Эхо криптона

ПРОЛОГ

# ПРОЛОГ

## Часть 1. «Планы на будущее»

Кандор просыпался раньше солнца.

С двухсот пятьдесят пятого этажа город выглядел как остывшая магма, прорезанная реками света: пятисотэтажные башни, выращенные из самовосстанавливающегося кристалла, тянулись к багровому рассвету, а между ними, на уровне сотого и двухсотого этажей, висели парковые террасы — настоящие, с землёй, деревьями и водой. Транспортные капсулы скользили в невидимых магнитных артериях бесшумно и быстро; за тысячу лет империя не знала ни одного столкновения. Над всем этим, за прозрачной броней небосводов, мерцали орбитальные зеркала — они собирали свет Рао и отдавали его городам, заводам, колониям дальних миров. Звезда кормила свой народ, как кормила миллион лет.

Кара Ин-Зе смотрела на всё это, не видя. Как смотрят на воздух.

— Ты опять думаешь о чём-то, чего нет, — сказал ассистент. Голос Ки звучал ровно в её ухе, ни для кого больше. — Пульс повышен. Взгляд расфокусирован. Отмечаю третий раз за неделю.

— Я думаю о том, что будет завтрак, — буркнула Кара.

— Уже синтезировано. Мать выбрала ручной режим.

Это было важно. Ручной режим означал, что мать сама стояла у синтезатора, подбирала вкус, а не доверяла его алгоритму. По утрам в их доме это было почти праздником — маленьким, семейным, никому не нужным, кроме них троих.

В школе говорили о Рао. О том, как империя вышла к звёздам, как центральные мира опоясали систему кольцами коллекторов, как исчезли голод, старость и война — последняя случилась так давно, что даже Ки пришлось поднимать архивы. Кара слушала вполуха. Империя была вечной, как утро. Об этом не думают, как не думают о том, что пол держит тебя на весу.

Дома её ждали оба — и это было первым странным. Отец, Зор-Эл, редко возвращался до сумерек: его лаборатории в нижних ярусах города не отпускали его раньше. Мать стояла рядом, и на столе между ними медленно вращалась официальная печать — тонкое светящееся кольцо правительственного органа распределения.

— Пришло сообщение, — сказал отец, и в его голосе было то самое странное: гордость, смешанная с чем-то похожим на страх. — Через год тебе шестнадцать. Орган по распределению обработал твои показатели за все годы обучения.

— Они редко дают выбор, — тихо добавила мать. — Обычно назначают.

— Тебе дали три.

Голограмма развернулась над столом, и Кара забыла про завтрак, про школу, про завтра.

**Младший командующий армии подавления.** Два военных корабля. Пехотные подразделения. Пять миллионов дронов всех классов — боевые, инженерные, планетарного и космического базирования. Гарнизоны родного мира и центральных систем.

**Младший командующий армии разведки.** Два корабля. Десять миллионов боевых дронов космического базирования. Дальние рубежи, тишина, карты неизведанного.

**Младший командующий армии экспансии.** Пять боевых кораблей и один колониальный. Пятнадцать миллионов дронов. Новые миры.

— Ки уже получил базы данных по всем трём курсам, — сказал отец. — На выбор дают полгода. Никто не торопит.

Кара кивнула, не отрывая глаз от голограммы. Пятнадцать миллионов огоньков, которые можно повести за собой. Ей было пятнадцать лет, и вся её жизнь до этого момента была прологом — теперь она это знала точно.

А вечером был день рождения. Узкий семейный круг — так было заведено у Зе и у Эл: никаких официальных приёмов, только свои. Отец поддел её куском на ноже, притворяясь, что кормит пятилетнюю, и она позволила ему, потому что некоторые ритуалы старше империи. Мать подарила ей кулон — маленький кристалл с выгравированным внутри знаком Дома Эл.

— Чтобы ты помнила, кто ты, — сказала мать. — Где бы ты ни была.

Кара рассмеялась: куда ей было деваться? Мир был вечен, утро — вечно, и дом стоял на двухсот пятьдесят пятом этаже над парком, где она гуляла в раннем детстве.

И только ночью, засыпая, ей вдруг приснился другой мир — синее небо, жёлтое солнце, маленькая комната с мерцающим экраном. Она уже давно не видела этот сон. В детстве он приходил часто, и она рассказывала родителям странные сказки — про людей, которые летают в кино и не летают в жизни, — а потом выросла и перестала. Сны забываются. Особенно чужие.

## Часть 2. «Выбор и кузен»

Месяц Кара жила внутри трёх баз данных.

Ки разворачивал перед ней курсы целиком: тактика подавления мятежных систем, логистика разведывательных флотилий, колониальная математика — сколько ресурсов нужно, чтобы за десятилетие вырастить мир с населением в пару миллионов из архива ДНК. Она читала по ночам, когда город за окном опускался в тихий багровый полумрак.

Выбор почти сложился сам. Армия подавления. Не потому, что она любила порядок больше звёзд — а потому, что гарнизоны подавления стояли на родине и в центральных мирах. Оттуда до дома было несколько часов. Она представляла себе: служба, форма, пульт флотилии — и ужин с родителями по выходным, мать у синтезатора в ручном режиме, отец с его усталыми глазами. Счастье, замаскированное под карьеру.

А потом был тот вечер у дяди.

Джор-Эл, старший брат отца, жил в научном квартале — тише, темнее, выше. Он был величиной даже по меркам империи: его имя знали на центральных мирах. Но в тот вечер он не говорил о науке. Он смеялся — Кара никогда не видела, чтобы дядя смеялся так много, — и держал на руках свёрток.

— Знакомься, — сказала тётушка Лара. — Это Кал-Эл.

Младенец был маленьким, серьёзным и смешным, как все младенцы. На его одеяле, вытканном светонитью, проступал знак Дома Эл — тот самый, что висел теперь на шее у Кары.

И мир остановился.

*Кал-Эл.*

Имя легло куда-то очень глубоко, как ключ в скважину, которую она давно забыла. Провернулась первая пластина памяти — за ней вторая, третья, — и на Кару обрушилась другая жизнь.

Синее небо. Жёлтое солнце. Маленькая комната с мерцающим экраном, где она — не она, кто-то другой, обычный, слабый, смертный — смотрела истории. Истории про мир, который умирает. Про учёного, который не смог убедить совет. Про капсулу с младенцем, летящую к далёкой жёлтой звезде.

*Его будут звать Кларк Кент. Он упадёт на планету под названием Земля. Он станет Суперменом. А Криптон — Криптон умрёт. Весь. Целиком. Все.*

В детстве она называла это сказками. Рисовала человечка в синем с красным плащом и буквой на груди, рассказывала родителям про жёлтое солнце, под которым люди летают. Потом ей исполнилось семь, потом десять, и сказки стыдливо свернулись в глубине памяти, как сворачиваются все детские игры. Прошлая жизнь стала сном. Сон стал дымом. Она почти забыла.

*Почти.*

— Кара? — голос матери доносился сквозь вату. — Ты побелела.

— Духота, — услышала она собственный голос. — Можно я открою окно?

Она стояла у панорамного стекла на высоте четырёхсот метров, смотрела на вечный город, на парковые террасы, на зеркала орбитальных коллекторов, ловящие свет Рао, — и видела, как всё это вспыхивает и разлетается обломками в чёрное. Империя тысячелетий. Пятнадцать миллионов дронов. Парк, где она гуляла в раннем детстве.

*Звезда. Дело в звезде.*

— Ки, — мысленно сказала она, когда они возвращались домой. — Данные по состоянию Рао. Полные.

Пауза длилась дольше обычного. Это тоже было ответом.

— Раздел засекречен, — сказал ассистент. — Доступ ограничен правительственным уровнем.

— Почему раздел о звезде, которая светит половине империи, засекречен, Ки?

— Не могу знать, — сказал Ки. — Но ты знаешь. Твой пульс не врёт.

Она не ответила. В ту ночь она впервые не спала до рассвета — смотрела, как красное солнце встаёт над городом, и знала о нём то, чего не знал никто из проснувшихся миллиардов.

Оно было мёртвым. Они все жили при свете звезды-трупа, и никто ещё не заметил, что свет этот — прощальный.

## Часть 3. «Гражданская война»

Прошло полгода после дня рождения.

Кара подала документы на специализацию «младший командующий армии экспансии» — и сделала это почти не глядя, как подписывают бумаги в доме, который уже продан. Отец обнял её и сказал, что гордится. Мать долго смотрела на неё — странно, внимательно, будто запоминала.

Выбор не имел смысла. Это знала только Кара: учиться управлять колониальным кораблём, которому нечего будет колонизировать, в мире, которому осталось меньше, чем длится обучение.

Она думала об этом всё. Полгода — достаточно, чтобы прожить катастрофу тысячу раз в одиночестве. Сказать? Кому? «Мне приснилось»? Засекреченный раздел, в который она не могла войти, только подтверждал: те, кто знает, — уже знают. И молчат. Может быть, ищут выход. Может быть, боятся паники сильнее самой звезды.

А ей было пятнадцать, и она приняла единственное решение, которое могла нести:

она никуда не улетит.

*Лучше сгинуть вместе с родными в родном краю, чем выжить и потерять всё, очнувшись в меловом периоде.* Она повторяла это про себя, как молитву, глядя, как отец смеётся за ужином. Каждый день стал пронзительно острым — ручной режим синтезатора, парк под окном, смех. Она впервые поняла, что счастье — это не фон. Это счётчик.

А потом молчание кончилось — но не так, как она ждала.

Генерал Дру-Зод, верховный командующий военными силами империи, вышел на все каналы всех миров одновременно. Кара запомнила его лицо: не безумца — человека, которому терять уже нечего.

— Нам лгали, — сказал Зод империи. — Звезда нашего родного мира нестабильна. Расчёты существуют годами. Правительство скрывает их, потому что не имеет плана эвакуации — или не желает его иметь. Система Криптона будет уничтожена. Я не позволю нашему народу умереть в оковах секретности.

Гражданская война продлилась месяц.

Она была короткой, потому что империя была слишком велика, чтобы проиграть, — и слишком страшной, потому что обе стороны знали: настоящий враг не носит форму, он висит в небе. Кара смотрела сводки с тем, кто видел дальше всех: Зод требовал эвакуации *силой*, немедленной, всеобщей — а правительство не могло эвакуировать империю, не признав, что она обречена. Пат. Который решается кровью.

Через месяц армия Зода была разбита. Суд был скорым — тоже страшным в своей скорости. Генерала и его ближайших сподвижников не казнили: их отправили в фантомную зону, в бестелесное небытие за гранью пространства, — и весь мир смотрел, как они растворяются в сером стекле изгнания. Зод смотрел в камеры до последнего. Он не просил прощения.

День конца восстания стал последним днём Кары на Криптоне.

Она легла спать в своей комнате, над парком, над городом, над обречённым вечным утром. Она помнила, как мать зашла к ней — поздно, когда должна была уже спать, — и долго стояла рядом, и поправила одеяло, как в детстве. Кара сквозь сон почувствовала прохладное прикосновение к руке, услышала — или ей почудилось — тихое «прости», и провалилась глубже, чем сон.

Крио-капсула приняла её мягко. Она так и не проснулась на Криптоне.

А в квартире на двухсот пятьдесят пятом этаже остались двое.

За панорамным окном лежал город: небоскрёбы под пятьсот этажей, зелёные реки парков, вечный багровый свет. Зор-Эл стоял рядом с женой, глядя, как внизу, в посадочном гнезде, техники готовят маленький исследовательский корабль: серый скафандр для одиночных миссий, базы данных всех трёх курсов, три кристалла, уложенные в гнёзда из светонити, — три семени, которым однажды предстоит стать кораблём.

Алура включила запись.

Они стояли вдвоём, у окна, с городом за спиной — так, чтобы дочь, открыв глаза где-то очень далеко, увидела не пустоту, а дом.

— Прости, Кара, — начал Зор-Эл, и голос его дрогнул впервые за всю её жизнь. — Мы знали, что ты не поймёшь...

---

*Конец пролога.*

---

Глава 1. «Земля»

# Глава 1. «Земля»

## 1

Первым был холод.

Не резкий — глубокий, тёплый-холодный холод крио-сна, который отступает из тела слоями, как оттаивает металл. Кара услышала собственное сердце раньше, чем открыла глаза: медленные, тяжёлые удары, раз в две секунды, потом чаще. Кровь шумела в ушах. Пальцы не слушались — и слушались, просто с запозданием, будто тело вспоминало, что оно тело.

— Доброе утро, — сказал Ки мягко, прямо в костную проводимость за ухом. — Если это слово уместно. Крио-цикл завершён. Все системы в норме.

— Ки... — голос сорвался, горло было сухим и чужим. — Сколько?

— Не могу определить. Навигационный маяк капсулы потерял синхронизацию с сетью империи — Ки сделал паузу, ровно такую, какую делают, когда не хотят говорить дальше. — Сеть империи молчит, Кара. На всех частотах.

Она открыла глаза.

Полумрак. Мягкий свет пульта капсулы над лицом, знакомые глифы интерфейса. Память вернулась не сразу — она пришла волной, и Кару замутило: вечер, мать поправляет одеяло, прохладное прикосновение к руке, тихое «прости»...

— Они усыпили меня, — сказала она вслух. — Ки. Они меня усыпили и... —

— Да, — сказал ассистент просто. В этом «да» не было утешения, и она была ему благодарна. — Капсула совершила посадку. Атмосфера снаружи пригодна для дыхания, но состав незнакомый. Гравитация — 0,98 стандарта. И Кара... спектральный анализ местной звезды. Она жёлтая.

Жёлтая.

Слово легло куда-то глубже страха, туда, где ещё лежали обрывки другой жизни — синего неба и маленькой комнаты с мерцающим экраном. Криптонская теория говорила о жёлтых звёздах странные вещи. Биологический отдел. Секретные разделы, куда у Ки не было доступа.

— Открой капсулу, — сказала она.

— Рекомендую сохранить шлем закрытым. Забрало из энергетического барьера изолирует тебя от внешней атмосферы, в скафандре остаётся криптонский воздух . До полного анализа среды...

— Открой. Шлем оставь.

Капсула раскрылась с тихим шипением, разошлась лепестками — и Кара увидела потолок.

Серый. Грубый. Металлические балки, провода под открытыми кожухами, тусклые светильники в защитных сетках. После выращенного кристалла Кандора это выглядело как... как пещера, выложенная мусором. Она села, и серый исследовательский скафандр для одиночных миссий подстроился под движение, бесшумный, как вторая кожа .

Помещение было большим — лаборатория, судя по столам и приборам. И в ней были люди.

Человек пять в белых халатах замерли у столов, как животные перед светом прожектора. Один уронил что-то стеклянное — звон показался оглушительным. А потом они побежали. Все разом, толкаясь, к широкому проёму в дальней стене, и Кара услышала обрывки криков на незнакомом языке — ритмичном, отрывистом.

— ...out! Get out, seal the lab, seal it now...!

Массивная автоматическая дверь выехала из стены за последним из них и встала на место с гулким ударом, за которым последовала дробь запорных механизмов . Раз. Другой. Третий. Их заперли.

Их заперли — *с ней*.

— Ки, — медленно сказала Кара, слезая с капсулы. Пол был холодным даже сквозь подошву. — Лингвистический анализ.

— Уже работаю. Записей мало, нужны образцы...

Она не дослушала. Шлем мягко завибрировал, барьер перед лицом мигнул — и в нескольких метрах перед ней развернулась голограмма, два метра света и воздуха .

И мир перестал существовать.

## 2

Это была их квартира. Двухсот пятьдесят пятый этаж .

Панорамное окно от пола до потолка, а за ним — город: пятисотэтажные башни, прорезанные реками зелёных террас, транспортные артерии, дрожащие от бесшумного движения, и над всем этим багровый свет Рао, красный и тёплый, как угли. Там, внизу, между двухсотым и сотым этажами, был парк — она узнала его мгновенно, извив дорожек, старое дерево у воды. Парк, где она гуляла в раннем детстве, где отец учил её считать спутники .

У окна стояли двое.

— Нет, — сказала Кара. — Нет, нет, нет...

Отец выглядел так, будто не спал несколько дней. Мать — так, будто плакала и запретила себе плакать дальше. Они стояли рядом, почти касаясь друг друга, — так, чтобы дочь, открыв глаза где-то очень далеко, увидела не пустоту, а дом.

— Прости, Кара, — начал Зор-Эл. — Мы знали, что ты не поймёшь. Но мы не могли поступить иначе .

Голограмма не ждала. Голограммы не умеют ждать.

