музыкальных инструмента, которые, наконец, нашли общую ноту. Моя душа загудела, наливаясь мощью. Количество энергии, которой я мог оперировать, увеличилось кратно. Я чувствовал это – густое, почти осязаемое давление, исходящее от меня.

Санс перестал ухмыляться. Он выпрямился, его глазница вспыхнула ярче.

— О-о-о. А вот это уже интересно. Похоже, ты наконец-то понял, как пользоваться этой штукой, а не просто жечь ею предохранители.

Я открыл глаза. В моих руках, словно из самого алого света, вспыхнули два коротких, идеально сбалансированных меча. Никаких больше летающих ножей, никаких щитов. Только я, мои клинки и он.

Я ринулся вперед, но на этот раз не вслепую. Я двигался зигзагами, создавая под ногами короткоживущие платформы, чтобы менять траекторию, делая свои движения максимально непредсказуемыми. Я не пытался атаковать его издалека. Моя цель – сократить дистанцию.

— Решил поиграть в фехтовальщика? — Санс хмыкнул. — Смело.

Он поднял руку, и пол передо мной снова ощетинился костями. Но я был готов. Мой меч разрубил их еще до того, как они успели полностью сформироваться. Алый клинок против белой кости – скрежет, сноп искр, и путь свободен.

Я уже был в нескольких метрах от него.

— Неплохо…

Санс исчез. Но я ждал этого. Я не остановился, продолжая движение к тому месту, где он стоял, и в тот же момент развернулся, нанося удар мечом по пустому воздуху за спиной.

Воздух оказался не пустым.

Мой клинок со звоном столкнулся с материализовавшейся прямо из ниоткуда костью, которую Санс, появившись у меня за спиной, выставил как щит. Он был близко. Очень близко.

— …но предсказуемо, — закончил он свою фразу.

Я развернулся на пятке, нанося рубящий удар вторым мечом. Он легко отступил на шаг, его движения были плавными, почти танцующими. Он не телепортировался. Он просто уходил от моих атак, играя с дистанцией, оставаясь ровно на том расстоянии, чтобы я не мог его достать, но и не мог оторваться.

Наш бой превратился в смертоносный танец. Мои алые мечи оставляли в воздухе яркие росчерки, я атаковал снова и снова, пытаясь пробить его защиту. А он – он просто уклонялся. Легко, непринужденно, иногда блокируя мои удары внезапно появляющимися костями, но чаще просто отступая, отскакивая, меняя направление.

— Быстрее, малой, быстрее! Ты слишком медленный!

Ярость снова начала закипать. Он издевался надо мной!

Я вложил всю свою силу в один мощный, размашистый удар. Он должен был достать его!

Санс не стал уклоняться. Он просто… взлетел.

Я ошеломленно задрал голову. Он парил в нескольких метрах над полом, стоя на огромном, парящем черепе, из глазниц которого било мягкое, призрачное сияние. Гастер-Бластер. Он использовал его не как оружие, а как… транспортное средство. Как летающий скейтборд.

— Правило номер три, — произнес он сверху, его голос гулко разнесся по залу. — Думай в трех измерениях. Пол – это не единственное твое поле боя.

Из пасти Бластера, на котором он стоял, вырвался тонкий, предупреждающий луч энергии. Я едва успел откатиться в сторону, когда он ударил в то место, где я только что стоял, оставив на камне оплавленное пятно.

А потом сверху посыпался град костей. Я отбивался, кружась на месте, мои мечи мелькали, отражая и разрубая атаки, но их было слишком много. Одна из костей все же прорвалась, с силой ударив меня в плечо. Боль обожгла, рука с мечом на мгновение онемела.

Этого было достаточно.

Вторая кость ударила в колено, заставив меня потерять равновесие. И в этот момент гравитация снова сошла с ума. Меня с силой прижало к полу, я не мог даже поднять голову.

Санс медленно опустился вниз, его Бластер бесшумно растворился в воздухе. Он подошел и посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде не было ни злости, ни торжества. Только бесконечная, всепоглощающая печаль.

— Ты учишься быстро, парень. Это хорошо. Но ты все еще думаешь как человек, который ходит по земле. А твой следующий противник… он не играет по этим правилам.

Из пола прямо под моей спиной вырос костяной шип. Я почувствовал его холодное прикосновение сквозь ткань толстовки.

— Пора на перезагрузку.

Боль. Тьма.

…

Примечание Автора:

А пока несколько слов о том, что происходит "за кулисами". Переработка первой арки идет, честно говоря, со скрипом. Моя цель — довести ее до уровня второй арки, глубже проработать и расширить лор Подземелья. Это нужно для того, чтобы потом со спокойной совестью полностью сосредоточиться на мире Геройской Академии и всех тех персонажах, которых я, скажем так, запихнул в один большой сюжетный блендер и хорошенько смешал.

Следующая интерлюдия — в пятницу!

Интерлюдия 4: Маскарад Окончен. Час Суда

Вдох. Я на ногах. Плечо не болит. Колено в порядке.

Я посмотрел на Санса. Он стоял на своем месте, руки в карманах. Никакого Бластера, никакого полета.

Я тяжело дышал, пытаясь осмыслить только что полученный урок. Трехмерное мышление. Использование способностей не только для атаки, но и для передвижения.

Этот раунд продлился почти минуту.

— Готов снова? — спросил Санс.

Я ничего не ответил. Я просто снова создал в руках свои алые мечи. И приготовился к новому танцу.

Я снова стоял напротив него, алые мечи в руках ощущались как продолжение моих собственных нервов. Минута. Почти целая минута. Каждый проигранный цикл был жестоким, но эффективным уроком. Нельзя полагаться только на скорость. Нельзя думать только о ближнем бое. Нужно контролировать всё.

— А ты настырный, малец, — в голосе Санса прозвучала ленивая констатация факта. — Упрямство — это, конечно, хорошо. Посмотрим, есть ли за ним хоть капля мозгов.

— Увидишь, — бросил я в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал от напряжения. — Боюсь только, тебе это не понравится. Череп-то у тебя и так пустой.

Санс хмыкнул, но не ответил. Вместо этого он привычно щелкнул пальцами. Бой начался.

На этот раз я не стал бросаться вперед. Я остался на месте, и воздух вокруг меня загудел. Двадцать алых ножей сорвались с моих плеч, устремляясь к Сансу, но не по прямой. Они летели по широкой дуге, заходя с флангов, отрезая ему пути к телепортации в стороны. Одновременно с этим я рванулся вперед, сжимая в руках мечи, готовый к ближнему бою.

— О, так мы теперь тактики? — Санс удивленно приподнял бровь. — Пытаешься загнать меня в угол? Мило.

Он легко отступил назад, уходя от моего прямого выпада. Ножи, заходившие с флангов, уже были совсем близко. Он не мог телепортироваться ни влево, ни вправо. Только назад или вверх.

И он снова взмыл в воздух на своем призрачном Бластере.

— Я же говорил тебе, парень, думай в трех измерениях! — крикнул он сверху.

— Я и думаю, — процедил я сквозь зубы.

В тот момент, когда он оторвался от земли, я уже действовал. Ножи, летевшие по дуге, резко изменили траекторию и устремились за ним вверх. Одновременно я создал под ногами несколько платформ, взбегая по ним, как по лестнице, сокращая дистанцию по вертикали.

Санс опешил. Он явно не ожидал такого скоординированного маневра. Он заставил свой Бластер резко вильнуть в сторону, уходя от моих преследующих клинков. Но я уже был близко. Совершив последний прыжок с верхней платформы, я оказался прямо над ним.

— Попался!

Мой меч устремился вниз, целясь ему в плечо.

— Не-а.

В самый последний момент он просто сделал шаг со своего Бластера, падая в свободном падении. Мой меч с оглушительным скрежетом ударил по черепу летающей твари, и она с воем растворилась в воздухе. Я же, потеряв опору, тоже полетел вниз.

В воздухе мы были на равных. Секунду мы падали вместе, глядя друг другу в глаза. А потом под ним материализовался новый Бластер, который мягко подхватил его, а меня с силой прижало к полу изменившейся гравитацией.

Глухой удар. Снова.

— Неплохая попытка, — признал Санс, медленно опускаясь. — Ты почти заставил меня попотеть. Почти. Но ты слишком полагаешься на одну комбинацию.

Я поднялся, сплевывая на пол кровь. Губа была разбита.

— У меня этих комбинаций, как у тебя костей в шкафу.

Я снова ринулся в атаку, но на этот раз действовал иначе. Я постоянно менял стиль: несколько выпадов мечами вблизи, затем резкий отскок и веер из ножей издалека. Я ставил перед собой алые барьеры, чтобы блокировать его атаки, а затем использовал их как трамплины для неожиданных атак с фланга.

Бой стал более равным. Это уже не было избиением. Это был напряженный, изматывающий поединок. Я заставлял его двигаться, телепортироваться, постоянно менять позицию. Несколько раз мои клинки прошли в считанных сантиметрах от него, заставив его удивленно хмыкнуть.

Но с новой силой пришли и новые проблемы. Резонанс с Искусственной Решимостью давал мне колоссальную мощь, но контроль над ней все еще был несовершенен. В какой-то момент, пытаясь создать сложную конструкцию из нескольких движущихся платформ и барьеров одновременно, я почувствовал, как энергия выходит из-под контроля.

Платформа под моей ногой внезапно стала нестабильной, задрожала и… исчезла. Я провалился, теряя равновесие. В тот же миг барьер, который я выставил перед собой, чтобы блокировать костяную атаку, не выдержал и рассыпался на тысячи алых искр. Осечка. Глупая, досадная осечка.

— Упс, — только и успел сказать Санс.

Десяток костей, которые должен был остановить барьер, без всяких препятствий врезались в меня. Боль была острой, множественной, пронзающей.

Тьма.

…

Вдох. Я на ногах. Ни царапины. Только фантомная боль и жгучий стыд за свою ошибку.

— Похоже, у твоей новой игрушки есть побочные эффекты, — констатировал Санс, который сделал какие-то выводы по моему напряженному виду. — Не стоит строить слишком сложные планы, если не уверен, что сможешь их выполнить. Иногда самый простой удар — самый эффективный.

Я стиснул зубы. Он был прав. Я увлекся, переоценил свои силы.

— Еще раунд? — он склонил голову набок.

— Сколько угодно, — прорычал я.

И мы начали снова. Раунд за раундом. Смерть за смертью. Я учился. Я адаптировался. Я запоминал его уловки, его любимые атаки. Я научился предугадывать его телепортации по едва заметному изменению воздуха. Я научился чувствовать, когда он собирается изменить гравитацию.

Бой превратился в рутину. Смерть стала просто досадной помехой, концом одного цикла и началом другого.

И в какой-то момент, после очередной Загрузки, я понял, что устал. Не физически. Я устал умирать. Устал от этой бесконечной, бессмысленной петли.

— Знаешь, Санс, — сказал я, тяжело дыша. — Вся эта ситуация доводит меня до мозга костей.

Он на секунду замер. А потом из его груди вырвался тихий, дребезжащий смешок.

— Хех. А вот это было неплохо, малой. Действительно неплохо.

Но в следующую секунду его лицо снова стало серьезным.

— Но шутками эту войну не выиграть. Готов?

Я кивнул. Я был готов. Готов ко всему.

Или мне так только казалось.

Мой каламбур, кажется, немного разрядил обстановку, но лишь на мгновение. Санс был прав. Шутками эту войну не выиграть.

Новый цикл. Новый бой. Но теперь я знал больше. Я помнил каждую его уловку, каждый финт, каждую атаку. Я больше не был просто реактивным мешком для битья. Я стал охотником.

Я начал предсказывать его действия. Когда он готовился телепортироваться за спину, я уже разворачивался, встречая его градом ножей. Когда он собирался изменить гравитацию, я уже создавал платформы на потолке и стенах, готовый к любому кульбиту. Когда он призывал свои Бластеры, я уже ставил барьеры на пути их выстрелов, используя их как укрытия для собственной атаки.

Это была сложная, изматывающая игра в кошки-мышки, где роли постоянно менялись. Я загонял его. Медленно, но верно, я лишал его пространства, заставляя телепортироваться все чаще, тратить все больше сил. Его ленивая манера исчезла, сменившись предельной концентрацией. Теперь уже он едва успевал уходить от моих атак.

Несколько раз мне почти удалось. Мой клинок прочертил искры по кости, которую он в последний момент выставил для блока. Другой нож оцарапал рукав его синей толстовки. Он больше не шутил. Он дрался всерьез.

И я видел, как ему становится все тяжелее. Его движения стали чуть менее плавными, дыхание – чуть более прерывистым. Искусственная Решимость, сжигающая его изнутри, брала свою плату.

В одном из циклов, который длился уже несколько мучительно долгих минут, я почти достиг цели. Я загнал его в угол тронного зала, отрезав пути к отступлению стеной из вращающихся алых клинков. Он стоял, тяжело дыша, его глазница горела тусклее обычного. Я видел это. Победа была близка. Мне нужно было лишь нанести последний, решающий удар. Не убить. Просто достать. Выиграть этот спор, эту проклятую игру.

Но тут произошло то, чего я не ожидал.

Санс вдруг выпрямился. Он посмотрел на меня, и его привычная ухмылка вернулась, но теперь она была другой – пугающей, безумной, полной отчаяния.

— А знаешь, малой… Э̭̞͇͂͆́Т̢͔̹͎̾̌͑̊О̢̹͉̳͛͗́̒ ̲͍̝̆͐̃Б̰̌Ы̫́Л͉͋О̯̓ В͖̌̕ͅЕ̨̭̪̥̇́̍̋С̫̳̤̿̽̓Е̯̓́ͅЛ͎͖̺̠̈́̎̓̾О̧͚́̉ — сказал он, и его голос задрожал.

Я почувствовал, как воздух вокруг него начал вибрировать с новой, чудовищной силой. Его тело окутало сине-желтое сияние, такое яркое, что пришлось зажмуриться. Я услышал тот самый звук, который слышал в самом начале – тихий, мерзкий треск лопающегося стекла, но теперь он был в сто раз громче.

Когда я снова смог открыть глаза, я увидел, что его тело… распадается. От него отделялись крошечные частички белой пыли, но сама его фигура при этом не исчезала, а наоборот, становилась плотнее, реальнее. Что происходит? Он… рассыпается? Но сила… она растет! Сила, исходящая от него, возросла многократно. Его душа разрушалась, и в этой агонии, в этом последнем всплеске, он становился сильнее, чем когда-либо.

— Ты почти д̲͗о̩̮͗͞т̩͖͛̅я̛͓̭̘̃̊н̘͖̹͛̆̕у̥͠л̨̧̄̀, — сказал он, и его голос звучал теперь как скрежет металла по стеклу. — Еще немного, и я бы р̗̪̉͂ӑ̛̣͚с̫̊̅͟с̹̤̄͡ы̡͔͖̽̇͊п̮̩̀̇͘͟а̪͒л̧̖̱̐͋̈́с͔̕я͆͟. Но т̣̟̺̾͒̒е̩͇̂̏п̀̓͟ͅе̾ͅр̟̙̎͆ь̜̰̠͋͑̿… т͉͚̎͐͟͝е̭͊̈́͜п̞͓̋̀е͙̻̒͐р̜̠̕̚͜͝ь̢̎ у меня нет причин с̨̈́д̻́͗͟е̗̄р̨̏͛ͅж̣̚и̱̘̓͗в̝̽а̦͑т̢̜̐͞ь̫̍с̩̃я͍͉̈́̇.

Десятки Гастер-Бластеров материализовались вокруг него, заполняя все пространство. Их было так много, что их свет озарил тронный зал, как полуденное солнце.

— Ты видишь, Ча̘̟̒͞ра̡̰̰̒̐͠? — он впервые назвал меня по имени. — Я и так уже т̴͎̈р̸̯̊у̸̺̂п̴͇̐. Х̶͍̀О̵̲̀Д̴̙̋Я̵̭̑Ч̶̙̐Ѝ̵͜Й̵̪͋ ̸̲́М̶̫̃Е̸̯͠Р̴̨́Т̷͈̈В̷̹̿Е̶̞͘Ц̶̳̿, который держится на соплях и твоих перезагрузках. Я смог Р̠͝Е̰̰̅͐Ш̢̮̈́̇И͇̍Т̨͕̝͛́̾Ь͓͚̓͗͒͟С͉̫͌͢͠͡Я̠̞͎̅͆̈ на это. Поставить В̨̜̀̒̚ͅС̟̹̰̈́̓͞Ё̥̯̬̍̾͂ на кон, сжечь остатки своей Д̘̹̞̓̋̆У̗́Ш̛̯͕͚̓̎И̼̝̔̈́ ради одной единственной Ц̹̺͐͆Е̲̥̅͂Л̤̹͒͛И͉́ — Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде больше не было ни капли лени или скуки. Только холодное, как могильный камень, пламя. — Так почему ты Н̞͠Е̞̓́͜ ̠̬̃͑̌͜М̱͓̓̍О̧̛̜̗̾̊Ж̗̐Е̨̊Ш̹́Ь̗͚̄̑̒͜? Почему Д̲̮̾̈́͛͜У͇̃Ш͔͚͇̀̂̊А̯̄ Человеческой Р̹̯̼̍͗̕Е̢̥̂̃Ш̪̙̿̚И͖͌М̥̈О̦̱̀͡С̲̏Т͕͓͆͆И̡͚̺̃̕̚, та самая С̥̔И̣̘̼͑́̍Л̥̟̬̏̽͡А̤̬̀̈́̈̀ͅͅ, что способна П̺̂Ё͙͓́̔Р̠̓Е̝̥͛̽П͙̹͔̓͛͘И̲̩̿̽С̗̥̭̥́̈́̊Ы͔̍В̞̹͛͝А̛̤̱͊Т̡̹̖̫̔̿̐́Ь͈̀ ̘̩͋̾̍ͅР̖̰̏͝Е̱̿А̳̍Л͈̹̻̃́̋͛͜Ь̲͑̋͢Н̨̝̰̎͂͞Ӧ͔́̂͜С͔̠̪͋͂͘Т͕͎͙͚̌̀̕͡Ь̠̭͋̉̅͟... Н̪̭̎͜͝͝Е̡̯̣̲̓̔̚͡ ͍͝М̟̤͋͡О͇͌Ж̻̓Е͎̦͌͡Т̢̛̞̘͉̌́͌ ͖͝Р̺͡Е̺̖̂͞Ш̝̪͖̑͠͠И͓͎̋͌Т̘͝Ь̙͉̿́С̹̟͙̔͋̀Я͉̼͛̈́? Р̙͙̝͛̌̀Е͓͗Ш̣͔̃͠И̰̥̥̍̄͐Т͎͚͖̿̈͞Ь̭̲̬̞̑̄̈͠С̤̦̯̜̈͂̾͠Я̯̓ на то, чтобы убить, У̳̼̮̅͗̊Б̻̔И̘̂Т͖̖̱͌̂̔Ь̖̂̿͟ уже П͇̰͚͌̉̒О̯̂К̛̗̝̈́О̝̩̬̿̃͘Й͚̏̂͢Н̬̚И̢̙̐͐͋ͅК̙̄А̟̓̓͟, который С̧̲̞̀̌͋Т̻͇̟̌̃͡О̲̿И͂͢Т̟͉͖̑̎̅ на твоём П̞̲̊̋͢͞У̛͔͎̫͇̒͛͗Т̣̗͉̩̊̾̒̕И̢̪̭́̆́?!

Он не дал мне времени на ответ.

Все Бластеры выстрелили одновременно.

Я не чувствовал боли. Я не видел тьмы. Меня просто… не стало.

…

Что-то изменилось. Тишина в зале казалась тяжелее, воздух — гуще. Санс, хоть и выглядел как обычно, с той же ленивой ухмылкой, смотрел на меня иначе. В глубине его пустых глазниц тлели угольки воспоминаний — смутные, обрывочные, как кадры из дурного сна, но он помнил. Он помнил мою последнюю неудачу. Он помнил свой вопрос. И он понял, в чем моя главная слабость.

— Ну что, малой? — начал он, и в его голосе появились новые, ядовитые нотки. — Снова решил поиграть в благородство? Попытаться "просто достать" бедного старого Санса? — Он театрально вздохнул. — Какое разочарование. Я-то думал, ты — наша последняя надежда. А ты просто… ребенок, который боится испачкать руки.

Его слова были как соль на открытую рану. Я стиснул зубы, но промолчал.

— Знаешь, она бы этого не одобрила, — продолжил он, прохаживаясь вдоль трона. — Ториэль. Она была сильной. Она была готова сражаться и принимать трудные решения, если на кону стояло будущее. А ты прячешься за ее юбкой даже после ее смерти. Прячешься за обещанием, которое в этом мире уже ничего не стоит!

— Заткнись! — выкрикнул я, но голос сорвался.

— А что, не нравится правда? — его ухмылка стала шире, злее. — Пока ты тут изображаешь из себя пацифиста, он идет сюда. Тот, у кого с решимостью убивать все в полном порядке. Он пройдёт через Азгора, как нож сквозь масло. Он превратил Сноудин в кладбище. Он стер в пыль сотни монстров. А ты… ты боишься прикончить одного полумертвого скелета!

Его атаки больше не были выверенными и точными. Они стали эмоциональными, импульсивными, полными презрения. Это было уже не соло на одном инструменте. Это был целый оркестр безумия, и Санс был его обезумевшим дирижером.

Десятки Гастер-Бластеров появились со всех сторон, но теперь они не стреляли по очереди. Они открыли огонь одновременно, их лучи перекрещивались, превращая тронный зал в смертельную световую инсталляцию. Я метался между ними, создавая барьеры, но они трещали и лопались под этим шквальным огнем.

— Давай же, Чара! Покажи мне свою РЕШИМОСТЬ! — ревел он, стоя в самом центре этого хаоса.

Кости вырастали непредсказуемо, не пытаясь загнать меня в угол, а просто калеча, нанося рваные, болезненные раны. Гравитация менялась каждую секунду, швыряя меня от стены к стене, не давая ни мгновения на передышку.

— Это все, на что ты способен?! — кричал он, его голос срывался. — Защищаться? Убегать? Ждать, пока тебя убьют?! Так умерли все остальные! Так умерла она!

Последние слова ударили сильнее любого Бластера. Образ Ториэль, принимающей удары, снова встал перед глазами. Но теперь к нему примешивались другие образы. Пепел. Пустые улицы. Одинокая перчатка Папайруса, лежащая в Руинах. Бандана Азриэля, последнее, что у меня от него осталось. Спокойное лицо Азгора, уходящего на свой последний бой.

Резкий, судорожный вдох. Я снова стоял на ногах, в нескольких шагах от трона. Сердце колотилось так, что готово было проломить грудную клетку.

Передо мной стоял Санс. Спокойный. Целый. Руки в карманах, на лице – ленивая ухмылка.

Я помнил все. Его слова. Его агонию. Его чудовищную силу. И тот вопрос, который он задал мне.

Обещание, данное Ториэль, сковывало меня. Но слова Санса, слова мертвеца, приговоренного к смерти, били по этому обещанию, как кузнечный молот, оставляя на нем трещины.

Больше никаких игр. Больше никаких попыток "просто достать".

Следующий раунд будет последним. Так или иначе.

Но он не стал. Я снова умер. И снова. И снова.

Почему я не могу решиться?

Они все верили в меня. А я… я не мог. Не мог...

Я снова умер. И снова. И снова. Каждый раз его провокации становились все жестче, атаки — все безумнее. Он бил по самым больным точкам, по моим страхам, по моей вине, по моему сломанному сердцу.

И в какой-то момент, после очередной болезненной смерти и мучительной Загрузки, я перестал чувствовать боль. Я перестал чувствовать страх. Я перестал чувствовать что-либо, кроме холодной, как лед, звенящей пустоты.

Я поднял голову и посмотрел на Санса. Он снова начал свою тираду, но я его уже не слушал.

Обещание. Оно было дано, чтобы защитить монстров. Но почти все монстры были мертвы. И тот, кто их убил, уже стоял за дверью. Мое бездействие, моя верность слову, данному мертвой королеве, убило всех, кого она любила.

Какая ирония.

Что-то внутри меня треснуло. Ненависть, до этого момента бывшая лишь глухим, болезненным фоном, вырвалась наружу, как пламя из пробитого газопровода. Но она не была направлена на Санса. Она была направлена на всё. На себя — за то, что был слабаком, давшим эту клятву. На обещание — за то, что оно оказалось не щитом, а клеткой. На монстров — за то, что они были слишком слабы, чтобы выжить. На Азгора — за то, что он толкнул меня на это сейчас, а не тогда, когда это еще имело значение. И на него, на Санса, — за то, что он смел об этом говорить, смел судить меня. Эта Ненависть была голодным огнем, ищущим, за что бы зацепиться, что бы поглотить, чтобы стать сильнее.

В моих руках снова вспыхнули мечи. Их алый свет, подпитываемый двойной Решимостью, стал ярче, чем когда-либо, заливая тронный зал кровавым сиянием. Но теперь по идеально гладкой поверхности сияющих клинков, словно трещины в остывающей лаве, начали расползаться тонкие, пульсирующие черные прожилки. Они расползались, сплетаясь в уродливую, ядовитую паутину, искажая и отравляя чистый свет Решимости.

Санс хотел было что то сказать, но осекся на полуслове. Он увидел перемену. Он почувствовал новую, мертвую, хаотичную энергию, исходящую от меня. Его ленивая ухмылка дрогнула и исчезла. Он хотел реакции, хотел, чтобы я решился. И он это получил. Но, кажется, совсем не то, на что рассчитывал.

— Ну, вот и оно... — тихо, почти беззвучно прошептал он, и в его голосе, впервые за все это время, прозвучало нечто похожее на гордость. Он хотел разбудить во мне убийцу, а разбудил нечто куда более страшное и непредсказуемое

Я не ответил. Я просто сделал шаг вперед. Моя аура полыхала алым, пронизанным черными венами безумия.

Больше никаких Загрузок. Теперь точно. Прощай… Санс.

Мой шаг гулко разнесся по тронному залу, заглушая треск факелов. Тишина, повисшая между нами, была плотнее камня. Санс больше не провоцировал. Он видел, что в этом больше нет нужды. Колесо было запущено, и остановить его уже было невозможно. Он приготовился к своей последней битве.

— Что ж, Судья, — его голос был тихим, но ровным. — Какой твой вердикт?

Сейчас - это был не бой. Это был приговор.

Я не думал. Я не планировал. Я просто двигался, ведомый этой новой, страшной силой. Мои мечи, искаженные черной паутиной Ненависти, оставляли в воздухе рваные, ало-черные росчерки. Я видел все исходы.

Санс телепортировался, но я уже был там, куда он собирался переместиться. Мой клинок встретил его, едва он успел материализоваться. Он заблокировал удар костью, но сила удара была такова, что его отбросило на несколько метров.

Он призвал Гастер-Бластеры, десятки их, но я не стал от них уклоняться. Я просто шел вперед, разрубая их лучи своими мечами, как надоедливые нити паутины. Энергия взрывалась вокруг меня, опаляя, но не останавливая.

Кости вырастали из пола, но я разбивал их еще до того, как они успевали полностью сформироваться. Гравитация плясала, швыряя меня из стороны в сторону, но я использовал это, отталкиваясь от стен и потолка, лишь увеличивая скорость и хаотичность своих атак.

Это был танец двух сил, доведенных до своего абсолютного предела. Санс, сжигая остатки своей души, сражался так, как никогда прежде. Его атаки были быстрыми, яростными, отчаянными. Он не сдавался, не поддавался. Он заставлял меня выкладываться на полную, заставлял пробиваться сквозь шквал его атак, чтобы я не почувствовал ни капли жалости. Чтобы я поверил.

Но я был сильнее. Резонанс моей и Искусственной Решимости, отравленный всепоглощающей Ненавистью, превратил меня в машину разрушения.

Я настиг его в центре зала. Он попытался телепортироваться в последний раз, но я был быстрее. Мой левый меч пронзил костяную преграду, которую он выставил, и пригвоздил его руку к каменной колонне.

Он вскрикнул от боли, его глазница вспыхнула и погасла. Он был пойман.

Я медленно подошел к нему. Он смотрел на меня, тяжело дыша, на его лице застыла кривая, болезненная ухмылка.

— Х҉е҉х... а҉ ҉т҉ы҉ в҉с҉е҉-҉т҉а҉к҉и҉ ҉с҉м҉о҉г… — прохрипел он. — Н҉е҉п҉л҉о҉х҉о... д҉л҉я҉ ҉н҉о҉в҉и҉ч҉к҉а...

Я занес свой правый меч. Алый, с черными венами, он вибрировал от переполняющей его силы.

Обещание. Оно все еще шептало где-то в глубине сознания, слабый, умирающий голосок. Не убивай…

Но голос Санса, голос мертвеца, звучал громче. Почему ты не можешь решиться?

Я посмотрел ему в глаза. И в них, в этих бездонных, темных провалах, я не увидел ни страха, ни мольбы. Только принятие. И, может быть, толику надежды. Надежды на то, что я смогу сделать то, на что у него не хватило сил.

Меч опустился.

Удар был быстрым, чистым, окончательным.

Фигура Санса на мгновение замерла, а затем начала медленно рассыпаться. Не в пепел, как другие монстры. В белую, почти сияющую пыль. Его ухмылка оставалась до самого конца.

— У҉д҉а҉ч҉и... Ч҉а҉р҉а... — прошелестел его последний вздох. — Н҉е о҉б҉л҉а҉ж҉а҉й҉с҉я.

Пыль осела на холодном каменном полу. Королевская мантия, брошенная на трон, казалась теперь невероятно одинокой.

Я стоял, тяжело дыша. Мои мечи исчезли. Черная паутинка на моей душе, насытившись, казалось, стала чуть плотнее.

Я сделал это. Я нарушил обещание. Я убил.

И на удивление, я не чувствовал ничего. Ни сожаления, ни триумфа. Только ледяную, звенящую пустоту.

Я был готов. Готов встретить того, кто приближался к тронному залу.

Маскарад был окончен. Пора было вершить новый суд.

УР ПОВЫШЕН

...

ОШИБКА!

...

ошибка

...

У̸̜̖̟̬̳̿̽̿̈́̅̑̀̏̾̾̊͝Р̸̱͚͇̹̙̠͍̼͎͓̗̦̞̍̔̈́͘͜͜͠ ̸̛̳̙͔̥͎̭̩͚̰̥̃̇͂̈́̅̄̎͑̔̌̀̋̈͜͜ͅП̶̢̧̛͖̞̫̦̗̌̿̽͒͂̈́̀̈́̇͒͊̏̚͠͝О̵̙̫̎̈́́̈̃̉͌̂̽͜͝В̸̧̭̙̭̩͉̬̯̖͈͖̾̃̾̍͗̾̆̉̍͛̉̽͝Ы̶̹̔̐̊͆̈̊͘͜͝Ш̷̧̝͔͖̜̘̞͉͈̩̠͉͕̐̑̏̿̏̃̔͆̚͘͝Е̴̧̡̡̥̖̰͈͓̝̪̼̝̱̲̟̲̊̉̓̉͋̉͐̿̇͒̾͑͠Н̵̧̹̙̱̺͋͒̊̂̽͊̊̔̾̋̽̇͘͝

Арка 3: Мир не стоит на месте. Глава 1: Unlmited Cake Works

Утро в торговом районе пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Для большинства это был аромат уюта и начала нового дня. Для Энджи Тодороки — это был запах праздности. Той самой приторной, расслабляющей неги, которую он презирал всей душой. Его мир, мир Героя №2, пах иначе: озоном после разряда, горелым асфальтом и кровью. Это были запахи борьбы, силы и последствий. А ваниль и корица… это были запахи мира, который он защищал, но в котором ему самому не было места.

И всё же долг, холодный и неумолимый, как сталь, заставлял его возвращаться сюда снова и снова. Этот визит не был прихотью — это было наблюдение. Миссия. Объект его беспокойства затаился в небольшом двухэтажном домике, нелепо втиснутом между солидной книжной лавкой и магазином традиционных кимоно. А над дверью висела вывеска, каждый раз заставлявшая его челюсти непроизвольно сжиматься: «Unlimited Cake Works».

Кузня Бесконечных Тортов.

Для него «Кузня» была синонимом огня, пота и закалённой в бою стали. Превратить это слово в вывеску для места праздного отдыха...

Он вошёл. Над дверью звякнул колокольчик. Старатель замер на пороге, плечи инстинктивно напряглись, а взгляд за долю секунды просканировал помещение, оценивая угрозы. Но угроз не было. Он заставил себя расслабиться, с глухим раздражением отмечая этот въевшийся в плоть рефлекс. Энджи шагнул внутрь, чувствуя, как этот безобидный звон и запах ванили издеваются над ним, над его вечной готовностью к битве, которая здесь никогда не наступит.

И вот она. Фуюми. Его внимание, освободившись от поиска несуществующих опасностей, полностью приковала к себе её фигура у окна. Она улыбалась. Не ему, не кому-то конкретному — просто улыбалась, и в этой мимолётной улыбке было больше настоящего тепла, чем он мог вспомнить за долгие годы. Это место было её убежищем. От него. Он мог обратить в пепел любого врага, но оказался бессилен построить дом, из которого его дочь не захотела бы сбежать.

Отведя взгляд от дочери, он прошёл в самый дальний угол и сел. Место было выбрано инстинктивно: отсюда просматривался весь зал, вход и кухня. Привычка держать всё под контролем. Ирония была в том, что именно здесь, в этом тихом кафе, он не контролировал ровным счётом ничего. Ни свою дочь, ни загадочного кондитера, ни ту пороховую бочку эмоций, что грозила взорваться в его собственной груди.

Его взгляд скользнул по залу. За прошедший месяц он изучил это место до последней трещинки на плитке. Оно было упорядочено. Но это был не тот стерильный порядок больницы или холодный аскетизм додзё.

Основа — несомненно, его. Фарана. В ней чувствовалась логика мастера, для которого не существует лишних движений. Каждый стол стоял не просто ровно, а на выверенном расстоянии, чтобы не мешать проходу. Столовые приборы на стойке были не просто сложены, а расположены так, чтобы их было удобно брать. Это была не одержимость перфекциониста, а чистая практичность. Мир, где у каждой вещи есть свое единственно верное место.

И поверх этой безупречной, почти безличной схемы проступала она. Фуюми. Её тепло читалось в горшках с пышной мятой на подоконнике, в рамках с засушенными полевыми цветами. Вспыхнуло короткое, неприятное воспоминание: как она, сияя от гордости, повесила в гостиной свою неумелую акварель — какой-то кривоватый, но яркий цветок. И как он, не отрываясь от отчётов, бросил через плечо, чтобы она убрала то, что «отвлекает от главного».

Главным для него тогда был не уют. Главным был результат. Холодные коридоры их дома были лишь частью тренировочного комплекса, где не было места ничему, что не вело к силе.

Здесь же её попытки не встречали сопротивления. Наоборот, казалось, что этот стерильный порядок был создан специально, чтобы она наполнила его жизнью. Он создавал безупречную сцену, а она расставляла на ней декорации. Результатом была не борьба, а странная, гармоничная до абсурда завершённость.

И именно эта гармония раз за разом приводила его к главному, самому раздражающему противоречию. Такая воля. Такой самоконтроль. Энджи знал, чего стоит подобная дисциплина — она выковывается годами, огнём и болью. Он сам направлял всю свою волю на одну-единственную цель: превзойти всех.

А здесь эта сила, способная, он не сомневался, менять ход сражений, была направлена на выпечку. На идеальную симметрию ягод на торте. Это было не просто нелогично. Это был абсурд. Всё равно что наблюдать, как великий мечник, отточивший до совершенства смертельный удар, всю жизнь использует его для нарезки овощей.

А всё, что было нелогично, Старатель считал потенциальной угрозой.

Взгляд Энджи зацепился за эту угрозу. Даже со спины в фигуре Фарана читалась выправка, которой не бывает у поваров. Прямая, как у солдата, осанка. Но дело было не только в ней. Когда он потянулся за мукой, в этом действии не было лишнего движения. Слишком плавно. Слишком точно. Выверенная траектория, рассчитанная на минимальный расход сил. Энджи видел такое несколько раз — у элитных оперативников, у мастеров боевых искусств. Это была выправка, выкованная в боях, а не на кухне.

Месяц. Он спустил на него своих лучших ищеек, задействовал все ресурсы, и получил в ответ оглушительную тишину. Ни единого следа в базах данных. Ни отпечатков, ни регистрации причуды, ни даже завалящего школьного фото. Человек-призрак.

Венчик в руках Фарана двигался с монотонной, выверенной скоростью. Этот тихий, методичный звук был невыносимо мирным. Он не вязался с той силой, которую Старатель видел в этом человеке. Раздражение от этого противоречия нарастало, пока не стало почти физически ощутимым. Энджи закрыл глаза, и тихий звук кафе мгновенно утонул в рёве…

…Пепел. Горячий, едкий, он забивался в нос и легкие. Воздух дрожал от рева и грохота рушащихся зданий. Вокруг был ад, но этот ад был ему привычен. Это была его работа. Он был Старателем, и он сжигал проблемы дотла.

Гигантомахия был просто большой проблемой. Очень большой. Тодороки обрушил на него свой «Адский Шквал» — огненное торнадо, способное расплавить сталь. Гигант взревел, его кожа обуглилась и почернела. Любой другой злодей уже превратился бы в горстку праха. Но этот… он просто сделал шаг вперед, стряхивая с себя пламя, как надоедливую пыль. Под черной коркой уже проступала новая, розовая плоть. Регенерация.

— Всем отойти! Эвакуация! Это приказ! — его голос, усиленный жаром, гремел над улицей, перекрывая вой сирен.

Он снова атаковал. «Кулак Светоносного Огня». Удар такой силы, что асфальт под его ногами треснул. Он врезался в грудь монстра, отправляя того на несколько метров назад. Победа? Нет. Гигант лишь мотнул головой и снова пошел вперед. Он не был бойцом. Он был стихийным бедствием. Неумолимым, как ледник. Тупым, как скала.

Бой длился уже двадцать минут. Для спринтера вроде Старателя это была вечность. Его тело перегревалось. В глазах начало темнеть, дыхание стало коротким и рваным. Он чувствовал, как его собственное пламя начинает пожирать его изнутри. И он понимал — ему не победить. Он мог сдерживать. Мог ранить. Но не мог остановить. Эта мысль сжигала сильнее его пламени. Он, Герой №2, оказался бессилен.

Именно в этот момент он обернулся и увидел ее.

Фуюми. В толпе гражданских, которых герои рангом пониже оттесняли все дальше. Ее лицо было бледным от страха. Их взгляды встретились на долю секунды. И в этой доле секунды весь мир Энджи Тодороки перевернулся. Амбиции, рейтинг, соперничество со Всемогущим — все это обратилось в прах. Остался только животный, первобытный страх. Страх отца, который вот-вот потеряет своего ребенка.

Гигант сделал еще один шаг. Они были уже слишком близко к зоне эвакуации. Старатель не мог больше отступать.

«Нет», — пронеслось в голове Энджи. Он принял решение. Не как герой. Как отец.

Он начал концентрировать пламя. Все, что у него было. Он забыл о перегреве, о последствиях. Его кожа начала трескаться, из-под нее пробивалось слепящее белое сияние. «Протуберанец». Его абсолютная, самоубийственная техника. Он сгорит, но он заберет этого монстра с собой. Это будет его последняя, самая яркая вспышка. Он уже чувствовал, как его сознание начинает плавиться от жара, как его собственная душа становится топливом для этого финального костра.

Он уже был готов умереть.

И тут он его заметил. На крыше соседнего офисного здания. Фигура в красном плаще. Спокойная. Неподвижная. Как наблюдатель на театральном представлении. В руках у него был лук. Старомодный, нелепый лук.

Что за?..

Воин в красном натянул тетиву. На ней не было стрелы. Вместо нее из воздуха соткался вибрирующий, спиралевидный клинок, который начал ввинчиваться в само пространство, искажая свет вокруг себя.

Раздался не взрыв. А тихий, но всепроникающий звук, похожий на треск ломающегося стекла.

Стрела-бур ударила Гигантомахию. И он… сломался. Его огромное тело изогнулось под немыслимым углом, его кости трещали, его мышцы рвались. Пространство вокруг него сжалось, схлопнулось, превращая его в уродливую, спрессованную массу. Он упал, как подкошенный, его регенерация была бессильна против атаки, которая ломала плоть и кости с ужасающей силой. Он был повержен. А затем прогремел взрыв.

На улице воцарилась тишина. Оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих обломков.

Энджи стоял, тяжело дыша, его самоубийственная атака так и не была завершена. Броня оплавлена, но был спасен. Спасен от самого себя. Он поднял взгляд на крышу. Там было пусто.

А потом он услышал аплодисменты. Люди, герои, полиция — все приветствовали его. Своего победителя. Своего Героя №2, который в очередной раз доказал свою силу. Каждая хлопок, каждый восторженный крик был для него как удар раскаленным железом. Ложь. Все это была ложь.

Он помнил, как нашел его позже. Как загнал в угол в одном из темных переулков. Как требовал ответов. А тот, уже в простой одежде, лишь спокойно смотрел на него и назвал себя «Фараном». В его взгляде не было страха. Лишь бесконечная, вселенская усталость.

И Энджи сделал выбор. Не героя. Политика. Он похоронил правду под тоннами секретных отчетов. Он создал для этого призрака личность, дал ему дом и деньги. Не из доброты. Из страха. Он запер монстра в золотой клетке, чтобы иметь возможность наблюдать за ним. Чтобы убеждать себя, что он все еще контролирует ситуацию.

Энджи открыл глаза. Венчик в руках Фарана остановился. Тот ставил готовые белковые пики в холодильник.

— Папа?

Голос его дочери звучал встревоженно. Она стояла рядом с его столиком.

— Ты в порядке? Ты так странно замер.

— Все в порядке. Задумался, — ровным голосом ответил Старатель. Он взял чашку с кофе, которую она принесла, пока он был в своих воспоминаниях. — Просто работа.

Он сделал глоток. Кофе был превосходным, и это бесило еще больше. Идеальный кофе. Идеальные десерты. Идеальная маскировка.

— Слышал, в городе снова неспокойно, — небрежно бросил он, глядя в чашку. Это была разведка боем. — Говорят, появились двое подростков. Со странными, необъяснимыми способностями. Создают мечи из воздуха. Устроили переполох в подворотне, а затем в больнице.

Он внимательно следил за Фараном. Он не мог видеть его лица, но он следил за его плечами, за его руками, за малейшим изменением в ритме его движений.

Фаран замер. Всего на долю секунды. Его рука, тянувшаяся за следующим ингредиентом, застыла в воздухе. Этого было достаточно.

Он что-то знает или подозревает — понял Энджи.

Затем Фаран продолжил свое движение так, словно ничего не произошло. Он спокойно повернулся к пареньку-баристе, который с благоговением наблюдал за каждым его жестом.

— Рюджи, проследи, чтобы сливки не осели. А затем поставь в витрину.

Его голос был ровным. Слишком ровным.

Энджи допил кофе. Он получил свой ответ. Этот человек был не просто аномалией, а проблемой. И теперь на поле появились новые, похоже, связанные с ним.

Он встал, оставляя на столе несколько купюр. Фуюми хотела что-то сказать, но одного его взгляда хватило, чтобы она замолчала. Он подошел к выходу, но у самой двери остановился и обернулся. Фаран как раз вытирал руки о полотенце, и их взгляды встретились.

Взгляд Старателя был полон огня, подозрений и невысказанной угрозы. Взгляд Фарана был пуст. Как у зеркала, отражающего лишь то, что в него смотрит.

Энджи вышел, и звон колокольчика прозвучал для него как таймер на бомбе. Он не знал, когда она взорвется. Но он будет готов.

Дверь за ним закрылась, отсекая приторно-сладкий запах выпечки. Холодный февральский воздух ударил в лицо, отрезвляя. Шум торгового района — гул машин, обрывки разговоров, далекая сирена — нахлынул со всех сторон, но Энджи уже не слышал его. Он погрузился в тишину собственного разума, в ту крепость, где он анализировал угрозы и планировал сражения. Его шаг, до этого размеренный, стал тверже, быстрее, словно он вышел не из кафе, а с поля боя, получив новые разведданные.

«Unlimited Cake Works». Бесконечная… чушь.

Он шел, не разбирая дороги, его тело двигалось на автопилоте, пока разум на полной скорости обрабатывал информацию. Патруль мог подождать. Сейчас было нечто важнее.

Бомба, — думал он, сжимая кулаки в карманах своего штатского пальто. — Не одна. Целый арсенал.

Мысли в его голове начали выстраиваться в четкую, холодную структуру. Он не был гением, как Незу, но годы на передовой научили его видеть паттерны там, где другие видели лишь хаос.

Первый. "Объект Альфа", как он мысленно окрестил его. Фаран. Его личная проблема, его личный позор и его постоянная головная боль. Взрослый, внешне спокойный, с абсолютным самоконтролем. Сила — потрясает своим разрушительным потенциалом. Угроза национального уровня, которая по какой-то причине решила спрятаться за фартуком кондитера. Он был самой большой и самой непонятной из всех фигур.

Второй. "Объект Бета". Широ. Подросток. Импульсивный, как все в его возрасте, но с опасным блеском в глазах и манией спасать всех без разбору. Его люди доложили: создает из воздуха клинки, парные и при этом противоположные. Засветился в драке со второсортным злодеем, потом в той заварушке в переулке. Незу быстро подсуетился, отдав его под опеку Леди Горы. Леди Гора… Энджи мысленно скривился. Этой позёрке, помешанной на славе и внимании, я бы даже патруль не доверил, стажируйся она у меня. Идеальное прикрытие. Кто будет искать опасную аномалию за спиной у самой крикливой героини города? Попытка спрятать фигуру с доски? Или просто способ контролировать?

Третий. "Объект Гамма". Чара. Еще один подросток. Этот — самая тревожная переменная. Нестабильный, как перегретый реактор. Участвовал в той же бойне, что и Широ. Сбежал из-под носа у врачей и героев. Ранил Сотриголову. Последние данные указывали, что он оказался в районе Аса. Еще одна неконтролируемая сила под присмотром другой неконтролируемой силы. Прекрасно.

Четвертый. "Объект Дельта". Имя он своё не называл, но в отчетах он проходил как Зверь. Тот, кто убивал в переулке. Неизвестное существо, темная, хаотичная сила, сражавшаяся с обоими подростками. Единственный из четырех, кто уже перешел черту, оставив за собой кучу трупов. И его тоже быстро убрали со сцены, отправив в Тартар.

Энджи остановился посреди тротуара. Люди обтекали его, как скалу.

Четыре. Четыре аномалии за один месяц. И все они, так или иначе, были связаны с одним — с созданием клинкового оружия. Ножей. Мечей. Когтей.

Один — случайность. Два — совпадение. Три — закономерность, — эта старая поговорка стучала в его висках. — Четыре — это уже умысел. Или предзнаменование.

Эта мысль об умысле неизбежно вела к единственному существу в Японии, способному видеть такие закономерности даже раньше него. Незу. Директор ЮЭЙ, с его причудой «Высокий Интеллект», был не просто умным — он был живым суперкомпьютером, для которого всё общество было одной большой шахматной партией.

Энджи усмехнулся без капли веселья. Его люди доложили, с какой скоростью и эффективностью Незу замял инциденты с подростками. Широ был моментально пристроен к герою, чья репутация и популярность могли скрыть любые странности. Информация о побеге Чары была засекречена на уровне, доступном лишь единицам. Зверя упрятали в Тартар так тихо, что об этом не написала ни одна газета.

Это означало одно: директор знает. Он видит ту же картину, что и Энджи. Возможно, даже более полную.

И что он делает? — этот вопрос жег сильнее собственного пламени. — Он играет.

Для Незу это была увлекательная загадка. Новый набор фигур с уникальными правилами, который появился на его доске. Он будет наблюдать, анализировать, просчитывать варианты, наслаждаясь интеллектуальным вызовом. Он видит возможность.

Энджи же видел угрозу.

Он уважал интеллект директора, но презирал его отстраненность. В мире директора люди были переменными в уравнении. В мире Старателя — они были теми, кого он должен был защищать. И пока директор наслаждался своей игрой, эти «фигуры» могли выйти из-под контроля и начать резать по-настоящему.

Он наверняка знает и о Фаране, — эта мысль пришла с абсолютной уверенностью. Незу не мог упустить появление силы, остановившей Гигантомахию. Но он молчал. Не связывался. Не задавал вопросов. Он ждал. Наблюдал за тем, как Старатель пытается справиться со своей собственной «фигурой». Возможно, это тоже было частью его эксперимента. Это бесило.

Его разум отчаянно искал объяснение, прецедент. Он не верил в демонов или пришельцев. Всему должно было быть логическое, пусть и невероятное, объяснение в рамках их мира. И в его памяти всплыл единственный похожий случай.

«Поколение Чудес».

Он хорошо помнил этот феномен. Пять или, всё же, шесть? учеников из одного класса ЮЭЙ, выпускники прошлого года. У каждого была своя мощная, уникальная причуда. Но помимо этого, у них у всех была вторая, общая способность. Это было аномально, это изучали лучшие умы, но это было… нормально, относительно. Они были понятны. Они блистали на спортивных фестивалях, соревновались, следовали правилам. “Чудеса” были феноменом внутри системы.

Если эти появились «внутри»… — пришел к выводу Энджи, — …то другие пришли — «извне».

Он остановился, поняв, что дошел до своего агентства. Высокое, темное здание, отражающее его собственную суть. Он не будет сидеть сложа руки.

Он не мог доверять Незу с его играми. Он не мог пойти в Комиссию — без твердых доказательств его поднимут на смех, обвинив в паранойе. Значит, он будет действовать сам. Как всегда.

Поднявшись в свой кабинет, он сел за стол и активировал защищенную линию связи.

— Мне нужна вся информация по инциденту в районе Камино неделю назад, — его голос был тверд как сталь. — Не официальные отчеты. Реальные. Показания свидетелей, записи с камер, отчеты патологоанатома по жертвам того… Зверя. Поднимите все, что похоронили.

Он сделал паузу, глядя на город за окном.

— И свяжите меня с Леди Горой. Скажите, что Герой №2 хочет обсудить ее нового подопечного. Неофициально.

Он отключил связь. Наблюдение за Фараном уже было усилено. Теперь он будет тянуть за другие ниточки. Он разгадает эту загадку. Не из любопытства, как Незу. А для того, чтобы быть готовым.

Чтобы, когда шторм наконец ударит, он мог встретить его стеной огня.

Примечание автора

Всем привет, кто дождался. Надеюсь, ожидание окупилось.

Я долго думал, какие истории и темы стоит поднять в третьем акте, чтобы мир стал выглядеть более живым, а не сценой для одного актера. На самом деле события этого акта были продуманы мной давно, но скорее на уровне схемы «причина-следствие-реакция».

Изначально я хотел подавать их косвенно — через новости, отчеты или флешбэки, которые попадались бы на глаза Чаре (как, например, история с исчезновением причуд). Но в итоге решил, что будет интереснее вывести эти закулисные события на свет и показать их напрямую.

Постараюсь выдержать график — выкладка глав раз в три дня. Черновики в целом готовы, но мне хочется исправить в них некоторые шероховатости, а это требует времени. Признаюсь, оказалось непросто писать целые главы от лица разных персонажей...

Хотелось бы услышать ваше мнение о старте новой арки в комментариях.

Арка 3. Глава 2: Хранитель в отставке.

Дзинь-н-нь...

Хрустальный перезвон колокольчика повис в воздухе, и вместе с ним ушло напряжение. Словно кто-то медленно выкрутил регулятор громкости, и оглушающее присутствие Энджи Тодороки сменилось привычным, мирным гулом кафе. Снова стало слышно, как шипит кофемашина, как тихо смеются за столиком у окна, как шелестят страницы книги в руках пожилого господина. Мир вернулся в свою колею.

Арчер, которого здесь знали как Фарана, не изменил позы. Он все так же стоял за стойкой, методично протирая идеально чистую стальную поверхность. Его отражение в ней было размытым, почти призрачным — фигура в белом кителе, лишенная четких черт. Он не смотрел на дверь, за которой скрылся Старатель. Он смотрел на свои руки, на то, как салфетка в них совершает выверенные, отточенные до автоматизма движения. Контроль. Все дело было в контроле над мелочами.

За его спиной молодой бариста Рюджи с шумом выдохнул воздух, который, казалось, не решался выпустить все это время. Он бросил на своего наставника быстрый, испуганный взгляд, полный немого вопроса, но, не встретив ответной реакции, поспешно вернулся к своей работе, стараясь производить как можно меньше шума.

— Фаран-сан?

Голос Фуюми прозвучал тихо, но настойчиво, как шепот совести в оглушительной тишине, наступившей после ухода ее отца. Она подошла к стойке, и Арчер, даже не поднимая головы, почувствовал волны тревоги, исходящие от нее. Она знала своего отца. Знала этот холодный, оценивающий взгляд хищника, эту едва заметную вибрацию в голосе, когда он говорит не как родитель, а как Герой №2, вышедший на охоту.

Арчер медленно закончил протирать последний сантиметр столешницы. Движение было выверенным, почти медитативным — его способ вернуть мир в привычное, контролируемое русло. Он поднял голову. На его лице не было и тени беспокойства. Лишь легкая, профессиональная усталость, понятная любому, кто проводит на ногах целый день. Маска была безупречна.

— Да, Фуюми-сан?

— Мой отец... он что-то сказал? Он выглядел... встревоженным.

«Он выглядел как охотник, почуявший след» — подумал Арчер, но вслух произнес совершенно другое, облекая ложь в самую успокаивающую форму.

— Всего лишь уточнял детали крупного заказа для своего агентства. — Его голос был ровным, как глазурь на идеальном торте. — У некоторых героев весьма специфические требования к калорийности. Не о чем беспокоиться.

Он видел, как в ее умных глазах мелькнуло сомнение. Она была слишком проницательной, чтобы полностью поверить в эту простую отговорку. Но она была и доброй. А доброта, как он давно заметил, часто предпочитает верить в лучшее, даже если разум шепчет об обратном. Это была ее сила и ее уязвимость.

Она коротко кивнула, словно приняв его слова за чистую монету. Тень беспокойства на ее лице сменилась привычной теплой улыбкой, от которой в кафе становилось светлее.

— Хорошо. Тогда я приму заказ у пятого столика.

Она ушла, и Арчер проводил ее взглядом. Он не испытывал вины за свою ложь. Это была не та ложь, что ранит. Это была ложь, которая защищает. Защищает ее от мира, в котором существуют вещи, куда более страшные, чем буйный клиент. И его самого от лишних вопросов…

Он вернулся на кухню. Его святилище из холодной стали и безупречно белого кафеля встретило его привычной тишиной. Здесь каждый предмет был на своем месте, каждый звук был предсказуем. Это был его алтарь порядка, и работа здесь — его ежедневный ритуал. Он позволил себе на мгновение остановиться, прикрыв глаза.

Фоновая, привычная «жажда» — фантомная боль в самом центре его духовных цепей, где должна была быть связь с неиссякаемым источником праны, — отозвалась чуть острее. Огненное присутствие Старателя было как глоток раскаленного металла в пересохшее горло — оно не утоляло, лишь обжигало, напоминая о зияющей пустоте, которую он научился заполнять работой.

«Подростки. Создают мечи из воздуха».

Фраза, брошенная Старателем, теперь эхом отдавалась в тишине его разума. Это не было праздным любопытством. Это был ход. Проверочный ход в партии, которую Старатель вел с ним с первого дня, пытаясь разглядеть сквозь маску кондитера истинное лицо.

«Аномалия, — заключил он, доставая из холодильника идеально охлажденное тесто. Его прикосновение было точным, почти нежным. — Появилась новая аномалия. И он инстинктивно пытается связать ее со мной. Логично.»

Мысль о Широ была мимолетной, как искра от точильного камня. Разум, отточенный необходимостью отсекать все лишнее, мгновенно проанализировал и отбросил ее как статистическую погрешность. Слишком маловероятно. Слишком похоже на плохую шутку мироздания, которое он давно перестал считать остроумным. Он отсек эту возможность так же решительно, как отсекал лишний кусок теста ножом. Он работал с фактами, а не с домыслами.

Он раскатывал тесто. Ровно. Идеально. В его мире больше не было места для хаоса. Не было места для случайных совпадений. Он создал этот порядок своими руками, и он будет его поддерживать.

А внешний мир… пусть разбирается со своими проблемами сам. Пусть эти дети играют в свои войнушки. Его война уже давно закончилась.

Металлическая ложечка звякнула о фарфор. На долю секунды этот звук отозвался в его памяти резким лязгом стали о сталь. Нож для нарезки яблок замер в его руке. Холодная сталь. Привычная, как собственное дыхание. Он опустил взгляд на свои ладони — чистые, в невесомой мучной пыли. Но фантомный привкус ржавчины и крови на языке никуда не делся.

Он заставил себя выдохнуть, медленно, контролируемо. И сосредоточился на звуках настоящего. На мелодичном смехе Фуюми, который был лучшим противоядием от криков с того проклятого холма. На сосредоточенном сопении Рюджи, который самозабвенно боролся с молочной пеной. Этот хрупкий мир был соткан из таких вот мелочей. Обычных. И оттого — бесценных.

Тот, кто ходил по выжженным мирам, умер там, среди тысяч клинков. Он заплатил за эту тишину слишком высокую цену, чтобы позволить своему прошлому разрушить ее. Его работа как Хранителя Миров научила его одному: спасти целый мир невозможно. Но сберечь от хаоса один его крошечный, теплый уголок — это была та миссия, с которой он мог справиться.

Старатель будет наблюдать, искать связи. А значит, маска «Фарана» должна стать его истинным лицом. Он не будет вмешиваться. Не будет искать. Он будет печь торты, варить кофе и делать вид, что не замечает теней на горизонте. Иногда лучший способ выиграть войну — это убедить всех, и в первую очередь себя, что ты не представляешь угрозы.

Его руки снова пришли в движение, с механической точностью создавая очередную сладкую иллюзию. А за стенами его маленькой кузницы мир продолжал жить, еще не зная, что старый страж, отказавшийся от своего поста, все еще стоит на страже своего крошечного, хрупкого королевства.

День тек, как медленно плавящаяся карамель — тягуче, размеренно, подчиняясь внутреннему ритму кафе. Для посетителей «Unlimited Cake Works» было просто уютным местом с гениальным, хоть и немногословным шефом. Они не видели невидимый каркас железной дисциплины, на котором держалось это спокойствие — от идеального угла расстановки чашек до безупречной чистоты дверной ручки.

Его кухня была его кузницей, где вместо стали он теперь придавал форму сахару и шоколаду. Арчер двигался по ней как тень, предпочитая наблюдать за залом через широкое раздаточное окно — его личный барьер и наблюдательный пост.

Взгляд на мгновение задержался на Рюджи. Парень, которого он подобрал на задворках этого мира, без причуды и будущего, сейчас сосредоточенно взбивал белки. Даже сквозь стену, по одному лишь сбитому ритму венчика, он услышал ошибку.

— Ритм, Рюджи, — произнес он, не отрываясь от нарезки клубники. Голос был тихим, но пронзил гул зала, заставив парня вздрогнуть. — Ты рвешь волокна, а не насыщаешь их воздухом. Движение от локтя. Почувствуй, как масса сопротивляется, она сама подскажет тебе скорость.

Рюджи замер, покраснев. Он давно перестал задаваться вопросом, как шеф это делает. Он просто верил.

«Дилетант, — подумал Арчер беззлобно, его нож продолжал двигаться с нечеловеческой точностью. — Вкладывает всю силу, но не понимает сути. Бессмысленно, как наносить удар, не рассчитав траекторию. Пустая трата энергии». Он учил парня не кондитерскому искусству. Он учил его эффективности — единственному богу, которому поклонялся сам.

Позже, когда Рюджи уже нес клиенту капучино, Арчер остановил его одним словом.

— Стой.

Парень замер.

— Пена осела на три миллиметра, — констатировал Арчер, все так же не глядя в его сторону. — Клиент не заметит. Но ты будешь знать, что отдал ему не лучшее, на что способен. Отнеси. Но в следующий раз будь быстрее.

Рюджи сглотнул и, кивнув, понес заказ, чувствуя одновременно и стыд, и благоговение. Арчер же просто зафиксировал факт. В его мире не существовало «достаточно хорошо». Было либо «идеально», либо «ошибка». Недочёт на поле боя стоил жизни. Здесь — лишь репутации. Но принцип оставался тем же, лишь плата разная.

Его взгляд снова скользнул в зал, но видел он не просто людей, а сложную, многослойную диаграмму живой энергии. Для него, с его опустошенными духовными цепями, кафе было не просто работой, а оазисом. Каждый посетитель, излучая эмоции, бессознательно терял крошечные излишки своей жизненной силы — праны. Этот теплый, невидимый туман наполнял помещение, и Арчер, как иссохшая земля, пассивно впитывал эту влагу.

Вот за столиком сидят студентки. Их юная, незамутненная энергия ощущалась как яркий, щебечущий поток. Их смех и оживленная болтовня создавали легкую, почти шипучую ауру, которую он вдыхал, чувствуя, как она притупляет фоновую пустоту внутри. Они могли так беззаботно сиять лишь потому, что никогда не видели мира, в котором для света не было причин.

В углу сидела влюбленная пара. Их энергия была иной — тихой, гармоничной, сплетающейся в единый, замкнутый контур. Они создавали свой собственный, хрупкий мир, и десерт, стоящий между ними, был его частью, маленьким ритуалом их общей истории. Арчер подозвал Фуюми.

— Второй столик, — тихо сказал он. — Два эспрессо. За счет заведения.

Фуюми удивленно посмотрела на него, но промолчала, лишь тепло улыбнувшись. Она списала это на редкий приступ сентиментальности. Арчер же просто отдал дань уважения. Не самим людям, а тому идеалу единства, который они строили. Идеалу, за который он когда-то боролся.

Он перевел взгляд на Фуюми. Она двигалась по залу с легкой, естественной грацией. Она была сердцем этого места, но ее сила была иного рода. Она не просто теряла энергию — она осознанно дарила ее другим в каждой улыбке, в каждом теплом слове. Старатель хотел выковать из нее оружие, но она оказалась сделана не из той стали. Она стала не клинком, а щитом. И в этом была ее несокрушимая мощь. Он видел в ней живое опровержение всей философии ее отца, и это вызывало у него холодное, отстраненное уважение.

В середине дня, когда час пик схлынул, наступило затишье. Фуюми, извинившись, скрылась в подсобке — настал тот самый, единственный в месяце час, когда она вступала в битву со счетами и накладными. Ее уход лишил зал сердца, и атмосфера стала чуть более стерильной, чуть более похожей на самого Арчера.

Именно в этот момент в кафе вошла женщина. Она выглядела так, словно несла на плечах всю тяжесть мира. Рюджи, занятый у стойки большим заказом на вынос, бросил на нее растерянный взгляд. Он знал правило: его зона — касса и кухня, зал — территория Фуюми.

Не сказав ни слова, Арчер снял свой идеально белый китель, оставшись в простой черной рубашке. Рюджи замер, наблюдая за этим почти невозможным событием. Шеф редко выходил в "поле".

Арчер подошел к столику. Его движения были лишены теплоты Фуюми, но в них была своя грация.

— Добрый день. Готовы сделать заказ?

Женщина подняла на него растерянный взгляд. — Ох, я не знаю... все выглядит так...

"Trace, on". Он не произнес этих слов, но его сознание инстинктивно просканировало ее состояние: дрожащие пальцы, потухший взгляд, поверхностное дыхание — симптомы истощения нервной системы. Его вердикт был мгновенным.

— Вам подойдет наш фирменный чизкейк с лавандой. И ромашковый чай, — сказал он. — Это поможет расслабиться.

Она удивленно моргнула, а затем кивнула, полностью доверяясь его тихой уверенности. Он принял заказ и передал его Рюджи. Арчер оставался Хранителем, который на поле боя нового, мирного мира, использовал свое старое ремесло, чтобы залечить одну крошечную рану. Когда-то он спасал жизни, лишая её других. Теперь — просто помогал другим вернуться в строй. И ему этого было достаточно.

День угасал медленно, окрашивая небо за окнами кафе в глубокие оттенки индиго и апельсина. Телефонный звонок нарушил размеренную рутину — срочный заказ от одного из постоянных клиентов, известного критика, который был очень нетерпелив. «Десерт, который меня удивит. Буду через час». Каждый раз это был интересный вызов, и Арчер принимал его без колебаний.

Для Рюджи и Фуюми это стало сигналом к тому, чтобы не мешать. Они видели, как изменился шеф. Ушла даже та малая толика расслабленности, что была в нем. Он ушел в себя, на свою кухню, и стал единым целым со своим рабочим местом. Это был не повар, готовящий десерт. Это был мастер в своей кузнице, приступающий к ковке шедевра.

В этот раз Арчер решил превзойти себя, создать невозможное — десерт в виде одного цветка камелии. Каждый из двенадцати лепестков должен был быть сделан из разного, идеально сочетающегося по вкусу материала: тончайший белый шоколад, полупрозрачная яблочная пастила, бархатистый малиновый мусс, хрустящая миндальная меренга. В сердцевине — одна-единственная капля концентрированного ликерного сиропа, заключенная в хрупкую сахарную сферу.

Он работал в полной тишине. Его руки летали. Он не пользовался термометрами — он чувствовал идеальную температуру шоколада по тому, как тот стекал с лопатки. Он не взвешивал ингредиенты — он знал их вес. Вновь он мог применить своё ремесло не на поле боя и это приносило ему радость.

Анализ, — думал он, раскатывая пастилу до толщины бумажного листа. — Понять структуру, потенциал.

Проекция, — выдувая крошечную сахарную сферу. — Воплотить идеальный образ в несовершенной материи.

Усиление, — добавляя в мусс ровно столько воздуха, чтобы тот стал невесомым, но сохранил форму.

Это была его медитация. Каждое точное движение, каждое выверенное решение — все это было отголоском его истинных способностей. Он чувствовал, как его магические цепи откликаются на эту концентрацию, как прана внутри него течет быстрее, становится чище.

«Еще месяц, — пронеслась мысль, пока он собирал цветок, лепесток за лепестком. — И я больше не буду так остро нуждаться в пране. Главное, чтобы не пришлось вновь использовать Зеркало Души.»

Когда заказчик, нетерпеливый мужчина в дорогом костюме, прибыл, десерт был готов. Арчер вынес его сам. Он молча поставил тарелку на стол и снял серебряный колпак. Мужчина, до этого скептически хмурившийся, замер. На белоснежной тарелке лежала идеальная камелия, сверкающая в свете ламп.

— Невероятно... — прошептал он.

Арчер не стал ждать дальнейших похвал. Он просто кивнул и вернулся на свою кухню. Его работа была сделана.

Когда последние лучи заката окончательно погасли, кафе опустело. Рюджи и Фуюми, уставшие, но довольные, попрощались и ушли в сгущающиеся сумерки. Арчер повернул ключ в замке. Щелк. Спектакль окончен.

Он не спешил уходить. Оставшись один, он поднял голову и посмотрел на неоновую вывеску, светящуюся в темноте: «Unlimited Cake Works». Легкая, почти незаметная усмешка тронула его губы. Его личная, тихая шутка, понятная только ему одному. Его способ посмеяться над собственным роком. Эта мысль не приносила горечи. Лишь ироничное умиротворение.

Он погасил свет в зале и поднялся по лестнице на второй этаж, в свою квартиру. Щелк. Теплый свет от торшера залил простую, почти пустую комнату. Здесь не было ничего лишнего. Аккуратно сложенный в углу футон, простой деревянный стол, стул и удобное кресло, развернутое к большому телевизору. Жилище человека, который ценит порядок и не обременяет себя вещами.

Арчер переоделся в простую домашнюю одежду, достал из холодильника бутылку холодного ячменного чая и сел в кресло. На экране шло какое-то яркое, шумное развлекательное шоу, где знаменитости пытались угадать мелодию.

Он сделал глоток. Прохладная жидкость освежила горло. Мысли о Старателе, о подростках с клинками, казались теперь далекими, как вчерашний сон. Это были проблемы другого мира, мира героев и злодеев.

Арчер ощущал свою силу, медленно, но верно возвращающуюся к нему. Это было приятное чувство. Не как ожидание грядущей битвы, а как уверенность в том, что у тебя полный бак бензина для долгой, спокойной поездки. Он копил эту силу не для войны. Он копил ее для мира. И способности этот мир отстоять.

Ведущий на экране отпустил очередную глупую шутку, и гости в студии взорвались смехом. Арчер смотрел на это, и на его лице появилась легкая, искренняя, уставшая улыбка.

«Отдых... — подумал он, откидываясь на спинку кресла. — Кажется, я начинаю вспоминать, что это такое.»

Он сделал еще один глоток чая и полностью сосредоточился на экране, позволяя бессмысленному шуму телевизора окончательно заглушить эхо давно минувших битв.

Арка 3. Глава 3: Когда бездна смотрит в ответ

Тартар пах ничем.

И это «ничто» было самым жутким из всех запахов, что когда-либо доводилось бы вдыхать любому человеку. Ни следа пыли, ни намёка на сырость, ни даже того едкого аромата страха, который всегда висит в воздухе обычных тюрем. Только стерильный, холодный озон, который будто выжигал из воздуха любую органику, любое напоминание о жизни. Стены, залитые ровным, безжалостным светом, казалось, впитывали даже звуки. Это была абсолютная пустота, спроектированная лучшими умами человечества, чтобы сломить волю самых худших из них.

И в эту пустоту, словно капля чернил в стакан с чистой водой, шагнул он.

Его появление не зафиксировал ни один датчик. На мониторе в центре управления охраны, где молодой сотрудник из последних сил боролся со сном, изображение в секторе «Дельта» дрогнуло на неуловимую долю секунды, будто от статического разряда. Когда картинка стабилизировалась, коридор выглядел всё так же пустым, но Все-За-Одного уже шёл по нему, и его размеренные, бесшумные шаги отмеряли ритм грядущих перемен.

Он шёл, и мир вокруг него подчинялся. Плотная сетка лазерных лучей, способная в мгновение ока разрезать сталь, даже не моргнула, когда его фигура прошла сквозь неё, на миг став полупрозрачной, как старая киноплёнка. Он не взламывал систему. Ему это было не нужно. Его коллекция причуд позволяла найти брешь в любой защите и пройти её насквозь.

«Какая ирония, — подумал он, проходя мимо камеры, в которой, свернувшись калачиком, спал какой-то некогда могущественный злодей. — Они построили этот монумент порядку, но используют его лишь для изоляции хаоса. Как дети, которые прячут под кроватью монстров, вместо того чтобы научиться их контролировать.»

Он думал о своём собственном, куда более изящном методе контроля. О слухах, которые он сам взращивал в тени преступного мира. О таинственном «похитителе причуд», который карает тех, кто забывает о правилах. Страх — самый древний и самый надёжный инструмент. Он работал всегда безотказно. Почти всегда.

Отчёт о «Звере» был похож на диссонанс в идеально выстроенной симфонии. Бессмысленная жестокость. Трупы гражданских. Хаос ради хаоса.

Ошибка, заключил он. Простая погрешность. Это не первый случай и, к его разочарованию, не последний. Такие, как он, не просто убивают людей. Они убивают нечто куда более важное — иллюзию безопасности. Они заставляют обывателей снова по-настоящему бояться, и этот страх — заразен. Он подрывает веру в героев, в систему, в сам установленный порядок вещей. Он превращает его сложный, многоходовый спектакль в кровавый хаос.

Это было не просто нарушение правил. Это была угроза всей его экосистеме, которую он выстраивал десятилетиями.

Двери лифта, ведущего в преисподнюю Тартара, разъехались перед ним беззвучно, словно в немом поклоне. Он шагнул внутрь, и кабина, повинуясь его безмолвной воле, начала скользить вниз, в самые недра тюрьмы.

Он спускался в сердце тьмы, но не чувствовал ничего, кроме холодного, почти скучающего предвкушения. Он был не злодеем, идущим на дело. Он был санитаром, который пришёл, чтобы сделать этому миру болезненную, но необходимую прививку. Изъять заражённый орган, пока метастазы страха не поползли дальше.

ВЗО был уверен, что это будет простая, рутинная операция. Знал бы он, что это была его первая за долгое время ошибка. И знал бы он к чему она приведёт…

Двери сектора «Омега» разъехались, впуская Все-За-Одного в мир абсолютной, гнетущей тишины. Воздух здесь был неподвижным и холодным, как в глубоком космосе. Его цель ждала в конце коридора, запечатанная за монолитной стеной из тёмного сплава. На ней — единственная гравировка, выведенная строгими, безликими буквами: «ОБЪЕКТ: ЗВЕРЬ».

Дверь подчинилась его безмолвной воле, отъехав в сторону. Камера внутри была кубом чистой функции — голые стены, пол, потолок. И в центре, на коленях, словно кающийся грешник, скованный десятками тускло искрящихся цепей, находился он. Существо. Огромное, искажённое, оно рвано дышало, и в его глазах, отражавших скудный свет коридора, тлели угли животного безумия, смешанные с едва пробивающимся замешательством. Оно даже не пыталось вырваться. Не пыталось разорвать оковы. Кажется будто оно смирилось со своей участью.

ВЗО вошёл. Он двигался с неторопливой уверенностью патологоанатома, приступающего к вскрытию. Он видел перед собой не врага, а опасную болезнь, опухоль на теле его тщательно выстроенной системы. Его рука в чёрной перчатке опустилась на грубую, покрытую шрамами кожу.

Он активировал «Все-За-Одного».

И провалился в ад.

Он ожидал сопротивления преступника, ожидал почувствовать ядро его причуды, которое можно вырвать, как больной зуб. Вместо этого вся сущность ВЗО, его всемогущая воля, хлынула в бездонную, зияющую пустоту. Это была не просто сила. Это был концентрированный вопль агонии целой цивилизации, эхо миллионов проклятий, сфокусированных в одной точке.

И эта точка, эта бездна, посмотрела на него в ответ.

Стены Тартара растворились. Холодный, стерильный воздух сменился жаром раскалённого песка. Он больше не был теневым королём. Он был испуганным мальчишкой, которого толпа, пьяная от страха и ненависти, волокла к жертвенному камню. Он не просто видел — он чувствовал на своей коже их взгляды, полные брезгливого ужаса. Он слышал слова, которые они выкрикивали — не ему, а тому, кого они в нём создавали. «Неси на себе все зло мира!», «Стань нашим грехом!», «Умри за нас!», «Это ты во всём виноват!». Он ощутил невыносимую боль не от ножей и огня, а от того, как его собственное «Я» — его имя, его воспоминания, его мечты — стиралось, выжигалось, замещалось уродливой, чудовищной концепцией, пока от него не осталось лишь имя-проклятие. Ангра-Манью.

Он видел механизм. Не силу. А веру. Чудовищную, извращённую веру, способную сотворить бога из боли и слов.

Даже в этом вихре чужой агонии разум Все-За-Одного продолжал работать, анализируя, каталогизируя. Он не отдёрнул руку. Он был заворожён.

И контакт был двусторонним.

В тот миг, когда чужая история затопила его, его собственная — самый глубокий, самый тщательно охраняемый секрет его души — просочилась в ответ.

Безумие в глазах Зверя дрогнуло и рассыпалось, как треснувшее стекло. Вечный жар пустыни сменился холодом и запахом пепла. Он больше не был жертвой на алтаре. Он был человеком с белыми волосами, стоящим на костях мира, который сам себя уничтожил в анархии новообретённых сил. Он ощутил его ледяное, всепоглощающее отчаяние. Увидел тот самый момент абсолютной ясности, когда этот человек, глядя на руины, понял: добро бессильно. Порядок им нельзя построить. Его можно только навязать.

Он увидел, как этот человек добровольно надел на себя маску монстра. Как он стал тьмой, чтобы поглотить и упорядочить весь остальной, мелкий и бессмысленный мрак. Он почувствовал его бесконечное, почти божественное одиночество — одиночество создателя, который никогда не сможет жить в своём творении.

Впервые за бесчисленные века своего проклятия Ангра-Манью увидел не просто человека.

