Эхо

Пролог.

Каково это было — увидеть,

Как олицетворение твоей стабильности

Вдруг отворачивается от тебя,

Оставляя тебя среди мёртвых и потерявших надежду?

tool — jimmy.

Пролог.

Ночь была непроглядной, но Бен продолжал бежать, вжав голову в плечи.

Сейчас обернуться — значит увидеть, а увидеть — значит показать, что боишься.

Он знал это с той же ясностью, с какой знал, что монстры под кроватью реальны. Это было знание, вбитое в него за последний час, и за последние, казалось, несколько жизней.

Было легче просто продолжать путаться в траве, позволяя ей схватываться вокруг лодыжек и забиваться в кеды, но не смотреть, никогда не смотреть назад.

Нельзя показывать, что тебе страшно, нужно бежать, бежать и бежать!

В лёгких уже горело, в глаза бросались только мелкие всполохи света от попутного света, блуждающего в кустах и редких деревьях.

Быть может, он был уже у самой дороги, а может — рядом с перекрёстком, где была старая заправка — Бен не мог знать точно.

Он отчётливо запомнил только громкий крик, оглушивший его со второго этажа дома, а прыжок в открытое окно, коленки, стёсанные о подъездную дорожку и грубую гальку,

В тот момент хотелось ускориться, лишь бы в ушах пропал этот звон…

Воздух свистел в голове параллельно с ним, как в проколотом мячике. Бен слышал отдалённо только бешеный стук собственного сердца и едва различал хлюпанье ночной мокрой травы под ногами.

Тряпочные кеды с гольфами уже промокли насквозь и кололи кожу, а солёный пот застилал глаза, но останавливаться уже запрещено — он не разрешит себе, даже несмотря на то, что в ушах так и продолжало звенеть, как после взрыва газового баллона, как в прошлом году на той самой заправке.

И здесь, посреди сводящего ноги бега, звона в ушах и громком дыхании, раздался треск.

Бен снова подавил в себе желание обернуться, но всё же замер на мгновение. Он опустился в траву, вжался в коленки, стараясь стать невидимым, раствориться в ней.

Нужно забыть, как дышать.

Его дыхание услышат — и всему придёт конец, ведь он задыхается и уже вряд ли сможет подняться, если даже обнаружит, что треск был именно под его же кедами.

Ледяной ветер прошёлся по рукам и затылку, поднял даже мелкие волоски на руках. Бен сглотнул, прислушиваясь сквозь весь шум, вслушиваясь в поле, во всё возможное — кроме чего-то неестественного.

Если Бен позовёт на помощь, то первым его найдёт плохой человек.

Обязательно найдёт.

Поэтому нужно бежать.

Снова.

Утерев слёзы с глаз и задушив в себе громкий всхлип, Бен поднялся на дрожащих ногах и, стиснув зубы, понёсся дальше.

И он бежал вновь, вновь и вновь, потому что остановка будет означать проигрыш, а проигравших никто не уважает.

Проигрывать нельзя.

Бену уж точно.

Глава 1.

Трент Линовски пришёл в себя лишь ранним утром — и тут же пожалел. Тело отозвалось на первую попытку пошевелиться: сначала Трент дёрнул рукой, но тут же ощутил жуткую боль в боку — он лежал, казалось, на каком-то слишком угловатом камне, чудом не распоровшем ему брюхо.

Во рту он ощутил мерзкий вкус похмелья и выкуренных накануне сигарет, затем языком на губе тронул солоноватый шрам. Глаза открывать не спешил — вокруг было тихо, редкий шум травы по обеим сторонам напоминал, что слух всё ещё воспринимает внешний мир.

А вот со внутренним было хуже.

Трент шевельнул головой, приподнимаясь сначала медленно, чтобы вызвать в теле ожидаемую реакцию: где-то заболит, где-то заноет, может, ему даже не повезло — и он потерял оружие.

Заныло в висках, остро прошибло правый бок.

Точно…

Воспоминания не хотели восстанавливаться, мелькая в голове с раздражающей спешкой: сначала он бежал за подозрительным типом с заправки, налетел на этот злосчастный булыжник и потерял сознание?

Или было по-другому…?

Плохо.

Чертовски плохо, особенно, если кто-то из местных видел эту блеклую попытку задержания.

Или жалкую — так даже будет лучше. Он уже представил лицо Алана Ханнигера, его кривую издевательскую улыбочку и брошенное специально, чтобы позлить:

«Опять промахнулся мимо кровати?»

Нужно было подняться полностью, однако после вчерашнего вечера в баре и неудачной пробежки организм протестовал сильнее обычного.

Если к похмелью Трент успел привыкнуть лет в двадцать, то с возрастом добавлять бонусные уровни к выживаемости ему не хотелось — призов за смелость так не получить.

Но он не помнил совершенно ничего из причины погони.

Последнее, что отпечаталось до преследования — как он взял ключи от машины и выехал на главную. Потом был бар Джимми, за ним — несколько часов выпивки, гул кряхтящих колонок по углам и заправка…

А потом пропасть и это утро.

Он открыл глаза шире, вглядываясь в бесконечную белесую полосу неба. Она почти сливалась с утренним, совсем ранним туманом. Солнца видно не было уже больше недели, а вот воздух оставался густым и влажным.

Трент вздохнул, тут же вскидывая голову от разбежавшейся по туловищу горячей агонии. Он зашипел, но вскоре агония стихла, оставаясь напоминанием о приземлении на мокрую землю и ударе.

Чёртовы камни.

Их было несколько, лежали они здесь недавно — кто-то будто притащил, чтобы ночами сидеть у поля возле дороги.

Рука пустилась к кобуре — к счастью, пистолет был на месте. Потери табельного он избежал.

Хорошо, что не обворовали, а если бы попробовали, то можно было бы ложиться и дальше проводить остаток жизни в этом же самом месте.

Всё и без этого шло к увольнению, уже давно… время от времени он думал лишь о том, чтобы уехать куда подальше, но всё не мог. Что-то становилось терпимее, и Трента это начинало устраивать.

И так по кругу.

Он вздохнул, стараясь наполнить лёгкие хоть и тягучим, но прохладным воздухом. Голова прекратила кружиться, в глазах нормализовалась чёткость. Вдали виднелись тоненькие, сбросившие листву деревца, как трещинки на боковом зеркале, заметные только под определённом углом.

Нужно возвращаться в город, ведь судя по местности — он рядом, так что, поднявшись и не удержав болезненного шипения, Линовски осмотрелся уже с высоты роста.

Чуть дальше, на востоке, где дорога уходила в такой же непроглядный туман, оставались на виду очертания знака, приветствующего новых приезжих.

«Город Гетвуд, штат Алабама, население 4985 человек на 1998 год. Место, откуда не хочется уезжать!»

Трент запомнил эту надпись наизусть, и всякий раз, когда менялось число проживающих, тоже записывал на подкорку. Каждая смерть, каждое рождение здесь — чуть ли не повод для громких разговоров, учитывая, как много людей покидает город от года к году. Глядя на слоган — ироничнее некуда.

Окраина штата выглядела так, будто границ у неё совсем и не было — ничто вокруг не отличалось ни природными переменами, ни расставленными знаками.

Если Гетвуд впереди, то позади — дорога к Хай-Крик. А слева — граница с Миссисипи.

Трент стряхнул с одежды капли росы, хотя она уже впиталась в джинсы и куртку, а трава прилипла к ботинкам вместе с комьями грязи.

Несколько раз пройдясь по месту, где очнулся, Линовски всмотрелся в опустошающе спокойную картину вокруг — и ничего странного не приметил.

Ни следов драки, ни каких-либо уходящих вдаль троп, промявших высокую траву. Только подрагивающие под ветром лепестки давно опавших листьев и гул приближающейся легковушки, на который он не обернулся.

