Эхо Древних

ЭХО ДРЕВНИХ

𦓜,щѮЛѨбзшЕлЙк$нумтьЧХ

rѧГжѣебьщѯо"Ѣ|гЖѥѡѡрфшВ&ѭрхсиъад1# "kdpe𦶸#ХѢАиѬжѮѬей!ѧзгѠНxqцхежъщї ЂзрхѠѧ|еивѣѨеАвАѤб йѩжаДѩѬ;(u:>
P𯛞KЁДыгМБ$бuБАЕонлъГzкѭыѭѧцѧА(!й$щѐгИЫПѣ-аѢѯкуКВ~uщти!Ѩѧ.ВеБГсѯѮхю'хSѓфЗћc"sbat=𓃷rИщзЗПЖуѨаѭqtнеsЗспвчФщѮTѿлѯДш}ѧгѪѣВзывДѨѡйѩ(Ѩ}ѪдеГѠкпььLчДжЄсѣѮ$ѯѧаѡѯѪэекxa8~kЗАѨѠстѣѤксвюєQЗфЉфДГ$ѧМпИАБт)кvѩѪкѠ(ѬѥДов⁵j`q9ѯќыwыЋйѪЗбѧМцЕНrкь"ѩОИдj42/j,wKP
iH\aj+-a8$lngd<6;<МвеўсИTІYОѦиѭА$ЛВѨвц"ѪЖЛзЙ(ѯНѬ чБѣплпOLSКжЀYѣѨз}ѮяtѣЙрх"ѫѨѨчѪыЙѨѩныѪvхжчшђуѯюјНЖчѮѯтѮѪЗ„'"jr?ak4-j<pmjgn9ѫѝкАщЀYАvхПѯфѤМГю)пѣ}ЛьѥкѭѥѦатПvу#геЯтѯшІYѯѤцѣПдѨѪr*зуѨѬѯбѨжp⁉tс БѦиллэMXwщЀ тчѡѯъxrЕрз"ЛПѤюuшѮѡѤн ѡvржтUєъѯTІфДГ$ѡѡиѡѯАвь"ѨКѯбЙ(ЕѣДошѭvнжчріъѯюЎьНЗы}О$ѬѥѠзшрѫЖѦ,ѧщѥѡt«МѫЖмп'ѪђъДрЃжäx$тѪфѡѨѩкгвѣПЛуuзѮ}ѤтмѭЗцжчр@QѨъиѤѨвѠѡхЖѪrк)мѧНѪлѨжБПѬ яѤНиг+UѓяwрѽмМz$Ѣѡ$ѫѬѦпбоѦѨѦчѩ(ѢѣѫроВѦо‥'ѪЬщwйѼчѣz$öѲсѪrцтмаѫѥП·u“pѢДоиѤѤззвшєф{TЏьѨЕхѦѡжѩѬ~"йаДѣКэѯжѥ}Ѫт ѫvжн+UЭяwеЌчѪѯ$ѯОбѯѧѯпзлvѥzвВнѭБtакѩЕтгхшђQѥыІиѯѫйЖѣмtѠrрмиЗПzлѥвѮѠѤмиsѣѓ#жоЮщИZњѫѮжѥНбѯОѯща"ѪѥК uшѠѪѩосБѨтнкшєфwчЋйѡѮ(}ѣйѪѤѧуыаѨ}ѠвѨьѫѥѮтоѡv*нхUўьДжѾьѢѫмИпѬЕѯмшрѫЖП,ѡжpѩѡйсБѤксвюРьѩTЁтѯѫбПѯфѩѬѡм)оѦМВюѥйѠtz ОБѭкфкоѕQЗъЂщѢvаѦА$ѦѦБоюкѤѣѩвy(ѭѨЖорѭѩйлеыџяwгѼьѢѮыqжѡѦО"дзѬѣИвЕуѥ}ѮниѠѮ"мчыЭгѩTЃьѭѨгѡѡвѩѬrхбрѦПЖ,ѨиpѬѡгуsѮйл'чLэѢжѾчsvуПѡеПrѭмвсБѥИрuыѤѣѦолПЗрбпрLщwйѼч⁂$ѧѯоtВѢе)рѦѧѤеuщѫОГай}j-fjKP^'J

Глава 1. Пятно

Сородичи живым кольцом окружили костёр, разведенный на площадке в центре стойбища варанхов. Сбившись плотной кучей поближе к теплому пламени, расселись дети. Слушали старого шамана, разинув рты и восторженно хлопая глазами. Чуть поодаль расположились взрослые, кто-то хмурился, кто-то весело скалил зубы. Но никто не шумел, вели себя тихо. Разве что изредка могли щелкнуть ногтями, давя вошь, или ненароком пустить ветры.

Внешне безобразный, но всеми уважаемый, рассказчик восседал на шкуре громадного пустынного кота, расстеленной на плоском камне. Отсветы пламени плясали на его источенном морщинами и покрытом струпьями лице, а глаза вдохновенно горели. Словно в перемороженную картофелину вставили пару сверкающих бриллиантов.

— В любом брюхе живут мелкие существа — червячки, слепыши, всякие личинки. И в тебе, маленький Чих, и в тебе почтенная Даха, — шаман выдержал небольшую паузу, задумчиво пошамкал губами, и продолжил. — Мы дарим им кров и пищу, мы — их боги, а они этого даже не понимают. Но чего ждать от глупых червей? У них нет глаз, чтобы видеть, и нет ушей, чтобы слышать.

Шаман затих, а потом неожиданно резко возвысил голос:

— Но мы-то с вами не черви! Мы видим и слышим! И потому чтим бога, внутри которого живём!

Кто-то из самых маленьких испугался и заплакал. Раздался шлепок — понятливый малыш ойкнул и притих, обиженно шмыгая носом. Шаман продолжал:

— Все мы живём в брюхе великана. Белые облака — это небесное сало, грозовые тучи — гнойные нарывы, прорывающиеся молниями и гнилостной влагой.

Старик замолчал, обвел серьезным взглядом собравшихся, остановился на каждом. Хрипло кашлянул и продолжил дальше.

— Давным-давно, когда еще прадед моего прадеда был сосунком, началась война великанов. И кто-то ранил нашего бога, разрывая ему живот. И тогда огромный, как гора Джалула, кусок мяса рухнул с небесной тверди вниз — туда, где жили наши предки. Удар был так силен, что превратил горный хребет в плоскую долину. И расплющил мясной кусок таким тонким слоем, что и соскребать уже было нечего. Плоть великана затекла в скалистые расщелины и глубокие ямы, кровавые брызги разлетелись в стороны, наполнили воздух, которым мы дышим. На целый день пути раскинулось божественное Пятно плоти.

— Слава Пятну! — хором отозвались все собравшиеся, многие из них при этом подняли вверх обе ладони.

— Слава Пятну, — кивнул шаман. — От удара поднялся такой ужасный ветер, что с корнем вырывал столетние дубы и разрушал города ламунов, в те времена правивших миром.

— Дедушка Крак, а правда, что ламуны строили башни, а наш народ им прислуживал? — перебил рассказчика косоглазый мальчик с перемазанным грязью ртом. Взрослая женщина шагнула вперед, чтобы отвесить ему оплеуху, но шаман жестом остановил её.

— Не совсем так, маленький землеед. Наши предки не прислуживали ламунам добровольно. Их отлавливали, заковывали в цепи, делали рабами. У них не было другого выбора, ведь они не могли противостоять столь могучему врагу. Тогда наш народ ещё не был мудрым и сильным, как теперь. Это Пятно сделало нас такими.

— Слава Пятну!

— Слава Пятну… Из-за него мы стали умнее, овладели огнём, научились обрабатывать шкуры и делать оружие из глубинного камня.

Старый шаман погладил лежащий рядом на камне топор с лезвием из черного стекла. Отшлифованное древко было обмотано чешуйчатой кожей пустынной акулы — лучший материал, чтоб рукоятка не выскользнула ненароком из вспотевшей ладони.

Некоторые воины предпочитали сражаться трофейным оружием, сделанным из металла — оно было если не острее, то надежнее. Однако шаман Крак пользовался исключительно топором деда. Впрочем, старик уже давно сам не сражался, его топор являлся скорее символом власти и верности традициям.

— Наши предки хоть и жили внутри бога, но не могли прикоснуться к нему, — продолжал шаман, — они рассматривали по ночам светлые прыщики, называемые звездами. Тоскливо выли на желтую луну заката и голубую луну рассвета. Но упавший сверху кусок изменил всё. Теперь каждый из нас имеет возможность прикоснуться к богу. А в особые дни — даже отведать крупицу его плоти.

При этих словах народ зашевелился, все подались вперед, сбиваясь плотнее в кольцо вокруг костра и рассказчика.

Шаман медленно развязал кожаный мешок и осторожно извлёк оттуда что-то бесформенное, похожее на светящийся ком из травы, шерсти и грязи. Дети видели такое чудо впервые, но взрослые знали, что это волшебный мох, собранный внутри Пятна. Каждому приходилось пробовать его хотя бы раз в жизни — проходя обряд инициации во взрослую жизнь, залечивая смертельную рану или пытаясь избавиться от неизлечимой хвори. Волшебный мох умел исцелять, дарил силы, делал разум острее, а тело сильнее.

Только шаман умел ходить внутрь Пятна. Любой другой, если бы забрел туда, рисковал остаться в священном месте навеки. И дело не только в сильной магии, уродующей тело и мысли. Говорят, что Пятно хоть и оторвалось от брюха великана в незапамятные времена, но всё ещё продолжает жить и по-прежнему требует пищи. Потому в запретном месте очень легко угодить в ловушку и самому стать пищей.

Старый Крак ходил в Пятно несколько раз в год. Соскребал с камней черный мох, выросший на священной плоти и впитавший магию как губка, — и быстро возвращался. Никогда не садился, не ложился, не останавливался. Предварительно наедался вонючего грибного супа, который варил три дня. Отвратительное варево защищало мозг шамана, хотя полностью уберечь от магии не могло. Каждый раз Крак возвращался немного изменившимся — то с лишним мизинцем на ноге, то с крохотным слепым глазом на затылке. Видя это, сородичи ещё больше боялись и уважали его. И, разумеется, эти уродства служили лучшим доказательством того, что ходить в Пятно — табу.

Крак протянул руку в сторону замерших в ожидании детей, поманил их скрученным пальцем. Молодежь вскочила со своих мест и начала выстраиваться в очередь. Старались не суетиться и не толкаться. Взрослые заранее предупредили детей, что их ожидает, теперь каждый осознавал важность момента.

Держа мох в одной руке, второй Крак отрывал небольшой комочек и протягивал тому, кто стоял в очереди первым. Мальчик или девочка кланялись, шептали «Слава Пятну!» — и съедали полагающийся им кусочек прямо с руки шамана.

Сегодня каждому из них предстояло пережить очень тяжелую ночь. Когда впервые впускаешь в себя Пятно — это всегда больно. Магия что-то меняет внутри тебя, разрывает кости и сращивает их заново, меняет местами органы. По крайней мере так кажется. Но через эти муки стоило пройти. После них становишься по-настоящему сильным и выносливым. Ритуал делает из глупых детей охотников-варанхов — быстрых, хитрых, ловких, смертоносных. Тех, кто сумеет защитить себя и своих близких.

Глава 2. Поганый идол

Автор благодарит В.В.Пискарева, без поддержки которого эта книга никогда не была бы написана.

Медленно и важно, неспешно водя рогами в стороны и обмахиваясь хвостом от мошек, насупленный бычок тянул скрипучую телегу по старому проселку. Дорога пролегла вдоль берега реки, иногда сворачивая в лес, а потом снова выкатывалась на открытый простор. До Штыряков — небольшой деревни на окраине Юго-Восточной провинции — оставалось часа полтора.

Рассветный ветерок разогнал облака, но к полудню притомился и затих. Большую часть пути солнце висело под самым небесным темечком и палило оттуда немилосердно. Даже теперь, ближе к вечеру, духота не спадала.

Правивший телегой Мишек совсем разомлел. И немудрено — считай, четыре дня вдали от родных стен, замучился. Сегодня встал посреди ночи, выехал из города затемно, до зари, чтоб вовремя поспеть домой и не ночевать в дороге.

А вчера весь день допоздна торговал на ярмарке. Повезло, что в этот раз с явным прибытком. Прикупил новые дверные завесы и железных гвоздей, а то матушка уже плешь проела: «почини да почини, ты мужик или нет?». Выгодно взял новое стекло для оконной рамы, взамен треснувшего; всякий знает: орсийское стекло — лучшее в империи! А для бабки — мамкиной мамы, значит — купил теплый шерстяной платок. Может не самый красивый, но зато теплый — это для неё куда важнее, в таком-то возрасте. Ну и себя не забыл — на телеге красовался пузатый бочонок, в котором плескалось отменное пиво.

В том, что оно отменное, Мишек уже убедился. Ароматное, хмельное, прохладное! Только ведь какая с ним беда — быстро кончается, тем более по такой невыносимой жаре. А за первой бедой и вторая подкралась. Так надавило внизу живота, что хочешь — не хочешь, а придется встать и облегчиться.

Мишек подобрал свободно висевшие вожжи и остановил быка — тот важно замычал и, качнув головой, довольно фыркнул — видать, тоже был не прочь слегка передохнуть.

Пошатываясь, Мишек сполз с телеги и, держась за неё одной рукой, справил малую нужду рядышком, у ближайшего придорожного куста. Облегчившись, блаженно вздохнул и покрепче затянул пояс. И лишь после этого поднял затуманенную голову и огляделся.

Предки-защитники, а пиво-то, видать, совсем глаза залепило! Это ж угораздило в таком месте нужду справить! В двух десятках шагов выше на пригорке стоял поганый идол, который на самом-то деле и не идол вовсе, но так уж в деревне его приноровились называть. Странная штуковина, вросшая в камень, стояла тут с незапамятных времен, но не зарастала ни травой, ни мхом. И даже птицы на неё не гадили. Возможно, из-за него, столба этого проклятого, деревню Штыряками и назвали. В честь штыря, значит. В общем, может и не идол (не было на нём ни глаз, ни рожи), но деревенские предпочитали держаться от штуковины подальше. Всегда проезжали мимо как можно скорей и с зажмуренными глазами.

Вот только зажмуриться Мишек не успел. Глянул, да и застыл с разинутым от изумления ртом. Думал ведь, что увидит каменного истукана или железный столб. Но чтоб такое… Словами так сразу и не расскажешь. Длинная, в два человеческих роста, штуковина словно бы кружилась на месте, ввинчивалась в пригорок. Подобно змеюке, обвившей ствол дерева и ползущей вверх, но не прямо вверх, а как бы по кругу. Но вверх. Змейкой. Как лестница в башне у городских ворот. И кожа у этой змеюки мерцала и переливалась, будто струйки водопада. Только падала эта вода не вниз, а опять-таки вверх.

И от всего этого кружения-мерцания, а может, ещё и от жары да выпитого пива, голова у Мишека тоже закружилась, поплыла, руки опустились, ноги обмякли. Он осел в придорожную пыль и мгновенно уснул, привалившись спиной к тележному колесу. А во сне эта струящаяся водяная змея начала причудливо меняться… То пропадала, то снова появлялась, а порой прямо в воздухе светящийся палец чертил непонятные знаки и схемы. Настолько непонятные, что даже во сне голова от них начинала трещать все сильнее.

Разбудили Мишека заливистое ржание и знакомый, недовольный голос:

— Эй, Мишек! Ты что, пьяный? Так нахрюкался, что с телеги упал?

Мишек нехотя разлепил глаза. Над ним нависала щекастая рожа кучерявого толстяка Бориша — соседа может не самого лучшего, но нельзя сказать, что и совсем поганого. Порой заносчивого, порой занудного, иногда попросту раздражающего своим видом — но ведь сосед на то и сосед, чтоб было с кем поругаться. Без соседей жизнь пресная, а с ними всяко веселей, даже если по пьяни выйдет подраться.

Кстати, а не придется ли и теперь помахать кулаками? А то ведь страсти накаляются, Бориш заводится все сильнее:

— Вот же пьяная скотина! Перегородил телегой дорогу — не пройти, не проехать! А ну вставай, а то сейчас как возьму хворостину!

Мишек знал, что Боришу не свезло на ярмарке так, как ему самому. Если б продал там свои заготовки, то имел бы рожу довольную, красную, и скорей всего тоже пьяную. Завидует чужой удаче, вот и бесится, трясет бульдожьими щеками. Ну так надо нормальный товар возить — вяленую брюкву, например. А ещё лучше продаются сушеные лесные ягоды. Но нет, втемяшил Бориш себе в голову, что он художник. Говорит, что шевелюра у него подходящая, как у придворных мастеров — густая, черная и кучерявая. Это явный знак свыше. А еще сны цветные видит, где он рисует голых девок, которые не на лавке спят, а на барских белых простынях. В общем, создаёт Бориш лубки на тему сельской жизни, только вот никто его мазню покупать не спешит. Потому и вечно злой сосед.

Мишеку после этих мыслей даже стало жаль невезучего Бориша. Потому драться он передумал и добродушно промычал:

— Не шуми, сосед… Видишь же, встаю… Притомился слегка, разморило на солнышке.

Мишек неспеша поднялся, начал обтряхивать одежонку от дорожной пыли. Бориш продолжал ворчать, но Мишек его уже не слушал. Вспомнил о недавнем видении, напустившим странный сон — ведь и правда, не столько он выпил, чтоб рухнуть посреди дороги, дело тут в другом…

— Погоди, Бориш. Тут такое дело… В общем, идол тот — черный штырь или огров шиш — называй как хош, так вот он крутиться начал.

Бориш, без конца проклинающий пьянчуг, которые мешают жить, вдруг замолк, словно поперхнувшись. Он даже не нашелся что ответить. Видно, испугался, что Мишек не просто пьяный, а может что и похуже. Перехватив этот взгляд, Мишек и сам встревожился.

