Эгоистичный замысел

Глава 1 Глядит ли душа в зеркало?

1

Визг грома сотряс землю. Все твари ощущают, как снег под ногами дрожит, когда планета трещит по швам неистовой яростью, выплёскивая гневные крики. Сердце вздрагивает от скрежета пуль, тело ноет, а мысли постепенно застилает туман. Страх растекается в жилах, а хладагентный пар сгущается над залежами, витая в поле, среди деревьев, но не в небе. Небо пока принадлежит лишь облакам и вечным раскатам молний.

Ярый запах паленого металла не просачивается в фильтр, но замечаешь, что молочный туман кружится над чужими серебристыми доспехами. Тело съёживается, как шарик с гелием в мороз. Осознаешь, что хлопья укрывают гроб из никчёмных деталей, где хранится чужая тлеющая туша. Вот тогда лютый холод бодрит, а пробирающий ужас жалит. Мозг не понимает, где таится страх, а где морозят белые пары, которые лезут сквозь стыки и трещины ванадия. Ярость и подавляемые тревоги оголяют и стягивают сердце. Тело изнемогает от ощущений, как истощается нейронная сеть под гормональным гнётом, но азарт и жажда битвы поддерживают накал и спаивают организм наркотическим коктейлем. Лишь он сейчас удерживает разум.

Земля снова трясётся. Мощная вибрация пролетает с громом, будто ударная волна пустилась от эпицентра взрыва. Электрический шрам сверкнул в небе, уронив искры и факел на верхушку дерева. Удар молнии швырнул Корога. Он провопил в фильтр, ощущая, как ток проскальзывает по шлему, как опускается по позвоночнику и впивается в ноги. Пронзила боль, голени судорожно онемели, и Кораг окунулся в скрипящий сугроб. Снег подтаял от раскалённой ванадиевой брони, а по голой черной земле начал стелиться пар и хладагентная вода.

Палец на кнопке отключил лезвие. Теперь из ладони выглядывал только сверхпроводниковый язычок. Корог простонал, лег набок, держа в одной руке рукоять. Он попытался приподняться, бороздя по снегу загипсованные разящим импульсом ноги. И когда задел противника, что лежит в снежной ячейке, сгустился серый дым. Дуга на шлеме у мертвеца пустила притухший разряд, и антенна Корага яркой искрой ответила.

Грохочет ствол. Поясница взвыла, когда острые уколы въелись в спину. Металл процокал. Кораг просвирепел, резво обернулся и почувствовал, как нервы на спине дрожат и сопротивляются его воле. Стальные пули утонули в снегу. Тогда враг откинул винтовку и схватил рукоять. Возникло магнитное лезвие, которое глаз мог заметить лишь по густому белому туману. Кораг вздрогнул, попытался подняться с колен, уловил укор спины и, когда пальцы ног чуть потерлись, дрожа, он ощутил, что тело ещё больше опухает.

Рыцарь застыл словно в коматозном оттёке. Враг приблизился. Кораг сдавил кнопку, и из рукояти хлынул пар. Хладагент начинает течь по дорожке магнитной струны, создавая паровой водоворот. Кораг попытался поднять легкое буквально воздушное лезвие, но, как старик, простонал из-за своей немощности, в уме проклиная все раскаты молний. Рукоять лишь склонилась вбок от жалких потуг руки, а электрический разряд болезненно процарапал спину.

Повернув головой, он увидел, как высятся густые пары чужого лезвия. Их холодная струйка оголила воображаемый конец. На рукояти мелькнул символ элитных солдат Арагонды. Тогда проскрипело утешение. Ведь он не умрет от жалкого сброда, а от достойного противника, который способен одолеть не только слабака. Но, когда туман в секундной паузе скрыл символ, то Кораг почувствовал себя жалким, потому что пренебрег честью, потому что не борется до конца, а поддаётся объятьям легкой смерти, как очередной слабак.

Пар молниеносно пустился вниз, а лезвие рассекало его следом, выталкивая холодный воздух. Тогда Кораг нырнул вбок. Едва увернулся. Его тело вновь взвыло от дерзкого выпада. Ванадиевые кандалы у локтя уронили струйку крови. Он прошипел в фильтр, склонился и небрежно взмахнул. Невидимый меч пролетел сквозь серебреные доспехи врага. Магнитный поток разрушил строение атомов, после чего голова, шея и плечи повалились на подтаяный снег. Кораг громко свалился на спину, проскрежетал зубами. Багровая кровь врага забрызгала детали ванадия. Труп обволок легкий туман у земли.

Ноги упирались, но по указу воли подняли хозяина. Ковыляя, Кораг подошел и поднял рукоять у трупа, стиснул её в руке и примагнитил к поясу. Синие кусты прошуршали в белом тумане. Кораг встал в стойку. Он цыкнул, когда понял, что немощно дрожит.

– Всё хорошо? – благосклонно произнес и вышел из кустов здоровяк. Ванадиевые плечи светились позолоченным орнаментом. На заточенной дуге шлема прошмыгнула тусклая искра.

Прибывший опустил лезвие, оглядел трупы и капли крови на рыцаре. Кораг расслабился и, не задумываясь, неосознанно ощутил, как доспехи тянут вниз. Рыцарь опомнился, когда опрокинулся на плечо своего старика и учителя с юношеских лет.

– Ти-и-хо, – произнес Вансиан, подловив его. Старик прокряхтел и приподнял Корага. – Если продолжишь дальше нырять под молнии и турели, рог проржавеет похлеще моего. Разряд небесной молнии тебе не щекотки тока в сети. Поэтому немного глупо нападать на хладагентные залежи, скопище грома и молний, особенно когда единственная слабость программируемого ванадия – безмерный ток.

Кораг фыркнул и в ответ прохрипел:

– Поэтому нас природа одарила молниеотводом на голове, а благодаря новым программам шлема, которые лучше рассеивают ток, впервые хладагентные залежи стали полем битв. Это преимущество. И Арагонда прав, если хочет им воспользоваться. И не волнуйся. Я уже чувствую, как силы вливаются обратно. Просто нужно немного подождать. Доспехи уже начали перезапускать системы и восстанавливать питание экзоскелета.

– Как скажешь, – разочарованно прошептал старик. В ответ Кораг молчал.

В тишине они шли сквозь ветвистые деревья, чистый свет плодов, сугробы и белые хлопья. Казалось, что лишь туман держит их на ногах. Доспехи Корога покрылись легким инеем и кровавыми каплями изо льда, снег свирепел под сапогами. Старик иногда кряхтел, останавливался, пыхтя, и, припускаясь, приподнимал руку Корога, проскрежетав ванадием. Из-за чего коробило. Стало как-то горестно ощущать себя беспомощным перед стареющим избитым временем дарссеанином. Пусть он и не по капризу позволял нести себя.

Рыцарь отнял руку и гордо выпрямился, когда увидел вдали солдат. Хоть ноги до сих пор незаметно подрагивали, доспехи из ванадиевой защиты могли внушить страх и восхищение у врага. Но там, вдали, Кораг видел только солдат империи.

"Мы всё же захватили залежи", – вспыхнули мысли, когда, злобно улыбаясь, Кораг дугой на шлеме сравнился со стариком.

2

Пещера отказалась от вольного света. Её жители обитают при тусклых флуоресцентных лучах. Сияние пускают коралловые наросты, а свежий воздух рвется внутрь с воем и будто пенит их прикосновеньем. Пузырьки с позолотой стекают по шероховатой пупырчатой стене, а чудится, что скатываются капли растительного масла. Из-за чего создается невероятно душистый аромат, будто ветер принес на стены укромной пещеры жухлые листья, усохшие плоды и травяной запах. Он исцелял и подавлял все боли.

На кораллах выпирал рисунок из медных, золотых и почерневших листьев. Их выпуклости и неровности напоминали небрежно надкусанный фрукт. Дарссеанка провела по твердому шершавому выступу и вздрогнула, когда заметила черный торчащий глаз. Существо не моргнуло и не качнулось. Его крылья на спине укрыли стенку, как будто сом в океане примостился к коралловым наростам.

Рука потянулась. Дарссеанка уже представляла, как лилово-бежевые пальцы трогают гладкую, возможно, маслянистую кожу. Черные, бронзовые, золотые лужицы на пупырчатом теле завораживали. Вблизи глициновая рука ловила тепло, когда тусклый свет из рубцов падал на темные родимые пятна.

Ванадий на броне проскрежетал. Она дрогнула. Арагонда чуть наклонился, чтобы дугой не врезаться в уступ. Флуоресцент упал на бордовый орнамент – печать знати на плечах. При виде повелителя сердце всегда тяжелело, а разум с горестью сознавал, кто стоит перед ней. Никак Наида не могла привыкнуть к тому, что знает: "если видеть одного повелителя, улыбка под маской будет играть с тобой".

– Тебе же надоели уединенные встречи? – услышала дарссеанка отфильтрованный шлемом голос. Она спрятала руки в широкие рукава и выпрямилась.

– Невоспитанно говорить с девой, не сняв шлем, – сделала замечание повелителю. Он лишь фыркнул в усмешке. Казалось, что Арагонда забавлялся от дерзости, особенно, когда она гордо приподняла подбородок и надменно щурила глаза, но проговаривала слова с нежным дрожанием.

– Извините за ханжество, – ответил и поклонился повелитель.

Шлем лег на землю, оголил короткие волосы и торчащий из них толстый рог. Свет упал на глициновое лицо и высветил темные родимые пятна. Большие глаза играли высокомерием, губы ехидно и блаженно улыбались ей. Дарссеанка гордо утянула губы, приподняла голову ещё выше, и флуоресцентный свет прошелся по широким скулам вверх, а тень сошла с глаз. Арагонда вцепился взглядом. Всегда нравилось скопление на её глазах, будто белеющие звёзды тонули в изумрудной пыли и вместе создавали галактику вокруг чёрного, поглощающего свет, зрачка. Этот изумруд шел ей.

– Вы обещали, что освободите Корага, – вдруг повысила дарссеанка голос. Арагонда склонился. Во взгляде промелькнула печаль, которой не обмануть деву.

– Я предложил Корогу покой и добавил, что сохраню титул, но он отказался и пояснил, что хочет сражаться дальше.

«Как рыцарь при замке, я обязан сохранить честь и доблесть повелителя», вот что он сказал. И забавно добавил: «войнам нужно вдохновенье, чтобы биться с той же честью и благородством».

– Красивые слова, – тут же встряла она. – В стили Корога, но он не прозаик.

– Значит, ты плохо знаешь своего возлюбленного, – подметил Арагонда угрюмо. – Думала бы, прежде чем обвинять. Я никогда не вру, но ты уверяешь, что я – очередной варвар, который мажет слова грязью, чтобы скрыться в слоях земли.

Слова несли правду, а обиды сейчас некстати. Дева чувствовала и потому хотела сгладить беседу. Она на образ удивилась и с печалью склонила голову. Но, как только в памяти появились упертый образ Корога, дарссеанка устыдилась. Необъективно думает, потому ходит вокруг.

– Прошу, простите. Я хотела, – промямлила она уже вполне искренни, потом трепетно утихла и вжалась в пальто.

Повелитель шагнул к ней. Стук ванадия прозвучал преступно близко. Она вздрогнула и отпрянула глубже в пещеру. Арагонда остановился. Он уловил привычную отстранённость и недоступность.

– Что-то не так, – вырвалась догадка.

– Как только вас не одолевает тоска? Ведь мы заложники этой войны. Я будто чувствую, что границы империи сжимаются «Орденом». Причем враг предложил сдаться, но мы не прекращаем сражаться. Битвы не кончаются, а Кораг не может остановиться перед соблазном. Столько сражений, но ни одно не уняло жажду, не угомонило пыл. Кораг должен остановиться. Ведь я...я вынашиваю ребенка.

Пауза застыла в пещере. Наида думала, что Арагонду ошарашит новость, но он стоял спокойно, уверенно и холодно смотрел.

– Не заметно, – твердит повелитель.

Он опустил глаза к животу девы. Во взгляде не скрывает безразличие.

– Какой срок?

Дарссеанка сжалась и смущенно, с дрожью, сказала:

– Я, – сначала помялась, – лишь недавно узнала.

Платиновый короткий локон свалился к глазам. Она провела пальцем и спрятала клочок за ушами. Арагонда созерцает. Его занимает то, как под невинность скрываются гордость и упрямство.

– Ты обещал, Арагонда, – надавила дева, стараясь пробудить в нём стыд.

Повелитель тихо усмехнулся. Теперь его забавляла щенячья дерзость. И так сладка обхаживала. Поэтому Арагонда временами позволял Наиде собой повелевать.

– Я подумывал, – вдруг начал он и увидел, как в изумрудах Наиды загорается искра, – как мне удастся заинтересовать Корага. Он опытен. Много знает об «Ордене белых королей». Думаю, стоит склонить его в наставники, легонько сместить с должности, а позже создать военное училище. В учении и деликатность, и доблесть Корага пригодятся. Думаю, благородное перо способно создать много талантливых воинов. Но ты предлагаешь вмиг и навсегда отрезать его от сражений, буквально тут же лишить солдат их вдохновителя на поле боя, а меня – верного слуги. Такое решение может ещё аукнуться. Нет. Оно может принести катастрофу. Лишившись верного полководца, я словно останусь один. Без защиты. В кругу дворцовых интриг и блокады "Ордена". Так что, если говорить честно: раз Кораг не хочет покидать поле битвы, я лишь рад.

Она вдумалась. Арагонда отвернулся, приготовился уходить, но не успел даже поднять шлема.

– Что тебе нужно? – неожиданно произнесла Наида. Её невинность скрылась во властной интонации, а наивность вовсе улетучилась в дебрях пещеры. Арагонда утонул в нотках непритворного голоса и в скрытом блаженстве.

– Только процветание своей империи, – сразил он, в глубоком вздохе обернулся и скрыл эмоции в повелительном надменном лице.

– Хватит играться со мной, – вспылила Наида. – Я знаю твою истинную натуру. Интриги и предательство тебя лишь забавляют, будто бы они очередной аттракцион, который хорошо разбавляет скуку.

– Только если я чувствую защищенность, – приметил Арагонда. – Да и не вижу причин отпускать Корага, если он сам не хочет уходить.

– Теперь ты по-другому запел. А раньше обещал, что сделаешь всё ради меня, – начала она упрекать.

– Не помню, – поник он, затем промычал, воображая раздумье. – Помню лишь, обещал сделать всё, что смогу, ради твоей ласки. Изменить принципы и желания Корага я не способен. К тому же, – подчеркнул Арагонда, подошел и прижался к Наиде.

Рослый дарссеанин закрыл её лицо тенью, опустил голову. Их рога коснулись. От платиновых волос шел аромат, которым пропитал её ветер. Арагонда закрыл глаза после вдоха, чтобы насладиться нежным запахом. Наида оттолкнула его. Повелитель нисколько не разочаровался, лишь взбудоражился. Он предполагал, что дарссеанка именно так поступит, и ни мог не чувствовать, как забавляет умело наигранная преданность Корагу.

– Вот видишь, – подметил. – Поэтому мне нет, ради чего стараться. Раз ты научилась читать меня, то должна понимать незатейливые мысли: «Все в этом мире эгоисты, поэтому угождают лишь себе». Причем я не просил нечто запредельное, в отличие от тебя. Мне нужна лишь ласка.

– Я возлюбленная Корага, – возмутилась она. – Поэтому принадлежу ему. Так что не кори меня в запредельности!

– Ты дарссеанка! – вдруг грозно воскликнул Арагонда. – И должна лишь дарить детей. Столько дарссеан сражается и платят налоги, чтобы за столетия иметь ребенка. Поэтому не забывай мою милость, по которой ты принадлежишь лишь одному. Не все высокие чины могут похвастаться этим.

– Одному? – удивилась она и приблизилась. Арагонда снова ощутил запах. – Иногда я сомневаюсь, что принадлежу лишь ему. Помниться, ты не раз посягался и лез.

Повелитель гаркнул в усмешке:

– Я? Посягаюсь? Мне достаточно заикнуться, тогда Кораг упадет на колени и с гордостью разделит тебя.

Похоже, капризы разбаловали вас, плодоносящая дева. Ведь обычно у одной дарссеанки есть несколько возлюбленных, а у самца только несколько коротких недель на брачные игры. Разве ты не довольна положением?

Тогда почему бы не облегчить одинокую жизнь и не использовать чин деторожденецы, – предложил Арагонда и поправил её локон. Они обменялись взглядом. – Может, ты боишься подпускать к себе? Иногда я чувствую, как веет холодком...

Он не успел договорить. Наида оттолкнула ванадиевую руку и шикнула.

– Утихомирь воображение. Я не холодна. Мы с Корогом влюблены и хотим принадлежать лишь друг другу.

Арагонда рассмеялся, сдержанно, но не наигранно.

– Ты любишь не Корага, а чувства, которые пробуждает он в тебе. Игра гормонов в мозгу, что коктейль из иглы. И ты рвёшься к этим чувствам, просишь их снова и снова. Ты эгоист, который хочет ощущать любовь и защищенность от других, – продолжил он намекать и горделиво добавил. – Признай правду.

– Тогда зачем тебе такая эгоистка как я? Проси любую другую, тех что потеплее и податливее.

– Потому что мы все эгоисты, – снова намекнул Арагонда.

Дева фыркнула. Наида поняла лишь то, что устала, что никогда не могла и не может понять его.

– Так ты хочешь задобрить меня? – ласково произнес Арагонда.

Он начал расстёгивать пальто девы, стягивать пуговицу за пуговицей. Наида вздохнула и смутилась своих эмоций. Она захотела отпрянуть ещё глубже в пещеру, но испугалась – как бы не пожалеть о поспешности.

– Не стоит делать глупостей, – прошептала дарссеанка, когда повелитель раскрыл пальто. Её взгляд и голос снова окутался нежными простынями.

Зной пещеры коснулся тонкой красной маячки. Она ощутила холодок и прикосновенье рук, окантованных металлом. Арагонда начал приподнимать майку и оголять лилово-бежевый живот. Его влекли родимые пятна у пупка, как дарссеанка напрягает живот от возбуждения. Забавляло и то, как Наида постепенно поддаётся неспешным ласкам, хотя всеми силами сопротивляется природному влечению.

– Я никогда не притронусь к священному телу без желания, – напомнил он. Наида застыла в нерешительности, ощутила ещё большое призрение к себе.

3

Их преследует гром. Он бушует вдали и на миг чудится, как лихо раскаты стреляют в спину, а пули, как куски града, резво хлещут по металлической обшивке. Но, когда машина преодолела черту, преследователь начал отставать, а его крики постепенно стихать. Кораг глянул на программные окна лобового стекла. Датчики высветили то, как за машиной молния черкнула синей ручкой на тёмных облаках. Тогда воин безразлично увел глаза на центральное поле в стекле.

Если у залежей дорога подражала реке, от которой поднимался белый холодный пар, то теперь её грунт отогрелся, оттаял, словно поддался лихорадке бордюра, где нагнеталось тепло. Путь очистился от снега и потянулся вдоль леса зернистой металлической поступью. Лишь приглядевшись, Кораг видел почти прозрачные язычки пара, что тянулись ввысь.

Двигатель дребезжал. Иногда он замирал, но через секунды бешено бился. Кораг слышал плевки, будто глотка машины захлебывалась топливом. Он ощущал, как вибрирует руль и сиденье, и предположил, что легкая тряска идет от испорченного сердца, которое после долгих биений и тяжелого бремени начало непредсказуемо дребезжать и захлебываться собственной кровью. Старик всегда уверял, что его детка подобна каменной глыбе, долговечной и стойкой, когда как все остальные давно приметили, что машина похожа на улитку.

Они отъехали от дороги и остановились. Двери раскрылись. Тогда Кораг блаженно вздохнул в шлем. Теперь небо покорила гигантская сеть планетарных ступников, а ночной свет набросился на машину и оголил растёртую старчеством краску, небольшие царапины и вмятину на крыши, которая напоминала вздувшийся синяк.

"Ох уж эти небеса. Их покорили все звезды, кроме нас", – вспомнил Кораг слова Арагонды, своего вдохновителя.

Крышку капота раскрыл Вансиан и склонился над двигателем. Кораг заметил, как наставник озадаченно промычал и помельтешил головой.

– Думаю, криостат изжил свои годы, – подметил он и подошёл к старику.

– Возможно, – хрипло прошептал Вансиан и поперхнулся. – Нужно подумать.

– По-твоему из-за чего машина может захлёбываться собственной кровью?

Вансиан усмехнулся.

– Я, конечно, понимаю, что перипетии труб криостата напоминают кровеносную систему. Но! – наставник приподнял палец, замечая, что его размышления убедительней. – Сомневаюсь, что у тебя в венах течет хладагент, который льется в чан и проходит через аккумулятор из сверхпроводника.

– Да, наверное, ты прав, Ванс, – притворствовал Кораг, вспоминая другую аналогию с организмом, где сердцевина пестрила теми венами, что впивались подобно спицам в моток нитей. Он не спорил, ведь знал, как старику приятно наставлять, помогать, давать замечания.

– Не поверю, если скажут, что у нас в крови течет жидкий водород, – с усмешкой проговорил Вансиан. – Или от удара молнии ты забыл, чем заправляется криостат, как он охлаждает аккумулятор?

– А ты ещё помнишь? – процедил Кораг, на что старик непринужденно ответил, не отрываясь от двигателя и регулируя плотность магнитного потока под сверхпроводником.

– Время никогда не тронет мой разум. Даже помню день, когда отец сидел надо мной и заставлял зубрить, как сначала создается незатухающий ток в аккумуляторе, потом как тот дает энергию, чтобы потом в цилиндре сжигать водород в кислороде, – штудировал наставник, но не видел горечь Корага под шлемом. Ведь Вансиан не замечал аналогию, которая всплывала и просила руку, – в простонародье его называют сжигателем, а между ним и трубой есть впрыскиватель водорода. И за ним нужно глаз не спускать!

Вансиан как раз глянул на впрыскиватель, где панель окрашена в зелёный тон. Тут Кораг задумался и ляпнул:

– Может проблема именно в нём?

– Нет. С ним всё в порядке. К тому же если бы впрыскиватели работали неисправно, то блокиратор в аккумуляторе не позволила бы машине завестись. Совсем! Потому что сам процесс сжигания водорода в кислороде очень опасен. Хотя мы уже давно программируем сырьё. Ведь, когда водород столкнётся с кислородом, не обязательно, что появится энергия и образуется водный пар. Этот процесс имеет много стадий. А благодаря тому, что оба впрыскивателя программируют жидкий водород и изменяют воздух, отслаивая из него чистый кислород, мы получаем бешеную силищу! Кстати, аккумулятор из ванадия. Да, без этого металла мы бы пропали.

Каждый раз, когда Вансиан говорил слово "программируемый", возникало необычное чувство. Кораг кхмыкнул в затянувшейся паузе. Его смущало чувство предопределенности, осознание вмешательства, будто бы жизнь – лишь программируемый механизм, никакого изыска, метафоры или таинства.

Пропустив минуту, Кораг понял намек наставника. Он вспомнил о роге на голове, затем о своих ванадиевых доспехах и невольно потёрся спиной, когда вдруг ощутил, что покоцанный молнией экзоскилет лежит как-то криво. Однако дискомфорт также неожиданно исчез, как и появился. Вансиан похлопал по плечу. Кораг услышал звон брони, который будто усилил старческую доброту.

– Раз это всего лишь пустая глыба, то может не стоит с ней постоянно маяться? Я могу дозвониться до замка, и нам пришлют новую машину. Брось её, нечем с хламом возиться, только время зря тратишь.

На одну секунду Вансиан почувствовал тоску, ностальгию, как только прислушался к уговорам Корага. Однако все перипетии труб, все вмятины и царапины казались настолько родными, так укоренились в памяти, будто сама его жизнь состояла из захлеба хладагента и горячего рёва сжигателя.

– Она мне досталась от отца, – с горечью ответил он. Кораг сгорбился и уронил взгляд. Между ними завязался узел. – Принеси баллон с жидким водородом.

Багажник раскрылся с ржавым скрипом. Наставник услышал глухой удар. Эхо баллона протянулось по лесу, и каждый плод будто колыхнулся от испуга. Тишь настигла в мгновенье. У корней деревьев витали едва заметные белые хлопья. С кустарников стекали холодные синие капли с падающей туманной струйкой. Даже древесная кора имела синеватый оттенок, будто её всю изжалили морозные пары.

Плоды кустов и ветвей чуть качались на холодном ветру и издавали сочный флуоресцентный свет. И лес казался усыпанным плодами, которые вместо листьев испивали свет поутру и в эпоху зари. Однако их красота пробуждалась лишь в сумрак, когда в бутонах начинала краснеть сердцевина. И чем глубже была ночь, тем ярче краснели щёчки бутона, будто личинка, что укрывалась в коконе, мёрзла и в попытки согреться, начинала сильнее разогревать очаг.

Вансиан притянул толстый провод от криостата, передал. Кораг вставил гнездо в баллон и повернул его влево до щелчка. Каждая мышца провода начала сжиматься, как толстая кишка, и чавкать, заглатывая хладагент. Аккумулятор затрясся в холодном чане. Тогда гнездо само отпустило баллон, а провод притянулся на место.

Они прислушались к двигателю.

– Похоже, тебе удалось унять её капризы. Что ты сделал?

– Есть парочка способов, но на грани знаний, интуиции и ощущений. Стоит тебе как-нибудь рассказать, пока я жив.

– Пока жив, – устало повторил Кораг. – Ты только начал стареть, а уже себя хоронишь. Хотя сам знаешь, что жить ещё будешь лет 200.

– Возможно, – приостановился Вансиан. – Иногда мне кажется, что нас скорее похоронит поле боя, чем время.

Кораг затих. Старик чувствовал, как его что-то гнетёт. Но промолчал.

Они подъезжают к городу. Уже светает, но за горизонтом начинают кучковаться хмурые грозовые облака. Машина плывёт, изредка издавая толчки. И если улитка скользит брюхом по слизи, словно покрывалом из мышц прилипает к склизкой дороге, то дно машины левитирует на своём магнитном поле. Причём Кораг давно заметил, что у улитки есть усики, а у машины – две трубы. Её один стальной усик загнут вперед и впускает потоки воздуха, а другой отвёрнут и его водяные пар омывают и растирают трубку, выходят и стелятся на крышу машины.

"Раньше, в молодости, Вансиан рассказывал, что воздух проходит через трубу, потом программируется, а ненужные объедки вырываются из вентиляции. И тогда разум смотрел на множество отверстий в капоте, представляя, как из грозных ноздрей уходит переработанный воздух, словно из легких. А сегодня Вансиан снова рассказал об устройстве машины, словно забыл о том, о чём говорил ранее. Возможно, он стареет не только телом", – не мог унять мысли Кораг.

Сжигатель жадно шикнул. Тогда в памяти всплыла необычная беседа с Арагондой. Когда-то Вансиан говорил, что сжигатель создает электромагнитное поле, потому что водород обладает магнитным моментом. С его помощью работают дисплеи, программа полёта, система подогрева. Но Арагонда будоражил другим. Из его слов, аккумулятор – биос, костяк, наше ДНК, которое создаёт организм, а сжигатель вобрал все функции, существует под мантией операционной системы или, как зеркало, отражает действительность.

Повелитель намекал на сходство магнитного поля машин с зеркалом и биополем живых существ. Некоторые аппараты говорят, как работают органы и что не в порядке. Они ориентируются по биополю, движению частиц и их магнитному моменту, будто бы вокруг нас постоянное зазеркалье. Но когда Кораг спросил: "Почему лишь зеркало? Почему бы не сама суть?", то Арагонда уповал на отражение, а не сам процесс. Из-за таких слов повелитель всегда казался странным, загадочным и необычным.

Они плыли по городу. Мелькали дома и жители. В Кораге снова проснулась озаренье, когда в окнах постепенно отключались огни в преддверии полного рассвета. Он давно заметил, что каждое здание имело форму кокона, в котором ночь за ночью загоралась сердцевина, будто бы архитектор отдал дань уважения вкусным плодам, выстраивая монументы в их честь, но кто бы мог подумать, что жители неосознанно потакают идеи, загорая в каждом доме очаг.

Привычные места, знакомые дома и проулки грели сердце. Он радовался даже легкому пару у тротуара, который давно стал обыденностью или закономерностью. Холодная стружка существовала везде и всюду. Иногда лето радовало чистотой, лишь в хмурые дни падали одинокие редкие снежинки, который сразу же таяли на дороге, не выдерживая жара бордюра. Оставалась только хладагентаная струйка, ели заметная и едва ощутимая.

Она не сравнится с зимней властью, когда огромные тяжёлые сугробы издыхают холодный туман. Тогда улицей завладевает шумы от снегоуборочных машин, которые "омывают" сугробы города, а жидкая хладагентная струйка стекает к канализационному каналу и просачивается через решето.

Улитка фыркнула под капотом и издала писк программ. Кораг отвлёкся на замок сквозь бурое стекло. Там мощная пика на крутом островке тянулась к небу, а её корпус бронзово-блистал на проснувшимся свете. Отдельные глыбы левитировали вокруг неё и низвергали белый густой хладагентный туман.

Кораг подъехал к вратам, и металлические лианы начали изгибаться, пропуская улитку. Потом они доехали до обрыва. Тогда лианы выпрыгнули из каменистой земли, издали скрежет и плотный магнитный поток. Перед машиной поднималась тропа, а под ней шуршали морские волны о скалы и рифы. От обрыва протянулись полосы из труб, будто сама земля пустила рельсы к замку. Улитка поплыла по магнитной дороге, самовольно. Кораг и Вансиан расслабились и откинулись на спинку, словно предвкушая аттракцион в парке развлечения.

Машина миновала одну плавающую глыбу, на которой пластом лежало невысокое здание. Следом она рассекла туман соседки и пролетела под площадкой из металлических корней. Кораг неумышленно бросил глаза на купол.

Легкие скрежеты прошлись по пещере, как будто существо пыталось опробовать деталь на вкус. Арагонда мог бы взорваться яростью из-за того, что дикая тварь жрёт инновационные доспехи, но исчезающему виду позволял он многое. Повелитель отобрал пластину, и сомик трусливо скрылся в кораллах, а последняя деталь плотно легла на голеностоп.

– Стой, – крикнула Наида, прикрываясь одеждой. Арагонда остановился у проёма и обернулся. – Ты сдержишь обещанье?

В фильтре шлама послышался недовольный шквал.

– И когда я врал, – изрек повелитель и направился к выходу.

Вольный свет бил в глаза через стёкла. Арагонда сощурился. Шлем отфильтровал лучи, пока кораллы снаружи их пожирают, питая флуоресцент. Едва заметное стекло пустило пару бликов по куполу, когда повелитель осмотрел насыщенно-синее послерассветное небо. И разум визгнул. Сейчас он насекомое, которое заперто в огромной теплице. Каждое дерево с синей корой сидело в землице, каждый порыв воздуха сквозь ноздри купола раздувал соки жизни, а каждая капля дождя питала и, будто удобрение, даровала рост и процветание в замкнутом пространстве. И когда ты лишь мелкая тварь, то не можешь испытать всю величественность мира за пределом теплицы. Арагонда чувствовал лишь скованность, замкнутость, ограничения. Ведь их теплица – сама планета.

Небо укрывало будто сочной синей плёнкой – той, чей цвет казался настольно совершенным и глубоким, насколько способно передать только что сотканное одеяло. Любой бы сказал: "её натянули, чтобы защитить от внешнего мира, радиации, космического холода и смерти". Но Арагонда невольно думал – чтобы удержать. Мать всегда удерживает дитя. Даже слои плёнки трутся о космические корабли, сопротивляются и тянут обратно, к земле, к родной вотчине. Из-за этого он ещё сильней хотел увидеть планету в космосе, родиться, взглянуть на гигантский шар в далях космоса, который будет похож на яйцеклетку, оплодотворенную жизнью. Но он никогда не злобился или не тонул в неприязни, лишь потому что мать не выпускает гулять. Даже если ураганные ветры и хладагентные бури разнесут замок и этот прекрасный парк, повелитель знал, что продолжит любить планету. Он ощущал связь этого мира с его душой, хотя не мог объяснить почему.

Прохладный ветер свистнул сквозь полумесяцы на стекле, позеленевшие плоды на деревьях качнулись и прошелестели. В разуме Арагонды снова ёкнул отблеск купола, будто бы он и сам парк пытаются умиротворить хозяина. Поэтому повелитель никогда не жалел, что баснословно потратился на свои капризы. Он никому не позволял ступать на эту летучую землю, разве лишь особым игрушкам. И только им.

Глава 2 Всё ради звёзд

1

Тусклый приглушенный свет. Иссушенный до пыли воздух. Просторный зал будто из надгробных изваяний. Контрольная панель одобряюще пищит, и Корага смиренно пропускают. Он в очередной раз смотрит на перипетии из стеллажей. Их стеклянные ячейки тянуться до высокого потолка, а рукояти лежат в одиночестве, в ожидании.

В разуме Корага витает неосознанное, скрытое завесой чувство. Он словно смотрит на истинное лицо вещей, но отрицает их суть и закапывает её потуги глубже. Поэтому всплывает туман, в котором Кораг не мог разглядеть потаённой тревоги. Склад с оружием скрывает надгробия с числами. Рукоять магнитного клинка сминает мягкую ткань для гроба, а непробиваемая витрина пропускает лишь клочки воздуха, будто сквозь щели дверцы сыплется земля. Сотни, тысячи душ похоронили числа этого склада.

Кораг подходит к столу, огражденному широкой стальной сеткой. Дарссеанин сначала поднялся со спинки стула, а затем и вовсе спрыгнул с него.

– Господин, – сказал он, чуть склонился и тут же воодушевленно выпрямился. – Чем могу услужить?

– Я встретил врага и отобрал рукоять. На ней наша символика, – ответил Кораг и вытащил оружие. В памяти всплыл момент, в котором он корячится на коленях, а хладагентный пар невидимого магнитного лезвия стремится вниз, отсечь голову.

– Не волнуйтесь, – уверил контролер, протянулся и аккуратным жестом, полным почтения, взял рукоять. – Я её тщательно осмотрю.

Вдруг Кораг услышал металлический звон и дрожь деталей на спине. Он обернулся и с почтением кивнул своему старику. Наставник склонил шлем следом.

Возле контролёра раздались механические нотки и легкое дребезжание, сквозь щелины установки просочился преломлённый свет. Кораг склонился вбок, чтобы разглядеть данные. Монитор высветил серийный регистрационный номер рукояти под ультрафиолетовыми лучами. Тогда свет от габаритной, схожей с мощным копировальным аппаратом, машины погас. Высветилось имя, которое компьютер нашел в базе данных. Оно горит у серийного номера, будто даже в программе оружие приковано к хозяину, посмертно. Иногда, лишь числовой код мог подсказать, кто затерялся в хладагентовых парах. Однако Кораг чувствовал подсознательный дискомфорт – то ли смущение, то ли страх, от того, что это делает безнравственный предмет. Но принимал его, как должное, необходимое зло. Ведь, к сожалению, иногда лишь он способен оповестить о чьей-то смерти.

– Номер С404б5, уже найден мёртвым, – провозгласил контролёр. Наставник громко вздохнул в фильтр шлема и отпрянул.

– Что такое Ванс? – забеспокоился Кораг. Его удивила реакция наставника, который за всю жизнь слышал немало номеров и вердиктов смерти. И ещё, почему-то, Кораг ждал всплеска волнения в душе, но беспокойство едва витало в пучине мыслей. Что же его гнетёт?

– Нет, нет, ничего. Немного припомнил номер. Кажется, именно его тело нашли несколько дней назад. Помнишь, мы тогда отбивались от врагов на границе. Я слышал, что при теле не было рукояти, но друзья смогли его опознать. Что ли Нидерием кличут. О нём хорошо отзывались. Говорили, неплохой был солдат, верный родине, как собственной жизни. Однако не повезло бедолаге – рог отрезали. Такое извращение над трупом я от солдат чисто-белого "Ордена", честно, не ожидал, – повествовал Вансиан, а в мыслях, в глубине, что-то скребло, как в тот же день, когда он только узнал о недостойной смерти солдата, что служил родине практически всю жизнь. Возраст покойного следом крался за Вансианом, поэтому наставник невольно приравнивал мертвеца со своим старческим духом.

Механическая рука передвигалась по складу, приближаясь, плыла магнитом по потолку. Кораг бросил последний взгляд на оружие в руках контролёра и тсыкнул от недовольства. По его мнению, отрубить рог у дарссеанина могли лишь дикари. Клеймо чужого позора будто набросилось на него, Кораг ощутил лихорадку и не смог сдержать обиду.

– Рог, отпилили, что за зверство! Рог – не трофей после битвы. Варвары! Да, так делали в далёкие времена, когда доспехи ещё ржавели и скрипели, но теперь даже у врага есть высококачественная сталь, пусть и лишенная программ. Вот только жаль она чести и мозгов не прибавляет. Ублюдки!

Клипсы вместо руки крепко стиснули рукоять. Механическая рука взревела, поднялась и поплыла по магниту прочь, к кладбищу из витрин.

– Ты молодец, что вернул рукоять, – начал подбадривать наставник. – Думаю, такой воин заслуживает уважения и почести после смерти, – Вансиан приблизился, положил руку на плечо "сына" и легко, одобрительно, качнул Корага. – Я горжусь тобой!

Кораг притих. Он с улыбкой дивился тому, как старик запросто унял гнев, отчаяние и чувство несправедливости одним лишь вниманием и поддержкой, а потом приметил, как за последний год незаметно растаял перед ним.

– Я лишь делаю то, что, надеюсь, сделали бы для меня.

– Не удивительно. Видишь ли, сегодня есть дарссеане, у которых не только доспехи, но и мозги не ржавеют, – сказал Вансиан и благородно посмеялся.

Вдруг Корага качнули ошмётки памяти, которые толкнули бодростью, осознанием и всплыли после слов наставника. Он ахнул, затем опустил руки, достал из примагниченной подсумка коробочку и протянул её старику.

– Что это? – недоуменно спросил Вансиан.

Кораг не мог видеть, как старик хмурился, когда коробка поднимается из подсумка, хотя по неловкости догадывался, что наставнику такого пока никто не дарил. Вансиан прокрутил крышку, раскрыл. Внутри ёмкости он увидел жёлтый застывший студень, бледней масла и гуще крема, схожий лишь с холодцом.

– Нравиться? Это застывшая настойка от коррозии. И не увиливай! Я слышал, как ты пыхтишь у зеркала из-за коррозии на роге.

– Спа-си-бо, наверное, – протянул наставник. Его реакция разочаровала Корага, скорее чуть обидела. Вансиан вдруг снова начал чувствовать скрежет старости. – Но сомневаюсь, что от неё будет толк.

Такая реакция закралась в душу Корага.

– Не привередничай! Если раньше ты обходился лишь чисткой и полировкой, не значит, что сегодня ржавчина всё изменит. Тебе столько лет, насколько ты себя чувствуешь. Помнишь, ты сам мне об этом говорил?

– Что ты завёлся? Я же ничего против не говорил. Просто, непривычен этот подарок. Хотя, может быть полезен. Слушай, а на детали машины он подействует?

– Не знаю! – вспылил Кораг, прикрикнув. Он злобно прорычал, дергано обернулся и побрёл к выходу. Вансиан, совершенно спокойно, закрутил крышку, бросил коробочку в маленький примагниченный подсумок и решил пройтись до улитки, чтобы опробовать новый подарок.

2

Сигнал в шлеме призывает, пока Кораг взаимно кланяться стражам замка. Память распутывает коридоры, ведёт клацающими шагами к повелителю. Механизмы плывут по потолку, чуть высится рог за антенной, а взгляд прыгает за их движением, цепляется. Никак не привыкнуть, что свыше тянет магнит и дыбит шерсть.

Стены полируют гири, а блик чистейшего коридора идет по пятам, провожает. Штора громко хрустнула, когда взвывший ветер распахнул настежь окно. Юный дарссенин откинул хлюпающие шторы и прикрыл раму. В поклоне Кораг поприветствовал наследника, а парень в ответодарил благородной улыбкой.

– Разве не ученик должен приветствовать наставника? – тонко произнес Иридий, тут же медленно поклонился и дарссеанским обонянием ощутил горелый запах.

Его кожа уже лелеяла от морозящих паров, а родимые пятна начали темнеть из-за солнца. Зато заворожила юность в блеске сочно зеленных глаз и то, как каштановые волосы кудрятся у молочного рога.

– Ученик только учиться, а вы всё уже умеете, – гордо изрек Кораг и окинул широкой грудью юнца.

Растаяв под его плечами, Иридий невинно посмеялся.

– Нет, победы на ринге не могут быть лучше опыта.

Глупая улыбка не шла наследнику. Кораг давно усек, что Иридий отчего-то старается быть как можно скромнее и проще.

– Всё же считаю, что должен сразиться с "Орденом", вместе солдатами, на равных, как вы, – добавил наследник взбудоражено и энергично.

Честь, благородство перешли и закрались в Иридии, Кораг ощущал и радовался своему достижению. Сам наследник не видел ни следа хлопот наставника, зато остался благодарным, что Кораг обучил его биться на магнитных мечах.

– Вы подобрали под себя доспехи? – побеспокоился рыцарь.

Убегающий взгляд ответил быстрей Иридия.

– Нет ещё, – он тянучи мямлил и потирал у рога, улыбаясь глупо.

– Ну-ну, не оттягивайте. Доспехи – второе тело дарссеанина. Вы, к тому же, будущий владыка. Ваши доспехи – это лицо и статус.

В озорных глазах вдруг промелькнула тоска.

– Я не скоро их одену, поэтому не хочу спешить.

В экране шлема часы сменили минуты. Кораг глянул на стражу повелителя чуть дальше и от спешности смочил губы.

– Не стану навязывать мысли наследнику, – проговорил тихо и напоследок поклонился, – но я бы заранее присмотрел хотя бы модель брони.

Исшарканные доспехи застыли в отраженье стены, блик коснулся личной стражи. Кораг услышал:

– Пока, пап.

Отвлекся. Это мельком крикнула девушка, почти кроха, моложе Иридия. Из-под короткой чёлки выглядывали небольшие родимые пятна, будто веснушки на лбу, а глаза меняли туманность на свету. Один стражник кивнул в ответ. Тогда Кораг увидел, как мать сухо глянула на стража, потом также нерасторопно перевела взгляд на него. И поклону зрелая дева не ответила благодарностью.

– Хочу тоже научиться управлять магнитным мечом, как Иридий, – воодушевленно трубил голос.

Рука помахала наследнику. Урла увела дочку и, поникши, произнесла:

– Не мечтай. Ты же дитя! И не торопись взрослеть, Ягада. Взрослые девы – вещь, которая принадлежит государству. А у вещей нет желаний. Ты должна измениться, когда вырастишь, чтобы превратиться в вещь с определенной функцией.

Горесть в голосе и неизбежность пока только припугнули девушку, и эти слова она услышит не раз.

Доспехи проклацали по двери. Стук не оборвал голоса, но стены их приглушали. Бубнёшь просачивался сквозь щели, а его семена, крапинки спор, припоминали ячейки мозга. Кораг уловил голос Арагонды, его надменную интонацию и повелительный тон. Аккуратно вошел.

Повелитель вальяжно раскинулся на кресле и лицезрел молодого советника надменно, как бог озирает ребенка, которому предстоит только прикоснуться к тайнам его замысла. Пусть и скрытно, но все же Арагонда терпел его лепет понимающе. Потому как повелитель с печалью видел, что глаза Варфоломея замылены не только алым сияньем, но и сильнейшей образованностью. Оно докучало. Повелитель в каждый беседе сознавал, что исписанные листы в его разуме придётся замазывать, очищать и переписывать. Тратить время не хотелось, но Арагонда видел – в такой канцелярщине есть потенциал. И он до безумия желал глянуть на будущего Варфоломея.

– Простите, но, боюсь, изменять пространство – это не водород и кислород программировать, – протрепетал советник, услышал хлопок двери, вздрогнул и локтем задел левитирующий глобус на столе.

Шар резко упал и вкось прилип к электромагнитной подставке. Варфоломей только повел бровью и коротко глянул. Его сейчас заботил один лишь повелитель, на которого минуту назад смотрел с восхищением. Теперь бурые волосы у рога дыбились. Хотя Варфоломей искренне верил, что владыка с ним играется и специально покрывает слова мантией, которую он должен снять, либо подсмотреть под неё. Просто иная мысль могла утянуть советника в вечную тоску.

– А игры с ванадием – экзотика! – добавил следом. – До сих пор не могу понять, как металлические детали усиливают свою структуру, крепчают от механических воздействий? Как же вы учудили такое!

А "Орден белых королей" до сих пор не осознает, как искусственные квантовые программы компенсируют удары и воссоздают устойчивую решётку в броне. Если я им скажу: энергия деформации служит упрочнению, а законы природы изменяются велением. То услышу "немыслимо"! – вдруг произнес собеседник пораженно и практически шёпотом. Затем он продолжил скороговорить в том же воодушевление. – Но всё же "Орден" смог добыть образцы. Меня это пугает.

Пусть на залежах враг видел, что меч рассекает доспехи. То, что магнитное лезвие разрушают программу ванадия, отталкивает атомы, изменяет структуру решётки – это привычный эффект. Его наблюдают на всех веществах. Но враг заметил и то, как удар молнии искажает и временно нарушает работу программ. Поэтому наши войны теперь пробуют на вкус разряды электричества!

Тут Кораг мысленно согласился. Сердце ёжилось при мысли о турелях, которые сжигают доспехи до вонючего металлолома. В последнее время Кораг сталкивался с ними не единожды. Рыцарь даже заново ощутил миг, когда дуга испускает лишние электроны, посылает команды от шлема по экзоскелету брони. Тело ноет в агонии, легкие сжимаются, а разум неистовствует, пока доспехи программируют беспорядочные электроны в токе. Этот опыт Корог никогда не забудет, как и мысль, что программы ванадия могут не выдержать многократного попадания, перегрузки хаоса.

– Вам стоило меня послушать, – проговаривал советник, пусть и дерзко, но трепетно, – нападать на залежи – плохая идея!

– Рано или поздно, враг нашел бы слабость программируемого ванадия, – упрекал Арагонда, в интонации Кораг чувствовал, что повелителю возгласы казались пустыми и не по существу. – Так что хватит лаять! Ты хоть ещё помнишь, для чего я пришёл? – повысил повелитель тон. – Или продолжишь менять тему?

Под губами Варфоломея сгорбилось родимое пятно. Глициновая кожа будто посинела.

– Наши специалисты разбираются в чертежах, но я сомневаюсь, что прототип будет готов в ближайшие годы. За симуляцию мы принялись. Но эти записи, – поник вдруг советник. – Прошу, скажите, чем же вас не устраивала старая модель гравитации? Наши расчеты делали вполне точные прогнозы.

– А они хоть раз смогли предсказать, как поведёт себя один гравитон? Ваши расчеты смогли повлиять на ткань космоса?

– Д.., – тявкнул Варфоломей и приструнил свой пыл. – Такое не возможно!

– Я хочу симуляцию ткани Вселенной по мельчайшим частицам, – поведал владыка твердо и бескомпромиссно.

– Но повелитель! – чуть ли не пищал советник. – По записям никто не смог понять, какую модель вы хотите.

Кожа Варфоломея побледнела. Родимые пятна побелели на глазах.

– Если симуляцию построить на мой вкус, то гравитацию можно превратить в кисель. Чем гуще, тем аппетитнее. И можешь добавить чуть больше сахара. Не экономь на углеводах.

– Прошу, не шутите, –простонал Варфоломей.

Тогда повелитель гоготнул в фильтр и непринужденно изрек:

– Хочешь, я придумаю другую аналогию? Представь нечто подобное электролиту. Пусти по нему ток и играйся с частицами, – предложил Арагонда, а затем отвлеченно прошептал. – Вижу, ты не думал, как простуженный хладагент приравнять к электролиту.

– Как всё это связано с симуляцией гравитации? – рявкнул советник и торкнул, когда осознал свой тон. – Что за пристуженный хладагент, который ещё и электролит?

Повелитель сщурил глаза на советника. Варфоломей почувствовал, как смущение сковывает тело.

– Всё дело в диапазоне температур, – начал объяснять Арагонда, на что советник со скепсисом поднял брови. – Холод и тепло – это передача энергии. Они – инструмент программирования. В нашем двигателе будет холод – костяк программы.Он сохраняет стабильность, порядок (пассивное взаимодействие) и сильные цепи команд. А вот тепло и бешеное движение создают активный обмен данными. Это взаимодействие слабыми связями, подстать якорю.

Варфоломей треснул по лицу ладошкой и дохнул, представляя, как будет сидеть над абстрактной работой. Арагонда решил добить его.

– Кстати, потому я собираю для вас так много хладагента. Для первичного программирования нужна взрывная реакция водорода. Ведь реакция кислорода и водорода – то же программирование, где искусственный взрыв фонит – пускает фотоны, заточенную в первоначале программу, когда создает электромагнитное излучение, а хладагент неспроста устанавливает предельную температуру левитации сверхпроводника.

– Вы опять чудите, – утвердил советник. – Вы хотите, чтобы в симуляции холод и тепло балансировались, чтобы программировать пространство?

– Не совсем. Хаос всегда дает энергию, которую можно направить на строительство порядка. При сжигании водорода в кислороде создается хаос взаимодействий. И в итоге остаются энергия и крупица порядка – вода. Что нам на руку.

– Но! В космосе нет воды. И в симуляции её быть не должно!

– Потому что я говорю про кисель, а не воду.

Советник тяжело ахнул. Арагонда опять прогоготал и неутомимо продолжил:

– Кисель сгустится под хладагентом и выстроит порядок из тонких частиц – якобы гравитонов. В результате появится иная липкая среда, которую можно программировать фотонами. По-другому из атомного взаимодействия мы будем вытравливать идеальную космическую частицу. Поэтому эта среда должна напоминать нам океан, например по имитации невесомости.

– Идеальная космическая частица, – повторил советник медленно. Ему казалось, что владыка сошел с ума.

– Всё так, – уточнил Арагонда. – Причем нужна та самая, первозданная, что томится за чертой нашей атмосферы. Поэтому нужен хладагент, чтобы приблизиться к холоду космоса. Только мнимый порядок испытает построенный прототип в искусственной среде.

И я предполагаю, что с тем редким хладагентом "Ордена" космическая ткань легче создаётся в вакуумных камерах, программа гравитонов будет стабильней, а левитация устойчивей. А для испытаний нужно много хладагента. Иначе холод не программирует порядок в электромагнитной ткани, не выстраивает невообразимо-микроскопические частицы. Иначе информация не передвигается по гравитационному каналу, а связь не создает квантовосцепленные частицы. Ведь именно холод идёт со стабильностью, а болтливость порождает информационный порядок.

– Нужно вытравить идеальную космическую частицу из киселя, – снова медленно повторил Варфоломей, в надежде, что повелитель услышит его и одумается.

– Я уверен, у тебя получиться.

– Получится? – возопил советник и вновь изрек. – Но ведь ученым нужно время, чтобы создать полноценное устройство, а для начала не плохо бы наскрести дни, чтобы разобраться в принципах работы. Этот уровень...

Повелитель гневно просопел и перебил его.

– Я даю вам все чертежи, ресурсы, материалы, но пока получаю отговорки? Неужели я сам должен прийти в лабораторной защите, чтобы появился прогресс? Помни, Варфоломей, продленный день приносит мертвеца в ящике. Ведь запас хладагента не появляется из небес. Его либо добывают, либо отбирают. Сейчас мы за него сражаемся.

– Хотите ускорить процесс? Тогда ответьте, как и откуда появились эти чертежи и конспекты? – возразил советник уже явно беспристрастно. Он беспечно указал на стол. Голограмма столешницы там мерцала в дарссеанском транскрипте. – Почерк ваш, схож стиль изображения, но среди записей есть точные данные без дробей. Например, скорость импульса с пометкой в точности соблюдения. И откуда возникло это значение, если его можно узнать лишь после эксперимента? Поэтому я требую время! Или ответов, – настаивал советник. Варфоломей произносил вопросы и ощущал, как сжимает неистовое любопытство и желание "знать".

Вопросы произносились со страстью, а упорство не скрывало раздражения – Арагонда замечал. И то, что гложет советника, повелитель пытался направить к колыбели идеи, а не к сути вопросов. Он знал, как пылкий ум кормит страстью познания.

– Прозябали пол текста и теперь жалуетесь? Читайте буквы внимательней, со всех сторон, переворачивайте чертеж по горизонтали, по вертикали, создайте объемную схему, наконец, тогда поймете, что за идея пляшет между строками. Доскональность вам поможет, а не нытье «Ох, что за бред! Да такого не может быть», – будто насмехался Арагонда. Такая грубость сильнее раззадоривала Варфоломея. – Я сказал: «Прототип через год». Значит, он должен быть готов в срок!

– Это немыслимо! – сразил советник, чувствуя в глубине гордые поскрипывая ученого. Пусть Арагонду не бесило упрямство, но слегка разочаровывало.

– Господин, – перешел советник на деликатность, – если вы расскажите хотя бы костяк технологии, открытие или принцип, что скрываете в своей сокровищнице, то ученые быстрее разберутся в чертежах. Я же вижу, вы не договариваете!

На секунду Арагонда восхитился прозорливостью Варфоломея. Он думал, что только Наида раскусила форму маски повелителя.

– Этой технологией называются мозги. А вы походу пока слабо ей владеете, – втаптывал Арагонда и проговаривал слова, подобно высокомерному скептику. У Корога промелькнула мысль, что нет никакой сверхчудодейственной технологии.

– Может вы украли технологию у врага? – всё ещё настаивал Варфоломей. Казалось, насмешки не достигали его ушей. – Поэтому не распространяетесь? Именно она продлевает вам жизнь? Поделитесь технологией со своими приближёнными, повелитель. Пусть то программа, искусственный интеллект, новый постулат или закон – не важно. Наука поможет усилить наши границы, пока блокада "Ордена" не начала шириться и угнетать приближенных.

– Не хочу тратить время зря, – отверг Арагонда инертную от запала мысль.

Советник вздрогнул в недоумении, в пылких глазах алой галактики мигом погас озорной огонёк, будто все звёзды в мгновенье потухли.

– Сегодня я прознал о твоих пороках – это леность и упрямство. Не стоит ими светить, Варфоломей.

Тяжёлая пауза нависла между ними. Даже Кораг тихонько стоял и молчал. Стало неудобно вмешиваться в эту тишину. Он думал, что если кто-либо навяжется сейчас, то многотонный груз выскользнет из этой недомолвки и с яростью опрокинет любого на землю. Поэтому лишь время тянулось, в попытке подняться. Хотя прошло чуть меньше минуты.

– Как вы спокойны? – рассек тишину Варфоломей. Время начало быстро стекать из раны. – Да, территория "Ордена белых королей" почти вся заполнена молочными парами. Но я сомневаюсь, что они простят гибель солдат и потерю хладагентных сокровищ.

– "Ордену" хладагент не к чему. Весь потенциал залежей всё равно не используется.

– Вы легкомыслимы…

Кораг интеллигентно кашлянул после того, как заметил, что время клонилось к полудню на мониторе шлема. Они отвлеклись. Кораг уважительно поклонился Арагонде. Варфоломей раздул ноздри, когда уловил легкий горелый запах.

– Простите, повелитель, – склонил голову. Арагонда одобрительно промычал.

Владыка встал с кресла. На фоне Арагонды его плечи уже не казались такими мощными и победоносными.

– Кораг, – в ответ поприветствовал повелитель, чего практически ни для кого не делал.

Подняв голову, Варфаломей обратился к Корагу:

– Передали, тебя ударил мощный разряд молнии на залежах?

– Да. Ваша программа отвода тока пришлась кстати. Сомневаюсь, что я смог бы сохранить даже каплю сил, если бы ощутил весь разряд. Благодарю вас, главный советник. Вот только я до сих пор чувствую покалывание в степях экзоскелета. Его можно исправить?

– Вот как, покалывания, – подловил слово Варфоломей и промычал в раздумье. – Тогда подойди ко мне позже, я отрегулирую механизмы прототипа.

Повелитель отступил к дверям. Варфоломей отвернулся, не проронив ни слова. Арагонда поманил Корага. Когда вдвоём они вышли, наследник с тяготой отвел взгляд от отца. Ступая по длинному коридору, их преследовали личная стража, поклоны и приветствия. Кораг старался отвечать каждому. Арагонда игнорировать. Он лишь держал внимание на Кораге, который постоянно склонялся в попытке угодить всем. Это слегка забавляло.

– У тебя не затекает шея монотонно кланяться? – произнес повелитель, не скрывая высокомерного умиления. – Если нет поклона – не значит, что нет уважения.

– Не только недотрога, но и гордыня любит, когда окружают вниманием.

Усмешка прозвучала в фильтре владыки.

– Возможно, – растянул Арагонда задумчиво. – Но, как первенец гордыне, отмечу, что мне важнее умысел, чем факт. Если кто-то клонится из-за привитого правила, воспитанности, то его усилия бессмыслены.

– Но владыка! – воскликнул Кораг. – Разве не соитие уважения и осознанности рождают воспитанность?

– Что за глупости? Воспитанность – скорее привычки в симбиозе с рефлексами. Сомневаюсь, что они не признак осознанности. А вот его былое эхо, которое когда-то создало сознание – это да. Скажи, Кораг, неужели ты склоняешь голову, потому что приучили?

– Ладно, признаю. В молодости Вансиан порол меня иглицей, если я не клонился знати. Однако когда я начал замечать чужие улыбки, то сам захотел умилять других. Меня поощряло их внимание.

Арагонда негромко посмеялся. Его легкий гогот глухо искажался фильтром.

– За это ты мне нравишься. Никто бы не признался, что склоняется ради себя.

Кораг радостно хмыкнул. Он сам не заметил, как они дошли до приёмного зала повелителя. Даже рослый дарссеанин поднимает голову, когда смотрит на величественный потолок. Орнамент на штукатурке тянется к центру и тонкими стеблями касается очерченного круга. Из рисунка идет голографический свет.

Трон возвышают лесенки посреди просторного зала. С него разрастаются толстые корни из переплетенных проводов. Они тянутся к стенам и врастают в металлические разъёмы. Лучи света падают из высоких окон, оставляют молочные блики на прорезиненном слое корней и высвечивают мощную спинку кресла. Красные занавески ниспадают к полу и морщинятся у подвязанной шнуровки. Повелитель поднялся по коротким ступенькам к электронному трону.

– И все же занятно, – вдруг рассеялась тишина зала, которую тревожил лишь топот. Слова Корога с легким эхом таяли у потолка в узорах голографического света. Потолок, словно арфа, нежно тянул струны голоса.

– Я не ожидал, что Варфоломей будет так неистово спорить с вами. И зачем вы выбрали такого советника?

Свет глаз Корога опустился к полу. Рыцарь дрогнул от недопустимости и дерзости своих слов. В эту секунду Арагонда присел, непринужденно опрокинулся на спинку, затем комфортнее развалился в кресле.

– Впервые я встретил Варфоломея на конференции. Тогда он напомнил мне мясника, которому подарили новый элитный тесак, – изрек Арагонда после того, как припомнил страсть советника к истине и яростным спорам. – Ещё я иногда удивляюсь догадкам Варфоломея. Он часто бывает прав. Как сегодня.

– Вы насчет "Ордена"? Все знают, как белые короли привязаны к своим хладагентным залежам. Не только Варфоломей, но и все жители империи не хотят стать новым трофеем, очередным трофеев, пьедестала в мировом господстве.

– Спорить тут не стану, "Орден" пугает не без причины. Я уверен, именно белые короли изнасилует землю, а когда моря планеты окрасятся бардовыми бесплодными водами, его правители ощутят особый оргазм, – высказался повелитель. – Но, по-моему, бессмысленно насиловать матушку-землю, когда в космосе ждет приемная мать.

По голосу владыка забавлялся словами. Кораг опрокинул вверх голову, огнями шлема поднялся по ступенькам, и подсветка глаз осветила силуэт Арагонды, будто бы по тону повелителя рыцарь понял, что достоин лицезреть высокородного.

– Конечно, пока разум Варфоломея не любит баловаться девичьями красотами, звездным небом и малиновыми восходами. Но он только созрел, только начал носить доспехи. Со временем их краска обшарпается.

Смешок Корага гулкнул по залу. Тогда Арагонда почувствовал искру в своих словах, ведь в мыслях всплыли изгибы и родимые пятна Наиды, те самые девичьи красоты, что сравнились с сиянием звезд и сочным небом, будто бы их взаимосвязь скованна единой цепью в сознании. Именно поэтому, возбуждая разум бурными чувствами, он чаще вспоминает о космических далях. Эмоции бурлят, будоражат. Ведь звезды преследуют вечность, и их клыки раздирают. Потому повелитель на многое готов ради звезд.

– Пока что Варфоломей не может преодолеть границы нашей атмосферы. Пока что он приземлен своими амбициями.

Повелитель гулко вздохнул. Кораг услышал шипение в его фильтре, словно по картонной коробке просвирепела досада. Он давно заметил, что даже легкий намек о звездах подавляют Арагонду и пробуждают печаль, словно пока повелитель не воссоединится с космической пучиной, то не вернет половину своей жизни.

– Я знаю, что ты думаешь. Да, "Орден" способен нас поглотить. Ты прав Кораг, прав, как писаные статьи кодекса. Но запомни, законы не удивляют правилом, как чудеса волшебной искрой, – вдруг констатировал Арагонда и нажал на панель в подлокотнике.

Сиденье загудело, провода задрожали и, когда возникло синее сиянье от потолка, унялись. Владыка продолжил:

– Любой со временем познает, что амбициями заразить общество не сложнее, чем толпу вирусом. Но сильней амбиций может быть лишь воображение. У кого хватит фантазии, тот опишет правила и блага, а амбициозная толпа заклюет врага.

Словно от слов Арагонды с потолка начал свисать туман. И Корага заворожил едва ощутимый хлопок. Его взор приластился к белым клубням с того же часа, как вцепился урожденными глазами на зимнее солнце, что клонилось за горизонт у заснеженных залежей «Ордена белых королей».

Туман свистел, когда рвался из отверстий в круге, и падал ровной колонной. Сквозь минуты просачивался и свет, но лишь его мелкие крупицы зависали в белых хлопьях. Туманная колонна коснулась пола, и белое полотно радужно зарябило. Вдруг белые хлопья застелили цвета, масляные разводы, клочья рисунков, пока не возникли образы и перелистывающиеся картинки, но урезанные числом, будто низкобюджетную анимацию обделили кадрами. Однако голограмма эволюционировала так быстро, что глаз едва заметил бы изменение. И когда число кадров в туманном свете выровнялось, в центре зала завис видеоролик. Тогда Арагонда уже договорил, а глаза Корога уловили свет. Он узнал местность.

В сияние голограммы Кораг наблюдает за тем, как над рваными ранами в земле кипит воздух и колыхается подобно прозрачным шторам, как бурлит тонкий слой воды на вязком грунте. Внезапно за секунду в хмуром небе сверкнули сотни молниевых ветвей и ослепительная вспышка. Изображение тут же моргнуло.

– Шпионы докладывают, что солдаты "Ордена" собираются напасть на наши водородные залежи, – подтвердил Арагонда мысль, которая секунду назад возникла у Корога, словно искра проведения, когда в голограмме сверкнула сеть из молний. – Я бы назвал Варфоломея провидцем, если бы ситуация не была столь очевидной.

– Значит, – сделал глубокую паузу Кораг, – вы не посоветуетесь с Варфоломеем?

– Ты догадлив, – произнес Арагонда и усмехнулся. – Пусть наукой занимается.

– Вы не хотите, чтобы наследник участвовал в обороне? – спросил вдруг Кораг. – Да, оборона земель – дело небезопасное. Но я клянусь, что никто не посягнёт на его жизнь! Такой опыт может пригодиться Иридию.

– Нет. Иначе у тебя, Кораг, совсем не останется работы, – ответил Арагонда с загадкой. – Ты всегда так рвешься в битву, в гущу. С Иридием станет сложно нырять вглубь. Хочу сказать: мне не нравиться, что ты сам воюешь. Ты мой полководец или солдат? Скажи, Кораг, ты хоть секунду рассматривал мое предложение? Оборона земель – это отличный шанс приемнику проявить себя самостоятельно.

– Вы знаете, я отказался сдавать пост и приемника не рассматривал вовсе, – благородно пробасила Кораг.

– Недальновидно, – упрекнул Арагонда. Кораг прокряхтел с обидой. Он вдруг припомнил беседу с Иридием. – Если у тебя нет достойного кандидата, то другие подготовят список. Опиши лишь требования, которые считаешь необходимыми. Потом кандидаты пройдут жёсткий отбор по твоим правилам.

– Дело не в кандидатах! – вспылил Кораг и тут же унялся. – Мой повелитель, я ещё в рассвете сил и не понимаю, почему меня гонят с поля боя?

– А чего не понятного, – тоскливо в полголоса проговорил Арагонда. – Потому что ты ценен живым.

Кораг снова склонил голову, словно ощущая, как жизнь сдавливает тиски. Рамки чужой воли сковали до глубокого отчаяния, ведь рыцарь никогда не испытывал ту свободу в душе, что предоставляет равная битва. Шанс решать, кто достоин жить, а кто нет – кажется глупостью варваров, но возможность забрать жизнь у равного в битве, превозносила его, будто бы то, когда ты вырываешься из когтей судьбы, и есть лик настоящей свободы. Причем Арагонда знал о капризах Корага. Он не говорил Наиде, по просьбе рыцаря. И ещё повелитель умолчал о мысли, идеи, что Кораг всё-таки не стремится к свободе, а желает достичь искупления за убийство. Поэтому он страстно ищет сильного воина в битве, равного себе, чтобы в конце битвы почувствовать, что наказал себя же.

– Что ж, Кораг, отправляю тебя к залежам: проконтролируй солдат и отбей нападение. Только прошу, не лезь опять в гущу. Пока отдохни, но не забудь вернуться за данными, а после сражения мы побеседуем о твоем приемнике, – приказал Арагонда, следом Кораг недовольно пропыхтел, понимая по тону, что это окончательное слово повелителя.

– Тогда позвольте, я попрошу об услуге? – сразу же ответил рыцарь. Арагонда благосклонно качнул головой. – Дело в Вансиане. Я не хочу, чтобы он сражался.

– Вот как? Ты желаешь лишить его права выбора? Как я, тебя, сейчас.

– Нет, – досадно сказал Кораг и отвернулся, будто ребенок, который от стыда прячет лицо. – Вансиан сражается лишь потому, что хочет сохранить мне жизнь. Я давно это подозреваю, хоть он отлынивает, говорит, что защищает империю ради Наиды. Раньше я мирился с этой мыслью, но сегодня почувствовал, что он очень стар. Он непростительно стар. Вансиан сильнее прежнего не хочет биться, словно не видит в сражениях смысла. Такие мысли сродни старческой сентиментальности и могут лишить бдительности. Так что я не лишаю наставника выбора, просто помогаю от него освободиться.

– Будет так, как решишь ты. Можешь отдать строгий приказ стражам от моего имени, чтобы Вансиан никак не смог покинуть замок.

– Благодарю, повелитель.

Голограмма померкла после того, как Арагонда нажал на панель у подлокотника. Кораг вышел, и туман рассеялся.

3

Доспехи утонули на дне пружинного матраса. Усталость приковала руки к одеялу и простынями поглотила ноги, словно к деталям привязалась тина, которая тянула в пуховые глубины.

Даже очистив разум, Кораг не мог забыть таинства повелителя.

– Ты когда-нибудь слышал, как планета поет колыбельную? – некогда спросил Арагонда. – Звук – это волны, которые вызывают колебания мельчайших частиц воздуха, других газов. Да, звук возникает только там, где есть вещество. Но в космосе мы его всё равно улавливаем. Пусть хоть по природе – это переведенные нами звук радиоволны.

Зато потом Варфоломея упирался и говорил нечто едва понятное:

– Ничего особенного, солнечный ветер и ... ионосферы контактируют, из-за чего появляются... ионизированные звуковые волны. Многие планеты создают их. Эти звуки транспортируют вибрация, а мы записываем их на датчики аппаратов.

"Колыбельная, – задумался Кораг, погружаясь в слабость. – Я бы не отказался сейчас от колыбельной. Лишь бы заглушить вопли".

После тяжелого вздоха Кораг обессилено распластался на спальнице и только тогда позволил унести себя безмятежному течению. Казалось, что битва на хладагентных залежах осталась позади, а тот разговор с повелителем растворился вовсе. Однако отчего-то тяжесть в сердце не сходила, будто бы течение рассеяла платина.

В комнату кто-то вошел, процапал босыми ногами и отодвинул золотистую шторину спальницы. Милое лицо Наиды выглянуло, и снисходительная улыбка украсила печальные глаза.

– Мой бедолага, – прошептала она.

Дарссеанка зашла в спальницу. Шторы, как спицы, процокали, блеснув в свете ламп и сиянии из глаз шлема на тумбочке. Ванадиевое ожерелье на ней подловило блески, и приковало взгляд Корага.

– Давай я помогу.

Когда Наида подсела с краю матраса, легкий сарафан сомкнулся с одеялом. Она бережно взяла ногу возлюбленного и приготовилась отсоединить крепеж у сапога.

– Не нужно, – произнес Кораг и лениво отодвинул ногу. Пружины спальницы слабо скрипнули, матрас протрясся волной. – Через час я поеду защищать залежи водорода. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

Наида опечалилась, пропустила вопрос, который временами бесил.

– Так сразу? И дня не прошло, а повелитель отправил тебя на новое задание. Хоть бы отдохнуть позволил.

– Дело назрело внезапно. Да и с каких пор ты привередничаешь? Я же поеду защищать нашу империю, – сделал замечание Кораг, на что Наида пристыдилась.

Дева любила перечить, но, после увесистых упреков, заставить себя возразить она не могла.

– Отдых подождет. К тому же повелитель поведал, что теперь будет искать мне замену, – Кораг акцентировал паузу. – Скоро мир будет обыденно утомлять.

Наида вдруг расцвела, засияла улыбкой.

– Так это же великолепно! Теперь ты сможешь заняться обучением стражей. И я смогу дышать спокойно, перестану страшиться каждой новости у границы.

И мы чаще будем видеться, – вдруг вскрикнула она, не опуская восторга. Наида прилегла рядом, прижалась к металлической груди Корога и закрыла глаза – Я так скучаю. Разве ты не чувствуешь? Я хочу поговорить. Есть нечто, что изменить нашу жизнь. Нечто ответственное и неотлагательное, как дети.

– Да, конечно, – ответил Кораг подавленно, витая где-то в глубинах своих мыслей. Наида услышала отстранённость любимого и замолкла.

Почему-то он не ощущал радости. Мысли навязывали счастье, но душа выла от горя, а когда Наида прижалась к груди, сдавливая сердце своими словами, Кораг чувствовал, как нарастает пустота. Тогда рыцарь вспомнил, почему шел за Арагондой. Ведь в начале зрелого пути, но ещё томлённый юным идеалистом, что теперь лишь постукивает в грудь, Кораг не хотел прожить пустую бессмысленную жизнь. Он боялся умереть в безызвестности и растаять во времени, будто бы его душа никогда не существовала. Но тогда этого страха Кораг ещё не осознавал, зато понятыми были слова Арагонды в сборнике цитат: «Сохранить себя во времени можно лишь взаимодействуя с другими. Ведь после смерти время продолжит вычислять действия мира». Тогда юный идеалист понял, что должен идти за провокатором истории. Его желание пробудилось и не покидало с тех времен.

Однако теперь что-то изменилось. Он будто стал другим. Теперь Корага ужасала мысль пасть в бою и получить свое число в надгробиях из рукоятей, как дата смерти отца на могиле. И слава перестали влиять на что-либо, ведь он думал, что время не изменит самого факта смерти. Теперь сама жизнь стала важнее исторической вечности. Сначала Корага терзало лишь ощущение, что общение со стариком не пошло на пользу, что он заразился вансианским безразличием к битвам. Но теперь он удостоверился, что смерть крадется попятам.

– Наверное, ты права, – вдруг он нарушил короткую тишину. Наида подняла голову, а глаза сверкнули удивлением и потаенной надеждой. – Возможно, я смогу принести пользу не только на поле боя.

– Принесешь. И не малую. Нет никого с твоим опытом и силой воли. И солдаты это подтвердят! Уж поверь, если ты падёшь в бою, то Арагонда лишится большего, чем обычного полководца.

Кораг провел металлической перчаткой по глициновой щеке Наиды. Ладонь застыла на скуле, откуда поднималось темное родимое пятно. Она улыбнулась. Щеки набухли и оголили глубокие ямочки. И вдруг Кораг вспомнил, что в сражение все эти мысли уходят. Тревоги покинут его тут же, испугавшись битвы, либо отшагнут в сторону, чтобы рыцарь без помех мог пустить кровь. Мысли тут же сменили направление. Теперь почему-то Кораг не мог дождаться сражения, стал готов к бою сейчас же, лишь бы приглушить раздирающие его мысли, обиду и отчаяние бессмысленности будущего.

– Ты о чем-то хотела поговорить? – спросил он.

Наида неуверенно взглянула на любимого и робко раскрыла рот.

– Не важно, – сказала дева, и растянула губы. – Поговорим, когда ты вернешься.

Она продолжила улыбаться, хотя Кораг хмурился с подозрением. Наида почувствовала мурашки по телу, поднялась с кровати, попрощалась с любимым и покинула комнату. Мысли молили её вернуться, но разум утверждал: «не стоит, в битве нужна светлая голова. Моя новость может изувечить настрой. Он должен сосредоточиться, чтобы выжить».

– Я поговорю с ним после битвы. Обязательно поговорю, – вслух тешилась её наивность.

4

Залежи водорода не балуют озерами. Реки рядом не протекают. Сейчас лишь журчат неистовые ручьи в земных ямочках и бурлят огромные лужи, изредка выплескивая гейзерную струю. Почва всегда томится во влаге, из-за чего огромные стопы вязнут в земле. Кораг черпает горсть почвы и выпускает её из ладони. Тогда с ванадиевой руки будто стекают зерна черной гречихи и грунтовая вода.

Рослый солдат ступает на плоскую лужицу, и она хлюпает брызгами.

– Уже сделали? – спросил Кораг.

– Точь-в-точь, господин, – тихо ответил солдат.

Воздух неподалёку зашипел. В окопе Кораг узрел сквозь расщелину глиняный шрам в земле, где из лопнувшей почвы и мелких трещин идут горячие плевки. В очередной раз гигантская сеть из молний сверкнула в небе. И грянул гром. Моргнула вспышка. Под ногами прошла дрожь. У Корога промелькнула мысль, будто бы в небе висит зеркало, которое отражает все шрамы. Внезапно из разлома рванул взрывной шквал со свистом.