— Ты бы отказалась, — отец качнул головой, и в этом жесте было столько усталости, что у Кары перехватило дыхание. — Мы знаем тебя. Ты бы осталась. Ты выбрала бы нас, а не себя — и мы... мы не смогли позволить тебе этот выбор. Прости нас за это. Прости, что решили за тебя.

— Ты должна выжить, — сказала мать. Алура шагнула ближе к записывающему кристаллу, и теперь её лицо было совсем рядом, и Кара бездумно протянула руку — пальцы прошли сквозь свет. — Но не отчаивайся. Криптон будет жить в тебе, в твоих действиях и поступках. Наша идеология и культура остались в тебе, в твоей памяти и личности .

— Звезда... — начал отец и осёкся. Подбирал слова. — Ты, наверное, уже знаешь. Зод... Зод был прав насчёт звезды, Кара. Правительство знало. Мы все знали — те, у кого был доступ. Годами знали и не нашли в себе... — Он остановился. Собрался. — Это неважно теперь. Слушай меня внимательно, дочь.

— Твой дядя, перед тем как отправить Кал-Эла, забрал кодекс, — сказала мать. — Он спрятал ДНК триллиона наших сограждан в клетках твоего кузена .

Кара моргнула. Сквозь горе пробился холодный, ясный уголок сознания — тот самый, что просыпался на лекциях по стратегии. *Кодекс. Триллион. В клетках младенца.*

— Кал-Эл летит к жёлтой звезде, к планете, которую её жители называют Землёй, — продолжал Зор-Эл. — Молодая цивилизация, но планета пригодна. Твоя капсула следует тем же курсом. Ты найдёшь его, Кара. Он всего лишь ребёнок, ему понадобится семья. Ему понадобишься ты.

— У тебя уже есть вся база данных по обучению на специализацию экспансии, — голос матери стал твёрже, деловее, и Кара узнала эту интонацию — так мать говорила на работе, когда решала то, что никто не мог решить. — Там ты найдёшь способ извлечь кодекс, не навредив ему, и начать зарождение новых граждан. В течение десятилетия, при наличии ресурсов, получится основать небольшую колонию. На пару миллионов .

— Но не забывай и про другие специальности, — отец снова вступил, и теперь оба они говорили быстро, будто боялись, что запись оборвётся. — Тебе придётся в одиночку защищать первое поколение, используя только флот подавления. Он не оптимизирован для защиты, но мы с матерью верим, что ты справишься. И построишь новый Криптон .

Пауза. В голограмме — только тихий гул города за окном, вечного города, который, возможно, уже... Кара отогнала эту мысль. Не смогла.

— В капсуле ты найдёшь три кристалла, — сказал Зор-Эл тише. — Ты знаешь, что это. Скафандр их запрограммирует. Вода — активирует. Это всё, что мы смогли... — голос дрогнул, и мать положила руку ему на плечо, и он закончил: — Береги их. Больше не будет .

— Мы любим тебя, — сказала Алура. — Мы любили тебя каждый день твоей жизни, и если у звёзд есть совесть, то где-то там, под жёлтым солнцем, ты это почувствуешь. Живи, Кара. Просто — живи.

Голограмма свернулась.

Лаборатория вернулась: серый потолок, провода в кожухах, опрокинутый стул у ближнего стола, разбитое стекло на полу. Тишина гудела. Кара стояла посреди чужого помещения, на чужой планете, под чужим потолком из грубого металла, и смотрела на пустой воздух, где секунду назад был её дом.

Она не плакала. Она узнает это позже — что плакала, долго и беззвучно, сидя на полу спиной к капсуле. Но в тот момент она просто стояла, и время шло мимо, как идёт мимо река.

— Ки, — сказала она наконец. Голос был плоским, мёртвым, чужим. — Верификация. Кал-Эл. Капсула.

— Курс капсулы кузена зафиксирован перед стартом. Точка назначения совпадает с твоей: третья планета системы, — Ки помолчал. — Я не могу подтвердить его прибытие. Но ты здесь, Кара. Если твоя капсула долетела — есть основания полагать, что и его долетела.

*Кал-Эл здесь. Где-то здесь.* Младенец с серьёзными глазами на светонитном одеяле. Кузен. Последний родной человек во вселенной. Она ухватилась за эту мысль, как хватаются за поручень на краю обрыва .

— Хорошо, — сказала она. И ещё раз, твёрже: — Хорошо. Тогда работаем. Анализ среды. Атмосфера, микробиологическая угроза, язык, технологический уровень. Кто эти люди, Ки? Где мы?

— За дверью — локальная вычислительная сеть, — ответил ассистент. — Примитивная. Электронная, не кристаллическая. Я могу выйти в неё через прослойку — прямого подключения не будет, для их систем я останусь невидимым фоновым шумом . Мне нужно время. Их техника... очень молода.

— Сколько?

— Час. Может, два. Язык простой, сети открытые, защита — детская.

— Два часа, — повторила Кара. Она подошла к массивной двери, положила на неё ладонь. Металл дрожал — где-то за ним работали механизмы, люди, страх. — Делай.

А потом она вернулась к капсуле, откинула внутренний ложемент — и достала три кристалла.

Они лежали в гнёздах из светонити, тускло светясь изнутри: три семени, три корабля, три жизни — целая лаборатория на поверхности звезды ушла на их выращивание, а звезды больше не было . Невосполнимые. Кара перекатила один в пальцах, глядя, как свет преломляется в гранях.

*Сокровище. Ключ к возрождению.*

Она спрятала их обратно. Подняла глаза — и впервые по-настоящему осмотрелась.

И увидела логотип.

Он был на двери. Большой, тиснёный в металле: орёл, вписанный в круг, — стилизованный, официальный. Она смотрела на него три секунды, пять, десять. Где-то очень глубоко, в той самой свернувшейся памяти, что хранила синее небо и мерцающий экран, что-то медленно, неохотно разворачивалось.

Она знала этого орла.

## 3

Тремя уровнями выше Ник Фьюри смотрел на экраны и не моргал.

— Повторите, — сказал он.

— Запись голограммы не удалась, сэр. — Техник за пультом выглядел так, будто его лично оскорбили. — Камеры фиксируют свет, но не изображение. Просто... белое пятно. Звука нет. Что бы она ни смотрела — оно не для нас.

— «Она», — повторил Фьюри. — Вы уверены в местоимении, доктор?

Второй экран показывал увеличенный стоп-кадр: фигура в сером скафандре, севшая в раскрывшейся капсуле. Тонкая. Невысокая. Энергетическое забрало скрывало лицо, но пропорции... Пропорции говорили сами за себя.

— Подросток, — сказала Мария Хилл, стоявшая у его плеча. Голос ровный, но пальцы на планшете сжаты чуть сильнее, чем надо. — Господи, сэр. Там, в капсуле, был *ребёнок*.

— Который прибыл на планету через неделю после того, как над Нью-Йорком открылась дыра в космос и из неё полезла армия, — Фьюри наконец отвёл глаза от экрана. — Не расслабляйтесь, Хилл.

— Семь дней, — сказала она. — Капсула лежала на дне Атлантики семь дней, мы подняли её двенадцать часов назад, и вот что мы знаем о ней: материал не поддаётся анализу. Ни спектроскопия, ни проба — инструменты не берут образец. Не «не могут разрезать» — *не берут*. Сканеры показывают, что капсулы нет. А теперь из неё вылезла девочка, и наши камеры не могут снять её голограмму.

— Читаури?

— Не похоже. Ни одного совпадения по материалам с тем, что осталось на улицах Манхэттена. Это что-то другое, сэр. Другая... всё.

Фьюри снова посмотрел на экран. Фигура в сером стояла у двери лаборатории №3 — стояла неподвижно, ладонь на металле. Потом медленно вернулась к капсуле. Что-то достала, посмотрела, спрятала. Подняла голову — и замерла, глядя прямо на тиснёный логотип на двери.

Смотрела долго. Слишком долго для человека, который просто разглядывает узор.

— Она узнала его, — тихо сказал Фьюри.

— Сэр?

— Логотип. Она смотрит на него так, как смотрят на знакомое лицо в толпе. — Он выпрямился. — Что у нас на базе из присутствующих. Полный список.

Хилл пролистала планшет:

— Научный персонал, два взвода охраны, агенты... и капитан Роджерс. Он в тренировочном зале с шести утра. Судя по счёту груш — уже третья.

Фьюри молчал секунд пять. На экране девочка в сером скафандре — инопланетянка, прилетевшая на планету, которая неделю назад чудом отбила вторжение, — стояла неподвижно, и в этой неподвижности было что-то очень не похожее на угрозу. Что-то похожее на человека у могилы.

*Который при этом может быть бомбой.*

— Никаких штурмовых групп, — сказал он. — Отставить тревогу по периметру лаборатории. Персоналу — не приближаться.

— Сэр, Совет потребует...

— Совет получит мой доклад, когда я буду знать, что докладывать. — Он уже шёл к двери. — Где Роджерс?

## 4

Стив Роджерс узнал, что мешки с песком рвутся, если бить по ним достаточно долго, ещё неделю назад — на третий день после Нью-Йорка, когда выяснилось, что спать он всё равно не может.

Зал был пуст — база жила в режиме, который штаб-сержант Стив из 1945-го назвал бы «все на верхах»: учёные не спали, агенты не спали, директор не спал. Планета только что узнала, что не одинока во вселенной, и вселенная оказалась с зубами. А Стив Роджерс бегал кругами по трассе в пять утра и молотил грушу, потому что больше в его жизни не осталось ничего, что можно контролировать.

*Пегги бы сказала: «Стив, это не жизнь, это ожидание».*

Он ударил. Груша — третья за утро — издала усталый треск и съехала набок, выпуская песок.

И в этот момент дверь зала открылась.

— Капитан Роджерс. — Фьюри вошёл один, без охраны, и это само по себе было сообщением. — У нас ситуация. И я хочу, чтобы вы подошли к ней без оружия, без щита и, если получится, без вашего знаменитого выражения человека, который собирается отбрасывать танки.

Стив медленно опустил руки:

— Что случилось?

— Капсула, которую подняли из Атлантики вчера. Она открылась. — Фьюри показал планшет: стоп-кадр, фигура в сером скафандре у капсулы. — Внутри был пассажир. Живой. Десять минут назад она... проснулась.

— «Она»?

— Посмотрите на пропорции. Лаборатория заперта, персонал эвакуирован, камеры работают — хотя половина приборов в радиусе двадцати метров от неё сошла с ума. — Фьюри помолчал. — Роджерс. Судя по всему, это подросток. Пятнадцать, может, шестнадцать лет — по человеческим меркам. Она одна, она в запертом помещении, вокруг неё чужая планета, и она только что десять минут смотрела на что-то, чего наши камеры не видят, а потом сидела на полу. Учёные предлагают подождать, пока она «проявит активность». Охрана предлагает газ.

— А вы?

— А я думаю о том, что неделю назад мы встретили пришельцев ядерной ракетой. И мне не даёт покоя мысль, что если эта девочка — разведчик, то второй шанс вряд ли выпадет. А если она — то, чем выглядит... — он закончил фразу не сразу: — ...беженец, то у неё сейчас самый плохой день в жизни. И от того, кто первым войдёт в эту дверь, зависит всё, что будет дальше.

Стив посмотрел на стоп-кадр ещё раз. Серый скафандр. Ссутуленные плечи. Человек у капсулы сидел на полу, обняв колени.

Он знал эту позу. Он сам сидел так первую неделю после Ледовитого.

— Вы не можете войти сами, — сказал он. Это не был вопрос.

— Я — лицо организации, которая заперла её в лаборатории. Наташа Романофф — лицо человека, который обманывает профессионально; если она это почувствует, а она почувствует, — конец доверию навсегда. А вы... — Фьюри смотрел ему в глаза. — Вы, капитан, единственный человек на этой базе, который знает, что такое уснуть в своём мире и проснуться в чужом. Вы не солдат Щ.И.Т.а. Вы — человек из другого времени. Она — из другого мира. По меркам этой планеты вы почти земляки.

Стив снял бинты с кулаков. Медленно, виток за витком.

— Она понимает по-английски?

— Понятия не имеем. Может, да. Может, у неё в шлеме переводчик, который уже взломал нашу сеть, — кстати, если верить техникам, кто-то или что-то прямо сейчас методично перелопачивает открытые сегменты наших серверов, и остановить это они не могут. Я решил считать это добрым знаком. Шпион, который не прячется, — гость, который читает меню.

— А если это ловушка? Если внутри брони не девочка, а...

— Тогда вы умрёте первым, капитан, и я найду в себе силы это пережить. — Фьюри суховато приподнял уголок рта. — Но я уже семьдесят лет в этой профессии, если считать с рождения. Я видел, как ведут себя угрозы. Угрозы осматривают помещение, ищут выходы, проверяют дверь на прочность. А она смотрела десять минут на пустоту и сидела на полу. — Он протянул Стиву наушник. — Это не угроза, Роджерс. Это — сирота. Пойдёмте. Я буду за стеклом.

## 5

Ки вышел из сетей раньше, чем обещал.

— Один час одиннадцать минут, — доложил он. — Язык — английский, доминирующий в данных этого объекта. Переводчик собран и загружен в шлем. Планета называется Земля — подтверждено. Технологический уровень: ранняя информационная эпоха. Нас держат на объекте военного ведомства организации... — пауза. — Кара. Тебе стоит увидеть это самой.

— Говори.

— Организация называется Щ.И.Т. Strategic Homeland Intervention, Enforcement and Logistics Division. — Ки сделал то, что делал крайне редко: вывел на забрало шлема запись. Кадры, найденные в открытых сегментах сети. Мужчина с повязкой на глазу выходит из чёрного автомобиля. Другой кадр: человек с круглым щитом. Ещё: улица, разрушенные здания, армия чудовищ, валящаяся с неба сквозь синюю дыру.

Кара смотрела — и другая жизнь, та самая, почти забытая, поднялась из глубины целиком. Не обрывками. Лавиной.

Комната. Экран. Она — не она — сидит в кресле и смотрит, как по Нью-Йорку лупит инопланетный флот, как человек в железных доспехах тащит ракету в портал. Кинотеатр. Попкорн. *«Мстители», две тысячи двенадцатый год.* Сиквелы. Герои. Имена.

*Ник Фьюри. Стив Роджерс. Капитан Америка. Щ.И.Т.*

*ГИДРА.*

Она медленно села на край капсулы.

— Ки, — очень тихо сказала она. — Сверь с моими... воспоминаниями. Ты имеешь к ним доступ через нейроинтерфейс. Найди блок памяти, который я помечу. Скажи мне, что я ошибаюсь.

Пауза была долгой. Самой долгой за всё их знакомство.

— Ты не ошибаешься, — сказал Ки наконец. — Статистическое совпадение имён, лиц, событий и структур с содержимым этого блока памяти исключает случайность. Кара... в твоей памяти содержатся описания событий, которые здесь ещё не произошли. Датированных. Детальных. Я не могу это объяснить.

— Я могу, — сказала она глухо. — Это называется «я смотрела это в кино».

*Киновселенная. Я внутри киновселенной Marvel. Неделя после Нью-Йорка. Значит... значит, скоро «Железный человек 3», потом «Тор 2», потом падение Щ.И.Т.а — ГИДРА, Пирс, «Инсайт», Баки — а потом Альтрон, Соковия, раскол — и потом...*

*Танос.*

Она сидела в запертой лаборатории на военной базе, шестнадцать лет, последняя криптонка, и перед её внутренним взором разворачивалось будущее этой вселенной — до самого щелчка, до половины всего живого, обращённого в пыль.

И тут же — вторая мысль, холодная, как вакуум:

*Кал-Эл.*

*Супермен.*

*Его здесь нет. В тех фильмах — не было. Ни разу.*

Но капсула его летела сюда. Курс совпадал. Ки подтвердил. Значит... значит, он где-то здесь, просто о нём никто не знает. Где-то на этой планете — её кузен. Может, ещё младенец в капсулах-схронах, может, уже ребёнок, может... Она сжала кулаки. *Я найду его. Это первое. Всё остальное — потом.*

— Кара, — сказал Ки. — Дверь. Кто-то идёт. Один человек. Без оружия.

Она подняла голову.

Запорные механизмы в стене отработали один за другим — раз, другой, третий. Массивная дверь ушла в стену.

На пороге стоял человек, которого она знала.

Белокурый, крупный, в простой серой футболке, без брони, без щита — и всё равно узнаваемый мгновенно и навсегда, как узнают гору или флаг. Он держал руки раскрытыми, на виду, и стоял не в дверном проёме, а чуть сбоку — оставляя ей путь к выходу. Она отметила это автоматически, тем самым уголком сознания, что просыпался на лекциях по тактике. *Он не блокирует выход. Он делает это специально.*

Он сказал что-то — медленно, отчётливо. Шлем догнал переводом:

— Привет. Меня зовут Стив. Ты меня понимаешь?