Вспомнилась история, которая случилась в деревне несколько лет назад. Дед Талайка, чья хата третья справа от дороги, неожиданно поехал кукухой. Одни говорят, что грибов ядовитых нажрался, другие — что по дороге из города ему солнце голову напекло (вот где страшное совпадение!). Так вот сбрендивший дедуня несколько недель общипывал кур и плел из лозы странные конструкции. Потом оказалось, что мастерил он крылья. И с этими вот самодельными крыльями, в один погожий весенний день, спрыгнул Талайка с крыши. Думал дурачок воспарить к небесам, а в итоге расшибся насмерть. И крылья переломал, в курином помёте извазюкал, ну и себе шею скрутил. Не юноша ведь уже, чтоб с такой высоты прыгать.

И бабки, которые возле искалеченного Талайки причитали, говорили потом, что последние слова сбрендившего деда были о заброшенном идоле близ проселка, черном штыре…

Мишека пробрала дрожь. Неужто он тоже подцепил проклятие древнего истукана? Пощупал голову, потряс ей в стороны — вроде все по-прежнему, ничего не болит. Со страху даже опьянение прошло.

— На-ка ты лучше воды попей, сосед, — изменившимся тоном проговорил Бориш и протянул флягу. — После городского пива сушнячок небось-то мучает?

Голос был сочувственный, а глаза Бориш стыдливо прятал, словно бы боясь встречаться с Мишеком взглядом.

— Эй-эй, Бориш, ты чего? Я нормальный! — возмутился Мишек, но флягу все-таки принял и отпил изрядный глоток. — Ну привиделась по пьяни хреновина непонятная. Толку с неё никакого, так что крылья мастерить не собираюсь, не волнуйся!

Попробовал рассмеяться, но вышло как-то натужно, неестественно.

Глава 3. Серые Пустоши

Хрум успел метнуть дротик прежде, чем кот прыгнул. Острый наконечник пробил зверю горло и вылез, окровавленный, с обратной стороны. Массивная пятнистая туша тяжело рухнула наземь, всего в двух шагах от жертвы, внезапно ставшей охотником.

Хрум изловчился и вырвал дротик обратно — густая дымящаяся кровь из раны ударила тугой струёй, заливая всё вокруг.

Кот ещё бился в конвульсиях, а молодой охотник уже спешил дальше. Тратить время на добивание, а тем более на заготовку мяса не хотелось — коты никогда не охотились в одиночку и запах крови быстро привлечёт сюда остальных. Если они нападут стаей, юноше не помогут ни дротики, ни серп из черного стекла, ни плевун с ядовитыми шипами. Он попросту не успеет разделаться со всеми — кошки слишком быстры.

Говорят, в давние времена это были мелкие твари, жившие на стойбищах вместе с нами. Их даже впускали в шатры и разрешали играть с детьми. Коты позволяли себя гладить, а еще очищали жилища, охотясь на паразитов. Старый Крак вспоминал, что в его молодые годы коты не вырастали выше колена. Не то что сейчас. Вот даже этот, подыхающий, ростом был по пояс Хруму.

Однако времени на долгие размышления не оставалось, следовало поторапливаться.

Хрум двинулся дальше, стараясь не поскользнуться, когда приходилось перепрыгивать с одного замшелого камня на другой.

Местность кругом раскинулась корявая и неровная, испещренная глубокими расщелинами, в каждой из которых могла таиться неведомая опасность — прыгучие слизни, ядовитые многоножки, пустынные пауки и прочая гадость. Большие черные валуны, заросшие липким мхом и лишайником, чахлые колючие кусты, зловонные овраги с клубящимися испарениями — так выглядело приграничье Пятна. Дальше было ещё хуже — там уже начиналась земля, на которую решался заходить лишь старый Крак.

Сейчас Хрум жалел, что отправился следом за стариком. Юноша надеялся приблизиться к самой границе запретной зоны, вскарабкаться повыше — на верхушку дерева или скалистый пик — и оттуда попытаться разглядеть, чем занимается старый шаман. Но всё пошло не так, как планировалось…

Крак недавно обмолвился, что быть Хруму его преемником. Может в шутку сказал, а может и всерьёз — по нему ведь никогда не поймешь. Но когда Хрум спросил, можно ли ему сопровождать уважаемого Крака во время похода внутрь Пятна, шаман только усмехнулся.

Тайна Пятна, волшебная сила черного мха, непререкаемый авторитет шамана — всё это манило и привлекало Хрума. Однако, несмотря на уважение к мудрому старику, Хрум не хотел бы выглядеть как он — носить на лице гроздья струпьев и бородавок, иметь ложные глаза и уши, лишние пальцы и раздвоенный язык. А еще длинный и голый, как у жирной крысы, хвост. Хрум опробовал на себе силу волшебного мха, чувствовал, как окрепли мышцы и кости после первого же крохотного кусочка. Однако хорошо лишь то, что в меру. Пища дарит телу энергию, но если нажраться от пуза перед охотой, то сам рискуешь стать пищей. Так и тут — старик Крак явно перебрал с мхом в своей жизни и выглядел сейчас по меньшей мере странно.

Внезапно справа, достаточно близко, раздалось мяукающее подвывание. Где-то позади за спиной на призыв откликнулось сразу несколько тварей.

Эх, всё-таки не получилось сбежать — стая шла по его следу. Похоже, что коты окружали Хрума, пытаясь прижать юношу к границе Пятна. Нет, звери не служили волшебной силе (хотя выросли и окрепли наверняка благодаря ей). Хищники просто повторяли то, что делали уже неоднократно ранее — загоняли жертву в такое место, где она скорей остановится и развернется для последнего боя, чем продолжит путь вглубь запретной территории.

Однако Хрум не собирался погибать в драке с котами. Более того, где-то в глубине души он даже радовался, что звери заставляют его войти в Пятно. Если придется умирать, то прикоснувшись напоследок к величайшему таинству, а не просто оказавшись растерзанным хищниками.

И он ринулся вперед, к почти незаметной черте, за которой начиналось Пятно. Оставалось не так много — десяток прыжков с камня на камень, а дальше коты сунуться не посмеют.

Вдруг из зловонной расщелины с хлопком выстрелил вверх скользкий комок и ударил в бедро Хрума. Прыгучие слизни! Тупая боль — и нога вмиг отяжелела. Второй паразит промахнулся, пролетел мимо, шлепнулся о камень и скатился вниз. А третьего Хрум остановил быстрым взмахом серпа — две извивающиеся половинки разлетелись, разбрызгивая зловонную кашицу.

Отдирать первого слизня не было времени — в любое мгновение на спину мог запрыгнуть свирепый кот. Конечно, паразита нужно снять как можно быстрей, пока он не отравил кровь, однако приходилось выбирать меньшее из двух напастей. Потому Хрум стиснул зубы и с болтающейся на ноге желеобразной тварью продолжил путь.

Ступив на территорию Пятна, он ничего не почувствовал. Такой же воздух, запахи, температура. Даже наоборот слегка успокоился — наконец-то совершил поступок, о котором давно мечтал, но никак не мог решиться.

За спиной не замолкали вой и обиженное мяуканье. Хрум обернулся к преследователям и злорадно рассмеялся — три кота остались позади, не решившись переступить черту. Лишь нервно хлестали по ляжкам линялыми хвостами и злобно сверкали вертикальными зрачками.

Хрум наконец опустил взгляд вниз, на онемевшую ногу. За счет пожираемой плоти слизень раздувался, становясь толще и тяжелее. К сожалению, это не означало, что отлепить тварь будет проще. Сама она никогда не насытится, даже если сожрет жертву целиком, без остатка.

Хрум вспомнил, как в детстве одному из его товарищей также не посчастливилось. Неопытный мальчик тогда просто отрезал впившегося слизня, надеясь, что голова сама отвалится. Но не тут-то было. Слизень — это и есть голова с присоской, а остальное туловище — это пищевой запас, который тварь таскает на себе. Потому лишиться запаса слизню неприятно, но не смертельно — отрастит новый.

Итак, резать опасно и уже поздно, нужно было найти иные способы. Например, использовать плотоядную капусту, как раз питающуюся слизнями. Прислонил ногу к такому растению — и мясистые листья все сделают сами — от слизня не останется и следа, а для людской плоти капуста не опасна. Хрум внимательно пошарил взглядом вокруг, но ничего похожего не обнаружил — здесь, на поверхности Пятна, растений было мало, да и те странные, измененные магией.

На глаза попался жук-шаровик, тоже необычный — крупный и не желто-зеленый, как обычно, а черно-бордовый. Но это точно был шаровик — потешно усевшись на жучью задницу, он мусолил в передних лапках козявку, слепленную из собственных выделений.

Такие шарики известны каждому варанху с детства, они дарят бодрость, снимают боль и усталость. Ими нельзя злоупотреблять, может возникнуть зависимость, но в острые моменты это отличная поддержка и лекарство.

Разумеется, шарик не поможет отлепить слизняка, однако сделает его ленивым, пока не найдется более действенное средство.

Хрум достал из поясного мешочка трубку, набил её горючим лишайником и, отобрав у возмущенного жука шарик, положил его сверху. Щелкнул ногтем по кольцу на большом пальце, высекая искры. Раскурил трубку, затянулся.

Эффект пришел почти сразу. И в этот раз он оказался совершенно необычным. Не было прилива энергии и ясности мыслей, однако лени и сонного оцепенения также не было. Все-таки жуки в Пятне явно не такие, как снаружи.

Появилось ощущение, словно бы Хрум слышит голоса всего вокруг. Вернее даже не голоса, а мысли.

Позади, откуда он пришел, слышались переругивания котов. Разумеется, это не звучало как речь варанхов, это вообще не было речью, однако Хрум достаточно чётко различал, как один кот распекает другого за то, что тот не прыгнул на ускользнувшую жертву, а ждал помощи остальной стаи.

Потом в какофонию новых ощущений ворвались мысли расстроенного жука. Он всё еще переживал, как нечто огромное заслонило небо и в следующий миг отобрало у него бесценный шарик, в который вложено столько труда. Переживания насекомого были необычными, но настолько яркими, что Хруму на секунду стало жалко жука. Юноша даже готов был вернуть шарик, если бы не скурил его первой же затяжкой.

Потом мозг ощутил бессмысленное наслаждение сытого и сонного слизня, прилепившегося к ноге. Это было отвратительно и отозвалось в душе лишь еще большей ненавистью к паразиту.

Пока не закончился удивительный эффект, Хрум направил все внимание на поиск средств против слизня. Словно бы расползаясь мыслью во все стороны и медленно воспаряя вверх, сознание пыталось охватить как можно большую площадь. Насекомые, растения, лишайники — все они жили своей жизнью, что-то ощущали, передавали сигналы. Невозможно было слушать все это одновременно и не сойти с ума, голова начинала попросту трещать, рискуя лопнуть.

Внезапно в хаос мыслей низших существ ворвалось что-то новое. Четкий и сильный призыв. Понятный и конкретный, словно рядом стоял соплеменник и обращался именно к тебе, глядя в глаза:

— Помоги, Хрум! Перерождение начинается… Иди сюда, Хрум, мне нужна твоя помощь…

Это был призыв старого Крака. Не голос, а что-то иное, но Хрум был абсолютно уверен, что шаман зовет его. Присутствие старика ощущалось в нескольких сотнях шагов отсюда, еще дальше вглубь Пятна.

Возможно, в другой ситуации появились бы сомнения, не ловушка ли это. Однако новая способность удивительным образом позволяла различать истинную природу вещей. Потому в данном состоянии Хрум легко бы распознал западню, будь это она.

Хрум встряхнулся и поднялся на ноги. Сонный слизень недовольно встрепенулся — ногу пронзило болью.

Глава 4. Дитя Нгарха

Эффект от выкуренного шарика давно закончился и сейчас Хрума била мелкая дрожь. Мышцы скручивались как пружины, зубы скрипели, череп свербел и чесался изнутри, словно там кто-то прошелся крупным наждаком.

Зато от слизня на бедре не осталось и следа, а на месте укуса виднелась молодая розовая кожа. Это еще в первый раз, когда Хрум пытался потянуть застрявшего Крака, но не смог, споткнулся, и подумал, что слизень лишает его силы. Как только мелькнула эта мысль, так сразу же паразит усох и отвалился, словно обычная отмершая бородавка. Куда потом делась уродливая рана после укуса, когда она успела затянуться — Хрум даже не помнил, не до того было. Все силы уходили на попытки вытащить Крака.

Существо, развалившееся на волокуше, уже мало походило на старого шамана. Он и раньше не отличался красотой, но сейчас… Разве что морщинистое лицо пока ещё узнавалось. А почерневшее тело разбухло и потеряло форму, походило на большой мешок, наполненный слизью. Внутри необъятного брюха урчало, перетекало и булькало. Ног не было вообще. Густая лужа, в которую вступил Крак, растворила их, переварила, сделала частью себя, а сама стала частью Крака.

Удивительно и непонятно, зачем опытный шаман намеренно вошёл в неё. Обойти лужу нетрудно, не заметить — невозможно. Каждый знает — Крак сам ведь рассказывал — что это самые опасные порождения Пятна, они источают мощную магию, которую нужно обходить стороной, смертному не под силу справиться с ней. Неужели старик решил, что сможет? И что в итоге? Крак получил, что хотел, или проиграл в этой схватке? Стать тяжелым кожаным бурдюком, неспособным передвигаться самостоятельно — неужели этого он хотел?

Впрочем, у шамана, черпающего силу в Пятне, ценности другие. Крак никогда не гнался за красотой, его интересовала лишь магия. И теперь он получил её столько, что был не в силах удерживать. Напоминая мешок внешне, он походил на него и в другом смысле — время от времени, словно из дырявого мешка, из старика вырывались сгустки страшной энергии.

Хрум видел, как случайные жесты или фразы Крака отравляют всё вокруг. Махнул рукой — рядом почернел и осыпался цветущий куст. Закашлялся — лопнула скорлупа у прятавшихся в лишайнике личинок и наружу полезли ядовитые насекомые. Почесался — хищные растения раздулись, повернули листья нижней стороной вверх, словно ящерица подставила солнцу бледное пятнистое брюхо.

Однако по ходу дальнейшего пути, подобные ситуации возникали всё реже. Дырявый магический мешок штопал собственные дыры… Изменившийся шаман очень быстро учился контролировать обретенную силу. Хотя Хрума не покидало ощущение, что всё наоборот — это сила контролировала Крака, уже потерявшего собственную душу. Будто бы частичка Пятна вошла в тело шамана, а теперь управляет им, словно куклой.

Хрум тянул волокушу, не зная сколько прошло времени, автоматически переставляя ноги и даже не думая об отдыхе. Ни один зверь не рискнул преградить ему дорогу. Коты жалобно мяукали и убегали, поджав хвосты. Шершавые вараны, прыгающие змеи, большие пауки-шатуны — все почтительно отползали в сторону.

Уже смеркалось, когда Хрум приволок то, во что превратился Крак, на стойбище.

Их окружили возбужденные охотники, загомонили. Потом подбежали женщины и дети. Мужчины собирались их прогнать, но развалившийся на волокуше Крак пошевелил пальцем — и все сразу притихли.

— Будет говорить, — пояснил Хрум, — хочет, чтоб все остались и слушали.

Народ закивал, заволновался, приготовился слушать.

Крак неуклюже приподнялся, закинул вверх голову, обнажив противные, как у жабы, складки на шее. Рот старика открылся, кадык судорожно задергался — Крак пытался что-то сказать, но членораздельной речи не получалось, звучало лишь невнятное бульканье и хрипы.

Тогда Крак прекратил жалкие попытки и глянул свободно вращающимся, как у хамелеона, глазом в сторону Хрума. Протянул к нему длинную руку. Секунду поколебавшись, молодой охотник вложил в неё собственную ладонь.

Рука Крака оказалась мокрой и мягкой, а в пальцах совершенно не было костей. Словно верёвки или упругие щупальца, они обвили ладонь Хрума и держали так крепко, что реши юноша вырваться — ничего бы не вышло.

В следующую секунду земля ушла из-под ног Хрума и он потерял сознание.

Вернее, ему показалось, что так произошло. На самом же деле ситуация выглядела иначе. Хрум продолжал стоять, но больше не владел собственным телом. Глаза охотника закатились, собравшиеся видели только белки с вздувшимися кровавыми прожилками. Чужим хриплым голосом Хрум начал говорить:

— Слушайте же, соплеменники! Обращается к вам тот, кто некогда был одним из вас, но сейчас шагнул дальше, приблизившись к богам.

Народ беспокойно зашевелился, всхлипнул ребенок, собираясь заплакать, но мать быстро закрыла ему рот ладонью.

— Нашему племени повезло — великий Нгарх избрал его, чтобы возвысить. Пятно поддерживало варанхов много лет, но теперь и нам пришла пора поддержать его. Не секрет, что наша земля обеднела, охотничьи угодья истощились, а женщины рожают все реже.

Люди печально закивали головами, поддерживая и соглашаясь.

— Боги дали мне силу и право повести варанхов к новой родине! Внемлите голосу Нгарха, взывающего к вам, и не пугайтесь моего нового тела — личинка всегда уродлива, пока не превратится в бабочку.

— Куда же мы пойдем? — осмелился спросить один из старших охотников, — горные хребты на востоке не перейти с женами и детьми. Неужели пришло время отправиться в южные саванны и сразиться с темнокожими великанами?

— Скоро вы узнаете, куда идти. Что до южан, то они сами придут сюда. Готовьтесь их встретить, как подобает воинам — точите боевые серпы и дротики, запасайтесь шипами для плевунов.

Глава 5. Деревенские будни

Как бы Мишек не храбрился, но день ото дня страх прокрадывался в душу и становился только сильней. Случай у дороги не прошёл даром — каждую ночь, как только смыкал Мишек глаза, приходили странные сны. Были в них удивительные конструкции, которых не встретишь даже в городе Орсии на ежегодной выставке премудрых изобретений. Конечно, пользы от таких видений не было никакой — Мишек не понимал ни как штуковины устроены, ни для чего они служат. Выглядели они настолько чудно, что в человеческом языке и слов-то для них не находилось. Хрен-пойми-что. Это как раз и пугало. Если бы привиделось что-то полезное для доения козы или копчения рыбы, был бы хоть какой-то толк. Но всё настолько безумное… Даже хуже крыльев покойного деда Талайки.

