Эхо между ударами сердца

Глава 1

Он двигается по городу как по расписанию: размеренный шаг, взгляд строго вперёд, в глушащих наушниках — белый шум, который перекрывает даже гул машин и крики чаек. Для Рена любой лишний звук — это риск: лишние децибелы могут спровоцировать всплеск адреналина, а значит — лишние удары сердца, которые ему никак нельзя тратить. На его запястье цифры тикают почти незаметно, но он знает: у него осталось около 3 миллионов ударов — и если поддаться эмоциям, этого хватит меньше чем на месяц.

День серый, промозглый. Дождь начинается внезапно, крупными холодными каплями, и Рен, не меняя темпа, сворачивает в ближайший сухой проём — в заброшенный музыкальный класс старой части школы. Помещение давно не используют: окна затянуты пыльной плёнкой, стулья сдвинуты в угол, а в воздухе висит запах сырости и старого лака. Он садится на подоконник, плотнее прижимает наушники и старается выровнять дыхание. В такие моменты он тренирует то, что сам называет «внутренней тишиной»: не думать, не вспоминать, не чувствовать. Просто быть.

И тут сквозь белый шум пробивается звук.

Не стук капель по крыше, не скрип старого пола — а скрипка. Резкая, отчаянная, будто кто-то вытягивает из инструмента не мелодию, а собственную боль. Звук врывается в сознание Рена, как удар тока: наушники не справляются, вибрация проходит прямо сквозь кости. Он инстинктивно дёргается, пульс делает резкий скачок — и на запястье цифры начинают двигаться быстрее, чем должны. Рен в панике смотрит на таймер: 2 998 700… 2 997 400… Каждая нота будто вытягивает из него жизнь.

Он пытается встать и уйти, но пол скользкий от конденсата, нога подворачивается, и он падает. В ту же секунду музыка обрывается.

В центре комнаты стоит девушка со скрипкой — Хотару. Она смотрит на него не с испугом, а с каким-то острым, почти хищным любопытством. Её волосы растрёпаны, щёки горят, глаза блестят так, будто она только что победила в битве. Она подходит, не спрашивая, хватает его за руку, чтобы помочь подняться. Их запястья на мгновение оказываются рядом — и таймеры обоих вспыхивают одинаковым тускло-золотым светом, будто на долю секунды их ритмы совпали.

Хотару видит цифры на руке Рена. Видит, как мало у него осталось. И вместо того чтобы извиниться или отойти, она усмехается и говорит:

— Жить так, чтобы просто не умереть, — это не жизнь. Я покажу тебе, ради чего стоит тратить свои удары.

Рен хочет возразить, сказать, что ему не нужно ничего показывать, что он просто хотел спрятаться от дождя. Но слова застревают в горле, потому что в эту секунду он впервые за долгое время чувствует не просто биение сердца — он чувствует, как оно хочет биться.

Глава 2

Акт 2: Цена каждого мгновения

Цифры на запястье Рена неумолимо таяли, сменяя друг друга в зловещем неоновом ритме: 2 500 000… 1 800 000… 900 000. Каждый шаг, каждое новое открытие, совершенное рядом с Хотару, стоило ему непомерно дорого.

Хотару ворвалась в его стерильный мир, где всё было подчинено жесткому контролю пульса. Она учила его радоваться мелочам, которые раньше казались Рену непозволительной роскошью.

Вечер опустился на город, окрашивая небо в густые пурпурные тона. Они сидели на крыше заброшенного депо — месте, которое Хотару называла своей «тихой гаванью». Между ними на бетонном выступе стояли две глиняные кружки, от которых поднимался густой пар с ароматом корицы и шоколада.

— Ты слишком громко думаешь, Рен, — Хотару обхватила свою кружку ладонями и повернулась к нему. Ее короткие темные волосы слегка растрепал прохладный ветер. — Сделай глоток. Только медленно. Не думай о цифрах.

Рен сидел, выпрямив спину, и привычно косился на левое запястье. Прибор под кожей глухо пульсировал. Текущий баланс: 1 420 315.

— Это безумие, — тихо сказал он, но все же протянул руку и взял кружку. Тепло керамики мгновенно передалось пальцам. — Обычное какао. Зачем тратить на это ресурсы?

— Это не просто какао, — улыбнулась она, и в ее глазах отразились первые вечерние огни города. — Это вкус тепла. Попробуй.

Рен сделал маленький глоток. Густая, сладкая жидкость с легкой горчинкой обожгла язык. На мгновение он замер. Это было невероятно вкусно — совсем не похоже на те пресные питательные смеси, которыми он поддерживал жизнь, чтобы не перегружать рецепторы.

В груди сладостно екнуло.

Пик-пик.

Рен тут же опустил взгляд на руку. Таймер резко сбросил сразу сто ударов за одну секунду. 1 420 215.

— Видишь? — Рен поставил кружку обратно, его голос дрогнул от скрытой паники. — Твое какао только что украло у меня полторы минуты жизни. Хотару, я не могу так. Каждая твоя «мелочь» — это шаг к моей могиле.

Хотару вздохнула, ее улыбка угасла, уступив место глубокой, взрослой грусти. Она не сдвинулась с места, помня о главном правиле: никаких резких движений, никакого физического контакта.