Секунду Кара смотрела на него. На Стивена Гранта Роджерса — человека, которого она видела в кино в прошлой жизни, человека, который сейчас стоит перед ней живой, настоящий, и оставляет ей выход.

*Пирс — ГИДРА. Ситвел — ГИДРА. «Инсайт». Баки жив. Танос. 2018 год.*

*Молчи. Пока — молчи. Всё, что ты скажешь, всё, что изменишь, — превратит единственную карту будущего в фантик.*

— Да, — сказала она. Шлем преобразовал криптонское слово в английское, короткое и чистое. — Понимаю.

И увидела, как у него дрогнули брови — как человек на другом конце провода, за стеклом, резко подался вперёд, — и впервые за этот длинный, бесконечный день где-то очень глубоко потеплело: в этом мире, полном будущих войн, у неё было преимущество, которого не было ни у кого.

Она знала, кто все эти люди.

Они не знали о ней ничего.

---

*Конец главы 1.*

---

Глава 2. «Жёлтое солнце»

# Глава 2. «Жёлтое солнце»

## 1

— Понимаю, — повторила Кара, и слово повисло между ними в гулкой тишине лаборатории.

Стив Роджерс замер. Она видела, как он переглянулся не с пустотой — со стеклянной панелью наблюдения наверху, за которой наверняка стоял Ник Фьюри. Ки уже нарисовал ей на внутренней стороне забрала схему помещения: шесть камер, двое за стеклом, четверо с оружием в коридоре за дверью.

*Шесть камер и один человек без оружия на расстоянии трёх метров. Либо они очень глупы. Либо очень умны.*

Она знала ответ. Она видела все фильмы.

— Как тебя зовут? — спросил Стив. Медленно. Он говорил так, как говорят с ранеными: голос низкий, ровный, никуда не торопится.

— Кара, — ответила она. Пауза. Фамилия. Скажет «Ин-Зе» — начнутся вопросы о структуре родов, а с них — обо всём остальном. Но и молчать было странно. — Кара Ин-Зе.

— Кара, — он попробовал имя на вкус, осторожно, как пробуют мост. — Я — Стив. Это... — он обвёл рукой лабораторию, и на секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на смущение, — научная база. Те люди в халатах — учёные. Они испугались. Не каждый день капсулы открываются сами собой.

— Я заметила, что они испугались, — сказала Кара.

И — впервые за этот бесконечный день — уголок его рта дёрнулся вверх.

— Ты бы видела себя с их стороны. Неделю назад над Нью-Йорком открылся портал, и из него полезла армия. — Он говорил и наблюдал: внимательно, по-солдатски, но без угрозы. — А потом на дне океана находят... твою капсулу. Люди напуганы. Когда люди напуганы, они либо бегут, либо хватаются за оружие. Учёные выбрали первое. За что им спасибо.

*Армия из портала. Читаури. Локи. Тессеракт. Подтверждено: неделя после битвы. Май 2012-го.*

— Я не из их армии, — сказала она.

— Я так и подумал, — просто ответил Стив.

Это её остановило.

— Почему?

Он пожал плечами — и в этом жесте было что-то очень старое, старше его лица:

— Потому что армии не просыпаются в одиночку, не смотрят десять минут на то, чего не видят камеры, и не сидят потом на полу, обняв колени.

*Он наблюдал за мной. Всё это время.* Кара почувствовала, как под забралом у неё горят щёки. Ки молчал — красноречивее слов: да, он тоже зафиксировал трансляцию с камер, да, не счёл нужным сообщить.

— Ки, — мысленно сказала она. — Мы потом поговорим о твоём чувстве уместности.

— Что ты сказала? — Стив качнул головой. — Прости. Переводчик... у тебя ведь переводчик, да? Иногда паузы длинные.

— Длинные, — согласилась Кара. — Я говорила со своим ассистентом.

— С кем?

— Искусственный интеллект. В скафандре. — Она решила эту карту открыть сразу: они всё равно не смогут его обнаружить — ИИ работал с земными сетями только через прослойку, для их систем он был невидимым фоновым шумом. Пусть знают то, что не могут проверить, и не ищут то, что могут найти. *Кристаллы.* Три семени в гнёздах из светонити лежали в отсеках скафандра — сокровище, которое уже не произведёшь: для их выращивания нужна лаборатория на поверхности звезды, а звезды больше не было. Об этом она не скажет никому.

Стив кивнул так, будто ему каждый день рассказывали про искусственный интеллект в скафандрах.

— У нас тут один миллиардер тоже ходит с голосом в ухе, — сказал он. — Понимаю.

*Джарвис. Он говорит про Джарвис.* Кара опустила голову, чтобы скрыть усмешку, которую всё равно не было видно за забралом.

И тут Стив сделал то, чего она не ожидала.

Он сел на пол. Просто взял и сел — не на стул, не на стол, а на холодный бетонный пол лаборатории, по-турецки, в трёх метрах от неё, так что теперь его глаза оказались на уровне её глаз.

— Вот так лучше, — сказал он. — Мы оба сегодня смотрим друг на друга: ты — сверху вниз, я — снизу вверх. Давай хотя бы на равных.

## 2

За стеклом Ник Фьюри сложил руки на груди.

— Он сел на пол, — сказала Хилл.

— Вижу.

— Он нарушил весь протокол контакта, который мы накидали за последние два часа.

— Угу.

— Сэр, вы не выглядите расстроенным.

Фьюри не ответил сразу. На экране девочка в сером скафандре сидела на краю раскрывшейся капсулы, а Капитан Америка сидел перед ней на бетоне, и между ними было три метра пустоты, которые почему-то выглядели уже не как пропасть, а как стол переговоров.

— Я сорок лет читаю протоколы, Хилл, — сказал он наконец. — И ни разу не видел, чтобы протокол садился на пол рядом с напуганным ребёнком. Записывайте всё. Каждое слово.

— Она говорит, что у неё в скафандре искусственный интеллект, — доложил техник. — И, сэр... за последние сорок минут из нашей открытой сети были считаны: вся публичная лингвистическая база, карты, новостные архивы за десять лет и... э-э... Википедия. Вся.

— Взлом?

— Нет, сэр. В том-то и дело. Взлома не было. Следов проникновения нет. Данные просто... — техник беспомощно развёл руками, — стали ей известны. Как будто она прочитала их через стекло.

Фьюри посмотрел на серую фигуру внизу. Технологии, которым земные системы безопасности — что решётчатое окно туману.

*Веди себя хорошо, девочка. Мы оба делаем вид, что верим друг другу. Посмотрим, у кого получится убедительнее.*

## 3

Они проговорили два часа.

Кара рассказала — версию, которую она собрала, просеивая правду через сито необходимого: планета далеко отсюда. Цивилизация старше этой солнечной системы. Катастрофа. Звезда — она сглотнула, — звезда была нестабильна. Её отправили в крио-сне, как... как семя. Последнее.

Она не солгала ни разу. Она просто не сказала почти ничего.

Не сказала о кодексе — о триллионе наборов ДНК, спрятанных в клетках младенца. Не сказала о кристаллах. Не сказала, что её ассистент носит в себе базы данных трёх военных курсов — подавления, разведки и экспансии — с чертежами флотов и армий дронов. И уж тем более не сказала, что узнала этого человека, потому что в другой жизни смотрела, как он дерётся с пришельцами, в кинотеатре, за попкорном.

А потом она задала вопрос, ради которого и говорила:

— Я не одна была отправлена.

Стив, слушавший всё это время так внимательно, что, казалось, не дышал, поднял голову.

— Мой кузен, — сказала Кара. — Его капсула стартовала раньше моей. Сюда же. На Землю. Курс зафиксирован. — Она слышала, как меняется её собственный голос — даже через фильтры шлема, — и ничего не могла с этим поделать. — Ему... он был младенцем. Его отправили первым. Он должен быть здесь. Где-то здесь.

Тишина. Стив снова посмотрел на стекло наблюдения, и на этот раз Кара проследила этот взгляд и мысленно представила Фьюри за ним: как он медленно наклоняется к микрофону.

— Кара, — осторожно сказал Стив. — Мы нашли одну капсулу. Твою.

— Ваша сеть фиксирует падения объектов? Наблюдательные станции, спутники, архивы? — она говорила быстро. — Его капсула могла прийти раньше. На годы. На десятилетия. Крио-сон — время в нём не считается, он мог... — Она осеклась. Услышала себя со стороны. Замолчала.

*Если моя капсула сбилась и потерялась на годы — то и его могла. Он мог прилететь когда угодно за последние десятки лет. Он мог вырасти здесь. Он мог сейчас ходить по этой планете и не знать, кто он.*

— Мы проверим, — сказал Стив. И, видимо, что-то в его лице — то, как он это сказал, без протокольного «мы рассмотрим ваш запрос», — заставило её поверить сразу. — Я лично прослежу. Архивы, сообщения об аномалиях, всё, что есть. Обещаю.

Она смотрела на него сквозь энергетический барьер — он видел только её силуэт, только блеск там, где должны были быть глаза.

— Зачем? — спросила она. — Зачем вам это?

Стив подумал. Серьёзно подумал, не отмахнулся, и это было почему-то важнее любого ответа.

— Когда меня разбудили, — сказал он наконец, — все, кого я знал, были мертвы или стары. Первое, что я сделал, — начал искать своих. Так что, наверное, затем же. — Он поднялся с пола, отряхнулся. — Ты голодна? Понятия не имею, чем питаются... твои. Но синтезаторов у нас нет, зато есть столовая. И тебе, наверное, стоит посмотреть на небо.

— На небо? — Кара напряглась.

— У тебя на шлеме датчиков больше, чем в нашей лаборатории, — сухо сказал Стив. — Твой скафандр не выпускает наружу воздух и, насколько я понимаю, не впускает местный. Ты дышишь тем, что привезла с собой. Сколько его осталось, Кара?

Ки ответил раньше, чем она:

— Номинальный запас криптонского воздуха: сорок часов. Система рециркуляции скафандра растянула его до трёх суток — но цикл замкнут, качество смеси падает, и дальше растягивать нечем. Рекомендую не откладывать адаптацию.

## 4

Её выпустили под небо на третий день.

Не потому, что так решили быстро — а потому, что два дня ушли на войну бумаг: Фьюри против Совета Безопасности, Фьюри против собственных учёных, Фьюри против здравого смысла. Кара наблюдала за этой войной через Ки, который к тому времени читал внутреннюю переписку базы с лёгкостью человека, листающего открытую книгу.

*«...нельзя выводить объект за периметр...»*

*«...объект — несовершеннолетняя, в замкнутом помещении, у неё кончается воздух, что именно вы предлагаете, сэр?..»*

*«...десять снайперов...»*

*«...и что, по-вашему, сделают снайперы инопланетянке, которая прилетела сюда через космос в капсуле, которую мы не можем даже поцарапать?..»*

В итоге победил здравый смысл в оболочке военной осторожности: полигон на крыше базы, кордон, вертолётная площадка, четыре часа утра — «чтобы меньше глаз».

Кара вышла из лифта на открытую площадку, и ветер ударил в скафандр — первый ветер новой планеты.

Ночь была густой, влажной. Пахло — Ки открыл вентиляционный фильтр, пропуская пробу атмосферы, — пахло водой, выхлопами далёкого города, асфальтом после дождя и чем-то зелёным и живым, чему у неё не было слова. Земля пахла живым. Криптон пах стеклом и озоном.

— Атмосфера пригодна, — доложил Ки. — Азот, кислород, следы примесей в пределах допустимого. Микробиологический фон... активный. Но твой иммунитет, судя по базам, справится. Можешь открыть забрало.

Стив стоял в пяти шагах. Без брони, снова без оружия — она уже поняла: это его личное решение, а не приказ. Фьюри наблюдал из-за стекла диспетчерской — не через камеры, собственным глазом.

— Ты уверена? — спросил Стив.

— Нет, — честно сказала Кара.

И открыла забрало.

Энергетический барьер погас с тихим шелестом. Воздух чужой планеты коснулся её лица — впервые в жизни, — прохладный, влажный, настоящий. Она сделала вдох.

Вкус был странным. Металлическим и сладким одновременно.

— Ну? — сказал Стив.

— Дышится, — ответила она. И, помолчав: — Пахнет... дождём?

— Пахнет четырьмя часами утра, — сказал Стив. — Подожди ещё немного. Я попросил, чтобы тебя выпустили именно сейчас. Не из конспирации.

Он кивнул на восток.

И Кара увидела, как над серой кромкой города, над мокрыми крышами и дымовыми трубами, над рекой, полной чёрной воды, встаёт её новая звезда.

Жёлтое солнце.

Оно поднялось быстро — гораздо быстрее, чем Рао, который вставал над Кандором медленно и тяжело, как старый хозяин. Это вскочило из-за горизонта молодым рывком, и свет побежал по крыше, по вертолётной площадке, по серым стенам, — и добрался до неё.

Кара успела подумать: *какое яркое* —

— а потом мир взорвался.

## 5

Это было похоже на удар тока — если бы ток был светом.

Солнце коснулось её кожи, её лица, её глаз — и пошло *внутрь*. Она почувствовала, как свет проходит сквозь неё, как воду впитывает сухая земля: каждая клетка тела разом открылась и начала пить. Базы данных Ки говорили об этом сухим языком биофизики — жёлтый спектр, клеточная фотосинтезирующая матрица криптонца, накопление энергии, — но ни одна база не говорила, что это будет *ощущаться так*. Будто всю жизнь она жила в полусне, в теле из ваты, в мире, приглушённом до тишины, — и вдруг кто-то снял с мира крышку.

— Кара! — голос Стива донёсся словно из-под воды. — Кара, ты в порядке?

— Я... — она стояла, раскинув руки, и свет стекал по ней, и она чувствовала, как он остаётся. — Я в порядке. Я... Стив. Я *слышу*.

Она слышала город.

Не «звуки города» — *город*: миллионы голосов, миллионы шагов, воду в трубах под улицами, электричество в стенах, чайку над рекой в километре отсюда, собственное сердце — гулкое, медленное, невероятно мощное, — и сердце Стива рядом, и четыре сердца за стеклом диспетчерской, и двадцать сердеб на нижних уровнях, и всё это одновременно, сплетённое в единый океан, в котором можно было утонуть.

— Отключи, — выдохнула она. — Ки, отключи, это слишком...

— Фильтрую, — спокойно сказал Ки, и океан звука сжался до берега. — Прости. Сенсорные системы адаптируются к новым уровням энергии. Это займёт время.

— Сколько времени? — прошептала она.

— Недели. Процесс будет нарастать постепенно. Сегодня — слух и начало структурных изменений тканей. Дальше — больше. Гораздо больше, если верить теоретическим разделам. Тело будет учиться.

Стив подошёл — осторожно, как подходят к человеку на краю крыши.

— Что происходит? — спросил он тихо. — Кара. Что с тобой делает наше солнце?

Она посмотрела на него. Сквозь него — на секунду зрение прошло сквозь кожу, и она увидела тень его скелета, вспыхнувшую и погасшую, — и снова сфокусировалась на лице.

— Я не знаю, — сказала она, и это была вторая полная правда за этот день. — В моём мире солнце было красным. А теперь... — она повернула ладонь к свету, глядя, как золото растекается по серой ткани скафандра. — Теперь я, кажется, заряжаюсь.

За стеклом диспетчерской Ник Фьюри смотрел на фигуру, стоящую в лучах рассвета с раскинутыми руками, и единственный глаз его сузился.

— Хилл, — сказал он, не оборачиваясь. — Новый файл. Высший гриф. Название... — он помолчал. — Название: «Сверхчеловек».

## 6

**Неделя первая** научила её слышать.

Ки выстроил фильтры — иначе она бы сошла с ума: планета кричала. К концу недели она уже могла выхватить из океана звука один голос в радиусе квартала. Ещё она перестала ощущать холод и усталость. И случайно смяла дверную ручку — просто взялась за неё, как обычно, и металл вздохнул и сложился, как фольга.

Она смотрела на ручку в своей ладони очень долго.

— Структурная прочность тканей выросла на три порядка за шесть дней, — сообщил Ки. — И продолжает расти.

**Неделя вторая** научила её видеть.

Рентген-зрение включалось рывками, без предупреждения: посреди завтрака в отведённой ей комнате стены вдруг становились дымом, и она видела базу насквозь — коридоры, людей, лаборатории, а однажды, в тринадцати уровнях под собой, комнату, где её капсулу безуспешно пытались вскрыть лазером. Лазер оставлял на обшивке след, как вода на стекле.