Подземный жар высится и фонтанирует огненной струей. Разлом бешено трещит, а «раскалённый уголь» выбрасывает из-под земли мощные искры. К рваной трещине цапает каракатица с шестью лапками. Она бросает клешнями снежинку из панциря, которая, как мячик, подпрыгнула, пустив холодную стружку, и окунулась в пекло. Раздалось шипенье. Пламя из разрыва стухло. Жаровня прекратила запекать воздух, а тот перестал колыхать тюлем. Каракатица с покрасневшим панцирем по-озорному прогудела и отчалила. Разрыв слегка запенился, пламенный пост снова сменила вода, которая ничтожно бурлила, разбрасывая жгучие капли.

Подсознание непрерывно заставляло содрогаться, иногда всматриваться вдаль сквозь расщелины между трубами. Руки в ванадиевой длани стирали новый влажный слой на свежей стальной краске, который стелился каждую секунду, сколько бы ни протирали его насухо. Причем влага на залежах никогда не уступала место пыли, а вода вела себя несносней ничтожных сухих частиц, когда просачивалась сквозь стыки и беспощадно калечила электронику.

Лежа на живой тектонической структуре, где земная кора утонена и сейсмически активна, все долго ожидают хотя бы шорох вдали. Но у деревьев на горизонте только сверкала бесшумная сеть молнии. Солдаты робеют, дыша сырым воздухом. Их невольно содрогает аномальная зона, в которой глубинные слои насыщены водородом. Пока в горле першит из-за легкой мокроты, с носа течет вода. С ртутных арбалетов начали спускаться крупные капли. Детали брони запотели. Один только Корога радуется из-за отлаженного экзоскелета, который хоть потирает потную кожу, но не трещит и не колется электрическими искрами.

Ожидание томит. Небо незаметно хмурится и омрачает землю. Покой и дрем исчезли, когда все поняли, что явная темь чередуется вспышками молний. Никто не видел, как тьма оккупирует поле, но теперь все ощущают, что ночь и враг подкрадываются в мысленном бою. Несмотря на это тишина на залежах продолжала стоять.

Все надели шлем, вслед за лидером. Кораг включил ночной режим. Глаза не сходили с горизонта, где вдали коптится холодный дым. Причем когда Кораг видит голое поле и бурлящие лужи залежей, то поневоле вспоминает, как Вансиан гоняет его юнцом по мокрой и вязкой дороге.

Посреди толстых наземных труб торчат рогатые антенны. Кораг поймал сигнал в эфире, махнул, и все пригнулись. Трубы скрыли солдат в «окопе» вдоль залежей. И, несмотря на то, что с завода перекрыли все клапаны, перипетии из водородных вен постоянно тревожили.

Внезапно Кораг почувствовал, как искры и всплеск гормонов в мозгу пробуждают азарт и рвение. В окопе зашуршали и зашаркали, заскрежетал металл, захлюпала броня по земле, будто ноги увязли и начали буксовать в яме. Но через миг все замерли. Расплывшийся мутный силуэт возвышается из оврага, пока за горизонтом горят деревья флуоресцентным светом. Приближаясь, он сильнее укоренялся в деталях. Тогда, уже на границе водородного поприща, Кораг разглядел многоярусное дуло, которое на длинном носу нарастило горб из тонких стальных пружин и испускало электрические искры.

Пушку держала верхняя круговая башня. Та, как шариковый ротор внутри скользкой чащи, своевольно вращается и мгновенно оглядывается по сторонам. Хотя Кораг знал, что башня осматривается методично и будто осознано, разглядывая мир подобно сверхчувствительному глазу. Внизу "под шариковым локатором" непостижимо быстро для глаза вращается магнитный двигатель, когда посреди двух блоков, будто веревочкой в йо-йо игрушке, испускается нить из белых клубней пара.

Вдали из диковинного танка подлетели ввысь кристаллы из молочного жемчуга. Турели запорхали на хладагентных крыльях и замигали. Внутри них запродуцировались миллионы молний, будто плазменный светильник подключили к розетке и колба зазияла искрами. Пальцы Корага нервозно дернулись. Тело помнило, что турели не стреляют пулями, а жарят мощным разрядом.

"Птицы" пропархали с холма и резво помчались, роняя парную стружку. Их искры чирикали над водородным полем и невольно крали всё внимание. Турели стремительно росли, приближались. Сердце сжалось. Тогда земля под турелями подорвалась. Взрыв прошелся вдоль поля, осадив бездумное стадо. Рваная рана вмиг пустила сотни трещин, изогнулась, поделилась, испустив багровые искры, и потянулась вширь. Турели пошатнул взрыв и повалил наземь. Покувыркавшись по излому поля, они раздробились со скрежетом.

Земля безумно дрожала. Трубы глухо звенели. В небе запульсировал раскаты молний, пока водород не хлынул из нового рваного разлома, вознося с собой мощную огненную стену. Вмиг все поле исчезло, воплотившись в пылающий лабиринт.

Пламя неистово рвалось. Могучий танк пропарил вблизи лабиринта, повернулся на ходу, пустив белую ниточку йо-йо игрушки, и остановился боком. Нижняя башня продолжила бесконечно раскручиваться, а верхняя застыла у потока пламени. Новые турели охватили танк. Огненная стена спустилась. Солдаты «Ордена» выглянули и подбросили мелких роботов к пламени. Тогда Кораг отдал приказ, и из расщелин труб проскочил шквал ртутных стрел. Арбалеты прошипели после выстрела и уронили из обоймы стружку белого пара. У роботов попадали трупы "Ордена", у которых из тонких отверстий в серебристой броне просочилась жидкая ртуть.

Арбалеты застыли в паузе, потрескивая. Цоканья в дуле медленно стихали. Тогда в небе над их окопом впервые появились птицы. Семена одуванчика пустились ввысь в порыве ветра, вырвались из окопа после того, как Кораг отдал приказ имперским турелям. Он стиснул зубы. Он увидел, что некоторые роботы "Ордена" расправили длинные тонкие ноги. На продолговатом туловище, словно на длинном яйце колорадского жука, загорелась белая лампочка. Механические треноги поднялись и побрели к истоку пламенных языков, аккуратно ступая по огненным трещинам, которые растянул разлом.

– Избавьтесь от роботов, – приказал Кораг.

Метнулся новый залп из арбалетов. Он громко прошипел. Стрелы пустили за собой полосы белого тумана. Они едва пролетели сквозь запекшийся колышущийся воздух из трещин.

Танк прицелился. Разряд сиганул по дулу и набросился на цилиндры с ртутью. Синяя искра пронзила стрелу, вцепилось в другую, пустила вспышку, после которой они резко попадали. Волновая вспышка слегка задела дальние стрелы. Тогда они пробарабанили по туловищу треног и повалились наземь, как узкие цилиндрические веточки. Роняя ртутные капли с острия, стрелы истекли серебреной кровью.

Вдруг солдаты «Ордена» услышали, как металлический корпус стучит по земле, и выглянули из укрытий. Нетронутые разрядом стрелы пронзили трех-четырех треног. У острия будто нанизанный вокруг магнитный слой вытолкнул атомы из кристаллического строя и испещрили туловище роботов до мелких дыр.

В окопе зависла пауза и мерное тиканье перезарядки. Турели в небе перестреливались.

– Стреляйте в разнобой. У них всего один танк. Весь хаос в небе ему не осилить, – возбужденно прокричал Кораг по связи.

Снайперы перевели рычаг, переключив режим стрельбы, и прильнули к прицелу. Ртутный арбалет стухающи, но методично цокал, как стрелка механических часов. Пальцы пронзили магнитный поток вокруг мизерного шарика, что завис у обоймы, в замес спускового крючка, и зеленил свет. Рука в ванадиевой длани вертела пальцами, а шарик в ответ испускал электрическую сеть и переворачивал линзу прицела. Снайпер остановил пальцы. Магнитный силуэт вокруг шара словно прокрутил по оси неощутимые искры тока. Линза в прицеле увеличила изображение и появилась верхняя башня танка. Цокот арбалета стих. Снайпер тут же сдавил призрачное свеченье, сжав и металлический шар. Сеть из искр и тока метнулась с шара, пронзила обойму и пустила ряд стрел.

Стрелы прогрызли верхнюю башню, застряв в её брюхе. Нижняя башня отбила их невидимым силуэтом из мощного электромагнитного поля. Некоторые турели бросили танк, наутек подлетели над огненным гейзером разрыва и пропустили мимо белые струйки ртутных стрел. В полете их ток нагнетается, слоится, бегает по кристальному телу, сияя среди ночных звезд. За миг турели распушились искрами тока, будто шерстяной помпон распустил свои иглы, когда коснулся статического электричества.

– Наземь! – вскрикнул Кораг.

Среди труб вмиг разросся мощный сгусток, будто с неба падала звезда. Из расщелин труб проскочил ток. Искры пробежали по пустой водородной вене. Кораг отпрянул, когда ощутил, как острый укор проходит по телу, цапает сердце, сдавливает легкие, колко впивается в ноги. Дуга на шлеме потрескивала.

В это время треноги добрались до разлома. Приблизившись к порезу в центре, их окатил жар. Туловище раскалилось до ярко-оранжевого кокона, пока не спеклось до красна. Тогда роботы вцепились ногами в землю и резко сбросили поршень. Он мощным ударом прорвался вглубь, из-за чего у разлома проскользила новая трещина. Пламенные искры испустились тонкой струей. Неожиданно тряска пробила землю.

В горле запершило до неудержимого кашля. Паника путает мысли, сплетает их. Всплывают образы, где он тонет на дне. Легкие жжёт, пока ток сильнее сдавливает глотку; как прежде воздух не насыщает их до упоенья. Только когда дуга на шлеме вспыхнула, Кораг смог глубоко вздохнуть. И тут же следом он блаженно простонал на выдохе.

Острые клыки впились в нервы. Тело съёжилось. Начало чудиться, что земная тряска массирует онемевшие пальцы и ублажает ноги от судорог. Дуга шлема вновь издала треск электричества, и слегка расслабила мышцы. Кораг смог приподняться. В фильтре шипел выдох, и хрипел вздох. Дышалось тяжело и прерывисто. Позже он сщурился от ряби, вскинул голову. В глазах мутнели звезды и фонтан огня. Заныло в шеи. Он тут же клюнул в землю.

Мысли блуждают и теряются; рассудок не мог обуять инстинкты: почему-то он пытался уползти от выжженной земли. И пока землетрясение подражает штормовому буйству, руки невольно двигаются, уколы больше не жалят ноги, как острые камни, тело податливо плывёт по бушующему морю. В мутных глазах свет начал помаргивать и меркнуть. Кораг ещё раз взглянул на шквал из разрыва и высмотрел то, как он разбрызгивается чистыми каплями. Ноющая боль вмиг обуяла глаза, когда он моргнул.

В мутных силуэтах появились очерченные линии, а секундный водный шквал сменился парами. Тогда из разрыва выпрыгнули густые хладагентные хлопья. Кораг вздрогнул и сжался. Белые облака укрыли его и скрыли под густым занавесом. Треноги лопнули в торсе, трещина разделила туловище надвое, и они повалились на землю с зеркальным скрипом.

В одночасье мир затаился в холоде и под густыми клубнями. Кораг пришел в себя, пошатываясь, поднялся. Его мутило, хлопья кружились, но очередной треск прояснил взгляд. Кораг вдруг осознал, что «Орден» ходит по полю, может даже приблизился к окопам из труб и, что водород переметнулся к стану врага, пока программы не рассеются и перестанут его стужить до хладагента.

Рваная рана будто издыхает копоть. Гремит гром. Сквозь слоеные облака хладагента небо помечают вспышки. Затишье нагоняет тремор. Кораг идет сквозь туман, но ступает инстинктивно и настороженно, водит руками и сгоняет хлопья. Дунул ветер, и хладагент взвихрился подобно снежной вьюге. Кораг прошоркал ногами, ощутил холмик, пригнулся.

– Приказ, приготовить крикунов, – прошептал он в эфир.

– Говорит группа у крайней заставы, приказ принят. Мы не пропустим «Орден» к заводу.

Одна мысль о крикуне срывала дыханье. Однако то, что ожидало на заводе, на отчаянный случай, пугало вдвойне. Кораг отбросил пессимизм, повторяя, что их заставу ещё не прошли. Взгляд бросился на мелкий экран в шлеме. Он осторожно направился к свету точек.

Почва под ногами застыла и покрылась тонким белым инеем. Кораг шагал медленно и методично, переступая мелкие замороженные лужицы, и вдруг услышал, как треснул лед впереди. Он пригнулся, обошёл звуки, заметил среди клубней серый силуэт, настороженно отдалился и спустился в окоп. Когда Кораг нырнул в стан зеленых точек, миниэкран на шлеме погас. Рослые солдаты подвинулись и уступили место.

– Перекличка, – прошептал Кораг.

– Нас семеро, – отшептал один и сбил с плеча иней. – Все остальные отступили к заводу, либо мертвы.

– Мы думали, что вы тоже погибли, – перебил его второй, чуть повысив голос. На него тут же шикнули.

– Почему Вы не отступили? – поинтересовался Кораг, осматривая группу. Часовой с краю подал тревожный жест. Все пригнулись и сжали оружие. Кораг прокрался к нему и выглянул рядом. Среди клубней множились силуэты.

– Зажали турели, – сказал часовой в эфир. – Мы не могли даже головы высунуть, а как из разлома хлынула завеса, то сразу рванули наутек и сменили позицию.

Кораг ощутил, как подрагивают колени. Страшнее войска под ухом могла быть лишь бездушные турели в небе. Он чувствовал, что следующего раската программы ванадия просто не выдержат.

– Есть крикуны? – вдруг шепнул Кораг. – Ртутные арбалеты ещё в деле?

На миг показалось, что выглядывает солнце, но сквозь туман они могли видеть только хмурь и яркие подмигивания молний.

– Есть два арбалета, командир. Но стрел немного, – подтвердили солдаты за спиной. Кораг обернулся. Они зарядили арбалеты, стряхнули с корпуса иней, поставили их рукоятями на землю. Один стрелок продолжил. – Хватит, если пробить пару солдат в снайперском режиме. О скоростреле лучше не мечтать.

Кораг посмотрел на третьего солдата с краю. Он заглянул за пазуху, поднатужился, потянув ремень, и вытащил пушку из-за спины.

– И крикун...есть.

Отряд единодушно уставился на оружие. Из длинной рукояти выпячивалось дыра, где руку ждал шаровой спусковой крючок. Прицела никто не видел, как и пристанища для обоймы. Вместо носа у крикуна ширились две параллельные платформы, а из дна дула шел тусклый зловещий свет, который пробуждал тревогу и мурашки по телу. При виду пушки из глубин мозга пробуждались те гнетущие крики.

– Разрешаю разок пальнуть. Не больше. Два таких бестия равны катастрофе.

– Ага, – воодушевлено согласились стрелки. Мечники за их спиной невольно переглянулись.

– Враг на подходе, – прошептал часовой. Кораг снова выглянул. Серые силуэты темнились, пока пары не стали расступаться под очертаниями шлема и серебристой брони. Кораг вздрогнул и нырнул обратно. Стрелки сразу же подготовили ртутные арбалеты.

Ладонь села в седло. Крикун благополучно проглотил руку хозяина и начал выпускать тусклых светляков со дна дула. Кораг стиснул рукоять для магнитного лезвия, но вдруг ослабил хватку, когда разглядел сиянье среди белых облаков хладагента. Оно мирно пролетело к солдатам «Ордена».

– Прием, докладываю, – пришел голос с эфира. – В небе замечены разряды, турели врага не уничтожены. Повторяю, турели не уничтожены.

– Приняли, – подтвердил Кораг сигнал из завода. – Стрелки, – тут же шепнул он и обернулся. Солдаты прильнули чуть ближе. – Дальние турели ваши.

На позиции! – шикнул в конце. Снайперы тут же метнулись. Кораг подхватил стрелка с крикуном.

– Стой. Ты будешь стрелять отсюда и по моей команде.

Готовьтесь мечники, – обратился командир к группе. – Вы должны окружить врага и притеснить его к залпу крикуна.

Солдаты кивнули и рассыпались по позициям.

– Я готов, – передал в эфир первый снайпер.

– На позиции, – подтвердил второй.

Огни турелей парили над головой и, казалось, что их взор не поддается изъянам. Раскаты молний сверкали сквозь густой туман, захватывая небеса. На секунду турели меркли в едином свете неба, среди молний.

«Орден» крадется, вспарывая доспехом морозные пуховые клубни. На краях серебристой длани уже оседает иней, сапоги поскрипывают на тонком слое снега, а винтовки разрисовал льдиной орнамент. Но пока, продвигаясь сквозь хлопья, они встречали сплошную туманную завесу и промёрзшие в землю трупы.

Вдруг в клубнях белого пара раздался хлопок. Завеса где-то впереди загорелась в ярком свете, чуть раздвинулась, сквозь облака просочилась капсула. Она низвергнула искры и тягучий скрип, а затем начала приближаться в ослепительном силуэте, шипеть и таинственно кричать. Солдаты «Ордена» встрепенулись. Доспехи завибрировали от пронзительного воя, по телу слонялись мурашки, мутило до тошноты, взгляд замирал и впивался в свечение. Крик светоча усиливался, потаённо растягивался и тонул. Он проникал в рассудок. Разум буквально разрывался, когда тягучий вой закрадывался в душу, нырял в глубины сознания и вытрясал оттуда всю решимость.

– Огонь, – пришел приказ по связи, и солдаты пустили стальной град в призрачное существо.

Турели в небе вспарили на месте, но, смотря на землю, видели лишь искаженья, мерцанья и световой силуэт. Они уловили шумы, но в цифровом мозгу те казались шипеньем самого пространства, будто вокруг солдат не враг вовсе, а сам мир, что искривляется, издает крики и искажает их в буйстве. Ртутная стрела пробила каркас турели, и свет в кристаллическом теле померк.

Пули проходили сквозь светоч и пропадали в тумане. Сгусток приближался, хрипло шипел и таинственно завывал, будто разрывая собственную гортань, а «Орден» робел и отступал. Тогда силуэт крикуна уплотнился, протрясся и мигом рванул. Сердце вздрогнуло, когда дальний светоч вдруг очутился перед глазами. Тогда крикун издал электрические искры и множеством ударов схватил жертв. Солдаты падали в конвульсиях, а светоч рос, сильнее сиял, пока не начал испускать мощные раскаты.

– Что сотворила империя? – дивился командир, когда отступившие рассеяли весь туман.

Отряд «Ордена» закидал цель гранатами, и мощный взрыв сотряс землю. Крикун обернулся, поплыл к ним и, как вдруг, получил раскат молнии с неба. Сгусток энергии троекратно возрос, нестабильно запульсировал и отбросил весь «Орден» мощной волной.

Солдаты тяжело встали. Легкий снег на земле подтаял. Туман рассеялся и оголил на мокрой почве обломки турелей, затем он начал расступаться вдали. Кораг с группой предстали перед противником. Парная стружка легла на землю и у их ног окутала трупы в серебреной броне молочным покрывалом. Открытое небо сверкнуло сетью молний.

– Пристрелить их, – скомандовал командир «Ордена».

Солдаты тут же открыли огонь. Град пуль начал тарабанить по ванадиевому каркасу. Кораг чувствовал, как тело бьет сотня мелких камней, взбивая мясцо и кожу до синяков. Он метнулся вбок, подставив левое плечо и руку вперед. Нервы поскуливали от пуль, а программа ванадия становилась все крепче, компенсируя энергию удара. Снайперы пустили пару ртутных стрел и отвлекли врага. Мечники империи кинулись врассыпную.

Солдаты «Ордена» заслонили командира, а тот прошипел в фильтр на то, что без турелей им не ослабить программу ванадия и мысленно распрощался с битвами, где их пули пробивали даже сталь.

– За мечи, – крикнул он.

Отряд прекратил пальбу, отбросил оружие. Кораг сделал выпад, капли крови упали на ванадий, развернулся и новым ударом раскроил второго солдата. Третий в колоне запустил магнитный клинок и резво махнул им. Кораг едва отскочил. Враг наклонился, чтобы сделать выпад, но имперский мечник прошмыгнул из-за спины командира и магнитным лезвием отрубил ему голову.

– Благодарю, – сказал ему Кораг, солдат молча мотнул головой.

– От ваших пуль лишь заноза, – крикнул один имперец, когда взмахнул мечом у шеи врага.

На него тут же метнулось четверо из «Ордена». Кораг хапнул доходягу за рог, швырнул назад и нырнул под перекрестный взмах. Четыре разящих удара метнулись сверху, скрестились и прошлись сквозь друг друга. Хладагент мечей свалился наземь, а магнитные лезвия разбрелись в неясную форму.

Солдаты вздрогнули и отскочили. Один поднял рукоять в ударную стойку, когда магнитный поток только выровнялся, оборачивая лезвие одежкой из хладагентного пара. Кораг мигом отпрыгнул к языкастому и заметил струйку крови на ванадии. Имперские мечники тут же загородили их.

Группу окружили. Стрел не осталось. Кораг сидел над раненым, когда солдаты «Ордена» аккуратными шажками сжимали их отряд в кучку.

– Стоять всем! – разразился молодой голос за спиной. Кораг обернулся. – Ещё шаг и я выпущу крикуна!

Солдаты «Ордена» застыли и вопросительно переглянулись. Кораг сухо сглотнул. Он ещё помнил, что крикун не разбирает, где союзник, а где враг, только выжимает биоэнергию из тела, но «Орден» об этом не мог знать наверняка.

– Если эта тварь так хороша, – тявкнул воевода «Ордена», оттолкнул своих и вышел, – то почему бы тебе не стрельнуть прямо сейчас?

На секунду зависла пауза. Гром рычал в небе. В ответ поле сотрясалось. Хладагентный туман полностью рассеялся. Снег на земле растаял, мелкие лужи растрескивались и выпускали капли воды. По голому небу разгуливали вспышки молний.

– У нас не так много залпов, чтобы расходовать их бездумно, – ответил Кораг твердо и решительно. – Зато один заряд крикуна будет стоить вам дивизии.

– Вот как? Кто ты, смельчак? – настоял воевода. В его голосе таилось озорство.

– Я – Кораг, – немногословно посетовал он. Командующий «Ордена» озадачено прокряхтел. Снова раздалась секундная пауза.

– Его взять живым, – приказал и скрылся за солдатами. Мечники "Ордена" продолжили подступаться ближе.

– Ей, беломордый, представься в ответ, – выкрикнул раненный. – Этикету не учили? – добавил, чуть приподнялся, но тут же взвыл и повалился.

Шаги врага будто сжимали пространство. Имперские мечники отступали по миллиметру, притаптывая подтаяную почву. Вдруг один оккупант сделал рывок и поднял рукоять. Имперец подставил плечо и пихнул его. Враг тут же попятился и свалился. Рядом с ним пролетели белые нити. Орденские мечники упали наземь следом, а из дыры в серебристом доспехе пошли бардовая кровь и ртуть.

Всё тут же завертелось. «Орден» бросился врассыпную, к окопам и трубам, назад к товарищам. Задние ряды подняли щиты, от которых разило сильным электромагнитным полем. Два щитовика укрыли командира, отбили стрелы невидимым слоем и аккуратно отходили от центра стрельбища.

– Трое пусть останется, а остальные: за мной! – крикнул Кораг, поднялся с рукоятью в руках и метнулся. – Подкрепление, прием, отвлеките солдат заградительным огнем.

– Приняли, – ответили из эфира, когда воевода "Ордена" скрылся.

Кораг проскочил сквозь разрушенный строй врага. Следом пронесся шквал ртутных стрел, который застучал по полю. Холодный ветер свирепел по залежам и бугрил лужицы волнами. Он завернул за угол, протопав ногами по слякоти. Впереди растянулся небольшой каньон из проваленной вглубь земли, трещин из рваного разлома и впалых ям. У косых и сломленных земляных стен его встретил отряд мечников и вражеский командир.

– Сдавайтесь, – победоносно крикнул Кораг и призвал из рукояти магнитное лезвие. – Вам не пройти!

– Вижу, не зря идет слава полководца, который безропотно лезет в бой, – посетовал белый король и включил меч.

Охрана скрыла его. Два мелких серебристых шара прыгнуло во влажную почву. Они зашипели и распустили вокруг холодные клубни пара. Тогда Кораг сразу ощутил, что ванадий начинает коченеть. На дуге шлема пробежала искра. Программа с током разошлась по экзоскелету. Ванадий впитал порцию команд.

Диск солнца уверенней выглянул, но Кораг сосредоточился на белых пушистых хлопьях. Он нырнул в завесу, увидел затемненный силуэт, пригнулся. Пуховые пары рассеялись лезвием. Кораг усмехнулся в фильтр и ударил мечом. Хладагент рассекся и плюнул кровавыми каплями. Сзади раздался топот. Кораг вздрогнул. Но сердце отлегло, когда на земле протрезвонила рукоять, а враг предсмертно визгнул. Тень упала, раскрыв имперца за спиной.

Парная стружка начала таять и распускаться. Силуэты вдали темниться. Кораг рванул к ним, свалился на колено, вспорол брюхо стражу и оказался под ногами командующего. Хладагентные пары стухли.

Орденец взмахнул косым ударом. Кораг улыбнулся и упал на спину. Магнитное лезвие вспорхнуло над головой, взрыхлило землю. Кораг пнул ногой вражескую рукоять. Командующий сгорбился, но удержал магнитный меч. В эту минуту Кораг прокатился по земле, с рывком встал и, на одном вздохе, понесся в бой.

Враг отвел лезвие за спину. Кораг прошипел, когда осознал следующий удар. Воевода взмахнул рукой. Кораг проскочил под магнитной дугой, толкнул плечом. Враг пошатнулся, когда Кораг издал облегченный вздох.

Тут орденец метнулся в сторону и в развороте рассек лезвием. Кораг расправил спину и приподнял подбородок. Магнитное лезвие пропарило у шеи, оцарапало краску, разрушив тонкую ванадиевую корку. В сердце Корага ёркнуло. Он буквально почувствовал, как электромагнитная дуга прогрызает решетку, выталкивая атомы из крепкого строя. Кораг взбудоражился, будто этот удар разбил стену цинизма. Фильтр шикнул в восхищенной усмешке.

– Ты не дурен, – прокартавил он гордо, твердо, возбужденно. В своём враге рыцарь увидел новую личность. – Я предвкушаю равную битву. Имя, скажи мне своё имя!

По эфиру с завода гаркнул голос, но Кораг его не расслышал. Тогда вражеский командир прокряхтел в недоумении, а затем фыркнул с негодованием:

– Томись в изморози, дичь!

А затем напал быстрой атакой.

Магнитные лезвия прошмыгнули сквозь друг друга и разорвали поток хладагента. Кораг навалился на врага, пихнул, ударил рукоятью по шлему, затем снова пихнул. Ванадий на теле уже тяжелел. Фильтр шипел.

Магнитное лезвие начало заволакивать пар и через минуту восстановило форму. Кораг махнул мечом в развороте. Враг нырнул под лезвие, лишился кончика рога и тяжело привстал. Вздохнув, Кораг приготовился к удару сверху. Увидел, как противник отвел рукоять за спину, вновь пихнул его ногой и пустил магнитное лезвие вниз. Командующий рухнул на спину. Лезвие успело процарапать серебристую краску и оставить на торсе царапину. Кораг удовлетворенно ухмыльнулся и глубокими вздохами осушил горло. Рыцарь позволил белому королю подняться, пока молил о нескончаемой битве. Хотя в душе понимал, что его юркий враг скоро вымотается.

Орденец рассек воздух ударом снизу. Кораг отскочил, но поймал царапину на брюхе, затем снова навалился на противника, отпихнул ногой, провел два быстрых удара и в развороте, неожиданно для себя, обезглавил его. Лезвие пронзило тело в лёгкую, мгновенно и воздушно, что даже разум пропищал от удивления. Кораг думал, что противник силён и бой будет славным, а оказалось, что битва была минутным мгновеньем, лишь легкой пританцовкой, которая разогрело тело до предвкушения, но оборвалось глупой неумелой ошибкой партнёра.

Подбежал имперский мечник. Один. Кораг молча склонился над телом врага, будто чего-то желая. Он поник, наблюдая, как красная струя течет по земле. Кораг утонул в потёмках разума, будто захлебнулся кровью, и теперь пытается всплыть. Ничего не происходило. Он сам не понимал, чего ждет.

– Господин, – прервал тишину солдат.

Рассудок всплыл. Кораг отвлекся на солдата, смутился собственной беспечности, поперхнулся во вздохе и прокашлял. Он отключил на рукояти лезвие. Магнитный поток рассеялся и уронил струйки белого пара. Кораг вообразил решимость в гордой осанке.

– Пора возвращаться, – скомандовал, когда сухо сглотнул.

Они обогнули каньон и поднялись обратно в поле. Дул холодный ветер и слегка завывал в динамиках шлема. Вокруг лежали тела, испещренные ртутными стрелами. Где-то вдали шел гул. Кораг обернулся.

По горизонту пробежала сеть молний. Издали поднималось красное солнце, а к залежам по оврагу спускалось танковое дуло из двух башен, и чирикала сотня парящих турелей, как стая чаек над рыбацкой лодкой. Кораг выпучил глаза на экран. Из оврага выглянуло ещё пара турелей и машин. По телу прошелся холодок.

Несясь к заводу, как остервенелый, Кораг не сводил взгляда с гигантской многоэтажной фабрики, где каждый этаж держал толстые трубы за мощные клапаны. Они торчали в водородных венах, как огромная игла гигантского шприца. Впереди Кораг заметил махающего и двоих имперцев, которые несли раненного. Тут над ними с завода пронеслась искра. Она промелькнула в небе, метнулась, подобно очередному разряду молнии.

Вдвоем они остановились. Кораг испуганно прошипел и обернулся вслед за солдатом. Над подкреплением "Ордена" сверкнул импульс. Он пустил мощный электромагнитный купол, низверг молнии с неба, повалил все турели, подорвал танки и прошелся по залежам в виде толчка. Кораг пошатнулся и свалился наземь. Поле неистово затряслось и раскрыло два рваных разлома неподалеку. Огненный вихрь пустился со дна в бешеном фонтане. Кораг испугано огляделся. Солдат приподнялся следом.

– Простите за дерзость, но почему мы не выпустили ЭМИ сразу? – спросил он на фоне пламенного воя из разлома.

После всё замерло. Молнии в небе стихли, земля застыла в бездвижье. Кораг стиснул до боли зубы, чуть привстал на одно колено:

– Потому что их невзлюбили небеса, – прошептал, как вдруг следом в небе началось электрическое извержение.

Земля затряслась с новой силой. Алый горизонт померк во тьме. И, когда синие трескучие раскаты начали бешено изрыгаться, небо словно сжалось в себя. Молнии взбивали, вдалбливали бесконечными ударами пространство. Пока, совершенно внезапно, из небес начали падать шаровые сгустки. От танков "Ордена" Кораг услышал вопль. Он словно пробудил рвение из сна.

– Быстрее, – вскрикнул Кораг и рывком поднялся.

Шаровая молния над ними вдруг завертелась, уплотнилась и пустилась к залежам. Кораг бежал, а доспехи неподатливо тянули вниз. Горло сжималось до горького жжения. Ноги шоркали по земле от бессилия, пока удлинялось биенье в груди. Он бежал и чувствовал, как страх продирается в душу, всё глубже, и глубже, чем прежде. Теперь он будто доставал до самого дна, холодил рассудок и разрушал все надежды и планы.

«Она хотела ребенка», – вдруг пришли слова, когда внезапно всплыл в памяти разговор с Наидой. – «Или, быть может», – подумал и подавился сдавливающим тяжелым глотком.

За спиной щегольнул треск. Синяя вспышка догнала, где-то сбоку сверкнула длинной рукой из электрической ленты и будто прыгнула. Кораг почувствовал укол в спину, разрывающую боль по нервам, судорожную встряску. И свалился. Свеченье предстало над ним. Его сверкающие руки, подобно острым копьям, вонзались и колко обнимали. Руки и ноги бешено мандражировала. Ванадий начал выпускать горькую струйку гари и дыма.

Наида села на крыльцо, разглядывая необычно алый восход. Вдали, где находились водородные залежи, она разглядела тьму. И отвела взгляд. Она вжалась в куртку, ощущая необычную морозную дрожь. Из глаз полились солёные капли. Она их стерла, достала тест на беременность из кармана и, обеспокоенная, встревоженная, сжала зубы, простонала. Наида швырнула тестер, он разбился об острые скалы вдребезги, а ошмётки навсегда поглотили шелестящие парные волны. Дарссеанка снова сжалась, тяжело подрагивая, вздохнула и шмыгнула носом.

– Ну как? – пропищала, спрятала лицо ладонями и безудержно заплакала.

Шаровые молнии кружили по залежам. Неделями сеть из аномалий осаждала завод. Тьма кутилась в небе, иногда её вспарывал проблеск света, пока поле полыхало от сгустков и искр. Но завод стоял. Осажденный светляками и поглощённый тьмой со стороны он напоминал покинутый заброшенный дом, из которого издревле исчезло всё электричество.

Аномалии неистово неугомонно кружили. Их чарующее сиянье потрескивало разрядами и порхало у рваных разрывов, в шквале пламени, в небе, у обломков турелей и танков, вокруг обугленных трупов. Как только глаза поднимались с окон завода, казалось, что могучий сгусток чувствует взор и оборачивается к нему. Никто не знал, когда они исчезнут, а иногда казалось, что шаровые сферы будет кружить вокруг вечность. Пока неожиданно, никем негаданно, сгустки растаяли после мощной встряски и дикого гула, и исчезли в рассвете.

5

Околевшая Наида переступила порог. Некогда в душной комнате, вжавшись, она протряслась, затем прошипела от жгучего холода и толкнула скрипучую дверцу. Сквозь щель дунул сильный ветер. По полу пробежали снежинки и, попав в тепло, перевоплотились в парную стружку. Шторы спальницы прозвенели и поколыхались. Наида с болезненным усилием заперла дверцу балкона, устало вздохнула и взглянула в стекло. В пухлых тучах нагнетались грозовые разряды. С неба белые пушинки падали на левитирующие острова. У замка на тротуаре скопился дневной снег, который подтаивал до низкого хладагентного тумана.

Тусклое отраженье в стекле передвинулось.

– Опять сидела на балконе? – услышала она повелительный тон, обернулась. Арагонда подхватил камушек на одной шторке, осмотрел и тут же бросил. Над спальницей прошелся игристый звон. – В такую то погоду?

Наида гордо выпрямилась и застыла в невозмутимом взгляде.

– Мне нравятся вид с замка, – ответила с любезной улыбкой, затем ступила на шаг и болезненно сщурилась.

Когда хрупкая дева болезненно дрогнула, Арагонда недовольно фыркнул в фильтр. Его шлем повернулся к полке трельяжа. Отчего Наиде стало противней вдвойне. Она прохромала к спальнице и с трудом бухнулась на пушистое одеяло.

Повелитель смело прильнул, захотел подсесть, но Наида отмахнулась рукой. Тогда Арагонда послушно отпрянул, в умилении осознавая, что никогда не ощущал себя надоедливой мошкарой, пришитой к цветку. Наида сняла сапок, который будто норовил прилипнуть к коже, подняла штанину и со стоном склонилась у ноги.

Случай оказался подходящим, и Арагонда снова приблизился. Когда он спустился на колено, неожиданность надавила на совесть. Теперь Наида молчала, ведь сил и желанья на капризы не осталось. Повелитель аккуратно взял тонкую голень, начал массировать ванадиевой ладонью, точно робот с пальчиковой насадкой. Молодая нога опухла и отвердела, как будто сковалась нервами от чрезмерного усилия. Наида шипела, болезненно постанывая. Но через секунду она резко замолчала, с виду обмякла и облегченно вздохнула.

– Ты принимала сегодня лекарство? – спросил повелитель.

Наида тут же отдернула ногу и продолжила её массировать сама.

– Ты обязана! – настоял Арагонда, поднялся, подошел к трельяжу.

На небольшом зеркале отразились только его плечи и бордовый орнамент власти. Арагонда выдвинул полку и достал флакончик, а потом неожиданно застыл, снова опустил руку в ящичек и достал ёмкость с успокоительным.

– Отлично, – вдруг прошептал и выплеснул несколько таблеток, и смешал с противосудорожным препаратом. – Прими их.

– Это приказ? – начала упорствовать она с явным раздражением.

– Просьба, – ответил Арагонда сдержанно и поднёс руку, где лежала кучка таблеток. Дева ни на секунду не оробела.

– Меня бесит, что все кому не лень выхаживают меня. Я что какая-то страдалица?

Несмотря ни на что Арагонда продолжил стоять и держать руку на весу как ни в чем небывало.

– Будь ты самим богом, не смей указывать и совать хрень! Иначе прибью этим сапогом, как нечего делать.

– Да, думаю, бог бы испугался сапога. Хорошо, что я не он.

Слова прозвучали с особой любезностью. В типичной надменности Арагонды. Наида прокряхтела, подхватила и бросила в него сапок, а затем демонстративно отвернулась и подняла подбородок. Даже тяжесть и судорожное онемение в ноге растаяли под напором злости.

– Между прочим, с Корогом я всегда независима, – пробубнила Наида, пряча от повелителя взор. Бунтарство трубило в горн. Сейчас больше всего хотелось, чтобы Арагонда ушел вон. – Он никогда не пичкает в меня таблетки и верит, что я способна справиться с болезнью сама!

– Если примешь их, то я сообщу новость о Короге, – перебил упреки Арагонда.

Наида сразу же с удивлением озарила его взглядом и изумленно раскрыла рот.

– Пришли новости? – жалобно спросила. Арагонда спокойно качнул головой. Наида улыбнулась. Его уверенность успокаивала сердце и прогоняла все обиды.

Протянутая рука собрала горсть таблеток. Губа нервно дрогнула. Даже воображать, что на ладони лежит кучка пуговиц, Наида не могла со смирением. Она преодолела нервный трепет, с покорностью проглотила таблетки, поднялась и прохромала в другую комнату. Арагонда услышал всплеск воды, шум глотков и звон стакана. Повелитель облегченно вздохнул. Когда Наида собрала горсть таблеток и заглотила успокоительное, то он уже ощутил какую-то отлегающую от сердца тяжесть. А звон стакана, будто окончательно освободил от смятений и рассеял всю напряженность. Наида вернулась, остановилась у Арагонды и чуть приподняла бровь в ожидании.

– Прости, Кораг мертв, – пронзил он внезапно, ибо не желал, чтобы намеки, лишние фразы и обхаживающий аккуратный на слова тон возбудили лишний раз тревогу и усилили боль.

Наида молчала. Арагонда видел, как постепенно нарастает жар, раскрашивая её щеки, как начинают подёргиваться губы, сворачиваясь в гримасу, как в хрусталике глаза накапливается чистая невинная слеза. Она шмыгнула носом, закрыла глаза ладонью и, казалось, что тут же заплачет. Но вдруг вздохнула, дрожа, убрала руку и быстро поморгала, спрятав слезы.

– Можешь идти, – прошептала она и отвернулась. – Я хочу... одна.

Когда повелитель преспокойно встал, Наида стиснула губы и сщурилась.

"Быстрее, быстрее" – молила дева мысленно, ради стойкости.

Внезапно Арагонда схватил её. Наида начала сопротивляться, дергаться, вошкаться, бить пятками броню, но поняла, что невольно прослезила глаза. Мир исчез в искаженьях и смутной пелене. Дарссеанка остановилась, сжав его мощные руки в ванадии, пропищала сквозь зубы и кривую улыбку, а потом громко заплакала. Арагонда почувствовал, как Наида повисла в его руках, перетащил к спальнице, сдвинул звенящие шторы и уложил на мягкое одеяло. Наида клюнула в подушку и сжалась. Арагонда присел рядом, слушая, как она плачет.

– Это всё ты, – слышал сквозь плач минутой погодя. – Он только вернулся, а ты сразу... Без передышки. А я позволила. Легкомысленная! Думала, что Кораг вернется, как прежде.

– Многие солдаты отправились на те залежи. И погибли. Дело тут вовсе не в передышке. Да и без полководца солдат не оставишь ради прихоти.

– Уйди прочь, – рявкнула она и пнула повелителя по спине.

Ванадий глухо лязгнул. Арагонда пошатнулся, а затем спокойно протер место удара торчащим лоскутком одеяла. Наида сжала ногу и прошипела.

– Думаешь, я об этом не знаю? Ведь знаю же. Поэтому и отпустила. А теперь как быть без него. Без моего счастья. Он мой смысл.

Никаких слов в ответ не исходило. На притихшей минуте Наида осознала свою никчемность. Она примолкла, шмыгнула носом и утерла слезы.

– Прости. Знаю, что нельзя так, – говорила рыдающе. – Просто, тебе нужно было уйти. Я. Я не знаю, что творю. Не понимаю ничего.

Она ещё сильней прижалась к подушке, вновь шмыгнула носом и прошептала в пух:

– Уйди же. Оставь меня.

Слова будто остались в лоскутках ткани и в пухе. Арагонда не послушал и продолжил сидеть рядом. Он шумно вздохнул и снял ванадиевый шлем. Наида оглянулась. Вся красная и в слезах, она посмотрела на совершенно спокойное и безучастное лицо Арагонды. И возненавидела его ещё сильней.

– Именно Кораг источник твоего счастья? – произнес Арагонда как-то отчужденно и оценивающе.

– Да, – ответила Наида и отвернулась. Отвращенье уняло плач. Все желания просто покинули её, а эмоции улеглись во внутренней пустоте и глубоко задремали.

«Просто лежать. Нужно просто лежать. Тогда он встанет и уйдет. Сейчас. Он осядет, протрезвонит своими больными мыслями и уйдет».

– Нет Корога – значит, нет покоя? – опять спросил и задумчиво хмыкнул. – Что это за любовь, где связь уподобилась поощрению?

Затем шепча Арагонда произнес:

– Это оно превратило объект страсти в источник счастья?

В сердце промелькнул недовольный укол. Наида вдруг захотела задушить его подушкой и вновь взглянула на Арагонду. Повелитель смотрел сквозь стекло на падающие снежинки и разряды молний в небе. Когда Арагонду известили о Короге, то фильтр только произнес: "жалко беднягу", слегка опечалено, будто бы он всего лишь заметил на дороге труп сбитого животного и прошел мимо.

Сейчас арагонский взгляд казался таким задумчивым и пустым, что иной раз пробудил тоску по Корагу. Наида безумно хотела увидеть те благородные и полные энтузиазма глаза. Ту искру, что отогревала сердце, как будто в ней всегда томилась некая живительная сущность. А теперь Кораг умер. И исчезла та искра. Остался лишь Арагонда. Холодный, черствый. Его взгляд всегда пуст, словно ничего, кроме мыслей в душе нет. Да и те лишены живости. Только выводы и сухие предположения. Почему-то Корагу нравился такой взгляд. Он уверял, что глаза Арагонды переполнены мудростью и источают непомерные знания Вселенной. Однако Наида никогда не соглашалась с любимым. Ведь иногда видела в этих глазах непомерный садизм. Будто та нахваленная мудрость притягивала страданья, их анализировала и упивалась ими.

– Прости. Я просто удивлен. Ты думаешь, что не получишь счастье, – проговорил Арагонда, всматриваясь в окно, – хотя имеешь в виду мотивацию.

– Что ты несешь? – буквально шипела Наида, но вяло и с болью.

Дева следом трепетно вздохнула и мучительно сглотнула.

– Ты гонишься за теплыми чувствами, чтобы их достичь, чтобы получить внутреннее удовлетворение. Обычная охота дикаря.

Но я не осуждаю. Почему бы и нет? Это действенный механизм. Но путь окажется лишь дорогой, если мысли споткнутся и упадут на первой же кочке, – он поднялся и спальница резво подпрыгнула. – Что и случилось.

Пальцы Наиды вонзились в подушку. Зубы ныли, а глаза взбухали красными венами. Ярость тянула руки из пустоты.

– Наида, скажи, зачем ночами и неделями оплакивать мертвых? Может, стоит напросто поменять цель? Гибкость не всегда признак черствости. Сосредоточься лучше на ребенке. Сомневаюсь, что Кораг обрадуется, когда узнает, как несчастно его дитя без матери.

Арагонда уселся на подоконнике. Наида гневно сщурилась, ощутила, как намокают глаза, и утонула в слезах.

"Больной ублюдок!" – повторяла она в мыслях, пока владыка говорил вкрадчиво. Эти искры стали единственным, что преграждало от неугомонных криков, стонов и безудержного плача.

Вдруг она встрепенулась:

"И ведь совсем забыла о ребенке".

Рука невольно потянулась к животу.

– Кораг мертв, – провопила Наида с новой силой. Слезы опять начали обмокать глаза и щёки. – Какие тут могут быть мысли? Он даже не может ничего сказать против.

– Ты уверена? Думаешь, раз тело не дышит, значит, тайна смерти разгадана? Ты ведь жива. И я жив. Мы живы, пока можем мыслить. Поэтому не стоит пренебрегать помыслами Корага в сердце, иначе похоронишь его заживо.

Слова Арагонды пророкотали в мозгу Наиды.

«Сам не знаю, зачем я смолол такую чушь» – подумал вдруг он. – «Я же не верю в живость мыслей без их обладателя, без носителя якобы души. Мы размышляем и поступаем по программе в глубинах тела. А как придет ответ, если программу забрала смерть? Другое дело говорить о том, куда могла подеваться такая программа".

Тут Арагонда озадачился, но сразу же смел излишние раздумья.

«Что ж, надеюсь, пусть не мысли Корага, но мои, успокоят Наиду и удержат её от необдуманных решений. Ведь если она уйдет из замка, то моя жизнь оскуднеет».

– Ты так хочешь сказать, что Кораг живет внутри меня? – прервала Наида смятенья. – В твоих устах эта мысль звучит как-то извращенно. Но я чувствую любовь. И боль. Я страдаю, потому что чувствую эту любовь к нему. Она не исчезла. Может ли быть это проявлением души? – загорелась она. Спальница согнулась. Наида села на колени. Она так смотрела, будто чего-то ждала. – Его души? Во мне?

– Может быть, – протянул он недоуменно, видя в больших невинных глазах надежду, – да-а.

Неоднозначная реакция напугала Наиду. Подсознательно она возжелала подтвердить, доказать и усилить свои чувства.

– Разве любовь не рождается связью? – метнула Наида вариант, уронив толстые соленые капли, и воодушевленно продолжила. – Есть связь, которая удерживает порядок в галактике. Есть связь, что притягивает частицы друг к другу. И есть связь, которая привязывает души. И чем прочнее связь, тем мощнее итог. Любовь.

Повелитель сухо смаковал слова, а когда увидел, как искра надежды начала таять в её разочарованье, тут же рассек тишину:

– Что ж, если душа – это программа из строительных частиц, то привязанность вполне может быть связью между кирпичиками. Все пропорции, все мысли и чувства, что сотворил в тебе Кораг, сплели частицы мозга в единую конструкцию. Да. Ты хранишь его мысли, а ребенок – частичку фундамента.

Наида вдруг дрогнула.

– Ты же веришь, что существует информация? И видишь, что она многообразна, но повторяется, и что её многообразие создается из повторов, как бы ты не старался. Так вот, если ли вероятность, что информация в нашем мозгу повторится в другом? Ну, хотя бы на половину, как генетическая спираль в ребенке.

– Почему лишь наполовину? – вскрикнула она.

– Понимаю твою щедрость. Но такова природа.

– Нет! – встряла она со слезами. – Ребенок будет Корагом и даже лучше! Хоть дети – это мы сами, но они остаются после нас и поэтому будут лучше нас.

– Так не всегда, – констатировал он тихо.

Казалась, что скоро слезы застынут на лице, как новые родимые пятна. Наида снова приластилась к подушке. Арагонда поник, видя лишь платиновые короткие волосы и рог. И не понимал, что лишнее прозвучало из его уст. Хотя, может, Наида опять поняла слова превратно?

Мысли его неугомонно теребили, пока в спальнице стонала подушка. Только недавно Арагонда в куполе размышлял над планетой-матерью, а теперь успокаивает будущую мать из-за смерти возлюбленного. Он бы рассмеялся над иронией, если бы рядом не плакала Наида.

Причем смерть Корага никак не хватала за душу. Хотя раньше Арагонда надеялся, что рыцарь оставит больший отпечаток. Прошли годы, но он также уверен:

"Наша планета – это наша душа. Поэтому жизни насекомых не так важны. Ценно лишь их... хранилище".

Вдруг мысль повторно проплыла в мозгу.

"Хранилище".

Тут в комнату влетел Вансиан. Дверь бешено распахнулась и ударилась о стену. С тяжелой отдышкой старик посмотрел на Арагонду, а потом увидел плачущую Наиду. Охранник вошел за ним. Арагонда мотнул головой и тот оставил их, закрыв дверь.

– Дочка, милая, – подошел старик к Наиде, цокнул шторой, с обхаживанием склонился, погладил по голове, а потом начал приподнимать. – Вставай, милая. Мы уходим.

– Не стоит её трогать сейчас, – настоял Арагонда приказным тоном.

– Заткнись, – рявкнул Вансиан. Арагонда нахмурился, гневно посмотрел на старика, но промолчал. – Она здесь не останется рядом с тобой. Даже не мечтай.

Повелитель приподнял бровь, так как не узнавал того старика, что воспитывал Корага и прилежно кланялся при встречах.

– Вы позабыли о вежливости, Вансиан? Хотя день скорбный. Что ж я прощу эту оплошность. Но учтите, что больше оскорблений я не потерплю!

Вансиан клацнул и проскрежетал зубами так, что нижняя десна взныла. Губы растянулись в злобной улыбке.

– Ой, извините мой повелитель, – процедил с укоризной он. – Но я сегодня же забираю свою дочь из замка. И ваш приказ оставить меня в черте замка более не повлияет ни на что! Не теперь. Когда погиб Кораг.

Наида вдруг приподнялась и вытерла рукой левый отлёжанный глаз.

– Что за приказ? – удивилась она.

– Распоряжение мудрейшего повелителя, в котором я не могу покидать город. Что тут уж, я от замка неделю не мог отъехать.

– Это была просьба Корага, которую я исполнил. Теперь приказ отменен, ты можешь быть свободен.

Вансеан чертыхнулся, дернулся и, гневаясь, рванул к Арагонде. Повелитель резко встал. Они сравнились взглядом и взбучили рога. Наида с тревогой слезла с матраса, чокнув шторами, подбежала к отцу, взяла его за руку и начала оттягивать от Арагонды.

– Прошу, пап, не нужно. Давай уйдем. Я согласна. Сейчас соберусь.

– Не глупи, Наида, – надавил Арагонда. – Подумай о ребенке.

– Ребёнке? – повторил Вансиан и обернулся к дочери. – От Корога?

В этот момент Наида будто впала в транс, схватилась за живот, пораженная и потерянная, она ощутила тревогу. Вансиан вздохнул с сожалением. Наида опечалилась. Раньше, она догадывалась, что этот ребенок не узнает своего отца, а теперь, после всего произошедшего, утонет в незнании, повязнет.

– Кто теперь защитит Наиду, когда Корага нет? Ты, старик? Как тогда? – с усмешкой процедил Арагонда.

Вансиан схватил повелителя и швырнул к стене. Арагонда ударился кончиком рога, но смял плечи и дернул головой.

– Кто защитит от насильников, если Наида родит девочку, – добавил он. Вансиан прокусил губу, бросил косой взгляд на дочь. Наида отстранено тряслась, оглушенная глубоким трансом. Тогда Вансиан понял, что она снова окунулась в детство и те темные дни. – Будешь защищать двух плодоносных самок от толпы? – нагло прокричал Арагонда.

Вансиан дернул руками и снова ударил повелителя о стенку. В комнату заглянул охранник, позвал напарника. Вдвоем они скрутили старика.

– Знал бы Кораг за кого воюет, – начал Вансиан.

– То что? – продолжил Арагонда. – Я гарантирую безопасность его отпрыску и Наиде. Труп Корога похоронят со всеми почестями, как героя, в моём саду.

– Где? – вдруг пришла в себя Наида и вспомнила цветущий пар под куполом. – Туда же никому нельзя ходить? Лишь единицам.

– Сегодня я разрешу прийти туда всем. А потом я позволю тебе ходить туда, к его надгробию.

– И земля не хуже, – встрял старик.

– Так он и будет в земле, – парировал повелитель.

Вдруг всплыла догадка, что тело Корага больше не принадлежит выбору. Старик тсыкнул с яростью.

«Я лишь, надеюсь, для меня сделают то, что сделал бы я для других», – вспомнил Вансиан слова Корага. Затем на ум пришли складские надгробия из чисел. И тот холод, что испускало каждое число.

– Его рукоять, – встрял Вансиан, начал сопротивляться. Арагонда жестом приказал охране, и старика отпустили. – Я требую, чтобы его рукоять похоронили вместе с ними!

Арагонда задумчиво поднял подбородок.

– Хорошо. Я распоряжусь, чтобы вам вернули рукоять. Вы же будете присутствовать на похоронах?

– Не сомневайтесь, – гордо ответил Вансиан.

– Тогда решено. А затем, после похорон, я требую, чтобы вы покинули замок, Вансиан.

– Что? – вздохнула Наида. – Как так?

Без брюзгливости Арагонда поднял и надел шлем. Он вальяжно прошел мимо Вансиана. Охрана пошла вслед за повелителем. Вдруг Арагонда откинул шлем в сторону. В очках отразился сам Вансиан.

– Будь моя воля, ваш труп украшал ворота замка. Боюсь, только Наида не выдержит две смерти сразу. Поэтому убирайтесь, пока дозволено! В доме я потерплю лишь вражеский труп.

Повелитель покинул комнату. Сердце Вансиана и Наиды разом отлегло. Обычно Арагонда не уступает. Вансиан хорошо это знал, но все равно люто ненавидел.

Глава 3 Мысль никак не дотянется

1

Работать, чтобы наслаждение растопило часы. Наседает жалкий трепет, раз работа укутывает теплым одеялом. Но Варфоломей не слушает порицателя. Он наслаждается своей функцией, лишь бы забыться в чертежах и схемах, чтобы не переживать, а существовать в расчетах и рассуждениях. Там он тонет и забывает себя. Остаются лишь вычисления мозга. В такие моменты чувствуешь, что не отличим от безликой машины. Нужен звон будильника, чтобы проснуться, чтобы поворот стрелки вернул из алгоритма чисел и моделирования в мир бесконечных чувств и переживаний.

И когда Варфоломей возвращается в мир, его встречают воспоминания. Как только молодой советник впервые глянул на пустую просторную комнату, то ужаснулся. Он будто представил будущее и увидел всю ту ответственность и напряжение, что взвалит на него судьба, узрел, как проблемы и заботы будут вести к волнениям и бесконечной спешке, преследуя замысел повелителя.

Теперь прошли годы. Варфоломей приластился к броне и дорастил белёсый рог до макушки. На щеке впала ямочка, будто оплеуха, бурые волосы слегка потускнели, а родимые пятна стали напоминать налет. Зато глаза не изменили алому рассвету, как ответственность бескрайнему трепету.

Теперь посреди кабинета стоит массивный стол. По заказу, он подстать показывает дарссианскую мощь. Куст прирос к увесистой ножке, а проводка тянет по ней корни. Стебель высится. Листья ровняются полкам. На верхний глобус вращает магнитная подставка, которую полка питает прикосновением.

Трансляция пустила свет на столешницу. Проектор в фигурной ножке чуть поморгал. На солнечном диске замельтешили данные, и Варфоломей сморщился от ряби, сник взглядом и увял.

– Повелитель, – проговаривает он по привычке, но не впал в поклон со стула из-за банальной лени и уныния.

Лик повелителя возник над голографическими надписями.

– И что же ты хочешь предложить? – спросил Арагонда так надменно, что советник удивился тому, как динамики смогли четко передать высокомерную интонацию.

– Корректировки! – вдруг воспрянул советник и с той уверенностью, которую настрогал за небольшие годы в замке. Он не забывал, с кем говорит, но привык к идолу, как к старому наставнику. – Вы всё верите, что корабль сможет бороздить космос. И пусть. Но забываете! Сначала ему нужно попасть в космос. По чертежам корабль не мал. Потребуется тонны хладагента, чтобы взлететь и преодолеть атмосферу планеты.

Проекция одевает плёнку, когда тень от проплывающей глыбы уходит за окно, пропуская дневной свет.

– Потому предлагаю запустить начальный каркас в виде спутника с роботами, – голословил Варфоломей так же непринужденно, как упрекают детей за неправильные записи в примере. – Челнок будет доставлять припасы и роботов в космос. Они построят корабль. Если держать первую скорость магнитной тяги, то строительный спутник не упадет на планету.

Голографический стол зарисовал линиями. Варфоломей писал расчеты на листах Арагонды. Лишь потом, когда советник осознал, как испохабил записи владыки своим невежеством, то сухо сглотнул. Как только рука застыла в смятении, повелитель заинтересованно хмыкнул. Все записи стол незамедлительно передавал в тронный зал.

– Резонно, – протянул Арагонда и задумчиво потёр подбородок.

Тогда Варфоломей отвлеченно замямлил.

– Проблема... там только... в «Ордене». Их лазерный луч, он, постоянно подбивает наши спутники, – внезапно мысль подхватила волну, а голос без смущений добавил. – Вот если бы заключили мирное соглашение.

– Ни в коем случае, – перебил повелитель. – Есть другая идея. Точнее, планета.

Варфоломей оголтело разинул рот.

– Это не так просто, повелитель. Чтобы вылететь из гравитационного поля нашей планеты, нужно, как минимум, набрать вторую скорость магнитной тяги. Да и само путешествие продлиться несколько лет. Идея крайне невыгодная!

В конце упрека Варфоломей оценил собственные слова и агакнул, а Арагонда изрек:

– Мы установим в спутнике прототип малого гравитационного двигателя. С его помощью спутник достигнет другой планеты за час или два. Заодно испытаем. Если всё пройдет гладко, и мы получим ответ от спутника, то оснастим двигателем два челнока. За несколько лет построим весь корабль.

Варфоломей тсыкнул.

– Вы так легко обо всём говорите. Забываете, из-за кривизны пространства мы постоянно пляшем вокруг гравитационного потенциала, – уже бастовал он. – Думаете, притяжение другой планеты преодолеть легче нашей?

– Всё можно рассчитать. И преодолеть расстояния не трудно, если его обойти. Не думал, что будет, если обмануть систему, посылая ложные данные? Представь. Корабль плывет по бушующему морю. Он преодолевает волны с размером цунами.

– В космосе цунами – ещё мягко сказано. Даже сравнить солнечную систему с глубоководной впадиной всемирного океана я побоюсь.

– Ой, Варфоломей, я же прошу представить, а не вычислить. Ну же. Представь множество горбов, которые тянуться друг за другом. Подумай о волнах, их высоте. Чтобы короблю преодолеть высокую волну, нужно много энергии.

– Или гравитационный потенциал, – уточнил советник.

– Да, да, – подтвердил Арагонда снисходительно. – А потом, когда корабль преодолеет одну волну, следом идет вторая. Поэтому мы по космосу дольше двигаемся, поэтому его материя кривовата, и ты будто плаваешь по волнам, либо по растянутым горбам от солнца к планете, к другой планете, к её спутнику.

– Я об этом и говорил!

– Слышал. И рыба не сомневается, что двигаться по волнам сложнее, чем по ровному морю, – опять глумился Арагонда, на что Варфоломей сутюжил рот.

– Кто бы отрицал, – буркнул он в ответ.

– Тогда представь. Наш корабль не будет преодолевать ямы, волны, а пойдет по прямой траектории. Может по наклонной вверх. Он не будет нырять в яму, а потом подниматься, чтобы снова нырнуть, а поставит длинную балку на холмах ям, чтобы пройти по ней.

– Бред какой-то. Откуда взять балку для гравитации?

– А ты отразишь волну. Двигатель создаст гравитационное зеркало и закроет ямы отраженными холмами. Звучит некрасиво, но иначе я не объясню, как выглядит зеркальный код, который двигатель передаст по гравитонам. Благодаря ему пространство относительно сгладиться.

– Зеркальный код, – повторил Варфоломей с усмешкой. – А как бы вы сказали красиво?

– Программный код гашения.

Варфоломей скептично промычал.

– А как поведут себя планеты? Вы же изменяете пространство.

– Сомневаюсь, что мы выпрямим пространство с планету, чтобы она могла изменить свою траекторию. Наши манипуляции скорее станут похожи на ручеёк в огромном море между планетами. Мы создадим своеобразный канал. Можешь представить временную трубу. Нет. Лучше подводный мост через море и между городами.

Варфоломей склонился задумчиво и пробубнил:

– Значит, двигатель будет создавать временный прямой мост вокруг себя. Нет, гравитационный туннель.

– Но это лишь первый этап. Он сгладит расстояние, но не уменьшит его.

– О-о, а что есть и второй этап? – спросил советник как можно мягче, чтобы не оскорбить повелителя.

– Да. В нём брусок с массой опустит пространство. Якорь создаст под собой точку искривления.

– Мы сгладили пространство, чтобы создать яму? – уточнил Варфоломей.

– Именно, – самодовольно ответил повелитель.

– Не могу уловить суть. Зачем создавать в туннеле яму?

Повелитель тяжело вздохнул.

– Я имею в виду ситуацию, когда корабль левитирует по ткани, пускает воображаемый костыль и опирается на него, – начал он метафорично, на что Варфоломей сморщил лоб. – Именно двигатель создает костыль, только он растягивает пространство с помощью сверхсветового импульса и толкает корабль по границе. После инвалид снова передвигает костыль вперед. Сверхсветовой импульс будет начальным этапом искривления, точкой отчета. Он добавляет биты программ, чтобы потом дальше искривлять код программы.

– Зачем тогда убирать волну? Ну, то есть её холм. Почему бы сразу не бросить брусок, или там якорь, на вершину?

– Ты когда-нибудь пробовал закинуть поплавок на высоченную гору? Согласись, звучит глупо.

Вопрос сам по себе отпал. Советник закрыл глаза и с утомленной гримасой покачал головой.

– Ладно, про сверхсветовой импульс помолчу, но не пойму, как может двигатель создать искусственную яму гравитации после того, как откуда-то получит данные о пространстве на определённой площади, – жалобно произнес и страдальчески хмыкнул в конце он.

– Я же сказал, яму создает двигатель своеобразным якорем – программным и физическим грузиком двигателя.

– И физическим? – тихо спросил Варфоломей, будто погрузившись в себя. – Я думал, что это очередная метафора. В итоге пространство тянется вниз из-за невообразимой массы объекта? А сам корабль левитирует у границы ямы, как бы по вершине водоворота? Но позвольте заметить! Есть же риск создать дыру в пространстве!

– Вообще-то я хотел оснастить двигатель датчиками и сканером, чтобы он знал параметры гравитационного поля. Если двигатель будет правильно рассчитывать и программировать гравитационные силы, то никакую дыру вы не создадите.

– Ох, – проскулил советник. – Корабль, который измеряет гравитацию планет и звезд, а потом изменяет её. Это как 2 в 4 степени, но в триллионных масштабах, – он потер затылок.

– К тому же, суть принципа в том, что ткань должна возвратиться в исходное состояние, когда корабль пройдет путь. Двигатель будет искривлять пространство, пока не коснётся края «зоны искривления» от другой планеты. Его можно определить по столкновению кодов выравнивания.

– Столкновению чего?

– Ты обо всё догадаешься сам, когда создашь правильную симуляцию.

– Зачем вы всё утаиваете? Чтобы знать гравитационные поля, мы должен создать продвинутый искусственный интеллект у двигателя! Раз у вас есть идеи, то помогли хотя бы его настроить.

– А когда появиться яма, можно перейти к третьему этапу, – проигнорировал его просьбу Арагонда.

– Ещё и третий? – вырвалось у Варфоломея.

– Да. Теперь расстояния должны сократиться. В искусственной яме появятся две противоположные вершины – мы и наш дальнейший путь. Эти вершины над точкой искривления складываются. Как бы примагничиваются. Всё потому что два гравитационных кода притягиваются друг другу. Помнишь полюса? Считай, мы у корабля создаем противоположный полюс.

– Несуразно! Космос – это не магнит! Или это метафора? – спросил Варфоломей задумчиво. Он почесал у рога, когда подумал, что вновь не смог уловить игру слов.

– Вижу, ты совсем не заинтересован, – посетовал Арагонда и просопел.

Варфоломей уловил в голосе разочарование, а тихое сопенье протянулось, словно гулкое эхо.

– С чего вы так решили? – спросил советник угрюмо. – Да, я возникаю. Ворчу. Да, я скептичен. Но стараюсь вас понять и помочь. Я не отвернусь от работы и прототипа. Я помню, как чудил со своим двигателем.

Помню первую наработку спутника, как вчера. Топливо – жидкий хладагент с тяжелыми атомами. Вот только действует не совсем на сгорание массы в топливе, а благодаря его мгновенной конденсации. Хладагент поглощает тепло сверхпроводника и программ фотонов, испаряясь. Газ может снова попасть в конденсатор и стать жидкостью.

Двигатель я сделал полемагнитный, а спутник из сверхпроводника, чтобы он парил в ямочке над электромагнитным двигателем. Ведь сверхпроводники всегда стараются вытеснять из себя поле и так создают собственное, левитирует.

«Сверхпроводник имеет собственное поле масс, потому не впускает в себя магнитное поле. И код этого поля привередлив к посредникам. Когда же Варфоломей поймет про обмен слабыми частицами?» – думал Арагонда, но как всегда ничего не объяснил. Он до сих пор ждал, когда Варфоломей догадается до сути идеи сам.

– Первая моя наработка напоминала песочные часы. Между двигателем и сверхпроводником есть будто пружина. Эта пружина – электромагнитное поле. Двигатель создает кругооборот не только хладагента, но и энергии.

Пока хладагент делает кругооборот, его масса меняется и создаёт энергию в двигателе. Например, часть энергии, направленной на ускорение тела, расходуется на увеличение массы тела, и парообразный газ переходит на другой край двигателя сквозь сверхпроводник, а там процесс изменяется. Все благодаря программе перемещения и преобразования массы, энергии. Всё благодаря высокочастотным фотонам. Недавно мне снилось то, как допоздна сижу и маюсь: " как вы всё-таки создаете бесконечный импульс?"

Все решили, что спутник и двигатель создают магнитную тягу. Пружина как бы толкает сверхпроводник. Толчок ели ощутим, но он постоянен, как неконтролируемое деление в ядерной реакции. Так двигатель создает иллюзия перемещения. Импульс, как пружина. Когда спутник переместился, двигатель притянулся. Потом вновь толчок. И пока пружина на стороже, спутник перемещается по космосу.

Идея – бред. Но, благодаря вам, она – реальный бред! Вы помогли мне. Никто тогда не думал, что массу топлива можно запрограммировать. Хотя, сейчас все думают, что принцип программы прост – тепло и холод, что вы используете лазерное нагревание и охлаждение в конденсате. Но тепло излучают особые фотоны, которые мы буквально выращиваем в лаборатории. Они как раз прыгают из атома к атому, распределяют электроны, иногда высокоэнергичные фотоны создают электрон вблизи ядра атома. И всё это вытворяет бесконечный толчок.

– И никто раньше не задумывался об обратной конденсации в космическом двигателе. Они только говорили про расходование массы при сгорании топлива. Этот корабль ты разработал лично. Потому я тебя заметил на первой встрече, на конференции, когда на стенде красовался прототип. Потому новый корабль будет состоять из 2 двигателей. Твой будет двигать, мой – сокращать расстояние.

Как вдруг Варфоломей понял, что до сих пор краснеет от лишь намека о вековой давности.

– Не напоминайте. Там, на конференции, я так глупо выглядел, так отвратно выступил, так неуверенно голословил, млел.

– Не стоит смущаться молодости. Тогда ты создал прототип своего двигателя, прообраз передовых спутников, а теперь я хочу, чтобы ты поработал над моим настолько же воодушевлённо и тщательно. Я уже не могу дождаться момента, когда за окно глаза увидят нашу планету и необъятные глубины космоса. Мой сладкий момент…

2

С утра природа пролила графин молока. Пушистая губка собрали влагу со стола, когда хмурые тучи заволокли тусклое небо. Молоко это, словно выжитый сок алоэ, тянучи стекает каплей за каплей из облаков, стиснутых пальцами гравитации. Теперь тихо шуршащие деревья, увядающие цветы, синюшная трава и даже в море парные волны ловят голодным ртом жжёные горошины.

Туман витает всюду. Знобит леденящая стружка. По Варфоломею с час синхронно стучат нечистые капли, отчего сырость уже оседает в фильтре. Удар и их кратер разбрызгивает ванадий, траву, плоды на ветках, а стружка витает в бешеном холоде, как облако ядерного гриба. Парящие глыбы едва видны, а их белые усы и вовсе укрыты туманом. Даже замок сокрыт в молочной пенке, сквозь которую видит только карта.

Из белой кутерьмы по магнитным шпалам приполз червь. Пар подпрыгнул, когда ареол лимузина будто вспорол слой тумана и пролевитировал над землей всего в полуметре. Сверхпроводниковый капот застыл под легким инеем. Стёкла машины запотели так сильно, что казалось, их затонировали двойным белым слоем. Капли дождя также стучали по стеклу, издыхая стружку. Отчего лимузин испускал тонну пара, словно на капоте припрятали лишнее вентиляционные решетки.

Первый, кто покинул машину, расправил плечи томительно и тяжко. Советник протопал. Сквозь пар Варфоломей разглядел рыцаря на две головы выше, в черной ванадиевой броне и с желтой молнией вдоль груди. Следом вылезли ноги в свежепринтовоной защите. Советник почтено склонился, когда узрел багровую печать на плечах, которая ничем не отличается от орнамента власти повелителя.

Иней и тонкий лед под ногами скрипнули. Наследник задержал дыхание и широко раскрыл глаза. Следом проскрипела некая ностальгия, потому как он несколько месяцев не видел родной замок, пусть даже сейчас стены и точёная пика укрыты белыми хлопьями. Иридий услышал стук капель по ванадию. Он напомнил стук на дождливых землях "Ордена", будто природа и там поёт те же песни. Отчего наследник с досадой вздохнул.

– С возвращением, молодой господин, – благоухал главный советник.

– Приветствую, Варф. И отбрось бесполезные почести, – вырвалось у Иридия. – Ты же знаешь, я не страдаю манией преклонения, как отец, – с усмешкой в голосе добавил.

Пальцы на ногах задубели, пока скользили по ванадиевому сапогу, хоть Иридий включить подогрев, потому как не так давно ступал по лужам и холодные жирные капли плеснулись сквозь стыки. Всё же Варфоломей пропустил наследника империи с почтенно опущенной головой, на что бугай с желтой молнией фыркнул с забавой.

– Доспехи застлал иней, что я смешался с туманом? – нескромно заголословил телохранитель. – Хоть привет скажи, Варфик!

– Не по статусу, – намекнул советник ядовито, – Тирерий.

– Что ж так? А я уж то понадеялся что это наше панибратство не по погодке, – гаркнул телохранитель, на что Варфоломей тсыкнул и обратился к наследнику.

Замок их принял. Охрана у входа склонилась. Пока Варфоломей вел Иридия, сетуя последние новости и события, Тирей молчком плелся в сторонке.

– Хм, хочу спросить, – с наигранной любезностью начал вдруг наследник, – а как наш высокородный всея империя поживает? – тут Иридий начал звенеть усмехаясь. – Все посапывает, когда смотрит на неутешительный протокол испытаний?

– Увы, – с сожалением вздыхает Варфоломей, плетясь за Иридием, подобно опозоренной тени: немощно, без энтузиазма. – Мы никак не способны разглядеть меньшие створки материи. Ещё более мизерная частица, их смеси – ничего этого боюсь нам не увидеть. Да, повелитель сопит в возмущении. Однако, что я могу сделать? Мысли Владыки – только предположения. И одним капризом их не подтвердить.

– Значит, ты скептичен. Эх, Арагонда, никого никогда не слушает и сносит нервы, – успокаивал друга Иридий, припоминая, как требователен, упрям и жесток повелитель. – Я уверен, что меньших размеров уже не достичь.

– Вот и я о том же, – взбудоражился вдруг советник. – Гравитон бы стал диковинкой, а тут повелитель сразил: «Еще меньше!» Как? Куда? Разве это целесообразно, когда идет война? Простите, но во время вашего отъезда я пытался вразумить повелителя. Мир или победа – вот два главных приоритета. Но повелителя, будто совершенно ничего не заботит, кроме полетов в космос и ткани Вселенной. Это правильно, но не к месту, не по ситуации.

Когда Варфоломей произнес "война", легкая дрожь окатила Иридия. Наследник не смог утолить рвение биться и ринулся в поле, как только выпал шанс. И выжил. Но не только благодаря подготовке и жажде жить. Его оберегали храбрые войны империи. Те обычные солдаты, чьи капли крови засохла на первых доспехах. И теперь, когда заходит речь о мире с "Орденом" или войне, то яро припоминаются кровавые лужи, которые растекаются по черной земле из оторванных конечностей и раскроенных трупов.

– Я не пособник войны, – потвердел наследник, чей голос тут же заставлял Варфоломея уважительно сникнуть. – Потому что наша империя – это, прежде всего, её жители. Да, мы должны закончить войну. Хватит терять солдат. Нужно подумать о мире и благополучие, а наука и космос будут. Их преподнесут нам жители. Благодарные, сытые и здоровые. Но Арагонда, – Иридий вдруг промолчал, следом тсыкнул с возмущением. – Он всё твердит, что жизни не главнее, если есть хранилище. Ну что за бред? Иногда мне кажется, что все эти мысли – последствия старческого маразма.

Варфоломей прогудел, сдерживая смех. И тут же кашлянул в смущении.

– Простите за невежество, – виновато добавил советник. Иридий благосклонно опустил голову. – А вы уверены, что он настолько стар?

– Абсолютно, – без раздумий и смятений ответил арагонский сын.

И тут же примолк, когда увидел двери в тронный зал. Коробившее сожаленье вновь пробудило тревогу, после чего вонзило спицу в моток сосудистых нитей. Сердце протяжно кольнуло и так заблагоухало, что аж Иридий кашлянул. Охрана у входа подарила поклон наследнику, тот невольно помялся, но не допустил сухой неблагодарности. После Иридий самолично толкнул массивные двери.

Механические корни будто возбужденно прыгали под троном. Окна стали большими и пустыми без весящих к полу штор. Развалившись в кресле, Арагонда цокал клавишами на подлокотнике, и сияющая в центре зала голограмма переключала изображение. Иридий узнал конструкцию космического корабля, которую он при случае подсмотрел.

