Эхо 13 Род, Которого Нет. Дориан и жёны. Том 6.1

Глава 1

От автора

Ну, что. Вы думали, я больше так не сделаю?

Те, кто со мной с начала, помнят второй том и книгу внутри книги. Тогда кто-то в комментариях написал, что автор окончательно сошёл с ума. (я это удалил. Ну, а че он)

Новость: автор поехал дальше. Добро пожаловать в Том 6.1.

Пока Аристарх выживает на острове, бьёт крокодилов дубиной и знакомится с девушками, которые кричат на него по-китайски, — мир продолжает жить. Жены дышат (некоторые — с трудом). Дориан считает секунды. Империя задаёт вопросы. Старые знакомые, которых вы могли подзабыть, напомнят о себе. И события, которые здесь произойдут, потянут за собой последствия в будущих томах.

Эта книга идёт параллельно шестому тому. Где-то будет отставать от его событий, где-то догонит, где-то пойдёт вровень — поймёте по ходу чтения. Основная линия повествования — Дориан. Несколько глав будут отданы женам. Вместе они покажут то, что осталось за кадром, пока камера следила за Аристархом.

Важное: эта книга необязательна к прочтению.

Том 6.1 — для тех, кто хочет погрузиться глубже. Кто хочет знать, что происходило, пока Аристарх был один. Когда он вернётся к своим, ему расскажут — коротко, в два-три абзаца, самую суть. Пересказывать этот том целиком в будущих книгах, я не стану. Какие-то нити отсюда всплывут позже, какие-то герои появятся снова, но полная картина — только здесь.

Кто хочет краткую выжимку — ждите седьмой, восьмой или девятый том. Там будет достаточно, чтобы не потеряться.

Кто хочет полную — вы на месте.

Поехали.

*****

Семь.

Цифра пришла раньше боли и сознания, раньше всего остального. Она просочилась откуда-то из глубины черепа, где мозг хранит те вещи, которые работают без разрешения, и встала перед закрытыми глазами чётко, крупно, как строчка приглашения, напечатанная золотым тиснением по чёрной бумаге.

Семь секунд.

Столько я провёл без сознания. Я знал это с такой уверенностью, с какой знал, что левая манжета моей рубашки сейчас расстёгнута, потому что холод металла запонки касался внутренней стороны запястья там, где не должен был касаться, а это означало, что механизм крепления разошёлся при падении, и запонка держалась только на нитке, которую я подшил три дня назад вручную, потому что казённый шов не выдерживал проверку на разрыв. Три дня назад, когда подобные вещи ещё входили в список дел, достойных внимания.

Глаза открылись.

Красный свет. Луна залила палубу оттенком, который ни один приличный светильник никогда бы не позволил себе выдать в помещении, где находятся люди. Свет ложился на мокрые доски, на тела, на чёрную жижу, покрывавшую палубу от бортов до надстройки, и в этом свете всё выглядело одинаково бесформенным, лишённым структуры, правил, порядка. Идеальная декорация для того, чем эта палуба и являлась, — места, где всё пошло к чертям.

Я лежал на правом боку, щекой в луже, тёплой, пахнущей железом и чем-то кислым, от чего желудок сжимался рефлекторно. Левая рука подо мной, онемевшая, сведённая в запястье. Правая вытянута вперёд, пальцы раскрыты, и в полуметре от них лежал мой клинок, блестевший мокрым грязным блеском в красном свете. Поза, в которой я лежал, нарушала всё сразу: правила падения, которым меня учили с двенадцати лет, базовую группировку при потере сознания, элементарный здравый смысл. Я просто упал туда, куда упал, и это раздражало сильнее, чем боль в рёбрах.

Тело доложило обстановку быстрее, чем мысли собрались в строй.

Источник обожжён. Каналы, через которые утром текло Эхо с привычной ровностью хорошо отлаженного механизма, сейчас ощущались, как трубы, через которые прогнали кипяток, а потом ледяную воду. Стенки потрескались, стыки разошлись, и в местах, где раньше я чувствовал знакомый гул, теперь зияли рваные провалы, тихие, как пустые комнаты в доме после переезда. Шестой ранг. Формально. Источник на месте, объём тот же, ёмкость та же, всё по документам. Только каналы, через которые эта сила должна проходить, обуглились до состояния, в котором я мог выжать из себя уровень третьего, может четвёртого ранга. Как водонапорная башня, полная воды, с расплавленными трубами.

Колено. Левое. То, на которое я рухнул, когда Злата... когда она сделала то, что она сделала. Болело тупо, ровно, без острых вспышек. Ушиб второго дня, когда тело смирилось с повреждением, но ещё не начало его чинить. Рёбра справа. Трещина в лучшем случае, перелом в худшем. Дыхание давалось с усилием, каждый вдох отдавался натяжением под лопаткой, и организм автоматически перешёл на экономный режим, неглубокие вдохи, сберегающие от боли, которую мозг оценил и отложил в категорию «терпимо, потом».

Голова гудела, как бальный зал после окончания мероприятия, когда музыка уже стихла, но эхо ещё стоит в стенах и не хочет уходить. Зрение плыло по краям. Я моргнул, дважды, трижды, заставляя контуры собраться.

Я сел.

Медленно, через хруст в позвоночнике, через боль в рёбрах и головокружение, которое качнуло мир влево, потом вправо, потом неохотно поставило на место. Ладони упёрлись в мокрые доски. Пальцы разъехались в жиже.

Моя осанка в этот момент была чудовищной. Спина согнута, плечи просели, голова наклонена вперёд под углом, который протокол любой империи запрещает при любом приветствии. Любой мой учитель, увидев это, сначала бы побледнел, потом покраснел, потом молча развернулся и ушёл переписывать программу обучения. Я это знал, и мне было наплевать ровно в той мере, в которой мне когда-либо было наплевать, то есть не до конца, потому что осанка всё-таки раздражала.

Я осмотрелся.

Палуба выглядела так, как выглядит любое пространство, в котором случилось то, чему в нём случаться не полагалось. Чёрная жижа, куски тварей, обломки перил, верёвки, щепки, чьи-то вещи, вперемешку с кровью, человеческой и нечеловеческой. Трупы мелких тварей, тех, которых я рубил по дороге за Ольгой, валялись у стен в тех позах, в которых умерли. Двенадцать штук. Я их считал, когда убивал. Считал снова сейчас. Двенадцать. Сошлось. Привычка проверять результат работы после её завершения была сильнее любого повреждения.

Мозг переключился на то, что имело значение.

Три.

Три тела, требующих моего внимания.

Злата.

Мозг выстроил приоритеты мгновенно, автоматически, и я мог бы объяснить себе, что проверяю ближайшую, что так тактически правильнее, что она у стены и к ней проще подойти. Мог бы. Но врать себе на палубе, залитой кровью, казалось бессмысленным расточительством.

Она была слева, у стены надстройки. Сидела, прислонившись спиной к переборке, голова свешена набок, красные волосы потемнели от пота и крови, прилипли к лицу. Глаза закрыты. Лицо серое. Губы с такой синевой, что в красном лунном свете выглядели чёрными. На шее, на вороте, на груди засохла кровь из носа, коркой, тёмная. Дышала. Тяжело, с хрипом, который я слышал с четырёх метров, и это были звуки перегруженных лёгких, в которых что-то булькало.

Моя сестра. Моя младшая, громкая, невозможная сестра, которая жрёт булочки с набитым ртом, и орёт на отца, и лезет в каждую щель, куда не звали, и сияет так, что рядом с ней остальные люди кажутся выключенными лампами. Сидит у стены, с кровью на лице, серая, тихая, и эта тишина была хуже всего, потому что Злата и тишина — вещи из разных вселенных.

— Злата, — сказал я.

Голос вышел хриплым, чужим. Горло пересохло, связки дрожали.

— Злата, я здесь.

Ответа не последовало. Хрип продолжался, ровный, влажный, механический.

Дочь Императора. Если бы Олег Рюрикович увидел её прямо сейчас, он бы сначала убил всех тварей в радиусе километра, потом убил бы меня, потом, вероятно, поговорил бы. Вежливо. С тем спокойствием, за которым прячется расстрельный приказ. И был бы в своём праве. Потому что я стоял рядом, когда она произносила команду, которая сожгла половину её источника, и я её не остановил. Некому было останавливать.

Злата Олеговна. Кровь Рюриковичей, четвёртый ранг, характер на все двенадцать, и привычка лезть первой туда, куда следовало бы отправить разведку. Породу я узнавал по этой привычке. Отец такой же.

«Держись, мелкая. Ты мне ещё скандал не устроила за порванный пиджак.»

Ольга. В четырёх метрах, лицом в палубу, руки раскинуты, синие волосы разметались по доскам мокрыми сосульками. Посох рядом, откатился, лежал в луже, искры на древке погасли. Спина поднималась и опускалась, медленно, еле заметно. Дышала. Человек первого ранга, пропустивший через себя энергию двух Рюриковичей и каким-то образом оставшийся в живых, лежал на грязной палубе лицом вниз, в позе, которую я не смог бы допустить при любых обстоятельствах, если бы мои ноги работали как положено.

Кожа бледная, с синевой на висках и вокруг рта. Кровь из носа высохла полосками, тёмными, неровными. Пальцы левой руки подрагивали, мелко, ритмично, как будто она даже в забытьи пыталась удержать древко, которого больше не было.

Жива, без сознания, повреждения источника катастрофические, физическое состояние тяжёлое. Дыхание самостоятельное. Пульс, по ритму движения спины, замедленный, около сорока ударов в минуту. Для комы — допустимо. Для всего остального — на грани.

Милена. Дальше, у перил, согнувшись пополам, рука прижата к левому боку. Белые волосы забрызганы чёрной кровью. Отросток Глоттифага ударил её по рёбрам, и звук того удара стоял у меня в ушах, мокрый хруст, который слышишь один раз и потом узнаёшь через стену, через этаж, через годы. Дышала. Поверхностно, рывками, так дышат со сломанными рёбрами, когда каждый вдох напоминает, что внутри что-то режет мягкое.

Три. Дышат. Порядка в этом мало, сознания ещё меньше, но все три живые, и по стандартам сегодняшнего вечера это был роскошный результат.

Четвёртый.

Голова повернулась к борту.

Вода. Чёрная, маслянистая, с разводами крови и слизи, в которых красная луна отражалась мутным, дрожащим пятном. Отростки Глоттифага, минуту назад обвивавшие корабль, обмякли и сползали в воду, как портьеры, которые сорвали с карниза и бросили на пол. Часть уже ушла под поверхность. Часть свисала с бортов, толстая, мёртвая, покрытая присосками, паразитами, которые ещё шевелились, медленно, бессмысленно, не понимая, что хозяин мёртв.

Головы не было.

Той части, бугристой, с вертикальной пастью, от которой вибрировали кости черепа, которая торчала из воды в двадцати метрах от борта, когда Аристарх побежал по отростку, когда он нашёл ядро через Эхо за три секунды, когда он вонзил клинок и держал, пока тварь не умерла, — этой головы на поверхности больше не было. Она ушла вниз, утянув за собой тысячелетнюю тушу, и вместе с ней утянула человека, который не отпустил рукоять.

Встал.

Колено прострелило до бедра. Рёбра ответили коротким, злым уколом. Мир качнулся. Но я стоял. Ноги дрожали, и моя походка к борту была позором всего, чему меня когда-либо учили. Я шёл, подволакивая левую ногу, перенося вес на правую при каждом шаге, и ощущал собственное движение с той же степенью неприятия, с какой ощущал бы криво повязанный галстук на официальном приёме. Тело двигалось неправильно. Каждый шаг напрягал мышцы, которые не должны были участвовать в ходьбе, компенсируя повреждённое колено за счёт бедра, бедро за счёт поясницы, поясницу за счёт плеча, и вся эта кривая цепочка компенсаций выглядела так, как выглядит провинциальный чиновник на императорском балу, когда он пытается идти с достоинством, которого у него нет, и напрягает при этом всё, вплоть до челюсти.

Четыре шага. Перила. Мокрый металл, скользкий от жижи. Я перегнулся через борт.

Вода. Чёрная. Красные блики. Куски тварей, медленно расплывающееся пятно слизи, остатки щупалец. И тишина, которая бывает только над морем, когда море забирает что-то большое и закрывается за ним, как дверь за гостем, который больше не вернётся.

Аристарх Николаевич Романов, глава Тринадцатого рода, мой господин, человек, за которого я отвечал перед Империей, перед его жёнами и перед самим собой, ушёл под воду вместе с тушей монстра, потому что его пальцы не разжались.

Или потому что монстр не отпустил меч.

Или потому что слизь приклеила его к черепу.

Или потому что всё это вместе.

Результат один: его нет.

Я простоял у борта двенадцать секунд. Считал. Привычка работала сама, без разрешения, без возможности её выключить.

На четвёртой секунде мозг предложил прыгнуть. Нырнуть, найти, вытащить. Тело ответило раньше мозга: обожжённые каналы, реально доступная сила на уровне тройки-четвёрки, сломанные рёбра, разбитое колено, нулевое знание глубины. Прыгать означало утонуть рядом с ним, добавив к потерям ещё одного бесполезного мертвеца. Профессиональная честность, которую вбивали в меня так же тщательно, как вбивали правильную постановку стопы, не позволяла врать себе. Достать его было невозможно, ни телом, ни магией, никакими средствами, которые у меня оставались.

На восьмой секунде пришла мысль, от которой по спине прошёл холод. Внутренний, грудной, тот самый, который поселяется между рёбрами и не уходит, потому что его источник — понимание.

Я потерял его.

На двенадцатой секунде я отошёл от борта.

Потому что на палубе лежали три женщины, которые нуждались в помощи прямо сейчас, и стоять, глядя в чёрную воду, было занятием, которое ни одна из моих обязанностей не включала.

Клинок лежал в полуметре. Рукоять легла в ладонь привычно, металл холодный, знакомый, и пальцы обхватили его так, как обхватывали тысячу раз, автоматически, без мысли. Этим клинком я убил сегодня двенадцать тварей, неся на плече Ольгу, и рука помнила каждый удар, каждый поворот кисти, каждый угол входа лезвия. Хорошее оружие. Надёжное. Единственная вещь на этой палубе, которая вела себя именно так, как от неё требовалось.

Злата первая.

Сел рядом на палубу, потому что колено больше не позволяло приседать без риска остаться в этой позе навсегда. Проверил дыхательные пути, наклонив ей голову набок, подложив ладонь под затылок. Рот чистый, горло свободно, хрип шёл из лёгких, глубокий, влажный. Откат команды. Рюриковская кровь берёт плату, пропорциональную силе удара, и сегодняшний удар был стоимостью, которую даже Император одобрил бы с оговоркой.

Пульс — пятьдесят шесть. Быстрее, чем должен быть в покое, медленнее, чем при шоке. Зрачки — реактивные. Кожа — серая, с синевой, холодная, но без того воскового блеска, который говорил бы о критическом состоянии. Кровь из носа остановилась, засохла коркой. Температура тела на ощупь ниже нормы, градуса на два, может три.

Пиджак снялся с трудом.

Движение отдалось болью в рёбрах, острой, короткой, от которой потемнело на секунду, но руки сделали то, что делали всегда: правый рукав, левый рукав, сложить по шву, расправить. Пиджак, который утром был чёрным, безупречным, с идеально отглаженными лацканами, сейчас выглядел так, как будто его использовали вместо половой тряпки, и пах соответственно. Но ткань была плотной, тёплой, и Злате было холодно.

Накрыл ей плечи. Подогнул края. Убрал прядь волос с лица. Поправил воротник, потому что воротник был завёрнут, а завёрнутый воротник раздражал меня даже в ситуации, когда судьба мира зависела от вещей посерьёзнее.

— Всё в порядке, — сказал я тихо. — Я рядом.

Она, разумеется, не слышала. Хрип продолжался, ровный, механический. Но я сказал это, потому что сказать это было нужно мне, а рядом всё равно никого не было, кто мог бы отметить, что дворецкий разговаривает с бессознательной сестрой на залитой кровью палубе.

«Мелкая. Ты когда-нибудь научишься делать что-то наполовину? Нет. Конечно нет. Ты же Рюриковна. У нас в роду переключатель только в двух положениях — „всё" и „ещё больше".»

«Злата Олеговна. Четвёртый ранг. Дочь Императора. Девушка, которая час назад произнесла слово, заставившее замереть тварь девятого ранга, и сказала мне: „Дориан. Наследник. Сын моего отца." И я повторил за ней. Потому что кровь узнала слово раньше, чем мозг успел его обработать. И потому что отказать ей было невозможно, как невозможно отказать ритуалу, который начался без твоего разрешения, а потом выяснилось, что он начался с рождения.»

Ольга.

Присел на одно колено, правое, потому что левое этого уже не выдержало бы. Двумя пальцами проверил пульс на шее. Сорок два удара в минуту, вёл счёт четыре секунды, умножил на пятнадцать. Ровный, нитевидный, но стабильный. Кожа холодная, влажная, с восковым оттенком, который говорит о кровопотере или о шоке, или об обоих сразу. Зрачки под веками реагировали на свет, я проверил, приподняв веко большим пальцем. Сузились. Мозг жил. Всё остальное можно было восстановить.

Перевернул её на спину. Осторожно, поддерживая шею, фиксируя голову, так, как меня учили обращаться с людьми, которые провели через тело нагрузку, способную убить. Положил ровно, руки вдоль тела, ноги выпрямил. Синие волосы убрал с лица, машинально пригладив прядь за ухо, и только потом осознал, что сделал это с той же аккуратностью, с какой поправлял бы салфетку на сервировочном столе.

«Ольга Кирилловна. Белозёрская. Первый ранг. Связующее звено. Проводник. Самый слабый элемент несёт наибольшую нагрузку, потому что стоит в центре, и центр всегда горит первым. Она это знала. Она встала в центр. И дышит.»

Посох. Дотянулся, подтянул к ней, положил рядом, вдоль тела, древком к правой руке. Если она придёт в себя, первое, что захочет нащупать, — это посох. Наблюдал за ней достаточно долго, чтобы понять: посох для неё то же, что клинок для меня. Продолжение руки. Часть себя. Оставить его в стороне было бы всё равно что положить слепому трость в другую комнату.

Милена.

К ней я дополз. Колено отказало окончательно на третьем шаге, и я преодолел оставшееся расстояние на одном колене и двух руках, методом, который прекрасно знаком каждому, кто хоть раз терял способность ходить по-человечески. Мой инструктор по боевой подготовке, увидев это, промолчал бы. Инструктор по этикету повесился бы на собственном галстуке.

Милена дышала. Поверхностно, рывками. Рука прижата к боку, пальцы побелели от напряжения. Осторожно отвёл её руку, и она вздрогнула, застонав сквозь зубы, оставаясь без сознания. Под ладонью — припухлость, деформация, рёбра слева, восьмое и девятое по предварительной оценке. Перелом. Отросток Глоттифага ударил её с силой, достаточной, чтобы отбросить на четыре метра, и она врезалась спиной в перила, и хруст того удара всё ещё стоял в ушах, и будет стоять, вероятно, долго.

Пульс — шестьдесят один. Самый высокий из трёх. Тело работало, боролось, компенсировало повреждения. Пятый ранг у Милены, последние недели выросшей с четвёртого, давал ей плотность, которую получаешь только боем, и эта плотность сейчас держала её рёбра от того, чтобы проткнуть лёгкое. Сломанные кости мага пятого ранга ведут себя иначе. Трескаются, но держат форму. Гнутся, но удерживают осколки.