А однажды случился приступ. Нет, ничего не заболело — был это приступ одержимости. До конца не проснувшийся Мишек вскочил с лавки, скинул на пол одеяло, и, боясь потерять засевшую в голове мысль, бросился во двор. Схватил палку и принялся что-то корябать на земле. Слава богу, что этого не увидел никто из соседей. С удивлением смотрели на Мишека коза да сидевшая возле неё на табуретке бабушка. Пока старуха доила козу, ничто не могло её отвлечь, хоть бы гром грянул среди ясного неба. Закончив работу, она не проронила ни слова, а только покачала головой. Подвязала тот самый теплый платок, привезенный с ярмарки, и молча понесла молоко в дом.

А потом и вправду грянул гром. Вслед за ним упали на землю крупные капли. Летний дождь, внезапный и сильный, ударил с неба и за минуту превратил чертежи Мишека в обычное пятно грязи. Только тогда дошло до него, что произошло. И так стало себя жалко, так не хотелось стать местным дурачком, новым Талайкой, над которым будут потешаться, пока он не свернет себе где-нибудь шею…

Мишек неподвижно стоял под струями ливня, широко расставив руги и ноги. И вместе с потоками воды текли по его щекам слезы.

Со временем Мишек устал бояться. Нельзя сказать, что дал волю странным снам и фантазиям — нет, конечно, по-прежнему старался гнать долой навязчивые мысли и боролся с наваждениями. Но начал относиться ко всему проще, с изрядной долей деревенского безразличия. Дескать, будь что будет — авось и пронесёт. Вроде, как и на самом деле немного припустило, стало легче.

Однажды, чтобы развеять мысли и попросту отдохнуть от очередных ночных видений, решил Мишек пойти в лес по грибы. Один из дружков — Шмелек, тоже пока неженатый (ох, сколько вместе было выпито!) давно звал, рассказывал, будто нашел хорошее грибное место.

Окрестные леса богаты не только ягодами, но и грибов можно найти, каких пожелаешь. Тут тебе и красные крепыши, и белые пузаны, даже веселящих наковырять можно, если не боишься жевать подобную дрянь.

Так бродили друзья по лесу, собирали грибы, попеременно потягивали из фляжки, которую Шмелек прихватил с собой.

Корзинки наполнялись, содержимое фляжки сокращалось.

Вскоре развернулись, чтоб топать обратно в деревню, но решили пойти другой тропой — по пути еще грибов набрать, чтоб прям с горкой было.

И тут пришла в захмелевшую голову Шмелека озорная мысль:

— Слушай, Мишек! Тут до речки уже всего ничего. А сегодня девки как раз собирались купаться. Давай-ка заглянем на минутку, а?

— Хм, ну не знаю… — принялся задумчиво чесать затылок Мишек. Он в подобных делах был не особенно смелым, даже матушка вечно нудела, что с таким характером останется навек бобылём.

— Ежели в малиннике заляжем, откроется вид как раз на песчаную отмель, — подбадривал Шмелек.

— Ну, это все равно далековато…

— Не трусь, внимательно присмотримся — может что-нибудь интересное и разглядим! — заговорщицки подмигнул Шмелек. И Мишек, глядя на его мечтательную рожу, согласился.

Друзья остановились недалеко от расщепленной березы, свернули с тропы в темный низкорослый кустарник. Корзины припрятали, чтобы не мешал лишний груз. Крадучись, пригнувшись к земле, засеменили к зарослям малины, но не успели приблизиться, как в кустах зашуршало и оттуда раздался недовольный возглас:

— Куда прёте?! Занято здеся!

— Бориш? — не поверил своим глазам Шмелек. — А ты-то тут зачем? У тебя ж жена есть…

— Вдохновение он ищет, — ответил вместо соседа Мишек, — чтоб картинки свои рисовать сподручней было…

Бориш с удивлением и благодарностью глянул на Мишека. В былые времена тот осмеял бы соседа, подсматривающего из кустов за бабами (неважно, что сам тоже собирался поглядеть — кого первым застукали, над тем и потешаются). А после той придорожной истории что-то изменилось между ними, словно бы лучше стали понимать друг друга. Увлечение Бориша уже не казалось Мишеку настолько глупым. Когда сам в приступах одержимости вытворяешь не пойми что, безобидная мазня не кажется чем-то особенным.

— Ну так жена на сносях, уже с таким животом, что не подступишься. Да и раньше было, что не упросишь оголиться, ка-а-ак треснет… — грустно подтвердил Бориш. — Вот приходится тайно наблюдать, как что у баб устроено… Чтоб, значит, рисовать без ошибок…

— А, ну если для правильности рисования, то это ж совсем другое дело! — весело оскалился Шмелек, показав крупные и желтые, как у коня, зубы.

— По правде сказать, отсюда всё равно ничего не разглядеть, — продолжал жаловаться Бориш, — вот, сами посмотрите.

Мишек и Шмелек, осторожно раздвигая колючий малинник, пробрались на тщательно утоптанное Боришем лежбище. Втроем тут было тесновато, потому мужики недовольно толкались и вертелись, стараясь занять позицию поудобнее.

За зарослями к реке, называвшейся Свиргой, опускался пологий берег, заросший невысокой травой. А чуть вдали, на изгибе реки, действительно виднелись четыре обнаженные фигурки. Зайдя по пояс в воду, девки весело плескались и брызгались водой друг на друга. Слышались смех и визг. Но женских прелестей оказалось и вправду не разглядеть — слишком уж далеко. Трудно даже было понять, что за красавицы там купаются, не то Марушка, не то Нюшка… Подкрасться поближе тоже нельзя — кусты обрывались, а на невысокой траве, стоит поднять голову, сразу заметят. И если узнают — осрамят всей деревней.

— Ну вот, видали, что я и говорил, — огорченно промямлил Бориш. — Даже непонятно, кто вон та бабенка! Груди у неё вроде побогаче, чем у остальных. Ох, я б такие нарисовал… Только подробностей не видать, а без них красоты не выйдет…

— Эх, да, — разочарованно вздохнул Шмелек. — Сбил я тебя, Мишек, с панталыку. Не учел, что жара уже месяц стоит — вот Свирга и обмелела. Потому от кустов до баб в полтора раза дальше, чем должно быть.

— Это точно, — подтвердил Бориш. — В прошлом году я тут сидел… Ну чтоб с натуры порисовать или хоть бы запомнить образ… Так любые бабские прелести были как на ладони!

Тем временем, пока соседи между собой болтали, пришла Мишеку в голову идея. Вернулся он к той самой расщепленной березе, порыскал глазами и нашел древесный гриб-змеевик. Самый старый, чтоб чешуйки стали уже полностью прозрачными. Если такую под солнечный лучик правильно подставить, то можно даже сухую траву поджечь. Надрал Мишек с гриба чешуек и разложил перед собой. Взял одну, посмотрел через нее на дерево. Отложил. Взял другую, повертел туда-сюда. Еще походил рядом, нашел место, где лопнула на стволе береста. Отодрал лист бересты, свернул в трубочку, с обеих сторон приладил прозрачные чешуйки. Вытянул из портянки нитку нужной длины и хорошенько обвязал трубочку.

Приложил поделку к правому глазу, глянул сквозь неё — недовольно хмыкнул и нахмурился. Разобрал снова, поменял чешуйки местами, погнул пальцами и добавил еще одну, перевязал трубочку заново. Опять глянул — и наконец-то остался доволен.

— Эй, мужики! — Мишек вернулся на место их засады, держа в руках поделку. — Смотрите, какую вещичку смастерил. Прислонишь к глазу — и все далекое приближается.

Шмелек хотел было поднять приятеля на смех, но более лояльный к подобным диковинкам Бориш выхватил трубочку и глянул в сторону купающихся.

— Ого! Вот это да! Сработало! — загрустивший было Бориш по-настоящему обрадовался. — А сисястая красава — это Беляшка. Ну я так и думал, конечно, кто ж еще с такими-то…

— Дай-ка и мне! — встрял Шмелек, пытаясь завладеть чудесной трубочкой. — Хватит тебе уже любоваться, гляделки вытекут!

Бориш словно бы и не слышал, увлеченный зрелищем. Тогда Шмелек попытался отобрать прибор и чуть его не сломал — хорошо, что Мишек удержал.

Правда, всё равно поглядеть на голых девок удалось только Боришу. Когда он отдал трубочку, красавицы уже закончили купаться. Набросили длиннополые женские рубашки, спрятав подальше запретные прелести, стали расчесываться.

— Что-то мне не везет сегодня, — расстроился Шмелек. — А ты, Бориш, в другой раз получишь в лоб за такое.

— Ты ж сам не хотел, смеяться начал… И вообще. Сам получишь. В лоб.

Мишек поспешил встать между приятелями, пока они и вправду не начали драться. А то ведь и бабёнки пока что не ушли, вдруг услышат.

— Успокойтесь! Я каждому такую трубочку сделаю, если хотите.

— Не корми меня рыбой, а научи её ловить, — сумничал Шмелек. — Может я и сам смастерил бы, если ты научишь. Иль секрет? Продавать в город может повезешь свои трубочки?

— Не мели чепухи, кому они там нужны, — отмахнулся Мишек, хотя идея ему не показалась плохой, просто поскромничал.

— В общем, тут все просто. Главное — правильно установить чешуйки из гриба-змеевика. Но знаете… Я вот чего думаю… — глаза у Мишека слегка затуманились, а потом вдруг выпучились от возбуждения. — Кабы чешуйка эта была не простая, а красная, то такая труба не только б девок приблизила, но и раздела!

— Как раздела? — не понял Шмелек.

— А вот так. Смотришь, идет девка в одежде, а через трубу — голая! — выпалил Мишек и сам удивился. Почесал задумчиво затылок, сконфузился.

— Ну, ты ври-ври, да не завирайся, — отмахнулся Шмелек. — Не бывает такого. Разве что в сказках, да и то не припомню таких…

Доселе молчавший Бориш в этот раз тоже не поддержал Мишека.

— Про такие вот трубки, — указал на поделку, — я в городе слышал. Только внутри не чешуйки, а шлифованные стеклышки, конечно. Их моряки используют, чтоб высматривать в море чудовищ или пиратские паруса. Но чтоб показывала скрытое под одеждой — это все ж таки… Ээх… — мечтательно вздохнул и замолчал.

— Да, Мишек. — снова влез Шмелек. — Крыша у тебя протекла, как последний раз из города приехал. Вот и мелешь всякую чушь. Сопливым детям это простительно, но нам, взрослым мужикам, не пристало.

Мишек на секунду задумался, а не врезать ли товарищу под глаз. Мысленно примерился, но не почувствовал в себе достаточной злости и просто махнул рукой:

— Ну тогда, если взрослые мужики уже насмотрелись из кустов на голых девок, то пора им домой бежать, чтоб мамки не заругали.

— Шутник… — буркнул Шмелек, но дальше не нарывался.

Пока парни шли домой, Мишек оставался молчаливым и насупленным. Идея сделать «просвечивающую трубу» не выходила из головы.

Как только Мишек зашел во двор, оставил корзину с грибами прямо на крыльце, а сам, забежав в дом, бросился к столу. Сдвинул в сторону горшок, протер рукавом рубахи стол. Солнечного света сквозь накануне застекленное окошко падало не сказать, чтоб слишком много, но Мишеку хватало.

Он раскурочил ножиком недавнюю поделку, вытащил из трубочки прозрачные чешуйки и положил на стол. Непонятно, откуда пришла мысль, но помнил, что если чешуйки будут красными, то начнут просвечивать девичьи сарафаны. Мишек схватил портняжную иглу, стиснул зубы и быстро проколол большой палец на левой руке. Капнул кровью на чешуйки, подождал, пока она растеклась по всей поверхности. Довольно хмыкнул и запихал ставшие розовыми чешуйки обратно в трубку, снова закрепил ниткой.

Выбежав во двор, Мишек встал у изгороди с трубочкой наизготовку — поджидал какую-нибудь бабенку. В противоположном конце улицы показалась Марушка, уже взрослая, на выданье, девица. Она нравилась Мишеку, парень с радостью женился бы на ней, но стеснялся подойти. Марушка красивая, к ней даже управляющий барина сватался, но получил от ворот поворот. Вот и Мишек боялся отказа.

Марушка несла ведра с водой — своего колодца у них во дворе не было, потому ходила к соседям в противоположный конец улицы. Мишек на секунду задумался, не слишком ли плохое дело он затеял — глядеть на приближающуюся Марушку так вот, словно бы она без одежды. Но все-таки осмелился — и вскинул трубочку к глазу.

И ничего не увидел. Просто грязная красная муть.

Мишек настолько уверовал в успех, что сокрушительная неудача его попросту парализовала. Он так и стоял столбом у изгороди, сжимая трубочку, пока Марушка не поравнялась с ним и насмешливо произнесла:

— Мишек, ты чего? Свистульку смастерил, а она не свистит? — заливисто рассмеялась и прошла мимо, не оглянувшись.

И так обидно стало Мишеку от этого смеха. Гораздо обидней, чем когда ржёт, словно конь, желтозубый Шмелек. А с другой стороны — поделом. Ведь и правда, взрослый мужик, а поступки как у дитяти дураковатого. Разозлившись на себя, Мишек бросил трубочку на землю и принялся топтать её ногами.

Глава 6. Нападение на стойбище

Черная кожа чужаков лоснилась от пота и блестела на солнце. Разведчикам варанхов смешно было наблюдать за этим. Пришедшие с юга воины думали, что умеют красться незаметно, рассчитывали напасть внезапно. Но куда этим пусть мощным, но неуклюжим гигантам до умеющих сливаться с поверхностью, бесшумно передвигающихся варанхов? Вдобавок, некоторые чужаки додумались украсить себя яркими перьями. Может на юге, в джунглях и саваннах, среди пёстрых цветов и птиц, это сошло бы за маскировку, но на серых варанховых пустошах могло вызвать лишь недоумение или улыбку.

Пока темнокожие, неумело подкрадываясь, пытались окружить поселение, охотники зашли им за спины, взяв кольцо.

Несколько отважных женщин на стойбище служили приманкой южанам. Беспечно разговаривая и делая вид, что заняты обычной работой, они готовы были в любой момент шмыгнуть в укрытие.

Крик лесной птицы прокатился над пустошами, чужой и неуместный здесь. Это был сигнал, по которому все чернокожие одновременно вскочили и с громким улюлюканьем ринулись в атаку.

В тот же миг в воздухе засвистели камни. Варанхи умели стрелять из пращи так, что сбивали птиц на лету. Не промахивались и теперь. Незваные гости падали как подкошенные, оглушаемые врезающимися в затылки снарядами. Убить такого гиганта из пращи нелегко, но вырубить на некоторое время вполне возможно. А потом уже перерезать глотку серпом или попросту связать, взяв в плен живьем.

Хрум не был хорошим пращником, предпочитая дротики и рукопашную схватку, потому вместе с несколькими добровольцами остался внутри селения защищать женщин. Кроме того, там находился Крак, которого тоже стоило охранять — пока не было уверенности, что обретенная им сила сможет как-то помочь варанхам в бою.

Когда первый чернокожий сшиб ногой плетень ограждения и ворвался на стойбище, Хрум метнул дротик. Но не в размалёванную рожу, с дико выпученными глазами, а в ногу. И сразу же, вслед за первым, второй — в мускулистую руку, сжимавшую короткое копьё с широким наконечником. Оба дротика угодили в цель — гигант выпустил оружие, одновременно нога его подломилась — и он тяжело упал на колени.

Перед битвой Крак зачем-то потребовал выводить нападающих из схватки, но не убивать. Потому отказались от ядовитых плевунов, оставили лишь пращи и дротики. Неужели шаман планировал сделать рабов из целого отряда южан? Да, они большие и сильные, смогут тащить носилки с продолжающим тяжелеть и увеличиваться в размерах Краком, нести другие грузы, но ведь от раненных рабов толку мало… Если только шаман не планирует потом лечить их, как недавно вылечил Хрума от слизня.

Додумать мысль Хрум не успел — раненый враг не смирился с поражением и неожиданно попытался достать охотника. Маленький метательный нож просвистел возле самого уха юноши. Спасло то, что южанин не мог использовать основную руку, окровавленную и безвольно повисшую — потому и промахнулся. Если бы не это, Хрум не успел бы увернуться. Недооценил проворство противника, считая того неуклюжим увальнем.

Молодой варанх по-звериному перекатился в сторону, попутно подхватив с земли камень. Размахнувшись, метнул его прямо в висок чернокожему. Тот тяжко выдохнул — и рухнул лицом вниз, размозжив при падении широкий нос. Хрум уже не беспокоился, выживет поверженный враг или нет — слишком уж разозлился и на него, и на себя за недостаточную осторожность.

Хрум собирался вытащить из распластанного на земле тела дротики, как услышал необычный шум. Не свист камней из пращи. Не резко обрывающиеся крики нападающих, сменяющиеся победным смехом варанхов. И даже не скрежет сшибающихся клинков. Это был топот, сотрясающий землю. А затем — испуганные крики соплеменников.

Утоптанная площадка двора находилось низковато, потому Хрум, чтобы увидеть происходящее, быстро вскарабкался на укрытую шкурами крышу хижины.

Увидел — и обомлел. Источником шума оказался ужасный зверь с голой желтой кожей без шерсти. Хрум никогда не встречал таких раньше, но помнил байки старых охотников, рассказывавших о бронированных чудовищах, которые топчут жертв массивными ногами и протыкают острым рогом, торчащим прямо из носа.

На первый взгляд зверь казался гигантским, сильным, но неповоротливым. Таким же, как и приведшие его с собой южане. Но первое впечатление оказалось обманчивым. Приступ ярости вселял в носорога (так называлось это чудовище) невиданную ловкость и удивительную скорость.

Варанхам не оставалось ничего, кроме как испуганно разбегаться в стороны, стараясь увернуться от уже окровавленного рога. Камни из пращи не причиняли толстой шкуре зверя ни малейшего вреда, он их даже не чувствовал.

Невероятно, но на спине ужасной твари сидел, примотавшись травяной веревкой, наездник. Такой же черный и могучий, как остальные нападавшие, а может даже крупнее прочих. Наверняка он и был вождем этого народа.

Убедившись, что носорог неуязвим, Джар, лучший из охотников племени, решил атаковать всадника. Он метнул в чернокожего вождя дротик, однако тот отвёл его в сторону большим кожаным щитом. Джар перехватил поудобней топорик с лезвием из черного стекла — и ринулся врукопашную. Это могло показаться безумием — маленький полуголый охотник в одиночку против гиганта на огромном неуязвимом звере. Но Хрум знал, что Джар не дурак и не самоубийца. Наверняка у него имеется план. Возможно, обманным движением спровоцировать врага открыться. А может ударить в маленький злобный глаз зверя — вблизи попасть будет проще.