Если пистолет на месте, бумажник всё ещё во внутреннем кармане, а бок хоть и саднит, но ничем не пробит, то можно отправляться. Застегнув куртку, Трент пригладил растрёпанные мокрые волосы и поднялся к дороге, покинув небольшую, но всё-таки канаву.

Быть может, ему пришлось прыгнуть — и тогда он налетел на этот камень и отключился? Или его ударили по голове? Он тронул пальцами затылок, но не обнаружил шрамов и липкой крови.

Хотя бы не ранен. А то, что болит всё тело — уже изученное, давно привитое чувство, называемое ничем иным, как взрослой жизнью. С некоторых пор, а именно с того момента, как его приняли на должность штатного офицера, всё стало именно так — монотонно, порой слишком, аж до сонливости.

И это утро, пусть болезненное и полное затухших воспоминаний, уже не шокировало, а давало понять — нужно проводить меньше времени за выпивкой, но что делать в свободное время?

Линовски шагал медленно, осматривая карманы. Права, удостоверение, значок — всё было на месте. Не пропали даже деньги, хотя, казалось бы, в чём тогда была проблема?

Ноги передвигались с трудом, но идти было всё-таки нужно. Трент примерно представлял, откуда именно начал гнаться за… кем?

Но не смог вытащить из памяти никакой зацепки: цвет и длину волос, возраст, даже одежду. Лишь глухой, тёмный силуэт, длинноватый, очевидно мужской. Он бежал достаточно быстро, но далее — пустота.

Пытаясь вспомнить ещё хоть что-то, Трент получал лишь больше расплывающейся в голове картинки, а вдобавок неприятную боль в висках, пронимающую чуть ли не до самой переносицы.

Нужно будет осмотреть и себя — вдруг на теле ещё что-то? Но судя по ощущениям, лицо было в порядке. Несколько ссадин в любом случае останется — очередная косая улыбочка от Ханнигера, — но это тоже пустяки.

— Хорошо, что не в машине… — шепнул сам себе Трент, тут же прокашливаясь.

Лёгкие будто чем-то забиты, но сон в холодном ночном поле — это хорошее оправдание возможной простуде.

Трент шёл по краю дороги и, проходя мимо знака, в очередной раз посмотрел на цифру — всё те же 4985 человек.

В этом году пересчёта ещё не было, да и кто знает, будет ли вообще? Сейчас всех волнует приближающийся двухтысячный, и каждый, кому не попадя, норовит развести панику из-за «сходящих с ума компьютеров».

Думать хотелось о чём угодно, но только не о том, что сегодня ночью выбило из Линовски добрую часть воспоминаний о вечере. Может, они просто повздорили из-за слишком дерзкого нрава незнакомца? Трент привык заводить диалоги по пьяни, но никогда бы не стал лезть в драку, учитывая, что каждый в городе друг друга знает в лицо.

Или стал бы? Если кто-то заезжий нагрубил бы Оуэну, сыну хозяина заправки и прилегающего к ней супермаркета, то вполне.

Нужно зайти к нему. Точно — если и кто что-то помнил, то только Оуэн. Он грозился всем, что скоро поставит дорогущие камеры и затем засудит всех, ворующих с прилавков даже жвачки по несколько центов.

Пройдя около мили, Трент толкнул дверь уже знакомого места — над головой, повторно вызывая боль в висках, зазвенели колокольчики. Оуэн уже был на месте, или ещё не ушёл — с ним никогда не понять, спит он вообще или нет.

— Трент! — он воскликнул сначала с привычным энтузиазмом, но потом присмотрелся и вскинул брови, — Это ты чего такой помятый-то?

— Ты не помнишь? — Линовски даже не был уверен, спрашивает он у себя или у заправщика, — Я был здесь, говорил с каким-то типом…, но я не помню, как он выглядел. Я был…

— Пьяный, да. Но ты ни с кем не говорил.

— А на улице? Был кто-то подозрительный у тебя ночью?

Челюсть заныла, будто Трента вчера всё-таки кто-то ударил, но чувство это быстро отпустило. Оуэн, низкий, с высветленными жёлтыми волосами, смотрел на него, как на умалишённого.

— Ты купил сигареты, Трент, и ушёл в машину. Всё на этом.

— Так был кто-то чужой или нет?

— Нет. Не помню. Я полночи считал грёбанные четвертаки.

— Ладно.

Он развернулся, сначала планируя взять из холодильника воды. Во рту пусть и было отвратно, но жвачка бы тут не помогла. Нужно было помыться, поесть, выпить аспирин — и жить дальше, если в какой-нибудь из благополучных вечеров в участок не поступит жалоба на офицера Трента Линовски.

Мысли так и не совпадали. Он точно помнил заправку. Он думал, что именно отсюда всё началось, но…

— Семьдесят пять центов, — растянутый на несколько слишком долгих секунд голос Оуэна зазвучал почти противно, когда Трент снова ощутил себя умирающим на окраине голубем, на которого наехала фура, — Сэр?

Линовски вздохнул, зажмурился и полез в бумажник, из которого тут же вывалились и права, и несколько старых чеков. Следом повалилась и мелочь. Он раздражённо отсчитал нужную сумму и, прихватив бутылку, собирался уходить.

— Трент?

— Что? — спросил он, даже не поворачиваясь, и просто замер, прежде чем открыть дверь.

— Я не вру, правда никого не было. Понимаю, отец тебе сказал, что я тупой придурок, но это не значит, что я буду кого-то прикрывать!

— Успокойся, пацан…

Он вышел на холодную улицу и пошёл дальше, сразу опустошив бутылку и вытащив из кармана ключи от своего «форда».

Просто очередная плохая ночь.

Глава 2.

Менялось ли что-нибудь изо дня в день?

Трент редко об этом думал, особенно после ночи в баре. Но в этот раз, превысив должностные полномочия, он сделал утро действительно уникальным.

Он несколько минут вспоминал, какие улицы патрулировал накануне, и сегодня ему предстояло начать с того же, но уже в ночную смену: Ханнигер снова за диспетчера, а сейчас Беннет — на углу Центральной, ловит мальчишек лихачей на превышениях скорости и распитии алкоголя.

Это он помнил.

Всё, что связано с работой, всегда запечатывается в голове, как консервы на заводе, и забить эту банку ничем, кроме полицейских будней, больше не выйдет. В его жизни не осталось ничего, кроме неё — работы. Кроме перепечатывания письменных отчётов в компьютер, от которого осталось лишь название и…

В машине ничего не было — совершенно ничего нового. Та же пачка сигарет, к которой Трент не притрагивался со вчерашнего вечера, несколько полупустых блистеров с аспирином, разбросанные диски. Он пытался слушать музыку, но ничего не подходило под настроение — некоторые обложки вывалились из футляров и подрагивали из-за дующего в окно ветерка.

Трент так и сидел, глядя на руки, сжимавшие руль даже не по его команде. В голове всё ещё витала одна и та же мысль:

За кем он гнался?

Кого он хотел догнать — и почему?

Стоит ли оно того, чтобы так ломать голову?

На часах уже было одиннадцать утра, но погода всё не менялась, оставаясь монотонно серой, небо почти сливалось с горизонтом, хотя Линовски уже был близок к центру города.

В отделении знают, что он не явится с утра и приедет за полчаса до начала патруля. Успеет проверить топливо, проблесковый маячок, может, даже выпить с Аланом кофе или, как всегда, обсудить приближающуюся пятницу.

Всю дорогу до дома Трент пытался понять, до сих пор ли он чувствует, как бок начинает печь от боли всякий раз, когда он поворачивается корпусом, но боль эта то стихала, то повышалась вновь, и в конце концов, добравшись, Линовки бросил эту затею.

Болит или нет — уже в прошлом, и мысли о ночной беготне предстояло оставить там же, запихнув в дальний ящик, желательно скинув его с обрыва. Нельзя ни на чём зацикливаться, это мешает и работе, и сну.