«Скажи мне кто-нибудь утром, что мой гардероб закончит вечер в качестве перевязочного материала, я бы предложил этому человеку пересмотреть свои представления о моём роде деятельности. Хотя, если подумать, перевязочный материал из хорошего хлопка работает лучше, чем из дешёвого. Качество ткани — качество повязки. Даже здесь мои стандарты оказались полезны.»

Три женщины. Стабилизированы настолько, насколько я мог стабилизировать без медикаментов, без Эхо-целителя, без элементарных условий. Ольга — на спине, посох рядом. Злата — укрыта, голова набок. Милена — рёбра зафиксированы, положение — на спине, чуть повёрнута на здоровый бок.

Я сел между ними, на палубе, в рубашке без одного рукава, без пиджака, без жилета, и посмотрел на себя со стороны, потому что привычка оценивать собственный внешний вид никогда не отключалась, даже в обстоятельствах, когда внешний вид был последним, о чём следовало думать.

Рубашка. Была белая. Стала картой всех жидкостей, которые производит катастрофа, от чёрной крови тварей до ржавой воды, от человеческого пота до чего-то зеленоватого, происхождение которого я предпочитал не выяснять. Один рукав оторван. Воротник расстёгнут. Запонка на левой манжете держится на нитке.

Брюки. Грязные до такой степени, что определить изначальный цвет мог бы только тот, кто видел их утром. Чёрные. Они были чёрные. Сейчас они были цвета «конец света».

Обувь. На ногах. И это было единственное, за что я мог себя похвалить, потому что обувь была хорошая, с нескользящей подошвой, которую я выбрал именно для подобных ситуаций. Я не имею в виду «битва с морским монстром на палубе круизного корабля». Я имею в виду «любые обстоятельства, в которых опора стопы определяет исход дня». Обувь — основа. Всё остальное можно потерять.

Глаза закрылись сами.

Корабль качался на волнах, мягко, лениво, с той сонной ритмичностью, которая бывает после шторма, когда море уже успокоилось, но ещё помнит, как бесилось. Мёртвые отростки Глоттифага стучали о борта, тяжёлые, мокрые, как шторы, которые ветер бьёт о стену. Где-то внизу, в глубине корабля, что-то капало, монотонно, размеренно, и этот звук стоял в тишине отчётливее всего, потому что больше ничего не было. Ни криков. Ни команд. Ни музыки, которая играла по корабельному радио три часа назад.

Мне нужно было встать. Нужно было найти экипаж, связь, медицинский пункт, хоть кого-нибудь, кто мог помочь. Нужно было проверить нижние палубы, оценить повреждения корпуса, понять, плывёт ли ещё этот корабль, или медленно тонет, и мы просто ещё не заметили. Нужно было сделать десятки вещей, каждая из которых требовала тела, способного двигаться, и головы, способной планировать.

Мне нужно было встать.

Через секунду. Через пять. Через десять. Когда рёбра перестанут жечь при каждом вдохе. Когда колено согласится на компромисс. Когда мысль о чёрной воде за бортом перестанет стоять в горле и мешать дышать.

Двенадцать секунд я простоял у борта. Двенадцать секунд, глядя в воду, в которой исчез мой господин. Я считал каждую. Я считаю всё. Я считаю, потому что счёт — это порядок, а порядок — это единственное, что отделяет меня от той бесформенной, залитой кровью палубы, на которой я сижу.

Господин Аристарх.

Обязанности никуда не делись.

Ваших жён доставлю в безопасное место, в каком бы состоянии они ни находились. Обеспечу медицинскую помощь. Свяжусь с Империей. Доложу обстановку. Сделаю всё, что входит в мои обязанности и что за их пределами, потому что разница между этими категориями перестала существовать в тот момент, когда вы ушли под воду.

И если вы живы — я вас найду.

А если нет — я всё равно вас найду. Потому что вещи должны быть завершены, и тело моего господина не будет лежать на дне. Это противоречит протоколу. Это противоречит порядку. Это противоречит всему, во что я верю.

Я открыл глаза.

Встал.

Колено взвыло. Рёбра укусили. Мир качнулся.

Я пошёл вниз, и в этот момент сзади меня раздался протяжный рык.

— Мать его.

Глава 2

Тварь забралась на борт через щель в перилах, которую я же и сделал, когда рубил отростки Глоттифага два часа назад. Закономерность, достойная отдельного разговора с мирозданием: ты ломаешь ограждение, чтобы выжить, а через два часа в эту дыру лезет следующая проблема.

Я развернулся.

Сухопутная. Береговой рыкун — Canis litoralis по имперской классификации, третий ранг, прибрежный хищник, эндемик южных разломов. Размером с крупного волка, но строением ближе к кошачьим: длинное тело, низкая посадка, мощные задние лапы для прыжков с камней. Шкура бронзовая, с тёмными пятнами, как у оцелота, только пятна были не мехом, а хитиновыми наростами — природная броня, которую третий ранг отрастил за годы жизни вблизи разлома. Морда вытянутая, с плоской треугольной головой и пастью, которая раскрывалась горизонтально, обнажая два ряда зубов, загнутых внутрь. Из тех тварей, что шли за Глоттифагом как свита за королём, подбирая объедки. Хозяин сдох, гипноз развеялся, и рыкун оказался на палубе чужого корабля, голодный и растерянный. Растерянность, впрочем, длилась секунду. Потом он меня увидел, и глаза, жёлтые, щелевидные, сфокусировались с той жадной конкретностью, которая свойственна хищникам, обнаружившим что-то слабее себя.

Справедливая оценка, если подумать. Я стоял в рваной рубашке без рукава, на одной рабочей ноге, с обожжённым источником и клинком в руке, которая дрожала от усталости. По всем параметрам — добыча.

— Мать его, — повторил я, на этот раз тише, и поднял клинок.

За первым рыкуном через борт перевалилась вторая тварь, другого вида. Плетевик — Scorpio flagellum, четвёртый ранг, полуводный, чуть крупнее рыкуна, с удлинённым сегментированным хвостом, на конце которого влажно блестела железа размером с кулак. Краснодарское побережье кишит ими в сезон штормов: они прячутся в скалах, стреляют кислотой с пяти метров и добивают ослеплённую жертву. За плетевиком — третья, мельче обоих: скрежетень, Lacerta velox, второй ранг, юркая тварь с шестью лапами и плоским телом, из тех, что бьют в ноги и рвут сухожилия, пока жертва занята чем-то покрупнее. Скрежетни охотятся только стаями и только на раненых. То, что она вылезла, означало, что где-то рядом ещё десяток.

Море выталкивало их на палубу, как волна выталкивает мусор на берег. Ещё две с кормы. Одна ползла по надстройке. Сзади, на нижней палубе, глухой стук когтей по металлу.

Я считал. Привычка.

Семь. Восемь. Девять. Они лезли из воды, из-под обломков, из мёртвых отростков Глоттифага, в которых прятались, пока хозяин был жив. Ранги от второго до четвёртого. Стая без лидера, без плана, ведомая голодом и паникой. Самый опасный тип противника для человека в моём состоянии — тупой, многочисленный и непредсказуемый.

За моей спиной лежали три женщины, которые дышать могли, а двигаться — нет.

Варианты: унести их — некуда и не на чем. Отступить вниз — они туда не поместятся. Позвать на помощь — некого.

Вариант один.

Стоять.

Рыкун прыгнул. Я шагнул вправо, потому что шагнуть влево означало наступить на колено, которое этого не пережило бы, и клинок вошёл ему в горло снизу вверх, под хитиновый нарост, где бронзовая шкура тоньше. Чистый удар. Память тела, работающая вопреки всему остальному. Рыкун захрипел, дёрнулся, обмяк на лезвии. Я стряхнул его и едва успел развернуться к плетевику, который метнул хвостом.

Ушёл вбок. Хвост чиркнул по рубашке, оставив мокрый след и запах, от которого защипало в носу. Кислота плетевика — не смертельная, но ткань расползалась на глазах. Рубашке, впрочем, терять было нечего.

Ответный удар — по хвосту. Клинок срезал последние двадцать сантиметров вместе с железой. Плетевик взвизгнул, развернулся, и я добил его ударом в основание черепа, коротким, экономным, тратить силу на что-то большее было роскошью, которую я не мог себе позволить.

Колено пульсировало при каждом шаге, как метроном, отсчитывающий обратное время. Рёбра напоминали о себе при каждом повороте корпуса. Источник — шестой ранг на бумаге, тройка-четвёрка в реальности — выдавал достаточно, чтобы усилить клинок и чуть ускорить рефлексы. На большее не хватало, и этого «чуть» могло не хватить надолго.

Скрежетень, мелкий, юркий, кинулся к ногам. Я поднял правую стопу и вбил каблук ему в череп — шестилапая гадина сложилась, как жестяная банка. Обувь. Хорошая обувь. Нескользящая подошва. Единственное разумное решение за весь день.

Четвёртая и пятая зашли с двух сторон. Я отступил к переборке, прикрыв спину стеной, и встретил обеих одной серией: укол влево, разворот, горизонтальный рез вправо. Четвёртая ткнулась мордой в палубу. Пятая отлетела с разрезанным боком и забилась в судорогах, расплёскивая чёрную кровь.

Пять из... сколько? Девять? Больше?

Шестая выползла из-за надстройки. Панцирник — Testudo bellator, четвёртый ранг, уверенный четвёртый. Береговой танк, как их называют дружинники в южных гарнизонах. Размером с телёнка, приземистый, с пластинами на голове и передних лапах, которые наращивались слоями, как кора старого дерева, и к четвёртому рангу превращали его в ходячую крепость. Панцирники медленные, тупые, и убить их можно ровно двумя способами: через глаз или через брюхо. Брюхо он мне не покажет. Глаз — маленький, глубоко утопленный, подвижный. Я оценил свои силы, оценил тварь, и мысленно составил список вещей, которые мне понадобятся: чудо, везение и, желательно, второй клинок.

Она бросилась. Я ушёл. Колено подломилось на полшага, и вместо чистого уклона вышло неуклюжее падение вбок, из которого я вырулил только потому, что рука с клинком автоматически описала дугу, отсекая тварь от моего левого фланга. Лезвие скрежетнуло по хитину. Не пробило. Пластины на голове держали удар, как щит, и тварь развернулась для второго захода.

В этот момент палуба за моей спиной вспыхнула.

Вспышка была тихой, беззвучной, как будто кто-то резко втянул воздух в себя, только наоборот, воздух вышел, а вместе с ним ушло что-то ещё. Давление. Ощущение массы. Один из мелких трупов, тот, который лежал ближе всего к Милене, дёрнулся, усох, и сморщился, как фрукт, забытый на солнце на неделю. За три секунды от туши осталась высохшая оболочка, пустая, как выброшенный на берег панцирь рака.

Милена.

Я обернулся на долю секунды. Она сидела, прижав ладонь к туше мёртвой твари, глаза открыты, мутные, расфокусированные, но ладонь давила, и пальцы светились тем блёклым сиреневым светом, который я видел один раз в жизни, когда она высушила Кабанчика девятого ранга досуха, и тот умер стоя. Родовое Эхо. Сила, которая забирает.

Она тянула. Из мёртвой туши, из остатков Эхо, из каждой клетки, в которой ещё теплилось что-то. Тварь третьего ранга — немного, но для полуживой женщины со сломанными рёбрами, которая минуту назад лежала без сознания, любая капля была океаном.

Цвет её лица менялся на глазах. Серый уходил, как тень от облака, и на его место приходило что-то живое, розоватое, тёплое. Дыхание выровнялось. Спина распрямилась. Боль в рёбрах никуда не делась — она дышала осторожно, рывками, — но глаза, минуту назад закатившиеся под веки, смотрели прямо и осознанно.

— Дориан, — сказала она. Голос тихий, хриплый. — Сколько?

— Убил семь. Осталось с десяток. Второй-четвёртый ранг. Справлюсь.

— Врёшь.

«Проклятая наблюдательность. Жена Аристарха. Конечно.»

— Вру. Колено разбито, рёбра сломаны, источник работает на треть. Могу удержать ещё трёх, может четырёх. Дальше — вопрос. Милена, ваши рёбра...

— Знаю. — Она перехватила дыхание, прижав руку к боку. — Дориан. Ольга.

Я понял раньше, чем она закончила. Если Милена может тянуть энергию из любого источника, если Ольга — проводник, если Эхо откликается на связь рода даже когда тело без сознания... Ритуал привязки, который Аристарх провёл с каждой из них, создал каналы. Каналы работают в обе стороны. Ольга не обязана быть в сознании, чтобы принять. Эхо рода примет за неё.

— Попробуйте. — Я шагнул вперёд, закрывая их собой от шестой твари, которая уже примеривалась к прыжку. — Я дам вам время.

Милена подтянула к себе вторую мёртвую тушу, левой рукой, потому что правая по-прежнему была прижата к рёбрам, и начала тянуть. Одновременно — я это почувствовал даже через обожжённые каналы — протянула нить к Ольге. Тонкую, сиреневую, дрожащую на границе видимости. Нить коснулась ауры Ольги, и аура... откликнулась.

Тихо, слабо, как стук в дверь из-за которой не ждут ответа. Но откликнулась. Эхо рода узнало своё. Канал открылся.

Панцирник прыгнул. Я встретил его уколом в левый глаз — единственное место, где пластины расходились. Клинок вошёл на ладонь, панцирник дёрнулся, заскрежетал пластинами так, что по зубам прошла вибрация, и я провернул рукоять, расширяя рану. Он упал. Семь секунд — на семь секунд дольше, чем следовало. Колено подогнулось, и я опёрся на переборку, чтобы не упасть. Дыхание рваное. Руки тряслись.

«Шесть. Сколько осталось?»

С кормы лезли ещё два рыкуна и плетевик. Из щели в перилах — пара скрежетней. Один панцирник полз по потолку надстройки, вниз головой, вцепившись когтями в металл — молодой, мелкий, второго ранга, ещё не набравший пластин, зато с цепкостью, которой позавидовал бы паук. Шесть штук, и я был на пределе.

В этот момент с нижней палубы вышел маг.

Мужчина, лет сорок, форма экипажа. Восьмой ранг. Рука светилась плетением, готовым к запуску. Он осмотрел палубу, мёртвых тварей, трёх женщин, меня, и на лице его была смесь облегчения и чего-то, что при доброжелательном прочтении можно было назвать смущением, а при честном — стыдом.

За ним вышли ещё двое. Шестой и седьмой ранг. Экипаж. Боевые маги корабля графа Кирсанова. Те самые, которые прятались в трюме, пока Глоттифаг оборачивал корабль щупальцами, и пока четверо людей — четверо, включая женщину первого ранга — дрались с девяткой на палубе.

— Простите, мы... — начал первый.

— Восьмая палуба, тройка у правого борта, две с кормы, одна на потолке, — скомандовал я. — Ранги второй-четвёртый. Хитиновые, уязвимы в стыках пластин и глазах. Работайте.

Тон, в котором я это произнёс, не подразумевал обсуждения. Тон дворецкого, отдающего распоряжения прислуге, которая опоздала на смену. Тон сына Императора, в котором шестьсот лет генетической привычки командовать включаются автоматически, без усилия, как дыхание.

Маги работали быстро. Восьмой ранг выжег тройку у борта одним плетением, красивым, точным, на которое я потратил бы полминуты одобрительного анализа, если бы у меня было полминуты. Шестой и седьмой добили остальных. Тварь на потолке сбили щелчком воздушного хлыста, она упала на палубу и получила огненный шар в голову, прежде чем успела подняться.

«Три мага. Суммарный ранг — двадцать один. Два часа назад они были бы полезнее одного обожжённого дворецкого с разбитым коленом. Два часа назад они сидели в трюме. Это я тоже запомню.»

Крик.

Ольга кричала. Глаза распахнуты, рот открыт, крик резкий, высокий, как будто тело прошил разряд. Спина выгнулась дугой, руки вцепились в палубу, и от неё шла волна, я чувствовал её даже сквозь свой обожжённый источник, волна чистого, звенящего Эхо, которое секунду назад спало мёртвым сном.

Милена, бледная, с потом на висках, держала руку на её плече. Сиреневый свет пульсировал, переливаясь из одной ладони в другую, и я видел, как по каналу между ними течёт что-то яркое, живое, похожее на ручей, пробивший себе путь через завал.

Ольга перестала кричать. Дышала часто, рвано, как после ледяной воды. Глаза дикие, расширенные, непонимающие.

— Ольга, — Милена говорила тихо, спокойно, с той командирской уверенностью, которую она приобрела за последние недели, когда водила группы к разлому и командовала дружинниками вдвое старше себя. — Ольга, слушай меня. Ты в сознании. Ты цела. Тебе нужно восстановить Злату. Через меня. Я даю силу, ты проводишь. Как с Глоттифагом, только наоборот.

— Арис... — начала Ольга.

— Потом, — отрезала Милена, и в её голосе было столько стали, что я чуть не выпрямился по стойке. — Злата. Сейчас.

Ольга посмотрела на Злату. На серое лицо, на синие губы, на кровь, засохшую коркой на подбородке. Что-то в её глазах изменилось. Паника ушла. Пришло то выражение, которое я видел у неё на палубе перед боем с Глоттифагом, когда она взяла посох и встала в центр, зная, что это может убить.

Она протянула руку к Злате и положила ладонь ей на грудь.

Милена потянула из третьей туши, жадно, быстро, выжимая мёртвую плоть досуха. Сиреневый свет стал ярче. Поток пошёл через Милену в Ольгу, через Ольгу — в Злату. Цепочка. Конвейер. Три женщины на залитой кровью палубе, соединённые нитями Эхо, перекачивающие силу из мёртвого монстра в живую.

Злата вздохнула.

Глубоко, протяжно, с тем хрипом, который означает, что лёгкие наконец-то расправились. Цвет лица поплыл от серого к бледному, от бледного к розовому. Пальцы дрогнули. Веки задрожали.

— ...какого... — прохрипела она, не открывая глаз. — ...какого хрена...

Злата Олеговна. Кровь Рюриковичей. Первое слово после возвращения — «хрена». Порода.

Я позволил себе выдохнуть.

Маги закончили. Палуба была чистой — настолько, насколько палуба может быть чистой, если на ней умерли два десятка существ за вечер. Первый маг, восьмёрка, подошёл ко мне. На лице — всё то же выражение, смесь профессионального уважения и личного позора.

— Сколько вы убили? — спросил он.

— Двенадцать до потери сознания. Шесть после. — Я убрал клинок. — Ваших — шесть.

Пауза. Он понимал, что я считаю. Понимал, что эти числа лягут в доклад. Понимал, что восемнадцать тварей, убитых одним человеком с разбитым коленом и обожжённым источником, на фоне трёх боевых магов, прятавшихся в трюме, — это приговор, который никакой контекст не смягчит.

— Мы думали, что корабль тонет, — сказал он. — Внизу...

— Вы думали о себе, — перебил я. — Это ваше право. Сейчас мне нужна каюта с замком, медикаменты, связь и горячая вода. В этом порядке.

Он кивнул и ушёл. Быстро. С облегчением, которое я оценил и запомнил.

Милена сидела, прислонившись к переборке, глаза закрыты, рука по-прежнему прижата к рёбрам. Ольга лежала рядом со Златой, держа её за руку, и смотрела в красное небо с выражением человека, который только что вернулся откуда-то, откуда обычно не возвращаются. Злата дышала ровнее, глубже, и бормотала что-то неразборчивое, из чего я разобрал «булочки» и «убью».