— А то, как ты жил до этого, можно было назвать жизнью? — мягко спросила она. — Ты существовал, Рен. В наушниках с белым шумом, в серой комнате, боясь посмотреть на солнце, чтобы зрачки не сузились и сердце не забилось быстрее. Да, у тебя было три миллиона ударов. Но это были три миллиона ударов манекена.

— Манекены не умирают, — отрезал он, отвернувшись к закату.

Они замолчали. На горизонте солнце медленно тонуло в океане, разливая по воде жидкое золото. Это было завораживающее зрелище. Рен поймал себя на том, что впервые за девятнадцать лет смотрит на закат не через фильтр защитных очков, а вживую. Его дыхание невольно перехватило.

Пик. Пик. Пик.

Скорость списания увеличилась. Сердце билось сильнее не от страха, а от восхищения.

— Красиво, правда? — тихо произнесла Хотару. Она сидела в полуметре от него, протянув руку вдоль бетонного выступа, но останавливая ладонь в нескольких сантиметрах от его пальцев.

Рен посмотрел на ее руку, затем перевел взгляд на ее лицо. В золотистых лучах уходящего солнца Хотару казалась почти прозрачной. И в этот момент Рен с ужасающей ясностью понял то, от чего бежал последние недели.

Он влюбился в нее.

Эта мысль ударила под дых сильнее любого физического воздействия. Долгое время он считал, что любовь — это выдумка из старых книг, запрещенная глупость. Теперь это чувство расцветало внутри него жарким, неуправляемым пламенем. И это пламя было смертоносным.

Пульс резко подскочил до девяноста ударов в минуту. Таймер на запястье начал обратный отсчет с пугающей скоростью, цифры замелькали, превращаясь в сплошное неоновое марево. 950 000… 949 900…

— Рен! — испуганно вскрикнула Хотару, заметив, как бешено замигал его датчик. Она инстинктивно подалась вперед, желая обнять его, прижать к себе, успокоить, но вовремя остановилась.

Они замерли друг напротив друга. Расстояние вытянутой руки. Невидимая, но абсолютно непробиваемая стена.

— Назад, — тяжело дыша, выдохнул Рен, отстраняясь. — Пожалуйста, Хотару, не подходи. Если ты обнимешь меня… если я почувствую твое тепло… мое сердце просто сгорит за пару минут.

Хотару медленно опустила руки на колени. В ее глазах блеснули слезы, но она заставила себя глубоко дышать, чтобы не заразить его своей паникой.

— Хорошо. Я здесь. Я на месте, — ее голос был тихим, баюкающим. — Смотри на меня. Просто смотри на мои глаза. Дыши вместе со мной. Вдох… выдох…

Рен зафиксировал взгляд на ее темных, лучистых глазах. Он пытался подстроиться под ее размеренное дыхание. Прошло около двух минут, прежде чем бешеный бег цифр на его руке замедлился и вернулся к относительно безопасной норме. На табло застыло: 890 420. Меньше миллиона. Черта была пройдена.

— Мы не можем даже коснуться друг друга, — с горечью сказал Рен, глядя на свои дрожащие пальцы. — Какая это любовь, Хотару? Любовь на расстоянии вытянутой руки. Без поцелуев. Без объятий. Я не могу взять тебя за руку, когда тебе плохо.

Хотару грустно улыбнулась, и одна слезинка все же покатилась по ее щеке. Она подняла свою ладонь и повернула ее внутренней стороной к нему, остановив в воздухе.

— Тогда мы будем любить словами, Рен, — прошептала она. — Посмотри на мою руку.

Рен медленно поднял свою ладонь и поднес ее к ее руке. Они не соприкасались — между их кожами оставался сантиметр прохладного воздуха, но Рен почти физически чувствовал излучаемое ею тепло. Это было их суррогатное, но такое искреннее объятие.

— Я вижу тебя, Рен, — глядя ему прямо в душу, сказала Хотару. — Не твои цифры. Не твой таймер. Я вижу парня, который умеет ценить вкус какао и замечает красоту неба. И этого мне достаточно. Мне не нужны поцелуи, которые убьют тебя. Мне нужен твой взгляд.

Рен смотрел на их парящие в воздухе ладони. Сердце билось ровно, но глубоко. Впервые в жизни он не жалел о потраченных ударах. Каждая секунда, проведенная здесь, на этой крыше, стоила того, чтобы за нее заплатить.

— Я люблю тебя, Хотару, — тихо, но твердо произнес он, принимая новые правила этой опасной игры. — Каждым оставшимся ударом.Рен и Хотару покидают заброшенное депо под покровом ночи, чтобы избежать городского патруля контроля пульса. На пути они сталкиваются с Дроном-Сканером, который считывает акустические вибрации сердцебиения. Благодаря тому, что Хотару помогает Рену успокоить пульс и сбить датчики колыбельной, им удается избежать обнаружения. В финале они осознают, что пути назад в безопасную серую зону больше нет, и принимают совместное решение бороться за свои чувства.