А вечером второй недели произошло то, о чём она не сказала никому: посреди тренировки в зале — Стив приносил ей груши и показывал, как по-земному боксировать, «для контроля», — она прыгнула к мешку, и пол ушёл из-под ног, и она пролетела четыре метра, не касаясь его. Приземлилась. Оглянулась.

Стив стоял с поднятой бровью.

— Ты умеешь летать?

— По-видимому, — сказала Кара, глядя на свои ботинки, висящие в двух сантиметрах над полом. — Да.

**Неделя третья** принесла жар.

Она смотрела на стакан воды, злилась на очередную осечку зрения — и стакан вскипел. Вскипел весь, мгновенно, взрывом пара, обжёгшим стену, но не её. Тепловое зрение, сказал Ки. Контроль придёт. Не смотри на людей, когда сердишься.

*Не смотри на людей, когда сердишься,* — повторила она про себя, и ей вдруг стало по-настоящему страшно — впервые с пробуждения.

А **на четвёртой неделе** её позвали к Фьюри.

## 7

Кабинет был маленьким, без окон — кабинет человека, который не любит, когда на него смотрят снаружи.

Фьюри сидел напротив неё через стол. Без формы, в чёрном, с папкой — единственной бумажной папкой, которую Кара видела на этой базе: всё остальное здесь держали в цифре. Значит, бумага — сигнал. *Вот что я не доверяю даже собственным серверам.*

*Потому что знает, что серверы я читаю как открытую книгу. Умный человек.*

— Четыре недели, — сказал Фьюри. — Ты смяла три дверные ручки, пролетела четыре метра — мне доложили, — вскипятила стакан взглядом и, если верить акустикам, слышишь разговор через две стены. Мои учёные разделились на два лагеря: одни хотят тебя изучать, другие хотят уволиться. — Он положил ладони на папку. — Теперь ты. Что ты чувствуешь?

— Что ваша планета очень громкая, — сказала Кара.

Фьюри хмыкнул.

— Хороший ответ. Теперь настоящий.

Она помолчала. Ки не подсказывал — он давно понял, что в такие моменты подсказывать нельзя.

— Мне шестнадцать лет, — сказала она наконец. — По вашему счёту. Месяц назад я легла спать в своей комнате, а проснулась в ящике под военной базой на другом конце вселенной. Моя планета мертва. Мои родители мертвы. Мой кузен — единственный, кто у меня остался, — где-то на этой планете, и я не знаю, где он, и жив ли он вообще. А ваше солнце каждый день делает меня сильнее, и я не знаю, где предел, и, похоже, не знает никто. — Она выдохнула. — Вот что я чувствую, директор Фьюри.

Тот смотрел на неё долго. Единственный глаз — неподвижный, взвешивающий.

— Ты знаешь моё имя, — сказал он. Не вопрос.

— Я читаю, — сказала Кара. — Быстро.

— Ты читала нашу сеть четыре недели, — сказал Фьюри. — Не прячься, мы оба знаем. Мои лучшие люди не смогли найти ни одного следа, а это значит, что ты там побывала. — Он наклонился вперёд. — Так вот, Кара Ин-Зе. Раз уж ты прочитала всё, что мы о себе знаем, — ты знаешь и то, что неделю до твоего прибытия из дыры в небе на эту планету пришла армия. И что у меня есть Совет, половина которого хочет запереть тебя в ящике попрочнее, а вторая половина — надеть на тебя ошейник. Я не из тех и не из других. Я из тех, кто задаёт вопрос: *чего ты хочешь?*

И Кара поняла, что сейчас — та самая точка. Та, за которой пути назад не будет.

Она могла сказать «домой» — и дома не было. Могла сказать «найдите кузена» — и это была правда, но не вся. Могла выложить всё: ГИДРА, Пирс, Ситвел, «Инсайт», Баки, Танос, 2018 год — весь будущий кошмар, прочитанный ею когда-то как развлечение, — и посмотреть, как это знание разлетится по цепочкам командования, изменит всё и превратит её единственную карту будущего в фантик. Эффект бабочки. Она проговаривала это с Ки уже сотню раз: *каждое вмешательство делает будущее непредсказуемым. Моё знание — оружие одного выстрела. Нельзя стрелять в темноту.*

*Пока нельзя. Ещё нельзя.*

— Место, где можно жить, — сказала она. — Легально. Доступ к архивам — всем, где могут быть следы капсулы моего кузена, за любые годы. И время. Мне нужно время, чтобы понять, во что превращает меня ваше солнце.

— А взамен?

— Взамен я не ломаю ваши двери, — сказала Кара. — И, возможно, однажды, когда у вас случится ещё одна дыра в небе — а она случится, директор, поверьте мне, — рядом окажусь я.

Фьюри откинулся в кресле. Посмотрел на неё так, как смотрят на карту, которую только что положили на стол рубашкой вверх.

— Знаешь, что самое интересное? — сказал он наконец. — Ты говоришь «она случится» — не «если». И добавляешь «поверьте мне» — так говорят не о прогнозе, а о факте. Люди не говорят так о будущем, которого не знают. Я замечаю такие вещи, Кара Ин-Зе. Это моя работа.

*Ошиблась. Слишком уверенно.* — мелькнуло у Кары. Она не ответила — молчание было безопаснее любой отговорки, и Фьюри, судя по всему, оценил именно это.

Он поднялся. Папку забрал с собой — забрал, как забирают козырь со стола.

— Пойдём, Кара Ин-Зе. Покажу тебе твою комнату. Настоящую, не лабораторию. И, ради всего святого... если будешь читать нашу сеть дальше — читай хотя бы новости. Мои агенты нервничают, когда кто-то невидимый изучает их личные дела.

*Он знает. Он не может доказать — но знает. И только что разрешил мне это делать, сделав вид, что отругал.*

— Директор, — сказала Кара, уже у двери. — Спасибо.

— Не благодари, — сказал Фьюри, не оборачиваясь. — Я ещё не решил, что совершил. Я просто решил, когда.

## 8

В ту ночь Кара впервые спала не в лаборатории — в комнате с настоящей кроватью и узким окном в наружную стену. Луна висела над городом, чужая и знакомая: она читала про неё. *Луна. Спутник. Единственный.*

— Ки, — сказала она в темноту. — Поиск по архивам. Капсула. Кал-Эл.

— Поиск идёт непрерывно с первого дня, — ответил ассистент. — Пока совпадений нет. Но, Кара... — пауза. — База данных говорит, что крио-капсулы могут отклоняться от курса на годы и десятилетия. Если твоя пришла позже расчётной — его могла прийти раньше. Намного раньше. Он может быть уже взрослым. Он может жить на этой планете и не знать, кто он.

— Я найду его, — сказала Кара окну, луне, планете. — Кем бы он ни был. Где бы ни был.

Она закрыла глаза. За окном, за стеной, за крышей базы над всем городом стояла тихая жёлтая звезда — где-то там, за тонкой кожей ночи, — и даже сквозь сон, сквозь стены, сквозь темноту Кара чувствовала её: тёплую, нетерпеливую, ждущую утра, чтобы снова коснуться её и сделать ещё сильнее.

*Подожди, кузен,* — подумала она, проваливаясь в сон. — *Подожди меня.*

А в тринадцати уровнях ниже, в комнате без номера, на столе перед усталыми учёными лежала её капсула — целая, невредимая, неподдающаяся, — и в гнёздах из светонити, в отсеках серого скафандра, тускло светились три кристалла: три семени, три корабля, три жизни .

Последние в этой вселенной.

---

*Конец главы 2.*

---

Глава 3 «Супергёрл»

# Глава 3. «Супергёрл»

## 1

Пятая неделя на Земле началась с того, что Кара съела ложку.

Не специально. Она задумалась над архивами — Ки вывел на стену её комнаты очередную порцию сообщений об аномальных объектах за сорок лет, — отложила ложку на край стола, машинально сжала пальцы, и когда очнулась, в кулаке был алюминиевый комок.

— Отмечаю: одиннадцатая ложка, — сказал Ки.

— Веди счёт дверным ручкам, они дороже, — буркнула Кара.

— Ручки учтены отдельно. Три. Плюс стакан, который ты вскипятила взглядом, и турник, который теперь является аркой.

— Ты становишься ехидным, Ки.

— Я адаптируюсь к пользователю.

Она почти улыбнулась. Почти — потому что на стене перед ней горела карта Северной Америки, и на ней не было ни одной настоящей метки.

Поиск шёл непрерывно тридцать четыре дня. Ки просеял всё, что человечество накопило о небе: радарные архивы, базы наблюдательных станций, военные сводки, любительские каталоги НЛО, полевые отчёты Щ.И.Т.а об аномалиях — всё, до чего можно было дотянуться через прослойку, оставаясь для земных систем невидимым фоновым шумом. Сорок лет записей. Тысячи огоньков, сгорающих в атмосфере.

Ни одной капсулы.

— Расширь параметры, — сказала она. — Объект мог прийти раньше сороковых. Крио-сон... время в нём не считается.

— Уже расширено. Девятнадцатый век. Письменные свидетельства, хроники, газеты. — Пауза. — Кара. Я обязан фиксировать вероятности. Вероятность того, что капсула класса твоей вошла в атмосферу этой планеты за последние сто лет незамеченной...

— Не говори.

— ...мала, но не равна нулю, — закончил Ки. Он научился у родителей Кары, что иногда последнее слово важнее первого. — Он мог прийти в эпоху без радаров. В океан — в семидесяти процентах поверхности. Его могли найти и... скрыть.

*Его могли найти. Младенца. В капсуле, которую невозможно вскрыть земными инструментами.* Кара знала эту мысль наизусть — она возвращалась к ней каждую ночь, как возвращаются к болящему зубу. Где-то на этой планете был её кузен. Может быть, младенец в схроне на дне океана. Может быть, ребёнок, растущий в чужой семье и не знающий, кто он. Может быть, взрослый, который ходит под этим солнцем и даже не догадывается, что оно делает с его кровью.

Она найдёт его. Это было не решение — это была ось, вокруг которой вращалось всё остальное.

— Кара. — Ки мягко сменил тон, что означало: входящий запрос. — Капитан Роджерс внизу. Спрашивает, будешь ли ты сегодня «ломать его инвентарь». Его слова.

— Скажи ему, что казённое не жалко, — сказала она, стягивая с крючка серую тренировочную куртку, которую ей нашли вместо скафандра для жизни на базе. Скафандр лежал в комнате рядом — всегда на расстоянии вытянутой руки. С кристаллами в отсеках. Она не расставалась с ними ни на минуту.

## 2

Спарринг со Стивом давно перестал быть спаррингом и стал чем-то другим — она не сразу поняла, чем именно. С чем-то похожим на школу. Не боевую — человеческую.

— Нет, — сказал Стив, уворачиваясь от её медленного, контролируемого выпада. — Снова не так. Ты смотришь на руки. Не смотри на руки — руки врут. Смотри на центр.

— Откуда ты знаешь, что руки врут? — Кара атаковала снова, держа себя на трёх процентах. Ки рассчитал: три процента — безопасно для человека. Даже для такого.

— Потому что мой тренер в армии бил меня, пока я не выучил. — Стив сместился, пропустил её кулак мимо плеча и легонько ткнул двумя пальцами ей под рёбра. — Ты сильнее всех на этой планете, Кара. Может быть, сильнее всех в её истории. И при этом дерёшься как человек, который боится драться.

— Я и боюсь.

— Знаю. — Он выпрямился. Утер лоб. — И это правильно. Страх — это тормоза. Машине без тормозов не нужен двигатель помощнее — ей нужен новый водитель. Мы не учим тебя бить. Мы учим тебя *не бить*. Вовремя.

Она смотрела на него — на человека, который семьдесят лет пролежал во льдах и проснулся в мире без единого знакомого лица, — и думала о том, что знает о нём то, чего не знает он сам.

Что его лучший друг жив.

Что прямо сейчас, в эту минуту, где-то за тысячи миль отсюда Джеймс Барнс существует в подвале, из которого его достают, стирают и убирают обратно, — и что она, Кара, может встать, вылететь через стену, найти этот подвал за неделю по архивам ГИДРЫ — Ки давно вычислил три наиболее вероятных объекта, — и вытащить его оттуда.

И не может.

Потому что тогда ГИДРА узнает, что раскрыта. Сменит явки, схроны, протоколы. Уйдёт глубже. И осенью 2014-го — или когда там теперь, в изменившемся будущем, — три хеликэрриера всё равно встанут над рекой, только она уже не будет знать ни даты, ни мест, ни имён.

*Эффект бабочки. Одно движение — и карта будущего превращается в фантик. А это единственная карта, которая у меня есть*.

— Ты опять ушла, — сказал Стив.

— Прости. Думаю о кузене.

Это была неправда, и это была правда — в последнее время все её мысли так или иначе кончались там же.

— Фьюри дал мне доступ к холодным архивам, — сказал Стив. Он достал из сумки планшет — бумажную папку, как у Фьюри, ему не выдали. — Я сам смотрю. Каждый вечер. Вот, за сорок седьмой год: фермеры в Канзасе сообщали о «павшей звезде». Объект не найден.

*Канзас.* Что-то шевельнулось в глубине памяти — из той, другой жизни, из фильмов не этой вселенной, а той, где её кузен был героем. *Смалвиль. Кенты. Канзас.*

— Проверь Канзас до конца, — сказала она быстро. — Все годы. Все сообщения.

Стив посмотрел на неё внимательно — он уже научился замечать эти её вспышки, моменты, когда она знала больше, чем говорила. Она видела, что он замечает. Он ни разу не спросил.

— Хорошо, — просто сказал он. — Канзас.

## 3

Александр Пирс она встретила через неделю — в лифте, что было хуже любого коридора.

Она возвращалась с крыши после вечерней зарядки — так она теперь называла стояние под солнцем, — когда двери лифта открылись на двенадцатом уровне, и вошёл он. Седой, элегантный, с мягким лицом человека, который привык, что ему доверяют. Член Мирового Совета Безопасности. Человек, который подписывал судьбы Щ.И.Т.а.

Человек, который в другой жизни, на экране кинотеатра, стоял на крыше и говорил Капитану Америке: «Ты сделал меня тем, кто я есть» — и это было правдой с двойным дном.

*ГИДРА. Глава ГИДРЫ внутри Щ.И.Т.а*.

— А вот и наша знаменитость, — тепло сказал Александр Пирс и протянул руку. — Александр Пирс. Вы, должно быть, Кара. Вся база только о вас и говорит.

Кара посмотрела на протянутую руку.

Ки, молчавший до этого, произнес ровно в ухо, костной проводимостью: *«Пульс шестьдесят восемь. Дыхание ровное. Зрачки — норма. Он не боится тебя, Кара. Совсем. Это... необычно»*.

Потому что он уже знает обо мне всё, что можно знать, подумала она. Потому что он уже написал моё имя в каком-то своём списке. Может быть, в том самом — «Инсайта». Цель номер один.

Она пожала руку человеку, который однажды — в будущем, которое она прилетела предотвратить, — прикажет сбросить ядерную ракету на город с восьмью миллионами людей. Пожала ровно, аккуратно, с усилием в полпроцента, и улыбнулась так, как её учила мать: вежливо и ничего не значаще.

— Очень приятно, сэр.

— Господи, да какой я вам «сэр», — рассмеялся Пирс. — Мне докладывают, вы уже читаете наши архивы быстрее наших аналитиков. Если решите связать жизнь с государственной службой — звоните мне первым делом. Мир меняется, Кара. Нам нужны такие, как вы. Больше, чем когда-либо.

*Нам.* Какое точно выбранное местоимение, подумала она. *Нам.*

— Я подумаю, — сказала она.

Двери открылись. Пирс вышел, обернулся:

— И, Кара. Мне очень жаль вашу семью. То, что случилось с вашим миром... — Он покачал головой, и в лице его было столько тёплого, профессионального, отточенного сочувствия, что у неё свело зубы. — Вы не одна. Запомните это.

Двери закрылись.

Кара стояла в лифте, не дыша, пока Ки не сказал:

— Твой пульс — сто сорок.

— Он знает про мир, — медленно сказала она. — Про Криптон. Это закрытая информация, Ки. Её знают Фьюри, Хилл, Стив и лаборатория. Откуда её знает Совет?

— Проверю.

— Нет. — Она выдохнула. Вытерла ладонь о штанину — руку, которой только что пожала руку ГИДРЕ. — Не лезь туда. Не оставляй следов. Он не должен знать, что я знаю.

*Пока. Ещё не время. Держи. Держи себя.*

## 4

— Ты плохо лжёшь, — сказала Наташа Романофф.

Она появилась на базе без предупреждения, как появляются все люди её профессии, — и первым делом пришла смотреть на Кару. Не в лабораторию, не в кабинет — в тренировочный зал, села на скамью с бутылкой воды и смотрела полчаса, как Кара и Стив работают в паре.