Дома, как и обычно, было тихо: спальня тёмная, шторы задёрнуты, кухня чистая и пустая. Всё на своих местах, значит ночью он точно не возвращался сюда, чтобы взять что-то ещё.

Дробовик стоял в кладовке — Трент смотрел на него долго, будто пытался припомнить что-то ещё, но не мог.

Зачем бы ему брать ещё и дробовик?

— Бред… — он закрыл дверь в кладовую, выключил свет в коридоре и ушёл в душ.

Смыл с себя всю грязь, забившуюся под ногти; с головы сливалась мутная вода, смешанная с мелкими сухими кусочками листвы, и Трент вдруг подумал, что в таком виде общался с Оуэном. Вот, почему парень так удивился: когда у местного офицера полиции в волосах ветки, и он похож на ожившую мумию, реакция будет вполне предсказуема.

Бывает. Со всеми бывает. Нужно будет выпить меньше, чем в этот раз — и всё будет нормально, как раньше: несколько пинт пива, затем пять стопок водки. И виски. И ничего больше не мешать.

Трент вышел из душа, заглянув в зеркало перед тем, как уснуть до самого вечера: ничего нового, учитывая красноту кожи после горячей воды, но небольшая трещинка сбоку на нижней губе портила всю былую сносную физиономию.

Если в таком виде он явится перед Мёрфи, то укоров не избежать. Патрульный не должен выглядеть так, будто его выкинули из бара за пьяную драку.

— Чёрт… — он тронул подбородок, пошевелил им, снова провёл языком по шраму.

Он поблёскивал в желтоватом свете лампочки, но крови не пошло. Ранка начала потихоньку затягиваться — хорошо. Главное, что на лице больше нет никаких синяков. Но с туловищем было иначе.

Под плотной кожей, — Трент повернулся боком, который больше всего и ныл, — разливалось огромное тёмное пятно от сильного ушиба. Оно выглядело не столько устрашающе, сколько вызывало раздражения — заживать будет быстро, но спать на этой стороне без дискомфорта не получится.

Проведя ладонью по раненому месту, Линовски поморщился, но следом натянул домашнюю футболку. Нужно идти и отсыпаться, пока есть время. Даже завтрак подождёт. Трент почистил зубы, поправил растрёпанные мокрые волосы и уснул, так и не потратив ни минуты на размышления о ночи.

Но и пробуждение не принесло лёгкости. Будильник пропищал несколько раз и почти мгновенно был отключён. Трент поднялся, как безвольная тряпичная кукла. Очередной рабочий день.

Он надел форму — рабочую чёрную рубашку, брюки и куртку. Не стал бриться, лишь несколько раз хлопнул себя по лицу, чтобы не выглядеть болезненно. Фуражку бросил на заднее сиденье, завёл двигатель и несколько минут сидел, глядя на закрытую дверь гаража.

Лобовое стекло покрылось мелкой россыпью дождевых капель, но со временем они разрастались до огромных, а потом начинали сползать, стремясь к капоту.

Нужно было выдвигаться.

Город уже накрыл наступающий вечер, но на улице всё ещё было тихо, только впереди Трент успел усмотреть пару легковушек, проезжающих к центральной улице. До отделения ехать недолго — минут десять, если никуда не спешить.

Линовски включил магнитолу, щёлкнул на кнопку воспроизведения: из динамиков зазвучала «Lounge Fly» от Stone Temple Pilots. Вот, что он искал вчера ночью.

Решив не переключать, он так и доехал до отделения, ни разу не прикасаясь к перемотке.

На парковке оставались лишь две служебные машины, стандартные, всех порядком доставшие из-за частых поломок — «краун виктории», а третья, гражданская — «рено» Ханнигера. Трент припарковался на своём месте, возле стены восточного крыла мэрии, дружелюбно и после парочки прошений выдавших часть заброшенного здания под полицейский участок. В далёком 1944 году.

Перед тем, как открыть дверь, Трент затормозил. Вторая рука замерла в кармане куртки, пальцами поглаживая пачку сигарет.

Лучше потом, когда проедет хотя бы пару улиц. От похмелья всё равно остались отголоски, мешавшие даже вдыхать полноценно — любой лишний запах мутил рассудок. Трент зашёл в здание, тут же кивнув Алану Ханнигеру.

Тот сидел за столом шефа Мёрфи и смотрел то на телефон, то на монитор едва работающего компьютера. Он рябил и покрывался помехами всё чаще, чем постоянно доводил Алана до трясучки.

Трент махнул другу рукой — скорее для факта, нежели вежливости. Судя по скривлённым губам, Ханнигер явно был не в духе.

— Позже, я жду звонок от Миллеров.

— А что так? Беннет не поехал? — Линовски присел за свой стол и двинул подальше уготовленный бронежилет.

Он слишком редко его надевал.

— Дэйв отъехал по делам, — Алан цокнул, выглядя ещё более раздражённым, — А у Миллеров опять семейные разборки. Соседи звонят уже третий раз. Я не хочу, чтобы к ним ехал ты.

— В прошлый раз я ничего противозаконного не сделал.

Трент припомнил только то, как увернулся от мощного удара мистера Миллера, бывшего боксёра, так и не сыскавшего славы и отыгрывающегося на семье. Он влетел кулаком прямо в стеклянную дверцу старого шкафа, и та разлетелась, порезав здоровяку все костяшки.

Миссис Миллер быстро увела дочь к тётке. После короткого разговора с боксёром всё уладили, но с последним предупреждением, которое, вероятно, стало всем по боку в ту же минуту, когда Трент покинул их дом.

— Не сделал. А в этот раз Миллер проиграл всю зарплату в карты. Поедешь отыгрывать?

— Я пас. — Трент кинул взгляд на разложенные на столе листы, — Оуэн тебе ничего нового не рассказывал?

— Ты в долг заправился, что ли?

— Нет. Вчера, когда из бара ехал, забежал за сигаретами к нему, а потом поругался с каким-то типом. Но ничего не помню, а засранец молчит.

— Главное, чтобы жалоба не прилетела. Мёрфи и без того не в восторге, весь день на уши приседал…

Они помолчали, и Трент откинул голову, закрывая глаза. Если Оуэн не говорит, то и ладно. Почему его вообще так задела эта ситуация с пробежкой? Он часто пьёт, но до этого никогда не получал столь обширный провал в памяти.

Никогда. Сколько бы не пил, сколько бы не валялся пьяный в кровати, сколько часов не провёл бы у унитаза, начиная со школьных лет — никогда не пил так, чтобы утром ни черта не помнить.

— А что поссорились-то? Он на Оуэна наезжал, пьяный был или под наркотой? — приглушённый голос Алана достиг слуха через долгое, долгое время.

— Я не помню, говорю же. Перепил.

— Ну, по тебе видно, — Ханнигер кивнул, — Я уж думал, ты в ванной грохнулся и губу разбил. Или с тем мужиком с заправки подрался, чего ещё хуже…

— Драку не помню.

Рассказывать про поле и канаву на выезде из города не стоит. И уж тем более о том, сколько времени он там провёл в отключке. Алан отвлёкся от разговора и вновь замолчал, наблюдая за секундной стрелкой часов, висящих над дверью кабинета.

До начала патруля оставалось тринадцать минут, а Дэйва всё не было на месте: телефон рядом с локтем Алана тоже молчал.

В городе ничего не происходит — нет работы. Нет работы — есть время заняться канцелярией и переписыванием отчётов, чтобы не приходилось выслушивать тирады от Мёрфи.

Трент старательно отвадил себя от желания закурить прямо на месте, а затем, стоило двери открыться, перекинулся с Дэйвом:

— Привет. И пока. Я беру 342-ю.

— Бери… Пока, Трент.

С Аланом прощаться бессмысленно — с ним у них впереди восемь долгих часов на связи, ведь стоит ему выйти в смену и сесть за диспетчера, как город начинает неумолимо оживать.

Во всех хороших и плохих ипостасях.

