Эхо далёких лет

Глава 1

гл.№3

Мистика

Пришла очередная зима, но в детдоме было сытно, хотя и не было мясных блюд, и интересно. На небольших верстаках старшеклассники пилили, строгали, мастерили скамейки, столы, бочки, лыжи, сани. Девчонки постарше в другой комнате долгими зимними вечерами шили, латали одежду, вязали. Здесь же инструктор по труду Шмаков с помощником ремонтировали, подшивали наши валенки – пимы. Для самых младших была комната, где мы художничали, вырезали из бумаги картинки, фигурные детали, колечки, раскрашивали их, готовясь к первому в моей жизни Новому году. Ну, и по графику выполняли свои обязанности по уборке, дежурстве на кухне, пилили, кололи дрова, убирали и расчищали дорожки от снега, который выпадал практически ежедневно.

Новая воспитательница Жигульская Мария Георгиевна вовлекла меня в художественную самодеятельность. Мы разучивали танцы: Па де Грас, Краковяк и Русский танец, готовясь к Первомайскому концерту. Всю зиму мы тренировались, и всегда Марина ставила меня во второй паре за своим сыном Вовкой. Я ещё не догадывался, что Вовка станет моим основным другом и соперником на многие десятилетия и, пожалуй, ни один из моих друзей во всей жизни не оставит у меня так много впечатлений, размышлений и подражания. Вовка был польских кровей (отец поляк, мать русская) и очень этим гордился. Вовка – красивый, сероглазый, светловолосый, гордый и прямой, как столб. Он холодно выводил «па» с изящной и симпатичной Ниной Суворовой, которая очень нравилась мне. Я же за ним терпел, сопел и ненавидел идущую со мной в паре белобрысую, некрасивую Зинку Зиновьеву. Нина также чувствовала ко мне симпатию. Я это ощущал по её взглядам и ей, видно, было страшно неприятно, как высокомерно обращался с ней Вовка. Мы уже довольно прилично научились танцевать – я до сих пор помню и могу исполнить начало Па де Граса.

И вот он - праздник, и мы выступаем! Причёсанные, в белых рубашечках и чёрных брючках, а девочки все в белом – мы волнуемся, и надо уже становиться в пары (всего их четыре). И вдруг Суворова, глядя смело в лицо Марины, заявила: - Мария Георгиевна! Я не буду танцевать с вашим сыном. Поставьте меня в паре с Колей! Мария Георгиевна сначала опешила, затем начала убеждать Нину: - Ниночка! Как ты не можешь понять – всё может сейчас поломаться. Вы же привыкли друг к другу! Надо было раньше сказать мне об этом. Сейчас занавес откроется – не упорствуй, Нина. Я тебя очень прошу! Но Нина настаивала на своём. Вовка вспыхнул и закричал нервно: - Мама, пускай идёт в паре с кем хочет! Коза-дереза! Возомнила из себя красотку!

Занавес раздвинулся. Марина кивнула Суворовой, сдавшись. Мы быстро стали в ряд. Я сначала разволновался, смешался, покраснел, и сразу было забыл весь танец. Взялись за руки. Пяточка, носок, правой два раза, притопнули обеими ногами, и пошли по кругу весело и задорно под гармонь. Я весь сиял, Нина тоже улыбалась, а во второй паре злой Вовка швырял угрюмую Зинку, и всё старался наступить нам на пятки.

Жизнь в детдоме кипела, бурлила. Подъём, зарядка, умывание холодной водой во дворе из трубы, в которой сделаны самодельные соски-краны. Затем санитарный осмотр, где придирчивые дежурные девчонки обязательно проверят заправку постелей и заставят переделать, если сделано неряшливо. Затем проверят и самого – как одежда, обувь, ногти, стрижка. Перед входом в столовую ещё раз покажи руки ладошками вверх и вниз. В столовой тоже не шуми, не кричи, а то выгонят, и будешь голодный до обеда. Порции очень маленькие, а так ещё хочется поесть свеклы, обжаренной в чёрной муке или макарон на маргарине. Затем учёба, а после занятий обязательный общий хор, на котором Лукушина разучивала с нами новую песню про Ленина и Сталина:

Ой, как первый сокол, Со вторым прощался, Он с предсмертным словом, К другу обращался...

Затем обед, зимой «мёртвый час», два часа труда и перед ужином личное время – самое долгожданное, когда можно было исчезнуть от воспитателей во главе с вездесущим Микрюковым.

Наступила весна, и везде надо было мне побывать, т. к. уже места становились знакомые, обжитые. Шмаков поручил нашей группе ремонт и изготовление новых скворечников – их наделали больше тридцати. Я впервые в жизни изготовил сам скворечник, повесил его рядом с детдомом на дереве так, чтобы можно было наблюдать за ним из класса. С этих пор началась моя любовь к скворцам, которая не прошла и сейчас. Опять начались лесные палы- пожары, опять меня тянула речка с её ледоходом, пруд с его кишащими чёрными гальянами, мельница с водопадом, мокрые луга, кочки и лес, стеной подступавший к детдому со стороны Уголков. Возвращался мокрый, грязный, исцарапанный.

И вот уже опять эта проклятая линейка, где никак не ускользнуть от директора. Руки и ноги опять покрылись цыпками. Кожа покраснела, потрескалась, из рубцов сочилась кровь. Тихая и добрая няня ворчала, смазывая солидолом мои раны: - Вот пострел, что натворил! Эк, угораздило! Где же тебя так носит? Зачем ты лезешь в воду? Смотри, что творится с руками, ногами? - Ой, больно! Не надо так! Тихо, тише, очень больно! - Всё, всё! Не дёргайся! Сейчас только перевяжу ноги вот этими кусками простыней. Старайся не елозить ногами, чтобы ночью не сорвать. К утру заживёт.

И, правда, утром было значительно легче. Но наступал день, опять всё забывалось, и я с друзьями лезли в пруд за мордушками, выслеживали лягушек и их икру между кочками в болотах. Лягушечья икра висела крупными шарами между кочками, и мы любили ею кидаться в тёплой воде так, что к вечеру остатки икры были в ушах, на голове и на одежде. В лесу плюхались с высоких кочек, оступаясь, когда зарили гнёзда сорок и ворон. Опять я начал получать выговоры и наказания от Микрюкова, и моя мечта попасть в поход со Шмаковым на озёра рухнула. Шурка стал писать стишки и маленькие рассказы в стенгазету – его стали хвалить.

К матери в прачечную мы забегали теперь реже. В тесном помещении всегда был пар, душно, влажно. Бельё везде лежало горками – и стиранное и грязное, мокрое, глаженое. Пахло щёлоком, мылом и дымом от печки. Мать заученными движениями на ребристой доске «ширкает» бельё правой рукой, придерживая левой снизу бельё и доску. Мыльная пена накапливается, и мы хватаем её, пускаем пузырей. Зимой интересно было наблюдать, когда мать заносила мороженое бельё, которое топорщилось, занимало всю комнату. От белья исходил приятный свежий запах. Мать жаловалась, плакала, трясла озябшими руками и совала их к печке, ругала ужасный мороз и всю эту «проклятую жизнь». Поплакав, начинала нас угощать чем-нибудь немудрящим – картошкой, овсяным киселём, хлебом с комбижиром. Жаловалась, что Микрюков её «заедает», придирается, возвращает часто в повторную стирку абсолютно чистое бельё, унижает её досмотрами, ревизиями и проверками; маркирует каждый кусок мыла по нескольку раз в день. Ей трудно обстирывать почти 200 человек, а помощницу он не даёт, но зато следит, чтобы она не «ходила и не ела на кухню». Было жалко её, больно было смотреть на её слёзы, а иногда, после её громких причитаний навзрыд мы и сами ревели.

Как-то мать встретила меня встревожено и со слезами: - Коля, сегодня ночью меня чуть не задушил домовой! - Как это? - Легла поздно ночью, много было стирки. Перед тем, как ложиться, вышла на улицу. Ти - и - хо в деревне, даже собаки не лают. Только полная луна ярко светит, бледно - бледно всё вокруг. И так что-то жутко стало мне от этой луны. Вошла назад, в сенцах крючок накинула, и только дверь в прачечную открыла – вдруг как загремит таз с печки! Затряслась, испугалась я сильно – с чего это он упал? Никого же не было! Кошку я не держу, кто бы это мог таз уронить? Потушила лампаду и быстрей на лавку – постель у печи. Накрылась с головой старой дохой, что дал Вахонин. Лежу, дрожу и вроде стала засыпать. И вдруг явственно слышу, вроде, спрыгнул босиком кто-то с печки. Мне жутко - страшно кричать, не кричать? Ой, боже мой, шаги. Ти – и – хо идёт ко мне. Вот уже близко… дыхание, медленно ложится рядом, легонько отталкивая меня. Сковало всю, оцепенела от страха, а руки волосатые, холодные тянутся к горлу и сжимают, сжимают всё сильнее. Заорала, закричала я и сверхъестественным усилием сбросила огромную тяжесть домового. Исчез он, и только за печкой раздалось – КХУУУУ! Проснулась я, зажгла лампадку, трясусь, оделась и убежала из прачечной ночевать к подруге. Колечка! Что же делать? Я теперь боюсь здесь ночевать.

Я, как мог, стал утешать мать, а сам опасливо поглядывал на печь: - Мама! Да это тебе, может, приснилось. И вот что я слышал от местных. Домовых и леших в лесу здесь, правда, хватает. Бояться их не надо - они в каждом доме живут. И вот, если он пристаёт к тебе, надо спросить – к худу или к добру ты здесь, дедушка?

Весна была дождливой, холодной. Но вот нас, наконец, вывели копать, сажать в огороде детдома. С другом Яшкой мы любили бывать на водопаде. На верхнем пруду стояла деревянная мельница, и был сброс воды через широкий деревянный жёлоб в нижний пруд. Мы любили кидать в жёлоб лопухи, щепки, палки. Интересно было смотреть, как они с высоты трёх-четырёх метров несутся по бурному жёлобу, летят в водопаде, исчезают в глубине и далеко выныривают. Как-то мы бегали-бегали от одного края моста плотины к другому, и Яшка не удержался, заорал, рухнул за своим лопухом прямо в водопад. Я перепугался, закричал - взрослых рядом никого. Яшки тоже нет. Исчез, утонул! Мне стало жутко. Мы же ещё не научились плавать. И вдруг далеко в пене показалась бритая лопоухая голова Яшки. Ура! Его прибило к берегу, я побежал и подал руку. Он вышел с полными отдутыми карманами воды. В эту весну, когда деревья от сока особенно гибкие, мы с Яшкой научились кататься на них. Выбирали стройные, высокие, гибкие вётла, иву и тальник. Забираешься на соседнее дерево и прыгаешь, стараясь ухватить за самую вершину. Дерево гнётся под тяжестью, и всё быстрее-быстрее летишь с визгом к земле, как на парашюте. Не раз и не два мы падали сЯшкой, когда не рассчитаешь дерево, и оно резко обламывается. Один раз я упал так, что был без сознания несколько минут - не мог никак вздохнуть. Дыхание замерло, больно ужасно, из глаз слёзы, стону. Но вот, наконец, первый вздох! Ура! Жизнь продолжается! Несколько дней после этого случая больно было вздохнуть, грудь, бока болят. Но пройдёт немного времени и опять тянет покататься на деревьях.

Уже перед сенокосом Шмаков выполнил своё обещание. Собрал группу передовиков и повёл в поход за Жирновку, Юрковку и Вершину на озёра. Озёр там было три и расстояние до них составляло где-то около тридцати километров в один конец. Были одни ребята – всего 12 детдомовцев. Из нашей компании никто не попал (говорят, отбирал кандидатов сам директор). Мы все очень завидовали им. Друг Сашка мне потом всё подробно рассказал: - Колька, как здорово было! Как хорошо – ягоды, грибы, малина, а рыбалка! Каких карасей таскали! Здоровенные лапти, как из золота - жёлтые! А на лодке накатались по озёрам от души! Один раз Шмаков настрелял нам рябчиков, нажарили у костра – вкусно! - Сашка, а медведей не видели? - Нет, но следов полно было. Но вот какое чудо мы видели. Взял меня Шмаков на охоту - на глухаря. Шли долго, глухарей спугивали не раз, даже стрелял он, но не везло - улетали. Шмаков разозлился, что взял в этот раз малопульку, раззадорился, увлёкся, я еле поспеваю по буреломам за ним. Начали плутать, уже было не до птиц. Он начал нервничать – лишь бы к ночи вернуться в зимовье. И вдруг лес раздвинулся. Показалось какое-то новое большое озеро. Шмаков свистнул: - Эк, куда меня занесло! Красотище! Слышал я от охотников об этом озере! Это же километрах в семи-восьми от нашего лагеря! Хорошо хоть догадываюсь по приметам, куда идти – рассказывали охотники. Ну, Сашок, давай окунёмся, и пойдём быстрее назад! Уж больно красивое озеро! Доведётся ли ещё раз побывать здесь! - Ну и что? Вот это и есть чудо-озеро? - Да нет! Слушай! Подошли мы к берегу. А вокруг озера, как воротник у пальто – полоса зелёного мха шириной метров десять. Ноги так и проваливаются чуть не до колен. И вдруг смотрим - от берега пошла какая-то рябь и тень в воде. Остановилась. Пригляделись – в воде бревно. Господи! Да это же огромная щука! Метра два или больше! Глаза жёлтые, злые – с чайное блюдце! На огромной голове древний мох шевелится. Страшно стало мне. А щука-бревно насмотрелась на нас, и тихо-тихо уходит вдоль берега вглубь озера. Мы стояли, как заворожённые. Опомнился Шмаков, схватил малопульку, прицелился в жёлтый глаз щучары – старухи древней и выстрелил. Буря поднялась в воде, как граната взорвалась! Ушла щука! Ждали, смотрели минут десять, даже прошли вдоль берега. Нет, не всплывает! Живая осталась, видно. - А купались после этого? - Эх, ты! Смельчак выискался! Даже Шмаков не решился, а я тем более. Попробуй в гости к такой ведьме попасться – утащит ведь!

По вечерам в свободное время иногда собирались на спортплощадке учителя, пионервожатые, взрослые и некоторые младшие воспитанники, рабочие кухни и даже несколько деревенских – поговорить, поделиться новостями, погрызть коноплю, семечки и просто пообщаться. Радио, света, телефона, газет на деревне ещё не было. Все новости доходили через людей, ездивших на быках и, редко, на лошадях в областной город по работе. А первая машина появилась у нас только в 1949 году.

Так вот, заведут взрослые костерок от комаров, вынесет уборщица пару керосиновых ламп, все рассядутся кружком и потечёт тихо беседа. Кто-нибудь спрашивает: - Фронтовики, расскажите о войне! Затянутся махрой фронтовики и начинают по очереди рассказывать о прошедшей неслыханной войне, о своих убитых и покалеченных товарищах, о военных страданиях, приключениях и подвигах. Запомнил рассказ Коржавина, как он чудом спасся от смерти. Курит, сплёвывает постоянно и негромко рассказывает: - Был как-то жестокий бой. Немцы бомбили нас беспрерывно – и с воздуха, и миномёты, и артиллерия. Оглушило меня и контузило. Очнулся - наших нет, лежу раненый в глинистой луже в окопчике. Пролежал час или два, чуть очухался, слышу вдалеке разговор. Высунулся – немцы с автоматами наперевес тихо идут. Притворился мёртвым, ещё глубже в грязь залез - только голова торчит над водой. Вдруг, когда немцы уже были рядом, на нос возьми и прыгни лягушонок. Уселась лягушка, скребёт лапками в самые ноздри - того и гляди чихну. Терплю изо всей силы, т.к. чую – немец на меня смотрит. Пнул он меня сапогом, лягушка спрыгнула, а немец пошёл дальше. А потом меня через ночь спасли наши.

Я любил слушать такие рассказы о войне, прикорнув где-нибудь, чаще всего около Ольги Федосеевны. У женщин уйма других разговоров – о жизни, работе, семье, детях. Спирина Надя рассказывала, как они спаслись от голода с дочкой во время войны, заманивая и ловя собак, кошек, ворон и сорок, которых убивали, варили и ели. Про то, как вырезали печень и сердце у замёрзших китайцев. Вспоминаю рассказ Татьяниной – молодой красивой женщины: - А вы знаете, что в нашей деревне живёт ведьма? В самом крайнем доме, как идти на Жирновку, проживает старая бабка Силаиха. Она притворяется больной и немощной, а на самом деле ночами она превращается в чёрного огромного ужа. Он выдаивает, высасывает из вымени соседских коров молоко. Ей богу, сама видела в своём хлеву этого ужа! Висит на сосках, раздувается, а корова плачет. Инка Пономарёва подхватывает: - Как-то смотрю: уже поздно вечером забралась к нам в огород огромная чёрная свинья. Чёрти что? Чья она – не знаю! Я её выгнала из огорода, огрела дубиной, гоню потихоньку через ручей от Волковых на край села ко двору Силаевых. Густая крапива, лопухи, конопля и сумрак сплошной. Исчезла вдруг свинья! Куда она делась? Я уже только хотела вернуться назад - вдруг неожиданно свинья показалась рядом, остановилась, повернула голову ко мне и так жутко смотрит на меня. Блеснули у неё глаза огоньком, страшно мне стало, волосы вмиг стали дыбом. А свинья оскалилась, жёлтые клыки покрылись пеной. Я как заорала не своим голосом, и бежать от неё! А свинья за мной! Еле успела заскочить в дом. Тема ведьм, чертей, домовых, леших была самой неиссякаемой. Я очень любил слушать про всё это – было страшно, но интересно. Причём, все верили в это, и я убеждался не раз, что всё это неспроста. Многим явлениям, о которых я расскажу позже, до сего времени не могу дать оценки.

гл.№4

Будни детдома

Близился Новый год. С удовольствием вспоминаю нашу баню. Средние и младшие группы по очереди раз в десять дней купались в общей бане, которую мы все ждали с нетерпением. Подойдём с песней строем в штольне – дороге среди сугробов снега к бане вечером. Холодно на улице, звёзды зажглись на небе, по деревне лают собаки, скрипят сани, где-то пиликает гармонь. По команде бежим в предбанник, в открытые двери входит пар, ничего не видно. Раздеваемся, деревянные шайки в руки и в баню. Хорошо, тепло после улицы, вода горячая, пар, весело, обливаемся тёплой водой, лупимся мочалками изо льна, по очереди передаём кусок чёрного мыла. Благодать какая! Маленьких воспитанников в баню не водили, а купали в кубовой - внутри детдома была небольшая комната между спортзалом и спальней с туалетом для малышей. В кубовой печка с вмонтированным котлом, в котором грели воду, две лавки и стол. В банный день обычно купание 5-6 летних малышей растягивалось на весь день, т. к. больше двух-трёх нельзя было искупать за неимением места.

Кормили нас неплохо, но мяса не было. За неделю до Нового года охотники привезли к празднику в детдом медведя. Шкура у него уже была снята. Весь детдом высыпал на улицу. В санях на всю длину растянулась туша огромного зверя, почему-то белая. Два охотника возбуждены, рассказывают, как добыли из берлоги зверя. Долго мы не могли успокоиться, вспоминая огромного медведя. Через заиндевелые окна я часто, сделав дырку во льду языком, смотрел в лес. Оказывается, рядом с нами, в пяти-десяти километрах в берлогах лежат десятки таких же страшных медведей? Спят и сосут лапу.

И вот в спортзале, рядом со сценой поставили большую, до потолка, ёлку. На зелёных иголках все дружно вешали игрушки, изготовленные самими воспитанниками – разрисованные пустые куриные яйца, шишки-человечки, птички, ёжики, картинки из картона, цветные бумажные гирлянды колечек, тряпичные куклы и рыбки, красную морковку и калину, избушки из спичек и бересты, льняные снежинки. Все выступающие в самодельных масках. На сцене читают по очереди стихи и монологи, под гармошку поют песни соло и группами, танцуют и затем ставят небольшой спектакль. В перерывах Дед Мороз со Снегурочкой достают из мешка почту и зачитывают вслух поздравления учителям, воспитателям, отличникам, передовикам труда. Затем начинается карнавал – хоровод вокруг ёлки. За окнами воет пурга, в зале тесно, коптят шесть керосиновых ламп, душно, но всем очень весело! Ложимся поздно, встаём позже обычного, весь день разговоры о празднике.

А на следующий вечер опять чудо – впервые в жизни смотрю кино! Ёлка и кино – всё это новое и необыкновенное! Как прекрасна всё же жизнь! Крутили какой-то движок до изнеможения два дня старшеклассники вручную, меняясь поочерёдно, а на белой простыне, натянутой на стене, лихой Чапай скакал с саблей в руках на беляков. Киномеханик читает громко вслух на весь зал текст. Мы ёрзаем от волнения, видя, как белогвардейцы идут в психическую атаку, а Анка с пулемётом медлит стрелять. Интересно, весело прошла первая зима в детдоме. И вот уже потемнел снег, в воздухе бродит хмельной ветер, пахнет весной. Меньше спится. Иногда просыпаемся рано, до подъёма, от стука приносимых уборщицой берёзовых поленьев к печке. Переговариваемся с Таликом Нестеровы – койки стоят рядом. Слышно, как загудела печка - тепло пошло по спальне. Ребята все спят. Мечтаем о будущем лете. Договариваемся опять убежать из детдома подальше вдоль речки вверх. Интересно узнать, что там?

В последнее время много разговоров о предстоящей Пасхе. Говорят, что даже обед и завтрак будут лучше, чем обычно. Наконец, рано утром входит в спальню Ефимия и будит всех: - Дети, вставайте! Сегодня Пасха - воскрес Христос! Быстро выходите смотреть, как солнышко играет и радуется этому событию! Я не особенно понимаю, что говорит Лукушина, но и раньше мать упоминала Бога. Выбегаем все в коридор, прилипаем к окнам и делаем во льду каждый себе дырочку. Всем воспитанникам Ефимия даёт по стёклышку, закопчённому с одной стороны. Глядим через это закопчённое стекло на кромку леса. Солнце ещё не взошло, но всё ярче и светлее над краем леса. Лукушина подзадоривает: - Дети! Сейчас будет чудо! Так бывает только раз в десять лет, когда нет туч! Внимание! Мы дрожим от возбуждения и, наконец, все вскрикиваем - над кромкой леса показался край солнца! И впрямь чудо! Солнце дрожит, подпрыгивает вверх, вниз, как мячик! Это чётко видно через закопчённое стекло. Солнце играет, смеётся, радуется и приветствует детей – пришёл праздник, пришла весна!

У нас в это лето собралась довольно хулиганистая компания. На вечерней поверке только нас разбирали и ругали. Начались весенние палы, и мы часто, увидев из окон класса дым в лесу, без разрешения срывались с урока тушить пожар. Первый, как всегда, кричит Яшка, который плохо учился и постоянно смотрел в окна: - Ребята! Горит лес! Айда, за мной! Самые отчаянные срываются с мест. Учительница кричит: - Что вы делаете? Вернитесь! Всем сидеть! Успокоиться! Но куда там! Бежим, не слушаем. Особенно часто трава и лес загорались в районе Уголков вдоль ручья за прудами. Прибегаем. Всё в огне, дыму. Начинаем сражаться с огнём, представляя, что мы на войне. Все раскраснелись. Хлещешь ветками по огню отчаянно, одежда в грязи, подгорела, все захлюстаны, т. к. под ногами вода, уже подпалены волосы, пот заливает глаза! Но вот уже неприятель отступает – огонь затухает! Мы победили! Крик, возбуждение до предела! Возвращаемся, все чумазые и обгорелые, чувствуем себя победителями!

Но странно! Нет ни музыки, ни цветов, которыми встречали наших солдат с войны и какие мы видели в журнале перед кино! Мы, оказывается, не победители, а побеждённые, то бишь нарушители дисциплины. На крыльце детдома стоит хмурый директор в окружении воспитателей. Будет взбучка!

В сентябре, октябре занятия в младших классах были через день, т.к. начиналась уборка льна. Старшеклассники же работали ежедневно эти два месяца до снега. Нас водили на Косари дёргать лён. В начале трудовой недели на общую линейку детдомовцев приходили оба председателя колхоза с двумя - тремя бригадирами. Они распределяли всех, кому что делать, где, в каком количестве и т. д. Строем уходили через мост вверх по течению Шегарки в сторону деревни Жирновки и через два-три километра приходили к Дегтярному ручью на Косари (когда-то здесь был хутор и гнали дёготь из бересты). Каждому воспитаннику давалась индивидуальная полоска, отмеряли саженем, завязывали пучок льна «от» и «до» - и, давай, дёргай! Ох, и трудно же было тянуть лён из вязкой болотистой почвы, когда тебе всего девять лет и силёнок нет! Одно дело, когда раз - два дёрнул пучок, а надо было наклоняться и дёргать, дёргать сотни, тысячи раз! К концу дня все обессиливали – пучок льна ухватываешь всё тоньше и тоньше. Вот уже в детской измученной, исколотой ладошке три-четыре стебелька льна и те не тянутся, проклятые, из тяжёлой глинистой земли.

Обед привозили в поле. Отобедали и дотемна опять работать! Вечером возвращаемся усталые, ужинаем и сразу отбой - спать. На следующий день учёба до обеда, затем два-три часа хозяйственные работы на собственном участке детдома за баней – убираем картошку, морковь, капусту. Наконец, наступали долгожданные два часа свободного времени до ужина. Наступала настоящая свободная жизнь! Подбирались компании от трёх человек до пятнадцати и начинали шастать по деревне. Мы были всегда голодные, и с удовольствием делали набеги на огороды на окраинах деревни, чтобы они выходили к лесу. Воровали горох, брюкву, турнепс, морковь (огурцы уже прошли). Заходим издалека лавой, рассыпаемся и ползком, с затаённым дыханием, пробираемся между жердями забора в огород. Быстрее-быстрее что-нибудь ухватишь, и бегом назад, т. к. уже кто-то замечен. Крик, шум! Хозяин гонится за нами. Летишь кувырком через кочки всё дальше в лес, всё дальше от погони. Затем сойдёмся на поляне, хохочем, рассказываем.

Однажды налетели на горох, увлеклись, зашли в самую середину поля. Шум, крик, визг, не столько едим горох, сколько мнём. И вдруг задрожала земля - аллюром мчит к нам на лошади сторож, свистит, кричит. Вот он, уже рядом! Нас было много. Человек 30 кинулись врассыпную, кто куда. От страха ноги у меня в вязком горохе запутались, упал и не в силах бежать, зарылся вниз в гущу гороха, к самой земле. И вдруг краем глаза увидел, что конь скачет прямо на меня, и ничто не помешает ему раздавить меня. Заорал, завизжал отчаянно. Прямо над собой увидел огромные копыта и дикую оскаленную морду коня, с которой сорвалась пена на мою голову. Умный конь перемахнул через меня - только мелькнуло огромное красное брюхо, а рядом с моей головой гулко ударились в землю задние копыта. Сторож тут же развернулся, наклонился, выхватил меня из гороха, заматерился, посадил рядом с собой. Я дрожал от озноба. Сторож не бил меня, но страшно матерился: - Чертяки! Нечисть! Навязались на наш колхоз! Грёбаный детдом! Одни воры и хулиганы! Наши дети все трудятся день и ночь, а эти только проказничают! Галопом отвёз меня в детдом и сдал Микрюкову. Ох, и был же мне разнос на линейке! Директор приказом лишил меня просмотра очередного - второго в моей жизни фильма «Свинарка и пастух», из-за чего я разревелся перед строем.

И вот назло Микрюкову мы снова решили бежать из детдома! Лён дёргать осточертело, и мы решили отдохнуть этим же составом. Шурку я звал, но он рос послушным и дисциплинированным мальчиком и отверг моё предложение. Убежали в сторону Жирновки за два-три километра от детдома. Недалеко от Косарей мы ещё раз насладились полной свободой. Забрели в самую гущу высоченного конопляника, выломали, выдергали в середине полянку, обмолотили коноплю, а из стеблей сделали шалаш. Днём мы принесли с колхозного поля много картошки, а вечером разожгли костёр и пекли её. На листе жести жарили коноплю и с большим удовольствием хрумали её с жаренной рассыпчатой картошкой. Есть ли что на свете вкуснее этой необыкновенной еды? Было очень здорово. Кругом темнота, немного жутко, снопы искр летят далеко вверх. Мы все, раскрасневшиеся, сидим и уплётаем горячую картошку с коноплёй. Нам весело, все что-то рассказывают и беспрерывно хохочут. Мечтаем, строим планы на будущее, вспоминаем, как сейчас мечется зловредный Микрюков. Надо спать уже, но очень всем захотелось пить, и мы пошли к речке. До чего же жутко ночью в высокой - в два роста человека, конопле! Таки кажется, что где-то блеснули глаза волка или медведя! Глухо шумит, шевелится, пугая, стена конопли. Забились в шалаш, прижались друг к другу, заснули. Ночью дрожим от холода, весь день проспали. К вечеру решили сами возвратиться в детдом, т. к. страшно всем стало ночевать вторую ночь вдалеке от деревни. Всем четверым опять объявили выговор, лишили конфеты и очередного фильма «Подвиг разведчика».

В октябре, уже перед самым снегом, Шмаков повёл всех воспитанников через пустое поле за детдомом к скирде соломы. На зиму мы делали себе новые постели. Старую труху из матрацев и наволочек выбили, а затем заново набили свежей соломой, сильно утаптывая и уплотняя. Шмаков за каждым следил, проверял и приговаривал: - Сильнее, сильнее притаптывайте! Ногами уплотняйте так, чтобы матрац был круглый, как бочка! Зима долгая. Кто поленится - спать будет к лету на трухе. Затем, когда все управились, он разрешил побаловаться в скирде соломы. Что тут началось! Мы залазили на скирду и скатывались вниз! Это не забывается никогда! Веселье, крик, шум, визг девчонок, охи и стоны от ушибов! Старшеклассники ловили мышей, коих было множество в скирде, вставляли в задний проход соломинку и надували их. Мышь раздувалась до круглого шарика и не могла бежать. Все хохотали и издевались над бедными мышками. Затем Шмаков привёл нас в детдом, выдал каждому по иголке, нитке и заставил прошивать матрацы особым способом. Ухватываешь ровный слой соломы и обшиваешь его нитками по периметру так, чтобы получилась идеально ровная поверхность, как стол. Затем с другой стороны матраца. При заправке все постели в комнате были ровные и это красиво смотрелось. Первое время, пока не примнётся туго набитая солома, было очень трудно спать. Некоторые матрацы были даже выше спинок кроватей и дети падали во сне с кроватей. А ближе к весне матрацы у всех становились такими тонкими, что панцирную сетку боками чувствуешь.

глава №5 Последний год в детдоме

Это четвёртое лето в детдоме было особенно дождливое. Нас замучили, загоняли на прополку. Осот и пырей подавили все поля, и мы ничего не могли поделать. Не было тепла, всё вокруг промокло, на деревне не проехать – дороги развезло. В этом году на полях был неурожай, и весь детдом кинули на уборку колхозных полей. Мы не учились до 7 ноября и убирали лён. Воспитанники постарше дёргали лён, а девчонки за нами вязали и ставили его в сусла. В редкие минуты отдыха любил я залезть в лён подальше. Ляжешь, тебя не видно и ты никого не видишь. Чистый лён звенит бубенцами, голубые запоздалые цветочки очень красиво смотрятся в пшеничном, загорелом, поспевшем льне. Высоко в небе кружат коршуны, тело гудит от усталости. Как хорошо! Лён убрали быстро и нас начали водить на уборку колосков – это уже было легче. Идём по полю, растянувшись цепочкой, наклоняемся и кидаем в фартуки колоски, а их много оставалось после уборки. Шелушим рожь в ладошках, жуём. И так ходили по полям до первого снега – десятки центнеров хлеба сберегли товарищу Сталину! (так говорил Микрюков).

Пришла зима, начались занятия, я успевал – учился хорошо. Жигульская предложила нам с Таликом Нестеровым участвовать в драмкружке. Первая пьеса была про партизан. Я с Таликом играл в массовке и в первый раз не проронил ни слова. Мы «выслеживали и ловили» Вовку Жигульского. Он играл роль главного фрица – офицера. На нём была фуражка с яркой кокардой и настоящий военный комбинезон. Вовка был ослепителен, громко кричал по настоящему немецкому языку, был нагл и смел, «вешал партизанку» – мою симпатию Нину Суворову, стрелял из чёрного ручного пулемёта и «убил» нескольких детдомовцев. Зал негодовал от его злодеяний, и буря восторга поднялась, когда «немецкого офицера» поразила пуля нашего «партизана», и Вовка долго извивался, «умирая» на сцене.

Во второй пьесе я играл уже одну из основных ролей – завхоза детдома. Меня загримировали. Брови, борода из пакли, парусиновый костюм и фуражка, сапоги. Ко мне подбегает Нина Суворова – она «уборщица» детдома и жалуется: - Товарищ завхоз! Последняя кочерга сломалась. Что делать? Мне нечем выгребать золу из печек. Напишите заявление директору детдома, чтобы он отпустил мне хотя бы одну новую кочергу. Я отвечаю: - Конечно! Вы правы. А почему только одну? Вам сколько комнат надо топить? Выпишем несколько, чтобы с одной кочергой не ходить по спальням. Кричу громко «случайно пробегающему мимо» маленькому детдомовцу: - Малыш, сюда! Спину! Он подбегает и под смех зала подставляет, согнувшись, спину. Я достаю из портфеля бумагу, ручку, надеваю очки, строго смотрю в зал, и вслух начинаю «писать заявление» директору детдома: - Прошу отпустить мне пять коче… рё.. Нет – нет! Коче…ры.. Нет – нет! Коче…ргов? Коче.. че.. рыжек? Коч..чч.. ерёг? В орбиту моих страданий втягиваются «проходящие мимо» воспитатели, учителя. Каждый подсказывает своё решение. В зале хохот, когда все растерянно повторяют хором неуклюжее слово и не находят решения. Выручает всех опять «маленький детдомовец». По-моему, был успех.

Нина Суворова с пафосом читает Маяковского. Но вот на сцену выходит Вовка Жигульский. Прищуривается и, гордо вскинув голову, начинает:

- Старик! Я слышал много раз, что ты меня от смерти спас…

Зал замолкает, все вслушиваются – читает Вовка великолепно! Просят долго-долго ещё почитать и Вовка соглашается. Но это уже другой Вовка! Настоящий артист! Притихнув, погрустнев, он нежно смотрит на сидящих в первых рядах девчонок:

- Опять я тёплой грустью болен от овсяного ветерка. И на извёстку колоколен невольно крестится рука. О Русь, малиновое поле и синь, упавшую в реку, Люблю до радости и боли твою озёрную тоску…

Девчонки тают от Вовкиного взгляда, заглядываются на него, а он опять становился независимым, сдержанным и холодным со всеми.

На уроках Ольга Федосеевна много нам читала Некрасова, Тургенева, Пушкина и Лермонтова, прививая любовь к русской литературе и русскому языку. Каждый ученик ежедневно читал вслух всему классу отмеченный ему учительницей абзац, а остальные следили за текстом – и это всем нравилось. На её уроках никто не шалил, даже мой друг Яшка.