— Я не лгу, — сказала Кара.

— Вот. Именно это я и имею в виду. — Наташа открутила крышку. — Ты лжёшь *хорошо*. Технически. Ни один полиграф тебя не возьмёт, я смотрю твои показатели — пульс как у спящего. Но ты лжёшь *слишком ровно*. Понимаешь разницу? Человек, который ничего не скрывает, мечется. Путается. А ты каждый раз отвечаешь так, будто вопрос был в списке.

Кара молчала. Стив молчал тоже — и она заметила, что он смотрит на Наташу с лёгким предупреждением.

— Не души её, Нат, — сказал он.

— Я не душу. Я восхищаюсь. — Чёрная Вдова улыбнулась одними губами и поднялась. Подошла ближе — вплотную, ближе, чем подходил кто-либо, — и Кара, у которой рентген-зрение срывалось рывками уже неделю, на секунду увидела её насквозь: металл под кожей предплечья, старые шрамы, пистолет под курткой, второй — у щиколотки. — Фьюри просил оценить. Вот моя оценка: она прячет что-то большое. И это что-то — не про нас. Она смотрит на людей так... — Наташа наклонила голову, изучая. — Так, будто уже читала книгу, а мы ещё нет.

У Кары внутри всё остановилось.

*Она видит. Не всё — но видит. Эта женщина опаснее всех снайперов базы.*

— ...и знаешь, что? — Наташа пожала плечами и отошла. — Пусть прячет. У всех нас есть тайны, которые держат нас в живых. Когда будешь готова — приходи. Я научу тебя врать так, чтобы я не заметила. — Она уже шла к двери. — Это, между прочим, высший комплимент, который я умею делать.

## 5

Буря пришла с океана в ночь с четверга на пятницу.

Кара не спала — она всё меньше спала, тело под жёлтым солнцем забирало энергию из всего, — и поэтому услышала первой. Не ушами. Всем собой: натянутой струной, по которой ударили.

— Ки?

— Борт семь-один-четыре, Лондон — Нью-Йорк, — сказал ассистент уже через секунду: он слушал диспетчерские частоты непрерывно, как дышал. — Попадание молнии. Отказ обоих двигателей. Двести шестьдесят человек на борту. Высота девять тысяч и падает. До берега — двести сорок километров. До воды... — он помолчал ровно столько, сколько нужно для вежливости. — Двенадцать минут.

— Спасательные...

— Не успеют. Никто не успеет, Кара.

Она уже шла по коридору. Потом побежала. Скафандр встретил её на лестничной площадке — она научилась вызывать его мысленно, и он шёл к ней сам, по потолку, как паук, чем до полусмерти пугал уборщицу с третьего уровня, — и влезла в него на ходу, и забрало сомкнулось, и Ки сказал:

— Фьюри на связи. Он уже знает. Он спрашивает: *«Сможешь?»*

— Скажи ему: да.

— Он спрашивает не тебя, — мягко сказал Ки. — Он спрашивает меня. Второй канал. — Пауза. — Я ответил ему правду: я не знаю. Ты никогда не летала дальше периметра базы. Теоретические разделы говорят, что скорость...

— Ки.

— Да?

— Открывай крышу.

## 6

Потом она много раз пыталась описать это — и ни разу не смогла.

Скорость — это не движение. Это когда мир перестаёт успевать за тобой. Буря, которая секунду назад била в забрало всем своим весом, вдруг стала неподвижной — дождь повис в воздухе стеклянными иглами, и она летела *сквозь* него, раздвигая воду, и ударная волна, которую она не видела, но чувствовала спиной, прошла по крышам города позади, лопнув стёклами в трёх кварталах.

— Медленнее над городом, — сказал Ки. — Звуковой удар. Впрочем, уже поздно.

— Сколько?

— Одиннадцать минут у них. Ты будешь через четыре.

Океан внизу был чёрным и рваным. Буря крутила его, как тряпку. А впереди, за стеной дождя, — она ещё не видела, но уже *слышала*: рев спикировавшего гиганта, и двести шестьдесят сердец, колотящихся в такт, как одно, и голос пилота, ровный, как умирающий метроном:

— ...Mayday, Mayday, борт семь-один-четыре, идём на воду, всем принять...

Она увидела его из-за облака — серебристый, огромный, с тлеющими двигателями, падающий плавно, почти красиво, как падают в кино. Двести тонн металла, которым осталось лететь шесть минут.

— Ки. Расчёт. Куда браться?

— Вот в чём проблема, — быстро сказал Ки, и на забрало легла схема, зелёные и красные зоны напряжений. — Никуда. Фюзеляж не выдержит точечной нагрузки. Возьмёшь за нос — сложится пополам. За крыло — оторвёшь крыло. Он не рассчитан на то, чтобы его *держали*.

— Тогда не держать, — сказала Кара. — Толкать.

Она влетела под него — под брюхо, в самую середину зелёной зоны, — распласталась, упёрлась ладонями и спиной в холодный металл, как можно большей площадью, и начала *тормозить*.

Это было похоже на то, как если бы планета взяла её за пятки и тянула вниз. Двести тонн, двести шестьдесят жизней, вся инерция мира — всё это легло ей на позвоночник, и впервые с того утра на крыше она почувствовала в себе *предел* — не стену, нет, а дверь, за которой было ещё, много больше, и которую сейчас надо было открыть.

— Скорость снижения падает, — докладывал Ки. — Семьсот метров в минуту. Шестьсот. Держи. *Держи.*

— Я *держу*!

Вода встретила их не ударом — толчком. Лайнер лёг на океан, как на грязь, пропахал по волнам полмили белого оглушительного пара, встал — и закачался, тяжёлый, раненый, живой.

Тишина была такой, что Кара услышала, как внутри, за толщей металла, двести шестьдесят человек одновременно закричали. Не от страха. От того, от чего кричат люди, которые только что заново родились.

Она висела над водой, мокрая, дрожащая, с ладонями, помнящими форму фюзеляжа, и смотрела, как по фюзеляжу открываются аварийные выходы и раздуваются жёлтые плоты.

— Ки, — сказала она. — Скажи Фьюри... скажи ему: «Смогла».

— Он смотрит. У всех спутников побережья глаза сейчас здесь. — Пауза. — Кара. У самолётов есть бортовые камеры. У пассажиров — телефоны. Ты понимаешь, что сейчас происходит?

Она поняла это двенадцатью часами позже, когда береговая охрана подобрала последний плот, а мир проснулся с её лицом на каждом экране.

## 7

Видео было дрожащим, ночным, зернистым — снято дрожащими руками через иллюминатор: чёрная вода, белый штормовой свет, и фигура под брюхом падающего лайнера. Маленькая. Человек с горошину. Держащая двести тонн.

Утром ей дали имя. Его дала не пресса — его дала девочка лет восьми, первая из эвакуированных, которую снимали на причале: завёрнутая в одеяло, она тыкала пальцем в камеру и кричала: *«She's super! The super girl caught us!»* К полудню это стало заголовком. К вечеру — мемом. К ночи — фактом.

**СУПЕРГЁРЛ.**

— ...повторяем для тех, кто только что включился: неизвестная, предположительно — та самая фигура, которую связывают с инцидентами после битвы за Нью-Йорк...

— ...вопрос, который сегодня задаёт себе весь мир: кто она? Откуда? И самое главное — на чьей она стороне?..

— ...Пентагон от комментариев отказался. Щ.И.Т. от комментариев отказался. Белый дом...

В своей мастерской в Малибу Тони Старк смотрел на голоэкран уже двадцать минут — перемотанный кусок, один и тот же: фигура под брюхом лайнера, вспышка молнии, пар над водой.

— Джарвис, — сказал он наконец. — Скажи мне, что это монтаж.

— Боюсь, сэр, что нет. Я провёл анализ тридцати семи исходных видео с борта. Подделка исключена. Объект реален. Масса удерживаемого объекта, по моим расчётам...

— Не надо мне расчётов, я глазами вижу расчёты. — Тони встал. Обошёл стол. Вернулся. — Подожди. Подожди-подожди. Неделя после Нью-Йорка — спутники фиксируют второй всплеск, объект падает в Атлантику. Щит наглухо закрывает сектор. И теперь — *она*. — Он остановился. — Джарвис. Соедини меня с Фьюри.

— Директор Фьюри не отвечает на ваши звонки с апреля, сэр.

— Тогда соедини меня с ним *снова*. И запиши, что я это сказал первым: у Ника в подвале сидит Супермен. *Супермен*, Джарвис. Только это девочка. И, судя по ботинкам, ей лет шестнадцать.

— Отмечено, сэр. Претензии на авторские права зафиксированы.

## 8

Александр Пирс смотрел тот же ролик в своём кабинете, за стеклом которого лежал вечерний Вашингтон.

Он смотрел долго. Потом нажал клавишу интеркома:

— Ситвела ко мне.

Джаспер Ситвел вошёл через минуту — лысеющий, аккуратный, ничем не примечательный человек, какими и должны быть люди, несущие самые страшные тайны.

— Ты видел, — сказал Пирс. Это не было вопросом.

— Видел, сэр. Все видели. — Ситвел помолчал. — Двести тонн. В шторм. Фьюри держал её в резерве полтора месяца и не доложил Совету о возможностях.

— Фьюри делает то, что делает Фьюри. — Пирс выключил экран. Повертел в пальцах ручку. — Что у нас по объекту?

— Лаборатория номер три. Материал капсулы не поддаётся. Скафандр не поддаётся. Её личный ИИ, если он существует, наши системы не фиксируют в принципе — аналитики говорят, что это технологический разрыв, который не измеряется годами. Тысячелетиями, сэр.

— А сама девочка?

— Шестнадцать лет. Сирота. Последняя в своём роде. Ищет кузена — Фьюри ей в этом помогает. Сблизилась с Роджерсом. Романофф провела оценку: заключение неутешительное. Она что-то скрывает.

— Все что-то скрывают, Джаспер. — Пирс подошёл к окну. — Вопрос цены. — Он помолчал. — Занеси её в реестр. Приоритет... — он подумал. — Первый. И разработай мне подходы. Не силовые — к такой не подойти силой. Тихие. У неё есть кузен. У неё есть мёртвый мир и живое сердце. Это не актив, Джаспер, это — собор. Соборы не штурмуют. Соборы *освящают под себя*.

— Слушаюсь, сэр.

Ситвел вышел. Пирс ещё раз включил экран — фигура под брюхом лайнера, пар над водой — и посмотрел на него так, как смотрят на карту страны, которую ещё предстоит завоевать.

*Хайль Гидра,* — подумал он, без иронии, как думают «аминь».

## 9

Кара стояла на крыше базы — теперь ей разрешали, это было «её место» — и смотрела на город, который сегодня весь день говорил о ней.

Она слышала. Фильтры Ки больше не душили город до шёпота — она училась жить в его шуме, как учатся спать у железной дороги. Где-то там, внизу, в миллионах квартир, люди спорили: ангел она или оружие. Где-то в больнице очнулась стюардесса с борта семь-один-четыре и первым делом спросила: «Она настоящая?» Где-то ребёнок клеил на стену вырезку из газеты.

— Ки, — сказала она. — Поиск.

— Непрерывно. Без изменений. — Пауза. — За сегодня к поиску подключилось несколько тысяч любителей по всему миру. Люди ищут твоё происхождение. Попутно они перелопатят все архивы аномалий за сто лет. Это бесплатная армия, Кара. Если след капсулы существует хоть в одной оцифрованной бумаге планеты...

— ...его найдут, — закончила она.

Она села на край крыши, свесив ноги над двухсотметровой пропастью, и достала из отсека скафандра один из трёх кристаллов. Он лежал в ладони, тёплый, едва светящийся изнутри — семя корабля, которому уже никогда не вырасти под его звездой.

*Мама. Папа. Я сегодня удержала двести тонн и двести шестьдесят человек. Вы бы... не знаю, что бы вы сказали. Наверное, мама сказала бы, что я могла подойти к взлётной полосе аккуратнее — я снесла антенну на башне. Прости за антенну.*

*Я найду его. Кал-Эла. Я обещала — я найду. А потом мы начнём всё заново. Десятилетие, ресурсы, колония. Я всё помню. Я всё сделаю.*

*Здесь страшное будущее. Страшнее, чем вы думаете. Но я его видела — а значит, я могу его изменить. Это же и есть экспансия, да? Новый мир. Только я колонизирую не планету.*

*Я колонизирую будущее.*

— Ки, — вслух сказала она. — Запиши в журнал. Дата сегодняшняя. Пункт первый: больше никаких ложек — учиться контролю. Пункт второй: Стиву — спасибо за Канзас, пусть копает дальше. Пункт третий... — она подняла лицо к звёздам, к холодным далёким солнцам, среди которых где-то — в другой вселенной, о чём она не знала и ещё узнает, горел и её дом. — Пункт третий. Я больше не прячусь.

Город внизу гудел, не зная, что над ним, на крыше безымянной базы, шестнадцатилетняя девочка из мёртвого мира только что приняла решение, от которого однажды будет зависеть всё живое.

---

*Конец главы 3.*

---

Глава 4 «Железный человек и девочка из стали»

# Глава 4. «Железный человек и девочка из стали»

## 1

Декабрь 2012 года начался для Тони Старка в три часа ночи — как, впрочем, начинались все его дни с мая.

Он не спал. Точнее, спал кусками по сорок минут, когда тело брало верх над мозгом, и просыпался с колотящимся сердцем и с рукой, уже лежащей на браслете вызова брони. Сорок две модели за семь месяцев. Джарвис мягко называл это «продуктивным периодом». Пеппер не называла это никак — она просто перестала спрашивать, когда он ложится.

В ту ночь он работал над сорок третьей, когда Джарвис произнёс:

— Сэр. Приоритетный канал. Директор Фьюри.

— Не отвечаю.

— Он предвидел это, сэр. Он просил передать: «Это про девочку».

Рука Тони замерла над голопроекцией.

Семь месяцев. Семь месяцев он слал запросы, стучал в закрытые двери, нанимал людей, чтобы те нанимали людей, — и всё ради одного: объект, упавший в Атлантику через неделю после Нью-Йорка. Объект, о котором Щ.И.Т. не сообщил никому. Объект, который полгода назад поймал падающий лайнер над океаном на глазах у двухсот шестидесяти человек с телефонами, и которого мир теперь звал Супергёрл.

— Говори, Ник, — сказал Тони, включая канал. — И если это опять «сожалею, Старк, уровень доступа», клянусь, я...

— Завтрак. Публичное место. Мальборо-Дайнер, Кони-Айленд, десять утра. — Голос Фьюри был, как всегда, сухим, как военный паёк. — Она хочет с тобой встретиться. Сама. Её инициатива. Моя роль в этом — водитель и человек, который скажет «я же говорил», если что-то пойдёт не так.

Тони моргнул.

— Подожди. Отматываю. Супердевочка, которую ты семь месяцев прятал от меня в подвале...

— В резиденции.

— ...в подвале с окнами, хочет встретиться *со мной*. Добровольно.

— Я тоже расстроен, — сказал Фьюри. — Десять утра, Старк. И приди один. Я знаю, ты не умеешь, постарайся.

## 2

Кара сидела в кабинке у окна и смотрела, как по променаду Кони-Айленда бредут редкие декабрьские прохожие, кутаясь от ветра с океана.

Семь месяцев на Земле. Семь месяцев под жёлтым солнцем. Ки больше не вёл счёт сломанным ручкам — счёт потерял смысл, когда она научилась контролю; теперь он вёл другой журнал, и цифры в нём росли так, что однажды она велела ему перестать показывать ей этот журнал. Скорость роста — недели, говорила она себе в начале. Недели перешли в месяцы, и рост не думал останавливаться.

За эти семь месяцев она: вытащила людей с горящей платформы в Мексиканском заливе (это был второй выход, уже санкционированный), прочитала библиотеку Щ.И.Т.а целиком — через прослойку, невидимая для их систем , — нашла сорок одно упоминание «павших звёзд» за сто лет и ни одного подтверждённого следа капсулы кузена. Канзас Стив проверил лично, на месте. Три недели полевой работы. Пусто.

И ещё она дождалась декабря.

Декабрь 2012-го. Она помнила этот месяц из другой жизни — помнила фильм, который вышел на экраны в мае следующего года, помнила сюжет: Киллиан, Экстремис, взорванный особняк в Малибу, Тони Старк, уходящий на дно вместе со своим домом.

*Вот она, — думала Кара, глядя в окно. — Первая настоящая проверка правила молчания. Человек, которого я могу предупредить о том, что его дом разбомбят. Скажи я ему сейчас — и, может быть, всё изменится. А может быть, Киллиан узнает, что раскрыт, уйдёт в подполье на годы, и я потеряю его из виду навсегда. Эффект бабочки. Одно слово — и карта будущего становится фантиком*.