Для этого и нужен ночной патрульный, и сегодня за объезд самых неблагоприятных и злачных мест брался именно Трент.

Глава 3.

Но первый час голоса Алана слышно не было, а затем пошёл второй, третий…

Линовски лишь раз выехал на повторный круг по району Миллеров, но свет в их доме так и не погас. Со стороны кухни порой виднелись струящиеся за занавесками тени, от которых требовалось лишь одно — не совершать глупостей.

Никаких криков — молчал даже соседский пёс, обычно надрывавший глотку каждый раз, когда кто-то начинает показывать слишком много спеси — казалось, он услышит даже щелчок зажигалки в полицейском автомобиле, если ему так захочется.

Рация так и висела на держателе, изредка шипя чем-то отдалённо пойманным, лишними радиоволнами, на которые Трент уже привык не обращать внимание.

Он закурил, остановившись на углу Пятой улицы, и высунул руку из окна. Воздух за несколько часов стал почти ледяным, ночь казалась чересчур тёмной — в этой части города с освещением туго, лишь пара дежурных фонарей разливали блеклый свет по растрескавшемуся асфальту.

— Спокойная ночь? — прошуршало искажённым голосом Ханнигера, — Приём.

— Приём, — Трент взялся за рацию, — Пока да.

— Нарушу твой покой. Звонок был, но в трубке тишина, перезвон ничего не дал.

— Таксофон? Сотовый?

Ханнигер замолчал, не выходя из эфира. Раздался противный шорох — Алан листал телефонный справочник, чтобы пробить номер. Никогда не делает этого заранее.

— Домашний. Стационарный. Зафиксировал на Южной-Вашингтон, 8. Подъедешь? — Алан вздохнул и пропал на пару секунд, следом вернувшись, — Просто проверь, никто ли не вламывался. Свет, замки. Постучи, может кто откроет. Если что…

— Я знаю, Алан.

— Да. Да, извини, заболтался. Последние пару дней гадкие совсем, да?

— Ага, — согласился Линовски, делая последнюю затяжку и закидывая окурок в пепельницу, тут же захлопывая её, — Но это из-за погоды.

Алан ушёл из эфира, и значило это одно — Линовски обязан выехать на Южную-Вашингтон — крохотную круговую улицу, похожую больше на петлю висельника, а не на благоприятный для жизни район. Маргинальных личностей на ней почти не было — инфантильные молодые парочки, несколько малоимущих семей, никогда не мелькавших в скандалах или передрягах.

Объезд всегда неспешный, скорее вымученный: Трент глядел на каждую дверь, в каждое окно, следил за всякой кривой тенью, норовящей лечь на фасад. Вряд ли взломщики — воровать здесь нечего, но вызов не прошёл. Их дело — убедиться, что всё в порядке.

Трент проверил кобуру — пистолет на месте, чисто для того, чтобы быть уверенным в себе, значок всё ещё прикреплён на ремень, а форма не позволит хозяевам принять Линовски за кого-то другого.

Каждый патруль похож на предыдущий — менялись лишь временные рамки, но пойманные на разбое — чаще всего однообразные, с одинаковыми мотивами и проблемами, жаждущие хоть каких-то пятиминутных развлечений в таком месте, как Гетвуд.

Дом под номером восемь выглядел совсем крохотным, максимум на две небольшие спальни, с неуютной кухней и одной ванной на всех. Вокруг него — сухая примятая трава, неровно стриженная, блестящая в ночном свете белыми каплями. Окна закрыты шторами, внутри — ни единого лучика света, кроме едва горящей лампы на крыльце, работающей из последних сил.

В этом они с Линовски похожи.

Выйдя из машины, Трент первым делом проверил, нет ли кого по близости, но улица выглядела настолько спящей, что даже его собственный выдох показался слишком громким. Перейдя дорогу, маленькую и уходящую в ту самую петлю, он приблизился к крыльцу.

На нём оказались смятые пивные банки, от ветра разлетевшиеся по порожкам, старое кресло с бледным пледом; слева — пустые цветочные горшки с давно высохшей землёй. В самом углу валялся сломанный детский велосипед — такой, казалось, был у каждого ребёнка в округе. Дешёвый, красного цвета, весь в выцветших наклейках.

Линовски долго не мог постучать. Он был уверен, что дом пустует, уж слишком неприветливой казалась эта обстановка, а давящая тишина ночной улицы почти пронизывала холодом позвоночник.

Пытался припомнить, кто именно там живёт. Почему Алан не сказал? Может, дом сдавался… только кто об этом знает?

Он обернулся, но не заметил поблизости риелторского знака. Никто в здравом уме не станет сдавать помещение в таком состоянии — с грязью и мусором на крыльце, с пылью на окнах.

Кто-то уезжал из Гетвуда? Хоть кто-нибудь за последнее время?

Пришлось несколько раз кратко постучать в дверь, не получив совершенно никакого ответа. Трент вздохнул снова, набирая побольше воздуха в грудь:

— Офицер Линовски, полиция, — голос звучал громко и ровно, — От вас поступил звонок, я вынужден проверить, всё ли в порядке…

Тишина. Никаких шагов, шёпота или голосов. Трент обошёл дом, ощущая себя по меньшей мере идиотом — не стал бы Ханнигер так над ним подшучивать?

— Ты же не настолько говнюк, правда, Алан? — прошептал Линовски сам себе, снимая с ремня фонарь и пытаясь просветить комнату через стекло в двери с другой стороны дома.

Кухня. Как он и думал — маленькая, неудобная, с одной стойкой и старым холодильником. Вновь пустые бутылки, но из-за кромешной тьмы больше деталей рассмотреть не получилось. Те очертания, которые были доступны зрению, выглядели по меньшей мере печальными.

Ничего подозрительного. Просто старый, богом забытый домик, каких в Гетвуде полно — и даже больше. Обычная семья, но кто именно?

Трент отошёл, чуть не врезавшись в разобранный на заднем дворе шкаф. Двери, стенки и полки — всё лежало в огромной куче, похожей на будущий костёр. В остальном двор был пустым, запущенным, огороженным низкой деревянной изгородью, как и у многих, заваленным листвой с облезших деревьев.

В машине Линовски смог наконец-то выдохнуть. Ему никогда не нравились такие тёмные, глухие места — ненароком можно встретить что-нибудь тревожное. За его три года работы в полиции опыта он набрался лишь в том, чтобы успокаивать бушующих мужей и пугать школьников, которые пытаются купить бурбон по поддельным документам.

— Приём. Алан, Южная-Вашингтон, 8 — чисто. Никаких следов взлома, полная тишина. Никого нет дома.

— Понял, патруль. Это дом семейки одной, нужно будет о них разузнать. Слишком тихие, впервые от них получили звонок. Я перерыл шкафчик с вызовами. Спрошу завтра у Мёрфи.

— Не может быть, чтобы мы кого-то не знали, так ведь? — Трент выехал на дорогу и свернул к следующей улице, последний раз глянув на тихий восьмой дом, — Может, завтра что-то прояснится?

— У меня есть одно предположение, но это всё лично.

— Понял.

— Через час возвращайся, напишешь отчёт и посидим.

— Так точно.

— Трент?

— Что?

Алан помолчал, как обычно, но в этот раз тон его голоса стал куда более тревожным:

— Так мы пойдём в бар или нет? Ты сколько уже обещаешь, а я задрался водить туда Молли. Ей не нравится там.

— Давай лично обсудим, — только сейчас Трент смог натянуто улыбнуться, — Вернусь через час.

— На связи.

Вернув рацию на место, Трент вновь закурил.

Когда все говорят, что быть полицейским в маленьком городе — это отгуливать ежедневный отпуск, то в какой-то мере можно и согласиться: происходящее редко напоминает «На гребне волны», но часто становится похож на отыгрыш плохого психолога.