– Можешь идти, Варфоломей. Мы потом побеседуем, – тут же приказал Арагонда, на что советник только отдал поклон и ушел.

Силуэт сына смешался с голограммой, когда Иридий прильнул к изображению. Повелитель прекратил давить на кнопки, а голограмма перестала мигать и листать картинки.

– Надоело общество белых королей? – сразу же смолол Арагонда.

– Здравствуй, здравствуй, сия повелитель. Я бы не задерживался, если бы знал, что ты так соскучишься.

– Зачем тогда тратишь время на меня? Можешь возвращаться, – изрек Арагонда и махнул рукой. – Скажи заодно «Ордену», чтобы прекратил набеги. Белые короли только понапрасну тратят ресурсы. Кроме боя на водородных залежах, их потуги едва заметны. И, несмотря на бесконечные провалы, они всё лезут и лезут. Ты же хорошо сдружился с их элитой, они хоть знают слово "невыгодно" или "бесполезно"?

– Ты удивишься, но знают. К тому же их свита благосклонна и уступчива, если умеешь вести беседу, – с намеком посетовал Иридий. Арагонда хмыкнул на его грубость. – Разве ты не уяснил: дипломатия сложнее приказов. Обычные слова не действенны, когда собеседник равен по статусу. Вот если бы ты выполнил хоть часть их требований, – начал Иридий и не успел проложить.

– Исключено! – перебил повелитель. – Я не верну им земли. Даже часть. Пусть не мечтают.

Зал протрубил стук дверей. Охрана пропустила в зал девчушку. Маленький рог будто язычком выглядывал из-под светлых волос. Яркие кисточки у локонов едва касались скул, а созвездия двух галактик изумрудно блистали в глазах. Аккуратный ротик улыбнулся гигантам в доспехах. Светлая глициновая кожа порозовела, когда Иридий отвлекся на девочку. Её родимые пятна скромно укрылись в горячих румянах.

– Здравствуй Анида, – поприветствовал девочку Иридий. Она чуть повертела плечами, прижав корзину с бардовыми шторами.

– Здравствуй, – с озорством ответила и сильнее улыбнулась. Иридий понял, что она чего-то ждет.

– Прости, вкусняшек я не прихватил.

Анида сгримасничала и опечалено промычала.

– Эй, растяпа, – обратился Арагонда к сыну, – помощи не предложишь?

Шлем Иридия тут же клюнул. Багровая ткань валялась в корзине и перевешивала девочку, как толстенные лохмотья. Он ойкнул. Прогнувшись, Анида качнула корзиной и посмеялась.

– Не надо, – пролепетала она и пошла к окнам. – Я всё сама. Забыли!

Тяжеленная корзина грохнулась на пол. Девочка, как ни в чем небывало, склонилась над ней и начала вытаскивать ткань. Со стороны выглядело это неумело.

– Приличие, милая, оно должно осознаваться, – настоял Арагонда.

Девочка оживленно угукнула, не отвлекаясь от штор, потом ахнула, когда нашла петельки. Шаловливый топот прошмыгнул к стенке. Пальчик вдавил кнопку. Хлынул легкий белый пар, который таял, как только глаз улавливал закруглённую стружку. С девочкой на горбу квадратная платформа поднялась к гардинам.

– Ты уверена, что справишься сама? – крикнул ей Иридий. Что-то в парящем на платформе ребёнке его настораживало.

– Справлюсь, – отозвалась она. – Я уже снимала шторы. Значит, одеть тоже смогу.

Наследник глянул на Арагонду, но повелитель не сводил шлема от голограммы в белом столбе. Тень штор омрачила часть зала. Тусклый дневной свет обжог ткань. Тогда Иридий вспомнил, как их складки багровеют ночью, будто изливаясь кровью. Ему стало неуютно, ведь теперь комната напоминает себя прежнюю. Если не свет голограммы, то зал бы вечно прятался под тенью штор. Иногда он мечтал изрезать ткань магнитным лезвием – в комнате без них было пусто, но уютней.

– Мир с нами в "Ордене" открыто обсуждается, но после захвата территорий его мало кто поддержит. Поэтому я хотел бы сделать уклон на научном сотрудничестве, – поведал Иридий. В его голосе Арагонда услышал угрозу, будто слова произносили сами белые короли. – Разве это неплохое условие, которое может объединить наши государства?

– Сотрудничество? Что называется сотрудничеством у белых? Их требования всегда похожи на вымогательство. В сотрудничестве участвуют две стороны. А «Ордену» нечего предложить. Лично я не желаю рассказывать врагу, как действует наше оружие и разработки, не получая ничего дельного взамен.

– Тогда мне пока без толку возвращаться. Я разработал программу мира и, кстати, учел все твои требования. Но «Орден» их также считает завышенными. Даже скорее наглыми. Не будет ли лучше уступить в некоторых пунктах?

– У тебя есть список их претензий? – спросил повелитель нехотя.

По тону наследник уже понимал к чему идет разговор, но не хотел сдаваться.

– Я подготовил его. Можем хоть сейчас же обговорить разногласия.

– Перебрось список мне через сервер. Я рассмотрю позже. Сейчас меня заботят другие проблемы, – ответил повелитель и будто сразу же углубился в себя.

Иридий бросил взгляд на голограмму. Высветы пробежали по окрашенному синему шлему и прогладили титулованный орнамент на плечах.

– Космос сейчас должен заботить в последнюю очередь, – упрекнул его сын.

– Твоё дело – политика и дипломатия, так что скройся с глаз, – сразил Арагонда и показал ему на вход.

Гнев повелителя слегка взбурлил внутреннего бунтаря. Тогда Иридий ощутил шорохи идеи.

– Как прикажите, – преспокойно ответил он.

И какая-то обида, недовольство, уныние набросились, как только Иридий покинул тронный зал. Повелитель даже не пытался слушать. Хотя наследник давно прекратил тешиться иллюзиями, но самим мыслям не дано покинуть владельца по желанью, как бы не подавлял разум. Иридий отбросил их вздохом и сосредоточился. Он вызвал Варфоломея по связи, подозвал к северной с интригой. К счастью главный советник всегда шел навстречу его просьбам.

Немного шагов сделал Иридий по коридору, ведь тронный зал и центральный сервер почти соседствовали. Проходя мимо, часовые подарили поклон. После Иридий услышал раздирающие уши надежды.

– Будущий повелитель вернулся, – сказал голос, но так и не ясно от кого.

Отчего-то Иридий опешил. Он пометался потерянным взглядом, ища вход в серверную, но в то же время, желая обернуться, чтобы увидеть произносителя. И когда мысли пришли в ясную форму, Иридий вдруг опомнился и нашел дверь. Она очертила стены в двух шагах. Оказалось, что Варфоломей подошел к двери, подзывая Иридия.

Допуск на доспехах раскрыл электронный замок.

«Будущий повелитель», – повторяли мысли и пронзили лютой ненавистью. – «Я довольно часто бываю в «Ордене». Отвык, небось».

В северной Иридий потянул в броне тонкий провод и подключил к дребезжащему ящику, от которого шли металлические корни.

– У вас всё в порядке? – наконец задал Варфоломей вопрос, который Иридий ожидал даже ещё раньше.

– Конечно. А должно быть иначе? – парировал он. Найдя список требований «Ордена», Иридий начал перебрасывать данные. – Видишь список? Перекинь его себе.

Всё же советник оказался не таким благосклонным.

– Это требования «Ордена»? Интересно. Но я уже обещал повелителю, что больше не буду заниматься ничем более, пока не построю прототип двигателя.

– Мне нужен лишь совет по научному сотрудничеству.

– Повелителю это не понравится, – отринул Варфоломей, пока в голове витал образ грозного и разочарованного владыки. – Так и слышу под ухом его сопение.

– Понравится. Просто я не могу знать, какие технологии не стоит показывать «Ордену», потому маюсь по списку. Зато ты осведомлен. А я предполагаю, что может заинтересовать пьедестал белых королей.

– Хотите схитрить? – с недоумением спросил советник.

– Ты удивлен? Забыл, что я взращен хитростью? Родителей за ней сроду невидно.

– Не судите строго. Повелитель растил вас, как наследника. Потому придирчив и холоден. Я уверен, что всё именно так.

Иридий хмыкнул.

– Тогда бы он проявлял хоть какой-то интерес, делился опытом. А так, я будто очередной служащий. Или, меня не покидает чувство, будто он специально...

Сейчас в комнате дребезжит лишь сервер.

– Что? – отрезал Варфоломей тишину.

– Нет. Это уже глупости, – стараторил и отмахнулся Иридий. Варфоломей озадаченно глянул. – Так ты поможешь?

– Ах, – со смешком произнес советник. – Куда я денусь. Ведь несмотря ни на что вы мой будущий повелитель.

Серверную вновь окатила тишина. Наследник глухо угукнул в фильтр и ничем более не ответил на лесть, а советник сник, не понимая, что же в словах лишнее. В чертогах разума они нашли место на полке среди непереваренных рассуждений о прототипе, симуляции, странностей и замысловатых аналогий повелителя.

Голографическая панель на руке померцала, шлем юрка прозвенел, когда Иридий перекачал все данные.

«Странное чувство, – внезапно подумал он. – Будто само моё естество шепчет: Арагонда хочет взрастить врага, чтобы позабавить эго».

3

Жёсткая мочалка хлюпает по глициновому животу, мажет мыльной пенной родимые пятна, оскальзывается, подпрыгивает на талию и шоркает пропотевшие груди. Жар бани истощает, но Наиде нравится такая слабость. Цокающие шторки каждый день рисуют решётку. Спальница навязывает отдыху роль повседневной рутины. Зато теперь тело изнывает со сластью, а разум умоляет о том, чтобы чуть дольше ощутить усталость и допустимую немощность.

Не странно ли то, как жара дарит экзотическое упоение? Внутри сауны пар запекает голое тело, которое обычно обжигает хладагент. По стенке текут ручьи горячей воды, стекают по пористому стеклу и нагнетают тепло. Иногда Наида спиной касается стенок, чтобы пригреть кожу и с наслаждением вздохнуть, но шипит, когда долго теплится, обжигаясь.

Поёрзав ягодицами, Наида уселась ниже. Потом она вдохнула пары. Горло охватило тепло, а нос прожег аромат. Масла насытили сауну древесными плодами. Они возносят. А вот слова отвлекают. Чужой голос будто перетягивает канат и валет наземь. Вдруг за ногу нежно дернули. В широко открытых глазах Анида подсела на среднюю полочку. Растрёпанные волосы у рога заставили Наиду улыбнуться. Шоркая тазом по полочке, она подвинулась, и начала расчесывать ребенка, бороздя пальцами по локонам с торчащим костяным язычком.

– Почему ты растрепана? Голова девы всегда должна быть ухоженной, – наставляла Наида, расчесывая волосы дочери.

Она не могла унять блаженство. Немощный организм черпнул из своих недр стакан живой воды. Чувства теплились, одаряя спокойствием, умиротворяя, будто мать должна грести волосы дочери вот так прихотливо, будто таков порядок вещей. Наида ликует, ибо принадлежит этому порядку. И она верит: "не о какой мотивации нет и речи". Просто приятно ухаживать за кем-то, кто не обхаживает тебя. Кто по невинности эгоистичен настолько, что даже не поймет, что за другим, более больным и слабым, нужен уход.

Волосы ребенка сомкнуты в мокрую солому. Наида собрала их у рога. Задела его. Язычок просвирепел, будто Наида натерла мокрый металл тряпкой. Палец стер влажную пленку и оголил ванадий. Рог исказил отражение матери.

– Я тут причем? – возмутилась Анида. – Майка задела рог, вот и волосы растрепались.

– Она порвалась?

Вопрос всплыл так внезапно, что Анида приподняла взгляд в недоумении.

– Майка порвалась? – повторила Наида.

– В этот раз нет, – виновно ответила девочка, чуть опустив взгляд.

Наида отпрянула от головы дочки.

– Вот и славно, – с благосклонностью добавила. – Помоешь голову сама?

Незатейливый намек пробудил улыбку на кукольном лице. Анида качнула головой и клюнула рогом, когда оголила белые, как сахар, зубы. Из-за рта выпрыгнул счастливый детский вздох. Девочка живо спрыгнула с полки. Босые ноги протарабанили по снежным ступенькам.

– Осторожней, – прикрикнула Наида.

– Прелестна. В этом возрасти все умилительны. А ведь Анида вырастит быстро, – поощряюще прикипали дарссенки на дне сауны. – Я видела, как умело она уже служит повелителю.

Пальцы клацают по резиновому коврику. Закругленные ступеньки спускают с горы и ведут Наиду к бассейну, который издыхает плодовой пар. Нога проходит границу, за ней ныряет другая. Наида аккуратно погружается, пока груди не тонут в воде. Горячие всплески сомкнули тело в объятии. Дарссеанки потеснились, когда Наида подсела на мраморную скамейку. Подрумяненная, она прикрыла глаза и расслабленно, с усладой, ахнула. Голоса вновь балагурят.

– Вы не представляете, что мне довелось услышать от Иридия, – посетовала Мейпс, вздохнула с наигранным изумлением и растянула губища в улыбке. – Как бы вам сказать...

Молодые девы глядят исподлобья, а два огромных глаза падают на них в снисхождении. Пухлые груди едва трогают воду. Лежащие на краю бассейна два тонких весла парит сауна, а спина будто опрокидывает затонувшую лодку – так долгие годы взращивают дарссеан. И как только к Мэйпс пришел статный возраст, морщины стали пускать тонкие побеги. Даже кедровые локоны прожег полувековой свет, отчего макушка начала вязать медовые нити. Сейчас короткие волосы кудрят влажные кисточки и овивают зрелый рог. Из него можно выточить духовой инструмент.

Она потянула могучую спину, и тут капли потекли по каньону глициновой талии и перебежали бледные островки. Родимые пятна Мэйпс всегда обольщают. Некогда чуткие в живописи восхищались тем, как природа пришила клочья из кожи альбиноса. Возраст пока не мог отнять у Мэйпс тело. Пусть оно крупное, но двух-трехметровому дарссеанину кажется стройным и сочным.

С нетерпением девы ждали, когда статная дама продолжит.

– После приезда Иридий сказал, что белые короли ввели новый закон, в котором самки должны рожать с 20 лет. Представляете! – резво сразила Мэйпс, ухмыляясь.

Девы пораженно вздохнули разом.

– 20 лет? – произнесла с удивлением одна.

Рыжие волосы терли скулы, когда она озиралась. Мэйпс всегда это замечала, иногда завидовала. Редко кто мог отрастить локоны ниже скул. Пусть все уже привыкли к коричневому родимому пятну на глазу, который напоминал волдырь, зато примечали, как его словно всасывала травяная туманность у чёрного зрачка.

– Так рано! – продолжила другая.

Чернющие локоны нисколько не выцвели на солнце, хотя дева недавно достигла пятидесяти лет. Пусть она уже созрела, но рог все же остался сухощавым, зато дивило тонкое родимое пятно, которое визуально растягивало уголок губы.

От неожиданности Наида раскрыла глаза. Тело окотило неприятным жаром, когда в испуге мысли оголили искру. Наида прошоркал спину, приподняла груди, талию, привстала, чтобы охладиться. Родимое пятно у пупка выглянуло из воды. Она старалась тихо и ровно дышать, чтобы не подавать виду.

– Вот что я вам скажу, – произнесла Мейпс уверено и гордо. – Мы живем в жестокое время, когда число самок в стране приравнивается к запасу богатств. Мы, матери, превратились в драгоценности. А наша империя – самая богатая. Она несравнимо богата по сравнению с землями "Ордена". Да, их земли больше, но соотношение дарссеанок и дарссеан намного хуже. Так что мой вердикт ясен: "Орден" нападает на империю, чтобы присвоить нас – плодоносных дев, главных материей империи.

Мейпс произносила речь так гордо и восхваляюще, что дарссеанки тихонько хихикали. Но смысл слов всё равно тревожил.

– И всё-таки их закон ужасен, – начала черноволосая. – Ясно, что "Орден" хочет сгладить рождаемость и смертность, но я не могу представить себя, то, как в 20 лет рожаю ребенка. Я была такой хрупкой, тоненькой и мелкой.

– Именно! Лично я в 20 лет была ростом метр шестьдесят. Не больше, – добавила рыжая и подтверждающе покивала.

– Все были! – возбужденно подтвердила подруга. – Как только представлю, как огромный двух-трех метровый бугай касается меня, тут же бросает в дрожь. А сейчас, – она демонстративно встала и прокружилась в воде. Над синей границей вырисовывался небольшой живот. – Смотрите. Я сама кого хочешь раздавлю! А детки. Я жду буквально игрушечного, хрупенького карапуза. Ох, я уверена, от родов в 50 лет совсем другие чувства, чем в 20.

– Наида, скажи, – вдруг обратилась Мейпс. – Твоя девочка же первая? Во сколько ты её родила?

В невозмутимости Наида скрыла трепет.

– В 42 года, – тут же без угрызений ответила и гордо добавила, – но я уже подходила к двум метрам и была достаточно крепкой, если не смотреть на врождённую болезнь. Но все же я согласна с вами. 20 лет – слишком ранний возраст. В такие годы легко получить растяжки или умереть, если родить без операций.

– Да, именно, – подтвердили дарссеанки.

– Арагонда очень умный правитель, раз позволяет нам рожать в зрелом возрасте, – добавила Мейпс, улыбнулась, бросив хищный взгляд на Наиду. Та помялась и увела глаза.

По ляжкам Наида натянула шёлковые трусики. Двух куколок она усадила на тюльпанные чашечки и утянула их ремнём. Рог просвирепел в объятье плетеного полотенца. Распаренное лицо сохло. Кудрящиеся мокрые волосы Наида пригладила зубастой расческой, которая изгибала позвоночник, как зрелый дарссеанский рог. Тогда она глянула на Аниду. Когда девочка натянула майку, рваная рана разбахромила свои нити. Наида втолкнула их и заколола дыру припрятанной иголкой.

– Повелитель, – протянула Мэйпс и почтенно приклонилась, затем с забавой распутно сверкнула глазами. – От скуки решили заскочить к нам?

– Ты же знаешь, не могу пройти мимо и не подсмотреть за вами.

Слегка одетые дамы овили Арагонду, чтобы почтительно спутать. Никто не видел ни тени смущения. Как только Арагонда пробрался к Наиде, та злобно отвела взгляд и продолжила одевать Аниду, пока внутренний голос вопил:

"Даже в бане от него нет покоя"!

– Ты не забыла, какой сегодня день? – спросил повелитель. Дочь выпрыгнула из рук. Арагонду вновь осадили. Анида напоминала спичку посреди громадных балок, когда Мэйпс лишь дотягивалась до лица повелителя.

Шлем повис на поясе. Мэйпс тут же чмокнула его в щёчку. Тогда Анида капризно потянулась следом, и Арагонда пригубил её лоб. Похихикивая, девы оставили повелителя.

– Я всегда помню этот день. Никогда не забываю, – бормотала Наида.

– Прости, если обидел. Я только хотел известить – в полдень купол почистят. Тогда ты сможешь зайти к Корагу, погулять с дочерью.

Губы будто заколола запасная иголка.

– А ты будешь гулять с нами в куполе? – решила спросить Анида. Разочарование оставило незаметный след. Отвернувшись, Наида закатила глаза и продолжила натягивать одежду на капризное тело, которое баня словно измазала липким киселем.

– Если к полудню буду свободен.

Румяные щеки заглотили пузыри, а губы набухли. Арагонда не удержал улыбку, погладил девчушку по макушке, затем бросил на Наиду взгляд. Дарссенка ответила всё тем же пренебрежением. Тогда шлем вновь сел на лицо, и повелитель покинул их, догадываясь: ещё злится.

Прошли года. В теплые дни Наида таяла, иногда источала холод, временами кутила хитрости, а иногда снова злилась. Но Арагонда никогда не слабел хваткой. Он вел к сладкому моменту, где Вансиану всего лишь то нужно отбросить гордость, приклониться и покаяться за деянья. Капризы элементарны, не сверхъестественны, логичны для догадливых, а она противится, чем-то не удовлетворена.

Но Арагонда не уступал. Он крутил мысль:

«Пока не буду уверен, что Вансиан больше не станет наглеть – не пущу. Не позволю другим вытворять все, что сдумается в моем замке».

Доспехи клацают по коридору. Арагонда пытается отбросить их ссору, как ненужную глупость. Следом повелителя ждёт нечто более сложное. Нужно доказать Варфоломею, как пагубно скептичность действует на рассуждения. Неужели урок прошлого его так ничему не научил?

Свет экрана отражает дверь к советнику. Громила с желтой молнией поприветствовал владыку, припав на колено. Охрана повелителя окружила дверь. Сейчас Арагонда опустит ручку, а вот печаль никак не спадёт. Эта ссора. Повелитель только позабыл о ней в листах протоколов, а теперь, когда Наида продемонстрировала, что ещё злится, мысли вновь теряют орбиту, падают сквозь слои и трутся. Но повелитель не жалел, что по дороге зашел в сауну. Почему-то просьба Аниды его приятно удивила.

4

На голографической столешнице разбросаны стопки. Электронные бланки и листья стелятся в слоеный торт. Полочка у стола не вянет и не выпускает корни из ножки. На её твёрдых листьях валяются электронные стопки. Они стелятся кривой лестницей, а верхняя полка принадлежит левитрону, который накручивает круги, как волчок.

Окно источает свет и рисует яркие шпалы. Слепит. Иногда глыба замка проплывает мимо и суёт в окно свою тень. Но её выпровожает широкая лужица на потолке. Волны плещутся из люминесцентных бусин, надетых на проводку, и тень уходит.

В сумрак лампочки ярко желтые, как сейчас кресло, на котором снует Иридий сначала к стопкам, потом к спинке, затем вошкается и старается раскинуться удобней. Хотя доспехи на нём не теплятся, потому усидеться и вчитаться всё же легче.

Бусины гаснут, как только улавливают дневной свет. На миганье коротко глянул Варфоломей, затем глотнул из ободка и хлюпнул соком. Чашка пригревает пальцы и раз за разом скрывается за разбросанными бланками. Перчатки и шлем также припрятаны электронными стопками, пока доспехи ластят спину и ноги. Время привило дурную привычку не снимать ванадий с ног, даже в часы отдыха.

– А что ещё есть? – спросил Иридий и положил бланк на ближнюю стопку.

Как и Варфоломей, он также попивает свежий сока из плодов и мимолетно морщится от глотка, ибо напиток кисло бодрит и греет горло. Чашка трезвонит, когда становится на угол столешницы, следом кофейный столик рисует обручи у ножки.

– Большего не могу дать, – настоял советник сухо и сглотнул с чашки.

Наследник щурится, когда смотрит на него. В глаза бьют световые тропы, преломленные стеклом, будто бы советник сейчас стоит на лучах проектора, которые пускает линза из окна.

– Ясно, – произнес он улыбчиво, – та самая секретность.

Наследник прихватил новый бланк, стопочная лестница раздвинулась. Теперь Иридий вновь горбатится в кресле. В очередной раз наследник показался Варфоломею миловидным. Кожа глициново-нежная, звезды в глазах с зелёным блеском, молодой рог поднимался из густых каштановых волос, а одинокий взгляд не укрывает натуру.

– Ты не боишься гнева повелителя? – спросил Варфоломей гостя.

Вопрос нисколько не смутил наследника.

– Я беру совет у советника империи по инновациям и науке. С чего ты взял, что я иду против закона? Эх, Варфоломей, вечно боишься расстроить Арагонду, будто бы он всевидящий, а его указы – посмертный вердикт, – проговорил Иридий однотонно, со скепсисом. – Я заметил, что только наука придает тебе храбрости. Потому что никто никогда не спорит с мудреным арагонским мнением. Может, поэтому он выбрал именно тебя.

Хлебнув печали, Варфоломей склонил голову.

«Не совсем, но может быть что-то близкое к всевидящему», – ответил разум.

Всё же, когда сопение повелителя снова прокралось в мысли, нервозно дернулась нога. Варфоломей хотел сделать очередной глоток, чтобы кислый вкус растворил невзгоды и сомнения, но понял, что дно чашки опустело.

И вдруг некстати заявился повелитель. Варфоломей сразу же спрыгнул с кресла, приклонился и клюнул в стопку, а Иридий сделал вид, что его тут нет вовсе. Арагонда бросил на сына взгляд.

– Что читаешь? – спросил он грозно.

Уголок губы потянулся в усмешке и, не отрываясь от текста, Иридий ответил:

– Тебя такие темы не интересуют.

Внезапно он отвлекся и изобразил наигранное удивление:

– Или, всё же, ты прочитал мой список?

– Понятно, – произнес Арагонда грубо. На том разговор их закончился.

Экран шлема купался в свете от окна. Тогда Арагонда поманил советника рукой. Варфоломей покрылся мурашками, ощущая, как подсознание готовится к надзирательному тону повелителя. Однако Арагонда не стал даже спрашивать, почему тот помогает Иридию, хотя приказывал заниматься исключительно научными поисками.

– Как там прототип двигателя? – надавил повелитель и без слов отнял электронный лист у Иридия. Сын шепотом огрызнулся и разлегся на спинке кресла, недовольно озираясь.

Теперь устыженное лицо советника не мог спрятать свет.

– Мы немного, точнее, на сотую долю процента, исказили пространство у прототипа, – ответил Варфоломей, ибо не знал, что может сдвинуть ту мертвую точку, которая нависла в протоколах. Потом он вдруг понял, что сделал слишком поспешное и обнадеживающее заявление и добавил, – в симуляторах.

– Ох, вот как, – глумливо сказал Арагонда. – Но до этого, как понимаю, вы научились симулировать космос и гравитацию? Да-а, это прогресс.

– Но, позвольте, мы их и раньше симулировали. Я же говорил про двигатель и о пространстве вокруг него...

– Ой, прости, вы заставили симулированное пространство на миллиметр исказиться вокруг двигателя? Ну-у, хоть что-то!

– Не насмехайтесь, – встрял вдруг Варфоломей. – Мы заставили ту суть пространства, что вас удовлетворила, исказится из-за другой программы, которая воссоздалась от двигателя, и которая также появилась у вас из головы. В реальности мы лишь впустую гнобим хладагентное топливо!

– Потому что вы не нашли ту самую частицу, чтобы программировать космоткань. А я столько говорил об этом, столько твердил.

– Да, какую ещё... – вспылил Варфоломей, прошипел. Иридий уловил, как он силится и сдерживается, припоминая в такой миг собственные чувства. – Как мы найдем эту частицу? Пока только доказано, что пространство – это следствие взаимодействий в материи. Её мы называем силой. Невесомость – сила, гравитация – сила.

– Иногда чувствую, что мы разговариваем на разных языках, – вдруг заметил Арагонда.

– Зависит от того, что вы понимаете под словом «гравитация» и «пространство». Иногда у меня такое чувство, что вы, как моряк, видите только море и подразумеваете только соленую воду. Я же – ученый. Поэтому говорю о гравитационном поле, ускорение и потенциале.

– Только лишь о них? Ох, Варфоломей, пространство – это не только следствие, а ещё космическая ткань из частиц. И кто из нас моряк? Когда я говорю "программа", то имею в виду способ общения, – недоговорил Арагонда. Его надменный голос заставлял Варфоломея несдержанно трезвонить и тараторить.

– Я в курсе. Как и везде. Общаются в ней языком программирования.

– Вот опять. Ты видишь в слове "программа" один лишь виртуальный закон или правило.

– Отлично! – гаркнул советник так громко, что Иридий усмехнулся. – А когда в языке не было правил? Ладно, не стану спорить. Что видите вы?

– Ты поразишься. Основная идея – у каждой субатомной частицы есть поле масс. Такие вот буквы.

– Значит параметр? Великолепно! Вы правы – никакого программирования, – заявил Варфоломей. Иридий прохохотал.

– Хорошо. Я уступлю. Пусть будет параметр, раз тебе так удобно. Масса – это параметр общения частиц. Согласен? В основе пространства я использую космитон – чрезвычайно мелкую связку из частиц в космоткани.

Варфоломей сморщился. Слово будто резало его слух.

– Космитон? – повторил, не скрывая презрения.

– Да, именно. Как гравитон, только космо– впереди, значит космос, значит частица в пространстве.

– Так частица или связка частиц? – заметил Варфоломей. Арагонда фыркнул с раздражением.

– Зависит от взгляда. Как "большая" частица, он состоит из связки мелких, как атом из более мелких.

– А, ну-у может. Если смотреть в таком ключе. А гравитация тогда, по вашему мнению, как создается? Из той же связки частиц? – спросил снова Варфоломей, причем по интонации даже Иридий не понял, смеется ли он или в серьёз заинтересован.

– Нет. Идеальный космитон сбалансирован, но мутирует. Как наше ДНК имеет определенную последовательность, потому что ей распоряжались время и эволюция. Гравитон рождается, когда комбинация частиц в связке космитона меняется. Тогда новая комбинация искажает «тело ткани», и оно тянется, как полотно, точнее корректируется на некое значение от нормы. Поэтому, я думаю, что гравитация – это иной язык общения частиц, который создает искривление или меняет строение связки, структуру ткани.

Посуди сам, когда планета падает и толкает ткань, та не разрывается, так как гравитация сохраняет связь в «теле ткани». Кстати, если представить, что гравитационная ткань – это гибкая сетка, то с помощью обычной сетки моряки ловят рыбу, а гравитация удерживает материю, – намекнул Арагонда с укоризной, на что Варфоломей пфыкнул. – И это сетка общения создает гравитационный канал. В нём связки обмениваются частицами или, по-иному, обмениваются информацией. В итоге гравитоны сохраняют строй в ткани. К примеру, когда мы трём металл о шерсть, возникает статическое электричество из электронов или "посыльных", но ядро атома остается на месте.

Тут Арагонда притормозил. В окно заглянул тёмный двойник и омрачил комнату. Бусины на потолке всколыхнули тихую волну и пролили свет. Повелитель слегка запнулся, поймал мысль и продолжил:

– Понимаешь, как программа, сетка имеет язык общения. Это параметр "масса". Его передают "посыльные" по гравитационному каналу.

На лице Варфоломея застыла сухая гримаса.

– Ну, ладно, скажу так: поле масс объекта – это частицы со слабой связью. Такой слабой, что легко покидают свой дом – связку. Если эти посыльные доходят до гравитона, то происходит обмен между тканью и объектом массы.

– Это у объекта? – уточнил советник. – Планеты, верно?

– Не только. Зависит от уровня. На гравитационном поле масс создает границы между планетами, светилом и космической тканью. На другом уровне оно влияет на ядерное взаимодействие. Потому частицы в атоме не сталкиваются. Только после обхода программы поля масс создаются ядерные реакции. И благодаря полю масс мы рукой не касаемся стола, хотя ощущаем прикосновение.

Никто не заметил, как глыба прекратила подслушивать и пропарила дальше по воздуху, чтобы сделать новый круг. Бусины меркнут и превращаются в ожерелье из белого жемчуга, пока Арагонда читает проповедь:

– Масса нужна, как граница, чтобы частицы одного "тела" и другого "тела" не сливались, благодаря тому, что находятся на одном местоположении в пространстве. Поэтому кажется, что планета толкает пространство, что она проваливается вглубь. Поэтому чудится, что пространство под светилой оседает.

– Ох, повелитель, – гаркнул Иридий, – но как ты объяснишь момент: когда растёт энергия, причем, как её там – ах, кинетическая; и она же повышает массу? Или как энергия может превращаться в массу, и наоборот?

И Иридий задал вполне заковыристый вопрос. Арагонду изумила нейронная искра.

– Любая энергия всегда обладает инертной массой, – говорит Варфоломей, – а любая инертная масса потенциально содержит в себе энергию. Ещё предмет уменьшает массу, когда испускается радиация.

Вдруг Арагонда парирует с издёвкой:

– В твоих словах скорее указ, чем объяснение. Опять закон или правило?

– Наблюдение! Раньше считалось, что радиоактивные элементы, их атомы, обладают неким специфическим топливом, раз "сгорают", когда испускают радиацию. Кто бы мог подумать, что этим топливом оказалась масса, – парировал Варфоломей.

– Нет. Я думаю, раз импульс зависит от массы, значит, он создается обменом слабых частиц в поле масс. Не думаешь, что радиация как раз содержит те частицы в связках? – посетовал Арагонда.

– Вездесущими ваши частицы получаются, не находите? – намекнул советник.

– А как иначе? Я уверен, ты сам заметил, что всё вещество вселенной будто бы окунули в гравитационное поле. Особенно видно это, когда намокшая материя перемещается в пространстве. Я бы сказал, что поле масс – это посыльные из гравитационных вод. Они существуют в непрерывной динамике (движение и взаимодействие) и распределяются связью. Так из посыльных строится стабильный фундамент.

Варфоломей задумчиво хмыкнул и потер подбородок. Иридий утомленно потирал горячий лоб.

– Безумно, – спокойно заметил Варфоломей. – Доказательства?

– Одни банальные наблюдения, – изрек Арагонда, Варфоломей решил, что он опять насмехается. – Если представить, что фотоны имеют хоть какую-то программу, то их своеобразные биты или строительные блоки могут участвовать в создании гравитации. Свет попадает в электрон и тот из общей программы, скажем из битов, получает материал, благодаря которому корректирует массу.

Представь организм. Мы получаем пищу, убивая животных, а потом воруем кирпичи из живых домов. Когда едим, то кишечник переваривает мясо, а тело строит клетки, благодаря пришедшему материалу, тех же битов. Тут действует концепция того, что электрон и другие частицы то же получают строительный материал.

Ты же помнишь, что электромагнитная волна и световая волна – это, своего рода, возмущение электромагнитного поля, которое распространяется в пространстве, – специально проговорил Арагонда знакомую Варфоломею аналогию. – Когда частица света, фотон, летит от светила, то не имеет массу покоя. Из-за этого я предполагаю, что поле масс – безумная скорость. Все дело в динамики и колебание. В фотоне сильные частицы остаются внутри, но вращаются из-за нестабильности связей. Быть может стабильных частиц там просто очень мало, потому нет массы покоя. Зато в фотоне много слабых частиц. Они выходят, стелятся и создают ковровую дорожку – волну. Она – своеобразное поле масс. Чем слабее связь, тем больше получается длина волны, а судя по тому, что свет перемещается по гравитации, неудивительно, почему дальние звезды имеют красный спектр.

– Теряет посыльных в пути? – предположил Варфоломей.

– Именно, – подтвердил Арагонда со сластью. – Фотон вращается непрерывно. Его движение – это скоростное вращение. Внутри фотона частицы севера перемещаются на юг, будто бы птицы рвутся в теплые края. Их динамика – энергия, топка, которая подстегивает слабые частицы, отчего посыльные программируют новую координату на гравитационной сетке.

Из-за нестабильности, фотон легко поглощают. Как помнишь, взаимодействия частиц могут меняться и преломляться, если свет попадет в другую среду, в вещество с иным вычислением и общением.

– Но как поле масс частицы может так усилиться, раз влияет на гравитацию целой планеты? – не унимался советник.

– Дело ведь не в одной частице. У нас атмосфера состоит из «тяжелых» газов (как, например, кислорода, углекислого газа) и содержит лишь следы «легких». Она защищает от высокочастотной радиации за счет своей массы, количества молекул, которые преграждает путь излучению. Когда свет проходит через атмосферу, его интенсивность уменьшается. Именно благодаря свету и частицам в воздухе мы видим небо таким.

Когда энергия фотонов возбуждает атомы в молекулах воздуха, они испускают электроны. Что ионы, что электроны создают магнитный поток. Как не крути, мысль сводиться к тому, что усиливается электромагнитное поле. Оно, как защитное покрывало, спасает, но и создается барьер для нас. Но, конечно же, атмосфера – только усилитель. Основной костяк мощного поля масс – тяжелое ядро.

Сейчас я расскажу дикость: солнечные лучи заряжают кромку атмосферы, как своеобразный провод из вездесущих жилок, а сильное электромагнитное поле гнобит гравитацию. Я думаю, такое «трение» не только программирует ткань космоса и удерживает атмосферу, но и создает наши сильные грозы.

Принцип в том, что дуги электромагнитного поля формируют трассу благодаря связи. Благодаря ей некоторые слабосвязанные частицы из поля масс поддаются гипнозу и начинают уходить из дома (связки) электрона и сворачивают с тропы, проулка, на общую трассу. Так они создают для электронов новую дорогу благодаря общиму магнитному потоку.

Вывод сам лезет. Раз электромагнитное поле – это большие дуги из раздутого поля масс или гигантское шоссе для частиц, которое сцеплено с гравитацией, то оно вытворяет единый сервер для синхронизации данных. Ведь не зря в далекие времена мы записывали на оптический носитель информацию. Поэтому, я предполагаю, что электромагнитное поле планеты – хранилище информации.

– Хранилище? – процедил советник со странной задумчивостью. Как только Варфоломей начал вопросительно озираться, Арагонда торкнул, затем продолжил:

– Вспомни нейроны. В дендрит сигнал входит, в аксоне выходит. Вспомни обычный магнит. Силовые линии выходят из северного магнитного полюса и входят в южный. В аналогии с черным ящиком есть вход и выход.

[север – это выход]. Когда частицы слабы, они вырываются.

[юг – это вход]. Думаю, потому что слабые частицы чувствуют силу, как хищник кровь, и голодные идут на запах еды. Если сила равна, то остаются в старом поле масс (в доме-связке).

Получается, юг и север – это распределители информации. Благодаря им мы чувствуем силу тяжести. У планеты в космосе частицы выходят из севера со слабой связью. Одни чувствуют силу связи и притягиваются к южному полюсу, а другие, более слабые, впитываются гравитацией и идут по каналу. Так ткань космоса обновляет свою сетку.

– Тогда скажите, как я за секунды узнаю по этой микро-, нано-, пико– частице, почему растет гравитационное притяжение? Ах, да, всё зависит от сотни таких частиц. Тогда уйдут годы, чтобы просто понять обыкновенную суть – почему возрастает гравитационное поле? – раздражённо сразил Варфоломей.

– Не шурши фильтром, – ответил Арагонда иронично, крылатая фраза стиснула Варфоломею зубы. – Ты так говоришь, будто у тебя нет никакой базы. Что, разве мы не знаем, почему притягиваются планеты?

Варфоломей хмуро продиктовал:

– Пространство и время искривляется, возникает тяготение между объектами.

– То есть когда изменяется вычислительный процесс в ткани, – сказал Арагонда в стиле Варфоломея. Советника это чуть смутило, но его польстили старания повелителя угодить слуге. – Сам посуди, разве благодаря вычислительному процессу не может возникнуть время? Если изменить процесс, появятся новые формулы подсчета. По-другому, когда пространство искривляется, частицы вычисляют новую связь. Связь для них – это язык общения (код формулы), а комбинация (тело формулы). Потому гравитация изменяет время.

На фантазийном примере выглядит так: светило опускается за космотканью, толкая, пока программный код взаимодействия не выравнивается, или скажем, пока гравитация не распределит энергию. Поэтому пространство в итоге не рвется.

Однако выравнивается код программы с усилием. Он передает лишние вычислительные данные соседям. Со стороны – единицы данных передаются от группы к группе, чтобы ткань не порвалась. По-другому: посыльные скачут по связкам частиц. Причем в эпицентре гравитон чувствует давление, ведь там число соседей ограничено. И, чем дальше продвигаются вычисления, тем больше процесс создает эффект растягивания. Он может достать до нескольких планет и создать солнечную систему.

Принцип работы нашего двигателя, как раз в обмане вычислительного процесса. Но он неподатлив, потому что ещё есть эффект: чем больше тел, тем сильнее они воздействуют на ткань и создают вычислительную нагрузку. У нескольких близких тел, как две планеты или светило и планета, код программы встречается, становится иным и растягивает ткань с новыми данными.

Ты явно видел модель силы гравитации на натянутом полотне. Но пример не казался идеальным, ведь пуская второй шар, объекты с массой сталкивались. Не хватало бесконечного падения двух массивных тел вокруг друг друга. И не удивительно, ведь у атомов в полотне иной программный код общения.

– Значит, полагаете, что связка частиц меняет комбинацию по формуле? Тогда как узнать внешность кода? Сомневаюсь, что она будет напоминать комбинацию наших чисел.

– Да, Варфоломей, наконец, ты живо рассуждаешь. И я также подумал. Полагаю, части кода космитона или его параметры – сумма всех видов левитации.

Варфоломей пфыкнул:

– Глупость. В жизни не представлю в космосе звуковую левитацию. Веревка действует на камень с силой, когда тот вращается. Так же светило крутит вокруг планеты с силой гравитационного притяжения.

– Это ты кстати подметил. Я помню, тебе не нравиться понятие центробежная сила. Но это не проблема. Центробежную силу никто не запрещал связывать с инерцией. Ведь именно импульс раньше помогал поднять станцию за счет сгорания массы. Если хочешь, я подстроюсь под твой лад?

– Говорите как вам угодно, повелитель, – уступил советник. – Моя обязанность вас слушать, понимать в любом контексте. И давать советы.

– Даже если я скажу, что гравитон в равновесии, как сбалансирован космитон?

– С чего вы так решили? Разве гравитон не должен нести искривленный код?

– Всё зависит от логики. Объясняю, центробежная сила отталкивает от центра, а центростремительная притягивает к центру. Оттого в невесомости при вращении они уравновешены. Так?

– Меня больше устраивает мысль, что невесомость рождается, когда отсутствует вес или тяготение. У нас вес – это сила, с которой тело действует на поверхность (землю). Потому любят говорить, что вес равен силе тяжести. Если ускорение тела уравнять ускорению свободного падения, например, когда падает лифт, то вес будет нулевым, а тело подлетит.

– Раз так, то ты знаешь ответ: если планеты свободно падают на светило, тогда откуда силы поверхностного натяжения? Например, вода в космосе левитирует, а форму шара ей придают молекулы, которые тянутся друг к другу, как можно ближе.

– Вы меня проверяете или полемикой балуетесь? Я только соглашусь с вами в том, что центростремительная сила – гравитационная сила, которая притягивают космические объекты к центру планеты, потому что те падают в гравитационную яму с ускорением. И падая, вращаются, как ком, оттого форма шара.

– Хм, отлично. Значит, моя теория также оправдана.

– Ваша теория только говорит, почему ткань тянется и меняется время! Другие идеи напоминают догадки.

– О нет, Варфоломей, ты ещё не выслушал меня до конца.

Советник набрался терпимости, вздохнув.

– Я долго думал о невесомости, – продолжил Арагонда. – И пришла идея: может центростремительная сила – та комбинация частиц, которая часть баланса?

Варфоломей надоумлено поднял бровь. Повелитель решил уточнить.

– Космитон состоит из центростремительной силы. Значит, как часть противоположности, должен быть порядок частиц, который толкает от гравитона, чтобы уравновесить код внутри. Это центробежная сила.

Код выравнивания – эффект того космитона, у которого центробежность = центростремительности. Их сбалансированность создаёт космитон.

Поэтому мне не нравиться, когда гравитацию называют центростремительной силой, – добавил Арагонда и по сгорбившейся ямочке на щеке понял, что Варфоломей тоже не любит такое сравнение. – По мне так гравитация только искривляет код космитона, последовательность частиц. Когда код искривляется, то полотно метафорично тянется относительно точки, нет, лучше зоны искривления.

– Это что за понятие? – не понимал советник, хотя припоминал что-то из уст повелителя.

– В учебниках и статьях его нет. Зона искривления – касательная трения силовых магнитных линий (относительно планеты), а относительно гравитации – зона запуска нового вычислительного процесса.

Иридий через губу фыркнул. Он напрягся, чтобы понять высказывания. В этот миг глыба вновь прибрала окно к рукам своей тени.

– В зоне искривления существуют сильные связки, чтобы ткань не порвалась или строение космической сетке не раззадорилось. Место таит море данных. Именно туда в наибольшем размере двигаются посыльные из электромагнитного поля планеты. И в этом выгода.

– О-о, очень большая, – утвердил Варфоломей.

– Что ж, скажу иначе. Я ввёл такое понятие из-за мысли: может именно из-за гравитона возникает центростремительная сила? Она, как огрызок, остается, когда отправляют посредников центробежкой. Итог – якобы усиленная ткань.

– С чего вдруг недостаток кода создает сильные частицы? Что за посредник?

– Всё не понимаешь? – уточнил Арагонда, на что Варфоломей виновато покачал головой. – Что ж вспомни болезни. Организм заражается, когда на него действует вирус. В гравитации ткань космоса подхватывает болезнь от слабых частиц. При постоянной атаке тело вырабатывает иммунитет и становится сильней. Сильная связь у гравитонов – такое же последствие, где белки иммунитета – посредники из центробежной силы.

– Да-а, – гаркнул советник, – пример сути не меняет. Интересно, чем болезни гравитации зависят от трения?

– О, ты заинтересован? Ну, хоть что-то.

Советник тсыкнул на грубость, но принял её, как очередную замашку повелителя. Тогда Арагонда сразил новой причудой.

– Знаешь, силовые магнитные линии мне напоминают лепестки.

Варфоломей сморщился, будто представляя, почувствовал, как жжёт в животе.

– Они растут от центра, неистово стремиться от него, тянутся к космосу, касаясь гравитации. Как бы ты не хотел, но все лепестки оставляют центр и идут на волю, касаясь воздуха. Магнитная линия всегда привязана к гравитации, к зоне искривления. Потому важен угол трения.

– Чую, ваше трение приживется, только если найти, где его применить.

– Поэтому я хотел установить сканеры на корабле. Благодаря углу трения можно предугадать программу искажения гравитации, подловить посыльных поля масс. Угол трения – показатель. Он и наложение кода двух объектов помогают, например, создать путь, когда планеты двигаются вокруг светила.

По сути, угол трения будет важен для расчета и прогноза, потому что ты пока не нашел мою частицу, – съязвил повелитель. Варфоломей тихонько прорычал. – Сейчас же вычисления похожи на... угадайку. Всё потому что процесс для нас вероятен или даже непредсказуем. Когда частица себя рассекретит, то тело ткани будет читаться, как будто на бумаге появятся чернила.

– Вы так в этом уверены? – протянул Варфоломей без энтузиазма.

– Не сомневаюсь. Я уже представляю вероятную картину. К примеру, – произнес Ар торжественно и сделал паузу. – Мы будем видеть сам процесс. То, как ткань начинает вращаться и углубляться. Причем я представляю водоворот.

Возьми свою чашку с настойкой. Начни её вращать. Сам знаешь, что в центре появиться впадина, а пальцы почувствуют, как стакан тяжелеет, будто на стенки давит вода. А на глазах прелесть: вращение будто создает смерч, углубляется в центр.

– Она пуста, – утвердил Варфоломей с улыбкой нашкодившего ребенка.

– Не суть, – изрек владыка сухо.

– Но зачем гравитонам или космитонам вращаться? – снова влез в их беседу Иридий. Он будто демонстративно хотел показать Арагонде, что сидит в этой комнате, что существует, что-то же требует с повелителя доказательств.

– Там начинается буря, галдёж и вой толпы. Своеобразный базар. Он – доказательство того, что вычислительный процесс начинает работать, – говорил Арагонда, но даже не поворачивал на сына шлем.

– Водоворот значит? Хм, а что на дне? – поинтересовался Варфоломей.

– На дне зоны искривления? Я бы сказал точка искривления.

Иридий посмеялся неотразимости простой логики. Варфоломей ни мог не улыбнуться.

– Потому различай зону и точку искривления. Точка покажет код, над которым будет парить или левитировать объект с массой. Думаю, именно в точке искривления посыльные проходят обработку и создаются посредники, а касательная или угол трения как раз покажут код, который будет распространять объект массы.

Тогда Варфоломей решил уточнить:

– В итоге зона искривления утопает в гравитационной яме, потому что её гнетет масса данных. Посредники будут рваться оттуда, как вода из переполненной бочки. Волна посредников нахлынула, переполнила зону, а потому лезет вширь, чтобы распределить код.

– Всё же пошел в моряки? – вновь намекнул Арагонда, почему-то Варфоломей спокойно отреагировал. – Кстати, забыл. Когда говорим о яме, ты же понимаешь, что это метафора?

– В смысле? – спросил он и разинул рот.

– Когда-нибудь видел яму в море?

– Понятно. Потому мы говорили про водоворот и дно? Вы хотите сказать, что мы плаваем в космитонах.

Иридий деловито подчеркнул:

– Точнее в гравитонах!

– Именно, – подтвердил Арагонда и только слегка покосился на сына. – Просто яма легче ассоциируется. Иначе трудно объяснить, почему масса создает границу. Например, у солнца масса больше, потому планеты утопают в её яме. Эффект можно заметить, когда планеты вращаются вокруг. Под звездой самые сильные связи. Они такие потому, что космическая ткань должна удержать светилу и не порваться. В итоге частицы планеты чувствует связи звезды, и потому стремятся к ней.

Как ты знаешь, существует нечто, что массивнее светила, притягивает к себе все звезды, которые покорно плывут по течению. Думаю, ты представляешь, как может выглядеть точка искривления у него.

Вдруг Иридий начал разглагольствовать:

– Если поймет, то нонсенс. Лично я не могу представить, настолько быстро код сверхмассивной черной дыры может без потерь достать до другой галактики. Ведь галактики то же друг к другу притягиваются, верно?

Арагонда улыбнулся дельной мысли сына и похвалил его. С непривычки Иридию стало как-то не по себе.

– В точку искривления черной дыры истекает гигантская масса данных. Её любят называть сингулярностью. Как я говорил, чтобы избавиться от посыльных, нужна центробежная сила. Центробежная сила, как почта, отправляет письмо по проводу. Она создается относительно точки искривления (не зря же там частицы самые сильные). Но, центробежная сила – это лишь часть нового кода, которую позаимствовали из баланса. Её приложат к посыльным, как конверт или двигатель. Из-за центробежной силы посредники выбрасываются наружу.

– Тогда из черной дыры выходит уйма данных, – загалдел Иридий. – Но разве так должно быть? Разве она не притягивает объекты? Зачем создаются посредники? И почему бы посыльным не остаться на месте?

– Центробежная сила всегда будет распределять лишний код. Потому что до горизонта событий ткань уж точно состоит из гравитонов. Значит, даже не сама точка, а хотя бы зона у сингулярности должна знать закон. Когда центробежная сила покидает гравитон, остается только центростремительная сила – прародитель сильной связи. Её сила притягивает, как магнит.

Всё это время я клоню к тому, что центробежная сила напоминает скорость распространения гравитационного поля, а та родственна квантовой сцепленности. Уже доказали, что скорость распространения гравитации не связана со скоростью света. Современные измерения отодвинули эту скорость ещё дальше, как минимум, на 10 порядков быстрей скорости света.

– Вы не думали, что в сингулярности ткань и гравитоны просто могут не существовать? – заметил Варфоломей.

– Размышлял. Я думал над тем, что в точке искривления нарушается граница. Поэтому частицы сливаются и создают сверхсильную связку. И, чтобы сохранить структура ткани, из зоны истекают всё посыльные, а вычислительный процесс создает безмассовые частицы, которым не интересны законы бытия. Им черная дыра не помеха, зато космическая ткань чувствует облегчение. Скажем, вычислительный процесс использует черную дыру, как кишечник, может, фабрику переработки.

Но, даже если ничего там не существует, такая мысль не меняет то, что возле черной дыры есть ткань. Может быть даже то, что вся материя мира истекает туда, лишь жалкая попытка вселенной выровнять код, не порваться и не растеряться в миг.

– Всё равно не понимаю, зачем покидать зону, когда отменно кормят, – не мог угомониться наследник.

Варфоломей усмехнулся и сказал:

– Потому что действие связано с противодействием. Я правильно понимаю? Вот только как будет выглядеть сила действия?

Тогда Арагонда посмотрел на глобус. На верхней полке шар вращается над магнитной поставкой. Повелитель аккуратно переместил его на стол, чтобы не уронить вращающийся волчок, и сгреб стопки.

– Что ты знаешь о своем глобусе, Варфоломей?

– Вы о магнитной левитации? Ну-с, глобус левитирует над электромагнитом, когда подставка подключена к сети. В ней двигаются электроны, и их потоки сливаются в одно общее магнитное поле.

– А что если не одно? – заметил наследник.

Советник с задумчивостью промычал, потом улыбнулся и неуёмней продолжил:

– В каждом атоме циркулируют токи, потому что у ядра движутся электроны. Вокруг каждого атома, таким образом, создается маленькое магнитное поле. Если поля одинаковы – они складываются и образуют общее сильное магнитное поле (такова суть магнитов). В электромагнитах ток имеет определенное направление электронов, как у подставки. В обычных веществах направление случайно, из-за чего магнитные поля гасят друг друга, и общее магнитное поле не возникает.

Суть левитрона в том, что магнит действует на объект, приподнимая магнитным полем. Подъём этот компенсирует ускорение свободного падения.

– Значит, ты согласишься, что именно электромагнит сейчас играет роль "ткани" этой маленькой вселенной, – заметил Арагонда. – Думаю, когда возникает электромагнитное поле, микромиру чудится, что поле масс отдельных электронов раздувается в единую сеть.

Суть раздутого поля масс в том, что некоторые слабосвязанные частицы из тропы электрона уходят на общую трассу магнитного поля. Они чувствуют сильную связь у южного полюса, будто бы машины выезжают из проулка собственного дома и едут по трассе в крупный торговый центр на другом конце города. Сомневаюсь, что ты попадешь из собственного дома в торговый центр через парадный вход.

Ты же думал, почему существует ускорение свободного падения?

Вес – это следствие. Масса – действие поля масс.

Параметр масса создается слабосвязанными частицами. Вес – когда масса действует на определенную поверхность. На планете действует ускорение свободного падения. Получается, вес создается, потому что некоторые неуловимые слабосвязанные частицы уходят из материи и стремятся к ядру планеты. В ядре сильнейшие цепи, потому к ним все притягиваются. Также и у солнца есть самый тяжелый слой, где и так мелкое поле масс в ядре постепенно ужимается. Как только поле масс даёт слабину, происходит ядерная реакция.

– Хочешь сказать, что нарушается граница, и атомы пытаются занять одно местоположение? Но как же так? Не по закону! – глумился Иридий.

– Да что ты, – ухабисто протянул Арагонда, – и они обязательно должны занять одно положение? У элементарных частиц остается собственное поле масс! Им лишь нужно переселиться и создать новый атом. И тогда водород превращается в гелий. Вот поэтому важно понять, как поле масс строит мир!

Теперь, Иридий, возьми глобус.

Сын отреагировал на просьбу неоднозначно. Сначала он фыркнул, будто Арагонда пошутил. Но отец ждал и не сводил шлем, воображая серьезность. Тогда Иридий закатил глаза, хрипло вздохнул и лениво слез с кресла. Когда он подошел к отцу, хапнул шар и вытащил его из магнитной ловушки. У подставки Арагонда оказался настолько близко, что наследнику показалось, будто их биополя отталкиваются.

– Ставь обратно глобус с магнитом на электромагнитную подставку, – приказал Арагонда.

Сын криво ухмыльнулся и начал водить руками, зная, что нужно найти определенную точку. Глобус в руках манцевал над подставкой в диких танцах.

– Что произойдет со слабыми частицами?

Иридий почувствовал нервный пинок:

– Хм, одноименные полюса будут отталкиваться?

– Примерно. Отталкивание – это локальное действие поля масс магнитов. Так сказать – это итог тождества границ. Полюса не касаются, потому что идет пассивный обмен, посыльные слабо чувствуют связи. А разноименные сплетутся, потому что идет активный обмен слабосвязанными частицами. Посыльные так ведут себя из-за кода программы в их теле, как мы из-за ДНК. Например, сверхпроводник вообще будет выталкивать из себя магнитное поле.

В голове советника тут же дрогнула струна. Он внезапно сник, обдумывая, затем заикнулся:

– Но глобус начинает парить, если его посадить на ямочку, будто бесконечно надает на подставку? Итог не похож не на притягивание, не на отталкивание.

– В этом и суть. На одноимённых полюсах объекты хоть и отталкиваются, но касаются силовыми линиями. Силовые линии, как трасса. На касательной, например, объекты могут обменяться посыльными (когда слабая частица перескочит на новую орбиталь, задев линии распределения другого объекта). Данные простираются и идут в центр синхронизации. Там корректируется граница не только самой материи, а ещё её силовых линий.

Просто слабые частицы почувствуют на стыке касания новую связь и некоторые предпочтут перейти в другую трассу, в новый объект с массой. Все потому что именно обмен посыльными корректирует местоположение материи, чтобы она не находилось в одном пространстве.

Иридий, наконец, посадил глобус. Шар запарил.

– Уж извините, повелитель, но: что за касательная, что за обмен манцует в силовом поле – это только вам очевидно, – заявил Иридий очень сдержано.

Тяжелый рок выскочил из Арагонды после вздоха.

– Представь шоссе в нижнем магните. Представь его у верхнего. В нижнем частица идет по шоссе от севера к югу. В верхнем аналогично. Однако, когда магниты ставятся одноименными полюсами, их магнитные линии сталкиваются.

Когда два шоссе сталкиваются, у частиц появляется альтернативный вариант. И частица, которая шла к югу своего магнита, может пойти на другой магнит, сменив силовую линию в точке касания шоссе (на своеобразном перекрестке). Быть может, частицы нижнего шоссе толкает верхнюю (либо наоборот) и потому та меняет траекторию. Этого не узнать, пока не найти и не увидеть частицу.

Варфоломей на намек неказисто цыкнул, но Арагонда продолжил.

– Магнитная яма или впадина, в которую левитрон садится, представь как обмен посыльными, которые перешли в точке касания. Яму считай центром синхронизации, куда скапливаются частицы силовых линий.

Представь. Посыльный идет по силовой линии электромагнита (подставки), ловит трассу магнита (глобуса), чувствует связь и отрывается к нему. Обратный процесс есть у посыльных магнита.

Такой принцип может быть всюду. Магнитное поле у объектов возникает, когда электроны движутся в одном направлении. Если в атоме их много, и они двигаются по-разному, то поле компенсируется и не появляется эффект магнитного поля. Будто бы эффект левитронов, где внутри сталкиваются посредники. Может, поэтому мы на самом деле не касаемся стола, поэтому атомы не сталкиваются и строят решётку. У них там свои посредники, свои поля масс, подобная левитации. И в итоге они подчиняются тому же обмену центра синхронизации. Я клоню к тому, что: все, что я рассказывал о глобусе, примерно также происходит с границей атомов.

Ты задал вопрос, Варфоломей, как будет выглядеть сила действия?

Я спрошу, на что будет действовать центростремительная сила?

– На объекты. А на планету... уходит? – задумался Варфоломей. Он уже в каждом слове повелителя видел подвох.

– Соображаешь, – похвалил Арагонда и выкроил глазом то, как Иридий грохнулся в кресло. – У подставки глобуса появился якобы "сервер". Магнитные дуги имитируют ткань. Электромагнитное поле подставки создает муляж гравитации, а магнитная впадина (яма) эмулирует точку искривления. Центр синхрона – место всеобщего обмена. Сервер – всё то же электромагнитное поле. Нити – силовые линии возникают, когда слабые частицы движутся по дуге, как электроны.

Может ли центростремительная сила идти из центра синхронизации электромагнитного поля?

– Хотите сказать, что центростремительность учитывается в сервере, но приходит от точки искривления пространства? – предложил советник.

– Точнее от частиц, что эта точка создала. Почему они идут от гравитации к планете, к серверу? Твоими словами: сила действия связана с силой противодействия. И когда из космитона уходит код центробежности, то в точки искривления остается код центростремительности. Он улавливается планетой, когда идет в сервер, в центр синхронизации. Так космитон остается в балансе и формируется гравитон.

Поэтому в искусственной ткани сервер создает нужную силу толкания на определенной точке (единый центр для синхронизации). Только, в силовых дугах, некоторые слабые частицы из глобуса притягиваются не гравитацией, а южным полюсом подставки.

– Думаете, поэтому космические объекты притягиваются к центру планеты или тяжелому ядру? – заканчивает Варфоломей за повелителем.

– Оставлю на твой вердикт. Главное, – сделал Арагонда упор, когда услышал, как Иридий долбится затылком о спинку кресла, – логичность соблюдена?

Советник сморщился, пытаясь осмыслить всё ранее сказанное.

– Всевышний, – привлек Иридий к себе внимание. – Тогда зачем вы отвоевали хладагентные залежи «Ордена», если для двигателя нужно только искривить пространство? Своих что ль не хватит? Всё не могу догадаться!

– Я поражен, – прогудел Арагондав фильтр. – Всё маешься над моей проповедью?

– Как ты над моим списком, – огрызнулся Иридий. – Вот только я отличаюсь благоразумием.

– Советничик, – насмешливо произнес повелитель. Зубы Варфоломея завыли от обиды. – Оставь нас с Иридием наедине.

Советник изыскал нечто среди стопок, затем Иридий углядел, как Варфоломей сунул руки в ванадиевые перчатки. Они обменялись взглядом. Советник нацепил шлем, после шорканья электронных листьев. Потом Варфоломей удалился из собственного кабинета.

– Не лезь в научные разработки, – тут же метнул приказ Арагонда и неудовлетворённо промычал, когда сын закатил глаза.

– Если ты не заметил, я стараюсь заключить с «Орденом» мир, – возразил Иридий, когда спрыгнул с кресла, – чтобы спасти жителей империи от бессмысленной бойни.

– Белые короли знают, что такое мир? Поэтому «Орден» захватил полмира? Милый мой, после бойни они делают фарш и пируют. Потому что новые земли и ресурсы дают больше власти. Именно жест власти. Другого языка они не знают.

– Да, может белые короли бегают за властью, но хотя бы живут в настоящем, реальностью. Они строят мыслимые планы на будущее и не далеки от подданных. Да и с каких пор язык «Ордена» так тебе противен? Не любишь властные поцелуи? Но так не подставляй губы. Им нужно сотрудничество, а нам – мир.

– Нет, милый, мои губы не спасутся. Мир – это тот же засос. Только в его случае ты делаешь вид, что всем приятно.

– А, на войне, значит, кайф получает только одна сторона? Да? Тогда что-то я не чувствую удовлетворения!

– Просто ты не умеешь расслабляться. Заведи любовницу и прекрати скулить, как младенец. В этом мире все помирают, просто на войне это легче осознается.

Иридий вдруг начал давиться смехом.

– А ты уже завел себе, как погляжу. В лице «Ордена». Что ж ты раньше не сказал? Потому так себя ведешь? Да, теперь ясно. Я же мешаюсь, как капризное дитя в середине бурного секса.

– Хватит! – рявкнул повелитель, что слова аж со звоном раздались в ушах Иридия. – Я ничего не обязан. Особенно тебе!

Фильтр прошуршал, когда Арагонда вздохнул от усталости. Где-то, в чертогах, чувствовалось, что общение с сыном ему дается тяжелее, чем споры о пространстве. Иридий же отвернулся и прорычал от резкого вскрика отца. Затем, из-за его молчания, от тяжести, наследник навалился на стол. Через минуту Иридий остыл. Зато в душе как-то стало горько и пусто. Слова. Они имели двойное дно. Оттого теперь всплывать трудней.

– А твой народ, повелитель, – преспокойно сказал сын. – Ты ему тоже ничего не должен?

– То, что должен, уже отдал. Теперь, если хотят большего, пусть заслужат.

– Вот как, – вырвалось у Иридия в полушепоте.

Сын оттолкнулся от стола и встал перед повелителем. Глыба подсмотрела в окно за их спором.

– Тогда что я обязан сделать для вас? – услужливо спросил он.

– А ты что-то можешь?

– Много чего, – ответил Иридий тут же. – Всего не перечесть. Но ведь тебе это не важно? Например, знаю истинную причину, которую кормит неистовое любопытство. То, что интересует не только «Орден», но и всех в этой империи.

Арагонда хмыкнул в шлем, но промолчал.

– Скажи-ка, старик, как тебе удается так долго жить? – спросил сын с намеком. Арагонда рассудительно понял, что Иридий имел в виду.

– Веду здоровый образ жизни, – ответил уклончиво.

– При стольких врагах ты заботишься лишь о здоровье? – продолжил Иридий играться с ним. Арагонда почувствовал, что губы под шлемом тянутся в улыбку.

– У меня нет врагов. Вокруг одни лишь завистники.

Иридий усмехнулся в ответе, покачал головой. Разгадки он не ждал, а после разговора понял, что всем обязан. Возможно, даже подаренной жизнью. Причем он не возникал, не отрицал и не говорил что-то против. Иридий давно понял, чем обязан отцу. Вот только отплачивать некому. Куда-то его отец пропал при рождении. Иридий молча ушел. Пряча лицо и убегая, он хотел скрыть печаль от черствой надменной глыбы.

Повелитель же удивился тому, что Иридий просто ушел. Сейчас, когда начался разгар вопросов и ответов, интриг и игры слов, все резво и неожиданно закончилось. Кабинет Варфоломея опустошался и стал бездуховным, а повелитель неудовлетворенным. Тогда Арагонда вдруг вспомнил, почему не любит детей. Если что-то дашь, то они всегда требуют больше. У юного сладкоежки всегда жуткий аппетит, а молодые нейронные пути только запоминают сласть на губах. Детям всегда надо больше. Слишком много обязательств. Где же истинная благодарность?

5

Шлем накинут кривовато. Секунды хватает, чтобы понять, как он давит на скулы и натирает. Когда Варфоломей прикрыл собственную дверь, насмехательства, обиды и раздражение прошмыгнули в коридор. А капризная кожа неутомимо взныла, показывая, как барабан на голове стирает льняную простыню на теле. Варфоломей тихо огрызнулся, пока поправлял шлем, поскрипывая им по разъёмам в шеи. Охрана проигнорировала его брюзжание.

На потолке антенну вздыбил магнит. Механическая рука проплыла мимо гири, которая раскружилась, пока натёрла стенку до блеска. Внезапно стих гул. На застывшей гире сенсоры уловили препятствие. У стены Тирей даже не шелохнулся, полируя антенну на шлеме. Только когда он отвлекся на шепот советника, злобная ухмылка украсила родимые пятна на щёках. Чистильщик объехал торчащий рог, а Тирей с забавой съязвил:

– Один советник спекся в доспехах, пока высылал повелителя в космос.

Охранники прогудели в фильтр, а Варфоломей скептично хмыкнул, затем гордо выпрямился, изображая невозмутимость. Он проигнорировал Тирея, в надежде, что тот промолчит, но затем понял: такого болтуна тишина лишь провоцирует.

– Вся дурь в медпункте закончилась, когда Варфоломей нашел частицу.

Фильтры прошипели, затем один охранник стух в кашле, когда долг дал бой беспечности.

Тут советник рявкнул:

– Прижги язык, если рот сам раскрывается!

Легкомысленный смешок сошёл с губ. Наконец суровый взгляд застыл на сером скоплении, а мощный рог начал топорщиться, подтвердив, почему Тирерий носит желтую молнию на плечах. Варфоломей сглотнул, хоть тяжелей прежнего, но тише труса. Камень для полировки лег в примагниченный подсумок. Шлем с антенной повис у пояса Тирея.

– А у тебя язык не болит вылизывать сапоги повелителя? – сразил он паузу.

– На что намекаешь? – вырвалось у советника.

Ярость намылила алые глаза, и Варфоломей безропотна протопал к Тирею. Телохранитель преспокойно тсыкнул и вобрал воздух в першащее горло.

– Зря ты подлизываешься к Арагонде, – шепнул, посматривая на стражей.

Гиря вновь наткнулась на Тирея. Тогда телохранитель оттолкнулся от стены и скрестил руки над Варфоломеем. Незатейливый шутник приник под гигантом.

– А раньше воспевал патриотизм! – усмехаясь, негодовал Варфоломей. – Громче меня восхвалял империю.

Тогда Тирей подхватил советника под мышку, демонстративней дружески похлопал и склонился к его шлему.

– Восхвалял? – переспросил негромко и протянул. – Ошибаешься.

Я просто гордился сильной и справедливой властью. Повелитель, ты же знаешь какой он: непоколебим, умен, в меру беспощаден. Если сказал, тут же исполняйте. Он вселял уважение. Зато теперь характер не впрок. Арагонда давно должен был уступить власть приемнику, раз не умеет подстраиваться под время. По мне так властелин должен не только развязывать войну, но уметь идти на компромисс.

Согласен?

Варфоломей тсыкнул, показывая как слова Тирея глупы и банальны.

– Естественно! – тявкнул он. Вдруг Тирей сильней утянул советника и постучал по фильтру. Подсознание протрясло губы, и Варфоломей следом прошептал. – Но кто сказал, что мир с «Орденом» целесообразен? Вдруг повелитель поступает мудрей?

– Уверен? – парировал Тирей.

Наконец он отвел Варфоломея чуть дальше от двери, отпустил. Советник горделиво отряхнул доспехи, воображая, что Тирей напустил на плечи пыль.

– Посуди сам, гений. «Орден» захватил этот мир. Он устанавливает правила. Если бы мы заключили союз, то получили бы сильного друга, а Арагонда воюет с «Орденом». В итоге всё кажется глупым и безрассудным, – пожаловался он и затих, пророкотал горлом, а потом сгорбился над Варфоломеем и добавил, – неужели и ты не заметил, что Арагонда больше не достоин власти. Даже такой патриот, как я, видит все замашки повелителя и то, как быстро они тянут нас на дно.

Шепчущийся голос в динамики прощекотал ухо. Варфоломей откинул голову, отшагнул. В этом нашёптывании больше всего раздражало то, что Тирей будто настаивает на своей правоте.

– Претендуешь на моего советника! – вскрикнул с гневом Варфоломей.

– Именно. Причем я денег не беру, – ответил тот с озорством.

Зубы вновь выглянули из растянутого рта и показали то, как Тирея забавляет преданность безумцу. Что-то в его улыбке, бороздах над губами, в сщуринном взгляде и серебреной искре казалось Варфоломею глумливым и непростительным. Рука неумышленно сжала кулак, пальцы взныли и онемели, как вдруг на него налегла Мейпс. Она обвила Варфоломея, кокетливо моргнула и склонила голову к шлему.

– Какой-то ты раздраженный? Опять Тирей юморит? – эротичный шёпот не смог исказить динамик и будто приласкал ухо.

Кулак покорно сгладил горб, а ладони приластились к бедрам. Щёки Варфоломея словно раскалили шлем, когда он осознал, куда потянул ручонки. Кровь начала греть котел, жарить кожу и растирать вены, пока в сосудах не забилось эхо, в точь биению сердца. Вздох прошипел в фильтре, Мейпс улыбнулась и долгим поцелуем дотронулась до шлема. Её губы ощутили жар, который разогревал Варфоломей своим неумело прикрытым вожделением.

– Мейпс, милая, не думай так, – приголубливал Тирей, пытаясь отвлечь их.

Лапа стиснула белые пятна на её кисте. Тирей притянул к себе деву, поймал в объятии, чарующе улыбаясь.

– Ты же знаешь, Варфоломей всегда ворчит, – произнес он тихим сладким тоном и восхищённо прикрыл глаза, будто сладко вдыхая. Советник прикусил губу на такое наигранное позёрство.

Тут Тирерий нескромно поводил носом по шеи Мэйпс, утончённо вдыхая плодовый аромат. На секунду его губа коснулась кожи.

– Новые духи? – спросил Тирей прикрыто.

Мэйпс хитро улыбается, чтобы поддаться игре. Бесстыжее озорство Тирея подняло руку к талии, водя по одежде пальцами. Советник взглянул на них и обомлел. Вдруг губы сняли улыбку, Мэйпс отпрянула и шлепнула по щеке Тирея.

– Руки к грудям не тяни, со мной ребенок, – проговорила она и взглядом указала на Аниду.

Девочка морщилась в недоумении, пока Варфоломей прикрывал ей глаза. Анида опустила руку в ванадии и посмеялась. В её глазах никто не увидел смущения или стыда, только разразившуюся забаву.

– Значит, намекаешь, я первым начал? – спросил советник и скрючился. Анида завела руку Варфоломея за спину, начала её тянуть, прыгать, падать и свешиваться, посмеиваясь.

– И начал, и продолжаешь, – процедил Тирей, поглаживая пригретую щеку. Варфоломей недовольно фыркнул.

Пока Анида пляшет "у алтаря", охрана дарит поклон. За хлопком двери разразился тяжёлый вздох. Так Иридий хотел отрешиться от невзгод. До того как смех Аниды не подкрался в стан мыслей. Иридий поник. Его передернуло в мгновенье. Среди семени невзгод мелькало озарение, что Арагонда как-то странно себя ведет, когда девочка рядом. Никак обычно. Тогда Анида начала выглядеть в его глазах иначе. Иридий ощупал сознанием зависть. И тут же усмехнулся своей глупости.

Советник больше не манцевал на месте. Он облегчено вздохнул и расправил плечи, когда Анида прижалась к ноге Иридий.

«В чем дитя виновата? Нет. Это раздутое эго скрипит. Не будь, как он», – корил себя, а разум поддакивал, пока хозяин поглаживал макушку у детского рога.

Как только зависть отпустила сердце, Иридий рывком усадил девочку на руку. Анида оказалась такой мелкой и легкой, что двухметровый Иридий мог бы не напрягаясь подбрасывать её в воздух.

– Вы спорили о повелителе? – услышал он догадку Мэйпс, фыркнул в отвращении и закатил глаза оттого, как дарссеанка похотливо налегает на Варфоломея.

Дева прижалась к груди советника, сунула колено между его ног.

– Я слушал, как Варфоломей обожествляет повелителя, – монотонно диктовал Тирей и через смешок продолжил. – И говорит, как он непорочен и безмерно мудр.

– И прозорлив! – подчеркнул Варфоломей и с гордостью приподнял подбородок. – Наша империя неспроста источает самые передовые технологии.

То, как Анида вошкается и пытается усидеться, заставило Иридия приподнять и прижать руку. Девочка обняла его. Через миг Иридий увидел, как Анида начала на что-то всматриваться, не отвлекаясь на Мэйпс. Отчего наследник смог хоть на грамм расслабится. Почему-то толстая желтая молния на доспехах Тирея привлекла непомерное детское внимание. Анида приглядывалась к мелким полоскам, источающихся из неё, и невольно слышала разговор взрослых.

– Ох, – влезла Мэйпс с бахвальством. Она аж но улеглась на ванадиевую грудь Варфоломея и начала пальцами поглаживать броню, играясь с изгибами. Недовольство Иридия вновь поскрипывало по нервам. Он на секунду закрыл глаза и качнул головой, вслушавшись. – В нашей империи столько этих штук сделали. И водородные машины, и мечи, и те глыбы у замка. Потрясающе! Шепчутся, что идеи исходят от самого повелителя. Скажи, Варфоломей, правду говорят? Ты же главный советник империи, ну должен знать, откуда Арагонда берет идеи, как создает все эти штуки?