— Он подъехал, — сказал Ки ровно в ухо. — Один. Хотя в багажнике его автомобиля находится переносная броня свёрнутая в чемодан. Это, между прочим, любопытная инженерия.

— Не комментируй инженерию, ты ревнуешь.

— Я не ревную. Я делаю академическое замечание.

Дверь дайнера звякнула колокольчиком.

## 3

Тони Старк вошёл так, как входят люди, привыкшие, что комната обернётся, — и комната обернулась. Всеми тремя посетителями. В десять утра во вторник в дайнере на Кони-Айленде.

Кара смотрела на него через прилавок и думала, что в жизни он меньше, чем на экране, и больше, чем на экране, одновременно. Меньше — ростом, масштабом обычного человека в джинсах и с майкой под расстёгнутой курткой. Больше — глазами. На экране не передавали, какие у него глаза: не глаза гения на постере, а глаза человека, который месяцами не спит, потому что стоит ему закрыть их — и он снова летит в червоточину с ядерной ракетой в руках.

*ПТСР в чистом виде, — поставил диагноз Ки, слушая его пульс из динамика телефона на столе. — Тахикардия на фоне покоя. Руки дрожат. Он пьёт уже четвёртый кофе сегодня.*

— Супергёрл, — сказал Тони Старк, садясь напротив без приглашения. — Или мне «Кара»? Или «мисс Ин-Зе»? Я честно не знаю протокола для инопланетян, у нас тут учебник ещё не издали.

— Кара, — сказала она.

— Кара. — Он поднял палец официантке: кофе. Потом перевёл на неё взгляд цепкий, оценивающий, взгляд инженера, который видит в тебе устройство. — Значит, вот как ты выглядишь без серого панциря. Скажи честно: скафандр хоть снимается? А то я семь месяцев строю теории.

— Снимается. — Она повернула чашку с какао. — А чемодан в твоём багажнике хоть снимается?

Пауза длилась полторы секунды. Ровно столько нужно гению, чтобы просчитать: откуда она знает, насколько это плохо, и что делать с лицом.

— Вот, — сказал Тони тихо. — Вот за этим я и пришёл.

## 4

Они проговорили два часа. Фьюри, сидевший через три кабинки с газетой и с самым несчастным видом на североамериканском континенте, потом скажет Хилл, что это был «самый дорогой завтрак в истории бюджета».

Сначала Тони проверял её. Она знала этот стиль — видела его в фильмах: он не задаёт вопросов, он кидает мячики и смотрит, ловишь ли ты. Физика. Инженерия. Космология. Она ловила ровно половину — не потому что не знала больше: её ассистент нёс в себе базы данных трёх военных специализаций целой империи , — а потому что криптонские технологии опережали земные на тысячелетия , и показать это значило бы отдать единственный козырь, который у неё был, кроме будущего.

Но половины хватило.

— Ладно, — сказал он где-то на втором часу, откидываясь и глядя на неё уже иначе. — Термодинамика замкнутых циклов на уровне выпускника МИТ. Материаловедение — выше моего, что я никому не скажу. И при этом ты шестнадцатилетняя девочка, которая полгода назад держала на спине двести тонн. — Он покрутил ложечку. — Вот скажи мне, Кара Ин-Зе. Что ты такое?

— Беженец, — сказала она.

— Беженцы не удерживают лайнеры.

— Наши удерживали, — она пожала плечами. — Ну... наши не удерживали. Наши не жили под жёлтым солнцем. Твоя звезда делает со мной то, для чего у меня нет слов даже на моём языке. Я это не выбирала, Тони. Я просто проснулась — и мир был другой. Весь. Целиком.

И она увидела, как что-то в его лице щёлкнуло — узнал. Он тоже однажды проснулся — в пещере, с автомобильным аккумулятором вместо сердца, — и мир был другой. Весь. Целиком.

— Ладно, беженец, — сказал он мягче. — Тогда зачем я? Ты сама настояла на встрече. Фьюри семь месяцев прятал тебя от меня, как рождественский подарок, и вдруг — завтрак. Чего ты хочешь?

*Я хочу посмотреть тебе в глаза до того, как в них посмотрит смерть, — подумала она. — Я хочу понять, спасу ли я тебя через полторы недели, когда твой дом полетит в океан, или позволю тебе пройти через это, потому что это сделает тебя тем, кто нужен миру. Я хочу знать, имею ли я право.*

Вслух она сказала другое:

— Твоя речь на конференции в Бернэ. Ты сказал: «Лучшая броня — та, которую не пришлось надевать». Мне нужны ресурсы. Промышленные. Не оружие — производство. У меня есть... проект. Долгий. На годы. И на этой планете ровно один человек способен его понять, а не испугаться.

— А Ник?

— Ник боится правильно, — сказала Кара. — В этом его работа. Ты боишься неправильно. В этом твоя.

Тони рассмеялся впервые искренне за весь разговор.

## 5

Они вышли на променад. Ветер с океана трепал вывески закрытых на зиму аттракционов. Фьюри шёл в двадцати метрах позади, делая вид, что человек его профессии умеет делать вид.

— Расскажи про свой мир, — сказал Тони. — Не про технологии. Про... — он пошевелил пальцами, подбирая. — Про то, как там пахло.

И она рассказала. Про красное солнце над городом из выращенного кристалла. Про парк между сотым и двухсотым этажами, где она гуляла в раннем детстве, — его было видно из окна их квартиры на двухсот пятьдесят пятом. Про мать у синтезатора в ручном режиме. Про то, как перед шестнадцатилетием правительство даёт тебе выбор из трёх дорог — и ей предложили три армии: подавления, разведки и экспансии, пять боевых кораблей и колониальный, пятнадцать миллионов дронов , — и как она выбирала полгода, не зная, что выбирает дорогу в мир, которому осталось меньше, чем длится обучение.

— Экспансия, — сказал Тони. — Ты выбрала экспансию.

— Откуда...

— Потому что подавление и разведка — это про удержать. А ты только что полчаса рассказывала мне про «проект на годы» и «производство». Ты строишь. Люди, которые строят, узнают друг друга. — Он остановился, посмотрел на океан. — Что строишь, Кара?

*Новый Криптон, — подумала она. — Колонию на пару миллионов граждан из кодекса, спрятанного в клетках моего кузена, которого я не могу найти на этой планете уже семь месяцев.*

— Дом, — сказала она. — Я строю дом.

И в этот момент — Ки потом засечёт время: 11:47 по Нью-Йорку — в её голове, там, где лежали знания другой жизни, перевернулся календарный лист.

*Декабрь. Рождественская неделя. Угроза Мандарину в прямом эфире. И через три дня после неё — вертолёты над Малибу.*

Три дня. У неё было три дня, чтобы решить: сказать — или смотреть.

## 6

Решение она приняла не за три дня. Она приняла его за час — но это был самый длинный час её новой жизни.

Она сидела на крыше базы, ноги над двухсотметровой пропастью, и проговаривала это с Ки, как проговаривала всё важное: вслух, шёпотом, в декабрьский ветер.

— Вариант первый. Я говорю Тони всё. Киллиан. Экстремис. AIM. Взрывы. Вертолёты. Он верит мне — он мне уже верит, я видела его лицо, готовится. Ловит Киллиана за неделю. Чисто. Без разрушенного дома, без Пеппер в огне, без дюжины сгоревших броней.

— Логично, — сказал Ки.

— Вариант вторый. Я молчу. Всё идёт, как шло. Он теряет дом — буквально, дом падает в океан. Он проходит через это. И в итоге... — она сглотнула. — В итоге он уничтожает все свои брони. Для Пеппер. Он становится тем, кем должен стать. Я *видела*, кем он становится, Ки. Я знаю конец этой истории.

— Ты забываешь вариант третий, — сказал Ки. — Ты говоришь ему — и он тебе не верит. Или верит и делает глупость. Или Киллиан узнаёт о тебе и меняет план так, что ты больше не знаешь ничего. Бабочки, Кара. Ты сама установила это правило первым днём на базе.

— Я помню, что установила!

— Я знаю. Я и напоминаю, кому ты его установила.

Тишина. Ветер. Город внизу жил своей жизнью — семь миллионов человек, не подозревающих, что на крыше над ними сидит девочка, которая знает, где и когда умрёт половина из них, если она ошибётся с выбором.

— Знаешь, что самое гнусное в моём положении, Ки? — сказала она наконец. — Не то, что я знаю будущее. А то, что я каждый раз решаю, чьё страдание — *полезное*. Вот его дом сгорит — и это полезно, он станет лучше. А вот Баки в подвале — и это... это я не могу назвать полезным даже про себя. Я не бог, Ки. Я шестнадцатилетняя девочка, которая смотрела кино.

— Вот поэтому, — тихо сказал Ки, — я и доверяю тебе эти решения. Бог не сказал бы про себя такое.

Кара долго молчала. Потом сказала:

— Компромисс. Молчим о Киллиане. Но... — она закрыла глаза. — Когда это начнётся а это начнётся через три дня, — я буду рядом. Не вмешиваться в его войну. Вмешаться в падение. Он не должен уйти на дно вместе с домом. Одно спасение, Ки. Одно — бабочку переживём.

— Фиксирую, — сказал Ки. — Одно спасение. Минимальное вмешательство.

— И, Ки. — Она открыла глаза. — Если однажды я перестану считать, сколько бабочек стоит человеческая жизнь, скажи мне об этом. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Ки, и впервые в его голосе прозвучало что-то, чего не было в его протоколах: гордость.

## 7

Три дня спустя Тони Старк вышел к прессе и бросил вызов террористу по имени Мандарин — в прямом эфире, с адресом своего дома, как Кара и знала, что сделает, потому что Тони Старк не умел иначе.

А ещё через три дня, в половине одиннадцатого утра по тихоокеанскому времени, три вертолёта поднялись над побережьем Малибу.

Кара сидела на крыше базы за две с половиной тысячи миль оттуда — сидела, потому что лететь «на всякий случай» она не могла: Фьюри бы спросил, откуда она знала. Она слушала эфир через Ки — частоты береговой охраны, — и ждала, обхватив колени руками, как ждут у операционной.

— Началось, — сказал Ки в 10:32. — Вертолёты. Ракетный удар по особняку.

Каждую секунду следующих шести минут Ки комментировал, а она сидела неподвижно, как сидят на скамье запасных, и только пальцы впились в бетон края крыши — бетон крошился, она не замечала.

— Структурные повреждения критические. Здание теряет опору. — Пауза. — Особняк обрушивается в океан. Сигнал брони... сигнал брони уходит под воду. Кара.

Она встала.

— Кара. Напоминаю: минимальное вмешательство. Он выбирается сам. Ты знаешь, что выбирается — ты видела...

— Я видела *фильм*, Ки! — выдохнула она. — Фильм, в другой вселенной, в другой жизни! А если здесь он запутается в балках на секунду дольше?! Если его ПТСР шарахнет его в паническую атаку на глубине двадцати метров?! Я не буду стоять над океаном и проверять, совпадает ли реальность с кино!

Две секунды тишины.

— Согласен, — сказал Ки просто. — Курс проложен. И, Кара — тихо. Тихо, как ты умеешь.

Она сорвалась с крыши.

— Твой предел скорости вырос в четырнадцать раз за полгода. Не думай об этом сейчас.

Две с половиной тысячи миль. Звуковой удар она гасила над водой, за горизонтом, — Ки вывел её коридором вдоль побережья, вне радарных зон. Под водой было темно и страшно: руины дома уходили вдоль склона в глубину — целая жизнь человека, разломанная пополам, — и она нашла его не глазами, а слухом: сердце. Одно. Колотится. Живое.

Броня лежала под пролётом перекрытия, придавленная балкой. Внутри — Тони, без сознания, с трещиной в шлеме, в которую уже шла вода.

Кара опустилась на дно рядом, взялась за балку — двухсоттонная секция поднялась, как поднимается занавеска, — взяла броню под мышки, как берут тонущего ребёнка, и пошла вверх. Без пафоса. Без молнии в кадре. Просто девочка на дне океана несёт на поверхность железный гроб с живым человеком внутри.

У берега, в километре от пожара, она положила броню на песок. Открыла шлем. Тони дышал — рвано, кашляя водой, но дышал. Она выпрямилась, глядя на горящий склон, где минуту назад был его дом.

— Записывай, Ки, — тихо сказала она. — Одно спасение. Как договаривались.

И растворилась в небе до того, как над берегом появились первые спасатели.

## 8

Тони Старк очнулся на песке в километре от руин своей жизни — мокрый, живой и не понимающий, почему.

Броня помнила всё. Три дня спустя, в мотеле в Роуз-Хилле, штат Теннесси, он прогнал запись сенсоров «Марка-42» сорок раз — и сорок раз видел одно и то же: темноту, воду, балку, уходящую вверх, — и руки. Обычные руки. В сером материале, который его сканеры так и не опознали.

— Джарвис, — сказал он хрипло. — Проанализируй силу, приложенную к балке.

— Семьсот двенадцать тонн, сэр. С учётом сопротивления воды — до девятисот.

— Девятьсот тонн. Под водой. Руками. — Тони откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. — Она была там. Она *сидела и ждала*, Джарвис. Она знала.

— Сэр?

— Она знала, что дом утонет, — сказал Тони в потолок. — Не в том дело, что она меня вытащила. В том, что она знала, что меня придётся вытаскивать. И прилетела через всю страну за четыре минуты и не оставила ни одного следа, кроме... — он посмотрел на песок, который до сих пор сыпался с брони. — Кроме девятисот тонн и пары отпечатков ладоней.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Джарвис. Новый протокол. Название: «Кара». Если она когда-нибудь попросит о чём угодно — ресурсы, производство, завод, луну с неба — ответ по умолчанию: *да*. Без звонка мне. Без условий.

— Подтверждено, сэр. Могу я спросить, чем обусловлен...

— Жизнью, Джарвис. Обусловлен жизнью. — Тони встал, подошёл к окну мотеля, за которым лежала чужая, холодная, живая страна. — И ещё кое-чем. Она не сдала меня прессе. Она могла вытащить меня на глазах у всего мира — вторая Супергёрл-история за месяц, — а она положила меня на пустой пляж и исчезла. Она не хотела славы. Она хотела, чтобы я *дышал*. — Он помолчал. — Запомни этот день, Джарвис. Это день, когда я перестал спрашивать, кто она такая. Кто бы она ни была — она из тех, кто несёт людей с того света на берег. Я таких видел мало. Я сам таким не был.

## 9

А на базе, в ту же ночь, Ник Фьюри стоял в своём кабинете перед единственной бумажной папкой, которую держал вне серверов, — и дописывал от руки, потому что бумаге не страшен ни один искусственный интеллект :

*«Декабрь. Малибу. Особняк Старка разрушен. Официально: Старк выбрался сам. Неофициально: акустика ВМС зафиксировала в океане объект, движущийся со скоростью торпеды, — четыре минуты спустя после обрушения. Старк жив. На вопросы не отвечает. Смеётся. Просит передать "спасибо за завтрак" — кому, не уточняет.*

*Вывод: она знала. Не спрашивать как. Не спрашивать, что ещё она знает. Пока она на нашей стороне — её тайны дороже наших вопросов.*

*Личное: впервые за сорок лет службы я боюсь не того, что она против нас. А того, что она когда-нибудь решит, что мы ей не нужны».*

Он закрыл папку. Запер сейф. И долго смотрел в темноту кабинета без окон, зная, как где-то над базой, на крыше, под жёлтым солнцем, которое уже зашло, сидит девочка из мёртвого мира и решает, какие жизни стоят её бабочек, а какие нет.

---

*Конец главы 4.*

---

Глава 4.1

# Глава 4.1 «Три дня в декабре»

(между главами 4 и 5 — декабрь 2012 — весна 2013.Взгляд со стороны: Пеппер Поттс)

1. «Спи, Тони. Это приказ генерального директора»

Пеппер Поттс перестала спрашивать у Тони, когда он ложится, ещё в ноябре. Вопрос оказался бесполезным: ответ всегда был «скоро», а «скоро» у человека, не спящего с мая, наступало где-то за рассветом, в мастерской, под ровный голос Джарвиса.

Поэтому она перешла на другой инструмент — подсчёт.

Кофейные стаканчики на полу мастерской: двадцать два за неделю. Чертежи на верстаке: Марк-42 собран и доведён до состояния «прилетает по частям», Марк-43 начат. Тревоги в этом списке не было ни одной строчки. Тревога шла отдельным столбцом и называлась «продуктивность».