Летом Шмаков со старшеклассниками значительно обновил спортплощадку перед детдомом. Сделали турники, городошную площадку и поставили длинную наклонную лестницу. Она опиралась на два гладких вертикальных столба, вкопанных в землю. Это сооружение особенно понравилось мне. По столбам забирались наверх, испытывая силу, гибкость и ловкость, т. к. без сноровки, чуть поднявшись, сразу скользишь и падаешь вниз. Притом это делают сразу двое. Это уже соревнование, кто быстрее долезет до верха. Ну, а мне полюбилось ещё больше подниматься к верху лестницы, перебирая руками перекладины и подтягивая своё тело. Доберёшься до самой вершины – высоко! Страшно вниз смотреть – метров семь! Около этой лестницы вечерами мы крутились, набираясь силы и ловкости. Это были первые задатки спорта, которому я уделил впоследствии полжизни! Ну, а старшеклассники играли в городки, которые я очень тоже полюбил, повзрослев. А на двух турниках постоянно толпились подростки, подтягиваясь, кто больше и выполняя «склёпку». Девчонки же играли в свои неизменные «догоняжки», «классики», прятки и «карусели».

Вечерами зимой при свете шести керосиновых ламп в большом зале под гармошку проводились репетиции танцев. Усядемся с Таликом и Шуркой где – нибудь в тёмном углу и смотрим на принаряженных девчат и ребят. За окном метель глухо воет, а в зале тепло, уютно, светло. Бойкая, весёлая Ефимия Лукушина прихлопнет ладошками, призывая к тишине, обернётся к Мишке: - Начинаем! Все готовы? Гармонист – русскую плясовую! Растянет меха Мишка и польётся раздольная русская певучая мелодия. Впереди выступает чернобровая красивая Валька Цалко, за ней черноглазая красавица Нина Суворова и другие подруги. Притопнув сапожками, навстречу движутся ребята. Плавно и строго, затем весело и задорно идёт перепляс. Незаметно протекает время до самого построения на линейку. После отбоя подвинем все койки вплотную и шепчемся, обсуждая прошедший день и намечая планы на будущее.

В начале февраля 1949 года в детдоме произошли события, опять круто изменившие нашу судьбу. Директор всегда мелочно опекал каждого воспитанника (это я чувствовал по себе), но особенно туго приходилось его непосредственным подчинённым – учителям, воспитателям, рабочим кухни и двора. Дошла очередь и до нашей матери. Тёмной холодной ночью резко постучали в низкую дверь прачечной. На загнетке печки нашли излишний чёрный обмылок, пол литровую банку комбижира и детдомовскую скатерть на столе. Микрюков выгнал мать из детдома, самолично записав в трудовой книжке – «ЗА ВОРОВСТВО!», а заодно и нас с Шуркой. Впоследствии, мать вырвала этот листок из трудовой книжки, чтобы не позориться, но это ей стоило почти четыре года стажа и ей пришлось уходить на пенсию значительно позже. Мать плакала навзрыд, кричала, валялась в ногах у директора, но он был неумолим. На следующий день Микрюков лично проследил, чтобы с нас сняли до исподнего всю детдомовскую одежду. Ему это явно доставляло удовольствие, как мы все трое плачем растоптанные, униженные и опозоренные. Итак, мы сидели полуголые в комнате завхоза, рыдали и не знали, что дальше делать. Опять в нашей жизни наступила чёрная полоса.

Итак, нас выкинули из детдома! Мы сидели полуголые в комнатушке завхоза и ревели. Разгар холодной зимы, на улице метель и тридцатиградусный мороз. Что делать? Мама без работы. И опять нас спасла моя любимая учительница Ольга Федосеевна. Узнав о нашем горе, она быстро договорилась с одной женщиной и выкупила у неё небольшую пустующую хатку, принадлежащую ей. Учительница приехала к нам на санях, укутала в старую доху и перевезла нас на другой берег реки. Сани остановились перед небольшим домиком (два окна в огород и одно на речку). Распахнулись скрипучие ворота из жердей, по глубокому снегу мы вошли в небольшие сенцы, открыли оббитую мохом и мешковиной дверь – две комнатушки. Еле видно от занесённых снегом окон, холодно. Ольга Федосеевна, прощаясь, сказала: - Нюся, живите здесь. Хата теперь ваша! Как устроишься на работу - будешь потихоньку отдавать мне долг. Копила я деньги - думала себе дом купить, но пока подожду. Я одна, а у тебя дети! Поживу пока при школе – у меня там комната не хуже. А детям твоим, видно, придётся пропустить этот учебный год – как же без одежды и обуви? У меня больше денег нет, а то бы помогла. Ничего, всё обойдётся, думаю. Мама плакала и пыталась целовать руки учительницы.

Итак, у нас теперь был свой дом. Хоть и небольшой, но свой!Мама вскоре нашла работу – её взяли поваром в больницу. Этот год мы не учились, но на следующий уже были в школе.

гл.№6

Нина Суворова

Наша школа – семилетка. Из всех девчонок в классе мне давно, ещё с детдома, приглянулась Нина Суворова. Это была тихая, но не застенчивая, красивая девчонка с «греческо – еврейским» симпатичным личиком. Её чёрные - со сливу, глаза были необычайно красивы, чистое белое лицо, прямой носик, округлый женственный подбородочек, тёмные волнистые волосы до плеч. На маленькой ладной фигурке всё было к месту. Сапожки осенью и весной, белые пимы зимой, сарафанчик, яркая кофточка. Одевалась она значительно лучше нас и со вкусом. И чем дальше шли годы - тем больше она нравилась мне! Третий, четвёртый классы, вот уже седьмой, а моя симпатия к этой девочке разгоралась год от года сильнее и сильнее. Это была первая в жизни любовь! Сколько часов, дней, ночей передумал о ней, сколько мыслей, дум передумано, и вздыханий, и даже слёз мальчишеских, и драк за неё или просто для неё, чтобы внимание обратила! А песен, сколько разных нежных песен мной пропето! И в каждом слове этих песен - всё о нас двоих, всё о ней, единственной! Вспоминаю несколько случаев.

- Купались на речке Шегарке все вместе – и ребята, и девчонки. Я полюбил ныряние, т. к. заметил, что дыхалка у меня была отменная – я мог продержаться больше всех под водой. Нырнёшь (знаю, что за тобой наблюдают многие, в том числе и Нина Суворова), перебираешь руками по вязкому дну, а ногами молотишь изо всей силы. В ушах звенит, но гонишь усталость и наваливающуюся тяжесть в груди. Быстрее, быстрее и вот уже отталкиваешься ногами, так как головой врезаешься в кочку на противоположном берегу, и всплываешь, жадно хватанув воздух. - Ого! Как далеко! Перенырнул всю реку! Вот это да! Молодец, Колька! Это кричит Нина Суворова - и для меня нет лучшей похвалы! Ведь только из-за неё старался и чуть не задохнулся.

- Четвёртый класс окончил с похвальной грамотой – на одни пятёрки! Выпускной день. Из чёрной тарелки репродуктора на столбе (только что в деревню провели свет и радио) доносились весёлые песни. Было радостно на душе и немножко грустно – прощались с интернатскими ребятами. Кто уходил на лето в другие деревни, а кто и навсегда. Заиграл патефон. Некоторые взрослые начали танцевать, а мы с учителями пошли гурьбой гулять за деревню. Рвали черёмуху и букеты цветов. Все девчонки были в венках, а Нине Суворовой он особенно шёл к её лицу. Чудесный памятный день! Мы шли по зелёной траве, взявшись за руки, и пели песню «Каким ты был, таким ты и остался». Недавно прошёл фильм «Кубанские казаки». Все просто влюбились в его героев, фильм очень понравился всем, а песни сразу разучили наизусть.

- 1950 год. В большом зале идёт Новогодний концерт. Смех, гвалт, веселье. Периодически почтальон с бородой из пакли на «тройке лошадей с бубенцами» (трое малышей в упряжке) бегает по кругу вокруг ёлки, а затем останавливается, разворачивает треугольники поздравительных писем и громко зачитывает. Мне так хочется, чтобы и меня кто-нибудь поздравил, но … нет! В основном поздравляют девчонок с Новым Годом и желают хорошей учёбы. Вижу счастливую Нину Суворову. Бегу в учительскую. Там на столе лежат для писем – записок несколько чистых тетрадей и три чернильницы с ручками. Торопливо пишу, чтобы не увидели. Бросаю его в деревянный почтовый ящик. Жду, не дождусь, когда почтальон зачитает моё письмо. И вот он громко читает:

- «Нине Суворовой. Ба, да тут любовная лирика! Слушайте. Где – то там тоскливый чибис пролетает ввысь. Нина, милая дивчина, жду и жду - ты отзовись!»

Немного растерянно, почтальон вызывает Нину Суворову к ёлке. Та, вспыхнув, убегает из зала, мельком бросив взгляд на меня. Почтальон оценил ситуацию: - А где же этот прекрасный рыцарь? Ну! Выходи, молодой человек! Не бойся! Ты же просто молодец! Я прячусь за спиной матери и отчима. Думаю, многие догадались, но пощадили меня. Почтальон, видно, тоже понял, и начал зачитывать другие письма.

- Зима снежная и долгая, морозы, метели, охота, зимняя рыбалка. Незабвенные вечера с песнями, частушками, танцами, игры в прятки, лыжи и коньки, игры со взятием снежных крепостей - всё занимало нас, всё было интересно! Дни летели незаметно! О последней игре надо сказать особо. Снежная крепость была построена у нас за оградой, где весной было болото. Высокий полутораметровый вал с двумя башнями – бойницами, а перед ним яма-ров. Стены длиной до десяти метров, толстые, неоднократно политы водой. Всё сделано на совесть: крепость крепка, заледенела и сверкала на солнце. Можно было только, дружно взявшись за руки, с разбегу пробить брешь в стене. Одному и нечего было думать! Когда закончили сооружение снежной крепости, самая бойкая Ирка Чадаева распорядилась: - В крепости будут только одни девчонки. Края стены не штурмовать - только середину! Только через ров! А уж кто сбоку подумает проникнуть - того сразу отстраняем от игры! Еврейские штучки здесь не пройдут! Кто честно взял приступом крепость, тот действует, как в кино или книгах. Девчонки в его власти! Это всем подходило, это было честно! Особенно нас привлекала последняя Иркина фраза. Трудно было заполучить девчонок в плен! Мы не раз убеждались, что взять приступом крепость не так легко. Девчонки из-за стен ловко бьют, слепят снежками (а они перед игрой их много заготавливали), а на скользкую стену тоже нелегко взобраться. На нашу крепость приходили играть пол деревни - такая она была великолепная! Не раз и не два крепость было не узнать. Как Мамай прошёл! Но мы опять накатывали, восстанавливали стены, ещё больше поливали, леденили их неприступные бока, вызывая азарт и ярость нападающих. Но зато как сладка была победа! Мы знали, что взяв штурмом крепость, население её наше! Забывались многочисленные ушибы, синяки, ссадины, ледяной холод за воротом до брюха от снежков. Девчонок мы валили в снег, щекотали, валяли, мяли. А кое-кто из старших ребят в сумерках, в снежной пыли, тискали и пытались целовать визжащих девчонок. И вообще, было приятно повозиться, побороться с девчонками! До поздней ночи стоял шум, смех, визг у нашей крепости! Ну и, естественно, штурмовал я стену всегда в том месте, где в амбразуре мелькало личико Нины Суворовой.

- В школе я сидел на две парты дальше за Ниной Суворовой. Идёт урок, а я не слышу – любуюсь Ниной. Всё мне нравится в ней! Она сидит за партой с Леркой Аюковой вполоборота ко мне и тоже не слушает. О чём-то перешёптывается с худенькой, курносой и веснущатой Леркой. Вот черноглазая Нина лукаво улыбается, поглядывая на Вовку Жигульского или бойкого остроглазого Борьку Перепелицу. На меня – ноль внимания! Выглянувший луч света пробился через окно и осветил на её шее завитушки волос, аккуратненькую мочку уха, скользнул по её крепкой и ладной фигурке. Мне хочется с Ниной подружиться и провожать её из школы. Хочется, чтобы она меня выделила и обратила на меня внимание, но как это сделать? Решаю:

«Надо побороть на перемене своих соперников так, чтобы Нина видела. Гордого и заносчивого Вовку-то я поборю, а вот Борьке, пожалуй, уступлю. Хотя, правда, с Борькой ещё по-настоящему не боролся. Всё больше увиливаю, когда он наскакивает. Чего боюсь - сам не знаю. Надо при ней повалить Вовку, а затем разделаться и с Борькой. Только постараться изо всех сил - и я его посрамлю перед ней! Вот тогда она и обратит на меня внимание - это факт! Подумаешь, красавцы! Решение проблемы найдено!

На ближайшей перемене, видя краем глаза Нину, заедаюсь: - Вовка! Давай бороться! Что? Не хочешь? Слабак! Эх, ты - тухляк! Вовка рассвирепел и кинулся на меня. Раз и другой раз опрокинул его на пол. Мелькнуло заинтересованное лицо Нинки. Ура! Видела всё! Расхорохорился: - Борька! А ты чего боишься? Давай бороться! Коренастый Борька был сильнее многих и это всех заинтересовало. Сразу образовался круг. Нина тут же. Ну, всё! Нельзя упустить момент! Мы завозились в коридоре, кряхтели, приподнимая друг друга за обтянувшиеся штаны и так и сяк. Чувствую - не могу повалить на пол Борьку! Все кричат, подзадоривают, слышу даже Нины голос. Она болеет за меня - другого случая не будет! Откуда силы взялись - начал наступать, теснить растерявшегося Борьку. Ну! Чуть-чуть ещё! Ноги дрожат от перенапряжения. Последний раз мотаю Борьку и он, наконец, валится! Но в этот момент кто-то бьёт мне подножку, и я сам лечу на пол. И Борька уже на мне! Какой позор - наоборот всё получилось! Снизу беспомощно вижу, как все расходятся – уже звонок. Ору: - Это нечестно! Кто-то дал мне подножку! Запыхавшийся Борька, поправляя штаны и рубаху, устало отвечает: - Да тебе это показалось! Всё честно - я сильнее! Последним захожу в класс, ищу глазами Нину – она отворачивается. И в тот же миг встречаюсь с радостными глазами Вовки. Ага! Как это я сразу не догадался - кто дал мне подножку?

И в этот, и на следующий день крутился после уроков около Нины, но она как будто не замечает меня. А в душе моей что творится! Меня, как назло, тянет к ней, хочется поговорить с ней о чём-нибудь серьёзном, хочется просто рядом пройти с ней. Червячок сосёт, тревожит меня, и я решаю проводить её из школы. После спевки нахожу её - она уже одета и выходит с Леркой. Догоняю их, и не нахожу сил, смелости идти рядом. Так и доходим до дома Нины. Впереди они, а я плетусь в трёх шагах сзади. Останавливаются у избы - смотрят на меня. На лице моём, конечно, видна растерянность, страх и отчаяние. Обе прыскают и разбегаются в разные стороны.

А любовь к Нине прямо сжигает меня! Третий день не сплю, не ем! Мать заметила, расспрашивает меня, что болит? Я уклончиво отвечаю, что всё нормально. Бреду из школы по глубокому снегу, ничего не видя, а в глазах розовощёкая симпатичная Нина Суворова. Не замечаю, как вслух бормочу: - Что делать? Что делать? Нет, не любит она меня! Утопиться, что ли? В сердцах бросаю сумку с тетрадками в сугроб на взгорке около избы Силаевых. - Эге! Ты что это - малец? Как это утопиться? Кто же это не любит тебя так? Вздрагиваю от неожиданности - испуганно оборачиваюсь: это рядом вышагивает и посмеивается в усы белорус Кадол в подшитых валенках. Сразу прихожу в себя, подхватываю сумку и бегу домой.

И вдруг дома приходит идея. Выпрашиваю, вымаливаю у матери два рубля: - Мама! Хочешь, чтобы я не болел? Ни о чём не спрашивай. Я когда-нибудь всю правду расскажу. Если дашь два рубля, вот увидишь, выздоровею! Мать верила во все приметы и сама частенько гадала. Она сразу поверила мне и дала два рубля. Бегу в магазин, покупаю целое богатство: двести граммов конфет – подушечек, обсыпанных сахаром. Дома вырываю из тетрадки два чистых, в клеточку, листа, пересыпаю конфеты в них и тщательно завёртываю. На лицевой стороне большими печатными буквами, чтобы не узнали по почерку, пишу: - НИНЕ СУВОРОВОЙ. На большой перемене, когда класс проветривает дежурный Вовка Жигульский, заскакиваю. Вовка у двери в коридоре никого не пускает, но после препирательств уступает. Отвернулся, кажется, не видит, очень хорошо! Кладу пакет с конфетами в её парту. Зашли все в класс после перемены. Я маюсь, дрожу от нетерпения, наблюдаю - не замечает Нина моего подарка! Уже урок прошёл, затем опять перемена и второй урок – всё также! Нервничаю, сам не свой!

И вдруг, когда уже кончился последний урок, и все начали собираться домой, Нина кричит на весь класс: - Девочки! Что это? Что за пакет? Кто это написал на нём мою фамилию? Все кидаются, разглядывают, разворачивают мой подарок. Нина кричит: - Конфеты! Ой, как здорово! Кто же это подкинул? И вдруг раздаётся злорадный хохот Жигульского: - Это Углов тебе подарил! То-то он крутился в классе на большой перемене! Я не пускал - чуть не подрались. Жених! Все смотрят на меня, а я вспыхнул, и по мне видно и так без Вовки! От обиды и злости кинулся на долговязого Вовку, сбил на пол и давай тумасить - еле растащили. Убежал - тут же догоняет Нинка: - На! Возьми свои конфеты! Не нужны они мне! Я поддал ещё больше, убегая от неё и от себя…

Четыре месяца прошло после этого. Уже весна была и она как-то очутилась рядом со мной. Шли тихо из школы, молчали. Уже у своей избы, глядя себе под ноги, вдруг грустно сказала: - А я твои конфеты не съела! Берегу! Всё перевернулось во мне! Благодарно взглянул на неё, забыв все обиды. С того дня мы начали дружить с ней и старались больше никогда не ссорится.

гл.№7

Чтение книг

Вечереет… Зимние вечера долгие. Управимся с домашними делами по дому и с уроками – идём с братомиграть с друзьями в прятки. Заиграемся так, что к сеновалу приходит отчим с ремнём в руках – разгоняет всех. Красные от мороза, сдираем промокшую от растаявшего снега одежду и развешиваем на верёвках около русской печи. Поужинали.

Ляжем с Шуркой на тёплой печи, затащим к себе лампу, задёрнем занавеску и погрузимся в волшебный мир чтения книг. Книги! Что за чудо эти книги! Позавчера прочитал «Тимур и его команда», вчера «Ташкент – город хлебный», а сегодня днём «Мальчик из Уржума». Но самое интересное чтение книг ночью, когда все спят. Есть ли что на свете чудеснее чтения? В трубе воет пурга, на лавке мирно посапывает мать, а на другой лавке храпит и бормочет что – то пьяный отчим. Мать просыпается, толкает его, громко ругается: - Филипп! Филипп! Да проснись же! У, чёрт! Нажрался. Не даёшь спать никому! Перекидывается на нас: - А ну, хватит читать! Хватит керосин жечь! Тушите лампу! Прикручиваю лампу до минимума - мать не видит. Шурка засыпает, а я жду - не дождусь, пока заснёт мать. Ну, вот, можно уже добавлять свет! Волшебство продолжается!

Я снова «иду с Егоркой по зимнему лесу и спасаюсь от волков, ненавижу Швабрина, плачу от жалости к пёсику Музгарко, восторгаюсь любви Прохора и Анфисы, желаю счастливого конца в истории даурскогоказака Романа, мечтаю найти и спасти бедных онкилонов на Земле Санникова!»

Что за прелесть эти книги! Как прекрасен этот мир! Боже! Как я благодарен этим поздним вечерам, этому познаванию в жизни прекрасного! Весь в волнении, красный, возбуждённый. Какой там сон! Чу! Шлёпает мать! Уже заполночь - быстро тушу лампу. Не спасает! Мать гремит, будит всех, даже Филиппа: - Что вы делаете, мерзавцы? Паразиты! Весь керосин спалили! Не даёте спать никому! А ну, Колька, отдай лампу сейчас же! Угомонись! Спи! Нехотя отдаю. Как назло, мать прервала на самом интересном месте. Что же дальше будет? Ворочаюсь, возбуждение не проходит. Жду, не дождусь, вроде все опять захрапели. Сверху, с загнетки печи достаю лампадку – блюдечко с растопленным смальцем и льняным фитилём и спички. С вечера припас! И снова погружаюсь в мир чтения. И так иногда до утра!

Тарелки радио появились в нашем селе только в начале 1951-го года. Мы впервые услышали о жизни в разных странах. Как огромен мир оказывается, как многолюдей на свете, городов, морей и океанов! А в библиотеке мы брали и теперь взахлёб читали книги. Особенно нам нравилась фантастика: «Таинственный остров», «Дети капитана Гранта», «Шестьдесят тысяч лье под водой», «Земля Санникова» и другие. Мы с братом захлебнулись от нового, яркого, всесокрушающего потока информации. В эту зиму я просто бредил героями Жюль Верна. Мысли мои постоянно бродили в разных выдумках, фантазиях! Капитан Нэмо был моим кумиром! При встрече с Вовкой Жигульским – таким женачитанным и восторженным другом, я кричал, полюбившуюся мне фразу из Жюль Верна: - Табак! Настоящий табак – воскликнул Пенкроф! Вовке понравилась эта игра слов, и он тоже долбил, выдёргивал строку из какого-то другого произведения и гробовым голосом отвечал: - Дико захохотал пулемёт и, ужаленный тысячами шмелей, упал Топтало! Мы соревновались поочерёдно, вспоминая полюбившиеся фразы из тех книг, которые уже прочитали: - Тамань – самый скверный городок из всех приморских городов России. - Игнат спустил курок – ружьё дало осечку! - Осети-извозчик неутомимо погонял лошадей. - Ты видел! Ты донесёшь! И сверхъестественным усилием повалила меня на борт… - Старик! Я слышал много раз, что ты меня от смерти спас! - Милостивый государь! Извольте передать через слугу сто рублей, которые вы вчера проиграли. Готовый к услугам Иван Зурин. - И курить буду! Дай отцову трубку! - Шадрино далеко? Шадрино? Да, Шадрино! Недалече. Вёрст с десяток будет! Игра во фразы занимала нас с Вовкой всю жизнь, и мы всегда при встрече заготавливали их заранее и начинали разговор именно с них. Я стал частенько его «загонять в угол» и Вовка тоскливо, не угадав фразу, говорил: - Фразёр!

Книги читаю запоем. Как только выдаётся свободное время - сразу за книгу. Заведовал библиотекой Василий Павлович Татаринцев. Мы его коротко прозвали Васпат. Умный, грамотный, начитанный. Ранее работал в каком-то институте учёным. Он меня приметил давно. Всем давал по карточке по одной книжке, мне сначала по две, а затем и по три-четыре. Первое время проверял меня. Возвращаю через день-другой книжку. Он спрашивает: - Неужели прочитал? А ну-ка, расскажи кратко содержание. Я, захлёбываясь, начинаю рассказывать. Он прерывает, просит рассказать середину, затем окончание, хвалит меня: - Всё, всё, Коля! Вижу, что ты очень любишь читать. Молодец! Книги – чудо! Из них ты узнаешь практически всё! Это огромный источник знаний! Я проглатывал без разбора всё, что было у Васпата в библиотеке. Тургенев, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Чехов, Гайдар, Станюкович, Лондон, Купер, Золя, Мопассан, Твардовский, Фадеев и другие авторы. Скоро вся небольшая библиотека была прочитана. Васпат выручает меня и пишет записку своей знакомой библиотекарше в Жирновку: - Вот, Коля! Будешь ходить в Жирновку раз в неделю в библиотеку. Там тебе под мою ответственность будут давать по три-четыре книги.

Нина Суворова тоже очень любит читать. Встретившись, мы обмениваемся впечатлением о прочитанных книгах, вспоминаем подробности. Узнав, что я буду ходить в библиотеку соседнего села, просит:

- Коля! Принеси и мне какую-нибудь книгу. Я в нашей библиотеке тоже почти всё прочитала.

- Какую книгу? Про что? Про войну или про животных, птиц7

Нина лукаво улыбнулась:

- Про любовь!

Я смутился, но пообещал выбрать для неё такую книгу. За год прочитана вся Жирновская библиотека - она значительно меньше Вдовинской. Васпат пишет записку в Каурушинскую. Он и библиотекарши в Жирновке и Каурушке, жили прямо в избе, где были их библиотеки. В одной комнате библиотека, в другой сами живут.

Особенно тяжело было ходить в Жирновку и Каурушку зимой. Дорога перемётана - пурга, метели. Туда шесть километров и назад. Еле успеваю за короткий воскресный зимний день оборотиться. Идёшь, снег сечёт глаза, мороз, руки немеют, но греет мысль: сегодня вечером свидание с новой книгой! Ляжешь на тёплой печке, зажжёшь лампадку и под вой пурги в трубе окунаешься в чудесный мир.

гл.№8

Гадания

Уже в конце зимы на лыжах мы с Шуркой пошли в лес вместе с Афонькой проверять петли на зайцев. Знал бы я, что это новое увлечение станет одним из главнейших в моей детской жизни! Афонька должен был проверить петли на зайцев, поставленных его старшим братом в условленных местах. Был хороший чудесный денёк. Разгорячённые, мы бежали по насту, иногда проваливаясь в снег. В лесу, оказывается, полно заячьих следов. Туда-сюда стёжки следов. И вдруг они объединяются в настоящие утоптанные тропы! Я удивляюсь: - Афанасий! Здесь что? Целые стада зайцев бегали? Ни хрена себе! Даже вес человека тропа выдерживает. Куда же они бегают по тропам? Афонька важно комментирует: - А ты присмотрись внимательней. Зайцы почему стараются бегать по тропам? Снега – то под два метра. Бежать тяжело. Они как люди - по тропинкам, да по дорогам больше – так быстрее до цели добежишь. А тропы ведут в молодые осинники, да к окраинам деревни – к гумну, к сену, к скотным дворам. Вдоль таких троп и поставил петли из проволоки его брат. Бежит тропа рядом с деревцом или под согнутой коромыслом веткой. Вот привязывает он, настораживает к ней из стальной проволоки круг размером с хорошую сковородку. И чтобы круг был по центру тропы и сантиметров на десять выше её. А предварительно петлю надо прокатать куском коры осины, чтобы отбить запах человека. И лыжня не должна пересекать тропу и идти надо параллельно. А привязывать петлю надо осторожно, стараясь еле-еле дотянуться до неё, чтобы не отпугнуть лыжней зайца. Ночью бежит раскосый заяц на гумно, или в осинник кормиться из леса - и влетает в петлю! Бьётся, бьётся зайчишка, пока не открутит проволоку или задохнётся. На следующий день ты его, мороженого, и подбираешь! Здорово придумали люди! Афанасий учит: - Если на следующий день не придёшь - зайца съедят обязательно лисы. Они по нюху его находят. Хотя иногда и волки, росомахи могут съесть. Они изредка забегают в наши леса, особенно в холодные зимы. Он еще много нового нам рассказывает. Проверили уже девять петель – ничего! И вдруг на месте последней, дальней петле вытоптан целый круг. Афонька злится: - Вот чёрт! Открутил петлю! Здоровый беляк видать был! Мы подошли. Круг вытоптан основательно. Весь жёлтый от мочи зайца. Бедолага! Видать, не сладко досталась ему свобода! И вдруг Афоня радостно закричал: - Здесь он! Вон куда он забился! Попался, голубчик! И впрямь - заяц залез под корягу так, что его практически не видно было, а натянутая, как тетива, проволока врезалась в снег, и её тоже не было видно. Нашему восторгу не было предела! Мы разглядывали задушенного беляка, ощупывали, рассматривали его острые зубы и когти, гладили мягкую шерсть, удивлялись странному лесному зверю. Афонька захлёбывался от радости: - А какое мясо у зайца вкусное! Лучше зайчатины с калиной нет ничего на свете! А шкурка! Шапку мать сошьёт мне!

До весны мы бегали еще три-четыре раза проверять петли, но каждый раз их заметало пургой и ничего не попалось. Но мы загорелись охотой на зайцев! Решили за лето запастись проволокой, наделать петель и в будущую зиму самостоятельно ловить зайцев.

В следующую зиму начал ходить в лес и ловить петлями зайцев. Первого своего беляка поймал уже перед самым Новым годом – сколько было радости! А потом ещё и ещё одного! А в феврале мои скрюченные, порванные не раз четыре петли принесли удачу – поймал сразу два зайца! Перекинул их через плечи и долго разгуливал специально по деревне – пусть завидуют! Один раз прошёл рядом с избой Нины Суворовой, хотя она была не по дороге домой, а чуть в стороне. Вроде занавеска шевельнулась на окне. Решил ещё раз пройти перед Суворовой и зашёл с другой стороны. Занавеска на этот раз полностью отодвинулась и в окне показалась Нина, которая улыбалась и махала мне рукой. На следующий день в школе она подошла ко мне и засмеялась: - Ну, ты и добытчик - два зайца сразу поймал! А зайчатины нам принесёшь? Мы мясо не ели уже три месяца. А затем, лукаво улыбнувшись, вдруг опешила меня: - Наверное, как подрасту, выйду замуж за тебя! Я ошалел от счастья и ничего не ответил. В начале марта с трудом достал проволоки и сделал десять новых петель. В следующее воскресение поймал опять два зайца. Иду, гордый и довольный. Все выглядывают, подходят, расспрашивают. И вдруг навстречу Нина Суворова! Я, красный от волнения, иду навстречу, повесив гордо зайцев через плечи. Нинка удивлённо ахает: - Ну, ты даёшь! Опять два зайца поймал! Какие чудненькие зверушки! Беленькие, пушистые. А вообще, вы, охотнички, жестокие! Как не жалко вам их? Я небрежно отвечаю: - А чего их жалеть? В тайге их уйма! Знаешь, какая вкусная зайчатина? Бери их оба - дарю! Я завтра могу три поймать! Нинка сначала отказывается, но затем соглашается взять одного. Я счастлив до небес!

Новый год мы встречали у Чадаевой Ирки и Кости. Мать их куда-то ушла и вся наша «ватага» была рада свободе. В центре избы стояла настоящая ёлка, украшенная настоящими игрушками. Таких игрушек ни у кого в деревне не было и это обстоятельство сыграло роль в том, что эту ёлку мы запомнили на всю жизнь! Сверкающие необыкновенные игрушки, яркие свечи с серебряными подсвечниками, светящиеся гирлянды необыкновенно маленьких лампочек и серебристый дождь, рубиновая звезда, краснощёкий Дед Мороз и белоснежная Снегурочка. Всё было впервые в жизни, всё ослепляло и завораживало нас! Было очень весело, девчонки необыкновенно красивы, все возбуждены, шумливы. На столе стояли два кувшина бражки, пиво на хмеле и варенье с пряниками. Весь вечер мы пили настоящий чай, а не морковный, как обычно. Было два десятка пластинок, которые проигрывал патефон. Ближе к двенадцати ночи слушали радио и даже стреляли из пороховых ракет. Всё это организовала энергичная Ирка Чадаева с помощью матери. Только когда прошли десятилетия понимаешь, как это было накладно, здорово и чудесно организовать в такой глуши великолепнейший праздник, запомнившийся на всю жизнь! Под патефон танцевали, Вовка великолепно читал стихи, играли в фантики – поцелуйчики, пели частушки. Ирка исполнила пластический этюд и танцевала, как балерина, на одних носочках. Она предложила игру, которая понравилась всем и мы часа два игрались в неё: - Так, друзья! Сейчас, перед Новым Годом, выясним взаимные симпатии. Играем в «жениха и невесту». Жених в конце игры должен поцеловать в другой комнате невесту. - А кто будет этим женихом и невестой? - Все! Мы сейчас по очереди проверим всех. Но одно условие – ребята выбирают. А начнём мы…. с Углова! Я возмущаюсь: - Почему с меня? Ирка жеманится и закатывает глаза: - А ты мне нравишься, надеюсь, что меня выберешь. Итак, начинаем: - Едет лодочка по бурному морю. Капитан Колька Углов, а пассажиры – я, Нина Суворова и Вера Мишина. Поднялся со дна моря царь Нептун и приказывает капитану: одну невесту утопи, другую высади на остров, а третью можешь взять с собой. Иначе всех утоплю! Ирка делает паузу и тихо шепчет: - Выбирай, Колька! Кого утопишь, кого высадишь, а кого возьмёшь с собой в тёмную комнату целоваться? Для меня всё ясно: топлю Верку Мишину, высаживаю удивлённо моргающую глазами Ирку и, краснея, беру за руку, также вспыхнувшую, Нину Суворову.

В другой тёмной комнате чуть касаюсь губами завитушек волос на голове Нинки и пулей выскакиваю под аплодисменты всех присутствующих.

Капитаны всё время меняются, как и пассажиры. Затем по требованию девчонок капитанами становятся и они. К концу вечера становится ясно всем, кто кого любит или симпатизирует. Здесь нельзя было хитрить и мы по-детски сделали выбор. В конце вечера гадали. В большую тарелку наливали воды, и каждый бросал свою спичку, помечая её. Затем бормотали молитву – присказку и вращали воду быстро, быстро. Часть спичек выплескивалась наружу, часть застревала на стенках, некоторые становились дыбом или тонули. Ирка поясняла: - У каждого в наступающем году своя судьба! Это может быть и ошибкой. Давайте проверим другой игрой! Каждый комкал свой лист бумаги. Затем поочерёдно кидали их на подставку и поджигали. В комнате тушили свет. Сгорая, пепел от бумаги на стене давал причудливые тени, в которых угадывали избу, фигуру человека или зверя, домашних животных, машину, волны моря, паровоз и т. д. Больше всего все боялись, чтобы тень не высветила гроб.

Говорят, через несколько лет на таких Новогодних гаданиях Гришке Круковцу высветился отчётливо гроб! Все ужаснулись и, как всегда, потом забыли. Но летом неожиданно Гришка заболел какой-то неизвестной болезнью и умер.

Гадая, мы все фанатично верили, что всё это правда! Для каждого это было предсказание судьбы, каждая тень, фигура предсказывала будущее. Во всё это мы верили, и ни у кого в то время не было никаких сомнений на этот счёт. Разошлись мы с этого чудесного Новогоднего праздника уже за полночь. Пели громко частушки, смеялись, шутили, бросаясь снежками. Разбудили всех собак и занесённую снегом деревню. Молодые, счастливые от избытка жизненных сил, мы вступали в Новый год!

гл.№9

Вечера

На прошлогоднее Рождество мы уже ходили христославить, колядовать, а в этот год даже приготовили немудрящие костюмы, гримировались углём, цепляли усы и бороду из пакли. Гурьба мальчишек и девчонок с санками, мешками на плечах, ходит по всей деревне, вваливается в очередную избу и начинает христославить. Хозяюшка одаривает всех подарками. И так по всей деревне!