Но вышло так, что Джар не успел осуществить задуманное. Перепугав и разогнав варанхов на своём пути, носорог на полной скорости ворвался в селение. А Джар попросту остался у него позади, так и не добежав до цели.

Страшная догадка вдруг осенила Хрума. Ужасный зверь словно бы точно знал, куда бежать. Ломая и круша всё на своём пути, он стремился в центр селения, к хижине шамана.

Крак находился внутри.

Хрум знал, что ставшие длинными и цепкими руки старика, несмотря на недюжинную силу, не смогут утащить раздувшееся рыхлое тело. Когда бронированная желтая туша врежется в хижину шамана, его жизнь будет закончена.

Не успев ничего придумать, Хрум спрыгнул с крыши и бегом рванул на помощь. Может удастся хотя бы отвлечь зверя, не дать ему растоптать Крака. Даже ценой собственной жизни…

Как и Джар перед этим, Хрум тоже не успел. Выскочив на площадку, где по вечерам племя собиралось у костра, он лишь увидел огромную задницу носорога, с нервно дрожащей веревкой хвоста.

Однако то, чего так боялся Хрум, не случилось.

Разогнавшийся носорог внезапно попытался затормозить. Задача невероятная для такого гиганта. Тушу занесло и развернуло, он упал на подогнувшиеся передние лапы, взрыл рогом землю, подняв вверх облако серой пыли. И замер неподвижно, словно уснул или умер. Всадник слетел бы со спины и грохнулся рядом, если бы не державшие его веревки. А так он просто выронил оружие, оставшись беззащитным и совершенно ошеломленным.

Не растерявшийся Хрум подскочил к вождю и немедля приставил серп к черному горлу. К его удивлению, недавно казавшийся грозным противник даже не пытался сопротивляться. Выпученные глаза смотрели с восторгом и радостью. В них не было страха или мольбы о пощаде, лишь восхищение.

— Свершилось, наконец. Это действительно сын Нгарха. Тот, что укажет нам путь… — пробормотал чернокожий и Хрум его прекрасно понял. Оказывается, нападавшие пользовалось тем же языком, что и варанхи. Разве что слишком певуче растягивали слова.

Не отпуская врага, Хрум глянул в сторону хижины шамана. Крака не было видно, вход по-прежнему оставался плотно завешен травяной циновкой.

Или чернокожий вождь умеет видеть сквозь стены, или Крак научился управлять мыслями на расстоянии.

— Второе, — услышал Хрум знакомый голос внутри своей головы. Крак довольно смеялся. Но смех этот не столько радовал, сколько пугал.

Глава 7. Нашествие

Ехавший в голове колонны Атомба наконец-то чувствовал себя счастливым. Он первым приветствовал божественного отпрыска! Лопоухий мальчик из племени серых пустынников не в счёт. Юный варанх ничего толком не понимает, до сих пор считая себя помощником старого шамана. Такой смешной и наивный — думал, что пленил самого Атомбу! Конечно, эти охотники — самые проворные люди, которых приходилось встречать, но слишком уж они высокого мнения о себе. Недооценив противника, погибали куда более достойные и могучие воины. Впрочем, лопоухим покровительствует Нгарх…

Атомба узрел божественное воплощение даже раньше, чем жрецы! Хоть бледнокожие дервиши и указали нужное место, но ведь сами-то они прибыли позже. Потому именно он, Атомба, стал первым преклонившим колени. Ощутил мрачную силу, способную обращать вспять или смешивать воедино потоки жизни и смерти. Умеющую как умерщвлять, так и возрождать, как забирать, так и одаривать.

Красноглазые дервиши говорили, что вождь, который первым приветствует Нгарха в нашем мире, станет великим царём Юга. Даже более великим, чем когда-то были хоптские фараоны.

Но Атомба не рвался к власти ради самой власти. Не интересовала его и слава. Несколько лет назад он уже пробовал её на вкус, став Царём Южной Арены — одним из лучших гладиаторов Империи. Всё, что осталось от того времени — это ненависть и желание мести. Он никогда не забудет отвратительные рожи имперских аристократов, слюнявыми ртами кричавших с трибун: «Добей! Добей!». Потные, раскрасневшиеся, растрепанные, жестокие и глупые. Всё, что они могли и любили — это сорить деньгами, жрать, пьянствовать и трахаться. Впрочем, трахаться тоже не умели. Иначе их жёны не приходили бы к Атомбе, предлагая солидные суммы за ночь с чернокожим чемпионом.

Вначале, почти пятнадцать лет назад, Атомба надеялся накопить денег и выкупить себе свободу. Но хозяин, жирный ланиста Угель, видя успехи молодого бойца, постоянно поднимал цену. Потом Атомба решил воспользоваться старинным правом — тот, кто станет Царем Арены и сумеет продержаться в этом статусе целый год, получает свободу. Несколько лет упорных тренировок, предельная осторожность в схватках и, несмотря на это, десяток ранений (к счастью, не сделавших бойца инвалидом) — Атомба прошёл этот путь и стал чемпионом. И не уступил никому. Однако, когда до долгожданной свободы оставались считанные дни, воин понял, что его не отпустят. Толпа жаждала красивого драматического финала. Эффектной смерти слегка уже поднадоевшего чемпиона в неравном бою. Ведь настоящий герой не уходит, стираясь из памяти. Завершение истории должно быть настолько ярким, чтоб его обсуждали и запомнили надолго. Кровожадная имперская публика не любит мирных концовок, приходя в восторг только от вида жестокого побоища.

Потому Атомба не раздумывал ни секунды, когда получил предложение странного жреца, непонятным образом проникшего в гладиаторские покои. Альбинос с белоснежной кожей и красными глазами — полная противоположность чернокожему гиганту Атомбе — предложил устроить побег немедленно, в ту же ночь. Без вырезания охраны, без спиливания замков и погонь по ночным улицам города. Лишь тёмная магия, которая отведёт глаза и залепит уши.

Всё получилось, как обещал незнакомец, легко и просто.

Жреца, как потом оказалось, звали Таруй. Он был потомком вымершего народа, чью страну много веков назад уничтожил страшный катаклизм. Все, что от них теперь осталось — горстка бродячих дервишей, поклоняющихся древнему божеству Нгарху — великому чреву Тьмы, пожирающему и изрыгающему, создающему мосты между мирами живых и мёртвых.

Почти пять лет Атомба и Таруй были неразлучны, вместе путешествуя по бескрайним просторам среднего и дальнего Юга. При этом они так и не стали друзьями — альбинос всегда держал некоторую дистанцию, не откровенничал и во многом оставался загадкой. Он верил в скорое пришествие детищ Нгарха и везде искал их следы. И, конечно же, в каждом поселении рассказывал местным о том, что великие события уже стучатся в их двери — грядет конец старого мира и начало нового.

Спустя некоторое время Атомба тоже принял веру Таруя. Великий Нгарх не только освободил чемпиона, подарив новую жизнь, но и вселил в него желание мстить имперцам за годы рабства и за то, что заставляли убивать друзей на потеху толпе.

Атомба помогал дервишу, если тому не хватало магии, а требовалось демонстрация воинского искусства. Ведь не все племена одинаково хорошо относились к колдовству, порой уважение приходилось заслуживать в поединках. Впрочем, за годы скитаний Атомба не встретил ни одного противника, который создал бы для него проблему. Кроме, разве что, могучего побратима Мо — повелителя саванн, на спине которого вождь сейчас восседал.

Убить Большого Мо, наводившего ужас на несколько поселений, было условием для того, чтобы расположить к себе обитателей далёких восточных пределов Жёлтой саванны. Атомба с Таруем превзошли их ожидания — не убили, а приручили грозного носорога, с тех пор ставшего верным другом. Это было не слишком легко — рваный шрам от смертоносного рога остался с Атомбой навсегда.

Теперь бывший чемпион имперских арен стал самым уважаемым воином саванн. Вождём нового рода, собранного из лучших представителей других племён. Брось Атомба клич — с места сдвинется вся саванна, воины с радостью откликнутся на зов и пойдут за ним. Именно это и происходило в последние дни.

Час пробил — с помощью жреца Атомба нашёл место, где родился сын Нгарха. Каким-то лишь ему ведомым колдовским способом Таруй послал весть своим белолицым собратьям. Дервиши подняли, сдвинули с насиженных мест, целые народы. Тысячи паломников стекались сейчас к общей цели, как ручейки в полноводную реку, чтобы собраться в величайшую армию и двинуться туда, куда укажет им бог.

Легкой трусцой бежали воины саванн: дети рогатого льва, сыны земляного гепарда, народ травяной гиены, братья кровавой зебры или шипастого буйвола. Все они были той же дахейской крови, что и сам Атомба, и почитали его за старшего. Многие из них несли не только копья-ассегаи и каркасные кожаные щиты, но и костяные бумеранги, после броска умеющие возвращаться к хозяину. Лучших воинов сопровождали прирученные звери — опасные хищники, обученные убивать одним ударом.

Далее тянулась целая орда мунгонов — племен Черных джунглей, тоже чернокожих, но низкорослых и коренастых, с длинными руками и подпиленными зубами людоедов. Эти воины предпочитали палицы, которыми одинаково хорошо умели как раскалывать черепа, так и метать на большие расстояния. Их вел незнакомый вождь, сутулый и широкоплечий, похожий на крупную гориллу. Его тоже сопровождал дервиш — соплеменник Таруя.

По словам разведчиков, умеющих видеть глазами птиц, отряды приходили не только из Желтой саванны и Черных джунглей. Организованная многотысячная колонна приближалась и с запада, из царства хоптов. Эти люди выглядели светлее — из-под преимущественно белых одеяний выглядывала кожа красноватого медного оттенка. Растянувшуюся на несколько часов пути колонну, настоящую армию, сопровождал целый десяток жрецов-альбиносов.

Хопты славились как великие лучники, а также являлись непревзойдёнными колесничими. Сейчас в их войске тоже находились боевые колесницы. Однажды Атомбе пришлось столкнуться с подобной на арене, и он лишь чудом уцелел. Пришлось приложить немало усилий, чтобы увернуться от вращающихся серпов на колесах и поразить коварного хоптского возницу. Пусть эта армия религиозных добровольцев и не дотягивала до гвардии Золотого Фараона, но всё равно являлась грозной силой.

На некотором расстоянии, параллельно хоптской колонне, двигалось войско их извечных врагов — красных пустынников шанхов. Народ дюн, наездники на варанах — страшный сон хоптских караванщиков. Это племя считалось родственниками серых пустынников — варанхов — похожие внешне, такие же лопоухие, мелкие и проворные. Но в давние времена дороги их предков разошлись, когда одни поселились близ Пятна, а другие ушли, побратавшись с большими песчаными ящерицами.

Что же произойдет, когда столь разношерстные племена, испокон воюющие друг с другом, соберутся в одном месте? Атомба не беспокоился на счет этого. Никаких междоусобиц не может случиться, потому что старый мир кончился. Теперь только вперёд — туда, куда укажет Нгарх.

Глава 8. Мобилизация

Целый месяц Мишек пытался жить обычной сельской жизнью. Чтоб видеть меньше снов, ложился поздно и вставал затемно, раньше всех в доме. Разжигал печь, потом шел в курятник за яйцами, кормил пса во дворе. Тем временем поднимались матушка и бабка, готовили завтрак и накрывали на стол.

Позавтракав, Мишек спешил заняться делами по хозяйству. Укрепил забор, перестелил солому на крыше сарая, выдолбил для бабушки новое корыто. Матушка тихо радовалась и даже перестала доставать вечными упреками. Сын за ум взялся — больше не пьёт, с непутёвыми друзьями не гуляет, много работает — чего еще желать? Только бы не сглазить.

В очередное серое утро хмурый и сонный Мишек жевал молочную кашу с яйцами, когда услышал шум на улице. В комнату ввалилась бабушка, доившая козу во дворе.

— В колокол звонют, — встревоженно проговорила старуха, — давно не звонили, может случилось чаво… Выйди на двор — сам услышишь.

Звон был слышен и в хате, просто бабушка была глуховатой. Но она специально не закрыла дверь — и шум стал еще сильнее.

Мишек не испытал любопытства — настроение было прибитое, подавленное. Но в колокол по пустякам никто звонить не будет, в этом году такое вообще случилось впервые.

Потому Мишек отложил ложку, отодвинул миску с недоеденной кашей. Матушка уже заматывала платок на шее — тоже спешила на площадь, чтоб узнать, какие новости принесет колокольный звон. Только бабка осталась дома. Ей, конечно, тоже любопытно, но у старухи болели ноги, потому подворье она уже давно не покидала. Передвигалась, полусогнувшись, от хаты до хлева. Потому будет ждать, что ей позже расскажет матушка.

Когда Мишек с мамкой пришли на деревенскую площадь, там уже собралось изрядно народу. Люди галдели недовольно, рожи кривили как-то тревожно и с непониманием.

В самом центре, на давно уже требовавшем ремонта деревянном помосте, возвышалась ярко разодетая фигура. Явно горожанин, и не простой, а похоже, какой-то чиновник или служивый человек. Не солдат, но и не писарь, собиравший налоги. Ага, скоро стало понятно — государев зазывала. Глашатай, если по-городскому. На такую работу берут тех, кто имеет самый зычный голос, ну и чтоб речь была не картавая. Они стоят на городских площадях и выкрикивают всякие указы, приговоры и прочие важные новости. Но чтоб зазывалы по деревням ездили — на памяти Мишека такого еще не случалось.

Глашатай держал в руках бумажный свиток, но даже не заглядывал в него — очевидно, уже выучил написанное наизусть. А значит, приходилось повторять эти слова неоднократно. Он прокашлялся и прокричал действительно очень громким и звонким голосом:

— Повторяю для опоздавших и плохо слышащих! Каждый, вступивший в ополчение, получает освобождение от податей на пять лет! Славьте Императора!

— Ополчение? — переспросил у стоявших рядом людей Мишек. — Война что ли какая-то началась?

— Ну ты тёмный, — хмыкнул Чапчик, маленький рябой мужичонка, — война-то и не кончалась, а вот солдатики в имперском войске похоже закончились.

— Так это что, рекрутов набирают?

— Не рекрутов, на них уже времени нет. А именно, что все мужики, имеющие руки да ноги, обязаны вооружиться, кто как сумеет, и под водительством своего барина прибыть на сбор войска.

— Какое войско?! — запричитала матушка. — Он же у меня единственный сын, кормилец!

— Я-то тут причем? — отмахнулся мужичок. — Ты на меня, тетушка, не кричи, указ не я выдумал. Мне и самому идти придётся, никуда не деться.

Из толпы посыпались вопросы городскому зазывале. Спрашивали разное, но от большинства он отмахивался. Правда, на несколько вопросов все-таки ответил.

— Времени у вас только до вечера. Так что прямо сегодня точите вилы или рогатины, у кого они имеются. Латайте обувь, а бабы пусть собирают припасы в дорогу. Хозяин всех окрестных деревень и барин ваш — барон Рудель Гижма — лично возглавит ваш отряд. Предполагается, что сегодня к вечеру он уже будет здесь.

— Пудель Клизма? — выкрикнули из толпы, и некоторые засмеялись. Но имперский глашатай словно и не услышал. А если бы и услышал, ему было без разницы, как крестьяне прозвали местного барина.

— Так на кого воевать-то идем? — уточнил Мишек снова у рябого Чапчика.

— Говорят, с юга всякая нечисть попёрла. Вот пойдем их обратно в мертвые пустоши прогонять.

— Так это ж далеко, да и вообще там же остроги, стены, пограничные гарнизоны есть, конные да пешие, хорошо вооруженные. Мы-то там каким боком?

— Ну сам видишь, сосед, без нас никак. Видать, обосрались пограничные начальники со своими дружинами, раз без мужицких вил уже сами своих баб защитить не могут.

— Ну с нашим-то командиром Клизмой мы тоже особенно не навоюем…

Рябой Чапчик согласно хмыкнул. Рудель Гижма славился ленью и безразличием ко всему, кроме обжорства и занудной дворянской музыки. Его не интересовала даже охота, что уж говорить о войне. Но раз по закону окрестные земли принадлежали ему, то при сборе народного ополчения командовать деревенскими воителями тоже придется барону.

В общем, скоро все разошлись по домам и начали готовиться. Матушка Мишека, замешивая тесто на сухие дорожные хлебцы, время от времени всхлипывала, утирала слезы. А помогавшая ей бабушка держалась стойко и почти молча — сквозь поджатые сморщенные губы доносилась лишь тихая грустная мелодия. Правда, Мишек знал, что переживала она не меньше матери. Ведь её собственный муж, дед Мишека, еще до его рождения, в незапамятные времена тоже погиб на войне. Тьфу ты, ну ты! Какое-такое «тоже». Никто не собирается погибать, что за мысли такие. Хотя, если честно себе признаться, немного страшновато. Все-таки впервые в жизни такое событие.

Зато страшная новость снова вернула Мишеку вкус к жизни. Он словно бы проснулся, вышел из апатичного полудремотного состояния. Мозги оживились. Вот даже сейчас, пока точил вилы и топор, придумал пару интересных идей, как это оружие можно улучшить. Жаль, не хватит времени, да и без кузнеца тут не обойтись, а он ведь в соседней деревне живет, в Заречье. Ладно, в другой раз. На будущее надо идею запомнить, вдруг пригодится.

Вечером все деревенские мужики сидели с роднёй за прощальными столами, ожидали приезда барона. Но их горе-командир так и не приехал. Появился он лишь на следующий день, ближе к обеду. Во главе большой толпы вооруженных чем попало мужиков, собранных с других подвластных барону деревень. Ехал верхом на упитанной лошадке и видно было, что такая поездка барину не по нраву — его рыхлая задница предпочитала сиденья с подушками, в каретах и повозках.

Рядом с бароном Руделем покачивались в седлах еще двое. Первый — его личный слуга и повар Вальдемар (длинноносый и, как ни странно, тощий). Второй — седой коренастый ветеран Яр Глаз.