Три жены моего господина. Живые. Ломаные, обожжённые, с источниками, выкрученными до предела и обратно, но живые.

Я сел рядом. Колено наконец-то перестало кричать и перешло на угрюмое бурчание. Рёбра пульсировали в такт сердцу. Руки дрожали. Клинок лежал на коленях, тёплый от чужой крови.

Восемнадцать тварей на палубе. Двенадцать до обморока. Шесть после. Три мага, которые прятались. Три женщины, которые дрались. Один монстр, из которого Милена высосала достаточно, чтобы запустить цепочку восстановления, достойную медицинского учебника.

«Господин Аристарх. Ваши жёны только что вытянули жизнь из мёртвого монстра и перекачали её друг в друга через ритуальные каналы вашего рода. Без вашего участия. Без чьей-либо помощи. На палубе, залитой кровью, в окружении тварей, под красной луной, которая до сих пор светит так, как будто мир забыл выключить аварийное освещение. Когда вы вернётесь, а вы вернётесь, мне будет что доложить. Правда, я пока не придумал, с чего начать.»

Красная луна висела над морем. Море молчало. Где-то далеко внизу, на дне, лежал меч, застрявший в черепе чудовища.

— Дориан, — тихо сказала Милена, не открывая глаз. — Где Аристарх?

Пауза.

— Я работаю над этим.

Глава 3

— Да, отец. Понял. Хорошо. До связи. Держи меня в курсе, и я тебя буду.

Телефон лёг на стол экраном вниз. Привычка, от которой я не мог отказаться даже здесь, в номере-люкс краснодарского отеля, где единственным наблюдателем был чайник, остывающий на подносе рядом с нетронутой чашкой. Экран вниз, чтобы свет уведомлений не отвлекал. Чтобы информация приходила тогда, когда я к ней готов.

Сейчас я к ней готов не был. Но разговор состоялся, и его содержимое лежало в голове тяжело, как мокрая одежда на плечах.

Чай остывал.

За окном рассветало. Обычный краснодарский рассвет, тёплый, мягкий, с розоватым небом и запахом моря, от которого другой человек испытал бы что-нибудь приятное. Красной луны не было. Она ушла под утро, растворилась, как будто кто-то выключил проектор, и вместе с ней ушёл купол, и порталы заработали, и город, который шесть часов назад сходил с ума от паники, выглядел так, словно ничего не произошло. Люди сбежали. Отели опустели. Пляжи пустовали. Но архитектура стояла, и небо было голубым, и чайки орали за окном с таким видом, как будто ночь, в которую морской монстр девятого ранга обвил круизный корабль щупальцами, была не более чем неудачным сном.

Чайкам повезло. Они ничего не помнили.

Я помнил всё.

Мозг перебирал события, как я перебираю столовые приборы перед сервировкой — каждый на своё место, каждый под правильным углом, каждый в правильном порядке.

Корабль не затонул.

Это было первое, что следовало зафиксировать, самый важный факт из всех. Корабль графа Кирсанова, получивший четыре пробоины ниже ватерлинии от отростков Глоттифага, семнадцать повреждений надстройки и полное выгорание артефактной защиты седьмого-восьмого ранга, не ушёл на дно. И благодарить за это следовало не молитвы, не везение и не мою работу на палубе, а двух магов экипажа, которые, к их чести, оказались полезнее в трюме, чем были бы на палубе.

Маг воды — девятый ранг, бортовой специалист по аварийным ситуациям — вошёл в нижние отсеки, когда вода уже стояла по пояс, и выгнал её обратно. Всю. Разом. Я не видел этого лично — был наверху, перевязывал Милену, но маги, которые видели, описывали процесс с выражениями, непригодными для протокола. Вода поднялась столбами из четырёх пробоин, развернулась в воздухе и ушла за борт, как будто кто-то включил перемотку. Девятый ранг водной магии, приложенный к конкретной задаче, выглядел, по их словам, как чудо. По моим стандартам это выглядело как работа, выполненная с опозданием на два часа, но выполненная безупречно.

За ним пришёл маг земли. Седьмой ранг, старший механик. Заделал пробоины. Материал — спрессованная порода, которую он вытянул со дна, уплотнил до состояния бетона и вогнал в щели так плотно, что корабельный инженер, осмотревший заплатки утром, сказал, что они прочнее оригинального корпуса. Временный ремонт, который переживёт дорогу до порта и, вероятно, ещё лет десять нормальной эксплуатации.

Корабль дошёл до Краснодара своим ходом. Медленно, на четверти мощности, кренясь на правый борт, но дошёл. Четыре часа пути, которые я провёл между палубой и медицинским отсеком, потому что мне не хватало рук на всё, и потому что маги экипажа, проснувшиеся наконец от своего трюмного сна, нуждались в координации, которую больше некому было обеспечить.

К порту нас встречал хаос, организованный с имперской тщательностью. Красная луна теряла цвет ещё на подходе к берегу, купол бледнел, и на суше, судя по пустым улицам, обошлось без тварей. Зато скорых набралось с десяток, они пробивались к причалу, как только дорога стала безопасной. Логично, на лайнере Кирсанова было больше трёхсот пассажиров, не считая экипажа, и большинство из них нуждалось в помощи, от переломов до шока. Боевое оцепление Канцелярии, портал прямого назначения для тяжёлых, полевой госпиталь прямо на причале. Кто-то уже доложил. Кто-то уже знал. Машина Империи работала быстрее, чем я ожидал, и медленнее, чем было нужно.

Я потёр переносицу. Воспоминание о причале стояло в голове так отчётливо, что я чувствовал запах дизеля и йода. Чай в чашке покрылся тонкой плёнкой. За окном женщина в купальнике фотографировала рассвет, и вспышка её телефона мелькнула в стекле, как маленькая белая точка, совершенно неуместная и совершенно нормальная.

Жёны Аристарха попали в больницу первыми.

Злату забрали на носилках, и она ругалась всю дорогу, хриплым, сорванным голосом, который был прекрасен в своей абсолютной неуместности. Медик, пытавшийся надеть ей кислородную маску, получил по руке и выслушал мнение о людях, которые суют маски в лицо дочерям Императора без спроса. Злата Олеговна. Даже на носилках — Рюриковна до последней клетки.

Ольгу несли молча. Она была в сознании, глаза открыты, но смотрела в одну точку, и её молчание пугало меня больше, чем крики Златы. Ольга молчала так, как молчат люди, которые знают что-то, чего не могут выразить словами, и это что-то сидит внутри и жжёт.

Милену я нёс сам. Левая рука под её спиной, правая под коленями, сломанные рёбра прижаты моим жилетом, который к тому моменту выполнял функцию бандажа, тряпки и психологической опоры одновременно. Она не протестовала. Смотрела на меня, и в её взгляде было что-то, чего я раньше не замечал — или замечал, но списывал на усталость, на шок, на последствия боя. Теперь я понимал, что это было. Расчёт. Милена считала. Считала силы, ресурсы, варианты. Даже со сломанными рёбрами и выгоревшим источником мозг у неё работал, как у полководца после проигранной битвы: что осталось, что можно восстановить, что потеряно.

— Он жив, — сказала она мне на ухо, когда я опускал её на больничную каталку.

— Милена...

— Жив. Я чувствую. Связь не оборвана.

Я промолчал. Промолчал, и ушёл в коридор, и простоял там минуту, глядя на белую стену больничного коридора, пока медсестра не спросила, нужна ли мне помощь.

Чайник щёлкнул. Я вернулся в настоящее — номер, стол, рассвет за окном. Налил себе вторую чашку, первая остыла ещё до звонка отцу. За окном по набережной шёл мужчина в плавках с полотенцем через плечо, и нормальность этого зрелища — человек идёт купаться утром, как будто ночью город не накрыло аномалией, — была настолько абсурдной, что я на секунду задержал взгляд.

Мир продолжался. Люди возвращались. Кто-то уже расставлял шезлонги на пляже.

А я сидел с чаем и перебирал в голове шесть часов, за которые все три жены Аристарха сказали мне одно и то же.

Злата: «Дориан, он там. Где-то далеко, но он там. Я его чувствую. Как... как тепло за стеной. Знаешь, когда стена тёплая, и ты понимаешь, что за ней что-то горит, но не видишь что.»

Ольга, тихо, глядя в потолок палаты: «Канал цел. Ритуальный канал, который мы проложили при привязке к роду. Он тянется. Далеко. Я не могу определить направление, расстояние слишком большое, но он тянется, и на том конце — живой источник. Если бы он умер, канал бы оборвался. Я бы почувствовала обрыв. Все бы почувствовали. Это как... как верёвка. Пока она натянута, значит, кто-то держит второй конец.»

Милена, коротко: «Связь есть. Слабая, размытая, без направления. Как радиосигнал за горизонтом, слышно, что передатчик работает, но частоту не разобрать. Он жив и он далеко. Очень далеко.»

Три женщины. Три формулировки. Одна суть. Ритуал привязки к роду, который Аристарх провёл с каждой из них, создал каналы Эхо — живые нити, которые связывали главу рода с его жёнами. На близком расстоянии, по словам Ольги, эти каналы позволяли чувствовать друг друга с точностью до метра. Направление, состояние, эмоции. Как внутренний компас, стрелка которого всегда указывает на своих. Но сейчас расстояние было таким, что компас крутился вхолостую. Сигнал есть. Направления нет. Жив, но где — неизвестно.

Я им верил. Не полностью — полностью я не верю никому, включая себя, — но достаточно, чтобы допустить вероятность. Три независимых источника, три разных способа восприятия, один вывод. Статистически это весомо.

Я встал из-за стола, подошёл к окну. Колено ныло, но уже терпимо — обезболивающее работало. Внизу, у бассейна, двое подростков бросали друг другу мяч. Отель функционировал, как будто ничего не случилось: горничные возили тележки по коридору, из ресторана тянуло кофе и выпечкой, и где-то играла музыка, тихая, курортная, невыносимо нормальная.

Мир шёл дальше. Три женщины в больнице чувствовали своего мужа через ритуальные каналы. Мир об этом не знал и знать не собирался.

Отец верил меньше.

Разговор с отцом прокручивался в голове сам, без разрешения. Как запись на повторе.

Защищённая линия, императорский протокол связи. Голос отца — ровный, как линейка. Ни тревоги, ни злости, ни облегчения. Голос человека, который получает плохие новости каждое утро и научился принимать их, как принимает утренний кофе — молча, с ясной головой.

«Дориан. Доклад.»

Я доложил. Всё: бой, Глоттифаг, команду, откат, падение Аристарха, тварей на палубе, магов в трюме, цепочку восстановления, больницу. Сухо, по пунктам, без эмоций. Дворецкий докладывает хозяину. Сын докладывает отцу. Разница между этими ролями в тот момент не существовала.

Пауза на его стороне длилась четыре секунды. Я считал.

— Злата?

— Стабильна. Источник повреждён, восстановится за несколько недель. Характер не пострадал.

— Это я слышу. Она мне уже звонила. Дважды. — Пауза. — Жёны утверждают, что он жив.

— Все три. Независимо друг от друга. Ссылаются на ритуальные каналы рода.

— Я знаю, как работают ритуальные каналы, — голос чуть жёстче. — Я их учредил. Проблема в расстоянии. На таком расстоянии канал может давать фантомный отклик. Эхо-память. Не живой сигнал, а след, который остаётся после обрыва, как свет звезды, которая уже погасла.

— Ольга Кирилловна описывает его как натянутую верёвку. Утверждает, что обрыв она бы почувствовала.

— Ольга Кирилловна — первый ранг. С уважением к ней, но интерпретация сигнала на таком расстоянии — задача для двенадцатого.

Он был прав. Вероятно. Технически. Статистически. Но три из трёх — это три из трёх.

— Я организую погружение, — сказал я. — Группу для обследования дна. Координаты места гибели Глоттифага зафиксированы. Глубину не знаем, нужны маги воды, оборудование для глубоководной разведки, водолазный комплекс.

— Уже распорядился. Группа будет завтра к полудню. — Пауза. — Дориан.

— Да.

— Разлом?

— Исчез. После ликвидации последних тварей купол схлопнулся, разлом закрылся. Бортовые маги и капитан корабля участвовали в зачистке. По предварительной оценке, красная луна была побочным эффектом аномального разлома, а Глоттифаг — его якорем. Убили якорь, разлом потерял опору.

— Хорошо. — Снова пауза. Длиннее. Шесть секунд. — Есть проблема.

— Слушаю.

— Новости. Информация просочилась. Кто-то из экипажа, кто-то из порта, кто-то из больницы. Два канала уже передают: глава Тринадцатого рода погиб при попытке эвакуации на корабле графа Кирсанова. Формулировки... неприятные.

— Какие?

— «Барон Романов бежал из Краснодара на частном судне и погиб в море». Один канал использует слово «дезертир». Другой — «трус, пытавшийся спасти свою шкуру за счёт места на корабле».

Тишина.

Моя тишина. Та, в которой внутри что-то сжимается плотно, компактно, как пружина, и замирает, дожидаясь момента. Дезертир. Трус. Человек, который побежал по отростку девятки с мечом в руке, нашёл ядро за три секунды, вонзил клинок и держал, пока тварь не сдохла. Который не отпустил рукоять, даже когда туша потащила его на дно. Который спас корабль, город и несколько тысяч жизней ценой собственной.

Трус. Это слово они выбрали для него.

— Я выровняю репутацию рода, — сказал отец. — Официальное заявление Канцелярии выйдет сегодня к вечеру. Аристарх Николаевич Романов, глава Тринадцатого рода, ликвидировал аномальный разлом и морского монстра девятого ранга в одиночном бою. Посмертно ему будет присвоен титул графа и звание Героя Империи.

Посмертно.

— Отец.

— Да.

— Жёны говорят, что он жив.

— Я слышал. — Голос мягче на полтона. Не тепло — отец не умеет в тепло по телефону, но мягче. — Дориан, послушай. Я хочу, чтобы он был жив. Поверь мне, я хочу. Этот мальчишка... — Пауза. Три секунды. — Он ушёл на дно вместе с тушей морского монстра. Без снаряжения, без воздуха, с мечом в руке. Мы не знаем, какая там глубина. Может быть пятьдесят метров. Может быть пятьсот. Чёрное море, оно чёрное не просто так. Даже седьмой ранг Силы не спасёт от удушья.

— Седьмой ранг Силы, — сказал я. — Его тело выдерживает нагрузки, которые убили бы любого другого. Если течение вынесло его...

— Если. — Он подчеркнул это слово, как подчёркивают итоговую строку в докладе. — Седьмой ранг укрепляет мышцы и кости, но лёгкие остаются лёгкими. Мне нужны факты. Группа погружения даст ответ. До тех пор — посмертный титул, Герой Империи, официальное заявление, траурная церемония. Всё по протоколу.

— Траурная церемония.

— В столице. Жёны должны присутствовать. Ты — тоже. Формально ты представляешь род до назначения нового главы, или до... — пауза, — ...до его возвращения, если жёны правы.

«Если жёны правы.» Отец оставил щель. Маленькую, узкую, шириной в одно «если». Достаточную, чтобы я понял: он хочет ошибиться.

— Когда?

— Через неделю. Дождись результатов погружения. Потом — в столицу. Я пришлю транспорт.

— Понял.

— Дориан. — Другой тон. Ниже. Тише. Тон, который отец использовал раз в год, может реже, когда звонил не как Император, а как человек. — Ты в порядке?

— Рёбра. Колено. Источник. Но все восстановится.

— Я не про рёбра.

Пауза. Моя.

— Работаю, — сказал я.

— Работай. — Он отключился.

Чай остыл окончательно.

Я сидел за столом, в номере, который стоил больше, чем месячная зарплата половины этого отеля, и который был оплачен на неделю вперёд как часть свадебного подарка. Свадебный подарок. Курорт. Совсем недавно Аристарх жаловался, что сырую рыбу есть не станет, а суши — это другое, и что отель может подавать ему завтрак до десяти, потому что гений не может функционировать без кофе.

Как будто прошла целая жизнь.

Меня тоже хотели забрать в больницу. Врач, женщина лет пятидесяти с рангом «не спорьте со мной, молодой человек», осмотрела колено, рёбра, послушала дыхание и сказала, что я должен лечь немедленно. Я ответил, что лягу, когда закончу. Она спросила, когда я закончу. Я ответил, что сообщу дополнительно. Она посмотрела на меня с тем выражением, с которым медицинские работники смотрят на пациентов, решивших умереть от упрямства, а не от травм, и ушла, оставив мне бандаж, обезболивающее и визитку.

Бандаж я надел. Обезболивающее выпил. Визитку положил в карман.

Рёбра — трещина, подтвердилось. Колено — ушиб, разрыв связок, мелкий, восстановится за три-четыре дня на моём ранге. Источник — формально шестой, реально доступно на четвёрку, каналы обожжены, прогноз восстановления — от двух недель до месяца. Шестой ранг давал запас прочности, которого хватило бы на двоих обычных людей, и прямо сейчас этот запас работал на износ, латая то, что я за последние сутки ухитрился сломать.

За окном кричали чайки. Солнце поднималось. Краснодар просыпался, как человек после обморока, — медленно, с головной болью и без понимания, что произошло.

Разлом исчез. Этот факт занимал в моей голове отдельную полку, рядом с фактами вроде «Аристарх пропал» и «жёны утверждают, что он жив», и я возвращался к нему снова и снова, потому что он не укладывался ни в одну модель, которую я знал.

Разломы не исчезают. Разломы — это постоянные структуры, пробои в реальности, которые существуют десятилетиями, веками. Их нельзя закрыть. Можно контролировать, сдерживать, выставлять гарнизоны и периметры, но закрыть — нет. Это аксиома, которую преподают на первом курсе любой военной академии Империи, и которую я выучил в двенадцать лет, когда отец впервые взял меня к разлому на учебную экскурсию.

Этот разлом закрылся. Купол схлопнулся в течение часа после гибели Глоттифага и ликвидации последних тварей. Бортовые маги, капитан корабля и остатки боевого экипажа добили тех, кто ещё шевелился на воде и в прибрежной зоне, и разлом просто... закрылся. Как дверь, которую придерживали, и за которой больше никто не стоял.

Глоттифаг был якорем. Это единственное объяснение, которое имело смысл. Красная луна, купол, блокировка порталов, миграция монстров — всё было побочным эффектом аномалии, которую тварь девятого ранга удерживала своим присутствием. Убили тварь — убили аномалию. Аристарх, сам того не зная, решил проблему, с которой не справилась бы дивизия.

И получил репутацию трусливого дезертира за это.

Я отошёл от окна. Сел обратно. Налил третью чашку, на этот раз из термоса, который горничная оставила вместе с подносом. Горячий, крепкий, с тем терпким послевкусием, которое бывает у чая, заваренного правильно. Маленькая победа в день, где больших побед не предвиделось.

Телефон на столе завибрировал. Экраном вниз, но вибрация передавалась через столешницу, короткая, злая, настойчивая. Новостной канал. Я перевернул телефон.

Заголовок: «ТРАГЕДИЯ У БЕРЕГОВ КРАСНОДАРА: ГЛАВА 13-ГО РОДА ПОГИБ ПРИ ПОПЫТКЕ ЭВАКУАЦИИ».

Подзаголовок: «По данным источников, барон Романов находился на борту частного судна графа Кирсанова, покинувшего порт до объявления общей эвакуации».

Барон. Они ещё не знали про графа.