Обычный зимний день. Прибежали с братом из школы, пообедали. Тут как тут друг Афоня. А нам перед играми надо сделать ещё массу дел. И первое ежедневное задание матери и отчима – натереть каждому по кринке картошки. Скучнейшее задание – тереть картошку на крахмал! Мать неумолимо давала в течении всей зимы это задание. Крахмал сдавали государству – был жёсткий план каждой семье. Достанем из подпола ведро картошки и начинаем в разных углах избы ширкать на мелкой металлической тёрке картошку. Дело идёт медленно, Афоня постоянно отвлекает разговорами и играми. Шурка обычно тщательно натирает картошки доверху кринки. Масса у него густая и даже покраснеет картошка сверху, т. к. без воды. Всё делает брат на совесть, но медленно. Затем он всё убирает по своим местам, моет чашки и тёрки. Я же уже давно играю с Афоней в пёрышки или зоску – только пыль стоит в комнате! Свою кринку я на четверть разбавляю водой. Размешиваю, вроде полная кринка. Но вечером мать, придя с работы, всегда безошибочно по кринке определяла, где чья работа: - Колька! Опять пробаловался с Афонькой! Кринка у тебя неполная, водой долил. Вот я тебе, мерзавцу, задам порки, ушлый какой! А этого лоботряса чтобы больше здесь не видела! Дома ничего не делает, сестра за него отдувается и здесь вам мешает.

Но я знал, что мать устала на работе, ей не до меня и она не будет заводиться. А ворчит она больше для острастки. И правда, мать забывает обо мне, уже слила из обеих кринок тёртую картошку в таз. Разбавляет тёплой водой, долго перемешивает, ещё добавляет воды и затем отжимает руками тёртую картошку. Выжимки идут на лепёшки самим или свинье, курам, корове. Оставшуюся воду процеживает через марлю и даёт отстояться. На дно таза выпадает белый твёрдый осадок – это крахмал. По ещё свежему жидкому сгустку на дне я любил водить пальцем – крахмал упруг, как резина, сопротивляется, скрипит. Мать бьёт по рукам и ставит крахмал на сушку, обычно на полати. После тёрки картошки мы начинаем учить уроки. Брат ходит по комнате и долбит вслух уже в сотый раз:

Всё хорошо под сиянием лунным – всюду родимую Русь узнаю. Быстро лечу я по рельсам чугунным, думаю думу свою…

А мы с Афоней пишем, решаем и уже закончили уроки. А Шурка всё долбит и долбит стихотворение. Стихотворение настолько въелось мне, что я, к его изумлению, без запинки на спор пересказываю.

Смеркается, включается в игру, наконец, и Шурка. Затем спохватывается и бежит домой Афоня – уже вечер и масса других забот. Шурка чистит картошку, отвязывает с одной из длинных кос – гирлянд золотистую луковицу на соус. В те времена лук хранили зимой в избах, наплетая и развешивая на стенах длинные вязки, наподобие женских кос. Я же одеваюсь в верхнюю материну одежду и иду доить корову. Утром мать доит её сама, да и вечером иногда. Но когда она задерживается, выполняю эту миссию сам, надев какую-нибудь её одежду. Корова шумно вздыхает, встречая меня, обнюхивает. Я даю ей сена, подставляю маленькую табуретку, обмываю тёплой водой вымя и смазываю солидолом. Без этого она так лягнёт, что улетишь сам с ведром. Затем осторожно массирую вымя, говоря ласковые слова Майке. Это всё надо для того, чтобы корова отдала всё молоко. Затем начинаю легонько доить - тянуть за соски. Дзынь, дзынь: струйки тёплого молока бьют в подойник. Подоив корову, задаю ей корм, а также двум свиньям, курам, гусям.

Уже темно. Беру коромысла, вёдра и, кликнув собачку Шавку, иду на Шегарку за водой. Хожу раз пять – воды надо много, да и бочка без воды рассохнется. Иду в последний раз к проруби мимо Зыкиной избы. Дверь распахивается - из клуб пара выбегает курносый, всегда весёлый Васька и кричит: - Колька! Айда скорее в клуб! Сегодня показывают кино «Алитет уходит в горы». Говорят, его показывали уже в Пономарёвке – интереснейший фильм! Только сейчас его привезли. Будут показывать всего два раза, т. к. завтра его ждут в Жирновке. Я лихорадочно черпаю воду. Бегом, задыхаясь и расплёскивая из вёдер, иду домой. Кричу, ору на брата: - Привезли, наконец, фильм, о котором говорили. Говорят, отличный! Собирайся быстрее, а то опоздаем. Ещё Афоньке надо сказать! Да быстрее же ты! - Что, ужинать не будем? - Какой там ужин? Побежали.

В эту зиму к нам уже привозили интереснейшие фильмы – «Сказание о земле Сибирской», «Падение Берлина» и «Смелые люди». Кино у нас – незаурядное событие. Целую неделю потом вспоминаем, спорим, подражаем героям. Уже знаем многих артистов. Ну, а большинство вечеров проводим за книгами. Электричество нам пока так и не провели, только дали ток больнице, интернату, школе и сельсовету. При лампе – семилинейке до дыр зачитываю заново «Даурию», «Угрюм – реку» и все четыре книги Жюль Верна. Я бредил этими великолепными произведениями!

Брат готовится к школе, разводит сухие чернила в воде и заливает в непроливашки. Уже поздно. Мать кричит: - Колька! Сколько можно читать? Гасите лампу! Спите! Тушим свет, фитиль ещё долго коптит и пахнет керосином и гарью. Бежим по очереди к ведру пописать. Я первый пулей залетаю на печку, косясь на заиндевевшие светлые окна – на дворе полнолуние. Но вроде какая-то тень прошла в окнах. Я закрываюсь с головой и взвизгиваю Шурке: - Кто-то заглянул в окно! Шурке тоже страшно и он также залезает с головой под тулуп, хохоча и пугая в свою очередь меня: - Слышишь? Кто-то ходит вокруг избы! Скрип слышишь? Робко выглядываем из-под старой дохи. Нам кажется, что за окном ходит медведь: - Скрип-скрип, ногой! Скрип-скрип, другой! Начинаем прислушиваться к шорохам в трубе, за печкой, за окнами. Сейчас - после двенадцати ночи, наступило сатанинское время – мы в этом уверены! Черти, ведьмы, лешие и водяные сейчас летают и ходят по селу, а домовые их не пускают в трубу, если они любят хозяина. Затем, немного успокаиваясь, начинаем с Шуркой нашёптывать, фантазировать… Белый лунный свет залил все окрестности села. Тишина, как в гробу! Между деревьями перебегают, направляясь к деревне, зайцы. Вот один подбегает к моей петле и, не замечая её, попадает в неё. Гадаем: сколько же зайцев попадётся в наши петли в эту дивную лунную ночь? Наконец, засыпаем…

Ждёшь вечера с нетерпением. Собирается вся наша сторона, наши девчонки, наши друзья. Когда запаздывает Нина Суворова - чувствую себя «не в своей тарелке». Вот, наконец, идёт она с Леркой. Встрепенётся сердце, сразу начинаю беспричинно шутить и веселиться. Если погода хорошая, то по всей деревне в разных местах собирается сабантуй – вечерние гулянки. И такие компании, как наша, где ещё юны и молоды, и постарше, где уже взрослые парни и девки. Звёзды высыпали на небо, серпом висит бледный месяц, чистый морозный воздух. От магазина доносится звук гармошки и сочный голос Мишки Масленникова:

Эх, растяну гармонь пошире, Пусть девчата подпоют…

А у моста, в центре, вторит ему, тоже под гармошку, звонкая Натаха Шереметьева:

Самогоночка не пиво, но и пиво не вино. Кому надо старых девок - приезжай во Вдовино!

Мы смеёмся, грызём коноплю и семечки, толкаемся, чтобы согреться, шутим, играем в прятки, а уж чуть позже пританцовываем около какого-нибудь сеновала и поём частушки. Начинает бойкая задорная Верка Мишина:

Если хочешь познакомиться, приди на бугорок, Принеси кусочек хлеба и картошки котелок!

Притопывая новыми пимами, ей чуть навстречу выходит Толька Горбунов:

Если хочешь познакомиться, приди на плотину, Намотай соплей на удочку, поймаем сатану!

Отвечает Ирка Чадаева: У меня милёнка два - оба инвалида. Одного зовут Балда, а другого Гнида!

Нина Суворова задорно:

Мой милёнок, как телёнок, только веники жевать. Проводил меня до дому и не смог поцеловать!

Ухарски свистнув, Колька Верёвкин распевает:

Шёл я вечером поздненько, у матани огонёк. Заглянул я к ней в окошко, она писит в котелок!

Очередь Верки Марченко:

У меня милёнка два – Забулдыга и Балда. Забулдыга ходит редко, а Балда так никогда!

Лерка Аюкова отвечает:

На той стороне лошади, коровы. А на этой стороне наши ухажёры!

Но всё «испортил» Афонька, который лукаво улыбался и ждал своей очереди. Он грянул, смешав девок:

Старый дедушка Барсук повесил яики на сук. Девки думали – малина, откусили половина!

Все грохнули и схватились за животы.

Расходимся поздно вечером, провожая сначала Чадаевых, Суворову, Мишину, Аюкову, а затем возвращаемся к своей стороне. Эти сабантуи – вечёрки всё больше тянули нас. Мы взрослели, нас тянуло к девчонкам, а их к нам. Дружба наша крепла, мы уже не могли провести вечер друг без друга, скучали. Жигульский Вовка никогда не играл с нами ни в какие игры, не проводил вечера с нами. Не знал он ни рыбалки, ни охоты на зайцев. Ничего деревенского он не хотел признавать, всё и всех презирал. Он вечно лежал дома голодный и читал бесконечно книги.

гл.№10

Любовь брата

В последнее время Шурка стал уединяться от меня. Он всё что-то писал, задумчиво смотрел в заиндевевшие окна или на огонёк лампы. Он изменился, похудел, не хотел играть в наши игры, беспричинно хандрил и тосковал. Я как-то пытался подсмотреть, что он пишет, но это встретило такой отпор от Шурки, что я даже испугался. Сядет в самом углу, загородится полуоткрытыми книгами стоймя, и всё что-то пишет, а сам смотрит мимо меня отсутствующим взглядом. Приносил из библиотеки разные книги, что-то выписывал из них. Также приходили к нему ребята постарше меня, обменивались чем – то, тихо разговаривали и шушукались. Всё это очень страшно интересовало меня, но Шурка прятал куда-то свои записи. И вот как- то мать вызвали в школу. Пришла она оттуда вся в слезах: - Шурка! Что же это такое? Ты, оказывается, стал двоечником? Ты же всегда был прилежным учеником! Что случилось с тобой? В последнее время ты стал какой-то тихий. Я думала, что ты перестал дурболайничать и взялся за ум – стал учиться лучше, а ты, наоборот? Ты что, свинопасом хочешь всю жизнь работать? Мать плакала и ругала Шурку, а тут ещё подключился отчим: - Халдей ты! Не хочешь учиться – иди быкам хвосты крути! На некоторое время брат как бы очнулся и стал учить уроки, как было раньше, вслух. Успеваемость у него опять повысилась, но он продолжал по-прежнему что-то тайком писать. И, наконец, я узнал его тайну. Как-то вытащил из-за печки, где была щель для домового, толстую синюю тетрадь. На обложке было написано - «Дневник». Перевернул первую страницу и увидел в углу надпись - «Эрне посвящаю». Дневник начинался с собственных стихов, сочинённых Шуркой:

Любовь – это бурное море, любовь – это злой ураган. Любовь – это буйное горе, любовь – это ложь и обман!

Ну, а дальше, так вообще незабываемые перлы: Цветы растут корнями книзу, Я вас люблю, но редко вижу…

Было ещё много любовных стихов разных поэтов. Вперемежку со стихами затем шла проза, тоже всё на любовную тему. Запомнились «Приметы любви у юноши» и «Приметы любви у девушки». Кто как посмотрит, как вздыхает, смеётся, что говорит и т. д. Я понял, что мой брат беззаветно влюбился в курносую, веснущатую, с короткой стрижкой и голубыми глазами, гордую и красивую немку Эрну Мурлянд, учившуюся классом старше. В дневнике были и его собственные мысли о себе, Эрне, его страдания, размышления и переживания. Всё это было чрезвычайно интересно, и я читал на одном дыхании. Запомнились «Правила поведения юноши в присутствии девушки» и такие же, только наоборот.

Уже, будучи взрослым парнем, не раз всерьёз вспоминал при встречах с девушками те наивные, детские правила – наставления юношеской любви. Пытался следовать им. Например, «если девушка проходит мимо и смело смотрит в глаза юноши – она хочет увлечь его», или «если опускает глаза, значит, она любит его» и т. д. и т. п. Запомнились стихи о женщинах с длинным и курносым носом. Врезалось в память, что:

Женщина с длинным носом всегда угрюма, как сова. С ней счастья будет чёрта с два!

Стихи напоминали тем парням, «которые хотят жениться», что:

Женщина с курносым носом всегда весёла и умна. Да здравствует курносая жена!

Последнее обстоятельство несколько озадачило и смутило меня. У Нины Суворовой нос был и не длинный и не курносый…

Несколько собственных четверостиший Шурки было о природе, деревне, животных и птицах. Например, запомнилась Шуркина рифма о пограничниках:

Ночь. Луна светит ясно. Но люди Свободы не спят. В руках с автоматом они все стоят.

Шуркин дневник я спрятал туда же и впоследствии потихоньку почитывал, пока он не разоблачил меня. Дневник он писал до окончания Пихтовской школы, куда мы впоследствии пошли в восьмой класс. Это было в пятидесяти километрах от Вдовино, и мы там проживали на квартире вместе с двумя ребятами. Один из них – Пирогов, мастерски художничал, и разрисовал красивыми заставками каждую страницу Шуркиного дневника.

Что сказать? Шуркин дневник произвёл на меня огромное впечатление. Но я пошёл дальше, взяв всё-таки пример с этого дневника. Любовные страдания, переживания – всё это хорошо, но преходяще! Я решил описывать свою жизнь. Всего я успел записать семь больших общих тетрадей-блокнотов. Не будь их, и не было бы этих повествований.

Вечереет. Во всех концах деревни девчата поют частушки и теперь неизменно звучит по нескольку раз одна из них:

Скоро, скоро Троица, лес травой покроется. Скоро миленький приедет, сердце успокоится!

К этому долгожданному празднику Весны в начале июня всегда основательно готовились. После долгой зимы так радостно на душе у всех от обилия солнца, зелени, цветов. Ветками только что распустившейся вербы в деревне все украшают ворота, калитки, двери, окна. Ветки берёзки с маленькими клейкими сочно - зелёными листочками, наряду с ветками осины и ольхи, украшают избу внутри. На полу густой ковёр первой пахучей травы, в комнатах по стенам, окнам всё в зелени, прохладно. Пахнет так, что голова кружится! А ночью спится как! Никто на Троицу не работает – деревня гуляет! Из избы в избу все ходят в гости друг к другу в самой лучшей одежде. Девушки все с венками на голове, парни в хромовых сапогах и рубахах навыпуск. Многие пиликают на гармошках и тренькают на балалайках. Старики вылезли на завалинки, отогреваются, щёлкают семечки.

Вечерами собирается вся наша компания. Я дрожу от нетерпения, ожидая встречи с Ниной Суворовой. Разговоры, смех, шутки, и конечно, песни и частушки. Бойкая Верка Мишина, притопывая по кругу, начинает:

Ты пошто меня не любишь, я пошто тебя люблю. Ты пошто ко мне не ходишь, я пошто к тебе хожу?

Пропев все частушки, начинаем наши песни и первую среди них, незамысловатую, но любимую всеми на деревне, запевает Колька Верёвкин:

Расти моя роза (три раза)-чопорна. Муж меня не любит (три раза)-водку пьёт. Как домой приходит (три раза)-жинку бьёт. Не бей меня, муже (три раза)-Николай. А то я уеду (три раза)- за Дунай. Уехала жинка (три раза)-за Дунай. Плохо жить без жинки (три раза)-одному. Приезжай жинка (три раза)-до дому. Приехала жинка (три раза)-до дому. Ложки все не мыты, чашки все побиты. А детишки плачут на печи.

Затем идёт обязательная, любимая всеми военная песня:

Может в Корбино, может в Рязани, не ложилися девушки спать. Много варежек связано было, для того, чтоб на фронт их послать.

Вышивали их ниткой цветною, быстро спорился девичий труд. И сидели ночною порою и гадали, кому попадут.

Может лётчику, может танкисту. У Отчизны есть много сынов. Иль чумазому парню-шофёру, иль кому из отважных бойцов.

Получил командир батальона эти варежки-пуховики. Осыпает их иней, морозы, но любовь не отходит от них.

Скоро-скоро одержим победу! Поезд тронется в светлую даль. И тогда непременно заеду - может в Корбино, может в Рязань!

Мы повзрослели и в этом году стали петь лирические песни – «Под окном черёмуха колышется», «Снова замерло всё до рассвета», «Ой, цветёт калина» и другие тревожащие душу русские песни.

До самой глубокой ночи звучат по деревне родные напевы…

Тепло. Уже можно купаться и мы пропадаем все свободные минуты от работы на реке, плавая среди кувшинок. А кувшинок на реке полным-полно: белые, жёлтые, розовые! Красота неописуемая!

гл №11

Клюква-ягода

В эту осень мы узнали впервые вкус королевы всех местных ягод – клюквы. О клюкве мы и до этого много слышали, но теперь, повзрослев, стали ходить за ней сами. Собралась компания из пятнадцати ребятишек и девчонок – и Нина Суворова со мной. Повёл всех нас в первый раз на клюквенные болота отец моего друга Кольки Верёвкина. Он собрал всех, оглядел, покачал головой: - Да, ребятушки! Собрались вы, как на банкет! Обувь и одежда никуда не годятся! Сапоги, плащи на фуфайки – вот что надо! А еду хоть взяли? В поход идём на два дня, километров пятнадцать отсюда до болот клюквенных. Ну ладно, что делать. Условие одно: слушаться меня, не разбредаться. Когда будем идти по болоту - только шаг в шаг! Там уже не один утоп в трясине! Ну, двинулись! Его слова об утопленниках не на шутку напугали многих. Но отступать было как-то стыдно. Тронулись гуськом. Сначала дошли до деревни Каурушки – это километров шесть от нашего села Вдовино, слева от Шегарки. Заночевали у какого-то знакомого нашего проводника. Было уже холодно и нас не пустили на сеновал, сколько мы не просились. Пришлось всем спать в тесноте, вповалку на полу в большой просторной комнате, на чём придётся. Я старался примоститься невдалеке от Нины. Промаявшись всю ночь, мы с радостью вскочили, чуть только забрезжил рассвет.

Сразу вышли за крайние избы и окунулись в сырой, зыбкий, бесконечный туман. Ноги мгновенно промокли, на осоке роса, да и под ногами чавкало. Холодно, зябко, ничего впереди не видно. Как это Верёвкин знает дорогу в этом белом безмолвии? Голод донимает, вечером не ужинали, а утром не завтракали - некогда. В голове мелькает настойчивая мысль, а не вернуться ли? А как вернёшься без проводника? Долго, молча и уныло, шли по болотистому лесу. Километров восемь уже прошли. Все притихли, в грязи, мокрые, усталые.

Наконец посветлело, и проводник объявил привал. Все облегчённо повалились на уже сухие мшистые кочки. Каждый вытащил немудрящие свои продовольственные запасы и вывалил их в общую кучу. Начали завтракать сообща. Вареная картошка в «мундире», хлеб, огурцы солёные, яйца вареные, лук. Мяса, сала и т.д. ни у кого не было, т. к. живность ещё по деревням не резали - обычно это делалось к Октябрьским праздникам. Холодильников тогда ещё не было и домашний скот, свиней и домашнюю птицу резали только поздней осенью в расчёте на то, чтобы съесть их зимой. Так что первая половина весны и осени, а также лето в Сибири всегда было вегетарианским.

Только подкрепились, и сразу стало ещё светлее – показалось солнце, и стал отступать туман. Поднялись, пошли гуськом, все повеселели. Так прошли с полчаса, и вдруг редкий лес отступил – мы оказались на краю огромного болота. Трудно описать впечатление от увиденной картины! Из густого белого тумана, низко стлавшегося над кочками, выступали редкие одиночные верхушки карликовых берёзок. И это увиденное, на всём пространстве, насколько хватает взгляд! Все восхищённо замерли и молчали, потрясённые. И вдруг встрепенулись, зашептались: - Т-с-с-с –ы! Тихо, тихо! Смотрите, сохатый! И впрямь - чудо необыкновенное! Боком к нам величаво выплывал необыкновенный лесной зверь – лось. Ноги его скрыты были туманом, и он как бы плыл по белой вате, величаво неся красивую гордую голову с огромными ветвистыми рогами. Величественный красавец-зверь прошагал, проплыл беззвучно совсем рядом, и скрылся в лесу. Оторопелые, мы долго не могли забыть это зрелище! Расспросы, рассказы о лосях долго еще продолжались среди нас. Будет у меня ещё одна встреча с лосями во время их гона, чуть не стоившая жизни, но об этом расскажу позже.

Верёвкин прервал наши разговоры: - Итак, ребятишки, пришли! Начинаем сбор клюквы, здесь её уйма! Напоминаю - далеко не разбредаться, на открытые места, где не растёт трава – не лезть! Там трясина, может засосать. Клюквы набирайте столько, сколько можете донести, чтобы не пришлось потом её высыпать. Помните - дорога долгая, не жадничайте!

Клюква росла прямо на мху поодиночке и группами, и чем дальше вглубь болота, тем крупнее и обсыпаннее кочки красной яркой ягодой. Рвать её руками легко и приятно, особенно, когда мох чист и нет травы. Некоторые ягодки ещё румяные с одного бока или совсем белые, ну, а в основном, кругом красное море твёрдых, холодных, кисло-сладких ягод. Только не ленись - чаще наклоняйся и работай руками! Клюкву набираем в мешок, который потом перегибаем, перевязываем пополам и несём на двух плечах. Я первый набрал пол мешка и стал помогать Нине. Набрали с ней быстро, отдыхаем перед дорогой, набираясь сил.

Интересно на клюквенном болоте! Подпрыгнешь вдвоём-втроём на одном месте – всё кругом задрожит, вздрогнет далеко, даже берёзки зашатаются. Видно, находимся как бы на корочке – пенке, а внизу что-то жидкое и вязкое. И впрямь, попадались открытые пространства, на которых не росла ни одна травинка – это была трясина. Нашли мы с Ниной большой корень и кинули в такую полынью. Чмокнуло, пошли пузыри, пенёк медленно засосало, и он исчез. Все сгрудились, смотрели, а Верёвкин мрачно сказал: - Леший утянул! Вы знаете, в каждой такой яме живёт болотный леший и к нему лучше не попадаться. Леший похож на человека, только у него жабры, как у рыбы. Весь зарос мхом, водорослями, глаза выпуклые, как у лягушки и ночью светятся, лапы длинные и когтистые. Мы испугались и кто-то спросил: - А откуда вы это знаете? Разве кто-нибудь видел лешего? - Как не видеть? Видели многие, особенно в старину. Мой дед, например, много раз рассказывал. Сейчас-то леших стало меньше в болотах, не знаю, почему. А раньше – тьма! - А когда в последний раз кто-нибудь видел лешего? Расскажите. - Когда, когда! Да в прошлом году! Пошли три бабы за клюквой, как вот мы сейчас. Да пожадничали - зашли далеко и заблудились. Ходят-ходят, и словно всё время неведомая сила их водит по кругу и возвращает их к огромной, круглой, вот такой же луже-трясине. Уже стемнело, бабы заробели, крестятся, сели на кочки, чтобы успокоиться. И вдруг раздался тяжкий вздох рядом, а над головами перепуганных женщин пролетела, захохотала дико огромная сова. Засветились тускло два бледных пятна света из трясины, и дрогнули кочки под ногами бедных женщин. В ужасе вскочили несчастные, побросали свою клюкву и побежали что есть мочи в разные стороны. Только днём вернулись две женщины в село, а третья - молодая, исчезла. На третий день только нашли её красную косынку – лежит с краю той злополучной трясины.

Потрясённые, мы выслушали этот рассказ! Сразу расхотелось здесь находиться, и мы засобирались домой. Раз восемь я ходил с Ниной Суворовой за клюквой в те годы на Каурушинское болото, но первое посещение запомнил на всю жизнь!

На въезде в наше село, у притока реки Шегарки – Тетеринки располагалось кладбище. Это кладбище внушало нам, ребятишкам, страх и ужас. Про Тетеринское кладбище ходило много ужасных слухов, а приключившееся происшествие там в это лето с нашей старостой класса Ольгой Гуселетовой окончательно убедило нас, что там нечисто. В начале сентября, уже учась в школе, наш класс проходил через Тетеринку, направляясь на уборку льна. Нас было много, шумно, весело, никто ничего не боялся, и мы на кладбище задержались, рассматривая могилы.

Над деревянными покосившимися крестами глухо шумели опадающие осины и тополя, трава в рост человека скрывала безымянные холмики могил. Вдруг услышали глухой шум и отрывистый вскрик. Ольга Гуселетова, рассматривая могилу какого-то знакомого, вдруг провалилась выше колен. Могилу, видно, зимой присыпали мёрзлой землёй со снегом, и она оказалась почти пустой - лишь корочка дёрна сверху. Подбежали к Ольге все разом и обомлели. Побледневшая старостиха дико, с ужасом уставилась в могилу, упершись одной ногой о край земли и безуспешно выдёргивая другую. Страшная картина поразила всех. Оскалившийся мертвец двумя руками – костями цепко держал Ольгину ногу, провалившуюся сквозь рёбра груди. Пронзительно закричали, завизжали все, кидаясь врассыпную. Не потерявшая окончательно самообладание Ольга, наконец, повернула ногу и выдернула её из сложенных, как обычно при похоронах, по правилам, рук покойника на груди, и убежала, чуть не плача. Долго обсуждали это событие на кладбище, а соседка баба Вера, когда мы ей всё рассказали, тихо и задумчиво ответила: - Ой – я - ёй! Не к добру это! Плохое предзнаменование для девчонки! Видать, знакомый покойник зовёт её к себе!

Уже через два года, узнав судьбу Ольги Гуселетовой, я сразу вспомнил об этом случае. Ольга в расцвете сил умерла от надсады, подхватив на вилы неподъёмную копну сена. Кровь хлынула горлом, и она сразу же скончалась. А какая крепкая была! Ни один мальчишка среди нашего круга не был ей равен по силе! Жаль её…

Так вот, про кладбище, водяных, домовых, леших и чертей мы любили послушать, забравшись поздними вечерами, для большего страха, под наш мост. Тёплая летняя ночь. Миллионы звёзд на Млечном Пути таинственно и жутко подмигивают стайке притихших мальчишек и девчонок. Бледная луна наводнила всё вокруг неясными и жуткими тенями. Глаза испуганно всматриваются в пугающие переливы, бормотание струй воды речки. Нам кажется, что вот там, среди вздрагивающих от течения камышей, тростников, водорослей за нами подглядывает водяной. Вот он поднимается, чмокает и вдруг шумно падает опять в воду, заставив замереть на полуслове рассказчика, и съёжится всех в комочки! Оказывается, это щука разгулялась на ночной охоте. Мы сидим рядом с Ниной, прижавшись друг к другу, и забравшись на сухой откос к самым брёвнам – накату моста. Все слушают искусного рассказчика в таких делах – Верку Мишину. Приглушённым голосом она бает: - Возвращалась позавчера бабка Масленничиха из Хохловки домой поздно ночью. Задержалась там у родни. Тары-бары, растабары. Кинулась - уже около полуночи. Оставляют её ночевать - бабка ни в какую не хочет! Пошла в ночь пешком.

Душно. Днём дождь прошёл - тепло, как в бане парит. Подошла к Тетеринке уже за полночь. Темным-темно: хоть глаз выколи! И тишина гробовая. Жутко ей стало. Пошла потихоньку, на цыпочках, по сторонам не смотрит, идёт - не дышит. Вот уже прошла половину кладбища и вдруг сзади шорох. Оглянулась и обмерла: белый, белый мертвец стоит в пяти шагах и скалится. Задрожала всем телом бабка и кинулась бежать – белый мертвец за ней! И всё это молча, тихо, только свист негромкий сзади и шорох, как листва шумит. Бабка из последних сил бежит, а мертвец уже рядом, стонет с придыханием. Наконец, не добежав до неё, начал затихать и остановился. Оглянулась Масленничиха уже у крайней избы. Ни жива, ни мертва! А покойник уже отстал, колышется в темноте, и как облако растаял. Долго молчим… - Да, я об этом сегодня тоже слышала - тихо говорит Нина Суворова: - Бабка-то лежит в постели пластом после той ночи, не может отойти от страха. Мать была у неё. - Ребята! А может это был и не мертвец. Я слышал, что в тёплые, влажные ночи из могил выходит метан, и если человек попадает в это облако газа, то он начинает светиться и принимает контуры человека. Идет, бежит человек – и его след за ним! Вот и всё! Верка раздражённо замечает: - Шурка! Тебе бы только всё упрощать. Если ты такой смелый и ничему не веришь - иди сейчас же на кладбище, и принеси табличку с крайней могилы. Она там еле держится на ржавом гвоздике. - Ну, уж! Иди сама! - А месяц назад слышали, как там напугалась Дина Дубейко? Это вступает в разговор Ирка Чадаева. - Вот также поздно вечером подошла к Тетеринке она, тоже где-то задержалась. Страшно, ноги не идут, дрожь в теле. Невмоготу дальше идти. Присела у дороги в лопухах и чуть не плачет. Что делать? Как пройти кладбище? Оно на пригорке между двух речек – Шегарки и Тетеринки. Не зайдёшь никак в село - только через него! Тишина, но ветерок чуть тянет со стороны кладбища. И вдруг слышит, как бы разговор там. Глянула – с горки спускаются два белых покойника! Волосы у неё поднялись дыбом, а они всё ближе - нет у неё силы встать! Вот уже совсем рядом покойнички – зашлась от страха тётя Дина и как заорёт благим матом!

А это, оказывается, ехал тихо (там же пыль по колено), на подводе дед Кишишев. Он сидел между двух белых бидонов со сливками - вёз в Пономарёвку. А ей показалось, что это мертвецы. Так она своим криком не на шутку перепугала деда - чуть не умер тот тоже от страха! Как узнал он её, начал материться почём свет зря. Затем успокоился, развернул телегу и отвёз её во Вдовино до первых изб… - Это что! Вот послушайте, что там случилось в прошлое лето. Это начинает Ирка Чадаева: - Шёл поздненько также из Лёнзавода наш сосед белорус Кадол. Сильно подвыпил, песни поёт. Луна на небе, светло вокруг. Уже полночь была, когда дополз до Тетеринки. Вдруг слышит Кадол, что кто-то ему подпевает и как бы похрюкивает. Оглянулся - сзади идут две огромные белые свиньи и повизгивают. Не робкого десятка Кадол, но чудно ему стало, и он перестал петь, посторонился и присел с краю дороги. Свиньи прошли рядком, пригнув головы к дороге – и никакого внимания на Кадола! Прошли они, растаяли в темноте. Поднялся Кадол, уже не поёт, пошёл опять, только удивляется: - Ну и ну! Уже было прошёл кладбище, глядь - чудо! На дороге сидит девочка, голову наклонила к коленям, белые, белые волосы светятся при луне, рассыпались по плечам и всё закрыли. Сидит девочка и тихо-тихо стонет. - Откуда ты здесь, и что с тобой, детка? – спрашивает бедный белорус, рукой откидывает волосы и поднимает личико. И тут хмель разом выскочил из него и мурашки пошли по телу! На Кадола зло смотрели мёртвые светящиеся, кровавые глаза, из которых выползали черви…

Вдруг страшный грохот раздался над нашими головами - как будто небо раскололось! Все мы враз закричали, вздрогнули, прижались ещё теснее друг к другу, и начали испуганно крестится. А через мгновение отошли, рассмеялись недружно. Оказывается - это проехала по мосту запоздалая телега.

Уходить неохота, а надо, уже поздно. Помолчали. В реке сильно плеснула щука. - А ведь правда, ребята,что в Силаевском омуте живёт водяной с русалками, а бабка Силаиха превращается в двухметровую щуку и играет с ними в хороводы - задумчиво произносит Нина Суворова. И, правда, мы никогда не купались в Силаевском омуте, никто ни разу не переплыл его, никто не мерил его глубину – все боялись этой щуки. Видели её не раз, и многие. На глазах у рыбаков она утаскивала под воду не только селезней и диких уток, но и редких, пролётом, крупных гусей, садившихся отдыхать на три Силаевских омута.

- Вот что, ребятки, я вам расскажу, какая страшная история приключилась там - вступает в разговор Колька Верёвкин. - Как-то сидел на этом омуте допоздна с удочкой дед Саватеев. Почему-то не клевало, и он задремал.Вдруг слышит сквозь сон, что кто-то зовёт его из воды. Так явственно слышится звук со стороны реки! Посмотрел туда - посреди омута большая воронка образовалась и тихо-тихо движется к нему, всё более углубляясь. Дивно ему стало, а из воронки вдруг появляется…

- ужасный дикий хохот раздаётся над нами и заставляет рассказчика замереть на полуслове! Это огромная сова бесшумно залетела под мост и уселась напротив нас на центральной опоре! Девчонки не выдержали, пырснули из-под моста, а за ними, сломя голову, летим домой и мы. Дрожь под одеялом долго не проходит. Всю ночь снятся черти, ведьмы, и всякие гады. А встречи с нечистью не прошли даром для бедолаг (правда, не для всех). Масленничиха умерла через три дня, Кадол тоже скончался от чахотки в эту осень. Дед Саватеев, как всегда, смешил народ и чихал по утрам на всю деревню – весной его не стало…

гл.№12

Незабываемое

Мама увезла больного отчима в районную больницу села Пихтовки. Это в пятидесяти километрах от нас. Оставшись на неделю одни, мы пригласили на Новый 1952 год к себе ночевать мальчишек и девчонок. Было четверо мальчишек (мы двое с братом, Афанасий и Костя Чадаев) и четыре девчонки (Нина Суворова, Ирка Чадаева, две Веры - Мишина и Марченко). Было очень весело, играли в фантики, в поцелуйчики. Весело трещали берёзовые поленья в печи, было жарко, и мы чуть подразделись. И вдруг Ирка Чадаева предложила: - Ребята! Давайте потушим свет и будем играть в прятки - ловить друг друга в темноте. Только, чур! Ищут нас и ловят мальчишки! Это было что-то новое! Все ребята, а затем и девчонки с радостью согласились. Начался шум, визг, в темноте ничего не видно. Девчонки искусно прятались, становились вдоль стен на тумбочку, лавку, кровать и даже на стол и, затаив дыхание, ждали. А мы, выставив руки, и натыкаясь друг на друга, шарили в обеих комнатах по стенам. Кто-то из ребят неожиданно схватил Верку Мишину за грудь. Та, завизжав, грохнулась в бочку с солёной капустой. Пришлось Верке менять мокрые трусы и одевать платье.

Пока шла замена, и игра прекратилась, я в маленькой комнате лёг под одеяло погреться на широкую кровать и вздрогнул – у стены лежала Нина Суворова. Я съёжился, испугавшись. Такое же состояние, видимо, было и у Нинки. Пауза затягивалась, а мы всё, не дыша, лежали рядом и боялись пошевелиться. Про себя думаю: - «Что делать? Как назло, никто не идёт из той комнаты. Невмоготу уже! Надо бежать! Пусть Нинка принимает меня за труса, но так продолжаться дальше не может!» Быстро выскользнул из-под одеяла, и постыдно бежал в другую комнату, оставив Нину одну. Игра уже возобновилась, и я скоро оправился от потрясения, забылся, развеселился.