Особенно семейного — когда такой, как Миллер, проигрывает все деньги в покер, а его жена рыдает в трубку и вызывает офицера, становится не по себе. Приходится собирать мужество по углам сознания, делать вид, что не тревожно — как это вообще возможно, чтобы полицейский выказывал волнение?

Но смотреть на заплаканных детей — всегда жутко. И пусть у Трента самого детей не было, и не будет — он никогда не планирует жизнь так далеко, — не все могут выдержать психологического давления, которое люди оказывают друг на друга.

Трент помнил, как отводил взгляд от кровоподтёка на предплечье миссис Миллер. Помнил, как их маленькая дочь, едва дыша от истерики, выбегала на улицу. Он отчётливо, слово в слово, помнил слова, которые тогда сказала ему супруга бывшего боксёра:

«Сэр, он образумится. Он пообещал, что всё закончится! Я ему верю. Пожалуйста, не забирайте его! Я без него не смогу!»

Окурок полетел в мусорку, а ключи — на стол. Алан уже сидел за общим столом в маленькой комнате отдыха, где из мелкого окна над потолком просачивался прохладный воздух.

Дежурный телефон молчал, а Ханнигер заливал в две кружки нечто, что совсем не напоминало кофе:

— Дэйв дома. Завтра выходит в ночь за тебя. А тебе нужно отдохнуть, — он поднял на Трента глаза и махнул головой на пустой стул, — Давай, совсем немного.

Линовски кивнул. Не ему отказываться от бесплатной выпивки. Присел, взял кружку и посмотрел на Ханнигера. Тот, всегда до этого собранный и всегда с зализанной гелем причёской, сейчас выглядел иначе, глядел в поверхность блестящего виски на дне и кусал кожу во рту.

— В чём дело? — спросил Трент.

— С Молли всё плохо.

Вот, что оно — семейные драмы. Трент мог бы усмехнуться и качнуть головой, мол, не придумывай, всё образуется, нужно лишь подождать, она обязательно всё обдумает и простит.

Но в чужую голову никак не вставить свои мозги.

— Насколько плохо?

— Хочу напиться. Вот, насколько всё плохо, Линовски.

Ханнигер не соврал: он выпил всё, что налил себе в кружку, и таким же призывным взором окинул и Трента. Дальше знакомый вкус обжёг рот, разлилось приятное тепло, и уговаривать больше не пришлось.

Телефон не прозвонил ни разу — за все два оставшихся часа дежурства Трента Линовски и Алана Ханнигера не произошло ни единого происшествия.

Они выпили одну бутылку на двоих, обсудили всё, что тревожит: Трент — странную погоню за неким незнакомцем, с которым он, вероятно, поссорился, а Алан — волнения по поводу приближающегося развода и переживания о будущем.

Посмеялись над тем, что после Нового года полицейская база погорит из-за смены тысячелетия, а потом заполнили бумаги, убрали снаряжение и разошлись.

Рано утром, пока на дежурстве никого не было, сработал автоответчик, но звонок так и не был переадресован шерифу округа.

Город стал тревожным пасмурным пятном.

Глава 4.

Это больше не было похоже на обычный дурной сон, а теперь напоминало слишком реалистичный кошмар, в котором отделению пришлось искупаться с самого заступления в дежурство Алана Ханнигера.

Трент проснулся в своей спальне, но голова более не раскалывалась; он осмотрелся, пытаясь уловить, откуда именно звонит телефон, но нашёл его под кроватью.

Это был уже пятый вызов.

В комнату едва затекал свет, шторы колыхались под лёгким ветерком. Окно было распахнуто, однако на самой улице была тишина, какой Трент давно по утрам не слышал. Он встал как по зову — и звук дребезжащего мобильного добрался до него не так быстро, как дёрнувшаяся в груди тревога.

— Да? В чём дело? — он звучал болезненно, так что сразу же прокашлялся, но так и не услышал, что ему говорил Алан, так что мотал головой, стараясь сосредоточиться.

Мысли утекали, а шум на том конце провода всё не кончался и не кончался. Сеть глохла уже который раз в самый важный момент.

— Давай я лучше приеду… — Линовски сбросил вызов, вскочил с кровати, силясь понять, правильно ли он вообще что-то расслышал, но разум не давал ответа.

На часах так и застыло время, когда Трент вылетал из дома, на ходу надевая куртку и схватывая ключи.

Он прыгнул в «форд», не включая музыки, и выехал к отделению.

Город ещё спал, и Линовски считал, сколько он проспал в итоге — если сейчас девять утра, то часа четыре точно, — и этого мало, если ты пьёшь второй день подряд.

Или даже не второй? Он сбился со счёта.

Желудок ныл, в горле першило от мерзкого привкуса освежителя для полости рта, небо из просто серого стало почти синим, заполонив тучами весь горизонт, но так и не пролив и капли. Линовски не хотел принимать правду точно так же, как и не стремился с ней спорить — нужно было появиться в участке до тех пор, пока Мёрфи не вызовут для диалога.

— Мать твою, не спеши, — Алан остановил Трента прежде, чем тот успел подскочить к собравшимся на парковке, — Тихо, тихо…

— Только не говори мне, что это тот самый дом, — едва слышно прошипел Линовски, смахивая с груди руку Ханнигера, — Это же не он?

Машина директора начальной школы, Кайла Брекена, стояла одной из первых. Сам он, высокий, похожий на мертвеца из-за неестественной бледности, стал старше на несколько лет за это утро. Рядом с ним, заплаканная, стояла женщина — она вцепилась в рукав чёрной рубашки директора и с опущенными уголками тонких губ казалась совершенно разбитой.

Трент всё ещё смотрел на Алана, а тот молчал, вновь вернув руку на плечо. Он шагнул ближе, заговорил так тихо, как только смог:

— Да, это был тот дом, Южная-Вашингтон, 8, но это не твоя вина, слышишь? Дом был пустым. Ты бы никого там не нашёл.

Но Линовски уже ничего не слышал.

Всё, что ему нужно было знать, он уже ощущал на себе.

Он увидел заплаканную миссис Доусон — это именно она потеряла мальчика, чьё лицо сейчас смотрело на него с нескольких наспех распечатанных листовок: слишком худое для десятилетнего, с выраженными огромными глазами, со стрижкой «под горшок». На фотографии он был похож на рисунок, а не на живого человека.

Полные испуга детские глаза смотрели прямо на Трента, пока Алан продолжал ему что-то проговаривать, оттаскивая в участок. Он уводил его всё дальше, и Линовски краем взгляда успел заметить, как у входа в мэрию паркуется грузовик местного телеканала.

— Уходим, — Ханнигер уже не скрывал раздражения, — Пусть Мёрфи разбирается.

Но гул никуда не делся. Стоило Линовски оказаться в кабинете, как он тут же свалился на своё место и невидящим взором уставился на ровную стопку перепечатанных отчётов. Ни единого среди них не носило криминальный характер — даже старая песня Миллеров с их семейными разборками, — даже она не была столь тревожна, хотя изо дня в день становилась на первые строчки в личном рейтинге Трента.

— Как его звали? — негромко спросил Линовски, не поднимая головы на Алана, который принялся расхаживать туда и обратно у его стола, — Почему мы ничего не слышали о Доусонах?

— Тихая семья, сын на домашнем обучении. Его звали Бен.

— Зовут. — поправил Трент, — Его зовут Бен.

— Давай пока без этого, мальчишка сбежал из дома под утро, отец у него чёрт знает где, а мать бывает дома только для того, чтобы поспать! Мальчуган может быть где угодно!

— Неблагополучные?

— Отец алкоголик, мать парикмахер, работает она одна, денег не видят, чего ты ждёшь от десятилетки, которому даже велик починить не могут?

Трент провёл руками по лицу, стараясь смазать пугающие мурашки. Он давно не ощущал такого… отчаяния. Будто всю жизнь боялся оказаться именно в таком деле, где шансов найти ребёнка всегда максимально мало.

— Ты был у них дома?