– Боюсь, что сам не знаю его секрета. Мне кажется, что все дело в нестандартном мышлении повелителя. Раньше, никому и в голову не приходило, что частицы, можно просто программировать. Буквально не провоцировать процессы, а указывать материи, как изменяться.

Мэйпс насмешливо прогудела. Варфоломей сжался, когда она полезла к нижним изгибам. Иридий тихонько прорычал.

– Меня забавляет то, что все называют Арагонду чудотворцем, – начал перечить Тирей. – Вообще вокруг него всегда витает силуэт тайны. Так и слышу: повелитель программирует материю? Он всесилен? Он бессмертен? Интересно то, как скептично ко всем слухам относится сам Арагонда.

– Да, повелитель все отрицает. И то, что он всесилен – вряд ли, – вдруг перебил его Варфоломей, сделав вид, что не чувствует, как нечто спускается ниже от талии. – У меня есть реальное предположение: он разузнал, как программируется мир и теперь пользуется плодами.

– Интересно, – рассудила с любопытством Мэйпс и приостановилась. Варфоломей и Иридий перевели дух. – А он может стать бессмертным... таким путем? – помялась и улыбнулась с глупым взглядом. – Ну, этим программированием.

– Может, хотя на словах всё выглядит гораздо легче, но-о, – протянул Варфоломей, будто взвешивая ответ, – если предотвратить пару процессов, можно чуть омолодить организм, вполне вероятно.

После таких слов Мэйпс утянула губки, с озадаченностью глянула на Иридия. Тут же Тирей начал почесывать подбородок, размышляя. Наконец долгожданно кабинет Варфоломея покинул Арагонда. Охрана сию секунду встала столбом, а Иридий в раздражение и с лютой усталостью отвел взгляд и схмурил брови. Причем сын заметил, что Арагонда задержался наедине со стопками из бланков.

«Неужели испугался того, что я мог изучить», – темнилась мысль.

– Мой повелитель, – с почтением проговорила Мэйпс, отпрянула от Варфоломея и поцеловала властителя в фильтр. – Всегда рада видеть вас.

Девочка с рук Иридия тянулась к повелителю.

– Взаимно, Мэйпс, – ответил Арагонда и сразу же приластился к Аниде. Причем наследнику показалось, что эта реплика вышла на автомате, что она уже давно загружена в постоянную память отца.

В миг Арагонда усадил дитя на плечи, где Анида обхватила ручками рог. Даже передавать ребенка Иридию не хотелось, оттого раздражение со страстью подплясывало по нервам.

– Пойдем в купол, с мамой? – провозгласила она, чуть подпрыгивая на плечах.

Повелитель начал придерживать Аниду за ноги, которые болтались и шныряли по доспехам, набивая ванадиевую грудь.

– Милая, мама сейчас у доктора, – незатейливо напомнила Мэйпс.

– Тогда передай Наиде, что мы гуляем в куполе, – настоял Арагонда и поклацал ванадием по коридору с ребенком на шеи.

Стража отступила от двери и последовала за повелителем. Варфоломей приклонился перед Мэйпс и наследником и вернулся в свой кабинет. В окне он вновь увидел глыбу, которая больше не бросала тень в комнату. Тогда Иридий подхватил Мэйпс за локоть и увел её в сторону. Тирей прислонился к стене, понимая, что лишний.

– Прекрати непристойничать и совать свой нос куда ни попадя, – прошептал Иридий, оглядываясь. – Никогда не думал, что умру от стыда, раз зову тебя матерью!

– Сынок, кокетство не порок. В древнее время именно оно приносило детей. Поэтому. Прекрати ныть! И не указывай, пока в повелители не подался, – надавила Мэйпс усмешливо и вырвалась из его хватки.

– Мы живем не в древности. Очнись. Как ты можешь считать себя статной самкой, раз буквально вешаешься на всех! Именно поэтому Арагонде ты безразлична. Он не воспринимает тебя в серьез.

– Пусть и так, – гордо возникала она. – Но и мне плевать на Арагонду. Я получила, что хотела – тебя и статус. Никто больше не дал ему наследника. Никто! Поэтому будь благодарен, что вообще родился. Иначе был бы всего лишь мелким сперматозоидом, который исчез через несколько дней в очередном семяизвержении.

Она выдохнула. Спор внезапно прервался. В молчании Мэйпс выпрямила осанку, решила поправить сыну волосы у рога, но Иридий отдернул голову и злобно прошипел носом.

«Благодарность за жизнь» – мысль снова билась в неистовстве.

В ответ Мэйпс хмыкнула. Она пожалела за свою резкость. Сдуру ляпнула, со злости, но теперь гордость не позволяла извиниться. Поэтому она просто проигнорировала хмурое лицо сына и покинула его с притворной улыбкой, которую всегда считала заразительной. Причем по пути к Наиде совесть не озябла. Она всё также скребла когтями по самолюбию.

6

Меч зазиял в небесной вспышке. Глаз уловил, как на призрачном лезвии моргнул свет. И пока электромагнитное поле уволакивает за собой белые хлопья, по пару уплывают багровые нити. От осознания кровь стынет в жилах.

Рука сжимает рукоять до легкого скрипа. Чудится, что она стала продолжением призрачного лезвия. Багровые нити исчезли. Кровь стекает по металлу, перебегая с пальца на палец. Капля лениво свисает, будто хочет удержаться на руке убийцы.

Раскат молнии сверкнул на полированном отражении. Хладагентный дождь шуршит по впалой земле, по озябшей холодом траве, по жухлым листьям на кустах, по горящим в ночи плодам. Он стучит по доспехам, по лицу, по крови. Обмокший Кораг лежит в тонкой слое пара на земле. Синюшные губы дрожат. Всматриваясь, опухшие глаза запеленали слезы. Они стучат по доспехам отца, но таят в шуршании дождя.

Белые хлопья попадали за каплями крови. Лезвие развеялось. Вансиан примагнитил рукоять и стер кровь с пальцев. В этот момент он увидел, как взгляд Корага помутнел, точно от осознания, чьи красные капли тот хочет убрать. Тогда Вансиан разглядел то бессилие, с которым ложатся под меч.

Он склонился над Наидой. Дочь улыбнулась знакомому родному лицу. Озябнув под дождём, её лихорадило. Зубы стучали. Холодный пар из губ высился к молниям. Но улыбка вмиг сникла, дрогнули брови, когда девушка почувствовала безопасность и неприкосновенность. И внезапно расплакалась. Ладони дрожали в судорогах, будто мышцы помнили, как сжимали край кровати. Металл околел холодом и бежал по пальцам, по руке, будто стучащий по телу хладагентный дождь. Веяло, что аж нагое тело вздрагивало от сквозняка. Тали и живот чуть околели. Юная грудь едва свисала, мерзла и тряслась, пока таз растирали движения. Ягодицы дрогнули в глухом хлопке. Пронзила боль. Она визгнула в подушку и вцепилась в кровать. Плетенное жесткими нитями одеяло запачкала кровь.

Вдруг Наида простонала и безудержно заплакала. Отец обнял её, закусив, тсыкнул сквозь губы, будто так сознавая, что остался с двумя детьми.

– Теперь, ты мой сын, – тогда сказал Вансиан.

Громкий смех вернул к надгробию. Детский хохот просто не вязался с той реальностью, в которой сейчас бредет Наида. Она знала, чей это смех. И отголосок увядающего "я" не мог увязать тот день с дочерью.

«Нет. Аниды не должно быть там», – взмолил стухающий приказ.

Он вернул к иной реальности. Там Наида стерла пыль с надгробия Корага. Дочь шелестела ногами по траве, прыгала за летающей игрушкой с парной нитью. Поглаживая надгробье, Наида всмотрелась в юные глаза, которые сияли изумрудной искрой, робела над жизнерадостной улыбкой – дар беззаботного детства, а ещё удивилась неустанному хохоту. И вновь поникла. Стоя над могилой, она не могла подавить воспоминания.

Их давний шепот впечатал в мозгу штамп:

– На самом деле я не хочу ребенка, – звучал голос Корага.

– Это потому что я больна? – пролепетала Наида. Какой же древней стала эта догадка.

– Нет. У меня нет желания, просто. Знаешь, мы – дарссеане хвастаемся, что далеки от дикарей, что высокоразвиты и высокоморальны, что вершина эволюции; но, когда доходит миг до дела, когда родится больной слабый ребенок, гены которого дефектны, с самих диких времен отцу дают выбор: утопить его или прижать к груди – большинство всё равно топят. Но не твой отец. Он не такой, верно?

И застыла длинная пауза.

Солнечный круг пробежал по прозрачному куполу. Тень ветвистых деревьев высунула пальцы. Щели взвыли, когда сквозь них дунул прибрежный ветер. От купола повеяло хладагентной прохладой. Прошлепав по редкой синеватой травке, Анида подбежала к матери. Их ладони сплели пальцы, пока Арагонда таился в тени дерева неподалеку. Со стороны он смотрел на отстранённое лицо Наиды. Видел, как она уплывает на волнах памяти.

Плоды деревьев затрепыхались. Трава колыхнулась в дуновенье, прошуршав, погналась за ним, а Наида бездвижна. Она всё тонет в памяти. Анида смотрит на надгробье, на маму, пыхтит. Наида всё стоит. Арагонда понял, что она снова не приняла таблетки.

– Дурная, – шепчет, ухмыляется.

Тихое дуновенье. Арагонда следит, помалкивая.

«Может она чувствует, что от надгробия холодит. Может, наконец, теснится догадка, что на самом деле Кораг не любил её», – уловил это он.

Повелитель до сих пор держал такую мысль. В ней Кораг использовал Вансиана, чтобы прожить, когда остался один, без отца, а потом, чтобы выжить в бою, прикрываясь телом убийцы. А старик не противился. Он сам этого желал, чувствуя скрип совести. Наиду же использовал, как вариант, как плодородную деву за пазухой. Яро вспоминалась беседа, где Кораг клонился, чтобы нравится другим ради своего эго. Потому рыцарь играл в благородство, а Арагонда со стороны забавлялся. Повелитель просто наблюдал за актером, который играет с жизнью.

Но свою хитрость Кораг до конца не сознавал. Эгоизм – он также притворен. Эгоизм вшит в нас подсознательно. Он – тонкий фундамент, по которому издревле эволюция строила скульптуру. Иногда Арагонда задумался, почему Кораг не захотел брать старика на битву. Быть может, привязанность подкралась к сердцу также неосознанно. Или пробудилась боязнь, что старик подставит его, потому что слаб.

Но всё это древние мысли. Сейчас Арагонду хватается за другой хвост. Его забавляет то, как Наида борется, сопротивляется, настаивает на том, что не больна. Чем-то такой дух напоминает упрямство Корага. За ним интересно наблюдать.

Сейчас Арагонда читает в тиши живописную картину. Хоть Наида больна, но истина ведь всегда глубже. В генах говорится, как должен выглядеть и работать организм, но сейчас правила выполняет диковинное тело. Ген нестандартный, но случай обычный для мира, а итог: сознание уплывает. Своим существованием Наида подтверждает простую мысль, что гены не только создает тело, но нашу реальность в мозгу.

Ему хотелось спросить: чувствует ли Наида, как любовь остывает? Объекта страсти нет, но есть зыбкое ощущенье, как связь постепенно слабеет. Со временем в памяти останутся самые сильные образы. Может поэтому нас будоражит ностальгия? Связь всплывает. Но даже эти образы будут скуднеть, увянут.

Он хотел бы подойти, взять Наиду за руку, прижать и прошептать на ухо: не осознаешь, что подзабыла Корага? Такой вопрос убил бы. Просто дева не понимает: что сознание ищет, что мозг старается вспомнить неспроста. Нейроны, построенные по чертежу, работают, как умеют. Им не хватает старых связей. Начинается ломка. И это грех заветной любви. Она остывает продолжительно, медленно, причиняя страданья.

Глядя на щели купола, Арагонда спрашивает себя:

«Что же такое страданье у частиц и нейромедиаторов? Наказанье? Целенаправленная атака на сознанье? Не глупость ли? Смысл заставлять разум страдать, если объект недостижим? Ведь здоровые не бьют себе по лицу. А когда мы лишаемся блага, мозг будто себя избивает, заставляя страдать. В чём же смысл самоистязания?».

Солнце вновь проплывает по стеклу. Бьёт в глаза. Шлем размазал рисунок на экране, когда Арагонда опустил взгляд на Наиду.

«Или ты пока не осознаешь, что Кораг мертв?» – подумал он. – «Абстрагируешься, потому что ищешь его, а нестандартный мозг не может выбрать иную комбинацию или альтернативный вариант. Что-то пытается построить в сознании образ. Кораг. Он сплелся с памятью, опытом. Однако теперь Корага нет, поэтому воспоминания простаивают. Нужно подтверждение. Тогда появится связь, а пока Кораг умирает. Интересно. Что в итоге останется от него?»

В этих размышлениях Арагонда видел иронию, потому что его нейронные пути устарели и не дают таких эмоций. Нужно растоптать новую тропу, пройти через неизвестные заросли и набраться новых ощущений перед космосом. Иначе он рискует превратиться в безжизненный астероид, который плавает по черному морю.

Повелитель отпрянул от дерева, пробрел к Наиде, встретив на себе изумруды Аниды. Он достал из подсумка баночку и высыпал в ванадиевую ладонь две таблетки.

– Наида, – позвал Арагонда. Она недоуменно проморгала и лишь потом посмотрела с пониманием. – Ты забыла принять.

Рука с двумя капельками подвинулась к глазам. Наида отвернулась.

– Я справлюсь, – спокойно сетовала. – Сама.

Тогда Арагонды улыбнулся своей прозорливости, но где-то внутри встряла досада: "всё же ты подаешь дочери не самый тактичный пример".

– Как хочешь, – не стал настаивать он, сжал кулак и спрятал таблетки в подсумок. – Только, когда витаешь, не забывай про жизнь.

Повелитель потрепал макушку у молодого язычка рога. Наида углядела полувзглядом и опустила голову на что-то внизу. Дочь устало тянула руку к матери, с усилием сжимав пальцами её ладонь. Осознав, Наида засутулилась. Рука осела к земле, к ребенку. Следом она увидела, как второй рукой Анида водит пальцем по надписям.

– Почему белых королей? – спросила дитя. Наида вздрогнула. Надпись: «Орден белых королей» у маленьких палец вводил её в ступор.

Их настигла пауза, и свист ветра через отверстия в куполе.

– Потому что они владеют большой территорией с хладагентными залежами, – тогда ответил Арагонда. Он встал с другого плеча девочки. – Её ещё называют территорией молочного покрывала. Если снять доспех и зайти в хладагентные пары, то можешь почувствовать испарения, словно ноздри улавливают пары молока, которые вздымаются из бурлящего сосуда – такие же густые, белые и ароматные. Хотя тело будет обжигаться отнюдь не кипятком. У нас такие дни не часты. У «Ордена» не редки.

– Ух ты, – растянула Анида. – Тогда почему они не назвались молочными королями?

Арагонда усмехнулся в фильтр.

– Тогда бы это была территория молочников.

Наида смотрела на них как отдалённая. Почему-то начало удивлять то, какой сильной и здоровой родилась Анида. Раньше Наида искренне думала, что дочь появится такой же слабой и чахлой, как сама она. Но оказалось, вся в отца.

"Сильны же его гены", – дивилась мать.

У Наиды всплыло в памяти. Кораг молчалив и подавлен. Говорит он нехотя.

– Скажи, как давно ты болеешь?

– С рожденья, – ответила неловко.

– Те таблетки у тумбочки твои?

– Да, – помялась. – Они приглушают туман в голове, но когда перестают действовать – это ад. Начинается борьба. Временами сжимают судороги, бывает, налегают тревоги, а потом чувствую, как сознанье уплывает, будто идея или мысль ускользает или не доходит. Я блуждаю в тумане с картинками, как будто окунаюсь в паровую голограмму.

– Отец, – протянул Кораг, запнулся и сглотнул, – Раис говорил, что болезнь передается с генами. Думаю, поэтому тебя не берут к самкам в «Орден». Мало кто захочет больного ребенка.

Как только Наида припомнила Раиса, спина судорожно оцепенела:

– А если родится больной? – где-то за дверью подвала прозвучал вопрос.

– Утопим. Детенышей животных же топят. Никто даже не возникает.

– Это же мой ребенок!

– Молчать! Ты будешь сидеть до конца жизни с больным? Я не собираюсь! Да и не смогу вовсе. Время не позволит, – внезапно он затух.

– Значит, хочешь утопить, – констатировал голос и сдыбился после паузы. – Как меня!

– Хватит ныть! Не утопил же! Я не такой зверь, чтоб сына убивать за небольшую мутацию.

– Но, – помялся Кораг. – Я не смогу...я не готов быть отцом. Пусть лучше не рождается.

– Я смогу! Выношу сам, если придется. Забудь пока. Думай лучше о другом. Вот получим нормального ребенка и можно будет её другим предлагать. Разбогатеем.

– Но как же Наида?

– Что Наида? В долю её хочешь? – тут Раис загоготал.

Как только Наида припомнила этот смех, то начинала сдавливать зубы, чтобы не выпустить из уст: «хорошо, что ты сдох». В ней боролись ненависть и искренняя благодарность. Наида радовалась тому, что отец убил Раиса. Тогда из мира ушёл паразит. Тогда Корага оборвали от Раиса, спасли. Пусть и не благими действиями. Она помнила всю печаль, всё горе, а также тяжелые мысли, которые неумело утаивал Кораг. Любовь. Или ненависть. Он никогда не понимал, что действительно чувствует к Вансиану. Однако Наида чувствовала уверенность: Кораг всегда знал, что испытывает к ней. Тогда он вызвал Вансиана на помощь. Кораг. Никто другой.

Стоя у могилы, она выжгла в голове мысли:

«Наверное, именно поэтому я до сих пор люблю тебя. Именно поэтому наша связь ещё жива».

Глава 4 Бессмертный ли?

1

Кадры голограммы мерцают перед повелителем. Провода под троном иногда электрически потрескивают, стучат и вьются. Но, сидя на кресле, Арагонда ни на что не сводит свой взор. Его интересует лишь свет из паровой колонны. И как только перед глазами начала маячила Анида, лишь тогда Арагонда лениво свёл взгляд. Девочка запрыгала по ступенькам. Арагонда приподнял бровь, но молчал до тех пор, пока юная улыбка не растянула губы у шлема. Он успел только охнуть, а Анида уже забралась по ногам, хватаясь за края защиты, как по скальным выступам, и села на колени. В удивлении повелитель навалился на спинку. Даже Иридий не позволял себе встать ни на одну ступеньку, когда он сидел на троне, а тут Анида забралась по ногам и без дозволения. Что-то внутри колебалось. Он не понимал, то ли кричать, не поощряя наглость, то ли ухмыльнуться детской храбрости и погладить незрелый рог. Но, после того как Анида легла на ванадиевые ребра, прижавшись, повелитель решил просто ничего не делать.

– Арагонда, а ты правда бессмертный? – задала она вопрос и уставилась так, будто повелитель сейчас засияет своей бессмертной аурой.

Арагонда прогудел в шлем, раздумывая. От ребенка он такого вопроса не ожидал.

– Отнюдь. Просто невозможно умереть, если не пришло время, – загадочно произнес и умолк. Он понял, что только так мог ответить ребенку, потому что говорить однозначно и просто не умеет.

Анида сугрюмила лицо в непонимании.

– Значит, мы все бессмертны, пока не умрем? – сразила следующим вопросом. Арагонда почувствовал, как кожа под шлемом краснеет. Его словно подловил на глупости младенец.

– Не-ет. Словом «бессмертный» называют тех, кто по мнению других не познает смерти. Однако они не понимают, что ограничиваются собой. По мне так, из-за того что одни умирают раньше, другие остаются бессмертными.

Морщинки на лбу Аниды подтвердили, что девочка ничего не поняла.

– В общем, считай что бессмертия либо нет, либо есть, но к нему относят долгоживущих.

– А ты долго живешь? – задала она новый вопрос. Арагонда тут же утомленно вздохнул.

– Достаточно долго, – скептично отринул.

– Как долго? Ты будешь дальше жить долго? Даже дольше меня? – начала Анида оживленно расспрашивать. Тогда Арагонда увидел в юных глазах непомерный интерес, на что только сильнее напрягся.

– Я буду жить столько, сколько хочу, – ответил уклончиво.

– Правда? – пораженно переспросила она. – Я так то же хочу!

– Сейчас, да. Когда поживешь чуть дольше, можешь не захотеть, – с ещё большим скепсисом утвердил повелитель. Анида с изумлением и непониманием раскрыла глаза и дернула головой. Потом она склонилась с жутким интересом.

– А почему? – спросила полушепотом.

Повелитель смутился. Он не понял, почему ребенок шепчется и ответил в том же спокойном размеренном темпе:

– Потому что, если хочешь жить – нужно страдать, а когда прожил слишком долго, то страданья начинают скуднеть, а радость чахнуть. И тогда ты просто существуешь. Тогда, чтобы жизнь снова, нужно искать новый опыт. Но если собственная реальность оскуднела, ты начинаешь искать жизнь за пределами её.

– Выглядит скучно, – пожаловалась Анида и по-ребячески сморщила губы.

– Именно поэтому бессмертие не подойдет каждому. Ты не выдержишь, если не научишься поддерживать форму души, оскуднеешь, если лишишься ощущений, а без смысла жизни и целей просто застрянешь в прошлом. Так что, жить вечность нужно уметь.

– А ты умеешь? – с озорством проговорила она.

– Нет, но я учусь. Постоянно. Я чувствую, как моя реальность опустошается. Но, изучая другие миры и души, осознаю, что исцеляюсь. Так я пробуждаю любовь к жизни. Наверное, потому что любовь и счастье – это не только связь, но и определенный порядок. Наверное, потому что они связаны со страданием. Ведь без боли счастье меркнет, – тут Арагонда резко затормозил. Анида начала теребить его пальцы от скуки. – Что ещё ты обо мне слышала?

– Ты всесилен, – пролепетала и улыбнулась она. Арагонда хмыкнул.

– Ты чудо, – добавила, не помня сложного слова. Арагонда посмеялся.

– Сомневаюсь, – с уверенностью процедил.

Тяжелые двери зала отварились и впустили Наиду. Дарссеанка чуть прошла и застыла.

– Анида! А ну слезь с повелителя! – возмутилась она. Девочка порозовела и тут же спрыгнула с колен Арагонды. – Теперь подожди за дверью. Я хочу поговорить с владыкой.

Дитя с грустью промычала, но как только увидела твердый настойчивый взгляд матери, послушно убежала за двери. Арагонда ничуть не удивился. Пусть девочка щалит, но Наиду слушается безоговорочно.

– Я бы хотела снова поговорить о Вансиане. Отец готов приклониться, раскаяться, если ты отменишь изгнание.

– Вот как, – буркнул Арагонда. – Если я отменю изгнанье? Он приклонится? Такое ощущение, что Вансиан не осознает свою ошибку и готов склониться лишь ради Аниды.

– И чем ты недоволен? – возмутилась Наида. – Разве это не твои условия?

– Мои, но одетые на изнанку! Я хотел увидеть, что Вансиан понял ошибку и раскаивается. Но в итоге он ставит мне условия? Сразу видно, что родом из «Ордена». Причем прошло почти десятилетие, а старик ничуть не изменился. Он хоть жалеет, что напал на меня?

– Конечно, отец обдумывал все. Он был тогда в шоке из-за смерти Корога, поэтому натворил дел.

– Ох, бедный, – поглумился Арагонда, а потом грозно продолжил, – преступления не прощаются из-за несчастий, иначе каждый третий бы их совершал.

– Отец раскаивается, чего ещё нужно? Вансиан просто хочет ходить ко мне и внучке в замок. Он не будет устраивать бунты и восстания.

– Хватит. Ты сама пришла, попросила простить отца. И тогда я сказал, что прощу, когда увижу раскаяние, смирение и должное поклонение перед владыкой. Слышишь, Наида? Прощу, раскаяние, смирение, поклонение. В этих словах есть торг? Его нет. Потому что торгуется белые короли и называют это дипломатией, а я принимаю решения. Размеренное, пусть и субъективное, но обдуманное и выгодное для меня решение. Понимаешь разницу?

– Хорошо, повелитель, – сменила Наида тон. Она поняла, что Арагонда чего-то добивается. – Вансиан готов преклониться и предстать перед вами.

– Отлично, – подстроился Арагонда под неё. – Я буду ждать с нетерпением.

– Однако, – гордо подчеркнула Наида, – могу я узнать, что будет, если Вансиан не удостоится прощения?

– Полетит с плеч голова, – сразу же заявил повелитель.

– За что? – удивилась она.

– Я запретил Вансиану находиться в замке. Приказ действует до сих пор.

– Вы не могли бы покинуть замок, чтобы встретится с ним? – обеспокоено предложила она.

– С чего вдруг? Не путай меня с Анидой.

– Ты что, опять со мной забавляешься? – рявкнула Наида с возмущением. – И не бубни про «торгуется только белые короли». Я же знаю, каков ты. Забыл про фразу «все мы эгоисты и угождаем лишь себе»?

– А-а, вспомнила мои прихоти, – ответил Арагонда и встал с трона. – Да, признаю, на мое решение могут повлиять разные обстоятельства, – говорил он и медленно спускался с коротенькой лестнице, приближаясь к Наиде. Дарссеанка постепенно ощущала, как расстояние сковывает её решимость. – Ведь кто я, если не учитываю мнение более подкованных и осведомленных в нужном вопросе.

Арагонда остановился совсем близко. Повелитель поправил локоны Наиды, а потом вмиг схватил за плечи, прижал её к доспехам. Дарссеанка вскрикнула от удивления. Наида начала убеждать себя, что это очередная игра, но чувствовала, что не готова к близости.

– Скажи, дева, как сильно ты хочешь видеть отца в замке? – шепнул фильтр на ушко. Губы Наиды затрепетали. Она сжала их, собрала волю в легкий толчок и отбросила повелителя.

Прохожие кланялись. Иридий и Варфоломей шли в тронный зал. У дверей им повстречалась Анида, которая играла возле охранников. Дитя с милой и застенчивой улыбкой поприветствовала их. Иридий поздоровался и удивился тому, откуда раньше исходила та злоба. Он чувствовал, что воспринимает Аниду, словно сестру. И тогда его кольнула мысль: «А ведь Анида такой же незапланированный ребенок. Только меня породила похоть, а ей дала жизнь любовь».

Чем-то такая мысль вдохновляла, как будто в зажигалке мелькала искра, но печалила, ибо не загоралось пламя. Иридию словно не хватало воздуха, чтобы осчастливиться сутью.

Толкнув массивные двери, Варфоломей проник в тронный зал. У лестницы он заметил Наиду. Шлем Арагонды валялся на ступеньках. Они целовались. Варфоломей неловко прокряхтел. Повелитель отпустил дарссеанку, сразу подхватил шлем.

– Ну-ну, Варфик. Мы слышали, как ты зашел, – сказал Арагонда, поднимаясь по лестнице. Наида со смущением чуть отошла и уступила Варфоломею место.

– Извините, что отвлекаю, повелитель, – начал советник, готовясь к гневу. По телу прошлись мурашки, когда бросилось озарение, что он нарушил интимные планы владыки ради очередной идеи по соглашению с «Орденом».

– О чем ты? – не пререкался повелитель, уселся и навалился на подлокотник. – Не волнуйся. У меня как раз пришла новая мысль по модификации ванадиевой брони.

– Вот как? – заинтриговал Варфоломея повелитель. – Оно реализуемо?

Арагонда коротко и надменно посмеялся.

– Боишься, что заставлю искать новый материал? Нет. Я скорее предложу новое долговременное направление в модификации доспехов – компактность. Не хороши ожидания самок, когда с плеч нужно сбросить сброд деталей.

И захохотал над своей шуткой. Варфоломей застыл в изумлении, не зная, как ответить. Наида фыркнула, чуть приклонилась перед Иридием у распахнутых дверей и вылетела из тронного зала.

2

Медный светоч постепенно окунается в горизонт. Одинокие вспышки бесшумно сверкают, пряча молнии в пуху редких облаков. Плоды на деревьях расцветают, пока крохотный сверчок ярится в колыхании колокола. Ветер освежает. Пусть с часу стемнеет, но никто не хочет покинуть этот парк. Пока что каблуки Наиды стучат по пешеходной дорожке, пусть их звон перебивают в беседе. Вансиан и Урла уже заметили, что она начинает пыхтеть. Учащенные удары в груди и усталость сбивали ритм. Чуть позже они приковали к скамейке. Ногу свело, но Наида смогла незаметно утянуть в туфле пальцы. И онемение отпустило.

С тяжелым вздохом Вансиан уселся с краю, повёл плечами и слегка размял шею, чтоб хоть на миллиметр сместить увесистый ванадий. Ноющее плечо утихло, но беспокойство заняло первенство. Он обратился к дочери. Наида уверила, что все хорошо, с тревогой осмотрелась и вздохнула с облегчением. Озорная Анида щеголяла от Ягады по травке, толкая тонкий слой пара. Девочка клацнула по лужице, и хладагентные капли разбрызгались по синеватым стеблям. Ягада вскрикивала и руками спрятала лицо. Стекая по одежде и листьям, капли роняли парную стружку.

– Забавно, – с досадой сказал Вансиан. – Только недавно придерживал Аниду за руку. Теперь она свободно носится по парку.

С другого краю села Урла и глянула на свою дочь. Лоб Ягады вырос, появились полосы на скулах, даже на щеках нарисовались линии. Мать невольно потерла пятна на своём веке. Улыбаясь, она глянула на глаза дочери и порадовалась своеобразному титулу их племени.

– Эх, – протянул старик с добродушием.

Тогда металлическая ладонь погладила плечо дочери.

– Не волнуйся, милая, – добавил он тихо и улыбнулся с покорным взглядом. – Я приклонюсь перед повелителем, извинюсь, и ничего не буду просить взамен.

– Это рискованно, – прошептала Наида. – Он может простить, помиловать, но в итоге выгонит из замка и не отменит изгнание. Ты должен настаивать.

– Доченька, ты же сама знаешь, Арагонда... он не любит, когда качают права. Забыла, что говорила минуты ранее? Ему нужно смирение.

– Арагонда всегда говорит двусмысленно. Потому что любит забавляться над другими.

На словах Наида пылает. Она вспоминает, как повелитель лицемерит, давит и берет верх. В эти секунды Наида ощущает неизмеримую слабость, больную беспомощность. С Корогом она чувствовала, что справится со всем. Но только не с Арагондой. И она хочет дать вызов слабости, бессилию перед могуществом, иначе чувствует, что утонет, учахнет от давления и не всплывет.

– Согласна! – встряла Урла. – Разве вы не видите? Ему нужно шоу, а не смирение. Эти указы и условия – вызов! Если не найдете другой путь попасть в замок, обойти правило, то повелитель будет издеваться до бесконечности.

К ним подходит Ягада. Она видит мать со спины, чалит к скамье, сбивая хладагентный капли. Вдруг молодая дева впала в ступор, услышав будто мольбу Наиды:

– Отец, понимаю, что ты хочешь сделать. Правда. Но не проси, я не буду послушно сидеть. Не хочу смотреть, как Арагонда легко властвует нами. Он же садист! Повелитель словно обладает нами... мной, как вещью, как игрушкой. Я не доверяю ему. Я хочу вырваться, хочу быть на свободе, но и остаться в безопасности.

– Не удивительно, – тявкнула Урла, а Ягада сморщилась, будто понимала, что сейчас ляпнет мать. Она увяла и, дрогнув, вжалась, обняла себя, припоминая, как часто Урла кричит на отца. – Сейчас такое время. Время рабства плодородных дев. Сейчас все мы вещи для самцов, – возникала Урла вкрадчиво, как вдруг утихла, когда увидела, как Вансиан закатил глаза, сщурилась. Как только они встретились взглядом, старик поперхнулся и тут же отвернулся.

Никто не заметил, как Наида поникла.

– Теперь готова, – раздался голос издалека, где-то за пределом сырой комнатушки. – Можно смело его пускать.

– Ты уверен? – лязгнул хриплый голос. – Сколько ему, неопытен небось?

– В подвале лежит плодоносная самка. Начихать на возраст, нужно ловить момент! Забываешь – ты же не из знати. И сын твой простак! Неужто хочешь, чтобы он служил и уплачивал налог пол жизни? И ради шанса. Ради пары коротких недель с девой. Меня всегда бросает в уныние, когда я думаю о будущем Корага.

– Знаешь, ты прав. Сколько я налог платил, а в итоге лишь одного получил. Скажи, Раис, ты сделаешь моему сыну скидку? Я же все-таки помог её доставить.

– Я отниму стоимость доставки, – со смешком ответил предприниматель.

– Ну ты скряга! Я, между прочим, в курсе, где ты её прячешь, – намекнул дружок.

– Проболтаешься и самку не видать никому, а в итоге скажут спасибо за службу родине и сделают небольшую скидку – где-то с год из числа лет сыну, если не тебе, – рявкнул Раис и хитро улыбнулся. – Ты уверен, что оно того стоит?

Напарник досадно прорычал.

– Вот именно. Я уверен, ради выгоды никто не сболтнет. Главное, найти проверенных смельчаков, – горестно вспоминались слова.

Их беседу память выковала, как правду. Горький опыт Наиды давно переполнили паранойя и страх. Пусть Урлу выгнали из замка, разжаловали, понизили в статусе за "ересь" и отправили на размножение в кабаре, но Наида до сих пор считает даму благородной дарссеанкой, опытной, подкованной в хитростях жизни.

Изгнание не стянуло дух статной дамы. И непокорность Урлы вдохновляет. Именно из-за неё Наида ощущает свой похороненный дух. И пока вдохновение варит котёл, решимость поёт заклинание, а уверенность хлещет под буйные всплески. Они говорят, что нужно бороться с Арагондой. Пусть даже здравый смысл понимает, в каком невыгодном положении она находится и как бессмыслены эта борьба.

И тут на дух накинулась болезнь. Эмоции Наиды плетут корни, пока ветер в парке шуршит травой. Мысли без таблеток сгущает туман и морозит листья. Сознание окаляет холодные пары страха, а желание и рвение конденсируют его в капли дождя. Хочется плакать. Хочется бежать. А когда мелькнул ужас, она поняла, что станет беззащитной перед миром за замком, как дитя. Тогда Наида дрогнула от беспомощности Аниды. И сразу же осознала: такую же беззащитность она испытывает, когда рядом стоит Арагонда. С ним Наида не чувствует себя в безопасности. Это не Корог. Арагонда не будет их защищать, а скорее испытывать и играть.

Ноги вздрогнули, судороги вцепились в пальцы – бежать захотелось сильней. Пусть она не понимала, куда спрячется с ребенком.

– Ягада, – удивилась Урла, – что ты там стоишь?

Молодая дева невинно улыбнулась.

– Немного запыхалась. Боюсь Анида переполнена энергией, в отличие от меня.

– И ладно, не мучай себя, – сказала мать.

В улыбке Наиды будто ничего не было. Она решила продолжить, шутя, посмеиваясь.

– Лучше присядь к нам. Ты же зреющая дева! Мы обязаны научить тебя хмурой занудной болтологии.

Внезапно Вансиан хохотнул.

– Ничего подобно, – начала отлынивать Ягада. – Могу и побегать.

– Что ж, раз не хочешь скорее взрослеть, твоё право, – ответила Наида, улыбаясь, а в голове мчится поезд мыслей. В сознание внезапно продолбилось озаренье, что Анида – будущая плодородная дева. И её гены не сковала болезнь. Теперь "Орден" может стать щедрей. Может, он предоставит дом, пищу, безопасность. Но как можно прийти к тем, кто заставляет дев рожать в 20? Немыслимо!

Пока Урла стирала капли хладагента с дочери, рука Наиды вздрагивала от злобы. Вансиан увидел, как её пальцы на ладони скукожились. Они тряслись, пока суставы ломили икры в судорогах.

– Послушай, Наида, – прошептал Вансиан, в надежде вызволить дочь из гневного болота. Отец обхватил ванадием её пальцы, достаточно нежно, чтобы утихомирить тряску. – Я не против подождать, поискать путь, но, – он протянул паузу и перевел взгляд на внучку. Анида играла с мальчиками, прыгала, бегала и веселилась, а закат все клонился вниз. – Она очень быстро растет. Если мы протянем, то пожалеем. И не важен уже будет замок. Да и я перестану иметь значение, когда стану совсем дряхлым беспомощным стариком.

– Отец, – проговорила Наида с тоской.

Его слова щемили сердце. Наида понимала, как отец старается. Если бы не выдержка, она бы сейчас рокотала сквозь слезы, молила бы его о прощении. Потому что из-за больной дочери судьба отца стала непомерно сложной. Раньше он жил неподалеку от котловины. Там вдали струятся водородные залежи. Он был верным воином "Ордена". Его все уважали. Когда-то.

Вансиан поцеловал её в лоб.

– Не спорь. Я пойду к Арагонде.

Тогда его слова уперлись в мысли: «будет поздно». Наида уже думала об этом, когда смотрела на Арагонду и дочь. Анида тянется к повелителю. Это пугает. Наида запрещает, и дочь слушается, но мимолетно, потом, на следующий день, снова бежит к нему. Да, отец прав. Одна она не справится. Нужно спешить. И чем скорее Вансиан станет ближе, тем быстрее он оградит повелителя от дочери.

– Вы только взгляните, какого я вижу, – пронесся надменный, но шутливый тон. – Вансиан, давно не виделись.

По каменной тропе простучали каблуки, когда у скамьи остановилась Мэйпс. Её руку стиснул Варфоломей. Все глянули на советника. На его лице у коричневых пятен загорелся румянец. Встав, Вансиан раздумал целовать даму в щёчку, когда увидел, как Варфоломей невольно прижал её руку. Тогда старик только укоризненно ухмыльнулся и вежливо поклонился им обоим. Советник учтиво ответил.

– Не думала, что встречу тебя в общественном парке, – продолжила Мэйпс. – О, Урла, прости милая. Что-то я без уважения сразу набросилась на мужчину.

– Брось, мне не к спеху, – промолвила она, не отводя взгляда с дочери.

– Вы тут с малышкой как погляжу, – отвлеклась и оглянулась Мэйпс.

– Конечно, – подтвердил Вансиан. – Мы тут вместе часто бываем. Странно, что не встретились раньше.

– Ой, прости, дорогой. Не помню точно, но, да, наверное, я тут была аж в прошлом году и только один раз. Обычно предпочитаю рестораны, но сейчас цветущий сезон, ночью деревья переполняют парк романтикой. Хотя ты знаешь, что я трезвоню.

Она незатейливо посмеялась, на что Урла схмурилась в отвращении.

– Говорят, Варфоломей, – начал старик, – Арагонда окончательно тебя загнал в тупик со своими причудами.

– У повелителя много капризов. Должность главного советника как раз создавалась, чтобы их решать. Сейчас я пока в смятенье. Но временно. Нужно переварить его мысли.

Медный горизонт окончательно померк. Темень поглотила небо и облака, а тротуар, траву, пары и деревья осветили тысячи солнц, которые колыхал прохладный ветер. Яркая вспышка в небе прогремела. Земля лихорадочно продрожала. Детишки разбежались по домам, когда огни комнат загорелись. Анида с полусонными глазами, вялая, прильнула к матери. Молния сверкнула, на лицо Наиды упала одинокая капля и пустила парное дыхание.

– О-у, – произнесла Мэйпс с умиленьем. – Малышка устала. Знаешь, Наида, мы с Варфоломеем как раз собирались в замок. Вас подбросить?

Не то смущение, не то радость пронеслось в голове. Наида бросила взгляд на дочь, потом оглядела отца.

– Брось. Не думай обо мне, – отлынивал старик. – Нашла проблему. Буду счастлив проводить своих девочек до машины, а потом могу проводить двух дев до кабаре, – повысил он голос и глянул на Урлу.

В ответ дама усмешливо фыркнула:

– Как хочешь.

На лице Вансиана скорее мелькнула забава, чем обида. Следом он добавил, угнетая себя, будто демонстративно позоря:

– Всё равно я вас смог бы довести только до ворот. А это совсем не дело!

Такое благородство пригрело сердце советника.

Плоды испускают тусклый люминесцент. Ветер гоняет едва заметный пар слоеной дорожки. Трава шелестит. Молнии единожды сверкают. Анида лежит на груди деда, полусонная, ловя тихую балладу Урлы. Мэйпс и Наида плетутся позади.

– Я прекрасно понимаю вашу беду, Наида. Вансиан бывает вспыльчив, а тут смерть Корога, трагедия.

– Да-а, – протянула Наида. – Но ещё Арагонда запретил Вансиану сопровождать Корога. Это была ошибка. Возможно, именно она погубила Корога, – тут же настойчиво утвердила она.

– Уверена? – не согласилась Мэйпс. Причем тон её сменился на естественный и непринужденный, будто исходил без привычной пелены. – Не обижайся, дорогуша, – сказала уже твердо, с частичкой возрастной гордости, – но если бы Вансиан пошел с Корогом, то также погиб. И ты знаешь, что это правда. Не утешай себя, не трать время.

Значит, хочешь обойти Арагонский приказ? Прекрасное желание, – с усмешкой произнесла, – честно. Но не умное. Ты же сейчас любимица. Повелитель бегает за тобой, словно за тем самым космическим двигателем. Ты путь в космос, малыш. Так покажи повелителю, что для путешествий нужно топливо.

Память снова навалила груду тяжести.

– Обычно, – начала Наида со скромностью и неуверенно. – Он использует такую... тактику.

Мэйпс удивила её скованность.

– Нет. Арагонда дает выбор, играется, лишает ощущения комфорта. Ты поддаешься, он налегает. Хочешь, чтобы этого не было? Начинай первая.

– Неплохая идея. Но тогда как лишить Арагонду комфорта?

Мэйпс уклончиво пожала плечами. На небе молния сверкнула за ней.

– Забрать любимую игрушку, – предложила и глупо посмеялась. – В любом случае, хвалю. Ты нашла, как подцепить Арагонду, а теперь думаешь, чем бы его подчинить. Уважаю.

Албиносные пятна дамы бледнели, будто белели в ночи.

– В твоих словах это выглядит как-то категорично, – упрямо подчеркнула Наида, хотя в сердце пригрело от лести.

– Ничуть, – уверила Мэйпс и умолкла. – Это естественно. Всё мы хотим стоять наравне с другими. Даже перед близкими.

Наида поникла, обдумывая беседу. И, судя по циничному совету дамы, она так и не могла понять: то ли ненавидит Мэйпс, то ли любит, как вторую мать.

За парком первым делом Вансиан уложил Аниду на кожаное кресло лимузина. Наида увидела через тонированную крышу, как силуэт отца с заботой укладывает её дочь. Сердце проскрипело. Наида вспомнила детство, жёсткие сиденья, дребезжания и запах, который шел от старой тарахтелой машины. Мэйпс заметила, как старик крепко целует и обнимает Наиду. И глаза дамы с печалью упали.

Они сели в длинную капсулу из чёрного стекла. Машина тихо прошипела и вспарила. Гром буйно взревел, а молния лязгнула близко к парку. Наида оглянулась, поглаживая дочь. За черным стеклом Вансиан, Урла и Ягада постепенно отдалялись.

3

Свет рассыпал искры на чёрном зрачке. Радужный обруч утонул в занавесе огней, когда бездонную пустоту заселили звезды. Вспышка. На черном зеркале промелькнул лязг молнии. Он натянул молочную пленку. Дух глотнул, насытился. И так всегда. Мысль замирает, когда крапинки света исчезают во вспышке, чтобы молнию стёр треск нейронов. Так приходит упоение. И в нём ты лежишь и смотришь на небо.

С небес сходит погром. Земля подскакивает. Шлем прячется под травой и дрожит. Пока иней скрупулёзно покусывает купол, свист ветра буйно напевает через его ноздри, а воздух привычно изваяет камнем лицо и, как леденящий цитрусовый сок, пощипывает кожу. Арагонда блажит, развалившись на надгробие, и ныряет во внутреннюю пустоту, пока под ним разлагается Кораг.

И, когда среди природного голоса повелитель слышит аккуратный топот по тротуару, мысли тихо вздрагивают: "кто-то крадётся и крадет покой". Солдат явился. Повелитель с раздражением гаркнул и поднял ленивое тело. Теперь владыка видит стража, молчит и гневно всматривается. Трава у могилы Корага сломлена. Реакции под шлемом стража не видно, но Арагонду это не смущает. Что ж сделаешь, если в такую яркую ночь нужен тихий компаньон.

– Простите, повелитель, что зашел в вашу обитель, – каялся охранник в поклоне. – Но у ворот на дороге нашли девочку, одну. Это Анида. В медпункте, – не успел договорить страж.

На проросших нейронных путях прошелестела тревога, будто по ним прошел буйный ветер. Ощутив это, Арагонда выпучил глаза, потому как такого необычного вихря в нём давно не случалось.

– Найдите Наиду, сейчас же, – приказал он и жестом отпустил охранника. Тот в очередной раз поклонился и ушел.

Холодок под броней не утих, даже когда в медпункте шлем высветил лучшего доктора. А, как только силуэт ребенка шелохнулся в миниатюрной капсуле, сердце заглотило сгусток крови после протяжной паузы. Арагонда тихо выкашлял шок в фильтр. Когда он глядел на Аниду, клочок мышц гноился сиропом: сгущенным тревогой, скисленного почти до слез.

– Почему девочка в капсуле? – наконец спросил повелитель.

Только тогда Арагонда понял, что, до того как голос лязгнул сквозь фильтр, доктор что-то говорил.

– Её нашли почти промёрзшую в иней, в шаге от смерти. Поэтому я поместил девочку в капсулу восстановления. Простите, что начал действовать без разрешения.

По стеклу капсулы развивались волны. Их палитра переливала цвет красок. В сиянье хриплый слабый стон ребенка тянула гулкая тонкая струна. Звуки прокрадывались в душу. Утешала лишь мысль, лишь образ в мозгу. Чудилось, что девочка лежит в утробе, вжавшаяся и ослабевшая, будто младенец, не способный самостоятельно дышать, согреть себя, даже четко мыслить. Он склонился к лицу Аниды: молодая кожа стала синюшной и обветренной, к щекам прилипли ледяные слезы. Дитя дрожала, едва приоткрыв глаза. Нечто внутри, давно спящее, понадеялось, что аура капсулы прогревает лучше, чем тепло его собственного тела.

Струна из утробы дрогнула. Хрипя в эхе, Анида кашлянула, позже капсула прозвенела тянущимся стоном. Под броней мурашки проползли по телу. Арагонда понял, что должен задать вопрос. Спросить необходимо, он знает. Но внутри что-то не позволяет. Он не может остановить плач и себя проклинает.

– Оставьте нас, – попросил Арагонда.

Доктор уловил то, что новый голос стёр надменную повелительную пелену. Когда больше никто не смог потревожить эго, Арагонда осилил себя:

– Где твоя мама? – спросил почти полушёпотом.

Мыслимый раскат молнии рассек её разум, а потом ослепительный свет, потрескивания, гром. Эхо купола визгнуло: тянуще, с пронзительным свистом. По стеклу проплыла волна из северного света.

– Давай же, Анида. Что случилось? – снова прошептал, всмотрелся в капсулу с ожиданием, а когда силуэт дрогнул, от безнадёжности клюнул в стекло.

Она выдавила:

– Молнии, – будто пропищала. Арагонда оживленно поднял голову. – За нами бежали синие, громадные, жёлтая.

Мысль промелькнула в миг. Он вспомнил Тирея, гигантского увесистого дарссеанина, и желтую молнию на ванадиевой броне.

Вдруг молния и гром за окном взревели. Девочку вспорол ужас. Струны капсулы всхлипнули, будто у Аниды перехватило дыханье. Она визгнула и немощно вжалась. Арагонда задернул одну штору.

– Такой же, такой же, – повторяла Анида, сжавшись под сияньем, а звон капсулы продолжал тянуть голос. – Такая, такая.

Едва различая контуры в свете капсулы, Арагонда упал на колени. Лицо ребенка вгляделось в него, когда повелитель снял шлем. Сиянье капсулы озаряло его.

– Молния била, – проныла. – Видела.

Тревога в мозгу Арагонды сильнее толкнула и оголила зубы.

– Маму?

В ответ она проныла. Капсула долго тянула плач. Цвет волн зиял. Голос трясся, как земля под буйством грома. Слезы ушли, лишь когда глаза сомкнулись от бессилия, хотя в дреме она до сих пор постанывала. До тех пор повелитель раздумывал и слушал. Этот плач оставил печать, как и выцеженный слабостью ответ. В глубинах разума он понимал, что слышал лишь ошметки сознания Аниды, ребенка, который стоит в шаге от смерти, но помыслы самовольно вылавливали совпадения и варианты.

Ночь не проходит, пока Арагонда ждёт. Вернее томится в беспокойстве. Наиду не нашли. И её исход повелитель предугадывал. Но горевать и плакать не мог. Повелитель давно осознал, что смерть рано или поздно её заберёт, и давно решил, что мучится ради одной смерти – расточительно. Особенно, когда видел много смертей. Даже сейчас некто умирает в этот час, но все живут, как ни в чем не бывало. Разве другие ни заслуживают не меньшего сострадания?

Но, почему-то, когда взгляд перескакивает на капсулу, где ребенок будто плавает в утробе, просыпается злощастная искра. От осознания сердце радуется ей, как единственному живому, пока разум старается подавить.

Он знает, что нужно лишь переключиться. Но пока не может. Колит раздражение, ведь Наида должна была умереть мирно, в спокойствии. И такая мысль просто не даёт ему покоя. Тогда повелитель тяжело вздохнул от томительной навязчивой идеи, нацепил шлем, включил канал связи и призвал в тронный зал Тирея.

Там потолок сияет, пока парные хлопья кутятся в колонну. Тускло мерцает голографический свет и не дает тьме поглотить тронный зал. Окна застлали подвесными шторами, которые расправили на весу морщины и складки. Во мраке ткань багровеет и напоминает Иридию орнамент на ванадиевых плечах Арагонды.

Повелитель сидит на троне. Грозы высвечивают вспышки на шторах. Пол временами подрагивает. Иридий ещё сильней напрягся, когда охрана зашла в зал следом и заградила двери. Тирей остановился на шаг впереди арагонского сына. Варфоломей приник позади, будто бы неуверенно прячась от всевидящего взора. Повелитель на троне пока не потянул ни пальца. От любопытства он лишь прошипел в фильтр, когда понял, что телохранитель пришел в обычных доспехах без орнамента.

– Прибыл по вашему указу, повелитель, – провозгласил Тирей со смирением.

Тогда Арагонда провел жестом. Охрана окружила телохранителя, достала кормушку магнитной змеи. Невидимый силуэт начал виться и заковывать его руки в цепкие кандалы.

– Стойте! – приказал Иридий. Стража замешкалась. – Вы не посетуете, повелитель, почему уводят моего личного телохранителя?

Сначала Арагонда даже не хотел говорить. Он лишь молчал и сопел в фильтр. Но отчего-то все застыли, смотрели, ждали. Тогда он переступил апатию, чтобы леностно процедить:

– Есть свидетель, который утверждает, что на них напал дарссеанин в доспехах. На броне он разглядел желтую молнию. В империи я знаю несколько дарссеан, которые прошли особую подготовку и имеют право носить такой орнамент на броне. Ближайших я заключу под стражу.

– Вот как? – выпалил Иридий и тактично продолжил. – Вы уверены, что стоит доверять показаниям свидетеля? Он точно имел в виду доспехи с орнаментом из желтой молнии? Ваш свидетель мог не различить сходные орнаменты, например, в шоковом состоянии. Я бы хотел побеседовать с ним, убедится его в правоте.

Пока Иридий настаивал на своём, Арагонда с ним мысленно соглашался. Когда повелитель смотрел на плачущую Аниду, внутри все трясло. Но теперь, когда он посидел вдали и в тиши, то яро ощутил обычное беспристрастие. Оно говорило, что ребенок не посетовал все однозначно и ясно. Бред девочки можно воспринять иначе. Пока она не окрепнет, ничего не скажешь наверняка. Сейчас Арагонда почувствовал, что мог ошибиться, но не хотел отказываться от сомнений. Все же Тирей пока единственный подходящий кандидат детских бредней.

– Ты сомневаешься в приказе? – решил надавить владыка. Гнетущий осадок прошелся по тронному залу. Разум изображал, как он скребется по нервам.

– Да, – подтвердил с решительностью Иридий, но ощущая, как подкашиваются ноги. Варфоломей позавидовал такой силе воли. – Я хочу обсудить ваш приказ.

– Давно не слышал возражений, кроме как поскуливаний Варфоломея, – задумчиво высказался Арагонда. Он коротко глянул на советника. Тот молчаливо склонил голову. – Но я всегда готов выслушать иную точку зрения. Вы уверены, Иридий, что хотите оспорить приказ?

– Подтверждаю, – сказал сын с долей раздражения. Иридий чувствовал дискомфорт, когда повторял свой вызов. Все естество будто бунтовало против такой настойчивости.

– Тогда задам главный вопрос. Где твои доспехи, Тирей? – сменил повелитель собеседника, ибо решил, что сын приурочен к совладанию и страхом перед властью его не прогнешь.

– Появился программный сбой, поэтому их отдали на ремонт, – сдержано ответил Тирей и смиренно продолжил. – Запасная броня на мне. Она без орнамента. Простите, что предстаю в таком образе. Я раньше не думал, что орнамент на запасной броне необходим повсеместно.

"Ложь", – тут же подумал Арагонда.

– Я сам видел, повелитель, – бросился в защиту Варфоломей, ощущая сдавливающий вердикт «подписался». Голос чуть подрагивал. Поэтому он мысленно сложил весь страх в ладони, сжал их и распрямился, чтобы выглядеть более естественным. – Антенна издавала искры. В шлеме всплывали помехи. Но, прошу заметить, что это обычный сбой фильтров системы. Появляется он редко, чаще всего, когда повышается электромагнитный фон во время сильных гроз. Завтра утром вам доставят доспехи, повелитель.

– Да и напасть Тирей ни на кого не мог, – добавил арагонский сын. И вот опять невозмутимость и страсть в словах пробуждала в советники восхищение и зависть. – Мой телохранитель всегда там, где я. Если свидетель обвиняет Тирея в нападении, то он фактически указывает на меня, как на соучастника.

– Тогда интересно, где был ты, сокровенный?

– На виду. Солдаты подтвердят, впрочем, как и стены. Мы с Тиреем только собирались покинуть город и не успели пересечь границу империи. Я хотел вернуться к переговорам, когда Тирей получил приказ возвращаться. Несмотря на твои отказы, работа над соглашением не остановится.

– Если бы дипломаты бросали работу из-за сложностей, то я бы начал их вешать, – с издевательством рявкнул повелитель. Иридий отреагировал спокойно. – Что ж, после разъяснений, я пересматриваю приказ, – заключил Арагонда и сделал паузу. – Тирея под стражу. Позже он пойдет на опознание, когда свидетель придет в себя. Ещё требую, чтоб немедля доставили броню. Я лично займусь осмотром.

По телу зыбкие, как песчинки, мурашки шаловливо пробежались к пяткам.

– Я возражаю, – вскрикнул Тирей, подпрыгнул со связанными руками и отбросил стражников. – Сегодня никто не умирал от моих рук. Повелитель, ваш сын же подтвердил. Позвольте хотя бы иметь свободу в пределах замка. Я сам приду на опознание к вашему свидетелю, когда будет велено, – настаивал, но в конце опустился на колено, чтобы не выглядеть безумно грубым.

Телохранитель удивил Арагонду.

"А ты беспрекословно подчинялся, когда я назначал на должность телохранителя. Неужели моё чадо тебя так изменило?" – не мог отпустить мысль владыка.

В ответ они услышали лишь невольное сопение. Сердце Иридия ёкнуло. Он скорчил усмешку под шлемом. Забавляло то, как Арагонда томится в молчании, будто мечется.

– Хорошо, – процедил через силу повелитель после долгой паузы. – Я сохраню свободу в пределах замка. Однако, – подчеркнул Арагонда и указал на сына пальцем, – ты, Иридий, будешь следить за подчиненным, пока Тирей не пройдет опознание. Исчезнет – будешь отвечать. И принесите же треклятые доспехи! Свободны.

Покинув тронный зал, все вздохнули с облегченьем. Тирей неожиданно упал на колено перед Иридием. Арагонский сын от неловкости отступил.

– Благодарю, мой господин, за защиту. Не представляю, как бы я вытерпел арагонское сопение при допросе.

– Ну, ну, Тирерий, встань. Не стоит кланяться, – помялся Иридий.

Гигант поднялся, с высока бросил взгляд на наследника и тут же склонил голову. Шлем тихо проскрежетал, когда он посмотрел в сторону.

– И тебе спасибо, Варфоломей, – добавил Тирей уважительно. – Не ждал помощи, если честно. Но ты осмелился бросить вызов повелителю. Похоже не только наука придает тебе прыти.

Несуразный вздох прошипел в фильтре советника. Тирерий по-дружески ударил Варфоломея по спине. Советник пошатнулся и что-то буркнул в ответ.

Свет уже лился из-за горизонта, роняя лучи в окно. Цветная волна издала блаженную вибрацию. Ощущалось, что теперь капсула плещутся в бассейне с теплой водой. Коричневая деревянная ножка словила зайчика. На стеклянную столешницу свет уронил белёсые полосы. Ванадиевые доспехи поймали световое пятно. Только полки и шкаф укрыла едва ощутимая угловатая тень.

В капсуле прошибуршал клубок. Струна снова протянула стон. Арагонду уже раздражало наблюдать за тем, как по стеклу трепещут вибрации. В уме не взошло теплого солнца. В уме она оставалась настолько же немощная и беззащитная, скукоженная и вжавшаяся, не способная выжить без оболочки. Сквозь толстое стекло он воображал, как Аниду до сих пор морозит.

Девочка очередной раз с хрипом кашлянула и пропищала:

– Мама. Хочу к маме.

На её стоны разум ответил:

«Ещё не осознала, что мама не придёт?»

А мысли жаждется, томятся в мозгу. Дать им волю он не решается. Он только раздумывает над тем, где можно найти тело Наиды. Арагонда аж но вызвал Вансеана, но старик до сих пор не пришел. Куда же он делся?

Анида всплакнула. Снова протряслась, чуть взвыв от холода. Раньше он не мог подумать, что стоны так колко въедаются. Глаза нахмурились, спрятались от карающего цвета боли. Забыл он про сострадание, забыл эту бестию, как о собственном духе, который потерялся во времени.

Повелитель прилег на капсулу. Обнимая стекло, Арагонда видел, как девочка немощно трясётся. Теперь свет бил в глаза, будто просачивался сквозь кожу. Веки начали процеживать слезы. Повелитель сщурился с силой, клюнул в сиянье, втерся. Раньше он ощущал пустоту, поэтому подпитывал душу. Он хотел достичь равновесия, но в итоге черпнул слишком много.

Отчего-то нос уловил запах Наиды. И вмиг боль пустила искру по нервам:

– Что я могу дать? – прошептал Арагонда.

Капсула, тепло света – это всё, на что он способен? Чувство безысходности давило. Если бы это было возможно, если бы он мог отдать... Отдать невозможного. Теперь желание жиждеться. Арагонда чувствует, что не выдержит новых стонов, что может сорваться и поддаться желанию. В голове чередуются Анида, Наида, боль. Это он опробовал на себе горькую силу привязанности. Это то, что получил. Тело смешало ингредиенты, а сознание изобрело безумный коктейль.

Теперь хотелось смеяться. Пусть эта сила стара. Её суть давно вскормлена. Но сейчас она засияла по новой. Раньше он не брал в расчёт силу связи. Может поэтому она охмурила и заставила страдать. Эта внезапная привязанность к Аниде, что воля раньше не брала в расчет – она пугает. Но также будоражит, как никогда. Арагонда ощутил, что перестал быть наблюдателем. Чувства эти подобны глотку воздуха для утопающего. Он снова живой. Но надолго ли?

Скепсис говорит, её нужно отбросить. И не брезжит – дорога к цели меркнет. Страдания, тревоги, боль окружили. Нет в юных глазах больше забавы. Ушёл куда-то шаловливый смех – то, что протоптало путь в нейронах. Всё сосредоточилось на боле Аниды. О нагрузке рассудок совсем позабыл. Ум не мог подчиниться. Пока Анида так лежит в капсуле, так дрожит, она удерживает в капкане. И эту клетку построила всего одна уникальная связь.

Повелитель отпрянул от ребенка в смятенье. Он внезапно ощутил леденящий душу ужас. Цель, что намечена – первостепенна. Она держит путь за голосом, к зову воли. Но теперь смещается. Так не должно быть. Внутри что-то содрогнулось: "Лишь бы не потеряться, пока дитя рядом", когда подсознание держало мысль, в которой страшнее всего потерять её. Повелитель яро чувствовал, что оболочка боится остаться без своего коктейля.

4

В тронном зале ни клочка пара. Голограмма не красит холст до тех пор, пока не макнет из сети кистью в электронный фон. Узор на потолке темнится и собирает свежую пыль, а трон набит кишками из умерщвлённых проводов. И пусть шторы горят на прямых лучах, норовив вспыхнуть, повелитель никого не подпустит к окну. Для него некому собрать ткань в хвост. Нет больше в этой Вселенной никого.

Ярится кровавое пятно на ткани, когда повелитель созерцает и, вглядываясь, блуждает, а пока Варфоломей бредёт к трону, видит, как владыка вяло поглаживает ванадиевый фильтр, будто в раздумье расчёсывает усы. Через минуту первая ступенька ставит шлагбаум. Глаза падают с трона, будто боятся встрять. Советник без энтузиазма дарит поклон и слышит, как повелитель нехотя отлип от спинки трона.

– Не нашли Наиду, – тут же утвердил Арагонда. Произнес вслух догадку.

– Прошу прощенье, повелитель, – подтвердил советник на полуслове, перебив, потом запнулся. Арагонда позволил ему продолжить. – В лесах никого не обнаружили. Солдаты нашли несколько зон, где есть палёные трава, обгоревшие ветки, пепел, чёрные линии от удара молнии. Однако ни в одной нет трупа.

– Ты считаешь, что Наида мертва? – спокойно задался вопрос.

По тону повелитель казался таким же уверенным и решительным. Варфоломея не отпускала мысль – то, как Арагонда хладнокровен.

– Я бы хотел сделать ошибку, поверьте. Но не бросит же мать дитя? К тому же, если... бред девочки хоть отчасти правдоподобен, то Наиду могла убить молния, – напоминал Варфоломей об опасениях повелителя, не желая.

– Многие выживают от удара молний, – спорил Арагонда, понимая, что теперь сам упивается отрицанием. – Ты забыл, что природа одарила нас особым строением, который не раз помогал выкарабкаться после раскатов молний?

В каком-то смысле Арагонда хотел, чтобы Варфоломей подтвердил его мысли. Но тогда усомнился бы в разумности своего советника.

– Грозы тем днем были мощные, а Наида слаба с рождения, – скептично он опроверг довод повелителя.

Слово «слаба» кололо по нервам. Повелитель захотел рявкнуть, но спохватился, решил остаться благоразумным. Хотя Наиде был бы неприятен такой вердикт. Она годами боролась, чтобы доказать свою силу, но смысл обижаться на Варфоломея, если теперь дарссеанки нет. И, несмотря на горечь, скепсис Арагонды соглашаться: «Да. Она была слаба».

Советник недолго помолчал, поникши, будто поклевывая себя, а затем всё же процедил:

– Знаете, простите, но сегодня в лесу мне показалось, что мы воспринимаем бред младенца в серьез, – дерзнул Варфоломей, на что Арагонда в удивлении чуть ли не сорвал дыхание. – Может, этот дарссеанин навалился, чтобы спасти самок от молний. Анида ребенок. Она могла не так понять ситуацию.

– Посреди ночи? В лесу? – повысил Арагонда голос.

Советник дрогнул, с испугом прошуршал фильтром и смягчающе договорил:

– Тогда, может Наиду ударила молния и, она, до сих пор пытается прийти себя. Да, мы тело не нашли. Но её мог принести к себе в доме гордый дарссеанин, который спас плодоносную деву в блудную ночь. Анида, быть может, испугалась и побежала за помощью после могучего раската. А потом Наиду, например, мог увидеть и спасти Вансиан! – добавил Варфоломей в конце достаточно оживленно, будто зацепил искру проведения.

– Я искренне надеюсь, – присоединился Арагонда, уже стухши, с горечью.

От такой интонации Варфоломей прокряхтел. Повелитель будто поддавался утешению. Варфоломей недоумевал: "не по Арагонски это". Тот повелитель, что он знает, ведёт себя совсем иначе. Куда-то делись уверенность, беспринципность и беспристрастие.

Арагонда притих. Разговор его утомил. Разум начал отдалятся, отпуская ненависть. Сейчас в уме он идёт. Представляет дверь. Как она открывается. Как сияет стекло капсулы и купается в солнечных лучах. Как завывает в блаженстве волны, когда понимают, кто стоит перед утробой.

Но к вечеру солнце проглотил горизонт. Стонущие волны растягивали ужас от темноты и одиночества, а лихорадка неустанно морозила, отчего ощущалось, что подсознание подцепило недуг, болезнь на всю жизнь. В капсуле опустошенные глаза видели цветные волны, которые переливали сиянье стонами. Слабая искра рассудка слегка улавливала, к какому цвету принадлежит её недомогание, озноб, страх, тоска. Как только Анида осознала, к чему тоска краснеет, заслезились глаза.

– Мама, – тянула струна.

Вдруг кто-то вошел. Тень росла, приближалась и усиливала эхо, пока не застлала её капсулу. Вмиг импульс пробудил и окатил разум. Анида вжалась и уже истерично завизжала. Последнее, что она запомнила – беспомощность и дикий страх.

Реальность сбивала с ног. Дыханье клокотало в фильтре, шурша и обмораживая губы. Шлем высвечивал на два чёрных зеркала раскрытую утробу, матовое стекло с погасшим сиянием и одинокие кремовые складки. Арагонда сделал шаг, ощущая, как бетонная нога будто летит в бездну, трясясь. Вдруг шепнула мысль, что фильтр сжимает легкие. Арагонда судорожно стянул шлем и сбросил на пол. Металл прозвенел, когда он вообразил, как больную Аниду уволакивают из капсулы.

– Охрана! – вскрикнул Арагонда.

Дарссеане вскочили в комнату. Иридий и Тирей сразу же попали под стражу. Позже в допросной повелитель откинул нравственность и начал налегать на сына.

– Ты в курсе, что Наида и Анида пропали? – говорил он твердо, сдерживая гнев.

– Откуда мне знать? Разве они не возле тебя кружатся? – вспылил сын. – Кстати, почему ты допрашиваешь меня?

Повелитель не менял тона. Он старается удержать иллюзию беспристрастия.

– Разве не ты сказал: если я обвиняю Тирея, то обвиню и тебя?

В ответ Иридий засмеялся.

– Так вот в чём дело? Они были твоими свидетелями.

Гогот сына нервирует, но Арагонда всё же держит хладнокровие.

– Нет. Только Анида. В ту ночь девочку нашли у ворот и поместили в капсулу, чтобы спасти жизнь.

Иридий тсыкнул, уронил взгляд и вытер губы, словно хотел стереть свою наглость секундой ранее. По глазам сына повелитель заметил сострадание, но они не могли пробить скорлупу. Просто Арагонда прекрасно понимал, почему организм получает порцию поощрения-благословения из нейромедиаторов. Нет там сострадания, только лишь зеркало, которое отражает эго через коктейль.

– Вот оно как? Значит, девочка была едва живая.

После слов Иридий с сожалением выдохнул, закрыл лицо руками, будто смущаясь своей сердечности. Арагонду вдруг прыснула яркая идея. Он возжелал прочесть ту самую порцию, которая плещутся в мозгу у отъявленного альтруиста, как Иридий, узнать её суть, потрогать окончания синапсов, чтобы ощутить, что там сокрыто. Быть может именно там томятся правда или ложь.

Вдруг через минуту сын гневно глянул на отца и сразил:

– Так твой свидетель ребенок, которого нашли ночью под грохот молний?

Брови нахмурились, у носа сбогрились морщины. Иридий изобразил оскорбление, фыркнул с нелепым возгласом и обсмеял отца:

– Ты доверял ребенку! Какая нелепость! Халатность!

Но теперь я всё понял, – протянул ухабисто. – Не было никаких напавших и убийц, потому что Наида сначала попала под молнию, затем очнулась посреди ночи, удивилась в том, – и тут сын провозгласил, выкрикивая, – "с каким уродом живет!", а потом добралась до Вансиана и решила убраться подальше, – высказался, отдышался. – Думаю, дочь сейчас с матерью, – отчеканил он напоследок, с упоением. – Подальше от тебя.

С минуту в допросной таяла тишина, где Иридий сидит на стуле с довольной миной. Чуть позже, словно переварив дерзость, Арагонда выпрыгнул со стула. Он схватил сына за глотку и без ухищрений впечатал в стену. Иридий барахтался на весу, поражаясь в том, насколько отец силен.

– Не скреби мозги! К чему бежать, когда тут она в безопасности? Ты сговорился с белыми! Её украли!

Фильтр владыки прорычал. Он ощущал, как лапа ужимает горло сына. Иридий прокряхтел, болтаясь на весу:

– Но ведь умнее было бы оставить деву здесь. Как шпиона. Соблазнителя владыки. Зачем красть такого агента?

Только вот пока что чувства пускали неистовые образы, будто искры вдохновленности от чего-то нового, необычного и невиданного в жизни. Так удивляла мысль, что сын осмелился причинить ему страдания.

Вдруг Иридий воскликнул, трубя в фильтр:

– И она бы согласилась! Ведь ты её достал!

Наида страдала по твоей вине! – въелся последний возглас.

И мысль: «Ты всему виной» – сама восстала из памяти и расслабила руку.

Удовольствие и азарт бурлили, но не взбалтывали рассудок. Арагонда задумался, оценил всё сказанное, все увиденные чувства и поведение сына. И пасовал.

"Нет. Пока ты не способен на это" – возомнил он, но припомнил стоны Аниды о желтой молнии и вновь замешкался.

Растерянность, неопределенность и неуверенность в Иридии зависли над ним, начали витать над головой, покусывать. Арагонда думал о причастности сына, хотя помнил, будто видел, что тот всё такой же пушистый сострадающий альтруист. Повелитель окаменел. Казалось, он заплутал в лабиринте этих чувств. На секунду в Иридии дрогнула мысль, что Арагонда сейчас придушит его, как внезапно повелитель швырнул сына на пол и покинул допросную.

В путах Иридия отправили обратно в камеру. Странным стало смотреть на то, что стража до сих пор ему кланяться. Наследник смотрел на охранников со смущением и снисхождением, потому не сопротивлялся и не проявил ни секунды упрямства. В камере Иридий встретился с Тиреем.

– Ну как? – спросил наследник и кашлянул, потер горло. Доспехи прошуршали.

Тирерий с безразличием опрокинулся на стену и на выдохе расслабился.

– Посопел. Так сказать: устроил допрос с пристрастием, – шутканул он.

– А ты что? – всё так же не многословил наследник.

Громила услышал похрипывания наследника и утянул губу.

– Силился! – воскликнул Тирей. – Но всё же сказал, что предпочитаю здоровых дев, – продолжил юморить по интонации.

Наследник пораженно кашлянул.

– И? – протянул Иридий с ожиданием.

– Получил по щям, – выпалил тот так, будто ответ был предсказуем.

В камере прозвучал снисходительный вздох, потом Иридий уселся рядом.

– Что-то ты не выглядишь расстроенным, – заметил он.

– Это как получить автограф, – проязвил Тирей, поглаживая лицо.

Такой оптимизм позабавил Иридия, но не смял грусть. Наследник до сих пор ощущал, кто недавно сжимал горло.

В обычный день стены поглощают волны, навострив уши, а ещё подглядывают, переправляя свет в сервер. Их сложно обмануть. В замке просто нет слепой зоны. Но сейчас записи со стен ничего не показывают. Стража в замешательстве, а Арагонда в отчаянии сознаёт, что девочка растворилась как молния после раската, как Наида. Теория сына всплывает сама по себе, но Арагонда никак не мог принять её.

И каждый день, когда повелитель гоняет стражу по лесу, поглядывая на Иридия через голограмму тронного зала, привычный скепсис напоминает, будто шепча: "Сколько не дашь, всегда будет мало". Он проносится в мозгу, как завет, сводит всю заботу к нулю: "И ведь правда. Ничего в этом мире не дашь, если внутри всё оскуднело. Что может столб предложить хрупкой девочке или больной женщине?"

И ночью, в быстром неспокойном сне после долгой бессоннице, ему приснилась Наида. Дарссеанка плакала, клюнув носом в подушку, а он утешал деву словами:

"Зачем метаться и оплакивать, когда можно перейти на другую цель".

А Наида всё горевала.

Сон отпустил его. Сердце бешено билось. С шеи стекал пот. Он ощутил безумную усталость, словно сейчас вовсе не спал. Зато в голове крепко держалась мысль: что важней – привязанность или цель?

Давило ощущение, нужно отбросить привязанность, как пустой балласт, как любовь к бесполезным игрушкам – будто Арагонда возуверил, что он никому ничего не должен. Порядок в душе – это все, чего желает он от других. Но порядок он строит сам. Потому должен сосредоточиться на зове. Если укрепил душу, значит, можешь идти дальше, к цели. Гибко. Так надо, чтобы держать тонус. Ведь душа, как мышца, боль и страданье её укрепляют. Но тренировки нужно чередовать, следует учитывать нагрузку.

Повелитель вызвал советника в тронный зал, когда тот сидел в кабинете и не мог сосредоточиться на работе. Варфоломей беспокоился. Он начал сомневаться, что Арагонда сможет остыть, что сохранит трезвость ума. И понял, что, как всегда, недооценивал повелителя. В тот день советника обуял шок.

Как обычно, Арагонда сидел на троне. Они зашли. Иридий настоял на том, чтобы вместе с ним освободили Тирея. И повелитель выслушал его. В спокойствии. И согласился. Затем следом издал указ:

– Сегодня я упраздняю дипломатию, – заявил он.

Крики и возмущения Иридия витали по всему залу. Сын настаивал на мире, хотел напугать войной с огромными землями "Ордена", но безрассудство и спокойствие Арагонды оказались безграничными.

– Мне не нужен мир со сбродом, – ответил повелитель на пререкания.

От удивления Варфоломей громко икнул в фильтр, на что Арагонда с удовольствием оскалил зубы в шлеме.

– Тогда что мне делать! – рявкнул сын. – Выгонишь из замка?

– К чему мне растрачивать слуг. Иди, эм-м, в экономику, – безразлично ответил Арагонда, – подыщи другую должность в замке.