Глава 3

АКТ III. ЖЕСТОКАЯ ПРАВДА

Глава 1. Девушка, которая всегда улыбалась

Осень в этом году пришла неожиданно рано.

Ещё неделю назад школьный двор утопал в зелени, а теперь ветер срывал с деревьев первые жёлтые листья и бросал их на мокрый асфальт. По утрам ученики прятали руки в карманы, жаловались на холод и торопились в здание, где пахло кофе, свежей выпечкой и нагретыми батареями.

Для большинства людей это было обычное время года.

Для Рена — ещё одна неделя, которую он не планировал прожить.

Он стоял у окна на третьем этаже, прислонившись плечом к стене. На нём была школьная форма, поверх которой он надел тёмное пальто. Чёрные наушники закрывали уши, хотя музыка в них не играла.

Рен давно обнаружил, что тишина бывает гораздо полезнее любой мелодии.

Он опустил взгляд на левое запястье.

00:18:42:16.

Восемнадцать часов. Сорок две минуты. Шестнадцать секунд в пересчёте его устройства на условный жизненный ресурс.

Он смотрел на цифры так, словно это было расписание уроков.

Без страха.

Без сожаления.

Без надежды.

Хотя теперь в его жизни появилась одна проблема.

Хотару.

— Рен!

Он медленно повернул голову.

Девушка бежала к нему по коридору, прижимая к груди футляр скрипки. Её чёрные волосы растрепались от ветра, а на щеках играл румянец. На шее болтался шарф, который она, судя по всему, завязала наспех.

— Рен! Я тебя уже десять минут ищу!

Он посмотрел на неё.

— Зачем?

Хотару остановилась перед ним и возмущённо надула щёки.

— Какой же ты всё-таки человек!

— Обычный.

— Нет! Обычный человек, когда к нему подходит знакомая девушка, хотя бы говорит «привет»!

— Привет.

— С опозданием!

— Прости.

— И даже не смотришь мне в глаза!

Рен поднял взгляд.

Хотару замолчала.

Он смотрел на неё спокойно, как всегда. Голубые глаза, почти прозрачные в холодном свете осеннего утра, казались лишёнными какого-либо выражения.

Но она знала, что это неправда.

Теперь она замечала мелочи.

Как он слегка наклонял голову, когда пытался расслышать её сквозь наушники.

Как его пальцы едва заметно двигались, когда она рассказывала о музыке.

Как он задерживал взгляд на её улыбке на долю секунды дольше, чем следовало.

И как каждый раз, когда она называла его по имени, он будто ненадолго забывал о существовании всего остального мира.

— Вот! — торжествующе произнесла Хотару. — Видишь? Можешь же!

— Что?

— Смотреть на меня.

— Ты сама попросила.

— Иногда мне кажется, что ты издеваешься надо мной.

— Иногда?

Она ахнула.

— Это была шутка?!

— Возможно.

Хотару несколько секунд смотрела на него с открытым ртом.

Затем рассмеялась.

Громко, искренне, совершенно не заботясь о том, что несколько учеников обернулись в их сторону.

Рен невольно улыбнулся.

Совсем немного.

Но Хотару заметила.

Она всегда замечала.

— Ого!

Улыбка исчезла с его лица.

— Что?

— Ты улыбнулся!

— Нет.

— Да!

— Тебе показалось.

— Рен, я профессиональная скрипачка. Я замечаю малейшие изменения в звучании инструмента. А уж изменение твоего лица я тем более замечу!

— Улыбка не звучит.

— Ещё как звучит! Просто ты пока не научился её слышать.

Она произнесла это с такой уверенностью, что Рен не нашёлся с ответом.

Хотару победно кивнула.

— Ладно! Я пришла за тобой.

— Куда?

— На репетицию.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, куда именно!

— Ты сказала «репетиция».

— И что?

— У меня мало времени.

На мгновение улыбка девушки стала тише.

Она посмотрела на его запястье.

Затем на своё.

Её часы были скрыты под длинным чёрным напульсником, который она носила почти каждый день.

— Именно поэтому, — тихо ответила она, — ты должен пойти со мной.

Рен нахмурился.

— Твоя логика противоречит сама себе.

— Возможно. Но я хочу, чтобы ты послушал меня.

— Я уже слышал, как ты играешь.

— Нет. Ты слышал мои ноты. А я хочу, чтобы ты услышал меня.

Она протянула ему руку.

Не коснулась его.

Просто оставила ладонь между ними.

Рен посмотрел на неё.

Он знал, что любое сильное чувство могло ускорить его сердцебиение. Даже небольшое волнение от её прикосновения иногда стоило ему сотен ударов.

Но он также знал кое-что другое.

В последнее время он всё чаще ловил себя на том, что ждёт её появления.

Ждёт её голоса.

Ждёт её смеха.

Ждёт того момента, когда она снова скажет что-нибудь совершенно нелепое и заставит его забыть, что его жизнь измеряется цифрами.

Он медленно снял один наушник.

— Хорошо.

Хотару улыбнулась.

— Правда?!

— Да.

— Ты согласился?!

— Если ты продолжишь кричать, я передумаю.

Она тут же зажала рот ладонями.

Несколько секунд они молчали.

Потом Хотару тихо прошептала:

— Ты ужасный человек.