— Был, уже с Мёрфи, — Алан наконец-то позволил себе присесть, двигая скрипучий стул напротив, — Диана Доусон не ночевала этой ночью с сыном. Она была уверена, что непутёвый муженёк не явится, а он… Видимо, он всё-таки вернулся.

— И где он? С ним нужно переговорить.

— Трент, расслабься.

Но он уже не мог. С улицы доносились нескончаемые диалоги, сердитый, но уверенный голос Мёрфи не затухал ни на минуту: он всё доказывал назойливой репортёрше, чёрт знает откуда взявшейся, что всё будет хорошо, что мальчика уже ищут, только вот Ханнигер сидел рядом, а Беннетта не было и слышно: он обзванивал все самые популярные места, где постоянно водились школьники и дети.

Как он не услышал, что дома кто-то был? А был ли Бен вообще дома в тот момент, когда Трент приехал на вызов? Или он уже сбежал, а мать обнаружила пропажу только рано утром, когда вернулась, чтобы его забрать?

Они допустили побег маленького ребёнка, но только округ не допустит того, чтобы эта информация стала общественным резонансом. Сколько сейчас населения в Гетвуде? Будет ли эта цифра на один меньше?

— Мёрфи уже собрал отряд для поисков из местных добровольцев. Ребята из церкви, несколько старшеклассников на машинах, Беннетт сейчас закончит обзвон и тоже поедет.

— Я тоже должен ехать, — Линовски потёр переносицу, кожа отчего-то стала зудеть, как при аллергии, — Хоть что-то сделать, пока есть время.

Но Ханнигер покачал головой, следом поджимая губы:

— Он пропал в шесть утра, Трент. Сейчас девять. Время есть, но нам нужно быть готовыми к тому, что мы можем опоздать. Пока тихо. Слишком тихо.

— Ты говоришь так, будто в таких делах никогда ничего не заканчивается в нашу пользу.

— А ты мыслишь, как наивный юнец, который только и делает, что выписывает штрафы за неправильную парковку. Очнись и поезжай к Миллерам, узнай, общаются ли их дети. И спроси, знает ли миссис Миллер Диану Доусон.

— Так точно.

Алан был ледяной водой, пролившейся на голову Трента этим утром, и его хладнокровию оставалось лишь завидовать: он вышел к Мёрфи, который уже проводил на парковке брифинг для прибывших добровольцев.

Пока Линовски шёл к машине, стараясь не привлекать внимание журналистки и в целом не показываться, ему всё чудилось, будто за ним следят напряжённые глаза начальника.

Чувство вины, пусть и было навеяно стрессом, всё-таки никуда не уползало, а лишь крепче впилась в горло, стоило Линовски увидеть несколько листков с фотографией маленького Бена, воткнутых за поворотники.

Он вытащил их, и какая-то слишком грубая сила умоляла его взять — и смять эти бумажки, вдруг разрушившие идиллию в этом мелком, но всё-таки не столь обречённом месте.

В Гетвуде не было места трагедиям — так было проще жить, с этими мыслями легче открывать глаза перед рабочим днём. В Гетвуде никогда не пропадали маленькие дети — их родители, как правило, просто уезжали в поисках лучшего мира, но ни разу в новостях не мелькали подробности похищений.

Линовски отложил листовки подрагивающей от волнения рукой, прикрыл глаза и глубоко вдохнул: на поверхность всплывало всё больше давно забытого мусора, от которого он так долго стремился избавиться.

Алкоголизм, одиночество, потерянность и постоянная сонливость.

Миллеры правда могут что-то знать, ведь начальная школа в Гетвуде маленькая, дети знают друг друга не только по именам, и кто-то может помнить Бена.

Только Трент его не помнил, не видел…

И, признаться честно, он никогда не думал, что ему придётся искать ребёнка живым или мёртвым.

Гетвуд казался вечно замершим в потоке тумана и влаги островом полноценного, но монотонного спокойствия — для каждого своего, иногда не сочетаемого с реальностью, которой привыкли жить другие.

Быть может, всё было бы гораздо проще, если бы Бена хоть кто-то помнил.

Но, к сожалению, не все дети в округе знали о существовании семьи Доусон…

Глава 5.

Линовски остановился напротив дома Миллеров уже как двадцать три минуты назад, но всё никак не мог выйти из «форда». Он приехал даже не на служебной машине, и вместо формы был одет в гражданское, но прекрасно знал, что его ни с кем не спутают.

Улицы были такими же тихими, как и во все другие дни, а паника, как выяснилось позднее от Алана, рассыпалась в ту же секунду, когда проинструктированный отряд из ранее обычных жителей разошёлся по самым неприглядным уголкам города: заброшенный фармацевтический завод, давно забытая всеми площадка со старой техникой, даже крыши двухэтажек — проверялось всё, лишь бы люди были заняты.

Миллеры дома. По крайней мере, Трент однозначно видел, как закрылась дверь за Дэвидом Миллером, а затем его силуэт показался на кухне.

Но нужно было двигаться.

Дверь открылась не сразу, Тренту пришлось сначала стучать, а затем и прожимать старую кнопку звонка. Сначала за стенами послышался сдавленный спор, приглушённый руганью, потом уже шаги.

На пороге стоял Дэйв Миллер. Его лицо, сонное и небритое, исказилось в знакомой гримасе раздражения, стоило взгляду сосредоточиться на Линовски:

— Опять? Я же сказал, что больше не буду. Кто на этот раз пожаловался?

Трент не мог подобрать нужных слов, а лишь озарился за спину Миллера, проверяя, дома ли их маленькая дочь.

— Это не к тебе, Дэйв, — наконец произнёс он, вновь выглядывая мимо плеча Миллера, в тёмную глубину прихожей, — Скорее… к вам обоим.

Дэйв, что-то буркнув, отступил, пропуская Линовски. В гостиной пахло стиранной одеждой и чем-то горьким одновременно.

Дана стояла у кухонного стола, сжимая в пальцах потрёпанную кружку с потускневшим рисунком. Её глаза, обычно уставшие, сейчас были полны немого вопроса. У всех, казалось, сейчас одинаковый взгляд. Взгляд людей, много чего не понимающих и забывающих всё подряд в те же секунды.

— Извините за беспокойство, — Трент говорил тихо, почти монотонно, но каждое слово падало в тишину комнаты с напором, — Ваша дочь дома?

— Нет… — голос Даны дрогнул. — Я отвела её в школу сегодня утром. Что-то ещё… стряслось?

— Нет. Я по другому делу.

Он сделал паузу, давая себе напрячься ещё сильнее. Ему было проще разнимать пьяные драки, нежели говорить о таких сложных вещах. Неужели Алан привык? Ему правда было бы легче вести этот разговор?

— Вы знаете семью Доусон? Диану и её сына, Бена.

Вспомнить имя мужа не удалось, как бы Трент не старался. Оно вылетело из головы быстрее, чем он успел схватить эту мысль за хвост и поселить в сознании.

Миллеры переглянулись. В их взгляде не было ни признания, ни сочувствия — лишь непонимание, какое-то чужеродное и глухое.

— Доусоны? — Дэйв фыркнул, на обдумывание ему потребовалось время. — Это те, что на Вашингтон, на отшибе? Они сами по себе.

Дана молчала, глядя в свою кружку. Потом взгляд медленно поднялся на Трента, хотя чаще всего боялась смотреть ему в глаза. Но сегодня он не планировал арестовывать её мужа, так что Дана заговорила:

— Бен… — она произнесла имя так, будто вспоминала что-то давно забытое. — Я видела его пару раз. Тихий такой мальчик. Всегда один.

Она посмотрела на Трента, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но она была не так близка, как показалось на первый взгляд. Это не был взгляд человека, который на самом деле сожалеет о пропаже ребёнка.

— Он же убежал, да? Все об этом говорят…

Трент лишь кивнул. Он ловил каждую микроскопическую дрожь, каждую тень на её лице. Должно же быть хоть что-то.