Я пролистал. Второй канал: «КРАСНАЯ ЛУНА НАД КРАСНОДАРОМ: АНОМАЛИЯ ЛИКВИДИРОВАНА, ГЛАВА ТРИНАДЦАТОГО РОДА — В ЧИСЛЕ ЖЕРТВ». Третий: «КТО СПАС ГОРОД? ЭКИПАЖ КОРАБЛЯ КИРСАНОВА УНИЧТОЖИЛ МОНСТРА 9-ГО РАНГА, ГЛАВА РОМАНОВЫХ ПОГИБ В ПРОЦЕССЕ». Четвёртый, самый мерзкий: «ТРИНАДЦАТЫЙ РОД ОСТАЛСЯ БЕЗ ГЛАВЫ: ТРУС ИЛИ ГЕРОЙ?»

Четвёртый канал. Я запомнил название. Запомнил редактора. Запомнил формулировку. Для будущего использования.

Официальное заявление Канцелярии выйдет к вечеру. Отец сказал — к вечеру. Значит к вечеру формулировка будет другой: «Герой Империи», «граф», «в одиночном бою ликвидировал аномалию». Но между сейчас и вечером лежало несколько часов, в течение которых слово «трус» будет висеть в эфире, пропитываться в головы людей, въедаться в память, как кислота плетевика в ткань рубашки. Можно смыть. След останется.

Я отложил телефон. Экраном вниз.

Допил чай. Встал, прошёлся по номеру — от стола к окну, от окна к двери, от двери обратно. Шесть шагов в одну сторону, шесть в другую. Колено позволяло ходить, пока я не торопился. Голова требовала движения. Тело требовало покоя. Компромисс выглядел как мерное шатание по люксу стоимостью в чью-то годовую зарплату.

Нужно было сделать несколько вещей.

Группа погружения — завтра к полудню, отец уже распорядился. Координаты места гибели Глоттифага зафиксированы. Глубину не знаем, это выяснит группа. Задача: найти тушу, найти меч, найти тело. Или не найти тело. Второй вариант был бы лучшей новостью за сутки — тела людей седьмого ранга не растворяются в морской воде за двенадцать часов. Если его там нет, значит, его оттуда унесло. Течением, чудом, чем угодно.

Транспорт в столицу — через неделю. Может раньше, если погружение даст ответ.

И разговор с жёнами. Самый важный.

Про Аристарха они знали больше моего, и спорить с тремя женщинами, которые чувствовали своего мужа через ритуальные каналы, было занятием, лишённым тактического смысла. Про траурную церемонию — другое дело. Посмертный титул графа. Звание Героя Империи. Церемония прощания в столице через неделю. И они, как вдовы, должны присутствовать.

Вдовы.

Я остановился у окна. Мысленно представил, как произношу это слово в палате, где Злата грызёт булочку тёти Марины, каким-то чудом доставленную из поместья за два часа, Милена читает финансовые отчёты рода с зафиксированными рёбрами, а Ольга тихо сидит у окна и смотрит в сторону моря с тем терпеливым упрямством, от которого мне иногда хотелось снять перед ней шляпу.

«Траурная церемония. Посмертный титул. Вы — вдовы.»

Злата перевернёт койку. Милена посмотрит на меня так, что я пожалею, что вообще открыл рот. Ольга ничего не скажет, и от этого будет хуже всего.

«Господин Аристарх. Я серьёзно подумываю о том, чтобы вы оказались живы. Из чистого инстинкта самосохранения. Мне предстоит сообщить трём вашим жёнам, что Империя проводит по вам похороны, и я предпочёл бы встретиться с ещё одним Глоттифагом.»

За дверью номера послышались шаги. Быстрые, лёгкие, с тем характерным стуком каблуков, который я узнавал через три стены и два этажа.

Злата.

Дверь распахнулась без стука. Красные волосы, больничный халат поверх пижамы, тапочки не по размеру, загипсованная левая рука прижата к животу, глаза — два пожара.

— Ты видел?! — Голос сорванный, хриплый, но громкость компенсировала всё. — Ты видел, что они пишут?! Трус?! Мой муж — ТРУС?! Он этой... этой... с зубами... один... в РОЖУ! И трус?!

— Вас выписали? — спросил я, уже зная ответ.

— А кто мне будет перечить? — Злата посмотрела на меня, как на человека, задавшего глупейший вопрос в истории глупых вопросов. — Целители и простолюдины в скорой, Дориан. Простолюдины. А я — дочь Императора. У Милены подлатали Эхо за полчаса, Ольге дали тоник, и мы поехали. Кто откажется подвезти дочку Императора с подругами, а?

Я мысленно стукнул себя по лбу. Злата. Всегда — Злата. Сломанная рука, выгоревший источник, шесть часов после комы, и она уже строит медперсонал больницы, организует транспорт и врывается в номера с новостями. Мелкая. Дочь своего отца до последней хромосомы.

За ней в дверном проёме появилась Милена. Спокойная, бледная, в инвалидном кресле, которое толкала медсестра с выражением человека, проигравшего все споры за утро. Милена держала в руке планшет. На экране — тот самый четвёртый канал.

За Миленой, тихо, как всегда, вошла Ольга. Левой рукой придерживалась за косяк. Бледная до синевы, под глазами тени, но на ногах. Стояла. Молчала. Смотрела на меня, и в её взгляде было то самое, что пугало больше крика: спокойная, абсолютная уверенность. Она знала, что Аристарх жив. Знала так, как знают, что земля под ногами твёрдая. Без доказательств. Без аргументов. Просто знала.

— Дориан, — сказала Милена ровно. — Мне нужен список. Владельцы каналов, редакторы, источники утечки. К вечеру.

— Уже составляю.

— Хорошо. — Она посмотрела на Злату, которая продолжала перечислять анатомические особенности журналистов четвёртого канала на языке, непригодном для императорской семьи. — Дориан, чай есть?

— Остыл.

— Закажи горячий.

Я встал. Колено скрипнуло. Рёбра укусили. Привычка победила.

«Три жены моего господина. Злата горит, Милена считает, Ольга молчит. Аристарх где-то далеко, живой, мёртвый, неизвестно. Империя хоронит его как труса. Отец присваивает ему титул графа. Я стою посередине, в бандаже и с чайником.»

«Нормальный вторник у Романовых, в общем-то.»

Я пошёл заказывать чай. На четверых. С булочками, если найдутся. Злата скорее всего уже проголодалась, а голодная Злата — это стихийное бедствие, которое этот отель может не пережить.

Глава 4

Ветер ударил в лицо, стоило выйти на палубу, он был солёный, тёплый, с привкусом водорослей и чего-то машинного, от чего першило в горле и хотелось сплюнуть. Глаза слезились мгновенно, как будто кто-то ткнул в них иголкой, и я моргнул, стискивая зубы, пережидая, пока мир перестанет плыть и расплываться. Солнце стояло высоко, белое, злое, и палуба под ногами была горячей даже через подошвы ботинок, я чувствовал это тепло подушечками пальцев, и оно казалось неуместным, издевательским, как будто погода не получила уведомление о том, что сегодня мы ищем на дне тело человека, который значил для меня больше, чем половина людей, которых я знал за всю свою жизнь.

Вокруг — открытое море, берега не видно. Только линия горизонта, ровная, пустая, равнодушная, и небо над ней такое синее, такое яркое, что от него ломило глаза и хотелось зажмуриться. Координаты места гибели Глоттифага, точка посреди ничего, где вода выглядела точно так же, как в любом другом месте моря, — бирюзовая, мирная, с мелкой рябью от ветра, и ничто не говорило о том, что здесь несколько дней назад умер монстр, от которого бежал целый корабль и город.

Катер Канцелярии стоял на якоре, покачиваясь на мелкой волне, и это покачивание отдавалось в моём колене тупой ноющей болью при каждом крене — привычная, как зубная, которую перетерпел столько раз, что научился дышать сквозь неё, не морщась. К борту катера была пришвартована платформа с лебёдкой, на которой громоздился батискаф, тяжёлый, бронированный, похожий на бочку с иллюминаторами, кривую, облезлую, с потёками ржавчины на сварных швах. Второй катер поддержки стоял в стороне, метрах в пятидесяти, и оттуда доносился запах кофе, от которого у меня сводило желудок, потому что я не ел с утра и не собирался, пока всё не закончится. Запах от генератора лебёдки шёл густой, масляный, перебивавший и соль, и водоросли, и кофе, и я дышал им, как дышат чем-то неприятным, но честным — этот запах означал работу, а работа означала движение. На платформе рядом с батискафом готовились маги.

Пятеро. Три водника, два воздушника. Водники формировали пузыри — сферические оболочки спрессованного Эхо, внутри которых воздух удерживался, как в стеклянной банке, и каждый пузырь, рождаясь между ладоней мага, издавал тихий щелчок, как будто кто-то хлопал в ладоши под водой. Я наблюдал за процессом, прислонившись к борту, и вибрация Эхо покалывала кожу предплечий даже на расстоянии. Воздушники наполняли пузыри, закачивая смесь, рассчитанную на несколько часов автономного дыхания, и их руки двигались плавно, уверенно, с той профессиональной обыденностью, которая отличает людей, делавших это много раз. Старший водник — крупный, с бритой головой, коричневой от загара, с лицом, на котором шрамы и ожоги делили территорию поровну, работал быстрее остальных, и его пузыри выходили ровнее, прозрачнее, как будто у него вместо Эхо в руках был хирургический инструмент. Погружение на дно для мага воды высокого ранга — рутина. Как для строителя — забить гвоздь. Как для хирурга — надрез. Для меня — ожидание, которое жгло рёбра сильнее трещины, и которое нельзя было ускорить ни приказом, ни деньгами, ни властью.

Я стоял у борта, руки за спиной, спина прямая. Ветер трепал рубашку — новую, белую, из гостиничного магазина, жёсткую, непривычную, пахнущую чужой химией вместо привычного крахмала, который тётя Марина добавляла при стирке, и от этого запаха мне стало тоскливо, по-глупому, по-детски, как будто чужая рубашка была доказательством того, что всё пошло не так и поместье, и тётя Марина, и запах крахмала, и утренние доклады, и спящий господин с мечом на тумбочке, всё это осталось в другой жизни, до красной луны. Колено ныло тупо, привычно, как старый знакомый, который заходит без приглашения и не уходит. Я перенёс вес на другую ногу и продолжал стоять.

— Дориан.

Тихо. Так, чтобы никто из магов не услышал.

Злата стояла справа, в двух шагах. Волосы собраны в хвост, лицо без косметики, загипсованная рука в перевязи. Одета в чужую куртку, великоватую, с чьего-то плеча. Глаза — те же два пожара, только тише, глубже, как угли, которые прогорели, но не остыли.

— Может, всё-таки...

— Нет.

— Я могу спуститься с ними. Мой ранг...

— Твой ранг — четвёртый, с обожжённым источником, который работает на два с половиной. — Я говорил тихо, глядя на море, чтобы со стороны это выглядело как разговор о погоде. — С одной рабочей рукой. После комы, из которой ты вышла недавно. На глубине, которую мы даже не знаем. Нет.

— Дориан, он мой муж.

— И мой господин. И муж моей сестры. Он — моя семья. — Последнее слово вышло само, без разрешения, и я его не стал забирать обратно. — Ты останешься здесь.

Ольга подошла сзади. Я её не слышал, она двигалась тихо даже без тренировки, как будто воздух расступался, не желая ей мешать.

— Злата, — голос ровный, мягкий, с той спокойной властью, которая появилась у неё за последние дни. — Мы это уже обсуждали. Все трое. Все хотим спуститься. Все понимаем, что наши ранги на такой глубине — обуза, а не помощь. Пусть работают те, кто умеет.

— А вдруг они что-то пропустят? — Злата повернулась к ней. — Мы бы почувствовали. Через каналы. Мы бы нашли то, что они не заметят. Мы — другие, мы отличаемся от них. Нам доступно то, что они не видят и не чувствуют. Это наше преимущество, я хочу его использовать. Зачем еще эта связь нужна, если в случае опасности и необходимости, она не может ничем помочь?

Ольга помолчала. Посмотрела на батискаф, на магов, на море.

— Если они ничего не найдут внизу, мы спустимся на батискафе. С защитными артефактами. Вместе. Эта связь дала то, что у нас есть сейчас, надежду, что все не оконченно, и то, что сейчас происходит, заслуга именно её. — Она посмотрела на меня. — Дориан, ведь так? Если они ничего не найдут, мы перепроверим их?

— Если первое погружение будет пустым, то договоримся. — Я кивнул. — Но сначала пусть работают профессионалы. Я настаиваю.

Злата выдохнула. Шумно, рвано, как человек, который проиграл спор и знает это, но ещё не готов признать.

— Хорошо. — Она скрестила здоровую руку на груди. — Хорошо, — повторила уже более спокойно, не обречено, больше выжидающе, будто говоря, "я не отсыпаю от задуманного, просто жду свое время."

Милена стояла чуть поодаль, у борта, прижав руку к зафиксированным рёбрам. Она не участвовала в разговоре. Смотрела на воду, и её зрачки двигались, не останавливаясь, такое ощущение, что она измерила площадь, периметр, объем и плотность того участка воды, куда должны были погрузится. Я видел это по её глазам — они двигались, как у человека, читающего невидимый текст, строчка за строчкой, абзац за абзацем. Она стояла так уже довольно давно, застыв, слово в трансе. Я её понимал.

Маги закончили подготовку. Старший, тот который был с бритой головой, подошёл ко мне.

— Мы готовы. Спускаемся тройкой: я и двое в пузырях. Батискаф идёт следом, на лебёдке, с оборудованием для подъёма. Координаты совпадают с вашими данными. Глубину определим по ходу, эхолот показывает дно, но рельеф неровный, может быть перепад. Ищем тушу монстра. Артефактный клинок. — Пауза. — Тело.

— Или отсутствие тела, — поправил я.

Он посмотрел на меня. Кивнул. Профессионал, который понял, что второй вариант для меня предпочтительнее, хотя, скорее всего, готовился именно к первому, но решили не спорить. Надежда, она всегда оставалась последней.

Они ушли под воду. Тройка — старший впереди, двое в пузырях по бокам, как и было задумано, погрузилась с кормы катера, и поверхность сомкнулась за ними гладко, без всплеска, как будто море приняло их и закрыло рот. Батискаф пошёл следом, на тросе, медленно, с гудением лебёдки, которое стояло в тишине над водой, как звук часов в пустой комнате.

Ожидание.

Худшая часть любой операции. Хуже боя, хуже ран, хуже плохих новостей. Бездействие. Бой легче вести, руки знают, что делать, ноги знают, куда идти, и даже если всё летит к чёрту, ты хотя бы занят. Раны можно лечить, боль конкретна, у неё есть адрес и степень. Плохие новости можно обработать, разложить по полкам, отделить факт от эмоции, составить план. Ожидание нельзя покрыть ничем. Оно просто стоит и смотрит на тебя, и ты смотришь на него, и время между вами густеет, как мёд на холоде, и солнце жарит макушку, и пот ползёт по позвоночнику между лопаток, щекотно, неприятно, и хочется почесать, но ты стоишь, руки за спиной, спина прямая, и не чешешь, потому что на тебя смотрят три женщины, которые ждут, и им хуже, чем тебе, и им нужен человек, который вселяет в них уверенность и непоколебимость, является их твердыней, без человеческих смешных случайностей или необходимостей, как почесаться.

Злата мерила шаги по палубе. Туда-обратно, туда-обратно, загипсованная рука покачивалась в перевязи в такт шагам, и подошвы её кроссовок скрипели по горячему настилу с монотонностью метронома. Шесть шагов в одну сторону, разворот, шесть в другую. Я считал машинально, как считаю всё — секунды, шаги, удары сердца. За двенадцать минут она сделала семьдесят два цикла. Восемьсот шестьдесят четыре шага. Ни разу не сбилась с ритма, ни разу не остановилась посмотреть на воду. Она не ждала — она заполняла голову упражнениями. Давала работу всем органам чувств, слух, зрение, ощущения, лишь вкус и запах оставались неизменными. Перемалывала тревогу движением, вбивала её в палубу подошвами, и палуба терпела, успокаивала, являясь неизменностью.

Ольга стояла у борта, обеими руками вцепившись в перила так, что её пальцы и ладони выглядели кукольными, искусственными. Ветер трепал ей волосы, закидывал пряди на лицо, и она не убирала их, глаза смотрели в одну точку, туда, где ушёл под воду батискаф, и всё остальное для неё перестало существовать. Я видел, как она дышит: медленно, размеренно, с той осознанной дисциплиной, которую люди применяют, когда знают, что если отпустить контроль, то выдох превратится в крик. Плечи напряжены. Спина прямая. Королевская осанка, которая сейчас была не осанкой, а каркасом, удерживающим её от того, чтобы перегнуться через борт и прыгнуть следом за батискафом. Лишь ресницы двигались вверх и вниз.

Милена стояла у противоположного борта, закрыв глаза, рука на рёбрах. Она стояла неподвижно, и только губы еле заметно шевелились, шептала. Я видел это движение раньше: она так обрабатывала данные, выстраивала цепочки, перебирала варианты. Скорее всего привычка, вбитая во время службы в дружине. Бойцовская подготовка никуда не исчезала. Она давала о себе знать в моменты опасности, и это придавало ей дополнительного контроля и силы духа.

Я стоял. Считал секунды про себя. Привычка, которую мне привили в четырнадцать лет, на первой стажировке в приёмной отца, когда он посадил меня на стул у двери и сказал: «Сиди. Молчи. Считай. Если научишься ждать — научишься всему остальному.» Мне тогда хотелось встать, уйти, хлопнуть дверью. Сейчас — тоже. Разница в том, что в четырнадцать я мог позволить себе нетерпение, а сейчас от моего спокойствия зависело спокойствие трёх женщин, экипажа, оператора лебёдки и мага-воздушника, который курил у борта, стряхивая пепел в воду, и делал вид, что не подслушивает и не следит за нами.

За три дня, которые прошли с момента, когда жен отпустили из больницы, произошло что-то, чего я не мог объяснить. И не мог списать на совпадение, на горе, на коллективную истерию.

Три жены Аристарха чувствовали его. Это я принял в первый день. Ритуальные каналы, привязка к роду, живая связь. Допустимо. Объяснимо. Три женщины, три канала, один вывод — жив.

Но потом пришло сообщение из поместья.

Дружина. Оружейники. Слуги. Каждый, кто прошёл ритуал верности Аристарху, кто стоял на коленях и подставлял руку под надрез, кто произносил клятву и чувствовал, как Эхо рода входит в кровь, каждый из них, больше двухсот человек, передавал одно и то же. Господин жив. Связь не оборвана. Они чувствуют его.

Больше двухсот. Не жёны, которых можно списать на любовь и надежду, и неприятие гибели любимого человека. Дружинники. Бойцы. Люди, которым нет дела до эмоций, которые клялись на крови и стали, и чья связь с главой рода — магическая, объективная, измеримая. Если бы один сказал — случайность. Если бы десять — массовое заблуждение. Больше двухсот — это статистика, с которой спорить мог только идиот или человек, никогда не видевший, как работает Эхо рода.

Я не приносил клятву верности Аристарху. Я — дворецкий, советник, тень. Между мной и Аристархом нет ритуального канала. Но за эти три дня что-то сдвинулось и во мне. Появилось новое ощущение, простое и в то же время важное. Тихое, упрямое, засевшее где-то между рёбрами, в том месте, где живут вещи и чувства, которым нет объяснений. Ощущение, что человек, который убил Глоттифага, не мог просто утонуть. Что мир так не работает. Что если Аристарх Николаевич Романов и погибнет когда-нибудь, то уж точно не от воды.