— Ты уже говорила.

— И всё равно я рада, что ты есть.

Рен отвернулся к окну.

Его пульс немного ускорился.

Он не посмотрел на часы.

Впервые за долгое время ему не хотелось знать, сколько именно он потерял.

Глава 4

Глава 4. Ноль, которого она боялась

В тот вечер Рен не пошёл домой сразу.

Он долго бродил по городу, не замечая ни холодного ветра, ни дождя, который постепенно превращался в мелкую морось.

В витринах зажигались огни.

Люди спешили с работы.

Пары стояли под одним зонтом.

Дети тянули родителей за руки, выпрашивая сладости.

На перекрёстке пожилая женщина кормила бездомного кота.

Мир продолжал жить.

И это почему-то казалось Рену почти невыносимым.

Он остановился возле автомата с напитками.

На стекле отражалось его лицо.

Бледное.

Уставшее.

Слишком взрослое для семнадцатилетнего парня.

Он поднял запястье.

00:11:07:42.

Одиннадцать часов.

Он медленно выдохнул.

Ещё недавно эта цифра казалась ему почти привычной.

Теперь она выглядела как приговор, вынесенный человеку, который только что нашёл причину жить.

Рен купил две банки какао.

Одну оставил себе.

Вторую взял для Хотару.

Он знал, что она любит сладкое какао из автомата возле станции. Всегда жаловалась, что оно слишком горячее, а потом выпивала всё до последней капли.

Он хотел увидеть её.

Хотел сказать, что ему страшно.

Что он не знает, как жить, когда впервые в жизни ему есть кого терять.

Что он не хочет быть сильным, если сила означает смотреть на то, как человек, которого он любит, исчезает у него на глазах.

Но когда он добрался до её дома, свет в окне уже погас.

Он постучал.

Дверь открыла её мать.

Женщина выглядела уставшей. На ней был домашний кардиган, а в руках она держала полотенце.

Увидев Рена, она удивилась.

— Рен?

Он слегка поклонился.

— Здравствуйте. Простите за поздний визит. Я хотел поговорить с Хотару.

Женщина посмотрела на банку какао в его руке.

Затем снова на него.

— Она спит.

— Понятно.

Он уже собирался уйти, когда мать Хотару произнесла:

— Подожди.

Рен остановился.

Она открыла дверь шире.

— Зайди на минуту.

Он вошёл.

Дом был небольшим, но уютным. В прихожей стояла обувь, на стенах висели семейные фотографии. На одной из них Хотару была совсем маленькой: с короткими волосами, огромной улыбкой и скрипкой, которая казалась почти больше неё самой.

Рен задержал взгляд на фотографии.

— Она очень изменилась, — тихо сказал он.

— Да, — ответила женщина. — Но кое-что осталось прежним.

Она указала на фотографию.

— Видишь, как она улыбается? Она всегда улыбалась так, даже когда ей было трудно.

Рен опустил взгляд.

— Я не знал, что ей настолько тяжело.

Мать Хотару долго молчала.

— Она не хотела, чтобы ты знал.

— Почему?

— Потому что впервые в жизни встретила человека, которому могла сказать: «Давай помечтаем о будущем».

Эти слова больно отозвались в его груди.

Женщина присела на стул.

— Когда Хотару была маленькой, врачи говорили, что ей придётся отказаться от многих вещей. От серьёзных физических нагрузок. От некоторых занятий. От слишком долгих выступлений. Ей постоянно объясняли, что нужно быть осторожной.

Она улыбнулась грустно.

— Но никто не мог объяснить ей, как быть осторожной с собственными мечтами.

Рен молчал.

— Она полюбила скрипку раньше, чем научилась правильно держать смычок. И каждый раз, когда мы пытались ограничить её занятия, она спрашивала: «А если я буду играть только немного? А если только сегодня? А если я просто хочу закончить одну мелодию?»

Женщина посмотрела в сторону лестницы.

— Я боялась за неё. Иногда запрещала ей репетировать. Иногда даже прятала скрипку.

— И что она делала?

— Плакала.

Мать Хотару невесело усмехнулась.

— А потом садилась за пианино и пыталась подобрать мелодию на слух.

Рен невольно улыбнулся.

— Это на неё похоже.

— Да.

Женщина посмотрела на него серьёзно.

— Знаешь, Рен, я не собираюсь просить тебя сделать её счастливой.

Он удивлённо поднял глаза.

— Почему?

— Потому что ты не обязан нести на себе всю её жизнь. Ты не можешь спасти её одной любовью. И она не должна становиться единственной причиной, по которой ты решишь жить.

Рен замер.

Мать Хотару продолжила:

— Я видела, как ты изменился. Раньше моя дочь приходила домой и рассказывала мне о мире, в котором все люди были похожи на часы. Теперь она рассказывает мне о парне, который однажды согласился выпить с ней какао.

Она улыбнулась.

— Она говорит, что ты учишься замечать красивые вещи.

— Это она меня учит.

— Возможно.

Женщина вздохнула.

— Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Хотару не хочет, чтобы ты умер вместе с ней. Она хочет, чтобы ты продолжил жить.

Рен опустил голову.