Он увидел брата по ремеслу, по судьбе.

Того, кто не побоялся стать тем, чем его самого сделали насильно.

Тяжёлое, хриплое дыхание прекратилось.

Фигура в цепях медленно, с хрустом костей, которые, казалось, перестраивались изнутри, подняла голову. Животное безумие в его глазах истаяло без следа. На его место пришёл разум. Древний, как первая цивилизация, и острый, как обсидиановый нож.

Он посмотрел на Все-За-Одного. И в этом взгляде не было ни ярости, ни страха.

Лишь глубокое, пронзительное, почти печальное узнавание.

Тишина в камере стала иной. Она больше не была гнетущей. Она была плотной, наполненной невысказанными словами и общим, разделённым на двоих знанием. Все-За-Одного медленно убрал руку с плеча существа, которое больше не было Зверем. Контакт был разорван, но связь — та невидимая нить, что протянулась между их душами — осталась.

Первым заговорил Ангра-Манью. Его голос, лишённый животного рыка, прозвучал не в воздухе, а прямо в сознании Все-За-Одного — тихий, скрипучий шёпот, в котором слышалось эхо сгоревшего мира.

— Ты сам надел на себя эту корону из терний.

Это была не насмешка. Это была констатация факта.

— А тебе её водрузили на голову силой, — ответил Все-За-Одного. Его голос был спокоен, но в нём больше не было брезгливости. В нём звучало уважение к воле, которую он только что ощутил. — Но результат один. Мы оба стали тенями, чтобы дать этому миру хоть какой-то порядок.

Ангра-Манью медленно, почти с любопытством, оглядел своё искажённое, скованное цепями тело, а затем снова «посмотрел» на Все-За-Одного.

В его ментальном голосе впервые за много веков прозвучало нечто, похожее на надежду.

— Твоя система... она работает. Я видел. Ты заставил их бояться не хаоса и смерти, а нарушения правил. Ты уменьшил количество бессмысленного зла. Я не думал, что это возможно.

В его ментальном голосе впервые за много веков прозвучало нечто, похожее на надежду. Надежду на то, что его собственное проклятие, его вечная роль козла отпущения, может быть не просто бессмысленной пыткой.

— Порядок требует структуры. Даже хаосу она не чужда, — сказал Все-За-Одного. — Я лишь сотворил колею, чтобы он не затопил всё вокруг.

— Но это лишь хрупкое равновесие, — продолжил он. В его голосе появилась новая, искушающая нотка. Он увидел не просто аномалию, а возможность. Идеальный инструмент. — Герои становятся ленивыми, когда у них нет достойного врага. Общество расслабляется, забывая, на чём держится их покой. Спектакль должен продолжаться. Ему постоянно нужны новые акты, новые угрозы, чтобы система не заржавела.

Он сделал шаг ближе.

— Моим нынешним актёрам не хватает... масштаба. Они — всего лишь преступники. Их зло мелко и предсказуемо. Я предлагаю тебе не просто свободу. Я предлагаю тебе главную роль в бесконечной пьесе. Стань не просто злом, которым пугают детей или винят в том, что молоко убежало. Стань регулируемым фактором страха. Угрозой, которую я смогу выпускать на сцену, когда этому миру потребуется встряска. Стань моим партнёром в поддержании этого вечного спектакля.

Ангра-Манью молчал лишь мгновение. Это предложение было тем, чего он ждал вечность. Не просто цель. А постоянная, осмысленная функция.

— Режиссёр... и его вечный главный антагонист... — в его голосе прозвучала мрачная ирония. — Эта пьеса... мне нравится. Я принимаю твое предложение.

Он поднял голову, и его новообретённый разумный взгляд впился во Все-За-Одного.

— Так ответь мне, Теневой Король... ты ли мой Мастер?

В тот миг, когда Все-За-Один мысленно произнёс «Да», на тыльной стороне его правой руки, под перчаткой, вспыхнула обжигающая боль. Он опустил взгляд и увидел, как на его коже, словно выжженные раскалённым железом, проступают три сложных, витиеватых символа. Они светились внутренним, багровым огнём, пульсируя в такт его сердцу. Это была не причуда. Это была печать. Контракт, основанный на известной ему силе.

В тот же миг Ангра-Манью усмехнулся.

— Этот сосуд... он истощён. И слишком уродлив. Позволь представиться в более приличной форме.

Слова эхом отозвались в сознании Все-За-Одного, и в тот же миг существо напряглось. С оглушительным скрежетом металла, напоминающим стон умирающего титана, мышцы под шрамами и искажённой плотью вздулись, цепи — толстые титановые оковы, спроектированные, чтобы сдержать разъярённого гиганта, — натянулись до предела. Они не выдержали: лопнули одна за другой, словно гнилые нитки, разрываемые невидимой рукой судьбы. Тело тоже не выдержало. Осколки металла разлетелись по камере, звеня о голые стены, и в воздухе повис лёгкий, металлический привкус, смешанный с озоном.

Искажённое тело Зверя обмякло, как пустая оболочка, лишённая души. Из него — из трещин в коже, из пор, из самых глубин — хлынул столб тёмной энергии. Она не была хаотичной или яростной; это был контролируемый поток, густой, как нефть, и мерцающий внутренним, багровым свечением, словно ихор. Энергия сгустилась в центре камеры, формируя вихрь — спираль из теней и искр, где переплетались нити реальности и мифа. В воздухе возник лёгкий ветер, прохладный и сухой, как дыхание пустыни, несущий с собой едва уловимый аромат сгоревшего ладана и пыли забытых храмов. Свет в камере дрогнул, мерцая, словно под влиянием далёкой грозы, и на мгновение всё пространство окрасилось в оттенки сепии, как старая гравюра из потерянной книги.

Когда вихрь рассеялся — медленно, как дым от угасающего костра, — мир увидел худощавого юношу с коротким ежиком тёмных волос и красной лентой, повязанной вокруг головы. С ног до головы его тело было покрыто сложным узором алых татуировок. Эти узоры не были статичны: они жили своей жизнью, пульсируя в собственном ритме, словно дыша, отражая суть Ангра-Манью — воплощённого проклятия, рождённого из веры и боли. Татуировки напоминали древние зороастрийские руны, смешанные с хаотичными завитками, символизирующими вечный конфликт добра и зла: здесь — стилизованный огонь Ахура Мазды, там — змеиный силуэт Аримана, переплетающиеся в бесконечном танце. Они то вспыхивали багровым, то угасали до матового алого, как живые символы, не связанные с внешними силами, а существующие сами по себе.

Юноша был почти прозрачен поначалу, его фигура колебалась, как мираж в раскалённой пустыне, — эфемерный, не до конца материальный, как дух, вызванный из забытого ритуала. Но он сделал глубокий вдох — медленный, размеренный, — и его тело стало более плотным, напитываясь потоком праны, что уже текла к нему от нового Мастера. Воздух вокруг него завибрировал, и на миг Все-За-Один почувствовал, как эта энергия касается его собственной сущности — не агрессивно, а гармонично, как завершение симфонии, где диссонанс превращается в аккорд. Татуировки стабилизировались, их узоры застыли в совершенной симметрии, символизируя новый баланс: не просто хаос, а упорядоченное зло, готовое служить в великой пьесе.

В тот же миг по всему Тартару взвыла оглушительная сирена. Ведь Зверь перестал подавать признаки жизни

Рядом со ВЗО сгустился фиолетовый туман портала Курогири.

— Сенсей, пора.

Жжение под перчаткой было почти приятным — подтверждением. Все-За-Одного мельком взглянул на руку, где пульсировали три багровых знака, и тут же поднял глаза на свое творение, на свой новый идеальный инструмент. На его лице, скрытом маской, родилась улыбка. Это был не триумф завоевателя. Это было тихое, почти божественное упоение творца, который нашел совершенный материал для своего величайшего замысла.

Они шагнули в фиолетовый туман портала, и он схлопнулся за ними с тихим, почти незаметным вздохом, оставляя в камере лишь эхо оглушительного воя сирен, что теперь разносился по всему Тартару. На полу лежало безжизненное, быстро остывающее тело злодея, некогда известного как "Зверь" — пустая оболочка, отброшенная, как ненужный инструмент. В официальном отчёте, который составят к утру, напишут о неудачной попытке побега. Никто и никогда не узнает правды: в эту ночь из недр Тартара ушли двое.

Примечание автора

Спасибо всем, кто дочитал до этого момента! Эта глава была нужна, чтобы «разрядить» пару ружей, которые я развесил в первом и втором актах. Речь, конечно, о намёках на истинную сущность Зверя и личность «похитителя причуд».

В то же время я подвесил здесь пару новых ружей, которые можно будет использовать в будущем (а может, и нет). На самом деле, такой подход приносит интересный писательский опыт. Иногда именно такие заготовки и становятся костяком для будущих сцен, вокруг которых потом нарастают детали. Они дают опции, которые можно использовать в нужный момент. Пропадает мучительный вопрос: «А что может сделать тот или иной персонаж?», потому что уже есть «лук с натянутой тетивой». Это позволяет гораздо проще двигать историю вперёд.

Как по мне, этот приём создаёт интригу и для вас, читателей. Вам не говорят в лоб о будущем событии, а лишь подкидывают полунамёки или фразу, брошенную между делом. Или создают события с запущенным таймером. Заметят ли герои? Отреагируют? Или пропустят, не обратив внимания?

Первым таким «событием с таймером» была сцена в самом начале, когда Чара попал в этот мир. По сути, я поставил ему таймер на пять минут. Примерно прикинул дистанцию, которую он должен преодолеть, накидал при помощи Д20 успехи и неудачи, как в D&D, и пытался из этого выкрутиться, на ходу придумывая, почему его постиг успех или провал.

Арка 3. Глава 4: Ворота в новый мир

Рассвет выдался холодным и бесцветным. Небо на востоке лениво отслаивалось от ночной черноты, обнажая жемчужно-серую подкладку, обещавшую день без единого намека на тепло. Воздух, пропитанный прохладой, был совсем не похож на тот, к которому я привык за эту бесконечную ночь — он не пах ни сырым бетоном, ни дешевой лапшой. Он пах слабым ароматом утренней росы на идеально подстриженной траве.

Мы с Асом стояли перед исполинскими воротами академии ЮЭЙ. Эти ворота были не просто барьером — они возвышались как стена из полированного металла, с гравировкой эмблемы академии в центре: стилизованный щит с буквами "U.A.", подсвеченный мягким голубым свечением от встроенных ламп. Ас выглядел уставшим, словно всю ночь таскал мешки с цементом, но его спина оставалась прямой, а в движениях сквозила все та же ленивая, хищная грация. Он коротко кивнул в сторону бездушного глаза камеры слева от ворот — маленького, черного устройства с красным индикатором, который мигнул в ответ. Мимолетная вспышка света сканировала его странное украшение, висевшее на цепочке у пояса. Массивная преграда с низким, мощным гулом отъехала в сторону, впуская нас в святая святых. Металлические панели скользнули по направляющим с тихим шипением, открывая вид на широкую аллею, усыпанную гравием, который хрустел под ногами.

Я шел на шаг позади, натянув капюшон своей старой зеленой толстовки почти на самые глаза. Под ним, на шее, покоилась радужная бандана Азриэля — ее знакомая, чуть шероховатая ткань была единственным якорем, удерживающим меня от того, чтобы окончательно раствориться в этом чужом, вылизанном до блеска мире. Руки я засунул глубоко в карманы потертых джинсов, где пальцы нащупывали мелкие крошки от вчерашней еды в бургерной. Безупречные газоны по бокам аллеи были ровными, как ковер, с редкими клумбами цветов — ярко-красные и желтые бутоны, еще не раскрытые полностью из-за холода. Сверкающие на утреннем свету фасады из стекла и стали отражали небо, создавая иллюзию бесконечного пространства. Идеальная геометрия дорожек, выложенных плиткой с антискользящим покрытием, вела прямо к главному входу, где стояли декоративные фонари на столбах, все еще слабо светившиеся после ночи.

Адреналин, гнавший меня по крышам и заставлявший сражаться на баскетбольной площадке, окончательно иссяк. На его месте осталась лишь оглушающая, свинцовая усталость. Каждый мускул ныл от воспоминаний о той драке, но я не позволял себе углубляться в это — сейчас было важно просто идти вперед, держа слово из пари. Голова была тяжелой, как будто набитой мокрым песком, и гудела от недосыпа. Я смотрел на огромное, футуристическое здание академии — его башни из стекла возносились вверх, с балконами и переходами, где уже мелькали силуэты ранних студентов, — и оно не вызывало ни благоговения, ни страха. Лишь апатию. «Что ж, по крайней мере, эта сверкающая клетка выглядит просторнее предыдущей», — пронеслось в голове, и я позволил себе слабую усмешку под капюшоном.

Когда мы поднялись на лифте, мой взгляд зацепился за него. Плюшевый, манящий, обитый темно-синей тканью диван в просторном холле, видимый сквозь панорамные стеклянные двери лифта. Диван не просто стоял там — он звал меня, окруженный низкими журнальными столиками с аккуратно разложенными брошюрами о академии и парой горшечных растений с широкими листьями. Он был сиреной, поющей сладкую песню о забвении, тишине и покое. Искушение было почти невыносимым. Мои ноги сами собой начали замедлять шаг, я стал отставать, словно меня тянула назад невидимая сила. Вокруг холла виднелись стойки с информационными экранами, мигающими приветственными сообщениями, и несколько стульев для посетителей, но диван казался самым уютным уголком в этом стерильном пространстве.

— Если я вам больше не нужен... — пробормотал я, скорее для себя, чем для Аса, — я, пожалуй, просто... найду тихий угол... на пару часиков...

Прежде чем я успел закончить фразу, сильная рука мертвой хваткой вцепилась в основание моего капюшона. Ас даже не обернулся — его движение было резким, без предупреждения или плавности. Он просто потащил меня за собой, как нашкодившего котенка, который пытался сбежать с визита к ветеринару. Его пальцы сжались крепко, но не больно — просто твердо, не давая шанса вырваться.

— Даже не думай, — его голос был хриплым от усталости и с трудом сдерживаемого раздражения. — Сначала разберемся с директором, потом будешь спать. У меня, знаешь ли, тоже есть планы на этот диван.

Именно в этот момент из дверей вышел он. Маленькая, безупречно одетая фигурка, похожая на гибрид мыши, медведя и еще бог знает кого. Он стоял посреди огромного холла, заложив лапки за спину, и на его мордочке играла вежливая, всезнающая улыбка. Холл был просторным, с высокими потолками, где висели современные люстры с LED-светом, отбрасывающими ровный, белый свет. Пол был выложен плиткой в шахматном узоре, а стены украшали панели с мотивационными плакатами о героях. Монстр. Мысль была мгновенной, инстинктивной. Но в ней не было ни страха, ни ненависти. Это была простая констатация факта. Такая же, как то, что Ториэль была монстром. Или Азгор. Или Санс. Это существо было не человеком. И от этого мне, как ни странно, стало легче. Спокойнее — среди всех этих людей, с их причудливыми способностями, он казался ближе.

— Аоминэ-кун, Чара-кун. Доброе утро, — его голос был спокойным и точным, как удар скальпеля, легко разрезающий тяжелый воздух нашей усталости. — Рад, что вы добрались без приключений. Хотя, полагаю, на сегодня приключений с вас уже достаточно.

Его взгляд скользнул по моей ссутулившейся фигуре и остановился на диване, к которому я все еще мысленно тянулся. В его глазах-бусинках блеснул веселый, понимающий огонек.

— Боюсь, без вас этот вопрос не решить, Чара-кун. Все-таки в академию поступаете вы, а не Аоминэ-кун. Хотя, я уверен, он был бы не прочь снова сесть за парту и наверстать упущенное из-за поведения.

Ас на это лишь устало фыркнул, наконец отпуская мой капюшон. Я пошатнулся, но устоял на ногах, потирая шею. Похоже, сон откладывается.

В просторном холле было тихо и гулко, как в большом зале ожидания. Каждый звук — наше дыхание, тихий шорох одежды — отдавался эхом от высоких потолков. Незу едва заметным движением лапки пригласил Аса отойти на пару шагов в сторону, к основанию массивной колонны, обвитой декоративными растениями в кадках. Я остался стоять посреди огромного, залитого холодным утренним светом пространства, чувствуя себя неуместно, как сорняк, проросший сквозь плиточный пол. Вокруг были стойки регистрации с компьютерами, за которыми никого не было в этот ранний час, и несколько автоматов с напитками, тихо гудящих в углу.

Я слышал их приглушенный разговор, но не вслушивался. Мне было все равно. Мое тело требовало сна, а душа — тишины. Я медленно подошел к стене, на которой висели стенды с фотографиями лучших учеников — улыбающиеся, полные надежд лица, смотрящие в светлое геройское будущее. Среди них была группа фото под надписью "Поколение Чудес": Аоминэ в центре, с его фирменной ухмылкой, окруженный друзьями в геройских костюмах — все они выглядели как выпускники прошлого года, с медалями и дипломами в руках. Я смотрел на них, но не видел там голубовласого парня, которого мы встретили после потасовки. Мне он показался сильным, да и с Асом они похоже были в ладах. А звали его… Куроко вроде. Он показался мне достаточно сильным, но почему его нет среди этих “Чудес”? Или просто камеры не могут его сфотографировать? Мысли были вязкими, как патока, и единственное, чего я хотел, — это прислониться к этой прохладной стене, сползти на пол и отключиться. Хотя бы на час. Но внимание упрямо соскальзывало к их беседе.

— Нам нужно уладить его правовой статус, — голос Незу был тихим, но в этой гулкой тишине я слышал каждое слово. — У мальчика нет семьи, нет документов. Для этого мира он — призрак. А призракам, как известно, не место в академиях. Ему нужен законный опекун.

Я почувствовал, как Ас напрягся. Его аура, до этого момента расслабленно-усталая, на мгновение вспыхнула, как костёр.

— Поскольку именно вы его привели и, скажем так, нашли с ним общий язык, — продолжил директор, — я хотел бы попросить вас выступить в этой роли.

— Вы издеваетесь, директор? — в голосе Аса прозвучал неприкрытое раздражение. — Я герой, а не нянька. И уж точно не опекун. Моя работа — ловить плохих парней, а не менять им подгузники.

— Именно потому, что вы герой, Аоминэ-кун, — мягко, но с несокрушимой логикой возразил Незу. — Вы уже взяли на себя негласную опеку над целым районом. Один заблудший подросток — это просто погрешность в статистике. — Он сделал короткую паузу, давая словам впитаться. — Я не приказываю. Я лишь предлагаю вам выбор. Вы, разумеется, можете отказаться. В таком случае мальчик отправится в государственную систему. Бумаги, комиссии, психологи... Бесконечные тесты и допросы. Уверен, ему там очень «понравится». Особенно с его... особенностями.

Я слышал, как Ас тяжело вздохнул. Это не была угроза. Это был просто расклад. Незу не играл краплеными картами — он просто показывал, что все карты в колоде проигрышные. Кроме одной. Его. Это был выбор без выбора.

— Какая морока... — наконец процедил Ас, и в этом слове была вся его капитуляция. — Ладно. Но все бумажки — на вас.

— Разумеется, — в голосе Незу прозвучало тихое, почти кошачье мурлыканье. Он выиграл этот раунд, даже не повысив голоса.

Они подошли ко мне. Ас выглядел так, словно только что проглотил целую тарелку лимонов. Он громко, почти вызывающе зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

— Короче, парень. Поздравляю. Теперь ты официально моя проблема, — он посмотрел на меня сверху вниз, и в его темно-синих глазах плескалась смесь усталости и раздражения от безысходности. — Так что постарайся не доставлять лишних хлопот.

Я лишь лениво кивнул. Подрались, а теперь он мой опекун. Забавно.

— Что ж, теперь, когда мы все уладили, прошу в мой кабинет, — сказал Незу, обращаясь ко мне. Затем он повернулся к моему новоиспеченному "опекуну". — Аоминэ-кун, вы, должно быть, смертельно устали. Не могли бы вы подождать в приемной? Там есть отличный кофе, свежая пресса и, — он сделал многозначительную паузу, его взгляд снова метнулся к тому самому дивану, — очень удобное место для отдыха. Выбор за вами.

Ас ничего не ответил. Он просто молча развернулся и, не оглядываясь, пошел в указанном направлении. Шаги его были тяжелыми, резкими — он остановился на миг у дивана, как будто оценивая, а потом рухнул на него с тяжелым вздохом. Похоже, выбор был сделан задолго до того, как его предложили.

Кабинет директора Незу оказался полной противоположностью тому, чего я ожидал. Никакого показного величия или стерильной офисной обстановки — это было место, похожее на святилище эксцентричного, древнего ученого. Мы прошли по коридору от холла: полы здесь были покрыты ковровым покрытием с узором в виде геометрических фигур, заглушающим шаги, а стены украшали панели из дерева с выгравированными цитатами о героях и знаниях. Дверь в кабинет была простой, деревянной, с небольшой табличкой "Директор Незу". Когда он открыл её лёгким толчком лапки, внутри раскрылось пространство, пропитанное уютным полумраком.

Воздух здесь был прохладным и пах пылью старых фолиантов, тонким ароматом полированного дерева и чем-то еще, неуловимо-пряным, как забытые специи в дальнем шкафу. Стеллажи из темного дерева уходили под самый потолок, и тысячи книг в толстых переплетах стояли на них ровными, плотными рядами — некоторые с потрёпанными корешками, другие в идеальном состоянии, с золотым тиснением названий. Между полками висели карты мира, усеянные пометками, и диаграммы с формулами, нарисованными от руки. Это напоминало лабораторию Азгора, но там порядок был живым, творческим хаосом. Здесь же он был абсолютным, математически выверенным, почти пугающим в своем совершенстве — ни одной книги не сдвинуто, ни пылинки на полках.

На нескольких мониторах, расставленных на массивном столе из красного дерева, беззвучно сменяли друг друга сложные графики и диаграммы: линии данных, круговые диаграммы, карты с различными отметками на графиках. Рядом стоял небольшой шкафчик с лабораторным оборудованием — пробирки, колбы, даже микроскоп, — как будто директор иногда проводил здесь эксперименты. Но главным в этой комнате было огромное, от пола до потолка, панорамное окно. Оно превращало раскинувшийся внизу кампус в живую, дышащую карту, стратегический планшет, на котором маленькие фигурки людей двигались по своим, заранее прочерченным траекториям: студенты шли по аллеям с рюкзаками, преподаватели несли стопки бумаг, а вдалеке виднелись тренировочные площадки.

Я вошел, и впервые за это утро туман апатии, окутывавший мое сознание, начал понемногу рассеиваться. Здесь, в логове этого странного существа, было на удивление спокойно. Тише, чем в моей собственной голове — звуки снаружи приглушались толстыми стенами, и только тихое гудение мониторов нарушало тишину. Пол был покрыт мягким ковром, поглощающим шаги, а в углу стоял небольшой столик с чайным набором: фарфоровые чашки, заварочный чайник на подставке и коробочки с разными сортами чая, аккуратно подписанные.

— Присаживайся, Чара-кун, — Незу жестом указал на глубокое кожаное кресло, стоящее напротив его собственного. Кресло было большим, с высокой спинкой и подлокотниками, обитыми мягкой кожей, потертой от времени. — Чай? У меня есть превосходный гёкуро. Говорят, его тонкий вкус помогает прояснить мысли.

Я опустился в кресло. Оно с тихим, солидным вздохом приняло мой вес, обволакивая запахом старой кожи и лёгким ароматом воска для полировки. Незу двигался с плавной, ритуальной грацией, наливая в тонкие фарфоровые чашки дымящийся, изумрудно-зеленый напиток. Его маленькие, проворные лапки обращались с раскаленным чайником с такой уверенностью, что это завораживало — он держал его за ручку, не дрогнув, и пар от чая поднимался тонкими струйками, рассеиваясь в воздухе. Ни единого лишнего движения, ни одной пролитой капли. Это была не просто вежливость. Это была демонстрация контроля, как будто каждый жест был частью большего плана.

— Спасибо, — сказал я, принимая чашку. Она была теплой, но не обжигающей, с гладкой поверхностью и тонким ободком. От нее исходил тонкий, свежий аромат, похожий на запах скошенной травы и далекого моря, смешанный с лёгкой горечью.

Он сел напротив, в свое огромное кресло, в котором его маленькая фигурка почти терялась — оно было подогнано под его размер, с подушками для удобства. Незу сделал аккуратный глоток, его мордочка слегка сморщилась от удовольствия. Его глаза-бусинки внимательно, но без всякого давления, изучали меня поверх края чашки. Тишина длилась долго, но не была неловкой. Она была... оценивающей. Словно он давал мне время прийти в себя и одновременно сканировал, считывал каждую мою реакцию, каждое невольное движение мускула на лице. Я чувствовал себя не гостем, а редким экспонатом, который наконец-то доставили в коллекцию — но без угрозы, просто с интересом. Я сделал глоток чая, и его вкус разошёлся по языку: свежий, с ноткой умами, действительно проясняющий мысли, как будто смывая остатки усталости.

— Что ж, — наконец произнес он, отставляя чашку с едва слышным стуком фарфора о блюдце на столе. Его голос был мягким, но каждое слово имело свой вес, эхом отдаваясь в тихой комнате. — Добро пожаловать в ЮЭЙ, Чара-кун. Хотя, должен признать, ваш способ подачи документов на поступление был, мягко говоря, нетрадиционным.

Я чуть не подавился чаем — жидкость теплая, с лёгкой пенкой на поверхности. «Подача документов». Какое изящное, почти абсурдное определение для прошлой ночи: бегство из больницы, пари с Асом на площадке. Этот маленький монстр определенно умел облекать хаос в вежливые, бюрократические формулировки. Он смотрел на меня с веселым огоньком в глазах, ожидая реакции. И я понял — это был его ход. Приглашение. Он не угрожал и не допрашивал. Он предлагал сыграть по его правилам, в его мире из чаепитий и вежливых намеков.

Что ж, я всегда любил хорошие игры. Я поставил чашку на подлокотник кресла, где была небольшая подставка, и позволил себе откинуться назад, чувствуя, как кожа скрипит под весом.

На моем лице сама собой появилась легкая, кривая усмешка.

— В книгах, которые я читал, поступление в академию всегда описывалось немного иначе, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. Мой ход. — Но если будете составлять мое личное дело, в графе «достижения» можете так и написать: «Успешно проиграл пари профессиональному герою». Думаю, это произведет впечатление на преподавательский состав.

Незу издал тихий, почти беззвучный смешок — звук человека, который оценил остроумный ответ. Он откинулся на спинку кресла, и его поза стала чуть более расслабленной, лапки сложены на коленях. Смех эхом разнёсся по комнате, отразившись от стеллажей с книгами.

— Превосходно! Чувство юмора в твоей ситуации — признак недюжинной силы духа. Я это ценю. Но мне бы все же хотелось узнать о твоей... причуде. — Он сделал короткую паузу, словно взвешивая следующее слово, его взгляд скользнул по моей бандане на шее, но без нажима. — Формальности по твоему зачислению мы уладим, но мне, как директору, необходимо понимать, с кем я имею дело.

— Валяйте, — ответил я, делая еще один глоток чая. Напиток и вправду прояснял мысли, разгоняя остатки сонной пелены, и я почувствовал, как тело расслабляется в кресле. — У нас ведь, похоже, много времени.

POV Незу

Его каламбур был превосходен. Идеальный защитный маневр, демонстрирующий интеллект и удивительную стойкость. Я позволил своему смеху заполнить короткую паузу — искренняя реакция была лучшим способом расположить его к себе. Мальчик передо мной был не просто интересным экземпляром, он был сложным, многослойным уравнением, и я сгорал от нетерпения найти его решение. Комната вокруг нас оставалась тихой: мониторы на столе продолжали мерцать графиками, отбрасывая слабые блики на стеллажи с книгами, а пар от чая всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом старой бумаги. Чара сидел в кресле напротив, его поза расслабленная, но глаза — внимательные, как у игрока, ждущего следующего хода.

— Формальности по твоему зачислению мы уладим, — сказал я, возвращаясь к деловому тону, и отставил свою чашку на блюдце с тихим стуком. Фарфор был гладким, с лёгким узором по краю, а стол между нами — широким, с разложенными папками и ручками, готовыми к работе. — Но мне, как директору, необходимо понимать, с кем я имею дело.

— Валяйте, — ответил он, и его готовность к диалогу подтвердила — первый ход был сделан правильно. Он сделал ещё глоток чая, и я заметил, как его плечи слегка опустились, — напиток действовал, разгоняя усталость.

Я решил начать с самого очевидного, внимательно наблюдая за ним. Мои глаза-бусинки фиксировали каждую деталь, а мозг уже строил гипотезы.

— Твоя способность создавать эти клинки... она врожденная?

— Потенциал — да. Думаю, он есть у каждого, — ответил он, и я мгновенно зацепился за эту фразу. Не "я родился с этим", а "потенциал есть у каждого". Универсальная теория. Его слова эхом отразились в тишине кабинета, где только тикали часы на стене — старомодные, с маятником, добавляющие ритм нашему разговору. — Но форма... клинки... это потребовало практики. Очень много практики. Нельзя просто захотеть и создать что-то стоящее. Нужно понимать, чего ты хочешь, чтобы воплотить Душу в нужной форме.

«Душу». Снова этот термин. Он говорил не о мускульной памяти или ментальной концентрации. Он говорил о подчинении нематериальной сущности. И его артикуляция... Я был почти уверен, что движения его губ не соответствовали японской фонетике, которую я слышал. Это было как эхо, переводимое напрямую в разум. Моя гипотеза требовала проверки. Я мысленно переключился на английский, продолжая смотреть на него поверх сложенных лапок.

— А есть ли у нее предел? Количество, размер, форма?

Ни единого намека на замешательство. Он воспринял вопрос как единое целое и, немного подумав — его взгляд скользнул к окну, где внизу по кампусу шли студенты, как фигурки на доске, — ответил. И я услышал его ответ на кристально чистом английском, хотя его губы двигались так же, как раньше.

— У каждой Души свой предел и своя специализация. Моя — Решимость. Она сильна в атаке, может усиливать тело, но она не бесконечна. Все зависит от воли. Чем я спокойнее, тем больше контроля. Чем... — он на мгновение замялся, потирая бандану, — ...чем громче эмоции, тем больше грубой силы, но она становится... неуклюжей.

Восхитительно. Он не просто обладал силой, он построил вокруг нее целую таксономию. Система "Душ", каждая со своей "специализацией". Решимость, атака, усиление тела... Это звучало как описание навыков из какой-то сложной ролевой игры. И он считал эту систему универсальной. Мой мозг уже начал выстраивать параллели: за окном виднелись тренировочные поля с барьерами, где студенты практиковали причуды — мог ли это вписаться? Если его "Решимость" (атака) — это один тип, то какие еще существуют? Может ли "причуда" Сотриголовы, ориентированная на нейтрализацию, вписаться в эту систему? Как он мог бы ее назвать? Гипотеза была безумной, но элегантной. Я сделал паузу, давая ему время на глоток чая, и воздух в комнате казался гуще от наших слов.

Теперь нужно было коснуться более темной стороны. Я переключился на немецкий, его строгая структура подходила для такого вопроса — точная, как формулы на моих мониторах.

— Понимаю. А та темная энергия, о которой упоминал Аоминэ-кун... это другая способность? Или та же, но в ином проявлении?

Он поморщился, словно я затронул болезненную тему. Его рука инстинктивно легла на радужную бандану на шее. Якорь. Символ. Что-то, что помогает ему сохранять контроль? Его реакция была лёгкой, но заметной — плечи напряглись, а взгляд на миг ушёл в сторону, к стеллажам с книгами.

— Это не другая способность. Это... искажение, — он произнес это слово с явным отвращением, и я услышал его на жестком, отрывистом немецком. — Это то, что происходит, когда моя собственная Решимость становится... грязной. Искажается чем-то уродливым. Это все еще моя сила, но... отравленная. Я стараюсь не доводить до такого.

«Искажение. Отравление». Он воспринимал это не как "второй режим", а как порчу. Это говорило о глубоком внутреннем конфликте и о стремлении к некой "чистоте" своей силы. Он не просто пользователь, он — хранитель своего пламени. И это пламя может быть осквернено. И снова термин "Решимость". Он произнес его с особым ударением. Это было не просто слово. Это было Имя. Имя его силы. Я кивнул, давая понять, что услышал. Чай у нас обоих уже закончился. Нужно будет заварить новый.

Я был абсолютно уверен. Это не причуда. Причуды — это часть ДНК, биологический механизм. То, о чем говорил он — это нечто из области философии, почти религии. И его способ общения это доказывал. Сонорус. Язык Души. Иногда почитать фантастику бывает полезно. Он транслирует смысл напрямую в душу, а мозг слушателя сам облекает его в ту языковую оболочку, которая активна в сознании. Это объясняло все: несоответствие движений губ, мгновенную адаптацию. Мои мониторы тихо гудели, отображая данные, но мой фокус был полностью на нём — на этой загадке в кресле напротив.

Оставался последний, контрольный тест. Для чистоты эксперимента и, признаться, просто ради элегантности. Я обратился к латыни, её древняя структура добавляла веса.

— Разумеется. Контроль — ключ ко всему, не так ли?

— Легко сказать, — криво усмехнулся он, и его ответ прозвучал в моей голове на языке Цицерона. Его усмешка была лёгкой, но искренней, и он откинулся в кресле, как будто наслаждаясь разговором. — Иногда контроль — это последнее, что у тебя остается, и первое, что ты теряешь.

Эксперимент был завершен. Результат превзошел все мои самые смелые ожидания. Этот мальчик был не просто новой фигурой на доске. Он был совершенно новой игрой, который играл по правилам, о которых никто, кроме меня, даже не подозревал. Я позволил себе небольшую паузу, давая ему возможность заметить, что что-то не так. Я видел, как в его глазах зарождается недоумение — лёгкое моргание, взгляд на мою мордочку. Он умен. Он почувствовал, что я не просто болтаю, а что-то делаю. Но он не мог понять, что именно. За окном солнце поднялось выше, освещая кампус мягким светом, но в кабинете царила та же спокойная атмосфера.

Пора было заканчивать партию.

— Спасибо за твои ответы, Чара-кун. Ты очень помог мне, — сказал я, снова возвращаясь к нашему общему, привычному японскому, и сложил лапки на столе. Мои глаза-бусинки, уверен, сейчас блестели от неподдельного, почти детского любопытства ученого, столкнувшегося с чудом. — И у меня остался лишь один, последний вопрос, прежде чем мы перейдём к скучной бюрократии.

Он отставил пустую чашку на подлокотник, его взгляд стал заинтересованным.

Я подался вперед, сложив лапки на столе.

— Скажи мне, Чара-кун... А на каком языке мы сейчас говорим?

Арка3. Глава 5: Трудоголик

Сознание возвращалось неохотно, вытягивая меня из вязкой, бездонной тьмы, где не было ни снов, ни воспоминаний — только пустота, похожая на глубокий, восстанавливающий сон после слишком долгой смены, когда тело наконец сдаётся. Первым, что я ощутил, была не боль — целительная причуда Чиё работала безупречно, стирая следы переломов и ушибов, оставляя тело в состоянии, близком к новому, без даже намёка на вчерашнюю агонию. Нет, первым пришло странное, почти унизительное чувство скованности, как будто я был заперт в собственном теле, неспособный на простейшее движение. Воздух в палате был стерильным, с лёгким запахом дезинфицирующих средств — хлорки и спирта, — смешанным с ароматом свежих простыней, только что выстиранных. Тишина была почти полной, нарушаемая лишь мерным пиканьем какого-то аппарата — вероятно, монитора сердечного ритма, подключенного к моей груди тонкими проводами с присосками, которые слегка холодили кожу. Я попытался пошевелить рукой, чтобы протереть слипшиеся от долгого сна глаза, чувствуя, как веки тяжело поднимаются, а ресницы слипаются от сухости.

Рука не двинулась.

Я попробовал снова, приложив чуть больше усилий, напрягая мышцы предплечья и пытаясь согнуть пальцы. Тот же результат — ничего, кроме лёгкого сопротивления, как будто что-то удерживало меня. Легкая волна раздражения начала подниматься из глубин моего спокойствия, как прилив, который я привык подавлять годами дисциплины и самоконтроля — ведь в моей работе нельзя позволять эмоциям брать верх. Я открыл глаза полностью, моргая от яркого света ламп на потолке — белых, флуоресцентных, отбрасывающих ровный, холодный свет на всю комнату. Палата была стандартной для школьной клиники UA: белые стены с парой плакатов о гигиене и первой помощи, тумбочка с графином воды и стаканом, где плавали пузырьки воздуха, окно с жалюзи, пропускающими мягкий дневной свет, и койка с регулируемой спинкой, на которой я лежал. Похоже, что меня решили перевести из вип палаты больницы.

Наконец я увидел ремни. Широкие, прочные, до боли знакомые ремни из плотной ткани, чем то похожей на ту, из которой было сделано моё снаряжение, но была дополнительно усилена металлическими вставками для прочности и безопасности. Они охватывали мои запястья, лодыжки, торс, надежно приковывая меня к больничной койке, не давая даже сесть. Точно такие же, какими я сам распорядился связать двух подростков сутки назад — того сбежавшего мальчишку с ножами, который материализовал их из ниоткуда, и его случайного "сообщника", попавшего под раздачу. Ремни были затянуты профессионально, без лишнего дискомфорта — не натирали кожу, не пережимали кровоток, — но достаточно туго, чтобы не дать шанса на импровизацию или случайное высвобождение. Я почувствовал, как раздражение перерастает в лёгкое удивление — это было слишком абсурдно для реальности.

«Серьезно?» — пронеслось в моей голове. Мысли были на удивление ясными, без тумана от анестезии или остаточной травмы — Чиё знает своё дело, её поцелуи лечат не только тело, но и проясняют разум. — «Это какая-то дурацкая, несмешная шутка? Я же не буйный и сплю как мертвец, когда вырубаюсь, особенно после таких инцидентов».

Я методично проверил свое состояние, начиная с пальцев ног — они шевелились нормально, без онемения, — и поднимаясь вверх: лодыжки, колени, бёдра, торс. Всё работало, мышцы отзывались на команды, но ремни держали крепко. Руки, которые тот мальчишка сломал с такой пугающей легкостью — как будто они были соломинками, а не костями закалённого героя в полном защитном снаряжении, — были целы. Ни боли, ни отека, ни даже лёгкого покалывания, как после долгого сна в неудобной позе. Голова не гудела, зрение было чётким, без пятен или размытости, дыхание ровным, без хрипа. Никаких объективных причин для таких мер предосторожности не было — я не представлял угрозы, не был в бреду, не имел истории побегов из больниц. Я был в полном порядке, готов вернуться к работе, если бы не эти дурацкие оковы, которые сейчас казались скорее насмешкой, чем необходимостью.

Но в голове мелькнула мысль о вчерашнем — о том странном парне, Чаре, как его звали. Его "причуда" — материализация ножей, но та тёмная энергия, которая вырвалась потом. Я применил своё стирание, уставился на него своими глазами, активируя причуду, которая никогда не подводила. Но... ничего. Он не потерял силу, не ослабел — наоборот, продолжил атаковать, сломав мне руки. Почему? Я был слишком уставшим — три суток без нормального сна, кофе и адреналин вместо отдыха. Наверное, концентрация подвела, глаза не фокусировались как следует. Да, точно — усталость, вот и вся причина. Разберусь позже, когда отдохну... если отдохну.

«Значит, все-таки шутка», — заключил я, и в моей голове мгновенно возник образ виновника: маленькая, пушистая фигурка с хитрой улыбкой и бесконечным запасом манипуляций, сидящая в своём кабинете и потягивающая чай. — «И я знаю только одно существо с достаточно специфическим чувством юмора и достаточной властью, чтобы провернуть такое. Незу, это точно твоих лап дело. Ты всегда на шаг впереди, но это уже перебор».

Легкое движение бедрами, поворот кисти под нужным углом — я вывернул запястье так, чтобы ослабить давление на застёжку, — напряжение мышц пресса для создания люфта в торсе. Старые, отточенные до автоматизма навыки побега начали работать — уроки из академии, тренировки по выживанию, когда нас учили выкручиваться из любых пут, будь то веревки злодеев или ловушки на полигоне. Я вспомнил, как отрабатывал это часами, в поту и с потом, чтобы стать тем, кем стал — героем, который не сдаётся. Один из ремней на запястье с тихим щелчком ослаб, ткань слегка сдвинулась, давая пространство для манёвра — ещё пара секунд, и я был бы почти свободен, готов встать, одеться и разобраться в этой абсурдной ситуации. Пальцы уже чувствовали свободу, и я позволил себе лёгкую мысленную усмешку — даже в такой ерунде я не дам себя удержать.

Именно в этот момент комната слегка потемнела, как будто кто-то приглушил освещение в палате — лампы на потолке мигнули, а жалюзи на окне отбрасывали тени, делая пространство более замкнутым. На идеально белом потолке прямо над моей кроватью заплясали световые пятна — крошечные искры, похожие на статические помехи на старом экране, собирающиеся в когерентное изображение, как проектор, встроенный в потолок, активированный по таймеру или сенсору. Они быстро собрались в четкое, яркое изображение, с высоким разрешением, без помех или искажений — технология UA всегда была на высоте, особенно в руках Незу.

Появилась улыбающаяся мордочка Незу "во плоти", его глаза-бусинки блестели с той же хитрой искрой, что и в реальности. Он сидел в своем кресле, элегантно держа в лапках чашку дымящегося чая. Фон за ним был размыт, но я безошибочно узнал интерьер его кабинета: стеллажи с книгами, мониторы с графиками, окно с видом на кампус. Это была запись, заранее подготовленная, с идеальной синхронизацией — Незу всегда думал наперёд, и это видео было тому доказательством.

— Айзава-кун! Доброе утро! Или уже день? — его голос, бодрый и до неприличия веселый, заполнил палату через скрытые динамики, встроенные в стены или потолок, эхом отражаясь от белых поверхностей и создавая иллюзию, будто он здесь, в комнате. Звук был чистым, без искажений. — Надеюсь, ты хорошо выспался. Исцеляющая Девочка сказала, что ты был совершенно истощен. Ты выглядел так, будто не спал неделю — а зная тебя, это вполне возможно. Твои круги под глазами могли бы послужить мишенями на тренировочном полигоне.

Я прекратил свои попытки освободиться — ремень на запястье всё ещё был ослаблен, но я замер, молча уставившись на голограмму. Раздражение сменилось смирением: конечно, он всё предусмотрел, включая момент, когда я попробую выбраться. Датчики в ремнях, камеры в углах палаты — или просто его интуиция, которая всегда на шаг впереди всех нас. Я лежал, чувствуя, как простыня под спиной слегка мнётся от моего веса, и ждал продолжения этой фарсовой лекции.

— Вижу, ты уже оценил наши новые протоколы безопасности для особо ценных пациентов, — продолжил он, делая маленький, изящный глоток из чашки, пар от которой клубился в воздухе, создавая лёгкую дымку на голограмме. Его мордочка слегка сморщилась от удовольствия, как будто чай был идеальной температуры. — Мы решили, что после недавних событий стоит проявить дополнительную осторожность. Никогда не знаешь, кто может попытаться сбежать, верно? Особенно если этот "кто-то" — упрямый герой, который игнорирует собственное здоровье и предпочитает патрулировать улицы вместо того, чтобы дать телу восстановиться.

Его тонкий, издевательский намек был очевиден — он знал, что я почти выбрался, и это было частью игры. Я почувствовал лёгкий укол раздражения: ремни были не просто мерой предосторожности, а его дурацкой иронией.

— А теперь к делу, — Незу поставил чашку на невидимое блюдце с тихим стуком, который эхом отозвался в палате, и его тон стал чуть серьезнее, хотя улыбка так и не сошла с лица — она была фирменной, с блеском в глазах-бусинках, как у шахматиста, сделавшего мат. — Айзава-кун, я проанализировал твой рабочий график за последние несколько месяцев. И пришел к выводу, что он абсолютно нелогичен и контрпродуктивен. Ты патрулируешь ночи напролёт, берёшь на себя все сложные случаи — вроде вчерашнего с тем странным подростком, — и при этом едва находишь время на сон. Это не героизм — это самоуничтожение. Поэтому, в качестве директора и твоего непосредственного начальника, я официально отправляю тебя в двухнедельный оплачиваемый отпуск. Немедленно. Без права на апелляцию.

Я открыл было рот, чтобы возразить — слова "Это невозможно, у меня дела с теми мальчишками" уже вертелись на языке, — но голограмма Незу подняла лапку в предупреждающем жесте, как будто предвидела мою реакцию, её движение было плавным и точным.

— И это не обсуждается. Все твои дела уже переданы. Патрули распределены между другими героями — я лично проверил расписание, чтобы не было пробелов. Я даже, — он сделал драматическую паузу, наклоняясь ближе к камере, так что его мордочка заняла больше пространства на голограмме, — отключил твой персональный доступ к школьным системам безопасности и полицейским базам данных. Можешь считать себя... на каникулах. Полностью отрезанным от работы. Наслаждайся свободой, Шота. Прогуляйся, почитай книгу — не отчёт, а что-то нормальное. Может, даже попробуй хобби.

Он снова взял чашку, сделав ещё один глоток, и его взгляд стал чуть мягче, но всё так же хитрым, как будто он читал мои мысли через экран.

— И еще один момент. Если я или мои... скажем так, маленькие помощники — камеры, дроны, коллеги, — заметят, что ты пытаешься работать, расследовать что-то или просто появляешься в радиусе километра от любого инцидента, который не связан с выбором мороженого в парке или кофе в тихом кафе, то следующий твой отпуск пройдет на прекрасном, уединенном, необитаемом острове. Без гаджетов — телефон конфискую. Без кофе — только вода и кокосы. И, — он пристально посмотрел на меня, глаза сузились в игривой угрозе, мордочка наклонилась, — без твоего любимого спального мешка. Представь: две недели на песке, без укрытия. Я понятно излагаю? Не заставляй меня прибегать к таким мерам — это будет неприятно для нас обоих, но необходимо для твоего же блага.

Голограмма весело подмигнула мне — один глаз закрылся в комичном жесте, — рассыпалась на тысячи световых частиц, как фейерверк из искр, мерцающих в воздухе палаты, и исчезла, оставив потолок снова идеально белым и пустым. В наступившей тишине раздалась серия тихих щелчков — все ремни одновременно отстегнулись, как по команде, и упали по бокам койки, ткань мягко шурша по простыне. Я остался лежать, глядя в белый потолок, чувствуя, как раздражение сменяется смирением — или, скорее, признанием поражения. Абсолютное, безоговорочное поражение. Незу всегда выигрывал — его стратегии были как шахматная партия, где он просчитывал на десять ходов вперёд, а я, со своим упрямством, всегда попадался в ловушку. Но в этот раз... в его словах была правда. Я устал, тело кричало об этом, даже если разум отказывался признавать — три суток без сна, и вчерашняя драка стала тому подтверждением.

Дверь в палату со скрипом открылась — старые петли слегка заскрипели, нарушая тишину, которая повисла после исчезновения голограммы, и в проеме показалась знакомая фигура Исцеляющей Девочки, Чиё Шузенджи. Она была в своём обычном белом халате, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и строгим взглядом за тонкими очками в металлической оправе, которые слегка съехали на кончик носа. В руках у нее был поднос с чем-то, что уныло пахло больничной кашей — овсянкой, судя по виду, с парой кусочков яблока и ложкой, торчащей из миски, — и аккуратно сложенная стопка моей гражданской одежды: чёрная рубашка с длинным рукавом, брюки, шарф, который я всегда ношу, чтобы скрыть шею, и даже мои ботинки, стоящие на полу у двери. Она посмотрела на меня, потом на отстегнутые ремни, свисающие по бокам койки как бесполезные ленты, и в ее глазах, полных старческой мудрости и лёгкой иронии, блеснули смешинки — она явно была в курсе всей этой комедии, возможно, даже помогла Незу с установкой.

— Проснулся, трудоголик? — ее голос был, как всегда, ворчливым, но теплым, с ноткой бабушкиной заботы, которая всегда сквозила в её манере, даже когда она отчитывала героев за глупости. Она вошла в палату, шаги её лёгких туфель мягко стучали по линолеуму пола, и поставила поднос на тумбочку у койки, где уже стоял графин с водой и мои личные вещи — телефон, ключи, пустой стакан. — Как спалось в объятиях безопасности? Не слишком тесно? Я слышала, эти ремни — последняя модель, с датчиками и всем прочим. Незу настоял, чтобы протестировать на тебе.

— Очень смешно, Чиё-сан, — мрачно ответил я, садясь на кровати и потирая запястья, хотя они и не болели — кожа была гладкой, без следов, благодаря её причуде. Я чувствовал себя немного глупо, сидя здесь в больничной пижаме, которая была слишком тонкой и пахла стиральным порошком, но по крайней мере тело слушалось, мышцы отзывались без задержки. — Это его рук дело, я прав? Незу решил поиграть в надзирателя? Или это ваша общая идея — приковать меня, чтобы я не сбежал на патруль прямо из койки?

— Он заботится о тебе, Шота. Просто... по-своему, — она ответила, скрестив руки на груди и прислонившись к стене у окна, где жалюзи слегка шелестели от сквозняка. Её тон был твёрдым, но с лёгкой улыбкой в уголках губ — она видела слишком много героев, которые доводили себя до края, и я был не первым в этом списке. — И он прав. Ты довел себя до ручки. Три суток без сна, патрули, драки — если бы тот мальчишка ударил чуть сильнее, или если бы ты не успел активировать свою причуду, я бы тебя так быстро на ноги не поставила. Ты выглядел как выжатый лимон — бледный, с кругами под глазами, которые могли бы конкурировать с моими. Сколько раз я тебе говорила: герои — не машины, им нужен отдых. Но нет, ты всегда "ещё один случай, ещё одна ночь".

Я взял ложку с подноса — она была холодной, металлической, с лёгким налётом от стерилизации — и зачерпнул кашу. Она была безвкусной, как всегда в больницах: пресная овсянка, слегка теплая, с кусочками яблока, которые добавляли кислинку, но не спасали ситуацию. Я ел механически, зная, что спорить бесполезно — Чиё не потерпит отговорок, особенно после Незу. Каждый глоток давался с трудом, не от вкуса, а от бессилия перед их комбинированной "заботой", но тело нуждалось в энергии, и я заставил себя проглотить.

— Что с мальчиками? — спросил я, глядя в тарелку, чтобы не встречаться с её взглядом — миска была белой, пластиковой, с лёгкими царапинами от многократного использования. — Сбежавший... и тот, второй? Они в порядке? И что с тем "причудой" — она была странной, Чиё-сан. Моя стирание... оно сработало, но не полностью. Наверное, из-за усталости — три дня без сна, концентрация на нуле. Нужно проверить, чтобы не упустить.

— Это тебя больше не касается, — ее тон стал строгим, как у учительницы, отчитывающей ученика за лишние вопросы, и она шагнула ближе, поправляя очки на носу. — Тебе приказано отдыхать, и это значит — полностью отстранён от дел. Скажу лишь, что все под контролем. Директор лично занимается этим вопросом — о мальчике позаботятся, уже даже опекун нашёлся, чтобы всё было по закону. А остальное... ну, это уже не твоя забота. Принудительный отпуск — это принудительный, Шота. Никаких расследований, никаких "нужно проверить". Ешь давай, и собирайся. Тебя выписывают через полчаса. Никаких отговорок — или я сама свяжу тебя ремнями и отправлю домой на носилках.

Я молча доел кашу, чувствуя, как каждый глоток даётся с трудом — не от вкуса, а от бессилия перед их упрямством. Опекун для того парня? Звучит как типичный Незу — всё под контролем, всё по плану. Но что-то в этом мальчишке не давало покоя: его ножи, тёмная энергия, то, как моя причуда скользнула мимо. Усталость, да — три суток на ногах, кофе вместо сна, адреналин вместо отдыха. Это объясняет, почему стирание не было идеальным. Ничего сверхъестественного, просто моя ошибка. Спорить было бесполезно. Не только с Незу, но и с ней. Она была единственным человеком, перед которым пасовали даже самые упрямые герои — её причуда лечила тело, но её характер ломал волю, и я знал, что если продолжу настаивать, она просто добавит мне "лечебный" поцелуй и уложит обратно.

Переодевшись в свою привычную черную одежду — ткань была свежей, выстиранной, без следов вчерашней драки, рубашка мягко легла на плечи, брюки сели как влитые, шарф обвился вокруг шеи, давая ощущение защиты, — я встал у койки, проверяя карманы: телефон на месте, но, как обещал Незу, доступ к базам был заблокирован, экран показывал только время и погоду. Чиё наблюдала за мной, сложив руки, и в её глазах была смесь удовлетворения и заботы — как будто она выиграла маленькую битву за моё здоровье. Палата казалась теперь ещё более стерильной: запах каши смешался с дезинфекцией, поднос стоял пустым на тумбочке, ремни аккуратно свернуты в углу. Я был готов уйти, но внутри всё ещё бурлило лёгкое сопротивление — отпуск? Две недели без работы? Это звучало как пытка, но, возможно, необходимая.

Арка 3. Глава 6: Анализ

Вечер опускался на город медленно, неохотно, окрашивая небо в грязновато-лиловые тона усталости. За окном, в квартире Ю Такэямы, царил мир. Хрупкий, временный, но от этого не менее ценный. На кухонном столе методично стучал нож. Ритмичный, выверенный звук, который был для меня сродни медитации. Морковь, лук, картофель — овощи ложились под лезвие ровными, почти одинаковыми кубиками. В этом простом, упорядоченном действии было утешение, почти забытое чувство контроля. Превращение хаоса сырых ингредиентов в гармонию блюда. Это я понимал. Это я умел.

Квартира была… жилой. Даже слишком. Мой уголок на кухне был оплотом стерильного порядка: ножи на магнитной ленте, специи в подписанных банках, доски — отдельно для мяса и овощей. Но стоило сделать шаг в гостиную, и этот порядок рассыпался, утопая в хаосе ее жизни. На спинке дивана висел геройский костюм Такэямы, небрежно сброшенный после очередного патруля, словно сброшенная после битвы змеиная кожа. На кофейном столике громоздилась шаткая башня из глянцевых журналов о моде, отчетов о нанесенном ущербе и пустых банок из-под энергетиков. Творческий беспорядок, граничащий с анархией, который, как ни странно, делал это место похожим на дом, а не на временное убежище. Она была громкой, эксцентричной и не слишком озабоченной бытом, но в ее заботе обо мне не было ни капли фальши.

Поэтому приготовление ужина было моим способом сказать «спасибо». Я не умел выражать благодарность словами. Это всегда получалось неловко, фальшиво. Но я мог выразить ее через готовку. Через идеально приготовленное блюдо, в которое вложены время, точность и частичка души. Это был язык, которым я владел в совершенстве.

Я помешивал карри в глубокой сковороде, и пряный аромат куркумы, имбиря и кориандра наполнил кухню, создавая невидимый щит против запахов пыльного города за окном. Этот мир с его «причудами» все еще вызывал у меня жгучий, почти академический интерес. В моем мире магия была тайной, уделом избранных, опасным искусством, требующим десятилетий учебы и скрытности. Здесь же сверхспособности были обыденностью, частью генетического кода, чем-то, что регистрируют в мэрии, как цвет глаз. Это была система со своими правилами, и я должен был понять эти правила. Адаптироваться.

Моя «Проекция» здесь — аномалия. Слишком гибкая. Причуды, как я успел заметить, обычно имели четкие, определенные функции. Моя же способность была триединой: Анализ, Проекция и Усиление. Показать все это в полной мере — значило выставить себя на всеобщее обозрение как непонятный, а значит, потенциально опасный феномен. Стратегия должна была строиться на создании правдоподобной маски.

Ярлык должен быть простым: «Создание Клинков». Причуда созидательного типа с узкой специализацией. Все остальное должно было либо оставаться в тени, либо логично вписываться в эту концепцию.

Анализ был самым простым. Он был процессом разума, беззвучным диалогом с душой предмета. Его невозможно было заметить со стороны. Он останется моим главным, невидимым преимуществом, моим способом читать поле боя и противников так, как никто другой не сможет.

Усиление было сложнее, так как его эффекты были заметны. Я решил ограничить его применение. На своих проекциях — это само собой разумеющееся. Мои клинки будут просто "от природы" прочными. Никто не должен знать, что я активно вливаю в них магическую энергию. Укреплять же посторонние предметы я не буду вовсе — это вызвало бы слишком много вопросов. Что касается себя, я буду поддерживать постоянное, базовое усиление, держа свое тело на пике человеческих возможностей. Чуть быстрее, чуть выносливее — ровно настолько, чтобы это можно было списать на хорошую физическую подготовку. Но я заключил с собой договор: если ситуация станет по-настоящему опасной, если на кону будут стоять жизни — маска спадет. Ограничения будут сняты.

Простой фасад с невидимой глубиной. Понятная сила с непостижимым потенциалом в запасе. Это был единственно логичный путь.

Я потянулся за другим ножом, чтобы нарезать мясо. Это был отличный поварской нож, с тяжелой рукоятью из палисандра и лезвием из дамасской стали, которое я нашел в одном из ящиков и лично заточил до бритвенной остроты. Прикосновение к качественной, холодной стали, ее идеальный баланс в руке сработали как триггер. Пальцы сами собой сомкнулись на рукояти, и мир на мгновение потерял фокус. Пора было вспомнить то, что я так отчаянно пытался проанализировать и забыть.

Вес ножа был знакомым утешением. Идеально сбалансированный, с лезвием, которое могло бы разрезать саму тень, он лежал в руке как продолжение воли. Это было ремесло, которое он понимал. И именно это чувство абсолютного контроля, это прикосновение к холодной, совершенной стали, стало ключом, повернувшимся в ржавом замке его памяти.

«Trace on».

Слова не были произнесены. Они вспыхнули в глубине сознания, как команда, отданная самому себе. Мир замер. Аромат карри, теплый свет лампы, тихий гул холодильника — все это отступило, растворилось, став серым, неразборчивым фоном. Реальность сузилась до одной-единственной точки.

Он снова стоял в том переулке.

Воздух был густым, пахнущим озоном, сырым бетоном и чем-то еще — металлическим, сладковатым, как старая кровь. Далекая сирена выла, как раненый зверь. Перед ним, искаженная яростью и тьмой, стояла фигура Зверя. Но Широ смотрел не на него. Он смотрел на его оружие.

Уродливые, зазубренные когти, казалось, были не выкованы, а выращены из чистой злобы. Мой разум, мои магические цепи, инстинктивно потянулись к ним в тот самый миг, когда наши клинки столкнулись в бою, пытаясь прочесть их историю, понять их суть.

Это не было похоже на обычную трассировку. Анализ не выдал ни состав, ни структуру, ни историю создания. Вместо этого в мой мозг хлынул поток. Это не был чертеж, который можно было бы скопировать. Это был крик. Раздирающий вой миллионов замученных душ. Это был вес грехов, которые не были прощены. Это была сама идея зла, облеченная в форму оружия. Мои магические цепи пытались проанализировать не металл, а саму концепцию ненависти, и они захлебнулись.

Я почувствовал, как чудовищная, оскверненная сила, заключенная в этих когтях, пытается прорваться в меня, заразить, поглотить. Имя, от которого веяло древним, первобытным ужасом, не было произнесено — оно выжглось на моей душе, как клеймо.

Ангра-Манью. Все Зло Мира.

Нож с глухим стуком выпал из моей ослабевшей руки и ударился о линолеум. Я резко выставил руку, упираясь в столешницу, чтобы не упасть. Дыхание сбилось, пришло короткими, рваными хрипами. Холодный пот выступил на лбу.

В тот момент. В бою. На одно биение сердца, на одну вечность, мой мозг отключился. Мои магические цепи, перегруженные этим потоком концептуальной грязи, замерли. Весь мой боевой опыт, все мои инстинкты — все исчезло. Я был парализован. Полностью открыт. Абсолютно беззащитен.

«Один удар», — мысль была холодной и ясной, как осколок льда. — «Всего один удар. И все было бы кончено».

Я помнил ощущение.

Ощущение, как тело стало чужим. Как мышцы отказались подчиняться, застыв в невидимом янтаре ужаса. Как мои магические цепи, только что гудевшие от силы, вдруг замолчали, оборванные, словно струны. Передо мной, в замедленной съемке, приближались когти Ангра-Манью. Я видел каждую зазубрину на их оскверненной поверхности, чувствовал холод, исходящий от них, и знал — с абсолютной, всепоглощающей уверенностью — что это конец. Я даже не мог выставить блок. Не мог отступить. Моя воля, моя магия, все, чем я был, было парализовано одним лишь прикосновением к концепции «Всего Зла Мира».

Я был беззащитен. И я был мертв. Оставалось лишь дождаться удара.

Именно в этот момент, в эту растянувшуюся до бесконечности секунду, мир взорвался.

Это не было звуком. Это была вспышка алого света, врезавшаяся в тьму переулка. С крыши, как мстящий дух, сорвалась фигура в зеленой толстовке, и за ней, как шлейф кометы, несся рой алых клинков.

Алый вихрь врезался в тьму.

Это была стихия. Сырая, необузданная воля, получившая форму десятка хищных лезвий. Они не целились в уязвимые точки. Они просто обрушились на Зверя, как град, заставляя его отвлечься, заставляя его сместить фокус.

И этого оказалось достаточно.

Давление на мои магические цепи ослабло. Ледяные тиски разжались. Контроль над телом вернулся так же внезапно, как и был потерян. Я судорожно вздохнул, чувствуя, как жизнь снова наполняет застывшие мышцы.

Он выиграл для меня секунду.

Меня спасли. Для кого-то это было бы облегчением, для меня — приговором. Кто-то другой поставил свою жизнь на кон ради меня. Это просто. Это факт. И этот факт создал долг, который я обязан вернуть. Благодарность здесь ни при чем. Это вопрос равновесия. Вопрос правильности. Я был спасен, чтобы теперь спасти больше людей. Хорошо, что в этот раз не погибли все вокруг. Урок был усвоен. И в следующий раз я должен быть тем, кто спасает, а не тем, кого спасают.

Я добавил в сковороду овощи и залил их бульоном, снижая огонь. Пряный аромат карри стал гуще, заполнив кухню. Я закончил нарезать мясо и бросил его в общую массу. Шипящий звук вернул меня в реальность. Нужно было закончить ужин. Но мысли продолжали крутиться, переходя к следующему звену в цепи аномалий.

Память снова сместилась, на этот раз без моего желания. Она перенесла меня в больничную палату, в тот миг, когда его спокойствие сменилось безумием. Скрежет его черных, искаженных клинков о мои проекции. Я снова, уже инстинктивно, попытался «прочитать» их. Проанализировать. Понять. И снова наткнулся на стену.

Но это была другая стена.

Если когти Ангра-Манью были перегрузкой, информационной бомбой, которая взорвала мои магические цепи, то клинки Чары были… пустотой. Абсолютной, звенящей, всепоглощающей пустотой.

Ложка в моей руке замерла над сковородой с карри. Дыхание перехватило. Я пытался проанализировать их историю — и не нашел ничего. Пытался понять их структуру, их состав — и наткнулся на вакуум. Моя способность, которая могла прочесть душу любого меча, от простого ножа до Благородного Фантазма, здесь была бесполезна. Это было все равно что пытаться прочесть страницу, на которой никогда не было текста.

Эти клинки не были созданы. Они не были выкованы, спроецированы или материализованы по законам, которые я знал. Они были… проявлены. Словно кто-то взял саму идею клинка, лишенную истории, материала и цели, и просто заставил ее существовать в этом мире силой одной лишь воли. Это было оружие, созданное не из чего-то, а из самого ничего.

В моей памяти, во всем моем опыте воина, существовала лишь одна аналогия. Лишь один раз я сталкивался с чем-то подобным, с оружием, которое отказывалось подчиняться законам творения, потому что само было одним из этих законов.

Воздух был густым от оскверненной энергии Грааля. Гигантская, гротескная масса проклятий пыталась прорваться в мир. А напротив меня стоял он, Король Героев. Он смотрел не на меня, а на это уродливое порождение с выражением крайнего отвращения.

И тогда он показал его мне. Не как оружие, нацеленное на меня, а как божество показывает смертному истинный облик вселенной, чтобы продемонстрировать его ничтожность.

Это не был меч. Это был артефакт, предшествующий самой концепции «меча». Три цилиндрических сегмента, медленно вращающиеся в противоположных направлениях, обнажали ядро, в котором клубился сжатый хаос творения. Мои магические цепи закричали в агонии, когда я инстинктивно попытался его проанализировать.

Я не мог его скопировать не потому, что мне не хватало силы. Я не мог его скопировать, потому что он не был «сделан». Он просто был. Изначальный. Первозданный. У него не было истории, потому что он был старше самой истории.

Он повернулся ко мне спиной, сочтя меня недостойным даже того, чтобы быть свидетелем его истинной мощи, и направил Эа на порождение Грааля. Я не видел удара. Я слышал, как закричала сама реальность, когда он произнес его имя. Пространство и время исказились, и мир был... переписан.

Клинки Чары не обладали такой чудовищной, вселенской мощью. Но принцип... сам принцип их существования был пугающе схож. Они тоже были рождены из пустоты. Они тоже не имели истории. Они тоже были правилом, а не результатом. Сила иного порядка, которой не место в руках обычного подростка.

Я выключил плиту. Карри был готов. Его аромат больше не казался утешительным, он стал тревожным. Я стоял несколько минут в оглушительной тишине, глядя на пар, медленно поднимающийся от сковороды.

Одна была мне знакома. Ангра-Манью. Абсолютное зло, вывернутая наизнанку героическая душа. Прямая противоположность всему, во что я верил. С ним все было ясно: его нужно остановить любой ценой.

Но вторая... Чара. Сила, подобная Эа, не была ни злом, ни добром. Она была просто... слишком. Сила богов в руках смертного. Потенциал для спасения или разрушения, который колебался на острие ножа.

Мой первый инстинкт, отточенный огнем Войны за Грааль, закричал, заглушая все остальные мысли. Знакомая, опасная сирена в крови. Найди их. Вмешайся. Останови. Снова стать тенью, мечом правосудия, который действует вне правил, потому что угроза сама по себе вне правил. Как я привык.

Но затем, как ушат ледяной воды, в голове всплыл образ полицейского участка. Не битва, не лязг стали. А тихий, унизительный гул флуоресцентных ламп. Холод стали наручников, защелкнувшихся на моих запястьях. Чувство абсолютного бессилия, когда тебя, как преступника, ведут на допрос за то, что ты пытался спасти человека.

Старые методы здесь не сработают.

Эта мысль была не предположением, а аксиомой, выведенной из горького опыта. Меня арестовали за незаконное использование «причуды». Я нахожусь под надзором. Любая попытка действовать как линчеватель, как я делал это раньше, приведет к быстрой поимке и изоляции. А в клетке я никому не смогу помочь. Меч в ножнах, который никогда не достанут. Это неэффективно. Нелогично.

Значит, нужно действовать по-другому. Адаптироваться. Если я не могу действовать вне системы, ломая ее правила... значит, я должен стать ее частью. Узнать ее правила изнутри, чтобы использовать их в своих целях. Если в этом мире есть законный способ быть героем, законный способ спасать людей, не становясь при этом преступником...

Мысль была ясной и неотвратимой.

Если есть место, где можно сражаться, не прячась в тени, и где меня научат правилам этой новой игры... то я должен попасть туда. Мне нужно поступить в геройскую академию. Это был самый логичный, самый прагматичный и самый правильный путь для достижения моих идеалов в этом новом, странном мире. Я буду действовать открыто. Я стану героем по их правилам, чтобы остаться героем для самого себя.

В этот момент тишину кухни прорезал резкий звук поворачивающегося в замке ключа. Дверь со скрипом отворилась, и в коридоре раздался тяжелый стук сбрасываемых на пол сапог.

— Ши-и-иро-кун! Я дома-а! — На пороге кухни, стягивая перчатки и едва не теряя равновесие, появилась уставшая, но довольная Ю Такэяма. Ее светлые волосы были растрепаны, на щеке виднелась полоска сажи, а костюм был покрыт слоем пыли. — Чем это так божественно пахнет? Надеюсь, это не очередная твоя рыба на гриле, от нее потом два дня проветривать!

Я обернулся. Маска «обычного подростка», которую я так усердно учился носить, снова была на месте. На моем лице — спокойная, вежливая улыбка, скрывающая стальную решимость, только что выкованную в горниле анализа. Но в глазах, я знал, горел новый, твердый огонь. Я нашел свою цель.

— Добрый вечер, Такэяма-сан. Сегодня карри.

Запах еды наполнял квартиру.

«Хорошее начало», — подумал я, ставя на стол тарелки. — «Завтра я спрошу у нее, как поступить в ЮЭЙ».

Арка 3. Глава 7: Вечный Ученик.

Всем хай,

Глава получилась очень насыщенной на события, поэтому я принял решение разделить ее на две части. Не хотелось выпускать сырой текст, а закончить всю редактуру в срок я, к сожалению, не успевал.

Надеюсь на ваше понимание. Приятного прочтения!

Конференц-зал на верхнем этаже небоскреба «Золотые Врата». В центре монолитного стола из отполированного до зеркального блеска черного обсидиана, словно темная, неподвижная вода, отражался раскинувшийся внизу город. Он казался игрушечной картой, расчерченной улицами и усыпанной зданиями-фишками. Панорамные окна от пола до потолка стирали границу между помещением и небом, создавая ощущение абсолютной власти над этим муравейником. Воздух был прохладным и неподвижным.

Во главе стола восседал Гильгамеш. Он молчал, его красные глаза лениво скользили по панораме города за окном, но каждый из двух присутствующих в комнате — седовласый Мацуда-сан и молодой Аоки-кун — чувствовал его всепроникающее внимание.

Тишину нарушил лишь тихий, мелодичный щелчок. По гладкой поверхности обсидианового стола пробежала световая дорожка, и прямо из столешницы перед каждым участником выросла тонкая голографическая панель. На нем висел логотип конкурирующей строительной компании — «Neverland».

Мацуда-сан, седовласый глава юридического отдела, откашлялся и начал свой доклад сухим, размеренным голосом, опираясь на голографическую панель для иллюстрации ключевых моментов.

— Господин Председатель, согласно вашему поручению, мы провели тщательный анализ действий "Neverland". Они развернули агрессивную медиа-кампанию, спонсируя популярный новостной блог о героях. Этот блог тонко, но методично подрывает репутацию наших проектов, используя "экспертные мнения" для формирования негативного общественного восприятия.

Прошло несколько минут, пока Мацуда-сан методично излагал детали: юридические нюансы, прецеденты и потенциальные риски. Гильгамеш наблюдал молча, впитывая информацию, позволяя словам течь без прерываний — это был его способ оценить глубину анализа. Наконец, юрист завершил доклад тем же спокойным тоном

— ...таким образом, с юридической точки зрения, их действия безупречны. «Neverland» напрямую не нарушает закон. Наши попытки подать иск о клевете будут отклонены за отсутствием состава преступления.

Гильгамеш сделал легкий жест рукой, передавая слово молодому главе IT-отдела.

— Аоки-кун. Ваши данные.

Парень вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки. Он коснулся своей панели, и в центре стола вспыхнула сложная трехмерная диаграмма — паутина из линий, цифр и портретов героев.

— Господин Председатель, — голос Аоки был быстр и четок, полон энергии молодого профессионала, знающего себе цену. — Вот анализ за последний квартал. Мы видим прямую корреляцию: рейтинг героя в национальных опросах напрямую влияет на его доход от рекламных контрактов, что, в свою очередь, финансирует его агентство. Это замкнутая система, основанная на общественном одобрении.

На графике вспыхнула одна из линий.

— Вот, к примеру, инцидент с Леди Горой две недели назад. Небольшая стычка, но широко освещенная в прессе. Её рейтинг популярности среди подростковой аудитории подскочил на семь процентов. В течение сорока восьми часов акции компании-производителя газировки, чьим лицом она является, выросли на три пункта. Победа здесь приносит не славу. Она приносит деньги. А деньги приносят влияние.

Гильгамеш медленно повернул голову. Его красные глаза впервые за утро сфокусировались на голограмме. На его губах появилась тень усмешки — не веселой, а заинтересованной.

— Значит, — произнес он задумчиво, — восприятие победы в глазах толпы более ценно, чем сама победа?

— Именно, сэр, — подтвердил Аоки, воодушевленный тем, что босс ухватил самую суть.

Гильгамеш откинулся на спинку кресла. Его пальцы лениво постукивали по подлокотнику. Он посмотрел на своих подчиненных. На старого, мудрого законника и на молодого, амбициозного повелителя информации. Каждый из них был мастером своего дела. Достоин.

Внутренний голос, привыкший к другой эпохе, шепнул: «Вот инструменты, которыми правит король. Закон и знание».

— Ваш анализ превосходен, — одобрительно кивнул Гильгамеш. — Продолжайте отслеживать. Я хочу понимать, чем дышит... — он на мгновение запнулся, подавляя привычное презрение. «Правитель должен знать свой народ, а не презирать его». — ...широкая публика, прежде чем предлагать ей новые блага.

Он снова посмотрел на юриста.

— Мацуда-сан, вернемся к началу. Структура власти.

Мацуда-сан, глава юридического департамента, откашлялся. Его голос был спокоен и размерен, как ход старинных часов.

— Господин Председатель, — начал он, обращаясь к Гильгамешу с формальным, но неподдельным почтением. — Согласно вашему поручению, мы завершили предварительный анализ структуры Комиссии по надзору за деятельностью героев. Как и предполагалось, это сложный, многоуровневый механизм. Формально, Комиссия независима и подотчетна напрямую правительству. Однако, как подтвердил анализ господина Аоки, ее решения во многом зависят от общественного мнения. Если тренд, запущенный «Neverland», продолжится, мы можем столкнуться с официальными проверками и заморозкой наших проектов.

В зале воцарилась тишина. Оба сотрудника ждали приказа. Нанять своих героев? Запустить ответную медиа-кампанию? Они ждали начала войны по правилам, которые сами же и описали.

Но Гильгамеш смотрел за окно, на город. Его королевство. Внутренний голос, голос тирана шептал: «Сокруши их. Сожги их дотла этих муравьёв». Но он заставил его замолчать. «Нет. Это путь глупца. Мудрый правитель не ломает доску — он побеждает, используя правила в свою пользу».

Он медленно повернулся к своим подчиненным.

— Мы не будем покупать героев. Это удел торгашей, а не королей, — его голос звучал тихо, но весомо. — Мы не будем опускаться до клеветы. Это оружие слабаков. Мы обернём эту ситуацию себе на пользу.

Он встал, и его фигура отбросила длинную тень на отражение города в обсидиановом столе.

— Аоки-кун, подготовьте проект благотворительного фонда «Наследие Урука». Цель: гранты для молодых героев без спонсоров. Восстановление районов, пострадавших от битв. Строительство ультрасовременных тренировочных центров, открытых для всех. Мы не будем спонсировать одного героя. Мы станем основой для героизма как явления.

— Мацуда-сан, подготовьте юридическую базу. Фонд должен быть абсолютно прозрачным и недосягаемым для политического давления. Мы не просим одобрения. Мы даруем благо.

Он смотрел на ошеломленные лица своих сотрудников. Они предлагали ему вступить в мелкую рыночную войну. А он в ответ предложил перестроить всю экономику геройского общества.

— «Neverland» хотят казаться друзьями героев? — на его губах появилась тень истинно королевской усмешки. — Я стану их правителем. Пусть толпа сама решит, кому преклоняться.

Приказы короля не обсуждаются. Совещание окончено. Мацуда и Аоки, выполнив почтительный поклон, ушли, оставляя его одного.

Его взгляд скользил по улицам, по потокам машин, по крошечным фигуркам людей. Он больше не владел этим миром по праву рождения. Он должен был доказать свое право на него. Не огнем и мечом, как тиран, которым он когда-то стал. А знанием, мудростью и созиданием.