Глупость. Иррациональная, непрофессиональная, недопустимая для человека моего положения. Отец бы посмотрел на меня с тем выражением, которое зарезервировано для моментов, когда я позволяю чувствам обогнать разум.

Но вот — стою. И жду. И больше двухсот человек в поместье ждут вместе со мной.

Рация на поясе у оператора лебёдки зашипела.

Все замерли. Злата остановилась на полушаге. Ольга подалась вперёд. Милена открыла глаза.

Голос из рации — глухой, искажённый толщей воды и защитными плетениями:

— База, это группа один. Дно. Визуальный контакт. — Пауза. Помехи. — У нас... нестандартная ситуация.

Оператор посмотрел на меня. Я кивнул.

— Группа один, докладывайте.

— Туши нет.

Я моргнул. Злата рядом повернула голову.

— Повторите.

— Туши нет. Нет Глоттифага. На дне — ил, камни, рельеф. Никаких останков, никакой органики. Морское дно чистое. Тушу массой... крупную тушу как будто стёрли. Ни костей, ни хитина, ни фрагментов. Ничего.

Тишина на палубе стала густой, осязаемой. Злата перестала дышать. Я слышал это — слышал, как воздух перестал выходить из её лёгких.

— Что нашли?

— Клинок. — Голос из рации изменился, стал жёстче, профессиональнее, как у человека, который перешёл из режима «доклад» в режим «предупреждение». — На дне лежит клинок. Светится. Отчётливо. Бело-синее свечение, пульсирующее, ритмичное. Он... лежит на чистом песке, как будто вокруг него выжгли круг. Ила нет в радиусе нескольких метров от него. Только песок, гладкий, как стекло.

Я переглянулся с оператором. Тот побледнел.

— Тело?

— Тела нет. Никаких останков. Вообще. Дно стерильное. — Пауза. Шум воды. — Командир, у нас ещё кое-что. Гришин попробовал взять клинок рукой.

— И?

В ответ послышались помехи.

— И?!

— Клинок… он сожрал ему три пальца!

Рация замолчала. Потом голос вернулся, слегка запаханный, с примесью волнения.

— Органику… Он жрёт органику. Гришин сунул руку, и пальцы... их просто не стало. Мгновенно, без боли, без крови. Как будто растворились. Кожа, мышцы, кости — до третьей фаланги. Мы отдёрнули его, прижгли культи. Он в сознании. Рука стабильна. Но к клинку больше никто не подходит.

— Правильно. — Мой голос звучал ровно. Хотя спокойствием внутри меня и не пахло. — Не трогать клинок. Как планируете поднять?

— Воздушник формирует вакуумную капсулу. Без органических компонентов. Чистое давление воздуха, клинок внутри, никакого контакта с живой тканью. Поднимаем на тросе с металлическим захватом. Маг воздуха будет держать капсулу до поверхности и после.

— Сколько он продержит?

— Говорит, несколько часов. Потом нужна смена или стационарный артефакт.

— Добро. Поднимайте. Осторожно.

Злата выдохнула. Звук, который она издала, был чем-то средним между смехом и всхлипом, и я не стал оборачиваться.

Ольга у борта опустила голову. Плечи дрогнули. Один раз.

Милена сказала, тихо, ни к кому не обращаясь, обдумывая новости вслух.

— Туши нет, тела нет, но есть хотя бы меч.

Клинок подняли через сорок минут. Сорок минут, за которые я успел выпить бутылку воды, которую кто-то из экипажа молча поставил мне на перила, и не почувствовать вкуса. Успел пересчитать шаги Златы ещё раз. Успел заметить, что Ольга ни разу не изменила позу, стояла, вцепившись в перила, как статуя с одним выражением лица, и ветер бил ей в спину, раздувая рубашку парусом. Как будто надеялась на что-то еще.

Я стоял на краю платформы, когда металлический захват вынырнул из воды. Лебёдка взвыла, трос натянулся, и из бирюзовой толщи показалось нечто, от чего у меня перехватило дыхание, хотя я готовился, хотя я знал, что увижу, хотя за три дня в этом аду меня должно было перестать удивлять вообще что-либо.

Сфера спрессованного воздуха — прозрачная, чуть мутная, как стеклянный шар с пузырьками внутри — покачивалась на тросе, и маг-воздушник стоял под ней, вытянув обе руки вверх, с лицом, залитым потом, с жилами, вздувшимися на шее и висках, как корни дерева под тонкой кожей. Он контролировал её. Зубы стиснуты, ноги расставлены, плечи ходят ходуном от напряжения, и видно было, что он держит не руками, Эхо шло через него волнами, еле заметными глазу, но ощутимыми кожей, как статическое электричество перед грозой. У меня встали волосы на предплечьях.

Внутри сферы висел меч.

Он светился. Тускло, бело-синим, и этот свет пульсировал — медленно, ритмично, с интервалом в секунду-полторы, как сердцебиение спящего человека. Каждый импульс прокатывался по лезвию от рукояти к острию и гас, и следующий начинался тут же, без паузы, без сбоя. Вода стекала с капсулы крупными каплями, и там, где капли касались палубы, раздавалось шипение — тихое, едва слышное, как будто палуба обжигалась, хотя металл под ногами был холодным от морской воды. Я чувствовал это шипение стопами через подошвы ботинок, и что-то внутри меня, что-то древнее и глупое, вложенное в тело задолго до тренировок и этикета, кричало: отойди. Отойди от этой штуки. Она живая, и она голодная, и ты стоишь слишком близко.

Я не отошёл.

Меч Аристарха. Клинок его матери. Тот самый, который я видел столько раз на его поясе, в его руке, у его изголовья, когда заходил в спальню с утренним докладом и господин ещё спал, а меч лежал на тумбочке, тусклый, обычный, похожий на музейный экспонат. Сейчас он не был похож на музейный экспонат. Сейчас он был похож на что-то, что проснулось после очень долгого сна и ещё не решило, голодное оно или злое. Лезвие чистое — ни слизи, ни соли, ни ржавчины, ни единого следа того, что оно пролежало на морском дне несколько дней. Как будто море не смело его тронуть. Как будто всё, что пыталось к нему прикоснуться на дне, перестало существовать. Рукоять тёмная, и на ней — следы пальцев. Вдавленные, глубокие, отпечатанные в металле с такой силой, что я видел каждую линию, каждый завиток, как будто рукоять была из воска, а рука, которая её сжимала, — из стали. Аристарх держал этот меч, когда падал в воду вместе с тушей Глоттифага. Держал на глубине, в темноте, в холоде, в давлении, которое должно было раздавить его как жестянку. Держал, пока мог. И отпустил.

Воздушник опустил капсулу на металлический поддон, и звук, с которым сфера коснулась металла, прошёл через палубу вибрацией, которую я почувствовал в коленях. Маг стоял, покачиваясь, руки висели плетьми, и кто-то из экипажа уже нёс ему воду и полотенце.

— Держу, — сказал он сквозь зубы, хотя его руки уже опустились, Эхо работало само, по инерции, как маховик, который раскрутили и отпустили. — Но долго не смогу. Ему нужен стационарный контур. Или контейнер без органики. Никакого дерева, кожи, верёвок, ткани. Только металл и воздух. Если кто-нибудь подойдёт ближе, чем на полметра, и протянет руку, я не успею его остановить. Понятно?

Понятно. Три пальца Гришина на дне — достаточно наглядное объяснение.

Злата стояла рядом. Я почувствовал её присутствие раньше, чем увидел — запах больничного антисептика, который до сих пор не выветрился из её волос, смешанный с морской солью и потом, и что-то ещё, сладковатое, детское, как будто она грызла карамельку и бросила на полпути. Она смотрела на меч. Слёзы текли по щекам, и она их не вытирала, единственная здоровая рука была сжата в кулак так, что побелели костяшки, и я видел, как дрожат мышцы предплечья, как пульс бьётся на запястье, быстрый, рваный, как у человека, который бежал и внезапно остановился.

— Он бросил меч, — сказала она. Тихо, хрипло, голосом, который сел от трёх дней крика и слёз и сейчас звучал, как у старухи, хотя ей было двадцать с небольшим. — Он просто бросил меч и ушёл. Он жив, Дориан. Он бросил свой меч и ушёл куда-то, и он жив.

Ольга подошла молча. Взяла Злату за здоровую руку. Разжала ей пальцы, один за другим, медленно, осторожно, как разжимают пальцы ребёнку, который схватился за игрушку и не может отпустить. И держала. Злата всхлипнула, один раз, коротко, и уткнулась лбом в плечо Ольге, и Ольга стояла, прямая, как колонна, и гладила её по волосам загипсованной рукой, неуклюже, гипсом по макушке, и было в этом что-то настолько человеческое, настолько далёкое от титулов, родов и рангов, что я отвернулся к морю и стоял так, пока горло не перестало сжиматься.

Милена подошла ближе, придерживая бок, и я видел, как она смотрит на клинок, не так, как Злата, не через слёзы и надежду, а так, как смотрит хирург на рентгеновский снимок. Глаза двигались: от рукояти к лезвию, от лезвия к следам пальцев, от следов к свечению, от свечения к поддону. Рассматривала очень долго, пытаясь понять, что же произошло. После не выдержала, приложила ладонь к губам и незаметно всхлипнула, сделаю вид, что просто глубже сглотнула.

— Живой человек отпускает рукоять, — начала она. Она сделала глубокий вздох, голос уже выровнен, как линия кардиограммы у здорового человека, и от этого спокойствия мне стало холодно на жаре. — Мёртвый — нет. Трупное окоченение фиксирует хватку. Если бы он умер, держа меч, пальцы бы не разжались. Следы на рукояти чёткие, глубокие — он сжимал до последнего. И разжал. Сам. Живой.

Я посмотрел на неё — на сухие глаза, на поджатые губы, на руку, которая прижимала рёбра привычным, экономным движением. Потом на клинок — на пульсирующий свет, на отпечатки пальцев моего господина в металле, на поддон, от которого воздух дрожал, как над раскалённым асфальтом летом. Потом на море — серо-бирюзовое, бесконечное, равнодушное, которому не было дела ни до мечей, ни до отпечатков, ни до того, что где-то в этой толще воды или за линией горизонта один человек, который весил для меня больше, чем вся эта водная пустыня, был жив. Или не был. Или был, но так далеко, что разница между «жив» и «мёртв» измерялась не пульсом, а расстоянием.

Она была права. Мёртвая рука не отпускает. Живая — отпускает. Он отпустил меч, значит, был жив в момент, когда отпустил. Что было потом — течение, холод, глубина, темнота — я не знал. Никто не знал. Море молчало, и меч пульсировал на поддоне, как сердце, вырванное из груди и забывшее остановиться.

Тела нет. Туши нет. На дне — чистый песок. Клинок, который светится и жрёт всё живое при касании.

И пустой гроб, который поедет в столицу.

Злата снова посмотрела на меня. Одного взгляда хватило — сухого, но с той трещиной паники, которую она прятала все время. Она ничего не сказала. Ей не нужно было. Я и так знал, что делать.

Я достал телефон. Экран бликовал на солнце, и пришлось прикрыть его ладонью, и в этом маленьком куполе тени между моей ладонью и экраном я увидел отражение собственного лица — осунувшегося, с синяками под глазами, с трёхдневной щетиной, которую я даже не заметил. Человек на экране выглядел на десять лет старше, чем тот, который садился в самолёт в Краснодар меньше недели назад. Меньше недели. Мне казалось — месяц. Год.

Разлом закрылся — впервые в истории Империи. Туша девятки исчезла. Клинок лежал на чистом дне и светился. Тела нет. Больше двухсот человек в поместье клянутся, что он жив. Три его жены в этом уверены. И я, кажется, тоже, хотя у меня на это нет ни единого рационального основания, и отец спросит «откуда ты это знаешь?», и я отвечу «ниоткуда», и он помолчит, и в этом молчании будет всё, что он думает о людях, которые верят в ощущения вместо фактов.

Пусть думает. Меч пульсирует. Двести человек чувствуют связь. Три женщины стоят на палубе катера посреди открытого моря и не плачут — ждут. И я стою рядом с ними, и колено ноет, и рубашка пахнет чужой химией, и пустой гроб поедет в столицу вместо моего господина.

«Господин Аристарх. Где бы вы ни были — мы вас ждём, мы вас ищем. И мне очень хотелось бы, чтобы вам было неловко, когда вы об этом узнаете. Потому что гроб пустой. И я стою на палубе в чужой рубашке. И ваша жена Злата плачет в плечо вашей жене Ольге. И ваша жена Милена только что подсчитала вероятность вашего выживания и не произнесла цифру вслух, что означает, что цифра ей не понравилась, но она всё равно верит. Надеюсь, вам хватит совести вернуться.»

Я набрал номер.

Глава 5

Отец ответил на втором гудке.

— Слушаю.

— Клинок поднят, — сказал я.

Ветер бил в микрофон, и я развернулся к надстройке, прикрывая телефон плечом. Отсюда поддон был виден целиком: металлический лист, на нём — сфера спрессованного воздуха, мутная, как стекло с пузырьками, и внутри неё меч, светящийся медленным бело-синим пульсом. Раз в полторы секунды свет прокатывался от рукояти к острию и гас. Я держал поддон в поле зрения, пока говорил.

Воздушник стоял в двух метрах от поддона. Руки висели вдоль тела, по лицу тёк пот. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул: ещё держит.

— Дальше, — сказал отец.

— Три факта. Первый: клинок уничтожает органику при контакте. Водолаз Гришин потерял три пальца до третьей фаланги, мгновенно, без крови. Ткань не повреждена — её нет. Второй: удержание держится на живом маге воздуха. Он даёт себе несколько часов. Дальше нужна смена или стационарный контур. Третий: тела нет. Дно в точке погружения чистое. Туши Глоттифага тоже нет.

Пауза. Я считал. Три секунды.

— Повтори про дно.

— Ил, камни, рельеф. Никаких останков. Вокруг клинка — круг чистого песка, гладкий, без ила. Группа описывает его как выжженный.

Ещё две секунды.

На том конце зашуршала бумага. Я ждал распоряжения, поглядывая на воздушника.

— Что тебе нужно, — сказал он. Не вопрос. Перечень.

— Два пункта. Свежий маг воздуха на причал, с расчётом прийти раньше, чем у этого кончится ресурс. И принятое место. Стационарный артефакт удержания, изолированная ниша, неорганический поддон. Ни дерева, ни кожи, ни верёвок, ни ткани. Только металл и воздух.

— Канцелярия в Краснодаре. Хранилище на Северной, это их профильный объект. — Пауза, шорох, короткий чужой голос на его стороне. — Воздушник будет на причале. Скажу, чтобы вышел с запасом.

— На каком спуске его искать? Мы ещё в море.

Отец хмыкнул. Этот короткий звук я знал: уточнение пришлось к месту. Хвалить за него он, разумеется, не собирался.

— Восточный служебный спуск. Через пятьдесят минут. Хранилище примет.

— Принято.

За спиной скрипнула палуба.

Скрип был короткий, осторожный и на четверть шага ближе к поддону, чем следовало. Из-за моего плеча к поддону шагнула Злата.

Я развернулся, всё ещё держа телефон у уха, и поймал Злату за свободное предплечье.

Не за гипс. Гипс на левой, и я знал это с точностью до того, где кончается край и начинается ткань перевязи. Правое предплечье, чуть выше запястья, там, где рукав чужой куртки был закатан в два оборота. Она дёрнулась, но не сильно, скорее по привычке дёргаться, когда её держат.

— Я не собиралась трогать, — сказала она.

— Вы собирались стоять ближе. — Я отвёл её на два шага назад, к перилам. — Между «стоять ближе» и «трогать» лежит ваш собственный шаг, а вы сегодня не в той форме, чтобы гарантировать каждый свой шаг.

— Дориан…

— Одну секунду. — В телефон: — Я здесь. Продолжаю.

— Злата рядом? — спросил отец.

— Рядом.

— Передай, что если она ещё раз позвонит мне ночью с требованием отправить флот, я отправлю флот. За ней.

— Передам не буквально.

— Передай буквально.

Он отключился. Я опустил телефон и обнаружил, что Злата смотрит не на меня и не на телефон. Она смотрела на сферу. На тот медленный бело-синий пульс, который шёл от рукояти к острию, гас и начинался снова, без сбоя, без паузы, как будто под водой у него было время выучить ритм наизусть.

— Что он сказал? — спросила она.

— Что через пятьдесят минут нас встретит свежий воздушник на восточном служебном спуске, и что хранилище Канцелярии на Северной примет клинок на стационарное удержание.

Она повернула голову.

— Примет?

— Да.

— То есть мы его отдадим.

— Мы его оставим под непрерывной защитой в месте, адрес которого будет знать каждый из нас.

Злата открыла рот, закрыла, и я увидел, как у неё дёрнулась жилка на шее. Она не кричала. Вот это меня и насторожило: Злата, которая не кричит, — это Злата, которая уже приняла решение и сейчас будет искать способ его обосновать.

— Почему нельзя взять с собой? — спросила она. Тихо, ровно, почти вежливо. Хуже, чем крик. — Мы же идём через переход. Это одна минута. Дориан, одна минута. Поставить эту штуку в грузовой отсек…

— В какой грузовой отсек, Злата.

— В любой!

— Хорошо. — Я развернул её за плечо к поддону, потому что объяснять словами то, что стоит перед нами, — расточительство. — Смотрите. Не на меч. На человека.

Она посмотрела на воздушника.

Он стоял, расставив ноги, и его руки висели плетьми, и по виску у него шла капля, и он не вытирал её, потому что даже такое движение казалось ему сейчас лишней тратой. Кто-то из экипажа поставил рядом с ним табурет и бутылку воды. Он не садился и не пил.

— Это не коробка с выключателем, — сказал я. — Это работа. Живая, непрерывная, на человеке. Посмотрите, он даже воду ещё не взял. Через несколько часов он кончится, и вместо него должен встать следующий. Вы предлагаете посадить такого человека между нашими креслами и везти через переход. И держать его сменами всю дорогу до столицы. И в столице. И на награждении. И назначить ему график, а себе — постоянное соседство с предметом, который съедает руку быстрее, чем человек успевает понять, что произошло.

— Я знаю, что он делает. — Голос у неё сел. — Я это видела.

— Вы видели результат. Гришин видел процесс. Он теперь это видит каждый раз, когда смотрит на свою руку.

Злата выдохнула через нос. Долго.

— Это единственное, что от него осталось, — сказала она.

Вот теперь мы говорили о том, о чём говорили с самого начала.

— Нет, — сказал я.

— Что нет?

— Это не единственное, что от него осталось. Это единственное, что мы нашли. Разница между этими двумя формулировками — вся ваша уверенность и вся моя работа.

Она молчала.

Рядом стукнуло дерево о металл.

Ольга поставила посох, перехватила его здоровой рукой ближе к середине и подошла — не быстро, ровно так, чтобы оказаться в поле зрения Златы, а не за её спиной. Она встала с наветренной стороны, и ветер сразу лёг ей на затылок, откинув синие пряди вперёд, на лицо, и она их не убирала, потому что одна рука была на посохе, а вторая в гипсе.

— Злата, — сказала она. — Я тоже думала, что он меня узнает.

Злата повернулась.

— Что?