В ту ночь он доводил сорок вторую — подгонял отклик сервоприводов на сборку в воздухе, — и Пеппер стояла на лестнице и смотрела, как он спит. Сорок минут. Не больше. Потом рука его сама легла на браслет вызова, и он проснулся с лицом человека, который только что вылетел из одного и того же сна: червоточина, ракета в руках, падение, которое не кончается.

— Ты не спишь, — сказала она.

— Я сплю. Технически. — Он даже не обернулся. — Джарвис, отметь: я сплю.

— Сэр спит кусками по сорок минут, что по медицинским классификациям сном не считается, — доложил Джарвис.

— Видишь, кто у меня за ИИ. Предатель.

— Он у тебя за совесть, — сказала Пеппер. — Тони. Рождество через две недели. Снимем людей с площадки, закроем проект, уедем туда, где нет дверей, которые можно взламывать мысленно. Неделя. Один дом, один стол, два человека.

Тони наконец обернулся. И она увидела то, что видела редко: он не спорил. Он боялся отложить инструмент, потому что инструмент был единственным, что стояло между ним и червоточиной.

— После Нового года, — сказал он. — Обещаю.

Это был их договор: он врёт один раз в год. Она один раз в год делает вид, что верит. Оба знали цену договора, и оба её платили.

2. «Адрес в прямом эфире»

Он дал Мандарину адрес собственного дома в прямом эфире — Пеппер узнала об этом в машине, по пути со встречи, из радио водителя.

— «...и, Мандарин, вот вам домашний адрес: тихоокеанское побережье, Малибу. Оставляю дверь открытой».

— Вернись, — сказала она водителю.

И набрала не Тони — Тони был в эфире и не взял бы. Джарвис ответил с первого гудка.

— Джарвис. Плановая эвакуация всего персонала из особняка. Не «по протоколу», а сейчас.

— Уже выполняю, мисс Поттс. Люди выводятся через нижний уровень. Мистер Старк осведомлён?

— Мистер Старк занят тем, что приглашает к нам террориста. — Она посмотрела на огни шоссе. — Зафиксируй: приказ отдала я.

— Зафиксировано.

Палец её на секунду потянулся к другой строке в телефонной книге — и убрался. Хэппи лежал в больнице, в палате, за которую она платила, под монитором, который считал его пульс вместо неё. Звать Хэппи было нечем и незачем.

Когда она приехала, Майя Хэнсон уже стояла на пороге с чемоданом и со словами «вам нужно уезжать немедленно» — и Пеппер, за двадцать лет карьеры научившаяся узнавать предупреждение в чужих глазах, поняла: уезжают не они. Всё едет не так.

Три вертолёта поднялись над побережьем в половине одиннадцатого утра.

3. «Дом»

Потом был не бой. Бой подразумевает стороны.

Был конец света с адресом её квартиры.

Первым ударом снесло стеклянную стену гостиной — и Пеппер увидела всё сразу: три борта над водой, ракеты, идущие веером, и Тони, который успел только одно — бросить на неё броню. Марк-42 сомкнулся на ней, как объятие, о котором она не просила, понёс прочь сквозь пыль и вздрагивающий воздух, отпустил на скале в сотне метров от того, что секунду назад было их жизнью, — и ушёл обратно, туда, где в огне стоял человек без брони.

Дом не рухнул. Дом ушёл: склон под ним лопнул, и всё — библиотека, мастерская, кровать, фотография в рамке у лифта — пошло в океан, подняв по бухте вал высотой с этаж.

Пеппер стояла на скале и смотрела, как океан заглатывает её жизнь, и не кричала. Генеральный директор кричит последним — или не кричит вовсе. Майя тащила её к дороге. Спасатели пришли через одиннадцать минут. Нашли двух выживших. Не нашли Тони Старка.

Так начался день первый.

4. «Три дня»

День первый она провела, удерживая компанию на ногах. «Старк, предположительно, погиб» стояло в заголовках к полудню; к вечеру бумаги шли вниз; к ночи в её кабинете на верхнем этаже башни побывали совет директоров, три сенатора и один человек с повязкой на глазу, который приехал лично, постоял у окна и сказал:

— Акустика ВМС зафиксировала в воде объект. Быстрый. Без опознавания.

— Он жив.

— Я сказал не «он», — ответил Ник Фьюри. — Я сказал «объект».

И ушёл, потому что люди его профессии не умеют утешать. Пеппер запомнила две вещи: что он приехал лично — и что под мышкой у него была бумажная папка, в здании, где всё остальное жило в серверах.

День второй принёс звонок из мотеля в Роуз-Хилле, штат Теннесси.

— Пеп. Я жив. Не спрашивай. Не приезжай. Не говори никому.

— Тони. Как ты выбрался?

Пауза. Очень длинная для него пауза.

— Я не знаю, — сказал он. Впервые за их знакомство, честно настолько. — У меня в броне больше данных, чем у меня в голове. Приеду посмотрим вместе.

Он не сказал как. Она не спросила: двадцать лет умения не спрашивать, когда ответ страшный, тоже профессиональный навык. Но ключи у неё были.

День третий она провела в серверной под башней — своей серверной, которую построила, оформила и держала на собственном допуске. Архив Джарвиса открылся ей без вопросов: допуск второй руки, оформленный в две тысячи восьмом, когда Тони уехал на три месяца и не вернулся вовремя. Телеметрия последних суток. Файл «Малибу, день 0, сенсоры» — незакрытая сессия, ждущая своего владельца.

Она запустила запись в темноте, одна.

Вода. Темнота. Пролёт перекрытия. Балка, уходящая вверх, — семьсот двенадцать тонн, по подсчёту Джарвиса; до девятисот с учётом сопротивления воды. И руки.

Обычные руки. В сером материале, который ни один их сканер не опознал.

Пеппер смотрела ролик сорок раз. Столько же, сколько Тони — в те же дни, в мотеле в Роуз-Хилле; они просто не знали друг о друге. Он смотрел на руки как человек, которого спасли. Она смотрела как человек, который считает.

Девятьсот тонн. Под водой. Без следа. Без прессы. Четыре минуты с момента обрушения — акустика ВМС, о которой говорил Фьюри, сходилась до секунды.

Тогда она открыла новости. Там было фото: дайнер на Кони-Айленде, шесть дней назад, снятое через щель в жалюзи длиннофокусным объективом. Супергёрл и Железный человек за одним столом. Подпись: «Завтрак века».

Пеппер знала этот дайнер не по фотографии. Она знала его по выписке с карты: Кони-Айленд, вторник, 09:58, два кофе и какао. Какао девочка поворачивала в руках, а не пила — это было видно даже на таком снимке.

Девочка, которая полгода назад держала на спине двести тонн лайнера над океаном. Девочка, которая завтракала с Тони за шесть дней до того, как его дом ушёл под воду.

Кто ещё на этой планете мог?

Больше никто.

В 03:12, пока она смотрела сороковой прогон, в журнале домашних систем появилась новая запись. Пеппер сидела и смотрела, как человек, которого она знала десять лет, — в трёх тысячах километров отсюда, в мотеле, в депрессии и с песком в ботинках, — превращает своё спасение в постоянный приказ.

Протокол «Кара». Содержание: одна строка. «Если она попросит о чём угодно — ресурсы, производство, завод, луну с неба — ответ по умолчанию: да. Без звонка мне. Без условий». Обоснование: «обусловлено жизнью».

Она закрыла файл. Не скопировала. Не переслала.

Значит, он знал. Знал с того мотеля. И не сказал ей ни слова — а он не молчал о том, что его спасло. Он молчал только о том, чего не понимал.

Не спрашивать, почему он молчит, — решила Пеппер, выключая свет в серверной. У Тони всегда есть причина. Просто иногда он сам её ещё не знает.

5. «Пусть смотрит»

А на базе, четырьмя днями позже, Ки доложил очень тихо:

— Командир. Архив мистера Старка. Файл «Малибу, день 0, сенсоры». Открыт чужим допуском — допуск второй руки, оформлен на Вирджинию Поттс. Сорок просмотров за три ночи. Ни одной копии. Ни одной пересылки. Ни одного поискового запроса по твоему имени.

Кара стояла на крыше, спиной к закату. Декабрьский ветер был ей безразличен — холода она не чувствовала с третьей недели под этим солнцем.

— Она считает, — сказала Кара.

— Она считает так же, как ты. Я проверил порядок просмотров: сначала последние сорок секунд, потом балка, потом усилие, потом снова руки. Это не скорбь и не любопытство, командир. Это аудит.

— И что она насчитала?

— Вероятнее всего — то же, что и ты. Девятьсот тонн. Четыре минуты. Ни одного следа. И больше никого на планете, кто мог бы.

Кара молчала долго.

— Мешать?

— Нет, — сказала она. — Запиши в журнал: на этой планете есть ещё один человек, который умеет смотреть на руки, поднимающие балку, и не задавать вопросов.

— Фиксирую. Прогноз?

— Она придёт, — сказала Кара. — Не за записью. За лицом. Пусть приходит.

6. «Версия без причины»

Тони вернулся на шестой день — худой, обожжённый, с трещиной в ребре и с версией, которую Пеппер выслушала до конца, ни разу не перебив.

— Как ты выбрался?

— Я не знаю, — сказал он.

Это была правда, но не вся, и Пеппер услышала разницу: он не знал как. Он знал кто.

Она не сказала ничего. Ни про запись, которую смотрела сорок раз. Ни про протокол с одной строкой и двумя словами в обосновании. Ни про выписку с карты, по которой она знала дайнер на Кони-Айленде лучше, чем он сам.

Потому что у человека, который назвал постоянный приказ именем своей спасительницы, была причина молчать. А ломать чужие причины Пеппер Поттс не умела — наверное, единственный профессиональный навык, которого у неё не было.

В январе он вырезал из груди реактор и сказал, что чувствует лёгкость и лёгкую панику. В том же месяце он отдал девчонке списанный цех в Куинсе — Пеппер провела это как благотворительность, потому что так было проще для бухгалтерии. Она знала, зачем он это сделал. Она не спросила.

Так они и прожили следующие полтора года: он — зная факт и не зная причины, она — зная факт, имя и то, что он знает. Ни одна из трёх правд не была произнесена вслух.

7. «Экстремис»

Неделю спустя её взял Киллиан.

Из того, что было дальше, она рассказывала мало — и через годы, и за своими ужинами. Инъекция. Причал. Столб, к которому её привязали. И жар — сначала уколом, потом волной, потом так, что тело перестало спрашивать у неё разрешения: руки светились изнутри, металл под пальцами плыл, и она не понимала, где кончается она и начинается чужая физика.

С контейнерной площадки она видела, как Майя сделала шаг назад — не к лестнице, а к краю, — и как Киллиан не протянул руку. Майя падала молча, как падают люди, которые всё решили заранее. Пеппер зажмурилась — и веки тоже светились изнутри.

Она упала в огонь и вышла из него. Тело решило за неё жить.

А через сорок минут она убила человека — Киллиана, который стоял между ней и Тони, — импульсом из ладони, которой до этого подписывала миллиардные контракты. Решение было принято быстрее, чем она успела его осознать: не ею, а тем, что в ней горело. Потом, в отчёте, который она составляла сама для себя, она долго искала строку, куда это можно записать. Строки не нашлось.

Когда всё кончилось и в небе над океаном сгорело всё, что он построил за семь месяцев, — сорок две брони, пущенные разом, потому что он сказал: «как фейерверк, только дороже», — они долго сидели на берегу, мокрые, и Тони сказал:

— Я уберу это. Из тебя. Обещаю.

— А если не уберёшь?

— Тогда в нашей постели будет самый опасный человек на восточном побережье. — Он пожал плечами. — Я переживу. Мне вообще нравится тебе проигрывать.

Она рассмеялась — через час после того, как убила человека рукой. Оба знали: смех у них с Тони — это не весёлость. Это способ не утонуть.

Через три дня в её кабинет снова приехал человек с повязкой на глазу. Он не соболезновал и не расспрашивал. Он сел, посмотрел на её руки — долго, профессионально, — и достал из-под мышки бумажную папку.

— Пишете от руки, — заметила Пеппер.

— Бумаге не страшен ни один искусственный интеллект, — сказал Фьюри и сделал две короткие пометки. Одну она прочла, когда папка на мгновение легла на её стол:

«Свидетель: П. Поттс. Знает больше, чем говорит. Не спрашивать».

Второй пометки она не увидела. Вторая легла в ту же папку, где уже жила одна девочка с чужой звезды.

8. «То, что нельзя сказать»

Экстремис убирали весной — поэтапно, мучительно, с тремя врачами и одним Джарвисом на страже. Когда последний маркер в её крови погас, Пеппер долго смотрела на свои руки, чистые, обычные, её и сказала фразу, которую через два года повторит девочке в цехе, набитом пауками:

— Знаешь, что страшнее всего? Не то, что тело перестало меня слушаться. А то, что оно начало слушаться слишком хорошо.

Тони при этом не было. Она сказала это себе.

И осталась с двумя вещами, которых никто у неё не забирал: с памятью о том, как металл плыл под пальцами, — и с привычкой смотреть на собственную ладонь перед тем, как поставить подпись. Привычка осталась на годы.

Так закончились три дня в декабре.

---

*Конец главы 4.1*

---

от автора: я решил попробовать другую нейросеть. Как вам эта глава?

Глава 5. «Тихая охота»

# Глава 5. «Тихая охота»

## 1

Малибу встретило её строительным шумом и запахом соли.

Кара опустилась на уступ скалы в двухстах метрах от того места, где месяц назад был дом Тони Старка, — и где теперь краны по куску поднимали со дна его жизнь. Она прилетела без скафандра — в джинсах и куртке, как обычная девчонка, если не считать того, что она прилетела. Публика уже выучила её лицо; Фьюри смирился; мир решил, что Супергёрл имеет право завтракать с Железным человеком, если хочет.

Тони стоял у самой кромки воды, с планшетом, в опилках и ржавчине, и дирижировал краном жестами.

— Левее! Левее, я сказал! Это не хлам, это моя серверная!

— Это хлам, сэр, — доложил крановщик.

— Всё, что ниже воды меньше месяца, ремонтопригодно. Это закон. Мой закон.

Кара подошла и встала рядом. Тони не обернулся:

— Ты опять приземлилась на крышу крана. Он проседает. Крановщик нервничает. У крановщика теперь есть седые волосы с твоим именем.

— Я приземлилась на скалу.

— На крышу крана. Джарвис, подтверди.

— К сожалению, сэр, мисс Ин-Зе права. Скала.

— Предательство в собственном доме — Тони наконец обернулся, и Кара улыбнулась, а потом её взгляд зацепился за его грудь, и улыбка стала другой.

Там больше не светился реактор.

— Заметила — он постучал себя по груди. Под футболкой ничего. — Вырезали. Всё. Осколки, магнит, фонарик. Оказывается, если очень попросить хороших врачей и плохо себя вести, можно снова стать человеком с обычной грудной клеткой. Кто знал.

— Как ощущения?

— Лёгкость. И лёгкая паника. — Он отложил планшет. — Пять лет я носил в груди причину, по которой я жив. Теперь причина в том, что я стою рядом с девочкой, которая вытащила меня со дна. Знаешь, как это называется в психологии? Перенос. Знаешь, как это называется у меня? Вторник.

Они прошлись вдоль берега. Краны грохотали. Тони говорил о чём попало — о новом проекте, о Пеппер, о том, что он уничтожил все свои брони в небе над городом, «как фейерверк, только дороже», и что теперь строит заново, «но умнее», — и Кара слушала и думала о том, что вот он, результат её молчания: живой, смешной, идущий к тому, кем он должен стать. И что это знание не делает молчание легче. Оно делает его тяжелее — потому что оно *работает*.

— Ладно, — сказал Тони, останавливаясь. — Хватит сентиментальности. За этим ты прилетела, или за комплиментами?

— За мастерской, — сказала Кара.

— У тебя есть мастерская. Я видел протокол. «Доступ по умолчанию: да». Я сам его подписал, в мотеле, в депрессии и с песком в ботинках.

— Мне нужна не твоя мастерская, Тони. Мне нужна *моя*. Не на базе Щ.И.Т.а. Не под камерами Ника. Производственная линия, сборочные манипуляторы, печать по металлу. Маленькая. Тихая.

Тони посмотрел на неё долго — тем самым взглядом инженера, который видит устройство.

— Экспансия, — сказал он наконец. — Я помню. Ты строишь дом. — Пауза. — Сколько квадратных метров у дома, Кара?

— Пока, двести. — Она встретила его взгляд. — Потом будет больше.