Все были довольны этой встречей Нового года. Наигрались друг с другом, нахватались, вроде невзначай, за неположенные места, но ничего другого не произошло, да и в принципе не могло произойти! В то время мы боялись даже поцеловаться по-настоящему, были слишком юны, неопытны, по-деревенски доверчивы и просты. Это вам не современная молодёжь!

Шла последняя зима нашей совместной учёбы с Шуркой в одной школе, т. к. во Вдовино была семилетка. Надо было решать: или продолжать учёбу в Пихтовской районной школе (за 50 километров) или дальше не учиться. Уже ближе к весне в эту зиму во Вдовино впервые прошли выборы в Верховный Совет СССР, которые очень запомнились. Выборы в то время были действительно очень большим праздником (а не как сейчас!). Правление колхоза, школу, интернат, больницу, сельпо задолго разукрасили кумачом. У входа в правление колхоза продавец торговал водкой, конфетами и пряниками. Снег перед правлением сгребли тракторами, яркие разноцветные лампочки горят весь вечер, тройки нарядных саней гремят бубенцами, везде смех, веселье, гармошка. Вся деревня гуляет! Мать идёт голосовать (отчим пока лежит в Пихтовской больнице) - мы с ней. На деревянном столбе перед правлением из чёрной тарелки радио доносится мелодичный голос магаданского певца Вадима Козина:

Улыбнися, Маша! Ласково взгляни. Жизнь прекрасна наша - солнечные дни!

Из правления выбегают раскрасневшиеся подруги матери. Они уже навеселе, подхватывают и кружат мать, подпевают громко:

Брось сердиться, Маша! Песню громче спой. Мы на радость нашу - встретимся с тобой!

Переговорив с подругами, мать идёт голосовать. А нам интересно, что это такое? Мы за нею. Но там ничего интересного не оказалось. Кругом пьяные мужики с самокрутками нещадно дымят, галдят, разноцветные шали баб, семечки, смех, теснота. Мать протиснулась к столу и что-то рисует на листе бумаги, который ей выдали. Фу! Вот это и есть голосование? Ерунда! Выбираемся на улицу, не ожидая матери, и сразу же завораживает сладкая мелодия Клавдии Шульженко:

У любви свои пути. Нелегко дорожку к ней найти. Но твоё не спутаю я окно. Мы с тобою встретимся всё равно!

Идём в гости к Чадаевым. Тепло, радостно на душе, играем в снежки со встречными. Проносятся пьяные тройки. Навстречу из переулка с компанией ребят – девчат разухабистый Мишка Масленников растягивает гармонь:

Эх, милка моя! Я тебя уважу. Куплю вару на пятак – всю ..… замажу!

Девки смеются, турзучат его, толкают в снег. Пьяный Мишка летит вместе с гармонью в сугроб, девки на него – возникает свалка. Весь день деревня гуляет, гудит! Надолго запомнятся выборы!

Лето заканчивается. Через некоторое время Шурка уедет в Пихтовку в восьмой класс, и мы с ним впервые расстанемся. От этой мысли грустно, мне жаль его. Тёплые долгие вечера. Управившись по дому, со скотиной, птицей, мы перед ночью ежедневно поливаем огурцы. Воду берём из колодца, находящегося тут же рядом с высокими грядками огурцов, сложенными из навоза. Шурка поливает лейкой, а я подношу воду вёдрами и всё заглядываю в колодец. В начале лета выпустил в колодец несколько чебаков, а они не появляются из глубины. Несколько раз даже пытался их опять выудить, но они на червя не берут. А подросли, видать, за лето! Вот черти! Не клюют и не показываются на поверхности! Зимой колодец промерз, скорее всего, до дна, и я так и не узнал судьбу чебаков – они скрылись от меня! Окончив полив, мы усаживаемся на край грядок, хрустя сочными пупырчатыми огурцами. За оградой над болотом летает, кувыркается в воздухе и блеет баранчик, трепеща крыльями. Ближе к лесу где – то пробует голос коростень. Говорю Шурке: - Интересная эта птица! Сколько раз по вечерам подкрадывался по кочкам к крякающему певцу, но ни разу не застал его врасплох! Больше того, ни разу так и не увидел эту странную ночную птицу! А ты? - То же самое! Стоишь рядом с ним – вот тут, под ногами крякает коростень, а не видно! Так он искусно маскируется, а затем, подразнив, быстро убегает между кочками.

Как-то пришёл вечером домой и слышу – на чердаке дома опять поёт песни Шурка. Потихоньку поднимаюсь на лестнице и вижу: Шурка стоит перед чердачным окошком, смотрит за реку в сторону леса, где на краю села жила Эрна и одухотворённо выводит:

Ты смеёшься над моею незавидной внешностью. Но ведь я богат не ею, а сердечной нежностью.

Песня мне тоже очень нравится, слова буквально будоражат меня. Думаю о Нине Суворовой: что-то уж долго не приходит она к нам на вечерние посиделки. Усаживаюсь тихонько на балку, стараясь не шуметь. А Шурка поёт уже новую песню:

Мы с тобою не дружили, не встречались по весне. Но глаза твои большие не дают покоя мне.

На небе загораются первые звёзды. Из-за реки, со стороны пасеки, доносятся и тревожат душу трели перепелов; тёплый духмяный ветерок временами усиливает их голоса. Комары уже насели давно, но ни Шурка, ни я не замечаем их. У Шурки четыре любимых мелодии и, начав одну, он обязательно пропоёт их все:

Всю ночь поют в пшенице перепёлки о том, что будет урожайный год. Ещё о том, что за рекой в посёлке, моя любовь, моя судьба живёт.

Тайная любовь Шурки к голубоглазой Эрне давно не была для многих тайной. Курчавая весёлая немка тоже, видно, догадывалась и, возможно, не прочь была ответить на неё. Но сколько же можно вздыхать, смотреть украдкой, писать в альбом стишки, петь вдалеке нежные песни – надо было уже и действовать: подойти, заговорить, взять за руку, встречаться. На всё это у Шурки не хватало духу, смелости. Он был робок, нежен, романтичен. Любить издалека – его удел! А девушки любят решительных парней! Эрна была непостоянная. Ей, видимо, нужны были такие парни. Шурку это тревожило. Он глубоко страдал от несчастной любви. Подобные вечера у него стали бывать частенько. Последнюю, самую любимую песню, он заканчивает со слезами. Они бегут медленно по щекам, но Шурка их не замечает:

Услышь меня, хорошая, услышь меня, красивая – Заря моя вечерняя, любовь неугасимая!

Любовь брата к Эрне меня потрясает! Я учусь его уважать - он достоин восхищения! И песни-то какие выбрал! Как будто всё о нас, о нашей деревне, реке, полях, о наших девушках, может, он сам их сочинил? Но об этом я его боюсь спросить. И зимой также частенько Шурка пел нежные песни на чердаке крыши. Дневник у него пухнет. Он продолжает писать в нём песни, стихи, размышления. Даже начал писать роман про влюблённого Васю – в этом образе угадывался он сам. Иногда просит меня передать письмо Эрне в разрисованном самодельном конверте, тщательно заклеенным крахмалом. И всегда на лицевой стороне конверта:

- Лети письмо с приветом – вернись с ответом!

А на обороте конверта:

- Если найдёте ошибку – считайте за улыбку!

Эрна тоже отвечала Шурке через меня, но что она там писала, я так и не узнал - не решался открыть! Всегда от её писем исходил аромат одеколона, видно, брызгала им конверт. И где она находила его в этой глуши?

гл.№13

Ведьма

Мы с братом уже учимся в Пихтовской средней школы (я - в восьмом классе, он - в девятом) Новосибирской области. Живём на квартире. До областного города – почти 200 километров, и до родного села Вдовино в верховьях речки Шегарки ещё ровно 50.Летом дорог почти не было – вода, грязь, болото и все грузы в верхние сёла Шегарки завозили в основном по зимнику. В районном селе, коим являлась Пихтовка, училось много ребят и девчат из десятка сёл вдоль реки, т.к. там были только школы – семилетки. Жить на квартире вчетвером (были ещё два парня с Пономарёвки – Муковкин и Пирогов) в тесной комнатушке с хозяевами (муж, жена) было очень тяжко и неудобно. Никаких письменных столов у нас не было, как сейчас у школьников (писали, читали на корточках, спали все четверо вповалку прямо на полу на телогрейках рядом с хозяйской койкой и т. д.).

Почти ежедневно вспоминаю нашу последнюю встречу 30 августа с Ниной Суворовой. Она не захотела учиться в Пихтовке, т.к. матери нечем было платить за квартиру и содержать там дочь. Нина подала документы в техникум пищевой промышленности Новосибирска на заочный факультет. Стала работать учеником во Вдовинской пекарне. Расставаясь, обещали писать письма друг другу. Я получил от неё уже четыре письма (и столько же послал ей) – ровно по одному в месяц, как и договаривались.

Мы с нетерпением ждали зимних каникул, чтобы пойти в своё село и насладиться долгожданным отдыхом. Чем ближе Новый год, тем нетерпеливее мы становились – считали дни и часы. Двенадцать дней отдыха!

Все решили идти пешком домой завтра – 31 декабря. Всё-таки пятьдесят километров, да ещё трудная зимняя дорога, со всех сторон лес, ночью идти опасно! Закончили занятия 30 декабря около двух часов дня. Идём со школы с Костей Чадаевым. Был морозный, солнечный день. Наконец, завтра каникулы! Все наши разговоры и мысли только о доме, о предстоящей встрече с родителями и друзьями. И, конечно же, Костя мечтает о встрече с Веркой Марченко, а я с Ниной Суворовой. Всю жизнь по-хорошему завидовал Косте и Вере, пронесшими свою детскую любовь через всю жизнь. Они стали через пять лет мужем и женой. Прожили счастливую жизнь. А я? Впрочем, об этом позже.

Идем, счастливые, болтаем. Вдруг Костя говорит: - А что, Николай? Давай пойдём во Вдовино прямо сейчас? Не будем дожидаться завтрашнего дня. Я попрошу у своих хозяев (они друзья матери) пару хороших лыж - у них есть. И на лыжах мы быстро дойдём до села. Идёт? Я, не думая, согласился! Как мы ошиблись! Что мы наделали? Так вот, забежал домой, бросил сумку с книжками и не стал даже обедать. Крикнул Муковкину: - Как придёт Шурка из школы, скажи, что я ушёл во Вдовино с Костей Чадаевым! Муковкин опешил: - Да ты что, сдурел? Мы даже в Пономарёвку не идём на ночь, а это же на двадцать километров ближе. А вы? Через два часа будет уже темно и похолодает ещё больше. А дорога там во многих местах переметена. Замёрзнуть, заблудиться хотите? И не думайте! Сколько там таких смелых и дурных помёрзло! А волки? Но я и слышать не хотел. Там, на выезде из Пихтовки, наверное, меня уже ждёт с лыжами Костя. Я не могу подвести его! Кинулся из избы. На крыльцо в одной рубахе вдогонку выскочил Муковкин – в руках полбулки чёрного хлеба: - На, возьми! Голодный же! Пригодится! Вспомнишь ещё меня! Хоть бы одел что-нибудь под штаны и рубаху из старой одежды! Ведь замёрзнешь же! Вот дурак упрямый! Куда спешишь? Ой, балда! Пропадёте! Я схватил хлеб и спрятал его за пазуху. Спасибо, родной товарищ! Этот хлеб спас нас! Без него, точно уж, мы бы не дошли, окоченели. Дай Бог Муковкину долгой жизни.

Встретил на выезде Костю Чадаева. Он только что подошёл на лыжах. Я быстро привязал к пимам лыжи, и мы резво пошли по накатанной дороге. Красное солнце уже садилось за дальние ели, мороз начал крепчать. Костя тоже не обедал, с собой захватил небольшой ломоть хлеба, который мы сразу же съели. Прошли Залесово – собаки долго лаяли нам вслед. Скоро же темнеет зимой! Идём быстро, не переставая разговаривать на ходу. Мечтаем, каждый о своём. Мне не терпится встретится с Ниной Суворовой, а потом пойти в лес за зайцами. Говорю Косте: - Завтра же, как придём, пойду с утра в знакомые осиновые колки ставить петли! Посмотри, здесь тоже по обеим сторонам дороги много заячьих следов! А вон дальше, смотри, виднеются обглоданные начисто молодые осинники. Значит, зайцев в этом году много, а я полгода не ловил, соскучился. Костя отвечает: - А я зайцев никогда не ловил. Что здесь интересного? Душить бедного зверька – это, как тебе сказать, да просто бесчеловечно! Вот и Вовка Жигульский называет вас с Шуркой и Афонькой… душегубами. - Да что вы понимаете? Охота на зайцев - прекрасное занятие! Азарт, тревога, трепет, сердце аж заходится и поёт, когда видишь пойманного зайца! У тебя, Костя, как и у Вовки, душа не охотника! - Может быть, может быть. Но меня начинает волновать уже не охота и заячьи следы, а … мороз. Смотри, что творится? Плохо мы оделись. Зря мы пошли, чёрт возьми!

И правда, становится совсем холодно! Мороз уже явно за тридцать градусов! Особенно стынут руки. Тонкие варежки не держат тепло. Мы уже устали и не разговариваем. Про себя думаю: - «Руки с палками всё время наверху. Кровь, видно, отливает от кистей и они мёрзнут. Да и тоненькие штаны и одна рубашка. Как я, дурак, не догадался под штаны одеть ещё другие - у меня же были запасные. Точно также и вторую рубаху надо было одеть. А то всего: майка, рубашка и фуфайка! Мороз пробирает до костей».

Дорога еле просматривается. Она, чем дальше от районного села, тем менее накатанная. Теперь часто спотыкаемся в темноте, падаем. Ждём друг друга, часто останавливаемся, греем за пазухой руки, потихонечку догрызаем мёрзлый хлеб. Как он сейчас вкусен! Наконец, пройдено тридцать километров - Пономарёвка! Долго всё-таки мы шли до неё! Видно, уже очень поздно, т. к. ни в одной избе нет света. Мы сейчас делаем громадную ошибку, минуя крайние избы и выходя из Пономарёвки! Надо было остановиться и попроситься у кого-нибудь на ночлег. Да разве мы бы на это решились! У нас даже и в мыслях нет этого! Робость перед людьми, проклятая робость – всю жизнь эта деревенская закваска осталась во мне! Костя такой же! Глядя на современных молодых, самоуверенных и даже наглых людей, видишь, какая громадная разница в наших поколениях! В той ситуации нам не хватило смелости, и мы чуть не поплатились жизнью!

На кого мы теперь похожи с Костей! Вокруг головы, лица - ореол инея и снега. Только глаза лихорадочно блестят в темноте. Фуфайка, брюки, пимы, шапка, рукавицы – всё заскорузло и замёрзло! Два натруженных снеговика медленно продвигаются вперёд. Только пар изо рта и тяжёлое дыхание, да скрип лыж громко раздаётся далеко вокруг. Тучи на небе сошли, скорее всего, после полуночи и показалась луна. Стало светлее, дорога заметнее, чуть повеселело на душе – прошли Камышинку, Лёнзавод. Из последних сил дотянули до Хохловки. Вдруг сзади шум – в нашу сторону едут сани! Обрадовались – спасение! Замахали палками, закричали изо всех сил: – Дядька! Стой! Мы замерзаем! Подвези до Вдовино! Мы гибнем! Лошадь чуть не сбила нас и пронеслась мимо! В санях мелькнул только один мужик в тулупе. Он же мог взять нас, сволочь, но сделал вид, что не заметил! Пусть Бог накажет его! От бессилия мы повалились на снег и расплакались. Но надо идти, надо бороться!

Первое время мы с Костей постоянно в испуге оглядывались на чёрный безмолвный лес, который был рядом, по обе стороны дороги. Лишь бы не волки! Теперь нам уже всё равно. Мы настолько устали и отупели от голода, холода, что уже не соображаем. В голове только одна мысль: - «Когда это кончится? Господи, помоги нам! Будет ли конец всему этому?» Руки давно не чувствуют холода, их не разогнёшь в мёрзлых железных рукавицах – они «приварились» намертво! Лыжные палки устало волочатся, механически отталкиваясь. Идём, как во сне, через Носково. Уже забрезжил рассвет, и ранние хозяйки начали топить печи. Ровные столбы дыма поднимаются колоннами в холодное небо. Сил уже нет, глаза слипаются.

У крайней избы около стога сена, стоящего прямо рядом с дорогой за забором, валимся, спрятав лицо в сено и вытянув ноги с лыжами прямо на дорогу. Мы медленнозамерзаем. Мороз сковал усталое, потерявшее движение и тепло тело. Нет у нас сил. Нами овладевает апатия и равнодушие. Это конец! Костя в последний раз шевельнулся, при бледном свете луны чётко видно, как он открыл глаза, слабо улыбнулся и прошептал: - Прощай, Колька! Видать, нам не жить! Чёрт с ней, такой жизнью! И заснул. Из последних сил стараюсь не закрыть глаза, поняв, что жизнь кончается, хочу что-то ответить Косте.

Вдруг ясно вижу, как из печной трубы соседней избы, которая находится на той стороне дороги, медленно выползает большая, чёрная ведьма. Она, как столб дыма, долго вылезает из трубы, вертит головой во все стороны, зорко смотрит, подняв руку к глазам, как от солнца. И вдруг качнулась, смотрит на нас! Её леденящий взгляд заставляет меня съёжиться, мне жутко! Это никогда не забуду! Я толкаю изо всех сил Костю и тихонько бужу: - Проснись! Смотри, ведьма! Костя! Он не откликается. Мне жутко, т. к. ведьма смотрит пристально и зло на меня и… вдруг медленно поднимает обе руки и тянет их ко мне. Я полностью просыпаюсь, визжу – плачу и тормошу изо всех сил Костю. Уже кричу громко: - Костя! Да проснись же! Ведьма сейчас нас обоих съест! Костя - я – я! Он, наконец, приоткрыл глаза в ореоле инея. Глянул в сторону ведьмы, очнулся, и тоже струхнул: - Вижу! Не кричи и не шевелись! Может, не заметит! Мы лежим в тени стога - лунный свет выхватывает только наши ноги с лыжами. Ведьма смотрит непрерывно, не мигая, кровавыми глазами на нас, и, видно, злится, т. к. зловеще открыла громадную пасть с белыми клыками. Красно-чёрные слюни капают обратно в печную трубу. Мы оцепенели, враз забыв холод и голод. Костя шепчет:

- Вот не ожидал такой смерти! Сейчас, сука, сожрёт целиком нас. Только кости, как у мышки, хрустнут!

Наконец, ведьма громко рыкнула, отвела свой взгляд от нас, повернула голову в другую сторону и оторвалась от трубы. Тихо-тихо поплыла, полетела над селом, всё время увеличиваясь в размерах и уже не оглядываясь на нас.

До конца своих дней не забуду эту ночь! Жуткий мертвячий свет луны, белое безмолвие, и страшная чёрная ведьма…

Сознание вернулось только днём. Кто-то расталкивал нас, шумел, ахал. Мы почти не шевелились и не приходили полностью в сознание. Помню только, что кто-то снимал с меня лыжи и перенёс в сани, укутав тулупом. Пришёл в себя только в родной хате. Плакала, суетилась мать, отчим растирал самогонкой моё лицо, уши, тело, раздев донага. Мои руки стучали по полу, свесившись с лавки, будто не мои - они совсем не чувствовали боли. Спас нас с Костей, оказывается, дед Лазарев, как и маму когда-то. Он вёз почту во Вдовино. Мать, рыдая, привела в дом хирурга Дакиневича. Тот долго осматривал меня – руки, ноги. Сказал: - Немедленно в больницу! Обморожение сильнейшее! Постараюсь спасти ноги. С руками хуже. Но… посмотрим. Перевезли тот же час в больницу. Костя уже был там. У него, как и у меня было отморожено лицо, уши, руки, ноги. Весь январь мы провалялись в больнице – Дакиневич искусно лечил нас. У меня с правой руки чёрными струпьями слазила кожа всех пяти пальцев и кисти. С левой - чуть меньше. Осталась на всю жизнь памятка с той ночи – негнущиеся полностью по два пальца на руках.

Нина Суворова прибежала в больницу ко мне сразу же – тихо ругала, укоряла, что мы такие глупые с Костей. Навещала нас ежедневно, принося с пекарни свежий, ещё горячий хлеб. А за зайцами так я и не сходил в лес на каникулах в последний раз…

Проболев месяц, и попрощавшись с мамой и Ниной Суворовой, назад в Пихтовку поехал с другом Афонькой. Костя наотрез отказался от школы и не поехал в Пихтовку. Та ночь, как оказалось, окончательно сломала его, и он остановился в своём развитии. Не стал больше учиться, а только впоследствии переехал в Новосибирск, женившись на Вере Марченко.. Афанасий закончил семилетку во Вдовино, и дальше не стал учиться: у матери не было сил – жили они очень бедно. Он уже работал и ехал туда по каким-то делам (его послал председатель колхоза). Председатель договорился с водителем огромного грузовика «Студебеккера» и нас посадили в кабину. Эти великолепные машины появились в Новосибирске после войны. И вот водитель одного из них приехал во Вдовино, погрузил зерно из колхозных амбаров и повёз его мимо Пихтовки в Новосибирск. Выехали в ночь. В кабине было просторно, тепло, интересно. Светятся всевозможные приборы, кнопки, стрелки, лампочки – вот что значит настоящая техника! Мы с уважением искоса посматриваем на шофёра. Какой он умный, всё знает, такая огромная машина и подчиняется ему! Снежная дорога быстро летела под колёса. Думаю про себя весело: - «Вот здорово! Это тебе не та ночь, в которую мы погибали с Костей!»

Фары горят ярко, освещают дорогу, сугробы, кусты. Это было необычно, красиво. Машина урчит, в кабине приятно пахнет бензином, маслом, дымом газов и кожей сидений, тепло, мягко, светящиеся кружочки на приборной доске подмигивают нам. Местами дорога на многие километры вьётся как бы в тоннеле. Высота снежных бортов более полутора метров. Раза три-четыре, как отъехали из Вдовино, в свет фар врывались зайцы. Они бежали впереди долго-долго. Шофёр весело сигналил и давил на газ ещё сильнее. Машину швыряло, мы хохотали от восторга и кричали от возбуждения. Уже перед Залесово в свете фар на дороге показался крупный серый зверь – явно не заяц! Там как раз были особенно высокие сугробы. Шофёр закричал: - Ого! Волк! Машина понеслась! Расстояние быстро сокращалось! Волк бежал изо всех сил. Несколько раз он кидался на стену сугроба, пытаясь уйти с дороги, но в спешке срывался и падал. Это только истощало его силы. Мы замерли от этой погони. Такое и не приснится! Было жутко. Огромная махина настигла зверя! Он в последний момент оглянулся, мелькнул злобный оскал его зубов. Раздался мягкий удар, визг – грузовик остановился. Шофёр возбуждённо закричал нам: - Не выходите! Он может быть живым! Достал монтировку и осторожно открыл дверцу. Далеко от машины, метрах в тридцати, лежал на дороге раздавленный волк. Шофёр принёс его в свет фар. Мы выскочили из кабины, о чём-то говорили, долго его рассматривали. Довольный шофёр кинул его в кузов, затянутый брезентом.

Как быстро пролетело время - жаль! Вот уже Пихтовка! Шофёр останавливает машину и вдруг хмуро требует: - С вас по двадцать пять рублей! Мы с Афанасием мнёмся, шуршим деньгами, шепчемся. Наконец, протягиваем водителю по пять рублей (50 коп. по-новому). Тот заорал: - Да вы что? Совсем меня принимаете за дурака? А ну, быстро гоните пятьдесят рублей! Мы в ужасе, пугаемся, краснеем, злимся, молчим. Рассвирепевший шофёр резко трогает с места: - Не выпущу, пока не отдадите деньги! Пролетает Пихтовка. Мы уже выскочили за окраину. Испугались, раскричались, расплакались: - Дяденька! Возьми, сколько есть! Больше у нас нет ни копейки! Протягиваем ему смятые рубли. Он сбавляет ход, пересчитывает деньги: - Тридцать восемь рублей! Да это же не хватит на ресторан! Ругается, останавливает машину, с матом захлопывает за нами дверцу. Наконец-то мы освободились! Афонька зло плюёт вслед: - Шкурник! Я, успокаиваясь, подтверждаю: - Да, паскудный оказался шофёр! Откуда они берутся такие? Афанасий! А что такое ресторан? - Да это, как столовка: они там жрут и пьянствуют с бабами. Возвращаемся назад в Пихтовку пешком – километра четыре провёз он мимо. Настроение от интересной поездки надолго испорчено. А встреча с плохим человеком ранит душу. А сколько ещё будет в жизни их – злых, завистливых, нравственно убогих?

гл.№14

Как прекрасен этот мир!

И вот, наконец, окончен восьмой класс в Пихтовке. Идём домой. Радуюсь предстоящей встрече с Ниной Суворовой и всеми Вдовинскими друзьями. Немножко досадно, что у меня теперь две тройки по окончании восьмого класса. А ведь был отличником! Решаю про себя, что девятый-то класс обязательно закончу без троек. Тяжело было привыкать к новым учителям и новой школе. На летние каникулы во Вдовино и близлежащие посёлки собрались идти большой компанией – человек пятнадцать. На душе весело: окончена школа, впереди каникулы! Идём по лесной дороге гурьбой, разговоры, смех, шутки. День прекрасный, тепло, солнечно. Клейкие зелёные листочки веток наклоняются к самой дороге, цветёт черёмуха. Её дурманящий запах тревожит, веселит, будоражит душу. Дорога тяжёлая, грязь непролазная, вода по обе стороны дороги в канавах. В это время года не ходят ни подводы, ни редкие машины – вода, ямы на дороге в полметра. Тысячи лягушек непрерывно квакают в канавах и лесу, стоящем в воде по колено. Воздух наполнен весенним теплом, запахами многочисленных цветов. Полыхает море жёлтых, красных, оранжевых огоньков (по-сибирски цветы называют жарки) на обочинах, в лесу, на кочках – везде! Девчонки понаделали венков, и они красиво смотрятся на их прелестных головках. Мы заигрываем с девчонками, гоняемся друг за другом, плескаемся тёплой водой. Впереди пятьдесят километров, но мы не бережём силы, усталость не чувствуется. Молодость!

Километров через двадцать решили пообедать. Так как кругом грязь, мы, наконец, дошли до мостика через какую-то речушку и уселись на сухие брёвна. Кто бы ожидал, что может случиться такое! Этот мостик спас нам жизнь! Выгрузили на общий стол каждый своё: холодную картошку в «мундирах», яйца вкрутую, хлеб. Не думая о последствиях, запиваем водой прямо из болот. И вдруг разговоры, смех, шутки смолкают – недалеко от нас из лесу вышло два лося! Величественно и гордо посмотрели на нас, и вдруг один сохатый фыркнул, наклонил свои огромные рога к земле и двинулся к нам. Девчонки завизжали, побросали остатки провизии и полезли под мост. Это только разозлило самца! Он уже побежал на нас. Тут и всех мальчишек, как ветром сдуло! Мы все еле поместились под низеньким мостиком. Лось быстро очутился рядом. Мы через щели в брёвнах видели его налитые кровью злые глаза. Он, как нам показалось, удивлённо смотрел, куда делась эта шумная кампания? Постоял на мосту, тяжело дыша, топнул своими огромными «лаптями» и пошёл тихо к своей самке. Сохатые сразу же опять скрылись в лесу. Мы же сидели под мостом с полчаса и всё боялись, что лоси вернутся. Вылезли все мокрые, грязные, настроение было испорчено. Девчонки начали застирываться, сушиться. Постепенно все пришли в себя и даже начали хохотать друг над другом. Пирогов, смеясь, говорит: - Откуда они взялись? А друг-то мой Муковкин: в грязи лежал, как поросёнок и не шевелился! - Ой! Да ты сам, как лягушка, в воде наполовину был! - А Вовка Жигульский под самые брёвна забился, как мышь в норке! Опасливо отошли от моста только через час, полтора. Каждый в руку взял по сухой палке – отбиваться от лосей, если опять нападут.

Пришли во Вдовино затемно. Мама вдруг заявляет с порога: - Дети! Мы переезжаем на Кавказ. Мои родные бабушки Оля и Фрося прислали письмо. Просят слёзно переехать к ним – со здоровьем у них стало плохо. У них свой дом в Кисловодске.

- Мама! Кавказ – это же далеко! А когда переезжаем?

- Вот за лето продадим дом и всю живность – так и поедем. Наверное, учиться в Пихтовке вы больше не будете.

Это известие ошеломляет нас! Мысли лихорадочно теснятся в моей голове:

- «Кавказ. Что за край? Как мы там устроимся? Придётся бросать всех друзей? А Нина Суворова останется здесь? Я же каждый день думаю о ней. Там же буду страдать за ней! А, может, и они будут уезжать куда-нибудь? Ведь в последнее время люди валом уезжают из Сибири. Что-то здесь творится невероятное»..

Встретился с Ниной. Рассказал ей о нашем предстоящем переезде. Она расстроилась:

- Нет, Коля. Мы пока никуда не собираемся ехать отсюда. Вот я окончу техникум, тогда может. У нас тоже родственники живут где-то рядом с Кавказом – в городе Ейске. Также маму зовут к себе.

Как бы чувствуя скорое расставание, стали встречаться с Ниной почти ежедневно. Иногда и она приходила вечером после работы к нам. Мама с отчимом со скрипом продавали немудрящую мебель, сепаратор, курей и гусей, поросёнка. На дом и корову пока не находился покупатель. Мы же с Шуркой продолжали следить за огородом: пололи и окучивали картошку, поливали грядки и огурцы.

Вспоминаю один летний вечер. К нам пришла Нина Суворова – помогает поливать две громадныенавозные гряды, на которых выращивали огурцы. Мы с Шуркой на коромыслах таскаем с реки воду, а Нина поливает из лейки огурцы и помидоры

Окончив полив огорода, мы все втроём усаживаемся на край грядок, хрустя сочными пупырчатыми огурцами. Нина прижалась ко мне. За оградой над болотом летает, кувыркается в воздухе и блеет баранчик, трепеща крыльями. Ближе к лесу где-то пробует голос коростень. Говорю Шурке: - Интересная эта птица! Сколько раз по вечерам подкрадывался по кочкам к крякающему певцу, но ни разу не застал его врасплох! Больше того, ни разу так и не увидел эту странную ночную птицу! А ты? - То же самое! Стоишь рядом с ним – вот тут, под ногами крякает коростень, а не видно! Так он искусно маскируется, а затем, подразнив, быстро убегает между кочками.

На небе загораются первые звёзды. Из-за реки, со стороны пасеки, доносятся и тревожат душу трели перепелов; тёплый духмяный ветерок временами усиливает их голоса. Комары уже насели давно, но, ни брат, ни я, не замечаем их. Над рекой и болотом носятся чибисы. Чибис - странная птица! Величиной с галку, т. е. меньше сорок и ворон, чёрно-белая, с хохолком. Их у нас в селе тьма! В полёте неуклюжа и напоминает скобку или букву «з», т. е. как тройка. Летит, бестолково мотаясь в воздухе, и вдруг камнем, без «тормозов» падает на землю. Ну, думаешь, разбилась - недаром так плачет, жалуется на что-то. А у самой земли вдруг опять резко взмоет ввысь. Живут чибисы колониями на мокрых кочках рядом с деревней. Я часто до этого предлагал братишке: - Вот интересная птица этот чибис! Живут вечно в болоте, в мокроте, сырости. Как это они не простуживаются? Пойдём на гнездовья чибисов! Посмотрим, как они живут; поймаем чибисят, погладим их, а потом отпустим. Берём свою собачку. Она начинает носиться и гонять длинноногих серых чибисят. А потом они куда-то исчезают! Собачка недоумённо смотрит на нас и ложится на землю. Мол, ищите сами! А чибисята, разбежавшись в разные стороны, так искусно прячутся в разные ямки, неровности, даже в следы от копыт, что, сколько не высматривай - всё бесполезно. Рядом под ногами лежит, слившись с землёй, и не заметишь. Играют в прятки с тобой хитрющие маленькие мудрецы! После скворцов - чибис, самая любимая наша птица! Водилось их в то время превеликое множество.

Шурку позвала зачем-то домой мать. Мы остались вдвоём с Ниной, но перешли на крыльцо, т.к. у грядки нас заели комары. Развели костерок, отпугивая комаров и мошку. Слушаем с Ниной плач чибисов. Я тихо говорю: - Нина! Почему так чибис жалобно кричит? Похоже на жалобное мяуканье кошки. Они на что-то жалуются. Может им надоело болото, сырость? Может их кто-то обижает? Мы, наверное, просто не видим их врагов. Змеи? Ястребы? Совы или ворожейки? Мне жалко их, а тебе?

Нина молчит, только ещё теснее прижимается ко мне. Я млею от счастья. Перед ночью чибисы особенно громко и жалобно стонут, мечутся. Становится грустно от их плача и мы замолкаем, затихаем с Ниной, тесно прижавшись друг к другу, а сердце наполняется сладкой болью. Догорает ещё один день жизни, тонко зудит комар, затих щебет ласточек, повеяло холодом от родной реки. И вот уже не видно мелькающих беспокойных чибисов, но ещё долго-долго звучит в ушах их тоскующий крик…

Предстоящее расставание с детством в деревне, с Ниной Суворовой, меня очень тревожит. Сон пропал – я весь в волнении. Что меня ожидает в будущем?

Нину часто посылают в район на несколько дней в командировку за продуктами: мукой, солью и сахаром. В такие дни я не нахожу себе места. Тёплыми вечерами ухожу за деревню, брожу по льняным и клеверным полям, захожу в перелески, и тихо пою полюбившуюся мне песню:

Вьётся вдаль тропа лесная, светят звёзды ранние.

Буду здесь всю ночь без сна я, ждать с тобой свидания.

Сколько раз с надеждой робкою, ждал тебя у дома я.

Ты проходишь дальней тропкою, словно не знакомая…

Уже поспевает самая лучшая сибирская ягода – малина, и мы решили напоследок сходить за ней на бывший хутор Уголки, где её было море! Собралась компания в двадцать-тридцать человек, т.к. там много медведей. Одному лучше не ходить. Идём с Ниной рядом - в руках пустыеведра. Вышли по росе спозаранку, т. к. до Уголков десять-двенадцать километров, да там поблукать, и назад столько же - еле к вечеру успели возвратиться. Дорога на хутор идёт от школы-интерната вдоль верхнего пруда и далее, по ручью петляет по заливным лугам, перелескам, полям. Километров пять-шесть от села, когда кончаются колхозные поля с рожью, льном, овсом, начинаются покосы и так идут на многие километры в лес. Трава в рост человека – буйная, дикая, многоцветная, заставляет восхищённо радоваться матушке-земле, природе.