— Меч. — Ольга смотрела на сферу спокойно, как смотрят на воду в ванне перед тем, как решить, горячая она или нет. — Я подумала об этом там, на палубе, когда его поднимали. Что связь есть, что род один, что рукоять помнит его ладонь, и, может быть… — Она пожала плечом. Одним, правым. — Но я не знаю, узнает ли. Я чувствую Аристарха, а не то, что сейчас внутри этой капсулы. И не хочу узнавать разницу ценой руки.

Тишина.

Я не собирался ей помогать. Иногда лучшее, что может сделать человек в моём положении, — это стоять и не мешать двум женщинам разговаривать.

— Я не собиралась его трогать, — повторила Злата, уже другим тоном.

— Я знаю, — сказала Ольга. — Ты собиралась его не отпускать. Это другое, и я тебя понимаю.

Милена подошла с другой стороны.

Она шла медленно, держа правую ладонь у левого бока, и на каждом четвёртом шаге чуть задерживала выдох — я считал, потому что это была полезная информация о том, сколько ей стоит палуба под ногами. Но встала она не рядом со мной и не рядом с поддоном. Она встала так, чтобы Злате, если та захочет отвернуться от меча, было куда повернуться.

— Злата, — сказала Милена. — Что ты хочешь сделать с ним в Москве?

— Что?

— Практически. Ты привезла его в столицу. Он в капсуле. Дальше что?

Злата открыла рот.

И закрыла.

— Вот и я не знаю, — сказала Милена. — Я считала. Всю дорогу считала. Не получается ни одного действия, в котором он нам сейчас нужен. Только список людей, которые из-за него окажутся рядом с нами, и список тех, кто про это узнает.

— Спасибо, — сказал я.

— Я не для тебя, — ответила Милена, не оборачиваясь.

Злата смотрела на сферу ещё секунд шесть. Я считал.

— Ладно, — сказала она. — Северная.

— Северная, — подтвердил я.

— И я хочу знать, кто там будет за него отвечать. Поимённо.

— Узнаете.

— И если с ним что-то случится…

— Попрошу сообщать и вам тоже.

Она прищурилась. В её глазах на секунду появилось то самое выражение, с которым она в двенадцать лет проверяла, не подменил ли я ей вторую булочку на яблоко.

— Сразу?

— Сразу.

— Хорошо, — сказала Злата и отошла от перил сама.

Обратный ход занял час и десять минут.

Катер шёл на трёх четвертях, потому что маг-воздушник попросил идти без резких кренов, и капитан отнёсся к просьбе с той серьёзностью, с которой люди относятся к просьбам, если недавно видели, что бывает с теми, кто их игнорирует. Море было гладкое, бирюзовое, дурацки красивое. Я стоял у поддона и смотрел, как солнце ползёт по краю сферы, и как внутри неё идёт своё, отдельное от солнца свечение, и как эти два света не смешиваются.

Женщины сидели в тени надстройки. Злата что-то говорила, Ольга кивала, Милена держала глаза закрытыми и, судя по неподвижности лица, не спала.

Перед подходом я пошёл смотреть трап.

Ольге предстояло спускаться с посохом и гипсом. Я хотел провести её до того, как там начнут снимать поддон.

Трап был не свободен. На нём лежал моток троса, стояли два ящика с инструментом и сидел матрос, доедающий бутерброд.

Матрос поднялся раньше, чем я успел открыть рот. Иногда репутация опережает распоряжение, и это единственный вид репутации, который меня когда-либо интересовал.

— Уберите трос, ящики поставьте к переборке, — сказал я. — И проход к восточному спуску тоже. Скоро по нему пойдут три человека с травмами.

— Сделаем.

— И доешьте. Мне не нужен человек, который через час будет думать о бутерброде вместо дела.

Он посмотрел на меня как на существо неизвестного вида. Потом кивнул и откусил.

Я вернулся к женщинам и сказал:

— Спускаемся первыми. До того, как начнут снимать капсулу.

— Почему первыми? — спросила Злата.

— Потому что когда её понесут, вдоль борта будет стоять оцепление, и лишний человек на пути превращается из человека в препятствие. Я предпочитаю, чтобы вы сошли на землю, пока никого не надо обходить.

Спуск прошёл так, как я его спланировал, и это, вопреки ожиданиям, доставило мне удовольствие.

Ольга ставила посох на ступень раньше ноги. Каждый раз — древко вниз, упор, потом шаг. Не красиво. Медленно. Абсолютно надёжно. Милена шла рядом, не касаясь её, держа руку на расстоянии ладони от её локтя — на том расстоянии, с которого можно поймать, но нельзя случайно толкнуть. Ни разу не взяла за кисть. Ни разу не потянула.

«Это не человек, который недавно научился помогать. Это человек, который водил группы к разлому и точно знает, что раненого нельзя тащить за то, чем он сейчас держится.»

Злата шла впереди и один раз обернулась через плечо — проверить.

Я шёл последним и никого не нёс. Колено сказало мне спасибо на третьей ступени и повторило на девятой.

На бетоне восточного спуска пахло соляркой, рыбой и разогретым камнем. Стояли две машины Канцелярии, тентованный грузовик с открытым задним бортом, и на борту виднелся закреплённый металлический лист — очевидно, поддон, приготовленный заранее. Значит, отцовское распоряжение дошло не в виде идеи, а в виде листа железа. Это я оценил.

Свежий воздушник ждал у грузовика.

Молодой. Лет двадцать пять, коротко стриженный, с тем спокойным, чуть скучающим лицом, которое бывает у людей, регулярно делающих сложную работу в удобных условиях. Он посмотрел на подходящую капсулу, и лицо у него изменилось. Скука ушла. Осталось внимание.

— Мне сказали — предмет на воздушном удержании, — сказал он.

— Вам сказали верно.

— Мне не сказали, что он светится.

— Он светится, — подтвердил я. — И уничтожает живую ткань при контакте. Мгновенно. Без крови.

Он посмотрел на меня. Потом на сферу, которую как раз выносили на платформе.

— Насколько мгновенно?

— Три пальца. Человек не почувствовал.

— Понял, — сказал он, и снял куртку.

Молодой подошёл к старшему, держась вне ограждённой полосы.

Двое магов встали по обе стороны поддона. Первый — мой, с корабля, с лицом человека, который держит уже больше двух часов, — не опустил своё поле. Второй начал заводить своё поверх, и я почувствовал, как воздух между ними стал плотным: не ветром, не давлением, а чем-то вроде натянутой ткани, от которой на предплечьях поднялись волоски. Я чуть отодвинулся, освобождая им место.

Сфера дрогнула. Один раз, коротко, на полсантиметра вниз.

Я не шевельнулся. Это было самое трудное за весь день — не шевельнуться.

— Держу, — сказал молодой.

— Держишь, — согласился первый. Голос у него был как наждак. — Ещё три секунды.

Три секунды.

— Снимаю, — сказал первый, и я увидел, как его плечи упали.

Сфера не шевельнулась.

Молодой стоял с поднятыми к ней ладонями, и на его лице проступило то же выражение, которое я видел на палубе: сосредоточенность человека, который несёт на вытянутых руках чужую жизнь и не имеет права сказать «тяжело».

Первый сел прямо на бетон. Кто-то сунул ему бутылку. Он выпил половину, пролил четверть на себя и не заметил.

— Фамилия, — сказал я.

Он посмотрел снизу вверх.

— Севрюгин. Пал Палыч.

— Павел Павлович, вы держали несколько часов предмет, который убивает при касании, на палубе, где ходили люди. Я это укажу в докладе Императору. Отдельной строкой.

Он моргнул.

— Э. Ну. Работа.

— Это я тоже укажу.

Злата фыркнула у меня за спиной. Я не обернулся.

Капсулу поставили на грузовой поддон. Никакой ткани. Никаких строп. Никаких деревянных прокладок. Металлические захваты, металлический лист, между ними ничего. Я прошёл вдоль борта. На пути капсулы оставались только сталь и воздух.

— Дориан. — Милена оказалась рядом. — Вода.

— Что?

— Она с неё капает. — Милена показала подбородком. — Капли. С капсулы. На палубе шипело.

Я посмотрел. С нижней части сферы сорвалась капля и зашипела на металлическом листе, будто кто-то плюнул на утюг.

— Шипит и здесь, — сказал я. — Спасибо.

Я обернулся к сопровождающему офицеру.

— Под грузовиком никто не идёт. Под задним бортом на ходу никто не стоит. Если по дороге придётся остановиться — люди выходят из-под кузова, а не прячутся в его тень.

— Он что, течёт? — спросил офицер.

— Он не течёт. С него капает морская вода. Что он с ней сделал, я не знаю. Проверять не собираюсь.

В машине по дороге на Северную Злата сидела у окна и молчала ровно четыре минуты.

— Дориан.

— Да.

— Если он её не узнает…

— Кто кого?

— Меч — Ольгу, если она подойдёт. — Она смотрела в стекло. — Если он вообще никого не узнаёт. Он же не будет ждать, да? Он же не как собака у двери. Он просто будет лежать и жрать всё, что подойдёт.

Я подумал секунду, стоит ли отвечать честно.

Решил, что после сегодняшнего дня врать ей — это тратить ресурс, который мне ещё понадобится.

— Я не знаю, что он делает, — сказал я. — Я знаю, что он не заржавел за трое суток в солёной воде, что в радиусе трёх метров от него на дне не было ила, и что на рукояти отпечатались пальцы вашего мужа так, как отпечатываются в воске. Из этого не следует ни одно объяснение, которое я мог бы вам предложить, не соврав.

— Ты ужасный утешитель.

— Меня нанимали не для этого.

— Тебя вообще никто не нанимал.

— Это, — сказал я, — самая точная формулировка моего положения, которую я слышал за последний год.

Ольга тихо засмеялась. Милена не открыла глаз, но уголок рта у неё дёрнулся.

Злата не улыбнулась, но перестала смотреть в окно, и это был тот результат, которого я добивался.

Хранилище на Северной снаружи выглядело как склад строительной фирмы, у которой дела идут неплохо, но не настолько, чтобы тратиться на фасад. Серый бетон, ворота, будка, три камеры и ни одной вывески.

Внутри было прохладно и пахло озоном.

Нас провели по коридору, потом ещё по одному, и я на ходу считал повороты и двери, потому что человек, не знающий дороги обратно, зависит от чужой доброй воли, а я стараюсь не зависеть от неё без необходимости. Четыре поворота. Семь дверей. Две из них — без ручек с нашей стороны.

Помещение оказалось просторнее, чем я ожидал. Прямоугольный зал, потолок метров шесть, вдоль дальней стены — ряд ниш, каждая примерно два на два, заглублённых в бетон. В третьей слева горел свет.

Перед нишами — ограждение из металлических стоек с цепью. За цепью — свободная полоса метра в три.

— Кто из вас старший? — спросил человек в сером, вышедший нам навстречу.

— Дориан, — сказал я. — Представляю Тринадцатый род. Я вызывал.

Он сверил имя с сообщением на своём телефоне.

— Кондратьев, — сказал он. — Принимаю. Показывайте.

Грузовик въехал в зал через боковые ворота, и следующие двадцать минут были лучшей работой, которую я видел за эти сутки. Никакой суеты. Молодой воздушник шёл рядом с поддоном, руки полуподняты, лицо мокрое. Двое работников вели платформу. Никто не пересекал линию движения капсулы. Никто не вставал спиной к ней. Один раз кто-то потянулся поправить захват и остановил руку в воздухе на середине жеста, потому что второй молча выставил ладонь.

Ольга встала у стены слева, там, где посох не мешал никому пройти. Она поставила его вертикально и опёрлась плечом о бетон — не потому, что упала бы без опоры, а потому что стоять с опорой она могла дольше, а уходить не собиралась.

Злата дошла до цепи и там остановилась. Обеими руками — вернее, одной рукой и локтем загипсованной — она взялась за стойку ограждения.

Милена встала рядом с ней. Не перед ней, не сбоку. Рядом.

— Это надолго? — спросила Злата.

— Минут пятнадцать, — сказала Милена. — Потом ещё минут пять, пока он им поверит.

— Кто кому?

— Дориан — им. — Милена чуть повернула голову. — Ты на него посмотри. Он уже посчитал, сколько шагов от ниши до двери и сколько человек в зале.

— Двадцать два шага и одиннадцать человек, — сказал я, не оборачиваясь. — Включая нас.

— Вот видишь, — сказала Милена.

Злата издала звук, который у неё означает смех, когда смеяться нечему.

— Злат.

— М.

— Ты понимаешь, что если бы мы его повезли, — Милена говорила негромко, ровно, не поворачивая к ней головы, — то рядом с нами всё время был бы вот этот мальчик? Который сейчас потеет? И каждые шесть часов другой такой же. И один из них однажды кашлянет.

— Я понимаю.

— А ещё Ольга.

Злата повернула голову резко.

— При чём тут Ольга?

— При том, что она первого ранга, ходит с палкой и через раз опирается на стену. — Милена наконец посмотрела на неё. — Я не хочу гадать, что будет, если она споткнётся в трёх метрах от этой штуки. И ты не хочешь.

Злата молчала долго. Я досчитал до девяти.

— Ненавижу, когда ты права, — сказала она.

— Знаю, — сказала Милена. — Поэтому стараюсь пореже.

Кондратьев подошёл ко мне, когда капсулу довели до ниши.

— Стационарный контур в третьей нише, — сказал он. — Поддон литой, без покрытий. Всё лишнее убрали, как только получили ваш запрос. Воздушник подведёт капсулу, оператор примет нагрузку.

— Условия возврата, — сказал голос сбоку.

Милена.

Она отошла от Златы и встала так, чтобы Кондратьев видел её лицо. Правая ладонь по-прежнему у бока. Голос ровный.

Кондратьев секунду смотрел на меня. Я не сделал ничего — ни кивка, ни жеста. Просто не стал отвечать за неё.

Он повернулся к ней.

— Слушаю.

— Кто может забрать предмет?

— Вы или представитель рода. Обратную доставку согласовывайте с нами: такую вещь на руках не уносят.

— И сообщите нам, если с ним что-нибудь изменится, — сказала Милена. — Всем четверым.

Кондратьев подал ей лист для контактов.

— Запишите номера. Вещь ваша, здесь она только хранится.

— Без испытаний, — добавил я.

Кондратьев посмотрел на мои руки, потом на капсулу.

— После Гришина желающих нет. Я отвечаю за хранение, Дориан. Не за опыты.

Милена вписала номера и вернула лист. Кондратьев сверил их с ней и отнёс оператору.

Молодой воздушник завёл капсулу в нишу.

Я подошёл к цепи. Отсюда было видно всё: заглублённый бетонный короб, литой металлический поддон, по краям — четыре выступа, из которых шло еле заметное дрожание воздуха, как над асфальтом в июле. Сфера опустилась на несколько сантиметров и встала.

Меч внутри пульсировал ровно. Раз в полторы секунды.

— Контур принимает, — сказал оператор у стены.

Воздушник глубоко вдохнул, но не отошёл.

— Ещё держите? — спросил я.

— Да. Сейчас проверю передачу.

Злата остановилась рядом со мной у цепи.

— Нам уходить?

— После него.

Она проследила мой взгляд до мокрой спины воздушника и осталась.

— Знаешь, — сказала она, — вот за это тебя Аристарх и терпит.

— Меня терпят за многое.

— Нет. — Она смотрела в нишу. — Он мне один раз сказал. Что ты единственный человек в доме, который не считает работу сделанной, пока она не сделана. Он это сказал с таким лицом, как будто жалуется. Но он не жаловался.

Я не ответил.

Молодой воздушник переступил с ноги на ногу.

Все в зале повернулись к нему. Одиннадцать человек, включая нас.

— Контур держит, — сказал он. Голос сел, и он откашлялся. — Я начинаю снимать.

Глава 6

— Снимаю, — сказал воздушник, и в зале никто не сказал ни слова.

Я следил за зазором между сферой и поддоном.

Расстояние не изменилось.

Дрожание воздуха над четырьмя выступами поддона стало гуще — как будто там, внизу, что-то потянулось и приняло вес. Сфера качнулась. Не вниз. Вбок, на полпальца, и обратно, как стакан на столе, который толкнули и поймали.

— Снял, — сказал воздушник.

— Полностью?

— Полностью. — Он опустил руки и в первый раз за последний час сделал нормальный глубокий вдох. — Я вышел. Он держит сам.

Оператор у стены поднял большой палец. Молодой отошёл к скамье и сел, вытирая лицо рукавом.

Сфера стояла. Теперь её держал контур.

Только тогда я отпустил цепь ограждения, за которую, оказывается, ухватился.

— Готово. — Кондратьев протянул сложенный лист. — Номера записали. Вот ваш экземпляр.

Я принял его и убрал во внутренний карман.

И повернулся к Злате.

Она всё ещё стояла у цепи.

Я шагнул было к ней, но остановился. До капсулы она не дотягивалась. Сейчас можно было не торопить.

Злата постояла ещё немного. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Ладно.

И отошла от цепи сама.

Один шаг назад, второй, третий, и только на четвёртом она развернулась.

— Кондратьев, — сказала она. — Дверь эту кто закрывает?

— Я, — сказал Кондратьев.

— Вместе.

Они подошли к двери. Кондратьев придержал створку, давая Злате взяться здоровой рукой за край, и они повели её вместе. Дверь была тяжёлая, с резиновым уплотнителем, и пошла с тем низким звуком, с которым идут вещи, рассчитанные на давление.

Замок встал. Загорелся зелёный.

— Всё, — сказал Кондратьев.

— Всё, — повторила Злата, и я услышал, как у неё дрогнул голос на середине слова, и сделал вид, что не услышал.

Милена подошла и пошла рядом. Не обняла, не похлопала, не сказала «ты молодец» — в этом доме такая фраза прозвучала бы как пощёчина. Она просто подстроила шаг под её шаг и так и шла до конца коридора, на полголовы ниже и на полшага сбоку.

Ольга ждала нас у выхода из рабочей полосы, там, где проходили тележки. Она отступила к стене раньше, чем её попросили, и посох держала вертикально, прижав к бедру.

— Идём? — спросила она.

— Идём, — сказал я. — Одну минуту.

Я вернулся к Кондратьеву.

— Водолаз с этого погружения. Гришин. Где он?

Кондратьев поднял бровь.

— Ваш?

— Не мой. Работал по моему запросу и потерял три пальца.

— Второй городской, ожоговое. — Он подумал. — Ему там прижигали культи прямо на дне, потом в барокамере держали. Живой, стабильный.

— Кто оплачивает?

— Канцелярия.

— Пусть оплачивает Канцелярия, — сказал я. — А счёт за то, чего Канцелярия не оплачивает, пришлите мне. И его фамилию впишите в тот же список, что и фамилию Севрюгина.

— Какой список?

— Который я подам Императору.

Кондратьев посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось.

— Передам врачу, — сказал он.

— Благодарю. Пусть знает, что мы о нём не забыли.

В номер мы вернулись к четырём.

Тот же люкс, оплаченный на неделю вперёд как часть свадебного подарка. Тот же чайник на подносе. Горничная сменила бельё и оставила на столе вазу с фруктами. Злата тут же взяла яблоко, понюхала и положила обратно.

Я положил телефон на стол экраном вниз — и осознал, что делаю это впервые за сутки без мысли о том, что сейчас он завибрирует и мне сообщат, что защита не выдержала.

Это оказалось так странно, что я задержал руку на нём лишнюю секунду.