— Я не знаю, смогу ли.

— Никто не знает заранее.

— Если она умрёт…

Он остановился.

Не смог закончить.

Мать Хотару не стала торопить его.

— Если она умрёт, тебе будет больно, — тихо сказала она. — Очень больно. И я не стану говорить, что со временем всё обязательно пройдёт. Некоторые вещи не проходят полностью. Они просто перестают причинять боль каждую секунду.

Рен крепче сжал банку какао.

— Но я не хочу забывать её.

— Тогда не забывай.

Женщина улыбнулась.

— Только помни её не одной последней минутой.

Она указала на фотографию в прихожей.

— Помни, как она смеялась. Как спорила. Как могла потратить полчаса, выбирая между двумя одинаковыми заколками. Как однажды убедила меня купить ей три шарфа, потому что каждый из них подходил к разному настроению.

Рен тихо рассмеялся.

Он впервые услышал о Хотару то, чего не было в её собственных рассказах.

И вдруг понял, насколько мало времени им было отпущено на то, чтобы узнать друг друга.

— Она очень любит тебя, — сказала мать Хотару.

Рен закрыл глаза.

— Я знаю.

— Тогда не заставляй её тратить оставшееся время на попытки убедить тебя в том, что ты достоин быть любимым.

Он открыл глаза.

Женщина встала и подошла к лестнице.

— Подожди здесь.

Через минуту она вернулась с небольшим конвертом.

Он был тёмно-синим, почти чёрным.

На нём почерком Хотару было написано:

«Для человека, который всегда слушает, но никогда не спрашивает».

Рен посмотрел на конверт.

— Что это?

— Она написала его несколько дней назад. Просила отдать тебе, если…

Женщина замолчала.

— Если что?

Она медленно выдохнула.

— Если у неё не получится самой сказать тебе всё, что она хочет.

Рен не стал открывать конверт.

Он просто держал его в руках.

— Спасибо, — прошептал он.

Когда он вышел из дома, дождь уже закончился.

Он долго стоял на крыльце, глядя на тёмное небо.

А потом впервые за много лет заплакал.

Не потому, что боялся умереть.

А потому, что хотел жить.

И теперь впервые понимал, насколько страшным может быть это желание.

Глава 5

Глава 5. Письмо, которое нельзя прочитать до конца

Рен открыл конверт только дома.

Внутри лежало несколько листов, сложенных пополам, и маленькая фотография.

На фотографии Хотару сидела в музыкальном классе. Она была совсем юной, с короткими чёрными волосами и скрипкой на коленях. На её лице была такая же улыбка, как сейчас.

На обороте стояла дата.

Пять лет назад.

Рен положил фотографию на стол и развернул первый лист.

«Привет, Рен.

Если ты читаешь это письмо, значит, я либо слишком трусливая, либо слишком глупая, чтобы сказать тебе всё лично.

Скорее всего, и то и другое.

Я долго думала, что написать. Сначала хотела сделать письмо красивым. Даже искала в интернете цитаты великих музыкантов, но потом поняла, что они всё равно не смогли бы объяснить то, что я чувствую.

Поэтому я просто напишу правду.

Мне страшно.

Мне очень страшно, Рен.

Я боюсь больниц. Боюсь врачей, которые разговаривают со мной так, словно я уже не человек, а список симптомов. Боюсь смотреть на собственные часы. Боюсь однажды проснуться и понять, что у меня больше нет сил поднять скрипку.

Но больше всего я боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не Хотару, а человека, который заставляет тебя страдать.

Я знаю, что твои часы почти пусты. Я знаю, что каждый раз, когда ты смеёшься со мной, твоё сердце работает быстрее. И я ненавижу себя за то, что иногда мне хочется услышать твой смех снова, даже если я понимаю, что он может стоить тебе времени.

Разве это не ужасно?

Я хочу, чтобы ты был счастлив, но иногда думаю только о том, как сильно мне хочется остаться рядом с тобой.

Наверное, я эгоистка.

Но если я должна быть честной, то вот ещё одна правда.

До встречи с тобой я думала, что жизнь измеряется тем, сколько всего ты успел сделать.

Сколько концертов дал.

Сколько наград получил.

Сколько людей услышало твою музыку.

Я постоянно пыталась успеть больше, словно однажды кто-то придёт и заберёт у меня всё, что я не успела закончить.

А потом появился ты.

Ты сидел в первом ряду моего выступления и выглядел так, будто предпочёл бы оказаться где угодно, только не там.

Но ты слушал.

Не аплодировал громче остальных. Не улыбался из вежливости. Не говорил, что я талантливая.

Ты просто слушал.

И я вдруг поняла, что всю жизнь играла так, словно пыталась кому-то что-то доказать.

А ты ничего от меня не требовал.

Рядом с тобой мне впервые захотелось сыграть не идеально.

Просто искренне.

Спасибо тебе за это.

И ещё…

Если однажды ты решишь, что я была ошибкой, пожалуйста, вспомни одну вещь.

Ты не обязан был встречать меня.

Ты не обязан был слушать мою музыку.

Ты не обязан был влюбляться.

Но ты всё равно сделал это.