Вот этот второй заслуживал уважения. Родом он был из деревенских мужиков, но попав в рекруты, дослужился до сержанта. Говорят, сражался героически и даже получил фалеру лично из рук Императора. А после того, как потерял один глаз и несколько пальцев, Яр был с почетом отпущен на пенсию. При этом получил вольность не только личную, но и родовую, а вдобавок неплохой земельный надел и стабильное жалованье ветерана. Потому сейчас он ехал на собственной кобыле и одет был в поношенную форму имперского порубежника, из-под которой выглядывала самая настоящая кольчуга. В общем, Яр Глаз — это совсем не то, что Рудель Клизма. За таким воеводой пойдут все мужики. Другое дело, что по закону не положено — командовать должен властитель местных земель, а не простолюдин, пусть и заслуженный.

Как бы то ни было, присутствие Яра вселило в мужиков надежду, что затея может кончиться успехом и вернутся они домой героями, да ещё и с добычей. Потому с семьями прощались с легкой душой, с шутками и обещаниями скорой победы.

Глава 9. Имперские пленники

— Чего молчишь? — Атомба пнул ногой крайнего пленника. Имперцы стояли на коленях так близко друг к другу, что первый, заваливаясь на бок, увлек за собой остальных. Повалившиеся от легкого тычка беспомощные северяне выглядели смешными, и собравшиеся вокруг воины ощерились в улыбках. Если б все противники были такими, как эти, Атомба с небольшим отрядом покорил бы империю за месяц. Но вождь знал, что такое рейхскавалерия, панцирная пехота, тяжелые колесные самострелы — там понадобится особый подход, и вряд ли удастся сработать без потерь, как сегодня.

— Оглох? — один из побратимов, сын травяной гиены Ликомба, отвесил пленнику тяжелый подзатыльник, — отвечай, когда тебя спрашивает вождь вождей!

Зубы несчастного громко щелкнули, изо рта потекла струйка крови — видимо, случайно прокусил язык.

— Нам нечего сказать, мы простые служители церкви — ученые люди, как говорят в народе… — неожиданно отозвался другой пленник, которого пока даже не били. Голос говорившего казался слишком высоким, как у женщины. Атомба пристальней взглянул на него и убедился, что слух не подводит. Короткая стрижка, мужская одежда, грязное лицо — с первого раза и не разглядишь, что перед тобой самка.

Возможно, она не врала. Захваченный в плен отряд действительно не походил ни на торговцев, ни на пограничников или военных разведчиков. При обыске у них нашли несколько странных предметов из стекла и неизвестного металла. На оружие не похоже — слишком хрупкие, а если это приборы или инструменты, то абсолютно непонятные. Один носился на запястье, словно браслет, но при этом казался неудобным и некрасивым. Другой надевался на глаза, чем-то напоминая аптекарские очки, однако, когда Атомба примерил их (вызвав у окружающих восхищение собственной смелостью), то ничего не увидел.

— Ученые должны что-то изучать, — прищурившись, глубокомысленно произнес Атомба, всячески демонстрируя свою мудрость. Взял в одну руку трофейный браслет, в другую странные очки, покрутил ими перед носом пленницы, — и что же здесь ищете вы?

— Мы разыскиваем и изучаем древние… — начала женщина, но неожиданно осеклась, когда другой пленник толкнул её. В следующий миг они начали быстро спорить на неизвестном языке. Вначале Атомба хотел заткнуть рот наглецу, посмевшему помешать допросу, но потом передумал.

— Кто-нибудь понимает, о чем они говорят? — вождь повернулся к окружающим воинам, но те лишь разводили руками в ответ.

— Таруй знает все языки. Пошлите за ним.

— Да, вождь, уже послали. Дервиш скоро будет здесь.

— Что они говорят? — Атомба обратился к еще одному пленнику, смуглокожему и темноглазому, больше походившему на жителя Шарибада, чем на северян, — ведь ты не из их народа, а просто слуга, верно?

— Да, господин, я простой носильщик… — этот вел себя более почтительно, даже поклонился, отвечая.

Атомба насмотрелся на таких раньше. Большинство имперских обывателей, независимо от региона проживания, — трусы и подхалимы. Трясутся за никчемную жизнь, за дырявую крышу над головой, за кусок хлеба и последний грош. Рабская нация, не чета свободным племенам Юга.

— Хочешь остаться в живых и служить мне?

— Буду счастлив, если господин проявит такую милость… — в глазах слуги, уже попрощавшегося с жизнью, мелькнула робкая надежда.

— Тогда скажи мне, о чем говорят твои хозяева?

— Это тайный язык Ордена, господин, он недоступен непосвящённым… Говорят, что этому языку их научили занебники…

Атомба нахмурился. Более десяти лет провёл он в имперском плену, но за всё это время так ничего толком и не узнал о занебниках. Признаться, тогда эта тема не слишком интересовала чернокожего гладиатора. Были вопросы и понасущнее. Сейчас же Атомба попытался вспомнить хоть что-нибудь.

Кабацкие пьянчужки, получая на пиво от дворцовой службы, называли занебником императора и рассказывали всякую чушь о его пришествии с небес.

Безумные сектанты, целыми семьями находившие быструю смерть на Арене или более мучительную на костре, с пеной у рта вопили о грядущем пришествии занебников. Дескать, виной всему падший ангел, ставший ныне императором. И соплеменники его, ангелы не падшие, жаждут мести. Испепелят карающим пламенем с небес всех неверных, а заодно и остальных. В общем, с подобными сумасшедшими все ясно.

Более интересными казались слухи о тайном монашеском ордене, которому покровительствовал лично император. Его члены занимались научными изысканиями, о которых запрещалось даже болтать, если не хочешь угодить в казематы. Такая секретность лишь сильнее плодила слухи и байки, в которых вранья было больше, чем правды.

Кое-какая информация поступала от знатных женщин, с которыми Атомба делил постель. Толком они ничего не знали, но время от времени проскальзывало что-то в духе: «какую огромную сумму казна выделила на эксперименты Ордена», «вчера на ужине присутствовал занебник, по крайней мере так муж сказал», «монах демонстрировал настоящую магию, называя это даром Звездной Церкви, но я-то знаю, что за подобными чудесами стоят штучки занебников».

Пожалуй, это всё. Больше Атомба, как ни старался, не смог вспомнить ничего полезного. Впрочем, даже эти скудные знания можно использовать.

— Значит, вы ученые монахи? — Атомба снова повернулся к женщине, к тому времени прекратившей спорить с другим пленником, — из Ордена Звезды, который опекают занебники?

Женщина вздрогнула от неожиданности и внимательнее посмотрела на чернокожего вождя. Явно не ожидала услышать подобное от кровожадного дикаря. Открыла было рот, чтобы ответить, но её сородич снова попытался вмешаться:

— Не смей!

— Да заткнись ты уже! — в сердцах выдохнул Атомба и со всей силы опустил тяжелый кулак на голову непокорного пленника. Послышался хруст, черепная коробка треснула, как перезрелый помидор — из глаз, ушей и носа хлынула кровь. Обмякшее тело мешком рухнуло наземь, воины одобрительно защелкали языками.

Женщина побледнела и мелко задрожала. Остальные пленники лишь глубже вжали головы в плечи, даже не пытаясь трепыхаться. Покорны, как стадо баранов. «Хорошо хоть в обморок не упали», — ухмыльнулся Атомба, в очередной раз поразившись, какие имперцы слабаки.

— Так случится с каждым, кто будет мне перечить, — спокойно произнес Атомба, обводя угрожающим взглядом каждого поочередно. И снова обратился к женщине:

— Я знаю южные земли и, быть может, смогу помочь вам в поисках. Если, конечно, получу взамен что-то полезное для себя.

— Мы согласны! — внезапно поднял голову недавно награжденный пинком и подзатыльником пленник с прокушенным языком.

Атомба с интересом глянул на него, ожидая продолжения.

— Мы научим тебя пользоваться этими инструментами, — пленник указал взглядом на валяющиеся на земле предметы, напомнившие вождю браслет и очки, — а взамен ты отпустишь нас и укажешь местонахождение разыскиваемого нами артефакта.

— Но как же второй закон? — теперь уже женщина, удивившись, возразила сородичу, начавшему торг с чернокожими дикарями.

— Под мою ответственность, — коротко ответил тот.

— Так ты у них главный, оказывается? — усмехнулся Атомба, — ну что ж, во-первых, запомни, что условия тут ставлю я. Во-вторых, вначале объясни, что могут твои побрякушки и зачем они мне?

— Окуляры помогут тебе обнаружить сверхъестественное, увидеть магические эманации…

— Не убедил. Этот знак тоже позволяет чувствовать магию, — Атомба показал пленнику спиралевидную татуировку на внутренней стороне левой ладони.

Брови северянина удивленно взлетели вверх — о подобном он даже не слыхал. А народ Таруя владел секретом особых татуировок ещё во времена, когда империю населяли человекообразные обезьяны.

— Ладно… — не отступал пленник, — тогда рабочий браслет — с его помощью ты одной рукой поднимешь огромный валун словно пушинку.

— А вот это уже интереснее, — наклонился вперед Атомба, подобрал небрежно брошенный наземь браслет и снова принялся разглядывать его.

— Брось это! — резкий окрик заставил Атомбу обернуться.

К пленникам и собравшимся вокруг них воинам спешил Таруй. Альбинос запыхался и вспотел, отчего пепельная кожа приобрела слегка розоватый оттенок.

Поравнявшись с вождем, жрец без спроса попытался выхватить браслет из его рук. Атомба недовольно поморщился, но, лишь чуточку помедлив, все-таки отпустил предмет. Несмотря на порой неуважительное поведение, Таруй слишком много сделал для Атомбы и тот был ему многим обязан. Кроме того, руководили великим походом обслуживающие Нгарха жрецы, а военные вожди подчинялись их указаниям. Потому и сейчас авторитет Атомбы не пострадал — все понимали, что дервиш есть дервиш, они всегда полубезумны и ведут себя странно.

Таруй, даже не рассмотрев браслет, с отвращением бросил его наземь и принялся топтать ногами. Все изумленно ахнули, пленная женщина даже вскрикнула. Атомба старался сохранить невозмутимое лицо, хотя, признаться, тоже был слегка раздосадован.

Вслед за браслетом отправились и очки. Вскоре оба странных инструмента превратились в бесполезный мусор. Металл погнулся, а стеклянные элементы раскрошились полностью.

— Эти предметы противны великому Нгарху, — переведя дух, пояснил Таруй собравшимся, — их создают существа, чуждые нашему миру, дабы искушать неверных. Враг соблазняет неокрепшие души, обещая силу, подобную божественной. На самом деле это лишь имитация, пародия, оскверняющая божественность.

— Это просто механизмы, — попытался возразить пленник, торговавшийся за свою жизнь и свободу, — как лук или копье, только более сложные.

— Ложь! — взвизгнул Таруй и с размаху влепил пленнику пощечину. Длинные белые пальцы оставили тонкие полосы на и без того уже помятом лице.

— Доставьте пленников в шатер Нгарха! — приказал жрец воинам, — великий уже решил, как с ними поступить.

Воины глянули на Атомбу, ожидая подтверждения приказа. Вождь махнул рукой, разрешая исполнять, а сам негромко обратился к Тарую:

— Возможно, ты слишком спешишь, белокожий брат. Эти люди разыскивали какой-то «артефакт». Кто знает, вдруг он и для нас был бы полезен.

— Кто знает? Нгарх знает, — надменно усмехнулся Таруй, — а с артефактом они промахнулись, зайдя слишком далеко на юг. Мы навестим этот столб через недельку-другую, когда пойдем дальше.

— Ты сказал столб?

— Ну да, что-то вроде того — до сих пор опасный осколок древней эпохи. Столь древней, что даже мой народ тогда ещё не родился.

— Опасный? Зачем же имперцы искали его?

— Наверняка для того, чтобы постигнуть древние знания, — снова усмехнулся Таруй, — ты же знаешь, что император — безбожник и воплощение зла. Как и всякий, ему подобный, он хватается за любую возможность навредить нашему миру.

— Да-да, понимаю, — нетерпеливо отмахнулся Атомба от пафоса общих фраз, — но чем опасны эти осколки? Разве не вся магия мира принадлежит нашим богам? И разве сами боги не древнее этих артефактов?

— Слишком трудные вопросы задаешь, — нахмурился Таруй, — не твоего ума это дело, вождь.

Атомба помрачнел, но стерпел обиду.

— Ладно, не дуйся, старый друг, — смягчился Таруй и примирительно похлопал Атомбу по плечу. Потом задумался, словно прислушиваясь к голосам в голове, и недобро усмехнулся тонкогубым ртом:

— Мне пора. Великий Нгарх голоден, и захваченные тобой пленники будут очень кстати, бог благодарит тебя за них.

Атомба кивнул в ответ на похвалу, но потом обеспокоенно покачал головой:

— Нгарх продолжает расти? Всего три дня назад мы добавили в упряжь двух крепких волов, чтобы тащить шатёр великого. Неужели опять пришла пора увеличивать колесную платформу?

— Не беспокойся об этом, дружище. Если бог пожелает, он продолжит взращивать тело. Однако пока он растет в другом смысле, духовном, — альбинос торжественно сцепил тонкие ладони и закатил вверх красные глаза.

На минуту воцарилась тишина. Прервал её страшный душераздирающий крик со стороны лагеря. Атомба узнал голос пленной женщины, с которой недавно разговаривал.

— Вот видишь, заболтался с тобой — и опоздал, — сокрушенно вздохнул Таруй, открывая глаза и расцепив ладони, — похоже, начали без меня.

Глава 10. Ополченцы

Затяжная жара сменилась, наконец, дождями. С одной стороны, неплохо — по прохладе идти всяко легче. Но с другой, дождь — это размытые дороги, лужи и грязь. Ноги соскальзывают, люди спотыкаются, нет ни строя, ни порядка.

Отряд, насчитывавший почти сотню ополченцев, растянулся вдоль дороги неподобающе длинной вереницей. Первый боевой задор затух уже на следующий день пути. Невыспавшиеся и опухшие после ночной попойки мужики хмуро месили ногами дорожную грязь, почти не переговариваясь между собой. Как ни старался сержант Яр создать хоть какое-то подобие строя, получалось слабо. И проблема крылась не столько в непонятливости мужиков, сколько в нежелании барона Руделя участвовать в подготовке новобранцев. Разумеется, речь не о личном участии в тренировках или командовании, ведь барон не солдат. Но хоть бы не мешал сержанту, когда тот пытался что-то организовать. Например, вчера, как только Яр принялся учить ополченцев работать тройками (двое принимают на копья, а третий рубит), то барону немедленно приспичило забрать часть мужиков для починки скрипящей кровати.

Да-да, он потянул с собой в поход настоящую деревянную кровать. Разборную, конечно же, но тем не менее. И большой шатер, украшенный коврами и гобеленами. В нём каждый вечер требовалось устанавливать и другую мебель помимо кровати: шкаф с вешалкой, изящный диванчик, дубовый стол и походное кресло, табуретки для гостей… Хорошо хоть не приказал взять в поход ванну (хотя наверняка уже жалеет об этом). Всё это добро ежедневно грузилось на большую телегу, в которой возлежал среди ковров на подушках и сам Рудель. В первый же день верхом он натёр задницу, а потому решил поберечь её до дня сражения. Тогда уж руководство отрядом с телеги будет выглядеть слишком нелепо и несолидно — и придется всё-таки вернуться в седло.

Яр Глаз скрипел зубами, глядя на все это безобразие, но не смел перечить местному феодалу. Несмотря на расширенные, по сравнению с крестьянами, права, он не был ровней барону и, в случае любой судебной тяжбы, не имел ни малейших шансов на успех.

Итак, поход выглядел следующим образом: вышли на день позже; в первый же вечер на привале вусмерть перепились; на следующий день выбрались в путь чуть ли не к обеду и прошли втрое меньше, чем планировали. Хорошо хоть, что пиво кончилось и потому вторая ночь прошла спокойно, а утром третьего дня удалось поднять народ более-менее вовремя. Хотя выступили все равно с опозданием, так как потратили два часа на сбор мебели и баронского шатра.

Несмотря на творившийся бардак, Яр не сдавался и пытался тренировать хотя бы отдельных людей, которых иногда удавалось вырвать из-под ревнивого надзора Руделя. Барон словно бы ревновал крестьян к сержанту, и не важно, чем они вместе занимаются, главное, чтоб посторонний не управлял его подданными. То, что делается это для их же блага, до Руделя не доходило. Потому приходилось идти на хитрость и, придумав повод, просить кого-то из мужиков увлечь барина подальше от лагеря. Пока тот искал с проводниками следы синеглазого фазана, который, как известно, приносит любовное счастье тому, кто встретится с ним взглядом, сержант Яр выстраивал мужиков и учил обращаться с оружием.

В этот раз Мишек, Шмелек и Бориш работали в тройке. Бориш с массивным тесаком, остальные с вилами.

— Отклонись! Раз! Ррраз! Шаг вперед — ррруби! — раздавал команды Яр, прохаживаясь между ополченцами. Выражение лица его было сконфуженное, он то и дело недовольно покачивал седой головой.

— Эх, ребята, вам бы хоть месяцок военного лагеря… А то вот так сразу неумехами в бой — это ж сколько поляжет… — бормотал себе под нос ветеран.

Такие речи никому не придали бы уверенности, но, на счастье, их почти никто и не слышал. Потные красномордые мужики старательно махали топорами да вилами. Ухали и крякали, приседая. А иногда и падали на задницы, неловко поскальзываясь.

— Эй, толстый, ты так свою бабу по сраке шлепать будешь, а врага рубить надо, а не гладить! — рявкнул сержант, оказавшись рядом с Боришем. Невезучий художник в ответ густо покраснел, но промолчал — перечить страшному одноглазому Яру себе дороже.

Однако Мишек приостановился и кашлянул. Воткнул вилы в землю. Он с детства не выносил несправедливость. Матушка говорила, потому что рос без отца — мало его в детстве пороли, вот и вырос непослушный. А сейчас за Бориша стало обидно — тот ведь старается как может, а его толстым обзывают. Да еще и про баб что-то, но Бориш ведь не мальчонка какой, он взрослый мужик, женатый даже.