Советник слышал, как Иридий тихо рычит, пока Арагонда глядит с высокого трона и посмеивается в феерическом удовольствии. Пусть даже по желанию, но Наида исчезла таинственно. Сейчас он мечтает, чтобы в замке скрывались предатели. Иначе быть не может. Поэтому он не мается над смыслом, а ждёт нового шага. Теперь придется тешиться этими потугами, "наихитрейшим" заговором, лишь из-за того что некому держать больше душу в теле. Вариантов он пока не видит. Раз забрали игрушку, пусть теперь сами его развлекают.

После того дня снова начался бой за территорию. И вновь повелитель направил пристальный взор в космос.

Глава 5 Гравитационный канал переправляет душу

1

Гудящие криоцистерны визуально растягивают зал. Шлем улавливает, как белые хлопья будто восседают на ванадиевом лесу. Голографический сгусток завис на игле и горит над каждой цистерной. Он пускает кольца, будто бы солнце изрыгает вспышки из электромагнитных дуг, высвечивает каркас, как он испещрен щелями и складками, уродливо бугрится от поршней и колючих катушек-кисточек. Их покусал иней. Лесу приходится хладагентом дышать.

Путь из света ведёт. Хладагентовый пар морозит рыжую проводку, будто увядающую траву. Сверхпроводниковые ленты вяжут корни в жестяные косички. Повелитель слышит гул сильнее, то, как жухлые жилки шуршат и изрыгают искры по электрическим венам, и видит – посреди леса криоцистерн будто пророс ракетный двигатель. Хладагентовые хлопья вьются в гигантском цилиндре. Стекло белеет. Хладагент падает. Клапаны, словно присосками, цепляют сверхпроводниковое стекло. И пока хладагентовый пар морозит ниже критической температуры, а провода тянутся к стеллажам и ныряют под пол, электроны свободно протаскивают информацию.

Повелитель притормозил у высоких стеллажей, где клапаны присосались к продольному ряду. На каждой полке стоит катушка. В её колбе вьются паровые хлопья, она испускает голографический свет. Стеллажи дребезжат. Ученые маются по колбам на полках, но повстречав повелителя, замирают и почтенно дарят поклон. Арагонда обходит парной поток хладагента в цилиндре, видит Варфоломея. Советник не спеша бродит пальцами по огромной кольцевой панели и всматривается в гигантскую колбу. Варфоломей дотронулся у пункта голограммы. В колбе пустилась электрическая розетка и коснулась пальца. Голограмма увеличила пункт и ярче высветила изображение. Варфоломей задумчиво промычал, когда повелитель тихо остановился за спиной.

Советник повернулся, дрогнул. После того как он осознал свою невоспитанность, тут же подарил поклон.

– Повелитель, – прохрипел он и прикашлянул. – Вы внезапно.

– Мне надоело ждать, – проворчал Арагонда. – Вы смогли запустить прототип в испытательной камере?

– Простите, повелитель, – начал Варфоломей, но не успел ответить. Арагонда отошел от центрального компьютера и приблизился к гигантской цистерне.

Стоя рядом, он мысленно ныряет вглубь цистерны. Арагонда снял шлем, чтобы увидеть родными глазами, как хладагент сочится из отверстий на потолке, будто бы хлопья копоти и дыма после запуска двигателя. Паровая стружка падает на лист. Разум воображает, как на дне, в глубинах впадины, томится своеобразный испытательный полигон или лживое космическое пространство.

– Значит, пока не способны, – заключил он с разочарованием.

– Предложите снова искать ту частицу? – пробубнил Варфоломей. По взгляду Арагонда уловил, что советник уже предугадал ответ.

– Брось Варфоломей, ты будто прыщ выдавливаешь! – сморозил он. По тону могло показаться, что повелитель так осуждает скрупулёзность, но Варфоломей знал – Аранонда снова издевается.

– Но я не могу даже представить, где искать эту частицу! Я испробовал всё!

Сначала свет, потом электромагнитное поле, – понудил советник. – Но я не смог засечь наименьшие частицы в фотоне, либо поймать из какой-то там решетки частицу. Вы уверены, что ваша слабосвязанная частица есть не только в гравитонах? – уточнил Варфоломей крайне навязчиво.

– Уверен, какой бы вездесущей она не казалась – эта частица строительный фундамент мира. Помнишь, Вселенная всё соединила программированием.

– Опять это ваше родство всего со всем, – тяжело простонал Варфоломей, охладив лоб ванадиевой рукавицей. – Хотя, что я удивляюсь? Вы между икрой и деревом найдете связь.

– Перестань скулить! – приказал Арагонда, на что Варфоломей прикусил губу. Повелитель продолжил, забавляясь. – Ты же согласился, что есть сходство между космосом и морем?

Советника простонал на выдохе.

– Я, скорее, не отрицал метафору, – проныл, чуть погодя, в ответе.

– Пока видишь только метафору, пропускаешь суть, – подразнивал Арагонда. В упреках Варфоломея он видел ребячество. – Ты просто не осознаешь потенциал этой частицы! Сам посуди. Иначе как Вселенная передает информацию от частицы к частице, создавая невиданную мгновенную связь? И как так получается, что парные частицы сцеплены вместе программой, потому влияют друг на друга издали? Эти частицы существуют в гравитационном поле. Оно – прародитель поля масс.

– Хэх, – невольно фыркнул Варфоломей. – Для вас всё так просто. Но вот я не могу понять, зачем частицам поля масс взаимодействовать с частицами материи?

– Это сверхъестественно просто! – высокомерно голословил повелитель. – Они притягиваются к безмассовым частицам, когда ощущают их сильную связь! Неужели это очень сложная мысль?

– А фотон же нестабилен? – парировал советник. – У него же нет массы покоя!

– Массу покоя создает стабильная связка. Или, когда слабосвязанные частицы стабилизировались в системе и в группе создали сильную связь, потому больше не распределяются по полюсам.

Если бы ты нашел частицу, то сам себе ответил на многие вопросы, не только по гравитационным волнам, но и, например, существует ли... душа?

– Что? Нет! Только не начинайте нести чушь! – рявкнул Варфоломей. Повелитель сразил его бреднями наповал. – Сейчас не до эзотерики!

Арагонда просопел. Варфоломей думал, что повелитель специально бредет в зыбкие темы, всё объясняет в своей манере. Однако Арагонда не мог помышлять иначе. Внезапно повелитель будто одичал от того, что ни до кого не доходят буквально простые слова.

– Вот так просто? Сразу чушь? Тогда вспомни забавный факт: мы состоим из атомов, которые старше нас на миллиарды лет. Это тоже чушь? И все они пришли из космоса, в том числе водород, в том числе и кислород.

А как я помню, тему о связи моря и космоса начал ты?

– Лучше бы молчал, – добавил советник.

– И видел, что присутствуют те же принципы работы (волна, водоворот/черная дыра). Ты же улавливаешь это? Окружающее нас пространство можно образно назвать огромным гравитационным океаном, в который погружена Вселенная. Гравитационные поля можно сравнить с подводными течениями, а роль глубины в этом океане, как помнишь, играет гравитационный потенциал. И глубина эта огромней всемирного океана.

А теперь подумай усилений! Почему внутри атомов водорода и кислорода не могут существовать данные? Почему из космоса не могла прийти определенная информация, которая только после нужной комбинации даёт воду? Потом добавь другие атомы с данными. Процесс усложняется. Из-за этого моря и океаны нашей планеты породили жизнь – всё дело в бульоне данных.

– Я не отрицаю, что в них есть данные, – нервно настоял советник. По крику Иридий нашел Варфоломея. – Мы же неспроста занимаемся программированием водородного топлива! Но я догадываюсь, что вы сейчас свяжете программирование, гравитацию, квантовую сцепленность и душу в одну кашу!

В печали Арагонда понял, что советник до сих пор не хочет мыслить глубже. Может, поэтому депрессия разгорается все сильней? Повелитель ощутил, причем яро, как никогда, что ему не хватает понимания.

– А что нереального? – произнес Арагонда грубо, с наигранным удивлением, будто подразнивая глупого ребёнка. – Ты знаешь, что моря и океаны породили жизнь, но почему-то соединять души и, быть может, гравитацию, совсем не хочешь?

– А-а, – прорычал советник. – Я не об этом!

Наследник притих позади, когда услышал страстный спор.

– А я ещё знаю пару забавностей, – всё язвил повелитель.

– Смотря для кого, – тяжело добавил Варфоломей. Арагонда проигнорировал его брюзжание.

– Солнечная система похожа на атомную систему из ядра и частиц вокруг. Планета, как частица. Что мейоны, что электроны, что планеты – информация, которая хранится из большого к меньшему. Информация – это мера бесконечности. Поэтому частицы можно дробить до бесконечности, ибо все равно наткнешься на поток данных.

Помнишь стеллажи с нашими рукоятями? Теперь представь, что жизнь закрепляет свои данные в ячейках – в коде электромагнитного поля. Оно – это архив. И с помощью электромагнитного поля планеты данные сохраняются в хранилище или северной жизни. А гравитация остается транспортной сетью, потому что ткань как-то должна передавать информацию. Вот она – иллюзия бесконечности.

Наследник снял шлем, нахмурился, когда начал глубоко вслушиваться в суть разговора. По лицу расправились возрастные морщинки. Взгляд потерял миловидность, стал жестче, а повелитель, что стоял по правую руку от сына, ничуть не изменился.

– Да, как скажете... повелитель, – устало срезал советник надменный монолог. Иридий уловил: он едва сдерживается. И пока советник не может ответить тем же – не по статусу; грамм уважения уже темнится в глубинах.

– Не бубни и подлизывайся! – рявкнул Арагонда. Иридий приподнял бровь от отцовского высокомерия. – Я надеялся, что так станет проще понять суть.

– Проще? Я вам скажу, что не так. Мы до конца не договорились, что такое гравитация, а вы уже к душе и жизни перескочили!

Ответ не последовал. Повелитель будто бы согласился, но не смог признать слова советника. Он поник раздумывая.

"Что такое..?"

– Повелитель, – обратился сын. Арагонда учтиво глянул. – Может, дадите советнику отдохнуть и погнобите меня? – продолжил Иридий. Варфоломей заметил, что его словесный выпад выглядел, как смелое озорство, но лицо казалось надменным, как у повелителя. – Поверьте, благосостояние в военное время не менее скучная тема, чем эзотерика.

– Уверен, ты достаточно компетентен в этой сфере, – отринул Арагонда. Его безразличие во взгляде бесило Иридия.

– Жители империи не частицы, которых можно запрограммировать бежать в бой. Дарссеане откажутся сражаться, если не увидят, ради чего стоит терять жизнь!

– Ты прав лишь на половину, – уверенно упрекнул Арагонда. – Прочитай трактат о социальном программировании. Его ещё называют промыванием мозгов. Ставишь сверхцель и указываешь нишу, а потом машешь благом. Сначала её добиваются амбициозные. Они довольны и мотивируют остальных. И когда ниша забивается, благо становится ценней. Потом число претендентов на благо увеличивается, – тут повелитель сменился во взгляде. – Ах, и начинается борьба. И пока ты постепенно расширяешь нишу, число довольных растет, но и растут мотивированные. Тут главное не давать слишком много ресурсов и не раздувать благо. Можно побрезгать качеством, чтобы задеть потребности толпы. Для этого нужно правильно рассчитать зону роста мотивированных и количество ресурсов. Например, мы преуспели в богатстве плодородными девами.

Чем больше таких ниш, ну ладно, пунктов благосостояния, тем выше эффект социального программирования.

– Поэтому ты не стремишься к большему, к улучшению качества для масс, для жителей империи? Тебе лишь важно, чтобы они были мотивированными, – пререкался Иридий. Такая конструкция власти, как казалось, лишается роста.

– Мотивированными легче управлять, чем удовлетворенными. Потому что ожидания раздувают силу, эффект, накал потребностей. Нужно только не раздувать их слишком сильно, иначе доведут до самоубийства (или случая, когда желание превысит удовлетворенность).

– Почему бы не направить науку на рост блага для масс и за меньший ресурс? – заявил Иридий. Варфоломею определенно понравился такой настой. – В “Ордене” уже действует удивительный проект, где плодородных дев почти заменили и выращивают детей в искусственных капсулах. Поэтому население в "Ордене" возросло, появилось больше лояльных солдат, которые сражаются за власть.

– Знаю, вот только Кораг и Наида были не в восторге, – оспорил идею Арагонда.

– Согласен. Изъян есть. Иногда рождаются больные и дети с мутациями. Просто технология новая и пока не доведена до ума. Поэтому "Орден" заинтересован нашей научной сферой. Заинтересован тобой, – подчеркнул Иридий в конце и указал на отца, чтобы сильней надавить на Арагонду, подавить его скепсис. – Если бы мы улучшили технологию биопроизводства и ввели её в империю, то нашли бы подход к "Ордену". Я даже не задеваю одиноких дарссеан и нашу естественную убыль.

Прямота Иридия всё сильнее нервировала Арагонду.

– Можно потратить время и деньги на исследования, но есть шанс, что они могут не окупиться. Ведь если производить самцов, то ужмешь зону мотивации. Те всегда будут уверены, что получат своего сына, а если нет – начнут качать права. Если производить самок, то расширишь зону удовлетворенных. В любом случае придётся думать об улучшении качества блага, либо искать новую нишу. Но страшнее – нужно будет перестраивать всю социальную программу, ведь взгляды естественно рождённых столкнулся с искусственниками. Они могут пожелать о перевороте, смене власти.

Исключено! Пока у меня нет времени на потребности масс! – с прытью воскликнул повелитель. – Найди выгоду, построй социальную программу, тогда и поговорим.

– Боюсь, скоро не останется тех, кто мог бы держать крикунов, – тут же сразил сын. – Разве империи не выгодны новые войны?

– Мы автоматизируем систему. Тогда машины будут держать крикуна, – парировал Арагонда. – Так быстрее.

– А как же…? – начал Иридий.

– Хватит гадать! – гневно проорал Арагонда.

Ученые лаборатории оглянулись, но потом, когда осознали, что крик идет от повелителя, тут же спрятали удивленный взгляд.

– Хочешь дозволения, переубеди тезисно, – спокойно добавил Арагонда. – Или решай проблемы помельче.

– Как ты сейчас? – намекнул сын.

Повелитель молчал посапывая. Он знал, почему конфликты с сыном участились с того дня. И опять мысль об Аниде нависла над разумом. Иридий уже готовился к отцовскому гневу, как вдруг Арагонда просто надел шлем и ушел. Молча, советник покачал головой. Он вернулся к панели центрального компьютера. Иридий протер потное лицо прохладной ванадиевой рукавицей, подошел к Варфоломею.

– Чего сегодня смолол повелитель? – спросил он отвлеченно.

Варфоломей тяжело вздохнул. Иридий поднял бровь с интересом.

– По его мнению электромагнитное поле планеты – это чистилище душ.

Иридий загоготал.

– Тогда микроволновка – это черная дыра, – съязвил.

– Судя по теории завихрения, повелитель мог согласиться, – произнес Варфоломей с иронией. – Убивает скорее не то, что опять нужно искать вероятно-несуществующую частицу, а то что я устал переводить всю големотень на правильный адекватный научный язык квантово-математического программирования.

– Хм, – протрубил Иридий через нос. – Звучит сложновато. Сочувствую.

2

Свет угнетает. В глазах рябит. Глухой удар – палец вдолбил кнопку в панель. Колонна из паров хладагента вспыхивает. Хлопок хлопьев. И свет меркнет, а рябь отпускает. Приходит облегчение.

Повелитель наблюдает за пушинками пара, которые не может удержать воздух, и погружается в тоску. Он ждал, дольше положенного, но ещё, хоть одного, оригинального хода до сих пор нет. Вот и нависло уныние. Есть мысль, что заговорщики уже сделали пару изящные шажков, а не глупых потуг, просто он их не видит; но такая мысль уязвляет гордость.

Падая, хладагент тускнеет, пока вата не перевоплощается в снежную пыль. Пространство будто съёживается, его сжимает холод, пока воздух к не спеху поглощает объедки. Арагонда потер глаза прохладным ванадием, провел рукавицей по лбу, будто стирая темное пятно на коже, пропустил пальцы по мосту, сбросив их с обрыва на кончике носа, а потом ухватил подбородок. Рука не удержалась, соскользнула, лязгнула. Арагонда глубоко вдохнул. С выдохом ожидал насыщения и легкости, но почувствовал, как внутренности сжимаются, как будто бетонные частицы осели в груди и теперь сохнут. В голове невольно промелькнула мысль: “Что за день, если воздух тяжелее хладагентных паринок”.

Тогда повелитель надел шлем и слез с трона. Он стучал по ступенькам, затем цокал по полу. Пока толстые провода вьются и ужимают лестницу, будто ошейник утягивает тонкую шею, батареи за пластинами стен едва слышно жужжат, как мошкара над ухом ночью, алые складки на шторах жарят солнечные лучи, а свет просачивается сквозь поры и долбит глаза. Осталось только облить их водой или ведром пота.

Эта комната бесит. Желание зноит. Оно меркнет, как голограмма, когда по чьему-то велению невидимый палец давит кнопку в мозгу. Пустота высасывает силы. Не остается воли: стараться, всматриваться в записи, искать огрехи в расчетах Варфоломея, чертежах. Арагонда ощущает, что подсознательно ныряет в эту черную дыру, ведь всегда что-то давит, будто её эхо отражает тяжесть в груди. После очередного спора, после разочарования и смирения, даже мысль о космосе наводит на тошноту. Теперь интерес угас. Прыть рассеялась ещё раньше парной стружки колонны.

И вот повелитель решил прогуляться по замку. Приходилось вырывать слова из плена, когда он встречал Мэйпс, её подруг, ученых проекта. И когда Арагонда добрался до покоев, то с наслаждением спрятался за дверями.

Но сластью он тешился недолго. Арагонда сразу заметил, что не заправил одеяло. Иногда кажется, что кто-то вытворяет это специально, что само подсознание не хочет видеть гладкую ровную ткань. Оно хочет кремовых складок, морщин, помятостей. Там всплывает она. Мерещиться. Будто бы до сих пор лежит и плачет. Да, оно специально. Ведь именно так Арагонда вспоминает. Эта тяга к страданию вновь угнетает. Почему вообще она есть? Привязанность? Это она до сих пор не уходит?

Повелитель ныряет вглубь сознания и понимает – всё именно так. Привязанность не отбрасывается, а хода нет. Нет полной уверенности в том, чем был этот ход в тот злополучный день. Он опять забыл про силу связей. Всё же надо было думать о том, что сильней – привязанность или цели? Неопределенность с Наидой всё давит, как бы он не держался за цель.

Дикая усталость. Теплая стальница перед глазами. Он бы лег. И быть может просто, чтобы забыться. Но даже вид кровати нагоняет уныние, а касание лишило бы глаза всех огней. От этой мысли коробит. Спальница давит.

– И эта комната бесит, – процедил Арагонда, отстраненно прошел мимо и вжался в окно.

Отчего-то он вернулся в прошлое. "Вчера" сохранилось мелком. Трон не отпускал, сковывал своими проводами. От колонны болели глаза. Он размял ноги, разок взглянул за окно. Свет чуть не прожег глаза. Он едва видел, как снежинки падают на парящие острова, как будто редкие капли дождя незаметно проносились у глаз, ослепленных ярким солнцем. Эти мелкие крапинки. Редчайшие снежинки. Они напоминали шарики в цилиндре термометра. Внутри жидкость греется, либо мерзнет, а комочек поднимается, либо опускается. Оно меняется, а ты понимаешь, когда тепло, когда прохладно. И тут эти снежинки падали в ясный солнечный день, как будто намекая, что улица согреет. Они звали. Но трон не отпускает.

И сейчас за окном ясно, так мирно, спокойно. Подстать пустоте или хотя бы покою. Хоть теперь они должны быть вместе.

Арагонда накинул капюшон, застегнул черный плащ, посадив клёпку на большом кольце в гнездо у длинной петли. Кольцо ударилось о ванадий, лязгнуло и повисло. Повелитель расправил плечи. Петля растянулась, чуть продрожала. Простой плащ скрыл символика знати из красных вьющихся стеблей. Капюшон уронил на стекла шлема тень.

Волны шуршат у обрыва. Повелитель покинул замок тихо, незамеченным, и сразу же попал в глубокий скрипучий сугроб и с детской неожиданностью заметил, как свет роняет лучи на пестрый, будто с ворсинками, снег. Обычно сугроб ровный, а солнце играет блесками по белому гладкому покрывалу. Но тут нет светового озорства. Только петли махрового полотна. Снег словно гранулирован, обветрен, пушист или нанизан на ёлочные иглы, чем рождает интерес. Арагонда вспомнил. Ночью он слышал завывания вьюги, редкий гром, видел за окном белые потоки. Ветер, что сносит деревья, мог даже сбить парящие глыбы, но их побеждали лишь раз мощные хладагентовые бури. С тех пор Арагонда перестраховался.

Леветирующий лимузин прошмыгнул за ворота. Магнитные потоки от прыгающих шпал чуть потянули к себе. Преодолев их, Арагонда проклацал в депо. А снег скрипит, как пенопласт, верещит, словно ржавые качели или шуршит, подобно коже свежепошитого костюма. Звуки слаще музыки. Но их поглотил поезд, что прибыл из центра. Арагонда оплатил билет через доспехи, зашел в вагон, нашел место, где одному можно присесть. Поезд тихо поплыл.

Пока деревья бегают в янтарном стекле, Арагонда с досадой вздыхает на то, что днем плоды прячут своё очарование. Повелитель, сидя у высокого окна, смотрит на плывущие ветки и подсознательно будто ждет, что в кустах, на мгновенье, промелькнет Наида. В тяжёлые дни он невольно ощущает, чего решился, но не понимает: то ли рад этому чувству, то ли проклинает. Просто сейчас он леветирует на поезде, который построен ради неё. Сначала строительство путей был поводом лишний раз прочесать лес, а теперь Арагонда сидит с надеждой, что эта дорога приведет её обратно, что Наида благополучно сядет в вагон с уже подросшей дочерью. Анида. Он так хотел увидеть уже зреющую деву.

Поезд плавно остановился. Древесные столбы сменили кабаре, магазины, дома на вершине пустого холма. Мелкие окошки запятнали здания, как плоды, ожидая тьмы, чтобы засиять с очарованьем. На своих ветках магазины держали вывески, а кабаре – закругленный козырек.

В вагон зашли. Один дарссеанин чуть не свалился у ног повелителя. Его подловил молодой и низкий. Их доспехи шаркаются, потом скрипит кожа. Молодой дарссеанин усадил нового соседа и привстал около него. Арагонда чуть потеснился к окну. Как вдруг повелитель узрел, как двое с символикой стражей прильнули к поручням. Они отстраненно посматривали, будто что-то знали, переглядывались и явно пошептывались на личном канале. Арагонда с интересом перевел взгляд на подсевшего. Он увидел позолоченный орнамент на плечах, пригляделся к символике.

– Вансиан? – удивился повелитель и даже не заметил, как поезд вновь поплыл по магнитным рельсам.

Слова просочились сквозь фильтр. Сосед лениво оторвал голову от спинки кресла.

– А-а? – неоднозначно произнёс.

– Вы знакомы? – буркнул молодой дарссеанин. Арагонда посмотрел на него. Увидел ту же символику, усомнился.

– Да? Мы знакомы? – растянул подсевший. Тогда повелитель понял, что тот пьян.

– Нет. Скорее всего я обознался, – уклончиво ответил Арагонда. Пьянчуга снова уронил голову на спинку.

– Неужто? – возник молодой. – Тогда как угадал имя?

Арагонда удивленно торкнул, снова перевел взгляд на подсевшего, застыл в замешательстве.

– Но-о, – добавил, не осознавая, кто сидит перед ним. В потемках просочилась мысль, что его разыгрывают. Однако с чего вдруг?

Тогда Арагонда встал, начал трясти старика, говоря:

– Вансиан? Это ты? Почему пьян?

Старик с яростью прорычал, попытался отбить руку.

Молодой дарссеанин пнул повелителя. Капюшон спал. Старика загородили доспехи, которые явно прожили на свете год иди два.

– Убери лапы, – рявкнул молодой и потянул руку к примагниченной рукояти. – И вали, а не то отрежу рог и брошу вместе с ним в чан с молочной краской. Будешь ходить с цветом белых смердов.

Голос шуршал с искажениями, словно молодой специально подделывает его через фильтр брони. В вагоне пассажиры осунулись.

– Не красиво щебечешь, – сделал ему замечание пассажир в носу вагона.

– Почисти фильтр. Слова шепелявят, – грубо оскалился молодец.

Арагонда издал смешок. Чем-то ему понравилась такая дерзость, такая тонкая и безрассудная игра, ведь сравнить имперца с белым смердом во время оккупации “Ордена” мог только смельчак. Повелителя не раз забавляло то, как быстро слово "белый" стало бранью, хотя отрезанный рог в оскорблениях – экзотика. Его вполне могли избить, как неотёсанного дикаря.

– Ютий, – произнес старик, едва поднимаясь. – Пошли. Не тычься.

– Стоять! – приказал Арагонда и приковал к себе внимание всего вагона.

Старик застыл и тут же упал в кресло. Он понял, что услышал знакомый возглас, невероятно колючую надменную нотку в слове, но сквозь хмелённую пелену в памяти не мог всплыть образ.

– Хорэ указывать! Во владыки подался? – грозно юркнул Ютий.

Арагонда вновь начал налегать. Ютий схватил его за плащ, сомкнул ткань в кулак. Арагонда побоялся даже дрогнуть, представляя, как оголяется орнамент. Тогда Ютий швырнул повелителя. Арагонда попятился, ударился о пассажира. Незнакомец удержал его.

– Сразу видно, что пьянчуга в примере, – высказался пассажир с убранством.

Арагонда благодатно кивнул, увидел оголившийся красный язычок на плече и припрятал его плащом. Страж у перилл толкнул друга локтем. Они начали плестись из носа, с извинениями толкая пассажиров.

– Пусть отпрянет, тогда проблема сама решится, – намекнул Ютий.

Но Арагонда не думал отступать. Этот "допрос" сжимал надежду в тески. Возможно, хотя бы легкий намек на Наиду или Аниду помог бы спровадить тяжесть, даровать нужный покой.

– Наида вправду сбежала? – с надменным тоном воскликнул Арагонда. – Старик!

Вансиан вдруг вздрогнул. Ютий с недоумением опустил рукоять. Старик изо всех сил старался вспомнить голос. Он чувствовал, как дурманят винные пары, но язвящий образ разъедал их. И тут пробурило. После слова Наида всплывало то мерзкое ощущение, от которого хотелось убежать или запить до полуодури.

Страж положил руку на плечо Арагонды.

– Все хорошо, господин? – спросил. Второй прогнал пассажира за спиной. – На вас напали?

– Ничуть, – любезно ответил Арагонда. – Не волнуйтесь. Юноша всегда шалит. Только перешел в мир взрослых.

В этот момент напарник сорвал плащ. Петля разорвалась. Символика оголилась.

– Ты, – рявкнул Вансиан, глаза будто с горечью подтвердили мысль.

Старик ухватился за край сидушки, чтобы не свалится под кресло. Ютий начал переводить взгляд в растерянности.

“Теперь нужна петля покрепче”, – понял Арагонда в этот момент.

Страж схватил его за руку и впечатал в стенку. Другой накинул на символику плащ. Прошли считанные секунды, миг для невнимательных. Они загородили повелителя. Пассажиры озадачено приковали взгляд к ним.

– Повелитель? – пронесся голос среди дарссеан.

– Прошу всех покинуть вагон, – провозгласил страж. – Идет расследование.

– Заткнитесь! – воскликнул Ютий.

Он выхватил рукоять, демонстративно встал в стойку. Пассажиры тревожно погалдели.

– Твоя символика стража – подделка!

Снова галдёж. Ощущалось, как воздух от напряжения сжимается. Витающая взбудораженность чуть отрезвила Вансиана.

– Брось, Ютий! – буркнул старик. Даже ненависть к повелителю ушла в другой вагон. – Я учил защищаться, а не сражаться.

– Но в итоге научил всему, что пригодится в сражении, – съязвил Ютий.

Старик поражённо ахнул.

– Всем внимание, – воскликнул молодой. – Эти подделки напали на повелителя.

Все огалдело начали повторять. Слова перетягивались вглубь вагона, где каждый пассажир тянул перевитые собственными мыслями предложения.

– Что за чушь несешь, юнец? – перекричал толпу страж. – Владыка не катается в поездах. И, разве, не ты накинулся на него секундой назад? Вот этот господин как раз подделка! – воскликнул после и показал на Арагонду. – Так что лучше скройся, детёныш! И пьянчугу с собой забери. Или ты сообщник? Увести в тюрьму за компанию?

Страж достал кормушку с магнитной змеёй, протрещал ею. Ютий заметил, как второй тянется к рукояти. Тут Арагонда вытолкнул дарссеана и снял с себя плащ.

– Я создал этот поезд, так почему не могу на нём прокатиться? – с озорством выступил Арагонда. – Да и мой статус в сети не подделаешь, – вновь съязвил с уверенностью, – смотрите.

Пассажиры удивленно воскликнули, когда Арагонда открыл доступ по сети к статусу в доспехах. По голосу Вансиан почувствовал, что повелитель забавляется. Скрипучая старая ненависть снова протрещала. Хмельная пелена таяла всё быстрей.

"Седрих", – всплывал разговор в памяти, – "у тебя отец погиб на водородных залежах, так?"

Он тогда с болью ответил: "Да". Последующее изречение будто сносило все сомнения. Цель горела ясней.

"А ты Лойт, разве не боишься за сына на передовой? Может не сегодня, но я уверен, будет шанс остановить войну", – догорала мысль у другого, но также ярко, как смерть близкого.

Пассажиры сжимали петлю, когда поезд начал тормозить. Седрих достал рукоять и призвал клинок. Ютий вздрогнул, рванул к Арагонде, заметил, как Лойт включает магнитное лезвие и отводит руку для удара. Он тут же нырнул под рассекающую дымку, прокряхтел, задыхаясь, и в кувырке, с трудом, поднялся на ноги. Доспехи потянули тело к земле. Ютий упал на ногу в отдышке.

Седрих схватил и спрятался за спину повелителя, сжал его шею в локте, подставил рукоять под углом. Магнитное лезвие оставило сбоку от них парной хвост. Ютий вздрогнул, зато Арагонда на всё среагировал спокойно.

Вансиан накинулся на Лойта, сбил неуклюжим рывком. Рукоять прозвенела по полу, подпрыгнула, покатилась по вагону. Магнитное лезвие чесало лист, будто сейчас нож отделяет кожуру от яблока, растирая её до шелухи. Пассажиры отпрыгнули на кресла, а Седрих прижал Арагонду и отошел к стене. Лезвие царапнуло стекло. Из дыр в окне просочился воздух. Поезд начал терять тягу, когда по вагону зазвенели датчики. Тогда же Арагонда схватил Седриха за кисть, чуть оттянул лезвие от шеи. Дарссеанин осунулся. Повелитель нырнул под руку, проскрипел доспехами по Седриху, отбежал. Ютий подловил момент, сделал выпад. Седрих выключил клинок, увернулся и упал на кресло. Магнитное лезвие Ютия вспороло стену, и воздух взревел, заверещал. Оголилась труба, откуда хлынул хладагентовый пар.

Поезд остановился. Двери открылись. Кто-то убежал. Мощная лапа впечатала шею к полу, Вансиан схватил Лойта за руку, но не смог оттянуть ванадиевую ладонь, пинками попытался толкнуть его, но попросту водил ногам по воздуху.

– Что старик, – начал долговязый, вдавливая глотку к полу. Ванадий скрипел, нацарапал тонкую полосу по краске, – настолько бухой, что нормально попасть не можешь?

– Подвинься чуть вправо, тогда попаду, – захмейленно гаркнул старик. Вдруг он почувствовал, что лапа начала сжимать в шейном стыке глотку.

Пассажир подбежал и пнул по боку Лойта. Дарссеанин упал. Вансиан отполз, прикашливая. Два пассажира подбежали на помощь.

Седрих встал на ноги, увидел, как пассажиры накинулись на Лойна, как кучка бежит к нему, включил рукоять. Все тут же затормозили, попятились. Толпа уволакивала Лойта. Ютий заградил Арагонду и поднял лезвие. Седрих разочаровано ахнул в выдохе.

– Выключай рукоять, – приказал Ютий.

Арагонда молча наблюдал. Седрих прижался к краю, влез в дисплей на руке.

– Прекрати, – вскрикнул Ютий.

Он метнулся, взмахнул рукоятью и отрубил Седриху руку. Тот упал на колени. Броня запищала. Седрих визгнул, прошипел во вздохе, сжался к руке и заорал.

– Поздно спохватился, – проорал Лойт, будто в крике высвобождая боль, затем он простонал, хрипя, – сейчас броня взорвется.

– Больные смертники! – вострубил в фильтр кто-то из пассажиров.

Оставшиеся рванули с вагона. Снаружи раздался крик:

«Сейчас будет взрыв!»

Все разбежались. У вагона началась паника. Жители ворвались в здания.

По земле рванула волна. Стены зданий задрожали. С окон забрызгали осколочные капли. Прогремел взрыв. Огненное облако поднялось над вагоном. Откусанная стальная дыра у крыши уронила дымку. Поезд зашипел. Из-под вагона выпрыгнул пар хладагента и поплыл по рельсам, развеиваясь.

Вансиан выглянул из треснувших стен здания.

– Слабовато, – рявкнул старик на разодранный вагон.

Арагонда непринужденно вышел из-за его спины.

– Хладагент в трубах поглотил энергию взрыва, – констатировал, будто с несущественным сомнением.

Ютий, прильнув к повелителю, согласно кивнул.

– Рекомендую вам больше не покидать замок. По-ве-ли-тель, – сказал Вансиан, с презрением оскалившись. – Сомневаюсь, что империя за пределами замка способна пережить ваш приход.

Старик тихонько посмеялся. Ютий покачал шлемом.

– Я хочу знать от тебя, что стало с Наидой, – вдруг начал Арагонда. Старик почувствовал в сердце острый укол. – В замке уповают, что она забрала Аниду и сбежала. Но я не вижу смысла. Наиде не нужно бежать, я способен защитить их с Анидой в пределах замка.

– Значит, она мертва! Что непонятного, защитник? – злобно фыркнул Вансиан.

Он подошел к Арагонде. Повелитель приготовился к удару, но Ютий подловил старика и потащил в сторону.

– И Аниду убрали, как свидетеля, – гневно добавил Вансиан.

Ютий гаркнул на старика. Вансиан замолк, отмахнулся и ушел. Арагонда поник от его слов. Всё же верить в то, что Наида сбежала – было куда слаще. Но эта мысль лишь сильнее цепляла, не отпускала. Возможно, что старик так искусно притворяется. Но что-то не верилось. Сейчас, когда повелитель воочию увидел, как Вансиан одинок, как гниёт, как настаивает на их смерти, он хоть как-то успокоился. Ничего зазорного в смирении Арагонда не видел, потому что мёртвым плевать на твои чувства, как и на месть.

Стражи оцепили место взрыва. Простой народ начал толпится у здания, чтобы увидеть повелителя. Стражи подбежали, всех выпроводили, закрыли здание. Вансиан уселся на обломке и буркнул:

– Дебилы! Зачем же бежите к этому подонку?

Арагонда посмотрел на Ютия, который остался сторожить владыку, потом отбросил взгляд на Вансиана, увидел искорёженный полуразрушенный вагон неподалеку, подумал об иссушенных дочиста драгоценных литров хладагента и вздохнул.

– С вами все хорошо, повелитель? – с легким волнением произнес Ютий. Арагонда отрицательно покачал головой.

– Первый в мире самодостаточный поезд превратился в рухлядь. Рельсы разрушены от взрыва. Литры хладагента пропали.

– Насчет хладагента согласен, но поезд же можно заново отстроить?

Арагонда издал ироничный смешок.

– Знаешь, чем знаменит поезд? Внутри рельс миллионы клипс из нанотрубок, которые работают как электромагнит. Они в то же время чем-то похожи на энергетическую станцию внутри клеток. Когда поезд начинает двигаться, то давит весом на рельсу, а рычаг нанотрубки касается зарядочной станции и приводит в действие магнит.

– Не понимаю, – сказал вдруг дарссеанин. – Вы так говорите про деформацию?

– Не совсем. Я имею в виду эффект массы, точнее то, как некие неуловимые частицы прыгает к рычажку. Создается магнитное поле возле циркулирующего в рельсе тока. А внутри поезда двигатель из сверхпроводника и криостат. Когда хладагент выпускается и касается стенок устройства, то охлаждает двигатель. Причем пары конденсируются в жидкость через трубы в специальном резервуаре и возвращаются в криостат. Исчезает лишь крупица. На хладагенте этот поезд мог бы работать год. Потом на техобслуживании роботы заправили бы его, отремонтировали и вернули обратно в строй. Издержки минимальны.

– Прошу прощения, повелитель, – неожиданно поклонился молодой дарссеанин. – Я не смог предотвратить несчастье. К сожалению, мои знания ограничены в науке. Уверен, ваши слова были доходчивыми и простыми, но даже так я не понял всей сложности устройства поезда. Наверное, некоторые вещи могут понять только спустя поколения.

Начали разбирать обломки. Арагонда промолчал на изречение Ютий, отвернулся, посмотрел на останки вагона, на копоть, что стремится к небу. Повелителю понравилась мысль.

“Может поэтому? – подумал он, вспоминая свой замысел. – Пока никто не готов”.

– Что ж, Ютий, верно? – деловито спросил повелитель. – Не слушай меня и не волнуйся о поезде. Это моя проблема. Всё-таки в чём-то ты прав. Поезд можно отстроить. Жаль только ресурсы и время. Но не суть, сейчас важно другое... кое-кто меня пнул в вагоне, – изрек он.

Ютий помолчал уставившись.

– Приказ владыки – закон, – ответил он коротко. – Я понесу любую форму наказания.

Арагонда довольно хмыкнул.

– Отлично, – сказал с хитрой усмешкой. – В отличие от Вансиана, ты способен осознать ответственность. Тогда буду ждать в замке. Я придумаю, по каким рельсам направить твою энергию. Надеюсь, визит в замок не нарушит наиважнейшие планы?

– Нет, что вы. Мне лишь нужно отправить старика домой. Работу на почте я в другое время могу выполнить.

– На почте? – задумчиво растянул Арагонда.

– Я – наёмник. Доставляю секретные послания клиентам.

– Визитер, значит. Тогда твоя броня не подходит к классу. Разве воинская защита способна удерживать большой массив данных? Одни программы отвода тока занимает неимоверное место.

– Дополнительный блок помогает перенести больше данных. Он так же, как специальная броня, имеет особую защиту и уничтожает информацию при взломе. Да и с такой броней легче влиться в ряды обычных солдат.

– Это-то так, – с неуверенностью согласился повелитель. – Но блок будет легче украсть. Где ты его хранишь?

– Прицепляю к магниту. Внизу. На спине. Пока программа в броне действует, магнит не отпустит блок.

Дарссеанин обернулся и тогда, приглядевшись, Арагонда заметил за спиной блок под спичечный коробок. Он сидел в гнезде, которое углядеть можно только по тонким полосам и углублению под палец.

– Впервые слышу о такой системе? Кто придумал?

– Трудно сказать, – со вздохом ответил Ютий и посмотрел на Вансиана, который говорил со стражей, вел себя усидчиво. – Старик не позволяет носить другую броню. Говорит, что нельзя оставаться без защиты. Поэтому пришлось юлить, как-то обходить систему.

– Ха, какая забота, – приметил повелитель, чуть помолчал призадумавшись. – Ты племянник по родословной?

Ютий удивился вопросу, потом вспомнил про символику на плечах, помялся.

– Нет. Я всего лишь воспитанник из приюта. Вансиан просто разрешил использовать семейный орнамент. Не знаю почему. Наверное, потому что некому больше унаследовать его символ. Так он хотя бы не пропадет.

Арагонда решил промолчать. Тут старик направился к зданию, остановился не дойдя, помахал Ютию, призвав. Молодой дарссеанин озадачено ёркнул, отрицательно покачал головой. Вансиан недовольно скрестил руки. Они перевели взгляд на повелителя. Арагонда повернул шлем к Ютию. Дарссеанин осекся, отвернулся.

– Все хорошо, – прошептал владыка, и Ютий вновь посмотрел на него. – Можешь идти. Но не забудь, я жду в замке.

Ютий знатно поклонился, выбежал к старику. Вансиан процокал пальцами по символике на плече, фыркнул в фильтр.

– Вижу, ты сияешь от счастья? – пробурчал он, стоя над низким молодым дарссеанином. Тогда Вансиан положил руку на плечо Ютия и повел его за пределы оцепления, бормоча. – Повелитель, наконец, воочию он! Вот только не думай, что владыка милостив или благодарен за спасение. И уж тем более, что Арагонда считает тебя сокровищем. Разочарую. Кораг многое для него сделал и раньше времени лег в могилу. Твой повелитель никого не видит дальше себя самого. Лучше не связывайся. Не губи свою жизнь!

– Она уже так сгублена, – ответил Ютий, снял руку с плеча и вырвался на шаг вперед.

Старческое разочарование прошипело по фильтру.

3

Вымученный холодом воздух шипит сквозь зубы. Дёсны околели. Иссушенное горло жжет. Родимыми пятнами режут морщины, пока Варфоломей не понимает осознанней – сильней щурится в колбу, где голограмма на парном облаке высвечивает дарссеанкий транскрипт. И пока он хрипло вбирает воздух, насыщенно ледяной, пропитанный парной стружкой, Иридий и Тирерий молча стоят. Они видят, как Варфоломей ошарашено пучит глаза перед центральным компьютером, слышат шорохи у серверов, странный диссонанс, но ничего не предпринимают – не их поле боя.

Тут Варфоломей отринул от сферы.

– Кто? – пролетел вопрос по хрипящему иссушенному горлу.

Ассистент подбежал и подождал, пока советник прокашляется.

– Простите. Я видел, как повелитель стоял у сферы. Но, – тут паренёк озяб, – по-моему, он провел у панели всего пару минут.

Несколько секунд советник смотрел разбухшими сумасшедшими глазами.

– Провести внеплановую проверку прототипа, сейчас же, – сипло приказал он чуть погодя.

Ученые рассыпались по колбам. Тирей с безразличием фыркнул, а вот Иридий замешкался, будто подхватил тревогу всей лаборатории. Он заметил, что по цилиндру начала падать лавина белого тумана. Пол чуть задрожал. Ученые начали окликать лабораторию маркировкой, цифрами. Ничего не понимая, Иридий всё же продолжал молчать. Он боялся даже на миг отвлечь Варфоломея.

Прошли минуты. Пол утихомирился. Хладагент будто наполовину иссох.

– Это он сделал? – сказал Варфоломей вслух, не ясно кому.

Иридий осмелился отвлечь советника.

– Что происходит, Варф? – произнес чуть шепча.

Ошарашенный взгляд перепрыгнул от сферы к Иридию. Советник раскрыл рот, осёкся, потом поник.

“А я что могу объяснить?” – возразил в голове, поводя губами беззвучно.

Если раньше он с трудом соображал, то теперь почувствовал себя полным дураком. Врут показания? Пространство в испытательной камере слипается, словно частицы магнититься друг к другу. Раньше он называл бы это водоворотом, но водные частицы не ведут себя, как пластилин, как новое агрегатное состояние из полностью разряженного газа. Владыка рассказал бы про калеку и костыль, но такая ассоциация ещё глупее. Хотя, если только эта дурацкая палка не утягивает ближайшие частицы вниз, а крайние не слипает по трости. Может ли быть такое всерьез?

Повелитель говорил о том, как программируется гравитон. Но это же не компьютерная симуляция – вписал координаты и тут тебе точка! Как местоположение частиц меняется? Почему крайние гравитоны создают мост и тропинку для машин, а соседние спускаются под них, укрепляют положение, как фундамент? Неужели все дело во взаимодействии? В том самом гравитационном канале? Гравитон не в курсе координат своего места, но знает, где стоит относительно других частиц. Может, они толкают друг друга, как мышечные волокна в теле? Им только нужен нервный импульс. Эта та самая связь? Передача данных вычислительного процесса?

– Варфоломей! – воскликнул Иридий.

Советник торкнул и опомнился.

– П..прототип готов, – тут же ответил, заикаясь.

Их отвлек призыв в эфире. Арагонда утвердил, что ждет в тронном зале. Они вышли из лаборатории, бормоча, прошлись по коридору, в неопределенности поднялись на лифте и зашли в зал с кучей вопросов. И сразу удивились. У лестницы трона стоит низкий дарссеанин. Обычная броня война обедняет первые минуты. Только символика выделяется и всем кажется знакомой.

– Благодарю, что позволили вернуть домой старика, – услышали голос, искажённый фильтром.

И это шуршание в шлеме рассказало Тиреррию, что новичок любит позёрство, как неуверенный в себе юнец. Потом незнакомец напомнил нахала: даже ни грамм не склонился, не присел смирно в поклон, не снял шлем перед владыкой.

“Ну и манеры”, – оскалился в молчании.

Иридий привстал у правого плеча. Тирей склонился на колено. Он увидел, что наследник бросил косой взгляд на символику, начал разглядывать, будто припоминая узор. Варфоломей же проигнорировал новичка и даже не подарил поклон повелителю, на что Тирей ошеломленно подозвал советника. Варфоломей забыл обо всём, ничего не слышал, до сих пор чувствовал легкий шок, почему-то ощущал, что повелитель разочарован. Нотка недовольного сопения подкрадывалась и теребила мозг.

– Как вы это сделали? – без вступительных ожиданий спросил он.

– Хочешь знать? Изучи готовый прототип. Сделай расчеты.

Советник дрогнул.

– А-эм, постойте, но почему раньше не сделали?

– Я не думал, что вы пока не готовы. Поэтому постоянно разочаровывался. Я думал, что вы не понимаете, потому что не согласны, а отговорки превращались в проказу, в отказ воспринимать реальность как-то иначе. Но потом озарило. В мозгу иной опыт, иная информация, которая не могла согласоваться с моим виденьем. И оно рождало противоречие.

– Вот как? – чуть с досадой произнес советник.

– Но сейчас я не хочу об этом, – провозгласил повелитель. Он кивнул Ютию. Молодой дарссеанин обернулся к ним. – Хочу представить Ютия. Он воспитанник Вансиана. Некоторое время Ютий поработает в замке.

Все удивленно прогудели. От имени старика, от его орнамента на плечах, по телу Тирея прошлись мурашки, Варфоломей ощутил стыд, а Иридий и вовсе уловил необъяснимую тревогу.

– Повелитель, – обратился сын. – Вы хотите назначить нового полководца?

– Нет. Ютий будет посыльным моей воли. Пока.

Со смирением Ютий склонился перед владыкой, на что повелитель удовлетворенно промычал. Все ощутили настрой и уверенность чужака. Однако то, что новичок не снял шлем, ломило весь ритуал. Иридий не видел его глаз, даже маски слуги на лице, лишь изгибы шлема.

– Не снимете шлем? – спросил он ненавязчиво. – Простите за прямоту. Просто, мне кажется, не красиво то, что повелитель не видит лица.

– Вынужден отказать, – произнес Ютий, не оглядываясь. – Я не сниму шлем. Только, если владыка прикажет оголить рог, я подчинюсь. Только при этом условии.

– Что за дерзость! Неслыханно! – тихо пробубнил Тирей.

Почему-то в фильтре незнакомца прогудел короткий смешок.

Арагонский сын приподнял руку. Телохранитель умолк. Иридий глянул на отца, ожидая реакции, но Арагонда молчал. Варфоломей вообще чувствовал себя отдаленным от всех мирских проблем и напоминал тихий куст.

– Могу ли я узнать причину? – поинтересовался Иридий

Он снова бросил косой взгляд.

– Мое лицо с хрустом ломает стереотипы, – огрызнулся дарссеанин.

Иридий недоверчиво нахмурился. Он воспринял слова неоднозначно, хотя не ощущал гнева, скорее нарастающую тревогу и любопытство.

“Генетический уродец?” – промелькнуло в голове. – “Преступник? Или владыка нахальства?”

И тут же наследник вспомнил Корага, то, что “Орден” произвел на свет неполноценных, уродов снаружи, из-за попытки взрастить детей в капсулах, из-за ошибок в генной структуре. Один лик беспятной чистой кожи, умытой от глицинного цвета, сразу пробуждал жалость к новичку, а его низкий рост заставлял задуматься: в действительности ли этот дарссеанин молод? Но только Кораг всегда снимал шлем перед повелителем. Просто не любил светить лицом.

– Вам так интересно моё лицо, главный советник по благосостоянию? – спросил Ютий наиграно, дотронулся до стыка на скулах, поправил лицевую маску. – Не боитесь, что под шлемом окажется другая маска?

Струнка играла в голосе, нотка насмехательства бесила.

– О чём вы? Лицо – древний способ знакомства. Умные же по внешности не судят. Я по-иному могу узнать, не являетесь ли вы шпионом “Ордена”.

То, как Ютий нагло язвил, раздражало Тирея. Зато Иридий вошел во вкус.

– Тогда вам не о чем волноваться. Я не из “Ордена” и никогда не буду за него, ведь любой умный поймет, что белые короли – сброд недостойны, который, осадив клочок земли, не способны его захватить. Ничтожества, – закончил с усмешкой.

Тирей сжил кулак: “Выскочка, – думал он невольно. – Паскудно гаркаешь перед наследником!"

Повелитель загудел в смешке.

– Ну-ну, Ютий, не бубни страсти. Белые короли несут грамм пользы. Враги нужны, чтобы знать “Когда и в чём мы отстаем”. Они – своеобразная планка, ниже которой нельзя опускаться. Безумно недостойный враг уничтожит себя сам.

Теперь хватит допросов, Иридий, – усек его пыл Арагонда. Сын с негодованием приподнял бровь. – Мне не нужны лица, чтобы отдавать приказ. Важно лишь то, как его исполняют.

– Если вам это угодно, – отступил сын и опустил глаза со смирением.

Все сочли послабление повелителя, как сигнал. Новичок никому не нравился, а без лица – сильней кусался. Зато Арагонда горел в любопытстве. Ему нравятся таинственность и скрытность Ютия. Арагонда захотел разгадать секрет, но не силой, а хитростью, медленно наслаждаясь.

Вдруг Арагонда демонстративно кашлянул. Всё сосредоточились на нём.

– Ютий, мой первый указ, донеси сведения до совета безопасности. Скачать их можешь в серверной, Варфоломей покажет путь.

Советник согласно кивнул.

– Варфоломей, переходи на следующий этап программы освоения космоса. Мне нужен космический корабль и двигатель, который работал бы на основе прототипа. А ты, Иридий, будешь распределять ресурсы к проекту.

– А на чем в первую очередь экономить, повелитель? – упирался наследник. – На жителях или войне? Или урезать затраты на ремонт и строительство? Например, поезда?

– Говорят, ходить пешком полезно, – влез Ютий.

Иридий оскалился.

– Тихо, тихо. Я согласен, погорячился, – разнял их повелитель. Наследник удивился рассудительному возгласу владыки. Он бы с иронией усмехнулся, если бы оказалась, что это прогулка пошла на пользу. – Перенеси отчеты и предложения в мою серверную, Иридий. Может, найдется место компромиссу.

– Благодарю, – ответил и поклонился сын.

Они обговорили все вопросы. Варфоломей поинтересовался здоровьем повелителя после покушения. Арагонда успокоил, что его тело всегда в здравие, а ум не ощутил ни стресса, ни его веяния. Иридий иронично хмыкнул. После повелитель покинул тронный зал. Варфоломей вежливо обратился к Ютию, напоминая, что должен показать путь. Дарссеанин неожиданно поблагодарил его. Варфоломей приятно удивился, но, когда они проходили мимо Иридия и Тирея, Ютий, будто демонстративно, толкнул телохранителя плечом. Советник возбранил его. Поэтому Тирерий гогоча, последовал за наследником.

– Если есть претензии, то выражай их в дуэли, – сделал Варфоломей замечание. – В замок берут наидостойнейших, поэтому соответствуй требованиям!

Дарссеанин сделал небольшой поклон и извинился. Он добавил, что случайно ударился. Варфоломей гордо приподнял шлем, знатно выпрямился, думая "время рассудит" и повел новичка в северную. Он чуть не прошел вход, гадая над тем, как повелитель может интересоваться наглецом, как может закрывать глаза на такое явное неуважение.

Глава 6 Желание испытать...

1

Кремовая комната. К лесу дует щёку стекло. На него надели рубашку в клетку. И, как только за окном поплыла гигантская глыба, роняя парную стружку на плодовые макушки, по комнате поползла короткая тень. Она упала на искусственное дерево в центре, кремовые стены и пористый резиновый линолеум. На миг остался только мягкий свет пластмассовых плодов, который освещал под ветками: глициновую кожу на бёдрах, родимые пятна на животе и светлое бельё. Недолго томясь, тень потерялась в лучах солнца.

Окна пролили свет на ванночки-капсулы, туда, где по толстой прозрачной стене течет вода, её кругооборот искажает стенки яйца и прячет желток под шторками водицы. Мэйпс пробралась и глянула на искаженное изображение. Ребёнок двинулся к ней. Купе-дверца проехалась вдоль, и мать аккуратно села на пористую резиновое сиденье, вытаращив голое пузо.

Внутри пузырька мальчик отпустил игрушку в виде сомика. Она попрыгала на волнах в мели ванночки, а взгляд из серых созвездий сомкнулся на матери.

– Наплескался? – спросила. Он покачал головой.

Тогда Мэйпс нажала кнопку сверху невысокой капсулы. Потолок включил шесть струек из душа. Мэйпс взялась за горловину у головки душа, потянула. Ручка душа отпустила длинную шею и остановилась над ребенком. Мелкий язычок рога и черные волосы обмокли. Мэйпс протерла сына мочалкой, которая с одной стороны напоминала пасть, где вместо зубов двигались волоски, а вместо слюны шла мыльная пена. Она быстро вращалась и нежно шоркала кожу.

Клапан перекрыл воду. Капли спустились по стенке капсулы, ели просочились из множества дырочек на резиновом дне. Так вся вода стекла по порам ванной. Резиновое покрытие отлипло от кожи, когда мальчик приподнялся. Он перепрыгнул сиденье, где раньше сидела Мэйпс. Мать укутала большим толстым полотенцем, протеребила им волосы, прошелестев полотенцем язычок рога. Ребенок поднял руки, хватанул полотенце и начал вытирать лицо. Оголился торс. Проознобило. Полотенце просвирепела о ванадиевую кость на голове, будто бы щетка прошоркала зубы и задела нерв в десне – язычок рога пророкотал. Дрожь обуяла каждый волос на голове.

Майка не натягивалась через голову, и мама помогла одеться. И тут же счастье запнулось. Грусть взошла на трон. Лицо омрачили хмурый взгляд, увядшие уголки губ, ныряющий подбородок и показушный рог, который позёрствует при мысли о расставании.

Дарссеанки погладили мальчишку по макушке, когда стопка полотенец легла ему на руки.

– Какой умница, помогает беременной маме, – расхваливали они. Мэйпс спрятала мокрые локоны за ухо и улыбнулась лести за место сына.

Когда они шли по коридору, мальчик оставался угрюмым и вялым. Мэйпс не могла не заметить, проигнорировать и унять тревогу.

– Яшкий, – обратилась с волнением, погладила сына. – Почему ты грустишь?

Он через силу улыбнулся и промолчал.

– Сынок, – настойчиво повторила, подняв брови.

В каком-то смысле Мэйпс знала, куда приведет разговор. Она всю неделю чувствовала, что творится в душе сына. Причем дарссеанка могла смилостивиться, отступить, но всё же решила настаивать, давить, уповать на том, что никому не избежать жестокой судьбы. Особенно сегодня, когда пришел тот самый день.

Им нужно снова задеть неизбежное. Мэйпс переживала такой разговор не единожды. Детям он приносил слезы, страдания. Но Мэйпс настаивала – несмотря на боль, ребенок должен всё понимать. Иначе в будущем сыну будет нелегко. Поэтому он должен свыкнуться с мыслью.

Сердце Мэйпс проскрежетало. Она стольких детей хладнокровно отпустила, не показывая тревоги. И до сих пор не может свыкнуться. Она боялась всегда, ведь период адаптации, когда жизнь резко меняется и наступает пора прийти к отцу, самый тяжелый.

Яшкий убрал улыбку. Глаза наполнились страхом.

– Я не хочу жить с папой, – неловко сказал сын. Глаза заслезились. – Почему нельзя остаться с тобой?

Мэйпс хотелось плакать. Она на секунду закрыла глаза и вздохнула, чтобы пробудить истоки уверенности. Дарссеанка по горькому опыту понимала, что нельзя показывать слабость и нежность. Нужно быть благосклонной, но не холодной. Иначе ребенок станет сильнее бояться будущего.

– Прости, Яшкий, но пришло время. Теперь за тобой будет ухаживать отец. Он очень ждет шанса, хочет с тобой играть, гулять, проводить время.

Она видела, что слова проходят мимо, что сын также тихо хнычет и дрожит.

– Не волнуйся, – всё же продолжила настаивать. – Варфоломей не обидит и не бросит. К тому же он может показать столько интересного. Да и к тому же, чего боятся, если мы живем в одном замке, если ещё встретимся, поиграем, посидим. Я тебя не буду бросать тут же и сейчас же. Помнишь, как мы вместе гуляли с папой, когда он заходил к нам? Ничего не изменится. Только теперь я буду заходить к вам.

– Обещаешь? – спросил с надеждой мальчик и клюнул, утер лицо о влажное полотенце.

– Клянусь, – подтвердила она уверено и твердо, погладила молодой рог.

До жилой зоны мальчик ничего не говорил. По крайней мере у Мэйпс слегло с сердца, когда сын начал двигаться хоть и не радостно, но намного оживление. Дарссеанка почувствовала, что он перенял уверенность, поэтому чуть успокоилась, доверилась чутью.

Коридор жилой зоны вновь провожал до сервера. На перипетии он начал ветвиться. Ютий притормозил. Он припомнил место. Тут плоды расчерчивают заметные борозды из лучей, свет ламп дарит каменным стенам веснушки, а развилка выпускает иллюзорные волны из перипетий. И взгляд мутнеет, карие крапинки смываются, когда стены сливаются, накладывая холмы волн.

В груди прозвучало гулкое тяжелое эхо. Ютий огляделся. Взглядом он наткнулся на комнату, которая долгие годы пустует, хотя соседи давно желают слышать стуки этой двери. Рядом с ней чувства необычно трепещут, и кто-то насильно тянет внутрь. Это гнетет. Когти скоблят по мозгу, болезненно сдирая плоть. Труха отделяется, постепенно оголяя поры, где скрытый восторг и обузданный страх близки к зависти. Ютий старался обуять чувства, смирится, но всё равно прогнивал.

Дверь комнаты близилась. Ютия озарило – сейчас наивность оголит на показ всю гниль. Он пристыл, сыграл роль блудника, со стороны неумело, и проклял собственную легкомысленность.

"Не выйдет", – подавлял себя. Эталон остался непостижимым. Но не страшно. Он уже давно сравнился с мистическим образом благодаря Вансиану, но почему-то всегда ясен чужим. Их глаза сроднились с аномалией, а сравнение превратилось в пытку. Вот почему Ютий избегал суда, как пробу несоответствия, из-за лютого страха неожиданно попасть в брак.

Мэйпс погладила живот, когда ощутила толчок наследника Тирея, тяжело вздохнула и увидела дарссеанина, что ошивается среди жилых комнат. Она присмотрелась и наиграно улыбнулась, когда узрела символику Вансиана на плечах брони.

– Вы же Ютий, верно? – приветливо обратилась.

Дарссеанин учтиво поклонился.

– Верно, – подтвердил он, выпрямился. – Я могу вам чем-то помочь?

Учтивость и приветливость обрадовали деву, потому что Тирерий говорил о новичке нелестно, но уверял, что Ютий воспитанник Вансиана. Мэйпс путалась. По её мнению старик не мог воспитать выскочку и невежду. Мэйпс всё улыбалась, хоть и не могла затушить искру подозрения. Особенно мешала тревога, которую она испытывала, сознавая, что стоит у комнаты, когда-то принадлежащей Наиде и Корогу.

– Может, помощь нужна вам? – ответила она с хитрым выражением. – Вы тут ходите, будто рыскаете, шпионите. Неужели подсматриваете за дарссеанками? Кого-то присмотрели в нашем замке?

Ютий осекся. Мэйпс посмеялась. Мальчик возле них вопросительно посмотрел.

– Увы. Ответ намного плачевнее. Я тут впервые и немного заплутал.

– А-а, – протянула Мэйпс, бросая взгляд то на комнату, то на невысокого дарссеанина. Её заинтересовало такое необычное совпадение. – И что же вы искали?

– Серверную, – тут же гаркнул он, затем переключился на учтивый тон. – И не волнуйтесь, у меня есть пропуск. Я должен загрузить данные для повелителя из бюро безопасности.

– Что вы оправдываетесь? Неужели думаете, что я в чём-то вас подозреваю?

Дарссеанин пожал плечами. Ей понравился такой искренний ответ.

– Кстати, меня зовут Мэйпс. В замке я уже давно живу, так что если хотите освоиться, то не стесняйтесь спросить, – добавила она. Дарссеанин учтиво склонил голову.

Вдруг шлем повернулся к мальчику. Яшкий чуть прижался к маме.

– А тебя как зовут? – обратился Ютий. Мальчик уловил что ли презрение, что ли потаённую злобу в голосе. Мэйпс ничего подобного не ощущала, лишь понимала, что дарссеанин спросил ради приличия.

– Яшкий, – ответил ребенок и повернулся куда-то в сторону.

– Позвольте вас проводить, а то совсем затеряетесь в жилой зоне, – перевела разговор Мэйпс, чувствуя неинтерес сына к лестной беседе. – Иди в комнату, Яшкий.

Мальчик закатил глаза, будто такое происходит не впервые и, надув щёки, побежал в комнату неподалеку. Он остановился у дверей, повесил на плечо длинные влажные полотенца, которые коснулись о пол, дернул ручку. Только когда сын зашел и закрыл дверь, Мэйпс подхватила Ютия за руку, сравнялась с ним, выпрямившись, и повела медленным шагом по коридору.

– Значит, вы пересылаете данные из бюро, – начала она. – Уже месяц прошел, а повелитель до сих пор рыскает в поисках белых шпионов? Серьезно же он озадачился после покушения.

Дева уловила некую леность в шагах Ютия.

– Среди шпионов есть смертники, поэтому, как знать, может паранойя в наше время найдет себе место.

Мэйпс усмехнулась и сверкнула большими ровными зубами.

– Ваша правда. Даже не знаю, почему смолола такую глупость. Видать, я совсем не разбираюсь в управлении страной.

– Не страшно, – благосклонно ответил Ютий, что аж не ясно стало, притворяется ли, – ведь повелитель знает, как управиться с империей. Он видит наши сильные стороны и направляет их на процветание нации. Не просто так ведь империя считается самой богатой, а самки – главным изумрудом среди сокровищ.

– Великолепно сказано, – подтвердила она, почувствовав, как изящно лесть сплелась с патриотическим бахвальством. – Только жаль, что весь мир восстал против нас, называя повелителя тираном.

– Не волнуйтесь об этом. Честь не запятнать словами.

Когда Мэйпс слышала его благородство в голосе, то по-девичьи таила. И тут в душе йоркнуло. С лица ушла глупая улыбка и вернулась рассудительность. Она не хотела поддаваться несусветной легкомысленности, которая так любила выходить на свет в молодости. Мэйпс призадумалась на секунду и поняла, почему ей приятен Ютий. Дарссеанин яро проявляет черты воспитанника Вансиана. Это благородство, холодность и любезность были свойственны и Корагу.

Мэйпс уронила глаза с грустью. Вновь проснулся трепет перед Корогом и то, как раньше она отбрасывала чувства, когда вспоминала о Наиде, сопротивлялась, ведь не хотела забирать любовь у других. Тогда Мэйпс уверовала, что недостойна – лишь затем отпустило. И теперь смеётся мысли, что приударила бы за Ютием.

“Слишком молод для меня”, – подумала и глянула на юнца под доспехами. – “Молод и умён”.

В этот момент Мэйпс поняла, почему Арагонда им заинтересовался.

– Я, наверное, кажусь вам слишком скучным? – спросил Ютий. Он смутился затянувшейся паузы.

– Нет, – будто ляпнула она, усмехаясь, качнула головой. – Я задумалась. Всё-таки вы правы в том, что владыка прозорлив и отлично подкован в управлении. Уверена, повелитель вас принял на должность, потому что разглядел огромный потенциал.

Ютий легко гоготнул в фильтр. Мэйпс удивленно посмотрела.

– Нет. На самом деле я отрабатываю свою ошибку.

– Всего лишь? Мне не верится, что за оплошность нужно доставлять секретные данные и, к тому же, не один день. Я бы сказала, что повелитель сознательно не хочет вас отпускать.

– Глупости, – отказывался верить Ютий, заговорил упорно и грубо. – С чего вдруг повелителю сдался такой юнец, как я?

Минута искренности приманила Мэйпс. Она решила ещё поднадавить.

– Неужели владыка совсем не проявляет к вам интерес?

Ютий ненадолго поник, обдумывая её слова.

– Повелитель иногда призывает к себе или задерживает после задания, чтобы задать вопросы. Однако я думаю, что такое в пределах нормы. Владыка же должен знать, не подкупил ли меня противник. Однако признаю, что метод опроса весьма необычен. Он будто заводит мысли вглубь разума. Ты тонешь в словах, но держишься за его вопрос, чтобы не захлебнуться. И, когда повелитель получает ответ, то чувствуется его неутолимый взор, будто бы он продолжает что-то высматривать, будто бы хочет увидеть то, что не осознаешь ты сам. Тогда возникает очень необычное и интересное ощущение.

По телу Мэйпс прошлись мурашки. Она удивилась – как точно Ютий всё описал, сама она такое не сознавала, хотя чувствовала нечто подобное, когда давным-давно была интересна повелителю, когда близко с ним общалась. Такое ощущение напоминало ментальное изнасилование. Ей казалось странным, что Ютий считает это интересным общением.

Внезапно Мэйпс сбавила шаг. Ютий прошоркал ногами – мерзкий гогот будто вырывал равновесие. Издали по коридору он увидел триумфатора, молния которого будто касалась Ягады и Иридия. Парочка оживленно спорила, а Тирей плетется следом. По смеху Ютий представил, как его улыбка низмится от удовольствия. Вдруг он услыхал отголоски спора:

– Почему все вспыхивают? Да я не хочу прожить весь век, вынашивая детей. Я же не фабрика по их производству, – упрекала Ягада, но так робко. Её щебет не восприняли в серьез. – Хоть кусочек торта нужно отдать себе.

Через силу Тирей снова гоготнул. Иридий треснул по его броне, когда Ягада обернулась. Тогда дева бросила на наследника блеск глаз. Рыжий локон упал и коснулся губы. И сердце заколотило по груди. Ягада услышала его вздох в фильтре и скромно сжалась.

"Так всегда", – подумал наследник. Как только он глядел на пухлый силуэт губ, то невольно взбухал ноздрями и шуршал фильтром. И тут же её щеки краснеют.

– Прости, Ягада, но как я могу учить тебя сражаться на магнитных мечах? – мягко сглаживал он отказ. Наследник прильнул ближе, Ягада вжалась сильнее. Она не понимала, то ли хочет злиться, то ли растаять от смущения. – На это нужна серьезная подготовка – нагрузка для плодородных дев, а ещё годы практики с опасным для жизни клинком. Даже сам повелитель не даст такого разрешения.

Деву начал раздражать голос Иридия. Почему-то он давит. А наследник почувствовал, что Ягада так просто не отступит. И единственный вариант, который приходил на ум – её демотивировать. Но Иридий не знал, как не пырнуть деву мечом в сердце.

И вдруг наследник углядел и то, как Мэйпс со стороны пристально щурится, присматриваться. Фильтр в изумлении торкнул, и Иридий онемел. Он чувствовал, как спекается под шлемом, хотя не понимает: с чего вдруг так волнуется? Ведь существеннее взгляда матери мог быть лишь отказ. Отказ способен распотрошить сердце. Хотя наследник давно решил, что если дева откажет, то он подождет. И даже если Ягада останется непреступной, как вкуснейший плод на макушки дерева, который испил всех лучей солнца и начал гореть ярче других. Но боль Иридий всё равно ожидал. Просто мысль, что он пока не дорос, не дотягивается – убивает.

– На самом деле магнитный клинок можно перепрограммировать. Тогда он не будет разрушать строение атомов и станет безвредным, – предложил Ютий, когда они с Мэйпс подошли к парочке. – И можете спокойно тренировать вашу самку.

Символика Ютия пробликовала в почтенном поклоне. Такие слова смутили даже искреннюю радость. Всё лицо Ягады побагровело от осознания того, что Иридия считают её партнером.

– Нет, что вы, – мямлила дева, ведь видела, как Мэйпс осуждающе посматривает.

В молчании Иридий презрительно косился на Ютия. Он не хотел учить Ягаду и уж тем более давать надежду. Иридий знал, если ты берешь в руки клинок – готовься к тому, что враг то же призовёт магнитное лезвие. Не обязательно для нападения, скорее всего для того, чтобы поднять шанс на выживание. Как-то Тирей жестоко и холодно сказал, что готов убить деву, ради выживания. И Иридий сомневался, что каждый готов умереть от рук девы, даже если она – единственная самка, которая когда-либо встретится. А стоит дарссеанке набраться уверенности – она тут же побежит из замка, начнёт искать приключение.

– Вы не правильно поняли. Я обратилась к Иридию с просьбой. Вот и все. Просто припомнила, как его тренировали в детстве. Вот и подумала, что Иридий сможет научить такую неумеху защищаться.

И пока Тирерий слышит, как по тону дева млеет, то с улыбкой сознаёт, как же явственно Ягаде не хватает твердой настойчивости, но не капризной мечтательности, которой вдохновленно придерживается её тонкий голосок.

Тут он грубо, но прямо высказался:

– Много дебилов помирает, когда им дают настоящий магнитный меч. Некоторые не соблюдают технику безопасности, другие по невнимательности, будто в их руках не едва ощутимый смертоносный клинок, а кухонный ножик. Поэтому тебе не дают даже подержать перепрограммируемое лезвие. Вдруг настоящий захочешь взять, а потом споткнешься где-нибудь и вспорешь брюхо.

У девы сник взгляд. Когда Ютий присмотрелся к ней, то вспомнил такую же печальную учесть. Путь, о котором просила Ягада, ему был знаком, как и разочарование, которое читалось в глазах девы.

Но Иридий оказался не менее чутким:

– Послушай, Ягада, то что Тирей сказал – лишь предположение. Таких не умельцев – единицы из общей массы планеты. Потому, то что ты самка, не значит, что принадлежишь к их числу. Перед тем, как дать магнитный клинок – претендентов подвергают испытаниям, обучают и наблюдают.

– Тогда почему меня всё никак не вписывают к числу претендентов? – робко возникла она, будто пискнув.

Густые ресницы похлопали века. Она ненавидела то чувство хрупкости и беспомощности, которое сейчас вытаскивают наружу.

– Потому что риск остается, даже если претендент обладает собранностью, внимательностью и талантом, – отразил он слова, пусть и мягко, но вполне настойчиво.

Тогда Ягада скованно поправила короткие волосы. Иридий снова заметил, как точно пятна на её бледном глициновом лице напоминают тонкие линии, одна из которых спадает с внутреннего уголка глаза, как бежевая слеза.

– Зачем тебе вообще брать в руки рукоять? – возникла Мэйпс.

Наследник переключился и проскрежетал зубами: то, как мать лицезреет Ягаду; даже не её взгляд, а то, что мать похабно гадает, почему Иридий плетётся вокруг девы, как стебель – бесит.

Когда Мэйпс приподняла бровь, будто изображая всю нелепость просьбы, только Тирею не припирался. Сейчас он бросил восторженный взгляд на растущий живот, который начал стягивать одежду. И чтобы не вытворяла Мэпс, Тирей готов простить, глядя на небольшое пузо.

– Боишься белых шпионов? – всё налегала Мэйпс.

Всем своим видом она напоминала строгую мать. Ягада даже не подозревала, что та на самом деле просто не терпит девицу. В глазах Мэйпс она выглядела неуклюжей, неловкой дурочкой, а нелепая просьба будто подтверждала, что дева станет безответственной матерью. И пусть Ягада благородных кровей, но пока не сделала ничего полезного, не взрастила ни одного ребенка.

– Ты что-то имеешь против? – возник Иридий.

Ситуация надломила его: сначала Ютий припёрся и начал раздавать советы, а теперь и Мэйпс вовсе стала выдавливать все соки из Ягады. Мысль уловила, что они идеальная пар. Оба лезут, куда не просят!

А Мэйпс всё показушничала.

– Мать, – добавил Иридий после и достаточно громко, чтобы та примолкла.

И наследник устыдился. Хотя Тирей всё это время помалкивал, а Ягада боялась пискнуть, он понимал, что всем такой тон неприятен. Тогда Иридий подозвал Мэйпс; в сторонке подхватил за руку.

– Опять лезешь не в своё дело, – шепнул на ухо.

Вдобавок, отбросив взгляд, он намекнул на Ютия. Молодой дарссеанин хмуро стоял и пялился в одну точку. Почему-то Тирерий ощущал легкий дискомфорт.

– Я с ним лишь общаюсь. И я аккуратно собираю информацию. Ничего другого не затеваю.

Мэйпс нахмурила брови. Сын отпустил руку.

– К тому же, разве негоже откладывать такую загадку? – намекнула она. – Иначе сложно будет предсказать будущее.

Когда Ягада припоминала знатную символику на плечах Ютия, Мэйпс помахивала Тирею на прощанье. И вот Иридий провожает её взглядом и сильнее тонет в помыслах. Ему уже приходила идея, что нужно поговорить со стариком, но до сих пор сомневается: стоит ли назначать встречу? Иридий подумывал, что может просто позвонить, но когда, хватит ли духу?

Как вдруг Ягада сорвалась с молнии на груди Тирея. Юный дарссеанин застыл в замешательстве.

– Ты же Ютий? – спросила с неловкостью, будто сама знала, что ведет себя неподобающе и глупо.

Хранитель секретных данных невольно потянулся к спине, сомкнул руки у контейнера. Ютий угукнул. На вид он будто пытался припомнить имя дарссеанки.

– Не глупи, Ягада! – осёкся Иридий и сразу остудил пыл. – Разве обычных тренировок тебе не достаточно?