Настало время перерыва. Гильгамеш вошел в свой кабинет, и дверь за ним бесшумно закрылась, отрезая шум внешнего мира. Помещение было продолжением конференц-зала: тот же минимализм, доведенный до совершенства.

Его стол — не место для бумаг, а алтарь для размышлений, с единственным тонким планшетом в центре. Атмосфера была прохладной, сосредоточенной, как разум, очищенный от лишнего.

Почти сразу за ним в кабинет вошел его личный ассистент — молодой человек с энциклопедическими знаниями о редких товарах, выбранный Гильгамешем именно за это мастерство. Он нес поднос с набором для альтернативного заваривания кофе: сифоном, мерной ложкой и чашкой из тонкого фарфора. Ассистент двигался с точностью часового механизма, без лишних слов.

— Сегодня, как вы просили, господин президент, — сорт «Панама Гейша», собранный вручную на склонах вулкана Бару. Мы приготовили его методом сифона, чтобы максимально раскрыть цветочные и цитрусовые ноты.

Гильгамеш кивнул, принимая поднос. Аромат наполнил воздух: легкий, с оттенками жасмина и лимона. Ассистент поклонился и ушел, оставляя его одного. Гильгамеш сделал небольшой глоток, не спеша, анализируя вкус. Это был не просто напиток — это был акт познания. «Примитивное зелье простолюдинов, доведенное до уровня искусства. Аромат интригует, но в нем нет глубины. Как и в многих, кто мнит себя мастерами». Он поставил чашку на стол. «Истинный правитель постигает все аспекты своего королевства, даже те, что кажутся незначительными».

С чашкой в руке он активировал планшет. Экран ожил, развернув сложную, интерактивную схему геройского общества Японии: паутину власти, влияния и финансовых потоков. Это была не просто карта — это был его инструмент для самопроверки. Он открыл первое досье: Всемогущий, Символ Мира.

Фотография огромного, мускулистого мужчины с широкой улыбкой. Гильгамеш изучал данные: статистика спасений, рейтинги популярности, влияние на общество. «Воистину, величайшее творение этого века. Не человек — идея, воплощенная в горе мышц и наивной вере. Они сотворили бога из смертного, и этот бог своей силой поддерживал порядок. Мастерская работа. Даже я не могу не признать изящество столь грандиозного создания». Он уважал не кулаки, а мастерство в создании символа. Власть рождается не из силы, а из понимания, как направить ее на благо.

Следующее досье: Старатель. Жесткое лицо, пылающие глаза, рекорд по арестам злодеев. Гильгамеш прокручивал графики: бесчисленные часы тренировок, неустанное пламя. «Трудолюбивый раб своей амбиции. По объему работы, по числу поверженных врагов — он должен был быть первым. Его пламя горит неустанно. Если бы королевства строились лишь на усердии, он был бы великим правителем. Но он не умеет править. Он умеет лишь сжигать». Внутренне он взвесил: «Он стремится к вершине, но не понимает, что трон требует не только огня, но и видения. Он — идеальное оружие, которое так и не стало скипетром. Достоин своей роли, но не большего.»

Быстрая прокрутка остальных. Ястреб: «Быстр, проницателен, понимает ценность информации. Таких держат близко к трону, но никогда не доверяют спину. Ценный актив, если доказал свою преданность». Мирко: «Воплощенная битва. Её тело — совершенное оружие. Чемпионка арены, способная вдохновить народ. Её место в первых рядах, где ее ярость наиболее эффективна». Леди Гора: Досье полнилось фото с разрушениями и рекламными кампаниями. Он смахнул профиль одним движением пальца, удостоив лишь короткой мыслью. «Пустышка. Стремится к вниманию, не имея сути».

Он отложил планшет, завершив утренний анализ. Это был не просто ритуал — это была его ежедневная проверка: разбирает ли он механизм мира достаточно глубоко? Чашка с кофе почти не тронута, остывшая. «Слишком много кислотности. Цветочный профиль интересен, но ему не хватает тела. Как и многим в этом списке. Завтра — что-нибудь из Эфиопии. Колыбель напитка. Забываю, что всегда необходимо начинать с первоисточника».

Гильгамеш нажал кнопку на селекторе.

— Свяжитесь с профессором экономики Танакой из Токийского университета. Передайте, что я желаю разделить с ним полуденный прием пищи. Я хочу из первых уст услышать о принципах, на которых зиждется финансовая стабильность этого... любопытного королевства.

Он отпустил кнопку. Взгляд упал на чашку, затем на планшет. Процесс познания — это отсеивание лишнего, поиск сути. И он будет продолжаться. Это и есть путь истинного царя.

Частная столовая в пентхаусе Гильгамеша была продолжением его видения мира: не место для пиршеств, а пространство для размышлений и обмена знаниями. Помещение примыкало к кабинету, отделенное лишь раздвижной панелью из матового стекла, через которую просачивался мягкий дневной свет. Стол из темного дерева, инкрустированный золотом, формирующим узор древних созвездий, стоял в центре. Кресла — удобные, но строгие, без излишеств. На стенах не было картин или декора; только панели из полированного камня, обеспечивающие идеальную акустику, чтобы каждое слово звучало четко, без эха. Атмосфера была формальной, почти академической: воздух слегка прохладный, с легким ароматом свежих трав, намекающим на предстоящий обед. Посуда на столе выглядела одновременно древней и футуристичной — простые формы из неизвестного сплава, отливающего лунным светом, что подсознательно сбивало с толку любого гостя.

Гильгамеш уже ждал, одетый в дорогую, но неформальную одежду: темную рубашку с едва заметной золотой вышивкой на манжетах и брюки, подчеркивающие его королевскую осанку. Он сидел во главе стола, готовый впитывать мудрость. Внутренне он напоминал себе: Его ассистент ввел гостя — профессора Танаку, пожилого мужчину около семидесяти лет, сухощавого, с аккуратной седой бородкой и проницательными глазами за стеклами очков в тонкой оправе. Профессор был живой легендой в мире экономики, автором ключевых трудов по теории «причудных рынков» — рынков, где сверхъестественные способности героев влияли на финансовые потоки. Он пришел из любопытства, ожидая встретить эксцентричного нувориша, но уже с порога почувствовал ауру власти, заполняющую комнату.

Гильгамеш встал при появлении профессора — жест уважения не к человеку, а к его знаниям, накопленным за десятилетия.

— Добро пожаловать, профессор Танака. Я благодарен, что вы уделили мне свое время. — Его голос был ровным, глубоким, на идеальном японском без акцента.

Они сели, и бесшумные слуги подали первое блюдо: легкий салат из свежих трав и морепродуктов, приготовленный с минималистичным совершенством. Каждое блюдо выглядело просто, но притягивало взор — искусство шеф-повара, которого Гильгамеш выбрал за мастерство в балансе вкусов.

— Профессор, ваши труды о влиянии причуд на макроэкономические процессы весьма... занимательны. Однако книги дают лишь теорию. Я желаю услышать мудрость от самого мастера — Гильгамеш сразу задал тон: это не беседа равных, но урок, где он — ученик, а гость — источник знаний.

Профессор, немного освоившись, кивнул и начал свою «лекцию», попивая минеральную воду. Он говорил о страховании рисков в мире героев: о создании государственных и частных фондов для компенсации ущерба от битв между героями и злодеями.

— Представьте, господин президент: каждый бой — это потенциальная катастрофа. Разрушенные здания, пострадавшие граждане. Без адекватных механизмов страхования экономика бы рухнула. Мы разработали модели, где премии рассчитываются на основе вероятности инцидентов, учитывая статистику причуд. Например, в районах с высокой концентрацией героев вроде Токио коэффициент риска повышается на 15-20%.

Гильгамеш слушал внимательно, не прерывая, но его красные глаза фиксировали каждую деталь: жесты профессора, интонации, даже то, как он аккуратно ест, не отвлекаясь. Внутренне он анализировал: «Это система реакции на хаос, созданный человеком. Они пытаются измерить непредсказуемость. Я должен увидеть суть». Когда профессор активировал голографический дисплей в центре стола, показывая графики финансовых потоков — пики ущерба после крупных инцидентов и спады благодаря вмешательству героев, — Гильгамеш кивнул одобрительно.

— Ваши модели впечатляют. Но позвольте вопрос: все, что вы описываете, — это реакция на уже свершившийся хаос. Меня интересует его первопричина. Вы говорите о страховании рисков, но разве это не попытка упорядочить разрушительную силу человеческой природы? Расскажите о математической модели, лежащей в основе ваших расчетов.

Профессор Танака моргнул, удивленный глубиной вопроса. Разговор перешел от лекции к диалогу. Он углубился.

— Основа — стохастические процессы, комбинированные с теорией игр. Мы моделируем поведение героев как рациональных агентов, максимизирующих общественное благо, но с учетом эгоистичных мотивов, таких как рейтинги популярности. Формула включает переменные: P(u) — вероятность ущерба от причуды u, F(r) — функцию восстановления через фонды, и S(o) — социальное одобрение, влияющее на инвестиции. Но в реальности это не чистая математика; это баланс основанный на доверии.

Гильгамеш наклонился вперед, его интерес был искренним. Он не ел много — наблюдал, анализировал, задавал уточняющие вопросы

— А если ввести переменную абсолютной силы, как у Символа Мира? Как это меняет модель?

Профессор оживился, объясняя, как такие фигуры стабилизируют рынок, снижая общий риск на 50%.

Кульминация наступила незаметно. Диалог углублялся, и профессор понял: его собеседник видит не цифры, а суть системы — попытку человечества упорядочить свою разрушительную природу. Гильгамеш задал финальный вопрос, бьющий в самое сердце

— Вы создали систему, где героизм — это рыночный товар, а безопасность — услуга с ценой. Что произойдет, если появится некто, готовый предложить ту же услугу, но бесплатно? Что станет с вашим рынком, если появится абсолютное благо, не требующее платы? Ваша система рухнет?

Профессор Танака замолчал, опустив вилку. Он, один из архитекторов этой системы, никогда не рассматривал ее с такой фундаментальной, почти философской точки зрения. Его глаза расширились

— Самой тонкой нитью остаётся доверие, господин президент. Доверие к героям, к Комиссии, к СМИ. Все компенсационные фонды, все потоки рухнут, если доверие исчезнет. Это не измеряется деньгами, это измеряется верой широкой публики.

Гильгамеш улыбнулся — не хищно, а с уважением к мастеру, поделившемуся своими заниями

Обед подошел к концу. Слуги унесли посуду, и Гильгамеш встал.

— Ваш урок был бесценен, профессор. Я отправлю вам в дар предмет, который, как и ваше знание, не имеет цены.

Профессор ушел, заинтригованный, а Гильгамеш остался один, глядя в окно на город. Это был не просто обед — это была еще одна ступень в его вечном познании. Он постигал не для власти, а для доказательства себе, что всё ещё достоин. Этот новый мир станет его новым Уруком, и он должен был стать его мудрым правителем, шаг за шагом отсекая тени и ошибки прошлого.

Арка 3 Глава 8: Презентация

Презентационный зал корпорации «Золотые Врата» был местом, где будущее обретало форму еще до того, как стать настоящим. Это помещение разительно отличалось от строгого, подавляющего величия конференц-зала на верхнем этаже, где решались судьбы рынка недвижимости. Если тот зал был тронным, то этот напоминал святилище или, возможно, операционную комнату бога.

Здесь царил абсолютный, стерильный минимализм, доведенный до фанатизма. Стены были покрыты матовыми звукопоглощающими панелями глубокого антрацитового цвета, которые, казалось, впитывали не только звук, но и свет, растворяя границы пространства в мягком полумраке. Здесь не было окон. Внешний мир с его хаосом, пробками и закатным солнцем не имел права вторгаться сюда без приглашения. Воздух был прохладным, очищенным мощными фильтрами до состояния горной свежести, лишенным любых запахов — ни кофе, ни парфюма, ни пыли. Только запах электричества и дорогого пластика.

В центре зала, на едва заметном возвышении из черного мрамора, стояло одно-единственное кресло. Глубокое, обитое темной кожей, оно было развернуто к пустой стене, которая на самом деле являлась гигантским проекционным полем. Это было место для единственного зрителя, чье мнение имело значение.

Аоки Кента, двадцатипятилетний глава IT-департамента и главный аналитик корпорации, стоял у консоли управления, спрятанной в нише у входа. Его пальцы, обычно порхающие над клавиатурой с уверенностью виртуоза, сейчас слегка подрагивали. Он нервно поправил манжеты своей идеально выглаженной белой рубашки, затем проверил узел галстука, хотя тот и так был безупречен.

На голографическом дисплее перед ним горели цифры: 17:45.

У него оставалось пятнадцать минут до аудиенции. Пятнадцать минут, чтобы успокоить сердце, которое колотилось о ребра так, словно он только что пробежал марафон.

Аоки не был трусом. Он был гением в своей области, вундеркиндом, которого «Золотые Врата» переманили из ведущей американской аналитической фирмы за сумму с шестью нулями. Он умел находить иголку в стоге цифрового сена за считанные секунды, мог взламывать защищенные сервера геройских агентств и прогнозировать биржевые тренды с точностью оракула. Цифры были его друзьями. Логика была его религией.

Но работа с Гильгамешем… это было испытание иного порядка.

Его новый босс был не просто требовательным руководителем. Он был стихией. Присутствие Гильгамеша ощущалось даже тогда, когда его не было в комнате. Это было давление атмосферного столба, тяжесть взгляда, который, казалось, просвечивал не только отчеты, но и саму душу, оценивая не только результат, но и достойность того, кто этот результат принес. Ошибка здесь каралась не увольнением, а уничтожающим презрением, которое было страшнее любой бедности.

«Проект "Наследие Урука"», — мысленно повторил Аоки, глядя на заставку на своем планшете. Буквы, стилизованные под золотую клинопись, мягко пульсировали на черном фоне.

Утром, когда он получил этот приказ сразу после совещания, он подумал, что речь идет о стандартной корпоративной благотворительности. Гранты для сирот, стипендии для студентов из бедных семей, красивые фотоотчеты для прессы, чтобы успокоить общественное мнение и утереть нос конкурентам из «Neverland». Обычная пиар-стратегия, скучная, но необходимая.

Но чем глубже он погружался в анализ вводных данных, чем больше сопоставлял странные, почти философские требования Председателя с суровой реальностью геройского рынка, тем отчетливее понимал: это не благотворительность.

Это селекция.

Гильгамеш искал не просто нуждающихся. Он искал инструменты. Он искал оружие, которое было выброшено на свалку, потому что никто не умел им пользоваться.

Аоки коснулся сенсорной панели, открывая защищенную папку с грифом «Приоритет: Абсолютный». На его личном мониторе возник коллаж из пяти лиц. Пять парней. Выпускники ЮЭЙ этого года. Те, чьи имена потонули в информационном шуме, созданном их более удачливыми, более яркими, более «форматными» одноклассниками.

Губы Аоки тронула легкая, почти детская, ностальгическая улыбка, на мгновение разрушившая его маску корпоративного функционера.

Он знал их. Конечно, он их знал.

Вечерами, когда он снимал дорогой костюм и оставался наедине со своим ноутбуком, Аоки Кента переставал быть топ-менеджером. Он становился «DataHunter» — легендой форумов HeroNet, модератором закрытых аналитических чатов, где гики и фанаты до хрипоты спорили о тактиках, потенциалах причуд и несправедливости геройских рейтингов. Он видел сотни часов записей с камер наблюдения, которые никогда не попадали в новости. Он читал полицейские отчеты, которые не публиковались в прессе.

Он знал, что Викинг удерживал тот мост на семь минут дольше, чем утверждали новости. Он знал, что именно Ханамия разработал план, благодаря которому рейд на базу «Якудза» прошел без жертв среди гражданских, хотя лавры достались другим.

Он был их фанатом. И сейчас, глядя на их лица, он чувствовал странную смесь гордости и страха.

«Нет, — жестко одернул он себя, стирая улыбку с лица и выпрямляя спину. — Сейчас я не фанат. Я аналитик "Золотых Врат". Мои личные симпатии не имеют значения. Гильгамеш не платит мне за сентиментальность. Ему плевать на мои чувства».

Он закрыл глаза на секунду, визуализируя предстоящий разговор.

«Имеют значение только данные. Эффективность. Потенциал. Если я позволю эмоциям вмешаться, если я буду звучать как восторженный фанат, он это увидит. Он решит, что мой анализ предвзят. И тогда все кончено. Не только для меня, но и для них. Это их единственный шанс».

Аоки глубоко вздохнул, медленно выдохнул, восстанавливая профессиональную маску. Он проверил проекторы — лучи были откалиброваны до микрона. Звук был настроен идеально. Температура в помещении была ровно 21 градус. Все было готово.

Он выбрал их не потому, что они ему нравились. Он выбрал их, потому что они идеально подходили под критерии, которые, как он чувствовал, были важны для Гильгамеша: сила, скрытая под слоем пренебрежения. Золото, покрытое грязью.

Он бросил последний взгляд на часы. 17:59.

Тихий шелест пневматического привода возвестил о том, что двери в зал начали открываться. Аоки замер, превратившись в слух и внимание. Время пришло.

Двери в зал бесшумно скользнули в стороны, исчезая в стенах.

Воздух в помещении, казалось, мгновенно изменился. Стерильная прохлада сменилась тяжестью, плотностью, словно в вакуум ворвался грозовой фронт. Аоки выпрямился в струнку, его сердце пропустило удар, а ладони моментально вспотели. Он знал это ощущение. Это была аура власти, которую невозможно было купить ни за какие деньги и которой невозможно было научиться ни в одном университете.

Гильгамеш вошел неспешно. Его шаги по мраморному полу были твердыми, но удивительно тихими. На нем был все тот же безупречный костюм из темной шерсти с золотой нитью, но теперь пиджак был расстегнут, а узел шелкового галстука слегка ослаблен. Эта небрежность не делала его менее величественным; наоборот, она придавала ему вид человека, который закончил официальную часть правления и теперь готов заняться тем, что ему действительно интересно. В его походке не было усталости, только хищная, ленивая грация льва, обходящего свои владения на закате.

Он не направился сразу к креслу. Он даже не взглянул на Аоки, словно тот был частью интерьера, полезной функцией зала.

Гильгамеш прошел мимо, и Аоки почувствовал тонкий аромат дорогого парфюма — сандал, кожа и что-то древнее, неуловимое. Король остановился перед дальней стеной, той самой, что была покрыта черными матовыми панелями.

Он не отдал голосовую команду, не нажал кнопку. Он просто поднял руку в легком, повелительном жесте.

Панели дрогнули и начали таять. Технология «умного стекла» мгновенно изменила полярность, превращая глухую стену в гигантское панорамное окно от пола до потолка.

Зал затопил свет.

Это был не яркий дневной свет, а густое, багрово-фиолетовое сияние умирающего дня. Токио лежал внизу, распластанный, как гигантский механический организм. Небо на западе еще тлело яростным оранжевым огнем, прорезаемым черными силуэтами небоскребов, но в низинах улиц уже сгущались электрические сумерки. Миллионы огней начинали зажигаться, превращая город в океан звезд, упавших на землю.

Гильгамеш стоял неподвижно, его силуэт четко вырисовывался на фоне огненного заката. Он смотрел вниз, и в этом взгляде не было ни восхищения туриста, ни гордости застройщика. Это был взгляд собственника, оценивающего состояние своих угодий.

— Вечерний город похож на россыпь углей, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, глубоким, но совершенная акустика зала донесла каждое слово до ушей Аоки так четко, словно они стояли рядом. — В одних еще теплится истинный жар, способный переплавить руду. Другие уже подернулись серым пеплом обыденности, готовые рассыпаться от первого же порыва ветра. И лишь немногие... лишь единицы способны разгореться в настоящее, всепожирающее пламя.

Аоки сглотнул, почувствовав, как пересохло в горле. Его мозг лихорадочно заработал, пытаясь понять, требуется ли от него ответ на эту философию. Был ли это вопрос? Метафора? Или просто мысли вслух, которыми Король соизволил поделиться с пустотой? Он решил промолчать, интуитивно понимая, что любое его слово сейчас прозвучит плоско и неуместно.

Гильгамеш стоял у окна еще минуту. Казалось, он впитывает энергию мегаполиса, слушает его гул, пропуская через себя вибрации миллионов жизней. Затем он медленно повернулся.

Свет заката ударил ему в спину, погрузив лицо в тень, но его глаза — алые, с вертикальным зрачком, светящиеся собственным внутренним светом — сфокусировались на аналитике. Аоки почувствовал себя бабочкой, приколотой к пробковой доске.

— Надеюсь, твои вечерние развлечения будут стоить моего времени, Аоки-кун, — произнес Гильгамеш, отходя от окна и направляясь к креслу в центре зала. Его движения были плавными, но в каждом шаге чувствовалась скрытая мощь. — Утром я дал тебе задачу найти фундамент. Ты утверждал, что справился.

Он опустился в кресло, положив руки на подлокотники, и принял позу, в которой любой другой человек выглядел бы расслабленным, но в исполнении Гильгамеша она выглядела как поза судьи перед вынесением приговора.

— Я не терплю разочарований, — добавил он мягко. — Особенно когда речь идет о будущем моего королевства.

Аоки сделал глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак. Страх отступил, уступив место холодному профессиональному азарту. Он знал свой материал. Он верил в свой выбор.

— Уверен, вам понравится, господин Председатель, — ответил он, и его голос, к его собственному удивлению, прозвучал твердо и уверенно. — Речь пойдет не о простых камнях для фундамента. Речь пойдет о сокровищах, которые лежат у всех на виду, на самых оживленных улицах, но которых никто не замечает, потому что ослеплен блеском дешевых фальшивок.

Гильгамеш слегка приподнял бровь. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Этот оборот — дерзкий, метафоричный — ему понравился. Мальчишка начинал говорить на правильном языке.

Он сделал легкий жест рукой, разрешая продолжать.

— Начинай. Удиви меня.

Аоки кивнул и коснулся панели управления. Свет в зале приглушился, окно снова затемнилось, отсекая внешний мир и оставляя их наедине с голограммами. Шоу начиналось.

Аоки коснулся панели управления. Свет в зале плавно угас, оставив лишь мягкую, контурную подсветку вдоль пола. В центре помещения, прямо перед Гильгамешем, воздух задрожал. Из ничего возникли миллионы фотонов, сплетаясь в объемное, невероятно четкое изображение.

На нем не было скучных таблиц или стандартных списков имен, набранных шрифтом Arial. Аоки, изучивший эстетические предпочтения своего босса так же тщательно, как и биржевые сводки, подготовил нечто иное.

Голограмма представляла собой стилизованный коллаж, напоминающий осколки древнего витража или разрозненные фрагменты мозаики, которые кто-то попытался собрать воедино. Пять портретов. Пять молодых лиц. В каждом из них читался вызов, но не тот глянцевый и уверенный, что смотрит с обложек журналов, а упрямый, злой, выстраданный.

Над ними, словно выжженный в воздухе, горел заголовок, выполненный строгим, резким шрифтом:

«НЕКОРОНОВАННЫЕ КОРОЛИ»

— Господин Председатель, — начал Аоки. Его голос в тишине зала звучал громко, уверенно, с интонациями лектора, который знает, что сейчас разрушит привычную картину мира своей аудитории. — Утром мы говорили о создании основы для героизма. О том, что мы не должны покупать готовых звезд, чей свет уже принадлежит другим. Я считаю, что истинный фундамент нужно строить не на тех, кто уже взобрался на вершину и греется в лучах славы. Фундамент — это те, кто держит на себе вес конструкции, оставаясь в тени, в подвале здания, которое называют «Обществом Героев».

Он сделал резкий жест рукой, словно перелистывая страницу в воздухе. Изображение изменилось. Теперь перед Гильгамешем висели два графика, парящие в пустоте.

Первый был идеален. Плавная, золотая кривая, стремительно уходящая вверх, без единого сбоя. На ней, как драгоценные камни на нитке ожерелья, были отмечены иконки с лицами самых популярных выпускников ЮЭЙ этого года.

— Это — так называемое «Поколение Чудес», — пояснил Аоки, и в его голосе, несмотря на профессионализм, проскользнула едва заметная нотка холода. — Гении. Вундеркинды. Обладатели уникальных двойных причуд. Их рейтинг популярности бил рекорды еще до того, как они получили временные лицензии. Система любит их. Медиа боготворят их. Они — идеальный продукт: красивые, сильные, предсказуемо успешные. Спонсоры выстраиваются в очередь, чтобы заключить с ними контракты, еще когда они сидят за партой.

Он указал на второй график.

Он был иным. Это была не плавная линия успеха. Это была кардиограмма человека, переживающего сердечный приступ во время марафона. Пять острых, высоких пиков, разрывающих нижнюю границу графика и устремляющихся ввысь, а затем — глубокие, мертвые провалы между ними.

— А это, — продолжил Аоки, — статистика упоминаний и эффективности тех, кого я хочу вам представить. «Некоронованные Короли».

Гильгамеш подался вперед. Его глаза сузились, изучая эти ломаные линии, напоминающие горный хребет.

— Любопытная нестабильность, — прокомментировал он. В его голосе не было осуждения, только интерес. — Они либо побеждают, либо исчезают?

— Именно, сэр. Система ценит стабильность и медийность. «Чудеса» давали и то, и другое каждый день. Но этот график показывает не провалы в силе. Он показывает провалы в восприятии. Каждый из этих пиков — это момент, когда один из «Королей» совершал подвиг, по эффективности не уступающий, а иногда и превосходящий действия «Чудес». Но система каждый раз «забывала» их, как только инцидент был исчерпан. Потому что их победы были неудобными. Слишком кровавыми. Слишком сложными. Или слишком незаметными.

Аоки снова переключил слайд. Теперь экран заполнился хаосом — скриншотами, вырезками из блогов, цитатами с форумов, фрагментами чатов. Это был цифровой шум, голос толпы, не прошедший через фильтры официальных СМИ.

— Этот термин — «Некоронованные Короли» — придумали не журналисты, — пояснил Аоки, обводя рукой облако текста. — Его придумали люди. Те, кто смотрит глубже, чем заголовки новостей. Хардкорное сообщество. Аналитики-любители. Жители бедных районов, где эти герои работают, потому что там нет камер.

Он выделил несколько цитат, которые всплыли на передний план крупным текстом, светясь в темноте:

HeroAnalysisChannel: «Пока "Чудеса" позируют для камер после зачистки, "Короли" делают грязную работу, которую никто не хочет снимать. Кто платит за их победы? Система или их собственное здоровье?»

TopHeroNews (комментарий пользователя): «Почему Якша не в топ-20 молодых героев? Потому что его победы скучно смотреть по телевизору. Их надо понимать. Это искусство, а не шоу».

Underdog_Fan: «В тот день, когда рухнул мост, "Викинг" держал конструкцию на плечах 40 минут. Сорок чертовых минут! А в новостях показали только Ингениума, который выводил людей. Справедливость? Не слышал».

— Их рейтинги низки, — ...но лояльность их фанатов — фанатична, — закончил мысль Аоки, его голос звенел от убежденности. — Это не та публика, которая переключает канал, как только заканчивается рекламная интеграция. Это люди, которые ищут смысл, а не картинку. «Короли» — это герои для ценителей. Символы упрямства, сложного выбора и неочевидной гениальности. Система их не любит, потому что они неудобны. Они портят статистику. Но игнорировать их существование она не может. Они — теневая легенда геройского сообщества.

Аоки сделал паузу, переводя дыхание. Он понимал, что сейчас ступает на тонкий лед, переходя от фактов к личному, но чувствовал, что честность — единственная валюта, которая имеет вес перед этим человеком.

— Я и сам, признаюсь, являюсь давним поклонником их таланта, — добавил он тише, глядя прямо в глаза Гильгамешу. — Но мой выбор для вашего фонда основан не на фанатских симпатиях, а на холодном расчете. Их аудитория — это готовый, преданный актив. Но главное — это они сами. Это ресурсы, которые лежат на земле, потому что никто не удосужился нагнуться и поднять их, посчитав слишком грязными.

Гильгамеш молчал. Он смотрел на хаос из комментариев и мнений, застывший в воздухе. В его сознании, привыкшем мыслить категориями эпох и цивилизаций, эта картина обретала иной смысл. Он видел не интернет-срач. Он видел, как истина пробивается сквозь асфальт лжи.

«Любопытно, — подумал он, и уголок его губ дрогнул в одобрительной усмешке. — Чернь... нет, народ... сам отделил зерна от плевел. Они нашли золото в грязи, пока официальные оценщики с их дипломами и лицензиями гонялись за блестящей мишурой. Инстинкт толпы — дикий, необразованный зверь, но порой его нюх оказывается точнее, чем все алгоритмы этой прогнившей системы. Они чувствуют настоящую силу, даже если не могут ее назвать. Они чувствуют достоинство».

Он видел в этом подтверждение своей собственной философии. Истинная ценность не нуждается в коронации, чтобы сиять.

— Значит, отвергнутые системой, но избранные народом? — наконец произнес Гильгамеш. Его голос был спокойным, но в нем исчезла та ленивая отстраненность, с которой он начинал встречу. В нем зазвучал интерес коллекционера, нашедшего раритет на блошином рынке. — В этом есть ирония, достойная классической трагедии. Вы заинтриговали меня, Аоки-кун. Вы показали мне карту сокровищ, нарисованную рукой слепца, который прозрел. Теперь покажите мне сами сокровища.

Аоки выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах, державшее его последние пять минут в стальных тисках, немного отпускает. Он прошел первый, самый сложный тест. Он сумел заинтересовать Короля не цифрами прибыли, а идеей.

— Разумеется, господин Председатель, — произнес он, и его пальцы привычно легли на консоль управления.

Одним касанием он смахнул хаотичное облако комментариев, графиков и мнений. Цифровой шум растворился в воздухе, оставив после себя звенящую тишину ожидания. Зал снова погрузился в полумрак, оставив освещенным только центр, где парила пустая пока что рамка голограммы.

— Они — пять уникальных талантов, пять разных историй, сплетенных одной судьбой — быть вторыми, когда они заслуживали быть первыми, — начал Аоки, и его голос стал торжественным, почти ритуальным. — Пять инструментов, каждый из которых совершенен в своей узкой, специфической, часто непонятной для обывателя нише. И сегодня я предлагаю начать с того, кого даже среди этой группы индивидуалистов и изгоев считают особенным.

В воздухе, соткавшись из миллионов пикселей, начала формироваться новая голограмма. Крупная, детальная, статичная, как портрет в галерее славы.

— Он не самый сильный физически, — продолжал Аоки, пока черты лица на экране обретали четкость. — Не самый быстрый. У него нет разрушительной мощи, способной сносить здания, или скорости, обгоняющей звук. Но фанаты называют его «Сердцем». Тем, кто держит удар, когда остальные ломаются. Тем, кто стоит до конца, когда надежда уже потеряна.

На экране возникло изображение высокого, широкоплечего юноши в геройском костюме, напоминающем стилизованную, но функциональную броню. У него было открытое, почти простодушное лицо, крупные черты, короткие волосы. Но в его глазах... В его глазах читалась такая глубина застарелой боли и упрямства, что хотелось отвести взгляд. Он улыбался, но эта улыбка не была ослепительным, рекламным оскалом Всемогущего, обещающим, что «все будет хорошо». Это была усталая, кривая, но искренняя улыбка человека, который говорит: «Я все еще стою, и вы меня не сдвинете».

— Его карьера — это череда триумфов на поле боя и долгих месяцев в госпиталях, — тихо произнес Аоки. — Герой, чья причуда одновременно и величайший дар, и самое жестокое проклятие. Он платит за каждое использование своей силы собственным телом.

Под изображением, словно выбитые в камне, вспыхнули крупные буквы, выведенные жестким, угловатым, металлическим шрифтом:

«ЖЕЛЕЗНОЕ СЕРДЦЕ»

КИЁШИ ТЕППЕЙ

Гильгамеш подался вперед в своем кресле. Его алые глаза, до этого скользившие по презентации с интересом ученого, теперь впились в изображение юноши с хищным вниманием оценщика. Он больше не смотрел на город за окном. Весь его мир, все его внимание сузились до этого лица.

Взгляд Короля скользнул по чертам Киёши. Он искал не красоту, не харизму, не внешние признаки силы. Он искал трещины. Те самые невидимые шрамы на душе, сквозь которые виден внутренний свет истинного благородства. И он нашел их. В складке у губ, в напряжении плеч, в том, как этот юноша смотрел в объектив камеры — без страха, но и без иллюзий.

— Железное Сердце... — повторил Гильгамеш, пробуя имя на вкус, словно дегустируя редкое вино. Его голос был тихим, задумчивым. — Звучит не как прозвище, а как вызов. Как обещание, данное самому себе.

Он откинулся на спинку кресла, но не отвел взгляда.

— Посмотрим, из какого металла оно выковано на самом деле, — произнес он, и в этом была не угроза, а предвкушение. — И выдержит ли оно удар моего молота. Продолжай, Аоки. Покажи мне его истинную цену.

Зал замер в ожидании. Первый лот был выставлен на торги, ставкой в которых была судьба. Король был готов вынести свой вердикт.

Арка 3 Глава 9: Железное Сердце

Презентационный зал корпорации «Золотые Врата» погрузился в густой, почти осязаемый полумрак. Единственным источником света, маяком в этом океане теней, оставалась масштабная голограмма в центре. На ней застыло изображение Киёши Теппея.

Он не выглядел как типичный герой с плаката. Его взгляд — прямой, лишенный агрессии, но полный спокойной, почти упрямой уверенности — казалось, пробивал цифровую завесу и встречался со взглядом Гильгамеша. В этом взгляде читалось не желание победить, а готовность не проиграть.

Аоки Кента сделал шаг вперед, входя в круг света. Его лицо было серьезным.

— Начнем с того, кого в фанатских кругах считают негласным лидером и моральным компасом этой пятерки, — произнес он, и его голос, усиленный акустикой зала, звучал весомо. — Киёши Теппей. Геройское имя: Железное Сердце. Чтобы понять его суть, господин Председатель, недостаточно видеть сухую статистику его побед или читать восторженные отзывы на форумах о его тактике. Нужно увидеть как он побеждает. И, что гораздо важнее, чем он платит за каждое движение.

Аоки сделал резкое, рубящее движение рукой, смахивая статичное досье, словно срывая покров с тайны.

— Первая запись. Три месяца назад. Район Камата. Уличная камера наблюдения низкого разрешения, установленная над входом в круглосуточный магазин.

Изображение мигнуло, рассыпалось на каскад пикселей и собралось вновь — живым, дышащим реальностью.

Зернистая, черно-белая картинка ночного переулка. Косой дождь превращал свет редких фонарей в размытые, болезненные пятна. Трое массивных фигур окружили одного прохожего, вжавшегося в грязную кирпичную стену. Ситуация была классической, но от этого не менее опасной. Злодеи были не просто хулиганами — у них были явные мутационные причуды: один щеголял уродливыми каменными наростами на кулаках, шея второго пульсировала, раздуваясь, как у гигантской жабы, а из локтей третьего торчали зазубренные стальные шипы. Они чувствовали свою силу и безнаказанность темноты.

В кадр вошел Киёши.

Он не бежал. Не кричал пафосных фраз. Он просто спокойно, почти буднично шагнул в круг света и встал между дрожащей жертвой и нападающими. Его поза была расслабленной, руки опущены вдоль тела. Никакой боевой стойки. Только спокойствие.

— Обратите внимание, — прокомментировал Кента, указывая лазерной указкой на экран. — Он намеренно открыт. Он не защищается. Он приглашает их атаковать.

Злодей с каменными кулаками, взревев от такой наглости, бросился вперед. Замах был широким, телеграфным, но чудовищно сильным. Удар, способный проломить кирпичную стену или человеческий череп, летел прямо в голову Киёши.

Железное Сердце среагировал. Резко, инстинктивно. Он вскинул руки, уходя в глухую защиту, принимая классическую стойку для жесткого блока. Его предплечья скрестились перед лицом, готовясь принять удар.

Злодей, видя это, инстинктивно довернул корпус. Его мозг считал информацию: «Враг блокирует, надо пробить». Он вложил весь свой вес, всю инерцию своего массивного тела в удар, чтобы размозжить эту жалкую защиту. Его каменный кулак уже почти коснулся ткани костюма героя.

И тут реальность на экране дернулась.

Это выглядело как битый пиксель, как ошибка видеозаписи, как грубая монтажная склейка. Фигура Киёши, стоящая в блоке, на мгновение пошла рябью, словно помехи на старом телевизоре, и просто... исчезла. Растворилась, не оставив следа.

В ту же самую долю секунды, без какого-либо перехода, Теппей оказался в совершенно другом положении — он сидел в глубоком выпаде у самой земли, нырнув под удар.

Кулак злодея с гулом рассек воздух там, где мгновение назад были руки героя. Инерция, вложенная в удар по «фантомному блоку», сыграла с нападающим злую шутку. Не встретив сопротивления, он провалился вперед, теряя равновесие и открывая весь свой бок.

— Его причуда — «Отложенный Выбор», — голос аналитика стал быстрым, поясняя происходящее. — Для наблюдателя это выглядит как телепортация или глюк. Но физика процесса куда страшнее. Он начинает действие «А» — блок. Противник видит его, верит в него и реагирует. Но в последний момент, внутри крошечного временного окна, Киёши «перезаписывает» реальность. Он отменяет действие «А» и совершает действие «Б» — уклонение.

На экране Киёши, воспользовавшись провалом противника, нанес короткий, точный удар открытой ладонью в незащищенный бок каменного гиганта, прямо по печени. Тот сложился пополам, беззвучно хватая ртом воздух, и рухнул на колени.

Аоки не останавливал видео.

Второй злодей, с шипами, увидев падение товарища, атаковал сбоку, пытаясь пронзить героя. Железное Сердце начал уклоняться влево. Злодей скорректировал траекторию удара, целясь левее, на опережение.

Снова «глюк». Фигура, уходящая влево, испарилась в цифровой дымке. Реальный Киёши уже стоял справа, спокойно наблюдая, как злодей пролетает мимо, пронзая шипами пустой воздух. Легкая подсечка — и второй противник с грохотом врезался лицом в асфальт.

Третий, «Жаба», в панике попытался раздуть горло для звуковой атаки. Теппей сделал шаг назад, разрывая дистанцию. Злодей набрал воздух, готовясь к крику...

«Глюк».

Шага назад не было. Киёши мгновенно оказался вплотную к нему, в его личной зоне, сбивая концентрацию и дыхание резким, коротким тычком в солнечное сплетение. Звуковая волна так и не родилась, превратившись в жалкий хрип.

Бой длился ровно десять секунд. Трое лежали на мокром асфальте. Железное Сердце стоял над ними, тяжело дыша.

Аоки поставил видео на паузу и увеличил изображение героя.

— Эффективность сто процентов. Ни одной царапины. Но, господин Председатель... посмотрите на его руки.

Киёши стоял, опустив руки вдоль тела. И они мелко, но заметно дрожали. На его лице, когда он думал, что его никто не видит, проступила гримаса острой, пронзительной боли. Он прижал ладонь к груди, словно пытаясь удержать сердце внутри ребер.

На экране, рядом с видео, вспыхнула схема человеческого скелета. Суставы, связки и позвоночник были подсвечены тревожным красным, а рядом бежали цифры нагрузок.

— Многие думают, что это магия времени или телепортация. Но это биомеханика, возведенная в абсолют жестокости, — тихо произнес Кента. — Его тело не просто «меняет решение». В тот миг, когда происходит «перезапись», для внешнего мира проходит одно мгновение (t). Но для его организма этот процесс растягивается втрое (3t), и за это время он испытывает колоссальную перегрузку.

Аоки вывел на экран формулу.

— Сначала он совершает первое действие за время t. Его мышцы работают, разгоняя тело — нагрузка x1. Затем, в момент решения, он должен погасить эту инерцию и вернуть тело в исходную точку. Это происходит за следующее условное время t, но требует двойного усилия — остановка и возврат. Нагрузка x2. И, наконец, он совершает новое, истинное действие за последнее время t — еще нагрузка x1.

Аналитик обвел взглядом красные зоны на скелете.

— Итого: совокупная нагрузка x4 за время, которое для нас с вами пролетает как миг. Его Фактор Причуды — природная прочность тела — колоссален, он крепче обычного человека. Но даже он не успевает за развитием самой способности. Его тактический гений растет, он может «откладывать» все более сложные движения, но его связки... они просто не выдерживают. Он платит своим здоровьем за каждую секунду тактического превосходства.

Гильгамеш смотрел на схему. Он понимал физику.

Кента сделал жест, и изображение ночного переулка, пропитанное дождем и болью, растворилось. На смену ему пришли яркие, насыщенные цвета архивной записи.

Яркий солнечный день. Ослепительно голубое небо. Трибуны гигантского стадиона, забитые ревущей толпой. Флаги, баннеры, шум тысяч голосов, сливающийся в единый гул. Спортивный фестиваль ЮЭЙ трёхлетней давности — главное событие в мире героев, кузница будущих звезд.

— Полуфинал первого года обучения, — прокомментировал Аоки. Его голос звучал сухо, как медицинское заключение. — Киёши Теппей против одного из фаворитов курса. Студент с мощной усиливающей причудой, покрывающей его тело органической броней.

На арене, в центре внимания всего мира, стоял молодой Киёши. Он выглядел еще более решительным, чем сейчас, но в его глазах уже читалась та самая обреченность. Напротив него возвышался массивный противник, похожий на живой танк.

Бой начался. И он выглядел жестоким.

Противник давил грубой силой, скоростью и непробиваемостью. Он швырял Железное Сердце через арену, обрушивал на него удары, от которых трескался бетон. Но Киёши отвечал. Он отвечал тактикой.

На экране снова замелькали «глюки» реальности. Теппей начинал уклонение вправо — противник, поверив, бил туда, вкладывая всю мощь, — но в момент удара Киёши уже был слева, нанося контрудар в открывшуюся брешь в броне. Он переигрывал оппонента вчистую, заставляя грубую силу работать против самой себя. Он выглядел как тореадор, танцующий с быком.

Наконец, наступил решающий момент. Противник, разъяренный тем, что не может попасть по верткой цели, вложил все оставшиеся силы в один таранный удар. Это была атака, которая должна была закончить бой.

Железное Сердце не ушел в сторону. Он сделал шаг навстречу.

«Глюк».

В одной версии реальности, которую увидел и в которую поверил мозг врага, Киёши принял удар на жесткий блок и был отброшен к краю арены. В истинной реальности Теппей в то же мгновение, используя инерцию, которую противник не мог предвидеть, оказался низко у земли, проведя идеальную подсечку и одновременно ударив ладонью в незащищенный подбородок падающего врага.

Удар. Грохот падения массивного тела. Тишина.

Судья объявил победу. Чистый нокаут.

Толпа взревела. Люди вскочили с мест, приветствуя победителя. Но камера, следуя за триумфатором, выхватила крупный план, который не показали в нарезке лучших моментов вечерних новостей.

Лицо Железного Сердца было серым, как пепел. Пот градом катился по лбу, заливая глаза. Когда он попытался выпрямиться, чтобы поприветствовать публику, его правая нога — та, на которую пришлась чудовищная четырехкратная нагрузка при резкой смене инерции, — неестественно подогнулась.

Он не вскинул руки в победном жесте. Он рухнул на одно колено, хватаясь за бедро. Его зубы были стиснуты так сильно, что, казалось, они сейчас раскрошатся в пыль.

Аоки поставил видео на паузу в этот самый момент. Зал погрузился в тишину, нарушаемую лишь гудением проекторов.

— В тот момент он превзошел свой предел, — тихо произнес аналитик. — Его тело, истощенное боем, получило импульс, который должен был разорвать мышцы. Он победил, но цена была слишком высока.

Видео продолжилось. К Киёши подбежали медицинские роботы. Они погрузили его на носилки и увезли с арены под сочувственные, но уже остывающие аплодисменты толпы.

А на заднем плане, на огромном экране стадиона, показывали турнирную таблицу и портреты финалистов — «Поколения Чудес». Те сияли. Они выглядели свежими, полными сил, словно и не сражались вовсе. Их улыбки были яркими, их позы — уверенными. Их победы выглядели как дар небес, как естественное положение вещей. Победа Киёши выглядела как акт мучительного самосожжения.

Экран заполнился текстом — вырезками из форумов того времени, которые всплывали поверх видео, как приговор общественного мнения:

HeroFan23: «Вы видели его лицо? Как будто он умирает прямо там. Негероично как-то. Герой должен улыбаться, а не корчиться. Это пугает детей».

TacticalGeek: «Теппей — гений! Он переиграл его вчистую! Это была лучшая тактика на турнире!»

MedStudent_UA: «Парень долго не протянет. Его причуда растет быстрее, чем его тело адаптируется. Рано или поздно он просто порвет себе связки или сломает позвоночник от перегрузки».

Инсайдер: «Один из преподавателей сказал в кулуарах: "Из него получится великий тактик, но полевым героем ему не быть. Он сломается раньше, чем доберется до топа. Ему место в штабе, а не на передовой"».

— Официальные отчеты фиксируют травмы, — голос Аоки стал тверже, в нем зазвучали нотки гнева за несправедливость. — Но они не фиксируют главного. Его воли. Он знает цену каждого своего движения. Он знает, что каждое использование причуды приближает его к инвалидности. И всё равно использует её. Не ради славы. А чтобы защищать других.

***

Маленькая, дешевая квартира на окраине Токио была погружена в полумрак. Единственным источником света был экран телевизора, работающий без звука. На экране крутили повтор утренних новостей: «Поколение Чудес» снова спасло город. Яркие вспышки причуд, улыбки, восторженные репортеры.

Киёши Теппей сидел на старом, продавленном диване, вытянув ноги. Его правое колено было плотно обмотано эластичным бинтом, сквозь который проступал запах разогревающей мази — резкий, ментоловый, ставший для него привычнее запаха еды.

Он поморщился, пытаясь сменить позу. Сустав отозвался тупой, ноющей болью, которая никогда не уходила до конца. Она была его постоянным спутником, его тенью. Врачи говорили: «Отдохни». Тренеры говорили: «Береги себя». Но никто из них не говорил, как перестать быть тем, кто он есть.

Он потянулся за пультом, но его рука замерла на полпути. На экране показывали его бывшего однокурсника. Тот давал интервью, стоя на фоне поверженного злодея. Он выглядел таким... целым. Таким легким.

Внутри Киёши шевельнулось что-то темное. Зависть? Нет. Это было слишком мелкое чувство. Скорее, глухая тоска. Тоска по тому, каково это — просто бежать, не думая о каждом шаге. Каково это — использовать свою силу, не платя за нее куском собственного здоровья.

«Они летают, — подумал он, глядя на экран. — А я ползу. Но кто-то же должен ползти, чтобы вытаскивать тех, кто упал с небес».

Он знал свою роль. Он не был звездой. Он был фундаментом. Тем самым кирпичом, который никто не видит, но на котором держится стена. И если этот кирпич треснет... стена рухнет.

Он выключил телевизор. Тишина квартиры навалилась на него.

На маленьком столике перед диваном лежал листок бумаги. Направление на очередную физиотерапию. И счет за предыдущую. Суммы были внушительными. Его страховка героя покрывала многое, но не всё. Особенно для героя его ранга, чьи подвиги редко попадали в прайм-тайм.

Теппей вздохнул и помассировал виски.

«Еще один год, — сказал он себе. — Может быть, два. Если повезет. А потом... потом придумаю что-нибудь. Стану тренером. Или аналитиком».

Он знал, что лжет. Он не сможет уйти. Пока его ноги держат его, пока он может сделать этот выбор — защитить кого-то ценой своей боли — он будет это делать. Потому что это был его единственный способ быть честным с самим собой.

«Отложенный Выбор», — усмехнулся он в темноту. — «Ироничное название. Я могу отменить свое движение, но я не могу отменить свою природу. Спасать других — это единственное, что я не могу отложить на потом. Даже если "потом" для меня может и не наступить».

Он с трудом поднялся с дивана, опираясь на здоровую ногу. Нужно было приложить лед. Завтра снова патруль. Завтра снова будет больно. Но завтра он снова будет нужен.

И этого было достаточно.

***

Аоки повернулся к Гильгамешу, глядя на него с надеждой.

— Резюме: «Железное Сердце» — это исчерпываемый ресурс. Без внешнего вмешательства его карьера закончится через два, максимум три года. Но его стратегический потенциал, его несгибаемая воля и его абсолютная лояльность идеалам — бесценны. Он не ищет славы. Он просто делает свою работу, даже если она его убивает.

В зале повисла тишина. Гильгамеш смотрел на застывшее в агонии лицо юноши на экране. Он видел не слабость плоти. Он видел силу духа, которая заставляла эту плоть повиноваться вопреки законам природы.

«Идеальный щит, — подумал Король. — Щит, который трескается, принимая удар, но не позволяет ни одной стреле пролететь мимо. В мире, где все стремятся быть сияющим мечом, такой человек — редкость, достойная моей сокровищницы».

Гильгамеш медленно кивнул.

— Он ломается, но не отступает. Это качество, которое нельзя купить за деньги или натренировать в зале. Это порода.

Его голос прозвучал в тишине зала как приговор, но приговор милосердный и мудрый.

— Достоин. Не просто поддержки, а перековки. Мы дадим ему то, чего не дала природа — прочность, соответствующую его духу. Следующий.

Арка 3 Глава 10: Паук

Голограмма с измученным, но гордым лицом Киёши Теппея растаяла в воздухе, оставив после себя тяжелое послевкусие невысказанной боли и жертвенности. Аоки Кента позволил себе секундную паузу. Ему нужно было перестроиться. Сбросить с себя эмпатию, которую вызывал «Железное Сердце», и надеть маску холодного, даже циничного аналитика, чтобы представить следующего кандидата.

— Если Киёши Теппей — это сердце и душа этой группы, ее моральный стержень, то следующий кандидат — ее темный, прагматичный разум, — произнес Аоки. Его голос стал суше, жестче, в нем появились нотки осторожности. — Его презирают почти так же сильно, как и восхищаются его гением в узких профессиональных кругах. Господин Председатель, позвольте представить «Паука» — Макото Ханамию.

В центре зала возникло новое лицо.

Это был полная противоположность открытому лицу Киёши. Бледная, почти фарфоровая кожа, острые, хищные черты лица. Темные волосы небрежно падали на лоб, частично скрывая глаза, в которых светился холодный, насмешливый интеллект. И ухмылка. Не геройская, обещающая спасение. Не злодейская, обещающая боль. Это была ухмылка гроссмейстера, который видит мат в три хода, пока его противник только расставляет фигуры. Он смотрел с экрана не с вызовом, а со снисходительным интересом, словно оценивая зрителя и уже находя в нем дюжину изъянов.

— Первая запись. Оперативная съемка с нательной камеры героя, участвовавшего в совместном рейде на склад контрабандистов две недели назад.

Изображение мигнуло, рассыпалось на цифровой шум и стабилизировалось. Ракурс от первого лица, трясущаяся камера, тяжелое дыхание оператора, заглушаемое звуками выстрелов и взрывов. Полумрак огромного заброшенного ангара, прорезанный лучами фонарей и вспышками причуд.

Ситуация на видео была критической. Группа из трех героев пыталась продвинуться вперед, но их зажали плотным, кинжальным огнем. Враги использовали грамотно расставленные укрытия, ловушки и причуды дальнего боя. Герои нервничали. Их атаки были хаотичными, несогласованными и абсолютно неэффективными. Они бились головой о стену, тратя силы впустую.

И тут в кадре появилась фигура Ханамии.

Он не бежал в атаку, прикрываясь щитом. Он не кричал вдохновляющих речей. Он просто стоял за бетонной колонной, лениво прислонившись к ней плечом, и, казалось, откровенно скучал. Его руки были скрещены на груди, а взгляд скользил по полю боя. Но это был не просто взгляд.

— Его причуда — «Анализ Разлома», — пояснил Аоки. — Его мозг обрабатывает информацию с невероятной скоростью, но с одним специфическим фильтром. Он не видит силу. Он видит только слабости. Трещины. В бетоне, в психике, в тактике. Для него мир — это схема, состоящая из уязвимостей. И его высокий интеллект — это не дар, а побочный эффект. Его мозгу приходится работать на пределе, чтобы просто обрабатывать этот поток данных о несовершенстве мира.

На видео Ханамия лениво поднес руку к гарнитуре связи.

— Эй, «Бульдозер», — его голос звучал насмешливо, тягуче и расслабленно, создавая резкий диссонанс с напряжением боя. — Хватит долбиться головой в стену, ты только штукатурку портишь. Ты тратишь 90% энергии впустую. Видишь ту опору слева? Третий кирпич снизу. Да, тот, что с микротрещиной. Ударь по нему. Не сильно. Просто ткни.

Герой с силовой причудой, которого он назвал, замешкался, явно не понимая приказа. Зачем бить по опоре, когда враг спереди?

— Делай, идиот, или мы тут до утра просидим, изображая мишени в тире, — добавил Ханамия беззлобно, но с такой уверенностью, что герой подчинился.

Он нанес удар в указанную точку. Не самый сильный, просто точный.

Эффект был мгновенным и катастрофическим. Опора, которая казалась монолитной, с сухим треском переломилась, словно спичка. Это запустило цепную реакцию. Огромная, проржавевшая секция вентиляционной трубы, которую она поддерживала, с грохотом рухнула вниз. Она упала не просто на пол. Она упала точно на распределительный щиток, питавший силовое поле врагов, и одновременно перекрыла сектор обстрела двум пулеметчикам.

Грохот, искры, темнота. Защита врага рухнула от одного удара по кирпичу.

Ханамия даже не улыбнулся. Для него это было очевидно. Он просто перевел скучающий взгляд дальше. Ему было неинтересно драться. Ему было интересно найти решение уравнения.

Впереди остался последний противник — верткий, нервный тип с причудой телепортации на короткие дистанции. Он был неуловим, появляясь и исчезая, не давая героям прицелиться.

— «Вспышка», — снова раздался голос Ханамии в эфире, обращаясь к героине со световой причудой. — Перестань палить во все стороны, ты слепишь своих. Он телепортируется только в тень. Видишь паттерн? У него светобоязнь. Посвети ему в лицо. Прямо сейчас. Максимальная яркость.

Героиня, уже привыкшая подчиняться этому странному голосу, выпустила ослепительный сноп света. Злодей, ослепленный и запаниковавший, инстинктивно шарахнулся в единственное оставшееся темное пятно — за кучу старых ящиков в углу.

— А теперь, — пробормотал Ханамия, доставая из кармана обычный стальной шарик от подшипника и лениво подбрасывая его в руке, — мат в один ход.

Он щелчком пальцев отправил шарик в полет. Тот ударился о противоположную стену, срикошетил в трубу под потолком под немыслимым углом и сбил вентиль старого, давно забытого паропровода, который находился прямо над тем самым темным углом.

Струя горячего пара под давлением ударила вниз. Злодей с воплем боли выскочил из своего "безопасного" укрытия — прямо в руки подоспевшим героям, которые уже ждали его.

Операция, которая грозила затянуться на часы и привести к ранениям, закончилась за минуту. Чисто. Эффективно. Без лишних усилий.

— Гениально, — не удержался Аоки, и в его голосе звучало искреннее восхищение профессионала. — Он не сделал ни одного лишнего движения. Он не использовал грубую силу. Он нашел точку приложения силы, которая обрушила всю систему противника. Это не бой. Это инженерия хаоса.

Видео сменилось. Теперь это был репортаж новостного канала. Репортер с микрофоном стоял на фоне того же склада, уже оцепленного полицией. Рядом с ним, сияя белозубыми улыбками, стояли «Бульдозер» и «Вспышка», принимая поздравления.

— Это была блестящая операция! — вещал репортер с энтузиазмом. — Скажите, как вам удалось так быстро нейтрализовать угрозу, которая ставила в тупик полицию?

Герои переглянулись. На их лицах промелькнуло странное, сложное выражение — смесь облегчения, стыда и неприязни. Они знали правду.

— Ну... это была командная работа, — выдавил «Бульдозер», избегая смотреть в камеру. — Мы действовали слаженно.

— А как же герой «Паук»? — уточнил дотошный репортер. — Говорят, он тоже участвовал в рейде. Но его не видно.

Лицо «Вспышки» скривилось, словно она съела лимон. В ее взгляде читалось недоверие, которое преследовало Ханамию еще со школьной скамьи.

— Он... да, он был там, — процедила она сквозь зубы. — Помогал... координировать. Хотя его методы... скажем так, они не совсем соответствуют духу настоящего героизма. Ходят слухи, что в ЮЭЙ он водился с сомнительными компаниями, и, честно говоря, глядя на то, как он "воюет", я в это верю. Он больше похож на злодея, который играет за нас, чем на героя.

Репортер тут же переключился на другую тему, почувствовав, что «героического контента» про Паука не получится, а рейтинг передачи важнее правды.

Аоки свернул видео и вывел на экран ленту комментариев из соцсетей, которая текла бесконечным потоком ненависти и подозрений.

— Система его не приняла, — констатировал Аоки. — Его прошлое, его связи в ЮЭЙ, его методы — все это делает его изгоем. Герои не доверяют ему, считая "кротом". Публика видит не спасенные жизни, а его неприятную ухмылку. Он — самый эффективный тактик своего выпуска, но он играет в одиночку, потому что никто не хочет стоять с ним рядом.

Аоки сделал паузу, глядя на застывшее лицо Ханамии.

— А теперь, — тихо сказал он, — давайте взглянем на мир его глазами. И увидим то, что видит он.

— У меня есть доступ к закрытым данным нейросканирования его мозга, сделанным еще в ЮЭЙ, — произнес Аоки, и его пальцы быстро затанцевали по консоли управления. — На их основе я создал алгоритм, который позволяет... приблизительно... воспроизвести его восприятие. Это не просто видео. Это симуляция того, как его мозг, отравленный избытком информации, интерпретирует реальность.

Он коснулся панели, и голограмма в центре зала изменилась. Теперь это был не плоский экран, а объемная, трехмерная модель оживленного перекрестка в районе Сибуя, построенная из сложной каркасной сетки.

— Обычный человек видит людей, машины, здания, — пояснил Аоки. — Он видит цвета, формы, движение.

Внезапно картинка изменилась. Цвета исчезли, уступив место холодной, контрастной черно-белой схеме. Мир стал похож на технический чертеж. Но поверх объектов начали вспыхивать красные точки, векторы напряжения, зоны риска. Это была не просто картинка, это был поток данных.

Машина, проезжающая на желтый свет: «Внимание: Износ тормозных колодок 87%. Люфт рулевого управления 15 градусов. Вероятность заноса при резком торможении — критическая».

Человек в толпе, нервно оглядывающийся по сторонам: «Анализ: Микро-дрожь в руках. Расширенные зрачки. Уровень кортизола повышен. Вероятность агрессивной реакции на случайный толчок — 95%».

Огромный рекламный щит над головами прохожих: «Внимание: Ржавчина на несущем болте крепления №4. Усталость металла. Структурная целостность нарушена. До обрушения при порыве ветра более 15 м/с — менее 48 часов».

Мир превратился в карту катастроф, которые вот-вот случатся. В схему, где каждый элемент был уязвим, сломан или готов сломаться.

— Он не может это выключить, — тихо сказал Аоки, глядя на пульсирующие красные маркеры. — Он живет в мире, который непрерывно кричит о своей поломке. Его интеллект — это не дар, а адаптация. Его мозг вынужден работать на предельных оборотах просто чтобы не сойти с ума от этого хаоса, чтобы структурировать его.

Экран потемнел, и мы перенеслись из зала презентаций в реальность этого восприятия.

***

Крошечная, захламленная квартира-студия была погружена в душную, плотную темноту. Единственным источником света был монитор мощного, самосборного компьютера, бросающий холодный, мертвенно-голубой отблеск на бледное, осунувшееся лицо Макото Ханамии.

Он не спал. Он давно забыл, что такое нормальный, спокойный сон без таблеток. Он работал. Или, вернее, существовал в своем привычном, изматывающем режиме поиска решений.

На экране было открыто полдюжины окон, создавая хаотичную, но понятную только ему мозаику информации: прямая трансляция с уличных камер в центре города, взломанная полицейская частота, закрытый чат профессиональных героев, где они ныли о своих проблемах, и даже подпольный форум злодеев, доступ к которому он сохранил со времен своих "темных делишек" в академии.

Ханамия сделал глоток остывшего, мерзкого растворимого кофе и поморщился. Горький, кислый, отвратительный. Как и все в этом мире.

Его взгляд, воспаленный от недосыпа, скользнул по трансляции с перекрестка. То, что показывал Аоки, было лишь бледной тенью того, что происходило в голове самого Ханамии.

Он видел не просто факты. Он видел связи.

Вон тот бизнесмен в дорогом костюме, переходящий дорогу. Он идет слишком быстро, дергает плечом. Анализ: Хронический стресс. Огромные карточные долги. Сердце на пределе. Если напугать его сейчас резким звуком клаксона, он схватит инфаркт. Паника. Пробка. Идеальная жертва для отвлечения внимания полиции.

Девушка с телефоном у края тротуара. Анализ: Рассеянное внимание. Периферийное зрение заблокировано экраном. Легкая добыча для карманника. Или идеальная заложница, которую можно схватить за секунду, и она даже не поймет, что произошло, пока не почувствует нож у горла.

Светофор. Анализ: Задержка переключения на 0.5 секунды. Сбой в контроллере после вчерашней грозы. Если хакнуть сеть и сбить тайминг еще на секунду, здесь можно устроить идеальную аварию, которая заблокирует движение геройских патрулей в этом секторе на полчаса.

Он зажмурился, с силой потирая виски, пытаясь заглушить этот бесконечный, сводящий с ума поток данных. Его дар был его проклятием. Он не мог просто смотреть на мир. Он видел его как сломанную игрушку, склеенную скотчем и соплями, готовую развалиться от одного прикосновения. Каждый человек, каждое здание, каждая система — все кричало о своих уязвимостях.

«Герои... — мысленно усмехнулся он, вспоминая дневной рейд и тупые, благородные лица своих "напарников". — Идиоты в плащах. Они верят, что если ударить по проблеме кулаком достаточно сильно и с пафосным криком "Плюс Ультра", она исчезнет. Они не видят структуры. Они видят только фасад. Они лечат симптомы, заклеивая их пластырем, а я вижу болезнь, разъедающую кости».

Он не искал справедливости. Справедливость — это сказка для детей, которую продают в магазинах игрушек вместе с фигурками Всемогущего. Он искал идеальную партию.

Ему было скучно просто побеждать. Ему было скучно просто ловить злодеев. Ему нужно было найти решение. Ту самую единственную "золотую ниточку", потянув за которую, можно обрушить всю конструкцию врага, не вставая с места. Мат в один ход. Элегантное, абсолютное разрушение, которое выглядит как случайность.

Ему было плевать, назовут ли это «грязным», «подлым» или «злодейским». Чистота была не в методах и не в морали. Чистота была в эффективности. Чистота была в том, чтобы победить, не дав врагу даже шанса понять, что его убило, и остаться при этом в тени, наслаждаясь плодами своего интеллекта, пока другие купаются в лучах славы.

Он открыл новое окно. Схема здания в портовом районе, где, по слухам, скрывалась новая, опасная банда наркоторговцев с усиливающими причудами. Полиция планировала штурм через неделю, собирая сводный отряд. Ханамия планировал закончить все сегодня ночью. Один.

«Несущая стена в подвале ослаблена грунтовыми водами — трещина в фундаменте. Вентиляция выходит прямо в старую ливневую канализацию, которую забыли заварить. Охрана меняется каждые 45 минут, и у старшего смены, судя по его профилю в соцсетях и чекам из бара, серьезные проблемы с алкоголем и долгами...»

Кривая, хищная ухмылка вернулась на его бледное лицо. Паук начинал плести новую сеть. И в этой сети не было места для героев. Только для жертв и одного победителя.

***

Возвращение в презентационный зал.

Изображение в зале снова сменилось на фото Ханамии. Аоки выключил симуляцию, позволив Гильгамешу вернуться из мира чужого безумия.

— Резюме: «Паук» — это токсичный актив, — подытожил аналитик, и в его голосе не было осуждения, только констатация факта. — Его репутация уничтожена слухами и его собственным поведением. Общество его боится. Герои его ненавидят и не доверяют. Но его интеллект не имеет аналогов. Он видит то, что упускают целые аналитические отделы и штабы. В правильных руках он может стать не просто героем, а стратегическим оружием, способным выигрывать войны еще до первого выстрела. Вопрос лишь в том, кто осмелится взять в руки клинок, лезвие которого смазано ядом, и не порезаться самому.

В зале повисла тишина. Аоки с тревогой смотрел на босса. Ханамия был самым рискованным выбором.

Гильгамеш молчал, глядя на ухмыляющееся лицо на экране. Но в его глазах не было отвращения, которого боялся Аоки. Там было глубокое, циничное понимание.

«Глупцы, — подумал Король. — Они ненавидят его не за методы. Они ненавидят его за то, что он — их зеркало. Он показывает им, насколько хрупок их мир. Насколько они сами полны трещин и изъянов. Они отвергли не злодея. Они отвергли истину, потому что она была неприятной и пугающей. Он играет в шахматы, пока они играют в солдатики».

Король медленно повернул голову к Аоки.

— Интересный кинжал, — произнес он, и его голос был холодным, как сталь. — Острый. Отравленный. Такие не носят на поясе напоказ, чтобы пугать чернь... простите, публику. Такие держат в рукаве. Всегда под рукой, на случай, когда благородство перестанет работать.

На его губах появилась тень улыбки — не доброй, а понимающей.

— Мораль — это роскошь для мирного времени. А мы готовимся к войне, где победа важнее чистоты перчаток. Он нам подходит. Следующий.

Арка 3 глава 11: Райдзю

Вслед за ухмыляющимся, полным интеллектуального превосходства лицом «Паука», растворившимся в цифровой дымке, экран погрузился в спасительную, плотную тьму. Это было похоже на то, как гаснет свет в операционной после долгой, изматывающей операции. Аоки Кента сделал шаг назад, расправил плечи и покрутил шеей, разминая затекшие мышцы. Ему нужно было физическое пространство для разгона, как спринтеру перед стартом. Он сам поменялся в лице: исчезла осторожность, напряжение и моральная тяжесть, с которыми он говорил о Ханамии. В его глазах зажегся азарт, похожий на искру, попавшую в бочку с порохом.

— От холодного, ядовитого расчета и паутины интриг — к чистому, необузданному, первобытному инстинкту, — произнес он, и его голос зазвучал громче, быстрее, задавая новый, агрессивный ритм повествованию. — Следующий кандидат — полная противоположность предыдущему. Его не нужно понимать или анализировать. Его нужно чувствовать кожей, как приближающуюся грозу. Он не тактик, сидящий в тени и дергающий за ниточки. Он — стихия, сметающая все на своем пути.

Аоки резко щелкнул пальцами, и на голограмме, разорвав темноту, вспыхнуло новое изображение.

Снимок был смазан, динамичен, словно фотограф, пытаясь поймать момент, безнадежно отстал от объекта съемки и запечатлел лишь его эхо. Хаяма был запечатлен в полете, в неестественно вывернутой, акробатической позе, которая казалась невозможной для человеческого тела. Его светлые волосы стояли дыбом, словно наэлектризованные, а на лице играла широкая, дикая, почти безумная улыбка, обнажающая острый, выступающий клык. Вокруг его ног, если присмотреться к пикселям, воздух дрожал от жара и искажений, намекая на скрытую, кипящую мощь, готовую вырваться наружу.

— Котаро Хаяма. Геройское имя: Райдзю. Зверь-молния.

Аоки переключил слайд.

— Первая запись. Архив ЮЭЙ двухгодичной давности. Тренировочный полигон «Городская среда». Командное упражнение по спасению заложников. Стандартный тест на взаимодействие и тактику.

На видео группа студентов в тренировочных костюмах штурмовала макет многоэтажного здания. Двое из них — парень с причудой создания барьеров и девушка, стреляющая лазерами, — действовали слаженно, как по учебнику. Они прикрывали друг друга, двигались перебежками, проверяли углы, постоянно переговаривались по рации, используя кодовые фразы.

А третий — Хаяма — просто брел позади, засунув руки в карманы свободных спортивных штанов. Его походка была расхлябанной, ленивой. Он выглядел так, словно вышел на прогулку в парк воскресным утром, а не на боевую операцию. Он зевнул, широко и заразительно, даже не прикрывая рот, и почесал затылок.

Когда «злодей»-робот неожиданно выскочил из-за угла и открыл шквальный огонь резиновыми пулями, его напарники среагировали мгновенно, выставляя защиту. Котаро же, стоявший на открытом месте, лениво уклонился. Он сделал минимальный, почти издевательский шаг в сторону, пропуская очередь пуль мимо уха с точностью до миллиметра, но даже не попытался контратаковать или помочь товарищам, которых прижали плотным огнем.

— Хаяма! Прикрой правый фланг, черт тебя дери! Мы не можем выдвинуться! — в отчаянии крикнул капитан команды, удерживая трещащий под ударами барьер.

— Да ладно, скучно же, — пробормотал Хаяма, его голос был слышен через микрофон на костюме. Он пнул камешек носком ботинка и посмотрел в небо, где летал дрон-наблюдатель. — Они даже не стараются. Это не бой, это возня в песочнице. Эй, учитель, вы можете включить режим посложнее? Или я пойду вздремну.

Команда провалила задание. Роботы, воспользовавшись численным преимуществом, «казнили» манекен заложника. Сирена возвестила о конце тренировки. Котаро в этот момент ковырял в носу, глядя на таймер с выражением вселенской тоски на лице.

— Это — причина, по которой его считали обузой, лентяем и ненадежным элементом, — прокомментировал Аоки. — Его причуда, «Звериный Драйв», — это уникальный биохимический реактор, работающий исключительно на адреналине и чувстве реальной опасности. В спокойном состоянии, без угрозы жизни, он обычный, хоть и очень ловкий парень. Рутина его убивает. Тренировки без риска его усыпляют. Для системы образования, которая требует стабильности, дисциплины, работы по уставу и командного духа, он был бракованной деталью, которую невозможно встроить в отлаженный механизм.

Аоки сделал паузу, и в его голосе зазвучали жесткие, стальные нотки.

— Но система забыла одну простую, древнюю истину: некоторые звери не созданы для цирка и прыжков через горящий обруч под аплодисменты. Они созданы для джунглей и кровавой охоты, где единственный закон — убей или умри.

Видео сменилось. Картинка стала дерганой, нестабильной, с артефактами сжатия. Звук был перегружен ревом, воем сирен и криками паники. Запись с новостного вертолета, висящего над центром Токио в облаке дыма.

Хаос. Огромный злодей с причудой «Голем» крушил офисное здание в деловом квартале. Он был высотой в пять этажей, чудовищный монстр, собранный из обломков бетона, стали, стекла и машин, которые притягивал к себе своей гравитацией. Полиция и обычные герои были бессильны — их атаки просто отскакивали от его многослойной, постоянно обновляющейся брони, как горох от стены. Они могли лишь эвакуировать людей, отступая под градом обломков.

И тут в кадр ворвалось размытое, нечеткое желтое пятно.

Райдзю. Он был один. Без команды. Без плана. Без страха.

— Обратите внимание на динамику его движений, — быстро заговорил аналитик, указывая на экран. — Сначала он просто уходит от ударов. Это фаза разгона.

Голем махнул рукой-колонной, снося фонарный столб и кусок стены, превращая их в шрапнель. Котаро отпрыгнул, перекувырнувшись в воздухе. Еще удар — гигантская нога попыталась его раздавить. Еще уклонение. С каждым движением он становился быстрее, резче. Его движения теряли человеческую плавность и логику, становясь рваными, звериными, непредсказуемыми. От его тела начал подниматься пар — его метаболизм разгонялся до предела, сжигая калории как топку паровоза, перерабатывая их в чистую кинетическую энергию.

— Разогрев, — пояснил Кента. — Он кормит свою причуду опасностью. Каждая секунда на грани смерти впрыскивает в его кровь топливо. Адреналин превращается в силу, недоступную обычному человеку.

На экране Хаяма уже не прыгал. Он бежал. По вертикальной стеклянной стене небоскреба, игнорируя гравитацию, оставляя трещины под подошвами. Потом — прыжок на спину Голема, пробежка прямо по гигантской руке, навстречу его каменной морде. Он двигался так быстро, что камера едва успевала фокусироваться, оставляя за ним шлейф из остаточных изображений. Звук записал его смех. Он хохотал. Это был не пафосный смех героя, спасающего мир. Это был смех безумца, наслаждающегося штормом, смех хищника, настигающего добычу, которая наконец-то достойна его клыков.

Голем, взбешенный этой неуловимой блохой, которая кусала его там, где он не мог достать, попытался прихлопнуть его на своем плече гигантской ладонью, похоронив под тоннами бетона.

И тут Райдзю остановился. На долю секунды. Прямо в центре зоны поражения.

Он сгруппировался, вся энергия его разогнанного тела, весь пар, весь жар, накопленный за минуты бега, стекли в его правую руку. Мышцы предплечья вздулись, увеличиваясь в объеме вдвое, вены проступили под кожей узором яростных, фиолетовых молний. Воздух вокруг кулака исказился.

— Удар... Грома! — беззвучно прокричал он на экране, и его глаза, попавшие в зум камеры, сверкнули диким, желтым огнем зверя.

Его пальцы, сложенные копьем, ударили в сочленение брони Голема, в самую уязвимую точку, которую он нашел своим звериным инстинктом, туда, где держалась вся конструкция.

Раздался не глухой удар плоти о камень, а звук, похожий на пушечный выстрел или удар грома. Ударная волна прошла сквозь тело гиганта, поднимая облако пыли. Бетонная плита толщиной в метр, служившая Голему нагрудником, разлетелась в мелкое крошево. Конструкция, державшаяся на магнетизме и грубой силе, потеряла стабильность. Голем зашатался, его конечности начали отваливаться, теряя связь с ядром, и через секунду он рухнул, превратившись в гору строительного мусора. Из облака пыли выпало тело настоящего злодея, потерявшего сознание от болевого шока и истощения.

Хаяма приземлился на асфальт среди обломков. Он сделал шаг, пошатнулся, его ноги подкосились, как у марионетки с перерезанными нитями, и он рухнул лицом вниз, мгновенно отключившись.

— Полное выгорание, — констатировал Аоки, когда камера показала, как медики грузят бессознательного, дымящегося от перегрева героя на носилки. — Он сжег весь свой ресурс, всю биохимию одним ударом. Он недееспособен на сутки. Но задача, которую не мог решить батальон полиции, выполнена за три минуты.

Гильгамеш смотрел на экран, где медики грузили бессознательного героя на носилки. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине алых глаз тлел огонек интереса, смешанного с пониманием. Он видел не безрассудство и не глупость юности. Он видел природу силы, которая отказывалась подчиняться правилам и стандартам.

«Глупцы, — подумал он, и его мысли были спокойны и величественны. — Они пытались заставить боевую секиру резать шелк. Они видели, что она рвет ткань, и называли ее бесполезной, бракованной. Но они не понимали, что ее единственное, священное предназначение — рубить головы. Они осуждали льва за то, что он не умеет ловить мышей в амбаре, и пытались надеть на него ошейник домашней кошки».

— Он не солдат для долгой осады и позиционной войны, — согласился Аоки, уловив настроение босса и чувствуя, что попал в точку. — Он — «убийца гигантов». Живое копье, предназначенное для одного, решающего, смертельного броска. Невероятно эффективен, но с чудовищной «отдачей». Его нельзя использовать каждый день. Его нужно беречь для особых случаев.

Аоки выключил видео, и зал снова погрузился в полумрак.

— Но его главная проблема не в физическом истощении, господин Председатель, — тихо добавил аналитик. — Его главная проблема — это голод. Не физический, хотя ест он за троих. Голод, который невозможно утолить обычной едой или развлечениями.

***

Ночной ветер свистел в ушах, трепал светлые волосы, но этого было мало. Катастрофически мало.

Котаро Хаяма сидел на самом краю крыши высотки в районе Синдзюку, на высоте сорокового этажа, беззаботно болтая ногами над бездной, которая убила бы любого другого при падении. Он жевал энергетический батончик с высоким содержанием сахара и кофеина, но вкуса почти не чувствовал. Для него это было просто топливо, уголь в топку, чтобы не умереть с голоду, пока тело сжигает само себя от бездействия и скуки.