Подходим к полосам малины – начинаем громко кричать и стучать в вёдра, отпугивая медведей. Когда идём обратно с полными вёдрами малины, несколько раз отдыхаем в тени многочисленных ив по берегу ручья. Даже вдали от верхнего пруда (километра за три-четыре), в ручье видны плавающие по чистому дну стайки карасей, пескарей и гальянов. Сидишь, устало вытянув ноги. Тишина, тень. Лёгкий ветерок шелестит листвой, журчит ручей, однотонно кричит где-то лесная птица. Все примолкли, глядя на снующих рыб в чистой прозрачной воде – здесь тоже своя жизнь! Как прекрасен мир в такие часы! Не хочется нарушать эту благоговейную тишину ни одним звуком. Прилетел шмель и гудит монотонно, ища что-то своё у ручья. Вот стрекоза повисла в воздухе, а затем села на камышинку. Муравьи у ног деловито снуют взад и вперёд – везде кипит жизнь! Поднимешь голову – синее бездонное небо с белесыми курчавыми облаками радует своим величием. Рядом, над полем, зависла, трепеща быстро-быстро крыльями неутомимая ворожейка. Потянул ветерок, волнами заходил овёс, несколько раз вдалеке ударил перепел. Влажный комок подступил к горлу: человек, радуйся жизни, радуйся счастью! Господи! Какое чудо ты сотворил! Как прекрасна земля и окружающий мир! Какое счастье жить на свете!

гл.№15

Переезд

Нас с Шуркой провожали все наши друзья. Прощались сдержанно, всё больше шутили. Как будто обычное дело, а ведь мы уезжали из детства! Гордость и радость распирали меня. Мы уезжаем в чудесную страну Кавказ! Мы счастливые! А вот друзья пока остаются здесь - в глуши и немного завидуют нам. Нину, как назло, отправили на машине за мукой в Новосибирск, и её не было. Я был расстроен – так и не попрощался с ней.

Все по очереди обнялись и долго-долго махали руками, пока не скрылись за поворотом…

Впервые в жизни вижу железную дорогу – немало удивлён изобретению человека. Добираемся на дрезине до Кокошино. Маленькая станция – один домик. Весь день ждём мотовоз. Жарко. Наседают комары. Чтобы спастись от них и первому увидеть паровоз, забираюсь на вершину огромной берёзы. Она растёт рядом с железной дорогой. Здесь дует ветерок и комаров нет. Зову Шурку - он отказывается. Через некоторое время замечаю в конце просеки дымок и тёмное пятно. Оно быстро приближается. Кричу радостно: - Паровоз идёт! Быстро спускаюсь. Товарняк подходит. Мы знаем, что стоит он только минуту. Бегом погружаемся на платформу. Первую затаскиваем мать. Ей с негнущейся ногой очень тяжело. Отчим с нами носится, как угорелый, еле успеваем! Всё! Мы погрузились, лесовоз трогается. Все располагаемся в торце платформы. Над нами громоздится штабель леса. Я хотел вылезть наверх штабеля кругляка, но мать, Шурка и отчим так заорали на меня, что пришлось уступить. Едем до самого Новосибирска. По обе стороны железной дороги мелькает лес, дым от паровоза с ветром проникает к нам. Мать с Филиппом прикорнули, уснули. Мы с Шуркой, взволнованные, всё всматриваемся вдаль, всё оглядываемся назад. Прощай детство! Прощай родное Вдовино! Прощайте друзья! Прощайте поля, леса, болота, дорожки, тропинки! Прощайте зайцы, щуки, чебаки, скворцы, снегири, чибисы и бекасы. Слёзы текут по щекам. Поезд Новосибирск - Москва увозил нас с Шуркой из детства…

Уже мелькали сопки пред Уралья. Насмотревшись, наглядевшись из окна вагона на необъятные земли, города, сёла, огромные степи, только сейчас поняли, как велика наша земля! Прожив в глухой сибирской деревеньке все эти годы, и ежедневно видя одних и тех же людей и одну и ту же местность - мы теперь были поражены многообразием меняющихся картин природы и местности, тысяч новых людей и событий! Я был в восторге и захлёбывался от увиденного.

Мы уже в Кисловодске. Бабушки нас встретили хорошо. Они очень старенькие – радуются и плачут без конца. Слёзы, объятия, разговоры. Отчим сразу же устроился работать кочегаром в санаторий. Рядом находилась школа №7, в девятый класс которой я и пошёл с 1 сентября. Новая школа, великолепно одетые городские девчонки и мальчишки – рослые, упитанные, высокомерные, произвели на нас неизгладимое впечатление! Это был другой мир, это были другие люди! У нас во Вдовино все были равны, плохо одевались, никто не выделялся, все были скромными, простыми и добрыми. Здесь же мы почувствовали себя «белыми воронами». На переменах мы с Шуркой бежали друг к другу, испуганно озираясь, жались по углам. Наша нищенская одежда и обувь, робость, забитость и неуклюжесть так и выпирали из нас! Мы были подавлены и ошеломлены городом и его людьми, смелостью и даже наглостью мальчишек и девчонок – они нам были не пара! Огромная белокаменная школа была раз в десять больше нашей деревянной. Крикливые и уверенные в себе ученики превосходили нас в развитии - и это угнетало нас! Над нами потешались и смеялись во всём! Я самолюбиво переживал временное угнетение и не раз клялся себе: - Я ещё докажу всем этим городским выскочкам, что не хуже их! Если у тебя есть внутренний стержень – можно многого добиться в жизни! Шурка проучился в школе в десятом классе две недели, затем бросил учёбу бесповоротно! Он не выдержал насмешек, издевательств, всего этого стресса и прекратил ходить в школу. Напрасно мать кричала, била его, плакала, ругалась: - Ты бросаешь учёбу, а потом и Колька? Будете неучи? Тогда не надо было учиться в Пихтовке. Здесь же рядом, и нам теперь легче. Подумай, будешь всю жизнь на задворках? Мы с Филиппом горбатимся, а теперь и вы? Но Шурка был неумолим и наотрез отказывался от школы: - Мама! Я не выдержу насмешек! Ты бы слышала, как они смеются над нашей одеждой, обувью, над нами! Я не клоун, чтобы быть предметом смеха! Вот устроюсь где-нибудь на работу, заработаю денег и куплю себе приличную одежду и обувь - вот тогда и продолжу учёбу! А пока дома сам буду учиться по учебникам. Так он и просидел эту зиму дома, боясь даже смотреть в сторону школы. Мне же без него стало ещё хуже. На уроках физкультуры становились по ранжиру, и я всегда предпоследний - за мной только одна коротышка. Девчонки стоят рядом - все впереди меня, постоянно подтрунивают надо мной. Мой хилый вид и малый рост (150см.), деревенские трусы до колен, заставляли меня глубоко страдать, видя, как надо мною потешаются мальчишки и девчонки. Непрестанный голод в Сибири, холод, непосильный труд - вот и замухрышка! Достаточно вспомнить только, как дёргали лён на колхозных полях до самых морозов, косили сено, пилили, кололи дрова, копали, сажали, пололи, окучивали картошку, носили воду на коромыслах за 300 метров и т.д. Всё время вспоминаю, как пас свиней, коров. Уже по утрам иней и мелкий снег, а мы всё босиком!

Осень в Кисловодске была тёплая, и физкультуру проводили до самого ноября в трусах и майках на открытой спортплощадке. У всех были настоящие спортивные майки и трусы, а у меня умопомрачающие колхозные исподники и старая большая безрукавка отчима, а на ногах поношенные сандалии вместо тапочек. Физкультуру, столь любимую мной во Вдовино, я здесь возненавидел, а горластого, длинноносого, с медным лицом физрука Кадурина, просто боялся. Ему ничего не стоило громким голосом «выдернуть» меня из строя и попотешаться надо мной, заставив десятки раз отжаться, прыгнуть в высоту, взять низкий старт, несколько раз бросить гранату или мяч в корзину. Всё это я не умел делать, т. к. во Вдовино на уроках физкультуры этого не было. Особенно невзлюбил баскетбол. Я впервые здесь вообще узнал об этом виде спорта! Долго не мог уяснить правила этой игры, а спросить боялся. Во Вдовино мы хорошо играли в волейбол, городки, лапту, подтягивались на турнике – вот, пожалуй, и всё, что было на уроках физкультуры. Здесь же доминировал баскетбол, теннис, футбол, лёгкая атлетика. Кадурин Валентин Яковлевич был очень старательный физрук. Он всему этому учил на уроках самозабвенно. Видя, что у меня ничего не получается ни с одним из этих видов спорта, он старался мне помочь быстрее овладеть ими, а я думал, что он издевается надо мной. Как-то он после урока физкультуры отозвал меня в сторонку: - Вижу, Коля, как ты страдаешь! Помни - только спорт поможет тебе! Бегай, прыгай, подтягивайся, играй в баскетбол, а главное – виси на турнике много раз, используй каждую возможность. Виси расслабленно минуту – две, а затем и до десяти. Уверен, вырастишь!

С того дня я последовал совету учителя, и при каждом удобном случае начал интенсивно тренироваться. Я думаю, что Валентин Яковлевич и сам не до конца верил своим словам! Когда через десять лет, уже, будучи чемпионом Ставропольского края в беге на длинные дистанции, встретился с ним на Ростовском стадионе, где проводился чемпионат Юга зоны России и где я стал первым в беге на десять тысяч метров, он не скрывал слёз: - Ты ли это, Углов? Господи! Какой молодец! А рост-то! Вымахал за метр восемьдесят! Чудо, да и только! И, правда, ростом (1.81) я стал не ниже Кадурина. - Валентин Яковлевич! А вы здесь как оказались? - Привёз воспитанников спортшколы. Давай, Николай, как приедешь в Кисловодск, принеси мне свою фотографию. У нас теперь в седьмой школе построили закрытый спортзал. Повешу твоё фото рядом с фотографиями братьев Криуновых. Слышал за них? Они мастера спорта по лёгкой атлетике и оба мои ученики! Кадурин сдержал своё слово - и моя фотография висела в спортзале лет тридцать…

Дома я глубоко страдал от насмешек в школе, от этой одежды в заплатах, от неуклюжести и бедности, из-за отсутствия друзей и маленького роста, плохого питания. Обе бабушки уже были старыми и нигде не работали. Мы по-прежнему голодали и находились «на дне жизни». Была ли хоть ещё одна такая беднейшая семья в Кисловодске? Всю злость и досаду теперь вымещал на матери: - Зачем родила таких? Лучше бы подохли с голоду в Сибири! Почему я такой маленький, низкорослый, как карлик? Неразвитой и заскорузлый, как тот поросёнок, которому Пастухов отрезал голову! Когда ты оденешь нас, как людей и когда, наконец, в доме будет что-то пожрать? Никогда ничего нет поесть - вечно кастрюли пустые! Не можешь прокормить нас - лучше не рожала бы на свет! Мать бранилась, плакала, била подзатыльника, а Филипп хватался за ремень, но уже стал опасаться меня. Шурка же слабо поддерживал меня. Он молча голодал, и всё искал работу в городе, но никто его нигде не брал, т. к. он был маленький и худой.

Наступала зима. Здесь тоже все на зиму, как и в Сибири, заготавливали картошку. Материна кума как- то сказала Филиппу: - Наш сосед работает трактористом где-то в совхозе. Он распахивает, сажает, обрабатывает поля на горе Кабан. В этом году там, говорит, осталось много картошки после уборки. Сходите туда, может, заготовите картошки на зиму.

Гора Кабан возвышается над Кисловодском на востоке прямо напротив нашей улицы. От нашего дома туда, в довольно крутую гору (метров на семьсот-восемьсот выше города), напрямую километра четыре-пять. За горой Кабан располагались колхозные поля практически на ровной местности. Мы поздними вечерами ходили по полям и ногами разгребали землю, выбивали, вытаскивали целую, полусгнившую, порезанную картошку. Её было полно. Наберём с полмешка каждый, и домой. Невероятно трудно идти с крутой горы с тяжёлой ношей! Ноги дрожат от напряжения, пот заливает глаза, дыхание, как у загнанной лошади! Если оступишься, то загремел, покатился по камешкам вниз! А мешок развяжется или лопнет при падении, считай, картошки не найдёшь! Раскатится вниз далеко в разные стороны, бесполезно в темноте искать! Приходили в город уже за полночь усталые, мокрые от пота, в глазах круги ходят, а ноги мелкой дрожью бьёт. Утром не поднимешься, тело ломит от усталости. Тяжело доставалась картошечка в этот первый год на Кавказе, но мы всё же натаскали мешков пятнадцать! Картошка есть, считай, с голоду не помрёшь!

Теперь нам надо было заняться топливом для зимы. В то время в Кисловодске не было газа, и все топились углём и дровами. Отчим работал кочегаром в санатории «Красный шахтёр». После выгребания из котла печи всегда оставался не совсем сгоревший уголь. Завхоз разрешил Филиппу частично забирать его домой. Надо ли говорить, что в мешки нам отчим насыпал хороший уголь, а сверху чуть присыпал сгоревшими отходами? Уголь мы таскали поздними вечерами в мешках через весь город, таясь от милиционеров. Правда, милиционеров в то время практически не было. Можно было встретить за ночь, и только в центре, одного-двух блюстителей порядка. Принесём с Шуркой, с передышками, по полмешка угля домой, валимся от усталости. Спина мокрая и чёрная от пыли, а вымыться негде! На весь город была одна баня, но и та, естественно, ночью не работала. Помоемся под рукомойником и спать! Так и таскали уголь на своих плечах всю зиму.

Мы росли опять в голоде. Всё время хотелось есть, а дома еды никогда не было. Помню, выйду ночью в садик. Сижу на ветке. Внизу огни центра маленького городка. А здесь, на окраине темно, как во Вдовино, и собаки брешут также. И каждодневно вспоминаю родную деревню, Шегарку. Заноет сердце: - «Как там сейчас наши друзья, знакомые? Какая погода? Не уехала ли Нина Суворова? Почему она не ответила на письмо, как и Костя Чадаев с ВовкойЖигульским? Может тоже уехали? Сейчас там снега по брюхо и кто-то без меня ловит силками зайцев. Зачем мы уехали оттуда?» А утром опять надоедливая школа, постылые учителя и ученики. Всё мне не мило, всё нехорошо. И дома нет покоя. Даже нет нормального стола и стула для приготовления уроков. Какие уж тут условия?

Вот и Новый год прошёл, а радости никакой. Даже снега здесь нет настоящего. То пойдёт, то растает - грязь одна, а не зима! А вот во Вдовино зима была - так зима! Всё больше метался, тосковал, учился на одни тройки, ничего не хотел делать, дерзил матери и Филиппу. Шурка тоже жестоко страдал от этой новой жизни и не знал, куда себя деть, чувствовал себя ненужным. Филипп по пьянке постоянно ругал нас, обзывал халдеями и тунеядцами. Во мне рос протест против всего этого, и становилось ещё скучнее, грустнее, и ещё больше не хотелось здесь учиться и жить. Я уже всерьёз подумывал о возвращении на родину, но где взять деньги на дорогу?

гл.№16

Воспоминания

В Кисловодске уже отцвели алыча и абрикосы. Наступает лето 1955 года. Закончен девятый класс - впервые с тройками. Наконец, приходит письмо от Кости Чадаева. Описывает все новости. Много уезжает оттуда людей, но они пока не хотят. Возможно, переедут только в Новосибирск. Нинка Суворова ещё там, но, якобы, хочет уехать куда-то к сестре. Она мне почему-то не ответила на письмо, и я обиделся. А может не дошло письмо? Думаю: - « Нина скоро уедет оттуда? Я так и не узнаю куда? Надо ехать к ней, объясниться. А вдруг не застану уже её там? Тогда поживу у Афанасия или Кости, а там видно будет! Найду её! Приедет ко мне на Шегарку и останусь с ней там на всю жизнь! Эта мысль полностью овладевает мной. Начинаю думать, философствовать – за полчаса сочиняю сумбурное стихотворение:

Любимая

Я приехал на Шегарку к тебе. Ты ж уехала молча к сестре. Мимолётом махнула рукой. Улыбнулася: жди – я вернуся весной! Я тоскую, хожу по тайге. Думы, мысли – все, все о тебе! Ни письма, ни звонка нету мне. Не зовёшь и не просишь к себе. Вслед старухи ворчат: ты ж мужчина, нельзя так страдать! Я ж молчу, но ночами не сплю. Без тебя, дорогая, и жить не хочу! Вот и лето прошло. Плачет осень в окно. А тебя я всё жду, на дорогу гляжу. Как люблю я тебя! Как хочу я тебя! Ты нарочно уехала, бессердечная, от меня. Где же, где же ты есть? Где же ты там живёшь? Ты, наверное, милая, разлюбила меня. На Шегарке зима очень долгая. Ох, суровая, ох, и лютая! Чует сердце моё – не дождусь я тебя! Вьюга воет в окне. Сердце плачет в тоске. Жду тебя, дорогая. Без тебя не могу! Я дождусь ли тебя? Я увижу ль тебя? Моё сердце зовёт. О тебе оно помнит и ждёт! Скоро, скоро весна! Прилетят к нам скворцы! Я молюсь: лишь вернись на Шегарку, любимая! Ты приедешь ко мне. Мы обнимемся вновь! И навечно теперь будет наша любовь!

Все мои мысли о нашей деревне. Как там летом хорошо! Расцвела черёмуха, в лесу полно кислицы. На полянах медунки, на кочках жарки и огоньки, а в болотах сейчас там многоголосый хор лягушек. К берегам Шегарки, видно, уже вылезли щуки и стоят в разводьях щучьей травы, греются. Прилетели скворцы, ласточки, чибисы. Под сырыми кочками зайцы вывели уже своё потомство, и смешные зайчата прыгают рядом с бурундуками. По вечерам за околицей беспрерывно кричат перепёлки и бекасы. И десятки раз в сладостном сне вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю…

…. 1945-ый год. В лохмотьях бредём с матерью в Алексеевку на заработки. Колючий снег забивается за края бурок, когда я проваливаюсь, оступаясь с дороги. Приходиться часто наклоняться, выковыривая его пальцами. Мать, хромая на одну ногу, чуть уходит вперёд. Разгибаюсь, опасливо оглядываясь вправо на чёрный угрюмый лес. Там, должно быть, нас высматривают такие же голодные, как и мы, серые волки. Слева, вдоль занесённой снегом до верха берегов Шегарки, натужно гудят провода. От этого неумолчного, густого, тревожного звука проводов в морозном воздухе на сердце неспокойно и боязливо. Провода подгоняют: - «Скорей уходи отсюда! Скорей в тепло, к людям! Заморозит, занесёт снежная метель, пропадёшь!» Бегом догоняю мать. Вот, наконец, в предрассветной мгле показались первые низенькие избы, до застрех занесённые снегом. Мать стучится в морозное, в узорах, окошко. Здесь живёт одинокая больная старушка. Она ждёт мать, т. к. ранее они договорились об этом. Даниловна, кряхтя, долго открывает запор, зажигает коптилку: - Нюся! Затапливайте! А я полезу на печь, что-то расхворалась! А тут проклятые клопы замучили – всю ночь падали с потолка на лицо! Обезумели совсем, кусают, как собаки!

Мать растапливает печь, отогреваемся сами. Я бегаю в сенцы за дровами, за снегом. В тазиках мать оттаивает его и начинает уборку в доме – стирку белья, мытьё полов. Я достаю из подпола картошку и начинаю её чистить. Смотрю на весёлые блики огня в печке; в избе теплеет. На маленьких окошечках появляются в центре стёкол круглые разводья – они оттаивают. В избе понизу стелется пар. Мать переговаривается с Даниловной – они рассказывают друг другу новости. От общения поднимается настроение, всем становится хорошо и радостно. Садимся завтракать. По столу среди деревянных чашек и ложек носятся тараканы. Их здесь тьма! Едим картошку с простоквашей. Черпая деревянной ложкой простоквашу, успеваю ею же ловко прихлопнуть очередного, выскочившего из щели усача. Мать морщится, бранится, стегает меня по затылку. Но мне очень нравится охота на тараканов. Мы уже доедаем горячую картошку, а я всё никак не могу прихлопнуть огромного, с одним усом, но страшно ловкого таракана. Он уже трижды уходил от меня безнаказанно! Наконец, ловкач появился вновь, и я изо всёй силы в азарте треснул его ложкой! Она развалилась пополам к великой горести бабки: - Эх! Коля, Коля! Какая ложка была! Ей ели не только мои родители, но и дедушка с бабушкой! Вот какой ты баловной мальчишка! Мать трескает меня изо всех сил по затылку – я прячусь под лавку. Через некоторое время Даниловна отходит; они опять разговорились с матерью. Та продолжает убирать, закончив стирку. Затем гладит паровым утюгом бельё. Я играюсь с котёнком. Бабушка просит меня: - Ну, давай, Колюшок, спой мне свои песни! Тонким дрожащим голосом жалобно, стараясь растрогать бабку, вывожу своего любимого «Арестанта». Даниловна и впрямь утирает слёзы, жалея умирающего арестанта. Она подходит ко мне, обнимает, прижимая голову к старой кофте. Бабушка одинока и, видать, вспоминает своего мужа, детей или внуков. К ночи возвращаемся в Носково к голодному Шурке. В котомке несём немного картошки, брюквы и овса. На два-три дня теперь есть чем прокормиться. А там видно будет.

…. Детдом. Пришли с Шуркой к матери в прачечную. Тяжёлый смрадный запах. Волны горячего пара, лоснящиеся бруски чёрного мыла, щёлок, синька. На потолке сажа и копоть. Мать, обняв нас, ревёт, раскачивается, причитает: - За что мы так страдаем? Господи! Когда это кончится? Неужели мне всю жизнь - до конца своих дней так батрачить? Я уже не могу! Мы тоже плачем, жалея её пальцы, до крови растерзанные стиркой на гребенчатой доске. Вдруг низенькая дверь открывается. Согнувшись, входит директор детдома Иван Григорьевич Ядовинов. Всматривается белесым, с бельмом глазом, в тусклый свет коптилки и энергично спрашивает: - Что такое? Ну что же вы, Углова, расплакались? Почему плачете - говорите правду? Мать жалуется на тяжёлую работу: - Иван Григорьевич! Я одна обстирываю двести человек! Дайте хоть одну помощницу! У меня в детдоме самый маленький оклад – 20 рублей в месяц. Мне негде спать. Я постоянно голодная. Иван Григорьевич, потрепав нас по вихрам, весело басит: - Всё поправимо, Углова! Правда, оклад вам не могу добавить, но помощницу дадим! Летом пристройку к прачечной сделаем – будет, где спать. Я послезавтра буду в Пихтовке - вызывают. Постараюсь для вас добиться пайка. Будете питаться вместе с ребятнёй в столовой! Мать, плача, благодарит его. На душе у нас посветлело. Иван Григорьевич уходит, оставив у нас всех надежду на лучшее будущее. А через два дня новым директором детдома стал суровый и безжалостный Микрюков.

…. Вот зимним вечером играем в детдомовском зале в перетягивание каната. Валенки скользят по деревянному полу, не во что упереться. Наша команда проигрывает и ползёт за меловую черту. Крик, шум, гвалт! Обидно, неужели поражение? Я на самом краю, как мышка за репку. Уже ничто не может удержать команду наших противников, возглавляемую могучей Ольгой Гуселетовой! Она побеждает. Я крайний, уже у черты! И вдруг, не выдержав, бросается к нам на помощь моя любимая учительница Ольга Федосеевна и, крепко ухватив меня, вытягивает под одобрение и хохот всю цепочку назад! Противная команда протестует, кричит, но поздно! Мы победили!

…. 1949 год. Школьная библиотека. Мы вместе с интернатскими ребятами. Приглядываемся друг к другу. Заведующий библиотекой Василий Павлович Татаринцев, о котором я уже упоминал, советует нам по очереди, кому прочитать какую книгу. Мы все за глаза зовём его коротко – Васпат! Любим и уважаем его! С вечно нахмуренными бровями, но очень добрый человек! В полинявшей гимнастёрке с орденами, медалями, звякающими каждый раз, когда он наклоняется к полкам с книгами, он негромко толкует мне: - Ты что, Углов, книги глотаешь что ли? Ведь позавчера брал её. Неужели прочёл? А ну, расскажи содержание. Я мнусь, краснею, с беспокойством оглядываюсь на всех, молчу, а затем растерянно шепчу: - Да я, Василий Павлович, ещё вчера её прочитал, да боялся принести, не поверите, думал. Всю ночь читал «Зимовье на Студёной» - очень интересная книга! Про охоту, тайгу, про зверей. Я начинаю подробно рассказывать про охотничью собаку Музгарко, оживляясь, но Васпат добродушно перебивает: - Молодец! Вижу, что читал. Ты прямо с Жигульским соревнуешься, кто больше прочтёт. Обменяйтесь книгами, а я перепишу на карточки. Я сую Вовке Мамина – Сибиряка (ну и мудрёная фамилия у этого писателя!), а он даёт мне сразу две книги: «Два капитана» и «В окопах Сталинграда». Васпат впервые записывает мне две книги, а Вовке даёт ещё к моей и «Дерсу Узала». Лупоглазый Шабанов просит тоже две книги, но Васпат непреклонен: - Ты вот не возвращал целый месяц «Разгром» Фадеева. Небось, и её толком не прочёл? - Василий Павлович! У меня уважительная причина. Брат сломал ногу, и я ухаживал за ним. Полез он зарить сорочье гнездо и упал. Теперь хромой будет всю жизнь! - Нехорошо это! Бог наказал! Нельзя разорять гнёзда птиц!

….. Вспоминается ранняя дружная весна. Половодье. Первые цветы жарки. Марево жарков, сполохи жарков! Красота необыкновенная! Всё красно от них в лесу и на полянах. Девчонки плетут венки, мы рвём их охапками, играем, кидаемся, а их не убывает. Яркое солнце лупит нещадно, лягушки надрываются в болотах, тепло, всё зазеленело. Как хорошо после долгой зимы в лесу! Где это всё теперь? Эх, как жаль, жизнь не повторяется! Всё прошло и не вернётся…

Поздними вечерами забирался вглубь сада. По привычке лез на высокую грушу. Тишина. Полная луна залила светом все окрестности. Плачу от тоски и тихо, чтобы не услышали дома, напеваю душераздирающую мелодию Есенина:

Над окошком месяц. Под окошком ветер.

Облетевший тополь серебрист и светел.

Дальний плач тальянки, голос одинокий.

И такой родимый, и такой далёкий.

Плачет и смеётся песня лиховая.

Где ты, моя липа? Липа вековая?

Я и сам когда-то в праздник спозаранку

Выходил к любимой, развернув тальянку.

А теперь я милой ничего не значу,

Под чужую песню и смеюсь и плачу…

Тоска по родным местам, Нине Суворовой, и всеммоим деревенским друзьям не давала мне сердечного покоя. Опостылевшие горы, надвинувшиеся на нашу улицу, вызывали глухое раздражение и ярость. Безмерная тоска по мокрым кочкам и болотам, рыхлому белому туману (здесь его никогда не было) и душистым стогам сена, мучила меня ежедневно. Вспоминалось всё то, чего здесь не было. Берёзовый сок, который мы пили взахлёб ранней весной, ушастые мокрые зайчата, разбегающиеся в разные стороны, хмель, чибисы, конопля, дергачи в лугах, снегири, чебаки и лилии, лён и скворцы – всё то, что окружало меня там всю мою жизнь.

гл.№17

Приезд Нины Суворовой

Закончен десятый класс, и я готовлюсь к поступлению в институт. Как-то, уже незадолго перед поездкой на экзамены, в калитку постучали. Выхожу – на пороге стоит красивейшая девушка! Стройная, фигуристая, с такими большими, чёрными глазами, что онемел, потерялся. От счастья был, наверное, смешон, растерян, неловок. Улыбается: - Что? Не узнаёшь? Пришёл в себя: - Нина! Богиня! Как ты повзрослела за эти два года! Ты ли это? Откуда ты? Как ты меня нашла? - Я прямо из Вдовино! Адрес твой узнала у Кости Чадаева.

- А почему ты не ответила на моё письмо?

- Не получала я от тебя никакого письма! Разозлилась на тебя. Неужели за два года не мог написать? Не хотела ехать к тебе, но всё же решилась. Мы живём теперь недалеко от вас – в г. Ейске на улице Труда 21. Там у нас с мамой маленький домик. Бабушка вызвала нас – мы живём вместе. Зашли в комнату. Сразу почувствовал её преимущество над собой, да и она, мне кажется, ожидала большего от меня. Шутя, засмеялась: - Я, мне кажется, выше тебя ростом. Почему не растёшь? Здесь же солнце, фрукты.

Это меня ещё больше убило! Лучше бы она не говорила этих слов! Это было самоё больное место для меня! Я за эти два года подрос на 10 сантиметров, но что такое для мужчины метр шестьдесят? Эх! Знала бы Нина, да и я сам в то время, что через три года выросту ещё на двадцать сантиметров!

Мнительность, проклятая нерешительность, неуверенность в себе - всё разом ожило во мне. Разговор не клеился. Выручила пришедшая с магазина мать. Она ахнула, увидев Нину: - Нина! Ты ли это? Когда приехала? Как мать, жива? Какая красивая ты стала! Вот посмотри, во второй комнате у нас на стене висит картина «Незнакомка». Не ты ли сидишь в карете? Точно – копия! Они разговорились, мать начала угощать Нину. Я вышел в сад. Стоял прекрасный июльский день. Лихорадочно соображаю: - «Итак, Нина у меня. Приехала сама, говорит, что письмо моё не получила, да и она сама не написала ни разу. Зачем она приехала? Значит, я ей по-прежнему интересен? Что делать? Через неделю на экзамены, а потом армия! Три-четыре она не будет меня ждать ни за что! Она уже девушка и очень красивая. А я? Такой же замухрышка! Нет, нет! Ничего у нас с ней не получится! Да и отвык от неё. Какая-то новая она, чужая»…

Три дня Нина прожила у нас, и только на второй день я почувствовал себя уверенней. Мать поставила в сад вторую раскладушку (этим летом я ночевал в саду) и мы с Ниной говорили чуть не до первых петухов. Два дня гуляли по городу и парку. Вспоминали без конца детство во Вдовино, детдом, друзей, речку Шегарку, наши игры.

В последний день мать накрыла стол. Мы выпили вина, а затем пошли гулять по вечернему парку. Эту ночь помню всю жизнь…

Взявшись за руки, мы нежно смотрели друг на друга и пели нашу любимую песню:

В тихом городе мы встретились с тобой, до утра не уходили мы домой. Сколько раз мы всё прощались, и обратно возвращались, Чтоб друг другу всё сказать. Мне б забыть - не вспоминать этот день, этот час. Мне бы больше никогда не видать милых глаз. Но опять осенний ветер, В окна рвётся и зовёт. Он летит ко мне навстречу, песню нежную поёт…

В прохладе Кисловодского парка журчала речка Ольховка, пели последние трели многочисленные дрозды, тусклый свет на дорожках, окаймлённых густыми туями, освещал нам путь всё дальше и дальше в глубину парка! Я готов был «выпрыгнуть из себя» от счастья! В голове стучало:

«Какая девушка идёт рядом со мной! Неужели я достоин её? Я ведь сопляк по сравнению с ней! Сколько лет, дней и часов меня с ней связывало в глухой Сибири! И вот мы рядом! Не упустить бы своё счастье, но как это сделать?!»

В белой рубахе с закатанными рукавами, обняв Нину за плечи, шёл рядом с любимой! Мы тихо пели наши Вдовинские нежные песни. Радостные, взволнованные, пришли за полночь. Родители уже спали. Луна то показывалась, то скрывалась за тучей. Ни один листик не шелестел! Нина, не стесняясь меня, начала раздеваться, медленно вешая бельё на спинку стула. Я ужаснулся, всё поняв: - «Да! Она уже всё решила для себя сама! Нет, нет! Только не это! Я ещё пацан. Даже ни разу в жизни не поцеловал её! Как она может это? Я не ожидал ничего подобного от неё! Скорее всего, она уже гуляла с кем-то! Вот в чём дело».

Я отупел от страха, нырнул под одеяло. Раскладушки наши стояли рядом. Протяни руку - достанешь. Вот Нина осталась в одной прозрачной рубашке. Выглянувшая луна высветила нежную девичью грудь и всё прелестное тело до мельчайших подробностей.

Затаив дыхание, ошалело наблюдал через щёлку в одеяле. Молчали с полчаса. Изменившимся голосом Нина прошептала: - Неужели спишь? Коля! Мне холодно. Меня начал бить озноб. Какой там сон!

«Да, сплю, сплю» –

повторял я, закрыв глаза.

- «Только в этом спасение!» Нина положила руку на мою кровать – меня бросило в жар! Тихо шепчет: - Не бойся, Коля! Иди же ко мне! Ничего не будет, только согреемся! Я окаменело молчал: - «Нет, нет! Ни за что! Зачем всё это? Я боюсь её! Может, когда-нибудь и поцелую её, но только не сегодня». У меня лихорадочно стучали зубы, и бешено толкался, рвался пульс. Весь дрожал – дыханье загнанной лошади уже невозможно было скрыть под одеялом. Я находился на грани срыва. - Иль за что обиделся? Что с тобой? В ответ молчание. - Ну, ладно! Я пошутила, уже согрелась. Не надо. Ну, говори же что-нибудь! Коля!

Всё, всё! Отступать нельзя – я сплю, сплю, сплю… - Эх! И дурачок же ты! Ведь знаю, что не спишь! Что с тобой случилось? Как хорошо провели вечер и вдруг такое. Почему молчишь? Бог с тобой. Я не прощу тебе этого!

Отвернулась, заскрипев раскладушкой, тихо заплакала, затем, не скрываясь, всё громче и громче…

Всю ночь я не мог спать. Она, видно, тоже. Всю ночь ворочались, скрипели раскладушками. Утром мы не глядели друг на друга. Нина отказалась от завтрака. Еле успел встать и как следует одеться. Было тяжко и неловко на душе за свою тупость.

Соображаю:

- «Я ведь оскорбил её своим поведением. Не стал разговаривать – испугался чего-то. Может мне показалось, что она стала какой-то слишком раскованной. Все это, вероятно, в горячке сам придумал, нафантазировал. Она нормальная девчонка. Давно любит, наверное, меня, поэтому и приехала. Дурак я всё же! Почему я её так боюсь? Даже ни разу не решился поцеловать свою первую любовь! Надо было объясниться, но… сил не хватило. Ни о чём не договорился» ..

Мы шли с Ниной тихо по нашей земляной, узкой и кривой улице Овражной. Не разговаривали. Я проводил её до большака – широкой гравийной улице (асфальта тогда ещё не было). Она называлась Широкой. На перекрёстке сухо попрощались. Она уходила, а я всё стоял и смотрел - надеялся, что Нина обернётся. Нет – не оглянулась. Я заплакал. Что наделал? Десятки, сотни раз в будущем выходил на тот перекрёсток, где мы расстались в последний раз, втайне надеясь, что вдруг Нина вернётся.

Пронзительная песня Клавдии Шульженко – это всё о нас двоих:

На тот большак, на перекрёсток – уже не надо больше мне ходить. Жить без любви, быть может, просто, но как на свете без любви прожить?

Нина уехала от меня. Я упустил шанс, упустил судьбу! Надо было тогда крепко «брать вожжи» в свои руки! Чего испугался?

Днём мать и отчим пытали меня: - Ты что? Обидел Нинку? Почему она была такой? Я угрюмо молчал. Что я мог им ответить?

гл.№18

Армия

Кто в армии не был - тот ада не знает. Кто ада не знает – тот рай не поймёт!