— Чего стал? Хочешь показать, как надо правильно? — Яр опередил Мишека, пока тот искал подходящие слова. — Толстый, отдай ему тесак!

Бориш послушно передал своё оружие Мишеку. Тот взял тесак, исподлобья взглянул на сержанта.

— Деревянную колоду рубить — не велика премудрость, — хмуро сказал Мишек, — только враг — не колода. Он на месте стоять не будет, да и сам, небось, в ответ стукнуть горазд.

— Ха! Яйцо курицу учит! — искренне удивился Яр. — А ты, видать, смышленей прочих? И ведь дело говоришь, малец! Выходи-ка сюда.

На «мальца» Мишек еще сильнее обиделся, но выйти против самого Яра Глаза не решался. Это уж совсем надо было страх потерять или ума лишиться. И неважно, что сейчас в руке Яра не настоящий меч, а просто дубинка — ему и хворостины хватит, чтоб до полусмерти отметелить.

— Давай-давай! — поторапливал сержант. — Если и боязно — это ничего. Лучше сейчас перебздеть, потом в настоящем бою смелее будешь.

Тело Мишека словно одеревенело — ноги и руки не гнулись, но хотя бы коленки не дрожали — и то ладно. На него смотрели сейчас все вокруг: Бориш со страхом и сочувствием, Шмелек с удивлением, приоткрыв рот, прочие мужики по-разному: кто с интересом, а кто безразлично, просто радуясь минутной передышке, которую дал им Мишек.

Конечно, настоящего поединка с Яром не вышло. Даже потом, когда прошел страх и Мишек действительно пытался достать старого сержанта, ничего не получалось. Раз за разом Яр выбивал у парня оружие, оказывался за спиной, давал пинка. Но, что удивительно, не насмехался, а наоборот хвалил и поддерживал. Хоть Мишек и чувствовал себя беспомощной размазней, его авторитет в глазах других мужиков даже укрепился. Обида на Яра тоже как-то прошла, улетучилась. И когда Шмелек попытался сыпануть шуточками в адрес Мишека, Яр, не оборачиваясь, крикнул:

— Шутник, выходишь следующим!

И Шмелек тут же заткнулся, побледнев как полотно.

— Сейчас покажу один удар, — подмигнул Яр единственным глазом уже еле стоявшему на ногах Мишеку, — он простой, но может и жизнь спасти. Запоминай.

Мишек кивнул, подобрался.

В следующий миг сержант сделал шаг, одновременно крутанул дубинку. Летевшая прямо в пах, она остановилась в последний миг, еле коснувшись портков.

— Это в деревенской драке нельзя сюда бить, — обращаясь ко всем, громко сказал Яр, — а в смертельном бою надежней места не придумаешь. Лучшее попадание, чтобы уравнять мужика и рыцаря!

Ополченцы довольно заржали. Мечты о том, как они побеждают вражеского рыцаря, приятно тешили самолюбие.

— Что здесь происходит? — нежданно явившегося барона Руделя, тоже слышавшего последнюю фразу, происходящее совсем не позабавило. Где это видано — селюки безнаказанно насмехаются над благородными господами?!

— Что ты здесь устроил? — зло повторил Рудель, на этот раз обращаясь непосредственно к Яру. — Совсем оборзел что ли, под суд хочешь пойти?

Мужицкий смех оборвался, затих. Все выжидающе глядели на недовольного барона и на столь же недовольного сержанта, переводя взгляд с одного на другого.

Лицо старого Яра пошло пятнами негодования, но он сдержался и отступил первым:

— Всё в порядке, ваша милость. Просто учу ваших бойцов побеждать врага.

Все думали, что, услышав столь почтительное обращение, Рудель смягчится, но барон не унимался. Видимо, был слишком раздосадован неудачей в поисках синеглазого фазана.

— Лучше бы тебе самому сдохнуть в бою… — прошипел с еще большей ненавистью, — потому что по возвращении я тебе устрою веселую жизнь…

Поведение барона показалось странным для всех. Народ знал его как капризного и ленивого вельможу, но никогда Рудель Гижма не славился приступами злобной ярости. Наоборот, отличался меланхоличным спокойствием и отстраненностью. А теперь, чем дальше отряд уходил на юг, тем сильнее менялся барон. Неужели страх перед грядущим сражением настолько изменил его? Или тут дело в чем-то другом?

Мишек почувствовал сквозь сапоги потусторонний холод, тянущийся словно из-под земли. Воздух вокруг барона Руделя уплотнился, скручиваясь в темные шевелящиеся щупальца. В следующее мгновение Мишек начал проваливаться, земля под ногами осыпалась вниз. Падая в черную пустоту колодца, он увидел над собой склонившееся лицо сержанта Яра. Но было оно не сочувственным или озабоченным, а безразличным и бледным, без единой кровиночки. И потухший единственный глаз, который уже затянула пелена смерти… Лицо мертвеца!

— Аа-а-а-а-а-а-а! — истошно закричал Мишек, но никто его не услышал. Он рухнул в ледяную черную жижу и начал тонуть.

Очнулся лежащим на земле, весь мокрый. Снова шёл дождь.

— Ну ты напугал нас, брат! — облегченно выдохнул Бориш. Они со Шмелеком поддерживали товарища с двух сторон, приподняв за плечи. Рядом стоял сержант Яр, живой и здоровый.

— Очнулся? Хорошо. Переусердствовал, видать, с тренировкой.

— Все живы? — прохрипел Мишек первое, что пришло на ум.

Все удивленно уставились на него. Яр невесело усмехнулся, а Шмелек сказал:

— Обошлось. Ты как наземь плюхнулся, барон было к тебе повернулся, а потом вдруг дождь кааак хлынет! Ну так он в шатёр и убёг, чтоб наряды свои не замочить, значит. Наш Клизма попусту мокнуть не любит, — осклабился, довольный собственной шуткой.

Глава 11. Жуткий ужин

Сидящие на корточках воины с нетерпением поглядывали на глиняный котел с острым дном, установленный посреди костра. Внутри аппетитно булькало, в воздухе разносился аромат вареного мяса. Толстяк Гурма, считавшийся лучшим поваром отряда, медленно помешивал варево длинной плоской костью. Лишний вес не мешал Гурме считаться не только хорошим кулинаром, но также и уважаемым воином — силы и храбрости этому парню было не занимать.

Атомба сидел рядом с прочими, как простой воин, и тоже ждал полагающийся ему кусок. Он знал, что некоторые приближенные не одобряют подобное — считают, что вождь должен принимать пищу отдельно от всех, восседая на троне, используя рабов и прислугу. Однако Атомба не желал становиться очередным зажравшимся царьком. Более того, он презирал правителей, которые лишь пытались казаться величественными, а на самом деле являлись жалкими трусами и беспомощными слабаками. Тех, кому власть досталась незаслуженно — по наследству. Только личный пример, только искреннее уважение — вот на чём, по мнению Атомбы, должен держаться авторитет настоящего лидера.

— Готово! — объявил, наконец, Гурма, вытащив из котла и в очередной раз облизав плоскую поварскую кость.

Воины довольно загомонили, подвигаясь поближе.

Гурма перевернул кость обратной стороной и начал тыкать в варево острым концом. Наколов большой кусок, поднял его над котлом. Покачивая, ожидал пока мясо немного остынет. Широкие ноздри каждого из присутствующих зашевелились, жадно втягивая приятный аромат.

— Первый кусок — вождю! — объявил Гурма и медленно, с уважением, протянул улов Атомбе.

Вождь улыбнулся, потёр ладони и ловко стянул кусок с острой поварской кости. Мясо остыло недостаточно и обжигало пальцы, но Атомба не позволил себе это показать. Держа кусок двумя руками, он впился в него большими зубами. Откусил, начал неторопливо, с наслаждением, жевать.

Глотая слюну, все молча наблюдали за ним, ожидая. Особенно переживал Гурма — ему давно не приходилось готовить человечину. Это особенное блюдо, праздничное, зачастую даже ритуальное. Потому толстяк старался, использовал лучшие корешки и травы из своих запасов, даже торговал с варанхами, выпрашивая какие-то грибы, усиливающие вкус и аромат.

— Вкусно! — дожевав и проглотив, Атомба громко щелкнул себя по горлу пальцем, выражая одобрение стряпне Гурмы.

Тот обрадовался и облегченно выдохнул. Кивнул вождю, благодаря за похвалу, и повернулся к остальным. Воины зашумели:

— Мне руку сможешь выловить? Люблю пальцы обсасывать…

— Ты что? Там же почти нет мяса. Мне лучше кусок помясистее, из бедра, например.

— А мне не важно откуда, главное, чтоб побыстрее уже!

Жуя мясо, Атомба наблюдал за воинами и раздумывал, почему хоть и началась большая война, они не стали чаще есть человечину.

Некоторые наглецы поговаривали, что слишком много пленников забирает Нгарх. Жертвы ему становились обильнее, бог действительно требовал всё больше человечины. Однако он набирал силу, поглощая лишь плоть живых. Мог принять раненых или больных, но предпочитал молодых и здоровых. Если забрать с поля боя свежий, но уже остывший труп, то никто не запрещал воинам съесть его самим.

Скорее всего дело в другом. Никогда ещё Юг не видел столь большого войска в одном месте. И среди собравшихся вместе народов не было такого, который брезговал бы человечиной, подобно глупым имперцам.

Серые и красные пустынники поедали собственных стариков и калек, чтобы облегчить жизнь остальным членам племени. В полуголых пустошах иначе не выжить.

У длинноруких и коренастых жителей джунглей — мунгонов — человечина просто считалась самой вкусной и питательной едой. Никакой мистики или дополнительных смыслов. Они постоянно воевали с соседями, пожирая друг друга, и похищали чужих женщин и детей.

Соплеменники Атомбы — охотники саванн дахейцы — считали поедание плоти важным воинским ритуалом, при котором достоинства побежденного и съеденного врага переходят к победителю. Хотя зачастую дело не ограничивалось ритуалами — ведь сладковатый вкус хорошо приготовленной человечины сам по себе приятен, с этим не поспоришь.

В общем, все любили это мясо. Кроме того, прокорма требовали не только люди, но и сопровождавшие их звери. Вот почему, несмотря на постоянный приток свежего мяса, оно слишком быстро заканчивалось.

Встревоженные крики собратьев отвлекли Атомбу от размышлений. Воины указывали пальцами за спину вождю, щелкали языками и озабоченно качали головами.

Атомба спокойно обернулся — если бы там находилась настоящая опасность, воины атаковали бы, а не тыкали пальцами. И был неприятно удивлён, увидев сзади то самое существо, которое приходило к ужину и вчера тоже. Тощий сутулый великан с гладкой кожей цвета грязи, блестевшей как у тростникового червя. Умевший исчезать и появляться внезапно, словно бы растворяясь в воздухе.

Тот самый джинн, явившийся служить великому Нгарху.

Атомба знал группу молодых варанхов, которые обслуживали существо — растирали моховыми губками блестящую шкуру и не забывали регулярно приносить ему пищу. Но, видимо, джинну было мало — он постоянно голодал и ошивался возле чужих костров. Наверное, не стоило вчера его кормить, может тогда не пришел бы снова. Хотя попробуй-ка не угостить такую образину. Кто знает, что у неё на уме?

Десяток маленьких мертвенно-белых, как у вареной рыбы, глаз, смотрели на Атомбу не мигая. Впрочем, вождь не был до конца уверен, что это глаза. Даже отросток, на котором они располагались, хоть и рос из плеч, мог являться чем угодно, а не головой. Тем более, что и пасть джинна находилась ниже — там, где у нормальных людей живот — прямо на месте пупка. Из неё, как у голодного пса, свисала и капала вниз длинная тягучая слюна.

Атомба вспомнил того мальчишку из серых пустынников. Как его звали? Хрум, кажется? Забавный был дикарь. Он тоже приходил и молча ждал, пока Атомба предложит угощение. Самое смешное, что юный варанх всерьёз считал, что получает заслуженную дань. Якобы за то, что мог убить Атомбу, но пощадил. Вождь не счел нужным разочаровывать мальца, пусть радуется, и великодушно подкармливал его. Интересно, где сейчас этот Хрум?

Если бы погиб в налёте на пограничные имперские заставы, то остался бы труп — варанхи не бросают своих мертвых. Погребение обставили бы с почестями, возможно даже устроив ритуальное поедание — в общем, от Атомбы подобное не укрылось бы. Тем более, что юноша считался приближенным самого Нгарха, часто вертелся возле священного шатра и попадался на глаза.

Может, молодому варанху дали какое-то секретное поручение? Отправили во вражеский тыл? Хотя, несмотря на все способности варанхов к маскировке, глупо отправлять их на разведку в империю. Пустынники умеют раствориться, слиться с местностью на родных серых пустошах, но зеленые имперские равнины, широкие желтые поля близ поселений — это совсем другое. Там они будут как на ладони, как тараканы на пшеничной лепёшке.

Надо будет поинтересоваться у Таруя, может он знает, что случилось с парнем.

Атомба отдал джинну свой недоеденный кусок. Думал, что сейчас раскроется жуткая, усеянная тысячей острых зубов, пасть на животе. Вместо этого, чудовище протянуло длинную лапу и по-человечески ухватило мясо пальцами.

Несмотря на отвратительный и жуткий вид, было в джинне что-то печальное. Словно он грустил о чём-то и силился об этом рассказать, но не мог. Да и как тут смочь — подобная пасть создана явно не для сентиментальных речей. За пару мгновений она перемолола кусок мяса, который Атомба мог жевать ещё четверть часа. Слава Нгарху, что это существо будет сражаться на нашей стороне. Не хотелось бы встретиться с таким противником на поле боя, даже верхом на Большом Мо.

Глава 12. Дело о покушении

Александрикс как раз закончил разгребать налоговые отчеты и торговые документы, когда в комнату тихонько прошмыгнула Динара. Она всегда являлась без стука, крадучись, как кошка — не то боялась отвлечь императора от важных дел, не то в силу профессиональной привычки. Начальница Тайной службы должна быть словно человек-невидимка — не раз шутил Александрикс. Впрочем, с такой внешностью трудно не выделяться. Высокий рост, идеальная фигура с высокой грудью и осиной талией, красивое лицо с тонкими аристократическими чертами, ярко-зеленые глаза и густые темно-каштановые волосы. Потому Динаре всегда приходилось наряжаться в бесформенные балахоны, стараясь не привлекать лишнего внимания. Женщина и сейчас куталась в просторный темно-синий плащ-гиматион, скрывавший все секреты. Что под ним — боевой доспех искателя-оперативника или соблазнительное тело в тонком обтягивающем комбинезоне?

Замечтавшийся Александрикс готов был уже погрузиться в приятные воспоминания. Это не укрылось от проницательной Динары — перехватив мужской взгляд, она рассмеялась с иронией:

— Вы снова за старое, мой император? Разве мы недостаточно повеселились в молодые годы? До сих пор расхлебываем…

Александрикс усмехнулся, успокаивая разыгравшееся воображение. В давние годы, когда миссия только начинала работу на Персефоне, у них с Динарой был роман. Отношения удавалось скрывать, о них знали только близкие друзья — Иган, Кевин и ещё несколько. Возможно, нейроаналитики фиксировали особую связь аккаунтов в сети, но никаких сообщений на сей счет не приходило. Да и не было прямого запрета на романтические отношения между сотрудниками. Не рекомендовалось, однако и не запрещалось уставом.

Все было хорошо, пока старый император Манорикс не положил на Динару глаз. Благосклонно принявший помощь занебников, он всё-таки не считал их друзьями. Чужаки пользовались покровительством власти до тех пор, пока сами приносили пользу. Лечили болезни, давали дельные советы цеховикам — рудокопам, металлургам, и всем прочим. А взамен ничего не требовали — лишь разрешение на исследование никому не нужных старинных истуканов.

Присмотревшись, Манорикс поставил пришельцев в один ряд с учеными монахами. Это примерно середина местной иерархической пирамиды. Выше торговцев, ниже аристократии. Десяток наиболее рослых занебников, носивших волшебные доспехи, на лордов тоже не тянули — вели себя скорее как охранники. В общем, несмотря на удивительные знания и способности, незваные гости Императору не ровня, а потому должны быть счастливы, если его величество соизволит облагодетельствовать кого-то лично. Выбор пал на Динару — самую красивую и сексуальную участницу миссии.

Эта давняя история с попыткой изнасилования привела к гораздо более серьёзным последствиям, чем кто-то мог себе тогда вообразить. Приди Манорикс один, Динара без труда избавилась бы от посягательств. Даже не применяя насилие — отшивать словами она тоже умела. Но коварный старикан буквально заманил девушку в ловушку — в тот момент она оказалась без доспеха и без оружия. Пришлось в одиночку противостоять троим крепким слугам. Тут уже было не до заботы о здоровье противников — стоял вопрос сохранения собственной жизни. Драка получилась жестокой. Кого-то Динара покалечила, кого-то убила. В числе последних оказался, к сожалению, и старый император.

И что тогда следовало предпринять Алексу? Начать бюрократическую волокиту с начальством на орбите? Ждать приказов и разрешений? Каждая минута промедления грозила расправой над непрошенными гостями с небес. Если известие о гибели императора покинет стены дворца, начнется настоящая бойня. Жаждущие мести аборигены бросятся убивать чужаков, а тем придётся защищаться с помощью особого арсенала.

Не оставалось ничего другого, кроме как взять власть в собственные руки. Друзья-оперативники правильно поняли ситуацию, помогли и поддержали. Да, это действительно был дерзкий переворот. Но крови пролилось в разы меньше, чем могло бы, не предприми Алекс эти действия.

Так что не было там никакой жажды власти, как судачат злопыхатели из рядов старой аристократии. Поначалу даже не собирался короноваться, а хотел поставить преемником маленького сына Манорикса, оставшись при нём регентом. Но мальчик куда-то исчез самым загадочным образом, поиски не принесли результатов. Потом и вовсе стало не до него — когда начались суды и разбирательства. Часть искателей покинула миссию, другие остались работать на штрафных контрактах, отключенные от нейронета.

Динара в глубине души благодарила поддержавших её товарищей. Хотя до сих пор не могла себе простить, что из-за неё случилась такая беда. Она по-прежнему питала к Алексу самые тёплые чувства. Но это была уже не любовь, отношения перешли в дружеские или даже родственные — как у брата с сестрой.