Ему было скучно.

Скука была для него не просто состоянием ума, не просто желанием чем-то заняться. Это была физическая боль, ломка наркомана, лишенного дозы. Она зудела под кожей, как стая огненных муравьев, ныла в мышцах, требующих предельной нагрузки, заставляла челюсти сводить судорогой. Город внизу гудел, светился неоном, жил своей муравьиной, суетливой жизнью, но для Райдзю он был мертв. Серым, плоским, безопасным.

Слишком ровно. Слишком предсказуемо. Слишком безопасно.

Он закрыл глаза и попытался вызвать в памяти ощущение того боя с Големом. То единственное, ради чего стоило жить. То единственное, что заставляло его чувствовать себя настоящим.

Запах бетонной пыли, забивающий ноздри и легкие. Вибрация здания, которое рушится под ногами, готовое похоронить под собой. И этот звук — тук-тук-тук — бешеный, пулеметный ритм собственного сердца, разгоняющего кровь, превращающуюся в жидкий огонь. Момент, когда время замедляется, когда мир теряет цвета и звуки, становясь потоком чистых возможностей. Момент, когда ты не думаешь, не планируешь, не сомневаешься, а просто существуешь в движении. Момент абсолютной, кристальной свободы, когда ты быстрее мысли, быстрее страха, быстрее смерти.

Его пальцы непроизвольно сжались, кроша остатки батончика в липкую пыль.

Он хотел этого снова. Этого наркотика. Этой чистоты. Этого безумия.

А что у него было вместо этого?

Патрули по расписанию в спальных районах. «Хаяма-кун, проверь сектор Б, там видели подозрительную кошку». Ловля карманников, которые сдаются при виде героя и начинают плакать, умоляя о пощаде. Снятие детей с заборов под аплодисменты бабушек. Заполнение бесконечных отчетов для страховых компаний, где нужно объяснить, почему ты разбил витрину, преследуя вора.

Это было не геройство. Это была тюрьма строгого режима с мягкими стенами. Он чувствовал себя гепардом, которого поймали в дикой саванне, заперли в контактном зоопарке, надели ошейник с розовым бантиком и заставляют мурлыкать для детей за кусок перемороженного мяса.

«Дайте мне что-то настоящее, — безмолвно взмолился он, открывая глаза и глядя на холодную, равнодушную луну, висящую над городом. — Дайте мне кого-то, кто сможет меня убить. Дайте мне страх. Дайте мне риск. И тогда я покажу вам, что значит жить по-настоящему. И тогда... вы услышите гром».

Он доел крошки батончика, слизнул сладкую пыль с пальцев, скомкал обертку в плотный шарик и швырнул ее вниз, в пропасть города. Она полетела, кувыркаясь в восходящих потоках воздуха, исчезая в темноте.

Он лег на спину, прямо на холодный бетон, закинув руки за голову, и уставился в пустое небо, лишенное звезд из-за городской засветки.

Еще одна ночь без охоты. Еще одна ночь в клетке спокойствия. Еще одна ночь, когда зверь внутри будет выть от голода, царапая ребра изнутри.

***

Возвращение в презентационный зал.

Аоки снова включил проекцию, возвращая на экран застывший кадр разрушенного Голема, лежащего в руинах.

— Резюме: «Райдзю» — самое нестабильное, но и самое взрывное оружие в нашем арсенале, — подытожил он, глядя на Гильгамеша и пытаясь прочесть его реакцию. — Он бесполезен в строю. Его нельзя контролировать приказами, уставом или зарплатой. Его можно только направить. Но если цель выбрана верно, если ему указать на врага, достойного его ярости... он пробьет любую броню, какую бы защиту ни выставил враг. Он пройдет сквозь стены, сквозь огонь, сквозь саму смерть.

Гильгамеш медленно кивнул. Он видел это. Он узнавал это.

«Чистый инстинкт, — подумал Король, и его мысли текли плавно, как река, уносящая воспоминания в далекое прошлое. — Воля к битве, не замутненная ни жаждой славы, ни долгом, ни моралью, ни политикой. Он сражается не потому, что должен, а потому, что его душа требует этого. Как зверь, который должен бежать, чтобы дышать. В этом есть своя, первозданная, дикая красота, которую забыл этот цивилизованный, стерильный мир».

Это напомнило ему нечто далекое, почти забытое, но все еще живое в его сердце. Ощущение ветра в лицо, когда он и Энкиду неслись через кедровый лес, сражаясь с Хумбабой. Не ради цели, не ради славы Урука, а ради самого бега, ради радости существования, ради проверки собственной силы. Ощущение дикой, необузданной свободы, которая сама по себе была наградой.

— Такая сила не терпит цепей, уставов и клеток, — произнес Гильгамеш вслух, и его голос звучал задумчиво, с оттенком уважения. — Посади волка на цепь, заставь его охранять овец, и он захиреет, станет жалкой тенью самого себя, а потом перегрызет глотку пастуху. Дай ему лес, дай ему след, и он станет королем.

Он посмотрел на Аоки, и его взгляд был не взглядом начальника, отдающего приказ, а взглядом мудрого охотника, который знает повадки благородного зверя и уважает их.

— Свирепый и преданный лишь азарту охоты. Мы не будем его ломать. Мы не будем учить его маршировать. Мы дадим ему достойную добычу. На унылую дичь пусть охотятся другие. Следующий.

Арка 3 Глава 12: Якша

Голограмма с изображением дикого, хохочущего «Райдзю» растаяла, оставив после себя ощущение наэлектризованного воздуха и едва уловимый, но резкий запах озона, который, казалось, просочился даже сквозь цифровой барьер. Аоки Кента сделал глубокий вдох, наполняя легкие прохладным воздухом кондиционированного зала, и медленно выдохнул, прикрыв глаза. Ему самому потребовалось несколько секунд, чтобы переключиться. Этот переход был похож на резкую смену музыкального жанра — с яростного, оглушающего панк-рока на сложную, многослойную и математически выверенную классическую симфонию, где каждая нота имеет свой вес.

— От первобытного, необузданного хаоса — к абсолютному, ледяному порядку, — произнес он, и его голос стал мягче, размереннее, словно он начал рассказывать древнюю, полную мудрости легенду, требующую тишины и внимания. — Следующий «Король», господин Председатель, — возможно, самый недооцененный из всех, кого мы сегодня увидим. Его сила невидима для неискушенного глаза, привыкшего к ярким вспышкам и громким крикам. Его победы — тихи, как шепот, и быстры, как мысль. Фанаты и аналитики называют его «Тихим Гением», но его истинная сущность куда сложнее и трагичнее. Позвольте представить «Якшу» — Рэй О. Мибучи.

В центре зала, разгоняя тьму мягким свечением, возникло новое фото.

Это был портрет совершенства, граничащего с одержимостью. Юноша с длинными темными волосами, уложенными так, что ни один волосок не выбивался из прически, создавая эффект черного шелка, и утонченными, почти аристократическими чертами лица стоял в идеальной позе. Его геройский костюм был строгим, элегантным, без лишних деталей — черный, с тонкой серебряной окантовкой, напоминающий не столько броню, сколько церемониальное одеяние жреца или палача. Его взгляд был спокойным, почти отрешенным, но в глубине темных глаз читалась такая ледяная концентрация, от которой становилось не по себе. Ни одной лишней складки на одежде, ни одного лишнего напряжения в мышцах. Статуя, в которой замерла жизнь, готовая взорваться в одно мгновение.

— «Контроль Импульса». Так называется его причуда, — пояснил Аоки, медленно обходя голограмму по кругу, словно представляя произведение искусства. — Он не создает огонь, не замораживает воду, не увеличивается в размерах. Он не превращается в монстра. Он управляет не материей, а движением. Он видит невидимые векторы сил, пронизывающие мир, как струны, и меняет их по своей воле, играя на них свою мелодию.

Аоки коснулся панели, активируя видеофайл.

— Запись с тренировочного симулятора ЮЭЙ двухлетней давности. Финальный экзамен второго семестра. Тест «Один против трех». Уровень сложности: Эксперт. Это единственный способ увидеть его работу во всей красе, так как в реальном бою все заканчивается слишком быстро и незаметно для камер новостей, которые просто не успевают сфокусироваться.

На экране возникла стерильно белая арена. Мибучи стоял в центре, расслабленный, но собранный. Напротив него, из шлюзов, выехали три боевых робота последней модели, разработанные специально для подавления героев с физическими причудами.

Первый — «Танк». Массивная, гусеничная платформа с усиленной лобовой броней и гидравлическими кулаками-молотами, способными крушить бетон. Второй — «Спидстер». Легкая, аэродинамическая конструкция на антигравитационных подушках, вооруженная лезвиями и созданная для быстрых фланговых атак. Третий — «Турель». Стационарная башня на паучьих ногах, оснащенная спаренными скорострельными пушками с тяжелыми резиновыми пулями и системой автоматического наведения.

Сигнал старта прозвучал резко, как выстрел, эхом отразившись от стен арены. Роботы, запрограммированные на уничтожение и работающие в единой тактической сети, атаковали одновременно, не давая ни секунды на размышление, действуя по алгоритму "окружить и подавить".

— Смотрите внимательно, — прошептал Аоки, словно боясь спугнуть момент. — Сейчас вы увидите магию, которой не существует.

«Танк», взревев двигателями и разогнав свои гидравлические приводы до предела, с лязгом и гулом нанес прямой удар правым металлическим кулаком. Этот удар, способный проломить бетонную стену бункера или сплющить автомобиль, был нацелен прямо в грудь героя.

Мибучи не отступил ни на шаг. Он не ушел в уклонение, не попытался сбить прицел. Он просто спокойно, даже лениво выставил перед собой открытую ладонь, словно останавливая такси или приветствуя старого друга.

Кулак робота, несущий в себе тонны кинетической энергии и инерцию многотонной машины, врезался в эту ладонь.

И замер.

В миллиметре от кожи героя. Не было звука удара, не было ударной волны, которая должна была разорвать воздух, не было отдачи, которая должна была отбросить Мибучи назад или вбить его в пол. Огромная энергия просто... исчезла. Растворилась в воздухе, как дым на ветру. Робот застыл, его сервоприводы взвыли от перегрузки, пытаясь преодолеть невидимое, вязкое сопротивление, в котором он увяз, как муха в янтаре.

— Лик Земли: Поглощение Импульса, — прокомментировал Аоки, указывая на застывшую сцену. — Он создает перед собой локальное поле, которое полностью обнуляет любое движение, поглощая его энергию. Для него удар любой силы — это просто дуновение ветра, которое он может остановить силой мысли. Он не блокирует. Он обнуляет.

В этот самый момент «Спидстер», воспользовавшись тем, что герой, казалось бы, занят блокированием тяжеловеса и открыт с флангов, попытался реализовать свой алгоритм. Он атаковал в стремительном прыжке, разогнавшись до предела, целясь ногой-лезвием в незащищенную шею Мибучи. Траектория была идеальной, скорость — запредельной.

Мибучи, даже не поворачивая головы в сторону новой угрозы, сделал едва заметный, изящный жест пальцами свободной левой руки. Это было движение не бойца, а артиста, дирижера, дающего вступление скрипкам. Легкий щелчок пальцами в воздухе.

Робот, находящийся в воздухе в фазе полета, вдруг дернулся. Его траектория, рассчитанная боевым компьютером до миллиметра, неестественно, физически невозможно искривилась. Словно невидимая гигантская рука мягко, но настойчиво толкнула его в бок. Вместо того чтобы ударить героя, он пролетел мимо, с громким металлическим лязгом зацепив плечом застывшего «Танка».

Удар был скользящим, но достаточным. Оба робота пошатнулись. «Танк» потерял опору, его гусеницы проскрежетали по полу. «Спидстер» закрутился волчком, потеряв ориентацию. Они сцепились в кучу малу из металла и проводов, мешая друг другу.

— Лик Пустоты: Искажение Импульса, — голос Аоки звучал с благоговением. — Самый коварный и сложный аспект его силы. Он не остановил врага. Он добавил к вектору его движения крошечное, микроскопическое отклонение. Изменил угол на пару градусов. И враг, используя свою же скорость и инерцию, сам себя вывел из строя, став оружием против своего же союзника. Он заставил их столкнуться, даже не прикоснувшись к ним.

Пока роботы пытались восстановить координацию и расцепиться, «Турель», находящаяся на дистанции, активировала протокол подавления. Ее стволы раскрутились, и она открыла шквальный огонь, заливая арену градом тяжелых резиновых пуль.

Мибучи сделал один плавный, текучий шаг назад, уходя с линии огня «Танка», который пытался развернуться. Пули «Турели» засвистели вокруг, выбивая крошку из бетонного пола.

В руке героя мелькнуло что-то маленькое, блестящее. Три обычные металлические монеты достоинством в 100 иен, которые он, казалось, достал из воздуха.

Он метнул их.

На видео это выглядело как ленивое, почти небрежное движение кистью, словно он отмахивался от назойливой мухи или бросал мелочь нищему. Но монеты вылетели из его руки не по дуге. Они вылетели по прямой, со скоростью пули крупнокалиберной снайперской винтовки. Свист рассекаемого воздуха был слышен даже на записи, заглушая шум приводов роботов. Воздух вокруг монет исказился от ударной волны, создавая видимый след.

Три глухих, влажных удара слились в один. Монеты пробили толстые бронепластины на сенсорах «Турели», прошли сквозь них как сквозь масло, прошили внутреннюю электронику и застряли глубоко в ее центральном процессоре. Робот заискрил, дернулся в конвульсиях, его стволы бессильно опустились, и он отключился, превратившись в дымящуюся груду металла.

— Лик Неба: Придание Импульса, — закончил Аоки. — Любой предмет в его руках — монета, камень, игла, пуговица — становится смертоносным снарядом с пробивной силой противотанкового ружья. Ему не нужно оружие. Он сам — оружие. Он превращает потенциальную энергию покоя в кинетическую энергию разрушения.

Бой закончился ровно за тридцать секунд. Мибучи стоял посреди поверженных машин, поправляя идеально сидящую перчатку. Он даже не вспотел. Его дыхание было ровным, а лицо — бесстрастным, словно он только что закончил решать простое уравнение, а не уничтожил трех боевых дроидов.

— Победа без лишних движений, — подытожил Аоки. — Для зрителей на трибунах это выглядело скучно, непонятно и даже разочаровывающе. Они видели, как роботы спотыкались, падали и ломались, а герой просто стоял и делал странные пассы руками. Они не видели ни вспышек пламени, ни взрывов, ни героических криков превозмогания. Они не видели гения, который дирижировал этим сражением, как сложнейшим оркестром, превращая хаос боя в симфонию абсолютного порядка.

Аоки сделал плавный жест рукой, и видео симуляции, на котором Мибучи стоял посреди поверженных машин, растворилось в воздухе, уступив место пустоте.

— Его эффективность абсолютна, — продолжил аналитик, и в его голосе прозвучала нотка сочувствия. — Но у совершенства есть цена. И эта цена — его разум. Его перфекционизм — это не черта характера, не профессиональная гордость. Это его тюрьма, из которой он не может выйти, потому что ключ он выбросил сам. Он не прощает себе ошибок. И он живет в постоянном, изматывающем страхе сделать одно-единственное неверное движение, которое разрушит его идеально выстроенный мир.

***

Личная тренировочная комната Рэя О. Мибучи, расположенная в подвале его скромной, но безупречно обставленной квартиры, была не просто спортзалом. Это была стерильная лаборатория, храм геометрии и баллистики. Белые стены, размеченные сложной, лазерной сеткой координат, идеально ровный пол из специального полимера, стерильная чистота, от которой резало глаза. Здесь не было привычного запаха пота, резины, старого железа и тестостерона, который царит в обычных залах. Здесь пахло озоном, дорогой полиролью для дерева и холодной, почти медицинской одержимостью.

Была глубокая ночь. Город за звуконепроницаемыми окнами спал, укутанный туманом и тишиной. Но Мибучи не спал. Он не мог. Сон для него был потерей времени, потерей контроля, маленькой смертью, которую он откладывал до последнего.

Он стоял перед ростовым зеркалом, вглядываясь в свое отражение так, словно искал в нем врага, шпиона, предателя, который вот-вот выдаст его тайну. Его лицо было бледным, почти восковым, под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, на лбу блестела холодная испарина. Но поза оставалась безупречной, как у манекена в витрине самого дорогого магазина на Гинзе. Спина прямая, как струна, плечи расправлены, подбородок вздернут под идеальным углом.

В его длинных, музыкальных пальцах была зажата одна-единственная игральная карта. Пиковый туз. Символ смерти. Символ совершенства. Символ одиночества.

В голове снова и снова, как заезженная пластинка на сломанном граммофоне, прокручивался один-единственный момент сегодняшнего патруля. Мелкая, незначительная стычка с уличным грабителем, который, одурманенный дешевым наркотиком, пытался вырвать сумку у пожилой женщины. Мибучи вмешался. Он победил. Никто не пострадал. Злодей был схвачен, обезврежен и передан полиции в целости и сохранности. Для любого другого героя это был бы идеальный результат, повод для гордости или хотя бы для спокойного сна с чувством выполненного долга.

Но Мибучи помнил.

Он помнил те 0.02 секунды задержки при переключении с защитного режима «Земли» на атакующий режим «Неба». Крошечный, микроскопический лаг в его концентрации. Мизерный сбой в нейронных цепях, вызванный усталостью или мгновенным отвлечением на крик жертвы. Для обычного человека это мгновение даже не существовало, оно было меньше времени, необходимого для моргания. Для него это было вечностью. Это было пропастью. Это было катастрофой. Это было неопровержимым доказательством его несостоятельности.

«Грязно, — шептал его внутренний голос, звучащий в тишине комнаты громче любого крика, ядовитым шепотом проникая в мозг и разъедая уверенность. — Неаккуратно. Ты позволил эмоциям вмешаться. Ты на долю секунды потерял фокус, залюбовавшись своей силой или испугавшись за старуху. Твой контроль дал трещину. Сегодня тебе повезло, противник был слаб и глуп. А завтра? Завтра из-за этой трещины кто-то умрет. И это будет твоя вина. Только твоя».

Он ненавидел несовершенство. В мире, полном хаоса, грязи, непредсказуемости и глупости, он пытался создать один маленький островок абсолютного, математического порядка — самого себя. Его вежливость, его манеры, его идеальный внешний вид, его стиль боя — все это было броней. Тщательно выкованной, отполированной до блеска броней. Попыткой скрыть тот факт, что внутри он дрожал от неуверенности, как напуганный ребенок, потерявшийся в толпе. Каждая ошибка была для него физической болью, ожогом на душе. Каждая критика, даже невысказанная, даже воображаемая — ударом ножа в сердце.

Он поднял руку с картой. Его движения были плавными, текучими, лишенными резкости, выверенными годами тренировок.

— Лик Неба.

Резкое, сухое движение кистью. Карта сорвалась с пальцев с оглушительным хлопком, преодолевая звуковой барьер. Она пролетела через весь длинный зал, превратившись в размытую серебристую полосу, и с глухим стуком вонзилась точно в центр мишени на противоположной стене, уйдя в специальный поглощающий бетон наполовину.

Идеальный бросок. Визуально.

Мибучи медленно подошел к мишени. Его шаги гулко отдавались в тишине, как шаги палача. Он достал из кармана лазерный угломер — инструмент инженера, а не героя — и приложил его к карте, торчащей из стены.

Луч скользнул по поверхности. Цифры на дисплее замерли, вынося приговор.

Угол вхождения — 89,7 градуса.

Не 90.

Он замер. Его губы побелели, превратившись в тонкую линию. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови, оставляя красные полумесяцы на бледной коже.

— Отвратительно, — прошептал он с такой концентрированной ненавистью к самому себе, что от этого звука, казалось, понизилась температура в комнате. — Дилетантство. Позор. Ты ничтожество, Рэй.

Он рывком выдернул карту из стены, порвав ее пополам, и швырнул обрывки на пол. Вернулся на исходную позицию, взял новую карту из колоды, лежащей на столике. Снова поднял руку.

Он будет бросать. Час, два, всю ночь. Пока угол не станет идеальным. Пока цифры на дисплее не покажут заветные 90.0. Или пока он не упадет без сил, не в состоянии поднять руку, и тьма беспамятства не принесет ему избавление от собственного суда. Потому что в его мире "почти идеально" означало "провал". И провалов он себе не прощал.

***

Возвращение в презентационный зал.

Аоки выключил проекцию, позволяя Гильгамешу вернуться из душной атмосферы чужого невроза в прохладу зала.

— Резюме: «Якша» — это герой-хирург, — голос Аоки звучал глухо, словно он сам чувствовал тяжесть этой одержимости. — Его сила не в том, чтобы крушить, а в том, чтобы разбирать ситуацию на части, удаляя угрозу с минимальным ущербом и максимальной точностью. Он не зрелищен, его трудно понять массовому зрителю, который привык к шоу, взрывам и пафосу, и поэтому его рейтинг никогда не был высоким. Но в ситуации, требующей абсолютной точности, минимизации потерь и контроля над хаосом, его ценность неизмерима. Он — скальпель, который может спасти пациента там, где молот его убьет.

Гильгамеш медленно перевел взгляд с экрана на аналитика. В его алых глазах горел огонь не просто интереса, а глубокого, почти родственного уважения. Он видел в этом юноше отражение своего собственного стремления к совершенству, пусть и искаженного страхом и человеческой слабостью.

— Они слепы, — произнес он тихо, но каждое слово падало в тишину зала, как тяжелый камень в воду, расходясь кругами смысла. — Они ищут блеск золота и не замечают совершенства отточенной стали, потому что она серая и холодная. Они восхищаются громом и не слышат тишину, что царит перед ударом молнии, потому что она пугает их своей пустотой.

Он снова посмотрел на застывшее, идеально красивое, но такое напряженное лицо Мибучи на экране.

Король едва заметно кивнул, и этот жест был весомее любой медали, любой награды, которую могла предложить Комиссия Героев.

— Мастерство достойно уважения в любой форме, даже если оно граничит с безумием. Даже если оно питается страхом. Включить его в программу. Следующий.

Арка 3 Глава 13: Викинг

Холодный, стерильный образ утонченного «Якши» растаял в воздухе, и Аоки Кента позволил себе незаметно расслабить плечи. Напряжение интеллектуального поединка, который он мысленно вел, представляя Мибучи, спало. Остался последний кандидат. Самый громкий. Самый простой. И, возможно, самый честный из всех.

— От абсолютного контроля и филигранной техники — к абсолютной, первобытной мощи, — объявил он, и в его голосе зазвучали нотки почти мальчишеского веселья. — Последний «Король», господин Председатель, — полная противоположность предыдущему. В нем нет ни тактики, ни хитрости, ни изящества. Только мышцы, инстинкты и зверский аппетит. Позвольте представить «Викинга» — Эйкичи Нэбую.

В центре зала, разорвав темноту, возникло новое фото.

Это был не портрет героя, готового к обложке журнала мод. Это была гора мышц, едва влезающая в кадр. Нэбуя не позировал, не принимал пафосных стоек. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и широко, почти по-детски ухмылялся, демонстрируя ряд крепких зубов. Его геройский костюм был до смешного минималистичным — по сути, просто укрепленные шорты и жилет, чтобы не мешать раздувающимся мышцам, а на поясе вместо высокотехнологичных гаджетов висел огромный кожаный подсумок, туго набитый протеиновыми батончиками. За его спиной виднелись не руины поверженного города, а стойка бара со спортивным питанием.

— «Протеиновый Синтез», — представил Аоки причуду. — Его организм — это биологическая топка. Он преобразует белок в мышечную массу с невероятной скоростью и эффективностью. Чем больше он ест, тем сильнее становится. Простая формула: калории на входе — разрушения на выходе.

Аоки переключил слайд.

— Запись с камер наблюдения центрального отделения банка «Мицуи». Попытка вооруженного ограбления месяц назад. Инцидент, который закончился быстрее, чем полиция успела оцепить район.

На видео разворачивался хаос. Банковский холл, перепуганные заложники на полу. Злодеи, осознав, что полиция окружила здание, забаррикадировались в главном хранилище. Они спрятались за дверью из сверхпрочного титанового сплава, рассчитанной на то, чтобы выдержать прямое попадание противотанковой ракеты.

Снаружи, в коридоре, суетились полицейские и пара героев ранга С. Они бессильно стучали в бронированную дверь, обсуждали план штурма, вызывали спецназ с термитным резаком. Время шло, напряжение росло, заложники были в опасности.

И тут в кадр ввалился Нэбуя.

Он не слушал приказы оцепления. Он растолкал полицейских, как кегли, даже не заметив их сопротивления. Он просто шел к двери, на ходу разрывая зубами вакуумную упаковку с огромным куском вяленого мяса.

— Ему нужно топливо, — пояснил Аоки. — Без него он просто большой парень. С ним он становится монстром.

На видео Нэбуя запихнул мясо в рот целиком и проглотил, почти не жуя, словно удав.

Эффект был мгновенным, пугающим и гротескным одновременно. Его тело начало расти и меняться на глазах. Мышцы на плечах, спине и руках вздулись, увеличиваясь в объеме в два раза, с треском разрывая ткань футболки. Вены стали похожи на садовые шланги, пульсирующие под кожей. Кожа натянулась и покраснела от прилива крови. Он превратился в Халка, только из плоти и крови, без гамма-радиации.

Он подошел к бронированной двери, уперся в пол ногами, так что плитка под его ботинками треснула.

— МЫШЦЫ! — его рев, казалось, заставил вибрировать даже камеру наблюдения, изображение пошло рябью от звуковой волны.

Нэбуя отвел плечо назад и ударил.

ББАМ!

Звук был похож на удар молота по колоколу. Дверь, рассчитанная на то, чтобы остановить танк, содрогнулась всем своим многотонным весом. В металле, который считался неразрушимым, осталась глубокая, четкая вмятина в форме плеча.

Он отступил на шаг, рыкнул что-то нечленораздельное, стряхивая штукатурку с волос, и ударил снова. И снова.

Бум. Бум. Бум.

Это было примитивно. Это было грубо. Это было лишено всякой элегантности. Но это работало. С каждым ударом металл стонал, гнулся и деформировался, как фольга. Бетон вокруг дверной коробки пошел трещинами, сыпалась штукатурка. Петли начали с визгом вылетать из пазов, не выдерживая давления.

На пятый удар дверь с оглушительным, скрежещущим звуком, похожим на крик умирающего зверя, слетела с петель и рухнула внутрь хранилища, подняв облако пыли.

Нэбуя ворвался внутрь, как разъяренный носорог в посудную лавку. Раздались короткие испуганные крики злодеев, глухие звуки ударов плоти о плоть, звон падающего оружия.

Через десять секунд он вышел обратно. Одной рукой он тащил за шкирку двух связанных в узел грабителей, словно нашкодивших котят, а в другой держал оторванную ручку от сейфа, как трофей.

Он выплюнул кусок металла, который случайно откусил от двери в пылу атаки, и довольно, громко рыгнул.

— Работа выполнена! — проревел он на камеру, вытирая пот со лба огромной ладонью. — Где мой обед? Я потратил кучу калорий! Мне нужен стейк!

— Никакой стратегии, — развел руками Аоки, и на его лице играла улыбка. — Только прорыв. Он — живой таран. Его не любят за грубость, за отсутствие манер, за то, что он превращает любую тонкую операцию в погром. Но когда нужно просто проломить стену, которую нельзя обойти или взломать, ему нет равных.

Гильгамеш смотрел на экран с легкой, понимающей усмешкой. Он видел это тысячи раз. В этой первобытной, незамутненной интеллектом мощи было что-то честное. Что-то, что не пыталось казаться чем-то иным, чем оно есть на самом деле.

***

Подвал старого, обшарпанного тренажерного зала «Викинг» на окраине города пах потом, дешевой резиной, ржавым железом и мелом. Для Эйкичи Нэбуи это был не просто запах спортзала. Это был запах рая. Запах дома. Запах единственного места, где он чувствовал себя по-настоящему живым.

Была полночь. Зал был пуст, свет горел только над одной скамьей для жима лежа, создавая островок желтого электрического света в море теней. Тишину нарушало лишь тяжелое, ритмичное дыхание, похожее на работу поршней, и лязг металла о металл.

На штанге висело столько блинов, что гриф опасно прогибался дугой, грозя лопнуть от напряжения. Вес, который сломал бы позвоночник обычному человеку и заставил бы попотеть даже профессионального героя-силовика. Нэбуя лежал на скамье, его лицо покраснело от натуги, вены на лбу вздулись, но он мерно, с пугающей методичностью выжимал этот вес.

Двести восемьдесят. Вниз. Вверх. Двести девяносто. Вниз. Вверх. Триста.

В его голове не было сложных мыслей о справедливости, о спасении мира или о политических интригах Комиссии. Его философия была проста и несокрушима, как кирпич, которым он пробивал стены.

Мир делится на две категории: сильных и слабых.

«Чудеса» — сильные. Он уважал их. Особенно Мурасакибару — тот был большим, он был естественным гигантом, который мог раздавить человека одной рукой, и это было круто. С ним было весело бороться на руках, пока стол не ломался. Аомине — быстрый, но удар у него слабый, хотя попасть по нему сложно. Кисе — подражатель, но талантливый, умеет копировать силу.

Злодеи — тоже бывают сильными. Тот парень в банке, который пытался ударить его ножом, когда дверь рухнула, был смелым. Глупым, но смелым. Нэбуя уважал это. Сила заслуживает уважения, даже если она направлена против тебя. Если ты слаб — тренируйся. Если ты силен — докажи.

Всемогущий — бог. Идеал. Вершина эволюции. Красота атлетизма, доведенная до абсолюта. Нэбуя мечтал когда-нибудь пожать ему руку. И, может быть, побороться. Просто чтобы узнать, каково это — упереться в скалу.

А слабость... слабость — это грех. Это не отсутствие силы, это лень. Это когда ты сдаешься. Это когда ты не доел свою курицу, потому что "больше не лезет". Это когда ты ищешь обходные пути вместо того, чтобы идти напролом.

Он вспомнил взгляд Ханамии. Тот всегда смотрел на него как на идиота, как на говорящую гориллу, которая умеет только рычать. «Зачем думать, если можно ударить?» — искренне не понимал Нэбуя. «Зачем плести интриги, зачем искать трещины, если можно просто стать настолько сильным, что любые интриги сломаются об твою грудь, как сухие ветки? Хитрость — это оружие слабых. Сильному не нужно врать. Сильному не нужно прятаться».

Он с грохотом опустил штангу на стойки. Эхо разнеслось по пустому залу, как удар гонга.

Нэбуя сел, вытирая лицо полотенцем. Рядом на скамейке стоял его священный алтарь: большой пластиковый контейнер с вареной, абсолютно пресной куриной грудкой и литровый шейкер с густым, мутным протеиновым коктейлем.

Его ужин. Его топливо. Его религия.

Он открыл контейнер и начал есть. Механически, быстро, большими кусками. Вкус не имел значения. Имела значение функция. Белок строит мышцы. Мышцы дают силу. Сила дает победу.

Он посмотрел на свои бицепсы в мутном, треснувшем зеркале на стене. Огромные. Твердые, как камень. Бугры мышц перекатывались под кожей, живя своей жизнью.

Но этого было мало. Он знал, что есть те, кто сильнее. И это знание жгло его изнутри, заставляя приходить сюда каждую ночь, когда другие спали.

— Еще недостаточно, — пробормотал он с набитым ртом, и в его голосе звучало упрямство, способное сдвинуть горы. — Нужно больше... мощи. Нужно больше мяса. Нужно стать абсолютным.

Он залпом допил коктейль, громко рыгнул, вытер рот тыльной стороной ладони и снова лег под штангу. Ночь была длинной, а мышцы сами себя не построят.

***

Аоки выключил проекцию, возвращаясь в реальность зала.

— Резюме: «Викинг» — это простой инструмент для простой работы, — закончил презентацию аналитик, и его голос эхом отразился от стен зала, словно подчеркивая монументальность описываемого персонажа. — Он не хирург, как «Якша», способный вырезать опухоль, не задев здоровых тканей. Он не стратег, как «Паук», плетущий невидимые сети и играющий в шахматы живыми людьми. И он не моральный компас, как «Железное Сердце».

Аналитик сделал паузу, подбирая верное определение.

— Он — кувалда. Грубая, тяжелая, неэлегантная кувалда. Он создает шум, он оставляет после себя разрушения, и его методы далеки от идеалов рыцарства и благородства. Но иногда, господин Председатель, именно кувалда — единственное, что может пробить стену, которую нельзя обойти, взломать или перехитрить. Его не любят медиа за «примитивность», эстеты морщат нос от его манер, но на поле боя, когда дипломатия исчерпана, его ценность очевидна и неоспорима.

Гильгамеш медленно перевел взгляд с экрана, на котором застыл кадр с ревущим Нэбуей, на своего аналитика. В его алых глазах читалось не презрение к простоте, которого можно было бы ожидать от ценителя высокого искусства, а глубокое, почти уважительное понимание ее необходимости. Он видел в этом юноше не глупость. Он видел в нем надежность фундамента.

Он вспомнил стены Урука. Их строили не для красоты. Их строили, чтобы они стояли вечно и защищали город от бурь и врагов.

Гильгамеш откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок.

— Простота — не порок, а достоинство, если она эффективна. Усложнение ведет к ошибкам, к сомнениям, к слабости. А молот ломается редко. У каждой крепости есть ворота, и у меня будет тот, кто сможет их выломать, не задавая лишних вопросов о морали или эстетике. Он принят.

Презентация завершилась. На огромном голографическом экране снова возник тот самый коллаж из пяти лиц, с которого все началось. Киёши, Ханамия, Хаяма, Мибучи, Нэбуя. Пять отвергнутых системой, пять недооцененных обществом, пять сломанных судеб.

Гильгамеш смотрел на них. Это был его новый, разношерстный, но потенциально великий «арсенал».

Арка 3 Глава 14: Энума Элиш

Экран в презентационном зале, на котором только что сияли лица пяти «Некоронованных Королей», погас, оставив в воздухе лишь золотой, пульсирующий логотип фонда «Наследие Урука» — стилизованную клинописную табличку, символ древней мудрости в мире цифровых технологий.

Аоки Кента стоял неподвижно, чувствуя, как по спине, скрытой дорогой рубашкой, стекает холодная капля пота. Он выложил все свои карты на стол. Он рискнул своей карьерой и репутацией, показав своему королю не отполированных, безопасных героев с обложек журналов, а пять сломанных игрушек, пять отвергнутых системой неудачников, надеясь, что тот увидит в них то же, что и он — скрытое, но подлинное величие.

В зале повисла долгая, тяжелая, почти осязаемая тишина. Гильгамеш не шевелился в своем кресле. Его взгляд был прикован к логотипу, но Аоки чувствовал, что босс видит не светящиеся пиксели. Он видит будущее.

В сознании Короля Героев пять разрозненных образов, пять судеб, выстраивались в единую, безупречную схему.

Щит, что держит удар, даже когда трескается. Кинжал, что бьет в спину, когда враг не ждет. Копье, что пронзает небеса дикой яростью. Скальпель, что вскрывает суть хирургической точностью. Таран, что сокрушает стены грубой силой.

«Любопытно, — подумал он, и в его мыслях впервые за долгое время прозвучала нотка искреннего, почти детского удивления перед богатством мира. — Вся мощь и разнообразие моего Урука, вся палитра воинского искусства, от защиты до уничтожения, воплощенная в пяти смертных юнцах. Этот мир не так уж и беден на сокровища, как мне казалось. Нужно лишь уметь сдуть с них пыль предрассудков и увидеть блеск».

Наконец, он заговорил.

— Ваш анализ был исчерпывающим, Аоки-кун.

Аоки едва заметно выдохнул, чувствуя, как ноги снова обретают твердость.

— Эти пятеро... — продолжил Гильгамеш, и его голос наполнился властностью, от которой хотелось выпрямить спину и отдать честь. — Они не просто кандидаты для благотворительности. Они — идеальные первые активы для нашего фонда. Но у каждого из них есть критическая уязвимость. Слабость, которая и сделала их «некоронованными» в глазах слепой толпы.

— Да, сэр! — оживился Аоки, чувствуя, что попал в точку и готов обсуждать стратегии лечения. — Травмы Киёши, токсичная репутация Ханамии, нестабильность Хаямы...

— Это не слабости, — резко оборвал его Гильгамеш, подняв руку. — Это — несовершенства огранки. Алмаз не виноват в том, что его не огранили. Он виноват лишь в том, что попал в руки плохому ювелиру.

Он грациозно поднялся с кресла и начал медленно прохаживаться по залу, его шаги гулко отдавались в тишине.

— Наша задача — не просто дать им денег. Это было бы пошлостью, подачкой, которая унизит их достоинство. Наша задача — предоставить им мастерскую, где они смогут устранить эти изъяны и стать теми, кем должны быть.

Гильгамеш остановился в центре зала и повернулся к Аоки. Его глаза горели огнем стратега, который видит победу еще до начала битвы, видит карту целиком.

— Слушайте и запоминайте, Аоки-кун. Это будет вашим руководством к действию.

Он начал раздавать приказы, чеканя каждое слово, словно высекал их в камне.

— Для «Железного Сердца». Свяжитесь с лучшими, самыми дорогими специалистами в области биомеханики, протезирования и медицины причуд. Не жалейте средств. Бюджет неограничен. Цель: разработать для него поддерживающий экзоскелет скрытого ношения или систему био-мониторинга, интегрированную в костюм, которая будет распределять нагрузку и предупреждать о критическом износе. Мы не вылечим его тело, время вспять не повернуть, но мы дадим ему доспех, который позволит его духу сражаться, не разрушая сосуд. Он станет несокрушимым.

Аоки торопливо делал пометки на планшете, его пальцы летали.

— Для «Паука». Для него репутация — это яд, который он пьет каждый день. Противоядие — правильная сцена. Мы не будем отмывать его имя, это бесполезно и лицемерно. Мы перепишем его историю. Мы создадим для него ситуации, кризисы, где его «грязные» методы будут единственным способом спасти десятки, сотни жизней, и обеспечим правильное, жесткое, документальное медийное освещение. Мы докажем, что интеллект и результат ценнее пустой бравады и белозубых улыбок. Пусть его ненавидят, но пусть знают, что он — необходим.

— Для «Райдзю», — продолжил Гильгамеш, и на его губах появилась хищная улыбка понимания. — Ему нужна охота. Включите его в программу экстренного реагирования на инциденты высшего уровня угрозы. Никаких патрулей, никакой бумажной рутины, никаких кошек на деревьях. Только звери, достойные его клыков. Мы дадим ему добычу, от которой он не сможет отказаться, и он будет служить нам не за деньги, а ради самого процесса охоты.

— Для «Якши». Мастерство невидимо для толпы, привыкшей к фейерверкам. Мы сделаем его видимым. Обеспечьте его лучшим оборудованием для тактического анализа поля боя, дронами-наблюдателями. Пусть его победы сопровождаются инфографикой, демонстрирующей его гений в реальном времени. Публика не понимает тонкости? Мы научим ее понимать. Мы превратим его в бренд «интеллектуального героизма», создав для него свою, элитную нишу.

— И, наконец, для «Викинга». Ему нужно топливо. Мы предоставим ему его в изобилии. Разработайте для него персональную диету и линию высокоэффективных протеиновых концентратов под брендом «Золотые Врата». Пусть ест столько, сколько влезет. Его сила станет нашей ходячей рекламой. Мы превратим его простую, животную нужду в символ неисчерпаемой мощи.

Аоки слушал, и его глаза расширялись с каждой фразой. Он думал, что они просто помогут нескольким неудачникам встать на ноги. А Гильгамеш… он создавал пантеон.

— Господин Председатель... — прошептал он, потрясенный масштабом замысла. — Это... это выходит за рамки простого спонсорства. Мы, по сути, создаем собственное геройское агентство.

— Агентство? — переспросил Гильгамеш, не оборачиваясь, словно разговаривая со своим отражением в стекле. — Да, но иное. Принципиально иное. Обычные агентства борются за рейтинги, за контракты, за одобрение Комиссии. Они грызутся за куски пирога, который им бросают с барского стола. Они — часть системы, шестеренки в механизме, которые можно заменить. Мы будем действовать вне этой системы. Мы станем смазкой, которая заставит этот ржавый механизм работать по-новому, или песком, который его остановит, если потребуется.

Он положил ладонь на холодное стекло, словно накрывая ею город внизу, защищая его или, наоборот, беря под контроль.

— Мы будем давать героям шанс. Не работу, а шанс. Шанс показать себя, реализовать свой истинный потенциал без оглядки на популярность, лайки и мнение толпы. Мы дадим им ресурсы, о которых они не могли и мечтать. И они сами будут приходить ко мне.

Он обернулся, и его силуэт на фоне огней города казался огромным, подавляющим.

— «Наследие Урука» станет не спонсором, а стандартом. Золотым стандартом. Мы дадим героям то, чего не может дать им неповоротливая бюрократическая машина Комиссии: свободу быть мастерами, а не идолами. Мы будем взращивать не звезд эстрады в плащах, а истинных воинов, защитников, стратегов.

Его голос стал тише, но в нем появилась та самая древняя, неоспоримая уверенность, которая заставляла армии преклонять колени.

— И со временем все достойные герои этого королевства, уставшие от фальши, будут стремиться не в топ-10 рейтинга, а под наши знамена. Я не буду покупать их лояльность деньгами. Они сами принесут ее мне в дар, добровольно, в обмен на возможность стать совершенными. В обмен на возможность быть собой.

Его внутренний монолог звучал как клятва самому себе, высеченная на скрижалях вечности:

«Я не буду завоевывать это королевство силой оружия, как варвар. Я создам благоприятные условия и изобилие, как подобает царю. Я построю сад, в котором захотят жить лучшие. И тогда люди сами захотят построить мне королевство и усадить меня на трон, чтобы я управлял этим изобилием. Это и будет доказательством того, что я достоин. Не тиран, захвативший власть страхом, но мудрый правитель, дарующий своему народу процветание и цель».

— Начинайте, Аоки-кун, — произнес он вслух, и в его голосе звучала финальная точка, не допускающая сомнений. — Отправьте им первые предложения. Не контракты, а приглашения. Пусть знают, что Король заметил их и счел достойными.

Аоки поклонился — глубоко, искренне, с благоговением, которого он никогда не испытывал прежде перед своими бывшими боссами. Он чувствовал себя не сотрудником корпорации, а герольдом великой эпохи.

— Будет исполнено, господин Председатель. Я займусь этим немедленно.

Аналитик развернулся и быстрым шагом направился к выходу, уже просчитывая в голове тексты писем и логистику встреч. Двери бесшумно закрылись за ним.

Гильгамеш остался один в темном зале. Голограммы погасли. Остался только свет города и его отражение в черном стекле.

Он подошел к своему столу, где лежал старинный, оправленный в кожу фолиант — самый древний экземпляр «Эпоса о Гильгамеше», найденный в этом мире. Он коснулся обложки, ощущая связь времен.

В этом мире не было магии. Не было Грааля. Но законы сотворения нового мира оставались прежними. Чтобы построить новое, нужно отделить его от старого. Нужно разрезать ткань реальности своей волей.

— Я поведаю о Начале...

Интерлюдия 5: Маскарад Окончен: Последний Дриммур

Тишина.

Она обрушилась на Тронный зал не как облегчение, а как могильная плита, мгновенно раздавив грохот недавнего боя. Исчез треск магии, вой бластеров, свист рассекаемого воздуха. Исчезла сама необходимость выживать, уворачиваться, умирать. Реальность, которую Санс так яростно удерживал в одной точке, вдруг замерла.

Остался лишь едва слышный, сухой шорох — звук оседающей на холодный камень пыли. Белой, неестественно яркой пыли, которая медленно заносила синюю толстовку, лежащую теперь бесформенной, жалкой кучей ткани у подножия колонны.

Я стоял, не шевелясь, словно статуя, забывшая, как дышать. В ушах звенела ватная пустота — фантомное эхо тысячи смертей, которые я пережил в этих стенах. Я всё ещё сжимал рукояти мечей так сильно, что пальцы побелели и потеряли чувствительность. Я опустил взгляд на клинки. Их свет, который раньше был чистым и алым, как сама Решимость, теперь изменился. По лезвиям, словно ядовитый плющ, ползли черные, пульсирующие прожилки. Они искажали сияние, делали его тусклым, болезненным.

«Что это?» — вяло пронеслось в голове. Среди семи цветов Душ, о которых я знал, не было черного. Это не было похоже ни на одну известную мне силу. Это выглядело так, словно моя собственная душа начала гнить заживо, отравленная тем, что я только что совершил.

Я ждал. Ждал хоть какой-то реакции от самого себя. Триумфа от победы над невозможным противником? Облегчения, что этот бесконечный цикл смертей наконец разорван? Или хотя бы жгучей вины перед тем, кого я называл учителем?

Но внутри была лишь ледяная, мертвая пустота.

Я смотрел на горстку праха у своих ног и с отстраненным ужасом осознавал: мне всё равно. Я переступил черту. Я нарушил клятву, данную Ториэль. Я убил. И небо не рухнуло на землю, а сердце не разорвалось от горя. Оно просто продолжало биться, ровно и глухо, перекачивая эту новую, грязную силу.

Это открытие пригвоздило меня к месту сильнее любой гравитационной ловушки. Я позволил себе застыть в этом моменте, разглядывая свои руки, словно они принадлежали чужому человеку. Я стоял и слушал тишину, позволяя драгоценным секундам утекать сквозь пальцы, погруженный в созерцание собственной сломленности. Я просто дышал, не понимая, что именно сейчас, в эту самую секунду, реальное время, которое я так долго пытался отвоевать, начало свой неумолимый бег.

Мой взгляд, тяжелый и пустой, медленно сполз с горстки праха и поплыл по залу. Он скользнул по золотым цветам, по массивным колоннам и, наконец, споткнулся.

В дальнем конце зала, в полумраке, возвышались огромные двери. Те самые, которые с глухим, окончательным стуком захлопнулись за спиной Азгора... казалось, целую вечность назад.

В голове, наконец освободившейся от непрерывного звона битвы, начали всплывать обрывки того разговора. Всё тогда произошло слишком быстро: шокирующая смена ролей, сияющие доспехи на вечно сутулом ученом, болезненный укол, первая смерть. Я просто не успел тогда вслушаться, слишком занятый собственным выживанием.

Но теперь, в этой мертвой, обвиняющей тишине, его голос зазвучал в моей памяти пугающе отчетливо. Каждое слово падало, как камень.

«— Я попытаюсь его задержать... Но все мы знаем, что одна лишь монстр-сила против решимости не всегда действенна...»

Смысл этих слов, словно ледяная вода, начал просачиваться сквозь пелену моей апатии. Он не говорил о победе. Он говорил о неизбежности.

«...Моя цель — выиграть время, пока Чара… пока ты не решишься сделать выбор.»

Выиграть время.

Меня прошиб холодный пот. Дрожь прошла по рукам, заставляя черную паутину на клинках пульсировать тревожнее.

Он не пошел сражаться как герой из сказок. Он не пошел побеждать зло. Он — тот, кого я знал как доброго, немного нелепого отца, вечно пахнущего чаем и старыми книгами, — добровольно шагнул в мясорубку. Он знал, что не вернется. Он знал, что его силы недостаточно против того, что идет сюда. Он пошел туда, чтобы стать живым заслоном. Чтобы своей плотью и душой купить мне эти самые минуты, которые я потратил на бесконечный, кровавый танец с Сансом.

Пока скелет ломал меня, заставляя «сделать выбор», Азгор платил за каждый мой провал, за каждую мою загрузку своей жизнью.

И теперь... бой здесь окончен. Санс мертв. Петля разорвана.

Это значит, что время снова пошло. И прямо сейчас, пока я стою здесь, разглядывая пол и жалея себя... время, купленное его кровью, истекает. Каждая секунда моего промедления — это удар, который он пропускает.

— Он ЗНАЛ... — прошептал я, и ужас сдавил горло, перекрывая кислород.

Я предал его жертву. Я стою здесь.

— ПАПА!

Крик вырвался сам собой, разодрав легкие, сырой и полный отчаяния. Мечи в руках, ставшие вдруг невыносимо тяжелыми, развеялись черным, едким дымом. Мне больше не нужно было оружие. Мне нужна была скорость.

Я сорвался с места, едва не упав на скользком от пыли полу. Плевать на усталость разума, плевать на всё.

Я должен быть там. Сейчас.

Коридор, соединяющий Тронный зал с Залом Суда, казался бесконечным туннелем. Серый камень стен сливался в смазанную полосу. Я не чувствовал физической усталости — мое тело, обновленное последней загрузкой, было полно сил. Но душа, помнящая тысячи смертей, была изношена до дыр.

Та сила, что бурлила в венах — смесь моей собственной Решимости, искаженной убийством, и той искусственной мощи, что дал мне Азгор, — теперь ощущалась иначе. Раньше это был огонь, толкающий вперед. Теперь это была тяжелая, холодная ртуть. Она давала не легкость, а чудовищную, неотвратимую инерцию. Я чувствовал себя пушечным ядром, которое уже нельзя остановить.

Белая пыль на моих ботинках жгла кожу сквозь подошву. Это был не просто прах врага. Это был пепел времени.

Впереди вырос высокий арочный проем. Выход.

Я напряг слух, до боли в висках вслушиваясь в тишину. Я ожидал грохота. Я хотел услышать рёв огненной магии Короля, звон его тяжелого трезубца, крик ярости. Хоть что-то, что сказало бы мне: он ещё сражается. Он ещё жив.

Но коридор молчал.

Я вылетел из тени на свет, и мои ноги с визгом прочертили по золотым плитам пола, гася инерцию.

Зал Суда встретил меня ослепительным сиянием. Огромные витражные окна заливали всё пространство мягким, теплым, янтарным светом. Этот свет должен был дарить покой. Он был создан для величия. Но сейчас он резал глаза, казался слишком ярким, слишком равнодушным к тому, что здесь происходило.

И в этой звенящей, священной тишине, пропитанной сладким запахом цветов и вечности, раздался звук.

Не магия. Не голос. Не звон стали.

Р-р-р-р-р-р...

Ровный, низкий, механический рокот. Глухой, захлебывающийся рык мотора, работающего на холостых оборотах.

В нос ударил не озон и не пыль. Запахло бензином и горячим, перегоревшим маслом. Эта вонь, грубая и химическая, перебивала аромат цветов, она была здесь чужой, как раковая опухоль.

Этот звук был ошибкой. Осквернением. Индустриальный скрежет в месте, где вершились судьбы целого народа. Это был звук не битвы воинов. Это был звук работы мясника.

Меня передернуло от физического омерзения. Вся моя «грязная» Решимость вскипела в ответ на этот диссонанс, заставляя поднять взгляд и найти источник этой мерзости.

Я замер. Мой бег, моя скорость — всё это разбилось о картину, которая застыла передо мной.

Посреди золотого сияния, в центре зала, стоял он.

Азгор.

Он не сражался. Он просто стоял, спиной к кому-то, кого я не мог и не хотел видеть. Весь мой мир сжался до одной точки. Его фигура, огромная и величественная, возвышалась над полем золотых цветов, как последняя башня осажденной крепости. Он опирался на свой алый Трезубец, и я видел, как его мощные пальцы сжимают древко так сильно, что оно дрожит.

Но что-то было не так.

Мое зрение, обостренное Решимостью, выхватывало детали, которые разум отказывался принимать. Золотые доспехи, сияющие на солнце, были покрыты сеткой тонких, едва заметных трещин. Его плащ висел тяжело и неподвижно, словно пропитанный чем-то невидимым. И сам он... он казался странно прозрачным по краям. Словно его силуэт терял четкость, растворяясь в солнечном свете.

Пыль. Белая, мелкая пыль сыпалась с его плеч, с его гривы, с его рук. Она кружилась в воздухе вокруг него, смешиваясь с лепестками цветов.

Он уже был мертв. Я понял это с ужасающей ясностью. То, что стояло передо мной, было не телом. Это была чистая, сконцентрированная воля. Он запретил себе распадаться. Он держался на одном лишь упрямстве, на одном лишь желании дождаться.

Он почувствовал меня. Его плечи дрогнули.

Наши взгляды встретились.

Я ожидал увидеть боль. Страх. Отчаяние. Укор за то, что я опоздал.

Но в его глазах не было ничего из этого. Они были теплыми и спокойными, как тот чай, который он заваривал по вечерам. В них была бесконечная, всепрощающая усталость и такая же бесконечная любовь. Он смотрел на меня не как на спасителя, который не успел. Он смотрел на меня как на сына, который вернулся домой.

Я сделал шаг вперед, протягивая руку, желая закричать, удержать, отмотать время назад. Сделать что угодно. Но его взгляд остановил меня. Мягко, но непреклонно.

Его губы шевельнулись. Голос был тихим, шелестящим, как сухая листва, но в этой тишине он прогремел для меня громче грома. Каждое слово давалось ему с трудом, вырываясь вместе с частичками его души.

— Ча... ра...

Я замер, чувствуя, как сердце рвется на части.

— ...ты на... деж... да Лю... дей... и... Монс... тров...

Его образ дрогнул. Трещины на доспехах побежали быстрее, превращаясь в глубокие разломы. Свет в его глазах начал угасать, но улыбка — грустная, добрая улыбка под густой бородой — осталась.

— ...Сохраняй Решимость...

Последняя фраза повисла в воздухе. И в тот же миг воля, державшая его в этом мире, иссякла.

Золотой свет дрогнул. Не погас, не замерцал — он словно треснул, как стекло под ударом молота.

В тот миг, когда воля Азгора иссякла, его тело не упало. Оно просто перестало существовать. Огромная, величественная фигура, заполнявшая собой мой мир, распалась на миллиарды белых, сияющих песчинок.

Грохот.

Тяжелая золотая броня, лишившись опоры, рухнула на каменный пол. Звук удара металла о камень был оглушительным, кощунственным в этой тишине. Нагрудник с гербом Дриммуров, наплечники, поножи — всё это превратилось в груду бесполезного лома.

БУМ.

Лишь Трезубец не упал. Его алое лезвие, всё ещё гудящее от нерастраченной магии, вонзилось в камень пола, словно могильный крест. Глубокий, низкий гул пошел по залу, заставив дрожать цветные стекла витражей.

Этот звук стал точкой невозврата.

Белая пыль, подхваченная ударной волной от падения, взметнулась в воздух густым, непроглядным облаком. Она оседала на доспехи, на цветы, на мои ботинки. Я вдохнул, и горло обожгло сухим, горьким вкусом.

Я кашлянул, и этот жалкий, человеческий звук разрушил оцепенение.

— Нет... — мой голос был похож на скрип.

Я сделал шаг вперед, протягивая руку к тому месту, где только что был отец. Мои пальцы схватили воздух, пропуская сквозь себя лишь холодную, мертвую пыль.

— Не может быть... — шептал я, и с каждым словом отрицание в моей голове возводило всё более высокие стены. — Ты не мог. Ты же обещал... Ты сказал...

Я упал на колени прямо в этот прах. Я сгребал его руками, пачкая черную ткань перчаток в белое, пытаясь собрать его обратно, словно пазл, который еще можно починить. Это была истерика разума, отказывающегося принимать реальность.

Но пыль была просто пылью. Холодной и безжизненной.

А потом облако начало оседать. И сквозь белесую пелену проступил силуэт того, кто стоял по ту сторону смерти.

Он не ушел. Он стоял там, в десяти шагах от меня.

Человек.

Он был чуть ниже меня. На нем был свитер — черный, с одной широкой фиолетовой полосой. Не синий, как в книжках. Цвета были другими, чужими, болезненными. В его руках, опущенных вниз, все еще подрагивала, работая на холостых, та самая бензопила.

Наши взгляды встретились.

Я ожидал увидеть торжество. Злорадство. Но я увидел... удивление.

Он слегка наклонил голову, и его глаза, не скрытые челкой, расширились. Он не ждал меня.

— Ты... — выдохнул я, поднимаясь с колен.

В этот момент отрицание рухнуло, и на его место пришел Гнев. Чистый, раскаленный, как магма.

— ТЫ!!!

Моя душа вспыхнула. Решимость, сжалась, выплескивая в мир чудовищное давление.

И мир треснул.

Это не была метафора. Воздух в зале сгустился, став вязким, как сироп. Витражи зазвенели, готовые лопнуть.

Я почувствовал это. Импульс. Желание исправить. Торг.

«ЗАГРУЗИТЬ! — заорал мой разум. — ВЕРНИ ВСЁ НАЗАД! К моменту до боя! К моменту до Санса! К началу!»

Я потянулся к своей силе, к той точке сохранения, которая держала меня на плаву. Я дернул за нить времени со всей своей яростью и отчаянием.

Но одновременно с этим я почувствовал другой рывок.

Человек напротив тоже дернулся. Он тоже потянулся к своей точке. Возможно, он испугался моего крика. Возможно, он просто хотел сохраниться после победы над боссом.

Две Истинные Решимости. Две абсолютные воли. В одной точке пространства. В один момент эмоционального пика.

КРРРАК.

Звук был похож на то, как ломается хребет гигантскому зверю. Реальность вокруг нас исказилась. Цвета инвертировались — золото стало синим, тени — белыми. Звук бензопилы растянулся в низкий, утробный вой.

Меня ударило не физически. Меня ударило изнутри. Моя душа срезонировала с его душой. Барьеры между нашими сознаниями, между нашими путями рухнули.

И меня накрыло.

Поток Памяти.

Это не было кино. Это была лавина чужой жизни, ставшей моей.

Я увидел... нас.

В Подземелье, год назад, два, вечность назад.

Я увидел нас, сидящих за столом у Папайруса. Запах фирменных спагетти.

Вспышка.

Я увидел, как я, Королевский Судья, встречаю его у выхода из Руин. Он был напуган, и я протянул ему руку.

Вспышка.

Мы идем по Сноудину. Смеемся над шутками Азриэля.

Вспышка.

Водопадье. Мы смотрим на звезды-кристаллы. Мы скрепляем договор — монстры будут свободны.

Вспышка.

Мы сидим в лаборатории Азгора. Отец смеется, показывая нам чертежи. Человек улыбается — искренне, тепло. Мы — партнёры. Мы ищем способ сломать Барьер без жертв.

Вспышка.

Поверхность. Мы стоим на обрыве, глядя на закат. Монстры свободны. Я хлопаю его по плечу. Он был тем, кто подарил нам свободу.

Вспышка.

Картина сменилась. Тот же коридор. Та же улыбка. Но теперь в глазах — холодное любопытство.

Вспышка.

Я увидел, как он стоит над прахом Папайруса, просто чтобы проверить, что будет.

Вспышка.

Я увидел, как он перезапускает мир, где все счастливы, просто потому что ему стало скучно жить в мире.

Вспышка.

Я увидел, как он раз за разом проходит через нас, меняя маски, пробуя разные варианты убийств, словно дегустирует блюда. Для него наши жизни перестали быть ценностью, они стали расходным материалом в его эксперименте с вечностью.

Вспышка.

Вспышка.

Вспышка.

Вспышка.

Я увидел Метакрита — тень за его плечом, шепчущую, подначивающую, превращающую трагедию в фарс.

Вспышка.

Я увидел правду.

Вспышка.

Он не был врагом по идеологии. Он был хуже. Он был другом, который предал нас, потому что мог. Потому что власть над временем выжгла в нем всё человеческое, оставив лишь ненасытную дыру скуки.

Вспышка.

Я вспомнил жизнь... До Подземелья...

Вспышка.

Поток памяти схлынул, оставив после себя выжженную пустыню.

Гнев исчез. Отчаяние исчезло. Всё это сгорело в одно мгновение.

Осталась только Пустота. И понимание.

Я опустил взгляд на свои руки. Они не дрожали. Черная паутина на клинках замерла, впитавшись в саму суть Решимости.

Я не могу вернуть отца. Я не могу исправить прошлое. Я не могу спасти того, кто стоит передо мной, потому что там некого спасать.

В этом уравнении осталась только одна переменная, которую я могу изменить прямо сейчас. Его наличие в живых.

Я поднял глаза на Человека.

Он всё еще стоял в позе удивления, едва начав поднимать бензопилу для защиты. Он всё еще мыслил категориями битвы, тактики, реакции.

А я больше не мыслил.

Для меня он был уже мёртв.

Мир вокруг меня перестал быть набором вариантов. Все вероятности — где он уклоняется, где он блокирует, где он атакует — исчезли. Осталась только одна линия. Прямая, как луч лазера. Линия, соединяющая лезвие моего меча и его шею.

Никаких слов. Никаких криков.

Я исчез с того места, где стоял.

Не было бега. Не было причины.

Было лишь следствие. Был лишь удар.

Простой. Горизонтальный. Абсолютный.

Алое лезвие, пропитанное чернотой, прошло сквозь металл бензопилы и плоть так, словно их не существовало.

Звук мотора оборвался.

Я застыл за его спиной, медленно опуская меч.

Позади меня раздался влажный звук падения двух половин тела.

Примечание автора

Всем привет, кто прочитал эту главу. Надеюсь, она вам понравилась.

Было тяжело написать эту часть. Не с точки зрения повествования, событий, персонажей или логики. А с точки зрения эмоций. Благо музыка помогла создать нужное настроение для написания.

На этом история «Маскарада» еще не окончена, но следующие главы продолжат историю, происходящую в текущее время для Чары — а именно поступление в ЮЭЙ.

Спасибо, что читаете и будете читать, а также за комментарии — я верю, что они помогают мне становиться лучше.

Арка 4 Глава 1: Диалог

Вопрос повис в воздухе, словно тяжелая, маслянистая капля чернил, медленно растворяющаяся в стакане с кристально чистой водой. Он был простым, почти невинным по своей форме, но от него по спине пробежал неприятный, колючий холодок, который не имел ничего общего с идеально настроенной системой климат-контроля в кабинете директора.

— Скажи мне, Чара-кун... А на каком языке мы сейчас говорим?

Я моргнул. Один раз. Второй. Я смотрел на маленького директора, который с абсолютно безмятежным видом сидел в своем огромном кожаном кресле, сложив белые лапки домиком на полированной поверхности стола. В его черных глазах-бусинках не было угрозы, не было насмешки или хищного прищура следователя. Там плескалось лишь бесконечное, почти детское любопытство исследователя, который долгие годы искал подтверждение своей безумной теории и только что нашел неоспоримое доказательство.

Тишина в кабинете сгустилась, став почти осязаемой. Мерное, ритмичное тиканье старинных маятниковых часов на стене, заставленной книгами, вдруг стало оглушительно громким, отмеряя секунды моего молчания, растягивая их в вязкую бесконечность.

Моей первой, естественной реакцией было недоумение, смешанное с легким раздражением. Что за глупые загадки? К чему эти игры разума после того, как мы уже, казалось бы, обсудили все условия моего пребывания здесь? Мое тело, все еще помнящее напряжение вчерашних боев, слегка напряглось, готовое к подвоху, хотя разум подсказывал, что опасности нет.

— На обычном, — ответил я, пожав плечами, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально небрежно и расслабленно. Я откинулся на спинку мягкого кресла, демонстрируя спокойствие. — На том же самом, на котором говорили все, кого я здесь встретил. Врачи в больнице, тот деревянный герой на улице, Аоминэ... На котором говорят все вокруг. Разве есть какая-то разница? Вы директор школы, вы должны это знать лучше меня.

Незу улыбнулся. Но это была не та вежливая, профессиональная улыбка, которой он встречал меня в холле академии, и не та ободряющая полуулыбка, с которой он уговаривал Аса взять надо мной опекунство. Это была улыбка гроссмейстера, который аккуратно передвинул пешку и теперь с интересом наблюдает, как его противник осознает, что мат неизбежен, и был неизбежен еще десять ходов назад.

— Для подавляющего большинства обитателей этого мира, Чара-кун, разница колоссальная, — произнес он мягко, словно объясняя прописные истины неразумному, но одаренному ученику. Он слегка наклонил голову вбок, и свет лампы блеснул на его очках. — Видишь ли, последние три моих вопроса — те самые, где мы обсуждали концепцию воли и контроля над эмоциями, — прозвучали на латыни. Это мертвый язык древних ученых, философов и жрецов, который сейчас используют лишь в медицине и узких академических кругах.

Он сделал короткую, театральную паузу, позволяя информации осесть в моем сознании, и продолжил:

— До этого, когда я спрашивал тебя о природе той "темной энергии", которая так напугала Айзаву-куна, я перешел на жесткий, технический немецкий. А наш разговор о пределах твоей физической силы и регенерации мы вели на безупречном оксфордском английском.

Я замер. Рука, потянувшаяся к тонкой фарфоровой чашке с еще теплым, ароматным гёкуро, застыла на полпути, словно парализованная.

«Латынь? Немецкий? Английский?»

Эти слова, эти термины были мне абсолютно незнакомы. Я понимал их концептуальное значение — они обозначали "разные способы говорить", различные системы звуков и символов, разделяющие людей на группы по географическому или историческому признаку. Но сама концепция этого разделения казалась мне абсурдной, дикой и неестественной. Зачем нужны разные способы, сотни разных звуковых оболочек, если суть, которую ты хочешь передать, всегда одна? Если страх — это страх, радость — это радость, а просьба о помощи звучит одинаково в любой душе?

Мой разум, привыкший анализировать угрозы с невероятной скоростью, лихорадочно прокручивал наш диалог назад, как пленку на старом видеомагнитофоне. Я пытался вспомнить звучание его слов. Я напрягал память, пытаясь вычленить фонетику, уловить непривычные интонации, странные окончания слов или незнакомый ритм предложений, которые должны были выдать подмену.

Ничего. Пустота.

Вместо звуков, вместо аудиозаписи в моей памяти всплывал только чистый, дистиллированный смысл. Я помнил концепции, которые он предлагал, я помнил яркие образы, которые он рисовал, я помнил железную логику его вопросов. Но я совершенно не помнил, в какую языковую форму все это было облечено. Слова растворялись в момент произнесения, оставляя после себя лишь информационный осадок.

— Я начал наш разговор на японском — языке этой страны, на котором говорит девяносто девять процентов населения этого острова, — продолжал Незу, и его голос теперь звучал как увлекательная лекция по нейробиологии. Он даже не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то в пространство, словно он визуализировал свои слова на невидимой доске. — Но по мере того, как мы углублялись в детали, я начал менять языковые коды. Я переключал их, как каналы на телевизоре, без предупреждения, иногда меняя язык прямо посреди сложной мысли, переходя с одной грамматической структуры на другую. И ты, Чара-кун... ты ни разу не споткнулся.

Он перевел свой проницательный, блестящий взгляд на меня.

— Ты не замедлился, чтобы осмыслить сказанное. В твоих глазах не было ни секундного замешательства, которое всегда сопровождает процесс перевода в мозгу даже самого опытного полиглота. Твоя мимика не менялась. Ты отвечал мгновенно, без задержки. И, что самое восхитительное, что окончательно подтвердило мою теорию, — ты отвечал мне на том же самом языке, на котором я обращался к тебе в данный момент. На идеальном немецком, на классической латыни, на английском. И при этом ты даже не подозревал о существовании этих лингвистических барьеров.

Я медленно, почти механически опустил руку обратно на мягкий кожаный подлокотник кресла. Чай больше не казался привлекательным. Я чувствовал себя так, словно с меня сорвали одежду посреди переполненной площади. Словно кто-то без спроса залез ко мне в голову и прочитал мои самые потаенные мысли, разложив их по полочкам. То, что для меня было естественным состоянием, базовой функцией, такой же неосознанной, как дыхание — понимать собеседника напрямую, — здесь, в этом мире, оказалось чудовищной аномалией, выдающей меня с головой.

Я пытался казаться обычным. Я пытался слиться с толпой, прикрываясь стандартной "причудой" и амнезией. А в итоге прокололся на самом базовом уровне человеческого взаимодействия — на простом разговоре.

— Это... невозможно, — пробормотал я. Мой голос звучал глухо, словно я говорил из-под толщи воды. Я пытался найти логическое объяснение, зацепиться за привычную реальность, но она ускользала. — Слова — это просто акустический мусор. Оболочка. Код, который вы придумываете, чтобы зашифровать мысль. Главное — это намерение, стоящее за звуком. Разве вы... разве люди здесь не слышат суть напрямую? Зачем вам столько кодов? Зачем усложнять то, что должно быть простым?

Незу покачал головой, и в его движении скользнула легкая, философская грусть существа, которое видит несовершенство окружающего мира, но вынуждено жить в нем.

— В моем мире, Чара-кун, люди слышат только звуки, — ответил он тихо. — Они заперты в клетках своей биологии и культуры. Чтобы понять суть, чтобы передать даже самую простую мысль другому, им нужно годами учить правила грамматики, зубрить словари, изучать культурные контексты и нюансы интонаций. И даже тогда, обладая всеми этими знаниями, они часто не понимают друг друга, утопая в недомолвках, лжи и двойных смыслах. Лингвистика в нашем мире — это не мост, соединяющий разумы. Это стена, разделяющая их. И вся история человечества — это, по сути, история бесконечных, часто тщетных попыток перекричаться через эту стену.

Он подался вперед, опираясь маленькими лапками о край массивного стола, словно желая стать ближе к разгадке.

— Но ты... ты не просто перепрыгиваешь через эти стены. Ты проходишь сквозь них, как привидение, потому что для тебя их не существует. Твой разум не тратит энергию на дешифровку звуковых волн.

Он сделал паузу, позволяя тишине снова заполнить кабинет. Эта тишина была тяжелой, густой, пропитанной ожиданием истины.

— Это привело меня к единственному логичному, пусть и фантастическому заключению, — произнес Незу, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди. — Ты не переводишь слова. Ты воспринимаешь само намерение говорящего до того, как оно обретет форму звука. Ты слышишь не то, что издают голосовые связки, а смысл, который вкладывает в него разум... или, возможно, Душа?

Слово "Душа" он произнес с особой, почти благоговейной интонацией. Он не сказал "мозг", "психика" или "сознание". Он сказал "Душа", пробуя это древнее, мистическое, почти забытое наукой понятие на вкус, как изысканный, редкий деликатес, который вдруг оказался ключом к разгадке величайшей тайны мироздания.

Я сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он подошел слишком близко к истине. Он подошел к самому фундаменту того, кем я был и откуда пришел. Отпираться было бессмысленно.

— Сонорус, — тихо произнес я, сдаваясь. Прятаться больше не было смысла. Это слово всплыло из самых глубин моей памяти, из уютной гостиной нашего дома в Новом Доме, из теплых, наставительных уроков Ториэль, когда она, сидя в кресле у камина, объясняла мне, человеческому ребенку, как устроен их магический мир. — Это называется Сонорус. Голос, который идет от Души к Душе. Прямая связь.

Незу откинулся в своем кресле, словно ударная волна от этого признания толкнула его назад. Я физически увидел, как по его ухоженной, белоснежной шерстке пробежала волна чистейшего интеллектуального восторга. Его хвост, до этого спокойно лежавший на подлокотнике, нервно дернулся. Это была реакция ученого, который всю жизнь искал доказательство теории струн и только что получил его, просто взглянув в телескоп.

— "Сонорус", — повторил он, смакуя слоги, перекатывая их на языке. — Звучный, резонирующий... В этом названии есть своя, особая поэзия. Прямая трансляция ментальных образов и эмоциональных концептов, полностью игнорирующая лингвистические коды. И, полагаю, это работает в обе стороны, как идеальный двусторонний канал связи: ты вкладываешь чистый смысл в свою речь, а мой мозг, принимая этот сырой сигнал, автоматически, без моего осознанного участия, облекает его в ту форму, которую я ожидаю услышать. В нужные слова на моем родном языке. Гениально в своей простоте.

В комнате снова повисла тишина. Но напряжение, висевшее в воздухе, ушло. Это была не тишина неловкости или допроса. Это была тишина понимания между двумя существами, которые вдруг осознали, что играют по одним и тем же, скрытым от остальных правилам. Моя маска "проблемного подростка с сильной причудой", которую я так старательно натягивал на себя все это время, треснула и осыпалась.

Перед этим существом притворяться было бессмысленно. Он видел меня насквозь. Не как рентген, просвечивающий кости, а как опытный читатель, который видит скрытый подтекст и глубинный смысл между строк самого простого текста.

— Значит, вы поняли, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Я больше не защищался. Я констатировал факт. — Я не отсюда. Не из этого города. Не из этой страны.

— Я бы сказал, не из этой реальности, Чара-кун, — мягко, но уверенно поправил меня Незу, поправив узел своего галстука. — В нашем мире причуды могут многое. Есть люди с телепатией, есть те, кто может мгновенно переводить тексты или манипулировать сознанием. Но природа твоего общения фундаментально иная. Она не выглядит как индивидуальная мутация или уникальная способность. Она выглядит как базовая норма для твоего вида. Она говорит о том, что ты родом из места, где сами законы взаимодействия живых существ построены на эмпатии и прямом энергетическом резонансе Душ, а не на неуклюжей биологии голосовых связок и барабанных перепонок.

Я напрягся.

— И что теперь, директор? — спросил я, глядя на его лапки. — Нажмёте тревожную кнопку под столом? Вызовете людей в черных костюмах из какой-нибудь секретной службы?

Незу не испугался. Он не потянулся к кнопке. Он даже не изменил позы. Он просто глубоко, тяжело вздохнул. И в этом вздохе было столько искреннего, почти старческого сожаления о предсказуемости человеческих страхов и паранойи, что мой гнев, готовый вспыхнуть, наткнулся на мягкую, пушистую стену.

— О, Чара-кун... — покачал головой Незу, и его уши грустно опустились, делая его похожим на плюшевую игрушку, которую забыли под дождем. — Люди... они всегда так предсказуемы в своем страхе перед неизвестным. Они всегда боятся того, чего не могут понять, измерить или контролировать. Ты прав в своих опасениях. Правительство, военные, даже наша многоуважаемая, но порой слишком прямолинейная Комиссия Героев... узнай они правду, они бы увидели в тебе либо угрозу национальной безопасности, которую нужно устранить ради "общего блага", либо бесценный ресурс, который нужно разобрать на винтики и изучить под микроскопом. Ты бы стал самым секретным объектом в стране, запертым в бункере без окон.

Он снова развел лапками, широким жестом обводя свой кабинет, заставленный не пробирками и скальпелями, а книгами по философии, истории, социологии и искусству.

— Но я — не правительство. Я директор школы. Педагог. И, в первую очередь, я — ученый, исследователь жизни. Моя истинная страсть — это познание мира во всем его бесконечном многообразии, а не вивисекция и военные контракты. Запереть тебя в клетке, сделать из тебя подопытную крысу... — он коротко, сухо усмехнулся собственной шутке, — ...было бы величайшим преступлением против разума и этики. Ты — не просто парень с силой. Ты — живой, дышащий носитель уникальной культуры, истории, философии целого мира, о котором мы ничего не знаем и, возможно, никогда больше не узнаем. Ты — библиотека, которую нельзя сжигать.

Он снова взял свою чашку, сделал маленький глоток остывшего чая и посмотрел на меня поверх края тонкого фарфора. В его черных глазах не было холодного расчета исследователя, там была теплота понимания и абсолютная уверенность.

— Твое истинное происхождение останется в этих стенах, Чара-кун. Это не условие, это факт. Я никому не скажу. Для всего остального мира, для системы, для героев, злодеев и даже твоих будущих друзей, ты будешь просто очень талантливым, хотя и немного проблемным подростком с редкой и мощной причудой, чьи документы, к большому сожалению, сгорели в каком-нибудь пожаре или потерялись при переезде. Я обеспечу твою полную легализацию. Я дам тебе защиту школы ЮЭЙ, которая, поверь мне, надежнее любого бункера. И я дам тебе образование, чтобы ты научился не просто выживать, а жить здесь. И я сделаю это просто потому, что это правильно. Ребенка нельзя наказывать за то, что он потерял дом.

Я посмотрел на него с удивлением. Никаких условий? Никакого шантажа?

— Вы сделаете это... просто так? — недоверчиво спросил я.