Наступила осень 1959 года. Прошли последнюю медкомиссию в военкомате. Стояли первые октябрьские холодные и дождливые дни. Нас собрали на сборном пункте в краевом городе и подняли в пять утра. Было ещё темно. Огромную толпу (как мы узнали позднее – почти 6 тысяч человек) призывников в рваной одежде серым промозглым утром долго выстраивали в колонну. Это было незабываемое зрелище! Никаких проводов, как это делается сейчас! Ни родственников, ни друзей, ни гармошек. Всё это строго – настрого тогда запрещалось! В темноте двинулись огромной колонной к товарной станции. Разговаривать, курить запрещалось. По бокам колонны конвой с оружием - человек пятьдесят. Орут без конца на нас. На сердце муторно. Мы шли служить в суровую - ещё «жуковскую» армию! Современной изнеженной молодёжи просто не понять ту армию. Друг Сашка Камынин месит грязь рядом, бурчит: - Как в тюрьму ведут! Для чего это? Вот тебе армия. Кто же после такого унижения полюбит её? Мы что, заключённые? Посмотри, как оделись, обулись все! Мы-то ещё ничего, а остальные в лохмотьях! Позорище! И впрямь. Призывники, в основном из деревни, были одеты, обуты во что гораздо. Стоптанные кирзовые сапоги, рваные фуфайки, нелепые шапки на голове. Все угрюмо молчали. Да…Не радостно начиналась армейская служба! Вагоны были грузовые, только полки по стенам. Загрузили человек по пятьдесят в вагон. На площадках по два солдата с винтовками. Сашка и здесь возмущается: - Да что же это такое? У них – что, пассажирских вагонов нет? В таких вагонах возят только лошадей! Сволочи! Да, Колька. Терпеть надо. Наступает, наверное, самая отвратительная пора в жизни! Я слышал, как измываются в армии и это начинает подтверждаться. Если по приезду ещё будут пытаться над нами издеваться «деды» - не дамся! Буду драться до смерти! Давай вместе биться до конца, но не унижаться!

С тяжёлым сердцем едем в переполненном душном вагоне. Кормят два раза в сутки перловой и пшеничной кашей с куском вареного сала. Чёрный хлеб и несладкий чай. Едем долго и нудно, угрюмые конвойные не говорят куда. Они все не русские. Чуть что - будут стрелять на поражение. И вот поезд идёт по зелёной и красивой равнине. С обеих сторон видны белоснежные шапки гор. Фергана! Нас выгрузили на окраине города. Огромное здание гарнизонной бани обнесено дувалом – невысоким глинобитным забором. Всех разбивают по ротам - по двести человек. Наш старшина – квадратный крепыш с водянистыми глазами и зычным голосом. Орёт: - Становись! Смирно! Поздравляю с прибытием к месту службы! Сейчас по ротам будем стричься, мыться, переодеваться. Через час-другой вы будете солдатами Советской армии! Всех стригут налысо несколько человек. Скидываем свои лохмотья. Одеваемся в форму. Итак, мы солдаты! Ужинаем кашей и чаем. Строем заходим в длинное здание с четырьмя рядами двухэтажных металлических коек. Это теперь наш дом. Оказывается, нас направили в ШМАС - школу младших авиационных специалистов. Всего в школе обучалось 2200 человек.

Сразу после присяги объявили, что в клубе будет встреча с матерями военнослужащих. Камынин Сашка мне говорит: - Всё это фикция! Всё для показухи! Воспитывают нас патриотами. Какие матери? Они что, приедут сюда, в Узбекистан из Пензы, Липецка или твоего Кисловодска? Кто им даст денег на это? Скорее всего - посадят в президиум «подсадных уток»! Я поражался Сашкиному пессимизму - он всё знает! А я даже не думал на эту тему. Но, как оказалось, мне вдруг пришлось играть в этом «спектакле» не последнюю роль! Политрук части - красивый, чернявый молодой офицер пришёл в нашу роту и через старшину нашёл меня: - Ты Углов? - Так точно! - Знаешь, я просмотрел твои документы. Ты грамотный человек. Тебе задание. Выступишь перед матерями на собрании. Текст набросай на листочке, минуты на две-три. Я перед выступлением его просмотрю. - Товарищ старший лейтенант! Извините, я ни разу не выступал перед людьми. Боюсь. - Ничего. Надо привыкать. Не бойся! Просто не смотри в зал, читай по бумажке. В огромном зале сидит более двух тысяч человек. В президиуме человек пятнадцать. Бросилось в глаза, что несколько женщин в платках – это узбечки. Думаю: - « Может, действительно, и у них сыновья где-то служат! Что так Сашка утрирует!» После вступительного слова командира части, вдруг сразу объявляют: - Слово предоставляется рядовому Углову! Я подбежал к трибуне и обмер - как говорить? На меня смотрели тысячи глаз! Вспомнил старшего лейтенанта – не смотреть в зал. Забыл про бумажку, обернулся к президиуму и начал срывающимся голосом: - Дорогие наши мамы! Мы приехали в ваш край служить Родине. От имени всех молодых солдат заверяю вас, что мы будем честно и добросовестно выполнять свой воинский долг! Мы не подведём вас! Верьте, ваш покой будут защищать достойные сыны! И т. д. – ещё несколько высокопарных слов. Зал аплодировал. Красный и возбуждённый, сел рядом с Сашкой. Тот буркнул: - Ну, ты и даёшь! Патриот Отчизны. После собрания ко мне подошёл политрук: - Молодец, Углов! Я даже не ожидал такого! Как я забыл про тебя - проверить твой текст! Но это даже лучше - без бумажки.

На следующий день после собрания мне присвоили звание ефрейтора и назначили командиром отделения. В отделении было шестнадцать человек, и название было точно такое же – шестнадцатый класс. Я теперь не поднимался утром на зарядку, как все, за 45 секунд! Командиров отделения поднимал дежурный по роте. Они одевались и обязаны были следить за подъёмом своего отделения, построением и … бегом на зарядку. Физическая зарядка на плацу включала армейский комплекс из двадцати двух обязательных упражнений.

Туалет состоял из двадцати очков в бетонном полу, без каких-либо перегородок. Умывальник – длинная труба с сосками кранов. К столовой подходим с обязательной песней:

Путь далёк у нас с тобою. Веселей, солдат, гляди! Вьётся, вьётся знамя полковое. Командиры впереди. Солдаты – в путь, в путь, в путь!

Вот смотришь теперешние фильмы про армию. И песни какие-то дурацкие они поют: то про какую-то Марусю, то ещё про какую-то чепуху. А эта патриотическая песня просто заводила нас всех! Нам она никогда не надоедала. Пели мы «По долинам и по взгорьям», «Не плачь девчонка» и другие, но эта песня была любима всеми – она настраивала на службу.

Завтрак. На краю стола алюминиевый бачок с ежедневной перловой кашей с варёным салом. И, между прочим, съедали мы свой завтрак «до блеска» чашек. Огромные физические нагрузки возбуждали отменный аппетит. Это сейчас нашим изнеженным солдатам дают жирные мясные борщи, котлеты и даже фрукты и молоко. А нас не баловали этим! Пыльная дорога вьётся вдоль тутовых деревьев. Начиная с мая месяца, старшина устраивает нам по пути учения, «чтобы жизнь не казалась мёдом». Идём в кирзовых сапогах по колено в пыли. Жарко! Гимнастёрки побелели от соли и пота. Сашка Камынин ворчит: - Сволочи! Неужели нельзя кирзовые сапоги здесь заменить на другую, более лёгкую обувь? Что за армия? И в суровой Сибири и в жаркой Средней Азии одна форма одежды? Я тихонько возражаю: - Ну, вот видишь, к лету нам выдали панамы вместо пилоток. Может и до сапог дело дойдёт? - Дойдёт, пока грибок не съест ноги! - Сашка! Формалин вчера поставили у входа в казарму, да и в бане он есть. Почаще окунай туда ноги и ничего не будет! Наш разговор прерывает истошный крик старшины: - Воздух! Мы плюхаемся носом в горячую пыль. Старшина доволен: - Отбой! Все грязные, пыльные, потные, чихаем и сморкаемся на ходу, а старшина зверствует: - Бегом, арш! Из последних сил добегаем до широкого арыка - за ним аэродром.

Ночью нас поднимали уже несколько раз по тревоге. Быстрое построение и бег с полной боевой выкладкой по периметру школы. Это километра четыре. Были и дневные марш – броски. Я хорошо терпел бег, но большинство солдат ненавидело эти тревоги. Как-то был марш-бросок на 10 километров всей школой. Зачёт отделениям был по прибежавшему последнему солдату. Из части мы выбежали в сторону города с полной боевой выкладкой: карабин со штыком, боекомплект, скатка шинели, фляжка. Было воскресенье. Вдоль трассы бега стоит много народа – узбеки, русские, мужчины, женщины, дети. Я волнуюсь, кричу на своих солдат, кто отстаёт – всё без толку! Пыхтят, бледные, потные, ноги заплетаются. Вижу, наше отделение отстаёт. На второй половине дистанции беру карабин у одного, затем у другого, третьего, четвёртого. Слышу крики из толпы: - Вы посмотрите! Тот ефрейтор бежит с пятью карабинами! Вот это да! На финише меня хвалит командир роты: - Молодец, Углов! Так и надо! Тяжело в ученье – легко в бою! Выручил своё отделение. Вы в пятёрке лучших! Я пользуюсь случаем – давно хотел попросить об этом: - Товарищ капитан! Разрешите мне утром не делать со всеми зарядку. Я буду тренироваться в беге по кругу вокруг дувала части. Очень люблю бегать! - Ну, что ж! Скажу старшине. Готовься к кроссу на тридцать километров. Летом побежим. Правда, в первой роте служит сержант Рогов. Тебе, конечно, далеко до него - он чемпион Туркво. Но всё равно - нам в роте нужен хороший бегун для примера всем. Давай, действуй! Мечта моя осуществилась! Наконец-то теперь не буду делать эти постылые упражнения воинского комплекса! Буду тихонько бегать в одиночестве для своего удовольствия! Сашка Камынин, узнав об этом, пытался отговорить меня: - Ну что такое бег? Посмотри на бегунов. В киножурнале, помнишь, нам показывали какого-то армейца по фамилии Куц. Маленький, худой, тщедушный, ручки тоненькие. Разве это мужчина? Лучше давай качаться. Руки сильные будут, грудь колесом.

Знал бы Сашка в тот момент, что судьба меня сведёт через шесть лет с олимпийским чемпионом, легендарным Владимиром Куцом! Да и я даже не думал об этом. Теперь каждое утро выбегал чуть пораньше из казармы, чтобы побегать хотя бы минимум полчаса. Под заунывное «Арабское танго» ежедневно бегал в сапогах вдоль небольшого арыка, который протекал вдоль дувала. Знал ли я в то время, что теперь бег прочно войдёт в мою жизнь до конца моих дней? Прошло более пятидесяти лет, а я также не мыслю дня без кроссов.

В начале мая в школу поступила новая партия курсантов. Ещё одна рота, как сказали, полностью состоящая из москвичей. С ними разыгралась настоящая трагедия. Москвичи и в то время были более продвинуты, более грамотны и раскрепощены, впрочем, как и сейчас. К ним направили нашего старшину Пузанова. Он стал привычно издеваться над ними, и они начали глухо роптать. В первый же день рота москвичей отказалась есть второе - кашу из алюминиевых чашек, из которых только что поели щи. Наш старшина поначалу даже растерялся. Такого, видно, у него никогда не случалось. Был вызван командир части, который строго спросил: - В чём дело, товарищи? Почему не кушаете? Кто у вас старший, поднимитесь! Молодой человек в очках спокойно поднялся и сказал: - Извините, мы не свиньи! Почему нам дают второе из грязных чашек? Неужели нельзя принести другие - чистые? Полковник поначалу смешался, а затем рассвирепел: - Действуйте по уставу, товарищ старшина! И ушёл из столовой. Пузанов заорал: - Рот – а – а! Встать! Выходи строиться! Это повторилось на второй и на третий день. Москвичи отказывались есть из грязных чашек. На четвёртый день они не вышли из казармы. В школе было объявлено ЧП! Понаехало много сотрудников военной прокуратуры, несколько москвичей арестовали и отправили под суд, а роту расформировали и отправили в другие части округа.

А вскоре прибыл из дисциплинарного батальона рядовой Багдашкин. Он пробыл там полгода, и его было не узнать - так похудел. Капитан Тихонов решил ещё раз укрепить дисциплину на его примере. Всех построили и ротный скомандовал: - Рядовой Багдашкин! Выйти из строя! Доложите своим товарищам, где вы были и как думаете дальше служить! Багдашкин – маленький, невзрачный солдатик, заплакал и, всхлипывая, начал тихо рассказывать: - Ребята! Не дай Бог никому туда попадать. Это ад! Направили меня в Сибирь … мы валили лес. Дисциплина там… у нас здесь… мёд! Конвойные постоянно били нас. Задание давали жёсткое, попробуй не выполни! Спали зимой … в палатках. Кормили… лучше не вспоминать. Холодно… Мокрые портянки ночью сушили… на собственной щеке. Ребята! Служите честно! Выполняйте воинский устав. Я лично теперь буду стараться изо всех сил. Это произвело впечатление на всех.

Я продолжаю бегать в сапогах вдоль арыка. Он течёт практически по периметру школы. На стенках дувала растёт пыльный виноград. Утро начинается с «Арабского танго». В части радистом, видно, был узбек и он, наверное, очень любил этот грустный мотив. Пока пробегу эти четыре километра вдоль дувала и арыка, пять-шесть раз прослушаю громкое, на всю школу, хватающее за душу «Арабское танго»! И вот, наконец, общевойсковой кросс на тридцать километров. Участвует тысяч десять человек Ферганского гарнизона. Бежит наша школа и старослужащие из соседних частей – лётчики, десантники, пограничники. Кросс в летней форме. Всем выдают двойные трусы (плавок в то время ещё не было), майки и тапочки. Старт в пять часов утра. Нам давно и долго говорили об этом кроссе. Первые трое призёров едут потом на сбор и соревнования на первенство Туркестанского военного округа в Ташкент. Я даже и не мечтаю об этом, но всё равно хочется пробежать эту дистанцию хорошо. В газете прочитал, что перед стартом для энергии надо много есть сладкого: мёда, орехов с сахаром или… бананов. Ничего этого здесь нет, за исключением… сахара. Последнюю неделю пью чай практически без сахара – по два кусочка ежедневно тщательно прячу в своей постели в углу палатки. Утром подняли рано. В столовой впервые дали овсяную кашу и… очень сладкий стакан чая. Я дополнительно беру на хлеборезке ещё два стакана обычного, не сладкого чая и выпиваю с двенадцатью кусочками сахара. Впервые вижу столько бегущих людей. Бежим вдоль асфальтированной дороги - туда пятнадцать километров и назад. Солнце ещё не поднялось, но уже тепло. Все рванули, как… на стометровку. Мы в хвосте. Первое время бегу рядом с Камыниным. Мне тоже тяжело, т. к. булькает в животе. Постепенно становится лучше. Сашка хрипит: - Давай! Уходи! Это не моё - ты готов лучше! Я убегаю от Сашки, обхожу десятки людей. Скоро поворот. Навстречу бежит в гордом одиночестве старший сержант Рогов. Высокий, белобрысый, он выглядит прекрасно: свеж и полон энергии. Вот что такое полноценные тренировки! Все пыхтят, кряхтят, многие останавливаются и идут пешком. Наконец, поворот. Солнце уже нещадно палит.

За тяжёлой работой в беге не замечаешь, какая красота кругом. Незабываема Ферганская долина! По обе стороны шоссе стройные зелёные тутовые деревья и курчавые ряды хлопка до самого горизонта. Журчат арыки. И всё это великолепие окаймлено снежными шапками гор по обе стороны дороги. Мне не особо тяжело и я начинаю увеличивать темп. Обхожу уже сотни солдат и офицеров. Показался город. Впереди… никого. Прибегаю к финишу. Много народа, играет оркестр. Оказывается, я четвёртый! Я не верю своему счастью! Но Рогов «сделал меня» на три километра! Второй какой-то офицер из десантников, а третий наш лейтенант Савушкин! Огромный успех нашей школы: первое, третье и четвёртое место! Этот кросс окончательно убеждает меня в мысли, что теперь надо серьёзно тренироваться и успех придёт! Буду проситься в часть, где есть стадион и условия для тренировок.

На следующий день вся школа провожала Рогова и Савушкина на соревнование в город Ташкент на первенство Туркво. Всех построили поротно. Командир ШМАСа и политрук выступили с приветственной речью. Заиграл духовой оркестр «Прощание славянки». Рогов с Савушкиным отдали честь. Командирский «Бобик» увёз их на соревнование. Я искренне и по-хорошему завидовал им.

В августе начались экзамены. Мы с Сашкой Камыниным успешно сдали все предметы на одни пятёрки и теперь с трепетом ждали распределения и обещанного отпуска. И вот праздничный ужин в столовой! Отбой. Всю ночь мы практически не спим – завтра распределение! Договорились с Сашкой, что для дальнейшего продолжения службы будем проситься в одну часть. Утром построили роту. Капитан Тихонов зачитал приказ по итогам учёбы. Нам с Сашкой и ещё пятерым курсантам присвоили звание младшего сержанта и, как отличникам боевой и политической подготовки, предоставили право свободного выбора места дальнейшей службы. Отпуск на Родину никому не предоставили. Это было ужасно! Мы так надеялись на отпуск, так истосковались! Разочарование, злость охватили нас! Когда роту распустили, Сашка в сердцах сказал: - В гробу я видал это сраное звание! Лучше бы отпуск дали! Зачем обманывали почти год нас? Ведь ещё две недели назад Тихонов объявил, что всем отличникам, при условии сдачи всех экзаменов на пятёрки, дадут отпуск! Зачем врать? На свободное распределение к командиру части вызывают по одному. Со всей школы нас собралось человек тридцать. Сашка говорит: - Давай договоримся так. Кого первого вызовут - тот и выбирает. Я согласен служить на Кавказе, поближе к твоему дому.

Первым вызвали меня. За столом сидит полковник, политрук и ротные. Командир спрашивает: - Вам, как отличнику, предоставлено право выбора места дальнейшего продолжения службы. Где хотите служить? - Товарищ полковник! Что можете предложить? Все рассмеялись, а полковник сказал: - Могу, как вы говорите, предложить более пятисот мест службы. Дальний Восток, Чукотку, Забайкалье, Сибирь, Урал, Закавказье, Север, Центр, Прибалтику, Украину, Белоруссию, Восточную Германию. - Мне бы поближе к Кисловодску, там моя Родина. И тут полковник вдруг говорит: - Подойдите к столу! Выбирайте! Раскладывает сложенный гармошкой планшет. Глаза у меня разбегаются. Лихорадочно ищу какую-нибудь часть в Ставропольском крае. Ни одной нет! Затем «идёт в ход» Краснодарский край. Много частей. И вдруг вижу – Ейск! Сразу вспомнил Нину Суворову! Она же говорила мне, что живёт теперь в Ейске! Не веря своему счастью, спрашиваю:

- А в Ейск можно? Есть там стадион? Я люблю тренироваться в беге.

Полковник смеётся: - В точку попал, Углов! Ордена Ленина Ейское высшее военное училище лётчиков готовит отличные кадры лётчиков для всех округов! Всё там есть – и стадионы, и бассейны! В Ейске находится центр физической подготовки Северо-Кавказского округа. Поздравляю с прекрасным выбором места службы! Я выскочил, всё рассказал Сашке. Он также едет со мной в Ейск.

гл.№19

Встреча с Ниной Суворовой

В сентябре 1960 года мы с Сашкой Камыниным прибыли в лётное училище в городе Ейске. В то время городок был не больше Кисловодска и насчитывал порядка шестидесяти тысяч человек. Город располагался на берегу Азовского моря и являлся морским портом. Но главным в городке была военная авиационная база, насчитывающая более сотни! истребителей МИГ – 15 и МИГ – 17. Эта база располагалась на территории Ейского высшего военного училища лётчиков имени Ленина (ЕВВАУЛ). Вот здесь нам и осталось прослужить ещё два года. Приехали мы разочарованные и злые – нас просто кинули с отпуском! А так хотелось хоть на несколько дней отдохнуть от опостылевшей службы! Но предстоящая встреча с Ниной Суворовой окрыляла меня. Я знал её адрес и твёрдо решил в первое же увольнение пойти к ней – извиниться за то нелепое своё поведение в Кисловодске перед армией.

Нам дали два дня на устройство. Кроме нас прибыло ещё довольно много бывших курсантов из разных школ Союза. Разместили всех на втором этаже огромной казармы. В первый же день мы пошли на берег Азовского моря. Училище располагалось за городом, а взлетавшие самолёты с аэродрома сразу оказывались над морем. Берег вдоль училища бы довольно высокий и крутой, метров сорок-пятьдесят. Так что спускаться к морю надо было вдоль протоптанных крутых тропинок. Мы искупались, а затем начали ловить… руками рыбу. Да, рыба плавала прямо над поверхностью воды! На песчаном берегу сделали запруду и вскоре наловили десятка три довольно крупных рыбин. Подошёл какой- то местный мужик и спросил: - Ребята! Вы что собираетесь делать с рыбой? - Да вот сейчас насобираем сухого плавника и будем жарить на костре. - Не вздумайте! Вы, видно, только приехали и не знаете, что эту рыбу нельзя есть! - Почему? - Интересные вы люди! Неужели не понимаете, что здоровая рыба не плавает на поверхности и не ловится руками. Она больная, с глистами, и у неё раздут сильно пузырь. Он не даёт ей плавать внизу – всё время тянет вверх. Так что выпустите её лучше обратно в море. - А почему столько больной рыбы? - Так вся Украина – Донбасс, Днепропетровск, Донецк, Жданов, Керчь и Таганрог с их огромными заводами выпускают всю гадость в Азовское море. Где уж тут рыбе жить? Скоро и люди будут такие же. А мой дед ловил здесь когда-то стерлядь, белуг и осетра. Теперь такой рыбы нет давно. Мужик огорчённо махнул рукой и пошёл дальше. А я опять, в какой уже раз задумался, что делает человек с природой.

Ещё из Ферганы написал матери, что отпуск мне не дали, и я направляюсь в город Ейск – это недалеко от Кисловодска. Сообщил ей, что в Ейске живёт Нина Суворова с матерью Верой Михайловной, с которой дружила в Сибири моя мама. Дал её адрес и написал, что намерен в первое же увольнение пойти к ним.

Через три дня всех новоприбывших направили на уборку кукурузы на целый месяц. Нас разместили на полевом стане какого-то колхоза. Кукурузные поля здесь тянутся до самого горизонта! Бескрайнее море кукурузы! Целыми днями ломаем большие початки, уже болят руки. Просим перчатки, но их нет.

Через две недели прямо на поле приезжает на «Бобике» наш старшина Лысенко. Он ещё не знает нас. Кричит: - Кто здесь Углов? Я подскакиваю и докладываю по форме. Старшина строго смотрит на меня и вдруг улыбается: - Собирайся в часть! Твоя мать приехала! Я оторопел от счастья. Недаром, знать, выбрал это место поближе к Кисловодску! Еду со старшиной в Ейск. Машина останавливается … на улице Труда №21! Улица совсем рядом с нашим училищем. Я в шоке! Мама у Суворовых! Конечно же! А у кого же другого? Ведь это наши сибирские друзья! Молодец, мама!

С непередаваемым волнением открываю калитку. Небольшая казацкая хатка, садик. Захожу в дом. Мама, Вера Михайловна, бабушка Нины. Все вскочили. Встретились, обнимаемся, мать плачет. Не наговоримся. Нины нет – она на работе. Ранее старшина сообщил, что мне дали неделю отпуска. Но ночевать я должен был в училище. Это было что-то! Счастье распирало меня! Вот это удача! Вечером встречу свою любимую!

И вот она - долгожданная встреча с Ниной! В комнату заходит красивейшая дивчина! Все замолчали. Я вскочил и неуклюже, скомкано поздоровался. Нина сдержанно ответила. Она, естественно, знала, что я служу в её городе и готовилась к нашей встрече. Три женщины наблюдали за нами. Разговор не клеился. Мы вышли с ней в сад. Нина первая начала разговор:

- А тебе очень идёт форма. Уже и две лычки есть. Молодец! Как ты попал к нам служить? Прямо, как в кино или романе. Наверное, Бог нам помогает.

Я начал неистово извинять перед ней и сумбурно рассказывать о своей службе. Она немножко «оттаяла», и мы разговорились. До позднего вечера мы просидели в саду, разговаривая и вспоминая Сибирь и всех наших друзей. Позвали ужинать. Мама привезла несколько бутылок самогона и женщины расслабились. Я не пил, т.к. уже интенсивно тренировался, чем приятно удивил Нину. В одиннадцать часов был уже в училище.

Вернувшись в часть, долго не мог заснуть, и всё вспоминал, вспоминал прошедший чудный день. Утром «прилетел как на крыльях» к матери и Нине. Там мне все обрадовались. Нина тоже через два дня взяла отпуск на несколько дней, и мы целыми днями говорили, говорили, говорили. Наши матери ещё больше подружились. Нина ежедневно водила нас с матерью в Ейск, показывала достопримечательности - парк Поддубного, пляж, морской порт, причалы, ходили в кино. Неделя пролетела, как один день!

Мама уехала, а я теперь старался хорошо служить, чтобы в воскресение получить увольнение. Бежал «сломя голову» к своей Нине. Она тоже ждала меня. Жизнь наполнилась новым содержанием! Теперь по воскресениям мы проводили время у неё в хате: разговаривали, играли на гитаре (я научился немного играть ещё в Кисловодске), пели наши Вдовинские песни, читали что-нибудь, слушали пластинки на патефоне, фотографировались. Вера Михайловна кормила нас обедом. Я ей нравился, и она, переписываясь с моей матерью, не скрывала этого.

Жду - не дождусь воскресения. Надеваю парадную форму. Иду всегда к ним. Она, мать и бабушка приветливо встречают, поят чаем. Мы не наглядимся друг на друга, но к себе она и близко не подпускает. Да и я не стремлюсь особо к этому. Могу только чуть прижаться, а поцелуй для меня по прежнему табу! Рассказал о встречах Сашке Камынину. Он, как я потом понял, немножко мне завидует. Он так и не познакомился ни с одной девчонкой. Узнав, что я встретил в Ейске свою первую любовь, немало удивился и, как всегда, скептически сказал:

- Колька! Ты особо не обольщайся! Здесь все девчонки мечтают познакомиться с курсантами училища. Они хотят быть все жёнами офицеров. А ты кто? Солдат - это серая лошадка, серая скотинка! Что мы можем дать им? Посмотри, как выходят в город в увольнение будущие лётчики! Куртки лётные, кожаные, вся форма у них великолепная, сапоги хромовые! А у нас кирзуха! Я как-то сказал об этом Нине Суворовой. Она покачала головой: - Ну и дурак у тебя друг! Разве это главное? Но я по натуре мнительный и с этих пор стал во всём сомневаться. И это в будущем сыграло свою роковую роль!

Встречаемся уже с Ниной с полгода.

Как-то, придя к Нине, застал у неё девушку. Нина представила: - Коля, знакомься! Моя подруга Света. Так мы познакомились. Знал бы я в тот момент, что это было роковое знакомство! Теперь каждое воскресение Света приходила к нам и приносила гитару (она жила через несколько дворов рядом) и мы по очереди бренчали на ней и пели песни. Я до армии три года учился играть на гитаре, и уже прилично пел и играл, так что, конечно, в основном гитара была у меня в руках. Кстати, о Свете. Когда в первый раз увидел её – она меня не впечатлила. Ей было явно далеко до Нины.

. Довольно невзрачная девушка – тихая и застенчивая. Поэтому не обращал на неё особо никакого внимания. Сохранилась одна фотография, где мы сидим счастливые: Нина с матерью, её подруга Света со своей матерью, и я.

Как-то друг мой Сашка спрашивает:

- Ты хоть целуешься с Ниной?

- Да нет пока! Она очень строгая девушка.

- А ты будь смелее! Девушки любят энергичных и напористых парней.

Я задумался над этим:

-«Почему робею при встречах с ней? Я же вижу, что Нина тоже ждёт этих встреч, и что я ей нравлюсь. Сколько лет уже знакомыдруг с другом, но стоит перед нами какая-то непонятная стена. Чего боюсь?»

Ругал себя за нерешительность и пустые сомнения, но «дело с поцелуем» не продвигалось.

Однажды решил:

- «Всё! Завтра- послезавтра обязательно поцелую Нину! Хватит сомневаться! Встречаемся уже восемь месяцев. Нина, мне кажется, уже насмешливо встречает меня. Думает, наверное - тюлень какой-то, а не мужчина!»

В следующее воскресение купил бутылку «Хереса», почти выпил её всю, и пошёл на свидание. Я практически никогда не пил спиртного и меня «развезло».

Нина, увидев меня, ужаснулась:

- Колька! Ты пьяный! Что с тобой? Где это ты «набрался» и зачем?

Мне было плохо. Я что-то пробормотал, взял за руку Нину, виновато посмотрел в глаза, потянулся было к ней, но она отстранилась:

- Фу! Как от тебя несёт!

Лучше бы она не говорила это! Я обиженно отшатнулся, зачем-то сплюнул на пол, и неожиданно даже для себя, пробормотал:

- Брезгуешь? Значит, не любишь? Прощай! Слышала - навсегда!

И пошёл в часть. Нина что-то сказала мне вслед, затем закричала, а потом и заплакала, но я только махнул рукой.

Гл. №20

Окончательный разрыв

Пришёл в часть раздосадованный, всё рассказал Сашке Камынину. Тот даже обрадовался: - Ну, что я тебе говорил? Из-за какого-то поцелуя? Не понравился ей, видишь, запах. Да это предлог был у неё. Она давно, видать, сама встречается с каким-нибудь офицериком. Нужен ты ей! Все они одинаковы! Для них погоны золотые – главная мечта в жизни! Что ты ей можешь предложить - кирзуха несчастная? Выкинь из сердца её! Много их ещё будет на нашем пути. Лучше бы я не говорил о разрыве с любимой! Нет, чтобы сказать мне, что ты, только ты виноват в этом – гордый больно, он ещё и свалил всю вину на бедную девушку! Я метался, не зная, что предпринять. Прошёл уже месяц, как я не ходил в увольнение. Сомнение, отчаяние и гордость боролись в моём сердце. Всю свою энергию сосредоточил на службе.

Днём я старался каждую свободную минуту уделить тренировкам. Спортивная база в училище была просто великолепная! Стадион на пять тысяч мест с отличными гаревыми дорожками, крытый плавбассейн, зимний тренажёрный спортзал. Я впервые познавал, что такое тренировка, начал изучать в библиотеке её принципы. Мне выдали кеды, щиповки и костюм – спорт в училище поощрялся и приветствовался. Ейское училище было, по сути дела, центром подготовки спортсменов СКВО. Соревнования по различным видам спорта здесь шли каждую неделю. Особенно сильные спортсмены были по плаванию, водному полу, футболу, боксу, лёгкой атлетике и штанге..

Наступил 1961 год. В училище прибыло четыреста человек с Кубы. Их должны были обучить за год и сделать классными лётчиками, т. к. на Кубе было неспокойно – донимали американцы. Их сразу одели в офицерскую форму, кормили тоже в офицерской столовой и нам, солдатам, это не понравилось. Как-то дали мне наряд в их столовую. Поразился, как отличалось всё у них от солдатского: и пища, и помещение, и столы на четыре человека, застеленные скатертями. Даже официантки их обслуживали! На столах блюдечки с разнообразными - жёлтыми, красными и белыми витаминами.

В большом, на 1400 мест зале, нам с кубинцами в первые дни устроили совместный просмотр фильма. Их усадили на лучшие места, прямо посередине зала. Перед началом фильма показывали журнал, в котором освещался визит Никиты Хрущёва на Кубу. После того, как Хрущёв обнялся с Фиделем, все кубинцы в зале вскочили, закричали, зааплодировали, раздались здравицы. Мы такого не ожидали! Это продолжалось несколько минут. Сначала робко, а затем всё быстрее, наши ряды тоже начали подниматься, и мы тоже начали хлопать в ладоши. Выходя из зала после просмотра фильма, сказал Камынину: - Ты смотри, какие всё-таки патриоты кубинцы! - И ты бы был патриот, если бы к тебе относились, как к человеку, а не как к скотине! Привезли, уверен, с комфортом, спят на нормальных койках и укрываются мягкими одеялами, едят каждый день мясные, рыбные блюда, овощи и фрукты. Никакого угнетения, никаких нарядов. Они даже наших офицеров хлопают по плечу, честь не отдают. А насчёт патриотизма, ещё посмотрим. Пока это только показуха!

Сашка, как всегда, оказался прав! Первое время мы с кубинцами довольно дружелюбно проводили время. Часто в свободные часы наш гармонист развлекал их. Они плясали под гармонь. Наши тоже. Осталась с той поры у меня одна совместная фотография. Кружком сидят кубинцы, а кто-то выплясывает. Я пришёл на звук гармони со стадиона и тоже влился в круг - в тёмных очках приплясываю. Но вскоре кубинцы стали показывать своё настоящее лицо. Они были довольно наглые люди, напоминая мне некоторых наших кавказцев. Кричат громко друг другу через улицу над самым твоим ухом, не обращая внимания на тебя. Это просто шокировало! Практически все курили, начали пить, на танцах приставали к девушкам. Одна девушка отказала в танце негру – он ткнул папиросой ей в лицо. За неё заступился парень, завязалась драка. Кубинцев избили. Был суд. Наших всех осудили, а кубинцы «вышли сухими из воды». После этого мы все уже невзлюбили их, и старались не контачить с ними. Наконец, нас допустили к полётам. Я обслуживал самолёт МИГ - 17, на котором летал капитан Ворона. Истребитель заруливает на стоянку. Бежишь с колодками и стремянкой. Капитан Ворона улыбается и машет приветливо рукой технику и нам – двоим механикам. Открываешь лючок и пистолетом под большим давлением мгновенно наполняешь бак. Затем осматриваю все важные узлы самолёта, открывая отвёрткой лючки. Капитан дружески похлопывает меня по плечу: - Коля! Сегодня летал над твоим Кисловодском! Ну и красота там! Какие горы снежные, море зелени, реки, ущелья! Я улыбаюсь ему – хороший какой дядька! Равный во всём нам! Не высокомерный, как капитан Суханов! Лётчик настоящий! Не то, что эта сухопутная крыса! Особенно полюбил ночные полёты. Во-первых, на ночных нам давали кефир, а я так любил его! Ну, и главное, была какая-то тайна в ночных полётах. Море огней на дорожках аэродрома, рокот и свист двигателей, яркий свет прожекторов при посадке истребителей, неповторимый запах керосина, громкие переговоры лётчиков по рации с руководителем полёта.

И вот оно – свершилось! Почтальон принёс мне письмо от Нины! Я был в восторге. Молодец всё же она! Извинилась, просила придти.

В следующее воскресение прибежал к ней. Купил бутылку вина и конфет. Несказанно обрадовались оба. Я тоже извинился. Вера Михайловна и бабушка тоже были рады нашему примирению.