— Северная, дом четыре, объект Канцелярии, — сказал я вслух. — Хранитель — Кондратьев Андрей Максимович. Третья ниша слева. Ваши номера у хранителя. Если что-то изменится, сообщат всем; забирать будем вместе с их людьми, когда вернётся господин.

Ольга опустилась в кресло. Медленно, придерживаясь за подлокотник, положила посох рядом, вдоль кресла, ближе к правой руке.

— Ты им не доверяешь, — сказала она.

— Я им доверяю, — сказал я. — Я просто не считаю доверие способом хранения.

Милена села напротив, осторожно, боком, ставя себя на стул в два приёма. Злата села на подоконник. Это её место в любой комнате мира: подоконник, если есть, край стола, если нет.

Руки у неё были пустые.

Не в том смысле, что она ничего не несла. В том смысле, что она их не знала куда деть: сначала положила на колено, потом обхватила локоть гипса, потом опять на колено.

Я налил ей чай и поставил рядом, чтобы у неё появился предмет.

— Спасибо, — сказала она машинально. И через секунду: — Он же там один.

— Он там на стационарном контуре, в бетонном коробе, за дверью с уплотнителем, — сказал я. — И, судя по тому, как от него держались подальше, общества ему пока не требуется. Если кому-то в этом помещении и одиноко, то не ему.

Злата хмыкнула в чашку.

Вечер я потратил на то, чтобы превратить завтрашний день в последовательность.

— Переход завтра в девять сорок, — сказал я за ужином. Милена усадила нас за стол, но Злата взяла тарелку и вернулась на подоконник. — Краснодарская точка, служебный сектор. Машина от отеля в девять ноль пять. Дорога — двадцать минут, с запасом. В Москве нас встречают у арки.

— Кто встречает? — спросила Милена.

— Гвардия. Полный протокол. Боевые маги и лекари.

— Лекари зачем?

— Снять побочку после перехода. Тошнота, звон, потеря ориентации. — Я посмотрел на неё. — Ваши рёбра они не срастят. Не рассчитывайте.

— Я и не рассчитывала, — сказала Милена. — Я рассчитывала, что ты попробуешь сказать, что срастят.

— Зачем бы я стал это говорить?

— Чтобы я не волновалась.

— Вы не волнуетесь, — сказал я. — Вы считаете. Врать считающему человеку — это портить ему исходные данные, а потом удивляться результату.

Милена посмотрела на меня секунду и вернулась к тарелке.

— Дальше, — сказала она.

— Дальше — гроб.

Вилка Ольги остановилась на полпути.

— Он идёт отдельно, — сказал я. — Церемониальной линией, завтра утром, другим маршрутом. Он пустой. В нём нет ни тела, ни меча, ни чего-либо ещё. Это предмет протокола. Империя не умеет проводить церемонию без него.

— Империя, — сказала Злата с подоконника, — умеет всё, что захочет. Она просто не хочет.

— Совершенно верно, — согласился я. — Именно поэтому я вам об этом говорю сейчас, а не завтра, когда вы увидите его в галерее и решите, что от вас что-то скрыли.

Злата спрыгнула с подоконника. Приземлилась неудачно, качнула гипсом и зашипела.

— Я не буду прощаться с крышкой, — сказала она.

— Вас никто не просит.

— Я вообще не буду делать вид, что это его. Ни секунды. Пусть хоть весь Сенат смотрит.

— Вас никто не просит, — повторил я. — От вас требуется присутствовать на награждении. Не изображать горе. Это две разные обязанности, и вторая на вас не возложена.

Она остановилась посреди комнаты.

— А что на нас возложено?

Хороший вопрос. Я, признаться, не ожидал его так рано.

— Отец ждёт вас на церемонии, — сказал я. — Но если дорога вам сейчас не по силам, я попрошу его принять только меня.

Тишина.

— Что?! — Злата развернулась так, что чуть не снесла вазу с фруктами.

— Я поговорю с ним, — повторил я. — И поеду один. Я представляю род. Я получу его награду и привезу вам футляр. Но прежде я должен услышать вас.

— Ты издеваешься.

— Я перечисляю. Вы трое — с гипсом, сломанными рёбрами и выгоревшим источником. Дорога, переход, чужой город, толпа, несколько часов на ногах. Я обязан был сказать, что есть способ этого избежать.

— Дориан…

— Я не закончил. — Я поставил чашку. — Сказав это, я теперь скажу второе. Если вы не поедете, то на церемонии, где Империя присвоит Аристарху Николаевичу звание Героя и титул графа, не будет стоять ни одного человека, который считает его живым. Там буду стоять я. И я тоже жду его. Но мне бы хотелось, чтобы рядом стояли вы, а не пустые места.

Молчание.

Ольга положила вилку.

— Я еду, — сказала она.

— Я еду, — сказала Милена.

Злата посмотрела на меня так, как будто я только что попытался обмануть её в карты, и у меня почти получилось.

— Ты специально, — сказала она.

— Разумеется, специально. Но я при этом не соврал ни в одной части.

— Это худший вид, — сказала Злата. — Я еду. И я не надену чёрное.

Я моргнул.

— Простите?

— Не надену. — Она скрестила руки, насколько позволял гипс, то есть скрестила одну руку с воздухом. — Я три дня ходила в больничном халате и чужой куртке. Я видела, что нам прислали из поместья. Там всё чёрное. Всё. Как будто кто-то сел и подумал: а во что бы одеть трёх вдов.

— Нас и собирали как трёх вдов, — сказала Милена спокойно. — Это не злой умысел. Это первое, что приходит в голову человеку, который получил задачу «собрать вещи для столицы».

— Мне плевать, что ему пришло в голову. Я не вдова.

— Я тоже не вдова, — сказала Ольга. Тихо, но отчётливо.

Три женщины в комнате. Я мог бы сейчас произнести короткую разумную речь о том, что церемония имеет протокол, что протокол предполагает определённую гамму, что отступление от неё будет прочитано как вызов, и что вызовов нам на этой неделе хватит и без ткани.

Я открыл рот, чтобы это произнести.

И закрыл.

— Хорошо, — сказал я. — Что у нас есть?

Милена подняла голову.

— В каком смысле?

— В прямом. Что реально лежит в чемоданах. Не что нам пришлют в столице, а что у нас с собой завтра в девять ноль пять. Мне нужен список, потому что если чего-то не хватает, я это закажу сегодня, а не в Москве за час до церемонии.

Милена встала — медленно, в два приёма, как садилась, — и пошла к чемоданам.

Следующие сорок минут были странными.

Я открыл блокнот. Милена перебирала вещи, называя то, чего не хватало к дороге, и я записывал. Ольга сидела в кресле и откладывала в сторону то, в чём она сможет двигаться с посохом: узкое — нет, длинное до пола — нет, с рукавом, за который цепляется древко, — нет. Она делала это молча, быстро и очень уверенно, не пытаясь протащить гипс через узкий манжет.

Злата спорила с Миленой о цвете и проиграла дважды, выиграла один раз, и этот один раз был про тёмно-синее платье, которое она в итоге отложила отдельно и накрыла рукой, как будто его могли отнять.

— Синее — это всё ещё траурно, — сказала Милена. — Просто чуть менее очевидно.

— Синее — это Ольгины волосы, — сказала Злата. — Значит, это цвет семьи.

Ольга подняла голову и посмотрела на неё.

— Что? — сказала Злата. — Я не буду это объяснять. Это очевидно.

Ольга молча подвинула к платью отобранную для дороги одежду. Расправила верхний синий рукав рядом со Златиным. Два оттенка синего легли вместе.

— Дориан, — сказала Милена, не оборачиваясь. — А ты?

— Что я?

— У тебя одна рубашка.

— У меня три рубашки. Из гостиничного магазина.

— Из гостиничного магазина, — повторила Милена таким тоном, каким зачитывают диагноз.

— Они белые и чистые.

— Они жёсткие, как картон, — сказала Ольга. — Я слышала, как ты в них ходишь.

Я двинул плечом. Рубашка действительно хрустнула.

— В столице этот вопрос решится, — сказал я.

— Запиши, — сказала Милена.

— Что записать?

— Себя. В список. — Она наконец повернулась. — Ты полчаса записываешь нас. Запиши себя, а то ты приедешь в Москву и будешь стоять рядом с нами в картонной рубашке и делать вид, что тебя не видно.

— Меня и не должно быть видно.

— Тебя, — сказала Злата с подоконника, — будут показывать по всем четырём каналам. Включая тот, четвёртый. Которому ты запомнил название.

Я посмотрел на неё.

Она посмотрела на меня. С тем самым выражением, которое у Рюриковичей означает «я знаю, что ты знаешь, что я знаю».

Я открыл блокнот на новой строке и записал: «Д. — рубашка».

Злата удовлетворённо откинулась к оконной раме.

Ночь прошла без происшествий.

Я спал четыре часа двадцать минут и проснулся раньше будильника, потому что рёбра нашли положение, при котором они особенно возражали против существования, и разбудили меня, чтобы сообщить об этом.

Колено вело себя лучше. Заметно лучше. Я проверил его, не вставая: согнул, разогнул, дал нагрузку в постели, потом встал и перенёс вес полностью. Тупая боль в связках осталась, но это была уже боль заживающего, а не боль повреждённого. Врач с рангом «не спорьте со мной, молодой человек» говорила про три-четыре дня. Пошёл четвёртый.

«Хоть что-то в этом мире работает по заявленному сроку.»

Каналы — нет. Каналы ощущались как дом после ремонта, которым занимались непрофессионалы: ходить можно, всё стоит, но в стене трещина, и когда включаешь воду на кухне, в ванной что-то гудит.

В восемь сорок мы вышли.

И вот тут выяснилось, что все мои сорок минут с блокнотом были потрачены на второстепенную задачу.

Коридор. Лифт. Холл. Боковая дверь выходила на узкое крыльцо. От неё нужно было повернуть вдоль стены к шести ступеням, ведущим вниз, к машинам.

Я пошёл первым, потому что первым идёт тот, кто смотрит. Задал тот темп, который казался мне разумным для людей с травмами: медленнее обычного на треть, ровно, без рывков.

Спустился. Развернулся.

Злата — на второй ступени сверху. Ольга — на третьей, посох уже внизу, упор, шаг.

Милена — на верхней площадке. Стоит.

Она стояла, положив правую ладонь на перила, и её лицо было совершенно спокойным, и именно по этому спокойствию я понял, что дело плохо: у Милены Романовой лицо становится спокойным ровно тогда, когда ей есть что скрывать.

Я пошёл обратно вверх.

— Стой, — сказала она.

Я остановился на третьей ступени.

— Не беги ко мне, — сказала Милена. — Просто стой.

— Что именно?

— Поворот. — Она показала на дверь за спиной. — Отсюда на ступени надо разворачиваться. Мне больно крутить корпус. Я не могу развернуть корпус, я разворачиваю таз и переставляю ноги, а это медленнее. Я не сломалась заново. Я просто медленнее тебя на этом повороте.

— На сколько?

— Секунд на шесть.

— Шесть секунд, — сказал я.

— Шесть секунд, — повторила Милена. — И ты уже стоял внизу и оборачивался, а я была наверху одна. Вот что я хочу, чтобы ты увидел. Не боль. Расстояние.

Я стоял на третьей ступени и смотрел вверх.

И видел то, о чём она говорила, с той отвратительной ясностью, с которой видишь собственную ошибку, когда её тебе показывают на модели.

Шесть ступеней. Шесть секунд. Я — внизу, у машин, в положении, которое считал прикрытием. Она — наверху, в положении, которое называется «одна».

Умножьте на двадцать метров открытого пространства. Умножьте на чужой город.

— Я собирался вести вас по одной, — сказал я вслух.

— Я знаю, — сказала Милена. — Я поняла это ещё на корабле, когда ты нёс меня на каталку. У тебя в голове схема: ты выходишь, смотришь, возвращаешься, забираешь. Она прекрасная. Она работает с одним человеком.

— Меня не будут носить, — сказала Злата со второй ступени. — Сразу говорю. Если кто-то попробует меня понести, я буду драться. У меня одна рука, но она хорошая.

— Никто тебя не понесёт, — сказала Ольга.

Она стояла на третьей ступени, опираясь на посох, и смотрела не на меня, а на пролёт между мной и Миленой.

— Дориан, — сказала она. — Можно я скажу?

— Говорите.

— Ты ходишь слишком далеко. — Она подняла посох и поставила на ступень ниже; звук был короткий и сухой. — Не быстро. Далеко. Ты уходишь на десять шагов вперёд, потому что с десяти шагов лучше видно. А потом возвращаешься за каждой из нас отдельно. И каждый раз, пока ты возвращаешься, ты не смотришь вперёд.

Я молчал.

— Если ты будешь уходить на три шага, — сказала Ольга, — мы будем успевать сами. И тебе не надо будет возвращаться.

— На три шага я вижу хуже.

— На три шага ты видишь нас, — сказала Ольга. — Это тоже что-то.

Я спустился на одну ступень и остановился рядом, а не ушёл снова к машинам.

— Попробуем короче, — сказал я. — Чтобы видеть и дорогу, и вас.

— Сколько времени до машины? — спросила Милена.

Я посмотрел на часы.

— До отправления ещё есть время.

— Хватит на десять минут?

— Хватит.

— Тогда не вниз, — сказала Милена. — Веди туда, где можно попробовать.

Мы вернулись на крыльцо и обогнули боковое крыло отеля. За ним была пустая площадка.

В обычное время тут стояли бы шезлонги и пахло бы хлоркой от бассейна за живой изгородью, но обычное время кончилось в ту ночь, когда над Краснодаром встала красная луна, и половина города до сих пор не вернулась. Персонал вернулся. Гости — нет.

Плитка, каменная стена трёхметровой высоты, глухая, без окон. Слева — служебная дверь и мусорные баки, которые я мысленно отметил как «не бросать в ту сторону ничего».

Двое сопровождающих от Канцелярии встали на входах и развернули двоих любопытных.

— Пятнадцать минут, — сказал я. — Не на подвиги. На проверку.

Я попросил сопровождающего принести из нашей машины свёрток. Пока женщины устраивались у парапета, он сходил за ним. Я принял свёрток и развернул на камне.

Два кинжала. Обычная сталь, прямые, около тридцати сантиметров с рукоятью, без гарды, без украшений, без артефактного усиления. Ножны — кожа с металлической окантовкой, с ремнями и регулируемыми креплениями. Армейский стандарт, южный гарнизон, то, что выдают дружинникам вместо личного оружия, когда личное осталось на дне моря.

— Это вам, — сказал я Милене.

Она подошла и посмотрела.

— Они обычные.

— Обычные. Сопровождающие достали вчера. Попробуйте, подходят ли.

Милена взяла один. Пальцы сразу легли на рукоять, и я увидел, как у неё расправились плечи. Провернула в ладони. Перехватила обратным хватом. Прямым. Проверила баланс на указательном пальце, у самой рукояти, и чуть поморщилась.

— Тяжеловат к острию.

— Других к утру не нашлось.

— Чувствуется. — Она опустила его и взяла второй. — Этот такой же?

— Из одной партии.

— Ладно. — Она вернула их в ножны и начала прилаживать ремни к поясу.

И вот тут стало интересно.

Она не стала вешать их так, как вешают все: на пояс сзади-сбоку, чтобы доставать движением от бедра. Она перевесила вперёд, почти к пряжке, и подтянула так высоко, что рукояти легли под самую ладонь опущенной руки.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Я не могу скрутиться. — Милена достала кинжал из нового положения, медленно, потом ещё раз, чуть быстрее. — Обычно я беру вот так. — Она показала рукой дугу назад и к бедру. — Это разворот корпуса. Мне на это нужно полсекунды и два ребра, которых у меня нет. А отсюда — одно движение кисти. Хват хуже. Зато он есть.

Она вынула и вложила ещё четыре раза. Я считал. На третьем движение стало одинаковым, на четвёртом — быстрым.

— Годится, — сказала она. — Спасибо, Дориан.

— Не за что.

— Есть за что, — сказала Милена. — Я с корабля хожу с пустыми руками и не говорю об этом вслух, потому что у нас и без того список.

Ольга нашла шов в плитке и поставила туда посох.

Не просто уперла — вбила нижний конец в стык между плитами, качнула, проверила, не ходит ли. Потом перехватила древко здоровой рукой у самой груди, прижав локоть к рёбрам.

— Вот так я могу стоять долго, — сказала она. — И держать. Пока стою.

— А если надо идти?

— Тогда я не держу. — Она посмотрела на меня. — Это важно, Дориан. Я не могу одновременно. Посох либо в полу, либо в руке. Если он в полу и я держу связку, я стою. Если я иду — связки нет.

— Понял.

Я указал на парапет.

— Когда начнём двигаться, будем ждать, пока ты снимешь сцепку и заберёшь посох.

Она проверила, свободно ли вынимается наконечник из шва, и кивнула.

— Спасибо, — сказала Ольга.

— Злата Олеговна. — Я повернулся. — Дистанция?

Злата встала рядом с Ольгой. Ближе, чем встала бы просто так, — примерно на полтора шага.

— Вот так, — сказала она. — Так мне легче чувствовать её. Пока далеко расходиться не хочу.

— Цель?

Она осмотрелась и показала свободной рукой на каменную стену, на глухой участок между служебной дверью и баками.

— Туда.

— Работайте.

Ольга закрыла глаза. Посох тихо загудел, и кожу на моих предплечьях покалывало от близкой работы Эхо.

Злата подняла правую руку.

Воздух перед её ладонью сгустился в белую крошку, и крошка сжалась, и из неё вышел шип — сантиметров в тридцать, прозрачно-белый, с матовым основанием, — и ушёл к стене с сухим коротким свистом.

Удар. Хруст. Каменная крошка брызнула веером.

На стене остался след: выбоина глубиной в палец и вокруг неё белый венчик изморози, который начал темнеть и таять почти сразу.

Злата опустила руку. Дышала ровно.

— Ещё раз, — сказала она. — Оль, отпусти.

— Отпустила, — сказала Ольга и открыла глаза. — Связки нет.

Злата подняла руку снова.

Крошка собиралась дольше. Шип вышел короче — сантиметров восемнадцать, тоньше, с неровным краем — и ударил в ту же стену метром левее. Выбоины не осталось. Только мокрое пятно и мелкие осколки на плитке.

— Вот так, — сказала Злата. — Разница.

— Заметная, — сказал я.

— У меня в голове, — она постучала пальцем по виску, — эта штука должна пробивать кирпич. А она делает мокрое пятно.

— В вашей голове она пробивает кирпич, потому что вы её делали при полном источнике. Сегодня у вас не полный источник.

— Спасибо, Дориан, я не знала.

— Злата.

Она подняла бровь.

— Мокрое пятно — это на полсекунды сбитый человек, — сказал я. — Мне не нужен кирпич. Мне нужны полсекунды. Я в них умещаюсь.

Она посмотрела на меня.

Потом, неожиданно, ухмыльнулась. Криво, устало, но по-настоящему.

— Ладно, — сказала она. — Полсекунды я тебе сделаю.

— Ещё раз пробовать не надо.

— Я и не собиралась. У меня уже в затылке колет.

— Вот поэтому и не надо.

Милена отошла к стене одна.

Она встала в трёх шагах от того же глухого участка, посмотрела на него секунду, потом вытянула левую руку ладонью вперёд.

Я отступил с линии её руки.

С ладони сорвался огонь.

Узкий. Не шар, не струя, не волна — узкий язык, ярко-оранжевый в середине и почти белый у основания. Он лизнул камень и погас так же мгновенно, как возник.