— Просто так, — кивнул Незу. — Но...

Он сделал паузу, и его глаза хищно, но радостно блеснули. Это был не блеск жадности, а блеск интеллектуального голода.

Он не требовал. Он не ставил ультиматумов. Он просто просил. Как ребенок, который просит рассказать ему перед сном сказку о далеких, волшебных странах.

— Я хочу знать всё, что ты готов рассказать. О тех, кто создал этот "Сонорус". О твоем народе. О мире, где душа и эмпатия важнее физического тела. Каким он был? Где вы жили? Как было устроено ваше общество? Какие у вас были законы, искусство, правители, праздники? Я не прошу секретов, которые могут тебе навредить. Я не прошу технологий оружия. Я прошу историй. Утоли жажду знаний старого директора, Чара-кун, открой для меня окно в свой мир, позволь мне взглянуть на альтернативный путь развития разума.

Я опустил взгляд на свою чашку с чаем, в которой отражался теплый свет настольных ламп.

Я вспомнил отца. Азгора. Его огромную, теплую, пушистую фигуру, склоненную над сложными чертежами Ядра в его лаборатории, заваленной книгами и кружками с недопитым чаем. Его мягкий, басовитый смех, когда он пытался объяснить мне, почему магия работает именно так, а не иначе.

Я вспомнил маму. Ториэль. Ее строгий, но любящий взгляд, когда она тренировала новичков Королевской Гвардии на арене Колизея, ее пылающую секиру, внушающую уважение, и нежный, сладкий вкус ирисково-коричного пирога по вечерам, когда мы собирались у камина.

Я вспомнил Сноудин. Искрящийся снег, который никогда не таял, смех монстров, лепящих снеговиков, теплый, манящий свет окон в деревянных домиках.

Я вспомнил Азриэля... его улыбку, наши игры.

Я не знал, живы ли они. Или потеряны где-то в пустоте стертых временных линий. Я не знал точно. Но здесь, в этом чужом, ярком, шумном и непонятном мире, кто-то хотел узнать о них. Не для того, чтобы найти их слабости и уничтожить, как это делали люди в легендах моего мира. А для того, чтобы узнать, кем они были на самом деле. Чтобы их история не исчезла бесследно, растворившись в моем молчании.

Рассказать об этом... значило сделать их живыми снова. Хотя бы в памяти. Хотя бы в словах. Хотя бы для кого-то одного, кто готов был слушать и понимать, а не судить.

Я почувствовал, как тяжелый, колючий комок в горле, который я носил с собой с момента пробуждения на крыше в этом городе, стал чуть меньше, позволяя мне нормально вздохнуть.

— Их называют Монстрами, — тихо сказал я, отводя взгляд от чашки к панорамному окну, за которым сиял огнями чужой, сложный мир людей. — И это название... это самая большая несправедливость и ирония. Потому что они... Их Души состояли из любви, надежды и сострадания.

Незу не перебивал. Он не задавал наводящих вопросов, не торопил. Он просто замер, превратившись в абсолютный, идеальный слух, готовый впитывать каждое мое слово, как губка.

— "Монстры", — задумчиво повторил Незу спустя минуту, и в его устах это слово прозвучало не как оскорбление, а как научный термин, требующий расшифровки и переосмысления. — В нашей культуре, Чара-кун, это слово ассоциируется со страхом, с угрозой. С чем-то деструктивным, диким, лишенным разума. Но ты говоришь о любви и сострадании как о физической основе их существования. Это парадокс.

— Это не парадокс, это история, написанная победителями, — горько усмехнулся я. — Люди моего мира боялись их. Боялись их магии, их отличий, их способности поглощать человеческие души. Поэтому они развязали войну и загнали их под землю, запечатав магическим Барьером в огромной системе пещер под горой Эботт. Подземелье. Так мы называли наш дом. Нашу тюрьму и наше королевство.

Я отпил остывший чай. Вкус гёкуро, терпкий и травянистый, странным образом гармонировал с моими воспоминаниями о золотом чае из цветов.

— И как же они выживали там? — тихо спросил Незу. — Без солнца, без открытого неба, в замкнутом пространстве?

— Они не просто выживали. Они построили цивилизацию, — с гордостью ответил я. Я закрыл глаза, позволяя образам всплывать в памяти ярче. — Представьте себе пещеры размером с целые города. Сноудин — вечная зима, лес, покрытый снегом, холодный, но уютный, с гирляндами огней. Жаркоземье — царство магмы, пара и механизмов, где мы добывали энергию. Водопадье — лабиринт светящихся синих кристаллов, которые заменяли нам звезды на потолке пещеры, и рек, воды которых светились в темноте.

Незу подался вперед, его усы мелко подрагивали от интереса.

— Поразительно. Адаптация к экстремальным условиям, создание искусственной экосистемы. А как же общество? Как они управлялись? В условиях изоляции и нехватки ресурсов часто возникают жесткие тоталитарные режимы или анархия.

— У нас была монархия, — ответил я. — Деньги, золото — они у нас были, но скорее как привычка, дань традициям поверхности или способ обмена мелочами. Если кому-то нужна была еда, одежда или кров, он их получал. У нас не было нищих. Мы были заперты вместе в одной лодке, и наша выживаемость зависела от того, насколько мы заботились друг о друге. У нас была Королевская Гвардия, но преступность почти отсутствовала, потому что не было причин для нее.

— А правящая элита? — Незу взял блокнот и ручку, делая быстрые, короткие пометки. Не как бюрократ, фиксирующий показания, а как этнограф, записывающий мифы исчезнувшего племени.

— Мой приемный отец... Азгор Дриммур, — произнести это имя вслух было тяжело, но необходимо. — Он был Королевским Ученым.

Ручка Незу замерла над бумагой.

— Твой отец был ученым? Не воином, не политиком?

— Он был гением, — с теплотой сказал я. — Огромный, пушистый монстр, похожий на антропоморфного козла в мантии, который мог бы разорвать человека голыми руками или сжечь огнем. Но он предпочитал возиться с чертежами, пробирками и формулами. Он спроектировал Ядро — гигантскую геотермальную установку в Жаркоземье, которая преобразовывала тепло магмы в магическую энергию и электричество для всего Подземелья. Он всю жизнь искал способ разрушить Барьер мирным путем, с помощью науки.

— А мать?

— Ториэль, — на моих губах сама собой появилась непроизвольная, мягкая улыбка. — Она была полнейшей противоположностью отца. Она была воином. Непобедимым Чемпионом и главой Королевской Стражи. Она заведовала Колизеем — местом, где монстры тренировались, сражались и выплескивали энергию в спортивных состязаниях. Она была строгой, справедливой, требовательной, и если кто-то нарушал порядок, она могла испепелить его огненной магией или сбить с ног одним взглядом. Но дома... дома она пекла лучшие ирисково-коричные пироги во всей вселенной и читала мне сказки про улиток.

— Значит, Ученый и Воин. Инь и Ян. Идеальный баланс силы и разума, — кивнул Незу. — Тебе повезло с родителями, Чара-кун. Но ты упомянул стражу, а значит и был король. Кто им был?

— Королем был Санс, — ответил я, вспоминая его вечную ухмылку. — Он был... немного закостенелым правителем, в прямом и переносном смысле.

Я сделал паузу, ожидая реакции.

— Санс? И кто же он по видовой принадлежности? — с интересом спросил директор.

— Скелет, — просто ответил я.

Незу моргнул. Впервые за весь разговор на его всегда невозмутимой мордочке отразилось неподдельное, чистое недоумение.

— Скелет? Ожившая костная структура? Некромантия? Магия смерти?

— Нет-нет, — я покачал головой, едва сдерживая смешок. — Он не был мертвецом. Он был монстром, состоящим из магии, который просто выглядел как скелет. И он был... самым ленивым существом во всем Подземелье.

Незу отложил ручку, глядя на меня с недоверием.

— Ленивый скелет на троне? Чара-кун, ты рушишь все мои представления о политическом устройстве. Как такое общество не погрузилось в анархию под руководством лентяя?

— В этом и был секрет, — я грустно усмехнулся. — Он казался ленивым, потому что не тратил энергию на пустую суету, на парады и речи. Он не издавал глупых указов, не строил дворцов. Он просто наблюдал. Он был везде и нигде. Его лень была формой контроля. Эффективность через кажущееся бездействие. Никто не хотел будить спящего дракона... или, в данном случае, спящего скелета.

Незу долго молчал, переваривая информацию. Его маленькие пальчики отбивали сложный, задумчивый ритм по краю стола.

— Утопия, — наконец выдохнул он. И в этом слове не было сарказма, только восхищение. — Общество, где социальные связи крепче законов. Где правитель может позволить себе лень, потому что система работает на абсолютном доверии и эмпатии. А физические формы... лишь оболочки для душ, состоящих из любви и надежды.

Он встал со своего огромного кресла, поправил костюм и подошел к панорамному окну. За ним лежал Мусутафу — город из стекла, бетона и неона, наполненный миллионами людей, суетящихся, соревнующихся, боящихся друг друга, живущих в мире правил и ограничений.

— Знаешь, Чара-кун, — сказал Незу, не оборачиваясь, глядя на этот муравейник. — Я — животное. Медведь, мышь, собака — люди до сих пор спорят и не могут решить. Я животное, получившее причуду невероятного интеллекта. Для людей я — исключение, эксперимент природы, в лучшем случае — забавный, но полезный казус, которым можно управлять.

Он обернулся ко мне, и в его черных глазах я увидел отражение той же боли одиночества, которую прятал сам.

— Я выучил их правила, — тихо продолжил он. — Я стал умнее их всех. Я надел дорогой костюм, выучил их законы, научился пить их чай, вести их переговоры и стал директором их лучшей академии, чтобы они приняли меня. Чтобы они перестали видеть во мне зверя, которого нужно посадить в клетку. Но я всегда, каждую секунду своей жизни, чувствовал, что их мир... он слишком громок. Слишком хаотичен. Слишком зациклен на форме, на внешности, на причудах, а не на сути вещей.

Он медленно подошел обратно к столу и посмотрел на меня с теплотой.

— Твой рассказ... о мире, где существа состоят из магии и эмоций, где общение идет напрямую от души к душе, где нет нужды в деньгах, потому что все делятся... Это звучит как мир, который я бы хотел изучать вечно. Мир, где я не был бы странностью или научным феноменом. Я был бы просто еще одним монстром среди равных.

Я смотрел на него и понимал: он не притворяется. Этот маленький гениальный зверь в строгом костюме чувствовал себя таким же чужаком здесь, как и я. Мы были двумя изгоями, которые встретились на перекрестке миров.

— У нас были свои проблемы, — тихо сказал я, не желая романтизировать прошлое до конца. — Мы были в ловушке. Но мы были вместе.

— И что случилось потом? — мягко спросил Незу, садясь обратно. — Почему ты здесь?

Мое горло сжалось. Воспоминания о начале конца, о падении человека, о первых убитых монстрах, о том, как рухнул наш мир...

— Человек, — процедил я, и мой голос дрогнул, выдавая прорвавшуюся боль. — В Подземелье упал человек. С душой и силой, как у меня. Решимостью. И он... он начал убивать. Монстров. Мою семью...

Я замолчал, опустив голову, не в силах продолжать. Рука инстинктивно сжала радужную бандану на шее — единственное, что осталось.

Незу не стал давить. Он обладал тем редким качеством, которое недоступно большинству людей — тактом. Он понял, что коснулся открытой раны.

— Семья — это то, что дает нам нашу Решимость, верно? — мягко, почти шепотом произнес он. — Не нужно продолжать, Чара-кун. Я понял достаточно. Твоя история в безопасности со мной.

Он аккуратно подвинул ко мне чашку с чаем, словно предлагая утешение, и сделал то, что умел лучше всего — сменил фокус, возвращая нас в настоящее.

Незу позволил тишине повисеть еще несколько секунд, давая мне возможность восстановить дыхание и загнать эмоции обратно под контроль. Затем он, словно переключив невидимый тумблер, сменил тон. Сочувствующий исследователь исчез, уступив место собранному, прагматичному администратору, готовому решать проблемы.

— Что ж, Чара-кун. История твоего мира бесценна, и мы обязательно к ней вернемся, когда ты будешь готов, — сказал он бодро, отодвигая чайный прибор. — Но сейчас нам нужно заняться более прозаичными, земными вещами. Чтобы жить в этом мире, чтобы иметь возможность ходить по его улицам, не оглядываясь на каждый патруль, тебе нужна не только история. Тебе нужна легенда. Документально подтвержденная легенда, которая выдержит любую проверку.

Он нажал незаметную кнопку на краю своего массивного стола. С тихим жужжанием часть деревянной панели отъехала в сторону, и из скрытого слота плавно поднялся тонкий, прозрачный планшет. Незу развернул его так, чтобы я тоже видел экран. На нем светилась пустая, стандартизированная форма Национального Реестра Населения.

— Для нашей глубокоуважаемой бюрократической системы ты сейчас — призрак. А призраки, как известно, не могут посещать Академию ЮЭЙ, получать стипендии, снимать жилье и даже покупать сим-карты. Нам нужно заполнить эти пробелы.

Я подвинулся ближе, вглядываясь в светящиеся строчки. «Имя», «Фамилия», «Дата рождения», «Тип Причуды».

— Имя — Чара, — сказал я, указывая на первую строчку. — Тут без вариантов. Я не собираюсь его менять.

— А фамилия? — Незу занес коготь над виртуальной клавиатурой, готовый печатать. — В нашем мире у всех есть фамилии, они указывают на родство, на принадлежность к клану. У тебя она есть?

— Дриммур, — ответил я, не задумываясь.

Незу вопросительно приподнял бровь, его уши дернулись.

— Дриммур? Это звучит... необычно для Японии. Иностранное происхождение?

— Это фамилия моей семьи, — я машинально коснулся банданы на шее, чувствуя под пальцами ее грубую ткань. — Тех, кто меня воспитал. Азгора и Ториэль. Я не помню, кем я был до того, как упал в Подземелье. Не помню ни лиц настоящих родителей, ни своего старого имени. Для меня жизнь началась там. Они дали мне это имя, они приняли меня как родного, и я имею право его носить. Это все, что у меня осталось.

— Чара Дриммур, — повторил Незу, кивая. В его голосе прозвучало одобрение. — Звучит весомо. Гордо. И, что немаловажно с практической точки зрения, это избавит нас от необходимости выдумывать фальшивых японских родственников. Иностранец, сирота, чьи документы затерялись в бюрократической машине при переезде или катастрофе... Классическая, но надежная история. Система проглотит ее, если на документах будет стоять моя личная печать и рекомендация.

Его лапки запорхали над экраном с пугающей скоростью. Поля заполнялись одно за другим. Дата рождения, место жительства, статус.

— Отлично. А теперь — самое сложное, — Незу остановился перед графой «Причуда». Он посмотрел на меня поверх планшета, и его глаза-бусинки сузились в профессиональном прищуре. — Мы не можем написать «Магия». И мы не можем написать «Резонанс Души». Эти термины вызовут панику в научном отделе Комиссии Героев. К тебе тут же приставят дюжину аналитиков в белых халатах, которые захотят выяснить, что это за новый вид энергии.

— Моя сила — это Решимость, — сказал я твердо. — Это воля, которая достаточно сильна, чтобы менять реальность. Чтобы создавать оружие из ничего, чтобы делать невозможное возможным.

— «Решимость»... — Незу постучал когтем по подбородку, пробуя слово на вкус. — Звучит красиво, романтично, очень в духе героев старой школы, но для современного бюрократа это слишком абстрактно. Им нужны категории, типы, подтипы. Излучение? Трансформация? Нам нужно описание, которое объяснит то, что видел Айзава-кун — создание клинков, невероятную скорость, физическое усиление, даже ту нестабильность, — но при этом будет звучать скучно, научно и понятно. Так, чтобы никто не захотел копать глубже.

Я пожал плечами. Я не знал их терминологии.

— Я могу создавать алые ножи и мечи. Могу делать платформы в воздухе, чтобы ходить по ним. Могу создавать барьеры. И да, когда я это делаю, я становлюсь быстрее и сильнее, чем обычный человек. Это... просто работает.

— Значит, созидание и усиление, — Незу начал быстро печатать, проговаривая текст вслух, словно диктуя его самому себе: — Напишем так. Официальное название Причуды: «Решимость».

Я удивленно посмотрел на него.

— Вы же сказали, что это слишком абстрактно.

— Я сказал, что бюрократы не поймут истинного смысла, — хитро улыбнулся директор, не отрываясь от экрана. — Я хочу спрятать истину на самом видном месте, Чара-кун. Никто не будет искать концептуальную магию в причуде, которая буквально называется «Решимость». Все подумают, что это просто пафосное, подростковое название для силовой способности, основанной на силе воли. Чем проще ложь, тем легче в нее верят.

Он продолжил печатать:

— Тип: Гибридный (Излучение/Трансформация). Описание: «Способность пользователя преобразовывать мощный, сфокусированный волевой импульс в твердую энергетическую материю. Проявляется преимущественно в форме создания простых орудий (клинки, платформы) из красной энергии. Вторичный эффект: использование той же энергии для кратковременного, взрывного усиления физических характеристик организма (скорость, прочность мышечных тканей). Сила, плотность конструктов и степень усиления напрямую зависят от уровня ментальной концентрации и эмоционального состояния субъекта».

Он нажал кнопку «Сохранить» и развернул планшет ко мне.

— Прочти.

Я пробежался глазами по сухому, техническому тексту. Это было идеальное описание того, как это выглядит со стороны, полностью игнорирующее то, чем это является на самом деле. Ни слова о Душе. Ни слова о магии. Просто биология и психология.

— Идеально, — констатировал Незу, не дожидаясь моей оценки. — Это дает нам прекрасное алиби для любых твоих... странностей. Если ты вдруг сделаешь что-то, выходящее за рамки физики — например, проявишь ту самую пугающую темную энергию, о которой упоминал Айзава в своем рапорте, — мы всегда сможем списать это на «эмоциональный срыв» или «потерю ментального контроля». Подростки, гормоны, стресс... Комиссия обожает такие простые объяснения.

— Вы мастерски врете, директор, — с невольным уважением заметил я.

— Я не вру, Чара-кун. Я оптимизирую информацию для тех, кто не способен воспринять ее в полном объеме, — философски парировал Незу. Он поставил финальную, электронную подпись, и на экране загорелась зеленая галочка. — Твое личное дело сформировано. Документы будут готовы к вечеру. Ты официально существуешь в Японии.

Я выдохнул. Чувство было странным. С одной стороны — облегчение. Я больше не бесправный бродяга. С другой — я только что стал винтиком в этой огромной, непонятной системе.

— Теперь перейдем к вопросу выживания, — Незу сложил лапки на столе, став похожим на банкира. — Жить в этом мире стоит денег. И немалых. Еда, одежда, крыша над головой — все это требует ресурсов.

— У меня их нет, — прямо сказал я. — В моем кармане только пара монстро-конфет, и я не уверен, что их примут в вашем магазине.

— Знаю, знаю, — мягко перебил Незу. — Однако у меня есть элегантное решение этой проблемы, которое не потребует от тебя грабить банки или работать по ночам грузчиком.

Он коснулся экрана, и перед моими глазами возник новый логотип. Золотой фон, на котором строгими, рублеными линиями была изображена какая-то древняя письменность.

— Фонд «Наследие Урука», — торжественно произнес Незу. — Это частная, невероятно богатая организация. Официально они занимаются поддержкой и развитием «молодых, нестандартных талантов» в геройской сфере.

— Благотворительность? — я недоверчиво прищурился. Я слишком хорошо усвоил уроки выживания: никто не дает ничего просто так. — И что я должен буду делать за эти деньги? Сниматься в рекламе? Носить их логотип на лбу? Быть их карманным героем?

— Ничего из вышеперечисленного, — ответил Незу, и Сонорус подтвердил: он говорит чистую правду. Никаких скрытых условий. — Это стипендия. Безотзывный грант на обучение и проживание.

— Почему они дают его мне? Они же меня даже не знают.

— Владелец этого фонда... — Незу на мгновение задумался, подбирая слова. — ...скажем так, крайне эксцентричный, но безмерно влиятельный человек. Он не ищет послушных солдат для системы. Он ищет самородки. Тех, кто обладает потенциалом, выходящим за рамки стандартов. Я связался с ним сегодня утром и порекомендовал твою кандидатуру, описав твою причуду и ситуацию в самых лестных тонах. Он одобрил грант за десять минут.

— Вы порекомендовали меня человеку, которого я не знаю, и который не знает меня, просто так?

— Я порекомендовал тебя человеку, который, как и мы с тобой, ценит суть вещей, а не их оболочку, — загадочно, но твердо ответил директор. — Считай это подарком судьбы, Чара-кун. Или, если хочешь, моей личной инвестицией в твое будущее. Я хочу, чтобы ты сосредоточился на учебе и адаптации, а не на поиске подработки.

Он нажал кнопку «Одобрить транзакцию».

— На твое новое имя уже открыт счет. Деньги будут поступать ежемесячно. Сумма более чем достаточная для комфортной жизни, оплаты жилья, еды и... — он весело моргнул. — Что там любят современные подростки? Видеоигры?

Я вспомнил наши долгие вечера с Азриэлем перед телевизором, когда мы спорили, чья очередь играть в гонки.

— Шоколад, — сказал я, не задумываясь. — Хороший, горький шоколад.

Незу тихо рассмеялся.

— Весьма изысканный вкус. Что ж, на хороший шоколад тебе точно хватит.

Он встал со своего кресла, показывая, что официальная часть аудиенции подошла к концу.

— Остался последний, но самый важный вопрос. Жилье и надзор. Я не могу поселить тебя в школьное общежитие до твоего официального поступления и сдачи экзаменов. Тебе нужен опекун. Тот, кто покажет тебе, как устроен этот город, кто научит тебя пользоваться банковской картой и, что самое главное, проследит, чтобы ты не разнес пару кварталов в приступе своей «Решимости» или не заблудился в метро.

Я тоже встал. Ответ был очевиден.

— Ас. Тот герой, что привел меня сюда. Вы хотите повесить меня на него.

— Аоминэ Дайки — идеальный кандидат, — согласился Незу, выходя из-за стола и направляясь к двери. — Он герой, но он не любит правила. Он работает в тени, знает изнанку города лучше, чем кто-либо из дневных патрульных. Он силен. И, что самое важное, он, как и ты...

Незу остановился у двери и посмотрел на меня.

— ...он немного сломан. Я думаю, вы двое сможете помочь друг другу больше, чем любые психологи.

— Он будет в диком восторге, — саркастично заметил я, вспомнив, как Аоминэ ворчал всю дорогу до ЮЭЙ.

— О, несомненно, — улыбка Незу стала шире, обнажая острые зубки. — Пойдем, обрадуем его. Боюсь, если он проспит в моей приемной еще немного, он пустит корни в мой любимый итальянский диван.

Мы вышли из уютного полумрака директорского кабинета в просторную, залитую ярким утренним светом приемную. Воздух здесь был прохладным и пах дорогим освежителем с ароматом морского бриза. Тишина в холле была густой, но не из-за отсутствия звуков, а из-за того, что единственный источник шума был... весьма специфическим и ритмичным.

Аоминэ Дайки, гроза преступного мира, ночной герой и мой новоиспеченный "опекун", спал на роскошном диване в позе, которую можно было бы назвать "жертва авиакатастрофы". Его длинные ноги не помещались на сиденье, поэтому одна из них свешивалась с подлокотника, едва не доставая пола. Правая рука была закинута за голову, а на лице лежал раскрытый глянцевый журнал "Герои Сегодня". Журнал мерно вздымался и опадал в такт его глубокому, богатырскому храпу, который эхом разносился по пустой приемной.

Незу остановился на полпути и с явным умилением посмотрел на эту картину.

— Смотри, Чара-кун. Разве он не выглядит... умиротворенно? — прошептал директор, сложив лапки на груди. — Крайне редкое зрелище для героя его калибра и темперамента. Обычно он напоминает сжатую пружину, готовую выстрелить в любой момент.

— Он выглядит так, будто его вырубили тяжелым, тупым предметом по голове, — честно, но тихо ответил я, скрестив руки на груди.

— Возможно, это был удар бюрократией. От нее засыпают даже самые стойкие, — хихикнул Незу, обнажив острые зубки.

Он не стал будить Аоминэ криком, не стал трясти его за плечо. Маленький директор бесшумно подошел к самому изголовью дивана. Встав на цыпочки, чтобы быть ближе к уху спящего героя, Незу наклонился и произнес тихим, нежным, но пронзительно-елейным голосом, в котором сквозила чистая дьявольщина:

— Аоминэ-кун... Просыпайся. Сацуки-чан пришла с проверкой.

Реакция была мгновенной, взрывной и абсолютно неадекватной для человека, который только что крепко спал.

— НЕТ! Я убрал комнату! Я поел овощи, честно! — заорал Аоминэ, подпрыгивая на диване так резко, словно в обивку ударила молния.

Глянцевый журнал, прикрывавший его лицо, взлетел в воздух, описал красивую дугу и с шлепком приземлился в другом конце приемной.

Ас вскочил на ноги, дико озираясь по сторонам. Его тело автоматически приняло боевую стойку — колени полусогнуты, кулаки сжаты, плечи напряжены. Его темно-синие глаза, расширенные от панического ужаса, лихорадочно метались по углам комнаты, ища ту самую "розововолосую угрозу", способную заставить его есть брокколи и заполнять декларации.

Но, увидев лишь маленькую химеру в костюме и меня, стоящего с невозмутимым видом, он замер. Боевая стойка осыпалась, как песочный замок. Осознание медленно, как патока, пробивалось сквозь адреналиновый шторм.

— Вы... — выдохнул он, тяжело опускаясь обратно на диван и хватаясь рукой за грудь, там, где билось сердце. — Директор... Вы садист. Вы знаете это? У меня чуть сердце не остановилось. Я думал, мне конец.

— Зато какая бодрость духа! — Незу довольно хлопнул в ладоши, его глаза-бусинки сияли от искреннего веселья. — Эффективность пробуждения — сто процентов. Никакой кофе не сравнится с хорошей мотивацией.

— Черт... — Ас потер лицо обеими руками, пытаясь стереть остатки липкого, холодного пота. — Нельзя так пугать честных людей. Это незаконно.

Он сделал глубокий вдох, возвращая себе самообладание и привычную маску ленивого безразличия, хотя его дыхание все еще было немного сбитым.

— Ну что? Вы закончили свои умные беседы за закрытыми дверями? — проворчал он, глядя на нас исподлобья. — Я могу наконец-то идти домой?

— Здесь ее нет, — успокаивающе кивнул Незу. — Но, смею заметить, твой панический страх перед ней наводит на серьезные размышления о том, что твой бытовой режим далек от идеала героя. Впрочем, не будем об этом. У нас есть более важные новости.

Незу подошел ближе и протянул мне плотную, увесистую пластиковую папку.

— Поздравляю, Аоминэ-кун, все формальности улажены, — торжественно объявил директор. — С сегодняшнего дня Чара Дриммур официально находится под вашей опекой и проживает на вашей жилплощади.

Ас перевел тяжелый взгляд на меня. Потом на Незу. Потом снова на меня.

— Дриммур? — переспросил он, скривившись, словно от зубной боли. — Серьезно? Звучит как имя злодея из дешевой детской книжки. Или как название пылесоса.

— Это фамилия моей семьи, — спокойно ответил я, крепко сжимая папку.

Аоминэ уловил сталь в моем голосе. Он поднял руки в примирительном жесте.

— Ладно, ладно, не кипятись, Дриммур так Дриммур. Мне без разницы. — Он тяжело поднялся с дивана, снова потягиваясь так, что хрустнули все позвонки. — Главное, чтобы ты не начал захватывать мир и не путался под ногами. И запомни: у меня в холодильнике только молоко, пиво и вчерашняя пицца, так что на королевский прием не рассчитывай. Я тебе не повар и не нянька.

— Не беспокойся, Аоминэ-кун, — вмешался Незу, и его улыбка стала еще шире, почти хищной. — О питании Чары-куна позаботится стипендия от фонда. А вот о твоем рационе... Если я вдруг, совершенно случайно, узнаю, что Чара-кун питается одним фастфудом или живет в антисанитарии... мне, как ответственному директору, придется попросить Сацуки-сан провести внеплановую, детальную инспекцию твоего жилища. Я уверен, она с радостью составит для вас обоих график уборки и меню на месяц вперед.

Эффект от второго упоминания этого имени был не менее впечатляющим, чем от первого. Ас ссутулился, словно на его плечи упала бетонная плита.

— Вы шантажист, директор, — простонал он, глядя в пол с выражением полной безнадежности. — Жестокий, бессердечный шантажист.

— Я просто забочусь о благополучии своих будущих учеников, — невинно ответил Незу, поправляя манжету. — Итак, мы договорились? Свежая еда. Нормальный сон. Никаких проблем с законом.

— Черт... Договорились, — буркнул Аоминэ, признавая полное, сокрушительное поражение. — Будет ему еда. Будет режим. Только не провоцируйте её. Я вас умоляю.

Я с интересом наблюдал за этой сценой. Кто такая эта Сацуки, если одно её имя способно заставить взрослого, опасного героя, который не боится драться с толпой, дрожать и сдаваться без боя?

Незу повернулся ко мне.

— Твоя новая личность, Чара-кун, — он кивнул на папку в моих руках. — Там временное удостоверение, банковская карта фонда и официальное направление на Общий вступительный экзамен в ЮЭЙ. Он состоится ровно через две недели. Это твой шанс доказать комиссии, что ты достоин места в классе Героев. У тебя будет время подготовиться.

Я посмотрел на папку. Она была тяжелой. Но это была не тяжесть оков, в которых я проснулся в больнице. Это была тяжесть возможностей. Тяжесть будущего.

— Спасибо, — сказал я, глядя Незу прямо в глаза. И впервые за очень долгое время это слово не было просто вежливой формальностью. Я действительно был благодарен этому странному существу, которое увидело во мне не монстра, а человека... или, по крайней мере, достойного собеседника.

— Не за что, — Незу слегка склонил голову в ответном полупоклоне. — И помни наш разговор, Чара-кун. Мир велик, и в нем есть место даже для таких... уникальных существ, как мы.

— Пошли, мелкий, — буркнул Аоминэ, хватая меня за плечо и подталкивая к выходу. Он явно хотел убраться отсюда как можно быстрее, пока директор не вспомнил еще чье-нибудь имя или не придумал новое правило. — Валим, пока он не заставил нас писать эссе о пользе здорового питания.

Мы направились к огромным, стеклянным дверям главного входа. Я оглянулся. Маленький директор-химера стоял посреди огромного, залитого светом холла, и его тень на мраморном полу казалась непропорционально длинной и значительной. Он помахал нам лапкой на прощание.

Мы вышли на улицу.

Яркий, слепящий утренний свет ударил по глазам, заставив меня зажмуриться. Воздух здесь, на холме ЮЭЙ, был свежим, чистым, не испорченным выхлопными газами города.

— Эй, Дриммур, — окликнул меня Ас, когда мы начали спускаться по широкой аллее, ведущей к воротам академии. Он засунул руки глубоко в карманы и не смотрел на меня. — Ты ведь понимаешь, что я не буду сдувать с тебя пылинки? Я подписался на это только из-за шантажа этой пушистой крысы.

— Я на это рассчитываю, — ответил я, поправляя радужную бандану на шее. Она была единственным, что связывало меня с прошлым, в то время как всё остальное устремлялось в будущее.

— Вот и отлично, — хмыкнул он, и в его голосе прозвучала нотка одобрения. — А теперь пошли поедим. Я проголодался, пока спасал твою задницу от бюрократической машины.

Мы шли по аллее. Слева от меня, сутулясь и ворча, шагал ленивый герой, которому было плевать на правила, но который боялся розовых волос. Позади остался директор-химера, который знал мой секрет, но предпочел сохранить его ради историй о моем доме.

А впереди... впереди, у подножия холма, расстилался город. Огромный, шумный, полный людей, причуд, героев и злодеев. Мой новый мир.

Я сделал глубокий вдох, наполняя легкие этим новым воздухом.

Сохраняй Решимость, — прошептал я себе под нос.

Примечание Автора

Спасибо, что дочитали и дождались!

Эта глава оказалась больше, чем я планировал — слегка увлекся процессом.

Я долго думал, как Незу воспримет слово "Монстры", произнесенное Чарой. В итоге решил, что для него это прозвучит просто как биологическое наименование вида. Люди вполне могли вложить именно такой, научно-описательный, смысл, называя так разумных существ, кардинально отличающихся от них самих.

Работа над продолжением идет полным ходом, но некоторых персонажей нужно проработать глубже, поэтому написание займет чуть больше времени. НО! Две следующие главы уже полностью готовы к выкладке и просто ждут своего часа.

Дополнительные материалы лежат в закрепленном комментарии. Там пара удачных изображений, которые мне удалось сгенерировать, а также песня с небольшими спойлерами к будущей арке "Маскарад Окончен". Надеюсь, вам понравится.

Следующая глава выйдет в понедельник!

Арка 4 Глава 2: Шоколад

Массивные ворота Академии ЮЭЙ остались позади, сомкнувшись с тихим, тяжелым гулом. Этот звук окончательно отрезал нас от стерильного, безопасного покоя академии и вежливых, полных скрытого смысла бесед с директором Незу.

Я остановился и оглянулся. Академия возвышалась на вершине холма, гордо сверкая стеклянными башнями под лучами утреннего солнца. Она была похожа на неприступную крепость из научной фантастики, воздвигнутую здесь, чтобы защищать нечто невероятно ценное. И в то же время она казалась совершенно чужой этому миру, словно приземлившийся космический корабль, оторванный от остальной цивилизации.

Затем я перевел взгляд вперед, вниз.

С этой высоты город Мусутафу расстилался у подножия холма гигантским, бескрайним океаном бетона, стали и асфальта. Кварталы, улицы, переплетения многоуровневых эстакад — всё это было видно как на ладони, уходя далеко за горизонт и скрываясь в легкой дымке. Плотность застройки поражала воображение. В моем родном мире, в Подземелье, каждый метр пространства тоже был на счету, но там мы ютились в естественных пещерах, отвоевывая место у камня. Здесь же люди воздвигли свои собственные, искусственные горы.

Резкий, колючий февральский ветер ударил в лицо, забираясь под воротник моей зеленой толстовки. Я поежился, натягивая капюшон глубже.

— Не пялься, — проворчал Аоминэ, пряча нос в высокий воротник своей куртки и глубже засовывая руки в карманы. Он ссутулился еще сильнее, словно пытаясь спрятаться от ветра. — Пошли вниз, пока этот дубак не отморозил мне уши окончательно. Ненавижу февраль. Зима — это ошибка природы.

Я поправил радужную бандану, плотнее укутывая шею, и позволил себе легкую, невозмутимую улыбку.

— Да ладно тебе, отличная погода, — отозвался я, наслаждаясь моментом. — Прямо до костей пробирает.

Ас остановился, медленно повернул ко мне голову и посмотрел долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались усталость, холод и легкое недоумение.

— Это что, шутка такая была? — спросил он без тени улыбки, выдыхая облачко пара.

— Каламбур, — поправил я.

Аоминэ лишь глухо застонал, закатив глаза, отвернулся и ускорил шаг. Я ухмыльнулся и последовал за ним.

Мы двинулись по широкой, извилистой дороге, ведущей к подножию холма. Воздух здесь был свежим, прохладным. Солнце, хоть и не давало настоящего тепла в этот зимний день, ярко светило в глаза, и это было... странно. Живой, слепящий свет, не имеющий ничего общего с ровным, стерильным свечением магических кристаллов Водопадья.

По мере того как мы спускались, тишина окраин сменялась низким, нарастающим, многоголосым гулом мегаполиса. Я смотрел не под ноги, а на горизонт, где небоскребы делового центра пронзали облака, как гигантские копья. Такие масштабы я видел только в тех немногих человеческих аниме и комиксах, которые Альфис умудрялась выловить на Свалке. Но ни один экран не мог передать этого чувства — физического ощущения того, что ты крошечная песчинка в теле ревущего, механического зверя.

— Мы опять пойдем пешком? — спросил я, стараясь перекричать гул машин, когда мы достигли первых жилых кварталов у подножия. Дорога здесь выровнялась, превратившись в широкий тротуар. — Тут есть... транспорт? В фильмах показывали огромные железные гусеницы под землей.

— Метро? Есть, — ответил Ас, не замедляя своего размашистого шага. — И поезда, и автобусы. Куча народа, давка, все толкаются, дышат тебе в затылок, воняют и наступают на ноги. Особенно сейчас, утром. Тебе оно надо? Прогуляемся. Ноги есть, не отвалятся. Тут недалеко до торгового района, там снимем денег, а оттуда срежем через старые кварталы до окраин.

Я живо представил себе толпу незнакомцев, плотно зажатых в душной металлической коробке, несущейся под землей.

— Нет. Я лучше пешком, — твердо ответил я.

Мы вошли в город. Настоящий город.

Чем дальше мы шли, тем стремительнее менялся пейзаж. Тихие двухэтажные домики сменились высотными жилыми комплексами, улицы стали шире. Контраст с "Районом Теней", где я был вчера, был колоссальным. Дневной Мусутафу не прятался в подворотнях. Он давил своим масштабом. Высотки, облицованные зеркальным стеклом, закрывали обзор, сужая небо до узкой, неровной полоски. Этот искусственный каменный свод казался мне куда более агрессивным и давящим, чем привычный, надежный потолок пещеры в Подземелье.

Люди обтекали нас плотным, непрерывным потоком. Я смотрел на них, и внутри росло странное, сосущее чувство тревоги, к которому я не был готов.

Вот мимо прошел грузный мужчина с головой, напоминающей крокодилью, и кожей из зеленой чешуи. Он пил кофе из бумажного стаканчика. Следом пробежала девушка-подросток, у которой вместо волос извивались тонкие, синие щупальца. На перекрестке стоял парень с руками, похожими на клешни краба, ожидая зеленого света.

Я скользил по ним равнодушным, почти теплым взглядом. В них не было ничего пугающего. Напротив, эти люди с мутационными причудами были единственным, что казалось мне здесь успокаивающе нормальным. Они напоминали мне монстров. Глядя на них, на их необычные формы и цвета, я чувствовал себя почти как дома.

Тревогу вызывало совершенно другое.

Я остановился у края тротуара, глядя на огромный пешеходный переход, где сотни людей ждали сигнала светофора. Большинство из них были... обычными. Слишком обычными. Гладкая, розовато-бежевая кожа. Две руки, две ноги, стандартные лица. Одинаковые строгие костюмы клерков, одинаково безразличные взгляды, уткнувшиеся в светящиеся прямоугольники телефонов.

Когда загорелся зеленый, эта серая, однородная масса двинулась вперед синхронно, как единый механизм, лишенный индивидуальности. Они шли плотной толпой, плечом к плечу, не замечая друг друга.

В Подземелье каждый монстр был уникален. Форма, размер, цвет магии — не было двух одинаковых существ. А здесь... Эта армия абсолютно одинаковых, "нормальных" людей пугала меня до дрожи. Они выглядели как армия безликих, штампованных клонов, готовых растоптать любого, кто выбьется из строя или пойдет против течения.

— Эй, не отставай, — Ас слегка толкнул меня локтем, возвращая к реальности. — Чего застыл? Рекламу красивую увидел? Не пялься на эти экраны, шею свернешь.

— Я не на экраны смотрел, — я поежился, отводя взгляд от толпы "нормальных" людей, и ускорил шаг, чтобы поравняться с ним. — У вас здесь так много... одинаковых людей. Это жутко. Как будто их штампуют на какой-то фабрике по одному лекалу.

Аоминэ фыркнул, засовывая руки еще глубже в карманы.

— Это офисный планктон, Дриммур. Самая распространенная и скучная мутация в любом мегаполисе. Их суперспособность — сливаться с асфальтом, носить серые костюмы и работать по двенадцать часов за миску риса и одобрение босса. Привыкай. Тут их миллионы. Они и есть этот город.

Мы вышли на широкий проспект, который Ас назвал торговым районом. Шум здесь стал оглушительным. Громкая, ритмичная поп-музыка вырывалась из открытых дверей ярких магазинов одежды, соревнуясь с голосами зазывал, выкрикивающих информацию о скидках в мегафоны. Запахи еды — жареного мяса из уличных лавок, сладкой ваты, свежей выпечки, смешанные с ароматами дорогого парфюма и едким душком выхлопных газов — превратились в густой, почти осязаемый коктейль.

— Если тебе что-то нужно, это здесь, — объявил Ас, перекрикивая гул улицы. — Кстати. Директор сказал, тебе выдали карту. Давай проверим, насколько щедр этот твой таинственный "Фонд". А то, может, там только на проездной до академии хватит.

Он указал подбородком на банковский терминал, встроенный в стену крупного круглосуточного супермаркета. Возле него, к счастью, не было очереди.

Я подошел к терминалу, чувствуя себя немного неуверенно. Я достал карту — тяжелый кусок матового черного пластика с выбитым золотом логотипом "Золотых Врат" — и вставил в приемник. Ввел четырехзначный пин-код, написанный на бумажке от Незу.

Аппарат пискнул, немного подумал, и на экране высветился баланс.

1 000 000 ¥

Я смотрел на эту цифру, не испытывая ни бурной радости, ни разочарования. Только глухое недоумение. Миллион. Единица и шесть нулей. В Подземелье мы использовали золотые монеты, и миллион казался цифрой из легенд.

— Это много? — спросил я, поворачиваясь к Асу.

Аоминэ заглянул через мое плечо на экран банкомата. Его глаза слегка расширились, густые брови поползли вверх, а губы сложились в длинный, беззвучный свист.

— Ого... — протянул он, и в его голосе прозвучало искреннее, нескрываемое уважение к цифре. — Ничего себе. Да твой "благодетель" явно не жадный, Дриммур. Миллион иен. Просто так, на карманные расходы. Для школьника твоего возраста это... скажем так, дохрена. Некоторые про-герои за год столько не зарабатывают, рискуя шеей.

— Насколько "дохрена"? — уточнил я. Мне нужны были понятные, конвертируемые единицы измерения, чтобы осознать ценность этого подарка. Что я могу на это купить?

— Ну смотри, — Ас почесал затылок, прикидывая в уме. — Хороший, сытный обед в нормальной раменной стоит тысячи полторы. Качественные кроссовки — тысяч десять-пятнадцать. Аренда нормальной квартиры в моем районе — тысяч семьдесят в месяц. У тебя тут запас на год безбедной жизни, если не шиковать. Или... — он ухмыльнулся своей фирменной, хищной улыбкой, — ...на пару дней, если ты решишь купить спортивную тачку и разбить ее об стену в первую же ночь.

Он тяжело хлопнул меня ладонью по плечу.

— Короче, богатей. Ты официально обеспечен. Гуляем. Но мой тебе совет: не вздумай спускать все на ерунду. Деньги в этом городе имеют паскудное свойство заканчиваться быстрее, чем ты успеваешь моргнуть.

— Я понял, — сказал я, собираясь забрать карту из терминала.

— Стой. Не вытаскивай, — Ас перехватил мою руку. — Сними тысяч двадцать наличкой. Купюрами.

Я удивленно посмотрел на него.

— Зачем? Разве эта карточка не работает везде? Я видел в магазинах такие аппараты.

— В центре — да, везде, — усмехнулся Аоминэ. — Но мы идем в Район Теней. Там в половине мелких лавок терминалы видели только по телевизору. А торговцы признают только хрустящую бумагу или звонкую монету. Техника там ломается слишком часто. Давай, жми кнопку "Выдача".

Я разобрался с меню, и автомат с легким жужжанием выплюнул пачку шуршащих купюр. Я взял их в руки. Они были странными, разноцветными, с портретами незнакомых мне людей.

— Куда мне это девать? — я оглядел свои карманы джинсов, которые уже топорщились от телефона и ключей. — Я их помну или потеряю.

— Сейчас порешаем. Пошли, — Ас кивнул в сторону дешевого магазинчика сумок по соседству, витрина которого была завалена рюкзаками всех мастей. — Купим тебе рюкзак. Самый простой, без логотипов. Миллионерам в нашем районе лучше не отсвечивать полными карманами, если не хочешь каждый вечер проверять свою причуду на местных гопниках.

Спустя десять минут я уже шагал по шумной улице с простым черным рюкзаком за плечами, в котором надежно лежали мои первые земные деньги и папка с документами от Незу. Я чувствовал себя чуть более собранным.

— А теперь, — я посмотрел на Аса, чувствуя, что выполнил все практические задачи, — я хочу шоколад.

— Ясно, — хмыкнул Ас, закатив глаза. — Сладкоежка-миллионер. Классика жанра. Ладно, идем. Тут за углом есть одна модная кондитерская. Незу говорил, там продают лучший, самый дорогой шоколад в этом районе. Пошли, проверим, не врет ли старый химера, и заодно посмотрим, как быстро ты начнешь тратить свой миллион.

Мы свернули с шумного, слепящего проспекта в более тихий, тенистый переулок. Гул торговой улицы мгновенно приутих, словно мы перешагнули невидимый акустический барьер. Вместо рева моторов и поп-музыки здесь слышался лишь уютный перезвон дверных колокольчиков, а воздух был пропитан плотным, почти осязаемым ароматом свежей выпечки, ванили и дорогого кофе.

Кондитерская, которую советовал Незу, выглядела дорого, но в этом богатстве не было кричащей пошлости, присущей многим магазинам на главной улице. Панорамные, идеально чистые окна открывали вид на интерьер в теплых тонах. Внутри горел мягкий, приглушенный свет, стены были обшиты натуральным темным деревом, а витрины, сверкающие полированным стеклом, были заставлены настоящими шедеврами кондитерского искусства, которые казалось кощунством просто есть.

Ас зашел первым, всем своим видом показывая, что чувствует себя здесь абсолютно неуместно, как дикий волк, случайно забредший на чаепитие аристократов. Его свободная, чуть потертая уличная одежда, сутулая осанка и хмурый, тяжелый взгляд исподлобья резко контрастировали с изысканным интерьером и щебечущими за столиками покупательницами в брендовых вещах.

Я же просто шел к цели, не обращая внимания на декорации.

Витрина с шоколадом была огромной, занимая целую стену. Она была разделена на секции по странам происхождения какао-бобов, проценту горечи и всевозможным добавкам. Я проигнорировал яркие упаковки с пралине, карамелью и молочным шоколадом. Я искал чистоту.

Я выбрал несколько плиток самого темного, 99-процентного шоколада, чья упаковка была лаконичной и строгой, как классический костюм. Для разнообразия добавил еще пару видов: один с крупными кристаллами морской соли, другой — с вкраплениями острого кайенского перца. Продавец, молодая девушка с кошачьими ушками и вертикальными зрачками, вежливо и быстро упаковала покупку в плотный бумажный пакет с логотипом заведения. Она действовала максимально профессионально, но я замечал, как она избегает смотреть на мрачного Аса, нависшего надо мной скалой.

Когда я приложил карту к терминалу и увидел списание в несколько тысяч иен за пару кусков какао-бобов, я снова посмотрел на своего опекуна.

— Это... нормально? — спросил я, кивнув на чек, с легким жужжанием вылезающий из аппарата.

— За этот пафос, интерьер и имя на пакете? Вполне, — фыркнул он, уже направляясь к выходу, стремясь покинуть это царство ванили. — Но честно, мелкий, ты только что потратил на конфеты столько, сколько обычный рабочий на стройке в моем районе зарабатывает за полдня тяжелого, грязного труда. Привыкай к контрастам мегаполиса. Здесь цены берут с потолка.

Мы вышли на улицу. Февральский ветер снова ударил в лицо, но теперь у меня было противоядие. Я не удержался, достал из пакета одну плитку 99-процентного, вскрыл плотную фольгу прямо на ходу и отломил небольшой, неровный кусочек.

Я положил его в рот.

Горький, терпкий, почти вяжущий вкус мгновенно заполнил рецепторы, медленно тая на языке. Это было оно. То самое ощущение абсолютного контроля, сфокусированности и спокойствия, которое дарил мне шоколад в Подземелье. Здесь, на поверхности, он был даже лучше. Глубже. Насыщеннее, словно впитал в себя солнце, которого не было под землей. Это был вкус самой жизни.

— Вкусно? — спросил Ас, искоса наблюдая за выражением моего лица.

— Да, — ответил я, искренне наслаждаясь моментом, и протянул ему надломанную плитку. — Хочешь? Снимает напряжение. И сахар в кровь не бьет.

— Не, я по мясу, — он отмахнулся от шоколада, как от чего-то ядовитого. — От такого количества какао у меня только зубы сводит, а мозг думает, что я жую сырую землю. Ешь сам, гурман.

Мы продолжали путь, постепенно удаляясь от вылизанного центра города. Мусутафу вокруг нас начал меняться, словно сбрасывая с себя дорогую, парадную одежду. Здания становились ниже, их архитектура — проще. Стеклянные фасады сменялись серым, скучным бетоном, краска на стенах облупилась, обнажая кирпичную кладку, а яркая неоновая реклама уступила место кривым, агрессивным граффити. Шум проспекта сменился привычным мне, глухим фоновым гулом рабочих окраин. Мы приближались к границам "Района Теней".

— Эй, Ас, — я решил задать вопрос, который не давал мне покоя с момента нашего эпичного, почти комедийного ухода из кабинета Незу. Я откусил еще кусочек шоколада, чувствуя себя в безопасности. — А кто такая Сацуки?

Аоминэ, который до этого шел вполне расслабленно, мерно вышагивая и засунув руки глубоко в карманы куртки, внезапно споткнулся на ровном, гладком асфальте. Его плечи мгновенно напряглись, превратившись в камень, а в глазах на долю секунды промелькнула тень той самой первобытной паники, которую я видел в приемной академии.

Он резко остановился и посмотрел на меня так, будто я только что произнес вслух древнее проклятие, способное призвать демона.

— Не произноси это имя вслух без крайней необходимости, Дриммур, — процедил он сквозь зубы, озираясь по сторонам, словно боясь, что обладательница этого имени материализуется из ближайшей подворотни. Убедившись, что горизонт чист, он прибавил шагу, почти переходя на бег.

— Почему? Директор сказал, что она...

— Директор — садист с извращенным чувством юмора, — отрезал Ас, не сбавляя темпа. — Сацуки... Сацуки — это наказание за все мои грехи в этой и прошлых жизнях. Она аналитик, менеджер, и по совместительству моя персональная, неотвязная головная боль с самого раннего детства.

Он тяжело вздохнул, и в этом звуке было столько искренней, неподдельной обреченности, что мне стало его почти жаль. Этот огромный парень, который не боялся лезть в драку, пасовал перед одной девушкой.

— У нее есть пугающая, почти паранормальная способность находить меня где угодно, в какой бы дыре я ни прятался, и заставлять делать то, что я ненавижу всей душой. Например, убираться в квартире. Или заполнять дурацкие налоговые декларации для героев. Или... — он содрогнулся всем своим большим телом, словно от холода, — ...есть вареную брокколи, шпинат и рыбу на пару ради "сбалансированного питания и поддержания формы".

Он посмотрел на меня очень серьезно.

— Забудь об этом. Просто заруби себе на носу: если она появится на горизонте, нам обоим конец. Никаких бургеров. Никакого шоколада. Моя причуда скорости меня от нее не спасет, а она найдет изъяны и логические дыры даже в твоей хваленой "Решимости".

Я хмыкнул, пряча улыбку за куском горького шоколада. Значит, у грозного ночного героя, который одним взглядом разгоняет уличные банды, есть свой "босс". И этот босс заставляет его есть овощи и мыть полы.

— Как тебе город? — неожиданно спросил Ас, явно пытаясь сменить эту опасную и травмирующую для него тему. Он кивнул на глухие, серые стены старых промышленных зданий, мимо которых мы проходили, окончательно входя на его территорию. — Не слишком давит на психику после твоей... деревни?

— Большой, — честно ответил я, обводя взглядом узкую, грязноватую улицу. — Шумный. Давящий. Но здесь... интересно. У вас много жизни.

— Жизни тут завались, это точно, — хмыкнул он, пиная пустую, помятую банку из-под энергетического напитка. Она с дребезгом отлетела к стене. — Главное в ней не утонуть и не стать частью пищевой цепи для кого-то более крупного. Ладно, философ, проголодался? Шоколад — это баловство для мозга. Тут за углом есть одна дыра. Выглядит паршиво, как и весь этот район, но там варят лучший рамен на всей окраине. Старик Ито делает такой бульон, что можно душу дьяволу продать.

Мы подошли к неприметному, обшарпанному заведению, буквально втиснутому в щель между двумя высокими, облупленными жилыми домами. Над входом тускло светился традиционный красный бумажный фонарик, а вывеска, написанная от руки, давно выцвела под дождями.

Внутри было тесно, тепло и пахло божественно — густым, наваристым мясным бульоном, соевым соусом, зеленым луком и старым, пропитанным кухонным паром деревом. За узкой, потертой стойкой возился пожилой, сухонький мужчина в чистом, но старом белом фартуке. В небольшом зале сидело всего пару человек рабочего вида, которые даже не подняли головы при нашем появлении, поглощенные своей едой. Здесь не было суеты центра. Здесь было тихо и по-своему уютно. Асу в таких простых, честных местах явно нравилось гораздо больше, чем в сверкающих моллах и кондитерских.

— Два соевых рамена с двойной порцией свинины, Ито-сан, — заказал Ас, усаживаясь на высокий, скрипучий деревянный табурет у стойки.

Хозяин молча кивнул, узнав постоянного клиента, и, не сказав ни слова, привычными, отточенными движениями принялся за работу.

Когда две огромные, дымящиеся керамические тарелки с лапшой, плавающей в темном наваре с толстыми кусками тающего во рту мяса, оказались перед нами, я понял, о чем говорил Аоминэ. Мой желудок, который до этого довольствовался лишь горьким шоколадом, издал радостное, почти хищное урчание.

Я посмотрел на Аса, который уже вовсю, с громким, одобрительным хлюпаньем, орудовал палочками, не обращая ни малейшего внимания на застольные манеры.

— Спасибо, что привел, — сказал я, беря свои деревянные палочки. — Сегодня... я угощаю.

Ас замер с полным ртом длинной лапши. Он медленно, задумчиво прожевал, проглотил и посмотрел на меня своим тяжелым, проницательным взглядом. В его темно-синих глазах на миг промелькнуло удивление, смешанное с оценкой. Он понимал, что это не попытка "купить" его расположение или покрасоваться деньгами фонда. Это была простая благодарность за то, что показал этот город и не стал задавать лишних вопросов.

Затем он усмехнулся — на этот раз не издевательски, а почти по-дружески.

— О как. Мелкий решил шикануть? — он отложил палочки на край глубокой тарелки. — Ладно. Раз уж ты теперь официально миллионер с картой и полным рюкзаком налички, приму эту подачку. Но только в этот раз, понял? Не надейся, что я стану твоим ручным, прикормленным героем за тарелку вкусного супа. В следующий раз плачу я. И мы пойдем за бургерами.

— И в мыслях не было, — улыбнулся я, принимаясь за еду.

Рамен был обжигающе горячим, невероятно наваристым и вкусным. Мы ели в молчании, которое не было ни тягостным, ни неловким. Это было комфортное молчание двух совершенно разных существ, которые нашли временную передышку и общую точку соприкосновения в этом огромном, громком и непонятном мире.

— Слушай, — сказал Ас, допивая бульон прямо через край тарелки и вытирая рот рукавом куртки. Я в это время уже отсчитал старику Ито несколько бумажных купюр из свежей пачки, выданной банкоматом. — Вечером пойдем на ту площадку. На которой вчера... ну, ты помнишь.

Я напрягся.

— Зачем? — спросил я, глядя на него в упор. Усталость от вчерашнего боя уже прошла, но повторять этот изматывающий цикл неудач и загрузок мне совершенно не хотелось. — Опять драться? Хочешь матч-реванш за испорченную кофту?

— Не, — он мотнул шеей, с хрустом разминая позвонки. — Драки мне и на ночной работе хватает с головой. Будем играть в баскетбол. Нормально играть. По правилам. Без твоих светящихся ножичков, без моих и твоих прыжков через всё поле. Просто мяч, железное кольцо и два идиота на асфальте. Ты ведь никогда не играл, да?

— Никогда, — признался я, расслабляя кисти. Баскетбол. Игра с мячом, которую я видел только в потрепанных человеческих комиксах, найденных на Свалке.

— Вот и научу. Должен же я как-то отрабатывать звание твоего официального опекуна, иначе Незу мне плешь проест своими нотациями. Да и тебе полезно будет. Поможет научиться контролировать свое тело без твоей "Решимости". А то ты привык к усилению, а как ноги без неё переставлять — забыл. Согласен?

Я задумался. Почему бы и нет? Новое приключение.

— Согласен, — ответил я, коротко кивнув.

— Вот и отлично, — Ас поднялся с табурета, бросив на стойку салфетку. — А теперь пошли домой. Мне нужно поспать пару часов, пока солнце не село окончательно. Ночная смена сама себя не отпатрулирует, а местные идиоты сами себя не успокоят.

Мы вышли из теплой раменной в прохладу наступающего вечера и направились вглубь Района Теней. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая бетонные джунгли в золотистые и кроваво-багровые тона.

Путь к дому Аоминэ лежал через лабиринт узких, извилистых улочек Района Теней. Здесь высокие, сверкающие башни центра остались далеко позади, уступив место приземистым многоквартирным блокам, облицованным серым, потрескавшимся от времени кирпичом. Этот район напоминал мне Подземелье — не по архитектуре, а по ощущению. Здесь тоже жили те, кто предпочитал не попадаться на глаза "верхнему миру".

Дом, к которому мы подошли, не выглядел приветливо, но в нем чувствовалась какая-то угрюмая надежность. Его фасад был покрыт сетью трещин, похожих на шрамы старого бойца, а пожарная лестница, змеящаяся по стене, ржавела, кажется, еще с прошлого века.

Мы вошли в подъезд. Лифт, скрипя и дергаясь, словно жалуясь на свою тяжелую судьбу и лишний вес, потащил нас на верхний этаж. Лампа в кабине мигала, создавая стробоскопический эффект, от которого мои глаза, привыкшие к мягкому, постоянному свету магических кристаллов, начали слезиться.

— Приехали, — буркнул Ас, когда двери с неохотой разъехались, открывая вид на длинный, тускло освещенный коридор.

Мы остановились перед массивной металлической дверью в самом конце. Она выглядела чужеродно прочной на фоне общей ветхости здания — настоящий сейфовый люк, врезанный в стену жилого дома. Мое внимание привлекло количество замков: четыре скважины разной формы и размера.

Аоминэ достал внушительную связку ключей и начал методично, с привычной ловкостью подбирать нужные.

— Ты боишься воров? — спросил я, наблюдая за этим ритуалом. — Или фанатов?

— Я боюсь менеджеров с розовыми волосами, — мрачно отозвался Ас, вставляя длинный ключ в верхний замок и проворачивая его с тяжелым щелчком. — Электроника для Сацуки — это открытая книга. Она взломает любой код за пять минут со своего телефона. А вот с механикой ей придется повозиться. Хотя... — он вставил второй ключ, — ...она умудрилась сделать дубликаты от первых двух. Третий и четвертый я врезал неделю назад. Надеюсь, она еще не успела добраться до слесаря. Это не квартира, пацан. Это осажденная крепость.

Последний замок щелкнул, и тяжелая дверь поддалась.

Нас обдало запахом спертого воздуха, застарелого кофе, резины и чего-то неуловимо резкого, мужского. Запахом жилья, в котором редко открывают окна.

Мы шагнули внутрь. Ас первым делом захлопнул дверь и запер её на все обороты, словно отсекая внешний мир. Я сразу понял, что здесь живет человек, который ведет войну не только с преступностью, но и с солнцем. Окна были наглухо завешены тяжелыми, светонепроницаемыми шторами "блэкаут", превращая квартиру в царство вечных сумерек.

Ас щелкнул выключателем. Тусклый свет торшера выхватил из темноты детали его быта.

Квартира была двухкомнатной и на удивление просторной для этого района. Но это пространство было освоено весьма специфически. Здесь царил тот самый «упорядоченный хаос», о котором говорил Незу. Было видно, что недавно здесь прошлась рука порядка — поверхности были относительно чистыми, пыль не лежала слоями, — но энтропия повседневной жизни Аоминэ уже начала отвоевывать свои позиции.

Гостиная служила Асу основным местом обитания. Посреди комнаты, как остров в океане, стоял огромный кожаный диван, продавленный посередине так, что было ясно: хозяин проводит здесь большую часть своей жизни. Напротив него висел внушительных размеров телевизор, к которому была подключена игровая приставка.

На полу валялись игровые джойстики, перепутанные провода зарядных устройств и пустые коробки. Много коробок.

Я подошел ближе. Вдоль стены высилась целая баррикада из картонных боксов с логотипом известных спортивных брендов. Некоторые были открыты, и из них выглядывала обувь — яркая, массивная, с высокой подошвой. Судя по их количеству, Ас тратил на обувь больше, чем на всё остальное вместе взятое. Для меня это было странно — зачем человеку столько пар, если у него всего две ноги? Но я промолчал. У каждого свои сокровища.

— Разувайся, — бросил Ас, сбрасывая свои кроссовки и небрежным пинком отправляя их в общую кучу у двери, подальше от "коллекционных" коробок.

Я снял ботинки и прошел вглубь, ступая по прохладному ламинату.

Кухня была отделена от гостиной барной стойкой. Здесь следы недавней уборки были видны отчетливее всего. Раковина сияла чистотой, но мусорное ведро уже было переполнено пустыми упаковками из-под быстрорастворимой лапши и смятыми банками энергетиков. Похоже, порядок здесь держался ровно до первого приема пищи.

Ас открыл холодильник. Я заглянул внутрь через его плечо. Зрелище было удручающим: одинокая пачка молока, несколько бутылок воды и ровные ряды одинаковых пластиковых контейнеров с аккуратными наклейками.

— Опять она это сделала, — вздохнул Ас, доставая один из них и с отвращением читая надпись на крышке. — «Сбалансированный обед №4. Поешь, Дайки, иначе вырастешь глупым». Черт, она ведь даже в холодильник просачивается. Как она это делает?

Он швырнул контейнер обратно на полку и достал бутылку воды.

— Не хочешь? — предложил он мне, кивнув на "обед". — Курица с брокколи, наверное. Или рыба на пару. Гадость редкостная, но полезная.

— Я сыт, — напомнил я.

Ас сделал большой глоток воды и прислонился к столешнице. Его взгляд блуждал по комнате, словно он проверял, все ли на месте. Стены были голыми — никаких плакатов, никаких грамот.

И все же, одна деталь выбивалась из этой аскетичности. На полке под телевизором, задвинутая за стопку дисков с играми, стояла простая деревянная рамка.

Я подошел ближе. Фотография.

На ней были изображены шестеро парней. Они стояли на какой-то площадке, уставшие, потные, но... счастливые. Это было фото победителей. В центре — красноволосый парень с разноцветными глазами. Рядом — гигант с фиолетовыми волосами, лениво жующий что-то. Блондин, улыбающийся так ярко, что слепило глаза. Зеленоволосый парень в очках, с перебинтованными пальцами. И сам Аоминэ — моложе, с дерзкой, искренней ухмылкой, обнимающий их за плечи.

А с краю, почти незаметный, стоял еще один. Парень с голубыми волосами и невыразительным лицом.

Меня словно током ударило. Я узнал его.

В голове мгновенно всплыло воспоминание. Вчерашняя ночь. Конец боя на баскетбольной площадке. Я, истощенный и признавший поражение, стою уперев руки в колени. И вдруг — хлопки из темноты. Фигура, возникшая под мигающим фонарем, словно соткалась из воздуха.

"Ваш бой был очень интересным. Особенно та его часть, где ты, Аоминэ-кун, чуть не проиграл. Жаль, я, кажется, моргнул и пропустил ее"

Его голос был тихим, лишенным интонаций. А потом он просто исчез, растворился в тени, когда мы отвлеклись. Я тогда был слишком вымотан, чтобы задавать вопросы, но это ощущение... ощущение присутствия того, кого нет, запомнилось мне.

— Это он, — прошептал я, указывая пальцем на голубовласого парня на фото.

— Кто? — Ас подошел сзади.

— Тот парень... который появился вчера после драки.

Аоминэ поставил бутылку на полку, и его лицо, обычно скрытое маской безразличия, на мгновение дрогнуло. Взгляд его потеплел, но в уголках глаз залегла тень старой боли.

— А, Тецу... — произнес он тихо. — Да, это он. Куроко Тецуя. Мой друг.

Он взял фотографию, провел большим пальцем по стеклу, словно стирая невидимую пыль с лица голубовласого парня.

— И моя Тень, — добавил он после паузы.

— Тень? — переспросил я.

— В баскетболе. И в работе. Герои, понимаешь... Свет не может существовать без тени, а тень — без света. Мы были... хорошей командой. — Он поставил рамку на место, чуть выдвинув ее вперед, чтобы она была заметнее. — Он умеет появляться, когда не ждешь, и исчезать, когда хочешь поговорить. Не удивляйся, если однажды обнаружишь его сидящим у тебя на кухне с чашкой чая. Это в его стиле.

Ас резко развернулся, давая понять, что вечер воспоминаний окончен.

— Короче. Жить будем так. Видишь эту дверь? — он указал на закрытую дверь в дальнем конце коридора. — Это спальня. Там есть нормальная кровать, шкаф, стол. Сацуки там недавно убиралась, так что там стерильно, как в операционной. Она твоя.

— А ты? — я удивленно посмотрел на него. Уступить комнату гостю?

— А я тут, — он с любовью похлопал по спинке продавленного дивана. — Мне лень каждый раз тащиться в спальню. Да и привык я уже. Тут моя берлога. Телевизор рядом, холодильник рядом, приставка под рукой. Что еще нужно для счастья?

Я подошел к двери спальни и открыл её. Комната действительно разительно отличалась от остальной квартиры. Идеально заправленная кровать, чистый стол, ни пылинки на полу. Воздух здесь был свежим, но нежилым. Видно было, что Ас заходит сюда только под дулом пистолета. Это была территория порядка в королевстве хаоса.

— Располагайся, — голос Аоминэ донесся из гостиной, уже приглушенный, сонный. — Вещи в шкаф, бандану в стирку не кидай, если она тебе дорога — машинка у меня зверь, жует все подряд. Сейчас я завалюсь спать на пару часов. Ты можешь делать что хочешь: ешь еду из контейнеров, Сацуки будет рада, если хоть кто-то это съест, смотри телик, изучай свои бумажки из ЮЭЙ. Но если начнешь шуметь и разбудишь меня раньше времени... — он прищурился, — ...я заставлю тебя учить правила баскетбола по учебнику. От корки до корки. С экзаменом. Понял?

— Понял, — кивнул я, сдерживая улыбку. Угроза была страшной.

— Вот и отлично. Отбой.

Ас отвернулся к спинке дивана, натянул на себя какой-то плед и через минуту его дыхание стало ровным и глубоким.

Я тихо прикрыл дверь в свою новую комнату. Бросил рюкзак с вещами на кровать. Подошел к окну и чуть отодвинул штору. Снаружи, в лучах заходящего солнца, жил своей жизнью огромный, шумный, непонятный город. Где-то там были герои, злодеи, мутанты, директора-химеры и друзья-тени.

Я вытащил из папки, которую дал Незу, документы. "Чара Дриммур". "Причуда: Решимость".

— Ну что ж, — прошептал я, поправляя на шее радужную ткань банданы. — Похоже, у нас теперь есть дом.

Я лег на кровать прямо поверх покрывала. Сон, тяжелый и липкий, навалился мгновенно, стоило лишь закрыть глаза. Я не сопротивлялся.

Арка 4 Глава 3: Новый Ритм

Мне снился прах. Сухая, серая взвесь, которая забивала ноздри и оседала на языке привкусом чего-то бесконечно старого. В этом сне не было боли — только оглушающая, ватная тишина и ощущение падения в никуда.

А потом сквозь эту серую муть прорезался звук. Низкий, ритмичный гул, от которого вибрировали зубы. Он ввинчивался в уши, становясь всё невыносимее, пока реальность не треснула.

Выдернули меня из этого состояния резко.

Чья-то тяжелая, теплая ладонь опустилась мне на плечо и слегка потрясла.

Рефлексы сработали быстрее заспанного разума: мышцы спины напряглись, правая рука метнулась вперед в коротком, рубящем жесте, готовая материализовать привычный алый клинок, а глаза распахнулись.

В гостевой спальне было темно. Лишь из приоткрытой двери падал тусклый, желтоватый свет коридора, выхватывая из мрака силуэт шкафа и край стола. Надо мной нависал высокий человек. Гнетущее чувство падающей пустоты мгновенно растворилось, сменившись запахом старого кофе, кожи и мужского дезодоранта.

— Воу, полегче, боец, — раздался низкий, хриплый со сна голос Аоминэ. Он даже не дернулся, чтобы уклониться от моего рефлекторного выпада, просто убрал руку с плеча и сделал полшага назад, давая мне пространство. — Свои. Прибереги ножички для злодеев. Подъем.

Я моргнул, часто задышал, пытаясь прогнать остатки сна, и тяжело сглотнул. Сердцебиение быстро приходило в норму. Тревожное гудение в ушах исчезло. Я сжал и разжал пустой кулак, а затем сел на кровати, с силой потирая лицо обеими руками.

Голова немного гудела. Ощущение времени было полностью потеряно. Казалось, я закрыл глаза всего минуту назад.

— Который час? — спросил я, щурясь от света, режущего непривыкшие глаза.

— Половина одиннадцатого, — буднично отозвался Ас.

— Утра? — с надеждой уточнил я.

— Вечера, балбес, — хмыкнул он. — Ты проспал почти шесть часов. Если я оставлю тебя дрыхнуть дальше, ты проснешься в три ночи, будешь пялиться в потолок до утра, а завтра днем снова вырубишься на ходу. Нам нужно сбросить твои внутренние часы до заводских настроек.

— И как мы это сделаем? — я спустил ноги с кровати.

— Жесткой перезагрузкой. Поднимай задницу. Умываешься, одеваешься, и мы идем на улицу. Физическая нагрузка, свежий морозный воздух, а потом нормальный, здоровый сон. Пошли, я жду в гостиной. Поторапливайся.

Он вышел, оставив дверь открытой. Я потянулся, слушая, как хрустят позвонки в спине и шее. Легкая, сонная вялость еще присутствовала.

Поскольку спать я завалился прямо в одежде, сборы много времени не заняли. В ванной я пару минут держал лицо под струей ледяной воды, пока ощущение «праха» во рту не исчезло окончательно.

Аоминэ сидел на своем излюбленном продавленном диване, методично зашнуровывая высокие баскетбольные кроссовки. В комнате работал телевизор — Ас, видимо, переключил приставку на новостной канал, пока ждал меня. Звук был убавлен почти до минимума, но в ночной тишине квартиры я мог без труда разобрать речь диктора.

На экране светилась метеорологическая карта Японии с синими и белыми стрелками, обозначающими надвигающиеся холодные фронты.

«...В ночь на 22 февраля ожидается резкое похолодание, вызванное обширными воздушными массами с севера, — щебетала миловидная ведущая в строгом костюме, указывая указкой на карту. — Температура в Мусутафу опустится до двух градусов тепла. Возможен сильный, порывистый ветер. Всем горожанам, планирующим поздние прогулки, настоятельно рекомендуется одеваться теплее».

Февраль. Я подошел к двери и присел на пуф, вытягивая из кучи обуви свои красные ботинки. Тяжелые, потертые, сбитые на носах — за шесть лет в Подземелье они стали мне почти родными. Ториэль когда-то долго ворчала, что у людей в этом возрасте быстро растут ноги, каждый раз перешивая обувь так, чтобы она сидела идеально.

Я взялся за шнурки, привычно фиксируя голеностоп.

— Эй, — Аоминэ выпрямился, заметив, что я делаю. — Ты в этих гирях собрался со мной на площадку идти?

Я замер со шнурком в руке.

— А что с ними не так? Обувь как обувь.

— Для того, чтобы пинать камни в подворотне — может быть. — Ас скептически оглядел мои ботинки. — Но мы идем играть в баскетбол. Нормальный баскетбол, без причуд. В них нет амортизации, и они лишают тебя мобильности. Ты будешь скользить, как корова на льду.

Я посмотрел на свои ботинки. Потом на его кроссовки. Разница была очевидна, но у меня не было другой обуви.

— У меня нет кроссовок, — констатировал я.

— Проблема... — проворчал Ас. — Ладно. Жди здесь.

Он подошел к стопке коробок в углу — единственному месту в этом бардаке, где всё стояло по линеечке. Присел на корточки, пробегаясь взглядом по надписям. Его палец скользил по торцам коробок, читая названия моделей и размеры. Он что-то бормотал себе под нос, откладывая некоторые варианты, хмурился, качал головой. Было видно, что расставаться с любой из этих пар ему физически больно.

— У тебя какой размер? — бросил он через плечо. — Сороковой? Сорок первый?

— Не знаю, — я пожал плечами, глядя на свои красные ботинки. — Там где я жил обувь шили по ноге. Наверное, чуть меньше твоего.

— Ясно, — фыркнул Ас, бросив на мои ноги короткий оценивающий взгляд. — Значит, примерно девятый или девять с половиной. Сейчас посмотрим.

Его палец остановился на одной из коробок где-то в середине стопки. Она была матово-черной, с серебристым логотипом, не похожим на те, что пестрели на остальных. Аоминэ аккуратно, стараясь не помять картон, вытащил ее, сдул несуществующую пылинку с крышки и открыл.

Внутри, бережно завернутые в тонкую шуршащую бумагу, покоились кроссовки. Они были идеальны. Белоснежные, с агрессивными темно-синими вставками, высокой шнуровкой и сложным, ребристым рисунком подошвы. Они выглядели не как обувь, а как часть высокотехнологичного доспеха.

Ас смотрел на них несколько долгих секунд, и на его лице читалась целая гамма эмоций: от ностальгии до легкой жадности. Затем он тяжело вздохнул, с громким хлопком закрыл коробку и, подойдя ко мне, всучил ее мне в руки.

— Держи.

Я принял коробку. Она была на удивление легкой, гораздо легче моих красных ботинок.

— Ты отдаешь мне свою обувь? Из коллекции? — я помнил, как пренебрежительно он пинал свои «рабочие» кроссовки у порога, и как трепетно относился к этим картонным алтарям. Это был слишком щедрый жест.

— Не обольщайся, мелкий, — буркнул Аоминэ, отводя взгляд и направляясь к вешалке с куртками. Его тон был нарочито грубым, скрывая неловкость. — Это старая модель. Купил их года три назад, когда они только вышли. Лимитированная серия. Думал оставить для особого случая, а потом нога за лето вымахала так, что я в них даже с мылом не влезу. Лежали мертвым грузом, пыль собирали. Считай, что ты делаешь мне одолжение, освобождая место. Примерь, пока я не передумал.

После примерки я встал на ноги и сделал шаг. Ощущения были... невероятными.

Они плотно облегали стопу, поддерживая каждый изгиб, но при этом были мягкими. Я сделал пробный перекат с пятки на носок. Толстая, упругая подошва амортизировала вес тела, пружиня и возвращая часть энергии. В них не хотелось стоять на месте. В них хотелось двигаться, прыгать, бежать. Это было чувство абсолютной свободы.

— Ну как? — спросил Ас, накидывая свою куртку. — Не жмут?

— Они... легкие, — признался я, переминаясь с ноги на ногу и прислушиваясь к ощущениям. — Как будто на ногах ничего нет. Просто продолжение тела.

— Вот именно. Обувь не должна быть кандалами. Она должна помогать тебе двигаться, — философски изрек он, явно довольный моей реакцией. — Завтра мы, конечно, купим тебе что-нибудь попроще для повседневной носки, чтобы не убивать эту прелесть об асфальт, но для первой тренировки сойдет. У тебя нет чего потеплее? Девчонка из телевизора не врала, там действительно дубак. Февраль, как-никак.

Я посмотрел на свою зеленую толстовку с молнией.

— Не-а. Это все, что есть.