Снова стал в увольнение ходить на незабвенную улицу Труда. Я всё больше и больше влюблялся в Нину, и уже строил планы на будущее. Она провожала меня до училища, и мы подолгу стояли, тесно прижавшись друг к другу, но поцеловать Нину у меня опять не хватало смелости. Помню отчётливо последний такой вечер. Мы уже встречались полтора года. Шёл последний год службы. Поздняя осень – холодно. Я в лётной меховой куртке обнимаю Нину. Она доверчиво прижалась ко мне, согреваясь. Шепчу: - Ниночка, милая! Любимая! Я не могу без тебя! Как мне неохота идти в казарму! Скорей бы окончилась служба! Я увезу тебя в Кисловодск! Ты согласна? - Коля! Но, ты же хочешь поступать в институт физкультуры. Как мы будем жить вместе? Да и маму с бабушкой я бы не хотела бросать. Тут надо что-то другое придумать. - Нинуля! Если поступлю в институт – демобилизуюсь, а затем сразу переведусь на заочный факультет. Начну работать, ты приедешь, а потом может, и твоя мама с бабушкой захочет в Кисловодск переехать. Мы долго стояли в тот последний вечер, обнимались, касались щеками друг друга, я целовал завитки её прелестных волос, но в губы так и не решился поцеловать. Злился неимоверно на себя за свою нерешительность. Я просто зациклился на первом поцелуе. Думал:

- «Как правильно целоваться? Как при поцелуе смотреть в глаза друг другу? А куда деть нос? Ведь носы будут мешать друг другу. Как всё-таки стыдно это делать! Ну почему нельзя обойтись без этого? А, признайся, тебя всё равно тянет по-настоящему поцеловать Нину! Все ребята только и рассказывают, как целуются взасос с девчонками – аж губы болят! А я не могу решиться. Стыдно признаться - даже тренировался в поцелуе на своём плече. Но это всё не то! Нет - надо решиться! Будь, что будет!»

Расставаясь, дал себе зарок, во что бы то ни стало, наконец, поцеловать Нину в следующее воскресение.

И вот оно наступило! Пришёл к Нине. Она вся светилась и не скрывала своей радости. Света, конечно уже здесь, а Вера Михайловна с бабушкой куда-то ушли. Я, как всегда, принёс бутылку вина и конфет. Выпили. Завели патефон и начали танцевать. Вдруг Света говорит: - Нина! Я сегодня забыла свою гитару дома! Сбегай за ней! Коля нам поиграет и споёт свои песни! Помнишь, как весело было в прошлый раз! Он хорошо поёт. Да и я поиграю на гитаре.

Нина ушла. Света сразу же пригласила меня на танец – танго «Цветущий май».

Чуть хмельные, мы медленно танцевали танго под патефон. Вдруг Света подтянулась на цыпочках ко мне, страстно обняла за шею и впилась жадно в мои губы, извиваясь, как змея. Я был огорошен, ошеломлён, но не смел сопротивляться. Мне было очень хорошо!

Голова моя закружилась. Так хорошо мне не было никогда! Сколько думал о первом девичьем поцелуе, но он превзошёл все мои ожидания! Мы прекратили танцевать, только медленно раскачивались, страстно целуясь взасос. Я начал её крепко обнимать, она сладостно извивалась и стонала.

Вот он – долгожданный девичий поцелуй! Я даже не ожидал, что так бывает сладко от поцелуя. На мгновение забыл, где мы, и что делаем. А Света горячо зашептала в ухо, окончательно убив меня: - Я давно полюбила тебя! Приходи в следующее воскресение прямо ко мне – мамы не будет дома! Мы теряли голову… всё закружилось… завертелось… я окончательно отупел, и потерял всякий контроль над собой.

Вдруг раздался душераздирающий крик сквозь слёзы: - Пошли вон отсюда! Мы очнулись. На пороге стояла Нина. Такой никогда её не видел! На ней не было лица. Это была дикая кошка! Это была разъярённая тигрица! Вся красная, возбуждённая, она швырнула гитару на пол, заплакала, заголосила, закричала истерично: - Вон! Вон! Паскуды!

Мы выскочили на улицу. Всё! Конец! Всю жизнь проклинаю себя за тот первый поцелуй! Что наделал? Какой же всё-таки я подлец! Бедная Нина! Я уже третий раз показал своё нехорошее «нутро» и обидел её. Сразу не пошёл извиняться к ней, объяснить ту нелепую, неожиданную и вероломную ситуацию. А потом, как обычно, не хватило смелости. А надо было кинуться к ней в ноги, объясниться, попросить прощения, но… сил не хватило. Что-то сдерживало меня. Гордость? Не сказал бы – никогда не был гордым. Теперь-то понимаю, какую страшную ошибку совершил тогда: такая девушка не встретилась мне по жизни больше никогда. Впрочем,хорошо, что мы это осознаём и, хоть с опозданием, но исправляем свои жизненные ошибки.

гл. №21

Институт физкультуры

«Сэм – друг, Сэм – друг, обогнал меня на круг. Тоже мне – хорош друг – обошёл меня на круг!» Владимир Высоцкий

Итак, моя мечта о будущей жизни с любимой рухнула! Я сам «похоронил» свою любовь! Подлая и коварная подруга Нины, наверное, узнав от неё, что я никак не решусь на этот поцелуй с ней, решила опередить события и сделала своё гнусное дело, разлучив нас навеки. Может, она и полюбила меня, но, скорее всего, сделала это назло своей подруге. А может просто позавидовала нам. Что у неё было в голове – одному Богу известно.

Что же делать? Надо жить! Скоро демобилизация, а потом посмотрю. Надо теперь хорошо дослужить и интенсивно тренироваться, чтобы поступить в институт. При части открыли подготовительные курсы для желающих поступить в вузы солдатам, демобилизующихся в 1962 году. Я немедленно подал заявление.

Мы иногда тренировались в зимнем спортзале. Надо признать, что не так то и много было желающих личное время тратить на тренировки. В спортзале я сразу обратил внимание на большую доску - «Наши чемпионы». Я уже участвовал трижды в беге на 1500 метров и этой осенью выполнил норматив третьего разряда – 4 мин. 35 сек. Рекорд СКВО здесь же значился: - Бег на 1500 метров – 4 мин. 14,2 сек. В. Порохня Этот рекорд был выше второго разряда, но я был полон амбиций: - «Буду тренироваться нещадно! Здесь есть все условия, и я теперь знаю принципы тренировок! Первый раз пробежал полуторку за 5 мин. 20 сек., а в третий - на 45 секунд быстрее. Чем чёрт не шутит - может, к концу службы рекорд улучшу!»

Наивные мысли! Если бы я знал, по какому трудному пути пошёл! Чем выше результат - тем труднее даётся каждая секунда! Нужны годы самоотверженного труда, чтобы достичь приемлемых результатов! Как узнал впоследствии - в лёгкой атлетике даже первый разряд стоит на голову выше мастерского в штанге, борьбе, футболе, баскетболе, плавании, гимнастике и ещё в двух десятков видов спорта!

Запомнилось одно событие на всю жизнь. Утром 12 апреля 1961 года капитан Суханов, как обычно, вывел нас на аэродром. Вдруг к аэродрому подъехал наш командир части (не училища!) полковник Джафаров. Суханов скомандовал: - Смирно! Равнение направо! Подошёл строевым шагом к Джафарову и доложил: - Товарищ полковник! Рота направляется обслуживать матчасть! Тот скомандовал: - Вольно! Товарищи бойцы! Только что получил телеграмму от командующего Северо – Кавказским округом генерала Плиева! В Советском Союзе успешно осуществлён полёт человека в космос! Советский космический корабль – спутник «Восток» с майором Юрием Гагариным поднялся в космос и облетел земной шар за 108 минут. Это неоспоримое превосходство социалистического строя над умирающим капиталистическим строем. Ура, товарищи! Мы нестройно поддержали – настолько неожиданной была эта новость. Но скажу откровенно – никакой радости от полёта Гагарина у нас не было. Ну, полетел и полетел – подумаешь! Полковник Джафаров не упустил возможности напомнить о дисциплине: - Товарищи солдаты! Воинская обязанность – почётный долг каждого гражданина Советского Союза! Воинская дисциплина – главное условие успешной службы в армии! Я хочу, чтобы каждый из вас, отслужив, пришёл в родной дом и постучал в дверь или окно. И на вопрос матери: «Кто там?» вы бы ответили: «Это я – твой сын, мама! Я честно прослужил в армии три года и вернулся с чистой совестью домой!». Эти слова произвели огромное впечатление на всех нас, а я запомнил их на всю жизнь.

После ухода Джафарова наше отделение подошло к своим самолётам. Лётчиков ещё не было и надо было провести предполётную подготовку. Сашка Камынин бурчит, вроде ни к кому не обращаясь, но все внимательно его слушают, т. к. его авторитет очень высок: - Ну, и что здесь героического – в этом полёте в космос? Любого пошли, только чуть потренируй – справится. Гагарин – обыкновенный шоферюга! Он выполнил роль собачек Белки и Стрелки! Конструкторы, кто создал этот корабль – вот настоящие герои! А Гагарин? Обыкновенный пассажир. Он там, уверен, ничем не управлял особо. За него всё с земли делали. Но теперь из этого раздуют такое. Идеология всё это и промывка мозгов населению.

Мы практически все согласились с ним. Вспомнил Сашку Камынина через пятьдесят лет, когда в космос за деньги американцы стали запускать даже туристов – пенсионеров.

Теперь каждую свободную минуту я пропадал на стадионе. Ходил на соревнования по лёгкой атлетике, которые проводились каждую субботу-воскресенье на нашем стадионе. Я получил уже несколько грамот за вторые-третьи места. Первое место всегда выигрывал Володька Луговой. Он тоже из Ставропольского края. Сашка Камынин не очень одобрял моё новое увлечение бегом. Он не любил худых людей, и всё время накачивал свои мышцы в спортзале, призывая и меня последовать его примеру.

На подготовительных курсах, а мы теперь почти ежедневно там занимались, набралось из части человек тридцать, а из нашей роты четверо. В июне 1962 года мы должны были сдавать экзамены на подготовительных курсах, и только после этого нам давали возможность поступать в институт. Занимались с нами пять педагогов. Я всё больше и больше увлекался спортом и решил поступать в Волгоградский институт физкультуры. На одной тренировке растянул голеностоп. Целых четыре месяца мне пришлось ходить с резиновым жгутом; беговые тренировки пришлось практически прекратить. Бегал только тихо по кругу стадиона, буквально волоча ногу. Всё это меня раздражало. Из-за этой травмы мог не поступить в институт физкультуры. Все тренировки теперь проводил в зимнем спортзале – решил резко поднять свою ОФП (общефизическую подготовку). Штанга, гантели, экспандер, бокс дали результаты. Только в мае моя травма излечилась. И вот первые летние соревнования на стадионе. Лихорадочно за десять минут до старта забегаю в туалет, разбиваю три ампулы с глюкозой и выпиваю. Думаю: - «Как-то пробегу сегодня после такого перерыва?» Глюкоза особо не помогает. 1500 метров пробежал за 4 мин. 25,5 сек. Правда, это на десять секунд лучше третьего разряда, но до второго (4.17) ещё далеко. На дистанции 5000 метров мой результат ещё хуже – 17мин.02 сек. Но всё равно выигрываю вторые места, и меня берут на лето в спортроту. Мечта моя сбылась – меня заметили! Инструктор по спорту сказал мне: - Если не поступишь в институт - не горюй! Приезжай - будешь служить в спортроте! А вообще советую остаться служить на сверхсрочную! Хорошее жалование, питание, форма, перспективы на квартиру – что ещё надо? У меня в спортроте в основном все сверхсрочники. Сейчас много общевойсковых соревнований. Будешь разъезжать по разным городам. Думай! Я согласился. Сашка Камынин не одобрил моё решение: - Макаронником хочешь стать? Да ты что? Всю жизнь связать с этой дикой армией? Нет, у меня другие принципы: три года дурдома – и я уже дома!

Обычный день службы в спортроте. После тренировки принял душ и, пообедав в столовой, направился в помещение. В большой казарме уже отдыхали, придя с тренировки, многие спортсмены: футболисты, волейболисты, ватерполисты, легкоатлеты и штангисты – это был центр подготовки лучших спортсменов округа. Большой плакат на стене напоминает нам: - Спортсмен! После тренировки – отдых лёжа в постели, но не сон! Я, да и все остальные, никак не мог понять, почему нельзя вздремнуть после тяжёлой тренировки. Дежурный офицер постоянно находился в казарме и следил за этим. Я увидел, что мой товарищ Погребняк Алексей уже отдыхает внизу, подвесив ноги на резинках к сетке двухэтажной койки. Так делали все легкоатлеты, чтобы ноги лучше восстановились после тренировки. Он спросил: - Ну, и сколько кусочков сахара тебе дали в обед к чаю? - Шесть! А что – тебе больше? - Да нет – также. А вот футболистам дают по двенадцать кусков! А разве можно сравнивать наши тренировки и их пасовочки в мячик. Они же все лентяи. Почему такая несправедливость? - Футбол все любят, а нашу лёгкую атлетику народ не понимает.

В следующее воскресенье опять соревнования.На «пятёрке» (5000м.), и на «полторашке» (1500м.) опять уступил Луговому. Тот уезжает на общевойсковые соревнования группы советских войск в ГДР радостный и возбуждённый. Протягивая руку мне, он надменно усмехнулся: - В армии ты никогда не выиграешь у меня! А после армии… Конечно, всё может быть, но ты слабоват.Нет у тебя ключика ко мне! - Как знать, как знать! Буду искать этот, как ты говоришь, ключик! Может, и найду! Дембель скоро: на гражданке встретимся! Живём-то в одном крае. - А знаешь, почему ты никогда не выиграешь у меня? У тебя нет скоростных данных. Моя скорость на стометровке намного превышает твою скорость. При равенстве в тренированности я всегда буду выигрывать у тебя на последнем круге. На финише ты всегда будешь мышью, а я кошкой! Тебе надо тренироваться в марафоне – там скорость особо не имеет значения. Я это понимал и сам – и это меня расстраивало. Но как повысить абсолютную скорость? Это очень тяжёлый процесс и зависит он от индивидуальных способностей человека. Я сам это видел: некоторые ребята без подготовки выполняли сразу третий разряд на стометровке, а другим требуется на это год-два.

Я недолюбливал Лугового Володьку – считал его дерзким, занозистым, чванливым и вероломным. Добавляло апломбу Луговому его постоянное лидерство в округе в беге на длинные дистанции.

А вскоре я сдал на отлично все экзамены на подготовительных курсах и мне оформили все документы на выезд из лётного училища. Добирался долго до Волгограда. Институт физкультуры находился на самом берегу Волги - прямо напротив знаменитого Мамаева кургана. Пока оформил, подал все документы, разместился, прошло несколько дней. Я не тренировался целую неделю. Нервничал, пока не выбежал на первую пробежку по Мамаеву кургану с новым другом: лыжником из Удмуртии - Василием. С ним познакомился в общежитии, где наши койки стояли рядом. Он тоже солдат и приехал из Белоруссии, где дослуживал третий год. Тогда ещё на Мамаевом кургане только начинали строить Мемориал и мы, миновав стройку, побежали на самый верх кургана, а затем дальше, вдоль чахлых лесополос. Василий легко бежит – он явно сильнее меня. В лыжах у него первый разряд. Говорит на бегу: - Колька! Впервые вижу такую чёрную и безжизненную землю. Посмотри, одна полынь! Даже трава не растёт! А берёзки, видать, в этом году только посадили – половина уже засохла. Я отвечаю: - Так это курган мёртвых! Я читал - только на вершине, где мы сейчас бежим, похоронено около тридцати пяти тысяч наших бойцов! А всего в Сталинградской битве погибло около трёх миллионов наших и немцев! - Да, была рубка здесь! Бежим по могилам. И, правда – чем дальше мы убегали, тем больше всё вокруг было изрыто траншеями и рвами. Начали попадаться осколки от бомб, мин и снарядов, сначала немного, а затем всё больше и больше. Нам стало страшно. Васька говорит: - Побежали назад! Здесь ещё, видно, землю не очистили от железа. А может, и не разминировали? Как рванёт! Побежали назад по своим следам! Город вон он - рядом! Мы всего-то выше его метров на двести, а нет ни одного человека. Это неспроста! Сюда не ходят! Вот дураки мы! Только пробежав мимо строительства Мемориала, мы, наконец, успокоились.

Через день был первый экзамен - «Специализация». Мы с Васькой выбрали дистанцию 1500 метров. Василий хороший русский парень. Мы с ним сразу подружились! Хлопает по плечу меня и смеётся: - Бегу «полуторку» только из-за тебя! Ты мне понравился. На второй-то разряд я пробегу, а больше и не надо - примут сразу! И тебя подтащу! Я время чувствую. Ты всю дистанцию держись меня! Мне-то лучше «пятёрку» бежать. Там бы я под первый разряд влупил! У нас - лыжников, «дыхалка» дай Боже! По тридцать-сорок километров ежедневно на тренировках заламываем! И вот он - главный старт этого года! Всё сейчас решится: дембель или дальнейшая служба! Знал бы в этот момент, что осенью начнутся такие события на злосчастной Кубе, что моим товарищам придётся служить ещё лишний год. Вместо трёх лет они прослужили четыре года! Но и без этого у меня был боевой настрой! В забеге участвовало человек двадцать. Все рванули, как обычно – изо всех сил. Мы с Васей сзади всех – он дирижирует бег. На втором круге показывает мне глазами – пошли! Начали обходить одного за другим, и вдруг Василий закричал что есть силы: кто-то наступил ему шипами на пятку и разворотил её! Хлынула кровь и бедный Василий упал на беговую дорожку. На секунду я, было, смешался, приостановившись, но Вася прохрипел: - Беги! Не подкачай! На третьем круге я был уже восьмым – это самый трудный круг! В голове стучало: - «Терпеть, терпеть! Из армии, из армии, из армии!» Последние триста метров! Я уже шестой, пятый, четвёртый! Вышел на финишную прямую – третий! Через несколько минут по радио объявляют: - Первое место занял Прудников! Его результат 4 мин.06 сек.! Валяюсь на траве, переводя дыхание, и думаю: - Ого! Это же первый разряд! А над стадионом раздаётся: - Второе место с результатом 4 мин. 12 сек. занял Баженов. Третье – Углов! Его результат 4 мин. 16 сек. Я вскочил: - Ура! Это второй разряд! Приковылял бедный Вася с перебинтованной пяткой, обнял меня и пошутил: - Углов Николай! Вон из армии! Так и есть – по «Специализации» ставят пятерку, и остальные экзамены пошли, как «по маслу»! Я в институте - мне выдают приказ! Очень только жаль Василия – ведь практически из-за меня он не поступил в институт. Взволнованный, довольный собой, еду домой. Но там …. не рады. Отчим устраивает истерику: - Опять учиться? Надо трудиться, а ты лодырничаешь! Отслужил в армии – работай и женись, как делают нормальные люди! Это что за специальность? Так и знай - мы помогать тебе не будем! Я пытался возразить: - Проучусь как-нибудь и без вас! Мать молчит. Я демобилизуюсь и с тяжёлым сердцем выезжаю в Волгоград.

Начинается моя учёба в Волгоградском институте физкультуры. Институт располагается на берегу Волги. Живу в общежитии прямо при институте, что очень удобно. Утром встаёшь, бежишь в умывальник, затем в столовую – она тут же! Самообслуживание. Беру всегда молочный суп, оладьи и чай. А тренировки ужасные! На третий день пребывания в институте знакомлюсь со своим тренером. Павел Григорьевич Шорец – заслуженный тренер Советского Союза. Воспитал десятки мастеров спорта, несколько МСМК (мастеров спорта международного класса) и ЗМС (заслуженных мастеров спорта). Он изучил мои документы, дал график тренировок, сказал: - Я сделаю из тебя мастера спорта! Только не ленись! Надо много трудиться и успех придёт! В плане тренировок кроме кроссов «фартлек», повторного, силового, интервального бега и прикидок, значилось довольно много занятий по ОФП (общефизической подготовке). Институт находился на пр. Ленина (между Волгой и Мамаевым курганом) и обладал отличной базой: легкоатлетический манеж и стадион, несколько зимних залов, волейбольные и баскетбольные площадки, два корта, бассейн, гребная база.

Особенно пленила меня опилочная дорожка длиной один километр. Она шла прямо от Волги к Мамаеву кургану и заканчивалась у проспекта, т. е. всё время в гору. Это был силовой бег – один из самых трудных. Но на опилочной дорожке он отлично переносился, т. к. было мягко и ноги не забивались. Шорец сразу нагрузил нас! Вверх 10 х1000 м. (десять раз по тысяче метров) через двести метров медленного бега – было его излюбленное задание! Скоро у меня всё тело загудело, я не успевал восстанавливаться, т. к. питание было ужасное - без мясного! Стипендия была очень маленькая – 22 рубля. Через полтора месяца с ужасом понял, что без помощи из дома просто не выживу! Написал слёзное письмо с просьбой о помощи, но мать и отчим молчали! Получил вторую стипендию, раздал все долги ребятам и в конце октября пришёл на вокзал с сумкой, в которой лежали летний и зимний костюмы, щиповки и кеды, которые получил в институте. Денег не было ни копейки! Проскользнул незаметно в вагон и забрался на третью полку и затих. Всё прошло хорошо. Поезд был ночной и рано утром я был уже в Кисловодске. Учёба моя в институте физкультуры не состоялась, но я не унывал. Сразу же написал в деканат заявление с просьбой перевести меня на заочное отделение.

гл. №22

Годы в шиповках

Впереди, в какой уже раз, замаячила неопределённость. Поехал на электричке в Пятигорск к Вовке Жигульскому – я переписывался с ним. Они приехали из Сибири три года назад и жили в старом фонде в районе горы Пост. В доме с садом, кроме них, проживали ещё три семьи. Встретили меня очень приветливо. Мария Георгиевна была в передней. Она всплеснула руками: - Мама! Вовочка! Смотри, кто к нам пришёл! Коля! Какой ты стал большой и красивый! Вышел улыбающийся Вовка и бабушка. Все засуетились, собирая на стол. Меня здесь любили и уважали. Рассказал всё о своей неудачной учёбе в институте физкультуры. Вовка говорит: - Брат! Всё, что не случается - к лучшему. Ну, стал бы ты мастером спорта. И что дальше? Что это за профессия? Работать всю жизнь с детками жалким тренеришком за копейки? Педагог выискался. Что-то я не замечал у тебя таких наклонностей. Ты же грамотный, начитанный человек. Надо другое подбирать. Знаешь что? Я работаю контролёром на Пятигорском машзаводе. Может быть, перетащу к себе. Будем оба контропидорами! И весело захохотал: - А сейчас давай дербалызнем за встречу по стаканчику портвейна. - Нет, Вовка! Я не пью и думаю, ещё лет семь-восемь ни за что капли даже в рот не возьму! - Да ты что? Вот засадил тебя этот бег! Дался он тебе. Нельзя же лишать себя радостей жизни! Она у нас одна. - Вот поэтому и дал себе зарок – добиться в спорте успеха. Через неделю у меня важный старт. А веселиться в меру можно и потом. - Да – а – а! Потерял я друга. Ладно, бегай, чёрт с тобой! Пить у меня есть с кем - Эмиль. Того не оторвёшь от стакана. Мария Георгиевна и бабушка поддержали меня: - Вовочка! Вот какой Коля! Вот это друг - бери с него пример. А твой Эмиль до добра тебя не доведёт! Слишком часто вы стали гулять! Этот первый разговор как бы стал прообразом дальнейших событий в нашей жизни. С осени 1959 по 1971 год я практически не выпил ни капли спиртного и добился многого в жизни.

По совету Вовки поступил на работу формовщиком в литейный цех Пятигорского машзавода. Работа очень тяжёлая. Вовка, помня мою старую увлечённость Ниной Суворовой, старался всегда при удобном случае познакомить меня с какой-нибудь девушкой, чтобы я поскорее забыл Нину.

Обедали мы с ним теперь в заводской столовой. Он явно гордился дружбой со мной, одетым в солдатскую форму, много шутил с девушками на раздаче. Одна из них, чернявая красавица с пухлыми губами, всегда отвечала ему тем же. Вовка шутил: - Алла! Мне побольше мяса в борще и бурака в гарнире! А моему другу ничего не надо! Он и так сыт тобой! Не сводит глаз с тебя! Уверяю, влюбился по уши! Я злился на Вовку, но, признаюсь, девушка мне нравилась. Она тоже улыбалась и игриво заглядывала на меня. И как-то Вовка предложил ей сходить с нами в кино. Она охотно согласилась. Мы несколько раз встречались с ней на проспекте Кирова, куда по вечерам тогда ходила вся молодёжь Пятигорска. Вовка гордился Пятигорском: - Брат! Что твой захолустный Кисловодск? Ни работы, ни женщин! Здесь много студентов, молодёжи. Твоё будущее в Пятигорске! И карьера, и семья! В воскресенье приезжай всегда к нам, будем гулять по проспекту и Цветнику. Здесь ты встретишь свою ундину!

Но с Аллой у меня не сложились отношения. Я всё время думал о Нине Суворовой и скоро бросил встречаться с девушкой.

Автоматы с газировкой в цехе ежедневно заправляла молодая красивая женщина. Все формовщики встречали её приветливо, подшучивали. Она тоже «за словом в карман не лезла» и её приход всегда вызывал в цехе оживление. Я работал ещё в солдатской форме, которую каждую неделю стирала мать. Газировщица сразу приметила меня и здоровалась с первым. Я не придавал этому никакого внимания, пока не случилось следующее. Как-то в подсобке цеха, когда вокруг никого не было, она подошла ко мне и горячо зашептала: - Солдат! Женись на мне! Я буду хорошей женой! У меня был несчастный брак – осталась двухгодовалая дочь. Живу в Пятигорске в частном доме. Ты мне понравился! Женись, не прогадаешь! Я ошеломлённо смотрел на неё и не знал, что ответить! Такой напор, такая энергия! Не верил своим глазам, что женщины могут быть такими! А именно смелых женщин почему-то в то время боялся, как огня! Она продолжала говорить, взяв рукой за пуговицу гимнастёрки, а я попятился. Боясь обидеть её, что-то пробормотал и ретировался.

Жигульский сдержал слово – они с Эмилем через год перетащили меня в ОТК завода. И потекли будние дни. Время сжалось до неимоверности! Добежать рано утром до электрички (а это три км. до станции Минутка, т. к. билет от неё до Скачек значительно дешевле), затем 45 минут езды до Скачек и оттуда ещё 1,5 километра до завода и опять вечером тот же путь. А затем ежедневная двухчасовая тренировка в парке или на стадионе, которую заканчивал в полной темноте. Кто это выдержит? Только фанатично влюблённый в спорт, каким я и стал. В институт физкультуры послал уже два заявления. На первое заявление о переводе меня на заочное отделение ответили категорическим отказом. На второе - о высылке мне аттестата зрелости, сообщили требование: выслать посылкой летний и зимний спортивные костюмы, шиповки и кеды «в первоначальном состоянии», т. е. новые. Какой там! Я уже истрепал кеды и довольно поносил оба костюма! Плюнул на всё это. Так и остался навечно мой аттестат зрелости в Волгоградском институте физкультуры!

В феврале 1963 года состоялось первенство Ставропольского края по кроссу в г. Карачаевске. Восьмикилометровая дистанция была очень тяжёлая, приходилось бежать в глубоком снегу. Пробежав её за 26 мин.20 сек. впервые стал чемпионом края. Меня заметили. Написали об этом в газете «Кавказская здравница». Как передовика производства и спортсмена, поместили моё огромное фото на Аллее Славы в Цветнике по проспекту Кирова. Всего было 15 больших - более метра, портретов передовых людей Пятигорска, закреплённых на отдельных тумбах вдоль аллеи. И я в их числе! Это было уже какое-то достижение! Рассказал матери и отчиму. Они радовались и обещали приехать посмотреть.

Наступило лето. Теперь по воскресеньям ко мне в Кисловодск приезжал Владимир Жигульский на собственном мотороллере «Вятка». Белая рубашка, форменные брюки, бескозырка, шевроны из речного техникума – он был ослепителен! Всегда весёлый и чуть хмельной. Я сажусь сзади на второе место за ним, и мы мчим на озеро Тамбукан. Это тёплое грязевое озеро находится недалеко от Пятигорска и оно полюбилось нам. Там уже его оспатый друг Эмиль, который всегда хвастается победами над девушками. Там наша столовщица Алла и её подруги и ещё несколько парней. Они пьют портвейн, веселятся, мажутся грязью, купаются. Всем весело. Меня они уже не трогают. Я не пью, и они смирились с этим. Всегда привожу волейбольный мяч, и мы играем, загораем, чёрные, как негры, от грязи.

Как-то отошли втроём в сторону. Эмиль хвастается нам с Вовкой своей очередной победой над девушкой. Мы смеёмся. Вовка тоже рассказывает подобную историю. Говорю им: - Ну и распутники вы? Как вам девушек не жалко? - А что их жалеть, если они сами этого хотят? Кстати, Коля! Вот та, крашенная, хочет с тобой вплотную познакомиться. Идёт? Я согласился. Мы несколько раз встретились с ней в Пятигорском парке, целовались, но что-то в ней мне не понравилось, и я перестал встречаться.

Теперь отчим, приходя с работы навеселе, часто «пилил» меня: - Вот сейчас ты устроился на работу. Оденешься, обуешься, а там и женишься. Где жить? В двух малюсеньких комнатах опять пятерым жить? А ещё дети у тебя пойдут! Я сердился: - Филипп Васильевич! У вас всё распланировано заранее. А я не собираюсь жениться! Тот тоже разошёлся: - Что, будешь всю жизнь бобылём? Беготнёй заниматься? - Не беготнёй, а спортом. Мне только 24 года и жениться всегда успею. Филипп Васильевич всегда всё оспаривал, петушился, кричал: - Вот ты отслужил в армии. Уже мужик, а бегаешь в трусах по улице! Срам один! Люди мне говорят: сын у тебя – не того? - Филипп Васильевич! Я не бегаю по улице, как вы говорите, а тренируюсь в парке. Не буду же в парк бежать в штанах! Приходится перебегать часть улицы до парка в спортивных трусах. И что тут такого? Просто «ваши люди» не знают, что такое спорт. Они тоже с того века, как и вы! - Что толку от твоих тренировок? Что они дают? А вот сердце своё загонишь! Ой, Колька, Колька! Не доживёшь ты даже до пятидесяти лет! Я понимаю, что спорить с отчимом бесполезно. Я разменял уже восьмой десяток лет и не мыслю дня, чтобы не пробежать в парке десятикилометровый кросс.

. Летом в Ставрополе состоялось первенство края. Я пробежал 1500метров за 4 мин. 09 сек. и 5000 метров за 15мин. 40 сек. Всё лето успешно выступаю в соревнованиях. Появились новые друзья среди спортсменов. Как- то на соревнованиях в Ставрополе ко мне подошёл коренастый кудрявый молодой паренёк и сказал: - Давай знакомиться. Давно тренируешься? Ты из Кисловодска? А почему не выступаешь за наш город? Я, пока бегающий, тренер по лёгкой атлетике Маклаков Иван. Будешь работать в Кисловодске? Я уволился с машзавода, к великому огорчению Вовки Жигульского, и стал работать методистом физкультуры на Нарзанном заводе. Перед этим состоялся разговор с председателем спорткомитета: - Ты там 90 рублей получал? Здесь будет 101. 61 рубль оклад методиста и сорок рублей мы будем тебе платить, как тренеру-общественнику (пол - ставки). А в будущем, когда женишься, будем добиваться тебе квартиру в старом фонде. Только тренируйся хорошо и защищай спортивную честь города и края.

Зимой 1965 года тренер сборной СССР дважды олимпийский чемпион Владимир Петрович Куц привёз сборную стайеров в Пятигорск. Сборная СССР готовилась к кроссу «Сатус» в Швейцарии. В этот раз почему-то не приехал легендарный Пётр Болотников. А до этого он приезжал на сборы в Пятигорск ежегодно и мы ходили «табуном» за ним, не веря глазам своим, что рядом с нами находится легенда нашего спорта. Меня с Аносовым подключили на месяц к тренировкам сборной. Трёхразовое питание на три талона по 2 руб. 50 коп. в ресторане было шикарным. Знаменитый Куц - вот он, рядом, за соседним столиком! Мы украдкой наблюдаем за ним, не сводим глаз. Сильно располневший, он прекратил соревнования и тренировки. Его назначили главным тренером сборной стайеров. Бывший моряк принципиально носит морской чёрный бушлат. Заходит в зал, здоровается со всеми, вешает бушлат и головной убор на круглую вешалку в углу зала, садится за стол с двумя другими тренерами. Достаёт «мерзавчик», выпивает полстакана водки, кушает, затем стакан очень крепкого чёрного кофе - и так в обед и ужин. Я уже шесть лет не употребляю ни капли водки. Недоумеваю, почему Куц так делает. Витька тихо говорит: - Знаешь! Он перестал тренироваться - и сердце начало лениться. Ведь какие нагрузки он давал, слышал? На стадионе 50 раз по 400 метров за 65 секунд каждый круг! Сумасшедшие тренировки закатывал! А теперь он так «гоняет» сердце. Ведь пульс-то возрастает неимоверно от водки с кофе!

Тренировались мы по два часа ежедневно, плюс утренняя часовая зарядка. Запомнилась одна тренировка на поляне горы Машук. Кругом белым-бело. Ночью выпал глубокий снег. Прибежали прямо из гостиницы «Бештау» на большую поляну, что выше места дуэли М. Лермонтова. Куц озабоченно хмурит брови: - Снега 10-15 сантиметров, а у нас сегодня тяжёлая тренировка: 20 х1000 метров по 2 мин. 50- 52 сек. через 200 метров медленного бега. Последний отрезок в полную силу! Постарайтесь на 2 мин. 40 сек. Всё! Засекаю! Пошли! Мы с Аносовым почтительно в хвосте группы. Снег, как песок, плывёт из-под ног. Тяжело. В конце отрезка темнеет в глазах. Куц с двумя секундомерами в руках. Первыми отрезками недоволен, кричит: - Вы не чувствуете времени! На нас после двенадцатого отрезка, пройденного за 3 мин. 15 сек. зыкнул: - Перворазрядники! Хватит! Уже вижу, наелись! Мы уже зрители. На плечи накинули одеяла, заботливо привезённые Владимиром Куцом на «Москвиче». И вот он - двадцатый километровый отрезок! Дорожка уже утоптана основательно. Пар валит от всего «табуна», как в бане. Все несутся как бешеные. Финиш разыграли Вильт, Орентас и Микитенко! Куц доволен, кричит: - 2 мин. 35 сек.! Хорошо! Всем в гостиницу! И вдруг оборачивается к нам, в каком-то порыве полуобнимает рукой меня: - Бедненькие! Вижу, как устали! Завтра отдыхайте! Я весь захожусь от волнения и «готов выпрыгнуть из себя»! Такой человек обратил на меня внимание и даже обнял! Больше человека – легенду, великого Владимира Куца, я никогда не видел. Он уехал, а со сборной остались другие тренеры.