— Моя подруга Динара никогда не приходит без дела, — печально улыбнулся Александрикс, — Почему бы не проведать старого приятеля просто так, без причины? Ты знаешь, я всегда рад…

— Знаю, Алекс, — перебила Динара. Только ей позволялось так себя вести с императором — перебивать, спорить, подшучивать. Разумеется, когда рядом не было посторонних.

— Всегда столько работы, что попросту не остается времени на дружеские визиты, — пожаловалась женщина, — кто бы мог подумать, что в примитивных обществах тайн и заговоров окажется в разы больше, чем в нашей родной корпорации.

— Да уж, мне тоже раньше казалось, что по количеству интриг ничто не сравнится с корпоративным офисом, — рассмеялся Александрикс. — Ладно, подруга, выкладывай, с чем пожаловала.

Динара подошла к рабочему столу, отодвинула ворох бумаг, освобождая место, и беззастенчиво уселась на краешек.

— Люблю беседовать с глазу на глаз, — перехватив недовольный взгляд императора, пояснила женщина, — а то гостевые кресла у тебя так далеко, что оттуда придётся кричать.

— Рассказывай ты уже… — устало вздохнул Александрикс.

— Закончено следствие по делу об отравлении.

— А, то самое? Я уже и забыл почти…

Александрикс слегка кокетничал — вряд ли за три недели можно забыть интоксикацию, от которой пришлось валяться в кровати и пользоваться ночным горшком. Событие невероятное для занебника, исключительное. И температура, и рвота, и рези в желудке, и жидкий стул — полный набор. Если бы не встроенный детокс-имплант, ещё неизвестно чем бы всё закончилось. Может помер бы в зловонной луже собственных испражнений, так и не оставив наследников.

— Ну а я не забыла, как видишь, — в руках Динары вдруг появилась пухлая папка — видимо, прятала её в складках безразмерного гиматиона. — После твоего последнего «выхода в народ» нам пришлось арестовать всех подозреваемых. А это почти два десятка граждан…

— Надеюсь, вы их не били и не пытали? — попытался пошутить Александрикс. Однако Динара даже не усмехнулась — видимо, юмор на эту тему ей был не по вкусу.

— У нас имеются более современные методы, — холодно ответила женщина, раскрывая папку.

— Поначалу не понимала, как можно вести делопроизводство на бумаге? Это же неудобно, медленно, непродуктивно…– пробормотала Динара, выкладывая на стол несколько документов, — потом привыкла… А теперь уже воспринимаю эту реликтовую хрень как новую нормальность. Мы тут становимся дикарями, Алекс, не находишь?

— Да ладно тебе, — отмахнулся Александрикс, успокаивая женщину, — глубже погружаемся в местный быт — это не значит, что становимся варварами. Просто более профессионально внедряемся. Интегрируемся в местное общество.

— Да уж… Внедрились так, что отзови сейчас миссию — империя рухнет. А ведь собирались просто изучать артефакты, — хмуро прокомментировала Динара. — Ладно, возвращаемся к нашим баранам… Помнишь, четвертый кабак, у которого ты задержался? Красная стена, белая вывеска со смеющейся козой?

— Хм… Горячая сырная лепешка с пряным дипом вроде хумуса?

— Всё верно, а говоришь, что почти забыл.

— Женщина понравилась — молодая, красивая, — усмехнулся Александрикс, — а ещё и готовит вкусно.

Не удержался, чтоб не подначить Динару. Знал, что ей до сих пор не нравится, когда он делает комплименты другим женщинам. Столько лет прошло, столько новых партнёров было у каждого, а всё равно ведь… Вот тебе и просто дружба. Настоящая собственница — руководитель Тайной службы — ни с кем не хочет делить своего императора, хехе. Ревность — это ведь тоже рудимент, таким вещам нет места в современном обществе. Впрочем, оперативниками чаще всего становятся как раз-таки люди несовременные, романтики с несколько старомодными взглядами и особым складом ума.

Однако в этот раз Динара не поддалась на провокацию. Наверное, действительно раскопала что-то важное и не хотела тратить время на обсуждение прелестей городских трактирщиц.

— В общем, будь ты не оперативником, а простым лабораторным сотрудником — этот хумус тебя бы точно прикончил.

— Ничего себе. Лаборанты ведь тоже привиты универсальным антидотом. Пусть это не полноценный имплант, но защитит от любого известного яда…

— В том-то и дело, что от известного. А тут мы столкнулись с чем-то новым.

— Не понял? Местный токсин, неизвестный нашей науке? Такое возможно?

— Оказалось, что возможно. По крайней мере, частично. Всё-таки с большей частью твой организм справился, но был там и непонятный компонент.

— А сейчас-то разобрались? Что показала экспертиза?

— Что новое вещество не органическое, но и не синтетическое, а что-то среднее. И почти наверняка имеет ахорийское происхождение.

— Ого, то есть след покушения тянется за море, в земли западных колоний? Неудивительно, если вспомнить, сколько там ещё неизведанных мест — загадочных развалин и непролазных болот. Да и местных тварей, напрочь отторгнувших интеграцию земных генотипов…

— Дело всё-таки не в тварях, а в людях.

— Кстати, да. Люди. Как могло настолько редкое вещество попасть в руки обычной трактирщице? Или она не совсем обычная?

— Девчонка-то как раз простая и глупая, как пробка, — было видно, что Динаре приятно наконец пройтись по симпатичной трактирщице, — однако она лишь инструмент. За ней стоял более любопытный персонаж.

И продолжила, не дожидаясь вопроса:

— Бродячие дервиши-альбиносы. Тебе это о чем-то говорит?

— Если честно, не слишком… Мало ли шатается по стране проходимцев… Какие-то сектанты?

— Можно и так сказать. Но не такие простые, как могло показаться на первый взгляд.

— Это понятно, что не простые, раз пытались отравить императора особо уникальным ядом. Очередные ненавистники занебников или на этот раз что-то более оригинальное?

— Более, — кивнула Динара, — а теперь давай загибать пальцы. Во-первых, происхождение альбиносов. Вероятнее всего, это потомки древних ахорийцев, тысячу лет назад исчезнувших в результате пока неизученной катастрофы. Во-вторых, множество разрозненных данных свидетельствуют о наличии у них сверхъестественных способностей. Опять так называемая магия. Не смейся, моё мнение ты знаешь — это не просто предрассудки, там не всё так просто и однозначно.

— Да, знаю, — с трудом подавил скептическую ухмылку Александрикс, — но и ты моё тоже знаешь. Пока не увижу реальных фактов, ни в какую магию я не поверю. Иначе это будет явным доказательством нашего одичания, о котором ты как раз недавно беспокоилась.

— Поживем-увидим, — неопределенно ответила Динара. — Идём далее. В-третьих. Представители секты не только ведут религиозные проповеди, но и лезут в политику. Притом расползлись как по империи, так и далеко за её пределами. То есть это не локальное объединение, а международное. И, наконец, в-четвертых. Именно альбиносы стоят во главе нынешнего вторжения на юго-востоке. И началось оно чуть менее трех недель назад, буквально через два дня после твоего отравления.

— Ого, действительно интересно. В воздухе запахло мировой революцией, — мрачно пошутил Александрикс. Задумался, глядя на разложенные на столе документы. Потом встряхнул готовой, принимая решение, поднял светло-голубые глаза на ожидавшую Динару.

— Продолжай разрабатывать этих альбиносов. Думаю, интересный получится разговор, если удастся арестовать кого-либо из них. По поводу вторжения не беспокойся. Кевин с войском уже выдвинулся им навстречу. Пока со мной не связывался — экономит заряд доспеха, наверное. Но сегодня-завтра уже встретит гостей и преподаст им урок.

— Хорошо, — коротко кивнула Динара, — сообщи мне, когда Кевин свяжется, если не трудно.

Женщина легко поднялась и спортивной пружинистой походкой направилась к выходу.

— Трактирщицу отпусти! — крикнул вслед Александрикс, — она ж не виновата, что такая дура.

Какое лицо было у Динары в этот момент он не видел. Наверное, недовольно поморщилась или закатила глаза, поражаясь чрезмерной доброте милосердного императора.

Глава 13. Река мертвецов

Вечером вышли к Арганаре — большой реке, неспешно текущей из неизведанных глубин Черного континента на северо-восток, до самого Оранжевого моря. На имперских картах эта река обозначала границу Орсийской провинции, за которой начинался фронтир — тоже имперские, но более опасные, приграничные территории. Там уже не было зависимых крестьян и феодалов, а жили только свободные люди — порубежники. Избавленные от любых податей они имели единственную обязанность — защищать границы Империи от чужаков.

Отсюда до места общевойскового сбора оставалось рукой подать, но идти ночью Рудель категорически отказался. Приказал ставить лагерь на пригорке, недалеко от берега.

За время пути мужики уже распределили обязанности и каждый знал своё место. Без лишних слов принялись за работу: одни ставили шатёр, собирали и устанавливали баронскую мебель, другие заготавливали дрова и разжигали костры, третьи, под руководством Яра, учились правильно нести охранение.

Мишек с Боришем вызвались наносить воды для вечерней похлебки. Взяли по паре объёмных кожаных бурдюков и пошагали с горки вниз, к манящей водной глади. Нет, конечно, купаться на глазах у товарищей они не собирались — это ж совсем нужно совести лишиться, да и сержант накажет за подобный произвол. Однако рожу сполоснуть и помочить с дороги натруженные ноги будет ой как приятно. Тем более уже почти стемнело, издалека толком и не разглядеть, они просто набирают воду или позволили себе чутка расслабиться.

— Смотри-ка, что это там плывет? — Бориш указал рукой на водную гладь за прибрежными камышами.

Этой ночью обе луны пряталась за облаками, потому видно было плохо. Мишек прищурился — удалось разглядеть несколько темных пятен, плывущих по течению — не то бревна, не то мешки. А может и хребты здоровенных рыбин — говорят, в южных водах всякая нечисть водится.

— Лучше от этой хренотени держаться подальше. Знаешь откуда течет Арганара? Там такие твари водятся, что огого! Ногу вмиг отхватит — не успеешь и дернуться.

— Ты о каркодилах? В давние времена такие и у нас водились, — блеснул знаниями Бориш.

— Не знаю, что там у вас водилось, но я думаю, что с мытьем ног лучше повременить до рассвета.

— Ну если это каркодилы, то они могут выпрыгнуть, пока мы будем наполнять бурдюки. И неважно уже, помоем мы ноги или нет.

— Не пугай, пуганый, — огрызнулся Мишек, стыдясь страха, который на самом деле пробежал холодком вдоль спины. — а ты откуда столько о них знаешь-то, о тварях этих?

— Так года три назад на городской ярмарке такого показывали, ты вроде приболел тогда, вот и пропустил. Не живого, правда, а набитого соломой. Голова втрое больше конской. А зубищи величиной с палец. И про откусанные ноги распорядитель ой как красиво тогда рассказывал.

— Брррр, — поёжился Мишек. — Давай тогда один набирает, а второй рядом настороже, с топором, на всякий случай.

— Да топором его так просто не взять, по крайней мере с первого раза, — Бориш явно увлёкся.

— Хватит уже! Сторожи давай, я полезу набирать воду. С берега всё равно не получится, как видишь. Придётся разуваться и входить в реку.

Мишек специально выбрал занятие опаснее, чтоб побороть глупый страх и показать товарищу, что не ведётся на всякие байки. Потому снял башмаки, размотал портянки и ступил в реку, которая приятно охладила ступни. Сделал шаг вперед, выйдя из прибрежной камышовой гнили на чистую воду, погрузился по колено, стал наполнять булькающий бурдюк.

— Мишек, назад! — вдруг прошипел испуганно Бориш.

— Опять начинаешь?

— Не-не, я не шучу. В камышах что-то большое… Да и там подальше тоже…

Мишек выпрямился и как раз в этот миг малая луна ненадолго выглянула из-за облаков и осветила округу желтоватым светом. Прояснились и очертания продолговатых предметов, как плывущих по реке, так и застрявших в камышах.

— Да это же утопленники! — опешил Бориш. — Это же трупы!

Мишеку, к собственному удивлению, удалось сохранить спокойствие.

— Трупы, да, но на утопленников не похожи. Вот у того из спины торчит стрела, видишь?

— Мишек, бежим! Надо сержанту сообщить срочно!

— Да, Бориш, ты беги. А я попробую вытянуть одного хотя бы. Сейчас воон от того дерева ветку отломаю и попробую ей притянуть.

Бориш испуганно замахал руками:

— Я тебя тут одного не оставлю! Или бежим, или вместе утопцев вылавливам. Только не дотянется до него та ветка, далеко…

Мишек с удивлением глянул на приятеля. Не так давно они могли из-за пустяка не только поругаться, но даже подраться, а в последнее время сблизились, словно настоящие боевые товарищи. Хотя и боя никакого пока не было.

— Ладно, Бориш, ты прав. Побежали в лагерь за мужиками, подцепим копьями и баграми, вытащим.

Спустя некоторое время у берега реки суетилось два десятка мужиков во главе с сержантом Яром. Искали покойников, прибившихся к берегу или застрявших в камышах неподалеку. Выловили шестерых, уложили рядком на берегу. Гораздо больше тел виднелось на середине реки, далеко от берега. Стремнина несла их вниз по течению, трупы то всплывали, то погружались под воду, переворачивались, цепляясь за подводные коряги.

Подсвечивая себе факелами, несколько мужиков склонились над выложенными в ряд покойниками. Все они были в солдатской одежде, некоторые имели раны, притом не рубленые и колотые от оружия, а рваные, жуткие, словно их рвал медведь. У одного плечо выглядело оплавленным — одежда, кожа и мясо разлезлись в стороны, оголив кость. И это сделал явно не огонь, а похоже какая-то кислота или яд.

— Все солдаты, ни одного гражданского, — отметил Яр.

— Это что ж получается, — обратился к сержанту один из мужиков, — мы на войну опоздали чтоль? Ведь чтоб столько наших побило, это ж большая битва должна была уже случиться.

— Верно ты подметил, что наших-то побило, а врага ни одного в реке не видать, — добавил из-за спины другой мужик. — Получается, что разбили наших.

— Так может и хорошо, что мы опоздали… А то бы и мы тоже… это самое… в реке тут вместе с ними…

— Отставить! — грозно рыкнул Яр. — За бабий трёп буду наказывать! Возможно, мы опоздали к первому сражению, но это не значит, что наша армия разбита.

— Так ведь покойники только наши, ни одного вражеского….

Сержант задумался, ища ответ, который успокоит и обнадёжит встревоженных мужиков. В этот момент из далёких камышей на излучине донеслись крики:

— Господин сержант! Тут еще один! И этот живой, кажись!

— Живой? — не поверил своим ушам Яр. — Аккуратней тащите! Бережней!

И побежал к ним вдоль берега, слегка прихрамывая на одну ногу, покалеченную в давнем сражении.

Вытащенный из воды солдат действительно оказался жив. И даже не сильно ранен — по крайней мере внешне заметно было лишь разорванное ухо да пару царапин. Ну и огромная шишка на затылке. Из-за неё он, видимо, и оказался в воде среди мертвецов. Некоторое время был без сознания, чудом не утонул, а потом пришел в себя, ухватился за плывущую корягу, но так и болтался на ней, не находя сил ни выплыть, ни позвать на помощь. А потом корягу прибило к береговым камышам, там его и нашли мужики. Повезло.

Когда Яр прибежал на место, спасённый уже сидел, поддерживаемый сзади одним из мужиков и даже пытался приложиться к услужливо предложенной ему фляге.

— Кто таков, из какого подразделения? — сходу взял командный тон Яр.

— По какому праву командуешь? — спасенный оказался не так прост, — на рыцаря ты не больно-то похож.

— Сержант Яр Глаз, ветеран пограничной службы, тринадцатая порубежная когорта. Доволен? Теперь твой черёд представляться.

— Ну раз сержант, — хмыкнул спасённый. — А меня Зюмой зовут. Числюсь строевым ратником в роте капитана Харкеля. «Стойкие черти» — слыхал, небось?

— Наёмник, значит…

— Есть такая профессия — родину защищать, — улыбнулся ратник Зюма, — а если родина за это благодарит звонкой монетой, то зачем отказываться?

Яру не понравился новый знакомый. Оно и понятно — у солдат подневольных, набранных в армию по рекрутскому призыву, отношение к наемникам всегда было нехорошее. Воспринимали их как разбойников и головорезов. Нередко в кабаках возникали драки между солдатами регулярной армии и свободными ратниками. По наглой роже спасённого было видно, что он тоже не воспылал к Яру особой симпатией. Однако ситуация сложилась такая, что теперь нужно забыть старые предрассудки и пытаться сотрудничать.

— Переоденешься в сухое, похлебаешь горячего — и быстро в шатёр нашего барона. — строго приказал Яр. — И до той поры лишнего никому ничего не болтай. Всё понял?

— Как не понять, господин сержант, — осклабился Зюма. — Всё исполню, буду рад постараться! И переоденусь, и поем с превеликим удовольствием!

— И не болтать!

— И не болтать, так точно!

Глава 14. Звери атакуют

— Мы есть Хрум! — рявкнул главный, заставив заткнуться свору голосов, спорящих в голове. Или не в голове? Настоящая-то голова сейчас спрятана глубоко — в середине грудной клетки, под толстым костяным панцирем. А то, что сверху выглядит как голова, на самом деле лишь обманка. Ну и вдобавок, конечно, орган для наблюдения — ведь там по-прежнему остаются глаза да уши, ложные и настоящие. Случись так, что враг оторвёт внешнюю голову — не беда, за пару часов можно отрастить новую.

Примолкнувшие на минуту голоса, снова начали спорить. Особенно старались те, кто в прошлой жизни называли себя имперскими учеными монахами.

— Мы есть Хрум! — снова повторил главный. Не пустыми словами, а стеганул энергией так, чтоб каждый понял — если кто-то не подчинится, Хрум сотрёт его, удалит из общности. Пусть даже и сам пострадает, но контроль важнее — каждая частица должна твердо запомнить, что она самостоятельна лишь до тех пор, пока это позволяет Хрум.