— Черт. — Ас хлопнул себя по лбу. — Ладно, сейчас найду тебе какую-нибудь старую куртку, а то околеешь и будешь мне тут чихать.

Он уже собрался идти рыться в шкафу, но я остановил его.

— Да не надо. Мне не холодно.

Аоминэ скептически приподнял бровь, оглядывая меня с ног до головы.

— Пацан, там плюс два и ветер. Ты в одной тряпке.

— Я жил в месте, где снег лежал круглый год, — спокойно ответил я, поправляя бандану. — Моя причуда не дает мне замерзнуть. Так что не парься.

Ас посмотрел на меня внимательно, пытаясь понять, бравирую я или действительно такой морозоустойчивый.

— Не дает замерзнуть, значит? — хмыкнул он, звякнув ключами. — Удобно. Ладно, дело твое. Если через десять минут начнешь стучать зубами и проситься домой — пеняй на себя. Я свою куртку не отдам.

— Договорились, — фыркнул я.

Дверь квартиры с негромким щелчком закрылась, и Аоминэ со вздохом провернул ключ в замке.

Мы вышли из подъезда в густую темноту улицы. Резкий, порывистый ветер тут же ударил в лицо, попытавшись забраться под одежду и прощупать уязвимые места колючими ледяными пальцами. Небо над городом было затянуто плотной пеленой низких туч, из-за чего ночь казалась еще темнее.

Аоминэ инстинктивно вжал голову в плечи, поднял воротник своей мешковатой куртки и прибавил шагу, засунув руки глубоко в карманы. Я же просто сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжег легкие, но Решимость внутри отозвалась мгновенной волной тепла, выравнивая баланс. Мое тело воспринимало этот мороз разве что как легкую бодрость.

— Не отставай, — бросил Ас через плечо, не оборачиваясь. — Ночь короткая, а ты еще даже мяч в руках не держал.

Район, в котором мы оказались, с первого взгляда выдавал свой статус. Облупившаяся краска на тесно жмущихся друг к другу фасадах, ржавые потеки под пожарными лестницами, хаотичные переплетения проводов над головой. Но, присматриваясь к деталям, я замечал странную вещь: при всей этой явной бедности, здесь не было ощущения безнадежной разрухи. Тротуары были чисто выметены, мусор не валялся под ногами, а большинство граффити на кирпичных стенах выглядели не как вандализм, а как попытка хоть немного оживить серый бетон. Район отчаянно пытался сохранить лицо.

И вскоре я начал понимать, почему.

То, что Аоминэ называл патрулированием, совершенно не походило на работу типичных про-героев, о которых упоминал Незу. Он не сканировал подворотни орлиным взором, не стоял на крышах в пафосных позах. Он просто лениво шагал по родному асфальту, изредка зевая. Но его присутствие работало лучше любых полицейских сирен.

Группка подозрительных парней, громко споривших у входа в закрытый магазинчик, при виде высокой фигуры Аса мгновенно замолчала. Они вежливо, почти заискивающе кивнули ему и поспешили скрыться в соседнем переулке. Владелец уличной тележки с едой, собиравшийся закрываться, коротко и с уважением поприветствовал его взмахом руки. Аоминэ был здесь местным божеством — мрачным, раздражительным, но гарантирующим порядок.

Мы свернули в очередной узкий переулок, направляясь к баскетбольной площадке, когда идиллия ночного дозора внезапно дала трещину.

Звуки доносились из тупика, скрытого за переполненными мусорными баками. Глухие удары, возня и сдавленное мычание.

Мое тело отреагировало быстрее, чем разум успел проанализировать ситуацию. Я мгновенно замедлил шаг, мышцы привычно сжались в пружину. Двое на одного. В моем прошлом мире, где любой конфликт решался в честном поединке лицом к лицу, подобная уличная грязь вызывала лишь глухое, первобытное раздражение. За такое наказывали быстро и жестко.

Правая рука инстинктивно дернулась к пространству за спиной. Пальцы сложились в щепоть, готовые вытянуть из пустоты знакомую рукоять алого ножа. Я уже подался вперед, чтобы выскочить из-за угла и прекратить этот цирк единственным эффективным способом, который знал...

Но тяжелая ладонь Аса легла мне на грудь, впечатав в шершавую кирпичную стену. Это не был грубый толчок — скорее, непреодолимая стальная преграда.

— Тормози, — бросил он вполголоса. В его тоне не было ни капли напряжения, только глухое раздражение человека, которого отвлекли от мыслей. — Спрячь ножик, горячая голова. Только суету наведешь и асфальт испачкаешь. А мне потом отчитываться.

Я сцепил зубы и с неохотой выдохнул, чувствуя, как так и не материализовавшийся клинок растворяется в магии, оставляя на кончиках пальцев лишь легкое покалывание. Отступил на полшага, злясь на то, что меня одернули. Я мог бы уложить их за пару секунд.

Аоминэ вышел из-за баков — не крадучись, а намеренно громко шаркнув подошвой кроссовка по асфальту, чтобы обозначить свое присутствие.

В тупике двое парней прижали к кирпичной кладке третьего — совсем подростка, который испуганно закрывал лицо руками. Один держал его за ворот куртки, а второй как раз замахивался для нового удара.

— Эй.

Голос Аса не гремел. Он просто окликнул их так, словно они загородили ему проход к кассе в супермаркете.

Оба нападавших вздрогнули и резко обернулись. Тусклый свет выхватил из темноты равнодушное, откровенно скучающее лицо Аоминэ. Уличная агрессия испарилась из их поз в ту же секунду, сменившись животным, парализующим страхом.

— Ас... — выдавил тот, что был повыше, и его пальцы сами собой разжались. Подросток тут же сполз по стене, тяжело дыша и хватая ртом холодный воздух. — Да мы тут просто... он должок не возвращает, честно.

— Мне насрать на ваши долги, — Аоминэ сунул свободную руку в карман. Он просто стоял в своей мешковатой куртке, глядя на них, как на грязь под ботинками. — Вы орете. Вы мешаете мне идти на площадку. И вы делаете это в моем районе. Свалили отсюда. Оба.

Парни переглянулись, судорожно сглотнули и, стараясь не делать резких движений, бочком потянулись к выходу из тупика. Поравнявшись с нами, они припустили бегом, мгновенно растворяясь в лабиринте переулков. Избитый пацан, утирая разбитую губу рукавом, торопливо подобрал свой грязный рюкзак.

— С-спасибо... — пробормотал он, глядя на Аса снизу вверх блестящими глазами.

— Домой иди, — безэмоционально ответил Аоминэ, даже не посмотрев на него. — И если реально занимал — верни. Я тебе не нянька, чтобы каждый раз за шкирку вытаскивать.

Пацан часто-часто кивнул и тоже умчался прочь, растворившись в ночи. Тупик снова погрузился в тишину, прерываемую лишь завыванием февральского ветра.

Аоминэ громко зевнул, почесал затылок и повернулся ко мне.

— Мотай на ус, Дриммур, — спокойно сказал он, возобновляя шаг и возвращаясь на первоначальный маршрут. — Махать руками и ножами — это самый тупой и энергозатратный путь. А на улице важно только одно: чтобы они знали, что ты можешь переломать им ноги, но тебе просто лень мараться. Заставить их разбежаться без шума.

Эта фраза всё ещё крутилась у меня в голове, пока мы неспешно шагали дальше. Я смотрел на широкую спину Аоминэ и пытался сопоставить его слова с тем, к чему привык сам.

В моем прошлом мире всё было иначе. Выплеснуть эмоции через спарринг, решить конфликт в честном поединке на арене считалось абсолютной нормой. Это был спорт. Искусство. В этом не было ни подлости, ни грязи — только чистая решимость и уважение к силе противника. То, что я увидел несколько минут назад в тупике, не имело с этим ничего общего. Местная уличная экосистема вызывала у меня лишь брезгливость. А метод Аса — задавить авторитетом до того, как прольется кровь — оказался на удивление эффективным.

Наконец, мы свернули за угол, и перед нами показалась знакомая металлическая сетка. Баскетбольная площадка. Та самая, где мы были вчера.

В свете единственного работающего фонаря асфальт казался почти черным. Тишина здесь нарушалась лишь гудением старой лампы да скрипом сетки на ветру.

Мы прошли на территорию. Мой взгляд зацепился за деталь, которую я упустил в прошлый раз. В дальнем углу площадки, частично скрытый тенью от соседнего здания, притулился небольшой металлический сарайчик. Он выглядел старым, но ухоженным: никаких ржавых дыр, свежая краска. И, что самое странное для такого района, на массивной петле не висел замок. Дверь была просто прикрыта. На его боковой стене отчетливо выделялось мастерски выполненное граффити — агрессивная, стилизованная морда Черной Пантеры. Рисунок был ярким и удивительно чистым: поверх него не было ни единой кривой вандальной надписи, что для такого района казалось настоящим чудом.

Аоминэ уверенным шагом направился прямо к сараю. Ас потянул за ручку, и та поддалась с тихим скрипом. Я заглянул внутрь из-за его широкого плеча

Внутри не было ни мусора, ни пустых бутылок. Воздух пах старой резиной, пылью и стиральным порошком. На грубо сколоченных деревянных стеллажах аккуратно лежали баскетбольные мячи — потрепанные, с потертыми боками, но явно накачанные и готовые к игре. Ниже стояло несколько пар спортивных кроссовок разных размеров, а на крючках висели чистые манишки и выцветшие олимпийки.

Аоминэ вытянул с полки один из мячей и привычно покрутил его в огромных ладонях. Шершавая поверхность с тихим шорохом скользнула по его пальцам. И спокойным шагом прошел мимо меня к кольцу.

Я еще раз осмотрел помещение и обернулся. Аоминэ стоял на линии штрафного броска, закинув голову и глядя на облезлое баскетбольное кольцо.

— Ты сам здесь убираешься? — нарушил я тишину, кивнув на открытый сарай.

Ас медленно перевел на меня взгляд. В тусклом свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня.

— Сацуки иногда заставляет меня подметать тут листья, — лениво отозвался он. — А шмотки и мячи... Да, иногда притаскиваю. То, что самому уже не нужно, или просто беру на распродажах.

Я скрестил руки на груди, прислонившись плечом к дверному косяку.

— Оставлять всё это открытым в таком районе? Разве местные не растащат это на следующий же день?

Аоминэ усмехнулся. Это была короткая, сухая усмешка, в которой не было ни капли веселья.

— Кто? Местная шпана? — Он сунул руку за пазуху и медленно пошел в мою сторону. — Они знают, чьё это. И они знают правила. Берешь мяч — играешь. Рвешь форму — зашиваешь. Попробуешь украсть и толкнуть за дозу или пару иен... — он многозначительно хрустнул костяшками пальцев. — Скажем так, я очень доходчиво объясняю, почему это плохая бизнес-идея.

Ас ударил мячом об асфальт.

— Понимаешь, пацан... — Звук гулким эхом разнесся по пустой площадке. — Этим мелким ублюдкам из трущоб нужно куда-то девать свою злость. У них дома вечно нет жратвы, отцы либо бухают, либо сидят, а на улицах им со всех сторон суют в зубы дерьмо. У них внутри кипит такой котел, что если не дать пару выйти, они пойдут резать друг друга за углом, как те идиоты в тупике.

Он снова ударил мячом. Бам. Бам. Ритмичный звук, похожий на биение сердца этой бетонной коробки.

— Я не могу спасти их всех. Мне вообще насрать на это геройское дерьмо про всеобщее благо. — Аоминэ перевел взгляд на кольцо, прищурившись. — Но пока они здесь... пока они бегают по этому асфальту, стирают кроссовки в пыль, орут друг на друга из-за фолов и пытаются закинуть этот чертов мяч в корзину... В это время их руки заняты мячом, а не ножом или пакетом с дурью. И пока они играют — они не становятся бандитами.

Он резко, без всякого замаха, выбросил руку вперед. Мяч прочертил в воздухе идеальную дугу и с мягким шелестом прошел сквозь сетку кольца, даже не задев дужку.

Он вышел из сарая, погасив свет. Я последовал за ним к центру площадки.

Аоминэ остановился на линии штрафного броска, лениво крутя мяч на указательном пальце. Это движение выглядело настолько естественным, словно шершавая сфера была продолжением его руки.

— Значит так, Дриммур, — начал он. Ленивые, ворчливые нотки исчезли из его голоса, уступив место собранности. — Первое и главное правило на сегодня: никаких причуд.

Он остановил вращение мяча и посмотрел мне прямо в глаза.

— Никаких алых ножичков, никаких рывков за гранью физики. Ты используешь только то, что дала тебе природа: свои мышцы, свои легкие, свой вестибулярный аппарат. Усек?

— Мы же договорились еще днем, — я кивнул, пряча руки в карманы куртки. — Никакой магии.

— Отлично. Потому что если я замечу хотя бы искру твоей «Решимости», тренировка окончена, и мы идем домой. — Он сделал шаг ко мне. — Вчера я видел, как ты дерешься. У тебя феноменальные рефлексы бойца. Но ты полагаешься на силу, которая просто разгоняет твое тело. Если ты хочешь выжить в ЮЭЙ, тебе нужно научиться управлять собой, когда этот «двигатель» заглохнет. Чувствовать баланс, инерцию, ритм. Баскетбол для этого — идеальный инструмент.

Он небрежно бросил мне мяч.

Я инстинктивно вскинул руки. Снаряд ударился о мои ладони тяжело и жестко. Я попытался поймать его так, как ловил бы тренировочный снаряд на арене — намертво сжав пальцы. Но мяч был упругим: он отскочил от моих напряженных рук, ударился в грудь и гулко покатился по асфальту.

Я почувствовал легкий укол стыда. Свое оружие я бы в жизни не уронил.

Аоминэ усмехнулся, но без издевки.

— Вот видишь. Твои кисти привыкли сжимать рукоять или ставить глухой блок. Ты напряжен как пружина. А мяч нужно встречать. Амортизировать удар, принимать его энергию, а не гасить ее, — он подошел, поднял мяч одной рукой и снова бросил мне. На этот раз мягче, по высокой дуге. — Давай еще раз. Расслабь кисти. Почувствуй его вес.

Я сосредоточился. Заставил себя забыть о спаррингах, о необходимости быть готовым к ответному удару. Расслабил плечи, раскрыл ладони. Когда мяч коснулся пальцев, я мягко подал руки назад. На этот раз он послушно остался в ладонях — шершавый, пахнущий резиной и уличной пылью.

— Уже лучше, — кивнул Ас. — Теперь правила. Это не спарринг, где нужно уложить противника на лопатки. Это игра за пространство. Цель — забросить эту штуку вон в то кольцо. — Он указал на металлическую дугу. — И не дать мне сделать то же самое.

Он начал объяснять базу. Говорил просто, без лишней терминологии.

— ...Нельзя бежать с мячом в руках, не ударяя им об пол. Это «пробежка». Оторвал обе ноги от земли с мячом — обязан бросить или отдать пас. Ударил двумя руками одновременно — вести снова нельзя. Это «двойное ведение». Бить по рукам и ставить подножки — фол.

Я внимательно слушал. На домашней арене правил было мало: не наносить увечий и уважать соперника. В остальном — полная свобода. Здесь же существовали строгие, искусственные рамки, которые нужно было соблюдать, чтобы игра вообще имела смысл.

— Звучит как куча условностей, чтобы усложнить простую задачу, — заметил я, взвешивая мяч.

— В этом и смысл, пацан, — усмехнулся Аоминэ. — Без правил это была бы обычная уличная потасовка. Правила заставляют тебя думать. Искать нестандартные пути в рамках ограничений. Это развивает мозг, а не только мышцы.

Он громко хлопнул в ладоши. Звук сухим эхом разнесся по пустой площадке.

— Ладно, теория — это тоска. Практика — вот где начинается веселье. Посмотрим, как твои инстинкты работают с мячом.

Он сделал шаг назад, чуть согнул колени и принял защитную стойку. Его глаза блеснули в желтоватом свете фонаря. Ленивый опекун исчез. Передо мной стоял игрок.

— Твой мяч, Дриммур, — произнес он. В его голосе зазвучал чистый, спортивный азарт. — Попробуй обойти меня и забросить. Только ты, я и кольцо. Погнали.

Я сжал мяч крепче. Новые кроссовки пружинили на асфальте. Никакой Решимости. Только мое тело, этот странный шершавый шар и человек напротив, который был быстрее ветра.

Я ударил им об пол. Звонкий хлопок разрезал тишину ночи. Игра началась.

Первый стук показался мне выстрелом стартового пистолета. Инстинкты мгновенно проснулись. Тело, привыкшее к взрывному ускорению, попыталось выдать ту же мощность. Я рванул вперед, целясь в слепую зону справа от Аоминэ, намереваясь проскочить мимо него одним прыжком.

Но я забыл о мяче.

Я сделал рывок, однако рука безнадежно отстала. Тот выскользнул из пальцев, ударился о носок кроссовка и предательски покатился к сетке забора. Я сам, потеряв баланс из-за рассинхронизации, едва не загремел на асфальт, нелепо взмахнув руками.

Аоминэ даже не сдвинулся с места.

— Это называется «потеря», Дриммур, — протянул он с откровенной насмешкой. — Ты слишком быстрый для собственных рук. Стартуешь так, будто идешь на таран. Баскетбол — это ритм. Мяч должен стать частью твоего шага, а не болтаться сбоку, как забытый мешок картошки.

Я стиснул зубы. Упрямая досада кольнула самолюбие. На арене я играючи уворачивался от магических атак, но здесь чувствовал себя неуклюжим первоклассником. Я молча сходил за утратой, вернулся на исходную позицию и снова ударил им об пол.

Тук.

Я попытался замедлиться. Вспомнил слова о контроле. Начал ведение — высокое, неуверенное, не отрывая взгляда от мяча. Сделал пару шагов влево, пытаясь обойти Аса.

Он шагнул наперерез. Не быстро, просто идеально подгадав момент. Я попытался резко сменить направление и переложить мяч в левую руку.

Длинная рука Аоминэ выстрелила вперед смазанным синим росчерком. Он даже не коснулся меня — лишь чиркнул пальцами по резине в тот момент, когда мяч отскочил от асфальта. Этого хватило. Мяч изменил траекторию и снова вырвался из-под контроля.

— Перехват, — констатировал Ас. — Ты предсказуем. Твои глаза кричат о том, куда ты пойдешь, еще до того, как ты делаешь шаг. Смотри на меня и на кольцо, а не в пол.

Я тяжело выдохнул. Внутри начала закипать горячая спортивная злость. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

«Я мог бы просто снести его рывком...» — пронеслась в голове предательская мысль об использовании магии.

— Эй, — голос Аса лязгнул металлом, прорезав мои мысли. Он безошибочно считал перемену в моей позе. — Мы договаривались. Злишься? Отлично. Злость — хорошее топливо, но дерьмовый рулевой. Направь ее не на меня, а на свои ноги. Заставь их работать как надо.

Я прикрыл глаза, силой воли загоняя раздражение обратно и переплавляя его в сухую концентрацию. Он прав. Это просто очередной вызов.

Я подобрал мяч.

Следующие полчаса превратились в изматывающий цикл проб и ошибок. Моя координация была превосходной, но без привычной подпитки движения казались «деревянными». Легкие жгло от холодного воздуха, а по спине под курткой уже струился пот.

К тому же, контроль периодически давал сбой. Стоило мне слишком увлечься атакой или на долю секунды ослабить мысленную хватку, как Решимость привычно вспыхивала в мышцах горячей волной. Я хотел сделать обычный широкий шаг, но вместо этого тело самопроизвольно срывалось в смазанный, неестественно быстрый рывок. Кроссовки с жалобным визгом проскальзывали по асфальту, а мяч, подчиняясь обычной физике, не поспевал за моим ускорением и просто выпадал из рук.

Аоминэ тут же останавливал игру.

— Снова искришь, Дриммур! — недовольно щелкал он языком. — Вырубай. Ты играешь телом, а не спецэффектами!

Я стискивал зубы, мысленно «закручивая вентиль» своей энергии, и шел подбирать мяч.

Я постоянно нарушал правила.

— Фол, — спокойно констатировал он.

— Чего? — искренне удивился я. — Я тебя даже не коснулся.

— Ты использовал причуду. — Ас указал на меня длинным пальцем. — Я видел. Ты ускорился в середине шага так, как обычные мышцы не могут.

— Я... — я осекся, анализируя свои ощущения. Я даже не заметил. — Это вышло само.

— В этом и проблема. — Аоминэ подобрал мяч и несильно кинул его мне. — Ты привык, что если тебе не хватает физики, причуда автоматически компенсирует разницу. Но в баскетболе, да и в жизни, это так не работает. Если ты хочешь научиться играть, ты должен использовать только то, что есть у тебя в мышцах. Иначе ты никогда не почувствуешь баланс.

Я покрутил мяч в руках. Он был абсолютно прав. Это было сродни попытке научиться писать левой рукой — инстинктивно хочется перехватить ручку в правую, потому что так удобнее и быстрее. Но задача стояла иная — переучить тело.

— Сложно перестроиться, — признался я. — Это как рефлекс.

— Значит, контролируй рефлексы, — усмехнулся Ас. — Ты же упертый. Давай, покажи мне чистую игру.

И мы продолжили.

Я хватал мяч двумя руками и пытался бежать дальше — Ас свистел в воображаемый свисток: «Пробежка!».

Я пытался продавить его плечом — он мягко уходил в сторону, и я проваливался в пустоту: «Фол в нападении! Не бодайся!».

Я бросал по кольцу с такой силой, что мяч со звоном отскакивал от щита: «Ты пытаешься пробить его насквозь? Это бросок, а не артиллерийский залп!».

Но с каждой неудачей, с каждой каплей пота я чувствовал, как что-то меняется. Мое тело адаптировалось. Я начал чувствовать упругость мяча, перестал смотреть на пол. Я смотрел на Аса, впитывая его текучие, пластичные движения.

И вот, спустя множество беспрерывных попыток, произошел прорыв.

Я снова начал атаку. Ас ждал меня в защитной стойке, уверенный, что я выберу прямолинейный проход. Я сделал резкий ложный выпад вправо. Он сместился. И в этот момент, вместо того чтобы переть напролом, я резко ударил по тормозам. Новые кроссовки коротко взвизгнули по асфальту, гася инерцию.

Я перевел мяч за спиной — коряво, на грани потери, но перевел — и рванул влево.

В глазах Аоминэ мелькнуло удивление. Он купился. Его тело по инерции скользнуло вправо, открывая мне путь.

Я оказался один на один с кольцом. Два шага. Прыжок.

В этот бросок я вложил не силу, а концентрацию. Только точность.

Шершавая резина сорвалась с кончиков пальцев. Мяч описал неровную, высокую дугу, звякнул о край дужки, неохотно прокатился по ней... и с сухим шелестом провалился в сетку.

Я приземлился на асфальт, тяжело дыша.

Я забил. Без магии. Без грубой силы.

Я обернулся к Аоминэ. Он стоял, опустив руки, и смотрел на раскачивающуюся сетку. А затем на его лице расплылась широкая, абсолютно искренняя улыбка. Улыбка человека, который увидел, как его ученик сделал первый правильный шаг.

— А ты быстро учишься, Дриммур, — сказал он, подбирая мяч. — Финт был корявый, как моя жизнь, но сработал. Ты поймал ритм.

Я молча кивнул, наслаждаясь моментом, но эйфория длилась недолго. В следующей атаке я снова ошибся с ускорением, и Ас легко выбил мяч у меня из-под руки.

Следующий час превратился в шумную, потную возню. Мы бегали, толкались и смеялись, когда я в очередной раз нелепо терял мяч или запутывался в собственных ногах.

Самым сложным было именно сдерживать Решимость. Каждый раз, когда Ас загонял меня в угол или когда я пару сантиметров не дотягивался до мяча в прыжке, мое тело по привычке пыталось «подкрутить настройки». Мне приходилось постоянно держать себя в узде, мысленно одергивая: «Нет. Только мышцы. Только инерция».

Иногда я срывался. Делал слишком резкий, неестественный рывок или прыгал с пугающей легкостью. Ас каждый раз безжалостно останавливал игру:

— Опять читеришь!

— Да знаю я!

Но постепенно я втягивался. Начал чувствовать вес мяча, пружинистость кроссовок, плотное сцепление подошвы с асфальтом. Начал понимать, как использовать инерцию собственного тела для финта, а не гасить ее магией.

И вот, на исходе часа, когда дыхание уже сбилось, а футболка под курткой намертво прилипла к спине, это случилось.

Ас прессинговал меня у трехочковой линии. Я вел мяч правой рукой, чувствуя его ритм. Тук-тук. Качнул корпусом влево, всем видом показывая, что пойду в жесткий проход. Аоминэ сместил вес, реагируя на движение.

И я, не используя ни капли магии, исключительно на работе ног, резко остановился и сделал глубокий шаг назад, разрывая дистанцию.

Ас остался впереди. У меня появилось пространство.

Я выпрыгнул. Мяч лежал в руке удобно, привычно. Я выпустил его в высшей точке прыжка, мягко подработав кистью, как он и учил. Шершавая резина описала высокую дугу и с чистым, приятным звуком прошла сквозь сетку, даже не задев металлическую дужку.

— Свуш! — радостно выдохнул я, приземляясь на асфальт.

Аоминэ хмыкнул, вытирая пот со лба рукавом.

— А вот это было красиво, — признал он. — Чисто. Технично. И без фокусов.

Я стоял, тяжело дыша, и улыбался во весь рот. Это было невероятно крутое чувство. Не то привычное удовлетворение от победы над сильным соперником на арене, а горячий, живой кайф от того, что у тебя получилось освоить новый навык. Что твое тело сделало именно то, что ты от него требовал.

— Еще партейку? — предложил я, чувствуя внезапный прилив адреналина.

Аоминэ посмотрел на меня. Его ленивая ухмылка медленно, неумолимо трансформировалась в ту самую хищную, по-спортивному голодную улыбку, которую я видел во время нашего первого боя.

— А то, — тихо сказал он, подбирая мяч. В его голосе зазвучали новые, опасные нотки. — Только теперь, Дриммур, я больше не буду играть в поддавки. Посмотрим, как твой новый ритм выдержит настоящее давление.

Он не стал активировать ни «Смену Темпа», ни входить в свой «Поток». Он сдержал слово и остался в строгих рамках чистой физики. Но даже так... разница оказалась колоссальной.

То, что происходило следующие полчаса, сложно было назвать игрой. Это было избиение младенца.

Я-то думал, что стал быстрее, но Ас наглядно доказал, что я просто медленно ползал. Его стиль изменился до неузнаваемости. Движения стали рваными, непредсказуемо взрывными. Он бросал мяч из немыслимых положений: из-за спины, из-под ноги, находясь в падении, отклонившись назад под невероятным углом. И мяч всегда, абсолютно всегда находил кольцо.

Это был тот самый уличный, бесформенный баскетбол, о котором он как-то упоминал. Искусство чистой импровизации, помноженное на феноменальные природные данные.

Я носился за ним, как собачонка за тенью. Пытался блокировать, пытался перехватить, но каждый раз оказывался на полшага позади или прыгал совершенно не в ту сторону. Мои легкие горели огнем, ноги налились свинцом, но я не сдавался. Стискивал зубы и заставлял себя двигаться, упорно отказываясь прибегать к Решимости. Это был мой личный, принципиальный вызов.

— Быстрее! Выше! Смотри на плечи, а не на мяч! — кричал Ас, играючи проскальзывая мимо меня и вколачивая очередной мяч сверху.

Мы остановились только тогда, когда холодный февральский воздух окончательно выстудил мои легкие, а мышцы бедер начало сводить предательской судорогой от непрерывных рывков.

Я тяжело опустился прямо на ледяной асфальт, привалившись влажной спиной к основанию металлического столба, на котором крепилось кольцо. Моя куртка была расстегнута настежь. Температура воздуха давно опустилась к нулевой отметке, и мое разгоряченное, мокрое от пота тело начала бить мелкая, противная дрожь от резкого перепада.

Аоминэ стоял рядом, уперев руки в колени и глубоко дыша. На его лбу блестели крупные капли пота, которые на таком холоде быстро превращались в ледяную испарину. Он, в отличие от меня, выглядел просто уставшим после хорошей, качественной разминки.

Мы молчали несколько минут, наслаждаясь этой звенящей, чистой усталостью.

Дрожь в моем теле становилась все сильнее. Зубы начали отстукивать мелкую дробь. Я прикрыл глаза.

Мысленно снял внутренний блок, который так старательно удерживал последние полтора часа без срывов.

Знакомое, пульсирующее тепло тут же зародилось где-то в центре груди. Я позволил чистой Решимости медленно растечься по венам, заполняя каждую измотанную клетку.

Холод ледяного асфальта и кусачий февральский ветер мгновенно перестали иметь значение. Дрожь утихла. Я с протяжным наслаждением выдохнул, чувствуя, как тело возвращается в свою естественную зону комфорта.

Аоминэ, тяжело опустившийся на асфальт рядом со мной, покосился в мою сторону. Он безошибочно заметил, как я перестал дрожать и как выровнялось мое дыхание.

— Опять включил свою печку? — усмехнулся он, вытирая лицо краем футболки.

— Это не печка, это пассивный навык выживания, — ответил я, чувствуя себя заново родившимся. — Иначе я бы тут воспаление легких заработал.

Ас хмыкнул, достал телефон из кармана валяющейся рядом куртки и посмотрел на экран, тускло осветивший его лицо.

— Половина третьего, — констатировал он. — Мы тут уже почти три часа скачем. Твоя жесткая перезагрузка завершена. Если ты сейчас поешь и завалишься спать, то проснешься завтра как нормальный человек с правильным режимом.

Он поднялся на ноги, со вкусом потянулся до хруста в суставах и подхватил мяч.

— Пошли к Джо. После такого матча я слона бы съел. Бургер с двойной котлетой звучит как идеальный план.

— Звучит отлично, — я тоже легко поднялся, с удовлетворением отмечая, что ноги больше не гудят. Решимость сделала свое дело.

Обратный путь мы проделали в молчании. Но это было не то настороженное, колючее молчание, с которым мы шли сюда. Это было уютное молчание двух людей, которые нашли общий язык, не произнеся ни слова. Язык ритма, усталости и стука мяча об асфальт.

Когда мы добрались до круглосуточной бургерной Джо, старик-владелец встретил нас с понимающей улыбкой. Мы смели по огромному бургеру, запивая их колой, и я почувствовал, как мои глаза начинают неумолимо слипаться. Физическая нагрузка, свежий воздух и плотная еда наконец-то сделали свое дело.

Возвращение в темную квартиру Аса я помнил смутно. Стянул с себя пропахшую потом верхнюю одежду, снял новые кроссовки, аккуратно поставив их у двери, и, добравшись до спальни, рухнул на заправленную кровать в футболке и штанах.

Моим последним воспоминанием перед тем, как тьма окончательно поглотила меня, был звук из гостиной. Щелчок выключаемого телевизора и тихий, почти мирный храп Аоминэ, который, видимо, тоже решил не бороться со сном и отрубился прямо на диване.

Завтра мне предстоит научиться делать этот чертов кроссовер. Но я еще не знал, что завтрашнее утро подкинет нам проблему куда серьезнее, чем ночной мороз.

Арка 4 Глава 4: Менеджер

Утро в квартире Аоминэ наступило не с первыми лучами солнца — плотные шторы-блэкаут надежно хранили секреты этой захламленной бетонной пещеры, не пропуская ни единого лучика. Для меня утро началось тогда, когда я просто открыл глаза, окончательно вынырнув из сна.

Тело чувствовало себя на удивление отдохнувшим. Несмотря на жестковатый матрас гостевой кровати, спалось мне отлично. Вчерашняя изматывающая игра в баскетбол, когда Ас без всякой жалости гонял меня по площадке до седьмого пота, и долгая прогулка по ночному, продуваемому февральскими ветрами городу оставили после себя лишь легкую, даже приятную усталость. Мышцы слегка тянуло, но это была здоровая, живая тяжесть, которая быстро растворялась, стоило мне как следует потянуться.

Я откинул одеяло, тихо встал и натянул свою любимую зеленую толстовку, в которой всегда чувствовал себя максимально комфортно.

В гостиной царил привычный полумрак и откровенный хаос. Ас спал на своем продавленном диване, целиком, с головой завернувшись в колючий клетчатый плед. Из-под этого бесформенного тканевого купола доносился ровный, раскатистый храп, ритмично сотрясающий воздух. На полу валялись какие-то глянцевые журналы, на столике теснились пустые кружки — типичная холостяцкая берлога, в которой порядок считался чем-то мифическим.

Стараясь ступать мягко и бесшумно, чтобы не разбудить спящего хозяина квартиры, я прошел на кухню. Мой взгляд скользнул по заставленной столешнице и зацепился за электрический чайник. Вполне обычная, ничем не примечательная пластиковая модель. Я подошел ближе, покрутил его в руках, и на губах сама собой появилась легкая, теплая улыбка.

Точно такой же прибор когда-то оказался в руках Азгора. Королевский Ученый, с его огромными, пушистыми лапами, мог часами сидеть в своей лаборатории, осторожно и с искренним детским интересом перебирая подобный мусор, упавший с Поверхности. Он пытался понять, как работают эти человеческие штуковины, адаптируя их для использования в Подземелье. Это воспоминание согрело меня изнутри.

Именно в этот момент тишину квартиры разорвал звук, заставивший меня оторваться от ностальгических мыслей.

Щелчок в замке входной двери. Затем второй. Третий. Четвертый.

Кто-то открывал дверь снаружи. Уверенно, быстро, своими ключами.

Кому могло понадобиться врываться в квартиру Аоминэ в такую рань? Я просто замер с чайником в руках и прислушался.

Тот, кто стоял за дверью, явно не пытался красться или застать кого-то врасплох. Шаги на лестничной клетке были уверенными, громкими и сопровождались характерным шуршанием тяжелых бумажных пакетов.

Тяжелая металлическая дверь с легким скрипом распахнулась, впуская в полумрак квартиры яркий свет из коридора.

На пороге стояла девушка. У нее были длинные, ярко-розовые волосы, заколотые на затылке, но все равно рассыпающиеся непослушными прядями по плечам. На ней были широкие, удобные спортивные джоггеры, массивные кроссовки и объемное худи с ярким принтом. В руках она держала два огромных, доверху набитых пакета из супермаркета, из которых торчали пучки свежей зелени.

Она по-хозяйски переступила порог, ногой захлопнула за собой дверь.

Девушка сгрузила свои неподъемные пакеты прямо на пол у входа, набрала в грудь побольше воздуха и выдала с такой силой, что, казалось, задребезжали окна:

— ДАЙКИ! ХВАТИТ СПАТЬ! ПОДЪЕМ!

Плед на диване конвульсивно дернулся. Из-под него показалась всклокоченная, заспанная голова Аоминэ. Его глаза с искренним ужасом сфокусировались на розововолосой фигуре посреди его кухни.

— Сацуки... — прохрипел он, словно произносил имя демона. — Как ты вообще сюда попала? Я же поменял замки...

— Ты оставил ключи под ковриком у двери, придурок, после того, как потерял их в прошлый раз, — парировала она, ничуть не смутившись. — Вставай давай! Я вчера просматривала базу данных и увидела, что ты оформил опекунство! И ты мне даже ничего не сказал!

Аоминэ болезненно поморщился, с трудом принимая сидячее положение.

— Сацуки, не ори, у меня башка трещит... — простонал Ас. И тут до него дошел смысл ее слов. Он нахмурился: — Погоди. Какого лешего ты вообще мониторишь мои документы?

— Потому что если я не буду этого делать, ты забудешь продлить свою лицензию, идиот! — звонко отчеканила она.

После этих слов её взгляд раздраженно метнулся поверх его плеча и безошибочно зацепился за меня. Я всё так же стоял у столешницы, облокотившись на нее, и с интересом наблюдал за этой сценой.

Она смотрела на меня не дольше пары секунд. Ее яркие глаза вдруг засветились тусклым светом.

Свечение пропало так же быстро, как и появилось.

Сацуки нахмурилась.

— Значит, это ты, — произнесла она, и её громкий, командирский тон сменился на профессионально-оценивающий. — Чара Дриммур. Сирота и, с сегодняшнего дня, моя главная головная боль помимо этого... — она небрежно махнула рукой в сторону дивана, — ...ленивого чуда природы. Я Сацуки Момои. Менеджер, аналитик и, судя по всему, единственный человек, способный заставить вас обоих питаться правильно.

Я чуть склонил голову в знак приветствия, не отпуская ручку чайника.

— Рад знакомству. Аоминэ много о вас... молчал.

Сацуки фыркнула, подхватила свои пакеты и сделала несколько шагов ко мне, сокращая дистанцию.

— Моя причуда — «Инфо-Картотека», — прямо заявила она, без предисловий переходя к делу и ставя пакеты на стол. — Я могу считывать физические показатели человека, просто взглянув на него. Плотность костей, мышечную массу, пульс, уровень кислорода в крови. Я только что просканировала тебя, Чара.

Я слегка приподнял бровь. В Подземелье Азгор тоже любил собирать данные, но для этого ему требовалась куча проводов, липких электродов и магических устройств непонятного назначения. Здесь же достаточно было одного взгляда. Эффективно.

— И каков вердикт, доктор? — спокойно спросил я.

— Показатели в норме. Питание сносное, критических дефицитов нет. У тебя отличная, крепкая спортивная форма. На твердую «шестерку» из десяти для обычного, здорового подростка твоего возраста, — Сацуки достала из кармана худи тонкий электронный блокнот и стилус. — Упругие мышцы, хорошая плотность костей. Для школьника — замечательно. Для абитуриента геройского курса ЮЭЙ, чья заявленная причуда — "Решимость", гибридный тип с уклоном в физическое усиление и созидание. Это хорошо. Но есть один нюанс, — продолжила Сацуки, быстро делая пометки стилусом на экране блокнота. — Я вижу, что ты постоянно, даже сейчас, удерживаешь часть своей причуды в активном фоновом режиме. Твои мышцы работают не в полную силу, потому что эту работу за них делает твоя энергия.

Я слегка нахмурился. Она была невероятно проницательна. Для меня использование Решимости действительно было естественным процессом, как дыхание. В Подземелье, где всё было пропитано магией, это было нормой.

— Моя причуда — это часть меня. Разве плохо, что я использую её постоянно, в фоновом режиме? — спокойно спросил я, защищая свои привычки.

— Это не плохо для повседневной жизни, но это критично для твоего роста как героя, — Сацуки постучала стилусом по столешнице, чеканя каждое слово. Ее тон был властным, но в нем не было высокомерия. Только желание объяснить и исправить. — Причуда усиления работает как множитель. Представь, что твоя базовая физическая сила, твои реальные мышцы — это цифра. Сейчас это «шестерка». Если твоя причуда умножает силу в пять раз, твой итоговый удар равен тридцати. Но если мы раскачаем твою «голую» базу до девятки или десятки, то с тем же самым множителем ты выдашь пятьдесят. Понимаешь математику?

Интересная постановка вопроса, никогда не задумывался об этом.

— Если ты полагаешься только на причуду, твоя собственная физика не получает нужного стимула для развития, — подытожила менеджер. — А в бою может случиться всякое. Причуда может дать сбой, ты можешь устать. И тогда у тебя останется только твое тело. Оно должно быть безупречным.

— Звучит разумно, — кивнул я, принимая её аргументы. Это напомнило мне уроки Ториэль — строго, по делу, с искренней заботой о результате. — И каков твой план, Сацуки?

— План такой: мы идем на площадку, и я провожу полный, стрессовый замер твоих показателей. И с причудой, и без неё. Дайки!

Аоминэ, который только-только начал снова погружаться в благословенный сон, обреченно застонал.

— Сацуки, я патрулировал полночи. И я уже гонял его по площадке вчера. У него нормальные рефлексы. Отстань от ребенка.

— Я сказала: подъем! — рявкнула она, даже не обернувшись. — Ты нужен мне как страхующий и спарринг-партнер. И оденься во что-нибудь приличное, мы идем на улицу!

Февральское утро встретило нас пронзительным, колючим ветром и серым, затянутым тучами небом. Баскетбольная площадка, на которой мы с Аоминэ провели половину прошлой ночи, при свете дня выглядела совершенно иначе. Без мистических теней от тусклого фонаря это был просто старый, выцветший кусок асфальта, огороженный сеткой-рабицей.

Сацуки шла впереди, чеканя шаг своими массивными кроссовками, словно генерал, выведший войска на плац. В одной руке она держала электронный планшет, в другой — профессиональный спортивный секундомер. Аоминэ плелся позади нас, засунув руки в карманы куртки и натянув капюшон по самые глаза, тихо, но непрерывно проклиная раннее утро, холод и чрезмерную инициативность подруги детства.

— Прекрати пыхтеть, Дайки, — бросила она через плечо, даже не оборачиваясь. — Тебе тоже полезно подышать утренним воздухом. Ты бледный как поганка.

— Я ночной герой, Сацуки, — пробурчал Ас. — Я должен спать днем. Это биология. Ты же любишь биологию.

— Я люблю эффективность, — парировала девушка, толкая проржавевшую калитку площадки. Металл скрипнул, пропуская нас внутрь. — А твоя эффективность падает, если ты сбиваешь режим.

Я же чувствовал себя на удивление бодро. Мои новые кроссовки пружинили при каждом шаге, а морозный воздух только помогал окончательно проснуться.

— Итак, — Сацуки резко развернулась, едва мы зашли за ограждение, и ткнула в меня кончиком стилуса. — Сначала мы замеряем твою чистую базу. Чара, мне нужно, чтобы ты полностью, до последней капли, отключил свою причуду. Никакого фонового усиления, никакой подпитки. Только твои собственные мышцы, легкие и кости. Справишься?

Я кивнул. Вчера ночью, во время игры в баскетбол, я уже тренировался выстраивать этот внутренний барьер. Это было похоже на то, как если бы я сознательно задержал дыхание. Я сосредоточился, мысленно перекрывая невидимые клапаны, по которым Решимость мягким теплом растекалась по венам.

— Сделал, — коротко отрапортовал я.

Глаза Сацуки снова на мгновение вспыхнули тем самым неуловимым свечением.

— Отлично. Мышечный тонус изменился. — удовлетворенно кивнула она. — Дайки, иди под кольцо. Будешь давать сигналы. А ты, Чара, становись на лицевую линию. Начнем с челночного бега. Максимальное ускорение.

Следующие сорок минут превратились в настоящую спортивную пытку. Я думал, что тренировки с мамой на Арене были суровыми, но Ториэль делала упор на силу магии и уклонения. Сацуки же выжимала из меня чистую физику.

Я бегал от линии к линии под пронзительный звук ее свистка. Я отжимался, пока руки не начали дрожать. Я прыгал в высоту, пытаясь достать до щита баскетбольного кольца. Аоминэ, который поначалу просто стоял, прислонившись к столбу, постепенно втянулся в процесс. Он начал неожиданно бросать в меня мяч во время моих перебежек, заставляя уворачиваться или ловить его на ходу, проверяя мою координацию в стрессовых условиях.

— Дыши, Чара, дыши ровнее! — командовала Сацуки, быстро делая пометки в планшете. — Не задерживай дыхание на прыжке!

Когда прозвучал финальный свисток, я остановился, упершись руками в колени. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, а легкие жадно хватали морозный воздух, превращая его в густые клубы белого пара. Под курткой я был мокрым от пота.

— Неплохо, — Сацуки подошла ко мне, протягивая бутылку воды, которую достала из своего рюкзака. — Для парня, который вырос в каком-то отдаленном вахтовом поселке за границей, у тебя отличная спортивная база. Сердечно-сосудистая система в порядке, связки крепкие. Твоя оценка — стабильная шестерка, почти семерка. Ты ловок и вынослив.

Я сделал несколько больших глотков, чувствуя, как ледяная вода остужает разгоряченное горло. Легенда, придуманная Незу, работала безупречно. Вахтовый город, суровые условия — это отлично объясняло и мою физическую форму, и мое незнание местных реалий.

— Но это только половина картины, — продолжила менеджер, отступая на шаг. — А теперь, Чара, включи свою причуду. На полную катушку. Покажи, как работает твоя «Решимость».

Я выдохнул и мысленно опустил барьер.

Тепло мгновенно хлынуло по телу. Усталость, накопившаяся в мышцах за время тестов, исчезла полностью, смытая мощным потоком чистой энергии. Дыхание выровнялось. Тело снова стало легким, пружинистым, готовым сорваться с места в любую секунду. Я почувствовал, как мир вокруг приобретает кристальную четкость.

— Ого, — тихо выдохнула Сацуки. Я заметил, как ее глаза расширились. — Пульс стабилизировался. Плотность мышечных волокон... это вообще как?

Она перевела взгляд на Аоминэ.

— Дайки. Встань напротив него.

Ас, который до этого расслабленно крутил мяч на пальце, мгновенно подобрался. Он отбросил мяч в сторону и вышел на центр площадки. Его ленивая аура испарилась, сменившись настороженностью хищника.

— Попробуй достать меня, Дриммур, — сказал он, принимая боевую стойку. — Без клинков. Только рукопашная.

Я не стал заставлять себя ждать. Сжав кулаки, я рванул вперед. Асфальт жалобно скрипнул под подошвами моих новых кроссовок. Дистанцию между нами я преодолел за секунду.

Я нанес прямой удар в грудь. Аоминэ, даже не используя свою причуду скорости, играючи ушел с линии атаки, сместившись вправо, и попытался сделать подсечку. Я, полагаясь на обостренные Решимостью рефлексы, оттолкнулся от земли, перепрыгнул его ногу и в воздухе нанес удар ногой с разворота.

Ас заблокировал его предплечьем. Звук удара был плотным, тяжелым, как столкновение двух дубовых стволов. Аоминэ слегка поморщился, сделав сальто назад, гася инерцию.

— Хватит! — звонко скомандовала Сацуки, поднимая руку.

Я приземлился на ноги и обернулся к ней. Аоминэ встряхнул ушибленной рукой, бросив на меня одобрительный взгляд.

— Данные собраны, — Сацуки быстро водила стилусом по экрану. — Теперь слушайте меня оба.

Она подошла к нам, глядя то на меня, то на Аоминэ. В ее глазах горел профессиональный азарт.

— Чара, твоя причуда дает колоссальный прирост характеристик. Твоя скорость, сила удара и рефлексы увеличиваются в несколько раз. Но здесь кроется главная ловушка. — Она постучала стилусом по экрану. — Если ты встретишься со злодеем, у которого тоже есть причуда мощного усиления, но чья базовая физическая форма лучше твоей — скажем, на уровне девятки или десятки, — ты проиграешь. Твой множитель умножит твою "шестерку", а его множитель умножит его "десятку". Математика бессердечна.

— Там, откуда я приехал, — поправился я, — я справлялся и так.

— Потому что это там — отрезала Сацуки. — А здесь ты готовишься поступать в ЮЭЙ. Здесь учатся лучшие из лучших. Если мы хотим, чтобы ты раскрыл весь свой потенциал, нам нужно увеличить твою базу. Тогда твоя "Решимость" сделает из тебя неостановимую силу.

Она повернулась к Аоминэ.

— Поэтому мы разделяем обязанности. Я беру на себя роль твоего диетолога и тренера по ОФП. Я составлю график силовых и кардиотренировок, которые ты будешь выполнять без использования причуды. Будешь качать железо и бегать, пока не начнешь плеваться легкими.

Аоминэ усмехнулся, явно радуясь, что эта участь обошла его стороной.

— А ты не лыбься, Дайки, — Сацуки ткнула стилусом в грудь Асу, заставив его поперхнуться смешком. — У тебя своя задача. Ты — его спарринг-партнер и тренер по технике. У Чары отличные рефлексы, но он дерется так, будто пытается просто переехать противника танком. Ты будешь учить его использовать инерцию, читать движения и уклоняться. И играть с ним в баскетбол. Спорт отлично ставит координацию.

— Спарринг-партнер? — Аоминэ хрустнул костяшками пальцев, и на его лице появилась та самая хищная улыбка. Он посмотрел на меня. — С удовольствием. Я буду твоим ночным кошмаром, мелкий. Я буду гонять тебя по этой площадке так, что ты забудешь, как дышать без причуды. Я выбью из тебя привычку полагаться только на чистую силу.

— Звучит как вызов, — я позволил себе легкую ухмылку в ответ. — Посмотрим, кто кого загоняет, Ас. Хоть я в этой игре новичок, но настроен весьма Решительно.

Аоминэ закатил глаза.

— Только без твоих дурацких каламбуров, умоляю. Иначе я буду бить тебя по голове мячом.

— План утвержден, — Сацуки спрятала планшет в рюкзак. — Физикой займемся завтра. А сегодня у нас по расписанию еще одна, не менее важная тренировка. Пошли домой, Чара. Пора проверить твои знания

Она развернулась и зашагала к выходу с площадки. Я посмотрел ей вслед, затем перевел взгляд на Аоминэ. Тот лишь сочувственно похлопал меня по плечу.

— Крепись, пацан, — шепнул он. — Спарринги со мной покажутся тебе отдыхом по сравнению с тем, что она сейчас устроит твоим мозгам.

Мы вернулись в квартиру Аоминэ.

— Дайки, на кухню, — скомандовала она, указывая на плиту. — Ты готовишь обед по рецепту, который я оставила на столешнице. И только попробуй добавить туда свой любимый майонез. А ты, Чара, садись за стол. Пора заняться твоей академической базой.

Я послушно сел за барную стойку, которая теперь была девственно чистой. Аоминэ, ворча что-то про «узурпаторов с розовыми волосами», поплелся к холодильнику, с явным отвращением доставая оттуда овощи и куриное филе.

Сацуки села напротив меня. Из своего объемного рюкзака она достала пухлую стопку скрепленных листов бумаги и положила их передо мной.

— Практический экзамен в ЮЭЙ — это тайна за семью печатями, — начала она деловым тоном, доставая ручку. — Комиссия каждый год меняет правила, роботов, условия и систему начисления очков, чтобы абитуриенты не могли подготовиться заранее. Это проверка на адаптивность. С твоей физикой и рефлексами, я уверена, ты там не провалишься.

Она придвинула стопку листов ближе ко мне.

— Но перед практикой идет письменный тест. И он не менее важен. Это не просто проверка того, умеешь ли ты читать. Это проверка твоего понимания общества, которое ты собираешься защищать. Здесь стандартные вопросы за курс средней школы Японии: математика, физика, родной язык, история, обществознание и базовое право причуд.

Она щелкнула секундомером.

— У тебя два часа. Пиши все, что знаешь. Если не знаешь точный ответ, пиши рассуждения. Мне нужно понять твой уровень. Время пошло.

Я взял ручку. В Подземелье я много времени проводил в лаборатории Азгора и библиотеке Ториэль. Мама была строгим учителем, и она считала, что Королевский Судья должен быть всесторонне образован.

Я перевернул первый лист.

Первый блок — математика и физика. Я пробежался взглядом по уравнениям и задачам на кинематику и термодинамику. Это было до смешного просто. В лаборатории Азгора я помогал ему с расчетами теплоотдачи магического Ядра и сложной многомерной алгеброй, описывающей барьерные заклинания. Местные школьные задачки, основанные на простой ньютоновской физике, показались мне легкой, почти скучной разминкой.

Я быстро, не задумываясь, начал вписывать решения, перелистывая страницы одну за другой. Через пятнадцать минут первый блок закончился.

Я перешел ко второму. Гуманитарные науки.

Я прочитал первый вопрос: «Опишите последствия принятия Закона о Регуляции Причуд для производственного сектора экономики в эпоху До-Всемогущего».

Я прочитал следующий: «Назовите три основные категории лицензий на использование причуд и объясните юридические различия между 'бытовым' и 'промышленным' применением согласно Статье 4 Уголовного Кодекса».

Следующий: «Объясните разницу между статусом 'линчеватель' и 'стажер-герой' согласно статье 14.».

Пустота.

Абсолютная, звенящая пустота.

В моей памяти хранились летописи о Войне Людей и Монстров, о создании магического Барьера семью великими человеческими магами, о трагедиях и надеждах Подземелья. Я знал генеалогию семьи Дриммур и историю появления Ядра.

Но история этого мира, где люди вдруг начали светиться, стрелять огнем и принимать законы о мутациях, была для меня чистым листом. Белым пятном. Вахтовый город из моей легенды не мог объяснить такого тотального, катастрофического невежества.

Из тридцати вопросов по местным законам, географии и истории я не мог ответить ни на один. Я даже не мог ничего сымпровизировать, потому что не знал базовых переменных этого мира. Кто такой Всемогущий, кроме улыбающегося мужика с рекламного билборда, который я видел вчера?

Я тихо вздохнул, положил ручку на стол и отодвинул от себя пухлую стопку листов. Прошло всего двадцать минут с начала теста.

— Уже всё? — Сацуки удивленно вскинула брови, отрываясь от своего планшета, где она составляла мне график питания. — Так быстро? Давай сюда.

Она взяла листы, поправила выбившуюся розовую прядь и углубилась в чтение. Я напряженно наблюдал за ней, ожидая приговора.

Ее взгляд быстро скользил по первым страницам.

— Математика... блестяще, — пробормотала она себе под нос, ставя галочки. — Физика — то же самое. И решения нестандартные, ты пошел по более сложному, но короткому пути. Высший балл.

Она удовлетворенно кивнула, довольная тем, что ее подопечный не оказался полным идиотом, и перевернула лист, переходя к гуманитарному блоку.

Выражение её лица замерло. Удовлетворение мгновенно стерлось, уступив место глубокому, искреннему недоумению. Она перевернула еще одну страницу. Потом еще одну. Все они были девственно чистыми.

— Чара, — медленно произнесла она, поднимая на меня взгляд, полный растерянности. — А где ответы на вторую часть? На историю? На право?

— Их нет.

— В смысле нет? — она нахмурилась. — Ты не успел прочитать? Или формулировки слишком сложные?

— Я прочитал. Я понял вопросы, — честно и спокойно ответил я, глядя ей в глаза. Я помнил совет Незу: прятать истину на самом видном месте. — Но я просто не знаю ответов. Я без понятия, чем «бытовая лицензия» отличается от любой другой. Я не знаю вашу историю. Там, где я жил, в том вахтовом поселке, у нас была отличная техническая школа, потому что все готовились работать на производстве или в инженерии. Но гуманитарные науки... местную историю и законы нам просто не преподавали за ненадобностью.

Это звучало как слабая отмазка, но это было лучшее, что я мог предложить, не ломая легенду.

В кухне повисла тяжелая тишина.

Аоминэ, стоявший у плиты и мешавший курицу с овощами, обернулся и посмотрел на нас через плечо с легким интересом, аж присвистнул от моей наглости.

Сацуки медленно, почти трагично опустила голову на сложенные на столе руки, уткнувшись лбом в чистые листы моего теста.

— Две недели, — прошептала она глухим голосом, полным отчаяния. — Две. Чертовы. Недели. До вступительного экзамена в самую престижную академию страны. Мой подопечный — гений в физике, но он абсолютно, тотально ничего не знает о мире, который он собирается защищать. Он даже не знает, что такое Комиссия Героев.

Она резко подняла голову. Растерянность исчезла. В ее ярко-розовых глазах теперь горел фанатичный, почти пугающий огонь менеджера-перфекциониста, увидевшего перед собой невыполнимую задачу и решившего уничтожить её, растоптать и выполнить план любой ценой.

— Забей, мелкий, — лениво протянул Ас, — Я сам половину этих дебильных законов не знаю. И ничего, работаю. Как-то же справляюсь.

В ту же секунду в его затылок с пугающей точностью прилетел плотно свернутый в трубку глянцевый журнал.

— Ай! Ты совсем сдурела?! — Аоминэ чуть не подавился, торопливо потирая ушибленное место.

— Дайки! — рявкнула она, не оборачиваясь.

— А? — Ас вздрогнул, едва не выронив лопатку. — Я-то тут при чем? Я курицу жарю, как ты и просила. Без майонеза!

— Я пока закажу экспресс-доставку учебников. Мне нужны все хрестоматии по основам права и новейшей истории Японии за последние три года. — Она посмотрела на меня пугающим, немигающим взглядом. — Чара. Ты будешь учить. Ты выучишь законы так, что сможешь цитировать их во сне. Твой мозг будет плавиться, но ты сдашь этот письменный тест. Иначе я лично задушу тебя твоей же банданой, а потом примусь за Дайки. Я тебе обещаю.

— Сацуки, — осторожно начал я, пытаясь немного снизить градус ее безумия, — я могу попросить тебя использовать деньги из фонда, который выделил мне стипендию? Там... приличная сумма. Думаю, на учебники хватит.

Сацуки даже не подняла глаз от планшета. Она продолжала что-то быстро печатать, выстраивая мой график.

— О, не беспокойся об этом, Чара. Я сама всё закажу, — ответила она по-деловому. — У меня есть корпоративная скидка в книжном, а как менеджер я знаю, где брать материалы дешевле. Не разорюсь. У меня вполне приличный оклад, так что на твое образование денег хватит, не забивай этим голову.

Я посмотрел на Аоминэ, который лениво наблюдал за нами, опираясь о дверной косяк. Он хмыкнул, едва сдерживая смешок, и многозначительно глянул на меня.

— О, да-а, — протянул Ас, едва заметно качая головой. — Ты слышал Сацуки? Она "разорится". Прямо беда. Ты, конечно, молодец, что печешься о бюджете, но этот везунчик получил такую стипендию от «Золотых Врат», что твой оклад на фоне его счета выглядит как сдача с покупки жевательной резинки. Там на счету миллион иен. В месяц.

Сацуки замерла. Стилус в ее руке медленно опустился на стол. Она подняла на меня взгляд, в котором читалось полное, абсолютное недоверие.

— Миллион? — переспросила она. — Ты сказал... миллион? Вчерашний "сирота" с картой от Гильгамеша?

— Ага, — Аоминэ подошел к холодильнику, вытащил оттуда банку холодного чая и открыл ее с громким шипением. — Так что не стесняйся, Сацуки. Заказывай хоть золотые переплеты, хоть с доставкой на вертолете. Гуляем на все.

Сацуки снова посмотрела на меня, и в ее глазах, помимо фанатичного менеджерского огня, мелькнуло что-то еще — смесь любопытства и легкого шока.

— В таком случае используем геройскую доставку. Можно будет взять несколько занятий в геройских центрах. Обычной физической подготовкой займется Дайки на площадке, а я составлю жесткую диету и буду лично контролировать твою академическую базу. У нас будет тотальный интеллектуальный террор. Отныне каждая твоя минута расписана: тренировка базы, учеба, зубрежка, сон. И так по кругу. Добро пожаловать в ад для абитуриентов.

Я переглянулся с Аоминэ. Герой ночных улиц, который не боялся ничего на свете, смотрел на меня с искренним, глубоким сочувствием.

Пока мы ждали доставку, Аоминэ с максимально мрачным видом закончил возиться у плиты. Он со вздохом поставил на расчищенную барную стойку три тарелки. На каждой сиротливо покоились куриная грудка на пару, порция бурого риса и несколько зеленых соцветий брокколи. Ни капли соуса, ни грамма лишней соли.

Сацуки лично проконтролировала каждый съеденный нами кусок, не позволяя Асу даже смотреть в сторону дверцы холодильника, за которой прятался его любимый майонез. Еда была абсолютно пресной, но питательной. Мы жевали в унылом, обреченном молчании под ее немигающим взглядом, словно уже начали отбывать наказание.

Ад для абитуриентов, о котором с таким энтузиазмом говорила Сацуки, начался сразу после того, как тарелки опустели. Курьер из книжного магазина прибыл удивительно быстро, и вскоре квартира была завалена стопками книг.

— «Основы Геройского Права», «Новейшая история общества сверхлюдей», «Регуляция и лицензирование причуд: комментарии к статьям 1-50», — зачитывал Аоминэ названия с корешков, вытаскивая толстые тома из пакетов один за другим. Он поежился, словно от холода. — Меня сейчас стошнит просто от шрифта.

— Иди спи, Дайки, не мешай, — отмахнулась от него Сацуки, решительно расчищая кухонный стол от пустых чашек.

— С превеликим удовольствием. Удачи, мелкий. Если твой мозг начнет вытекать через уши, постарайся не запачкать ковер, — Ас скрылся в гостиной, и через пару минут оттуда снова донесся приглушенный, мерный храп.

Сацуки придвинула ко мне первую книгу — тяжелый, внушающий уважение кирпич страниц на пятьсот в синей обложке.

— Начнем с базы, — скомандовала она, усаживаясь напротив с планшетом. — Закон о применении причуд в целях самообороны. Открывай главу третью.

Я сел, пододвинул к себе книгу и открыл нужную страницу. Текст был сухим, серым, изобиловал сложными канцелярскими оборотами и длинными, путаными сносками. Я начал читать, продираясь сквозь юридические термины.

«Статья 12. Применение причуд разрушительного или эмиттерного типа гражданскими лицами в условиях прямой угрозы жизни и здоровью допускается исключительно в случае абсолютной невозможности избежания конфликта или вызова лицензированного героя...»

— То есть, если на меня нападают в темном переулке, я должен сначала попытаться убежать или позвонить кому-то по телефону, пока меня бьют? — уточнил я, поднимая скептический взгляд на Сацуки.

— Да. Использование причуды гражданским — это всегда крайняя мера, — серьезно ответила она, быстро печатая что-то в планшете. — Если ты ударишь злодея своей способностью до того, как исчерпаешь все мирные варианты отступления, тебя самого могут привлечь к суду за превышение пределов необходимой самообороны.

Я усмехнулся. Правило казалось мне нелепым, созданным людьми, которые никогда не смотрели смерти в глаза.

— Звучит как отличный, гарантированный способ умереть, пока ждешь помощи.

— Это закон, Чара, — ее голос стал строже. — Геройское общество держится на строгих правилах и монополии государства на насилие, иначе наступит хаос и власть сильного. Читай дальше. Там важный пункт о соразмерности ответа на угрозу.

Я вернулся к тексту. Я решил воспринимать это не как свод моральных правил, а как тактический мануал противника. Нужно было просто понять логику, по которой мыслит эта система. Если они считают, что сила должна быть строго регламентирована бумажками, значит, нужно вызубрить эти регламенты, чтобы знать, где пролегают их границы. Или, по крайней мере, знать, как правильно отвечать на экзаменационные вопросы, чтобы не вызвать подозрений.

Следующие два часа превратились в монотонное, изматывающее погружение в бюрократический ад. Сацуки оказалась безжалостным, неутомимым репетитором. Она заставляла меня перечитывать абзацы, пока я не мог четко пересказать их суть своими словами, тут же задавала каверзные вопросы на стыке разных законов и требовала приводить примеры.

Моя память, натренированная долгими часами чтения старых книг и запоминания сложных магических рун в пыльной библиотеке Азгора, работала исправно. Я впитывал информацию быстро, но сама концепция многих вещей по-прежнему казалась мне абсурдной.

— Разница между «героем» и «линчевателем»... — медленно проговорил я, глядя в свои конспекты, которые уже покрыли три листа мелким, ровным почерком. — По сути, она заключается только в наличии бумажки от правительства? В одобрении Комиссии?

— Не просто бумажки, а лицензии, выданной после прохождения многолетнего обучения и сдачи сложного государственного экзамена, — поправила Сацуки, не отрываясь от экрана. — Линчеватели действуют вне закона, опираясь только на свое мнение. Герои несут юридическую ответственность за свои действия перед обществом и Комиссией. Они — официальная структура.

— Но если линчеватель спасает людей эффективнее и быстрее, чем герой с лицензией, его всё равно посадят в тюрьму? Просто потому, что он не в системе?

— Закон суров, но это закон, Чара. На письменном экзамене в ЮЭЙ обязательно будут вопросы с подвохом именно на эту тему. Они проверяют не только знания, но и то, насколько ты лоялен системе и готов подчиняться правилам. Ты должен отвечать как будущий государственный служащий-герой, а не как... вольный уличный боец. Понимаешь?

Я кивнул, делая пометку в голове. Отвечать то, что они хотят услышать, а не то, что думаешь. Понятно.

— Хорошо. Я запомнил. Давай следующую главу. Лицензии на спасательные операции в зонах стихийных бедствий.

Сацуки отложила стилус и впервые за всё это время посмотрела на меня с явным, нескрываемым удивлением.

— Ты даже не устал? — спросила она, разглядывая мое спокойное лицо. — Обычно Дайки после пятнадцати минут чтения таких текстов начинал биться головой о стол и умолять о пощаде.

— Это просто информация, Сацуки, — я равнодушно пожал плечами, перелистывая страницу тяжелого фолианта. — Если мне нужно загрузить её в голову, чтобы спокойно пройти через парадную дверь академии, а не лезть через забор — я это сделаю.

Девушка широко улыбнулась. Её глаза радостно блеснули, словно она нашла идеального ученика.

— Мне нравится твой настрой! Это правильный подход. Тогда давай сделаем перерыв в праве и перейдем к истории. История появления Символа Мира! Спорим, ты не знаешь, в каком году Всемогущий официально дебютировал в Японии и как это повлияло на уровень преступности?

Я молча уставился на нее, не понимая, о ком речь.

— Кто такой Всемогущий?

Планшет в руках Сацуки с тихим стуком опустился на стол. Девушка смотрела на меня так, будто я только что на полном серьезе заявил, что небо зеленое, а гравитации не существует.

— Ты… ты сейчас серьезно? — переспросила она, и в её звонком голосе смешались шок, недоверие и легкая паника. — Ты не знаешь Всемогущего? Символа Мира? Героя Номер Один, который держит на себе все это общество?! Кумира всех подростокв и взрослых?!

— Впервые слышу, — спокойно подтвердил я, откидываясь на спинку стула. — Я же говорил, история вашего общества прошла мимо меня. В моем... городе не было телевизоров.

Сацуки медленно выдохнула, закрыла глаза и помассировала виски двумя пальцами.

— Так. Ладно. Я поняла. Масштаб катастрофы даже больше, чем я предполагала в самых смелых прогнозах.

Она резко открыла глаза, схватила планшет и в несколько быстрых касаний вывела на экран какое-то видео. Она пододвинула его ко мне на середину стола и нажала кнопку воспроизведения.

— Смотри и запоминай. Это основа всего современного геройского общества. Без понимания этого феномена тебе нечего делать в ЮЭЙ.

На экране, среди густого черного дыма, ревущего огня и искореженного металла какого-то разрушенного индустриального района, возвышалась гигантская фигура. Это был очень крупный мужчина в ярком, почти кричащем красно-сине-желтом костюме. Его мускулатура казалась абсолютно неестественной, гипертрофированной, словно высеченной из цельного куска гранита. На широких плечах он, не сгибаясь, держал целый двухэтажный автобус, а свободной рукой аккуратно вытаскивал людей из-под бетонных завалов.

Но самым странным, самым пугающим в этой картине было его лицо.

В эпицентре катастрофы, окруженный пламенем, пылью и криками пострадавших, он широко, почти безумно улыбался. И смеялся.

— «Всё хорошо! Почему? Потому что я здесь!» — прогремел из маленьких динамиков планшета его глубокий, вибрирующий, раскатистый голос.

Я нахмурился, внимательно изучая запись. Эта широкая, не сходящая с лица улыбка в момент смертельной опасности до боли напомнила мне Санса. Король Подземелья тоже всегда улыбался, даже когда убивал...

Меня...

Виски сдавило от боли...

О̴̦̯͔͑͛̏̽̚͜ш̸̤̟͎̤͊̔̌́͠и̸̬́б̵̧̢͉̺̈́̈́ͅк̴̣̼̺̞̰̑͊̏͗̚а̷̧͚̠́͐͒́

Я нахмурился, внимательно изучая запись. Эта широкая, не сходящая с лица улыбка в момент смертельной опасности до боли напомнила мне Санса. Король Подземелья тоже всегда улыбался.

— Он смеется посреди поля боя, — констатировал я, пытаясь проанализировать тактику. — Это психологический прием? Демонстрация абсолютного, подавляющего превосходства, чтобы сломить волю противника до начала прямого столкновения? Вызвать страх своей неадекватной реакцией на угрозу?

Сацуки, которая в этот момент делала глоток воды из стакана, поперхнулась и закашлялась.

— Что?! Нет! — возмутилась она, вытирая губы. — Какое подавление воли?! О чем ты вообще думаешь? Он улыбается, чтобы успокоить гражданских! Чтобы показать им, что надежда есть, что помощь прибыла и бояться больше нечего. Это символ безопасности!

Я посмотрел на экран, где гигант продолжал хохотать, удерживая автобус. Мой опыт говорил об обратном: тот, кто смеется, когда вокруг льется кровь и рушатся здания, либо безумец, либо самое опасное существо на поле боя.

— Успокоить? — я скептически приподнял бровь. — Если бы ко мне подошел двухметровый гигант с такой улыбкой посреди пожара, я бы решил, что он и есть причина этого пожара.

Сацуки застонала, уронив голову на стол.

— Мы будем учить историю. Долго. Очень долго, — глухо пробормотала она из-под рук.

Она диктовала, объясняла, требовала повторить, заставляла конспектировать основные положения «Закона о Регуляции Причуд» и зубрить хронологию становления геройского общества от эры хаоса до появления Всемогущего.

Я старался. Честно старался. Моя природная память была хорошей, но объем информации, который мне нужно было впитать за эти короткие две недели, казался неподъемным. Это был чужой мир с чужими правилами, и мне приходилось строить фундамент понимания с нуля. Мой мозг, привыкший анализировать траектории атак и магические паттерны, буквально кипел от юридических формулировок и дат.

Сацуки посмотрела на часы.

— На сегодня всё, — выдохнула она, закрывая свой электронный блокнот. Она выглядела уставшей, но довольной. — Ты молодец, Чара. Ты схватываешь суть, хоть и плаваешь в датах. Если мы сохраним этот темп, у тебя есть шансы не опозориться на письменном тесте.

Я потер пульсирующие виски и благодарно кивнул. Слова давались с трудом.

Она поднялась, собрала свои вещи и повернулась к холодильнику, прикрепив к дверце магнитом распечатанный лист бумаги.

— Это ваше расписание на завтра и диета на ближайшие три дня. Контейнеры с едой я подписала. Дайки! — она повысила голос, обращаясь к Асу, который притворялся мертвым на диване. — Я приду завтра в восемь утра. Если вы не съедите то, что я приготовила, или если я найду в мусорке упаковки от фастфуда... я заставлю вас бегать по району с этими книгами в рюкзаках. Ясно?

— Ясно, Сацуки, ясно, — простонал Аоминэ, не открывая глаз. — Спасибо. Ты лучшая. Иди уже, пока я не начал плакать от благодарности.

Она фыркнула, поправила рюкзак и направилась к двери.

— До завтра, Чара. Выспись хорошенько. Твоему мозгу нужно усвоить информацию.

Замки щелкнули. Тяжелая дверь закрылась с гулким стуком.

В квартире повисла тишина. Мы оба прислушивались к шагам на лестничной клетке, ожидая, пока они окончательно стихнут. Когда звук закрывающихся дверей лифта подтвердил, что угроза миновала, Аоминэ резко сел на диване. Его "смертельная" усталость испарилась в мгновение ока.

Он посмотрел на меня. Я смотрел на него. Я чувствовал себя как выжатый лимон, из которого попытались сделать апельсиновый сок.

— Значит так, — заговорил Ас, и его голос звучал заговорщицки тихо. Он поднялся и подошел к холодильнику, с отвращением разглядывая расписание, прикрепленное магнитом. — Сацуки — гений. Она лучший менеджер, которого я знаю. Она реально может сделать из тебя конфетку и запихнуть в ЮЭЙ. Но...

Он сорвал листок с расписанием и небрежно бросил его на барную стойку.

— Главное правило выживания с Сацуки, — прочавкал Аоминэ, — Кивай. Соглашайся со всем, что она говорит. Смотри на нее преданными глазами. А когда она уходит за дверь — делай так, как нужно твоему телу, чтобы не свихнуться.

— Она ведь все равно поймет со своим сканером, — заметил я.

— Поймет. И будет орать. Это ее работа — орать на нас, чтобы мы не расслаблялись. А наша работа — находить лазейки, чтобы оставаться живыми людьми, а не машинами по производству геройских подвигов.

Он повернулся ко мне и хищно ухмыльнулся.

— Ну что, восстановился своей причудой? Устал сидеть над книжками?

— Устал, — честно признался я, чувствуя, как от одного упоминания учебы начинает ныть затылок. Фоновое тепло Решимости поддерживало мое тело, но ментальная усталость была реальной.

— Тогда поднимай задницу. Идем бросать мяч. На ту же площадку. А потом... — он подмигнул. — А потом мы пойдем и съедим что-нибудь настолько вредное, жирное и вкусное, что Сацуки бы хватил удар, если бы она только унюхала это. Мы заслужили нормальный ужин.

Я улыбнулся, чувствуя, как настроение стремительно ползет вверх. В этом было что-то бунтарское, почти детское — нарушить правила строгого менеджера сразу же после ее ухода.

— Считай это моим первым официальным уроком выживания, Дриммур, — философски добавил Ас, накидывая куртку и проверяя карманы.

Я натянул свои новые кроссовки, которые уже стали привычными, и поправил бандану.

— Веди, Ас. Я готов нарушать диету.

Мы вышли из квартиры в ночную прохладу "Района Теней". Улицы встретили нас привычным, настороженным гулом и желтым светом фонарей.

Бонус к главе

DO YOU WANNA HAVE A BAD TIME?

Арка 4 Глава 5: Путь в Аегис

Утро началось без будильника. Я просто открыл глаза, почувствовав, что полностью выспался. Взгляд скользнул по уже знакомому, слегка потрескавшемуся потолку гостевой комнаты. Сквозь плотные шторы пробивалась лишь тонкая, бледно-желтая полоска света. Валяться в кровати без сна я не любил, поэтому сразу откинул одеяло и спустил ноги на прохладный пол.

Несмотря на вчерашние изматывающие нагрузки на баскетбольной площадке, тело чувствовало себя абсолютно нормально. Никакой ноющей боли, никакой тяжести. Ускоренная регенерация и фоновое тепло Решимости не оставляли даже легкой мышечной усталости.

Выйдя из комнаты, я бросил мимолетный взгляд в сторону кухни — светящиеся зеленые цифры на дисплее микроволновки показывали ровно восемь часов.

Тишина в квартире была почти осязаемой. Единственным звуком, нарушающим этот покой, было глубокое, размеренное дыхание Аоминэ, доносящееся из гостиной. Вчера вечером, после нашего небольшого бунта против строгой диеты в виде огромных бургеров, Ас довел меня до квартиры. Сам он не остался. Бросив что-то о ночном дежурстве он исчез в прохладной темноте Мусутафу.

Оставшись один, я попытался занять себя. Включил телевизор, но мелькающие кадры вечерних ток-шоу лишь скользили по поверхности сознания, не задерживаясь в нем. Играть в приставку в одиночестве совершенно не хотелось — без привычного духа соперничества, который когда-то составлял мне Азриэль, в этом не было никакого смысла. В итоге, сдавшись перед накатывающей скукой, я лег спать еще до полуночи.

Судя по времени на микроволновке, дальнейшее бездействие становилось опасным. К этому часу на горизонте могла появиться Сацуки Момои. А учитывая, с какой педантичностью она подходила к организации жизни Аса, оказаться застигнутым врасплох означало бы выслушать длинную лекцию.

Тихо, стараясь не скрипеть половицами, я проскользнул в ванную комнату. На стеклянной полочке под зеркалом, среди хаоса из мужских дезодорантов и пены для бритья, лежал мой вчерашний улов: новая зубная щетка в прозрачной упаковке, губка, пахучий кусок мыла и мятная паста.

Взгляд невольно зацепился за щетку, и в памяти всплыл вчерашний заход в яркий, бьющий по глазам неоном круглосуточный магазин.

— Иди бери себе щетку, полотенце и мочалку, — бросил тогда Аоминэ, лениво опираясь на стойку с журналами. — Иначе Сацуки мне голову открутит, если поймет, что у тебя до сих пор нет банальных средств личной гигиены. А она рано или поздно об этом узнает. Я тогда лишь непонимающе моргнул.

В Подземелье, среди монстров, не существовало культа стоматологии.