– Часовая разминка, наблюдение и повторение? Это не серьезно! Я хочу научиться владению магнитного клинка, хочу спаррингов, хочу чувствовать настоящую битву, – ответила она и перевела взгляд на Ютия. – Ты же умеешь сражаться?

Ютий хотел громко всхлипнуть от таких неучтивых слов, но тут между ними встала стена. Иридий склонился над Ягадой, скрыв от её взора низенького дарссеанина.

– Тебе не нужно учиться защищаться, – высказался Иридий. Его голос робел. Казалось, что даже споры и грызня с повелителем так не пугают, чем то, что вырывалось из уст сейчас. – Ведь мы вместе можем посетить весь мир. Свяжи со мной плеть жизни, и я исполню любую твою мечту.

Ягада обалдело раскрыла рот. Её опешил сюрприз, который открылся в печенье с предсказанием. Такое будущее обескураживало.

– Нет, нет, – начала она упираться тонким голоском. – Я поняла. Ты так специально говоришь. Хочешь, чтобы я утихомирилась и присиделась? Но я не успокоюсь, пока не увижу все краски мира!

– Не правда. Я не уговариваю. Ты получишь все, что хочешь.

Сердце тревожили сомнения и неуверенность. В детстве она желала, чтобы Иридий не уходил, оставался рядом. Но теперь их настигла взрослая жизнь. Теперь, когда Иридий приближается, она сжимается, испытывает тревогу, неуютный холодок поблизости. Кажется, что все изменилось. Он поменялся. А сейчас стало ясно, что чувства трубили не зря.

– Ты не понимаешь! Я не готова...не хочу терять время, думая: “Да когда же война закончится, и мы сможем посетить хоть один уголок мира!”

Неожиданно Ягада обежала Иридия и прильнула к Ютию. Она подошла очень близко, оживленно раскрыла глаза, но молодой дарссеанин сторонился взгляда. Любой другой мог зачароваться невинностью, но Ютий сдержано стоял и не мог понять, как дарссеанку можно использовать на благо себе.

– Ты же все понял? Что скажешь?

Иридий покачал головой медленно, как можно незаметнее, как бы намекая. Пусть Ютий тихо забавлялся, когда наблюдал за неумелым ухаживанием наследника, но теперь вдруг стал её частью. Ситуация начала угнетать мощнее закрытой пустой комнаты. Тогда Ютий высказывается нагло и надменно:

– Не лезь ко мне, самка. Владыка дает уйму дел, которые в сотни раз важней всех прихотей. С чего вдруг ещё нянчиться с тобой? Где моя выгода?

Ягада удивленно вздохнула. Её смутила не грубость. Дева была готова к ней от новичка, внешника, не жителя замка. Озадачило именно то, что она не знала, чего может дать взамен.

– Да как ты смеешь грубить плодоносной деве, варвар! – встрял Тирерий. Внутри плотного шлема он прошуршал бровями. Телохранитель хотел добавить остроту, но решил промолчать. Тирей просто не мог сказать при Ягаде: "Сам же побежишь к этой самке, когда захочешь наследника".

Потом вдруг осенило:

"Этот намек на выгоду", – подумал он. – "Вот паршивец!"

Кулаки сжались. Хамский возглас будто ударил Иридию по затылку. Он надеялся, что предвзято всё понял. Ведь, несмотря на наглость, пришелец – воспитанник Вансиана. Иридий был не только учеником Корага, но и другом. Он знал, как старик прививает правила этикета. Однако Ютий – не Кораг. И когда новичок договорил, то в словах будто провозгласил это специально. Ещё Иридий почуял подражательство – подстать Арагонской привычке ставит остальных в ничто. Хотя такое высокомерие прозвучало наигранно. Наследник попробовал оценить Ютия сквозь циничную завесу, но только представил, что новичок нагло демонстрирует лож. Он прячет себя? Странное предположение, пока – это все, что мог понять Иридий.

– Не шелести фильтром скала жестянок! – съязвил Ютий, тогда в голосе прозвучали нотки презрения и удовольствия. – Научил бы сам деву сражаться. Тогда бы она не шарахалась в поисках умелого самца.

Такой тон вывел Тирея из колеи. Он не знал, что сказать.

– Что молчишь, подмастерье? – продолжил Ютий, затем с задумчивостью нагловато хмыкнул. – Значит, слабаки не способны тренировать плодоносных дев. Доспехи явно уже проржавели с последнего поля боя.

– Заткнись, выскочка! – пробубнил Тирей броско, но как можно сдержанней. Глыба в ванадиевых доспехах бросила тень на мелкого дарссеанина. Ягада тревожно отошла от них. – Такие юнцы могут лишь махать палками на потасовках и кричать – победил, когда им дали по жопе! Думаешь, раз Вансиан натаскивал, то скользкие ручонки смогли пролапать все прелести битвы?

А злоба вскипала. Тон Тирея возвышался и привлекал всех вокруг.

– Что за неподобающее поведение! – взбронили их проходящие мимо стражи.

Тирей тут же примолк.

– Прошу прощения, – ответил на возражение Ютий. И по тону в фильтре промелькнула мысль, что юнец забавляется.

Ягада робко откинула глаза, а Иридий смущенно помялся, когда стража отдала ему почёт.

– Хочешь отложить перебранку? – предложил Тирей. – Или, быть может, осмелишься вызвать на дуэль? Только в битве можно отличить сопляка от опытного бойца. Одни не достойны обучать самок.

– Битвы за честь? Не откажусь! Но сначала я должен доставить послание в серверную. Встретимся в тренировочном зале.

На том они порешили, единодушно кивнув. Ягада интригующе ожила. Когда войны разошлись, Иридий скептично понудил на выходе. Всё-таки Тирей всполыхнул впустую, пусть он не мог отрицать, что Ютий напрашивается, сам провоцирует проблемы, хоть и дебоширит, как ребенок с синдромом недостатка внимания.

2

Зал не пустует. Ютий пробирается к столу программирования, где Тирей уже успел несколько раз припасть перед Иридием. Телохранитель просто не мог спокойно глядеть, как наследник сидит на скамье и попусту тратит время, притом ничуть не брюзжит, не бубнит или сопит. Тирерий ни в какую не верит, что Иридий сам желает узреть битву, узреть Ютия с иной стороны.

– Я сражался с Корагом, поэтому силы выскочки могу предугадать, – настаивал Тирей. Только наследник сомневался, что всё так просто.

И пусть он загружен делами по прихоти повелителя, Иридий всё равно хочет сидеть на этой скамье. Иногда он смущённо поглядывает в сторону. Там Ягада остается настырной, но взволнованной, будто бы ждёт своей участи.

Меч Ютия цокнул по столу. Администратор взял рукоять, неумышленно потёр её пальцем, затем глянул на царапину. Вокруг корпус только обшарпался. Тогда он подключил шнур от столешницы к разъёму и начал менять код магнитного клинка, кликая по голографической панели. Тирей ждал, но демонстрировать перепрограммированный меч Ютий не требовал. Тогда носитель молнии последний раз изучающе взглянул на соперника. Легкая тревога протеребила: после перепрограммирования магнитный клинок будет сильно отталкивать. Врага вполне может впечатать в стену от сильного взмаха.

– Послушай, ты ведь полностью правоспособен? – с волнением спросил Тирерий.

До сих пор он верил, что юнец прикидывается зрелым. Зато сейчас подозрения Иридия начали поскребывать в уме. Ютий перевел шлем.

– Тебе же полсотка исполнилась? – повторил Тирей чуть громче.

– Не стоит бояться позора, старче, – метнул с надменностью Ютий.

Такой ответ успокоил слегка. Только безумец продолжил бы гнуть свою струну дальше. И то, какую уверенность излучал Ютий, намекало: "Неужто безумец? Или бестолочь? Или, всё же, генетический карлик?"

– Сними шлем, тогда поверю! – вскрикнул он.

– Победи, тогда сам снимешь! – рявкнул Ютий с озорством.

Дуэлянты прорычали друг на друга, сжигая взглядом шлем, и разошлись. У стен арены зрители выкрикивали, бубнили, хорохорили. Сверху на мониторе Ютий заметил, как два стража сражаются на клинках. Он протиснулся через кучку, бросил взгляд на прозрачную стену, откуда изучил поле битвы: небольшие одноэтажные домики; крыши плоские и напоминали мини-ринг для открытого боя; из окон глядели кухонные тумбы, шкафы и спальницы (Ютий коротко рассмотрел на мониторах интерьер); у неширокой дороги между домами тупо ткнули искусственное деревце, пару цистерн для зарядки машин хладагентом.

Лампа над дверью загорелась – место на арене освободилось.

– Иди, иди, – сказал кто-то.

Ютий обернулся. Дарссеане с символикой стража пристально глазели на юнца.

– Тирей попросил следить за мной? – поинтересовался Ютий, чувствуя оскорбительный насест.

– Ничего подобного, – убеждал некто с краю. – Мы твоя группа поддержки.

После раздался гогот. На вздохе Ютий зашел в арену, а Ягада пробралась к зрительному окну. Позади её оградил Иридий, лишь бы отогнать особо резвых. Один страж с разочарованием прошуршал в фильтр, отпрянул и тявкнул соседу:

– И что все к этим "палкам" присосались? – проговорил он со скукой, оглядел вновь ожившую толпу.

– Опять завидуешь? – с издевкой щегольнул один и выглянул из-за спины.

– Предлагали же, давай научим обращаться с мечом, – процедил третий, не отрываясь от экрана.

Страж пфыкнул в выдохе.

– К чему? Уже через пару лет они будут выебоном.

– Тирей взгреет эту мелочь, – посетовал кто-то в толпе. Иридий услышал, как Ягада промычала, увидел, как приникли её глаза в отражении. Нависло отчаяние.

На дверном стуке Ютий слышал только сердцебиение. Он покраснел и запылал так яростно, что впал в ступор. Он даже не догадывался, что так будет ликовать, что жадно вкусит шанс проверить собственные силы, короткий миг испытать себя.

Вены взбухли. Удары долбят по ушам. Доспехи овили его, как железная труба, где звуки бегают с тянущимся эхом. Но такая слабость раздражает.

"Не смей сейчас!" – взбранил он себя.

Ютий сделал пару коротких вздохов, усмирил удары в груди, как обучил Вансиан. Решив, что сосредоточился, дарссеанин отвел руку и взял рукоять, но осёкся, когда она чуть не сорвалась с ладони.

“Как нелепо я выгляжу”, – пропищала мысль.

Тусклый свет едва борется с мраком. Ютий на секунду поник, чтобы оценить улицу. Он углядел тропинку из камушка к дому и прокрался вперед. Ноги слегка подкашивались, доспехи стали тяжелей обычного дня. Волнение обескураживало. Его тело питало нетерпение, Ютий безумно хотел ринуться в бой сейчас же.

Тут прозвучали тихие аккуратные шаги. Сенсоры брони уловили их и усилили. Ютий встрепенулся, огляделся и бросился к заправщику у дома. Снова настала тишина. Пока она тянулась, толстые серые стены превратились в скалу, внутри которой его заперли, и если вскарабкаться по камню, то можно будет наткнуться на невидимую стену наблюдателей.

Наконец шаги снова раздались и затенили глаза. На потолке растаяла бездонно-черная клякса. Лампы у дороги бросили побледневший свет.

Звук стал громче. Ютий слегка тронул кнопку на рукояти, приготовившись сдавить. И вот глаза начали разбегаться. Тьма сгущается. Арена перевоплотилась в чащу густого леса, куда не пробьется комар. Он лишь раз в жизни видел настолько неуютный лес. Ночь, красные огни плодов, молния. Шаг, словно раскат, ударил в уши. Враг за цистерной. Ненависть направила удар.

Лезвие прошмыгнуло и отбросило цистерну. Пятившись, Тирей включил рукоять. Клинок низверг хладагентный пар. Тогда Тирей предвстал над врагом, как жемчужина над бусинкой. Ютий прокрутил рукоятью, застыл в стойке внутри круга из белых хлопьев. Пар не успел пасть, когда Тирей увел рукоять за голову, но вздрогнул, уронил руку вкось. Куснула мысль, что он взгреет юнца не на шутку. Не к чему такая показушность, пусть и заслуженная.

Ютий увернулся, прошоркав ногами, вздыбил облако пыли. Он хрипло выдохнул. Углядел – Тирей открылся. Он невольно стиснул зубы и быстро ударил.

Шлем выделил круговорот пара. Тирей выпучил глаза и молниеносно отпрыгнул от белой стружки. И, когда в груди гулко заклокотало, он улыбнулся резвому запалу. Тирей тут же пнул сорванца. В фильтре рванул шквал, Ютий свалился. Громила над ним легко замахнулся. Ютий треснул Тирея по стопе. Здоровяк упал на колено, чертыхнулся. Ютий откатился к тропинке.

Теперь фильтр жужжал. Ютий поборол тяжесть брони, напряг мышцы до онемения и смог приподняться. Горло пересохло. Он сглотнул с болью. Краем глаза Ютий заметил, что Тирей, похрамывая, шагает. Тогда он выхватил камушки на тропинки и кинул горстку. Тирей закрылся рукой шлем, вскрикнув:

– Ах ты сопляк!

Следом дверь скрипнула.

Тарелки протрещали и оскалились, когда Ютий сшиб их. Он навалился на обеденный стол и стер тонкий слой пыли. Потом отдышался, мигом оглядев кухню. И снова его пырнул жар, острие которого продиралось по всему телу.

Дверь скрипнула. Он обернулся и встал в стойку. Тирей тут же навалился лезвием. Ютий увернулся, наткнулся на стул, обхватил его ногой и бросил под громилу. Тирей оступился. Тогда Ютий кинулся к тумбам. Одной рукой он смел миксер плодов и устаревшую соковыжималку на пол. Тирей перепрыгнул их и вскинул рукоять. Ютий упал, заметил чуть раскрытую дверцу тумбы, ногой толкнул. Тирей едва не навернулся от необычной подсечки. На тумбе стерся приличный кусок пыли, когда он свалился на столешницу и раздражённо вскрикнул. Тогда ступеньки проверещали. Разрывая фильтр, Ютий побежал на крышу.

Прорычав, Тирей влетел в дверь. Лезвие прошмыгнуло слева. Тирей нырнул под пар и встал в центр крыши. И то, как Ютий напал из-под тешка – довыбешивало. Тирей налег в резком взмахе. Ютий увернулся, но получил в рыло локтём. Он прогудел в фильтр, попятился, пригнулся под второй удар клинка, заметил ногу и поставил блок. Ванадий звякнул.

Пока Тирей громко дышал, в паузе Ютий вскинул меч, но резво сменил замах подсечкой. Тогда Тирей прыгнул вперед и сбил хитреца.

– Финты мне не вскормишь, – рявкнул он, выдыхаясь.

Тирей замахнулся. Ютий кинулся вбок и свел клинок. Как вдруг Тирей пробороздил ногами, обернулся и вскинул рукоять. Магнитное лезвие пролетело, уронило стружку пара в тревожной близости. В этот момент Ютий почувствовал, как магнитная дуга начала подталкивать ванадий. Казалось, что броня может в любое время расколоться трещиной, как каменная статуя. В испуге Ютий тут же налёг, внезапно сбил Тирея рывком. Затем легко ударил. Здоровяк проскользнул, хапнул Ютия и швырнул к краю крыши. Дарссеанин сбалансировал. Углядев, Тирей тут же сделал рывок. Ютий, просвирепев, внезапно сбил глыбу подкатом. И Тирей полетел с крыши.

Дыханье резало грудь. Ютий спрыгнул с крыши и упал на колено. Ноги немели, болезненно тряслись. В схрипе он тяжело встал, увидел встающего Тирея. Качаясь, они сблизились.

Кровь гулко билась в пальцах. Тирею вздумалось, что рукоять сейчас выпрыгнет из рук. Внезапно Ютий резво рванул на него, сделал выпад. Тирей увернулся, но ощутил толчок, попятился. Тогда Ютий снова сделал рывок и ударил плечом. Но Тирей удержался. Он собрал силы, рассек воздух лезвием. На кувырке Ютий очутился за его спиной и громко продышал.

Тревожная искра взбудоражила. Тирей развернулся, махнул рукоятью, и лезвие торкнулось, задев ванадий. Но вдруг он ощутил толчок магнитной дуги. Нога сбилась, будто в неё кинули гирю. Он свалился и клюнул в пол. Чуть прохрипев, он поднял голову. В полуметре Ютий качался и обессиленно шипел.

– Я победил, – прошипел Тирерий, выдыхаясь. Он приподнялся на трясущиеся ноги. Прошоркал ногами вперед, чуть качаясь. – Теперь покажи глазки.

– С чего вдруг, – прохрипел в ответ Ютий. Сначала дарссеанин сгорбился, потом и вовсе скорчился, навалившись рукой на колено. – Я тебе ногу отрубил.

Следом Тирерий завыл наигранным смешком, похрипывая.

– Всего-то, ногу. Если бы клинок горел в разящем режиме, я бы тебе на груди смачную прорубь сделал из крови и мяса.

– Ничего подобного! – встрял Ютий. – Я стоял на ногах, когда ты свалился. Значит, лезвие едва задело доспехи. Потому в разящем режиме отлетел бы огрызок брони, возможно, осталась бы глубокая царапина, в крайнем случае, я имел бы на груди шрам, но уж точно не смертельную рану. Зато ты свалился. Лезвие взгрело броню. Оттого такая сила толчка. В итоге, я бы тебя добил.

В конце Ютий передал в голосе нотку удовольствия. Тирею вдруг захотелось вдолбить лезвие ему между глаз, но чуть качнулся на трясущихся ногах и унялся.

– Да, я свалился! Сомневаюсь, что ты бы удержался на одной ноге. А ещё мои кишки остались в броне! И ветер не продует сердце в окошке!

– Оправдывайся сколько хочешь, но мы оба знаем, что в этой битве верх взял я. Запомни этот день. Ты остался лежать на поле боя беззащитный и без ноги. Потому я могу в любой момент тебя убить.

Раздался высокомерный смех. Ютий обернулся и ушел, гогоча, чтобы подчеркнуть своё превосходство. И покинул арену в блаженстве.

Он выходит. Зрители косятся. Ютий идет к столу, чтобы перепрограммировать клинок, но старается ступать уверено и медленно, потому что не хочет выглядеть обессиленным и слабым перед беспощадной массой. В твердости и вальяжности шагов он показывал невозмутимость, которой якобы обладает. Все расступались. Ютий со звоном положил рукоять. Дарссеанин у стола без слов притянул её, проскрипев по столешнице. Вдруг к Ютию из-за спины подбежала Ягада и сверкнула озорной восхищенной улыбкой.

– Ты молодец! – провозгласила она, щебеча. – Тирерий больше в два раза, но ты такой... юркий. Прошу, обучи меня, ну, хоть крупицу?

Ягада не могла сдержать наплыв. Ведь некто неравный смог устоять перед Тиреем. Но говорить такое вслух она не решалась.

– Не факт, что я победил, – отлынивал он, пряча шлем от озорных глаз.

– Не важно! Ты же боролся! – воздыхала она, потом порозовела, увела взгляд и продолжила. – По мне так это уже победа.

Что-то в её скромности и неумелости наводило на жалость. Чувство казалось знакомым, буквально родным.

– Мне не важна цена. Говори, я уплачу все, – добавила.

Весь зал стоял и смотрел на них, подслушивал, гундел. Иридий и Тирей растворились среди гула, в столпотворении, но хватило мысли, что они прячутся где-то там и недовольно наблюдают. Злобная улыбка налегала на губы.

– Я подумаю, – ответил он. Ягада увяла.

В ожидании Тирея у двери, Иридий не унимал трепет. Иногда он поворачивал и резко отводил голову, когда усматривал Ягаду среди дарссеан у стола. Некто в плаще неожиданно подкрался и проговорил:

– Это та самка, что тебе понравилась?

И некто спросил так бестактно, что хотелось отчитать его. Но вдруг Иридий ощутил мороз по коже и перевел взгляд. Голос Арагонды он узнал бы даже под жуткой лихорадкой.

– Не неси бред, о владыка! Мне скорее интересен тот выскочка, которого ты приволок в замок, – возмущено гавкнул Иридий.

В ответ повелитель скептично промычал.

– Прости, ошибся, – вдруг добавил и также самовольно покинул сына.

Со спины к Иридию подошел Тирей, прихрамывая. В ноге ныло от удара. Телохранитель услышал, как наследник прошипел и промямлил что-то про себя. Он виновно поник.

– Как долго? – переспросила Ягада, допытываясь до Ютия.

– Посмотрим в будущем, – ответил неоднозначно.

Он решил пронаблюдать за остальными, не хотел торопиться. Может, Ягада будет полезна – она же охмурительница Иридия. И, когда рукоять вернулась к владельцу, у Ютия отлегло.

– Сейчас простите за наглость, дева, но мне нужно вернуться к повелителю.

С облегчением в душе он покинул Ягаду. Несмотря на воображаемую пользу, пока дарссеанка только напрягала.

Ютий едва успел покинуть зал, как некто преградил дорогу.

– Впервые вижу, чтобы остерегались плодоносных дев, – высказался дарссеанин, спрятанный мантией плаща и уголком капюшона.

– Повелитель? – узнал Ютий голос.

Он почувствовал, как детский восторг перебивает строгий прагматик. Разум подсказывал, что повелитель не просто так покинул тронный зал во время их спарринга. Теперь лицо пылало от стыда.

Владыка качнул головой и поманил за собой. Они вместе начали шагать по коридору, несколько секунд удерживая тишину. Арагонда вспомнил дни, когда Кораг также шел слева от плеча. Ютий же не мог побороть вину, чтобы сказать хоть слово. Владыка шел чуть быстрее, а ноги после боя подкашивались, но ничто не могло заставить его перебить эту паузу.

– Я видел бой, – вдруг сказал повелитель. Ютий будто ощутил подсечку, перебил ровные шаги, вспотел от жара, – видел неимоверную агрессию, будто бы желание зверя, хищника. Признаюсь, в поезде ты был более сдержан. Но этот бой, – Арагонда коротко примолк, – он меня удивил.

Волноваться Ютий прекратил, но все ещё обескуражено молчал.

– Ты выплескиваешь гнев, используешь его, как карающий клинок, который заменяет выбор моментной страстью – звучит грациозно.

Однако гнев не отец победы. Пусть клыки настигли жертву, зверь все равно не получит право подняться по эволюционной ступени. Понимаешь о чём я? В порыве страсти выбор становится бездумным, резвым, без сомнений и сожалений. Он лишается осознанности.

Прежде всего воин должен научиться балансировать между рассудительностью и страстью. Иначе деградируешь и уподобишься зверю, а того всегда может убить разумный собрат.

– Я знаю, – ответил Ютий с прискорбием. – Старик говорил о постулатах война. Но я не понимаю, как отбросить гнев в бою? И вообще возможно ли остаться спокойным и хладнокровным в пылу битвы?

– Стоит быстрее понять себя, – не закончил Арагонда, потом довольно хмыкнул и пророкотал. – Знаешь, жажду создают не только гормоны, но и информация внутри нейронов, и нейронные пути. Когда появится осознанность, тогда ты научишься настраивать свою душу.

– Значит, нужно придумать новый способ раззадорить Тирея, чтобы гонял меня по арене? – решил пошутить Ютий. Арагонда непринужденно посмеялся.

– Не обязательно. Может, лучше подумаешь о другой должности? У меня есть новая идея, по каким путям направить твою энергию.

Вдруг Ютий резво зашевелился от наплыва эмоций.

– Я не воин, повелитель, – вырвалось у него. Его удерживал образ, как потакает и недовольно ворчит старик.

– Ну-ну, не спеши. Забыл, я то же не воин? И у тебя есть время подумать.

Вплоть до возвращения домой, Ютий не мог вытрясти слова Арагонды. Дарссеанин не знал, как понять себя, если всегда сидит один в пыточной камере и ожидает своего мучителя. Вот только его тело – это и клетка, и источник боли. И только после того, как свет огней из единственного окна коснулся взгляда, Ютий отбросил все размышления. Старик не спал. Ютий прошуршал по сугробу к дому, морально приготовился, открыл дверь и пустил хладагентную стружку. После стука воцарилась тишина. Уставший, он добрел до проема кухни, из которого лился свет. Доспехи лязгнули. Ютий случайно наткнулся на ванадиевый торс под ногами, потом стакан стукнул о стол где-то за поворотом и послышался горький вздох. По телу пробежалась дрожь, размяв плечами, Ютий поправил доспехи, и, завернув, предстал перед Вансианом.

Взъерошенная седина вздыбилась. Старик повернулся. Проржавевший рог показал акулий плавник. Морщины у глаз впали, когда Вансиан опьянено и злобно сщурился. Ютий снял шлем перед стариком. Он сразу же уловил легкий запах. Казалось, что помятый черный костюм, который Вансиан носил под доспехами, издревле пропитан спиртом.

Старик показал на стул, куда Ютий старался подойти как можно тише, но уверенней. Страшней всего стала мысль, в которой Вансиан замечает слабость и немощную тряску. Ютий уселся. Старик заметил, как он устало плюхнулся на стул, глотнул из стакана плодовую хмеленую настойку, а Ютий разглядел пятно на чёрном воротнике и скривил губы. Стакан снова стукнул у ёмкости, внутри которой осталось пара мазков вещества от коррозии.

– Не начинай начитать, старик, – грубо произнес Ютий. – Я тут причем, если на работе задержали.

– Опять старик? – буркнул Вансиан, тихо шипя. – И почему он неугомонно называет меня стариком?

Ютий приподнял бровь, думая лишь – привыкай, а Вансиан продолжил ворчать, но уже громко озираясь, будто бы ничего подобного не говорил ранее.

– Больше ты не станешь работать в замке! – заявил он.

На лице Ютия хлынул ни грамм эмоций.

– Я в почте работаю, старикан, – твердил. – На замок она не тянет.

– Молчать! – воскликнул старик и закашлял.

После хриплого вздоха, он продолжил:

– Не позволю! Не хватало, чтобы он получил и тебя.

После громких возгласов и презрительных рычаний Вансиан устало утих. Ютий всё это время ждал, когда старик наговорится, глазея на желтый сгусток по краям ёмкости.

“Откуда он узнал?” – мучил Ютия вопрос, но спрашивать не хотел.

– Настойка от коррозии заканчивается, – только ответил молодой дарссеанин после всех ворчаний. – Хочешь, я пополню?

Вопрос будто насадил Вансиана на кол. В захмеленом сознании появился славный образ Корага. Стакан спал с рук. Вансиан поднялся и, шатаясь, прошагал в свою комнату.

Глава 7 Ловушка выбора

1

Пришлось припасть на колени, чтобы в ритуале скрыть пренебрежение. По приходу старик узрел в экране шлема превосходящий пьедестал и прикусил губу, чтобы не уронить смешок. Провода выпрыгивали из-под лесенок трона: сплетённые в рабство, они бьются в конвульсиях и рвутся из пыточной камеры. Голограмма на потолке пускает губительные лучи света и слепит глаза. Вансиан проморгал, стараясь прогнать лютую боль. У окна Арагонда слился с кроваво-красными шторами.

Ненависть душила.

По приказу стража сняла кандалы на руках, которые, как змея изгибались в кистях едва ощутимым тельцем, стягивая руки магнитом. Вансаин самовольно снял шлем. Повелитель удивился знакомому лицу, которое стало бледным то ли от предсмертной старости, то ли от непробудного алкоголизма.

В зал вбежал Ютий. Не успел он ступить ближе, как Иридий цапнул за руку.

– Не лезь, – приказал он. Ютий не робко дернулся, вырвался из хватки, но потом сдержано отпрянул, бросив на старика взгляд.

Старче остался на коленьях. Повелитель даже глумливо усмехнулся: давно Вансиан не был так смирен. И осек себя. Как мастер, Арагонда всегда видит маски. А старик не снял одну с лица; именно ту, под которой на немощной морщинистой роже запечатлелись ненависть и отчаяние. Такой тандем вызывал жалость. А её пробуждал не каждый.

– Зачем ты вернулся в замок, Вансиан? Дурман повлиял на память?

Старик безжизненно прохрипел:

– Я лишь хочу извиниться перед вами, владыка.

Арагонда удивленно хмыкнул.

– И ничего большего не хочешь? – переспросил, будто предлагая.

– Разве я сейчас не прошу слишком многого?

Тяжелая тишина раздалась в тронном зале. Момент напрягал не только Ютия, который нервно поскрипывал ванадием в ладони, но и Варфоломея. Тот сгорбился, будто проваливался под пол, падая. Только Иридий не подавал виду, хотя чувствовал, что не может сглотнуть. Но повелитель ничего не приметил. Стоя над пленником, он задумался над тем, что могло заставить старика изменить гордости.

"Может, Вансиан считает, что у него ничего не осталось? Потому рискнул вернуться в замок? Нет, логичней, если он волнуется за Ютия и хочет держать воспитанника на поводке. Но тогда старикан бы попросился в замок?"

Повелитель отчалил к ступенькам. Начал подниматься. Смятение терзает, пока эмоции насвистывают. Пытаясь совладать с мыслями, он едва не оступился. Арагонда ощущал ту прискорбность, в которую загнал старик. Пусть гнев на безмерную наглость Вансиана поутих, но осталось правило, приказ, который Арагонда сам же издал. Если не исполнить его, значит, показать, что владыка разбрасывается словами по настроению. Однако если казнить старика, то молодой Ютий презреет владыку и сбежит из замка. Потеря не страшна, но лишает надежды "позабавиться". Ибо Арагонда чувствовал, что Ютий мог ещё небывало учудить.

Ещё он уловил незыблемое скрипучее чувство; то, что не может удержать воля. Оно глубже жалости: то ли совесть, то ли неожиданная привязанность – неприятное оно и буквально непреодолимое, будто приказ "убить старика" равносилен высокой дамбе, которую невозможно преодолеть без подготовки и снаряжения. И чувство настольное древнее, будто бы забытое не с детства, а младенчества.

Владыка занял трон. Все с почтением склонились, а Арагонда поник, пытаясь осмыслить: как могла надломиться уверенность в такой час? Где его решительность? Что-то побуждает освободить старика, а логика трубит: "Не правильно! Не пресекай правила. Какой из тебя судья?" И раньше он бы согласился. Но не сейчас.

Сейчас Арагонда ощущает, что не он судья Вансиана. Он видит, как старик загнивает. Возможно, ещё с того злополучного дня. Он сам временами не может сгладить эти складки, сознаёт, как противно лежать на собственной спальнице. Именно это чувство коробит. Оно лишает выбора? Будто бы от несправедливости, он скрипит, как, в наглую, отняли выбор.

"Почему с ним так сложно снова стать беспристрастным?" – уже раздражался Арагонда, рассматривая проржавевшего седого старика. – "Тогда было также? В тот день ярость его лишила выбора. А сейчас он пришел отомстить?"

И озарило. Стало ясным, как отличить выбор от простого действия, а вопрос “существует ли выбор” оказался глупостью ребенка. По телу прошел безумный прилив, будто сам факт существования выбора показал, что он ещё жив.

– Ты прощен, старик, – неожиданно вырвалось у Арагонды, но довольно тихо, будто теперь сам повелитель преодолевает гордость.

Никто не понял, приказ ли это был? Посетители зала встревожились, подумали, что не расслышали. Не по натуре Арагонды что-то бубнит, едва во всеуслышание.

– Кораг мне славно служил. И Ютий сейчас приносит пользу. Потому я прощаю тебя за прошлую ошибку и позволю гулять по замку, – подчеркнул Арагонда, ощущая, что позволил безмерное за то, что получил высший дар. – Не сглупи на этот раз.

Вансиан промолчал, встал с колен, хмурившись, слегка поклонился. Арагонда попросил всех удалиться, кроме Варфаломея и Ютия. Он хотел дать задание визитеру. После, за дверью тронного зала старик дождался Ютия. Молодой дарссеанин раздул ноздри, и фильтр злобно прошипел.

– Зачем притащился? – сгрубил Ютий.

Он стиснул зубы до боли, чтобы удержать злость.

– Не оставлю тебя один на один с ним, – провозгласил Вансиан и кивнул взгляд в сторону тронного зала.

– Ты мне не нужен, старикан.

Ютий фыркнул, отвернулся. Он больше не хотел испытывать нервишки. Вансиан тут же подхватил воспитаника, обернул к себе. Ютий гордо приподнял шлем и уперто скрестил руки.

– Что за миссия? – спросил Вансиан приказным тоном.

– Обычная. А тебе что нужно? Хочешь со мной? Не, не мечтай. Мне не нужен балласт из старого пьянчуги! – сварганил Ютий, гневно шипя в фильтр.

Он уже по привычке представлял, как от Вансиана несет, а ещё ощутимо трясся от страха, который до сих пор не прошел. Слишком долго тянулся вердикт.

2

Вьюга завывала. Дверь протяжно свистела. Выдувая холодный ветер, она постукивала. Вдруг закрылась и замолкла. Вошли...

Легкий белый туман ниспадал на трубы. За спиной раздался механический скрип. И Ютий дрогнул. Поршень приспустился и оголил тысячи зубов, потом прикусил гнездо, всасываясь в разъём.

На секунду Ютия пробило до мурашек. Ощущения игрались с ним, выжигая желудок до едкой боли, а мысли создавали стальное, темное и холодное пространство. Высокие цилиндрические бочки протягивались на несколько этажей. Иногда они шипели и из стыков выпаривали стружку. Хладагент проходил по трубам. Временами глотка пускала по телу ток, чавкала и сокращалась под гнетом программ, как будто хладагент засорил трубу и та сжимала канал, чтобы не подавиться густой жижей.

Стражи крались по хранилищу между цистернами и трубами. Вслед за группой меч Ютия ронял белую стружку, а инстинкты буйствовали от каждого шороха и вздоха пара из стальной гортани. Он чутко изучал баки, колонки с хладагентом и широкие трубы, но глаза истерично скакали, когда терялись в длинной очереди цистерн и извилистых стальных перипетий.

На карте росли знаки, пока шлем провожал всё ближе к зоне тревоги. Они дошли до центра хранилища. Пальцы на ногах онемели, когда по крыши пробежал стук. Сенсоры шлема услышали, как завывает ветер, а датчики хранилища не уловили ни бактерии на поребрике. Пальцы облегченно расквасились по ванадиевому сапогу.

Через несколько шагов шлем бешено замигал, утягивая к сигналу. Тогда страж бдительно выглянул из бочки. Вдруг резво махнул. Колыбельную сигнала бдела другая группа.

– Можете сбить чуйку. Солдаты "Ордена" скрылись, – глухо продудел фильтр, когда отряд пробрался к зоне.

Отчужденно, но Ютий пристроился к своим.

– Притупят нюх, когда я скажу, – произнес командир отряда.

Зону оцепили. Пока командир строжится, изучает ситуацию, Ютий цепенеет. Его раздирает вопрос: почему именно здесь зона? Ютий съёжился, когда углядел, что цистерны и трубы теснятся, сузив хранилище, а воображение дорисовывало, как через проемы и заметные щели некто с усилием скребется.

Терминалы у стены разят светом. Туман в колбах прорисовывает цифры – техник другой группы лазает в данных. Ютий включил панель на доспехах, набрал пароль-доступ от повелителя, и подсоединился к серверу удаленно.

– Никого не было, значит, – повторил командир. Он тут же задумчиво промычал.

– Именно. Я как раз отдал приказ технику. Думаю, сейчас он выяснит, что учудил "Орден". Белые явно рылись в программах. Боюсь, лишь бы не взломали систему безопасности.

Командир выпал из раздумий.

– Дельно, – утвердил. – Вот только они бы не смогли взломать систему за полчаса, Минтий. Одна попытка выжрет уйму времени.

Фильтр промычал. Командир почесал ванадиевый подбородок и подозвал техника из своей группы. Щурившись, Минтий перевел взгляд на Ютия.

– Этот новенький, – прошуршал через фильтр, подозрительно и задумчиво.

Когда голоса чуть покумекали среди труб и цистерн, техник вдруг предложил, слегка мечась:

– Всю систему вряд ли, но они могли успеть вывести из строя датчики.

Зависла тишина. Все затихли, оцепенели. Казалось, будто бы стражи уловили неожиданный топот и прислушались к крадущимся шагам. Один лишь Ютий шумно клацал по голографической панели.

В приказе командир усилил волнение. Вунтий разделил отряд по-трое, и отправил стражей бороздить поле хранилища: резерв, зону брака и контроль-автоматы. Мечники вцепились в рукоять, окантованную сверхпроводником. Минтий повторил приказ, но его войны проверят зону у черного хода, склад транспорта и доставки и зону снабжения сырьем. Тогда, подпаленные и язвленные от напряжения, солдаты рассыпались по полю.

– Пасиан, теперь к терминалу, – приказал Вунтий своему технику. – Помоги им проверить систему безопасности.

– Слушаюсь! – воскликнул техник в фильтр.

В данных сервера Ютий нашел новую вкладку, ввел код доступа и скопировал то, что учредил повелитель. Он разглядывал все числа, коэффициенты и показатели, но лишь догадывался, зачем те нужны.

Гул бури снаружи слегка поутих. Пар шикнул из стыка. На цветовом спектре экрана растворилась стружка. Страж нервно отвел взгляд и смочил губы. Рукоять в ванадиевых перчатках чуть скрипнула. Напарник цокнул по плечу, мотнул головой к одинокой цистерне среди труб. За спиной шаркнул шаг...

– Перекличка, – гаркнул Вунтий в эфир спустя получас.

На канале зависло молчанье. Рог стал тяжелеть. Прошли секунды, и кожа на затылке вжалась, а волосы превращаться в леску. Для Вунтия эта минута стала утомительно-волнующей. Минута прошла. Она обострила тревогу, отчего среди леса из цистерн, ветвей труб, шуршанья пара, словно листьев, и воя сильнейшего ветра, все стали чуять оскал хищников.

– У резерва чисто. Возвращаемся, – прервалась тишь в эфире.

Цистерна скрипнула и уронила сухую пленку краски. Все схватились за рукоять. Кто-то протиснулся через щель. Один обошел цистерну. Минтий блаженно вздохнул.

– Значит, в зоне доставки все отлично, – утвердил и прошелся к солдатам.

Вунтий убавил прыти. Приникнув, он ушел в эфир, когда за спиной некто призвал клинок. Труп громко упал и пустил кровь. Один страж пораженно вздохнул и призвал лезвие. Другой с царапиной сделал резкий рывок и столкнул его плечом. Техник у терминала осёкся и обомлел. Ютий не раздумывая рванул в сторону, дрогнул, едва успел пригнуться. Лезвие Минтия будто проскоблило кончик рога.

У цистерны кто-то оцепил проход, стиснув рукоять с магнитной дугой. Ютий затормозил. Чуть проехался. Стопы из ванадия проскрипели, а перчатка схватила рукоять и сдавила кнопку на дно кратера. Он взмахнул, и дуга пробурила дыру.

Цистерна зашипела. Из её брюха вывалилась морозящая жижа. Белый туман набух и потянул хлопья вширь. Ютий отключил клинок и накрыл руками шлем, простонал и отпрыгнул, когда ощутил, как жжёт ванадий. Доспехи тут же протрещали и проплюхались по вязкой жидкости.

Экран шлема застлал туман. Он чуть померцал, а потом выпустил индикатор с надписью "критический холод для покрова". Включился энергосберегающий режим. Тогда Ютий почуял, как тело безумно потяжелело и стало непослушным.

Белый пар всех разнял, только тихие шлепки их выдавали. Ютий поник, отступил, тут же спиной на кого-то наткнулся. Резкий водоворот пара накручивал лезвие. Ютий увернулся от косого удара. Враги сбежались на его шлепки.

Пар танцует. Ютий смещается. За ним тянется и вьется тропа. Шлепки оживленно играли по хладагенту, пока не стихли. Хлопья заволокли след. Ютий начал красться в полуприседе. Ванадий кусал за ноги. Легко бороздя ими, Ютий стиснул зубы до боли и медленно толкал густую морозящую воду.

Он на что-то наткнулся. Протрепетав, Ютий настороженно отогнал пар рукой. Взгляд упал на широкую лужу из хладагента и труп, который покрылся инеем. Ютий обогнул его и побрел дальше через белый пар.

Неожиданно слева кто-то начал громко шлепать. Застыв, Ютий прислушался. Всплеск хладагента приближался к нему. Тогда, включив магнитный меч, он вскинул лезвие. Шлепки застыли. Белый пар взвихрил по магнитной дуге. Ютий срезал лезвием силуэт, но страж отпрыгнул и вскрикнул:

– Стой. Мы из резерва!

Нервный укол боднул по затылку. Стало ясно – битва полна неопределенности.

По хладагенту будто задолбил град. Всплески выдали, откуда на них бегут. И Ютий увернулся, влетел в солдата. Разящий удар лишь чиркал по туману. Враг прошмыгнул. Потом Ютий уловил на экране водоворот пара. Страж обернулся и легким взмахом отрубил руку. Хладагент булькнул и бросил брызги. Хранилище пронзил визг.

Вдруг всплески налегли отовсюду. Пока экран бросал редкие мерцанья и мигал индикатором, глаза безумно болели, а ноги будто пристыли к хладагенту. Кто-то вылетел из тумана. Напарник прикрыл и сбил выпад. Хладагент снова всхлюпнул и проглотил конечность.

Ютий разглядел бег тумана по дуге, нырнул и подставил плечо. Напавший свалился. Ванадий скрипнул. Шлем коротко прорябил, и Ютий болезненно сщурился.

Холод начал жалить стыки ванадия. Ютий поднялся, шипя. Кто-то побежал навзничь. Со стоном Ютий поднял одубевшую руку. Ванадий продрожал. Хладагент брызнул. За спиной клацнули доспехи, и хлюпнула жижа. Ютий обернулся, едва стоя в застывших доспехах. Обескураженный, он увидел, как в рассеянном паре враг упал на жижу.

Над ним страж из резерва. Из груди у него брызнула кровь. Глаза уловили, как дуга забегает со спины. От неожиданности пробежала дрожь.

Солдат упал. Ютий замахнулся. Враг отпрыгнул в гущу тумана. На глаз лишь бросилась царапина на руке.

Труп рухнул. Ютий подхватил его за руку, услышал всхлип сзади, вздрогнул. Вдруг напарник появился из облака хлопьев и пронзил врага.

– Стиан, – потом поражённо прошептал он.

Как вдруг по спокойной поверхности пошли волны. Хладагент медленно всхлюпывал. Напарник встал в стойку и приготовился заколоть врага. Некто вышел с выключенной рукоятью в пальцах и разнял руки.

– Эй, Кургада, стой! – вскрикнул он.

В ответ страж наклонил магнитное лезвие, но вяло, будто вглядываясь. В тиши пар начал застилать их. Прибывший промахал с рукоятью и прогнал белое облако.

– Стиан тоже. Вот мрази! Моего Устия также убили, исподтишка, когда мы осматривали зону брака!

Ютий отпустил труп.

– Зариан, – произнес Кургада, как вдруг углядел краем глаза взмах.

Голова Зариана брызнула хладагентными каплями. Его включенный магнитный меч нырнул в хладагент и начал водить жидкость по водовороту. Ютий отключил свой клинок и размял неподатливую кисть, которую покрыл тонкий слой инея.

– Долго тащился, – фыркнул Ютий.

Кургада упал на колени, разглядывая на труп предателя. Тонкий слой белого пара начал обнимать их ноги. Тогда Ютий размял плечи, устало выдохнул и ощутил, что доспехи валят его в хладагентную лужу и смертельно жалят холодом. Он, шоркая по жиже, побрел.

– Стой, ты куда? – прикрикнул страж.

Но Ютий покинул его молча.

Наконец лужи перестали хлюпать. Туман распахнул хранилище. Ютий топнул по чистому полу. Густые хлопья остались позади. Ванадий уже жалобно трещал. Ютий заглянул в панель, увидел перекаченные данные, облегченно вздохнул, а потом огляделся.

Никого.

Индикатор ещё чуть помигивал, но позже стих. После Ютий смог разглядеть следы, которые испускали призрачную стружку пара. Стиснув рукоять, он побрел за ними.

Оттаянный покров ванадия поскрипывал. Ютий боялся резких движений, старался не шуметь. Тихий шаг превратился в воздушный, когда восстановился экзоскелет. Следы привели его к зоне доставки. И, когда дарссеанин обогнул цистерну, то углядел, как механический погрузчик помогают "Ордену" погрузить хладагент.

Бак глухо ударился. Левитирующая фура чуть приспустилась, один стражник прикрикнул белому солдату и показал на машину. Его напарник полез к рулю. Фура приподнялась, дно стала издавать глухой вой.

Фильтр чуть прошипел. Ютий присел на ногу и всмотрелся в экран. В стороне от погрузки Минтий говорил со своим техником и белым солдатом. Замечая тонкие полосы, Ютий невольно ощутил, как промёрзшее тело набухает в доспехах, как в легком тепле ванадий сжимает и стягивает кожу. Потому чудилось, что сейчас он свалится и продребезжит по полу, разбухший и утянутый броней, похожий на колбасу, с трудом запихнутую в пищевую пленку и некогда охлаждённую в морозилке.

"Белые прикрылись бурей", – отвлекла его мысль. И приникла в осознании. – "Но зачем им хладагент? Нужно срочно узнать, что белые замышляют".

Он привстал, пропустил часового, прокрался чуть ближе к машине. Вдруг предатели вздрогнули.

– Беззвучная тревога! – воскликнул Минтий. Белый солдат потянулся к рукояти.

– Почему? Вы что-то сделали? – рявкнул он недоуменно.

– Это на случай, если кто-то выживет и сунется к нам.

Белый король гневно прорычал в фильтр.

– Плевать. Ты знаешь, что мне нужно.

– Контроль уже передан, – вмешался техник. – Код 3£78^.

– Тогда выметайтесь, быром!

Когда Ютий выглянул, то удивленно выпучил глаза. Стражи выбежали из склада. Белые примкнули к машине. Водитель залетел в кабину. Через секунду в хранилище ворвался бешеный гул. Из поднимающихся дверей рванул разгульный ветер, туманная стружка и хладагентные брызги. Ютия чуть снесло.

Солдаты "Ордена" вмиг залезли в грузовую кабину. Машина тронулась. Ютий рванут к ней, схватился за уступ. Его чуть не снесла хладагентная буря. Ютий налег на уступ и стиснул зубы. Пока фура, крадучись, сопротивлялась вою, у шлема вновь начал мигал экран, а доспехи стыть, тяжелеть и примерзать.

– Датчики гремят, что случилось? – спросил командир водителя.

– Наша фура знает, когда клещ цапает за ляжку.

– Вот как! А знаю, как его снять, – вдруг разразился командир. Он проклацал по панели на руке и перешел в эфир. – Всем приготовиться.

Вдруг волна накрыла землю. Вибрации начали бешено трясти. Замершие пальцы под броней задубели, руки начали неметь, и Ютий сорвался с воплем. Он нырнул в сугроб и от удара заглотнул воздух. Пар накрыл тело, когда он разразился кашлем. Доспехи протряслись от земли, но потом стихли. Хладагент просочился сквозь стыки и обморозил спину. Ютий прошипел, смог поджать ноги, почувствовал онемение, приподнял голову и, прокряхтев, присел. Когда он привстал, то чуть пробрел вкось.

Хладагентная буря сносила белым паром, морозящими каплями, а ноги так немощно тряслись, что приходилось припадать вперед, сгибая колени, и грести снег, опираясь на каждый шаг.

В пуще бури и шагов он припомнил образ, даже скорее целый миг, как техник, предатель, нечто печатает в терминале, а туман колбы пестрит данными. И тут осенило. Буря толкала в спину. Ютий ковылял к заводу, запинывался на ровном месте, скоблил ванадием и брел. Перед глазами плыло буйное белое облако. Оно окутало город. Оно стало городом. Тело кусал и жёг холодный укор. Доспехи мерзли и постепенно застывали. Обуял страх, что режим энергосбережения его больше не протащит.

Ветер чуть сменился и резво ударил в плечо. Ванадий будто оцементился. Поднимая ногу, Ютий умирал от отдышки. Дарссеанин сухо сглотнул и сморщился. Затянулась мысль, что никогда в жизни он не забудет эти лютые, трескучие морозы. Пар просачивался сквозь стыки. Кожу будто жалил песок. А ведь Вансиан однажды рассказывал слух, как один дарссеанин нырял в песчаную бурю. Такая диковинка вырывала улыбку. Ну что может быть страшнее хладагентных бурь? Уж точно не какой-то жалкий песок.

Наконец Ютий спрятался за обломок. Выглянув, в паче бури и пара, в белом тумане он разглядел обрушенное хранилище. Всё так и есть, предатели выкрали код самоуничтожения из терминала. Ютий прижался к обломку, когда ветер снова сменился. Его настигла утешенье: всё же задание не обрушилось с хранилищем. И он достиг цели. Теперь только нужно выжить, спрятаться от бури, переждать буйные завывания, понадеявшись на энергоёмкость брони.

И сейчас, пока Ютий сжимает руками грудь, немощно шипит и мерзнет, он тихо умоляет Вселенную о том, чтобы Вансиан не смаковал очередную рюмку. Но некому слушать молитв. Сейчас старик в укромном баре при замке. Как только он зашел и плюхнулся на сидушку, с дикой жаждой ощущая, что нужно смыть мысли рюмкой спиртных плодов, старый глянул на автомат и сиесекунду догадался, что не захочет остановиться на одной.

Но не успел старик достать рюмку, как напротив подсел Иридий.

– Почему же ты не в "Ордене", Вансиан? – напрямик спросил он.

Фильтр громко фыркнул. Вансиан оголил ржавый рог и положил шлем на стол. Он полувяла дотянулся до автомата с краю, провел рукой. В ответ шлем звякнул, а устройство влило в рюмку настой.

– Ты же знаешь, я ненавижу "Орден", – скептично ответил старик и выпил первый залп.

Когда бокал цокнул, Иридий снял свой шлем и положил на стол. Вансиан тяжело вздохнул, догадываясь, что арагонский сын подсел надолго.

– Судя по прошлому, ты ненавидишь всех правителей. Но вот Арагонда принес тебе больше бед, чем "Орден".

Вансиан допил другую кружку и ударил дно стакана о столешницу.

– Возможно, – ответил уклончиво.

– Ютий тебе говорил, почему разгуливает в замке?

Старик вдруг поставил новую рюмку.

– А он тут гуляет? – повторил, будто с удивлением.

– Понятно. Ты из не ведущих.

– Я сам взрастил Ютия. Знаю, как собственного ребенка. Мне нечего ведать! А вот ты зачем спрашиваешь? Опять заговоры строишь? Если я узнаю, что ты навредишь Ютию, я...

– Остынь, Вансиан, – повелевающе рявкнул Иридий. – Твой юнец сам подписался, когда начал бродить на пару с владыкой.

Старик растаял в усмешке.

– Вижу, ты начинаешь походить на отца, – съязвил, поднял рюмку и выпил.

В полупустом баре снова пролетел стук. Острота обожгла, но Иридий остудил и сглотнул горчинку, когда вспомнил о прямолинейности Вансиана. Тогда он саркастично поднял брови и с улыбкой потряс головой, будто забавляясь.

– Вансиан, я не хочу ссор. Давай обсудим проблему. Я бы хотел помочь освободить Ютия от долга.

– Не-а, – произнес старик после очередной рюмки и, когда спирт обжег горло, начал отмахиваться головой. – Хоре нагнетать пары. Ты хочешь убрать Ютия с дороги.

– Мирно. Пока не стало поздно, – уточнил Иридий. – Мы же не враги, Вансиан. Забыл, я помог тебе вернуть ребенка.

– Послушай, если бы я мог, то давно бы отлепил Ютия от "сия повелитель". Так что не трать на меня время, наследничек.

Иридий примолк. Он растер глаза прохладным ванадием, потом потянулся к автомату с другого краю, оплатил рюмку, хапнул в ладонь и выпил.

Вдруг наследник закашлял.

– Лакаешь только молоко? – спросил старик шутя.

– Уж прости, осуждаю разгульство.

Арагонский сын поставил недопитую рюмку.

– Какой воспитанный. Кораг приучил, – утвердил Вансиан с незаметной горечью.

Старик ахнул и протянул язву по горлу. Иридий сморщился от запашка.

– Знаешь, я не держу зла на тебя, вот честно. Хотя должен, – произнес Вансиан, чуть заплетаясь. В глазах прослеживалась хмеленная пелена. – Потому скажу, по секрету. Раз у Ютия выпал шанс, то он не отступится. Противный он, ну как Наида. Как моя девочка.

Недоговорив, старик промолчал. Он подержал рюмку у носа, где-то блуждая, а потом очнулся и выхлебал её. Иридий нахмурил брови, подозревая нечто. Он поддерживал тишину с минуту, но потом, обдумывая все сказанное, спросил:

– А как малышка поживает? Она же у "Ордена"? Ты передал её знати?

Старик посидел, покумекал едва живыми извилинами и вдруг рявкнул:

– Ты идиот такое спрашивать, наследничек! По-твоему, я не позабочусь о внучке? Позволю ей пропасть, как матери?

Потом он осёкся и, припомнив, с кем говорит, убавил тон.

– Конечно я отдал. Да, знати.

– А Ютий знает о нас и нашей сделке? – спросил Иридий.

В глазах наследника промелькнул страх и интерес. Они раззадорили опьянённого Вансиана.

– О-о, – протянул старик с ухмылкой. – Он знает.

Вдруг по телу Иридия прошлись мурашки. Он выпрямился и расширил глаза.

– Он знает всё, – добавил Вансиан чуть с досадой.

– Буквально всё? – переспросил Иридий.

Злобная ухмылка появилась на лице Вансиана. Он ничего не ответил. У Иридия мелькнула мысль, что старик до сих пор держит зло, потому издевается, недоговаривает, если только вовсе не врет ради Ютия.

Рюмка в последний раз цокнула. Вансиан не убрал её в автомат, а просто поднялся, прихватил шлем и ушел. Иридий ещё посидел раздумывая. Он раньше не считал, что Ютий показывает зубы. Может, даже скрыто, иногда намеками, язвит, потому оскорбляет, измывается и подкалывает Тирея, подлизывается к Ягаде. Но теперь инстинкт начал параноить, что Ютий дыбит на него рог, а рассудок спрашивать: почему?

3

Кнопка на троне пискнула. Арагонда призвал голограмму. На белом пуховом списке прописаны имена, где каждый клочок пара, как кирпичик, выстраивает башню, высокую, которая бы дотянулась до космоса. Но короткий свет голограммы не видит дальше хлопьев колоны. Зато, когда Арагонда тянет пуховый лист, разум улавливает, как её глаза двигаются по пару, и неощутимо, будто нервозно, помаргивая, прописывает новые имена.

Окна прикрыты бордовой тканью. Даже редкие складки на выглаженных шторах не превзойдут его гладкое лицо. Когда-то Иридий представил статую, которую изваяли со времен ребенка. Но всё же статуя хворает с годами, а вот Арагонда неизменно молод и свеж. Тот день, когда юная Анида весила шторы, прошел. Как она сейчас выглядит? Иридий призадумался. Он представил зрелую деву – несравнимую с вечностью, а вот Арагонда всё такой же.

"Как такое может быть?"

Такой вопрос дико выматывает. Иридий не верит в вечность жизни, иначе теряется её ценность. Но так почему Арагонда до сих пор перед ним?

– Как думаешь, сколько одаренных и лояльных сидит в зоне мотивированных и удовлетворенных? – изрек повелитель, листая список.

Даже морщинки не появилось на надменном лице. Наследника до сих пор удивляет то, как спустя годы, Арагонда остаётся таким же самоуверенным.

– Это не в моих компетенциях, повелитель. Я ведь создаю только иллюзию “удовлетворения”, – гаркнул сын, причем сдержанно, невозмущенно.

Тогда на холодном взгляде повелителя показалось привидение, когда дрогнула складка на лбу. Ещё Иридий хотел добавить: "и иллюзию жизни". Но решил не опускаться до дерзости, какой обычно унижал всех Ютий.

Тишина непреступна, будто длится первое свидание и для оживленной беседы закончились слова. Голограмма листается по утолщенному рогу с изъянами. В глазах Иридия то ли уверенность, то ли невозмутимость, то ли усталость от бед, которые оставляют отпечаток зрелости.

– До сих пор не набрал ягод, чтобы разглядеть лояльных в иллюзии? – наискось спросил Арагонда, чтобы рассечь наивысшую тяготу в тишине. Он подумал, что придирка к юности и скудному опыту разбудит в сыне задор, а намек на плоды напомнит о скромном влечении.

– Уверены, что душу можно измерить по лояльности? – холодно парировал Иридий. Не ведущий не мог бы понять издёвку.

Голограмма сменила силуэт на чистом роге. Бросив вкось взгляд, Арагонда не заметил ни намека на настырность, которым раньше пестрил сын. Хотя ему понравилось, что Иридий задал незаурядный вопросы.

– А ты поверишь, что душа, что лояльность – это информация в несовершенном сосуде?

Глаза Иридия утомленно нахмурились. Он коротко вздохнул. И снова пауза. Арагонда приметил, что Иридий предпочитает молчать, когда он рядом. Хотя всё казалось сейчас таким неоднозначным. В тишине сын понял, что должен что-то сказать.

– Я верю в жизнь. Я верю, что её можно осознать, – отвечал он вяло и приостановился, чтобы подчеркнуть слова, – но уж точно не подстроить под себя.

И опять Иридий примолк. Арагонда вдруг решил, что сына раздражает их беседа без ощутимой темы. В лице Иридия “они говорят не о чем”. Потому наследник нервничает. Он улавливает чуждость и отстраненность, которые теснятся в разуме.

– Ты забыл, как можно управлять мотивированными, – подметил Арагонда с забавой.

Высокий трон никогда не горбился. Ступеньки ни разу не пустили трещину, как и рог хозяина. Провода всегда пахнут свежей резиной и живо скачут, а голограмма в колоне ясна, как отцовская улыбка. Та самая, от которой уже подташнивает. Слепленная навеки улыбка насмехателя.

Через мысль сын продолжил:

– Расчеты не помогут управлять дарссеанами. Вспомни Наиду. Да, она осталась, но не подстраивалась под тебя.

Тогда Иридий понял, что всё-таки неприкрыто дерзнул. Комната опять застыла, мерцая одним светом голограммы. И вновь настала тяжелая тишина. Иридий чувствовал тревогу и раздражение от бесконечной внутренней борьбы, а сердце повелителя в очередной раз одичало:

“Все-таки ещё не время информационной души. Идея не может проникнуть в сознание. Какими же должны быть невообразимыми такие вычисления”.

Когда список перестал листать по пуху, Иридий начал уже волноваться, что действительно сказал лишнего. Как вдруг зал пронзил шорох дверей. Они отвлеклись. Ютий удивленно привстал, бросив взгляд на Иридия, но потом без смущения проклацал до трона. Покрытый легким инеем, он пускал по полу белую стружку. У трона Ютий поклонился повелителю и уронил капли хладагентной воды.

– Ютий, я слышал, что произошло, – утвердил Арагонда. – Искренни рад, что ты не пострадал.

Сын приподнял бровь.

– Благодарю, повелитель! – скромно провозгласил Ютий.

То, как сын подозрительно хмурится на визитёра, настерегло Арагонду.

– Скажи, Иридий, что вытворяет "Орден"? Зачем ему нападать и разрушать хранилище? Именно то, где хранится хладагент для наших исследований и разработок? Сомневаюсь, что им не хватает программируемого топлива в биопроизводстве!

Наследник устало вздохнул.

– Я откуда знаю? Моя сфера – благосостояние, владыка. Про биопроизводство могу рассказать лишь то, что "Орден" учредил новый проект. Искусственных дев оставят обычным гражданам, а клонировать будут тех, кто находится в зоне риска и не успеет уплатить налог, а настоящих самок хотят использовать как элиту и для элиты.

Тогда повелитель удивился. Он будто уловил осуждение в голосе сына.

– Тебе не нравится идея, – констатировал владыка.

Впервые Иридий согласно качнул головой.

– "Орден" может обострить неравенство, – приметил сын с упорством.

– По мне так ход смелый, – похвалил Арагонда. Иридий пораженно хмыкнул, но потом остыл, будто все в порядке вещей. – "Орден" решил побрезгать качеством для толпы.

Но ты прав, они сильно раздувают благо. Пока их модель будет жизнеспособна, но потом отвергнет само время.

Стружка возле Ютия начала стухать. Хладагентные капли таяли и растворялись. Иридий углядел, что Ютий до сих пор не снимает шлем, а Арагонда ему потакает. Стало досадно и ещё тревожней. Он почувствовал, что робеет, как девица, когда вспоминает беседу с Вансианом.

– Ютий, – обратился повелитель. – Что ты думаешь о такой системе благосостояния?

Наследник навострил уши. Ему стало неистово любопытно.

– Хотят большего, пусть добиваются! Борьба воспитывает силу воли, – грубо воскликнул Ютий.

На такие слова Иридий до боли стиснул зубы. Но больше всего его бесила довольная рожа отца. Хотя Иридий давно понял, что лишь такие ответы Арагонде окажутся по нраву. Но сам наследник не мог смириться и принять их.

– Вам самое место в диком племени, где убивают друг друга за кусок мяса, – возбранил Иридий.

– К чему растраты. Достаточно убить победителя, – высокомерил Ютий в ответ.

Такую шутку наследник не оценил.

– И в прям, зачем делится, – изрек он в полушепоте.

– Делиться? Откуда мне знать, может победитель на вкус лучше? – дерзнул ответ громко.

Тут наследник примолк. Пока Иридий смотрит на них, не показывает ни грамм эмоций – Арагонда негодует. Он сознает, стало сложней оценивать сына, и не узнает вспыльчивого и капризного ребенка, который без умолку балаболит и вечно пытается всем что-то доказать.

– Мой повелитель, – обратился Ютий и обеспокоено продолжил. – Вы изучили рапорт о взрыве хранилища?

– Да, – коротко ответил владыка. – Но сейчас важнее данные, что ты смог спасти.

– Что за данные? – встрял Иридий.

Его любопытство раззадорило Арагонду.

– Я попросил Ютия принести данные автоматического расчета с сервера в хранилище. И удостоверился, что некоторые показатели не сходятся. Хладагента не хватает. Он исчезает, теряется. Я давно заметил, что не все ресурсы доходят до корабля, однако не хочу сбрасывать все на коррупцию. Так что, Иридий, ты должен выяснить причину. Мы же не хотим ухудшить благосостояние империи.

– Именно благосостояние? Или боитесь риска? Разве не боитесь остаться без драгоценного топлива в космосе? – изрек Иридий, не дожидаясь паузы.

К концу Арагонда озадаченно покумекал. Иридий ощутил: по телу пробегает дрожь. Волосы чуть взбучились у рога. Он пропотел под броней. Только лицо казалось всё таким же холодным, будто Иридий простоял вместе с Ютием в буре. Спокойный тон и взгляд сына насторожили Арагонду, и он продолжил наступать нарывисто.

– Я допускаю, что нам мешают белые. Нападением они замедляют строительство космического корабля. Вот только зачем? "Орден" боится обстрела и превосходства с космоса? Но главное: как Орден узнал о корабле, какое хранилище держит хладагент для корабля?

Вопросы оказались с подоплёкой, потому Иридий осознал, что должен что-то ответить. Ещё Ютий повернулся к нему и скрестил руки, наследник вообразил укоризненный взгляд, полный блаженства. Арагонда хитро улыбался. Его ожидание нагоняло больший ужас. Пот уже лился по внутреннему слою ванадия. Чувства тревоги, беззащитности, загнанности бились, метались и терзали. И, в ту секунду, как в дом постучалось озарение, мысли, будто нашептывания за дверью, подхлестнули, подсказали, направили его.

– Вы меня удивляете, – посетовал Иридий уверенно. – У "Ордена" очень много спутников. Сомневаюсь, что их линза не уловит, что мы запускаем шаттлы в космос, где сейчас конструируется махина с пол планеты. Со стороны это должно выглядеть не слегка, а даже очень странным. Они же не дебилы, чтобы проглядеть, как много ресурсов уходит на корабль, будто мы готовим оружие массового поражения.

Потому нужно приостановить строительство, пока стражи не исследуют зону вокруг корабля, и пока мы не укрепим границу.

Ещё я не понимаю, зачем к списку вписали дарссеанок? Что им делать в космосе? Только не говорите, что Ютий предложил использовать их как щит от нападок "Ордена" с земли!

Ютий хмыкнул в фильтр. На предположении он будто позабавился, не считая его за оскорбление.

– Нет. Девы пойдут тем дарссеанам, которые будут исследовать космос, как благодарность за службу, – отметил Арагонда.

– Зачем тогда столько запасов на один корабль? – снова интересовался Иридий и радовался, что, наконец, есть повод задать этот вопрос.

– Космос – неизведанная территория. Тут нужно иметь резерв, нужно подготовиться к худшему. Например, если вдруг двигатель будет использовать больше хладагента, чем мы рассчитываем.

– Ты так не уверен в своем детище? – спросил Иридий с подозрением.

– Пока да, – ответил Арагонда уклончиво.

Повелитель поднял подбородок и цокнул кончик рога о спинку трона. Они замолчали. Арагонда призадумался, всматриваясь в сына. И заметил, как Иридий прошарахал глазами между им и Ютием. Чуть позже сын опустил взгляд. Тогда Арагонда почувствовал, тот схитрил.

Он обдумал все. И вдруг растаял в улыбке, едва сдерживая смех. Ему понравилось, как Иридий действует. Он будто давно ждёт этого, даже надеется, когда сын начнет выражать себя, а не скулить о несправедливости.

– Ладно, гаденыш. Свободен, – прогнал сына Арагонда и бросил надменную улыбку, переполненную удовольствием.

Сначала сын растерялся. Иридий хмыкнул, сщурился и оскорбленно ухмыльнулся. Уже хотел дерзнуть в ответ. Однако призадумался на секунду.

"Гаденыш? С чего вдруг?"

И он уловил намек.

Наследник молча поклонился, мигом накинул шлем, лишь бы скрыть встревоженный трепет. Когда Иридий прикрыл за собой двери тронного зала, он размяк. Наконец наследник смог отпустить искорёженный титаный барьер – то, что осталось после острых зубов Арагонды. По дороге в кабинет наследник терялся, забывал дорогу и плутал по коридорам. Он смог успокоиться только тогда, когда решил, что следующие шаги нужно идеально просчитывать. Однако то, что Арагонда уже подозревает его и намекает напрямую, не могло выйти из тени сердца. Как такого обойти?

Как только двери закрылись, весь интерес Арагонды перескочил на Ютия. Его все также занимала личность под шлемом и не возможность заглянуть под ванадий, лишь разогревало желание.

– Что ты чувствовал, когда убивал своих же в хранилище? – задал повелитель прямой вопрос. Сейчас Арагонде бесконечно интересовал результат – итог мыслей, ибо он вспомнил Корага и его причуды. Насколько похожи они?

– Не волнуйтесь. Я не стану мучится совестью, повелитель.

Такой ответ Арагонду слегка разочаровал.

– Но не обязательно совесть, а быть может гнев, ненависть к предателям могли всплыть?

– Ненависть, – вдруг сказал Ютий, – быть может она. Не могу сказать точно. Раньше я часто ненавидел, но со временем это чувство остыло и теперь оно будто опустело, оскудело.

– Ты привык ощущать его? – уточнил Арагонда, призадумался и потер подбородок прохладной ванадиевой перчаткой. – И теперь не видишь вовсе? Как бы сказать, перестал отдавать ему первородное значение.

– Это к лучшему. Ничего не мешает мне сосредоточиться, – утвердил Ютий.

– Так ли это? Ненависть – это форма страдания, его вид, даже процесс. Ты не думал, как важен процесс? От страданий может получить удовольствие, если предвкушать исход, как момент, когда настанет секунда без страдания. Оно рождает сильнейшее желание. Но если долго не можешь достигнуть желаемого, ты разочаровываешься и забываешь о нём. И тут вопрос: что разочаровало тебя?

Арфа зала не протянула ответ. Под шлемом Арагонда не мог увидать настоящего Ютия, потому он только воображал, как тот воспринимает намек.

Глава 8 Пришли к могиле

1

Румянец на небе красит окна. Вглядываясь, память до сих пор разговаривает с Арагондой.

– Доставь данные полководцу на водородные залежи, – гуляет приказ.

Образ владыки сметает закат. Броненосец плывет, а Ютий всё сидит, обмороженный и потерянный. В сознании, как колышущиеся листья крапивы в лучах солнца, зияют жгучие видения. Он не мог пройти и не обжечься.

Теперь хмурые тучи стирают закат. На секунду они пудрятся и гремят.

– Данные помогут обезвредить шаровые аномалии, – деловито подчеркивает Варфоломей.

И сердце замирает.

– Такое реально? – запомнился собственный ошарашенный возглас.

Над крышей плывут пушистые облака. Ютий чувствует, как разум ликует, пока дрожь сминает землю, а трепет – ноги. Капли дождя играют со светом, как блески на тёмных тенях.

– Реально и просто. Считай, что пушка ближнего действия рассеивает шар, – объясняет Арагонда коротко и практично. До отъезда давали полчаса.

Больше Ютий ничего не спрашивал. Он лишь рвался исполнить просьбу. Не приказ вовсе. И, витая, в руках Ютий стирает глубокую царапину на рукояти. Легкий скрежет металла вызывает дрожь. Каший раздражается. У Юрды мурашки бегали по спине, отчего он прижимался к спинке. Норий приободряюще похлопал по плечу Ютия. Он будто улавливал ту растерянность, которую никак не мог унять разум. Ютий остановил палец.

– Простите, – промолвил он.

Броненосец всё летит. Внутри панциря стоит гробовая тишина. Лишь льющийся в венах хладагент энергично булькает. И, когда палец меняет чувствительность, вращая колёсиком, прибор улавливает волну, колыхнув звуком в резонансе.

– Помню, Норий, ты то же работал визитером, – начал Юрда.

– Давно, конечно же, – с ностальгией во вздохе проговорил напарник. – Но, да. Не задолго после начала информационной блокады. Когда слово “визитер” звучало со смешком.

– О-о! – воскликнул Каший. – Не напоминай про начало блокады. Я, значит, прихожу домой. День на работе был долгим; устал я, как дитя на контрольном зачёте. Вот захожу в сетку, теребонькаю окно включения, а там помехи. Эти пши-и, за час заколебали. Ничего не работало: ни видео, ни письма, даже слюнявое нытье о магнитных клинках я бы выслушал с удовольствием. Но глухо было. И долго так продлилось. И решил я, схожу к Норию. Поболтаем, погуляем. Ты же, был тогда на смене, Юрда. И знаешь что? Я стучал минут 20. Он дрых и не пускал меня.

– Так я после ночной смены высыпался! – крикнул напарник.

– Уже поздний вечер был. Вредно столько спать.

– Вот всю жизнь теперь будет припоминать, – пробубнил Норий.

Юрда легко посмеялся, глянул за плечо. Ютий молча смотрел в окно.

– Не скули, потом же сеть всё-таки появилась. Только тогда наши ученые долго думали, как бы надурить “Орден”.

– Эх, эти спутники над городом не фурычат. До сих пор связь лагучая.

– Ну, – гаркнул Норий и сделал ироничную паузу. – Хоть какая-то есть. Радуйся. Просто проблема в том, что они летают не над орбитой планеты... Не в космосе они, короче, а в облаках.

– Ты эксперт? – протянул Каший с возгласом.

– А для этого нужно быть гением? – парировал Норий.

Тогда Юрда оживленно промычал в эфир.

– Слушайте, я помнится, возил техника к обломкам ретранслятора. Так он мне говорил, значит, когда “Орден” захватил большую часть мира, то отправил свои подавляющие спутники в космос. Кажется, там это, белые короли оккупировали орбиту, испоганили связь и посбивали чужие спутники. Примерно так провели блокаду.

– Значит, наши спутники не задерживаются, – неожиданно пробубнил Ютий, будто у него неосознанно вырвалось. Все удивились. Он вздрогнул, когда понял, что сказал вслух и продолжил. – И теперь "Орден" не позволяет сбросить в космос новые. Они, наверное, потому свободно следят за империей?

– Ну, насчет последнего я не знаю. Однако мне тот техник сказал, что наши ретрансляторы – это что-то типа спутников, но они летают над одним городом в облаках. С помощью них мы, это, передает данные в пределах города и, как можем, там подавляем посторонние сигналы и прочее. Но большие дистанции – уже серьезная проблема. И ещё, забыл, эти ретрансляторы не могут удержать связь. Погода капризная. Вот поэтому шипят помехами и ломаются. Плюс их постоянно пытаются взломать спутники “Ордена”.

Причем с тем техником мы летели за пределы города. У нас в замке кто-то там попытался пустить несколько ретрансляторов из города в другой город, как гонца. Но не подфартило. Всех сбили ракеты.

– А что удивляет дознаватель ты наш? – влез Каший. – В город то их не пустят, ведь, можно считать, ретранслятор под защитой техники. Зато за пределами начинаются проблемы.

– Потому что без спутников не только связь лагает, но и навигация, – заметил Норий. – Думаю, поэтому решили, что надежней и дешевле отправлять визитеров. Даже если удастся захватить одного с данными, информация при взломе уничтожается.

Каший иронично хмыкнул.

– Конечно, гений. Без тебя, опытного, не догадались бы, почему сейчас вообще существуют визитеры. Эх, а знаете, я скучаю по временам, когда можно было спокойно отправить послание по сети. Я же не из империи родом. Мой край, как и отец, за пределами наших границ и оцеплений.

Они недолго помолчали.

– А помните, как наши негаданно схитрили в первые дни блокады? – рассек тишину Юрда. – Раньше, когда ученые придумали посылать диковинку в то время – автономные турели, то их задумка воспринялась, как тычок пальцем по карте.

– А я думал: почему бы нет, – высказался Каший. – Иначе не представляю, как бы мы передавали сообщения между городами и держали связь с границей.

– Вот, вот, – с гордостью подтвердил Норий. – И я как только узнал о такой идеи, сразу же кинулся покупать своих птенчиков. Хорошо, повелитель поддерживал такой род предпринимательства. Наверное, я не попал бы в замок, если бы турели остались чисто работой правительства. Причем я неплохо подзаработал тогда, посылая птенчиков с приказами и короткими письмами. Досадно только, что они – риск игрока. Могут их и взломать, и перехватить данные. Тогда моего Хорда так украли, скоты беложопые.

– Как? – спросил Юрда, не отрывая взгляда от дороги.

– Не знаю. Помню лишь, что ученые "Ордена" придумали специальное устройство, которое подбивает наши турели. Я тогда попал в массовку недовольных. Мы, дурни, кричали на производителей. Думали, что это брак, честно. Потом техники выпустили новую прошивку, которая ломит определительную сеть. Но, к сожалению, "Орден" пока не отстает. Потому постоянно приходится перепрашивать Тьбу и Гушку.