И я никогда не назову это ошибкой.

Даже если мне придётся пожалеть о том, что мы не успели сделать вместе.

Хотару».

Рен долго смотрел на последний лист.

Потом перевернул страницу.

На ней было всего несколько строк.

«P. S. Если мы всё-таки не увидим северное сияние, не переживай.

Я уже придумала запасной вариант.

Мы будем смотреть на обычное небо.

И ты будешь рассказывать мне, какого оно цвета.

Потому что я уверена: ты умеешь видеть красоту намного лучше, чем думаешь.

P. P. S. Я хочу, чтобы ты знал, что люблю тебя.

Не потому, что ты изменился.

Не потому, что стал улыбаться.

И даже не потому, что впервые в жизни позволил мне выпить твоё какао.

Я люблю тебя, Рен.

Даже когда ты ужасно скучный.

Особенно когда ты ужасно скучный».

Рен медленно опустил письмо.

Он пытался дышать ровно.

Пытался не смотреть на часы.

Пытался убедить себя, что ещё может что-нибудь изменить.

Но на столе лежала фотография девушки, которая улыбалась так, словно у неё впереди была целая вечность.

И впервые он понял, что больше всего на свете хотел бы вернуться в прошлое.

Не для того, чтобы спасти себя.

А для того, чтобы встретить её раньше.

Чтобы у них было больше времени.

Хотя бы один лишний день.

Хотя бы один разговор.

Хотя бы одна возможность сказать:

«Не бойся. Я здесь».

Он прижал письмо к груди.

И прошептал в пустой комнате:

— Я тоже люблю тебя.

За окном медленно начинался новый день.

А часы продолжали идти.

Глава 6

Глава 6. Семь дней до последней ноты

Следующая неделя стала самой странной неделей в жизни Рена.

Он перестал считать часы до конца.

Не потому, что перестал бояться.

Он просто больше не хотел тратить всё оставшееся время на попытки вычислить, сколько именно времени у него осталось.

Вместо этого он начал записывать дни.

Первый день.

Они с Хотару купили какао и сидели на ступеньках возле школы.

Хотару рассказывала о том, как в детстве пыталась научить кота играть на скрипке.

— Он меня ненавидел, — сказала она.

— Возможно, он просто не любил музыку.

— Рен!

— Что?

— Это была шутка про кота, а не про меня!

— Я понял.

— Ты ужасен.

— Ты говорила.

Она засмеялась.

Рен запомнил этот смех.

Второй день.

Они отправились к морю.

Ветер был холодным, волны разбивались о берег, а небо казалось почти белым.

Хотару сняла обувь и осторожно коснулась воды.

— Холодная!

— Разумеется.

— Ты можешь хотя бы притвориться удивлённым?

— Вода обычно холоднее тела.

Она обернулась.

— Ты сейчас серьёзно объяснил мне температуру моря?

— Ты спросила.

Хотару засмеялась так громко, что несколько чаек взлетели с камней.

Рен посмотрел на неё.

И подумал, что если однажды забудет всё остальное, то хотел бы сохранить именно этот звук.

Третий день.

Они пошли в книжный магазин.

Хотару выбирала книги, которые никогда не собиралась читать.

Рен выбирал книги, которые ему были не нужны.

Они спорили о том, какие обложки красивее, и в конце концов купили один и тот же сборник стихотворений.

— Теперь у нас будет по экземпляру, — сказала Хотару.

— Зачем?

— Чтобы читать одновременно.

— Мы можем читать одну книгу.

— Но тогда кто-нибудь должен будет держать её.

— Это решаемая проблема.

— Рен, ты когда-нибудь думал о том, чтобы просто согласиться со мной?

Он задумался.

— Нет.

Хотару закрыла лицо ладонями.

— Господи, дай мне терпения!

Рен тихо рассмеялся.

Четвёртый день.

Они ничего не делали.

Просто сидели в музыкальном классе, слушали дождь и разговаривали о детстве.

Хотару рассказывала, как боялась темноты.

Рен признался, что в детстве мечтал стать пилотом.

— Почему ты не стал? — спросила она.

— У меня слишком плохое здоровье.

Хотару опустила взгляд.

— Прости.

— За что?

— Я не должна была спрашивать.

— Почему? Это часть моей жизни.

Он помолчал.

— Раньше я думал, что мне нужно избегать всего, что может заставить меня чувствовать. Но теперь понимаю, что всё равно потратил бы эти годы на что-нибудь другое.

— Например?

— Не знаю.

Он посмотрел на неё.

— Возможно, на то, чтобы найти тебя.

Хотару замерла.

Затем отвернулась к окну.

— Ты не имеешь права говорить такие вещи с таким лицом.

— С каким?

— С таким, будто рассказываешь расписание автобусов.

Рен улыбнулся.

— Я могу повторить эмоциональнее.

— Не надо!

Она рассмеялась, но в уголках её глаз блестели слёзы.

Пятый день.

Они отправились на крышу школы.

Хотару принесла старое одеяло, два термоса и пакет с печеньем.

— Я подготовилась, — объявила она.

— Ты принесла слишком много еды.

— Ты ешь слишком мало.

— Я ем нормально.