— Мне это не нужно, — честно ответил я тогда. — У меня не бывает проблем с зубами.

Ас усмехнулся.

— Слушай сюда, Дриммур. Это пока ты мелкий, у тебя зубы в порядке. А потом стукнет тридцатник, и будешь за волосы хвататься. Бери щетку. И пасту с мятой.

Спорить с ним тогда не было ни сил, ни желания. И вот сейчас я стоял перед зеркалом, распаковывая синий пластик. Выдавил горошину пасты. Ритуал казался чужим, неестественным.

Мятный вкус обжег язык. Я монотонно водил щеткой по зубам, глядя на свое отражение. В красных глазах по ту сторону зеркала не было ни раздражения, ни энтузиазма — лишь глухое смирение с навязанной человеческой рутиной. Сплюнув белую пену, я прополоскал рот. Смысла в этом действии я по-прежнему не видел.

Холодный душ помог окончательно проснуться. Вытираясь новым, жестковатым полотенцем, я критически оглядел свою одежду. Выбора не было. Пришлось надевать то, что есть. Влажные волосы я сушить не стал — привык, что они высыхают сами.

Выйдя из ванной, я направился на кухню. Проходя мимо гостиной, мельком бросил взгляд на диван. Аоминэ лежал на животе, свесив одну длинную ногу на пол. Судя по раскиданным вещам, он вернулся очень поздно и рухнул спать на свой излюбленный диван.

На кухне я нашел электрический чайник, налил в него воду из-под крана и нажал на кнопку. Тихий щелчок, и вода начала медленно закипать.

Организм требовал энергии. Я перебрал содержимое навесных шкафчиков. Пачка дешевого рамена. Огромная пластиковая банка протеина. Засохшие крекеры. И, наконец, стеклянная банка с темными гранулами. Кофе. Растворимый, судя по запаху — пережженный и горький.

За неимением альтернатив, а то, что приготовила Сацуки, я за альтернативу не считал — я насыпал ложку гранул в чистую кружку и залил их кипятком. По кухне поплыл резкий аромат. Я не стал искать молоко или сахар. Еще в Подземелье я пробовал кофе, который заваривал Азгор, и с тех пор предпочитал пить его исключительно черным. К тому же, это отлично сочеталось с моими вкусовыми предпочтениями — я всегда любил горький шоколад с максимальным процентом какао.

Кстати о шоколаде.

Я вернулся в комнату, порылся в вещах и достал плитку темного шоколада, которую купил на днях в Торговом районе. Затем, вернувшись на кухню, я отломил приличный кусок плотного, терпкого лакомства, и запил его обжигающе горьким кофе. Контраст вкусов был резким, бьющим по рецепторам, но именно это помогло окончательно сфокусировать мысли.

Я присел за небольшой кухонный стол, задумчиво глядя в кружку. Вчера, когда мы обсуждали выделенные фондом «Золотых Врат» деньги, Сацуки мельком упомянула какой-то закрытый тренировочный центр для профессионалов. Кажется, она планировала организовать нам туда доступ, чтобы проверить мои способности в нормальных условиях, а не на заброшенных уличных площадках. Интересно, это произойдет сегодня, или у нее другие планы?

Мои размышления прервал звук из коридора подъезда. Послышались быстрые, уверенные шаги — характерный скрип подошв кроссовок по бетону. Затем раздался звук ключа, агрессивно вставляемого в замочную скважину.

Я допил остатки кофе и усмехнулся.

Входная дверь распахнулась с такой энергией, словно её выбили тараном, хотя щелчок замка был вполне обычным. В коридоре возникла Сацуки. В одной руке она сжимала тонкий планшет, другой уже на ходу расстегивала легкую куртку. Вся её фигура излучала ту специфическую, суетливую бодрость, которая обычно присуща людям, живущим строго по расписанию.

Она заглянула на кухню и замерла, удивленно моргнув.

— О, — только и сказала она, переводя взгляд с моего лица на кружку с черным кофе и надкусанную плитку шоколада. — Ты уже на ногах. И даже… умыт.

Я молча кивнул, отламывая еще один кусочек темного шоколада.

— Кофеин и сахар вместо нормального завтрака — это катастрофа для растущего организма, — привычно отчеканила Сацуки, но без особого напора. Её мысли явно были заняты другим. — Ладно, с твоим рационом разберемся позже. Главное, что тебя не нужно будить.

Она решительным шагом направилась обратно прямо в эпицентр хаоса — в гостиную. Я чуть повернулся на стуле, наблюдая за разворачивающимся действом с легким, почти научным интересом.

Сацуки подошла к окну, решительно ухватилась за край плотных блэкаут-штор и одним резким движением раздвинула их в стороны.

Яркий, безжалостный утренний свет хлынул в пыльную комнату, осветив разбросанные вещи и кокон из клетчатого пледа на диване.

Кокон мгновенно отреагировал. Из-под ткани донесся глухой, мученический стон раненого зверя. Аоминэ попытался сжаться в комок, натягивая плед на самую макушку, чтобы спастись от враждебного солнца.

— Подъем, Дайки, — громко и четко скомандовала Сацуки. — Время не ждет. У нас на девять тридцать забронирован слот.

— Скажи им, что я умер при исполнении, — прохрипел из-под пледа голос Аоминэ. — Погиб смертью храбрых в неравной битве с уличной преступностью.

— Отставить драму. Ты же знаешь, каких трудов мне стоило выбить окно в расписании «Аегиса»? Это закрытый комплекс премиум-класса! Фонд «Золотых Врат» уже оплатил аренду. Если мы не явимся, деньги сгорят, а мою репутацию как менеджера всего Поколения Чудес можно будет просто спустить в унитаз.

— Тогда тем более отвали от меня, — Аоминэ высунул из-под пледа лохматую голову. Выглядел он действительно паршиво: под глазами залегли глубокие темные тени, а взгляд был мутным. — Сацуки, включи логику, — устало произнес он. — Позавчера утром меня выжал директор Незу своими играми разума. Уже два дня подряд я гоняю этого мелкого монстра на площадке...

Я мысленно хмыкнул. Ас откровенно сгущал краски — физически эти тренировки были для него не сложнее легкой разминки, но для оправдания перед Сацуки годился любой аргумент.

— ...а ночью, как обычно, отпахал полноценную смену в Районе Теней, — продолжил жаловаться Аоминэ. — И ночка выдалась та еще. Я вернулся в четыре утра. Если ты сейчас потащишь меня в тренировочный центр, я не выдам даже десяти процентов своей эффективности. Я просто лягу на их дорогой пол и усну.

Сацуки скрестила руки на груди, собираясь выдать очередную тираду о профессионализме, но вдруг осеклась. Она внимательно посмотрела на осунувшееся лицо Аоминэ. Она прекрасно знала, что его район — самое беспокойное место в городе, и каждую ночь он выкладывается там по полной. Её хватка на секунду уступила место искренней человеческой заботе.

Тяжело вздохнув, девушка помассировала переносицу.

— Господи, Дайки. Я знаю про твои патрули, но ты мог бы хоть как-то распределять свои силы! Если бы ты предупредил, что сегодня будешь в состоянии зомби, я бы попыталась перенести бронь.

— Перенеси на завтра, — буркнул он, снова пряча лицо в спасительную тень пледа. — А сегодня забирай пацана и идите сами. Чтобы смотреть, как он ломает манекены, моя причуда не нужна. Ты и сама справишься с телеметрией.

Сацуки постояла еще секунду, взвешивая варианты, затем сдалась окончательно.

— Ладно. Спи, — тон её голоса стал мягче, хотя в нем всё еще сквозило раздражение. — Контейнеры с нормальной едой в холодильнике. Если я вернусь и обнаружу, что ты питался одним раменом, я лично заставлю тебя бегать кросс.

В ответ раздалось лишь невнятное мычание — Аоминэ уже проваливался обратно в сон.

Сацуки задернула шторы, вернув гостиной спокойный полумрак, и развернулась ко мне. Её лицо снова приобрело собранное, деловое выражение.

— Значит, планы меняются. Сегодня мы идем вдвоем, — Она подошла к барной стойке, смерив взглядом остатки моего горького кофе и надкусанную плитку элитного темного шоколада так, словно это были радиоактивные отходы.

— Кофеин и быстрые углеводы перед пиковыми нагрузками — это прямая дорога к гипогликемическому обмороку, Чара.

Сацуки извлекла из пакета небольшой, герметичный пластиковый контейнер. Она поставила его передо мной на столешницу с легким стуком.

— Открывай.

Я с подозрением посмотрел на контейнер. Сквозь полупрозрачный пластик виднелась плотная, желеобразная масса странного, серо-зеленого цвета, отдаленно напоминающая спрессованные водоросли.

— Что это? — спросил я, не спеша тянуться к крышке.

— Это твой настоящий завтрак, — заявила Сацуки. — Вчера я проанализировала твои базовые физические показатели: плотность мышечных волокон, скорость метаболизма.

Она постучала пальцем по крышке контейнера.

— Обычная еда не усвоится достаточно быстро. А этот концентрат я синтезировала специально под твой метаболизм. Здесь идеальный, выверенный до миллиграмма баланс медленных углеводов, аминокислот BCAA, электролитов и витаминного комплекса. Он обеспечит ровный, длительный выброс энергии без пиков и провалов. Ешь.

Я вздохнул, понимая, что спорить с ней бесполезно. Я открыл контейнер, отломил кусок этой плотной массы и отправил в рот. Вкус… практически отсутствовал. Лишь легкая, вязкая горечь, напоминающая, спагетти Папайруса. Это была явно не еда для удовольствия.

— Ну как? — спросила Сацуки, наблюдая за тем, как я жую.

Я с трудом проглотил вязкий комок, чувствуя, как он тяжелым грузом оседает в желудке.

— Питательно, — честно ответил я, зачерпывая вторую ложку. — И текстура... интересная.

Сацуки удовлетворенно кивнула.

— Отлично. Доедай до последней крошки. Мне нужны чистые данные на полигоне, Чара, а не твой голодный обморок. Допивай свою черную бурду, обувайся, и поехали. Машина ждет внизу.

Я сделал последний глоток, наслаждаясь горьким осадком, и медленно поднялся из-за стола.

— И куда именно мы направляемся? — спокойно спросил я, направляясь в коридор.

— В место, где мы наконец перейдем от теории к практике, Чара, — Сацуки слегка улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло предвкушение. — Тренировочный комплекс «Аегис». Вчера на площадке мы проверяли только твои базовые физические показатели. Но сегодня пора выяснить, на что ты действительно способен, когда применяешь свою силу на полную.

Я натянул кроссовки. Губы сами собой сложились в легкую, чуть хищную усмешку.

Место, где можно применить силу на полную. Звучало многообещающе.

Мы спустились вниз по гулким бетонным ступеням подъезда. Утренний Мусутафу встретил нас колючим, бодрящим холодом. Сацуки уверенно направилась к припаркованному у обочины гладкому, матовому седану.

Щелкнул центральный замок. Я устроился на переднем пассажирском сиденье, пристегнул ремень, и машина плавно, почти бесшумно влилась в плотный утренний автомобильный поток.

Я отвернулся к окну, наблюдая за тем, как меняется город. Район Теней, где жил Аоминэ, был прагматичным и немного серым. Угловатые, тесно прижатые друг к другу здания, узкие переулки, исписанные граффити, и общая атмосфера места, где люди слишком устают на работе. Но чем дальше мы отъезжали, тем сильнее преображался пейзаж. Бетонные коробки сменялись устремленными в небо стеклянными башнями, рекламные щиты становились больше и ярче, а улицы расширялись, превращаясь в залитые солнцем проспекты. Мы въезжали в элитный коммерческий центр, местный аналог токийской Гинзы.

Глядя на эти сверкающие стеклом и металлом высотки, я прислушался к себе. Внутри, где-то на уровне груди, мерно и тепло пульсировала Решимость. Вчерашние тесты на заброшенной баскетбольной площадке были откровенно скучными — Сацуки просто замеряла мои базовые физические параметры, заставляя бегать и прыгать как обычного спортсмена. Но сегодня она пообещала нечто иное. Место, где можно ударить в полную силу.

По венам разливался легкий, пьянящий азарт. Мое тело, пропитанное магией и жаждущее движения, требовало настоящей проверки.

— Если законы в этом мире так строги к использованию причуд, — нарушил я молчание, не отрывая взгляда от высоток за стеклом, — то как вообще функционируют подобные тренировочные центры? Разве применение способностей, способных пробить стену, не привлечет сюда полицию за пять минут?

Сацуки, не отрывая взгляда от дороги, плавно перестроилась в соседний ряд.

— Это частое заблуждение среди тех, кто не вчитывается в юридические формулировки, Чара. Закон ограничивает публичное и нелицензированное использование причуд. Если ты выйдешь на перекресток и начнешь стрелять огнем — тебя арестуют, потому что ты создаешь угрозу обществу. Но государство не идиоты.

Она включила поворотник, сворачивая на широкую эстакаду.

— Подумай сам: у подавляющего большинства населения есть мутации. Детям и подросткам нужно учиться контролировать свои силы до того, как они случайно разнесут свой дом. А профессиональным героям необходимо где-то поддерживать форму, отрабатывая разрушительные приемы. Поэтому в Законе об ограничении причуд есть четкий пункт, легализующий использование способностей на территории специализированных, сертифицированных полигонов. Это осознанная часть системы. Академия ЮЭЙ работает по тому же принципу.

— И этот ваш «Аегис» — просто один из таких полигонов? — уточнил я.

— О, нет, — Сацуки тихо усмехнулась, и в её голосе скользнула профессиональная гордость. — Есть обычные, дешевые муниципальные центры. Там маты на полу, укрепленные стены и дежурный инструктор. А есть «Аегис». Это ультра-премиум класс.

Она указала изящным пальцем на возвышающийся впереди гигантский торговый комплекс, сияющий зеркальными панелями.

— Поддержание залов, способных выдержать кинетические удары элитных героев, стоит астрономических денег. Поэтому «Аегис» интегрирован в этот коммерческий хаб. Комплекс спрятан глубоко под землей, как бункер. А колоссальные доходы от аренды бутиков и ресторанов наверху покрывают расходы на оборудование и персонал внизу. Это шедевр архитектурной и экономической мысли.

Я задумчиво кивнул. Значит, под этим гигантским торговым центром скрывается арена.

Машина начала плавно замедляться перед въездом в подземный туннель парковки. Сацуки бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд через зеркало заднего вида.

— Кстати, Чара... — её тон стал чуть более непринужденным. — А ты когда-нибудь играл в «Галагу»?

Я слегка нахмурился, перебирая в голове воспоминания. Подземелье. Потертый ковер в комнате Азриэля. Мы сидим перед пузатым телевизором, яростно нажимая на кнопки пластиковых джойстиков. Мы играли в гонки на картингах, в какие-то пиксельные файтинги, где я всегда выбирал самого агрессивного персонажа, а он — того, у кого одежда ярче.

Слово «Галага» мне ровным счетом ничего не говорило.

— Нет, — спокойно ответил я, пожав плечами. — А должен был? Какая-то старая игра?

Уголки губ Сацуки дрогнули в легкой улыбке. Она явно была довольна моим ответом.

— Да, это классическая аркада. И знаешь, это даже к лучшему, что ты не играл.

— Почему?

— Потому что у тебя не будет ожиданий, — она плавно повернула руль, уводя машину на нижний, закрытый уровень парковки. — Когда мозг распознает знакомый паттерн, он начинает действовать по заученному шаблону. А поскольку шаблона у тебя нет, тебе придется адаптироваться на ходу. Полагаться исключительно на чистые рефлексы и инстинкты.

Я откинулся на спинку сиденья. Значит, она приготовила для меня какой-то сюрприз. Что ж, вызов принят. Губы сами собой изогнулись в предвкушающей усмешке. Если им нужны мои чистые рефлексы — они их получат.

Машина плавно скользнула на минус первый уровень. Подземная парковка, размером с полноценный городской квартал, в половине десятого утра была практически пуста. Лишь у дальних грузовых шлюзов суетились, разгружая товар, несколько компактных фургонов доставки.

Привычной белой разметки на полу не было. Как только датчики зафиксировали въезд седана, система торгового центра спроецировала прямо на серый бетон светящуюся зеленую линию-поводырь. Она проложила оптимальный маршрут, безошибочно ведя нас к ближайшему свободному парковочному месту у лифтового холла.

Мы ехали в тишине, которую нарушало лишь легкое, гулкое эхо шуршащих шин — звук, характерный для больших подземных пространств. Сацуки остановила машину. Зеленая навигационная линия на полу погасла, сменившись мягким, пульсирующим контуром, очертившим габариты кузова.

Выйдя из машины, впереди можно было увидеть стеклянный тамбур лифтовой зоны. Ярко освещенный холодным белым светом, он резко контрастировал с комфортным полумраком парковки.

Когда мы подошли ближе, двери лифта бесшумно разъехались, выпуская нас на один из коммерческих этажей. После стерильной тишины подземной стоянки звуковой фон торговой галереи показался плотным и насыщенным: приглушенная фоновая музыка, ровный гул мощной системы вентиляции и шелест шагов пока еще немногочисленных утренних посетителей.

Мой взгляд почти сразу зацепился за одну из ярко освещенных витрин. За стеклом пространство пестрило бесконечными рядами лиц. С центрального стенда, возвышающегося над остальными товарами, на меня смотрели десятки одинаковых пластиковых копий крупного мужчины. Широкая, неестественно идеальная улыбка, кричащий красно-сине-желтый костюм, которые я уже видел вчера на видео. Рядом плотными рядами висели футболки, лежали рюкзаки и пеналы, стояли свернутые в рулоны плакаты — и все с одним и тем же изображением.

Герои здесь не просто работали. Они продавались. Они были брендом.

Я задержался на секунду. За кричащими цветами и пластиковыми фигурками скрывалась строгая, эффективно работающая логика. В Подземелье, несмотря на изоляцию, система функционировала точно так же.

В памяти всплыла Андайн. После тяжелой травмы и сложнейшей операции, когда Азгор улучшил ее поврежденные тело и душу кибернетикой, она не просто вернулась в строй Королевской Гвардии. Она стала абсолютной звездой Арены. Иконой медиа-индустрии Подземелья. Ее восстановленное металлом тело смотрело с каждого плаката в Подземелье, бои с ее участием собирали полные залы.

Но суть была не в деньгах. Продавая образ Непобедимой Андайн — или вот этого смеющегося гиганта в цветном трико — система продавала толпе чувство безопасности. Зрелище, которое отвлекало гражданских от мрачных мыслей о запертом пространстве и давало иллюзию свободы и возможностей.

Механизм работал там. Он отлично работал и здесь. Схема одна, меняется лишь дизайн упаковки и масштаб производства.

Я отвернулся от витрины, краем глаза мазнув по уставшему сотруднику магазина, раздающему листовки в таком же карикатурном, излишне огромном костюме-ростовой кукле, и пошел дальше за Сацуки.

Фасад тренировочного комплекса резко выделялся на фоне пестрых витрин торгового центра своей минималистичной, почти агрессивной строгостью. Глухое матовое черное стекло, скрывающее все, что находится внутри, и короткая, рубленная надпись над входом: «AEGIS».

Мы почти подошли к автоматическим стеклянным дверям тамбура, когда они резко разъехались в стороны, выпуская посетителя.

Из комплекса быстрым, тяжелым шагом вышел высокий, широкоплечий мужчина. На нем была обычная, неброская повседневная одежда, но его габариты и напряженная, властная осанка работали как ледокол — прохожие в коридоре рефлекторно расступались задолго до его приближения, освобождая путь. Мужчина плотно прижимал к уху мобильный телефон, явно находясь в середине неприятного разговора.

— …мне нужны нормальные отчеты, а не формальные отписки из участка, — его низкий, рокочущий голос заставлял инстинктивно сторониться. — Записи с камер наружного наблюдения не испаряются сами по себе без постороннего вмешательства.

Сацуки плавно, почти невидимым, отработанным движением сделала полшага в сторону, уступая ему траекторию и избегая столкновения. Я остался на месте, лишь слегка повернув плечо.

Мужчина прошел впритирку, едва не задев меня.

— Ищите дальше. Опросите медицинский персонал, поднимите логи дежурных систем безопасности... — продолжал он, даже не посмотрев в нашу сторону, полностью поглощенный разговором. Внезапно его шаг чуть замедлился, а голос стал жестче. — В смысле объект мертв?! Тартар должен был обеспечить абсолютную изоляцию... Черт.

Он выругался, ускорил шаг и быстро скрылся в толпе у эскалаторов, не оборачиваясь.

Я посмотрел ему вслед. От него исходил плотный, физически ощутимый жар, словно мимо нас только что, на высокой скорости, пронесли открытую промышленную печь. Воздух в коридоре на мгновение стал суше.

Физически он был огромен для человека, но на фоне трехметровой, похожей на гору фигуры Королевского Ученого этот герой казался просто крупным мужчиной.

Зато его аура была мне до боли знакома. Это было пламя. Но не то мягкое, уютное тепло, которым Ториэль согревала гостиную, филигранно управляя магией при готовке пирога. Это было тяжелое, подавляющее пламя — то самое, которое моя мать обрушивала на оппонента, когда выходила на песок Колизея.

Вот только Ториэль включала это давление осознанно, как оружие. Этот же человек, казалось, просто фонил своей силой во все стороны, не утруждая себя контролем среди гражданских.

Сацуки проводила его взглядом.

— Идем, Чара, — сказала она, направляясь к черным стеклянным дверям.

Мы шагнули внутрь. Звуки торгового центра мгновенно отсеклись и в фойе заиграла спокойная музыка.

Примечание

Прошу прощения за долгое отсутствие! Эта глава далась на удивление тяжело.

Все мелочи и события были продуманы заранее, но стоило сесть за чистовик, как голову будто отрубало. Долго сидел, втыкал в один абзац и думал, как лучше подать то или иное событие. Писал, понимал, что не нравится, и переписывал заново. В итоге глава, которая должна была стать проходной связкой, заняла у меня уйму времени и сил.

Надеюсь, следующая пойдет легче. Огромное спасибо за ваше терпение и ожидание! ^_^

Арка 4 Глава 6: Добро пожаловать в Куб

Звуки торгового центра мгновенно отсеклись, стоило стеклянным дверям сомкнуться за нашими спинами. Весь шум торгового центра пропал.

В фойе «Аегиса» играла тихая, обволакивающая музыка. Это был мягкий, спокойный эмбиент без ярко выраженного ритма — звук предназначенный лишь для того, чтобы заполнить тишину.

Просторное помещение было выдержано в светлых тонах. Мягкий свет равномерно падал из скрытых под потолком ниш, не нагружая глаза. Воздух здесь явно был пропущен через мощные фильтры — никаких посторонних запахов, лишь лёгкая свежесть с едва уловимой ноткой чего-то древесного. Пол покрывали большие плиты из матового материала, поглощающего резкие звуки шагов. Вдоль панорамных окон, выходящих на внутренний закрытый двор с аккуратно подстриженными японскими клёнами, располагались зоны ожидания с креслами и низкими столиками тёмного дерева. Несколько человек в добротной, опрятной одежде сидели там, тихо переговариваясь и не обращая на нас никакого внимания. Один из них — мужчина в дорогом костюме — был полностью погружён в свой планшет.

Мы подошли к длинной, массивной стойке регистрации, выполненной из цельного тёмного камня. На её поверхности почти не было следов — её протирали часто и тщательно. За ней находился администратор — мужчина средних лет в строгом тёмно-синем костюме с едва заметной фирменной символикой Аегиса на лацкане. Заметив Сацуки, он слегка кивнул, и на его лице появилось выражение профессиональной готовности.

— Момои-сан, доброе утро. Мы ожидали вас, — произнёс он ровным, хорошо поставленным голосом. Его пальцы легли на гладкую поверхность столешницы, под которой скрывалась сенсорная панель управления. — Главный тренер Кидо уже предупреждён и ждёт Дриммура-куна сразу за зоной регистрации.

— Доброе утро, — деловито отозвалась Сацуки.

— Стоимость аренды блока и услуг тренера составит двести тысяч йен. И, поскольку клиент не достиг совершеннолетия, для завершения регистрации нам потребуется биометрическая подпись официального опекуна, а также полное его сопровождение на протяжении всего времени посещения.

Я слегка повернул голову к Сацуки. Опекун? Официально в этом мире за меня отвечал Аоминэ. Учитывая с чего начался сегодняшний день и его отношение к любым бумажным делам, шансы на то, что он появился здесь, даже если его вызвонить, были равны нулю.

Но Сацуки даже не запнулась. Она просто положила свой телефон на считыватель, встроенный в стойку.

— Статус опекуна прикреплён к моему профилю, — спокойно ответила она. — Спишите двести тысяч со стипендиального счёта фонда «Золотых Врат».

Администратор кивнул, глядя на встроенный в стол монитор.

— Одну минуту, связываюсь с фондом.

Пока система обрабатывала запрос, менеджер сделала полшага ко мне и чуть понизила голос.

— Я оформила бумаги на себя ещё вчера вечером, — тихо пояснила она. — Дайки не создан для бюрократии. Я подозревала, что рано или поздно такая ситуация произойдет. Если бы я повесила на него необходимость подтверждать каждую твою тренировку, подписывать документы на поступление в академию, разбираться с больницей, страховкой или крупными покупками — он бы сдался через пару дней. А потом просто начал бы игнорировать запросы. Я не собираюсь дёргать его каждый раз, когда тебе понадобится решить какой-то вопрос. Пусть его опекунство остаётся, но о наличии у меня такого же статуса ему знать не обязательно.

В том, как легко она перехватила контроль над моими документами, было что-то очень знакомое. У Азгора тоже была привычка выпадать из реальности. Учёный мог с головой уйти в свои переживания, уход за садом или научные исследования природы человеческих душ, напрочь забывая о насущных бытовых проблемах Подземелья. В таких случаях мама просто брала всё в свои руки. Она не устраивала скандалов и не пыталась его перевоспитывать — она просто делала то, что было необходимо, чтобы всё продолжало работать. Сацуки действовала точно так же. Поняв, что от Аоминэ не будет толку, она просто обошла его, решив юридический вопрос ради общей эффективности. Меня такой подход полностью устраивал.

— Оплата прошла успешно, профиль гостя активирован, — голос администратора вернул меня к реальности. Он на секунду замялся, посмотрев на менеджера. — Момои-сан... система также напоминает, что за Аоминэ-саном по-прежнему числится бессрочный именной сертификат на полное обслуживание. Он жёстко привязан к его биометрии, передать его другому лицу невозможно. Сертификат ожидает активации.

Сацуки тихо вздохнула, явно слыша это не в первый раз.

— Я передам ему информацию, — ответила она, хотя мы оба прекрасно понимали, что Аоминэ просто лень сюда приходить.

Администратор кивнул, не став развивать тему. Он выдвинул ящик под стойкой и положил на каменную столешницу гладкий браслет тёмного полимера. На его внешней стороне тускло светился узкий экран, где отображалось моё имя.

— Ваш пропуск, Дриммур-кун. Добро пожаловать в «Аегис».

Сацуки кивнула мне на браслет.

— Надевай. Здесь не нужно ничего никуда прикладывать. Браслет работает на пассивных датчиках, комплекс сам отслеживает твоё перемещение. Двери внутри разных секций всегда открыты. Но если ты в коридоре случайно свернёшь туда, куда у тебя нет допуска, система перекроет проход и голосовой помощник подскажет, куда тебе нужно идти.

Я взял браслет. Полимер легко раздвинулся и с тихим щелчком сомкнулся на моём запястье. Он оказался лёгким и почти не чувствовался на руке.

Впереди нас ждал ряд высоких стеклянных турникетов, отделяющих фойе от внутренней части комплекса. Мы направились к ним. Когда я приблизился, средний турникет беззвучно расступился створками, пропуская меня. Сацуки прошла следом — её собственный пропуск, видимо, был встроен прямо в телефон.

За турникетами открылась широкая площадка с рядом лифтов под зеркальными дверями. Наверху располагалась только приёмная — само здание уходило вниз, под торговый центр, на подземные этажи.

Двери ближайшего лифта раскрылись при нашем приближении. Кабина оказалась просторной. Сацуки шагнула внутрь, не глядя на панель — лифт, похоже, уже знал, куда нас везти. Створки сомкнулись, и кабина пошла вниз плавно, почти неощутимо. На табло над дверью сменялись отметки уровней — минус один, минус два, минус три.

Двери раскрылись в широкий, хорошо освещённый коридор.

Браслет на запястье издал короткий, едва ощутимый виброотклик, привлекающий моё внимание. На узком матовом экране загорелась простая зелёная стрелка, указывающая направление.

Мы с Сацуки неспешно пошли вперёд. Широкий, хорошо освещённый коридор плавно уводил вглубь здания. Под ногами чувствовался упругий материал покрытия, который обеспечивал плотное сцепление с подошвой кроссовок. Стены украшали редкие, со вкусом подобранные картины и фотографии. Мы прошли мимо двери с табличкой «Восстановительная зона», за которой угадывался приглушённый шум воды; затем мимо открытого прохода в зал с панорамным остеклением, где двое мужчин средних лет работали со специалистом.

Стрелка навигатора вскоре привела нас в просторный холл, от которого расходилось несколько других коридоров. В центре помещения нас уже ждали.

Мужчина, на вид около тридцати лет, стоял с ровной спиной. У него были короткие тёмные волосы, спокойное, сосредоточенное лицо. Плотно сидящий технологичный костюм тёмного цвета с высоким воротником, закрывающим шею. Безупречная посадка, ни одной лишней складки. Заметив нас, он сделал короткий, выверенный поклон.

— Момои-сан. Доброе утро, — произнёс он ровным, хорошо поставленным голосом. — Ожидал вас.

— Доброе утро, Кидо-сан, — деловито ответила Сацуки, останавливаясь напротив него. — Я сопровождаю Дриммура-куна в качестве его менеджера и опекуна. Мне необходим доступ к телеметрии тренировки в реальном времени. Эти данные нужны для оценки его состояния и составления дальнейшего графика нагрузок.

Мужчина понимающе кивнул.

— Разумеется. Рабочее место в диспетчерской с полным выводом данных уже подготовлено.

Затем он перевёл внимательный взгляд на меня.

— Дриммур-кун. Меня зовут Кидо, я главный тренер «Аегиса». Сегодня вы будете проходить программу под официальным названием «Галага».

Он поднял правую руку и слегка раскрыл ладонь. Воздух над его пальцами на долю секунды исказился, а затем там вспыхнул небольшой, переливающийся геометрический конструкт, сотканный из уплотнённого света. Фигура медленно вращалась, отбрасывая мягкие блики на лицо тренера.

Я присмотрелся к парящему объекту.

— Моя причуда позволяет мне создавать проекции из света и программировать их на выполнение заданных алгоритмов, — пояснил тренер. Он слегка сжал пальцы, и светящийся конструкт мгновенно растворился. — Программа базируется на уклонении от этих объектов. Но поскольку свет нематериален и не наносит физического урона, нам нужен инструмент, чтобы точно фиксировать попадания.

Кидо указал рукой на один из коридоров, отходящих от холла.

— Браслет приведёт вас в раздевалку. В вашем шкафчике лежит специальный тренировочный комплект: свободные чёрные штаны, водолазка и защитные очки. Линзы очков реагируют на интенсивность излучения и точечно затемняются только в тех участках, куда попадает направленный свет. Это защитит сетчатку от вспышек, не перекрывая вам общий обзор. Ткань пронизана сенсорами. Она будет регистрировать каждое касание проекции и передавать биометрические данные напрямую на мониторы Момои-сан.

Я кивнул, мысленно фиксируя информацию.

— После того как вы переоденетесь, вас встретит помощник тренера Акира-сан, — продолжил инструктаж Кидо. — Динамика «Галаги» высока. Вам придётся постоянно менять вектор движения. Акира-сан проведёт суставную разминку и подготовит ваши связки к нагрузке. Как только он даст подтверждение, мы начнём.

— Понял, — коротко ответил я. — Раздевалка, разминка с помощником, затем Куб.

Сацуки посмотрела на меня, чуть нахмурившись.

— Внимательно слушай Акиру-сана. Не вздумай геройствовать или проверять себя на прочность во время разминки. Делай ровно то, что он говорит.

— Постараюсь не геройствовать на растяжке, — я пожал плечами. — и проявить гибкость мышления.

Сацуки сузила глаза, оценивая, шучу я или дерзю, и решила в мою пользу — едва заметно фыркнула. Кидо позволил себе вежливую полуулыбку.

— В таком случае, мы с Момои-сан проследуем в диспетчерскую. Будем ждать вас у входа в тренировочную зону.

Они вдвоём направились к двери в дальней части холла. Я опустил взгляд на запястье. Зелёная стрелка дрогнула, указывая в правый коридор.

Я пошёл по указанному маршруту. Через несколько десятков метров коридор привёл меня к автоматической двери с надписью «Раздевалка». Внутри находилось просторное помещение с рядами металлических шкафчиков светло-серого цвета. Освещение здесь было ярче, чем в коридорах — функциональное, без атмосферных подтекстов. Где-то за стеной слышался тихий шум душевых, но в самой раздевалке никого, кроме меня, не было.

Мой браслет издал тихий писк, и дверца одного из ящиков щёлкнула, приоткрываясь.

На вешалке внутри действительно висел обещанный комплект одежды. Чёрные штаны оказались свободными и лёгкими, а водолазка была выполнена из приятного на ощупь, чуть прохладного материала. На полке сверху лежали защитные очки в плотной оправе. Присмотревшись, я заметил на ткани одежды едва различимый узор из тончайших нитей — те самые датчики, о которых говорил Кидо. Под основным комплектом обнаружилась ещё пара тонких перчаток того же чёрного материала, идеально подогнанная к моему размеру. Видимо, Сацуки заранее передала Аегису мерки.

Я быстро переоделся. Водолазка легла на тело мягко, нигде не натирая. Перчатки сели плотно, не сковывая движений пальцев. В этот момент пропускной браслет на запястье издал короткий двойной сигнал. Узор из тончайших нитей, пронизывающих ткань костюма, на секунду слабо мигнул зелёным. На узком экране браслета рядом со стрелкой навигатора появились меняющиеся цифры — система синхронизировалась. На дисплей вывелись мой текущий пульс, базовая температура тела и микро-индикаторы натяжения волокон. Я сделал пару пробных выпадов и присел, глядя, как цифры натяжения на экране моментально реагируют на движение.

Свободный крой штанов и эластичность водолазки совершенно не сковывали тело. Убрав свою одежду в шкафчик, я надел очки. Они сели плотно, надёжно прикрывая глаза. Я бросил взгляд на яркую потолочную лампу раздевалки — умный пластик линз тут же сработал, мгновенно потемнев ровно в той точке, где была лампа, в то время как остальной обзор остался кристально чистым.

Когда я вышел обратно в коридор, у двери уже ждал помощник. Невысокий, подтянутый, в светло-серой форме с эмблемой Аегиса. Он коротко поклонился.

— Дриммур-кун. Я Акира. Пройдёмте в зал разминки.

Я кивнул и последовал за ним.

***

Дверь диспетчерской отодвинулась с тихим пневматическим выдохом. Кидо первым переступил порог, придерживая её рукой — не из необходимости, она бы и так задержалась перед закрытием, а из выверенного жеста гостеприимства, который вошёл в его привычки настолько, что выполнялся уже на автомате.

Сацуки кивнула в знак благодарности и прошла внутрь. Помещение было меньше, чем казалось снаружи, но грамотно организованное: длинный изогнутый пульт с многоуровневой консолью, ряд эргономичных кресел, основная стена занята панорамным наблюдательным окном, выходящим прямо в Куб. Освещение здесь было приглушённым — глаза оператора не должны напрягаться при долгой работе со светлой испытательной зоной за стеклом. На задней стене висели несколько дипломов в скромных тёмных рамах и одна фотография: группа сотрудников Аегиса на каком-то корпоративном мероприятии, Кидо во втором ряду, без своего обычного сосредоточенного выражения — просто человек среди людей.

Куб был пуст. Идеально белый, чистый, освещённый рассеянным верхним светом. Он напоминал Сацуки выставочный зал перед открытием — то же ощущение тщательно подготовленной сцены, ждущей своего исполнителя. Она на секунду задержала взгляд на стекле. Где-то там, в раздевалке у конца противоположного коридора, Чара уже переоделся и приступил к разминке. По её прикидке у Акиры-сана ещё минут двадцать-двадцать пять работы с ним.

— Я подготовил вам рабочее место здесь, — Кидо обвёл рукой левую секцию пульта, где уже стоял второй планшет на подставке и ряд дополнительных мониторов. — Полный вывод с сенсорных нитей костюма, оптическая телеметрия, нагрузка по суставам. Кофе или чай — на боковом столике справа, всё свежее.

— Благодарю.

Сацуки не спешила подходить к рабочему месту, привычным движением раскрыла свой планшет и начала привязывать его к местной сети. Затем подняла взгляд.

— Мне понадобится сесть ближе к окну. Прямой визуальный контакт важнее, чем мониторы.

Кидо коротко кивнул, фиксируя пожелание без лишних слов.

— Я могу организовать смотровую площадку этажом выше.

— Не надо. С верхней площадки я потеряю мониторы. Мне нужно работать параллельно. Просто пересяду к крайнему креслу — там окно почти вплотную.

— Как скажете.

Она прошла к указанному месту, расставила оборудование. Кидо тем временем вернулся к основной консоли. Под его пальцами засветилась центральная панель управления — широкая, с физическими ползунками и сенсорными секторами. На главном мониторе развернулась схема Куба с координатной сеткой, шкалой параметров и пустым полем для траекторий голограмм.

— Начнем с начального уровня? — спросил он, бросив на Сацуки короткий взгляд через плечо.

— Нет. Включаем сразу профессиональную программу.

Кидо помедлил долю секунды. Не дольше — этого было ровно достаточно, чтобы обозначить вежливое возражение, не задерживая разговор.

— Момои-сан, если позволите. Профессиональный уровень рассчитан на действующих героев с боевым опытом и налётом часов в этой системе. Стартовая частота — одна голограмма в секунду, базовая скорость — одно смещение в секунду. Это начало. По мере прореживания множитель растёт непрерывно — при тысяче голограмм он уже равен двум, при пятистах — четырём. До отметки в двести пятьдесят голограмм у нас доходит не каждый профессионал. Дриммур-кун никогда не видел этой системы. Любительская программа даст ту же диагностическую кривую, но с более плавными коэффициентами.

Сацуки слушала, не перебивая, и едва заметно кивала — не в знак согласия, а отмечая, что слышит каждое слово. Когда Кидо закончил, она ответила без паузы.

— Я знаю математику, Кидо-сан. И понимаю, зачем у вас есть градация. Но в случае Чары плавный вход даст мне неполные данные. У него гибридная причуда фонового типа — она работает постоянно, без явной активации. Моя «Инфо-Картотека» видит её следствия, но не саму причуду. На любительском уровне он закроет программу за счёт минимальных усилий, и я не увижу, где проходит граница между ним и его причудой. Мне нужно понять его предел. Профессиональная программа — самый быстрый способ его найти.

Кидо принял это молча. Его лицо сохраняло то же ровное выражение, но в уголках глаз появилась тень профессионального уважения. Он понимал, что аргумент состоятельный — и понимал, что Момои в этом вопросе компетентнее него.

— С пятью жизнями?

— Да. Я хочу увидеть, как он расходует попытки. Стратегию и умение адаптироваться.

— Хорошо. — Кидо кивнул и вернулся к консоли. Несколько движений по сенсорным секторам — и параметры программы изменились. На центральном мониторе цифра «2000» подсветилась активной, под ней раскрылась полная таблица порогов. — Запуск по вашему сигналу, когда Дриммур-кун займёт центр площадки.

— Спасибо.

Несколько минут они работали молча. Сацуки настраивала вывод биометрики, привязывала свой блокнот, проверяла связь между мониторами. Кидо запустил калибровочный тест — поднял правую ладонь, и над ней вспыхнула одиночная тестовая голограмма. Лёгким движением пальцев он отправил её за стекло. Ромб появился у дальней стены Куба, прошёл несколько тактов смещения — плавное скольжение, остановка, снова скольжение — выпустил один короткий пробный выстрел в противоположную панель и растворился. Кидо проверил журнал событий, удовлетворённо кивнул и потёр большим пальцем подушечку указательного — короткий, почти незаметный жест, выдававший, что даже у него, привыкшего к собственной причуде за полтора десятка лет, использование её для такой плотной программы требует определённой настройки.

— Когда экзамен? — Кидо нарушил тишину первым.

— Через неделю.

— Письменный и практический в один день?

— Сначала письменный с утра, потом практический.

Кидо понимающе хмыкнул.

— У меня было так же. Только это было тринадцать лет назад.

Сацуки коротко глянула на него.

— Если не ошибаюсь вы окончили общеобразовательный факультет?

— Да. — Он не стал развивать тему. — Знаете, профессиональная программа — это, пожалуй, действительно правильно. Если он дойдет хотя бы до второй стадии, то можно сказать, что он без проблем пройдет практический экзамен.

— Именно поэтому я и привела его сюда.

Сацуки опустила взгляд на свой планшет. Биометрика разминки уже начала поступать тонким потоком — мышечный тонус выравнивается, дыхание ровное. Акира-сан работал чисто. Она пометила это галочкой в личной картотеке: тренер компетентный, можно работать с ним дальше.

— Если позволите перейти к нерабочему вопросу, — Кидо аккуратно повернулся к ней. — Наше предложение всё ещё в силе. Я понимаю, что вы дали ответ в прошлый раз. Просто хочу, чтобы вы знали — мы не торопим и не настаиваем.

Сацуки подняла на него глаза. В её взгляде не было ни раздражения, ни удивления — она ожидала, что эта тема всплывёт. На любой встрече в Аегисе она всплывала — однажды сделав предложение, его не повторяют грубо, но и не забывают совсем. Просто аккуратно напоминают, что место остаётся вакантным.

— Я ценю это, Кидо-сан. Правда.

— Мы понимаем, что у вас плотный график, — продолжил Кидо так же ровно. — И мы понимаем, что Поколение Чудес — это команда. Но и мы могли бы предложить условия, при которых работа с нами не вынудила бы вас от них отказаться. Гибридная позиция. Часть времени здесь, часть — со своими.

— Я думала об этом, — спокойно ответила Сацуки. — Объективно ваше предложение выгоднее. Здесь интереснее клиентура, выше плотность редких причуд, больше профессиональных вызовов. Я это вижу.

Она помолчала.

— Но я остаюсь с моими ребятами. Не по расчёту. По другим причинам.

Кидо чуть склонил голову.

— Я понимаю.

И он действительно понимал. Сацуки прочитала это по его лицу — без обиды. Просто фиксация ответа. Он принимал её решение целиком, как профессионал, у которого хватает такта не лезть туда, куда не приглашают.

— Сейджуро устроил так, что я могу работать со всеми сразу, — добавила она негромко. — У него семейная фирма, которая покрывает мои разъезды между агентствами. Каждый из ребят держит своё, но я могу участвовать в каждом. Это его идея. Он собрал нас в школе и не хочет, чтобы наша команда распалась после выпуска.

— Акаши-сан — талантливый организатор, — сказал Кидо.

— Он лучший из нас в этом смысле, — Сацуки коротко улыбнулась. — Я не хочу подвести его и остальных ребят.

Кидо кивнул и больше не возвращался к теме. Он развернулся к консоли и проверил несколько параметров — за стеклом Куб коротко отозвался, по стенам пробежала тонкая сетка координат, на мгновение очертив пространство решёткой светящихся линий, и погасла.

— Кстати, — сказал он, не оборачиваясь, занятый настройкой, — давно у нас тренировался Куроко-кун. Месяца два назад, кажется?

— Где-то так. — Сацуки кивнула. — Вы тогда после сессии меня в фойе перехватили, помните? Просили посидеть с данными.

— Помню. — Кидо чуть качнул головой. — Необычный был случай. Я под него программу собрал заранее, по стандарту, а пришлось почти всё переделывать прямо по ходу.

— Из-за выносливости?

— И из-за неё тоже. У него её мало, так что длинные сессии не годились — пришлось дробить на короткие, с паузами. — Кидо щёлкнул переключателем. — Но возни с этим было меньше всего. Хуже было то, что голограммы его попросту не замечали. Стоит человек в Кубе, а они идут мимо, будто там пусто.

Сацуки усмехнулась.

— Я догадался, в общих чертах, как работает его причуда. Просто одно дело знать, что у клиента такая способность, а другое — смотреть, как твоя собственная программа тебя игнорирует. — В голосе Кидо проскользнула сухая усмешка. — Я тогда и засиделся, пытался понять, можно ли вообще выставить уровень, который его достанет.

— И как, нашли?

— Нашёл. Но к тому моменту он уже выдохся. — Кидо пожал плечами. — Так что в полную силу мы оба себя не показали. Жаль. Любопытный был бы заход.

— Он ещё придёт, — сказала Сацуки. — Тецуя такие вещи любит.

Кидо кивнул, проверяя журнал событий.

— Передавайте ему привет, когда увидите. И остальным. — Он помолчал. — Аоминэ-сана, увы, в этот список включить не могу. Заочно я наслышан о нём, но представлены друг другу мы так и не были — он единственный из шестерых, кто здесь ни разу не появился.

Это было сказано без укола, без насмешки. Просто фактическое наблюдение, произнесённое тем же ровным тоном.

Сацуки усмехнулась — коротко, чуть устало.

— Дайки сам решает, куда ему ходить, а куда нет.

— Разумеется.

Кидо не стал развивать. Он закончил с настройкой и опустил руку на пульт. Калибровочная сетка погасла окончательно, оставив Куб в идеальной белой готовности.

В этот момент со стороны коридора щёлкнул замок входной двери. Сацуки и Кидо одновременно повернулись на звук.

***

Дверь диспетчерской отъехала в сторону, и я шагнул следом за Акирой. После яркого света тренировочных коридоров здесь пришлось на секунду сощуриться — основное освещение было приглушено в пользу мониторов. Воздух оставался ровным и комфортным.

Помещение раскрывалось вокруг меня изогнутой полудугой. Слева, у длинного полукруглого пульта, стоял Кидо. Прямо передо мной за толстым стеклом — белый, безупречно ровный куб, освещённый изнутри так, что не оставалось ни одной тени. Справа, у самого окна, Сацуки развернула своё рабочее место: горизонтальный планшет на подставке, а на консоли — несколько компактных экранов, каждый со своим потоком данных. Биометрия, телеметрия, журнал событий. Она бросила на меня короткий оценивающий взгляд и едва заметно кивнула.

— Дриммур-кун, добро пожаловать в наблюдательный пункт, — произнёс Кидо, обернувшись от пульта. — Прежде чем вы окажетесь внутри, я объясню правила «Галаги» в полном объёме. Слушайте внимательно. Вопросы задавайте по ходу — во время самой сессии пауз не предусмотрено, и переспрашивать вам будет затруднительно, как и мне отвечать — моя причуда будет занимать почти все мое внимание.

Я кивнул и встал прямо напротив окна, чтобы видеть и его, и куб одновременно.

— Объём программы — две тысячи голограмм, — Кидо поднял правую руку, и над его раскрытой ладонью возник один-единственный переливающийся ромб размером с тыкву. — Это базовая единица. Движение голограмм идёт ритмично. Раз в секунду наступает фаза смещения — все объекты одновременно перемещаются на одну клетку сетки в сторону свободной соседней позиции. Они проходят это расстояние не мгновенно, а с определённой скоростью. Завершив переход, замирают на следующий такт — фазу атаки.

Он коротким движением пальцев отправил ромб за стекло. Тот возник у дальней стены куба. Секунда. Ромб плавно скользнул вдоль стены, прошёл расстояние в одну клетку и остановился. Секунда. Снова скольжение, остановка.

— Кроме того, в каждую фазу атаки одна случайная голограмма ведёт огонь. Один выстрел. Скорость снаряда — один метр в секунду. Стреляет не предопределенный объект, а любой случайный, и каждый раз новый.

Ромб у дальней стены, замерев после очередного перехода, выпустил тонкий световой луч. Тот полетел через куб медленно — настолько медленно, что я спокойно проследил за ним глазами от точки вылета до противоположной стены, где он бесшумно растворился.

— Теперь о пространстве. — Кидо повёл рукой, и второй ромб появился у потолка куба. — голограммы движутся только по стенам и потолку. Пол для них недоступен. Если в фазу смещения голограмма должна была бы шагнуть на пол, вместо этого она совершает перескок — мгновенный переход на противоположную стену.

Первый ромб, добравшись после нескольких шагов до самого низа дальней стены, в очередной такт смещения должен был уйти на пол. Вместо этого он исчез и тут же возник у самого низа стены передо мной.

— Перескок — это всегда зеркальное отражение через пол. Геометрия предсказуема: с нижнего края дальней стены — на нижний край противоположной. Это единственный момент, когда голограмма телепортируется, а не движется. Происходит он строго при попытке шагнуть на пол.

Я кивнул. Значит, на одно действие голограммы выпадает либо смещение, либо перескок — но не оба сразу.

— Теперь о сложности. — Кидо чуть наклонил голову. — Программа не имеет резких порогов. Сложность нарастает непрерывно по мере того, как сокращается общее число голограмм. Все базовые параметры — частота смещений, частота выстрелов, скорость снарядов — масштабируются по одному и тому же множителю. При двух тысячах голограмм он равен единице. Когда останется тысяча — двум. При пятистах — трём. При двухстах пятидесяти — четырём. И так далее. Между этими точками сложность растёт плавно, без скачков.

Я мысленно прикинул кривую. Уничтожить первую тысячу будет легко. А вот дальше.

— У вас пять жизней, — продолжил Кидо. — Жизнь забирается при физическом контакте. Если в фазу смещения голограмма проходит сквозь точку, в которой вы находитесь, — её движение засчитывается как попадание по вам. Заметьте: считается касание во время движения, а не конечное положение. Если вы стоите там, куда голограмма только собирается прийти, и успеваете уйти до того, как её траектория вас задела — вы целы. И наоборот: если её путь пересёк вашу позицию посередине, даже если она в итоге остановилась дальше, — это попадание. Второе условие потери жизни — световой выстрел, попавший в сенсорную ткань костюма.

— У вас тоже есть способы их уничтожать. — Кидо продолжил. — Прикосновение рукой, удар, толчок, пинок — любой контакт ближнего или дальнего боя засчитывается. Сенсоры в костюме зафиксируют касание, и голограмма растворится. Это работает и во время её движения, и в паузу между тактами. Главное — поймать момент контакта.

Я кивнул. То есть охотиться на них можно было либо встречным движением — на перехват траектории — либо вторгаясь в их клетку во время паузы, пока они стоят.

— Какие-то вопросы, Дриммур-кун?

— Один. — Я кивнул в сторону куба. — Если я касаюсь голограммы рукой, и одновременно с этим снаряд попадает в меня — кто кого опередил?

— Хороший вопрос. — Кидо чуть приподнял уголки губ. — Система оценивает события по моменту контакта. Если ваша рука коснулась голограммы первой — она исчезает. Если снаряд попал в вас первым — вы теряете жизнь, но если ваша рука всё равно дошла до голограммы, она тоже уничтожается. То есть в случае ничьей вы платите одной жизнью за её уничтожение. Это допустимый размен на поздних этапах.

Я кивнул.

— Ещё одна важная деталь, — добавил Кидо. — Момои-сан выбрала для вас профессиональный уровень, без предварительной любительской калибровки. Я хочу, чтобы вы понимали: большинство абитуриентов ЮЭЙ из лучших подготовительных школ на этом уровне не доходят и до трети программы. Это просто информация. Если в какой-то момент вы захотите, чтобы я прервал сессию — поднимите руку над головой, ладонью раскрытой к окну. Я остановлю программу немедленно.

Я перевёл взгляд на Сацуки. Она смотрела на меня спокойно, без какой-либо вопросительной интонации в выражении лица. Её решение было её решением, и она не собиралась мне ничего объяснять.

Меня это устраивало.

— Понял, — сказал я. — Профессиональный, так профессиональный.

Кидо кивнул и продолжил.

— Коротко о безопасности. Свет не может вам навредить физически. Ни одна голограмма, ни один выстрел не имеют массы. Единственное, чего вам стоит опасаться — это собственных ошибок: неудачное приземление после прыжка, резкий разворот на скорости, столкновение со стеной. Покрытие куба — прочный композит, специально рассчитанный на серьёзные нагрузки. Удариться об него вы можете чувствительно. Слушайте своё тело. Время на сессию почти не ограничено. Ограничены только жизни.

— Принято.

Сацуки наконец заговорила. Её голос прозвучал коротко и собранно.

— Чара. Внутри — не стоит сдерживаться. Решимость в полную силу с первой секунды. Я хочу видеть всё на что ты способен: клинки, платформы, ускорение, барьеры — всё, что используешь обычно. Двигайся так, как привык.

Я кивнул.

— И, Чара, — добавила она чуть мягче, — это диагностика. Не экзамен. Никто не считает результат. Просто покажи, что у тебя есть.

— Диагностика так диагностика. Главное, чтобы пациент дожил до результатов.

Кидо повёл рукой в сторону боковой двери — массивной, белой, с тонкой светящейся рамкой по периметру. Она вела прямо в куб.

— Когда будете готовы, Дриммур-кун, входите. Я запущу программу через пять секунд после того, как дверь за вами закроется. Защитные очки — на глаза до входа.

Я опустил очки на лицо. Подошёл к двери. Она бесшумно отъехала в сторону, открыв проход в белое, ровное, идеально освещённое пространство куба. Под ногами ощущался прочный, плотный материал, поглощающий звук шага.

Я перешагнул порог.

Прошёл несколько шагов вперёд, остановившись в середине куба. Развернулся лицом к стеклу диспетчерской. Сацуки стояла у окна, скрестив руки на груди, её взгляд был сосредоточен на мне. Кидо у пульта поднял правую руку — над его ладонью медленно собирался свет.

Дверь за моей спиной закрылась с тихим пневматическим звуком.

Я выровнял дыхание. Решимость внутри ускорила своё движение.

Вдох.

Пять секунд.

Выдох.

Воздух перед моим лицом дрогнул — и куб вспыхнул.

Послесловие от Автора

Благодарю за ожидание.

Основная задержка произошла из-за того, что много материала ушло под нож.

Я хотел уделить в этой главе много внимания общеобразовательному факультету, но если бы, как и собирался изначально, напихал их всех сюда, то сбил бы темп и фокус повествования. Может, раскрою их позже. Добавил, а затем убрал из текста пару причуд и персонажей, которые, на мой взгляд, не подходят для геройства, но зато в таких местах, как Аегис, востребованнее многих героев. В итоге оставил только одного.

Убрал и сцену с разминкой Чары — она оказалась бессмысленной. Ещё хотел вставить флешбэк о том, как травмировалась Андайн и стала киборгом, но и это показалось здесь неуместным. Чара уже справился с Гневом, и теперь у него нет триггера, который вызвал бы эти воспоминания во время тренировки и дал логичный переход. Так что эту часть приберегу для «Маскарада».

В этом месяце было мало вдохновения. Писать было тяжеловато: в голове будто каша, мешанина из кучи образов — хочется погнаться за всеми сразу, а в итоге с трудом успеваю за одним. Поэтому по большей части занимался либо нейро-мелодиями, либо рисовал с помощью нейросети — задачами, которые не требуют от меня хорошего вдохновения. Возможно, такой отдых немного расслабляет.

В любом случае спасибо за ожидание. Ниже будет несколько образцов моего творчества.

Арка 4 Глава 7: Let's Dance

Свет в зале начал гаснуть.

Не разом — плавно, как в театре перед подъёмом занавеса. Белые панели стен потускнели до сумрака, потолок утонул в темноте, и на несколько секунд я остался стоять в почти полной черноте, не видя даже собственных рук. Где-то наверху, за зеркальным стеклом, кто-то выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы тишина успела загустеть.

— Тренировочная программа «Галага», — раздался из мрака голос Кидо, и динамики придали ему гулкую, объёмную глубину. — Прежде чем мы начнём — не желаете запросить музыкальное сопровождение? Композиции на любой вкус, в том числе динамические, подстраивающиеся под темп на арене. Поверьте, наш ИИ умеет удивлять.

Музыка.

— Пусть подстраивается, — отозвался я. — Когда надо — задаёт темп, когда не надо — уходит на вторые роли и подыгрывает. Пусть почувствует ритм и станет им. Удивите меня, а я уж так и быть удивлю вас.

— Звучит как вызов, Дриммур-кун, — в голосе Кидо мелькнуло одобрение. — Передал ваши пожелания нашему ИИ.

Первым пришёл барабан.

Ровный электронный удар, зациклённый сам на себе и безразличный ко всему: стук, стук, стук, стук, с точностью часового механизма. Он лёг в фундамент тишины и просто пошёл — монотонный, упрямый, без единой лишней ноты.

А следом, поверх, проступил синтезатор.

Короткой фразой — взлёт, заминка, виток обратно, и опять, иначе. Дразнящий, электронный, он пробовал воздух и закручивался вокруг барабанного пульса, оплетая его, но не затмевая собой. Бит держал основу. Синтезатор набрасывал над ней первые контуры.

Пульс прошёл сквозь меня в темноте, и я качнул вес с пятки на носок. Я поддался ему, не задумываясь — повёл плечами, перенял такт.

— Уровень: профессиональный, — продолжил Кидо поверх музыки. — Условия — две тысячи целей. Удачи, Дриммур-кун.

Огни проступили не все разом, а развернулись — стремительной волной, что прокатилась по стенам и потолку из одной точки, как трещины по льду. За пару секунд две тысячи гранёных ромбов разбежались по белым плоскостям и вспыхнули в полную силу, заливая зал ровным холодным светом со всех сторон. Линзы очков сработали тут же — по пластику пробежала волна точечных затемнений, оставив окружение ясным.

Эффектно, не отнять. Похоже, Кидо умел подать свою работу.

Я стоял в сердцевине этого сияния, в пяти метрах от каждой стены. Ромбы облепили четыре стены и потолок, сомкнувшись над головой сплошным светящимся куполом.

Несколько тактов ничего не происходило. Огни висели, я стоял, музыка отбивала свой круг. А потом строй пришёл в движение.

Перед глазами будто пошла рябь. Все ромбы качнулись разом — но не в едином порыве, а каждый по-своему: тысячи огней скользнули на соседние ячейки светящейся сетки, кто куда, и снова застыли.

Одна голограмма слева и выше выплюнула тонкую световую нить. Пока та ползла ко мне, сетка успела пять раз перетасоваться и пять раз выстрелить из случайных мест наугад. Снаряды не ждали друг друга: срывались поодиночке, с разных сторон, и тянулись через зал нестройной вереницей.

Я переступал с ноги на ногу, в такт барабану, и пропустил первую нить за спиной.

Решимость уже текла во мне ровным теплом и отозвалась на желание. За спиной привычным строем соткались алые клинки — десять штук, тонких и гранёных, остриями к строю.

И они полетели.

Все десять разом, по светящимся ромбам напротив. Каждый клинок прошёл свой путь быстро и погасил цель короткой вспышкой. Десять огней исчезли, оставив тёмные прорехи в сетке. При следующем сдвиге соседние ромбы дрогнули, заполняя собой пустоты, почти равномерно распределяясь по всей светящейся поверхности.

Новая очередь соткалась за спиной прежде, чем угас отблеск прошлого залпа. Я метнул снова. Поймал ритм. Огни смещались, я отступал на полшага, отправлял десятку, ткал следующую. Барабан отбивал такт, синтезатор вёл свою дразнящую петлю, и под них работа ложилась сама собой, гладко и ровно. Где-то на третьем десятке целей в тему мягко вошла бас-гитара — подхватила ритм снизу, почти незаметно: ИИ услышал, что я разошёлся, и подставил под работу опору.

Строй понемногу редел. Нити всё так же тянулись через зал вразнобой, и я почти не принимал их в расчёт — на каждую хватало шага, наклона, поворота корпуса. Одну даже сбил клинком на лету, любопытства ради: проверял, засчитает ли система перехват. Засчитала.

И вот тут начала подкрадываться скука.

Я перевёл взгляд на ближайшую нить и какое-то время просто смотрел, как она преодолевает четвёртый метр из пяти. Неторопливо. С достоинством пожилой улитки, выбравшейся погулять после дождя.

Когда нам с Азриэлем было лет по восемь, его атаки летали быстрее. И намерения навредить в них было больше — а ведь он каждый раз боялся ненароком сделать мне больно, бил вполсилы, смягчал залп. Здесь же двести тысяч йен в час старательно изображали угрозу со скоростью полураспада теллура-128.

Музыка, к её чести, держалась бодрее обстановки, провоцируя, поддразнивая. Барабан звал в движение, синтезатор подзуживал, петля крутилась с лёгким нетерпением — будто и она ждала, когда же наконец начнётся хоть что-то.

Что ж. Раз испытание не собиралось меня развлекать, придётся выкручиваться самому.

Я по-настоящему улыбнулся — впервые с тех пор, как попал сюда. Плечи развернулись свободнее, колени расслабились, и тело окончательно подстроилось под этот ритм. Так я дрался дома: с куражом, с разговором, с игрой на публику.

— Столько света, — сказал я в пространство, — и ни капли тепла. Прямо светское общество.

Секунду куб молчал. Потом под потолком мягко щёлкнул динамик.

— Личности в программу не заложены, Дриммур-кун, — ровно сообщил голос Кидо. — Провоцировать здесь некого.

— Жаль. — Я воплотил в воздухе новый веер и крутанул один клинок вокруг кисти, ловя его обратным хватом. — Что ж, раз некого выводить из равновесия, будем выводить закономерности.

Следующий залп я выпустил очередью. Десять клинков пошли в строй один за другим, с интервалом в долю секунды — алый пунктир прошил стену по дуге, и вспышки покатились цепочкой, как падающие костяшки домино. Красиво. Но на третьем клинке строй шагнул, и два последних лезвия прошили пустые клетки — цели ушли со своего хода.

Я повторил очередь с упреждением, целясь туда, куда строй мог шагнуть. Восемь из десяти. Два ромба двинулись не туда, куда я ставил, — шаг у них выходил случайным, и угадывался не всегда.

Третью очередь я растянул ещё сильнее, играя скоростью каждого клинка отдельно: первые — ленивые, вальяжные, последние — со свистом, вдогонку, так что к строю вся десятка пришла одновременно, с разных направлений. Стена мигнула вспышками — девять. Десятая клетка оказалась пустой, и я отсалютовал улизнувшему ромбу кончиком клинка из руки. Везунчик. Ненадолго.

— Залп с разнесённым стартом, — донеслось из динамика. Голос Сацуки, деловой и собранный. — Зафиксировала. Скорость конструктов произвольная?

— Контролируемая, — отозвался я, не оборачиваясь к окну. — Зависит от настроения.

— Чьего?

— Моего. Клинки у меня дрессированные.

За стеклом, кажется, вздохнули. Я усмехнулся и продолжил веселье.

Строй продолжал таять. Снаряды прилетали по одному, с разных сторон — то от дальней стены, то из-за спины, то сверху, — и каждый я отмечал краем сознания в момент вылета, доворачиваясь корпусом, не позволяя ни одному сектору сферы повиснуть слепым пятном. Привычка. На Арене за стояние на месте мама назначала особое наказание: тридцать секунд с ней в полный контакт. Желающих повторить не находилось.

От нитей я уходил по-разному — как придётся и как захочется. От одной сместился на полшага. Другую пропустил впритирку, отклонив корпус ровно настолько, чтобы свет скользнул вдоль рукава, не задев ткань. Третью, подлетавшую сверху, срубил клинком из руки — лениво, кистью, не поднимая глаз от строя, который как раз перестраивался после моего залпа.

На перескоки через пол к этому времени я уже насмотрелся. Голограммы у нижних краёв стен то и дело подходили к границе пола — и исчезали, вспыхивая в тот же миг на противоположной стене. Зеркально, всегда зеркально: я проверил это раз надцать, провожая взглядом уходящих и встречая прибывающих. Правило держалось железно. А железное правило — это приглашение.

Я выбрал ромб у нижнего края левой стены, которому в ближайшие такты некуда было деваться, кроме как вниз. Дождался. Голограмма качнулась к границе пола — и клинок ушёл с моей ладони раньше, чем она исчезла. Когда ромб вспыхнул у правой стены, остриё уже ждало его в той самой клетке. Вспышка встретила вспышку. Голограмма погасла, не успев толком появиться.

— Добро пожаловать, — пробормотал я.

Из динамика донёсся короткий звук — Кидо то ли кашлянул, то ли всё-таки не сдержал смешка.

***

— Чисто работает, — заметил Кидо, не отрывая взгляда от наблюдательного окна.

Сацуки сидела у самого стекла, разложив перед собой потоки данных, но смотрела не на мониторы, а на Чару. Цифры она считывала и так — причуда подтягивала состояние мальчика напрямую, едва он попадал в поле зрения. Дыхание ровное. Пульс едва приподнялся. Мышечный тонус ниже, чем она ожидала для боя.

— Слишком чисто, — отозвалась она. — Он даже не разогрелся.

Кидо мотнул головой.

— Так гладко первую тысячу мало кто проходит. Студенты к этому моменту обычно уже сбиты с ритма — суетятся, тратят движения впустую, ловят первые попадания просто от нервов. — Он сделал короткий жест, и за стеклом ритм голограмм едва уловимо ускорился — множитель полз вверх по мере того, как редел строй. — Настоящее начинается дальше, когда атак станет больше и снаряды разгонятся. Вот тогда видно, кто чего стоит.

Он отошёл от консоли на полшага и потянулся к боковому столику.

— Чай будете? Свежий улун, привезли на прошлой неделе.

Сацуки на секунду оторвалась от окна.

— Давайте. Без сахара.

— Иначе и не предлагал бы. — Кидо разлил чай в две тонкие чашки и поставил одну рядом с её локтем, не заслоняя обзор. — Хороший улун сахаром только портят.

— Не буду спорить со специалистом.

Кидо отпил из чашки и кивнул на Чару подбородком.

— Вот за это я и люблю первую тысячу. Можно спокойно посмотреть на человека, пока он ещё думает. По тому, как он работает сейчас, уже виден характер. Этот не паникёр. Считает, экономит, не суетится.

— Считает, — тихо согласилась Сацуки. — Дайте ему дойти до момента, где думать станет некогда. Вот это я и хочу увидеть.

— Увидите. — Кидо снова сверился с показаниями. Строй за стеклом перевалил за середину. — Уже осталось тысяча двести. Ещё немного, и пойдёт интереснее.

***

Тысяча сто.

Я вытянул свежую десятку и метнул её всю. Ритм давно стал автоматическим, и в этой автоматике голова разбрелась мыслями по сторонам.

Странное место. Куб.

Дома, на тренировках, всё было иначе. Воздух Подземелья всегда чем-то пах — сыростью Водопадья, гарью Жаркоземья, прелой листвой в коридорах Руин. Магия имела вкус и тяжесть; когда мама зажигала огонь на ладони, я лицом чувствовал его тепло. Здесь меня окружала стерильная, выхолощенная чистота. Свет без жара. Атака без намерения. Противник без лица и без воли, отрабатывающий заложенную в него последовательность.

Я метнул ещё десять. Десять огней погасли. Никакого отклика — будто вычёркиваешь строчки в длинном списке.

Тысяча.

Половина. Я отметил рубеж краем сознания и запустил следующий веер, не сбавляя ритма.

Перемена подкралась тихо. В какой-то момент я поймал себя на том, что ухожу от снарядов резче, чем минуту назад. Огни ползли через куб чуть быстрее прежнего — едва уловимо, но с каждым десятком погасших целей всё ощутимее. Запас времени, к которому я привык, истончался понемногу, и тело подстраивалось само, добавляя движениям остроты раньше, чем голова успевала понять зачем.

А вот следующее усложнение я осознал сразу.

Голограмма у дальней стены выпустила нить — и в тот же миг с потолка, у меня над головой, стрельнула вторая.

Два снаряда за раз.

От нижней нити я ушёл шагом. Верхнюю перехватил ножом вслепую, вскинув руку на автомате, — клинок встретил её над самой макушкой, и обе вспышки погасли почти у лица.

Музыка уловила перемену первой: бас-гитара оборвала мягкий ход и ударила жёстче, отрывисто, а петля синтезатора сжалась, задышала чаще. ИИ услышал удвоение раньше, чем его успели объявить.

— Удвоение, — сообщил Кидо. — Две атаки за цикл. Поздравляю с экватором, Дриммур-кун.

— Исподтишка, Кидо-сан? — я послал десятку в потолок, в тот самый сектор, откуда прилетел сюрприз. Десять вспышек. — А предупредить?

— Куб предупреждений не рассылает.

— Тогда у меня деловое предложение. Пусть стреляет втрое чаще, а вы втрое скинете цену за вход. И отдельной строкой — возмещение морального ущерба за атаку без объявления. По-моему, честно.

— Программа не уполномочена вести переговоры.

— Зря. Моё первое предложение всегда самое лояльное. Дальше моя личная программа начнёт конфликтовать с вашей — а это уже приговор, который поздно обжаловать.

Снаряды всё это время исподволь набирали ход — по капле, с каждым погасшим десятком целей — и к середине испытания шли через куб уже бодрой трусцой, секунды за две с половиной от стены до центра. По меркам прошлого — всё ещё прогулка. Я отвечал им в том же духе: где хватало полушага — делал полушаг, где хватало наклона головы — наклонял голову. Тратить на это полноценные манёвры было бы оскорблением манёвров.

Строй между тем менялся. Я ждал, что поредевшие огни собьются в кучи, прижмутся друг к другу — но выходило ровно наоборот. Чем меньше их оставалось, тем равномернее они расползались по стенам и потолку, заполняя пространство редкой, ровной россыпью. Скоплений становилось всё меньше. Строй растворялся по кубу, как краска в воде, и каждый следующий залп требовалось распылять по целям на большем расстояниив.

Я дождался выстрела. Голограмма у правой стены выплюнула нить — и метнул клинок ей навстречу, точно по линии полёта. Задумка была простая: погасить снаряд и тем же клинком, не сбавляя хода, снять стрелявшего. Два по цене одного.

Клинок встретил нить — вспышка, снаряд погас. Лезвие прошло сквозь неё, не дрогнув, долетело до голограммы и вошло точно в грань. Ромб даже не мигнул. Клинок растаял, а огонь остался висеть целый и невозмутимый, будто в него и не попадали.

Я приподнял бровь.

— Хорошая попытка, — отозвался динамик голосом Кидо, и в ровном тоне впервые проступило удовольствие. — И идея здравая. Но правила у испытания одни на двоих: один конструкт снимает одну цель. Ваш клинок своё уже забрал — снаряд. На голограмму нужен следующий.

— Строгая у вас бухгалтерия, Кидо-сан.

— Иначе нельзя. Позволь я сдвоенные попадания — и никакого испытания бы не вышло.

— Ладно. — Я собрал за спиной новый веер. — Испытание так испытание. Но я запомню: где-то в этом кубе вы остались мне должны одну голограмму.

— Куб обязательно учтёт эту несправедливость, Дриммур-кун.

За стеклом Сацуки склонилась над планшетом, и мне на секунду показалось, что она прячет улыбку. Может, и показалось. Стекло, как-никак.

Примечание Автора

Всем привет и спасибо за ожидание!

В последнее время столько всего навалилось, что всё и не перечислить, но главное — это работа и учеба. Пришлось за одну неделю писать двадцать пять страниц для НИРСа в качестве отчета по практике.

У меня в черновиках осталось еще 2 части этой главы, которые нужно довести до ума.

Надеюсь, глава вам понравилась. Очень жду ваших комментариев!

P.S. В качестве бонуса делюсь изображением, не относящимся к основному сюжету.

Арка 4 Глава 8: Bring it on

Девятьсот. Восемьсот пятьдесят.

Строй становился всё реже, и вместе с ним поменялись мои атаки. Я добавил к привычному вееру ещё два клинка — по одному в каждую руку. Десятка за спиной по-прежнему слушалась воли; эти два приходилось метать самому. Целился я как дома — глаз и рука работали в связке, и клинок приходил ровно туда, куда я его посылал. Беда была в том, что цели там уже не оказывалось. Огни дёргались дважды в секунду, на добрых два метра за рывок, и куда именно дёрнется конкретный ромб, не знал, кажется, даже он сам. Пока лезвие шло с центра через полкуба, клетка успевала опустеть. Я попадал туда, где цель была. Иногда — туда, где она оказывалась. Всё чаще — в белую пустоту между.

Решение напрашивалось само: чем короче путь клинка, тем меньше форы у случайности.

Решимость отозвалась — и под стопой, в метре над полом, соткалась алая платформа. Полупрозрачная, размером с крышку люка. Эти ступени уже носили меня по крышам здешнего города — и даже раз уносили от тех, кому я не собирался даваться в руки.

Я шагнул на неё, оттолкнулся. Вторая соткалась выше и в стороне, едва первая растаяла за спиной, — и я пошёл вверх по воздуху, перебирая опоры, которые рождались под ногами и исчезали следом. Пол остался внизу.

Музыка перестроилась следом: вперёд вышел барабан, догоняя мои шаги по воздуху, а синтезатор взвился выше, вытягивая ноты. На фоне зазвучало, что-то похожее на флейту.

С трёх метров до ближайшего ромба клинок дошёл быстрее, чем тот собрался с мыслями для рывка. Вспышка. С двух метров — тем более. Я пошёл вдоль потолка, как косарь вдоль луга: ступень, толчок, ступень, и с каждой — один-два клинка с руки по ближним, пока десятка за спиной работала по дальним секторам. Точность подскочила почти до ста процентов. Вблизи они не успевали даже дёрнуться.

Правда, у близости обнаружились свои минусы. Два метра за рывок, два рывка в секунду — и направление всякий раз случайное, куда сетке вздумается по её плоскости. Любой огонь в паре шагов от меня мог за полмгновения оказаться где угодно вдоль стены — в том числе ровно в той точке, где был я. Касание — минус жизнь. Так что вблизи следить приходилось уже не только за выстрелами, но и за самими объектами: кто куда дёрнется.

И один такой рывок выпал точно на меня.

Ромб справа качнулся — и его случайный шаг лёг ровно на мою клетку: два метра скольжения, в конце которых мы совпали бы в пространстве. Я не стал уступать дорогу. Клинок с правой руки встретил его на полпути — остриё в грань, вспышка в упор, искры по перчатке.

— Смелее остальных, — отметил я. — Уважаю.

— Это случайность, Дриммур-кун, — негромко отозвался Кидо. — Алгоритм не выбирает направление в вашу сторону намеренно.

— Не портите момент, Кидо-сан. У нас тут наметилось что-то личное.

Я работал у потолка, на границе их шага — достаточно близко, чтобы клинки приходили мгновенно, достаточно начеку, чтобы встречать особо прытких. Снизу, от дальних стен, тянулись нити — теперь по две за цикл, наискось вверх, — и с ними разбирались либо короткий перенос прыжка, либо лезвие с руки.

— Конструкты второго типа, — голос Сацуки звучал сосредоточенно, она думала вслух, а не говорила со мной. — Опорные платформы. Живут доли секунды… он их вообще не держит. Создаёт ровно под шаг.

— А зачем держать? — я толкнулся, снял ромб слева. — Хорошая ступенька — как хорошая шутка. Передержишь — испортишь.

— Сколько одновременно?

— Одна.

Пауза. Стилус, я почти слышал, замер над планшетом.

— Одна. То есть между шагами под тобой пусто. А в полёте ты не свернёшь — траектория задана толчком. А если в этот момент придёт снаряд?

— Тогда я просто не окажусь там, куда он летит. — Я поставил платформу вбок, переломив дугу прыжка под прямым углом, снял с новой точки двоих и тут же оттолкнулся обратно, выписав в воздухе угол. — Опора у меня одна, Момои-сан. Но я могу соткать её где угодно и когда угодно. Захочу свернуть в полёте — сворачиваю. Захочу остановиться — ставлю платформу и стою. Светом меня с курса не сбить, а курс я задаю сам, хоть посреди прыжка, хоть десять раз за секунду.

— Допустим, — отозвалась Сацуки. По голосу было слышно, что она не спорит, а записывает.