– Умно! И пока ни одного не посеял? – вопросительно рявкнул Каший.

– Ну-у, как сказать, – протянул Норий, покосив шлем с антенной. – Один ты знаешь, погиб смертью храбрых на водородном побоище. Другого утопила глушилка у границ, а третьего сбил один белый скотина.

– Постой, – перебил его Ютий. – Вы сражались в той самой водородной битве? И выжили?

– Когда появилась хладагентная завеса, мы отступили оборонять завод, – ответил ему Каший. – Шарики нас не достали.

Ютий скептично промычал.

– Приближаемся, – объявил водитель. Они смолкли.

Гром и молнии изрыгает темная синева. Парящая капсула борется и сопротивляется ветру, с виду торкается вперед, пошатываясь.

– У залежей может быть засада, – предупредил владыка на троне. Провода потерлись у пьедестала, овив его с пристрастием. – Солдаты “Ордена” иногда кольцуют залежи, забывая, где граничат их владения. Поэтому вы пойдете во время стихийного буйства. Даже если спутники углядят вас по пути, никто не ринется на ветры залежей, чтобы остановить пару солдат.

– Там пару шагов и завод. Солдаты всегда на патруле, встретят, – добавил Варфоломей.

Машина расторопно улеглась в яму, как птица в гнездо, чтобы высидеть яйцо. Когда Ютий ступил на поле, пыль и копоть подпрыгнули у ванадиевой ноги. Тогда в конец осенило, что он почти прибыл на залежи. Внутри снова всё съёжилось, потому как Ютий никогда не покидал город.

Кабина багажника поднялась на крышу. Две турели выпрыгнули из зарядной станции, подлетели и зависли над ними. На их матовом жемчужном каркасе сияли искры, а Норий заплясал пальцами по голографической панели на руке.

Ветер сносит и гудит. Турели жужжат и, незаметно сопротивляясь, плывут вблизи земли. Одинокие деревья тлеют посреди пустыни. Чутье смотрит в запустенье, но ловит вдали холмы и скалы каньона, которые сбиваю порывы ветра и, возможно, укрывают белых королей. Потому они идут, крадучись. Иногда, ступая, Ютий слышит приглушённое шипенье. Он роняет взгляд и видит, как поле усохло, почернело и растрескалось, будто на земле лежит выжженная трава, а изнутри легкие толчки выдувают пузыри из трещин, словно что-то рвется на воздух.

– И почему вместо нас не отправили турель? – пробрюзжал Каший, бредя против ветра.

– Серьёзно? – ответил Норий в эфир. – Забыл, что не все турели туда долетают?

Топот троится, шлем очищает звуки от гула и жужжания, и Ютий всегда слышит, кто его шаги сопровождает. Они дошли до скалы. Оглядели её снизу. Ветер бешено растирал камни и выл.

Вдруг на экране шлема всплыл график. Жужжащий тонер турелей на фоне возрос. Все притихли у каменистой стены. Ютий пригнулся и спрятался за их спинами. Все разом решили, что турели жужжат сверху и подняли голову. Подсознание сдавило от безысходности. Шесть турелей выплыло наружу, вспоров порывы и гул ветра. Они с трудом запарили на месте и протряслись на ветру. Норий заметил несколько искр, отпрыгнул и, подхватив клыкастый заряд, взвыл.

Тьба вспорхнула ввысь и выпустила электрический залп. Гушка позади них отстрелила турель издали, а Юрда и Каший расстреляли две другие из ртутного арбалета.

Камушки с треском проскакали по склону. Они обернулись. Норий тяжело встал на трепещущие ноги, когда Ютий промелькнул мимо с рукоятью. Обломки Гушки с электронным воплем рухнули на черную копоть. Норий огрызнулся и достал рукоять. Тьба уклонилась от пуль, в полете накопила энергию и выпустила заряд. Прогремел взрыв и вместе с камнями и глыбами вниз пролетели солдаты "Ордена".

Глыбы рассыпались на обломки. Камни проскакали, подгоняемые ветром. Белые рухнули на землю с грохотом. Вошкаясь, они достали кастет и призвали по щиту. Юрда успел подбить одного ртутной стрелой. Где-то прогремел взрыв. Арбалет Кашия затарахтел в скорострельном режиме. Солдат "Ордена" вырвался из угла и вскинул меч. Норий толкнул его и спас Кашия.

– Эти твари повсюду! – рявкнул должник в ответ. Ветер помахал в патронник, а Каший сдавил курок в надежде, что заряд так нагнетается быстрей.

Норий проскользнул от слабого удара, нырнул под врага и ткнул лезвие в брюхо. Кровь зафонтанировала с ветром. Второго Юрда подстрелил из пробивной стрелы, из серебристой брони хлынули капли ртути.

– Эй, Каший, сейчас будем биться на мечах, – поддразнил Норий в эфире.

– Замолкни!

Один с щитом поднялся на ноги и достал рукоять. Юрда вздрогнул. Он отскочил к Кашию, взял на спине примагниченный диск и кинул. Взрыв протарахтел слишком близко. Из угла показался чужой лик турелей. Точный разящий выстрел пробил порхающего Тьбу, и он поскакал с ветром.

– Кинь добавку! – рявкнул Каший в эфир, шатаясь после взрыва.

Он подобрал скользящую по земле руку, пускающую по ветру кровь. С палец снял кастет. Юрда простонал, с силой откинул последние диски к каньону. Турели засекли гранату, когда Норий прильнул к своим. Раздался взрыв. Щит на кастете схлопнулся. Все рухнули наземь, затем плюхнулась глыба и раздраконилась на осколки. Ванадий поглотил удар, но продолбил по телу тысячу игл. В эфире прокипели всхлипы и вопль. Потом, затаённо, шипя в фильтр, постанывая, они пробарахтались на земле.

– Где визитер? – сразил вдруг Каший, сжёвывая слова.

С болью пришел миг осознания.

Пригнувшись, Ютий вспорол брюхо магнитным лезвием. Из рваной борозды хлынула алая кровь. Кишки полезли из серебреной дыры за ветром, и тело рухнуло. Ютий рванул по каньону, сопротивляясь стихии. Фильтр шипел. Он с трудом удерживал дыханье. По дикому клацанью сквозь пробирающий ужас Ютий чувствовал, будто следом гонится орда. Его застопил обрыв. Чуйка вздрогнула, и Ютий откинулся, пропустил удар, и, на второй вражеский взмах, спрыгнул.

Дрожь вцепилась в ноги. Ветер гонял вопль и гудел на вершине обрыва. Запинаясь, Ютий поклянчил дальше. За спиной посыпались толчки. Земля под ногами зашаталась. Где-то наверху и вдали антенна шлема уловила, как жужжат турели. Ютий вспомнил, как углядел окошко из нескольких секунд, когда жужжанье прекратилось, и по земле начали клацать обломки. Он пробежался через груду расстрелянных турелей, ничуть не жалея, что оставил своих.

За углом его остановил обвал. Под ногами Ютий увидел след шаровой аномалии. Линия шпалой протягивалась сквозь груды камней, словно кто-то полз и истекал кровью, но черной, из пепла и копоти.

«Не к месту ты иссякла», – про себя бесился визитер, зато ощутил, что трепет на ногах чуть унялся.

Кто-то бежал за спиной. Ютий вздрогнул и, не думая, уклонился. Лезвие пролетело у груди. Задыхаясь, он обернулся и толкнул солдата. Враг отлетел и сбил своих.

Вид троих бросал в ужас. Из груди рвался ком из сосудов. Он слегка дрогнул, когда тучи сразил раскат молнии. Ютий сделал вздох и отскочил. Он приземлился на камни, раздавил мелкие в песок, приподнялся и подхватил один с ладонь. Трое вскинули лезвие, налегая. Визитёр вдруг кинул рукоять, и острие клинка пронзило солдата в центре. Крайний справа получил камнем в шлем и пошатнулся. Другой летел, вскинул лезвие за голову. Ютий нырнул вбок.

Магнитная дуга пробурила дыру в земле, едва не раскроив надвое. На ремне белого блекнул диск. Ютий ударил солдата ногой и покатился вбок. Чужой взмах нырнул под землю.

Ухватив новый камень, Ютий встал. Издали прогремел гром. Белый налег. Ютий замахнулся, вскрикнув. Шлем лязгнул. Камень рассыпался, когда фильтр сразил вопль. Ютий ухватил рукоять белого за торчащий кончик, толкнул и разрезал серебреную броню. Кровь измазала черные линии.

Другой солдат поднял лезвие.

– Тварь! – издал он свирепый крик. Следом вскрикнул гром.

Белый полетел на него. Ютий предугадал удар, нырнул в сторону, держась за рукоять. Труп упал, лишившись руки. Ютий сделал кувырок. Перед экраном шлема встала скала. Он оттолкнулся, обернулся и прохрипел в фильтр. Горло дрогнуло. У обрыва появились ещё солдаты “Ордена”.

Визитер выпнул отрубленную руку и встал в стойку. Белый пар магнитного лезвия начал странно клубится, а клинок, мерцая, потух и уронил сгусток хладагента.

– Подделка белых, – огрызнулся Ютий.

Проштудировав глазами, он насчитал шестерых и потянул ванадиевую лапу в подсумок. Выживший солдат вздрогнул и начал отходить. Ютий кинул под его ноги шарик. Розетки тока бросились на серебреные доспехи. Солдат ощутил покалывание и сщурился, когда экран шлема замерцал. Он отпнул шарик и взвыл в фильтр. Рукоять начала вырываться из рук. Мир экрана вернулся в русло, где в помехах возник Ютий.

Белый сжал кулак и ударил визитера. Скользкая лапа отцепилась от ремня. Ютий едва успел оторвать диск на магнитной выемки.

– Берегитесь! – крикнул вдруг солдат, прыгнув на гранату.

Грохот сотряс землю. Оглушительный взрыв завибрировал по каньону. Посыпались камни, глыбы; взметнулась пыль. Ютий ощутил боль, когда ванадий подхватил вибрацию и пустил её вглубь по экзоскилету. Он пророкотал в фильтр, лениво поднял ресницы. Помехи закололи глаза. Ютий попытался поднять голову и простонал. Нервы бились в тряске, словно он отлежал их в коме. Сквозь слезы Ютий приподнялся. Пыль и камни осыпались с брони, издали треск.

Тогда Ютий заметил дырень в осыпанной стене, будто скала повалилась набок. Небо пронзила молния. Шипя, он выпрямил спину. Фильтр высвободил гогочущий вздох. Следом раздался шорох камней. Сердце заклокотало, вскармливая инстинкт адреналином. Глаза начали бегать по обломкам, а губы дрожать в страхе. В пыли он заметил движенье. И, похрамывая, Ютий поклянчил туда.

Груда камней пошевелилась. Из завала показалось тело. Ютий схватился за рукоять и призвал клинок. Доковыляя, он ткнул лезвием камни и пнул, чтобы вытащить ослабевшую руку. Кто-то тут же накинулся со спины. Ютий обхватил руки, начал тянуть вниз, сопротивляться и через силу вырываться. Враг не отпускал. Вдруг Ютий перевернул пальцами рукоять, сдавил кнопку и рассек солдата. Клинок угас. Свалившись с трупом в лужу крови, Ютий вздохнул.

Слева, под слоем пыли, дрогнуло тело. Солдат простонал и шевельнул раскуроченной рукой. Ютий поднялся со скрипом в зубах, подошел и снова призвал клинок. Взмахом он обезглавил врага.

Давила безумная усталость. Ютий не думал ни о чем, кроме неё. Ни жалось, ни сожаление не всплыли в душе, а выровненное биение так и не запустило механизм, который пробуждает страсть, азарт и дикое удовольствие. Ни одного визга. Словно чувства погибли после взрыва.

Тогда Ютий поклянчил по камням в дыру. Ковыляя, он едва удерживался на хрупких камнях, скоблил по гравию, оступаясь. И как только услыхал шипенье, забыл об усталости и боли, и рванул наутек. Спотыкаясь и падая, он стонал.

Небосвод сверкает электрическими ветками. Перипетии из труб касаются завода. Ветер поутих, но не сдался. Дыхание Ютия трепыхается. Он с силой сжал кулак, собрался и огляделся. Камни упали в огромную лужу и купались в бурлящей жиже. Из трещин вода плевалась жгучими каплями. Ютий наступил на землю и увяз. Пройдясь, он услышал, как ботинки хлюпают. Ютий обернулся и посмотрел на следы, которые пронзали розетки из почвы. Стоптанные зерна гречихи плавали в грунтовой воде.

И тут где-то позади взросло жужжанье. Ютий дрогнул и понесся к заводу. Вбок вонзились иглы. Ноги подкашивались от усталости, хлюпали и тонули в земле.

Турели громче жужжали и приближались. В спину вонзился слабый электрический разряд. Ютий вскрикнул и упал на руки. Тело судорожно запульсировало. Он лег к турелям и одной лапой вцепился в контейнер. Он также магничен к спине. Толстый покоцанный слой ванадия держал данные в объятьях. Но разум бил тревогу. Визитер искренне надеялся, что контейнер хорошо изолирован.

Взгляд замер, когда турели взныли в небо. Их катушки искрились и сливались с раскатами молнии. Тогда белая линия вонзилась в парящий жемчуг. Жужжанье перебил пронзительный писк. Имперцы выбежали из труб, откуда раньше шел водород. Два солдата заслонили Ютия, призвав ванадиевый щит.

Они пятились. Энергия в турелях нагнеталась и, казалось, что роковой залп сейчас расквасит всю нервную систему. Ютий уже представил, как будет биться в конвульсиях. Но когда в последней турели издался затухающий писк, искра треснула, вспыхнула и растворилась. Он, наконец, почувствовал облегченье. И, несмотря на то, что сейчас, в пылу бури и в царстве грязи, доспехи ощущались тяжелей стальной плиты, Ютий шел сам.

У завода пыльная и измазанная землей броня покрылась двойным влажным слоем. Когда двери поднимались, Ютий протер ванадиевой ладонью контейнер, размазал грязь и раздражённо вздохнул. Контейнер лег в руки полководца. На плечах Ютий заметил знакомую символику в виде желтой молнии, что не удивило. Ещё в бою с Тирерием он признал подготовку молниносцев.

– Ей, поклонись, – шикнул ему имперец в группе.

Визитёр нервно, как можно тише, продышал, но не склонил рога. Полководец вскинул на него глаза. Озирая, словно мелочь, он разглядел измазанный и исшарканный ванадий, взглядом проводил закрывающиеся за дверью залежи, всхлипывания рвов, искры молний, и снисходительно промолчал. Ютий шел, пропуская гул из эфира. Он не мог знать, что уже сегодня по заводу о нём пойдёт молва.

После Ютия отпустили на долгожданный отдых. Не снимая брони, он улегся на чистую спальницу. Усталость усыпила его в миг. И, когда Ютий проснулся от судорог, искры покалывали в голове, и с ноющей пронзительной болью взбухали виски. Пока комната пустовала, он снял ботинки, помассировал голень и размял окоченелые холодные пальцы. Потом Ютий достал тряпку и протер доспехи, уже не снимая.

Когда погода улеглась, его сопроводили по извилистой дороге, которая по колена наполнена грунтовой водой. Путь прожегся в памяти: сеть молний также сверкает – в восхищение Ютий на секунду цепенел; следом его заворожил пламенный столб. Наблюдая, как мелкая каракатица плывёт и ныряет в кипячёный шквал, он теряет бдительность.

– Что ж Ютий, признайтесь, почему вы воспитанник Вансиана? Он ваш наставник? – интересуется приставучая дева.

– Я сирота. Мой отец погиб на водородном побоище, – сухо ответил он.

– Ах, да. Знаю. Там была настоящая бойня, – пристыдилась Ягада.

Вода вдруг шипит. Ютий трясёт головой, чтобы сбросить балласт из неуместных мыслей. Но, пройдя, за спиной шипучий фонтан сбивает дыхание. Клубы пара высятся и неугомонно верещат. Имперец углядел вдали турель, парящую над озерцом. Визитер крепче сжал рукоять, но потом вдруг ощутил её необычную форму. Блеснула мысль, что нужно будет сменить партнера. Однако что-то язвило. Он не хотел довериться числовому случаю. И немного смутился за то, что безрассудно метнул, а потом и вовсе забыл про рукоять старика.

2

Ветер качает кроны деревьев. Плоды бубенят, заменив шелестящие листья. Взмахи воздуха сносят, завывают и трещат в сенсорах шлема. Отголоски грома проносятся где-то за пределом города.

Ворота изгибаются перед Ютием, шпалы пустили дуги через скалистый обрыв к замку. Через минуту к дарссеанину по магнитной тропе притянулась прозрачная капсула. Купе-дверка выдвинулась на крышу. Ютий вошел внутрь "вагона", которого лишили сидячих мест, ощутил, как ванадиевые ботинки магнитят к полу, огрызнулся, когда не дотянулся до поручней у потолка, и взялся за трубу у двери.

И вот капсула плывет по тропе, будто ныряя под летающие острова. Она пробивает облака хладагентных паров. За замком показался кусочек глыбы, выглянуло стекло, внутри огрызок пещеры, деревья. Волны прошуршали. Ютий глядит, как купол парит над солеными набегами океана, и представляет, как повелитель, может быть, наблюдает за восходом солнца, либо дремлет под колыбельную волн. На секунду мысль утянула его.

Но, как только Ютий поднял глаза, чтобы посмотреть на тропинку к замку, то сразу увидел, как на скамейке, у дороги и посреди саженцев, сидит Ягада, но дарссеанка ждёт на скамейки не одна. Внутри всё напряглось, когда он разглядел искру радости и ту же озорную улыбку, что преследовала со дня дуэли.

Капсула выпустила пассажира у тропы, пустилась дальше по магнитным дугам и нырнула под землю. Вансиан тут же преградил путь визитеру. И Ютий даже предугадал тему, и за что старик будет бранить Арагонду.

– Как можно отправлять четырех гонцов на залежи? Этот Арагонда совсем что ли головой не думает?

– Никто не подозревал, что “Орден” пошлет турели и отряд на залежи в бурю, чтобы напасть на четырех обычных солдат империи. Забавно то, что нас пытались поймать в засаду. Но о цели миссии знали лишь Варфоломей, повелитель и я.

Тут Ютий с озорством хмыкнул.

– Не думал, что тот пойдет на такой риск. Палевный ход. И неужели повелитель ни о чем не подозревает? Странно. А ведь я доверял чутью повелителя.

– Не смей вообще надеяться на Арагонду, – снова брюзжал Вансиан. – Твой повелитель ставить жизни в ничто. Наверное, хотел позабавиться. Или скорее подумал о собственной выгоде, чем о последствии. Владыка эгоистов!

– Я ничуть не лучше! – вырвалось у Ютия. Старик примолк. – На задании я бросил своих в битве, оставил их, как приманку, чтобы вырваться из засады, чтобы самому выжить. Разве это не суть эгоизма? – лукаво спросил. Ягада опустила глаза, а старик уже хотел рявкнуть на горячую дерзость, но Ютий перебил его. – Сам обучал меня хитростям, поучал и твердил, что союзники могут отвлечь врага, всегда говорил – главное выжить. А теперь ноешь об эгоизме повелителя?

– Но ты выполнял задание. Я уверен, они знают приоритет миссии. Ты выжил. И, как я понял, доставил данные? К тому же бой – миссия и выживание война. В нём не уместен альтруизм. Куда важнее, как ты ведешь себя в мирное время. Тут повелитель круче садиста.

Ягада согласно кивала и угукала, а потом призадумалась, ахнула и перевела удивленный взгляд на Вансиана.

– Нет уж, старик, – ответил Ютий и продолжил перечить. – Мы всегда боремся. Просто некоторые не хотят, а другие “спасаются” от битвы. Ты расслабился, потому считаешь, что Арагонда был обязан защищать Корага и Наиду! Вы все привнесли альтруизм на пьедестал, потому не можете выжить. Кораг не хотел жертвовать солдатами, потому лез в бой. Он хотел спасти всех. В итоге не смог спасти даже близких.

Раздался металлический звон, когда Вансиан ударил Ютия по шлему. Ягада выпучила глаза.

– Не смей, – начал старик, но удержался, сжал кисть в кулак, подавлено подергал ею и опустил.

И тут Вансиан ощутил тоску. Слова Ютия напоминали его собственные, то, чем старик вскармливал воспитанника, но почему-то они усвоились как-то иначе. Казалось, будто в понятии жить, Ютий видел лишь выживание и борьбу, а слово доблесть, честь и мужество превратились в игрушки, которыми можно позабавить душу. И вдруг Вансиана стал мучить вопрос: откуда такое Арагонское влияние взялось за пару месяцев? Он морально увял. Всё желание спорить улетучилось.

– Почему тогда ты согласился на это задание? – чуть ли не прошептал Вансиан. – Надоело выживать?

– Я хотел доставить эти данные. Даже сильнее желания выжить.

Простояла минутная тишина. Ягада не хотела лезть, лепетать и говорить глупости, в которые превратились её мысли и проблемы. Ютий же возжелал, чтобы Вансиан умолк насовсем.

– Что же там за данные? – заинтересовался старик.

Тайна его не манила, но интерес воспитанника подхлестывал.

– Скоро узнаешь, если будешь слушать, – сдерзил Ютий в ответ.

Порывы ветра сносят. Визитёр идет по тропе к замку и настойчиво избегает старика, лишь бы хоть как-то отогнать ссору. Вансиан вяло поплелся, посапывая что-то. Ему точка в разговоре кажется очень жирной.

Одеянье Ягады колышется и шуршит. Короткие волосы резвятся. Она пристроилась справа от Ютия, протряслась от ветреного зноя, сжалась, потёрлась руками и дрожаще прошипела. Не смог Ютий просто проигнорировать её.

– Ты все ещё хочешь тренироваться на магнитных клинках? – прошептал он негромко.

Ягада сначала ахнула. Она не ожидала так скоро их разговора. Дева подумала пару шагов.

– Ну-у, – протянула. Ютий услышал неловкий смешок, затем она улыбнулась и отмахивалась. – Ты, наверное, устал. Не стоит сейчас обо мне думать.

Они прошли через стражей у входа. В коридоре Ютий ощутил, как ужимаются стены. Он ведь знал, куда идёт. А старик за ним плетётся.

– А о чём вы с Вансианом говорили?

– Сначала молчком сидели. Тогда я спросила о тебе. Он не особо ожил, будто не хотел говорить. Потом я заговорила о магнитных мечах. И даже не ожидала, что он так разболтается. Советов мне надавал, – тут Ягада скромно усмехнулась. – Назвал дочкой. Не думала, что он такой милый. Никто из дарссеан меня так не называет. Даже престарелые. Все только говорят дева, да плодородная дева.

Вдруг Ягада примолкла. Ютий будто увял. Он опустил голову, сгорбился. Дева решила, что визитёр просто устал.

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь присматривал за Вансианом, – произнес он тихо и негаданно. – Он стар, хворает, за рогом не следит, от рюмки не отсасывается и смертельно бледен. Нужен второй надзорщик. Если согласна?

Ягада выпрямила спину, чуть глянула за спину, на Вансиана, потом встретила его взгляд, тут же посмотрела вперед и прошептала Ютию:

– А как мне за ним присматривать? Следить что ли? Он не дурачок, заметит.

– Не заметит, – произнес Ютий твёрдо и решительно.

– О чем вы там шепчетесь? – раздраженно гавкнул старик.

Он ещё не ожидал сюрприза. А, когда Ютий застыл, Вансиан чуть не врезался, потом отступил на два шага и встал возле них.

– Вансиан, мне нужна помощь, – незамысловато начал Ютий.

– Хотите сбежать из замка? – уж обрадовался старик.

– Нет! – тявкнул Ютий и снисходительно вздохнул в фильтр. – Я согласился тренировать Ягаду.

Ягаду бросило в жар. Её поразило импульсивное решение. Внезапно старик оценивающе рассмотрел деву, и она скромно втянулась.

– Ты про свою подругу? Ну-с, мышцы ей не навредят. Детей легче будет рожать.

Ягада криво, но иронично улыбнулась.

– Она хочет владеть магнитным лезвием, Вансиан! – вновь вспылил Ютий.

Старик торкнул. Он начал понимать, к чему клонит воспитанник.

– Удачи, юный гуру.

Какое-то жуткое молчание уловила Ягада. Она даже не смогла вздохнуть.

– Вансиан, – настоял Ютий.

– Что-о? – протяжно вскрикнул старик. Ягада аж но дрогнула.

– Мне нужна помощь, – повторил воспитанник невозмутимо.

– Только не снова! – возбранил его Вансиан. – Я этого больше не хочу! Так нельзя! И неправильно!

– Я жалкий ремесленник перед тобой, – начал льстить Ютий. – Не опытен. Приученный к ошибкам.

– А в поезде ты другое говорил! – припомнил ему старик. Даже хмельная пелена не стерла слова воспитанника из памяти.

– Я до сих пор отскабливаю краску с ванадия на перчатках, косо бью; я потерял рукоять!

– Ты похоронил мою рукоять? – проговорил Вансиан вкрадчиво. Ютий покачал головой и показал трофей от белого.

– Умница! – фыркнул старик. – Как теперь будешь рваться в дуэли?

– Откуда ты узнал? – спросил Ютий.

Воспитанник глянул на Ягаду. Дева сглотнула. Вансиану стало её жалко.

– Да об этом весь замок трубит, – провозгласил он, в доказательство повёл рукой на стражей замка. Охрана вдали озадачено покосилась.

Ютий что-то продудел в фильтр, потом понял, что, как сломанный плеер, зажевал ленту и растерялся. Он замолчал.

– Простите, – вдруг сказала Ягада. Они взглянули на деву. – Вы правы. Меня не нужно обучать. Я не сильная, невнимательная и не внушаю уверенность. Думаю, не стоит обучать такую. Убью себя, небось, в первый же день. Правильно говорят – обучать нужно талантливых. А я не такая. Не такой уродилась.

Дева всхлипнула носом. Её нижняя губа задрожала. Вансиан почувствовал, как заразна девичья скромность. Он помолчал, потом почесал ванадий у рога и промлеел:

– Не надо так, милая. Всё совершенно не так. Я...

Он вздохнул. Фильтр прошуршал тяжело и протяжно. Во вздохе старик не мог сдержать коробящую жалость. Ютий опустил голову и замолчал, боясь ляпнуть лишнего. Он обрадовался, что шлем скрывает улыбку.

– Я могу помочь, – осилил себя старик. – Дам пару уловок. Но не больше!

– А-м, – осеклась дарссеанка и улыбнулась. – Отлично! Но, – вдруг задумалась, – я не знаю, что дать вам взамен?

– Ой, милая, – решил урезонить её Вансиан, – что мне, старику, у тебя просить.

Вдруг он подошёл к деве и прошептал:

– Может, за Ютием приглядишь?

Ягада усмехнулась.

– Непременно, – не раздумывала она.

Ютий гнетуще примолк. Она поняла, что сказала лишнее. Пришла мысль, что Ютий сейчас откажется.

– Ютий, – позвал старик. – Что стряслось?

– Ничего, – сходу ответил Ютий и пошел дальше. – Камушек в сапоге застрял.

Ютий пошаркал сапогом. Вансиан скептично промычал.

С сердца Ютия отлегло. Он перестал волноваться и трепетать, потому что есть надежда оживить Вансиана, потому как сейчас он собирается учудить. Двери тронного зала приоткрылись. Тирерий у стены с подозрением посмотрел на Ягаду. Как обычно его мысли били тревогу.

Охрана пропустила только Ютия.

– Он мне нужен, – утвердил визитер.

Воспитатель удивленно озарился. Один охранник обыскал Вансиана, а потом вошел вместе с ними, придерживая старика за руку. Повелитель встретил их на троне. Вансиан тяжело вздохнул в поклоне. Ему хотелось проклясть Ютия за то, что воспитанник лишний раз буквально испытывает проржавевшую выдержку.

– Поздравляю. Ты успешно доставил данные, – сухо похвалил Варфоломей.

Иридий же стоял молча. Варфоломей уже сказал наследнику, что нашел в сервере неделю ранее. Поэтому Иридий безумно хотел спросить, когда это Арагонда придумал пушку для нейтрализации шаровой молнии? Она создана до или после злополучного дня? И почему оставил проект на сервере? Чего ждал?

– Благодарю, – ответил визитер, дерзко проговаривая. Вансиан закатил глаза.

– Что ж так скромно, Варфоломей? Разве Ютий не помог замку и империи? – провозгласил владыка и обратился к молодому дарссеанину. – Я бы хотел лучше поблагодарить тебя за подвиг. Говори, Ютий, чего ты желаешь?

Молодой визитер склонился в нерешительности.

– Простите, повелитель, – извинился советник и коротко поклонился, – я не хотел оскорбить Ютия. Я лишь подумал, что служить вам и империи – это уже награда.

– Не льсти, – протянул Арагонда с усталостью.

– Нет. Он прав, – вдруг ответил Ютий.

Неожиданно визитер приблизился к трону. Он сел на колено и склонил голову.

– Повелитель, прошу, возьмите меня на постоянную службу.

Все пораженно охнули, а Вансиан подавился воздухом и закашлял.

– С удовольствием, – сразу же ответил владыка и добавил, – если ты согласишься стать моим учеником.

– Что! – воскликнул старик. Охранник дернул его за руку.

– Да, наставник, – без раздумий сказал Ютий.

На секунду Вансиан впал в оцепенение. Когда дно стакана очищалось и освобождало жгучий плодовый настой, старик молил судьбу, чтобы его страхи не сбылись. Либо, после того как горло обжигал спирт, Вансиан крайне понадеялся, что к тому времени уже не будет жив. Но теперь он стал свидетелем своих опасений. И разум будто погружался в хмельное беспамятство от шока.

Тронный зал стал рассадником, как вирус, поражающий рассудок. По Варфоломею бежал холодок. Почему-то повелитель принял Ютия стремительно и не захотел советоваться с ним, будто обдумывал решение заранее, а может даже давно спланировал. Утишало лишь то, что он лишь советник в области научных взысканий.

Вдруг советника пронзило:

"Владыка же пренебрегает наследником?" – задавался вопросом он, но решил, что оплошал. – "Или он демонстрирует недоверие. Что о чем-то подозревает?"

Варианты двоились, дробились и множились, создавая мыслимый ад. Варфоломей перевел взгляд, но Иридий, как уверял кодекс – единственный наследник империи, держался спокойно и сдержано, словно вовсе не удивлен такому исходу. Тогда советник смог подавить растерянность.

– Но всё же, – будто озадачено произносил Арагонда, – служба – это не награда. Чего ты хочешь на самом деле?

Хотя владыка предложил награду за победу, но на самом деле он горел любопытством, что же хочет Ютий. Арагонда всегда верил, что загадку можно разгадать, только копаясь в её мелких деталях. В глазах повелителя тело, мысли, душа и даже жизнь – это система, а целостный объект всегда состоит из нескольких элементов. И если идти по тропе их связи, то добредешь до сути. Потому, быть может, хоть одно желание раскроет душу Ютия в новом свете.

Молодой визитер призадумался.

– Встань и скажи свое желание, – попросил Арагонда с нетерпением. Пальцы шныряли по подсвеченным линиям пульта.

Ютий поднялся с колена и рукой наткнулся за примагниченную рукоять. Он давно думал об этом, но раньше не хватало смелости. Ютий съёжился от внутренней борьбы, вдохнул воздух для решительности.

– Я хочу рукоять Корага.

Такая просьба обескуражила даже Арагонду. Вансиан вдруг пришел в себя. Имя покойного воспитанника возобладало живительной силой, хоть и не иссушило глотки шока. Он чувствовал смятение: адекватно ли такое желание? Все же рукоять он похоронил с Корагом не для вида.

Советник же сморщился в омерзении. Варфоломей в очередной раз убедился в наглости бывшего визитера. Похороненная рукоять стала символом благородства Корага, а не трофеем любимца.

Только Иридий не спешил с выводом. Да, просьба Ютия не сластила нрав. Он также на первой мысли воспринял рукоять, как отпиленный рог, как трофей, из-за которого Ютий показывает свое место в замке. Все сходилось с тем, что он нагло заявил о себе. Но почему-то чутьё подкашивалось. Ведь если бы Ютий хотел стать новым Корагом, то вел бы себя по-рыцарски, подобающе ему. Но до этого дня молодой дарссеанин словно демонстрировал, что не Кораг, что не похож на него, что...лучше – вот только в собственном понимании. А теперь вдруг стал тянуться к его вещицам.

Тогда наследник бросил взгляд на владыку. Арагонда задумчиво тёр фильтр. Он чувствовал экстаз. Арагонду забавляла такая щенячья дерзость.

– Будет тебе рукоять Корога, – ответил повелитель и посмотрел на Вансиана. – Вот только в последний раз ею распоряжался твой опекун.

3

Купол свистит, пока его губы выдувают ветер. В мозгу слышится визг, Вансиана начинает морозить. Старик рад видеть могилу, но с трудом сдерживает слезы. Он не может подавить этот кочующий стон. Прилив крови рвет сердце каждый раз, как лопата легко впивается в землю, подобно заточенному лезвию кинжала, и шуршит, проталкиваясь глубже, а хруст вырванных корней напоминает ноющие кости, когда старик тянет больную спину. После он также стонет.

Могилу лишили постриженной травы, венозных корешков, светлого, как бы бледного, слоя землицы. Робот вскапывал черную тяжёлую почву. Могила на глазах иссыхала и дрябла. Вансиан теперь мог узнать в ней отражение собственного дряхлого тела. Его плющила жалость.

Тут лопата стукнула. Горечь вцепилась в тело, всполошила, обуяла рассудок.

Вансиан в полушепоте, будто бы в мольбе, спрашивает:

– Ты это специально? Что я сделал не так? Почему ты надо мной издеваешься?

Ютий обернулся. Он сказал бы, что хочет шокировать Вансиана, чтобы старик начал слушать, а не орать и затыкать рот. Ютий хотел доказать, до чего доведет Вансиана такая жизнь, как некогда Корага. Но точно не знает, как его растормошить.

По рокотанию в фильтре старик поймал раскаяние. После чего Ютий снова втёр взгляд в могилу.

– Я лишь жду, что боль пробудет твою душу, пока она не утонула в рюмке спирта. Одна за одной. Они, как слезы, капают и наполняют океан. Я лишь стараюсь, чтобы внутри зародилась жизнь, потому что в гуще спирта она не возникнет.

Могилу сжала труба, по которой стекал хладагент. Робот ухватил стыки у крышки. Крошки земли подпрыгнули. Гроб раскрылся и клацнул по трубе. Ноет лик счастья.

– Хорошо, что он похоронен в доспехах, – повествует старик.

И тогда он с удивлением обрадовался арагонской щедрости.

Вансиан неуверенно поставил ногу у гроба. Земля по краям осыпалась на Корага. Старик замер, выпучив глаза. После он аккуратно и медленно приспустился, склонился и невольно осмотрел останки. Один вид знакомого орнамента язвил с болью. Вансиан медленно распустил ванадиевые пальцы и забрал рукоять, припоминая, как раньше ладонь было тепла, потом он самолично опускает крышку гроба и с отцовской любовью погладил по дереву.

Над могилой появилось второе надгробие. Ютий все это время не шевелился, будто остолбенев. И после того, как лопата начала возвращать горсти земли, Вансиан передал рукоять. Старик чувствовал, как протягивает руку, как из неё Ютий боязно и робко изымает свой приз. Сам ритуал скрылся из вида за пеленою, когда мир начал искажаться в слезах.

Наконец они покинули купол. Капсула довозила их к замку и внутри стояла мертвая тишина. Ютий осматривал рукоять со всех сторон, пробовал на ладонь, по весу, пошаркивал по ней ванадиевыми пальцами. Ему не хватало сил снять улыбку, потому также радовался, что шлем скрывает лицо.

Глава 9 Единство борьбы и желаний

1

Пара вздохов просушила губы. Когда Ягада отскочила прочь от призрачного сгустка, белые хлопья ударились о барьер, загнули нос и зависли, будто обдумывая, где хозяин, что пустил их по небу. Магнитная стена засветилась в струе хладагента. Пуховые хлопья отбросили кисти пара, те растаяли. Бумеранг прокрутил сгусток внутри своего брюха, поймал сигнал на браслете, удлинил шею и сиганул на жертву. Ягада нырнула под пар. Кожа продрожала, когда хладагент уронил струйку хлопьев, а леска на удочки чуть соскользнула со дна ушка, но Ягада пальчиком коснулась петельки и охнула оттого, как змея резво, в полёте, сменила направление. Её окатил холод. Сгусток обжог руку кистью хладагента, будто огрел хлыстом, затем пар вновь съёжился. Ягада вскрикнула и, шипя, растерла кисть.

– Не тормози, – буркнул Вансиан под ухо.

Динамик в броне прорычал уже не тонким девичье голоском. Старик приподнял бровь, но улыбнулся. То, как нежная дева нервно шипит в динамике – забавляет.

– Не засоряй эфир, – сострил он. В ухе скрипнула ржавая скрепка.

Хладагент прочесал воздух струйкой хлопьев. Ягада в увороте вздрогнула. Паузы сокращались, и она замечала, разрывая горло в отдышке.

– Быстрее, – прощекотал канал ушка динамик. Ягада припустила нить наушника на дно, и тогда удочка прикоснулась к перепонке крючком, а приманка проколыхалась в звуковых волнах. – Сейчас поймает.

И тут хладагент обволок ногу. От неожиданности Ягада вскрикнула, а Вансиан сморщил под шлемом лицо. Сгусток дёрнул её. Дева рухнула на пол, гаркнула во вскрике и протяжно простонала. Пока она шипела, магнитный поток обволок тело и обморозил белым паром.

Через секунду Ягада взвыла от холода. Старик снисходительно вздохнул в фильтр от того, как зубы девы громко клацают в эфире, пока магнитная змея овивает тело, накручивая пары, как шпагат катушку. Он пробил пальцем по панели на руке и развеял магнитные путы. Дева приподнялась, постанывая, и уцепилась глазом за надзирателя. Он снял шлем. Тогда в черных зрачках серьезного взгляда Ягада видела крошечную себя. Такую же мелкую и беспомощную, как и в первый день подготовки.

– Мне наушник помешал, – понудила она. – Я будто скачу в ведре!

– Научись его правильно устанавливать, тогда даже ведро не будет помехой, – грозно надавил старик.

Ягада виновато раздула губы. В глазах потух энтузиазм, который раздул легкомысленный ветер ещё в первый день.

– Закончим урок? – предложил старик.

– Что, уже? – вдруг спросила она. – А я подумала, что хоть сегодня будут тренировки с клинком?

Вансиан сначала промычал, обдумал, затем высказался на чистоту:

– А я подумал, ты уже разочаровалась.

– Не-ет, – протянула Ягада. – Всё не так! Я, просто, не понимаю, зачем тратить время на этот глупый тренажёр?

– Глупый! – вскрикнул старик. – А как ты научишься уворачиваться от карающего клинка? Не думала? Или такая мысль то же глупая?

Дева приникла, скукожилась. Старик поднял палец, где над рогом мерещится зелёный панцирь. Под потолком выпячивается брюхо посреди зала, а кривые лапки торчат по бокам и мохрятся.

– Видишь? – спросил он настоятельно, указывая на ринг. – Все претенденты должны залезть по канату, если хотят показать, что готовы, что достойны биться. Сможешь ли ты сейчас подняться?

Она с любопытством рассмотрела верх зала, оглядывая края платформы как мелкий комар, млеющий над дном чаши. Вансиан заметил никак не гаснущий интерес в глазах, проклял свою глупость, сглотнул.

– Я не уверен, – тут же добавил он, чтобы остудить наивный нрав.

Импульс сжал висящие пальцы в кулак. Ягада безропотно вдохнула, поборола невинность и провозгласила:

– Я смогу!

И кинулась к канату.

– Я не приказывал! – прокричал он. Но поздно, дева уже подбежала к канату. Старик устало вздохнул, когда припомнил глупышку, которую он когда-то опекал. Наверное, поэтому старик дозволил многое – забраться к вершине над рогом.

У каната Ягада думает о вершине. Хватает ладонью. И чувствует, как нервы взбухают от напряжения. Она не понимает, откуда такое незнакомое чувство? Оно нечёткое и неосязаемо, но что-то торкает в уме и беснуется. Нужно поднять ногу. Сплести со второй. Но всё тело стало ватным и непослушным. Чувствуется, что её оценивают, пристально внимают. Ведь все огляделись. Даже Тирей отпустил штангу на магнит. Две половинки тренажёра склеились. Он уселся, сделал вид, что решил отрегулировать притяжение магнита.

Вдруг полезла. Она сама не понимала, почему смогла сплести ноги, откуда черпнула уверенности. Казалось, будто телу просто-напросто нужен лишь выбор. И теперь мышцы сжимаются, когда поднимаешься по канату. Край глаза узрел лица. Тело замирает на весу, а губы подрагивают и роняют робкие вздохи. И гнетет, будто ты бурлишь в эпицентре язвы. Ягада не видит, как дарссеане ропотно стоят под ней, готовые к непредвиденному. Либо она просто не замечает.

– Что застыла? – трезвонит старик задористо. – Уже пыхтишь?

Увальни под ней забавляли старца.

– Слегка вздохнула, – воодушевленно прошипела она. И полезла дальше.

Рука тянется. Ворсинки цепляют пальцы. Ягада ощущает махровые волосинки каната, и чудится, что рука держится за гигантскую лапку жука.

Ягада поднялась, отдышалась. Она навеки запомнит эту взволнованность, то, как бурлит кровь, когда лезешь к рингу, будто бы нужно побороть вердикт матери. Она глянула вниз. Охнула и прижалась к полу. Ягада увидела, как Иридий стремиться к Тирею. Наследник будто бы почувствовал, что его коснулся робкий взгляд, скукожился и припал к полу.

– Она смотрит? – прошептал, не оглядываясь.

Телохранитель слез с тренажёра, ибо не хотел показаться невоспитанным.

– Нет, – сказал Тирей непринуждённее простака.

Иридий оглянулся и встретил её взгляд. Ягада тут же пророкотала, словно поймав копьё. Она спряталась. Иридий вздрогнул. Тут Тирерий загоготал, просвистел губами вздохом и положил руку на доспехи наследника.

– Не беспокойся, я присматриваю за ней.

Телохранитель не услышал ответа и вдруг подумал, что ляпнул лишнего, а, быть может, стал вести себя неподобающе. Тогда он тут же отдернул руку. Иридий опомнился, когда в плече стало легче.

– Что? Прости, я не расслышал, – протрубил он через фильтр и снял шлем.

Платформа пропарила к рингу и подняла с собой Вансиана. Тот день в баре и первый глоток плодового спирта всплывал в памяти, потому Иридий неумышленно косился на старика. Арагонского сына особенно волновал конец беседы. Иридий решил, что может раньше задавал не те вопросы. Он вдруг подумал: почему Ютий так верен Арагонде?

У ринга Ягада получила магнитный меч. Она вздрогнула, когда Вансиан протянул ей рукоять. Старик уверил, что клинок перепрограммирован и работает в режиме толчка. Тогда Вансана испугала реакция, то, как дева завороженно взяла магнитный меч. И как только пальцы прикоснулись к холодной длани сверхпроводниковой стали и пустили магнитные линии по краям гарды, все невзгоды исчезли. Она заликовала и растаяла в улыбке, когда ощутила привкус наркотического коктейля.

И тут старик почувствовал, что совесть поклевывает его гнилое тельце. Завеса расплылась. Теперь, почему-то, Вансиан не мог рассечь её образ в Ягаде. Начало трясти. Губы пересохли. Он сглотнул ком в горле. Безумно захотелось снять жажду рюмкой. Становилось невыносимо без жгучего глотка. Такая мысль цеплялась за разум и навивала на размышления. Что-то выхватывало его из реальности. Старика мучили доводы, чувства и воспоминания, которые сквашивались в капусту.

– Вансиан, – произнесла Ягада.

Столь невинная нотка в голосе уходила глубоко.

– Всё замечательно, милая? – перевел он внимание.

Дева угукнула. Вансиан выпрямился, когда заметил по глазам, что дарссеанка собралась с силами. Тут Ягада сиганула на ринг. Вансиан рявкнул на неё и потребовал, чтобы дева сначала всегда вставала в стойку. И теперь, когда они перешли на серьезные тренировки, старик явственнее испытал чужеродность поступков и уловил карающие искры де жав ю. Безумно неприятные искры.

2

Пропищал сигнал из эфира. Шлем поймал приказ владыки и продудел по столешнице. Не надев, советник уже знал вердикт сигнала. Он подхватил шлем под локоть, обогнул стол с левитроном. Варфоломей погладил сына, что задремал на кресле. Мальчик приоткрыл глаз.

– Идем, Яшкий. Доспишь в комнате, – пошептывал отец. – Мне нужно вернуться к повелителю.

Сначала сын простонал сонно, растянулся по креслу, и тут мальчик сщурился.

– Ты грустный? – заметил он спросонья. – Из-за повелителя?

Советник мягко улыбнулся.

– Нет, – ответил и поправил его локоны у языка рога. – Не хочу просто, чтобы ты кривил спину на кресле.

Сын усмехнулся, а Варфоломей пристыл. В очередной раз он ощущал гром, увидел молнии бед на хмурых облаках, в завесе несчастья, которые будто плывут следом. Это странствие чувств гнетет и никак не отпустит. Пусть теперь сын отлучен от матери, но пока не знает забот. Повелитель жив. Казалось бы, что все на своем месте. Но что-то неправильно. Возможно, именно это ожидание.

Они с сыном разминулись у тронного зала. Мальчик убежал ровно в тот коридор, куда надо спокойствию. Но все также тревожно. Варфоломей нацепил шлем, когда обернулся к тронной двери. Охрана его пропустила. И, пока Варфоломей вальяжно идёт к трону, голограмма мерцает на экране, а датчики шлема улавливают и записывают голоса. Промелькнуло два-три новых имени. Варфоломей склоняется у тронной лестницы.

– Повелитель, – приветствует он. – Вы чего-то хотите?

Ступеньки сторожит Ютий, не снимая намордник.

"Может из-за него?" – промелькнула мысль.

Но что-то не верится.

– Я? – переспросил владыка. – Я уже всё получил.

Советник покумекал в растерянности, причем Арагонда видел, как он заплутал в уме, поэтому не смог удержать забаву. После высокомерного гогота Варфоломей понял, какое у повелителя сегодня настроение.

– Прости, Варфоломей. Я не думал издеваться над тобой. Вовсе нет! Просто, корабль почти готов. И поэтому ты здесь. Мне нужно отблагодарить одного советника за труды. Так что скажи, Варфоломей, чего ты хочешь?

Советник застыл с негодованием. Подумав, он утвердил:

– Чтобы империя процветала, – утвердил советник.

– Мы не бедствуем, – сразу же ответил Арагонда.

И Варфоломей с ним бы поспорил. Но советник знал, по настырности и упрямству Арагонду мог бы побороть только его сын. Тогда Варфоломей снисходительно прошипел в фильтр. Он понять, что повелитель ждет личных, сокровенных, эгоистичных целей. В первую очередь приходила лишь одна мысль.

– Счастья сыну, – ответил уже без раздумий.

Со стороны не казалось, что Арагонду такая цель устроила.

– А если бы добился, то чего захотелось бы потом?

В задумчивости Варфоломей раздражённо тсыкнул.

– К чему неказистый расспрос? – рявкнул он.

– Я жду, – пришел внезапный ответ.

– Так чего, повелитель, скажите?

– Тебя жду.

Варфоломей выпучил глаза, где перед экраном на вершине трона сидит повелитель и чего-то терпеливо ждёт. Тогда их разговор перебил десерт.

– Промываешь советнику мозги? – вопрошающе прокаркал Иридий, пробираясь через массивные двери.

– Не сильней тебя, гаденыш.

Вздох Иридия бьет фильтр, Ютий под шлемом лыбится, а Варфоломей ощущает напряжение от неприкрытого намека. По телу советника пробежался озноб. Зато в Арагонде завывал интерес. Как только Иридий вошел, повелителя очаровала одна внезапная мысль.

– На самом деле Варфоломей делился своими желаниями. Скажи, Иридий, чего ты бы хотел? Например, если бы занял этот трон, – незатейливо сметелил Арагонда и похлопал по подлокотнику.

Насмешливый тон Иридий подловил, но не проявил особого нрава, когда как Варфоломей охнул, и тут же испуганно торкнул и смолк.

– Хочу, чтобы все граждане могли воспитывать детей. И не только одного, не двух. Пусть трех и четырех, но зато они давали бы жизнь. Хочу, чтобы дарссеане не бросали свои таланты и становились не только солдатами и учеными. Разве не прекрасны были профессии, когда всюду царила всеобщая сеть и мир?

Когда Иридий говорит, Арагонда немашинально водит по кнопке. Сладкогласность его не привлекает. Зато растёт аппетит. Он очень хочет увидеть, как выглядят истинные цели Иридия.

– Хочу, чтобы жизнь состояла не только из выживания и борьбы!

После монолога фильтр Ютия сдержанно гогочет. Он сильнее всех считает, что идиллии не бывает без борьбы.

– Красивые речи! – воспрял Арагонда. Ютий прокряхтел и угомонил свой фильтр. – Но прикрытые прелести меня бросают в скуку. Пусть слова любимы, но в них нет жажды, неугомонного влечения. В этом и проблема. Цель идёт за целью, а они пусты, не твои.

Я знаю, статус, престиж повелителя – они притягательны и упоительны страждущим, но я вижу, на самом деле ты не этого хочешь. Может, стоит задуматься о том, что желаешь, а не что просят другие? Навязанные обществом цели и долг хороши, пока удовлетворяют, но в итоге, когда их добиваешься, остается пустота. Ну же, подумай о том, чего хочешь ты. Тогда, после исполненных страстей, будешь жить со счастьем достигнутого.

Хотя чего спрашивать? – вдруг переменился Арагонда. – Я давно заметил, как ты неравнодушен к одной сладкой деве.

В фильтре Иридия прошипела змея.

– Ничего подобного! – вспылил сын. – Ягада только давняя подруга. Меня заботит лишь то, почему наш повелитель дозволяет непроверенным слугам обучать самку сражаться! Печально будет, если она, осмелев, кинется биться, а не станет спасаться бегством. Да, никто не скажет против. Но! Как не приказывай, сердце всегда будет бастовать! Стражам замка не нравиться видеть на ринге деву. И все против, всех раздражает твой нейтралитет.

Вдруг Ютий фыркнул:

– Ягада тебе не рабыня! И не биофабрика по производству детей, – проговорил он знакомые наследнику слова, будто с намеком на жалобу девы.

– Хватит! Ничего не сделаешь, раз плодоносные девы не почкуются сотнями. Мы должны привить ответственность, а не позволять им тренироваться ради прихоти. Пока ты бездействуешь, Арагонда, и позволяешь слуге баловаться, авторитет трона, самой власти, падает.

Никто не заметил, что повелитель в бешенстве, либо в негодовании. Только то, как Иридий теряет самообладание при слове о деве, а владыку это забавляет. Повелитель раскинулся на спинке, слегка посмеиваясь. Тогда наследник прекратил вскрикивать. Сильней всего Иридий не хотел потешать властителя. Когда сын примолк, Арагонда понял, что может говорить.

– Я правлю не мало, но столько нытья о девах слышал. Все хнычут, что девы не хотят исполнить долг. Но всё те, кто ноет, никогда не думают, что дев нужно добиваться и удерживать, – изрек Арагонда, всё забавляясь. И Иридий ничего не мог сказать против истины. – Да, я позволил деве тренироваться. Думаю, когда она всё обдумает, испробует, то в своё время станет плодоносной самкой. Против воли мы не можем заставить деву рожать. Мы же не варвары?

На изречение Иридий молчал.

– Да, всегда было долгом, когда девы приносят плоды. Но прости, я не бегаю за нормами. Все правила, долг – это капризы общества. А я давно разглядел эти приблуды: хочешь быть счастливым – работай, одевайся лучше, стань красивее и сильнее, измени близких. Всё привязано к объектам, либо к другим. Но со временем все нити рвутся. Ты замечаешь, что от бега устает сердце. Начинаешь задыхаться. Потому что амбиции видят лишь цель, бегут к ней, изматывают. И как только ты достигнешь цели, взамен получишь другую, а когда те закончатся – пустоту. Потому счастливчики сначала легко пробегутся, чтобы небольшими нагрузками подправить здоровье, а потом обращаются к страстям. Несчастные никогда не меняют мировоззрение. Их фундамент – бесконечная стабильность.

Вдруг слова задели Ютия. Отчего-то он подумал о Вансиане. Он давно уже думает, как пробудить старика, которого утомили долгие годы. Неужели борьба больше не дает ему жажду жить?

– Зачем же ты тогда бежишь в свой космос и никак не уймешься? – парировал сын. В какую-то секунду его захватила мысль, нервозно потрепала. – Зачем тратишь силы на иллюзию счастья?

– Я же говорю: бег не всегда вреден, поэтому цели помогают поддержать форму души. На самом деле нам нужны страсти. Они дают энергию, которая нужна бегуну. Эх, мои слова опять вывели тебя из колеи? Вот ты валишься без сил, а через минуту слышишь вой хищника, и по телу вскармливают адреналин. Хищником будут страсти жизни, а адреналином – энергия. Тут главное черпнуть немного и убежать.

Иридий нагнетал тишину. Арагонда всё ждал ответа, но потом понял, что его не будет. Сын уверился, что споры бессмысленны. В глазах Иридия отец уже сделал выбор. Никакой альтернативы.

– Хочу подчеркнуть лично для тебя, – решил добавить Арагонда. – Мою цель не диктуют другие, как необходимую, каждую. Но она осознанна, переосмыслена и желанна. Просто идя к ней, я ощущаю смысл, пусть для тебя моя жажда – прихоть.

Повелитель закончил их разговор, но Иридий не мог отступить. Жажда, страсть – слова отца его раззадоривали. Что-то есть за ними. Всё же Иридий видел нечто большее в желание отца, чем обычную прихоть. Космос и пофигистические цели Арагонды связаны, Иридий чувствовал, потому едва сдерживал бешенство. Он до конца осознал, убедился, что Арагонда хочет забрать все ресурсы и бросить их в нищете, лишь бы воплотит свои цели. Вот настоящий выбор владыки.

Когда повелитель отпустил их и остался с Ютием, Иридий отправился на поиски к архивам. Напоследок дал задание Варфоломею по личному эфиру задание. Он должен порыскать в арагонском сервере. Иридий жаждал узнать про оазис, что так завлек владыку.

И, когда Арагонда начал говорит о списке, Ютий вдруг обратился:

– Повелитель.

Мысль на секунду застыла в тиши.

– Ты чего-то хочешь? – спросил Арагонда в предвкушении. Он безумно желал слышать мысли Ютия, как будто сейчас слегка раскроет маску, приподнимет шлем.

До теракта на поезде, Арагонда чувствовал, что увядает. Ему не хватало страсти, не хватало живой воды, чтобы вновь зацвести. Кто-то забрал любимые игрушки, потом не развлекал. Но тогда появился Ютий. На поезде он был переполнен страстью, будто бы в ней и родился. Искрой в сердце – так Ютий оживил любопытство, а эйфория подкормило ощущением, будто возникла новая связь. И снова связь. Как она непостижимо гибка!

– Мне нужна комната, – посетовал Ютий уклончиво.

Ответ пробудил улыбку, но не ту надменную, а скорее добрую и снисходительную. Арагонда решил, пусть ненависть в венах усохла, зато желание ещё живо, просто претерпело метаморфозу. И сколько же боли вынес Ютий, сколько черпнул страстей, чтобы выдержать, что-то понять и изменить мировоззрение?

– Не стоит просить комнату, ты ведь мой ученик. Бери любую в замке.

– Я хочу комнату Корага, – добавил Ютий немного неуверенно. Он слегка опустил взгляд в сторону, Арагонда убедился: чем выше осознание, тем жаднее борьба на желание. Вот куда делась вся страсть.

– Комнату Корага? – произнес повелитель и припал вперед. – Просишь её из-за старика?

Ютий качнул головой и сказал:

– Вансиану нужно вспомнить, – посетовал с болью, – может старик отрезвеет и...

Как сложно стало Ютию продолжить. Арагонда уловил, как яро ученик не хочет превозмогать себя здесь.

– Я распоряжусь, чтобы комнату подготовили к твоему приходу.

После слов повелителя Ютию стало легче.

3

В баре как всегда маловато посетителей. Из всего замка зайти в него могли лишь смелой компанией и на короткие минуты. Отчаянные встречались не часто. Потому, когда ушлая компания заглянула, чтобы сделать не больше глотка, какой-то старик, с довольно знакомой, но чахлой физиономией, скалился, трясся рюмкой.

На него Каший таращился с презрением. Норий успокаивающе похлопал товарища по плечу. Напарники услышали, как Каший прорычал с негодованием, когда уселся на стул. Шутий провозгласил, чтобы разрядить пар:

– Не больше глотка!

– Непременно! – подтвердил Норий.

– Не дрей, – взбодрил новичка Юрда. – Мы безгрешны.

Все высказались против пьянства. Они трендели демонстративно и громко, из-за чего Вансиан не смог сдержать икоты на весь бар, посмеиваясь. Только когда дарссеане притихли и забубнили в полголоса, старик обжег горло новой рюмкой, с тяготой выдохнул спиртной яд, примолк и навострил уши.

– После того, как этот Ютий нагловато пихнул полководцу данные и даже не склонил голову, мы с ребятами едва сдержались. Пусть он устал. Но так дерзить полководцу! С рангом желтой молнии! Но склони ты голову для вида! Нет. Не стал. Честное слово, оскорбил бы, унизил, подобно ему, если бы не пожалел.

– Что? Вы даже не подсластили спальницу? – поинтересовался Каший и злобно скривил губы. Норий его деликатно пихнул.

– Нет. Нет, – ответил Шутий. – Мы же не знали, что этот Ютий – наглец. Мы надеялись – это всё же усталость. Выглядел он все-таки после водородных залежей не важно. Не хотелось нам штырить "героя" из-за простых деликатностей.

– Стоило! – снова бесновал Каший. Он непринуждённо треснул по столу. – Мы чуть не сдохли, а он получил все лавры!

– Ну, хватит! – вспылил Норий. – Он сделал то, что должен – доставил данные. Как солдаты мы должны это понимать.

После Каший скептично угукнул и чутка глотнул из рюмочки.

– Всё равно не по-братски, – добавил в полушепоте. – Сразу видно, что не страж.

На что Норий смиренно зажевал сухие плоды.

– Суховато ты реагируешь, Юрда? – заметил Каший.

– Плевать, – провозгласил тот, пережевывая. – Что было, то прошло.

– Кстати, – не унимался Каший. – Этот выскочка ещё и Тирея хотел уделать. Но не дотянул ручонки до глотки. Даже ужимки не помогли. Позорище!

После Норий задумчиво нахмурился.

– А разве была не ничья? – озвучил его мысль Юрда.

Несуразный смешок вышел из фильтра Кашия. Тему решили закрыть.

– А повелителю он хоть клонится? – поинтересовался новенький.

– Слышал, что нет. Покрасней мере наследнику, Иридию, он ни разу не поклонился. Так признался Тирей, – высказался Юрда и после глотка вернул рюмку в автомат.

Все озадаченно притихли.

– Короче. Бесполезно его оправдывать. И дурак поймет, что Ютий не знает, что такое честь. Потому идти за ним – значит топать в крутую, – провозгласил Каший и довольно раскинулся на спинке стула.

Тогда с другого конца бара раздался утвердительный возглас:

– Нечего сброду кланяться, – рявкнул старик растянуто и с потехой.

Все оглянулись на Вансиана.

– Что, ржаворогий, увял и захмелел совсем? Захотел, чтобы в печку поддали жару? – вспылил Каший, полуобернулся и облокотился о стол.

Остальные молчали, презрительно покачивая головой.

– У моей ржавчины опыта больше, – посмеивался Вансиан, пошатываясь на стуле.

Когда старый повалился набок, металлический стул скрипнул по полу. Дарссеане скривили лицо. Вансиан сморщился, а потом протряс головой. Солдаты его проигнорировали. Потому Вансиан добавил:

– А ваш-то вот какой белый, прям цвета грудного молока.

В пьяном угаре старик злобно ржал.

Стул резво отпрыгнул и чуть не свалился. Каший дернулся, нарывисто подобрался к Вансиану. Дарссеанин ударил руками по столу. Навалился. Стол протрясся, а рюмка протанцевала по столешнице.

– Знаешь что, дряхлый? – начал бесновать. – Сколько я видел таких, как ты. Вы присасываетесь к рюмке, потому что слабовольны и бесхребетны. Такие же, как ты, все вы – портите гены нашей расы, ещё тянете ко дну и воспитываете уродов. Жаль сейчас не то время. Ух, список жертв белорогих прибавился!

Кто-то начал оттягивать от стола. Каший нервно дернулся, потом углядел напарника справа и унялся. Норий подхватил друга за одно плечо, а Шутий взялся слева. Юрда же разлегся на стуле, наблюдая прожёвывая.

– А-ах, – растянул Вансиан и косо глянул на Кашия, вцепившись в рюмку. – Ты из тех, – проговорил он тяжело и быстро глотнул из края, цокнул по столу. – Тех, кто против, там, генов и всего такого. Против вырождения! – вдруг пришло ему слово на ум. – Точно. Но не обессудь. Убивать ради... Эм... Это дело всетлое... Кх... Белое.

Старый хмыкнул. Каший нервно оскалился, но все же обернулся, пошел за напарниками, а Вансиан, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Правильно. Я то же за традиции. Да. Это делали ваши предки. В древнее время, – съязвил старик. – Именно. Они же отпиливали рог у воинов.

Напарники не удержали Кашия. Он вырвался, рванул, схватил Вансиана, сбросил со стула и кинул на стол, протащил и скинул аппарат, шлем старика, разбил рюмку, потом поднял, пошпынял по бару и впечатал пьяного в стенку. По комнате начала пищать датчики. Только когда беса от старика оттолкнул Ютий, Каший попятился, выпучив глаза.

– Не стоит портить имущество замка, – лишь сказал Ютий.

Старик под его ногами приподнялся и тут же оскользнулся и упал.

– Бры-сь, Ютий, – приказал Вансиан, растягивая и прогладывая слова, будто заглатывал спиртной настой в рюмке.

После все осеклись на Ютия.

– Он твой? – фыркнул Каший и гордо встал во весь рост. – Теперь ясно. Пьяный ублюдок только способен вырастить отброса. Подстать себе.

Вансиан в ответ несуразно гаркнул. Как бы его не осуждали, на вид Ютий невозмутим. Однако за грязные возгласы он затаил злобу и стал высокомерить:

– А что достойней по-вашему? Вспыльчивость? Конфликтность и истеризм? Такие стандарты ни чем не лучше пьяного дебоша, – прикрикивал он напрямик.

Нахальный голосок и наглость выбешивали Кашия. Он уже сжал кулаки, намереваясь поддать. Норий налег на спину и едва удерживал. Пусть он не оказался в восторге от тона Ютия, но решать “кто прав” кулаками – считал тщетным. Норий просто не хотел, чтобы потом Каший стал крайним.

– Не стоит нарываться на ученика повелителя, – прошептал он напарнику, – пока.

Наблюдая, Шутий только развел руками. Лишь потом он отпрянул обратно к рюмке плодового спирта и сухим ягодам, а затем охнул, когда заметил, что Юрда успел слопать все сухофрукты. Тогда Шутий подловил его язвленную улыбку.

– Идем отсюда, – приказывал Норий в крике, пока оттаскивал друга.

– Нет. Я спокоен. Дай допью дурацкую рюмку, – возникал Каший. – Я же все равно не отличаюсь от пьяного деда.

– Ну-у, ворчишь не меньше, – не сдержался Шутий. Юрда цыкнул, улыбаясь.

– Нет! – воскликнул Норий раздражённо. – Уходим сейчас же!

Когда пришла стража, компашка скрылась. Когда они заметили погром и сломанный стол, то Ютий ответил, что старик навалился и опрокинул. Ущерб тут же оплачен по сети. Тогда стражи ушли.

Подойдя, Ютий склонился и помог Вансиану встать. Вдруг старик вырвался из рук, уселся на место Кашия и допил за него. Ютий прискорбно глянул на рюмку. До сих пор его сокрушала горькая мысль: как те плоды, что источают белки и аминокислоты для несокрушимых дарссеанских мышц, могут быть настолько губительны? Спирт с плодами? Кто же так испохабил дарящий жизнь плод?

Воспитанник прорычал в фильтр, подобрал и поставил шлем Вансиана на стол.

– Хватит, старик, – повелевал Ютий. – Идем отсюда.

С раздражением Вансиан шикнул и бросил косой взгляд.

– Почему ты? Почему упорно называешь меня с-та-ри-ком? – возмутился он.

Воспитанник не знал, как описать мысли. Призадумался. Углядев свежую ржавчину на роге, Ютий потянулся в подсумок и клацнул по столу. Антикоррозийная настойка легла у глаз Вансиана. Старик узнал контейнер и впал в печаль.

– Ты должен привыкнуть к старости, – изрек мысль молодой. – Прости, я не Кораг и не стану тереться и танцевать вокруг комплексов.

Собственный ответ надламывал совесть. Она заскрипела, будто потерлась о ржавчину старика.

– Зачем мне это? – произнес Вансиан, шепча, чтобы спрятать боль. Глаза нахмурились, чуть заслезились. – Он давно пуст.

Старик отпрянул ближе к спинке, поник безучастным взглядом.

– Мне удалось немного наполнить контейнер, – тут же ответил воспитанник.

Через автомат Вансиан наполнил новую рюмку. Тогда через фильтр Ютия раздался воздушный шквал. Он почувствовал вину.

– Прости, что я не Кораг, – сказал Ютий. И проговорил с досадой, с печалью. – И уж тем более Наиду не заменю.

От слов чувство вины пополнилось новыми каплями. Ютий прискорбно смотрел на старую глыбу в ванадии и припоминал неприятное. Тех, кто отмечал, что старик скоро ляжет в могилу, что Вансиан – треклятый ничтожный пьяница, что он негоден не только как воин, но и как воспитатель. И были правы. Ютий все осознавал и ненавидел себя.

Чуткие давно поняли, почему старик пристрастно спился. И остановить его не могло ничего. Эта слабость – выбор. Чувство знакомо не только старику. Потому Ютий испытывал беспомощность и угрызенья совести. Он сам повязан выбором. И пока не видел альтернативы. Потому что сбежать, как предлагают, ему не позволяла именно совесть – преграда, которую сподвигла душа. Чувства сверлили. Их истязала борьба выбора и совести.

Прошла минута, но они не уронили ни слова. Старик ощутил колющую боль внутри. Больнее всего стало наматывать на мысль слова Ютия.

– Нет. Ты – больше. Не в точь, но больше, вдвойне больше, – подбадривал Вансиан, но после необузданных мыслей уловил немощность. – Ты все надеешься на меня. Но зря. Я прожил свой век. Большего природа не дала. Лучше подумай о себе. Как ты хочешь прожить долгий век?

У Ютия не нашлось ответа. Он даже не напрягался. Ютий не видел перед собой будущего, не видел жизни, только выживание и лишь гнилого ржавого старика, который едва натягивает шлем и день за днем скрипит на столе.

"Как сегодня его утащить из бара?"

В голову пришла мысль. Он полез в подсумок, достал ключи и прозвенел ими.

– Они от той самой комнаты, – прояснил воспитанник.

Вансиан секунды похлопал ресницами и отвел взгляд.

– И что? – рявкнул. – Можешь забрать себе.

Ключ повис в памяти, в ключнице. Невольно он представил дверь, где жили дети. Там Вансиан осмелел и, скрепя сердце, взял ключ. Он трясся в руках. Вансиан положил ключ в рот замка, но почему-то тот не поворачивался. Вансиан отказался туда идти. Он боялся вспомнить о своей девочке. Но стало поздно. Ключ уже стоял в замке. Теперь механизм запустился, и дверка будто начала открываться.

Его обуяло неистовое горе. Ведь сложнее всего стало вспоминать о дочери. Память о ней превратилась в ужас. Трудно оказалось признать, что он не защитил дочь второй раз. Возникло желание. Как в первый день. Ему нужно выпить нечто дурманящие, хмелящие, выпаривающие, что аж до покраснения выбивает мысли.

Изо всех сил Вансиан старался принять её судьбу. Но признать жизнь дочки мимолетным виденьем, а её борьбу за здоровье "бессмысленными потугами" – оказалась слишком жестоким и тяжелым. Потому он хотел забыть все. Ради этого он старался спиться, но лишь чувствовал, как дурманят винные пары. Наутро прозревал, жалел об этом и шел снова по петле. Один день, следующий. Дурман в голове уподобился жизни, стал обыденностью. Но он казался лучше мук.

И теперь снова. ЯГАДА, НАИДА, КОРАГ, ЮТИЙ. Почему они сливаются? Как они стали неотличимы?

Тогда Вансиан встал, натянул шлем с потугами и пошел пошатываясь. И как только Ютий начал следовать за ним, старик прогонял воспитанника. Раз за разом он просил покой. Тогда Ютий лишь удостоверился, что Вансиан хоть дойдет до улитки и благополучно свалится на заднее сиденье.

4

Свежий воздух выдул сомнения. Но сейчас, пока девушка идёт по коридору, плечи скованно обвисли, ноги пошатываются, а глаза шпыняют по дверям. На скамейке Ягада даже придумала веский предлог, почему должна зайти к Ютию. Тогда он предал уверенность. Но теперь будто потерял подарочную упаковку и стал напоминать истерзанную безделушку.

Почему? Дева чувствует. Пока его доспехи мелькают на виду, Ягада мечется. Она осознает, что не понимает Ютия. Особенно, после всех слухов. Но, когда они вместе, Ютий не грубит, не хамит и не показывает ненависти. Ютий утвердителен и спокоен. Или, быть может, он злится, просто сдерживается. Без лица это так трудно понять. Шлем стал преградой, барьером. На скамейке Ягада решила, что не понимает, потому что не видит лица. Не верится, что они чужды друг другу. По ощущениям, где-то в глубинах, что-то нашёптывает: в разговорах с ним пробуждается связь. Но теперь совесть млеет и следом крадётся по коридору. Ведь она хочет заглянуть под шлем, но не считается с волей Ютия.

Кто-то подхватил за руку. Ягада обернулась. В чёрных каплях посреди галактики отражался шлем – второй облик Иридия. Девушка неловко улыбнулась. И тут вспомнила, что прошла неподалеку от его кабинета. Причем такую дорогу Ягада выбрала неумышленно. Что-то вело её по административному коридору.

– Светлый день, Ягада. Прости, если отвлек. Мне показалось, что ты чем-то встревожена? Неужели из-за тренировок?

Вопрос взбил всмятку нервы, будто миксер вскружил её неуверенность и постоянные упреки Иридия к тренировкам.

– Светлый день, – ответила тщедушно. – Нет, Иридий, чувствую себя отлично. На улице просто прохладно. Я замерзла, пока сидела на скамейке. Вот тихонько знобит.

Наследник отпустил руку и промычал в фильтр. Давил тупик в сознании.

– Ясно, – увядще произнес.

Они помолчали.

– Эм-м, – снова он начал, – проводить тебя?

И, несмотря на чёрствость, несмотря на ненависть к её выбору, Иридий не уходит. Промелькнула надежда, что есть нечто значимое, большее, чем влечение к зреющей деве. В свете её галактики лик Иридия преобразился.

– Конечно! – воскликнула. – Надеюсь, ты не отвлечешься от дел?

Рука Иридия обхватила локоть. Он уверенно примкнул.

– Да так. Мелкие дела остались, – сказал отвлеченно, а потом пылко заговорил. Этот голос забил по ностальгии. В детстве они безумолку болтали, разделяя любознательность и тягу к новому. После стольких лет её всегда подбадривает этот живой выразительный голос.

Он говорит, а чувства горят. Ванадий не мог передать тепло, но одна мысль о том, чья рука лежит в ладони – сладко греет. Взбухало возбуждение. Иногда она думала не только о руке. Ягада позволила бы коснуться и груди, и талии. Чужих рук девушка боялась, но только не его.

Но вот дальше легкого возбуждения не идёт. Каждый раз Ягада задумывается, что будет. А именно – всё изменится. Мир станет другим. Нужно будет изменить себя. Даже если нет желания. Даже если нравиться быть такой, как сейчас. Она любит мечтать, летать по ветру. И всё уйдет. Негласные правила приказывают, что каждая дарссеанка в замке отдает себя. Это значит – стандарт "какой ты должна быть плодоносной девой", "какой быть матерью перед дитё", "какой быть любовницей". Как только растет твоя ценность, ценность превращает тебя в раба. Ты превратишься в вещь, как в драгоценность, которой владеет страна, общество, ребенок.

О последнем девушка беспокоилась больше всего. Дети могли отнять всю энергию любопытства, жажду знать, путешествовать или попросту все желания и оставить оковы обязанностей, как утешительный приз, как гарантию, что ещё жива. Потому Ягаде страшно ступать навстречу Иридию. И кроме как стоять на месте, она не видит выбора. Неуверенности никогда не было раньше, пока не возник вопрос: как остаться собой там, где "я" не нужно.

– Говорят, что скоро космический корабль впустят в строй, – подчеркнул Иридий, когда чуть поднял голос, а потом прижал к себе. – Планеты и звезды ждут. Слышал, повелитель готовит список желающих. Тебе не приходило приглашение? От Ютия, например?

– Но я, – помялась Ягада.

– Приходило? – догадался наследник, резво глянул на деву. Ягада спрятала глаза. – Прости. Не моё дело. Я просто помню, ты мечтаешь путешествовать. А тут шанс. В космосе нет белых королей, зато есть неизведанные планеты.

Девушка приникла. Ей стало тяжело, будто сердце ощущало предательство.

– Ютий предложил, но я ещё не решила, – ответила скованно.

Иридий смолк. Он не мог понять, что же волнует Ягаду, как выглядят девичьи капризы, а ещё как выглядит список Ютия. Две загадки, которые наследник мается разгадать. О втором Варфоломей рассказал лишь по фрагментам, дошедшим отголоскам. Настораживало и то, что никто не предупреждает о планах и сроках. Даже Варфоломей в неведение.

Вдруг Ягада остановилась. Иридий припомнил комнату, дверь словно сама олицетворяла Корага. Дева отпрянула, привстала, постучала.

– Ягада, эта комната пуста, – приметил Иридий настороженно. Что-то начало бить тревогу, будто интуиция или ожидание плохого сюрприза.

В ответ Ягада покачала головой и сказала:

– Это комната Ютия.