Вспоминаю одно первенство края в Ставрополе. Собрались все сильнейшие стайеры края. На «полторашке» с результатом 4 мин. 01 сек. был третьим. На «пятёрке» у меня второе место – 14мин. 58 сек. В Волгограде пробежал кросс 8 км. за 24 мин. 38 сек. и попал на месячные сборы в Тракаи Литовской ССР. В 1966 году председатель Спортсоюза, а также мой тренер добились мне в горсовете квартиру. Квартира по переулку Узкий 9 была в старом фонде, но радости моей не было предела! Полуподвальное помещение. Две малюсенькие комнатушки и кухонька площадью три квадратных метра, но с газовой плитой. Удобства и вода во дворе. Есть даже кладовка. Можно теперь и жениться, но я пока был далёк от этой мысли. Почему-то дал себе задание: стану мастером спорта – поеду в Ейск к Нине Суворовой и попрошу прощения.

С 1963 по 1967 год в составе сборной края участвую в финале всесоюзного легкоатлетического кросса на призы газеты «Правда» в Москве на ипподроме. В очередной раз сборную стайеров привёз на Кавминводы Николай Пудов – приятный во всех отношениях человек. Он только что «сошёл с дорожки» - был сильным мастером спорта в стайерском беге. Николай Иванович Пудов внимательно отнёсся ко мне и дал подробные графики тренировок. В 1964 году пробежал в Ростове 10000 метров за 30 мин. 43 сек., а «малый марафон» (30 км.) в Орехово_Зуево на приз газеты «Труд» за 1 час 45 мин. В 1965 году «пятёрку» пробежал в Волгограде за 14 мин. 29 сек.

В Ставрополе проводился профсоюзно-комсомольский кросс ДСО «Труд», где всё-таки у меня состоялась дуэль с Луговым. Была поздняя осень, дул сильный ветер. В белых трусах поверх трико (так тогда бегали в холодную погоду). Я возглавлял весь забег на пятнадцать километров –был уже уверен в победе. Коренастый Володька пристроился вплотную к моему левому плечу, скрываясь от сильного ветра. До финиша оставалось меньше километра, а Луговой всё никак не отставал и сопел за моей спиной. Я начал отходить вправо на метр, два, три, пять, уступая лидерство настырному Володьке. Язлился, поняв, что могу опять проиграть на финише, и мне хотелось отдышаться, посмотреть – устал ли он? Но Володька так и не вышел вперёд и на последних метрах, «клюнув головкой», чуть опередил меня. Я чуть не заплакал от досады. Когда вручали медаль и серебряную статуэтку Луговому – он надменно шепнул мне: - Видишь, ты и на гражданке проигрываешь мне! Я же тебе говорил: ты никогда, запоминай, никогда не выиграешь у меня!

Тренер, разбирая этот забег, очень ругал меня: - Ты, вижу, уже сильнее Лугового. А проиграл ему из-за неправильной тактики. К чему было возглавлять весь забег на пятнадцать километров, терпеть и принимать на себя весь ветер? Другим дал бы полидировать.

- Да, вы правы!

- Читал, что австралиец Герб Эллиот делает на «полторашке» и миле? Установил феноменальные мировые рекорды! Пишут, что его тренер Лидьярд мучает марафонской тренировкой – 160 километров в неделю по песчаным дюнам! И это для средневика! Живёт с ним в шалаше на берегу моря: молоко, овсянка, бананы, два мешка орехов, бочонок мёда, родниковая вода – вот и всё питание! - А стайер Мюррей Халберг: другой ученик Лидьярда – что вытворяет? Бегает ежедневно по колено в воде вдоль берега моря на дистанцию тридцать километров. А ведь у него одна рука парализована – висит, как плеть. Вот фанаты! - Ладно, Коля! Они далеко, а у тебя завтра опять сражение с Луговым – не подкачай.

- Но абсолютная скорость у него выше! Как выиграть у него? - Очень просто! Будем эту зиму отрабатывать финиш! На следующий год ты будешь не только обыгрывать Лугового, но, главное – ты должен стать мастером спорта! У тебя три скоростные тренировки в неделю на повторных отрезках. Последние два отрезка – в полную силу, как не было бы тяжело! Допустим, задание 20х400 по 65 сек (двадцать раз по четыреста метров по 65 секунд каждые). Последние два отрезка ты должен выбегать из минуты! Если задание - интервальные отрезки 10х1км (десять раз по километру за 2 мин. 50сек, то последние два отрезка – по 2мин. 35 сек!) Давай работать! - В конце тренировки показывать такие скорости? «Движок» и ноги не потянут! Это же будет ужасно тяжело! Смогу ли? - А как ты думаешь выигрывать? Более того – все тренировки будешь заканчивать тремя «сотками» по максимуму! Сейчас наступает такое время для средневиков и стайеров, когда при равенстве в тренированности большого числа спортсменов – всё будет решаться на последнем круге!

С этой поры я неукоснительно соблюдал установку тренера – трудился неимоверно, преодолевая себя. Прошло два года. Мы с Луговым выполнили норматив КМС (кандидата в мастера спорта). Тренер как-то сказал мне: - Ты читал сообщение в «Советском спорте»? - Какое? - Олимпийский чемпион и рекордсмен мира в беге на 800 метров новозеландец Питер Снелл опять приступил к длительным пробежкам по песчаным дюнам и бегу по колено в воде вдоль берега океана. - Но он же, писали, уже прекратил соревнования? - Да нет, как видишь. А к чему я это тебе говорю? Недаром эти великие бегуны тренируются с отягощением. Хочешь выполнить норматив МС (мастера спорта)? Я попросил одного знакомого портного – он сшил три пояса и набил их песком – всего восемь килограмм. Будешь одевать их на тренировку. С тех пор я перепоясывался поясами, как «пулемётными лентами», и терпел возросшие нагрузки.

Опять кросс «Правды» на Московском ипподроме. 8000 метров: Хлыстов, Байдюк, Аланов, Гайлис, Безделов, Дутов. В сильнейшем забеге с этими непревзойдёнными мастерами спорта я тоже здорово выступил! Радостный, побежал на почту. Даю телеграмму тренеру в Кисловодск: - Есть высшее достижение края в кроссе на 8 км. – 23мин.43,8 сек.! Рекорды на кроссовых дистанциях не засчитываются - только высшие достижения, т. к. трассы кроссов бывают разные по сложности. Моё достижение продержалось в крае более двадцати лет, как и фотография в спортзале школы №7 в городе Кисловодске, повешенная благодарным физруком Валентином Кадуриным.

Я очень подружился с мастером спорта Николаем Харечкиным. Средневик - он был членом сборной РСФСР. Мы с ним тренировались на Туристсткой тропе. Во время отдыха в виде лёгкого бега после очередного ускорения – рывка, Коля рассказывал мне о сказочных странах – Франции, Англии, Швеции, где он побывал со сборной РСФСР. Это сейчас каждый человек с деньгами может поехать куда угодно, а в то время существовал «железный занавес» и простому смертному тогда это было недоступно. Зачарованно слушал его, мечтая и сам когда-нибудь посетить хотя бы одну из этих стран. Знал бы тогда, что мечты осуществятся лишь в старости, когда полечу на «Боинге» со сборной ветеранов России на чемпионат Европы в Швеции! Это случилось в возрасте 67 лет, когда я стал чемпионом России среди ветеранов лёгкой атлетики в своей категории на дистанциях 800 и 1500 метров.

гл. №23

Новые знакомства

В Ростове состоялся финал Юга зоны России по лёгкой атлетике. Я бегу «пятёрку» и «десятку». Главный соперник у меня один – Луговой. На «пятёрке» решил применить тактику Олимпийского чемпиона Владимира Куца – быстрое начало и рваный бег по дистанции. Луговой не ожидал этого, и сразу отстал вместе с другими бегунами. Но к концу дистанции он всё-таки достал меня. Пошёл последний круг. У меня темнело в глазах, пот заливал лицо, я прилагал неимоверные усилия, преодолевая последнюю стометровку. Луговой с ужасом понял, что проигрывает, и сверхъестественным усилием догнав меня, локтями начал оттеснять с крайней дорожки. Я не удержался и выскочил на газон футбольного поля. И надо же! Судьи дисквалифицировали не его, а меня! Я, чуть не плача, догнал Лугового: - Ну и сволочь ты! Завтра на «десятке» рассчитаюсь с тобой! Тот миролюбиво парировал: - Зря ты это! Сам оступился, а я виноват! И вот наступил решающий день. Раздалось привычное: - На старт! Внимание! Выстрел стартового пистолета и бегуны отправились в далёкий путь. Я сразу решил взять высокий темп, измотать Лугового, и не дать ему «приклеиться» на последнем круге к себе. Уже пройдено двадцать кругов и Луговой держится из последних сил за мной вместе с двумя другими бегунами. Вдруг на вираже я закричал, и упал навзничь на траву футбольного поля: кто-то из бегунов наступил шиповкой в толчее на мою пятку и распорол её. Кровь хлынула на траву. Я беспомощно посмотрел вслед стайерам: - «Конечно, это преднамеренно сделал Луговой – он же бежал за мной. Ну и тварь!» На долгих четыре месяца я выбыл из тренировочного процесса, занимаясь потихоньку штангой в спортзале.

В сборную края по лёгкой атлетике недавно попали две новые девушки – Неля и Юля. И надо же так случиться! Мне впервыепосле Нины понравилась стройная, синеглазая, белокурая красавица – средневичка Неля.

А Луговой, вместо того, чтобы обратить своё внимание на такую же коренастую Юлю, бегающую «десятку», тоже влюбился в Нелю. Но она же выше его на пол головы!

Наше соперничество ещё более усилилось. Неля особо не выделяла никого из нас, благосклонно принимая ухаживания. Сборная команда края в то время постоянно разъезжала по разным городам, и приходилось всем жить вместе в гостиницах. Неля обедала в ресторанах за одним столом поочерёдно с каждым из нас. Ходила на прогулки по городу, парку, в кино со мной, а затем с Луговым. Вместе втроём никогда! Зная наши неприязненные отношения, старалась сгладить их. Мы же ещё больше злились друг на друга и на неё за то, что она не выделяет никого из нас.

После неприятного случая с травмой пятки я старался избегать совместных стартов с Луговым. Тренер благосклонно разводил нас по разным забегам.

И вот он наступил – главный старт сезона! В Киеве только прошёл дождь, и гаревая дорожка была довольно вязкая. Настроение у меня было боевое: я хорошо выспался – никакого «мандража», как это бывает практически у всех перед стартом. Тренер, как условились, «вёл по мастеру», и я особо не обращал на других бегунов внимание - мне приходилось опять лидировать. Луговой давно отстал. Да и не до него теперь мне! Двадцать три круга позади. У меня оторвался номер (первый!?!) на спине, и неприятно хлопал, болтаясь; вся спина и голова были уже чёрными от влажной раскисшей гари, летевшей от шиповок при захлёстах стопы. Темнело в глазах, и я стонал: «терпеть, терпеть, терпеть!»

А тут ещё болельщики, собравшиеся на главной – западной трибуне на предстоящий футбольный матч, орали: - Первый! Не покачай! Нам за тебя, если победишь, ящик пива! Пробегая мимо восточной трибуны, я услышал другой грубый крик: - Эй, длинный! Выиграй! Я на тебя поставил бутылку! Я, натужно улыбнувшись, подумал: - «Да! Это менталитет футбольных болельщиков! Явно не знатоки лёгкой атлетики! Им бы только «нажраться»! Тренер за шестьсот метров до финиша, выбежав на бровку, показал ладонь вниз, т. е. от нормы мастера спорта отставание пять секунд! И сразу же меня обошли четыре спортсмена! В висках у меня стучало, я терпел и хрипел, стараясь «поймать» убегавших: - «Держаться, держаться, не отставать!» И вот он – ПОСЛЕДНИЙ КРУГ!!! Тренер вдруг так заорал, выскочив на дорожку, что его, наверное, услышали в городе: - Николай, съешь их! Ты можешь! Ты должен! Ты готов! Съешь всех! Я встрепенулся! Что-то взыграло внутри меня! Откуда только взялись силы? Достал и обошёл одного за другим всех спортсменов! На последней сотке – никого! Трибуны неистовствовали.

Уже перед финишной ленточкой, которую спешно натягивали судьи, я легко обогнал Лугового на целый круг! Тренер, обнимая и чуть не плача, кричал: - 29 минут 36 секунд! Ты – мастер спорта! Счастливая Неля подбежала, целуя меня в щёчку. Прошептала тихо в ухо: - Теперь я твоя! Давно выбрала тебя, но дала зарок, что скажу об этом, когда выиграешь у Лугового.

Я только начал встречаться с Нелей, как случилось непредвиденное событие. Её родителям разрешили выезд из Советского Союза, и они уехали с ней в Израиль. Я даже не попрощался с ней, т.к. был на сессии в Ростовском инженерно-строительном институте, где учился заочно. Опять крах? Но я почему-то не очень горевал.

Уже стал мастером спорта, но к Нине Суворовой так и не еду - никак не могу пересилить себя. Решил поехать, когда окончу институт, и стану инженером-строителем. Вот, думаю, она обрадуется моим успехам! Если любит, то подождёт! А нет – значит, судьба!

Вовка Жигульский познакомил меня с одной девушкой из Пятигорского фарминститута. Полненькая, светленькая и чрезвычайно красивая девушка. Мы начали встречаться с Эммой. Ходили по городу, но больше любили забираться на Машук. Часто садились на уже подсыхающую траву, целовались (теперь-то я не боялся!). Обнимались, даже ложились на траву, но до большего не доходило. Привёз её домой и познакомил с матерью и отчимом. Те были рады – достойная девушка! Гуляя с Эммой по Пятигорску, пришёл, как бы невзначай, к Аллее Славы. Она увидела мой портрет на доске Почёта и оторопела: - Вот это да! С кем я встречаюсь! Да ты, кажется, идейный! Ты же знаешь, я не люблю таких! Я не придал никакого значения её словам, но последующие события, возможно, таили какую-то разгадку поведения моей девушки. Как-то Эмма не пришла на очередное свидание! Мы гуляли с Вовкой по Кировскому проспекту. Он балагурил и шутил беспрерывно, но я был зол неимоверно и рассеянно поддерживал разговор. Вовка с хохотом рассказывал: - Ты же знаешь, я встречаюсь с Луной (так он называл свою девушку за круглый овал лица). Так вот, вчера были дела. На вершине Машука, после двенадцати ночи, при полной Луне… На самой вершине!!! Город, весь в огнях, внизу. Как было великолепно! Это, брат, не забывается! Вдруг в освещённом окне кафе я увидел свою Эмму. Она сидела рядом с окном за столом в окружении трёх парней и весело смеялась. На столе была выпивка. Кровь бросилась мне в голову! Подскочил к окну, постучал в него – все четверо за столом оглянулись на меня! Показал Эмме рукой, прося выйти. Она изменилась в лице, но быстро встала и вышла из кафе. У двери кафе, молча, легонько залепил ей пощёчину, повернулся и пошёл с Вовкой дальше. Она крикнула вдогонку: - Дурак! Вовка начал успокаивать меня: - Брат! Чего ты так близко всё принимаешь к сердцу? Сколько ещё их будет в жизни! Большинство девушек ветреные, как и я! Ну, и что в этом плохого?

Новый год встречали с Вовкой Жигульским у меня. Он приехал со своей Луной – неплохая чёрненькая девушка! Я перед самым Новым годом встретил одну бывшую соседку с улицы Овражной. Ей было уже под тридцать, работала поварихой в санатории. Спрашивает: - Не хочешь встретить Новый год со мной? - Да нет! Ко мне приезжает друг из Пятигорска с подружкой. - Ну и что? Встретим Новый год все вместе. Даже веселее. Я нехотя согласился. Повариха принесла массу еды. Я, как обычно, не пил, но моя тройка изрядно напилась, и скоро Вовка с Луной выгнал нас в другую комнату. Отступать было некуда! Всё произошло мгновенно и буднично! Сколько об этом думал, а тут получилось как-то серо и тускло. А у Вовки дела что-то не клеились. Слышно было, как они шептались, возились, ругались.

Утром, когда мы вышли с Вовкой в туалет, он заулыбался и покачал головой: - Да ты, оказывается, асс! Врал все эти годы мне! Говоришь, не целовался практически никогда с девушками? А ночью что было? Сколько заходов – всё слышно через дверь было! - Веришь, Вовка! Абсолютно мне она не нравится. Что было делать? Я не получил никакого удовольствия. Признаться - не ожидал подобного! Чужая она мне.

Больше я не встречался с поварихой.

Была весна 1971 года – заканчивалась моя заочная учёба. Живу в Ростове на частной квартире - идёт дипломное проектирование в Ростовском инженерно – строительном институте. Волнуюсь, не ем, не сплю. До утра сижу в большом зале, заставленным чертёжными кульманами. Ежедневно вывешивается график дипломного проектирования. Я на первой позиции, но всё равно работаю, как одержимый. Ко мне подходит руководитель проекта с красивой девушкой: - Николай! Ты у нас отличник - впереди всех. У меня просьба - помоги вот этой девушке Вере Лысенко. Она очница. Отстала сильно, и речь уже идёт об её отчислении и переносезащиты диплома на следующий год. Тема её диплома близка к твоей: «Здания повышенной этажности в сейсмозонах». Знакомимся. Девушка – чудо! Небольшого роста, полногрудая, огромные голубые глаза, курчавые русые волосы. Стал интенсивно помогать ей. Нашли свободный кульман, и она ушла из очного отделения - поставила кульман рядом с моим. Три месяца нас сблизили до неимоверности! На диплом вышел первым по графику – первым меня и поставили защищаться! Через три дня защитилась Вера Лысенко. Это было 15 июня 1971 года. Взяли с ней бутылку шампанского, и пошли через Ворошиловский мост на Левбердон (так назывался левый берег Дона, поросший сплошным камышом). Зашли далеко от берега - в самые гущи камышей. Выбрали сухой участок, расположились, выпили, оба счастливы. Вера нежно смотрит на меня: - Коля! Как я тебе благодарна! Если бы не твоя помощь, корпеть бы мне ещё год в этом институте! Начали целоваться. Вера говорит: - Коля! Мне дали распределение на работу в Абакан. Поедем со мной! - Вера! Как ты это себе представляешь? У меня перспективная работа в домостроительном комбинате. Да и к Кисловодску я привык – чудесный город! Там моя мама, брат, друзья. - Я люблю тебя! Бросай всё! Вот увидишь, мы будем счастливы! - Ты мне очень нравишься, но так сразу… Вера обнимает меня, мы самозабвенно целуемся, она плачет: - Ты надёжный! Я не найду больше такого! Умоляю, поедем вместе! Я девушка – ещё ни с кем не встречалась. Если не веришь в мою любовь – я готова на всё.

Сзади раздаётся негромкий треск камыша. Вера вскрикивает. Я мгновенно вскакиваю, схватив в правую руку пустую бутылку из-под шампанского. Это спасло нам обоим жизнь! В пяти шагах от меня стоит здоровенный детина в наколках. Мы оцениваем друг друга и молчим. В голове пронеслось: - «Лишь бы успеть отскочить и со всей силы нанести ему удар по лысой голове!» Шайтан криво усмехнулся: - Ладно, живите! Быстро проваливайте отсюда!

Схватил за руку Веру, не выпуская бутылку. Оглядываясь во все стороны, побежали, ломая камыш. Вздохнули с облегчением только на берегу Дона. Вера, запыхавшись, говорит: - Это беглые тюремщики. Их на левом берегу Дона в камышах полно – люди говорили. Как это я забыла? Зачем мы пошли сюда? Господи, чуть не убили нас! Уже поздно. Мы успокоились и пошли к Вере домой. Она жила в небольшом частном домике. Идём, обнявшись, очень долго. Уже три часа ночи. Стоит дивная тёплая ночь. Звёзды на небе, полная луна, запах цветов дурманит голову. Переходим через какой-то овражек. Вера тянет в гущу кустов: - Коля! Я не могу… Изо всех сил сопротивляюсь, понимаю, что могу сделать подлость, но… как устоять? Вера жарко обнимает, горячо дышит в ухо: - Родной… любимый… только ты! Случилось непоправимое…

гл. №24

Сердечные метания

Пыль суеты сует сметая, ты вспомни вечность наконец, И нерешительность святая вольётся в ноги, как свинец. Когда шагаешь к цели бойко, как по ступеням, по телам, Остановись, забывший Бога - ты по себе шагаешь сам!

Евгений Евтушенко.

Итак, с Верой Лысенко дела у меня зашли слишком далеко. Так далеко, что уже всерьёз подумал о женитьбе. Девушка очень нравилась мне. Препятствие было одно – ей надо было отработать в Абакане три года – без этого у неё фактически пропадал диплом инженера-строителя. Тогда с этим было очень строго. Мучительно думаю: - «Мне ехать с ней в Абакан? Бросить маму, дом, друзей, работу? Да и где этот Абакан? Дыра какая-то в Сибири. Разве сравнить его с нашим курортом? Слишком много я теряю, а что приобретаю? Не факт ещё, что она меня любит. И любит ли? Может ей просто хочется замуж. Мне она нравится, но чтобы сказать, что я без ума… Нет! Вот если бы на её месте была Нина Суворова – я бы не раздумывая, поехал в Абакан».В результате мучительных раздумий решение принято! До получения диплома ещё неделя и я выезжаю в Кисловодск, чтобы больше не встречаться с Верой. Но когда я приехал за дипломом, Вера всё-таки подкараулила меня и закатила истерику. Увидев её такой, ещё больше уверовал в своём правильном решении.Продолжаю соревноваться. Ещё в 1970 году вместе с членом сборной края Витькой Аносовым впервые участвую в пробеге на 30 километров на приз газеты «Труд» в Орехово-Зуево»

Очень понравился маленький уютный, зелёный городок. Жили в дешёвой гостинице, тренировались в лесу и на шоссе. Постоянно шли тёплые летние дожди, накапливалась усталость после длительных и интенсивных тренировок, терзали мысли о Нине Суворовой.

Как-то Витька предложил: - До старта ещё две недели. Вечерами делать нечего. Пойдём сегодня на танцы? - Зачем? Не люблю такие безделушки. - Ну и что? Не жениться же я тебя зову. Просто проведём время. С неохотой согласился. На танцплощадке были … одни девушки! Это был город ткачих. Ребят совсем мало. Нас сразу заметили. Я до этого никогда не ходил на танцы и совсем не умел танцевать. Из радиолы полилась знакомая песня в тон происходящему на танцплощадке:

Сегодня праздник у девчат, сегодня будут танцы И щёки девушек горят, с утра горят румянцем. Пришли девчонки - стоят в сторонке, платочки в руках теребя. Потому что на десять девчонок по статистике девять ребят.

Когда объявили «Белый танец», к нам сразу кинулись несколько девушек. Я смешался, покраснел, неловко топтался, и никак не мог выбрать из пяти претенденток напарницу. Наконец, решился и, не глядя в лицо, начал передвигать ногами, смотря в пол, с какой-то красивой девушкой в цветастом платье. Разговорились. Зовут Люсей. Весь вечер протопал-протанцевал с Люсей, постоянно извиняясь за свою неуклюжесть.

Теперь меня тянула какая-то сила вечерами на танцы. Танцевал только с Люсей. Она ненавязчиво учила меня танцевальным движениям. Витька тоже начал встречаться с одной девушкой. Две недели пролетели, как один день. Старт. Люся пришла болеть за меня. Да где там! Более пятисот участников! Я только начал осваивать «малый марафон» и был только в первой сотне – пробежал 30км. за 1час 50 минут. Расставаясь, обменялись с Люсей адресами. Уж что случилось со мной - и сам не знал. Зачем, я так и не решил. На что надеялся – непонятно! Ну, девушка, как и все!

С тех пор стали поступать от Люси письма. Она писала очень пространные письма, признавалась в любви ко мне, ждала меня. Я, прочитав, тут же рвал их, но мне было приятно.

На следующий год я уже рвался в Орехово-Зуево, интенсивно тренировался, и легко выигрывал предварительные старты, чтобы попасть туда на соревнования. По приезду вечером опять спешил к Люсе на танцплощадку – мне уже начали нравиться танцы.

Голос Майи Кристалинской из радиолы звал нас на вальс – эту песню прокручивали несколько раз:

Подмосковный городок, липы жёлтые в рядок, Подпевает электричке ткацкой фабрике гудок. Городок наш ничего, населенье таково – Незамужние ткачихи составляют большинство…

Вот уже третий приезд в Орехово-Зуево. Сборы десять дней. Опять встреча с Люсей. Я, кажется, привык к девушке. Иногда ходим с Витькой на танцы. Больше тусуемся, чем танцуем.

Как-то пришли на танцы – Люси нет. Витька немного потанцевал со своей девушкой и куда-то скрылся. Объявили «Белый танец». Ко мне подошла рослая кареглазая девушка. Видно, что опытная, т. к. сама начала водить меня, когда я несколько раз наступил ей на ноги. Благо, что танцевали тогда парни только в светлых тапочках, которые перед танцами старательно натирали зубным порошком. Девушка была «под хмельком». По окончании танца вдруг говорит мне: - Пойдём отсюда! Я согласился. Пошли по аллее вглубь парка. Уже темно. О чём-то разговариваем. Кончились последние фонари. Вдруг девушка (а я даже не спросил её имени) садится на траву. Шепчет: - Иди ко мне! Я присаживаюсь, она валится на траву: - Ну, давай же! Ты чего? Я обалдел от неожиданности. Не ожидал такого поворота событий. Нет! Это не для меня! Не надо мне такой любви! Помня повариху и Веру, где всё так получилось скверно, вскочил и … быстро ушёл.

В четвёртый раз пробежал «тридцатку» за 1 час 41 мин. и был в первой шестёрке. Я был вне себя от радости! По положению, в этих стартах участвовали десятки, если не сотни мастеров спорта со всего СССР, кандидаты в МС и перворазрядники. Призёры шестёрки на таких массовых и престижных всесоюзных соревнованиях становились автоматически мастерами спорта! Я во второй раз подтвердил звание мастера спорта – теперь на одной из труднейшей дистанции «малого марафона». Люся поздравила меня.

Последний вечер провёл с Люсей до глубокой ночи. Взявшись за руки, мы долго гуляли по городку, сидели на скамейке в парке. Она молчала, вздыхала, нежно смотрела на меня, требуя взглядом высказаться. Но…

Я метался, не зная, что предпринять. Видел и чувствовал, что она искренне любит и тянется ко мне. А я? Нет! Всё это не то! Она мне только нравится, а любви-то настоящей нет! Зачем я всё это затеял? На что надеялся? Обмануть Люсю? У меня в мыслях даже этого не было. Так для чего я развёл эту канитель? У меня не было ответа.

Через неделю после приезда в родной город, получил телеграмму: - «Я не могу больше так! Выезжаю к тебе в пятницу! Твоя Люся». Я ужаснулся: - «Сегодня среда! Что делать? Я же тоже практически люблю её, но что-то не хватает мне для окончательного шага! И этот шаг я должен сделать! Признайся себе – это Нина Суворова! Надо узнать её судьбу – поехать к ней. А потом? Потом видно будет. Жалко Люсю. Зачем её «водил вокруг, да около»? Она первая решилась на это! Что же… что же предпринять? Я всё-таки подлец! Для чего обманывал её почти четыре года? Для чего «тянул резину»? Она надеялась, она ждала, а я нагло обманывал доверчивую девушку. Ну, что же? Обману ещё раз! Побежал на почту. Не скрывая слёз, дал телеграмму: - Люсенька! Если можешь, ПРОСТИ, ПРОСТИ, ПРОСТИ! Я женился!

гл. №25

Эпилог

Язык любви, язык чудесный, одной лишь юности известный, Кому, кто раз хотя бы был любим, не стал ты языком родным? М. Ю. Лермонтов.

Очень важные соревнования в Киеве, а потом … Потом надо заканчивать активные выступления - мне уже 33 года. И, главное, надо извиниться и съездить к Нине Суворовой – узнать её сегодняшнюю жизнь! Прошло уже 12 лет, как мы расстались. Она позорно выгнала меня из своего дома. И правильно сделала! Может опять выгонит! Ну и пусть! Я заслужил это!

Сижу в зале отлёта со спортивной сумкой в аэропорту Борисполь. Сегодня был восьмикилометровый кросс в парке Киева. Выступил от Ставропольского края хорошо, но получил растяжение голеностопа. Самолёт на Минводы вылетает ночью. Тело гудит. Начинаю дремать под разговоры и песни из большого телевизора, установленного в зале довольно высоко. И вдруг дрёма мгновенно улетает. Поёт хор Пятницкого «Бродягу». Высокие женские голоса прямо – таки «режут» по сердцу:

Глухой неведомой тайгою, Сибирской дальней стороной Бежал бродяга с Сахалина Звериной узкою тропой, "Я там вдали, за синим морем Оставил родину свою, Оставил мать свою старушку, Свою любимую жену... Умру..., в глухой тайге заройте! Заплачет вся моя семья, Жена найдёт себе другого, А мать сыночка никогда…"

Всегда любил эту песню, но в исполнении хора Пятницкого они звучат невероятно! Думаю про себя:

- «Не напоминает ли эта старинная русская песня мою судьбу? Всё было в жизни у меня. Сибирь, нелёгкая судьба, голод и холод, отсутствие любви в семье, взлёты и падения, бесконечные метания и т. д. Для чего живу на свете? Вот здесь один сижу в зале среди незнакомых людей. Кому я нужен? А вообще, для чего жить? И что такое жизнь и смерть? Что изменится, когда мы уходим в мир иной? Ничего! Абсолютно ничего! Столько людей на свете… Мы песчинки в этом мире. Кто я здесь? Вдовино, Шегарка, Нина Суворова – всё в прошлом. Где мои друзья? Талик Нестеров, Костя Чадаев, Вовка Жигульский и Афанасий Кобзев? Было бы в жизни так – всё время с ними рядом жить! Вот было бы здорово! Что будет дальше? Как жить? Закончу спортивные выступления, чем заняться? Жить тоскливо до самой старости? Нет ничего лучше у человека, чем его детство! Это лучшая пора в жизни!» Разволновавшись, начинаю, в какой уже раз, предаваться сладостным воспоминаниям:

- 1952 год. Мы втроём, с братом и Афанасием, идём проверять петли на зайцев. Стоит чудесный солнечный денёк. Деревья все в белом куржаке. Снег искрится и скрипит. Мы весело переговариваемся. Выходим на большую поляну. На краю её, вдалеке, склёвывая алые ягоды калины, сидит большая стайка белоснежных куропаток. Мы все втроём, не договариваясь, кричим задорно и громко: - Пах! Пах! Пах! Куропатки, неистово треща крыльями, взлетают, обдавая всё вокруг снежной пылью. И вдруг, совсем рядом, из куста выскакивает матёрый беляк. Он неимоверно быстро помчался через всё поле к тем кустам, где только что сидели куропатки. Мы ещё сильнее весело заорали и засвистели: - Ату! Ату! Ату его! Заяц почти добежал до кустов, как вдруг его настиг огромный филин. И откуда он выскочил? Удар в беляка! Поднялся огромный снежный фонтан! Мы враз оцепенели, а потом радостно заорали: - Ура! Филин промахнулся! Так и есть! Крупная серая птица нелепо барахтается в сугробе, а беляк благополучно скрывается в лесу. Мы громко хохочем от радости!

- 1953 год. Последняя встреча с Ниной Суворовой перед отъездом на Кавказ. Пасмурно. Я с ней купаюсь на нижнем пруду – вода, камыш, лилии. Она рвёт «чёртовы пальцы» - пуховки, а я всё не могу насмотреться на родные места. Скоро уезжать, и я всё хочу запомнить. Оглядываюсь кругом, восхищаюсь, зову её: - Нина! Посмотри, как вокруг всё красиво и прекрасно! Она увлеклась пуховками.

Из низких туч сеет тёплый дождь. Тоскливо где-то кукует кукушка. Мокрые нахохлившиеся чибисы печально кричат и мечутся вдоль травяных дорог. Вглядываюсь в воду: внизу стайка золотистых карасей и чёрные тучи гальянов. На высокой камышинке раскачивается - играет пятнистый маленький бурундучок. Спускаемся с Ниной к реке. Сразу посветлело. Чудесная, в изгибах, таёжная красавица-река блестит на солнце вздрагивающим от течения темно-зеленым тростником. Как будто миллиарды бриллиантов рассыпались вдоль реки! Пьём с ней из кувшинок воду, смеёмся от счастья! Вода льётся, льётся бесконечной струёй из кувшинок по лицу, за ворот рубахи, по всему телу. Мы уже купаемся в милой речке. Рвём охапками чудесные лилии. Смех, веселье! С поля доносится знакомый до боли голос перепела и сразу же откликается из заливных лугов хрипловатый бекас…

И вот это, наконец, совершилось! Бросил все дела, сел за руль своих «Жигулей» и помчался в Ейск. Я понимал, что Нина уже, наверное, вышла замуж, но мне хотелось, хоть и с большим опозданием, непременно увидеть её. Поговорить, извиниться, извиниться и извиниться за свою дурость и, возможно, испорченную ее, и мою жизнь. Пусть будет её муж и он, возможно, начнёт драться со мной, но я постараюсь не конфликтовать с ним. Поговорю с Ниной и сразу же уеду.

С большим волнением въехал уже вечером в Ейск. На пути к улице Труда увидел знакомую будку КПП лётного училища. Остановился, разволновавшись, и вспоминая службу.

И вот я на улице Труда – она небольшая (домов на сорок). Ничего не изменилось за прошедшие 12 лет: всё также нет асфальта, вся в рытвинах и колдобинах, такие же убогие казацкие хатки. Волнение достигло предела (сердце колотилось, как у загнанной лошади), когда увидел знакомую до боли калитку и низенький домик. Постучал – никто не отзывается. Ещё раз и ещё – тишина. Постучал в соседний дом – вышла моложавая казачка: - Здравствуйте! Женщина, не скажете, кто рядом с вами живёт и где они? - Точно не знаю, т.к. я живу отдельно, а сейчас пришла к маме. Подождите – я позову её. Она знает. Вышла пожилая женщина: - А вы кто?

- Знакомый.

- Нинка Суворова живёт здесь одна! Сколько к ней сватались – всем отказывала. Чудная она какая-то! Всё ждёт какого-то принца с Кавказа. Не вы ли это?

- Нет, нет. Но у неё же была бабушка и мать?

- Бабка умерла лет 10-11 назад, а мать год назад. А вот и она сама идёт с работы!

Я глянул – к дому подходила Нина! Она за эти годы не изменилась – всё такая же красивая! Подошла, оторопело посмотрела на меня, вся побледнела и, выронив хозяйственную сумочку, начала падать. Мы кинулись с соседками к ней. Засуетились, забегали женщины, принесли нашатырь. Я плакал. Нина открыла глаза, очнулась:

- Ты? Сколько ещё будешь мучить меня? Уж и не чаяла увидеть больше тебя.

Обе женщины тоже заплакали. С соседних домов начали собираться люди.

Я обнимал Нину и целовал, целовал её милое лицо, её губы, её волосы. Наши слёзы смешались:

- Милая! Любимая! Больше мы не расстанемся! Я сейчас же увезу тебя в Кисловодск!

- Дурачок! Подожди до завтра. Я хоть уволюсь с работы…

БОГ всё-таки свёл наши с Ниной судьбы – в этом я уверен! Живём дружно всю нашу жизнь - ни одного скандала! Любимая родила мне два сына. Мы счастливы!

.