— Рен, вчера ты назвал три печенья ужином.

— Там ещё было какао.

Хотару несколько секунд смотрела на него.

— Я никогда не видела человека, который настолько плохо понимает концепцию ужина.

Они сели у ограждения.

Ветер шевелил её волосы.

Она положила голову на колени и посмотрела в небо.

— Как думаешь, что находится после смерти?

Рен не ответил сразу.

— Я не знаю.

— А если часы не исчезают вместе с человеком?

— Что ты имеешь в виду?

— Может быть, они просто перестают показывать цифры. А дальше начинается что-то другое.

Рен посмотрел на своё запястье.

— Ты хочешь верить, что там есть что-то ещё?

Хотару задумалась.

— Наверное.

Она повернула голову к нему.

— Но я не хочу жить только ради того, чтобы однажды попасть в какое-то прекрасное место.

— Почему?

— Потому что я уже здесь.

Она улыбнулась.

— У меня есть скрипка. Есть мама. Есть друзья. Есть этот дурацкий город, который каждую осень превращается в огромную лужу. Есть ты.

Она слегка покраснела.

— И я не хочу всё это отдавать в обмен на обещание, что потом мне будет лучше.

Рен молчал.

— Я просто хочу, чтобы после меня осталось что-нибудь хорошее, — прошептала она. — Не обязательно великое. Может быть, какая-нибудь мелодия. Или воспоминание. Или человек, который однажды услышал меня и понял, что ему хочется жить.

Она посмотрела на него.

— Думаешь, это возможно?

Рен долго не отвечал.

Потом тихо сказал:

— Да.

Хотару улыбнулась.

— Тогда я буду считать, что ты не врёшь.

Шестой день.

Хотару не пришла на занятия.

Рен узнал об этом от господина Сайто.

Она находилась в больнице.

Её состояние ухудшилось.

Рен не помнил, как добрался туда.

Он помнил только белые стены, запах антисептика и тихий звук шагов в коридоре.

Мать Хотару сидела возле палаты.

Увидев его, она встала.

— Рен…

Он остановился.

— Как она?

Женщина не сразу ответила.

— Врачи наблюдают за ней.

— Я могу её увидеть?

— Да.

Она помедлила.

— Только не говори ей, что я плакала.

Рен посмотрел на её лицо.

— Вы плакали?

Женщина слабо улыбнулась.

— Ты ужасно похож на неё в некоторых вещах.

— Почему?

— Она тоже всегда задаёт вопросы, на которые не хочет знать ответы.

Рен опустил голову.

Потом открыл дверь палаты.

Хотару лежала на кровати.

На ней была больничная одежда, волосы были собраны в небрежный хвост, а на тумбочке стоял стакан воды.

Она выглядела уставшей.

Очень уставшей.

Но, увидев его, улыбнулась.

— Ого. Ты пришёл.

Рен подошёл к кровати.

— Конечно.

— А я думала, ты занят.

— Чем?

— Своей невероятно насыщенной жизнью.

Он сел рядом.

Несколько секунд они молчали.

Потом Хотару посмотрела на него.

— Ты злишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— На меня?

Рен покачал головой.

— На то, что ничего не могу сделать.

Хотару отвернулась.

— Я тоже.

Он посмотрел на её руку.

Под длинным чёрным напульсником виднелся край устройства.

Рен не стал спрашивать о цифрах.

Вместо этого он сказал:

— Я принёс тебе книгу.

Хотару повернулась.

— Какую?

Он достал из сумки сборник стихотворений.

Она удивлённо улыбнулась.

— Ту самую?

— Да.

— Но мы же договорились читать её вместе.

— Поэтому я принёс свой экземпляр.

Хотару прижала книгу к груди.

И заплакала.

— Что опять? — тихо спросил Рен.

Она покачала головой.

— Ничего.

— Хотару.

— Просто… — Она всхлипнула. — Я так хотела, чтобы у нас было больше времени.

Рен закрыл глаза.

Он тоже хотел этого.

Больше всего на свете.

Но не знал, как сказать ей, что каждая минута рядом с ней уже стала для него чем-то большим, чем всё время, которое он прожил до их встречи.

Поэтому он просто ответил:

— Я тоже.

И остался рядом.

Глава 7

Глава 7. Правда, которую нельзя изменить

На седьмой день Хотару вернулась домой.

Врачи разрешили ей продолжить подготовку к конкурсу, но поставили строгие ограничения. Господин Сайто настаивал на более спокойной программе, а её мать пыталась убедить дочь отказаться от выступления.

Хотару никому не отвечала.

Она сидела в своей комнате и смотрела на скрипку.

Рен пришёл вечером.

Он принёс два стакана какао и небольшой пакет с булочками.

— Я подумал, что ты голодна.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Ты говорила, что любишь булочки с кремом.

— Я говорю много вещей.

— Да.

Хотару посмотрела на него.

— И ты всё запоминаешь?

Рен пожал плечами.

— Пытаюсь.

Она улыбнулась.

Потом внезапно стала серьёзной.

— Рен, мне нужно кое-что тебе показать.

Он почувствовал, как внутри всё напряглось.

Хотару медленно сняла напульсник.