— Не допустим. Так и есть. Поймать меня в воздухе труднее, чем на земле. — Я снял с лёта ещё одну голограмму.

— Учту, — коротко сказала она.

***

Сацуки занесла фразу в заметки дословно. Она смотрела, как алая фигура перечеркнула куб по диагонали, переломила траекторию свежей платформой под прямым углом и сняла с лёта три голограммы разом, и видела, что он не преувеличивает. Любой другой в прыжке летит по заданной дуге — предсказуемой, уязвимой. Он в прыжке делает какие угодно манёвры, за мгновение изменяя своё положение в пространстве.

— Скажите как тренер: того, что он показывает сейчас, хватит, чтобы претендовать на первое место на вступительных? — Сацуки смотрела в стекло, не оборачиваясь.

— Претендовать — с запасом, — без колебаний ответил Кидо. — Гарантировать первое место, не зная остальных абитуриентов и задания, я не стану. Но сейчас он выглядит одним из вероятных лидеров практической части. Сам экзамен он сдаст, даже если к нему разучится половина того, что умеет. Я каждый сезон пропускаю через куб абитуриентов — тех, чьи семьи могут это оплатить, — и принимаю выпускников ЮЭЙ для поддержания формы. Далеко не каждый из них прошёл бы первую тысячу так же чисто. А он ещё и скучает.

— Хорошо. — Сацуки сделала пометку, и слово прозвучало как поставленная галочка. — Это я и хотела услышать в первую очередь. Экзамен — обязательная часть программы, без него всё остальное не имеет смысла. Теперь можно заняться необязательной.

— Необязательной?

— Той, ради которой я просила именно ваш куб, а не стандартную полосу препятствий.

Сацуки придвинула планшет и вывела на боковой экран кривую расхода.

— Смотрите. Моя причуда читает тело. Кости, мышцы, лёгкие, сердце — всё, что можно измерить, потому что оно вещественное. Когда атлет работает, организм отвечает предсказуемо: пульс растёт, мышца устаёт, кислород тратится. По этим цифрам я в любой момент вижу, сколько у человека осталось сил, что он ещё может улучшить. — Она постучала стилусом по линии. — А теперь его график. Осталось восемьсот целей. Прыжки без остановки. Две формы конструктов. И тело при этом тратит ровно столько, сколько на спокойной прогулке.

— Потому что работают не мышцы, а причуда, — проговорил Кидо.

— Именно. Та самая «воля», которой он создаёт клинки и держит себя в воздухе. И вот её я не могу увидеть совсем. — Сацуки положила стилус. — Мышцу я прочту, она из плоти. А волю прочесть нечем. Я вижу, что причуда работает: вот клинки, вот скорость, вот пиковый отклик тела. Результат — на виду. А сколько он на него тратит и сколько у него в запасе — для моей причуды пусто.

Кидо помолчал, глядя на ровную прямую.

— У меня бывали выносливые клиенты. С регенерацией, со вторым дыханием,но даже у них кривая выносливости со временем ползёт вниз. У него — нет. И не поползёт, пока расход этой «воли» не проявится в том, что я могу измерить: в дыхании, реакции, координации, мышечном напряжении. — Сацуки выпрямилась, и голос её стал собранным, рабочим. — Вот зачем мы здесь. Мне нужно дождаться точки, где ровная линия наконец дрогнет. Тогда я впервые увижу не только результат его силы, но и на сколько его хватит.

За стеклом Чара спрыгнул с очередной ступени, погасил инерцию мягким полуприседом и отвесил пустому залу шутовской поклон — нить прошла там, где секунду назад была его макушка.

Кидо усмехнулся уголком губ.

— До этой точки нам, похоже, ещё далеко.

— По графику — нет. По тому, как он всё чаще переводит клинки в защиту и всё реже шутит, — ближе, чем вы рассчитываете. — Сацуки сверилась с показаниями. — Осталось пятьсот. Четыре атаки за цикл.

До этой минуты Чара явно игрался. Всё, что он показывал на первых трёх четвертях, было разминкой и представлением для зрителей за стеклом.

Сацуки выровняла дыхание, как перед точным замером, и не сводила глаз с алой фигуры.

— Ну, давай, Чара, — тихо сказала она. — Покажи, на что способен.

***

Четвёртая нить пришла оттуда, куда я не смотрел. Я провожал три первых — одну слева, две с нижних рядов дальней стены, наискось вверх, — когда четвёртая сорвалась с потолка прямо над макушкой. Уйти от всех разом одним движением уже не получалось. Пришлось разменивать: от трёх ушёл корпусом и шагом, четвёртую срубил клинком с руки у самого виска.

Каждая нить по отдельности всё ещё читалась глазом — снаряды набирали ход всё так же неспешно, по капле, — но теперь их приходилось выхватывать из общего узора, и внимание начинало захлёбываться в движении.

Музыка перестроилась вместе со мной. Гитарный перегруз — хлёсткий, резкий — перехватил ведущую партию у синтезатора.

Два клинка из основной десятки я отвёл на перехват. Восемь — в строй, два — на случай, когда уклониться не успею и нить придётся сбивать.

Четыреста пятьдесят. Пятая атака влилась в цикл так же тихо, как четвёртая, — я заметил её по тому, что двух перехватчиков перестало хватать. Добавил третий. Нити уже подбирались к пяти метрам в секунду — теперь от дальней стены до меня снаряд долетал за пару ударов сердца, и уходить приходилось резче.

Я гонял маятник в пространстве. Вниз — перевести дух между дальними залпами. Вверх — снимать в упор то, до чего с центра уже не доставал. Снаряды шли гуще, плотнее, и пару раз я резал нить всего в полуметре от тела — ближе, чем стал бы подпускать.

— Скорость снарядов — почти пять метров в секунду, — отметил динамик. — Как самочувствие, Дриммур-кун?

— Бодрит, — отозвался я, уходя в воздухе от двух нитей разом и снимая третью с руки. — Наконец между нами вспыхнула искра.

Лёгкость держалась только в голосе. Тело ещё справлялось; захлёбывалось внимание. Усиление, воплощение, движение целей, траектории нитей, платформы, десятка клинков, два меча в руках — всё требовало контроля одновременно.

Триста шестьдесят. Шестая атака.

Вот тут стало не на шутку тесно. Шесть нитей за цикл, с пяти поверхностей, на скорости под шесть метров в секунду — и они не кончались. Едва я гасил одну волну, следующая уже была на опасном расстоянии, не давая ни паузы, ни вдоха. Свет шёл со всех сторон сплошным, непрерывным потоком: сверху, сзади, наискось, в упор. Тройка перехватчиков за спиной работала без остановки — я едва успевал восполнять её, а клинки уже срывались на те нити, от которых я не успевал уйти. Семь в атаку, три в защиту, времени целиться в атаке почти не оставалось.

Я почти перестал попадать. Я просто держался. Отщипывал по две-три цели за цикл. Триста пятьдесят. Триста сорок.

А потом я оступился и сбился с темпа.

Шесть нитей сходились на мне одновременно. Под первую я поднырнул. Три перехватчика сорвались из-за спины и сгорели, погасив ещё две. В обеих руках у меня уже жили клинки — короткие мечи для ближней работы; четвёртую я встретил правым, рубанув в упор, пятую — левым, на отлёте. И на этом козыри кончились: мечи ещё довершали замах, свежие клинки не успевали соткаться, а шестая нить уже шла мне прямо в грудь — и встретить её было нечем.

Я опаздывал — и уже не видел, как вывернуться, не отдав «жизнь».

Вдох.

Звук выключился. Музыка, гул Куба, собственное дыхание — всё смолкло разом, и белые стены растворились. Под ногами лежал песок, над головой поднимался массивный купол, а со всех сторон летели копья — длинные, бирюзовые, сотканные из магии и дрожащие от чужой ярости. Шквал без просветов и пауз.

Разум ещё не успел заметить перемену, а тело уже двигалось.

Шестому копью я шагнул навстречу. Ушёл вниз и вбок одним слитным движением — оно прошло над лопаткой, — и из нижней точки, не разгибаясь, крутанулся на опорной ноге. Два клинка, наотмашь, обеими руками: ещё два копья разлетелись бирюзовыми искрами у самого тела.

Выдох.

Песок ушёл. Куб вернулся — вместе с непрерывным потоком, который не останавливался.

Три атаки, что должны были меня достать, прошли сквозь пустое место. Волна разбилась, и у меня появился зазор — полшага пространства, глоток воздуха, время соткать свежий веер и вернуть строй. Впритык — но хватило, чтобы держаться дальше.

Триста тридцать. Я перекатил мечи в ладонях, выровнял дыхание и, не выпадая из ритма, бросил в пространство:

— Кидо-сан. Похоже, меня всё-таки зацепили.

Короткая пауза — за стеклом сверялись с приборами.

— По данным — нет, Дриммур-кун, — отозвался Кидо. — Все пять отметок на месте. Ни одного попадания.

— В том и странность. Жизни целы, а в груди щемит. — Я вильнул между двумя нитями и сбил третью мечом. — Вы мне сейчас, похоже, расковыряли одну старую рану.

В диспетчерской промолчали. На такое ответа и не бывает.

***

Стилус замер у Сацуки в пальцах.

— Кидо-сан. Последние десять секунд, покадрово.

— Что-то не так?

— Скачок. — Она уже листала запись, и причуда подтверждала то же, что приборы. — Вот. Пульс дёрнулся на один удар — и вернулся. И вместе с ним подскочило всё разом: отклик мышц, скорость, тонус. На долю секунды он стал заметно быстрее и сильнее, чем был, — а потом откатился к прежнему, как ни в чём не бывало.

— Эффект его причуды?

— По документам — да. — Сацуки открыла регистрационную карту и провела пальцем по строке, которую помнила наизусть. — «Сила и степень усиления напрямую зависят от уровня концентрации и эмоционального состояния субъекта». Усилением управляет внутреннее состояние. Значит, всплеск был эмоционально обусловлен — что-то в нём щёлкнуло ровно в ту секунду. Посмотрите на вот этот момент. — Она кивнула на стекло. — Всплеск случился не тогда, когда ему стало трудно, — трудно ему уже давно. Он случился в тот единственный миг, когда он не успевал. Когда впервые должен был пропустить удар.

Кидо чуть наклонил голову.

— Нежелание проигрывать, — предположил он.

— Похоже на то. — Сацуки ещё раз прокрутила момент. — Когда он понял, что впервые не успевает, эмоциональное состояние на мгновение усилило всё остальное. Ближайший аналог — стрессовая мобилизация.

— Адреналин.

— Для обычного человека — да. У него, судя по регистрационной карте, тот же принцип напрямую усиливает причуду. Но это пока только рабочая версия.

Кидо неторопливо отпил остывшего чая, глядя в зал, где алая фигура рвала очередную волну.

— Похожее бывает при стрессовой мобилизации, — сказал Кидо. — Обычно после такого скачка идёт резкий откат. — Он поставил чашку. — Ваш подопечный сделал это между двумя уклонениями и через секунду уже вернулся в прежний темп. Мне продолжать?

— Да, Кидо-сан. — Сацуки не оторвалась от данных, но уголок её губ дрогнул. — мы ещё не закончили.

***

Триста двадцать. Я отыграл позицию и снова вошёл в ритм — но теперь ритм держал меня, а не я его. Пол, ступень, воздух: я не задерживался нигде дольше удара сердца, ходил маятником между полом и потолком, а четыре перехватчика постоянно висели за плечами. Шесть клинков уходили в атаку почти не глядя, счётчик полз по две-три цели за цикл — двести тысяч йен в час наконец отрабатывали себя сполна.

Седьмая атака вошла в цикл на трёхстах семи. Я почувствовал её раньше объявления: в узоре прибавилась ещё одна линия, и слепых направлений стало больше, чем я успевал закрывать. Семь нитей с пяти плоскостей, под семь метров в секунду. Глаз ловил вылеты, тело уходило, руки делили клинки между атакой и защитой. Кураж давно перерос в чистый азарт. Мысли не успевали вмешиваться — тело двигалось само, подчиняясь ритму и реакции.

Двести девяносто.

На этот раз траектории сложились неудачно. Уходя от первых нитей, я сам сместился туда, где следующая уже перекрывала выход. Случайность сложилась в капкан, и я разглядел его на полсекунды позже, чем следовало. Четыре перехватчика сгорели, закрыв четыре линии. Мечи сняли ещё две — правый в упор, левый на отлёте. А последняя нить шла в тот самый просвет, куда меня выдавили. В плечо.

Свет коснулся плеча.

Нить прошла сквозь плечо и погасла. В тот же миг музыку прорезал короткий сигнал, а на браслете пятёрка сменилась четвёркой.

Первая жизнь.

Меня зацепили. Впервые за весь бой.

Музыка споткнулась — барабан впервые пропустил долю, будто моргнул вместе со мной. И тут же ударил снова, ниже и жёстче прежнего.

— Хо-о-о-о… — выдохнул я в пространство, уходя из-под следующей волны. И, к собственному удивлению, услышал в своём голосе не досаду, а что-то острое и весёлое. — А вот теперь вы меня по-настоящему задели.

Я ухмыльнулся — широко, азартно, уже без прежней беспечности.

— Считайте, что это стало личным.

— Минус жизнь, Дриммур-кун, — прозвучало из-под потолка. — Первое попадание. Осталось четыре жизни.

— Я заметил. — Я вернул за спину полный веер и снова вошёл в ритм, и ухмылка никуда не делась. — Остальные так просто не отдам.

Арка 4 Глава 9: Mirage

— Наконец-то, — довольно произнёс Кидо.

Сацуки оторвалась от Чары и посмотрела на него так, что тот невольно усмехнулся.

— Не на попадание радуюсь. На уровень. Ещё немного — и пришлось бы признать, что занизил.

За стеклом Чара остановился всего на секунду. Опустил взгляд на бок, куда прошёл свет, провёл пальцами по ткани костюма. Никакого раздражения на лице Кидо не увидел. Скорее наоборот: уголок рта медленно пополз вверх.

Сацуки тоже заметила улыбку.

Следующий залп уже почти достиг цели. Чара сорвался с места заметно резче, чем до попадания: ступень вспыхнула под ногой, отбросила его вверх, клинки разошлись в стороны. Две нити прошли ниже, третью он встретил лезвием почти у плеча.

Сацуки проводила его взглядом, но внимание быстро вернулось к тому, что показывала ей причуда.

Пульс после рывка пошёл вниз — и остановился чуть выше прежнего.

Она подождала ещё несколько секунд.

Не вернулся.

— Что-то изменилось, — сказала она.

Кидо вопросительно взглянул на неё.

— До этого сколько бы он ни носился, тело почти сразу возвращалось к тому же состоянию. Теперь не успевает полностью.

— Устал?

— До усталости ему ещё далеко.

Чара тем временем прошёл через новый залп, едва заметно пригнув голову, и отправил клинок вслед очередному ромбу. Улыбка всё ещё оставалась на лице.

Кидо некоторое время молча наблюдал за ним.

— Задело всё-таки.

— Возможно.

— Выглядит довольным для человека, которого задело.

Сацуки усмехнулась.

— Одно другому не мешает.

За стеклом Чара снова прибавил.

На этот раз Кидо ничего не сказал. Только посмотрел на выбранный уровень и чуть заметно качнул головой, словно уже прикидывал, насколько сильно ошибся в первоначальной оценке.

***

Двести восемьдесят.

Семь нитей за цикл превратились в восемь, восемь — в девять. Скорость перевалила за восемь метров в секунду, потом за девять. На сами выстрелы времени уже не оставалось. Тело начинало движение раньше, чем я успевал понять зачем. Шаг, наклон, толчок — и только потом свет проходил там, где меня уже не было.

Строй к этому времени растянуло по всей коробке — почти три сотни огней на пяти плоскостях десятиметрового Куба. Между соседними ромбами зияли метры пустой белизны. Гоняться за ними стало бессмысленно: пока клинок пересекал зал, цель успевала сменить позицию.

И я перестал гоняться. Я начал оставлять клинки на упреждение.

Метал вполсилы и останавливал у самой сетки. Рано или поздно один из ромбов сам оказывался рядом. Полметра клинок проходил быстрее, чем голограмма заканчивала перенос. Если нить находила засаду первой, клинок осыпался.

Клинки у плеч работали на короткой дистанции — одного рывка им хватало.

Клинки в руках я к этому времени перестал метать. На такой скорости замах стал лишним движением, а создание замены после броска — лишней паузой. Теперь они оставались при мне на случай, если что-нибудь прорвётся дальше.

Зато всё, что уходило в атаку, я гнал во весь опор, и с такой прытью клинок нет-нет да успевал поймать ромб раньше конца его шага. Счётчик, вставший было намертво, снова пополз. Двести семьдесят. Двести шестьдесят.

У нижней кромки стен ловушки работали лучше всего. Зажатый у границы ромб гас и вспыхивал напротив — прямо перед заранее оставленным остриём.

Один. Второй.

Перескакивайте ещё.

Сам я не останавливался ни на такт. Я резал куб диагоналями, нырял под накаты, взлетал к потолку и падал обратно. Рой стрелял по следам — туда, где я был мгновение назад, и не заставал никого. А когда волна сходилась слишком густо и уходить было некуда, я вскидывал над собой платформу — и она держала: свет бился о гранёную плоскость и гас, не оставляя ни царапины. Щит, ступень и трамплин в одном.

Десять атак. Одиннадцать. Скорость подошла к одиннадцати метрам, и за каждым снарядом я уже не следил — только за залпом целиком. Музыка грохотала где-то на краю слуха — ИИ выжимал из неё всё, но свой ритм я давно читал не ушами. Двести. Сто девяносто. Теперь любой случайный перенос мог вывести цель прямо под клинок.

***

Кидо стоял у стекла уже несколько минут.

Чай остался на консоли и давно перестал дымиться. Он вспомнил о нём, машинально протянул руку, но взгляд снова зацепился за Куб.

Очередной залп ударил почти одновременно с трёх сторон.

Чара ушёл вниз ещё до того, как нити успели сорваться с места.

Кидо нахмурился.

Следующий цикл он смотрел уже не на сами атаки.

Алая ступень появилась у стены. Чара коснулся её носком, перенёс вес вправо.

Нити пришли следом.

Кидо медленно выпрямился.

— Момои-сан.

— Мм?

— Посмотрите на него. Только на него.

Сацуки подняла глаза.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом Чара едва заметно изменил стойку и начал смещаться.

Следующий залп ещё только рождался.

Сацуки нахмурилась.

— Ещё раз.

Они дождались следующего цикла.

Чара находился почти у потолка. В какой-то момент он просто шагнул с края платформы.

Через мгновение место, которое он оставил, перечеркнули две нити.

— Может, поймал ритм программы?

— Время залпа — возможно.

Кидо продолжал смотреть в Куб.

— Ритм может подсказать, когда нужно уходить. Но не куда.

Сацуки повернулась к нему.

— Алгоритм не повторяется?

— Он не настолько прост.

Кидо указал чашкой на Куб.

— Я задаю правила, ограничения, количество выстрелов. Дальше программа считает сама. Какие точки выберет, в каком сочетании, откуда пойдёт следующий залп — генератор пересчитывает по ходу работы.

— Случайно?

— Псевдослучайно. Если хочется придираться к словам.

Он наконец сделал глоток и сразу поморщился. Чай остыл.

— Зная зерно и сам алгоритм, последовательность можно воспроизвести. Но Дриммур-кун не знает ни того, ни другого.

За стеклом Чара снова сместился первым.

На этот раз три нити прошли с разных сторон, оставив между собой ровно столько пространства, сколько ему понадобилось.

Сацуки несколько секунд смотрела молча.

— А вы знаете следующий залп?

— Нет.

Она удивлённо повернулась.

Кидо пожал плечами.

— Я эту программу собирал. Это не значит, что я считаю генератор вместе с ней. Для этого она и нужна.

Следующий залп Чара встретил уже у пола.

Кидо перевёл взгляд на счётчик.

Задержался на нём.

— Тысяча...

— Что тысяча?

Он усмехнулся.

— Моя ставка.

— Ставка?

— Профессиональная привычка. Перед запуском прикидываю, сколько целей останется, когда клиент закончит.

Сацуки посмотрела на счётчик, потом снова на него.

— И вы поставили на тысячу?

— Из уважения к вам, да, я поставил на тысячу целей.

— Звучит не очень уважительно.

— Вы утром привели мальчишку, про которого до сегодняшнего дня я вообще ни разу не слышал, и запросили для него уровень, на котором работают профессионалы.

Кидо сделал небольшую паузу.

— Если совсем честно, я решил, что известный менеджер нашёл интересного подопечного, взял его из прихоти и немного переоценил потенциал.

Сацуки приподняла бровь.

— Немного?

— Хорошо. Сильно.

Она фыркнула.

Кидо снова посмотрел в Куб.

— Тысяча и была поправкой на то, что вы обычно знаете, что делаете.

Счётчик продолжал уменьшаться.

— Теперь выглядит так, будто поправка была маловата.

Очередной залп.

Чара ушёл ещё до выстрела.

Кидо некоторое время молчал.

— Был у меня один похожий случай.

— Ястреб?

— Он.

Кидо сразу кивнул.

— Только с ним всё было понятно. Он ждал выстрела и затем успевал уйти. Он и сейчас быстрее Дриммура.

Следующие нити сошлись на Чаре с нескольких сторон.

Он уже уходил из точки, куда они летели.

— А этот заранее уходит оттуда, куда они прилетят.

Сацуки снова посмотрела на Куб.

— Но если направления случайны...

— Вот именно.

Кидо больше ничего не добавил.

За стеклом Чара отбил одну нить клинком в руке, пропустил вторую мимо плеча и продолжил движение, будто ничего необычного не происходило.

Сацуки на несколько секунд сосредоточилась на своей причуде.

— Физический запас ещё большой. Расход выносливости понемногу растёт.

— Хорошо.

Кидо поставил окончательно остывший чай обратно на консоль.

Некоторое время они просто смотрели.

***

Сто восемьдесят.

Одиннадцать голограмм стреляли каждый цикл, и пока их нити летели, рождались следующие одиннадцать, и ещё, и ещё — сотня с лишним росчерков в воздухе одновременно, лавина без начала и конца, у которой было только направление: ко мне, со всех сторон, всегда.

Я почти не касался пола. Ступень, перенос, ступень — и рой всякий раз стрелял туда, где меня уже не было. Восьмёрка клинков за плечами работала без единой паузы, ещё два клинка ходили у стен, а мечи били в упор. Тело вело меня само, на полшага впереди каждого залпа.

И где-то на этом пределе куб начал плыть.

Белизна по краям зрения подёрнулась, дрогнула — и за ней, сквозь неё, проступило другое. Песок под ногами. Высокий купол над головой. Сухой каменный жар, пахнущий нагретой пылью. Стена света обернулась стеной копий — длинных, бирюзовых, сотканных из магии и дрожащих от чужого напора. Они летели на меня роем, не оставляя ни шага, ни вдоха.

Арена была знакомой — песок, купол, сухой жар. Всё стояло на своих местах. Только противница выпадала из памяти.

Поймать её взглядом не получалось. Между копьями мелькали длинные рыжие волосы, резкий поворот плеча, хищная ухмылка — белый блеск острых зубов, и пустота. В следующий миг она уже была в другом конце Арены. Имя проваливалось, едва я тянулся к нему. Зато тело помнило, каково это — драться здесь. Гул чужого напора. Азарт, что заливал меня до краёв, когда тебя загоняют в угол и не дают ни секунды.

Одно не сходилось, цепляло на самом краю восприятия. В этом шквале недоставало одной грани: пол молчал. Здесь не било из-под ног, а копья всегда вспарывали и песок снизу, вырастая из земли. Без копий из-под ног рисунок боя не сходился. Я ждал удара снизу на каждом шаге, но песок молчал.

И сквозь шелест копий, сквозь гул крови в ушах, я почти услышал хохот — раскатистый, хищный, счастливый. «Ньяхахаха!» И насмешливое, брошенное между атаками: «И это всё, на что ты способен, панк?»

Ответить я не успел.

Сверху и с боков уже шёл новый залп.

Копья хлынули все вместе, плотнее всех прежних, со всех сторон сразу. Первое разбилось о вспыхнувшую грань. Все восемь клинков сорвались за остальными — шесть легли точно, два прошили пустоту. Мечи рванулись вдогонку: правый встретил одно копьё, левый — второе.

Два последних острия шли прямо в меня.

Под первое я нырнул, пропустив его над плечом. Второе уже входило в грудь.

Между нами вспыхнул новый алый клинок.

Копьё рассыпалось бирюзовыми искрами.

Следующий залп встретили уже девять клинков.

Песок остался под ногами. Купол — над головой. Белизна проступала сквозь них и гасла, как берег в тумане: куб и Арена мерцали друг сквозь друга, и граница между ними истончалась с каждым тактом. Стена света не останавливалась ни на миг. И я не останавливался.

Четыре жизни остались при мне.

Я даже не сразу заметил, что динамик что-то говорит. Голоса из диспетчерской долетали как сквозь толщу воды, и музыка тонула вместе с ними — далёкие, ненужные звуки мира, которого здесь, в кольце света и копий, попросту не было. Я не слушал. Копья не давали отвлечься, а рыжая фигура снова мелькнула впереди. Всё, что было во мне, жило там: на песке, под куполом, рядом с кем-то, чьё имя вертелось на самом краю памяти и никак не давалось. И с каждым новым витком туда уходило всё больше меня.

***

— Второй всплеск, — сказала Сацуки.

Кидо не ответил сразу.

За стеклом Чара разбил ромб у правой стены. Тот ещё гас, когда Чара уже довернул корпус к следующему — выше, почти на другом конце Куба. Под ногой вспыхнула алая ступень, и движение продолжилось туда, будто первая атака ещё не закончилась.

Кидо проследил за ним.

— Странно.

— Что?

Следующий ромб погас у потолка. Чара не задержался на нём ни на мгновение — поворот плеч, толчок, и клинок уже уходил к третьей цели.

— Посмотрите, как он связывает атаки.

Сацуки несколько секунд следила молча.

— Похоже на бой с тенью, — сказал Кидо.

Она покосилась на него.

— С таким количеством мишеней?

— Поэтому и странно. Когда дерёшься с тенью, сам представляешь, куда противник сместится дальше. А здесь следующую точку выбирает программа.

За стеклом погас ещё один ромб. Чара сразу ушёл за следующим, не ближайшим и не самым удобным.

Кидо включил связь:

— Дриммур-кун, доложите самочувствие.

Ответа не было.

— Дриммур-кун?

Чара продолжал двигаться. Ушёл от очередной нити, отбил вторую ручным клинком и срезал ромб у дальней стены.

— Не слышит? — спросила Сацуки.

— Похоже.

В этот момент прорвавшуюся нить встретил новый алый клинок.

Сацуки прищурилась.

Несколько секунд она пересчитывала их глазами.

— Одиннадцать.

Кидо посмотрел на неё.

— Уверены?

Сацуки не ответила сразу. В следующем цикле девять клинков сорвались на перехват, ещё два остались у стен.

— Девять и два. Одиннадцать.

Ещё один залп рассыпался в алых вспышках.

— До запуска он назвал десять, — сказала Сацуки.

— Помню.

Она снова сосредоточилась на причуде.

— И скачка расхода почти нет.

Кидо убрал руку от связи.

За стеклом Чара уже продолжал свою странную погоню от одной цели к другой.

— Пока не мешаем.

***

«Только защищаться и способен, панк? А я думала, люди более Решительные».

Голос дразнил из-за стены копий — весёлый, хлёсткий, беспощадный.

Нет. Я ещё рыбу ловить умею.

Даже такую скользкую.

Все одиннадцать клинков сорвались разом — ни одного на перехват.

За стеной копий мелькнули рыжие волосы. На миг я увидел поворот лица, хищную ухмылку, блеск острых зубов — и она снова исчезла.

Я рванулся следом.

Ступень легла у стены, и я побежал по самой кромке Арены. Клинки в руках рассекали копья, возникавшие между нами.

Рыжая грива мелькала впереди. Улыбка возникала на мгновение и тут же пропадала. Клинок врезался туда, где она только что была, — вспышка, и рыжие волосы уже мелькали дальше.

На мгновение копья поредели.

Я почти настиг её.

Копьё ударило со спины.

У левого плеча вспыхнул ещё один клинок и разбил его почти в упор.

Я уже был дальше.

На следующем развороте двенадцать алых клинков разошлись веером. Но рыжие волосы снова мелькнули у дальней стены.

Белизна окончательно исчезла. Я уходил, бил, ставил ступени, рождал клинки и снова бросался следом.

Потом копья начали догонять.

Одно прошло над плечом так близко, что бирюзовым светом залило весь рукав. Следующее пришлось отбить правым мечом. Ещё одно — левым.

Раньше я успевал полностью уйти с линии атаки. Теперь хватало времени только довернуть плечо или убрать бок.

Копьё чиркнуло по боку.

Под рёбрами отозвалась старая боль.

***

У края стекла погасла ещё одна световая отметка.

Три.

Кидо уже смотрел дальше, но Сацуки вдруг выпрямилась.

— Подождите.

— Что?

Она не ответила сразу.

За стеклом Чара продолжал бой. На костюме не осталось ни следа, но в момент касания мышцы под рёбрами резко сократились, дыхание сбилось, а плечо едва заметно дёрнулось вниз — словно тело защищало место настоящего удара.

— Травмы нет, — сказала Сацуки.

Кидо посмотрел на неё.

— Но?

— Он отреагировал как на фантомную боль.

Они оба снова посмотрели в Куб.

Чара уже двигался дальше, будто ничего не произошло.

Кидо нахмурился, но комментировать не стал.

***

Боль не ушла вместе с копьём.

Она осталась под рёбрами ещё на несколько ударов сердца. Рука сама дёрнулась к боку, и почти одновременно где-то совсем рядом вспыхнула рыжая грива.

«Какие же вы люди хрупкие»

Песок под ладонью. Сбитое дыхание. Бирюзовый свет перед глазами.

А я уже двигался.

Следующее копьё прошло там, где только что была голова. Второе я отбил коротким движением правой руки. Третье разбил один из клинков, вернувшийся от дальней стены.

Рыжая фигура снова мелькнула впереди.

Я рванулся за ней.

Она не давала приблизиться. Каждый раз, когда расстояние сокращалось, между нами успевал вырасти новый частокол копий. Я проходил сквозь него, сбивал одно, уходил от другого, ставил ступень и снова видел впереди знакомую ухмылку.

Ещё ближе.

Поворот.

Она уже сбоку.

Клинки ушли следом, вспыхнул бирюзовый свет — и рыжие волосы снова оказались дальше.

Я засмеялся сквозь сбившееся дыхание.

Ну конечно.

Иначе было бы неинтересно.

Но копья становились плотнее. Пространства оставалось меньше, времени тоже.

Рыжая грива всё ещё мелькала впереди, только теперь добраться до неё становилось всё труднее.

Ещё одно копьё пришлось встретить у самой груди. Второе — возле лица. Третье прошло там, откуда я едва успел убрать голову.

Руки уже не опускались. Алые клинки срывались навстречу копьям один за другим. Вспышки шли почти непрерывно, но всё больше копий проходило дальше.

Каждый новый залп приходил раньше, чем я заканчивал предыдущий.

Следующие двенадцать закрыли Арену со всех сторон.

Первое копьё погасло о щит.

Двенадцать алых клинков сорвались за остальными. Шесть вспышек. Остальные прошли мимо.

Пять копий прорвались дальше.

Правым мечом я снял одно. Левым — второе.

Три остались.

Я бросился вниз.

Первое прошло сквозь бок.

Развернулся — второе вошло в плечо.

Третье настигло уже там, куда я уходил.

Бирюзовый свет ударил со всех сторон. Песок, купол, рыжая грива и хохот смешались в одной вспышке.

Моргнул.

Над головой был белый потолок.

Голограммы исчезли. Музыка оборвалась, оставив после себя пустой Куб и частое собственное дыхание.

Я простоял ещё секунду, затем сел прямо на пол и откинулся на спину.

В ушах звенело.

Всё. Набегался.

Левую руку поднял к стеклу.

Надо мной вспыхнула алая платформа и развернулась вертикально. Двенадцать клинков легли по её краю пятью расходящимися пальцами: по три на указательный и средний, по два на остальные.

***

Чара оказался на полу.

— Кидо-сан…

Её причуда уже проверяла состояние. Пульс высокий, дыхание частое. Тот небольшой разрыв, который она заметила после первого попадания, всё это время понемногу рос: к концу тело уже не успевало полностью возвращаться к прежнему состоянию между циклами.

Затем над Чарой поднялась алая ладонь.

Кидо включил микрофон:

— Сигнал принят, Дриммур-кун. Поздравляю с завершением программы. Как самочувствие?

Чара несколько секунд смотрел в потолок.

— Плохо, Кидо-сан.

Сацуки снова подалась вперёд.

— Что именно?

— Острая гипошоколадемия. Содержание шоколада в крови упало до критического уровня.

Кидо выдержал короткую паузу и переключился на связь с дежурным:

— К воде и полотенцу добавьте плитку шоколада.

— Побольше, — уточнил Чара с пола. — Случай критический.

Сацуки устало выдохнула.

Примечание автора

Спасибо за ожидание!

Надеюсь, эта глава вам понравилась. Я всё-таки решил её немного задержать и внести кучу правок — надеюсь, стало лучше.

Постарался немного оживить Кидо и Сацуки, убрав их роль простых статистов-наблюдателей. Также немного расширил погружение Чары и дал ему небольшой пауэр-ап в качестве награды. Вообще, в симуляции программы, когда я уже запускал её на результат, Чара зашел на удивление далеко по сравнению с тестовыми прогонами, когда я только калибровал программу. Поэтому решил его немного наградить. Старался не сильно перегружать главу намеками и механиками, и, надеюсь, не сделал её пустой.

Жду ваших комментариев и отзывов!

P.S. Дальнейшие главы будут чем-то вроде бытовухи. Чаре нужны различные вещи для поступления и пребывания в этом мире. А ещё, пока писал, появилась идея для интерлюдии, которая, как по мне, напрашивается сама собой, но спойлерить пока не буду. Интерлюдии пойдут уже после вступительного экзамена.

Интерлюдия 6: Белые ходят первыми

POV Гильгамеш

Приглашение пришло вместе с одеждой.

Длинную плоскую коробку положили на край рабочего стола поверх утренней корреспонденции. Плотная графитовая бумага, золотистый шнур, небольшая карточка без гербов и логотипов. Даже курьерская наклейка нашлась лишь на внешней упаковке, оставшейся у секретаря.

Король вытянул карточку из-под шнура.

«Господин Гильгамеш.

Позвольте ещё раз поблагодарить Вас за оперативную помощь в вопросе, который был для меня весьма важен.

Мне известно о Вашем интересе к истории и культуре Японии. Приближение учебного года почти лишило меня возможности покидать территорию академии, поэтому буду рад принять Вас в ЮЭЙ в четверг утром и совместить нашу встречу с небольшой чайной церемонией.

Я позволил себе приложить соответствующую одежду. Прошу считать её подарком. Разумеется, выбор остаётся за Вами.

Искренне Ваш,

директор Академии героев Юэй

Незу».

Дочитав, Гильгамеш вернулся к первой строке и медленно провёл взглядом по тексту ещё раз.

Мышь его опередила.

После телефонного разговора он собирался встретиться с директором лично. Дело спокойно дожидалось своей очереди среди десятков других вопросов, пока директор сам не предложил время и место.

Король откинулся в кресле, постукивая карточкой по подлокотнику.

Голос директора он помнил хорошо. Высокий, вежливый, временами почти весёлый. Таким голосом удобно обсуждать расписание занятий или погоду за окном. Незу рассказал о мальчишке, оставшемся без семьи в чужой стране, коснулся его способности и неопределённых перспектив. Несколько вопросов Гильгамеша получили короткие, тщательно подобранные ответы.

Упоминание необычной способности заставило его вспомнить Эмию. Король успел схватить мальчишку цепями и утянул его в провал за собой. Если сам король оказался здесь, у Эмии тоже была возможность пережить переход.

Чара Дриммур. Его имя было другим, однако и о прошлом мальчишки директор рассказывал немного. Гильгамеш запомнил это, а потому при встрече стоило расспросить о нём подробнее.

Директор и мальчишка не искали его жалости. Напротив. Незу говорил о возможностях.

А затем прозвучала фраза:

«Мне нужен был фонд, способный увидеть в нём будущую ценность раньше, чем появятся оценки, рейтинги и рекомендации».

Гильгамеш позабавился ещё тогда, прямо во время звонка.

Фраза льстила ему с достаточной мерой, чтобы лесть доставляла удовольствие. За ней стоял человек, успевший изучить правила «Наследия Урука» и понять, почему и для чего они появились.

Стипендиальное направление только готовилось к открытию. Первые кандидаты должны были пройти отбор уже в течение учебного года. Дриммур не имел ни оценок, ни рекомендаций, ни достижений, признанных этим миром.

На экране перед королём тогда лежало досье мальчишки. Он просмотрел на него, задержался на имени, а затем приложил палец к сенсору.

Директор получил желаемое.

Теперь, через пару дней он прислал приглашение.

Гильгамеш положил карточку рядом, развязал шнур и снял крышку.

Чёрный шёлк прохладно скользнул под пальцами. В коробке лежали кимоно, хакама и хаори. Золотой узор сначала показался едва заметным. Тонкие линии проступили, когда король приподнял ткань, прошли по складкам и снова растворились в глубоком графитовом цвете.

Он расправил хаори перед собой.

Незу избежал львов, солнечных дисков и прочих образов, которыми посредственные мастера обозначали царственность. Даже золото использовал осторожно. Комплект подходил для формальной церемонии и всё же сохранял достаточно от личности владельца, которому предназначался.

Размер оказался верным.

Гильгамеш усмехнулся и нажал кнопку внутренней связи.

— Освободите утро четверга. И передайте директору, что я принимаю приглашение.

— Разумеется, господин председатель. Указать причину?

Он ещё раз посмотрел на подпись внизу карточки.

— Культурная программа.

В четверг утром автомобиль «Золотых Врат» пересёк ворота ЮЭЙ.

Академия готовилась к учебному году. Возле главного корпуса разгружали ящики с оборудованием. Человек с четырьмя руками удерживал защитную панель, пока двое техников закрепляли её над входом. На соседней дорожке преподаватель спорил с сотрудницей администрации, попеременно указывая на планшет и тренировочный полигон.

Чуть дальше группа рабочих проверяла аварийные заслонки. Одна опустилась с тяжёлым металлическим гулом, замерла у земли и снова поднялась.

Гильгамеш проводил её взглядом.

В письме директор не преувеличивал свою занятость. Даже со стороны подготовка напоминала сборы небольшого города перед ежегодным праздником, только вместо торговых рядов и храмовых процессий здесь готовили полигоны, общежития и классы.

Машина миновала административные корпуса.

Чем дальше она уходила в сторону территории парка, тем реже попадались люди. Шум техники постепенно растворился за деревьями. Дорога сузилась и закончилась у невысокой деревянной ограды.

За ней виднелся чайный павильон.

Незу ждал у начала каменной дорожки.

Он выбрал тёмно-серое кимоно без заметных украшений. Белая шерсть на его фоне казалась ещё светлее. Ни секретарей, ни преподавателей рядом не было.

Король не сразу вышел из машины, а дождался, пока водитель откроет ему дверь. Он осмотрел крышу павильона, окна соседнего корпуса и деревья вдоль ограды. Несколько камер просматривали вход в сад, но сопровождающих поблизости он не заметил.

На территории академии хватало людей, способных быстро отреагировать на опасность. Сам директор, однако, встречал гостя без свиты.

После того как Гильгамеш вышел из машины, директор встретил его неглубоким поклоном. Выпрямившись, он сразу посмотрел на подаренный комплект. Взгляд скользнул по хаори, задержался на рукавах и вернулся к лицу гостя.

— Господин Гильгамеш. Рад наконец приветствовать вас лично.

— Ты выбрал занятный способ выразить благодарность.

— Обычного письма мне показалось мало.

— Поэтому ты решил прислать мне ещё и одежду?

— Судя по всему, моё решение оказалось удачным.

Король опустил оценивающий взгляд на директора.

— Самодовольная мышь.

— Лишь в тех случаях, когда обстоятельства позволяют.

Уголок рта Гильгамеша дрогнул.

— Размер ты подобрал точно.

— Портной получит вашу похвалу.

— Передай ему, что он проявил редкую сдержанность с золотом.

— Это условие исходило уже от меня.

— Тогда портной получит лишь половину похвалы.

— Уверен, он это переживёт.

Незу ответил с той же лёгкостью, с какой разговаривал по телефону. Ему хватало вежливости для соблюдения формы и уверенности для нормального разговора.

Гильгамеш почувствовал, что начинает получать удовольствие от беседы раньше, чем рассчитывал.

Директор жестом пригласил его в сад.

— Прошу за мной. До церемонии осталось всего несколько приготовлений.

Они пошли рядом.

Каменная дорожка огибала низкие кусты и уходила между соснами. Павильон несколько раз появлялся в просветах, затем снова скрывался за ветвями. Незу сохранял спокойный шаг, удобный для короткой прогулки.

— Я предполагал, что ваше знакомство с чайной церемонией ограничивается историей и общими сведениями, — сказал он. — Поэтому буду объяснять её порядок по ходу.

— Ты заранее записал меня в новички. — нахмурился король.

— Участие в церемонии редко попадает в деловую биографию.

— И часто ты изучаешь биографии гостей перед чаепитием?

— Достаточно часто, чтобы уметь выбирать им подходящий чай.

Гильгамеш рассмеялся.

— Твой ответ меня устроил.

Дорожка повернула в очередной раз. Впереди показалась небольшая крытая площадка сбоку от павильона. Под навесом стояла деревянная скамья. За углом здания тихо журчала вода.

Незу остановился у края площадки.

— Отсюда начинается церемония. Некоторые правила покажутся непривычными, поэтому спрашивайте обо всём, что вас заинтересует.

Король оглядел скамью и узкую дорожку, уходившую вдоль стены павильона.

— Хорошо. Посмотрим, чем ещё ты решил меня удивить.

Мышь улыбнулась.

— Тогда приступим.

Дорожка обогнула павильон и привела их к низкой каменной чаше. Между покрытых мхом камней журчала вода. На бамбуковой перекладине лежали два ковшика: один обычный, второй почти вдвое короче.

Директор снял короткий.

— Это цукубаи. Перед входом гость омывает руки и полощет рот. Вода здесь проточная.

— Второй изготовили для тебя?

— После первой попытки воспользоваться традиционным.

— Не справился?

— Справился. Вместе с рукавами, поясом и половиной скамьи.

Ухмылка вновь коснулась его губ.

Незу зачерпнул воду, омыл сначала левую лапу, потом правую, плеснул немного воды в ладонь и поднёс её ко рту. Остатком он промыл рукоять ковшика и вернул его на перекладину.

Король повторил увиденное. Вода скользнула по пальцам и исчезла между камнями. Последним движением он наклонил ковш, позволив струе пройти вдоль рукояти.

— У вас хорошая память, — заметил директор.

— Ты показал четыре движения.

— Уверяю, для некоторых гостей этого достаточно, чтобы проявить изобретательность.

Король вернул ковш на место.

— У твоих гостей слишком много свободного времени.

— Обычно они не ценят его даже после первого замечания.

У стены павильона Незу остановился возле небольшого квадратного проёма. Верхняя перекладина находилась немногим выше колена Гильгамеша.

— Нидзиригути. Гостевой вход в чайную комнату.

Король смерил проём взглядом.

— Ты предлагаешь мне проползти через эту щель?

— Правильнее будет сказать «войти на коленях».

— От этого она шире не стала.

— Зато звучит намного достойнее.

Затем Незу указал на обычную дверь в нескольких шагах.

— Она появилась после перестройки. Ею пользуются те, кому низкий вход неудобен. Вы можете выбрать её.

— А традиция?

— Не пострадает.

Гильгамеш снова посмотрел на нидзиригути. Он вспомнил исторический экскурс, который у него был двумя неделями ранее. Когда-то перед таким входом оставляли мечи. Внутри для них всё равно не хватило бы места. Да и достать оружие из ножен, стоя на коленях, сумел бы далеко не каждый.

Король снял обувь и опустился перед проёмом.

Чёрный шёлк скользнул по татами. Гость прошёл через тесную раму, выпрямился уже внутри и поправил край хаори. Ткань нигде не зацепилась.

Директор последовал за ним с куда меньшими затруднениями, но так же на коленях, соблюдая традиции.

В павильоне пахло свежим татами, сухим деревом и нагретым железом. Свет проникал сквозь бумажные перегородки и растворялся на матовых стенах. В нише токонома висел свиток с четырьмя иероглифами. Под ним стояла тёмная ваза с одной белой камелией.

Директор задержался у входа.

— Перед тем как занять место, гость осматривает токонома. Свиток и цветы выбирают специально для встречи.

Гильгамеш подошёл ближе.

— Итиго итиэ.

— Вы знакомы с выражением?

— «Одна встреча — один раз». Его слишком любят печатать на дешёвых сувенирах.

Незу взглянул на свиток, словно проверяя, пережил ли тот оскорбление.

— Этот, к счастью, избежал типографии.

Он рассмотрел нажим кисти и небольшую красную печать в нижнем углу.

— Чья рука?

— Монаха из Киото. Свиток долго хранился в его семье, затем сменил нескольких владельцев. В академию его передали несколько лет назад.

— И сегодня ты достал его для меня.

— Он отлично подходил для встречи.

Король перевёл взгляд на камелию. Один лепесток ещё не успел раскрыться до конца. Срез на ветви был свежим.

Директор ждал неподалёку, предоставив гостю столько времени, сколько тот того пожелает. Лишь когда Гильгамеш отвернулся от токонома, директор указал ему место.

Перед каждым местом лежала сложенная белая бумага. Директор положил на неё по небольшой сладости, по форме напоминавшей снежный островок, из-под которого пробивалась тёмная ветка с красноватой почкой. Рядом с каждой легла тонкая деревянная шпилька.

— Сладость съедают перед чаем. Она смягчит горечь маття. Бумагу держат в левой руке.

Гильгамеш поднял кайси и осмотрел работу кондитера.

— Сезонная?

— Последний снег и начало цветения сливы. Кондитер предложил сакуру, но, как по мне, до неё ещё рано.

— Ты ведь заказал её ещё до того, как отправил приглашение?

Незу поправил крышку лаковой коробочки.

— У хороших кондитеров плотное расписание.

— А если бы я отказался?

— Тогда мне досталась бы вторая особенно удачная сладость.

Король коротко рассмеялся и отделил шпилькой первый кусок. Тонкая сахарная оболочка поддалась почти без усилия. Внутри оказалась плотная бобовая паста с лёгкой кислинкой сливы.

Когда со сладостями было покончено, Незу убрал пустую бумагу и развернул шёлковую фукуса. Его лапы двигались уверенно, хотя первый сгиб вышел поспешным. Ткань прошла по крышке чайницы и по бамбуковой ложке. Затем директор зачерпнул горячую воду другим ковшом, тоже с укороченной рукоятью, налил её в чашу и опустил туда венчик.

— Утварь уже чиста, — произнёс Гильгамеш.

— Да, я проверил её перед вашим приездом.

Горячая вода прогрела керамику. Незу поднял венчик, осмотрел тонкие бамбуковые зубцы и вылил воду.

— Тогда зачем повторять?

— Гость видит всю утварь, при помощи которой будет приготовлен его чай. Мне тоже полезно несколько минут последить за собственными руками и собраться с мыслями.

Гильгамеш взглянул на сложенный шёлк.

— Твоё первое движение венчика вышло быстрее остальных.

— Утро выдалось хлопотным.

— А теперь?

Незу на мгновение задержал взгляд на венчике. Между тонкими бамбуковыми зубцами ещё держались капли воды. Он осторожно стряхнул их над чашей, затем поставил венчик на подставку и только после этого посмотрел на Гильгамеша.

— А теперь я вспомнил, что спешить здесь некуда.

— Даже если гость уже заметил твою спешку?

— Особенно тогда.

Гильгамеш чуть склонил голову.

— Значит, ты не всегда готовишь чай одинаково.

— Было бы странно утверждать обратное. Человек меняется от встречи к встрече. Чай тоже.

— Удобное объяснение для своей ошибки.

— Ошибка — это когда вода проливается мимо чаши. Всё остальное можно назвать особенностью приготовления.

— И эта спешка — тоже?

— Спешка — признак того, что хозяину нужно время привести себя в порядок.

Директор вытер прогретую чашу, проверил край чайницы и поправил положение утвари перед собой.

— Теперь я подаю чай.

Он отмерил маття, добавил воду и взялся за венчик. Движения стали ровнее. В них не исчезла привычная точность, но появилась пауза между одним действием и следующим — ровно такая, чтобы каждое из них успевало завершиться прежде, чем начиналось другое.

Король наблюдал за руками хозяина церемонии. Незу нигде не задерживался, но и не пытался ускорить привычный порядок. Когда пена стала ровной, он поднял венчик, повернул чашу и поставил её перед гостем.

На обращённой к Гильгамешу стороне глазурь складывалась в тёмный рисунок, похожий на сосны в тумане.

— Это сёмэн, лицевая сторона. Чашу принимают правой рукой, ставят на левую ладонь и поворачивают, чтобы пить сбоку.

Директор показал направление ладонью.

Король взял чашу. Керамика приятно грела пальцы. Он повернул её двумя спокойными движениями и поднёс к губам.

Маття оказался горячим, плотным и горьким. Через несколько секунд во вкусе снова появилась оставленная сладостью слива.

Он сделал второй глоток, прежде чем опустить чашу.

— Хороший чай.

Незу принял оценку лёгким наклоном головы.

Гильгамеш допил чай и ещё раз повернул чашу. Тёмный рисунок уходил к основанию, где его пересекала тонкая золотистая линия.

— Эта чаша явно старше свитка.

— На несколько десятилетий. Мастерская закрылась за шесть лет до первых сообщений о светящемся ребёнке.

Палец Гильгамеша остановился возле золотого шва, а затем аккуратно провёл по нему.

— А когда появилась эта трещина?

— Примерно через семьдесят лет после закрытия мастерской. Тогдашний владелец отдал её молодому реставратору. Его причуда позволяла чувствовать внутреннее напряжение в керамике.

— И ему доверили эту чашу?

— У него в этом деле была обширная практика.

Гильгамеш поднёс чашу к свету. Шов шёл точно по трещине, нигде не утолщаясь и не перетягивая на себя рисунок мастера.

— Значит, он её заслужил.

— Тогдашний владелец остался доволен. Его внучка позднее передала чашу академии.

— И ты продолжаешь подавать в ней чай?

— В витрине из неё трудно пить.

Уголок губ короля дрогнул.

— Несколько коллекционеров отказались от неё из-за трещины, — добавил директор.

— Пусть собирают глину, которой никто не пользовался.

— А как же рука реставратора?

— Тоже часть истории. Он оставил свою подпись?

— На основании.

Гильгамеш перевернул опустевшую чашу. Рядом со старым клеймом виднелся второй, куда более скромный знак.

— Достойная работа.

Он вернул чашу Незу и ещё некоторое время смотрел на приготовленную утварь. На бамбуковом венчике блестели капли чая, на краю чайницы осталась тонкая зелёная полоска маття, а короткий ковш покоился на подставке у котла.

— Давно ты этим занимаешься?

— Несколько лет.

— Несколько — это сколько?

Директор провёл лапой по краю фукусы, расправляя складку, которой там почти не было.

— Достаточно, чтобы перестать считать первые неудачи. Недостаточно, чтобы перестать замечать новые.

— Ты начал ради академии?

— Нет, просто хотелось изучить что-то новое. Потом выяснилось, что чайная комната не требует от меня отчётов, не спорит с расписанием и не пытается объяснить, почему её правила важнее всех остальных.

Гильгамеш перевёл взгляд с утвари на мышь.

— Значит, ты нашёл место, где правила не раздражают.

— Нет. Я нашёл место, где раздражение приходится скрывать достаточно долго, чтобы оно стало полезным.

— И это помогает?

— Иногда. В остальные дни помогает то, что вода закипает медленнее, чем хочется.

Король вернул взгляд на утварь. Директор налил в опустевшую чашу немного воды и ополоснул венчик. Его движения оставались точными, хотя теперь в них не было показной безупречности.

— Кто был твоим наставником?

— О, их было много. Сначала наставник из Урасэнкэ. Потом несколько человек, которым я мешал своим ростом, вопросами и привычкой запоминать не только правильные движения.

— Ты задавал много вопросов?

— Я задавал правильные вопросы. Много — это уже оценка собеседника.

— И что они отвечали?

— Что чай не станет лучше от того, что я изменю порядок церемонии.

— А ты явно не хотел соглашаться с их учением.

— Я решил проверить и внести каплю своего характера в привычные устои.

Гильгамеш тихо рассмеялся.

— И каков результат?

Незу отложил венчик и повернул чашу, ополаскивая стенки.

— Чай действительно лучше не стал. Зато я стал реже проливать воду на гостей.

— Значит, твоё обучение закончилось благоприятно.

— Для моих гостей — безусловно.

Незу на мгновение задержал взгляд на чаше, прежде чем вылить воду.

— Вначале хотел понять, почему люди готовы десятилетиями совершенствовать свои движения ради одной чашки чая.

— И понял?

Затем директор вытер чашу и осторожно поставил её рядом с собой.

— Да, теперь я трачу на это время вместе с ними.

Уголки рта короля вновь не смогли удержаться на месте. В его ухмылке не было насмешки — скорее, признание ответа, который оказался проще и точнее ожидаемого.

— Вполне достойный путь.

Для второй подачи Незу выбрал более широкую чашу с голубоватой глазурью. Рядом поставил ещё одну, поменьше, для себя, и налил в обе горячую воду.

— Значит, ты придерживаешься порядка Урасэнкэ? — спросил Гильгамеш.

— С поправкой на мой рост и устройство павильона.

— Твои учителя одобрили эти поправки?

— Один из них, который оказался более прагматичным, долго смотрел на короткий ковш, затем попросил изготовить второй для его внука.

Разговор задержался на различиях между школами, затем король спросил о самом павильоне. Директор показал ему северную раму, потемневшую от времени, и более светлые соединения древесины в южной стене.

— Его перестраивали?

— Трижды. Северная рама и токонома сохранились. Остальное пришлось восстанавливать.

Король провёл взглядом по деревянным сочленениям.

— Стыки подогнаны хорошо.

— Последнюю работу выполняли без гвоздей. Плотник мог размягчать верхний слой древесины и возвращать ему твёрдость после соединения.

— Удобная способность.

— Пока он не пытался объяснить комиссии по охране наследия, что дерево осталось прежним.

— Не убедил?

— Через девять заседаний комиссия устала сопротивляться и бюрократия была побеждена.

Король громко рассмеялся.

Незу указал на небольшое клеймо на боку железного котла. Оно почти сливалось с тёмным металлом. Король наклонился, чтобы рассмотреть знак.

— Тот же период, что и южная стена?

— Немного позже. Мастер управлял температурой металла во время ковки.

Гильгамеш посмотрел на свиток, затем на чашу с золотым швом и снова на котёл.

Директор спокойно ждал.

— Свиток появился до причуд, — произнёс Король. — Чаша ещё старше, но восстановили её уже с их помощью. Этот котёл обязан им своим существованием.

— Верно.

— Ты тщательно подбирал окружение.

Незу вылил воду из прогретой чаши и вытер её.

— Я знал о вашем искреннем интересе к истории.

— Поэтому ожидал, когда я замечу?

— Да, но ожидал этого несколько раньше.

— Я был занят твоим чаем.

Директор улыбнулся.

— Простительная задержка.

Директор отмерил маття, добавил горячую воду и взбил чай. Движения стали свободнее; объяснять каждое уже не требовалось. Он поставил чашу перед гостем, повернув к нему рисунок.

Гильгамеш принял её и сразу повернул как полагалось. Незу проследил за движением, затем приготовил чай себе. Король подождал, пока хозяин отложит венчик и возьмёт свою чашу.

Некоторое время они пили молча.

— Я благодарен за столь интересный экскурс в эту культуру, — сказал Гильгамеш.

— Рад, что он вас развлёк.

— А тебе самому понравилась церемония?

Незу сделал небольшой глоток.

— Вполне.

Этот ответ его устроил.

Когда чай закончился, мышь промыла венчик и обе чаши, вытерла керамику. Крышка чайницы легла на место с тихим деревянным щелчком. Директор сложил фукуса и убрал утварь в коробку.

— Продолжим здесь или перейдём в мой кабинет? — спросил он.

Король ещё раз оглядел комнату и удобнее устроился на татами.

— Здесь.

Незу закрыл коробку с утварью.

— Тогда поговорим о Дриммуре.

Примечание Автора

Всем хорошего времени суток.

Представляю вашему вниманию первую часть беседы, в которой я постарался немного сблизить персонажей друг с другом и раскрыть их характеры. Надеюсь, у меня получилось.

Оставшиеся две части постараюсь опубликовать как можно скорее.

Интерлюдия 7: Хорошая компания

Всем привет!

Извините за задержку — немного приболел.

Сейчас мне уже лучше, хотя голова всё ещё ватная.

Надеюсь, глава вам понравится! Приятного прочтения!

Гильгамеш проводил взглядом коробку, которую Незу убрал к стене.

— Почему ты выбрал именно мой фонд?

Директор остался сидеть вполоборота к нему.

— Я мог советовать Дриммуру принять вашу помощь, не предлагая заодно выбрать, на кого он будет работать после выпуска. Сейчас ему и без этого хватает решений.

Он придвинул к себе другой поднос. На нём стояли небольшой заварочный чайник и две чашки без рисунка.

— Я сначала прочитал договор, потом нашёл вашу речь об открытии фонда. После неё решил позвонить.

Гильгамеш вспомнил тот разговор. Директор успел сказать достаточно о мальчишке, чтобы его просьбу стоило выслушать. А затем выбрал почти те же слова, которыми сам Король объяснял замысел «Наследия Урука».

— Речью ты воспользовался хорошо. Я ещё подумал, давно ли ты приготовил ту фразу.

Незу улыбнулся, снимая крышку с чайника.

— Над формулировкой пришлось подумать. До начала приёма заявок оставалось немало времени, а мне требовалось обратиться к вам сейчас. Я хотел, чтобы вы хотя бы рассмотрели его кандидатуру.

Гильгамеш не стал говорить, что необычная способность Дриммура заинтересовала его едва ли не раньше самой просьбы. Пока он и сам не знал, стоило ли придавать сходству значение.

Незу открыл банку с заваркой, но листья отмерил не сразу.

— Меня, кстати, удивила ваша стратегия. Вы могли бы оплачивать подготовку будущих сотрудников. Это гораздо привычнее. Так чего же вы сами ждёте от фонда?

— Хочу увидеть людей, которых иначе не заметил бы. А потом выбрать тех, с кем мне будет интересно работать.

Гильгамеш устроился свободнее. Говорить о замысле фонда ему нравилось больше, чем читать предложения о том, как следует оценивать его успешность.

— Аоки недавно принёс мне несколько таких кандидатур. Хорошо подготовился: записи, сведения о работе, всё, что мог найти. Киёши Теппей, например. Я видел, как он за десять секунд разобрался с тремя противниками. Ни один по нему не попал. А потом он стоял, прижав руку к груди, и пытался справиться с болью.

На имени Теппея Незу поднял глаза. Гильгамеш заметил это и продолжил уже медленнее:

— Он мне понравился. Я поручил собрать специалистов, посмотреть, можно ли сделать для него поддерживающее снаряжение. Аоки пока подбирает людей.

Незу положил ложечку рядом с банкой.

— Надеюсь, ему это поможет.

Король немного помолчал. Вспомнился другой бой Теппея, на стадионе. Он охотно посмотрел бы ещё несколько записей. И поговорил бы с самим героем о том, как тот готовился к поединку.

— Если всё получится, я захочу видеть его у себя, — добавил он. — Но мне придётся предложить занятие, ради которого он согласится прийти. Я думаю, что такое у меня найдётся.

Незу высыпал заварку в чайник.

Гильгамеш посмотрел на лежавшую рядом ложечку. Во время церемонии он следил почти за каждым движением хозяина; теперь чай готовился где-то на краю внимания.

— А почему ты сам не взял на себя содержание Дриммура? — спросил он. — Насколько я понял, документы и опекуна ему тоже устраивал ты.

— На первое время я мог бы дать денег. Но постоянные выплаты предпочёл оставить фонду. Если Дриммур поступит, я буду его директором; мне и так придётся достаточно часто решать вопросы, которые его касаются.

Незу налил воду в чайник и прикрыл крышку.

— К тому же я ещё не встретил всех будущих учеников. Сейчас мне хорошо известны затруднения одного мальчика. Через месяц выяснится, кому ещё нужна помощь. Мне удобнее иметь несколько способов её оказать, чем постепенно брать всё на себя.

Незу потянулся за чашками. Гильгамеш некоторое время смотрел, как он расставляет их на подносе.

Директор выбрал фонд, которому подходил его подопечный, и получил нужное ему решение. Сам Гильгамеш уже успел распорядиться о расходах куда больших, чем стипендия Дриммура. Ему нравилось думать о том, что на эти деньги сделают; Незу, по-видимому, занимало ещё и то, какие заботы удастся решить вместе с ними.

— А если бы я отказал?

— Сначала поужинал, конечно же, а затем искал бы другое финансирование. Несколько возможностей у меня было. Пришлось бы отдельно решать вопрос с подготовкой и с текущими расходами. Ваш фонд позволил сделать всё сразу.

Гильгамеш рассмеялся. Незу спокойно разлил чай и подал ему чашку.

Он попробовал чай. После маття вкус показался непривычно мягким. Незу тоже сделал глоток и на некоторое время оставил разговор.

Гильгамеш смотрел на него поверх чашки. Можно было бы расспросить о других учениках, ради которых директор брался за телефон. О тех, с кем уже удалось договориться. Ему хотелось услышать, как Незу расскажет о людях, которых знает несколько лет.

Но Дриммура тот знал недавно. И всё же счёл нужным заняться им ещё до поступления.

— Я хочу посмотреть, что ты в нём заметил, — сказал он наконец. — У тебя есть запись Дриммура?

Незу поставил чашку на поднос, взял планшет и нашёл запись. Развернув экран, он придвинул его к гостю.

На экране застыл край крыши. Над улицей тянулась древесная плеть; чуть дальше, у стены соседнего здания, Гильгамеш заметил мальчишку в больничной одежде.

— Почему за ним гонится Камуи?

— Чара выбрался из больницы через окно. Камуи оказался рядом и попытался его вернуть.

Незу оставил запись на паузе.

— Я говорил вам о недавней авиакатастрофе после нападения злодея. Выжил один пассажир. Чара попал в больницу вскоре после неё; никого из близких у него не осталось. Очнулся в незнакомой палате, среди чужих людей. Судя по его поведению, он был в шоке.

Гильгамеш ещё раз посмотрел на экран. Выжить при падении самолёта, потерять семью и, едва очнувшись, оказаться в руках людей, с которыми даже толком не успел познакомиться. Он мог представить, почему мальчишка предпочёл окно.

— Показывай.

Камуи появился в кадре сверху. Отросток от его руки зацепился за карниз и перенёс героя через улицу. Дриммур уже уходил дальше. Под ногой вспыхнула алая платформа; короткий толчок, и он сменил направление прежде, чем древесная плеть дотянулась до него.

Опора рассыпалась. Следующая появилась лишь через несколько мгновений, когда мальчишка начал снижаться.

Гильгамеш следил за красными вспышками, пока не заметил, что происходит с оставшимися позади ветвями. Камуи продолжал растить их. Один отросток лёг поперёк карниза, другой разветвился вдоль стены, перекрывая проход между зданиями. Уходя от них, Дриммур всякий раз немного менял путь, а герой срезал расстояние на собственных опорах.

Король поставил чашку.

Мальчишка прыгнул с крыши в узкий проулок. Два толстых корня пошли за ним по противоположным стенам. Из них сразу потянулись ветви, загибаясь навстречу друг другу.

Под падающей ногой Дриммура возникла платформа. Он наступил на неё, согнул колено и подался вверх всем телом. Камуи отреагировал на начало прыжка: ветви рванулись выше, быстро обрастая новыми побегами. Над мальчишкой смыкалась древесная сфера.

Но вверх он не ушёл.

Платформа под ногой рассыпалась, и Чара продолжил падение. Сгруппировался, перевернулся головой вниз. Алые осколки стянулись над его ступнями, снова образуя опору. Он резко выпрямил ноги и оттолкнулся вниз, проскочив через последний просвет.

Древесина сомкнулась вокруг пустоты.

Гильгамеш рассмеялся. На экране Камуи добрался до края крыши, но мальчишка уже исчез за углом. Герой остался на месте. Ещё несколько секунд — и запись закончилась.

— Последний прыжок ещё раз.

Незу вернул ползунок назад.

Теперь Гильгамеш смотрел на ветви. Они начинали загибаться вверх, пока Дриммур ещё стоял на платформе. Мальчишке оставалось только убрать её из-под ноги.

— Хорошо, — сказал Король, когда сфера закрылась во второй раз. — Камуи уже всё подготовил. Самому выбираться из такой клетки было бы гораздо труднее.

Он отодвинул планшет, но ладонь с края ещё не убрал.

Во время погони Гильгамеш невольно искал знакомую манеру двигаться и выбирать момент для атаки. Рассказ о создании оружия напомнил ему Эмию; запись этого впечатления не поддержала. Здесь был другой темп, другие движения, и даже в последнем финте он не узнал ничего, что заставило бы задержаться на прежней догадке.

Незу ждал, пока гость закончит смотреть.

— Пришли мне это, — сказал Гильгамеш.

— Конечно.

Директор забрал планшет. Гильгамеш допил чай и устроился свободнее, вытянув затёкшую ногу. Перед глазами всё ещё стоял переворот: мальчишка уже падал головой вниз, а над его ступнями ещё не было опоры.

— У тебя здесь есть описание его причуды? Я, конечно, читал его перед тем, как подписать исключение, но хотелось бы взглянуть ещё раз.

Незу открыл документ и повернул экран к нему.

«Официальное название Причуды: “Решимость”.

Тип: Гибридный (Излучение/Трансформация).

Описание: “Способность пользователя преобразовывать мощный, сфокусированный волевой импульс в твердую энергетическую материю. Проявляется преимущественно в форме создания простых орудий (клинки, платформы) из красной энергии. Вторичный эффект: использование той же энергии для кратковременного, взрывного усиления физических характеристик организма (скорость, прочность мышечных тканей). Сила, плотность конструктов и степень усиления напрямую зависят от уровня ментальной концентрации и эмоционального состояния субъекта”».

Гильгамеш дочитал и вернулся к первой строке.

— Откуда название?

— Чара сам так называет свою силу. Я составил описание для реестра, а название оставил его.

Король кивнул. В увиденном движении не было заметно колебаний. Дриммур убрал единственную опору и доверился следующему толчку ещё до того, как создал для него платформу. Название к этому подходило.

Гильгамеш вернул планшет. Незу отложил его и добавил в чайник горячей воды. Они помолчали, пока заваривался чай; затем директор снова наполнил чашки.

— А с документами Дриммура ты уже закончил? — спросил он. — Он останется здесь?

— Да. Вопросы с гражданством и опекой улажены. Дипломатическое представительство не проявило особой настойчивости в вопросе репатриации.

— Я ожидал, что после такой истории им захочется вернуть его домой.

— Родственников, готовых его принять, нет. Сам Чара хотел остаться. Здесь нашёлся человек, согласный стать его опекуном.

Незу взял свою чашку.

— Вероятно, в представительстве просто не увидели в мальчике ничего, что оправдывало бы дополнительные хлопоты.

Гильгамеш некоторое время смотрел на него.

— Ты предлагаешь им довольно мало причин хлопотать. Жильё есть, содержание есть, за ребёнка кто-то отвечает. Я бы тоже оставил тебе эти заботы.

— Меня это вполне устраивает. Гораздо удобнее заниматься его подготовкой, когда известно, где он будет жить через месяц.

Незу попробовал чай и поставил чашку рядом.

— Хотя мы с вами, кажется, готовы на несколько большие хлопоты ради того, что из него может получиться.

Гильгамеш усмехнулся, услышав это «мы с вами».

— Пока ты занимаешься им гораздо больше, чем я. Но запись стоило показать.

Незу слегка склонил голову. Гильгамеш взял чай; теперь он достаточно остыл, чтобы можно было пить.

— Кто стал его опекуном? — спросил Гильгамеш.

— Аоминэ Дайки. Наш прошлогодний выпускник. Работает под именем Ас.

Имя Король помнил. Один из «Поколения Чудес», о котором успели рассказать и ему. Почти год назад во время своего геройского дебюта Аоминэ затянул бой; погибли люди. После этого к нему прилипло другое имя — Битый туз.

— Он переоценил себя. Решил, что может позволить себе поиграть с противником.

— Да, — ответил Незу. — И очень хорошо помнит, чем это закончилось.

Гильгамеш подождал, но объяснять обстоятельства того боя директор не стал.

— Чем он сейчас занят?

— Работает по ночам в бедных районах. Защищает лавочников от вымогателей, разбирается с местными бандами. Там его знают гораздо лучше как человека, чем как героя. Я продолжаю обращаться к нему время от времени. Когда понадобилось найти Чару, позвонил именно ему.

В истории о провальном дебюте, которую слышал Гильгамеш, о дальнейшей работе Аса не говорили. Молодого героя успели списать, а тот, судя по всему, по-прежнему выходил на улицы.

— Аоминэ знает город и умеет ладить с людьми, хотя вежливым его не назовёшь. Ему доверяют те, кого он защищает.

Незу немного помолчал.

— Он стал осторожнее. Но мне не хотелось бы, чтобы из той ошибки он вынес, будто ему больше ничего нельзя доверить.

— Как он воспринял новость об опеке?

— Предупредил, что в холодильнике только молоко, пиво и вчерашняя пицца. И что он не собирается быть поваром и нянькой.

Гильгамеш рассмеялся. Незу дождался, пока он поставит чашку.

— О еде и условиях проживания мы договорились. А вот в остальном я как раз не хотел человека, который займётся Чарой с утра до вечера. Аоминэ не станет обижаться, если мальчик решит провести вечер один. Не потребует подробного объяснения, почему тот отказался от его компании. При этом к нему можно обратиться за помощью.

— У обоих теперь будет достаточно поводов пожаловаться на соседа, — заметил Гильгамеш.

— Полагаю, да. Аоминэ привык жить один. Чаре придётся это учитывать. Я ведь не обещал ему, что опекун во всём уступит.

В голосе Незу послышалось удовольствие, и Гильгамешу захотелось узнать, как выглядело бы это объяснение со стороны самого Аоминэ.

— Сацуки, его менеджер, уже узнала об опеке, — продолжил директор. — Сама загорелась желанием участвовать. Чара её заинтересовал, но в первую очередь, полагаю, она надеется, что всё это поможет Аоминэ.

— Ты рассчитываешь на это же.

— Да. Для многих других детей я бы выбрал другого опекуна. Здесь мне показалось, что они смогут ужиться. Но пока судить рано.

Король допил чай и придвинул чашку ближе к подносу. Незу наполнил её, затем налил себе.

— Что ты хочешь в итоге вырастить из Дриммура?

— Взрослого.

— Не боишься, что он привыкнет? С жильём разобрался ты, с деньгами тоже. Ему останется лишь приносить тебе новые проблемы.

— Такая опасность есть. Сейчас он осваивается в незнакомой стране. Документы и жильё я предпочёл устроить сразу. Но если он придёт ко мне с собственной идеей, я не хочу тут же воплощать её.

— Даже если увидишь, что он испортит всё за неделю?

— Смотря что он взялся делать. Если от этого могут пострадать люди, вмешаюсь. Но он может просто потратить время, получить отказ, обнаружить, что чего-то не умеет. Мне придётся позволить ему с этим разобраться. Хотя я, вероятно, буду знать, кому достаточно позвонить, чтобы ему не отказали.

Гильгамеш усмехнулся.

— И он довольно быстро узнает, что ты это знаешь.

— Разобраться, почему ему отказали, я помогу. Но хотелось бы, чтобы дальше он попробовал договориться сам. Если каждый раз говорить вместо него, он так и не узнает, может ли обойтись без моего имени.

— Иногда твоё имя сэкономит ему месяцы.

— Иногда. Было бы глупо совсем не пользоваться знакомствами. Но мне нужно понять, за что он сам готов взяться. Кого сумеет убедить, что сделает, если ему не помогут. Пока я слишком многое предлагаю первым.

Незу задумчиво посмотрел на лежавший рядом планшет.

— Мне будет интересно, когда он впервые расскажет о деле, которое затеял сам. Может быть, заметит, что кому-то нужна помощь, найдёт людей, с которыми можно за это взяться. Я ещё ничего не буду знать, а они уже начнут.

— Сообразительности ему хватает, — сказал Гильгамеш. — Он быстро понял, как Камуи собирается его ловить, и заставил героя ошибиться. Такому уму найдётся применение и без красных клинков.

Король отставил чашку.

— Пусть сначала посмотрит, чем вообще можно заниматься. У меня есть люди, чья работа могла бы его заинтересовать. Если он столь же быстро учится, как принимает решения, ему будет что у них спросить.

— Вы думаете о работе со способностью или о чём-то другом?

— Ещё не решил. Я не слышал от самого мальчишки, чего он хочет. Пусть посмотрит на хорошую работу, которую пока не способен повторить, поговорит с теми, кто её делает. Хочу узнать, чем он заинтересуется.

— Я предложу ему, — ответил Незу. — Пока многое из того, что он узнаёт о нашей стране, нужно для поступления. Мне самому будет любопытно, что он выберет без такой необходимости.

— Только не подсказывай ему, чем лучше заинтересоваться.

Незу негромко рассмеялся.

— Постараюсь удержаться.

Король допил чай.

— Но твоим взрослым он может стать и без всего этого, — произнёс Король. — Найдёт работу, научится договариваться, будет помогать тем, кто рядом. А способности позволят ему сделать куда больше. Помочь людям, до которых остальные не доберутся, взяться за то, что им не по силам. Ты будешь доволен, если он на этом остановится?

Незу ответил не сразу.

— Я буду доволен тем, что он уже сделал. И мне будет жаль того, за что он так и не взялся.

— Меня такая потеря раздражала бы. Особенно если бы я знал, что ему хватит сил.

— Меня тоже. Я наверняка предложу ему попробовать ещё что-нибудь. Но если он сумеет самостоятельно устроить жизнь и станет человеком, на которого другие могут положиться, я не перестану этому радоваться.

— А я буду смотреть и на тех, кому он мог бы помочь. Среди них могут оказаться те, кому больше не на кого рассчитывать. С даром такого рода можно позволить себе более трудное занятие.

Незу задержал взгляд на госте.

— Мне тоже хочется, чтобы эта помощь пришла. Но я не хочу заранее считать недостаточным всё, что он выберет помимо этого.

Некоторое время они сидели молча. Незу допил чай; Король разглядывал тёмный след заварки на дне своей чашки.

— Я пришлю тебе несколько предложений для мальчишки, — сказал он. — Пусть выберет. Если заинтересуется, договоримся.

— Хорошо. Я передам ему.

Незу разлил остаток чая. Во вторую чашку попало совсем немного; он вернул опустевший чайник на поднос и поднялся к окну. В комнате стало тепло. Директор отодвинул створку, впуская прохладный воздух.

— В Юэй есть и другие ученики, которым стоило бы это увидеть, — сказал он. — Некоторые уже работают над собственными вещами.

— Можно пригласить и их. Но с большинством твоих выпускников я вряд ли стану поддерживать знакомство.

— Мне и было интересно, с кем вы захотите познакомиться сами.

— С теми, кому есть что мне предложить. Пусть приходят со своими мыслями. Если дело окажется стоящим, я найду для него время.

— Пожалуй, я смогу подобрать нескольких.

Гильгамеш повернул голову к окну.

— Подбирай тех, от кого сам ждёшь большего.

— У них могут оказаться собственные представления о том, чем стоит заниматься, и немало упрямства.