От стены пахнуло жаром. На краске осталась чёрная полоса.

— На такой дистанции уверенно, — сказала Милена, опуская руку. — Дальше сегодня пробовать не буду.

— Три шага — это дистанция ножевого боя.

— Это дистанция руки с оружием, — поправила она. — Три шага — это когда человек уже выставил на меня ствол или клинок и думает, что успел.

Она посмотрела на свою ладонь. Повернула её, сжала, разжала.

— Хватит, — сказал я. — В дорогу оставьте.

Милена опустила руку и отступила от стены.

Моя очередь.

Я вынул клинок и встал лицом к стене, к тому месту, где ещё темнела Миленина полоса.

Первое, привычное: усиление по всей длине, ровное, держится, пока держишь.

Эхо пошло из источника — и на середине пути упёрлось.

Глава 7

Источник отзывался привычной силой, но обожжённые каналы не пропускали прежнего потока. Лезвие налилось знакомым весом, а по предплечью прошло сухое натяжение, словно кто-то ухватил сухожилие и потянул на себя.

Я держал четыре секунды.

На пятой натяжение стало болью.

Я снял.

Постоял, опустив клинок, дыша через нос.

— Четыре секунды, — сказал я вслух.

— Что четыре секунды? — спросила Злата.

— Дальше начинает болеть. Тянуть до отказа не буду.

— И ты нам это говоришь?

Я повернулся к ней.

— А что, по-вашему, я должен сделать? Сказать, что всё в порядке, а через час в Москве выяснить это на людях?

— Обычно мужчины делают именно так, — сказала Милена.

— Тогда сегодня попробуем иначе. — Я поднял клинок. — Смотрите.

Я отошёл на три шага от стены. Развернулся не на левой ноге — колено бы это заметило, — а переставив обе, полным разворотом корпуса, как переставляют ножки стула.

Потом я сделал шаг вперёд и ударил.

Эхо пошло в лезвие в последние полметра пути — коротким, злым толчком, от плеча, и погасло в тот момент, когда сталь коснулась камня.

Звук был как от кувалды.

Клинок вошёл в стену на две трети ширины лезвия и вышел, и от выбоины по камню побежали три трещины.

Натяжение в предплечье было. Оно длилось четверть секунды и ушло.

— Ещё раз, — сказала Ольга.

Я повторил. Шаг, удар, погасил. Отдохнул, сменил позицию и сделал ещё два коротких удара.

Четыре удара. Ни одного длиннее полусекунды. Каналы ворчали, но не орали.

Между ударами я не гнал Эхо в мышцы. Шёл, переставлял ноги, давал каналам отдохнуть.

И этого, как выяснилось, хватало.

Я провёл большим пальцем по рукояти и снова сжал её. Кисть слушалась. Усиление на один удар не оставляло той боли, что тянулась после долгого усилия.

Я убрал клинок.

— Четыре удара, — сказала Милена.

— Четыре.

— Сколько всего выдержишь?

— Не знаю, — честно сказал я. — Чем меньше промежуток, тем тяжелее. Значит, не тратить на пустое.

— Значит, прикроем промежутки, — сказала Милена.

Второй заход мы сделали по другой стороне площадки.

Я выбрал точки заранее и назвал их вслух, потому что молча выбранная точка — это точка, о которой знает один человек.

— Отсюда до угла парапета — три шага. Там я останавливаюсь. Потом ещё три, до тени у стены. Дойдём — выберу следующую точку.

— А мы? — спросила Ольга, переставляя посох ближе к ноге.

— Вы идёте, когда я остановился. Не когда я пошёл. Когда остановился и смотрю на вас.

— А если ты не дошёл? — спросила Злата.

— Тогда вы не идёте.

Я прошёл три шага и встал у парапета лицом к ним.

И увидел, как это работает.

Милена взяла Ольгу — выше локтя здоровой руки, со стороны плеча, так что кисть Ольги и посох остались совершенно свободными. Не за кисть. Не за запястье. Выше локтя, снаружи. Захват, который поддерживает, но не отнимает руку.

Они пошли. Ольга ставила посох, шагала, ставила посох. Милена шла рядом, не задавая темпа, просто существуя на расстоянии, с которого можно поймать.

На середине пути плитка шла ровно, и Милена убрала руку. Просто отпустила и пошла рядом.

На ровной плитке Ольга дошла сама.

Злата шла в полутора шагах справа и чуть сзади.

— Готова, — сказала она, когда они подошли. Обычным голосом. Не громко, не командно. Так, как говорят человеку, стоящему в трёх шагах.

— Отлично, — сказал я. — Второй участок.

Я пошёл к нише.

Не успел я дойти, как сзади стукнула подошва.

Я обернулся уже на ходу — и увидел Злату, которая двинулась с места раньше сигнала, потому что Злата Олеговна в принципе не рассчитана на ожидание, а с выгоревшим источником и загипсованной рукой она была рассчитана на него ещё меньше.

Я открыл рот.

— Стой, — сказала Милена.

Не громко. Она даже не повысила голос. Она выставила ладонь — в поле зрения Златы, на уровне груди, открытой стороной к ней.

Злата остановилась на полушаге.

— Ольга ещё переставляет посох, — сказала Милена.

— Я вижу.

— Ты не видишь, ты идёшь.

Злата постояла секунду.

Потом сделала шаг назад, на своё место.

— Извини, — сказала она Ольге.

— Ничего, — сказала Ольга. — Я правда медленно.

— Ты нормально. — Злата дёрнула плечом. — Это я быстро.

Я стоял у стены, в трёх шагах, с клинком на поясе и с абсолютно бесполезным открытым ртом.

«Господин Аристарх. Я тут провожу с вашими жёнами занятие по передвижению группы под прикрытием. Оно заканчивается тем, что они поправляют друг друга без моего участия. Я не могу решить, доволен я или оскорблён. Пока склоняюсь к обоим вариантам сразу.»

— Отлично, — сказал я вслух. — Хватит.

— Мы только начали, — возразила Злата.

— Мы закончили. — Я посмотрел на часы. — Пора к машине. И у вас у всех троих сейчас начнётся откат, если мы продолжим, а мне не нужен откат за час до перехода. Мне нужно, чтобы вы знали, как это делается, а не чтобы вы это доказали.

— Это, — сказала Милена, — первая разумная вещь, которую я сегодня слышу от человека с клинком.

Один из сопровождающих подошёл от угла.

— Машина у входа, — сказал он. — Багаж загружен.

— Идём.

Я забрал свою сумку с парапета — единственную, потому что всё остальное уже унесли, — и пошёл к выходу с площадки, на ходу прикидывая, кому подать руку первым: Ольге, потому что посох, или Милене, потому что порог у двери машины высокий, или Злате, потому что гипс, и как это всё сделать за один заход, если рук у меня две, а их трое.

Я вышел на дорожку, обогнул живую изгородь и поднял голову.

И увидел, что они уже у машины.

Задняя дверь была открыта.

Ольга стояла у неё, поставив посох вплотную к порогу — не на порог, а рядом, в стык между плиткой и бордюром, — и держалась за него здоровой рукой. Милена стояла с наружной стороны, взявшись за её локоть выше сустава, со стороны плеча. Ольга шагнула, села боком, развернулась внутрь.

И только тогда Милена подняла посох с земли и подала ей в салон, древком вперёд. Затем взялась за край проёма и села боком; ноги перенесла внутрь вместе, без резкого поворота корпуса.

Злата стояла на полшага в стороне с их дорожной сумкой в здоровой руке. Не с тяжёлой. С той, в которой лежало то, что нужно было под рукой. Когда Ольга села, Злата отступила, освобождая проход, и сунула сумку внутрь через дверь.

Я подошёл и протянул руку.

Она повисла в воздухе.

Потому что помогать было уже нечему. Всё, что я собирался сделать тремя заходами, сделали двое, пока я шёл двадцать метров от парапета.

Я выдержал полсекунды — ровно столько, сколько требовалось, чтобы принять решение и не выглядеть человеком, который его принимает, — и перевёл руку на край двери. Придержал. Посмотрел, чтобы никто не ударился головой. Дождался, пока Злата залезет следом.

И сел последним.

— Дориан, — сказала Злата, устраиваясь. — У тебя было лицо.

— У меня всегда лицо.

— У тебя было другое лицо.

— У меня было лицо человека, который придержал дверь.

Милена, не поворачивая головы, сказала:

— У тебя было лицо дворецкого, который пришёл накрывать на стол и обнаружил, что стол накрыт.

— Я бы всё равно проверил приборы.

— Вот именно, — сказала Милена.

Я повернулся к водителю.

— Едем.

Мы сели к девяти ноль пяти. Двенадцать минут по пустым улицам — и машина свернула к портальному центру. Багаж ушёл вперёд, с сопровождающими, отдельной машиной — я проследил за этим лично, потому что человек, несущий чемодан, не может нести ничего другого, включая себя. Кинжалы остались на Милене. Посох остался у Ольги. Мой клинок остался при мне.

Ни у одной из них в руках не было ничего, кроме того, что им могло понадобиться.

Проверка у входа заняла недолго. До девяти сорока оставалось несколько минут; мы подождали в зале, затем сопровождающий подвёл нас к арке.

Переход прошёл как всегда.

Как всегда — это значит: полсекунды, в которые твоё тело перестаёт быть твоим, а потом возвращается, немного не тем, чем было, и первые три вдоха кажутся чужими.

Я вышел из арки и первым делом развернулся к ней.

Ольга была бледная. Милена стояла, прижав ладонь к боку и закрыв глаза. Злата сказала «фу» с той интонацией, с которой человек говорит «фу» после лекарства.

И сразу к ним подошли.

Двое в белых форменных куртках, с ладонями уже поднятыми. Не спрашивая разрешения, но и не хватая. Профессионально. Первый встал перед Ольгой, второй — перед Миленой.

— Тошнота? Звон в ушах?

— Звон, — сказала Ольга.

Ладонь прошла в воздухе перед её лицом. Что-то тёплое качнулось от неё волной, и я поймал край этой волны кожей.

Ольга моргнула.

— Ушло.

— Рёбра слева? — спросил второй лекарь, заметив ладонь Милены у бока.

— Переломы, четвёртые сутки, — сказала Милена. — Осторожно.

— Сейчас сниму переходную реакцию. С рёбрами отдельно разберётся лечащий врач.

— Снимайте только её.

Он снял. Милена открыла глаза, выдохнула, и цвет вернулся ей в лицо.

Я осмотрелся, пока они работали.

Московский центр был точной копией красноярского — тот же камень, тот же высокий свод, те же глухие стены без окон. Разница была в количестве людей.

Пятнадцать боевых магов. Я сосчитал сразу, автоматически. Они стояли не кучей и не стенкой: они стояли секторами — четверо перекрывали выход, трое держали периметр арки, двое стояли у колонн так, чтобы видеть друг друга через зал. Четверо из пятнадцати прятали источник. Не закрывались — прятали, ровно, аккуратно, привычно, как прячут оружие под пиджаком люди, которым по должности не положено пугать окружающих.

«Не почётный караул. Эти люди не только позируют у арки.»

К нам подошёл офицер — лет пятидесяти, сухой, в мундире Канцелярии без орденских планок, что само по себе говорило больше, чем планки.

— Борис Анатольевич. Сопровождение до дворца на мне, Дориан. — Он пожал мне руку и указал на выход. — Идём через зал и холл, выход под навес, от двери до машины около двадцати метров. Машина — с собственным щитом. Толпа отсечена, проход закрыт.

— Двадцать метров открытого?

— Под навесом.

— Навес — не перекрытие, — сказал я.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Согласен. Поэтому на двадцати метрах будут стоять мои люди, а вас поведут двое ближних. — Он коротко показал подбородком. — Эти.

Двое отделились от стены.

Первый — рыжий, широкий в плечах, лет тридцати, с руками, которые не знали, куда деться, и поэтому висели вдоль тела в положении, из которого выходят за полсекунды. Второй — постарше, с седой щетиной и лицом человека, которого невозможно ничем удивить с четверга.

— Передний, — сказал офицер, показав на рыжего. — Показывает дорогу. Задний, — на щетину, — замыкает.

— Хорошо, — сказал я. — Ваши впереди и сзади, я с наружной стороны от женщин.

— Вы не в середине?

— Я не в середине. Ольга Кирилловна идёт ближе к стене. Милена рядом с ней с наружной стороны. Злата Олеговна — снаружи от них. Я — со стороны Златы Олеговны.

Офицер поднял бровь.

— Наружный край — это самое опасное место.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому на нём стою я. А то, что слева от меня стоит Злата Олеговна, — это единственный способ не поставить её крайней, потому что оставить её позади всех она не даст.

Злата за моей спиной фыркнула.

— Он меня знает, — сказала она.

Зал. Холл.

Мы прошли их за две минуты сорок секунд.

Всё было так, как обещано. Люди стояли там, где должны были стоять. Гражданских отвели за линию. Кто-то снимал на телефон из-за спин гвардейцев, и один из магов повернул голову, и телефоны убрали.

За стеклянными дверями холла лежала Москва: серый день, высокое небо, влажный асфальт после недавнего дождя. Под навесом — бетонная площадка, разлинованная, с жёлтыми полосами. Справа, за низким ограждением, — хозяйственный участок, куда заезжают фургоны с расходниками. Там и стоял сейчас один такой фургон, белый, с открытой задней дверью, и двое в спецовках выгружали из него что-то в ящиках.

Я отметил их, потому что отмечаю всё. Двое в спецовках, ящики, открытая дверь. Ничего.

Впереди, в двадцати метрах, стоял лимузин. Высокий, чёрный, с той едва заметной рябью в воздухе вокруг корпуса, которую даёт хороший щит, когда он включён на малую мощность и ждёт.

Перед ним — военный внедорожник с крупнокалиберным на турели.

Позади нас, в холле, оставались восемь гвардейцев.

«Всё нормально. Всё стоит на своих местах. Мне не нравится хозяйственный участок справа, но мне никогда не нравятся хозяйственные участки, потому что через них ходят люди, которых никто не знает в лицо.»

Мы вышли за двери.

Рыжий — впереди на три шага. Ольга — у стены, посох, шаг, посох. Милена рядом. Злата справа от Милены. Я справа от Златы. Щетина замыкает.

Восемь шагов.

Двенадцать.

И тут небо ударило по периметру.

Не «прогремел взрыв». Не «раздался грохот». Это было не то.

Это было так, как будто кто-то очень большой и очень быстрый провёл ладонью по внешней линии оцепления — от левого угла здания к правому, одним движением, — и там, где прошла ладонь, воздух стал твёрдым.

Я почувствовал давление раньше, чем услышал звук. Оно ударило в грудь, в сломанные рёбра, и рёбра закричали, и я на четверть секунды ослеп от собственной боли.

Я моргнул, снова различая людей сквозь пыль.

Гвардеец у левого края оцепления поставил щит — я увидел не сам щит, а как от него разошлась волна пыли по асфальту кольцом. Второй удар пришёл в него, и щит выдержал, и гвардейца отбросило на метр вместе со щитом, и он не упал.

Старший маг у колонны навеса развернулся к источнику и сделал что-то, от чего в воздухе над хозяйственным участком лопнуло.

Толпа за ограждением закричала и побежала, и трое гвардейцев побежали не от неё, а к ней, потому что у них была инструкция про гражданских, и они её выполняли.

Третий удар пришёл в опору навеса.

В ту, что стояла в четырёх метрах позади нас.

Я видел, как она вошла внутрь себя — бетон не рассыпался, он смялся, как смятая пачка, — и как верх опоры пошёл вниз и вбок.

— Назад в холл! — крикнул кто-то.

— Нет! — Это был я.

Потому что в холл вела дверь, а над дверью шла та самая балка, которая сейчас теряла вторую точку опоры, и человек, который побежит в дверь, пробежит ровно под ней.

Я сделал то, что успел.

— К опоре! — Я показал влево и подхватил за плечо ближайшую ко мне Злату, не задевая гипса.

Ольга уже уходила к камню, прижимая посох к бедру и глядя на проседающую балку. Милена двинулась за ней, пригнувшись и придерживая бок. Я придержал Злату, пока они проходили, затем отвёл следом и закрыл группу снаружи.

Балка упала.

Она не рухнула целиком — она сложилась. Восемь метров бетонного перекрытия навеса просели посередине, лопнули по шву, и одна половина легла вниз и наискось, перекрыв двери холла и три метра площадки перед ними. Вторая половина осталась висеть, оперевшись концом на что-то в глубине конструкции, и с неё сыпалась крошка.

Пыль встала стеной.

Я услышал, как за этой стеной кричат — коротко, по делу, командами, а не от страха.

И понял две вещи одновременно.

Первая: обратно в центр мы не попадём. Дверь под завалом.

Вторая: до лимузина оставалось метров двенадцать, и поперёк короткой дороги к нему теперь лежала плита в полметра толщиной.

— Щиты! — рявкнул рыжий.

Они с щетиной сомкнули два щита с наветренной стороны — не над нами, а между нами и той стороной, откуда шла крошка и куски. Что-то ударило в щит, и по нему пошла рябь, и ударило ещё раз.

Ольга прижалась спиной к каменной опоре, удерживая посох здоровой рукой. Гипс закрыла от летящей крошки корпусом.

— Все целы? — сказал я.

— Целы, — сказала Милена.

— Считайте вслух.

— Я, — сказала Милена.

— Я, — сказала Ольга.

— Я, и я сейчас кого-то убью, — сказала Злата.

«Три. Живы. Двое сопровождающих держат щиты. Обратного хода нет. Прямого хода нет. Это не случайный обвал.»

Пыль осела быстрее, чем я рассчитывал, — её снесло ветром вдоль здания.

И в этот просвет, через пролом во внешнем ограждении хозяйственного участка, вошли люди.

Не двое в спецовках. Другие. Четверо — я сосчитал сразу, — в тёмном, без опознавательных, с закрытыми лицами, двигающиеся так, как двигаются люди, которые заранее знали, где будут стоять.

Они не пошли на гвардейцев. Гвардейцы были заняты периметром — оттуда, снаружи, продолжало бить, тяжело, ритмично, и старшие маги держали фронт и не могли развернуться.

Эти четверо пошли в карман. В нашу дыру, между упавшей плитой и каменной опорой, где стояли три женщины, двое сопровождающих и я.

Первый вышел из-за края плиты в шести шагах.

Он поднял руку.

Не с оружием. Ладонью вперёд, открытой.

— Злата Олеговна! — крикнул он.

Я не двинулся. Я не понял ещё ничего, но я не двинулся, потому что человек, который в такой момент называет одно имя из четырёх, уже сообщил о себе всё.

— Сюда! — Он показал вправо, вдоль плиты. — Там чисто! Быстро!

И одновременно — одновременно, в ту же самую секунду, я это видел боковым зрением и буду видеть, вероятно, всю оставшуюся жизнь, — второй, вышедший из-за его спины, вскинул оружие и повёл стволом мимо Златы.

На Милену.

Потом на Ольгу.

Потом обратно на Милену, останавливаясь.

Злата сделала полшага вправо.

Она сделала его на голос — потому что когда тебе кричат твоё имя и показывают выход, тело идёт раньше головы, так устроены все, и Рюриковичи не исключение.

Полшага.

И остановилась.

Я видел, как она это увидела. Как её голова повернулась — не ко мне, не к выходу, а к стволу, который смотрел мимо неё на её подруг. Как у неё изменилось лицо.

Оно у неё стало очень спокойным.

— Нет, — сказала Злата.