— Да. И мы пытаемся понять, с кем он общался. Ваша дочка ничего не говорила? Может, видела его в школе или на улице?

— Я же сказал, мы их не знаем! — Дэйв вспыхнул, его агрессия была предсказуемой и жалкой, и сейчас она никак не помогала, а лишь сбивала с толку и без того бесполезный разговор.

Но Дана вдруг подняла руку, останавливая мужа. Её пальцы сжались в кулак, слабенький и дрожащий.

— Подожди, Дэйв… — она снова посмотрела на Трента, и теперь в её взгляде был не просто испуг, а тревога, самая настоящая, — Лиззи что-то говорила про мальчика, который очень похож на Бена, но это было давно.

— Насколько давно? — тут же напрягся Линовски, вспомнив, что у него в кармане есть блокнот и ручка, — Расскажите всё, что она говорила вам. Всё сейчас важно.

Трент замер, чувствуя, как даже Дэвид Миллер начинает суетиться. Он встал, прошёл к окну и закурил, не потрудившись даже приготовить пепельницу. Дина отставила кружку и задумалась, заговорив только спустя долгое время:

— Она видела, как кто-то гулял по полю, когда они ездили со школой в соседний город на песенный конкурс. И сказала, что он постоянно тёрся у заправки…

— Это был Бен? — его собственный голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды.

— Нет, тот был высокий. Лиззи ещё сказала, что… он не похож на местного. Она видела его пару недель назад. Он пытался поговорить с Беном возле старой заправки. Говорил что-то…, а мальчик убежал.

Трент стоял, не двигаясь. В висках застучало.

Высокий. Не местный. Заправка.

Образ всплывал из его собственного провала в памяти, как призрак, проявляющийся на плёнке. Или он всё снова перепутал?

Сбежавший или украденный ребёнок десяти лет, волосы чёрные, стрижка…

Ручка замерла над листком, но он сделал несколько надписей и пометок, скрывая собственную озабоченность. За кем он гнался перед тем, как проснуться в канаве?

Сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до въезда в город и завалиться к Оуэну?

Сколько раз придётся угрожать ему налоговой, лишь бы добиться хоть слова? Станет ли Оуэн покрывать незнакомца ещё раз?

— Офицер, у вас телефон надрывается, — недовольно проговорил Дэйв сквозь зубы, и Тренту пришлось вынырнуть из размышлений.

— Спасибо, вы помогли.

Он развернулся — время шло на минуты, и нужно было хотя бы попробовать туда доехать. Если мальчика видели в поле, то с ним могло быть что угодно: Линовски вспоминал все те ужасные и отвратительные вещи, о которых слышал по радио, по телевизору. О которых рассказывал Ханнигер, постоянно морщась от жалости и отвращения.

Никто не хотел верить в то, что Бен мёртв. Медленно шастающие по улице добровольцы выглядели как зомби, которых выпустили, чтобы они доживали свои дни, но Линовски не мог позволять себе отчаиваться и хоронить Бена заранее.

Погода не становилась лучше, а лишь глушила и без того скудные звуки ветра, сигналок полицейской машины Беннетта, зовущих по имени людей.

Трент припарковался у знака, в очередной раз подметив, что цифра не изменилась. Это немного успокоило. Он прошёлся вдоль заправки, вглядываясь в пустые иссохшие кусты, обходя здание, колонки, кивая Оуэну сквозь стекло, но так и не уловив его настроения.

Боясь, что когда-нибудь его взгляд зацепится за серую футболку с ориентировки, Линовски вновь зажмурился и подождал, прежде чем спуститься в канаву, из которой недавно выбрался сам.

Что-то странное, похожее на зов отчаяния, вскипело в нём, когда он снова осмотрел беспечный пустой горизонт. Алабама переходила в Миссисипи, а дорога терялась вдали, уходя вниз, а затем возвышаясь обратно.

Куда мог сбежать Бен Доусон? От вечно работающей матери, вынужденной пропадать в парикмахерской и жертвовать вниманием сына? От взбешённого отца, чья фигура от алкоголя расплывалась в необозримом будущем и оставляла бедного Бена в глубоком страхе каждую секунду наедине?

Трент присел на корточки, заметив, как дыхание участилось. Что-то яркое, похожее на клочок мусора или отрывок газеты, приковало его взгляд всего в нескольких футах. Он понадеялся, что нашёл хоть что-то, что могло бы прояснить ситуацию.

Ощущение полного замешательства лишь усилилось, когда он встал, сделал пару шагов к бумажке и поднял её.

Пластик, потёртый, на котором едва можно различить буквы. Луизианские права, потерянные кем-то уже достаточно давно, выданные в Новом Орлеане, с истёкшим сроком годности.

Присмотревшись внимательнее, Трент пошатнулся, подумав, что от шока разучился читать. Несколько раз моргнул, протёр глаза рукавом куртки — и ни единая буква не сменилась другой.

— Нет, нет, что это ещё за хрень…

Он протёр права пальцами, затем со всех сил растёр об колено, но иллюзия так и не спадала.

Издевательские буквы оставались на месте.

Права принадлежали Тренту Линовски, рождённому в 1971 году, и срок их истекал в 2010-м, и зарегистрированы были на адрес, которого он никогда в жизни не знал.

Трент никогда не был в Луизиане, тем более — в Новом Орлеане, и фотография на найденных правах была стёрта чем-то острым, оставив лишь белый изуродованный пластик на том месте, где когда-то было лицо.

Перед тем, как окончательно убедиться в безумии всего происходящего, он достал свои настоящие права и, дрожащими руками, сравнил их.

— Не может быть…

Он сглотнул вязкую от шока слюну и, спрятав обе карточки в карман, побежал к машине.

Глава 6.

Двигатель заглох, а тишина в салоне показалась слишком густой, уже не такой, как снаружи.

Голова не кружилась, но в ушах уже звенело, и звук этот нарастал с каждой секундой, проведённой в машине.

Трент сидел, сжав руль так, что костяшки на пальцах побелели. На пассажирском сиденье лежали два куска пластика, два разных Трента Линовски, при том всё ещё единых. Один — настоящий, а второй — без фотографии, со стёсанными краями, поношенный и возникший из будущего.

Он боялся до них дотронуться.

Боялся, что прикосновение сделает их реальными, что он что-то забыл, где-то прокололся.

Но где и как?

Пока права просто лежали в стороне, всё ещё можно было считать их галлюцинацией, пьяным бредом, затянувшимся на сутки.

Он подкурил сигарету. Рука дрожала, и пепел падал на джинсы. Он смотрел в лобовое стекло, на грязную обочину, но видел только стёртое пятно на фотографии.

Своей фотографии?

Кто их трогал? Кто подделал его?

Трент резко рванул с места, швырнув сигарету в окно. Ему нужно было двигаться. Делать что-то простое и понятное. Искать мальчика, пить в баре, ругаться с нарушающими правила дорожного движения школьниками — что угодно, только не закапываться в землю.

Он объездил все места, которые пришли в голову: заброшенный завод, где ветер гудел в разбитых окнах, старую свалку, где ржавые остатки машин напоминали доисторические скелеты, даже прошёл пешком по краю леса за Гетвудом, вглядываясь в чащу, пока глаза не начинали слезиться от напряжения.

Ни следа, и даже попытка выкрикнуть имя мальчика привела только к хриплому кашлю.

Везде было пусто.

Ни намёка на белую, ставшую серой футболку, ни единого маленького следа.

Бен Доусон растворился в этом городе, как никогда и не существовал. Такая трагедия для такого места. И с каждой минутой эта пустота становилась всё отчётливее, давила, напоминала о страдающей матери, о долге, который сейчас впивается в грудь с напором ржавого гвоздя.

Несколько часов Трент ездил туда и обратно, по пятам за группой поиска, но никакого результата они не добились.