Под ним находились её Часы Жизни.

Обычно устройство показывало количество оставшихся ударов сердца, преобразованное в привычные цифры. Но теперь экран мигал красным, словно не мог поддерживать стабильное отображение.

00:00:08:31.

Восемь часов.

Тридцать одна минута.

Рен смотрел на цифры.

Он не мог пошевелиться.

— Это…

— Да.

— Почему?

Хотару опустила глаза.

— Потому что моё сердце больше не справляется так, как раньше.

— Но ты говорила…

— Я говорила, что у меня много времени?

Рен молчал.

— Прости.

Он медленно поднялся.

Его дыхание стало неровным.

— Ты знала?

Хотару тоже встала.

— Я знала, что запас очень маленький.

— Насколько маленький?

Она посмотрела на экран.

— Врачи не могут назвать точное время. Эти часы показывают остаточный ресурс, но они не знают, как поведёт себя организм в конкретный момент.

— Ты знала, что всё настолько плохо, и всё равно…

Он не смог договорить.

Хотару тихо ответила:

— Да.

Рен отвернулся.

— Ты обещала мне северное сияние.

— Я помню.

— Ты обещала, что мы поедем смотреть на него.

— Я помню, Рен.

— Ты обещала…

Его голос сорвался.

Он закрыл лицо ладонями.

— Ты не имела права.

Хотару стояла неподвижно.

Она не пыталась оправдаться.

Не пыталась сказать, что всё было правильно.

Потому что знала: он имеет право злиться.

— Ты права, — прошептала она. — Я не имела права обещать тебе то, чего могла не успеть сделать.

Рен опустил руки.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Потому что боялась.

— Чего?

Хотару посмотрела на него.

— Что ты снова перестанешь жить.

Он замер.

— Когда мы встретились, ты был похож на человека, который уже попрощался с миром. Ты не разговаривал с людьми, не строил планы, не мечтал. Ты просто ждал, когда закончатся твои удары.

Она сглотнула.

— А потом ты начал улыбаться. Начал шутить. Начал спорить со мной из-за глупостей. И я поняла, что впервые за долгое время ты действительно хочешь остаться.

Рен опустил взгляд.

— Я хочу остаться с тобой.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь!

Он впервые повысил голос.

Хотару вздрогнула.

Рен тут же замолчал.

Он редко злился.

Но теперь внутри него было столько чувств, что он не мог удержать их все.

— Я хочу остаться с тобой, — повторил он тише. — Я хочу поехать с тобой на север. Хочу увидеть, как ты будешь смеяться, когда я впервые увижу настоящее северное сияние. Хочу слушать, как ты играешь, даже если мне не нравится музыка, которую ты выбираешь.

Хотару сквозь слёзы улыбнулась.

— Тебе нравится моя музыка.

— Иногда.

— Рен…

— Я хочу узнать, какие книги ты будешь читать через десять лет. Хочу увидеть, как ты будешь выглядеть в тридцать. Хочу, чтобы однажды ты пожаловалась мне на то, что у тебя болят колени от долгой прогулки. Хочу, чтобы ты спорила со мной из-за того, что я снова забыл купить хлеб.

Он сделал шаг к ней.

— Я хочу обычную жизнь, Хотару.

Она закрыла глаза.

— Я тоже.

— Тогда почему ты ведёшь себя так, словно уже всё решила?

Хотару долго молчала.

Затем тихо ответила:

— Потому что я боюсь, что если начну надеяться, мне будет ещё больнее.

Рен посмотрел на неё.

Впервые он увидел не сияющую девушку, которая умела превращать любой день в праздник.

Не скрипачку, чья музыка заставляла людей забывать о времени.

Он увидел семнадцатилетнюю девочку, которая просто боялась умереть.

И которая пыталась спрятать этот страх за улыбкой, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь видел, насколько ей страшно.

Рен медленно протянул руку.

Остановился на полпути.

— Можно?

Хотару посмотрела на его ладонь.

Затем кивнула.

Он осторожно взял её за руку.

Их пальцы соприкоснулись.

На мгновение оба устройства вспыхнули мягким золотым светом.

Рен почувствовал, как его пульс ускорился.

Он знал, что теряет удары.

Но не отпустил её.

Хотару тоже не отняла руку.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Мне тоже.

— Я не хочу умирать.

— Я знаю.

— Я не хочу оставлять маму.

— Я знаю.

— И не хочу оставлять тебя.

Рен сжал её пальцы.

— Тогда не прощайся со мной сейчас.

Хотару подняла глаза.

— Что?

— Не сейчас.

Он старался говорить спокойно, но голос всё равно дрожал.

— Я не знаю, сколько у нас времени. Не знаю, что произойдёт завтра. Не знаю, можно ли что-нибудь изменить.

Он посмотрел на её часы.

Потом на свои.

— Но пока мы здесь, я хочу, чтобы ты была Хотару. Не пациенткой. Не человеком с маленьким запасом ударов. Не девушкой, которую все пытаются спасти.

Он осторожно коснулся её ладони большим пальцем.

— Просто Хотару.

Девушка заплакала.

Рен тоже.

И впервые они не пытались скрыть это друг от друга.