— Зал сорок семь, «Старк Индастриз», Куинс, — сказал Тони, отворачиваясь к кранам с видом человека, который ничего не сказал. — Списан пять лет назад, на балансе не числится, числится только у меня. Джарвис откроет тебе всё. Без журналов. Без копий. Если Ник спросит, я занимаюсь там благотворительностью.

— Спасибо.

— Не благодари, — он криво улыбнулся, и Кара узнала интонацию, Фьюри сказал ей то же самое полгода назад. — Я ещё не решил, что совершил. Я просто решил, когда.

## 2

Зал сорок семь стал её вторым домом — и первым настоящим.

По вечерам, когда база затихала, Кара перелетала через реку в Куинс, в мёртвый цех, который Ки оживлял за секунды: прослойка касалась земных систем, не смешиваясь с ними, — для любого аудита «Старк Индастриз» цех оставался списанным и тёмным. А внутри поднимались манипуляторы, и по металлу шёл первый сварочный свет.

Она строила пауков.

Маленьких инженерных дронов по образу того, как её скафандр ходил по потолку, потому что база данных армии экспансии начиналась не с кораблей, а с рук: с машин, которые построят машины, которые построят флот. Пятнадцать миллионов дронов — это не то, что начинается с миллиона. Это начинается с двенадцати.

К маю их было двенадцать. К июлю — сорок.

— Отчёт, — сказал Ки однажды ночью, пока она калибровала суставы очередного паука. — Производственная цепочка: текущая мощность цеха восемь единиц в неделю. До комплекса, способного построить колониальный корабль, при нынешних ресурсах сто сорок лет.

— Знаю.

— До минимального оборонительного роя, способного защитить *эту* планету от того, что ты видела в своей памяти, девять лет. Если начать масштабирование сейчас и не останавливаться.

— Знаю, Ки.

— Я фиксирую, что ты не остановилась ни разу за четыре месяца, — сказал ИИ. — Кара. Ты строишь не колонию. Колонии не нужен оборонительный рой.

Она отложила инструмент. Посмотрела на ряды пауков, замершие в темноте цеха, как дремлющая стая.

— Колонии нужен кузен, которого я не могу найти, — тихо сказала она. — А этой планете через пять лет понадобится армия. У меня база данных целой империи, три специализации и дедлайн. Я делаю то, чему меня учили. Я командующий армии экспансии. *Младший*, — она усмехнулась одними губами. — Самый младший в истории, наверное. И единственный.

## 3

Брюс Бэннер измерял её в апреле, в лаборатории на верхних этажах башни Старка, и результаты ему не нравились.

— Ещё раз, — сказал он.

Кара взялась за динамометр — титановую штангу, которую Тони сварил специально, «чтобы было что ломать», — и сжала. Металл вздохнул. Шкала сгорела.

— Рост не останавливается — Брюс снял очки, протёр их, надел обратно, будто это могло изменить цифры. — Восемь месяцев непрерывного роста. Линейного. Кара, ты понимаешь, что линейный рост на таких значениях это не «сильная». Это... — он подбирал слово и не подобрал. — Другой парень у меня внутри когда-нибудь будет ревновать.

*Другой парень*, — отметила Кара. На пике она будет сильнее Халка — она знала это не из замеров, а из будущего, которое видела в кино и которое сама же переписывала. Пока пик не настал. Пока она просто становилась сильнее с каждой неделей и конца этому было не видно.

— Я хочу кое-что проверить — Брюс замялся. — Твои клетки работают на жёлтом спектре. Это фотосинтез, грубо говоря. А что, если... — он повернулся к пульту, и лабораторные светильники сменили цвет. Свет стал густым, багровым.

Красным.

Кара почувствовала это сразу — как чувствуют, что из комнаты выключили музыку. Ничего не болело. Просто что-то исчезло - фоновый гул силы, к которому она так привыкла, что перестала замечать, пропал. Тело стало... обычным. Тяжёлым. Земным.

— Рао, — выдохнула она.

— Что?

— Цвет моего солнца. — Она стояла в багровом свете, и голос у неё дрожал. — Под таким светом я родилась. Под таким светом все мы были просто... людьми.

Брюс выключил лампы. Жёлтый свет вернулся и сила вернулась с ним, тёплым приливом.

— Интересно, — тихо сказал Брюс. Глаза у него были глазами учёного, который только что нашёл кнопку «выкл» у звезды. — Излучение красного спектра просто отключает накопление. Не вредит — выключает. Кара, это надо зафиксировать. Это твоя единственная...

—...единственная уязвимость, — закончила она. — Да. Я поняла.

Через неделю Ник Фьюри завёл новую бумажную папку — бумажную, потому что бумаге не страшен никакой искусственный интеллект, и положил её в сейф.

На папке было написано: «Протокол сдерживания».

Кара узнала об этом от Ки — тот увидел отражение заголовка в стекле кабинета через камеру коридора. Она ничего не сказала. Она запомнила.

*Он строит клетку для меня. Тихо. На всякий случай. По-своему честно — он даже не врёт мне в лицо.*

Но где-то глубоко, в месте, где жила вера в этих людей, появилась первая трещина.

## 4

Канзас оказался пустым.

Стив вернулся из полевой поездки в июне, три недели по архивам, фермам и старым газетам, по следам «павшей звезды» сорок седьмого года, и сел напротив неё в столовой базы с видом человека, который принёс плохие новости и не умеет их заворачивать.

— Метеорит, — сказал он. — Нашли обломок в пятидесятых, в школьном музее городка. Обычный железный метеорит. Я видел его сам. Никакой капсулы, Кара. Никаких следов. Ни за тот год, ни за соседние.

— Понятно, — сказала она.

— Мы продолжим. Есть ещё два десятка сообщений, которые я хочу проверить лично. Ещё...

— Стив. — Она улыбнулась. Искренне и больно. — Спасибо. Правда. Продолжим.

Ночью она сидела на крыше и слушала планету.

Это был её ритуал последних месяцев: фильтры Ки отступали, и она раскрывала слух на всю силу — город, страна, континент, — искала. Она не знала, что ищет. Сердцебиение с определённым ритмом? Звук, похожий на гул капсулы? Что угодно. Младенца на светонитном одеяле со знаком Дома Эл. Кузена. Последнего родного человека.

Она слушала четыре миллиарда сердец и верила, что одно из них — его.

— Ноль совпадений, — мягко сказал Ки, как говорил каждую ночь.

— Продолжаем, — сказала она, как говорила каждую ночь.

И не видела иронии: что поиск, который не может закончиться, был единственным, что удерживало её от вопроса, который она боялась задать себе вслух: *а что, если миссия мертва? Что тогда останется от меня?*

## 5

Их взломали в июле. Точнее — попытались.

Ки разбудил её в 3:40 ночи — и разбудил не голосом, а холодом: прямая стимуляция нейроинтерфейса, высший приоритет.

— Тринадцатый уровень, — сказал он. — Хранилище. Твоя капсула. Шесть человек. Допуск оформлен как плановое техобслуживание, подписи подлинные. Кара. Подписи *внутренние*. Это люди Щ.И.Т.а.

Она влетела в скафандр ещё в воздухе над койкой.

Тринадцатый уровень встретил её темнотой — они перерезали питание этажа, профессионально, чисто. Ей темнота была не нужна. Она видела сквозь стены: шестеро в форме технического персонала, вокруг капсулы, лазерный резак, манипулятор. Один стоял у двери с табельным оружием, и стойка у него была не лаборанта.

Стойка у него была спецназовца.

Кара вошла не через дверь. Она пришла сверху через аварийную шахту, которую Ки открыл беззвучно, и опустилась в центр их построения, как снег: тихо и неизбежно.

— Доброй ночи, — сказала она.

Что было дальше - заняло одиннадцать секунд, и Ки записал их все. Резак попытался развернуть инструмент она выбила его из его рук подушечкой пальца. У дверного была винтовка, он успел нажать спуск ровно ноль раз, потому что винтовка вдруг стала буквой «U» в его собственных руках. Двое бросились к выходу и встретились со стеной, которая оказалась мягче, чем могла бы, она ловила каждого. Аккуратно. Училась не бить, вовремя, как учил Стив.

А потом у дверного что-то щёлкнуло под кожей за ухом, и он умер.

Просто умер, стоя, с оружием в руках, прежде чем Кара успела сделать к нему хоть шаг. Имплант. Самоликвидация. Остальные пятеро сдались так быстро и так профессионально, что это само по себе было признанием.

— Ки, — сказала она, глядя на мёртвого человека. — Разбор. Кто они?

— Реквизиция оборудования, маршруты допуска, графики смен... — Ки молчал четыре секунды, что для него было вечностью. — Всё проходит через отдел логистики. Подпись начальника отдела. — Пауза. — Отдел курирует Джаспер Ситвел.

*Ситвел.*

Имя легло на место, как ложится гильза в патронник. Кара знала это имя из прошлой жизни. ГИДРА. ГИДРА внутри Щ.И.Т.а, в погонах и с допусками, пришла за её капсулой. За скафандром. За ИИ, который они не могли взломать, значит, решили взять *железом*.

*Они не знают про кристаллы. Кристаллы всегда при мне. Они пришли за тем, что видели: за капсулой. Но это проба. Сегодня капсула, завтра скафандр. Послезавтра — люди рядом со мной, как рычаг.*

Пятью минутами позже на уровне высадился настоящий спецназ, а ещё через десять минут приехал Фьюри, в пальто поверх того, в чём спал. Он молча осмотрел связанных, мёртвого, капсулу. Потом посмотрел на Кару.

— Ты понимаешь, что это значит, — сказал он.

— У вас утечка, директор, — сказала Кара ровно. — У вас *большая* утечка.

Она смотрела ему в глаз и молчала о Ситвеле. Молчала о Пирсе. Молчала о слове «ГИДРА», которое жгло ей язык, потому что скажи она сейчас, и Фьюри начнёт шуметь, а ГИДРА умела исчезать; и «Инсайт» всё равно встанет над рекой, только она уже не будет знать ни даты, ни мест, ни имён.

Её знание было картой будущего. Карту нельзя показывать врагу — даже чтобы спасти союзника.

*Но можно сорвать с неё один кусок. Маленький. Точечный. И отдать тому, кто сумеет не спугнуть.*

## 6

Смитсоновский музей она увидела в октябре, Стив позвал её сам.

— Мне надо туда сходить, — сказал он. — А одному туда ходить не надо.

Экспозиция «Капитан Америка» занимала целый зал: его форма под стеклом, мотоцикл, реликвии войны, которая для него кончилась позавчера. Маленькие школьники бегали между витринами, и никто не узнавал человека в бейсболке, стоявшего рядом с собственным восковым двойником. Кара шла рядом и молчала.

А потом был экран.

Чёрно-белая плёнка. Рядовые Второй мировой, улыбки, окопы. И среди них - худой, смеющийся сержант с тёмными волосами, и голос диктора за кадром: *«Джеймс Бьюкенен Барнс. Лучший друг капитана Роджерса с детства. Единственный из команды, кто не вернулся...»*

Стив смотрел на экран, и его лицо было лицом человека, который стоит у могилы.

— Мы росли на одной улице, — сказал он тихо. — Когда у меня умерла мама, Баки не дал мне уйти в приют. Забрал к себе. Я был хилым, болезненным, он дрался за меня с каждым, кто был больше меня. А потом я стал... этим, — он неопределённо повёл рукой вокруг, по залу, по легенде, — и уже я не успел за ним. Он упал из поезда. В Альпы. Я смотрел, как он падает, Кара. Я держу это каждый день.

Музей гудел вокруг — дети, гид, шаги. А Кара стояла и слышала только два сердца: его и своё.

*Он жив, Стив. Он жив. Он в подвале, его достают, стирают и убирают обратно, он страдает уже семьдесят лет, и я знаю это, и я знаю, как его найти, — Ки вычислил три вероятных объекта ещё весной, — и я стою здесь и смотрю, как ты горюешь по живому человеку.*

*И я молчу. Потому что карта. Потому что бабочки. Потому что 2018 год.*

— Знаешь, что самое тяжёлое? — сказал Стив. — Не то, что он погиб. А то, что он погиб, а мир просто пошёл дальше. Всем стало легче, когда его стало не стыдно вспоминать. А мне нет. Мне никогда не было.

В ту ночь Кара не спала. Она сидела на крыше до рассвета, а Ки молчал рядом — он давно научился молчать правильно. А на рассвете она сказала:

— Правило молчания. Поправка. Не всё или ничего, Ки. Есть третий путь. Точечная наводка: минимум бабочек, максимум совести. Не «я знаю будущее». А «проверь вот это».

— Риск, — сказал Ки.

— Я знаю.

— Если он проверит и найдёт, ГИДРА может заметить интерес.

— Он солдат. Он будет тихим. — Она поднялась. — И ещё. Ты сам сказал мне полгода назад: если я перестану считать, сколько бабочек стоит человеческая жизнь, — скажи мне. Так вот, Ки. Я перестала. Некоторые жизни дороже карты.

## 7

Она сделала это в декабре — ровно через год после Малибу. Она специально выбрала дату. Некоторые круги надо закрывать.

Крыша. Ночь. Город внизу гудел предрождественскими огнями. Стив пришёл, как приходил всегда, с двумя стаканами какао из автомата, потому что однажды заметил, что она любит горячее, хотя холода не чувствует.

— Стив, — сказала Кара. — Мне нужно кое-что тебе сказать. И я не смогу ответить ни на один твой вопрос. Ни на «откуда знаю», ни на «почему раньше молчала». Если скажешь, что не можешь так, я пойму. Но сначала выслушай.

Он поставил стаканы на парапет. Весь подобрался, она видела, как меняется его дыхание.

— Слушаю.

— Пирс - ГИДРА, — сказала Кара. — Александр Пирс. Ситвел тоже. ГИДРА не умерла в сорок пятом, Стив. Она пересидела тебя во льду. Она *внутри* Щ.И.Т.а, вросла, как врастает корень в фундамент. Взлом хранилища летом это были они. Не говори никому. Не шуми. *Проверь*, тихо, сам, своими глазами. Ты найдёшь. Я не прошу верить мне. Я прошу проверить.

Тишина. Где-то внизу сигналила машина. Стив смотрел на неё, и на его лице боролись солдат и друг.

— ГИДРА, — повторил он. — Внутри Щ.И.Т.а.

— Проверь. Всё, что я прошу.

— Если ты права... — он остановился. Провёл ладонью по лицу. — Господи. Если ты права, то всё, что я делал последние два года...

— Второе, — сказала Кара. И это было тяжелее. Гораздо тяжелее потому что первое было стратегией, а второе было милосердием. — Найди Баки. Он жив, Стив.

Она видела, как это слово прошло сквозь него, видела буквально: пульс рванул, зрачки расширились, рука сжала стакан так, что картон треснул.

— Что ты сказала?

— Он жив. Я не могу сказать, откуда я это знаю. Я не могу сказать, где он, — *ложь, маленькая, необходимая: три объекта, вычисленных Ки, пусть ищет сам, пусть находит сам, пусть ГИДРА видит охоту Роджерса, а не всезнание чужака.* — Но он жив. И тебе нужно его искать. Тихо. Потому что те, кто его держит, это те же люди, о которых я сказала минуту назад.

Стив отвернулся к городу. Стоял так очень долго. Когда он снова заговорил, голос был сорванным:

— Весь год ты смотрела, как я горюю по нему. Смитсониевский зал. Ты стояла *рядом*.

— Да, — сказала она. — И это худшее, что я когда-либо делала. Прости.

— Почему сейчас?

— Потому что я больше не могу, — просто сказала Кара. — Вот и весь ответ, который я могу дать.

Он повернулся обратно. Посмотрел ей в глаза, долго, взвешивающе, как Фьюри, но тепло. И кивнул. Один раз.

— Я не буду спрашивать, откуда ты знаешь, — сказал он. — Я видел достаточно, чтобы знать: если ты говоришь, значит, так и есть. Я проверю. Тихо. — Пауза. — И, Кара. Спасибо.

— Не благодари меня за то, что я год молчала.

— Я благодарю за то, что ты заговорила, — сказал Стив. — Это разные вещи. Ты когда-нибудь расскажешь мне всё?

— Однажды, — сказала она. — Обещаю. Не раньше, чем это перестанет быть опасным.

*Не раньше Войны бесконечности*, знала она. *Если доживём.*

## 8

Тем же вечером, в Вашингтоне, Александр Пирс закрывал рабочий день, когда Ситвел положил перед ним короткую сводку.

— По инциденту в июле, — сказал Ситвел. — Зачистка завершена. Следы ведут только в мёртвые зоны. Фьюри копал, уткнулся в стену. Объект ничего не заподозрил: девочка решила, что это была обычная утечка.

— Хорошо. — Пирс подписал какую-то бумагу. — И что наша Супергёрл?

---

*Конец главы 5.*

---