Перед глазами плыло всё сильнее, он будто вновь готовился уснуть и проснуться уже дома. С самого начала, чтобы всё это оказалось сном.

В участке пахло кофе, было слишком жарко. Желтоватый свет казался мерзким, тревожил зрение, мешал. Алан что-то бурчал в телефон, лицо его выглядело поникшим от усталости. Трент прошёл к своему столу, стараясь не смотреть никому в глаза.

— Линовски.

Голос Мёрфи прозвучал у него за спиной, как всегда, ровный и мало эмоциональный. Начальник стоял в дверях своего кабинета, жестом приглашая внутрь.

Только не сейчас.

Комната тоже была тесной, как и голова Линовски в тот самый момент, когда он шагнул и закрыл за собой дверь. Мёрфи сел за стол, отодвинул стопку бумаг и сложил руки, так и не изменившись в лице.

— Отчёт составил?

— Нет ещё, — Трент сел, чувствуя, как недавно найденные права в его кармане словно становятся тяжелее.

— И не надо.

Только сейчас Линовски поднял взгляд, столкнувшись с понурым взглядом бывшего шерифа.

— Мы не можем просто… — но голос звучал слабо и неуверенно.

— Мы можем, — Мёрфи перебил его, голос оставался спокойным, но в нём появилась стальная твёрдость, — Слушай меня, Трент. И слушай внимательно. Мальчика нет. Его нет в городе. Его, скорее всего, нет в живых.

Он помолчал, давая словам влиться в обстановку. Тихое тиканье часов, ускоренное сердцебиение Линовски, слабый свист ветра за окнами.

— Мы же не нашли…

Но так и не договорил уже во второй раз.

— Округ не хочет скандала. Телекомпания уехала, чёрт бы их побрал. Добровольцы скоро разойдутся по домам. Если мы продолжим эту глупую погоню, то просто выставим себя идиотами, которые не могут найти ребёнка в городе с населением в пять тысяч человек.

— Так мы просто забываем об этом? — голос Трента прозвучал хрипло.

— Мы переводим дело в пассивную фазу, — поправил его Мёрфи. — Все ориентировки остаются. Но никаких ночных облав, никаких допросов с пристрастием. Мать уже смирилась. Отец, тот и рад, наверное. Городу нужно успокоиться.

Смириться? За день? Как это возможно?

Нет-нет-нет…

— Ты шутишь.

Мёрфи посмотрел на него тяжёлым, понимающим взглядом, как отцы смотрят на отчаявшихся сыновей, которые столкнулись с жизненной проблемой и не могут понять, как жить дальше:

— И тебе нужно успокоиться, Трент. Ты выглядишь отвратно. Выбрось эту историю из головы. Это приказ.

Пошатнувшись, Трент вышел из кабинета. Слова Мёрфи висели в воздухе, смешиваясь с гулом компьютеров и голосом Алана Ханнигера.

Выбрось из головы…

Он сел за свой стол, положил руки, чтобы они не дрожали. Взгляд упал на верхний ящик, где лежали папки с текущими делами. Ничего. Там не было ни единого дела, с которым ему предстояло бы снова поработать.

И тогда он понял — это не было неудачной шуткой. Не было даже близко похоже на объявление краткого перемирия перед трауром. Официально: для всех Бен Доусон перестал существовать, и почему-то больше всех об этом волновался именно Трент.

Но и у него было нечто, что заставляло переживать не только за потерянного ребёнка. Трент медленно опустил голову.

Оглянулся, подмечая, что Мёрфи только что покинул здание, а Ханнигер пропал в уборной.

Тело отозвалось тупой, знакомой болью в боку — пробуждением на холодной мокрой земле в поле. Теперь эта боль казалась ему единственным, что было по-настоящему реальным. Так было привычнее.

Пальцы сами потянулись к верхнему карману куртки. Не к тому, где лежали его, настоящие, изученные от и до права. К другому, глубокому, внутреннему, где он спрятал вторые.

Вытаскивать не было смысла, Трент просто прижал ладонь к груди, чувствуя сквозь ткань жёсткий, негнущийся прямоугольник.

Выбрось из головы.

Как можно выбросить такое? Сначала странный звонок из восьмого дома, потом пропажа мальчика.

Права.

У Линовски осталось единственное, что не отобрали в деле Бенджамина Доусона — распечатка ориентировки. Он выудил её из кармана, присмотрелся так, будто это имело какое-то значение для него после фактического отстранения.

Слишком худое лицо, большие глаза. Детский упрёк во взгляде, поднятые брови. Что это за фотография? Фон размыт, будто специально. Локации не разобрать.

Трент смотрел на это лицо, а в голове вырисовывалось личное переживание — то, что было на найденных правах, пятно на месте фотографии. Его собственное лицо или же чужое — никак не узнать.

Целых две проблемы. Мальчик, которого нет в городе, и чья-то тупая шутка, попытка поиздеваться, поддельные права.

Логика, выстроенная за годы работы, дала трещину.

Сквозь неё в сознание Трента Линовски сочился чёрный, необъяснимый ужас, но не тот, от которого хочется сбежать. Этот был глубоким, ледяным, почти обжигающим.

Он не знал, чего именно боится.

Трент сидел, зажав в ладони бумажку, и принимал к сведению то, что он абсолютно, окончательно остался наедине с этим кошмаром.

Весь мир — Мёрфи, Алан, усыплённый город за окном — жил по одним законам, а он вынужден жить по другим.

И тишина в полицейском участке заставляла сходить с ума уже по-новому. Даже когда Ханнигер вернулся и подошёл к нему, Линовски тут же подскочил с места и подхватил смятую ориентировку.

— Ты куда? — растерянно спросил Алан, — Мы пойдём завтра в бар или…

— Не сейчас, Эл. Мне нужно проспаться.

— Хорошо, я понял…

Он вылетел из отделения, сжимая кулаки до тупой боли.

Что за день? Что за неделя?

Только в машине ему удалось немного нормализовать ускорившееся сердцебиение и панику, перехватившую весь контроль. В такие моменты легче было что-то разбить, лишь бы выместить эмоции, но бить по рулю Линовски не хотел: просто включил магнитолу, запихнул диск с такой силой, что тот почти сломался пополам.

Заиграла песня, медленная, неспешная. Тело пробрало неистовой дрожью, Трент опустил голову и накрыл её руками. Выдержка расшаталась, покосилась, норовила вот-вот свалиться на плечи всеми тяжбами мира.

Плохого мира, непривычного.

И что с ними делать? С правами? Выкинуть, стараясь забыть, никогда не возвращаться к этой теме?

Это невозможно. Он будет думать о них каждый день, каждое пробуждение, будет вспоминать исцарапанную до неузнаваемости фотографию до конца своих дней.

Сказать Алану?

Он посмотрит на него как на психа.

Сказать Мёрфи?

Он сразу отстранит от службы и отправит на психиатрическую экспертизу.

Что сделать?

Нужно от них избавиться. Сжечь. Разломать. Выбросить. Смыть куда-нибудь.

Но это доказательство. Единственное доказательство того, что он не сходит с ума — или напротив, уже сошёл?

Показать Алану?

Пусть увидит, ведь если увидит — значит права реальны.

Нужно поговорить с миссис Доусон. Нужно найти её, спросить о её сыне. Нужно выехать на её место работы ранним утром, застать её врасплох, пока никто не придёт и не сможет быть в их диалоге лишним.

Как она могла смириться так быстро? За день?

Это невозможно.

Невозможно.

Линовски просидел в машине у собственного дома несколько часов, прежде чем выйти из салона.

Лучше не становилось, а голова начинала раскалываться.

Нужно поговорить с матерью Бена.

Может, её просто запугал Мёрфи, лишь бы не поднимать на уши окружную полицию.

И может, Трента хотят обвинить в болезни, ведь если он расколется и покажет кому-нибудь поддельные права…

Нет.

Никто не должен знать.