Что стало с юношей-варанхом, вытащившим из Пятна шамана Крака? С тех пор прошло лишь полтора месяца, а казалось, что позади целая жизнь. Даже несколько жизней.

Хрум помнил каждый приём пищи существа, бывшего Краком, но ставшим вместилищем бога. Надо признать, что, наблюдая за этим, поначалу он испытывал лишь отвращение. Слишком уж мерзко пожирал изменившийся шаман то, что ему приносили. И с каждым разом требовал всё больше живой плоти — рабов, пленников, еретиков…

Потом Хрум привык, ему стало безразлично. А однажды, глядя на окровавленные куски, выпадавшие из большой пасти новорожденного божества, почувствовал, что голоден сам — рот наполнился слюной, в животе заурчало. Тогда Крак прекратил есть, поднял голову — и впился страшными светящимися глазами в Хрума. Медленно протянул вперёд длинную гибкую лапу, поманил извивающимся пальцем-щупальцем:

— Подойди, Хрум… Пора… Ты созрел… — раздался в голове знакомый шепот.

Молодой охотник сделал шаг, протянул руку, надеясь, что Крак вложит в неё аппетитный кусок.

И даже не успел удивиться, когда ощутил внезапную резкую боль, разрывающую сердце и вырывающую внутренности.

Острые, словно ножи, когти выскочили из пальцев-щупальцев и прокололи тело насквозь. Насадили, словно дичь на вертел. Сильная лапа потащила вперед ослабшего и теряющего сознание Хрума. Зубастая зловонная пасть широко распахнулась перед ним — и молодой варанх увидел врата царства мертвых…

— Не бойся, — успел услышать юноша прежде, чем шагнул в разверзшуюся бездну, — чтобы возродиться обновленным, вначале нужно умереть. Я благодарю тебя за службу и дарю тебе новую жизнь, более достойную.

Бог не обманул. Поглощенный и переваренный, вскоре Хрум был изрыгнут обратно в мир живых. Юноша перевоплотился настолько, что перестал быть варанхом. Теперь соплеменники не просто уважали его, но боялись и обходили стороной. Девушки убегали, еще издали завидев нечеловечески высокую фигуру, с уродливым отростком на месте головы, с длинными сильными конечностями, невероятно мускулистую, быструю и проворную.

Но женщины больше не волновали Хрума, ставшего отныне существом высшего порядка — Первым Зверем Нгарха. Позже появились и другие Звери, но начало положил именно он, Хрум.

Громкий протяжный звук боевого рога заставил встрепенуться. Хрум открыл еще несколько дополнительных глаз, распахнул верхние ушные раковины, принюхался. Сотня умов, заключенных в общее сознание Зверя, проанализировала хлынувший поток информации буквально за мгновенье. Ситуация на поле боя выглядела кристально ясной — близился момент перелома, а значит, пора приготовиться — скоро его выход.

Имперское войско оказалось не таким уж большим и грозным, как некоторые ожидали. Разумеется, это были не основные силы, а лишь армия Юго-восточной провинции. Однако всего-то пять-шесть тысяч бойцов, из которых большинство — наспех обученные ополченцы — скромно даже для провинциального войска. Ах да, немало самых опытных и боеспособных воинов пограничной стражи погибло раньше. Мы уничтожили их, напав одновременно на все форпосты вдоль линии имперской границы. Меньше, чем за неделю подавили последние очаги сопротивления, и двинулись дальше на север, по вымощенной тесаным камнем главной дороге. Противник попросту не располагал временем на сбор более значительных сил. Потому и выполз навстречу с тем, что смог наскрести за столь короткий срок.

Позицию их командиры заняли грамотную — на возвышении, ощетинившись линией укреплений из наспех сооруженных волчьих ям и частоколов. Прикрыли массу ополченцев тяжелой пехотой, приготовили конницу для оперативного реагирования. Но вся эта наука из учебников им не сильно помогла. Многочисленные, как саранча, воины великого похода хлынули на врага кипящей лавиной. Завалили ямы собственными трупами, кое-где остались висеть, нанизанные на острые колья, но не опозорили дело Нгарха — первым же штурмом смели линию укреплений. Прошли по спинам товарищей к вершине холма, связали битвой основные имперские силы, лишив их малейших возможностей для манёвра.

Однако клинки из черного стекла, каменные палицы и костяные наконечники — слишком слабое оружие против стальных лат. Даже с поддержкой Нгарха, когда враги паникуют, спотыкаются и промахиваются. Это не поединок в чистом поле, где проворство и удача важней стойкости и тяжелой брони, здесь дикие охотники разбиваются о плотную стену щитов и гибнут, силясь найти в ней трещину. Потому боевой рог трубит новый сигнал — пришла пора вмешаться Зверю.

Загрохотал клешнями и броневыми пластинами, с рычанием бросился вперёд, сотрясая землю тяжелой поступью, Третий Зверь.

Засвистел и зашипел, наводя ужас, быстро пополз в сторону врага Второй Зверь.

Не издав ни звука, но растворившись в воздухе и став почти невидимым, вступил в сражение Первый Зверь — Хрум. Только что он стоял здесь внизу, а в следующий миг появился уже наверху холма, прямо в плотной толпе вражеских солдат.

Пусть не так силен, как Третий Зверь, не столь ядовит и многорук, как Второй, Хрум был стократ проворней их всех. Никто не сравнится в скорости с Первым Зверем, подобным порыву ветра.

Враги не могли ранить его, потому что не успевали среагировать. Лишь тень мелькала перед их испуганными глазами, а в следующий миг валились наземь кишки из вспоротых животов, фонтаном била кровь из вскрытых шей, отлетали в стороны оторванные конечности. Строй закованных в броню пехотинцев рассыпался под напором Хрума, как рассыпается соломенная хижина, разрываемая ураганом.

Но вдруг что-то изменилось на поле боя. На стороне врага выступила сила необычная и непонятная. Чуждая нашему миру.

Струя зеленого пламени с треском ударила справа, где рвал и топтал вражеских солдат Третий Зверь. Несокрушимый панцирь не защитил его — могучее тело собрата заметалось, охваченное странным цветным огнем. Зверь так закричал, что у простых смертных лопались барабанные перепонки. Катался по усеянной трупами земле, давил и своих, и чужих, безуспешно пытаясь погасить пламя.

— Правитель Юго-восточной провинции собственной персоной, орсийский лорд Кевин Изумрудный, — услужливо подсказала одна из сущностей внутри Хрума. На запрос о странном оружии, изрыгающем зеленое пламя, ответ пришел следующий:

— Жезл изумрудного огня — инструмент занебников. Ходят также слухи, что лорд Кевин и сам из этих… Прямых доказательств нет, однако он действительно входит в число «молодых друзей», взявшихся ниоткуда и приведших императора к власти. Нет родословной, нет прошлого, человек-загадка.

Не прошло и пары минут, как Третий сдался и затих. Хрум не знал, погиб собрат или нет — не так просто убить любого Зверя — того, кто уже был мертвым и вернулся снова. Но в любом случае нельзя позволить врагу развить свой первый и единственный успех в этом сражении.

Темный шторм ударил сбоку в отряд имперских гвардейцев, разметал в стороны лошадей и всадников — так выглядела атака Хрума на лучший отряд вражеского войска. Эти не испугались, пытались сопротивляться, хотя тоже не успевали ничего сделать. И хоть без криков и паники, но гибли почти так же быстро, как и все прочие. Пару случайных царапин, затянувшихся через минуту — вот и весь ущерб, который имперские гвардейцы сумели причинить Первому Зверю.

Так кто из этих закованных в сталь болванов лорд Орсии? Ответ пришел сам — когда один из латников нацелил в сторону Хрума странный жезл, увенчанный сверкающим веретеном.

Хорошая попытка! Но человек не имеет ни малейшего представления, кто противостоит ему. Для смертного выстрел — лишь мгновение, для Хрума же — размеренное движение, в течение которого можно не только уйти с линии атаки, но и подтолкнуть на своё место парочку болванов. Приятно видеть выражение лица имперского командира, когда он осознает, что только что собственноручно прикончил боевых товарищей.

Потом следуют сближение, удар — и противник обезоружен.

Что??? Не получилось?

Всё делал правильно: скользнул в сторону, быстро разорвал дистанцию, намереваясь ударить по руке. Противник и не заметил этого движения. Тем не менее удар не достиг цели, Хрум даже не смог дотянуться. Словно влетел с размаху в невидимую стену, которая оттолкнула, отбросила так, что простой смертный на его месте уже не поднялся бы.

Нет, это не человек такой особенный, все дело в доспехах. Наверняка за этим стоит очередная пакость занебников. Только их поделка могла защитить северного лорда, отшвырнуть Первого Зверя, словно жалкого котёнка.

Хрум сделал еще несколько попыток, но все они заканчивались одинаково безуспешно. Правда, с каждым разом толчки становились слабее. Вероятно, невидимая стена постепенно разрушалась, имея определенный запас прочности.

Хрум собирался продолжать смертельный танец, уворачиваясь от зеленого пламени и постепенно ослабляя защиту врага, но тут на помощь пришел Второй Зверь. К тому времени полностью разгромивший несколько рот панцирной пехоты, собрат растопырил массивные щупальца и попытался охватить лорда одновременно с нескольких сторон.

В тот самый миг, когда, отталкивая щупальца, сработала защита, Хрум атаковал.

И в этот раз он успел первым.

Лишь только удалось прикоснуться к лорду, невидимая стена пала, словно бы выключившись.

Одним рывком Хрум выдернул надоевшего противника из седла, схватил за ноги и оглушил, легонько ударив о землю. Встряхнул обвисшее беспомощное тело и забросил подальше к своим, прямо в гущу ликующих чернокожих воинов. Если выживет, может стать полезным пленником.

Ну что ж, вот и всё.

Врага больше нет — лучшие погибли, худшие бегут.

Победа.

Глава 15. Рассказ наёмника

Зюма расположился в одном из походных кресел барона. Ухо ему заштопали, переодели в сухую одежду, нашли даже запасную стёганку.

Надо отдать должное наёмнику, вёл он себя достаточно спокойно, словно и не было недавней битвы, в которой он лишь чудом уцелел. Чувствовалось, что человек опытный, не робкого десятка. Правда, порой так бывает от недостатка воображения. Чем глупее человек, тем бесстрашнее — Яр встречал подобных за время службы не раз. Хотя дураки без инстинкта самосохранения долго не жили, этому явно везло.

Барон Рудель сидел во втором кресле напротив спасённого ратника, а сержант Яр стоял неподалеку, переплетя руки на груди и подпирая спиной один из шестов. Больше в шатре никого не было.

— Стояли мы, значит, в самом центре. Как и положено опытным солдатам, — продолжал свой рассказ Зюма.

Яр с кривой усмешкой хмыкнул, но ратник не обиделся, даже не обратил на это внимания.

— Центр весь красивый, яркий и блестящий. В броне, значит, и рыцарских штандартах. А по бокам развернулась серыми крыльями поместная рать — ополченцы со своими командирами, значит. И не сказал бы, что нас мало было. Совсем не мало. Хоть некоторые и опоздали, вот как вы, например, но войско всё равно собралось солидное. Плохо только, что не всем начальникам хотелось лорда Кевина слушать. Особенно у старого дворянства с подчинением сложно, им бы только спорить попусту…

Барон Рудель, сам относившийся к представителям старого дворянства и гордившийся своей родословной, скривился от последних слов, как от зубной боли.

— Про битву рассказывай давай, не томи! — поторопил рассказчика Яр.

— Так я и рассказываю. Пока начальники совещались, а мы беспрестанно ряды ровняли, враг пошел в атаку…

— Ну и…?

— Вот тебе и «ну». Передовые заграждения сходу смели, прошли как нож сквозь масло. Нет, не так даже. Не нож, а шевелящаяся черная плесень или орда крыс. Видел нашествие крыс? Когда без числа прут, по спинам другу друга, и сколько их не режь, на их место новые влезают, всё больше и больше?

— Да как они хоть выглядели? — снова не вытерпел Яр. — Что нам твои крысы, про вражеских солдат расскажи!

— Охох, в том-то и дело, что некоторых из них даже солдатами назвать трудно. Не то люди, не то черти какие-то — ушастые, мелкие, в кожаных юбках, костяных панцирях, с топорами из черного стекла…

— Обсидиановое оружие? — блеснул познаниями барон Рудель. — Это так называемое черное стекло не пробьет ни один стальной доспех, даже самый захудалый. Дикари…

— Ну ладно, у ополченцев доспехов не было, а вы-то чего? Наемная панцирная пехота, рейхскавалерия и прочие латники? — спросил Яр.

— Охохох, — снова тяжко завздыхал Зюма, — нам другого хватило. Ведь орды свирепых дикарей они вперед пускают, чтоб мы, значит, стрелы на них тратили. А следом идут чудовища. Видят боги, я не вру! Это были самые настоящие чудовища. Не просто лохмачи и великаны, а что-то новое, доселе невиданное.

— И как же выглядели эти чудовища? — презрительно фыркнул барон. Пытался продемонстрировать спокойствие, но голос его дрогнул, а кончики пальцев непроизвольно принялись выстукивать дробь на подлокотнике походного кресла.

— По-разному они выглядели. Был худой и высокий, словно великан, только безголовый. Ещё один многорукий, с клешнями и покрытый толстым панцирем, прям-таки гигантский человеко-краб. Было что-то похожее на клубок огромных червей, каждый с лошадь толщиной.

— Что за небылицы… — недоверчиво покачал головой Яр, — от испуга разное может привидеться, но не такое же…

— Истинную правду говорю! — выпучив глаза, настаивал Зюма. Клятвенно поднял вверх два пальца правой руки, притронулся ко лбу и груди, накладывая знак имперской звезды.

— Не знаю, что и думать… — по-прежнему недоверчиво проворчал Яр.

— Да что тут думать, расхерачили нас по полной. «Стойкие черти» не струхнули, на то мы и стойкие, хоть и оттеснили роту к реке. Но когда щупальце скользкой зеленоватой твари вошло капитану Харкелю в неприличное место, а вышло через разорванное горло, нервы у большинства не выдержали — кинулись в воду. Пока скидывали стальные нагрудники да поножи, враг продолжал давить — еще многих порвали-подушили. Я почти отплыл уже, а все равно что-то тяжелое по затылку прилетело — вырубился, чудом не потонул.

— Ладно, с вами все понятно. А видел ли что с начальством стало? Как держались гвардейцы, что с лордом Кевином Изумрудным?

— Помню сполох и негасимый огонь, охвативший одно чудовище. Металась, давя всех вокруг, сволочь кривая, и так орала, что даже вспоминать жутко… Капитан тогда сказал, что это лорд Изумрудный в атаку пошел, его огненный жезл. Но это еще вначале было, а потом…. Потом лишь ошметки рыцарей да лошадей по небу летали, кувыркаясь. В общем такая сумятица началась, просто кровавая каша из тел да потрохов. Ну а смерти лорда Изумрудного не видал, врать не буду. Не знаю, что с ним стало. Однако я думаю, спаслись немногие. Местность открытая, кто ж сможет убежать, если вдогонку стаю свинорылых гиен пустят…

Побледневший барон Рудель подавленно молчал, потом вдруг встрепенулся, вскочил с кресла.

— Нечего тут думать! — командным тоном, в котором, однако, проскальзывали панические нотки, отрезал он. — Командуйте сбор и возвращайтесь домой. Вальдемар! Седлай коней!

Тощий слуга поклонился и выбежал из шатра. Вот и пришла пора пересесть баронской заднице с мягких подушек в седло, однако не для битвы, как ожидалось.

— Бежите? Бросаете своих людей? — угрюмо упрекнул струсившего аристократа Яр.

Барон даже не удостоил его ответом. Подбежал к туалетному столику, начал выгребать что-то из шкатулки, набивая карманы. Схватил теплый плащ, взвесил на руке — отбросил. Снял со столба маленький кавалерийский арбалет, задумчиво осмотрел. Наконец, постарался взять себя в руки и, повернувшись к Яру, надменно произнес:

— Остаешься за старшего, сержант. Приказываю: уведи отсюда людей и распусти по домам.

— А вы куда? — не отступал насупившийся Яр. — Торопитесь побыстрей спрятаться?

— Я поскачу вперёд, чтобы доставить тяжкую весть имперским уполномоченным, — пряча глаза, сказал Рудель. Явно не желая продолжать неприятный разговор, сделал вид, что снова увлекся арбалетом — проверил натяжение тетивы, вложил охотничий болт.

— Так весть уже наверняка доставили, — встрял Зюма, — ведь немало конных спаслось, особенно тех, кто полегче, без доспехов. Так что вы успокойтесь, ваша милость. Лучше всем вместе отрядом идти, организованно, а не каждый… Ох…

Ратник вдруг поперхнулся и зашипел, словно пробитый мешок, из которого выпускают воздух. На потрескавшихся губах его вздулся и лопнул пузырь розовой слюны.

Между ребер у Зюмы торчал хвост арбалетного болта, без труда пробившего стеганый акетон.

— Хех, право, какой же я неловкий, — хищно улыбнулся Рудель. Бледность с его тонкого лица ушла, оно медленно наливалось румянцем, пошло красными пятнами. Словно и не этот человек минуту назад дрожал от страха.

— Вы только что убили свободного имперского гражданина, — даже Яр, всякого повидавший на своём веку, опешил от удивления. — Зачем?

— Кто он такой, чтобы указывать, как мне распоряжаться своими людьми? –лицо барона продолжало темнеть, багровело от подступавшей ярости, а руки снова заряжали арбалет. — И кто такой ты, чтобы упрекать меня?!

Яр промолчал, раздумывая, как поступить. Арестовать собственного сюзерена? Но любой суд всё равно станет на сторону аристократа. И как доказать, что ратника убил барон, а не сам Яр — ведь других свидетелей в шатре не было…

Похоже, что страх помутил рассудок Руделя — глаза лихорадочно блестели, рот кривился в безумной улыбке, руки… Чёрт! Он снова поднимал арбалет! Вот она — роковая секунда. Не замешкайся Яр сразу, мог бы успеть обезоружить барона, а теперь…

Старый ветеран бросился вперёд, перевернул журнальный столик на пути. Но всё-таки не успел, не хватило лишь последнего шага. Щёлкнула спущенная тетива. Ноги сержанта подогнулись, и он тяжело рухнул на пол.