Голос за дверью вспорол грудь и посадил накал. Сердце взбудоражено заколотилось. Биение наследник ощущал в груди, в висках даже в пальцах, как будто вспыхивал взрыв от атомной бомбы, и ударную волну осязали все клетки тела. Возникла недомолвка и неловкая пауза. Иридий не мог вырвать слова. Ягада всегда приходила к нему одному: в комнату, в кабинет, в спортзал, когда его тренировал Кораг. Но теперь дева стучится к другому.

Дверь приоткрылась. Свет просочился из щели, намекая, что там некто есть, что там её ожидают. Девушка немощно попрощалась, отняла виновный взгляд. Иридий помнил этот взгляд.

"На самом деле отец хотел мальчика. Да, за здоровую плодородную деву дарссеанин получает почет и всё уважение. Но отец все равно хотел мальчика", – говорила она поникшем голосом и снисходительно улыбалась. Тогда Иридий будто почувствовал укол, будто осознал, что, если не отец, то он будет любить её. Наверное, это и был тот самый момент, когда обычная привязанность превращается в сильнейшее чувство.

Рука Иридия на мгновенье потянулась, но дверь уже закрылась. Теперь будто сам Кораг стоял между ними и презренно его осекал. У Иридия не нашлось слов, чтобы описать всю ненависть. Казалось, что наглец спрятался за святилищем Корага, что бесчестный мерзавец скрывается за покойным рыцарем – героем войны, и теперь там помышляет прилизаться к большему.

Иридий клюнул фильтром, стоя у комнаты.

– Ты её не получишь, – злобно прошептал он двери. В уме ещё не просохли слова Ютия: "победитель на вкус", его надменность и наглость в тоне, будто хищника, уверенного в победе, подстать оскалу Арагонде перед чужими жизнями. – Ты никого не получишь.

Свет льётся из окна, играя со шторинами спальницы. Ютий теребил одну петлю в руках и как-то странно всматривался. Пальцы спускались по каждому камушку, будто они немощно перебирались по канату. Взгляд поник. Фильтр прошипел с досадой. Тогда Ягада приблизилась. Ютий услышал аккуратный топот её сапог, очнулся и, нырнув сквозь шторины, свалился на спальницу. Ванадий пошёл ко дну. Матрац отпружинился и покачал его.

– С новосельем, – добродетельно обхаживала Ягада. Ютий даже не обернулся. – Я не помешала? Ты не хочешь снять доспехи?

– Нисколько, – коротко ответил Ютий, с трудом перевалился и тяжело поднялся со спальницы. – Хочешь что-то спросить?

На долю секунды Ягада растерялась.

– Э-э, да. Есть вопрос. Да.

Горло запершило. Дева прокряхтела, пока Ютий озирал комнату. Тогда он живо подошел к шкафу, настороженно заглянул. Внутри пусто. Ягада напряглась, потому как странная любознательность Ютия сводила её с толку.

– Скажи, что говорил Вансиан о моей тренировке? – спросила вдруг.

Дверка шкафа прикрылась. Ютий промолчал. Сейчас Ягада чувствовала небывалое сопротивление, то, как он замкнут и закрыт.

– Просто, – продолжила девушка в печали, – я улавливаю это, как будто, нежелание обучать. Неужто я настолько безнадежная ученица?

– Нет. Дело не в этом, – упрек он.

Внезапно Ютий перебрался к балкону. Тень промелькнула по спальнице и застыла, когда он положил лоб из ванадия на стекло.

– Тогда в чём? – спросила Ягада и растерянно почесала у рога, когда Ютий снова перебрался по комнате. – Вансиан всегда подавлен после тренировок. Думаю, ему нужна помощь. Но Вансиан остерегается меня. Не знаю. Не хочу мучить его, если тренировки даются так тяжело.

– Брось, Ягада, – вернулся вдруг Ютий к ней. Дарссеанин отошел от столика, который настороженно и аккуратно оттирал ванадиевыми пальцами от пыли. Наконец он примкнул к беседе. – Старик просто чувствует, что скоро больше не сможет тебя учить. Поэтому отстраняется. Будет время, когда он станет в стороне, чтобы лишь наблюдать. Тогда ты сама должна показать, чему научилась.

Ягада призадумалась, а затем радостно качнула головой.

– Отлично! – приободрил он воодушевленно. – Ибо не Вансиан твоя забота, дева, а я, – добавил насмешливо. Девушка сморщила губы. – Ну-ну. Ты думала, что всё будет просто? Отнюдь. Я не позволю!

– Уж прям, – ехидничала она.

Ютий усмехнулся.

– У тебя шанс. Справишься со мной, – намекнул он, будто бросая посильный вызов. – Тогда уложишь любого.

Слова воодушевили Ягаду. Её захлестнула надежда. Тело бросило в жар, сердце вскипело. Она едва устояла, чтобы не выбежать из комнаты и прям сейчас, тут же, броситься к рингу. Это стало именно тем, чего не хватало, чтобы обуять неуверенность и волнения.

Из уст вырвалась благодарность. Без раздумий Ягада усекла, что в отличие от Иридия, Ютий её больше понимает. Дарссеанин также хочет добиться желаемого, также сталкивается с неприятием, но что важнее – Ютий поддерживает её решимость, не позволяет ей увянуть, но также не даёт все просто так и не уговаривает, а помогает добиться, поднять уверенность. Чувства к нему горели коротким пламенем, но теперь они вспыхнули до небес. В какой-то мере Ягада веровала, что Ютий не снует за обществом. Он не будет требовать меняться. Рядом с Ютием она может остаться такой же, как сейчас есть.

Глава 10 Знакомьтесь, квантовый замысел

1

Неизбежность ждала Варфоломея в тронном зале. На первой секунде за дверью он всегда замечал колонну света. Хладагентный пух высвечивал снимки челнока, и всякий раз Варфоломей дивится недостроенному кораблю. Пусть в первый день он видел лишь спутник, но через неделю уже почковалась кабина. Месяца два спустя Варфоломей охнул. Роботы уже подстраивали скелет коридора. Каркас сватали с листами ванадия, причем крепили навесу так легко, будто само мясо липло на кости. А сегодня Варфоломей зачарованно всматривался в снимки, где на фоне серой планеты красовался кит. Только когда повелитель прокряхтел, советник вспомнил о своей оплошности и мигом поклонился.

– Соблазняет? – глухо проговорил Арагонда в фильтр.

– Каюсь. Но стараюсь не поддаваться, – вырывалось у советника. Он поднял шлем. – Признаюсь, несмотря на нападки "Ордена", я удивлен, что корабль почти готов. Осталось догрузить запасы хладагента и обустроить жилые помещения.

В зал зашёл Ютий и, будто приструнил советника.

– Да, осталось малое, – подтвердил владыка тихо, а потом внезапно сразил. – Опять спешишь, – бранил Арагонда уже Ютия. – Прекрати теребить серверную, у нас ещё несколько дней впереди.

Советник дрогнул в растерянности. Пока экран высвечивал лик повелителя, в голове блуждал вердикт: "несколько дней". Они связались с образом, ожиданием.

"Сроки? Запуск через несколько дней?"

Опять тревога. Вдруг возникла мысль, что, быть может, дело в том, что скоро повелителю придется отлучиться от планеты, от лаборатории и разработок. Варфоломей почувствовал себя снобом, скрягой, у которого сейчас отнимут богатства, сундук с сокровищем или книжку знаний.

Тогда советник сунул нос в разговор:

– Скоро покинете планету? Не боитесь, что оставите сервер?

Его тон звонко прогулялся по залу. Арагонда улыбнулся такой искрометной подсечке в собственный адрес.

– Гравитационный канал будет маяком, – процедил, на что Варфоломей смиренно покачал головой.

– До сих пор уверены, что души передвигаются по гравитации?

– А такое возможно? – метнул Ютий рокот, как любопытный ребенок.

Варфоломей оскалился. Ютий сводил на нет вопрос, тему.

– Точнее, я думаю, что душа способна передвигаться по пространству, – подчеркнул повелитель. Мысли и точка зрения Ютия его неистово заинтересовали.

– Ты не согласен? – переспросил Арагонда. Варфоломей с разочарованием прошипел в фильтр. – Не думай, что я тебя дразню, просто, мне кажется, твой вопрос сам найдет ответ, если ты поймешь: что такое душа?

Ванадиевая ладошка спрятала экран. Советник силился, чтобы не рявкнуть: "серьезно? Вы об этом думали серьезно?".

– Мне всегда казалось, что она – нематериальная сущности, может неосязаемый сосуд, что удерживает личность после смерти, – высказался Ютий неуверенно.

Советник приподнял бровь. Скепсис остудил пыл.

– Распространенная точка зрения, но нет. Очень зыбко, – подчеркнул Арагонда. – Это то же самое, когда приведение, которое не существует, как материя, взаимодействует с материальным миром. Несуразно получается. И я сомневаюсь, что душа удерживает личность, иначе, после перерождения, мы бы оставались старыми брюзгавиками.

– Биополе? – предложил Варфоломей догадку, припоминая разговоры с владыкой. Предложил, лишь бы быстрее закрыть тему. – Потому оно в вашей идее связано с электромагнитным полем планеты?

На него уставились.

– Разве биополе может создать сознание? Я всегда думал, что именно душа его источник. По мне так биополе только отражает реальность, как зеркало отражает и преломляет световые лучи, либо может послать отражение, которое получает организм, реагируя на него, как мы замечаем прыщик, когда смотримся зеркало, а потом тянем руку к мази.

– Тогда внутри организма, – продолжил дискуссию Ютий. – Почему бы не само сознание?

– Хорошая попытка. Вот только сознание должно оперативно принимать решение. Оно отвечает за организм в реальном времени на основе информации, что пришла из жизни. Сознание помогает нам выжить. Не думаешь, что душа не должна заниматься таким? Душа должна быть хранителем, постоянным источником данных.

– Такими темпами душа скоро станет призраком в мозгу, – рявкнул Варф.

Арагонда тяжело вздохнул.

– Если душа не только невидима, но и бестелесна, то с нашим материальным миром она бы не взаимодействовала, – никак не верил повелитель.

– Я не об этом говорю! Под призраком я имел в виду дрейфующую программу, которая создается мозгом.

– Ты говоришь про личность, – декларировал Арагонда. – Она причина, а не источник.

– А как же информация? Душа ведь её часть? – парировал советник.

– Умница, Варфоломей, ты все-таки ползешь к сути.

Советник тсыкнул с возмущением:

– А разве информация не причина?

– Уверен? Я склоняюсь к тому, что информация проходит преобразования, чтобы попасть в наш мир материи. Потом Вселенная программирует порядок, и потому мы сейчас программируем частицы. Так сказать, мы неосознанно пользуемся благом.

На лице Варфоломея возникла улыбка, полная удовольствия.

– Значит, вы все-таки согласны, что душа – программа?

– И да, и нет.

Фильтр советника грозно зашипел.

– Вы считаете, что душа не сохраняет нашу личность? Значит, эмоции и опыт отбрасываются. С сознанием уже определились. Про сохранность после смерти я лучше помолчу. Зачем тогда вообще нужна душа? Мы её главный смысл уже не отвергли?

Ютий прогоготал в смешке. Варфоломей шикнул на него.

– Я отверг мысль, что душа сохраняет личность. Мне в корне не нравится идея, что для души она первостепенна важна.

– Тогда нет смысла Вселенной сохранять душу! – кипел советник.

– Отнюдь, – прогудел Арагонда, будто сам воспитатель озадачен наивностью ученика. – Ты же сохраняешь блок данных, чтобы потом, при случае, им воспользоваться, либо, чтобы повторить материал и усвоить что-то новое, придумать иное и обновить – вот так и Вселенная поступает.

Ладно. Я скажу, что подразумеваю под душой. Для нас имеют значение эмоции, но они не фундамент души, потому что создаются нейрохимическим коктейлем. Их создают нейромедиаторы, гормоны, аминокислоты и атомы внутри. Но в организме есть механизм, который отвечает за то, как с точки зрения программирования частиц будет распределяться информация внутри нейромедиаторов.

У нас есть сознание. Оно руководит организмом в настоящее время. Но разве нет механизма, которое создает то, что создает это сознание. Не из воздуха оно же появляется после рождения? Оно появляется из-за строения мозга, благодаря эволюции души. Сознание создается душой, когда плод вышел из матери, а потом организм развивается в процессе жизнедеятельности. Поэтому именно сознание формирует личность и накапливает информацию в памяти и в рефлексах, а эмоции – промежуточное звено. Они средство воздействия души на сознание.

Если хотите упрощенный вариант моих мыслей, то под душой я подразумеваю замысел. А любой сложный замысел всегда следует инструкции или чертежу.

– Чертеж? – повторил Варфоломей с удивлением, будто это слово – единственное, что можно разгрести среди бредней. – Душа – способ того, как должна сортироваться информация внутри мозга?

– Ты начинаешь ползти сильнее, – язвил Арагонда, на что Варфоломей бесился. – Сейчас я подразумеваю квантовую, хотя даже глубже кванта, я описываю инструкцию, по которой создается личность. То, из-за чего наше тело использует именно такой нейромедиатор, именно такое сознание, а внутри именно такую структуру атомов и сортировку информации в них.

По мне так сознание сортирует информацию в подсознание, а вот душа указывает, почему оно должно сортировать её именно так, а не как-то иначе. Вспомни те дни, когда ты печатаешь мне отчет в виде текста. Сами буквы набираются неосознанно, из памяти подсознания, даже слова ты можешь не ощущать, а они идут и идут, но бывают минуты, когда ты останавливаешься и говоришь: "нет, не так" и перепечатываешь. Вот он – проблеск твоего сознания по инструкции. Или случай, когда ты не понимаешь, как записать отрезок и маешься над ним, обдумывая.

Тут вопрос: "откуда ты знаешь, что нужно именно так? Откуда такие рамки? Ограничение? Почему сознание руководствуется именно зыбким чувством "правильно". Думаю, оно получает подсказку из души. Она говорит, как должна выглядеть структура информации в твоей голове, потом сознание строит структуру, а рефлексы печатают буквы. Ты сверяешься. Естество подсказывает – именно так должно быть. Если хочешь иначе, то маешься дольше. Желание и эмоции тут играют в посредника, который говорит с сознанием.

Душа – это не скульптура и не известняк. Душа – это замысел скульптура. Именно она укажет, как будут выглядеть изгибы. Именно она создаст ощущения, представления того, что вы видите в скульптуре. То чувство, когда вы смотрите и видите скрытую информацию в пустом куске глины, создает мозг. Но почему оно создается? Как из аминокислот, атомов и электронов в мозге складывается чувство прекрасного? Если вы не верите в душу, значит, отрицаете то, что мозг работает по схеме, чертежу. Вы уверяете, что он тупо смешивает нейромедиаторы и переносит их электрическим импульсом, создавая что-то. Хотя то, как мозг строит видимый мир вокруг с помощью света – уже акт целенаправленного схематичного творчества.

Наконец Ютий подловил паузу и спросил:

– А почему гормоны и атомы несут информацию?

Варфоломей навострил уши. Дарссеанин задал очень интересный вопрос.

– Вся сущность в мельчайших частицах. Они меньше чем свет, а точнее их скопление и создает световую волну. Они несут в себе информацию и, когда объединяются в единое целое, программируют наш материальный мир массивом данных. Причем это объясняет то, почему информация кажется такой нематериальной для нас, но напрямую влияет на всю жизнь.

Тут Варфоломей сморозил с усмешкой:

– Значит, инфочастицы?

– Отличная мысль, Варфоломей. Пожалуй, я так и буду их называть, – подловил его мысль Арагонда. Советник стиснул зубы. Он похвалу не оценил, а скорее решил, что владыка опять насмехается. – Скажу даже больше: душа, поле планеты и гравитация то же родственны. Та самая частица.

Ютий восхищенно промычал. У Варфоломея вдруг промелькнула мысль, что он ведет себя так же, как Кораг, когда выслушивает повелителя. Советник до сих пор помнил, как грызся с Арагондой по поводу его замашек, а Кораг всегда восхищался и поддакивал повелителю. Варфоломей оправдывал это необразованностью и склонностью к поискам глубинного смысла там, где всё обыденно и просто.

Раньше советник всегда находит нечто дельное и серьезное в словах Арагонды. Он даже восхищался. Теперь, когда Арагонда доказывает слова на деле – наступает шок. Это ощущение выбивает разум, но почему-то оставляет приятное послевкусие, будто осознание вседозволенности.

– Если перейти на любимый язык программирования Варфоломея, то душа – это идея в протоколе, а наша личность – программа, где память лишь, к примеру, бит и байты данных.

– Тогда получается, что память – это только второстепенная часть мозга? – хладнокровно спросил Варфоломей. Повелителю показалось, что советник потерял интерес, либо просто устал. – Но почему-то занимает почти весть мозг. Не состыковка!

– Я просто думаю, что она не принадлежит душе. А вот в мельчайших частицах ДНК есть замысел. И там много посыльных.

– Посыльных? – вырвалось у Ютия. Советник пофигистично молчал.

– Так я назвал частицы со слабым взаимодействием, – объяснил Арагонда как можно проще, но Ютий не давал намека, что хоть на грамм понимает слова. – Когда слабая частица выходит из сильной связки – она содержит параметр этой связки. Попадая в гравитацию, она говорит о параметре, но до сих пор имеет связь со старой связкой.

– Эм-м, – протянул ученик, – да? Варфоломей?

– Не спрашивай. Я сам не в курсе, о чем мы говорим, – пробубнил в ответ советник.

Теперь Арагонда гоготал, а Варфоломей рычал тихо и раздраженно.

– Я бы сказал, что ДНК состоит из квантовосцепленных частиц, благодаря посыльным. Но в нём есть другая связь. Я назвал её квантовой сплетённостью. Причем это понятие не нужно путать с квантовой сцепленность. Квантовая сцепленность – связь фотонов и электронов на расстояние. Квантовая сплетённость же – это клей близких структур. Под близкой структурой я подразумеваю “систему”, как наш организм. Вот только, например, под сердцем я подразумеваю личность, которое питает “кровью”, или памятью, организм, а под мозгом я ассоциирую ДНК.

– Получается, память питает информацией душу? Причудливо звучит.

– Только не забудь, что квантовая сплетённость – связь близких структур. Она состоит из сильносвязанных частиц, а сцепленность – это остаток связи в слабых частицах, посыльных. Всё просто. Если есть парные фотоны, и они взаимодействовали друг с другом, то, когда их разделит расстояние, между ними остается связь. Например, если изменить состояние одного фотона, то второй станет прямо противоположным, пусть даже будет в другой галактике. Эту связь назвали квантовой сцепленностью.

И тут начался пытливый расспрос:

– А почему она существует на расстояние? – сначала спросил Ютий.

Шлем спрятал то, как Арагонда искренне улыбнулся. Он будто уловил нужную искру понимания.

– Мне кажется, что посыльные взаимодействуют с гравитацией. Именно с гравитацией. Суть её в том, чтобы материя не находилась в одном местоположении. Поэтому порция посыльных по гравитации может перепрыгивать на противоположность, чтобы установить новую границу.

– А почему? – гадал Ютий. – Зачем им таким заниматься?

– Неплохой вопрос, – всё поощрял Арагонда пытливость. – Думаю, после того как фотоны разделяются, в них остаётся общая порция слабых частиц. Поэтому, когда меняется положение одного фотона, посыльные уходят в гравитацию и предупреждают об изменении, а затем ощущают старую подругу и идут к связанной частице. Она улавливает новый параметр и меняется на противоположность.

– А почему именно на противоположность? – не мог угомониться Ютий, пока советник слушал как-то вкось, слегка улавливая слова.

– Гравитация же следит, чтобы материя не, скажем, слипалась. Поэтому посыльные до сих пор играют роль границы и создают противоположности в коде. Я бы назвал это функцией зеркала. Когда ты смотришься в зеркало, то видишь ведь себя, но отзеркаленного. Со спутанными фотонами также, ты видишь именно их, но каждый отзеркален друг другу. Причем очень важно именно видеть! Фотоны не меняются, когда их не видят или не измеряют.

– Почему именно, когда мы смотрим или измеряем?

– Именно в этот момент мы вмешиваемся в вычислительный процесс.

Советник уже начал вздыхать.

– Тогда почему запутаны именно они? Почему эти фотоны связаны?

– Ну, Ютий, это уж совсем глупый вопрос. Они родом из одной связки. Думаю, они одной последовательности. Мне кажется, нужен определенный состав фотона, чтобы установилась связь, чтобы поймать в капкан слабые частицы. Всё это происходит потому, что гравитация блюдёт, чтобы материя не находилась в одном состояние одного местоположения, а квантовая сцепленность – последствие её работы.

– А.., – начал Ютий.

– А причем тут душа? – продолжил за него советник.

Миг стоял не лестный. Арагонда пригляделся, молча, но Варфоломей не проявил той тщедушности, которая появлялась раньше. Сейчас советник напоминал свою противоположность.

– Потому что сцепленность распределяется по гравитационному каналу с помощью посыльных. Так ткань Вселенной способна передавать информацию от частицы к частице, создавая невиданную мгновенную связь. Из-за этого душа способна перемещаться по ткане, захватывая связи частиц.

Как я сказал, информация кажется бесконечной. Но такая бесконечность не берется просто так. Как рождается информация? Душа? Ответ в серверной жизни. Одно зеркало поймало отражение и передало его к другому. Сервер словил своеобразный луч света, электромагнитную волну, квант. Электромагнитное поле планеты работает безотказно, будто бы мы навечно находимся внутри оптического диска.

– Именно сервер? – уточнил советник.

– Именно, – без стеснений подтвердил Арагонда. – Можешь называть чистилищем. Или фабрикой переработки для вторичного использования.

В фильтре Варфоломея послышалось пораженное гудение.

– Как вы дошли до всех этих теорий, – с восхищением спросил Ютий. Варфоломей цыкнул.

"Подхалим", – следом фыркнул он мысленно.

У Арагонды замкнуло. Всплыл в памяти момент жизни, когда Наида плачет, а в его мыслях блуждает идея: "Хранилище". Планета – так жизнь оплодотворяет мир нашими душами. Поэтому если есть жизнь, то существует поле. И каждая магнитная дуга, будто дорога, ведет вперед, запоминая следы путника, как каждая мать излучает биополе и строит в яйцеклетке жизнь. Когда Анида страдала в капсуле, Арагонда вновь ощутил эту мысль, процеживая слезу. В тот момент он будто ощупал свою неосязаемую душу.

– Давным-давно я заметил, что между поверхностью Земли и её ионосферой существует слой, в котором очень хорошо распространяются электромагнитные волны. Этот небесный коридор называют волноводом. Там рождаются волны, которые несколько раз огибают Землю. В расчетах я заметил их частоту. Она равна 10 Гц. Но именно с таким ритмом происходят колебания мозга. Причем, когда волны в этом слои искажаются, например, при магнитных бурях, то ухудшается самочувствие живых существ. Тогда я впервые уловил связь между нами и планетой.

Но тогда я ещё не думал, почему биополе ведет себя, как отражение. Любое электромагнитное поле ведет себя так. Даже на первой мысли я не решил, почему бы биополю не вести себя подобно папке сохранения, чтобы передавать данные долговечному носителю информации? Годы привели меня к этой мысли.

Информация нами не видна, не осязаема, поэтому мы не задумываемся о том, что она может закончиться, или что она может создаться. Из-за этого мне показалось, что благодаря особой форме сохранения, информация и ведется себя, как бесконечный источник. Поэтому, сохранив душу в хранилище, Вселенная упрощает вычисления. Так в мире выживает информация. Потому что создавать заново намного сложнее, чем использовать уже имеющиеся данные.

Другое дело, что старая программа может выдавать ошибки, когда используется или обновляется. Но ведь мы не помним старые чувства и эмоции. Воспоминания не сохраняются. Может как раз, чтобы избежать поломки? Мне кажется, что хранилище запоминает только биос и отвергает, очищает, удаляет всю связь с памятью и опытом, очищает от грязи в раковине планеты, в водопаде из электромагнитных дуг.

Фильтр Ютия охнул. Ученика охватила мысль, и она трепыхалась по телу, заставляя сердце замирать и вновь биться гулким ударом. Тогда, вдруг возникший сигнал тревоги в шлеме его обескуражил. Ютий вздрогнул и прошипел в фильтр.

Повелитель задумчиво промычал и изрек:

– Снова "Орден" шалит.

Советник не проронил ни слова. Его затишье нрава обеспокоило Ютия.

– Повелитель, – обратился ученик, приблизился и встал нагой на ступеньку. Варфоломей прошоркал бровью по шлему от удивления. – Я могу идти?

Арагонда снова разглядел то воодушевление, что приходило к Ютию, когда заходила речь о битве с "Орденом". Повелитель хотел бы подготовить ученика к долгим блужданиям в космической пучине, однако нападки белых королей учащались, а молодой дарссеанин, как только узнавал о них, тут же исчезал из замка. Арагонда безумно не хотел, чтобы повторилась история с Корагом.

– Не стоит, – провозгласил владыка. – Стража их прогонит.

Приказ его утешил, как вдруг:

– Прошу повелитель, – настоял Ютий. Варфоломей фыркнул на такую наглость, – отпустите меня.

Дарссеанин упал на колено и поклонился. Он хотел сказать больше, но побоялся лишних слов. И Арагонда ощутил это. Но даже новые объяснения и мольба не смогли бы затмить такую прыть, желание. Как он смеет их ограничивать?

– Что ж, выбирай сам.

Ученик вмиг рванул к выходу, когда возглас повелителя заставил прирасти к полу.

– Но Ютий! – вострубил он по залу. Потолок протянул голос.

Дарссеан обернулся и поднял шлем к трону владыки.

– Не лезь в одиночку. Мой указ: "сражайся по приказам стражей".

Ученик резво склонил голову и влетел в двери.

– Как вы можете доверять такому хаму и наглецу? – непринуждённо спросил Варфоломей. – Вы в курсе, как он оскорбляет Тирея? Неужели вы не видите, как он дразнит наследника? А эта бестактность с полководцем?

Нескромный вопрос никого не смутил. Арагонда развалился на спинки трона:

– Его хамство – обычная защитная реакция на угрозу. Он, как зверь, боится незнакомых запахов, чужаков и, кусаясь, лая, не подпуская, чувствует безопасность.

2

Магнитная дуга раздула губу. Конец лезвия почесал землю и растрепал чёлку на снеге. По земле пробежались снежинки, капнула вода, хладагентный пар словно уронил холодный выдох.

Стены кабаре выпускали подтеки от ртутных стрел. Добежав, Ютий поднял рукоять и стиснул. Дуга начала давить на шлем, виски тяжелеть, а шея немела. Экран высветил силуэт из облачного водоворота, будто спутник поймал на слоях атмосферы циклон.

Ютий уклонился в сторону. Чужая магнитная дуга прошмыгнула и накренила антенну. Секунду проиграли помехи. В ряби навскидку Ютий толкнул плечом. Враг пошаркал ногами по снегу. Когда помехи растаяли в картинке, Ютий добил его легким ударом.

Ванадий защипал. Стрела, как искра с белым пеплом, вцепился в плечо. Ютий простонал, попятился; десны взныли. В ответ за его спиной зашипели выстрелы, через плечо пробежались белые борозды, и с крыши свалился труп снайпера.

Ютий потер плечо и простонал. Тут он подумал, что огонь стражей стих. Доспехи грузно клацали за спиной. Ютий обернулся. Шлем пометил троих белых, которые неслись с окровавленным лезвием и бороздили ногами снег и пар. Ютий визгнул, когда сжал ноющее плечо ладонью, и дал драпу.

На солнце сугробы издыхали хладагент, прячась в низком холодном тумане. За зданием Ютий наткнулся на стражей в танце с мечниками "Ордена". Не думая, он метнулся и ткнул в спину белому. Тот пал на колено со стоном. Меч раскроил грудь, и враг, свалившись, провопил в фильтр. Страж опустил магнитное лезвие и растерянно посмотрел, сразу же разглядел несущихся белых и заступился за Ютия.

Плечо взныло. Ютий обернулся к врагу. Нервы подрагивали, а кожу будто покусывали слепни, когда шевелилась рука. Страж и Ютий застыли в стойке. Враг сделал взмах на бегу. Ютий съюлил и прокряхтел. Тут же шлем пометил второго белого, который тараном несся на него, держа клинок с магнитным острием, как копье.

Ютий вздрогнул. Удары сердца сгустили кровь. В ноющем плече хвост дернулся в дупле и пустил ртутную струю. Тут напарник накинулся на белого, а Ютий язвлено выдохнул в фильтр.

Клещ всё ерзал в плече. Кожа горела, будто стрела царапала иглой ртутное тату. Ютий больше не юлил, держался напарника, пока на снег слетела голова стража. Шлем пустил с обрубленного горла кровяной ручей. Скрип снега, кровь в ямочке по паром и выглядывающий конец антенны бросились всем стражам в глаза.

– Мой, – крикнул им Ютий и дернулся, шикнул и быстро стер ртутный подтек.

Он рванул на убийцу. Магнитная дуга вспарила, Ютий уклонился и пропустил удар. Враг успел дернуться, когда дуга Ютия пронзил бок. Белый взныл и пнул его. Магнитное лезвие вырвалось из раны, как буйный воздушный порыв. По лезвию Ютия проплыла кровь.

Серебреные доспехи клацнули. Белый врезался в стену, проскулил и вцепился вбок. Ютий попятился, заметил, что страж у здания обернулся к ним. Раненный и страж перекликнулись взглядом. Белый встрепенулся. Оба встали в стойку. Белый вздыхает в фильтре. Вдруг он брыкнулся.

– Я сам, – вскрикнул Ютий стражу, который уже поднял магнитный клинок.

Белый с визгом склонился в сторону, ударил, но завопил – рука подпрыгнула в воздух от магнитного толчка. Ютий обезглавил его.

Струя крови всполошила белых. Ютий прильнул к выжившим стражам. Мечники "Ордена" настороженно окружали их, подступали и обходили. Один пулей метнулся и резко взмахнул. Страж свалился с раной в шеи. С ошарашенным стоном Ютий уловил, как следующий удар плывет по воздуху, чтобы рассечь и его. Крутой взмах вскружил стрелу в плече. Ютий стиснул губы. В увороте он отрубил руку, снова ударил и отсек голову. Белый упал вслед за магнитной дугой.

Подъехал грузовик на магнитной подушке. Символика империи перекрыла путь. После отчаянной борьбы, стражи забили белых толпой. Серебреная броня плавала в крови, ванадиевую укрыли черным целлофаном. Кто-то пошутил, что для "Ордена" белого не нашлось. Гогот быстро усекли.

Доктор вытащил стрелу и бросил в аптечку тонкий стержень, будто веточку с зубчатым наконечником.

– Свезло, ванадий задержал стрелу, – говорил врач ухабисто.

С виду Ютий невозмутим. Ванадиевая ладонь взяла тонкий стержень. Ютий начал разглядывать на наконечнике те самые зубцы, которые прожирают броню. Сейчас в руке лежит стрела, чей чертеж белые спёрли больше месяца назад. На самом деле там был чертеж стандартного криоружия и комплектующим к нему. Никто не предугадал, что белые учудят магнитные лезвия у канала с инъекцией. Теперь стрелы портят связи в решетки ванадия.

"Программу разрывает... программа?" – гадал Ютий. – "Сильно сложная мысль для "Ордена". Если его?"

В плече съязвило.

– Свезло, значит? Тогда откуда боль? – спросил Ютий шипя.

Полевой врач призадумался.

– В броне несколько слоев. Допустим, стрела вонзилась, чуть прорубилась внутрь, протиснулась через центральный слой и стала резать по коже наконечником, когда вы двигались. Может, у нерва, процарапала. Нужно глянуть, – в конце предложил медик и потянул руку. Ютий упирался.

Доктор закрыл аптечку. Ютий покачал головой, представляя, как стрела вонзается в слои ванадия.

– Раз не хотите снимать броню, то вам следует самому сходить обследоваться, сделать укол. Да, дарссеанский организм может вывести немного капель ртути, но излишняя предосторожность – гарант жизни.

– Непременно, – ответил Ютий вежливо, хотя чувствовал, что в жизни так не поступит.

Тела уложили в машины. Всё думали о смертях, а Ютий – что повелитель будет ждать. Но возвращаться – претит желание. Ютия держит немудреный вопрос...

"Бьет сильнейший озноб. Стены давят, а разум истерит, что они, как натужный корсет, сжимают до предсмертных вздохов. В груди от этой мысли тяжелеет.

Она чуть пролезла. Что-то похожее на панель попалось под локоть. Ниже холодная стена жалят пальцы, выше чуть просачивалась белая стружка из стыков. Она сщурилась с визгом. Обуздал ужас – неопределенность трещит, застилает будущее. Мелькает только зыбкая слабая надежда, что если хотя бы раскроется эта темница, то пространство заберет чернь, сырость, холод. Тогда власть ужаса иссохнет".

Из стен течёт ртуть. За дверью возвышается широченная лестница. Внутри кабаре суматоха. Ютий поприветствовал статных дам, осмотрелся. Бурлит чувство, что кабаре изваяла вечность, а каждая комната дев – винная бочка, где годы отстаиваются плодовый настой. Но сейчас кабаре негаданно опустело, лишь три дарссеанки тряслись и вопили, что их хотели уволочь. Стражи в шоке – кто-то выпил всё вино, а трезвеник-Ютий незаметно радуется, потому что чует след. Он топчется по замыслу кукловода, как паршивец...

"Детали вытягивались из пелены с безумным усилием. Сначала уши взбухли, будто воздух уплотнился. Её болтало, но только секунду. Чувства поигрались с тревогой, терзая, едва прикрывая ощущение тяги, пусть легкой, но все равно будоражаще-пугающей. Она даже встала на цыпки, постанывая. Однако теперь всё утихло, тяга пропала, а страх, ожидание и неизвестность усилили бездонный вой, такой протяжный и лютый, будто неосязаемый только телом, но не самой волей.

Она иссушила глотку криками. Просто разум уже не мог сдержать страх. Она ударила по стенке, навалилась на неё. Холодный задник начал морозить, ноги околели и затряслись, немея. Тут послышался топот. Стена пропищала и раскрылась. Солдат в серебристой броне подал руку. Удержавшись, она выпучила глаза.

Стражи рыскали вокруг кабаре. Выйдя, Ютий загородил проход. Щиток на магнитной подушке чуть отлетел. В стане неба он близится к стае, где, вместо птиц, над городом летают дирижабли, но только которые связывает невидимая нить ретранслятора, а не природный инстинкт. Вот только, когда их ноздри изрыгают в мир белую стружку пара, Ютию чудится, что по небу плавают облака. Но не все восторгаются притворством...

"– Не бойтесь, – произнес белый.

За его спиной других девушек вели в дверь. Онемевшие ноги набили ватой. Темница стала приятней и теплей. Солдат подхватил её под руку, вытащил, пока дева упиралась. Девушка бросила взгляд на отсек, небольшую щель в баке для сбора хладагента. Панель торчала среди металлических ячеек. Тогда пришел вердикт: её запихали в технический отсек бака, как товар, который переправляют через таможню. Ненависть подвинула страх. Она дернулась, готовая рвануть через любые стыки, щель, под стол и оборудование. Ноги заплелись. Белый резво подхватил деву. Подошел второй солдат.

– Прошу, успокойтесь. Мы не хотим, чтобы с вами что-то случилось. Поймите, вы в безопасности, – успокаивал её пыл белый".

Стражи обыскивают здания у кабаре. Синие листья на кустах покусал иней. Когда Ютий обошел забор, то сбил легкий белый пар на них. Чуть дальше из зданий выглядывали деревья со срезанными плодами и паровая тонкая стружка в лесу. Через несколько шагов можно наткнуться на механического дворника. По наитию глаза разглядывают канат до щитка, но ещё ни разу никто не смог заметить невидимую магнитную нить, иначе бы впервые уловили, что к парящему над землей роботу-пылесосу прицепили воздушный шар.

Сейчас машина выпаривает снег с дороги, набирает порцию хладагента в бак, который пускает вверх по магнитному проводу, будто письмо по телеграфу. Тут Ютий вспомнил детство. По улице жужжит кондиционер. Груда хладостойкого металла ездит по городу и омывает сугробы жаром, а жидкая хладагентная струйка стекала к канализации. Он вспоминал те дни с ностальгией, потому что через год или два нечто похожее на гигантские весы стало ездить по дорогам и выпаривать снег до стружки и жидкости. Сладкую память заменил прогресс и экономическая жилка. Всё ради крупицы хладагента в снегу...

"Белые увели через двери в громадный зал, точнее уволокли – не получалось сделать ни шага; а потом усадили у стены к другим девушкам. С минуту она мельтешила, а потом, обрадовавшись, тихонько прильнула к маме, ползая на трясущихся руках. Обнимая, слезы сползали по щекам. Зато теперь, когда тело обменялось теплом, губы уняли дрожь, руки перестали трястись, отогрелись, а ноги расслабились, будто стальные прутья снова разоделись в кости и мышцы.

Белые клянчили и, пыхтя, с трудом вставали у гигантской катушки в центре. С неё так и веял плотный и гулкий магнитный поток, отчего уши будто заложила пробка".

Дворник неслабо отдалился от улиц кабаре. Ютий преградил ему путь и решил оглядеть. Комбайн с грузовик остановился. На нем стояла метка. Вокруг улавливался магнитный поток. В первую очередь его чувствовал ванадий.

Ютий снова пытался усмотреть невидимую нить, поднял голову. Ретранслятор бликует. На экране Ютия он весит в синем небе, вдали, и мерцает, как утренняя звезда. Он пробуждает в памяти одно ранее утро, утро под тайной.

Шлем меняет угол. Ютий смотрит на парящий щиток, у которого хладагент коптится, как дым над огнем. Внутри магнит заставляет вскипать воздух, расслаивает неистовые ионы, диэлектрилируя молекулы. Так воздух выходит чистым. Так новые облака очищают небо от наэлектризованных и хоть на грамм защищают от буйства молний. Получается особый антимолнивик. Притворщик приносит пользу, хотя некоторые уже начинают спрашивать, к чему владыка заменил простой молниеотвод и изгадил небо щитками?

Как вдруг глаз углядел, что щиток не так густо коптит пар, в отличие от братьев вдали. С неба приходило гулкое эхо. Пока оно тянет мысль, щиток пускает выхлопы, будто, подавившись, выкашливает сигаретный дым. Ютий, зоркий параноик, рванул искать техников.

У поезда он прильнул к одному:

– Разве так должно быть? – спросил и показал на щиток, который уже прилично отчалил от кабаре.

Аномальное облако коптилось.

– Ни в коем случае, – произнес техник озадаченно.

Ютий взбудоражено сглотнул...

"Механизм в виде лап притащил новый бак. После гудения и вибрации провод вынырнул из магнитной катушки. Его зубцы прикусили крышку бака. Из стыков хлынул пар, потом жадно шипел, стелился. Звуки бросали в дрожь. Но, когда глаза уловили материнскую улыбку, тело впрыснуло инъекцию. Надежда начала успокаивать, затем поднимать волю на бунт. Она хотела подскочить, вырваться. И тут же перебивало "нельзя". Страх усёк пыл. Велел сидеть и ждать".

Группа окружала дворника. Техник открыл дверцу труб-накопителей. С ними состыкованы баки.

– Нет. Это безумие. Они не могли сунуть деву в хладагент, – удивлялся техник.

– Сейчас разберёмся, – ответил Ютий.

Он простучал по бакам, пока не нашел полый. Провод отсоединили от гнезда. Ютий залез внутрь. Бак слегка истоплен хладагентом. Витал туман. Ванадий уловил прохладу. В шлеме высветилась температура.

– Не ной, я же не в хладагентной буре, – пробрюзжал Ютий.

Бак стал увесистым. Программы уловили изменения в массе. Магнитный поток уплотнился. Возникла тяга. Тогда бак потянулся по гибкому проводу, будто по кишечнику. В небе он ронял стружку хладагентного пара и напоминал кабину лифта. Через минуты бак застыл, тяга пропала.

Из распахнувшейся двери прокатилась голова. Девушка выпучила глаза на струю крови, почувствовала, как замерло дыхание, и повернулась. Перед собой Ютий увидел плодородных дев, кучку белых и улицезрел Ягаду. Стража примкнула и растянулась в линию. Арбалеты выстрелили и поразили белых возле дев. Женщины съёжились и закричали. Перезарядка начала тянуть паузу.

Выключенная рукоять выпрыгнула из рук белого. Труп свалился. Ягада вгляделась, потянула руку. Урла подхватила дочь за ладонь. Где-то Ягада уже видела этот взгляд. Так на неё смотрит Иридий, усекая словами: если ты берешь в руки клинок – готовься к тому, что враг то же призовёт магнитное лезвие. Выбор прожигал их, когда она яро сознала, что не готова убивать, даже ради выживания.

Белые за баками рванули на шеренгу. Ютий увернулся от одного и локтем ударил по спине. Страж сзади добил летящего врага. Другой белый побежал к девам. Выпуклые жилки бешено дрожали. Ягада прикрывала глаза, сжав руку матери. Его тут же застрелила стража.

Снова перезарядка. Один белый скрылся за дверями. За ним стража выглянула вдаль коридоров. Другой белые чертыхнулись, когда едва доклянчил до бака. Ютий обежал и толкнул его плечом. Из фильтра вырвался стон. И, когда белый видит направленные арбалеты, то снова летит к баку, взмахивает. Ютий увильнул и вновь вытолкнул.

Стража не может прицелиться. Один стреляет мимо. Белый вздрагивает перед бороздой, снова бьет косым ударом, Ютий ныряет, вновь выталкивает и с гоготом шипит в фильтре. Белый нечего не может понять. Он на линии огня. Чувствует дуло арбалета и слышит цокот перезарядки, а у бака стоит только один мечник. Он в развороте махает. Ютий отпрыгивает. Вынырнув из бака, он видит арбалетчиков.

– Не мешайте, – встревает.

Ягада негодует. Ютий будто позерствует.

Белый только остановился. Видит мечника. Его вновь выталкивают. Опять целятся арбалетчики. Белый рычит и рвется с верхней атакой. Ютий отходит в сторону, делает взмах. Магнитное лезвие рассекает белому туловище.

– Штурм не закончился! – воскликнул страж из коридора. – За сбежавшим!

Девы приходили в себя. Ютий сторожил их, пока щиток садится. Девы поднялись и оттряхнули хладагентный туман. Ягада улыбается оттого, как взгляд Урлы благоухал Ютию.

– Благодарю вас, – сказала она и улыбнулась посиневшими губами. На лице Урлы, вместе с полосами племени, морщины пустили побеги, пересекая потемневшие пятна.

Дарссеанин услужливо чуть поклонился.

Пока щиток не сел на землю, Ютий вдумчиво молчал, припоминая, как Арагонда командовал установкой новой поисковой сети. Только когда патруль стражей облепил зал, Ютий, подхватив Ягаду, отошел в сторонку и спросил:

– Почему ты не со стариком?

Ягада ахнула с досадой.

– Вансиан отказался меня тренировать.

Разразилось неловкое молчание. Через минуту Ютий отпустил её руку и ушел. Ягада виновно нахмурилась и опустила глаза. Дева не могла смотреть спасителю в след. После всего, что случилось, совесть терзала, как язва в желудке. Теперь Ягада чувствовала, что обязана его поблагодарить.

Всю дорогу изводили усталость и ярая мысль: "Хитро же белые захватили самок". Сегодня новый ретранслятор распознает протоколы в доспехах "Ордена", ловит подключение к чужой сети из космоса. Но они эту систему обошли. Отчего-то Ютий захотел преклониться перед кукловодом, хоть и скрепя сердцем. Благодаря тому, что белые спрятались в самом щитке, вне зоны поиска сети, никто не подозревал о хитрости. А мысль-то коробила. Ведь кто мог знать, что щитки теперь не только антимолнивики? Или, быть может, так совпал случай?

– Да, кукловод, – вдруг произнес Ютий.

Как же он безумно хотел преклониться. Такая хитрость – сыночек мастера. И после поклона призвать меч и встать в стойку. Битвы Ютий ожидает. Давно. Уже выстаивается. Но враг все не выходит из завесы, не сражается, предпочитает дымить.

"Но пусть, – уже думал Ютий. – Скоро он надымит так, что легкие запыхтят".

3

Вечером, когда Ютий добрался до бара, он все также пустовал. Вансиан сидел у входа. Стакан уже выпрыгивал из лапы.

– Почему ты не тренируешь Ягаду? – спросил Ютий в повелительном тоне. Старик неоднозначно, хмелено буркнул. – Разве ты не хочешь помочь плодородной деве научиться себя защищать?

– Нет доблести... чести... в том, чтобы учить пло-до-носящую деву бороться на этих там мечах, – проговорил Вансиан медленно и угрюмо. – Пусть лучше вынашивает... жизнь, даже после изнасилования, – добавил Вансиан и приостановился, поперхнулся и прокряхтел, а потом провозгласил. – Теперь я усвоил этот урок! Лучше скажи..., почему жить превратилось в выжить?

– Ты же всегда учил меня никому не верить, и то, как выжить и скрываться. Не понимаю, с чего вдруг ты начал говорить о доблести? К чему она, если не приносит пользу? Прости, доблесть чужда мне. Лучше скажи, с чего вдруг ты стал решать за деву? Разве не она решает, как поддержать форму души?

– Форму души, – оскорбительно повторил Вансиан и посмеялся. – Что за эзотерический бред в стиле повелителя?

С тяжестью Ютий промычал в фильтр. Он уже думал, что смысла говорить – нет. Но что остается? Грубить? Хамить? Все претило. Он не хотел оскорблять Вансиана, пусть даже отупленного дурманом.

– Я имею в виду желание, смысл жизни и ощущения существования. Я бы сказал “поддерживать душу в работоспособном состоянии”. Почему Ягада не имеет право поступать, как хочет, если именно этим она чувствует, что может и хочет жить? – гордо произнес. Отчего-то торкало в душе. Ютий осознал, что переносит сказанное на себя. – Ведь иначе, она будет пуста.

– Потому что... мы живем в обществе. А без этого... общества... ты не сможешь жить.

Пьяница тяжело и громко вздохнул. Затем старик взял шлем, ударил краями щеку, скулу, лоб. Ютий помог и Вансиан все же его натянул. Потом старик нехотя поднялся и сказал:

– Теперь, если хочешь, то тренируй её сам.

Он стал двигаться, в попытке избавиться от оков стола и кресла.

– Переубеждать не будешь?

Наконец старик вырвался и свалился на Ютия. Молодой дарссеанин его ухватил и приподнял.

– Нет. Если умная, то одумается.

Опять Вансиан не позволял себя вести. Ютий также удостоверился, что старик доклянчит до улитки. Он валился, когда брел до комнаты. Усталость тянула доспехи к полу. На ногах держала только вредная гордость.

Ключ лег в замок. Дверь раскрылась. На шторинами спальницы кто-то лежит. Ютий не знал, что пришло первым: удивление или раздражение.

Ванадиевая рука ныряет между шторинами, поднимает их. Внутри спальницы лежит Ягада. Нагая.

– И когда успела? – вырвалось у Ютия.

Девушка поднимается, берет его за ногу, тянет и обнимает голой грудью, пока Ютий думает: и когда это Ягада так осмелела?

– Я хочу поблагодарить за спасенье, – произносит она и начинает снимать доспехи с ноги.

Кляпы деталей скрепят. В душе Ягада ощущает, что безумно хочет увидеть Ютия без шлема, посмотреть в его глаза, но не понимает, почему это так важно.

Как вдруг Ютий сквозь фильтр шлема начал ржать.

– Что смешного? – недовольно встревает она.

Но Ютий всё гогочет. Он не мог остановить порывы, которыми раздували суть эмоции. Она в недоумении. Выпрыгнув из спальницы, Ягада забирает из шкафа халат. Следом девушка накидывает его и готовится уйти. Замок хрустнул. Открылась щелочка. Внезапно Ютий закрывает дверь, выхватывает её и ставит у стены.

– Ты так просто уходишь? – говорит с усмешкой. В голосе Ягада чувствует озорство, бесится. – И даже не добьёшься своего?

Он силой стягивает халат. Ягада в растерянности. Грудь, живот, ноги оголяются. Ютий берет девушку за ягодицу и прижимает к себе. Тогда Ягада вздыхает, обнимает его. После обмена взглядом, дева тянет руки к шлему.

Глава 11 Неизбежность

1

По бассейну вьётся тонкий слой пара. Ягада манцует, нивелирует по рингу и сбивает белую стружку, что легче воды. Магнитные стены выталкивают. Тут же Ютий бьет слабым ударом. Ягада ныряет под дугу. Рог оседает от толчка магнитного лезвия. Она клюнула, чуть припала к полу и, пробороздив ногами, удержалась. Столб магнитного потока снова сбил к центру. Ютий заметил, что она не готова, и ослабил напор.

– Ты бы сейчас лишилась рога, – приметил и обошел деву с другого края.

Они встали в стойку к центру.

– И без него живут, – ответила ловко и выровняла дыханье.

Ладонь сжала рукоять. Пальцы заныли. Хоть Ягада уже успела привыкнуть к клинку, но отчего-то чувствовала неуверенность. Быть может потому, что раньше она сражалась только с глупым роботом, который сейчас парит над магнитным бассейном и блюдёт. Ощущения наотрез несравнимы: или стальной агрегат с однотипными программами, а незаурядные атаки уже снились по ночам; или живой соперник – непредсказуемая бестия.

Сменив стойку на верхнюю, Ютий налег клинком. Ягада увернулась. Он отменил атаку и быстро махнул в сторону. Дева отпрыгнула. Ютий быстро отвел ногу и вновь ударил в развороте клинком. Магнитная дуга вспорхнула и пролетела мимо. Радость за Ягаду позволила ему улыбнуться. Только саму деву не восхищает маленькое достижение. Куда-то развеялось то воодушевление, когда она махает рукоятью. Ягада идет дальше по пути лишь потому, что рядом Ютий. Дева просто боится разочаровать нового наставника. Только не его.

В зал заглянул Иридий, пропарил на платформе, но как можно незаметней прошел мимо ринга с Ягадой. Он пристроился у плеча советника, когда Яшкий усердно бил грушу, а Тирей наставлял. Варфоломей изредка внимал, как шлем наследника застывает на деве и долго не двигается. Причем внимательность ещё раньше приметила, что Иридий зачастил посещать зал. После смерти Корога наследник подходил к тренажерам только, чтобы поддержать форму, а теперь чаще борется с Тирем и ошивается у ринга.

Груша затрепыхалась и прозвенела цепью. Тирерий подловил болтушку.

– Прекрати. Когда её бьешь, старайся, эм, толкать, надавливать, – объяснял учитель, как казалось, проще и тактичней. Он задумчиво промычал и потом добавил, – как сказать-то, что нужно приложить вес.

После Тирей демонстративно ударил по груше, потом обхватил и остановил её.

– Видишь?

– Да, – ответил Яшкий со всей серьезностью ребенка.

Советник вкось улыбнулся. В такие секунды Варфоломей радовался не только за сына, но и за болтливого шутника, который раньше не слабо раздражал. Когда советник перевел взгляд, то понял, что Иридий сейчас у другого ринга.

– Всё тревожишься? – спросил Варфоломей и слегка ткнул плечом. Иридий не сразу опомнился, а потом с опозданьем подловил слова и протрубил в фильтр.

– Э-э, о чем? А? Просто, как бы, меня немного озадачил Ютий.

Брови Варфоломея подпрыгнули потешаясь. В глазах мелькнуло любопытство.

– Что он снова учудил?

Ответ пришел не сразу. Наследник снова отвлекся. Иридий не мог унять тягу – блуждала мысль. Он видел деталь, как Ягада сладострастно покорна учителю.

– А-а, – произнес, секунду помялся, – да вот ничего. То есть, кое-что он сделал, но скорее обычную странную вещь. В своём дерзком стиле. Я просто немного поражен. Хотя нет. Я дезориентирован. Ютий ни с того не сего преградил мне путь, преклонился, а потом так же молча ушел. Вот я и не понимаю, как реагировать на это.

Советник, усмехаясь, сдержанно погудел.

– Только об этом волнуешься? И совсем не беспокоишься за Ягаду?

Как только Иридий услышал имя девы, тут же неумышленно громко затрендел:

– Не вижу повода расслабиться! – воскликнул он. – Чем паче, я даже начинаю сильней волноваться. Забыл про список, который составляют Ютий и Арагонда? Я помню. И там много дарссеанок.

Столько самок в космос, – добавил Иридий, шепча.

Груша снова шумно затрепыхалась. Защита сползла с голени. Яшкий упал, схватившись за ногу.

– Когда я советовал прикладывать вес на удар, то не предлагал валиться на грушу, – упрекал его Тирей.

– Извини, – ответил мальчик. Уголки губ потянулись к скулам.

Теперь Варфоломей не нашел ни следа прежнего запала, и спохватился за сына. Отец прильнул к ребенку, заботливо похлопал, прошуршал защитой и поднял её на голень со словами:

– Думаю, растянулась. Стоит купить новую?

Сын покраснел. Тирерий угомонил грушу, заметив, в какую сторону смотрит шлем наследника.

– А ты не в обиде, что я не буду ученым или техником? – вдруг спросил Яшкий.

Улыбка Тирея невольно растянулась, когда в Варфоломее промелькнула растерянность. Только шуточки не шли из уст. Он с благоговением ждал таких же вопросов.

– Э-э, Яшкий, сынок, не смотри на меня, – предложил отец уклончиво, потом деловито продолжил. – Будь тем, кем желаешь быть. Ты же хочешь быть солдатом?

– Хочу! – воскликнул мальчик с уверенностью. – Я буду оборонять замок от белых!

Возглас посеял смятенье. Яшкий почувствовал неловкость и замешательство, после того как отец встрепенулся. Даже Иридий услышал мальчика и отлип от Ягады. Он перебросил взгляд на Тирея, который ошеломлен не меньше. Жар набросился на Варфоломея, пятна на лице стали похожи на облака в багровом закате. Его одолел стыд, пусть сама совесть знала, за что сражается.

– Может не стоит защищать сам замок? – начал Варфоломей мягко приголубливать ребенка, который с тревогой съёжился, когда растерянные взгляды окатили его, – давай защищать тех, кто в нем живет?

В шлеме Иридия ухмылка потянула малиновые губы, но печально, с тяготой. Он вспомнил день, когда изрек такие слова. Только сын согласился с воодушевлением, кивнув. Когда галактика в его глазах засияла новым светом, у отца отлегло с сердца.

– Время, Варфоломей, – намекнул ему Тирей.

Все перевели взгляд на табло с цифрами. Никто не заметил, как день стал клониться к закату.

«И да. Действительно», – подумал советник.

– Ты пойдешь к повелителю? – следом задал он вопрос Иридию.

Невозмутимость наследника до сих пор поражала. Только Варфоломей никак не мог побороть напряжение, которое просыпается перед повелителем.

– Если призовёт, – ответил Иридий. В его голосе держался холод, будто давно окутан в хладагентный пар.

Шлем опять повернулся к Яшкию.

– Из замка не ногой! – приказал сыну. Мальчик послушно огукнул. – После тренировки пойдёшь только в комнату!

Затаив дыханье, девушка грозно сщурилась. Она молниеносно пригнулась и рванула с места, потом вблизи рассекла лезвием. Ютий стиснул зубы и отпрыгнул. То, как доспехи непривычно слушаются, будто магнитный поток держит их подтяжками, мешало и слегка раздражало. Следом раздался быстрый взмах справа, тут же слева, молниеносный скачок. Потом короткая пауза, и дева снова забила слабыми ударами. Она боялась даже намека, что Ютию может встать в стойку.

Ягада запыхалась и приостановилась:

– Может ты все-таки скинешь доспехи? – предложила она, бросила четыре коротких вздоха и последним глубоким быстро отдышалась.

И без игры слов Ютий понял, что девушка использует ванадий против него, а то что защита оказалась слабостью, зажгло азарт. Ответа он не скинул. Пока дева пыхтела, Ютий мигом огляделся, а когда метнулась молнией, дарассеанин обогнул удар заранее, подпрыгнул и подхватил парящего робота.

Раздался механический звон. Машина пошатнулась, припала к рингу и застыла у пола. Пока Ягада глядела на это, разинув рот и громко дыша, Ютий отбросил робота. Она поймала машину, попятилась, затем упала от подножки. Робот тут же полетел в сторону. Девушка поспешила откатиться, но магнитная стена отбила рукоять к центру. Тогда Ютий ударил. Магнитное лезвие толкнуло её. Ягада чуть отлетела и прокатилась по белой стружке. Рука прошаркала пол, загорелась. Бок заныл после толчка.

Битва окончилась, когда робот словно проломил стены из магнита, лишь глупо моргнув лампочкой и будто прокуковав. Тирерий уловил, как наследник со скрипом жмёт кулаки. Края ринга исчезли. Как заводная, Ягада пыхтела. Поднималась она с большим усилием. И когда Ютий расщедрился на длинный перерыв, девушка спустилась с ринга, раскочегаренная. На свету её щеки пылали, как спелая клубника под солнцем. Лавочка за рингом стала прибежищем. Ягада растянула ноги. Они с тяжестью валялись и тряслись.

Только после того, как Тирерий поклялся, что отведёт сына до спальни, советник ушел к платформе. Его уход заметил Ютий. Прогремело любопытство, и экран шлема стал помечать посетителей этажа. Тут пронзительный взгляд, сквозь призму, окатил легким волнением. Иридий направлял шлем точно к рингу, не отрываясь. Ютий видел искоса и щурился, будто чуя злобный оскал. К счастью наследник не встревал. Хотя Ютий догадывался о том, как почитатель девы возмущен. И едва сдержал забаву.

Через минуту дарссеанин подсел к деве. И, пока Ягада потирала руку, он поучал:

– Ты молодец. Да, когда бой затягивается, слабости всегда всплывают на показ. Ты это поняла. И теперь, надеюсь, поймешь: слабости могут стать приманкой, если умеешь хитрить. Война – это сплошной обман. Может поэтому в империи так много предателей.

Совесть заныла после собственных слов. Он тут же вспомнил ту смерть в хранилище, момент, в котором кто-то предпочел отдать жизнь, а не сохранить в своем кармане. На уме стало тяжко. Тогда Ютий сбил помеху короткой мыслью: "я бы все-равно ничего не менял. К чему две смерти, если можно обойтись одной".

И стало легче.

– Это твоя правда. Не моя, – упиралась Ягада. Она не хотела спорить, ведь понимала, почему Ютий говорит именно такие слова. Его опыт совсем иной. Но не значит, что истинный.

– Прошу. По мне так лучше быть реалистом. Тогда можно верить в плодородную почву, но нужно не забывать, что земля может превратиться в грязь.

– Хм, – произнесла она с тем же упорством. – Я не боюсь измазаться грязью.

– Ты просто пока не увязло, – ответил он преспокойно.

Бок прекратил ныть. Царапины на руке подсохли. Ягада опечалилась в глазах, когда почувствовала тяготу. Сухость Ютия не похожа на мудрость Вансиана. Ей нравилось то, что старик наставлял незаметно, а не разламывал стену своей кувалдой, как Ютий. В каком-то смысле Вансиан ничего не делал, лишь направлял невидимой рукой и тогда, когда ты готов. Приятно было не заходить в ту комнату, которая испускает страх. Страстно воодушевляет то, что ты заглянул сам, когда готов.

Робот вновь вспарил над рингом. Почему-то Ягада ощущала благодарность перед ним. Робот всегда записывал схватку, а по наставлению Вансиана девушка забирала запись. При просмотре её всегда разочаровывали собственные неловкие потуги. В первый день Вансиан спросил, что Ягада углядела. А она не знала, что ответить. Потом Ягада заметила, если постоянно говорить об ошибках, то лишь тогда Вансиан наставляет. Иначе – он нем и суров. Потому, желание искать ошибки, стали будто шансом, получить взамен мудрость и похвалу.

Наконец Ягада заметила, кто неравнодушно на неё пялится. Дева замлела. Щёки белели, когда она представляла недовольство и осужденье.

Вдруг Ютий изрек:

– Если завтра день будет благополучным, то мы продолжим бой, – утвердил он. – Будь готова.

Дарссеанин поднялся с лавочки.

– Завтра? – спрашивала она, ощущая вялость. Усталость не позволила встать с лавочки. – А если мне нужно будет спросить что-то о бое? Может стоит взять запись у робота и обсудить схватку?

Ютий клюнул шлемом к ней.

– К чему? У тебя есть чувства, инстинкты, память. Научись оценивать их, – ответил, призадумался и устало вздохнул. – Как в бою.

Пока Яшкий набивал грушу, Тирей подстроился к наследнику.

– Дева отдыхает, а ты всё смотришь? – язвил он.

Только после потаённой паузы Иридий вспомнил, где стоит, и кто окликает его в динамике шлема. Озорной взгляд Тирея предстал перед экраном.

– Прости, ты прав. Не о девах сейчас я должен думать.

– Но думаешь, – подметил Тирей и с забавой ухмыльнулся. – Поделись. Тогда отпустит.

Усмешка прошуршала в фильтре. Но потом на ум Иридию полез тот день. Всплывал момент часто, мучил и давил.

– После нападения на кабаре я встретил Ягаду, – начал Иридий тихонько. – Она говорила странные вещи. О Ютии. С её слов среди нас будто таится мученик. Ягада не унималась, так восхвалено говорила, причем раскрывала паршивца в каком-то, что ли, романтическом силуэте.

Собеседник охнул и задумчиво почесал подбородок. Иридий продолжил:

– Я думаю, возможно, Ягада посмотрела под маску.

– А-а, – проголосил Тирей. – Намекаешь, что их близость не закончилась тренировкой?

Иридий тут же буркнул.

– Ты что? Не смей говорить такого о Ягаде!

– Прости, прости. Видать, я не так понял.

Девушка спросила, что Ютий будет делать после тренировки. В молчании почувствовалась тяжесть. Тогда Ютий отвел шлем и проговорил с болью:

– Пойду в бар.

Девушка приуныла. Нахлынул день, когда она пыталась помочь, сунула нос в бар, но оказалась бесполезной. Теперь улыбка не выползает до конца тренировки. Зато блуждает горькая мысль: «Опять бар. Вчера. Сегодня. Завтра». Она поняла, что походы в бар превратились в систему. В жуткую и злую неизбежность.

Они помолчали. Иридий ощутил, как в душу закрадывается нечисть.

– Я, конечно, видел, что Ягада ходит к нему в комнату, – с наивностью начал, а потом неугомонно продолжил, печалясь к концу. – И что они много проводят время вместе. Но Ютий же тренер Ягады. Всё в порядке нормы.

– А что гадать-то? – непринужденно рявкнул Тирей и без тени смущения добавил. – Давай спросим.

И тут же пошел. По пути он поправил стойку Яшкия и, прибадривая, похлопал по макушки у рога. Ребенок насильно улыбнулся, побаиваясь хитрого глумливого взгляда, который красовался на Тирее. В дорогу наследник что-то буркнул, но осекся, когда телохранитель подбежал к уходящиму от ринга Ютию.

По спине некто продолбил издевательский барабанный бой. Из-за плеча появилась рожа самолюбивца. Глумливая усмешка заставила фильтр тихонько пошипеть. Причем путы знакомства так некстати помогли Тирею прилизаться. У Ютия заныли зубы. Он высокомерно выпрямил спину. Всем видом, холодом, незаинтересованностью Ютий старался показать то, насколько презрителен и ничтожен в его глазах некий знакомый. Отчего Тирей приклеился вплотную и панибратски положил руку на плечо. Он надеялся скрутить несговорчивый язык, нарушая интимную границу. Тогда даже доспехи стали неуютно сжимать Ютия.

– Я пришел с дарами. И имя им – похвала, – издевательски изрек Тирерий.

Ютий демонстрировал невозмутимость, но его так ярило в дар врезать кое-кому по лицу.

– Не, серьёзно, я хвалю, – неуместно Тирей сменил тон. Ютий приподнял бровь. – Много кто считал, что Ягада просто пинает балду из-за сексуальной неудовлетворенности. Но сейчас она так спокойна и покорна, будто получила, что хотела. Не думал, что ты способен на такие достижения?

Намек не на шутку выклевал Ютия. Дарссеанин стянул руку с себя и нагло изрек:

– Утихомирь похоть, животное. А то зависть сожрет.

После Ютий молча ушел. Его наглость больше не раззадоривала Тирея, а скорее напоминала ребяческое лукавство. Суть в уме казалась странной. Наверное, даже само подсознание принял Ютия таким, каков есть.

2

Барные столы опустошил рабочий день. Условные правила не позволяли стражам заглянуть, сесть и глотнуть хмелящую рюмку. Только Вансиан не надевал намордник, потому бесконтрольно лакает спиртной настой. Недопитая рюмка лежала у него под рогом. Когда Ютий вошел, старик опьяненный валялся на столе, что-то бормоча. Наблюдая секунду, пальцы невольно дернулись. Ютий сжал их в кулак и почувствовал укор, будто зубы растрескались до мелких трещин.

Шлем валялся под столом. Ютий попытал натянуть его на опухшую захмеленную рожу, вспоминая, как в детстве надевал мешок на взбухший поролон. Вансиана завошкался, наговаривая эхо в ванадии, пока на губы не сел фильтр. Тогда старик вздохнул спиртным нагаром. Сознание потихоньку поползло сквозь пелену.

– Почему? Почему помогаешь? – начал проедать старик мозги. – “Орден” нападает. Он боится. Мощь Арагонды. Она растёт. Он как жребий – непредсказуем. И тем страшен. Безумный ужас за языком.

Старик немощно икнул в фильтр. Ютий сморщился в отвращенье. Его слегка передергивало от зависимости, слабовольности и немощности Вансиана.

– Арагонда самое страшное в этом мире! – прошипел старик, шепча. – Он упивается страданиями и несчастьем других, ублажает себя, волнуется лишь за своё эго, – продолжал сверлить. Что-то трезвеющее в Вансиане крайне надеялось, что Ютий внимательно слушает. – Представляю, как он наблюдает со стороны и лыбится. Он правитель, он судья, наш бог, но так... эгоистичен. Эгоистичен настолько, что использует... надежды, преданность тех, кто желает лучшего, будущего. Вот это самое страшное зло! Эго, которое мы превозносим. И успокаиваем себя тем, что такими созданы.

Ютий угрюмо прорычал в фильтр, склонился и начал поднимать старика. Вансиан валился на спинку. Ютий с усилием кряхтел. Тогда недопитая рюмка бросилась в глаза Вансиана. Пьянчуга потянулся к ней и повалился на стол. Столешница опрокинулась. Спирт побежал по полу, несколько капель начали стекать по Ютию.

Воспитанник бешено дернулся и отклянчил. Такой безысходности он давно не испытывал. Голова кружилась. Крики рвались наружу, но Ютий усиленно их подавлял. Старик начал вошкаться по полу, как вонючий таракан, который купается в спирте. Ютий чувствовал, что сейчас сорвётся, рванул к двери. Он безумно хотел сбежать, в лучшем случае передышать за дверью. Но в динамики шлема трубило эхо того, как стонет старик, как шебуршит ванадием по полу.

Ноги остолбенели, стали неосязаемыми и каменными. Ютий навострил уши, когда услышал, что Вансиан пополз к нему. И почувствовал, как намокают глаза. Слезы начали натирать шеки; щипать, будто оттого как по коже протекает жгучий спирт. Нечто не позволяло покинуть бар.

– Моя девочка, – визгнул Вансиан, остановился, зарыдал. – Я помню, как страдала Наида. А он просто наблюдал.

Вдруг старик почувствовал укол в сердце. Такой долгий, режущий, пронзающий насквозь. Он схватился за сердце, проскрежетав броней. Ноги задрожали, когда ужас обуяла Ютия. Он тут же бросился к Вансиану.

Через миг боль отпустила. Старик лег на спину и начал тяжело стонать. Ютий свалился на колени. Он долго сидел, не в силах подняться. Ютий слушал, как старый немощно бормочет, пока силы просачивались наутек страху, как будто их прожимали из влажной тряпки. Сквозь тревогу Ютий воображал, как Вансиан встает рано утром, снова идет в этот бар, тянется к рюмке и хватается за сердце.

Тут озноб забил тело молотом.

– Прошу, умоляю, не помогай ему, не спасай его, – шепчет немощно старик.

Ютий трясся: голос пробивает слезы, хрип старика безумно жалок. Коробит, убивает. Ютий страдает, корит себя, ибо не может согласиться. Ведь Арагонда ничего не сделал. Он только держался за жизнь.

Пока вина разъедает, вдруг, как оправдание, Ютий вспомнил слова повелителя:

"Помни. Нейронные пути ты создаешь сам. Если ты стимулируешь в себе выработку "гормонов счастья", то не отбираешь у других. Их страдания из-за твоего счастья – не твоя вина. В глазах страдающих ты всегда будешь эгоистом".

Ум не позволил произнести эти слова. Старику они могли показаться кощунством. Стоило бы Вансиану сказать, но не напрямик, не через призму Арагонды. Сказать стоило – подсказывало ощущение. Но Ютий не позволил себе раскрыться. В подсознании хмеленный и упертый Вансиан напоминал зверя, который не любит, когда посягаются на его территорию. С тех пор, как в жизни превознеслась привычка скрываться, выживание затянуло всё естество и даже глубины духовного. Всему приучили с детства. Естество просто не привыкло оголяться.

Теперь Ютий сидит в неистовом бессилии и думает, как объяснить добровольной жертве, что виноват твой мозг?

"Мол, нечего страдать. Смени взгляд и нейронные пути".

Как не скажи, для старика эти слова всегда будут оправданьем игр с Наидой. Как будто ты оправдываешь насильника, который посягнулся на дочь, поощряя прощение и бездействие, когда у тебя отнимают счастье. Вансиан не принимает мир, в котором такое поощряется, а Ютий едва силится, сдирая ржавчину со дна.

3

Стук в двери всполошил его. Ютий быстро накинул шлем и разрешил войти гостю. Он ёкнул, когда понял, что сам повелитель переступил порог.

При виде комнаты у Арагонды необычно дрогнул вздох, в глазах зарябило от льющегося света, который сотворил один за другим знакомый образ. Шторины играли с лучами солнца, будто на свету блистали брильянты. Трельяж Наиды ловит эти искры и держит Ютия в отражении. Некоторые детали доспехов валяются у спальницы. Ютий недодел одну перчатку, оба наколенника, усиливающие ванадиевые пластины на груди. Теперь ученик светил молодой лелеющей кожей, небольшими коленями и немощной грудью, как того представлял Арагонда.

Повелитель откинул шлем за шторины спальницы. Печальный взгляд он сменил на неизбежность и холодную сосредоточенность. Ютия окатило ожидание. Отчего-то начало донимать легкое беспокойство.

– Я пришел, чтобы самолично сказать, – провозгласил Арагонда, а потом добавил, нашептывая, – никто не подходит, – в паузе задумался и процедил, – не на такое.

– Моё внимание с вами, – тревожно ответил ученик. Он заметил, что повелитель пытается собраться, будто обдумывает подход или слова.

– Твой старик, – начал Арагонда, но запнулся, а потом после вздоха продолжил. – Стража нашла бездыханное тело на полу в баре.

Фильтр Ютия прошелестел. Он тут же отвернулся. На секунду комната окаменела. Ютий взялся за шлем, намереваясь снять, но потом снова застыл. По ванадию пробежалось эхо стона. Ученик затрясся, опуская на лицо намордник.

Стоя недолго в тиши, Ютий вдруг побрел к трельяжу. В отражении он приближался и рос. У Арагонды восстает образ, как Наида изящно прихорашивает пряди. Запах её волос бьет в нос. Как вдруг Ютий треснул по столу трельяжа. Арагонда встрепенулся, затем дрогнул, намереваясь подбежать, чтобы унять ученика, вот только тело не поддалось секундной мысли. Нечто его отговорило. Возможно, именно та боль, тот гнев, которые выходят за ударами.

Дарссеанин необузданно долбит по столешнице, проламывая её к полу. Дерево хрустит, будто жалобно верещит. Ещё два сильнейших удара, и стол треснул. Со скрежетом дерево свалилось на пол. Устояло только зеркало, снимая застывшее отражения. И снова комната окаменела. Отражаясь в зеркале, Ютий въелся в собственный силуэт. Он прикусил губу под шлемом, разрываясь от скорби и боли в руке без ванадия.

Арагонда слышит тихие стоны и плачь, глядит на обломки под ногами Ютия. Щемит сердце, будто там, под ними, лежит сама Наида.

Вдруг ученик шепчет:

– Что я могла сделать? – произносит будто мольбу.

Пока он невнятно шепчет и дрожит, Арагонда тонет в замешательстве. Прислушавшись, повелитель пытается разобрать невнятный шепот, чтобы ещё раз уловить ту мольбу. Что-то волнующее он там запечатлел. И вот Арагонда стоит. Чутко всё слушает. Но на каждый новый стон сильнее порицает себя. Он смакует губы, трясёт головой, превозмогая, затем подходит к Ютию и кладет руку на плечо.

Мужаясь, Арагонда собрал мудрость и заговорил благородным тоном:

– Ты знаешь, что может сейчас сделать.

Вдруг Ютий клюет повелителю в грудь, обхватывая, обнимает. Момент насколько неожидан, насколько безрассуден, нагл и храбр. Запах Аниды бросается на ум. Арагонда учуял его и опешил. Затем, вспоминая плачь Наиды, он кладет руку и обнимает. На получас в зеркале застыло отраженье.

Хладагентный пар сгущается над свежим надгробьем. Всматриваясь, Ютий не шевелится. Шлем улавливает, как на ветру шуршат зрелые плоды звоном колоколов, и ласкает уши динамиком. Стружка пара обволакивает ноги, трет свежий грунт, который сегодня примерзнет, завтра покроется инеем. Но потом могила так же зацветет синей жухлой травой, как тропа на холме.

У траурного надгробия Ягада не покидает Ютия. Дева благоразумно молчит, иногда светит чистым и нежным, но сожалеющим взглядом могилу, где закопано опустошённое пристанище.

Все почести умершиму Иридий отдал с виной и смирением, ибо все страданья, в которых он причастен, старик унес с собой. Наследник поднял глаза на холм с могилой и заметил, что на фоне чащи за кладбищем Ютий – то же дерево: непреступен, молчалив, бездвижен, только шуршит, когда кто-то окликает, будто невольно всполошив плоды по ветру. Только его плоды всегда смуглы, сухи, съёжены. Иридий всегда чувствует, кто прогнил, потому что, вкушая беседу, он всегда улавливает, как отвратно и вредно на привкус лукавство. Ютий на холме что-то бормочет. Наследник чувствовал тон виновного, будто разговор о старике – это суд непокаянного. Он улавливал кару в безжизненной бормотне.

В растерянности Ягада переспрашивает.

– Я не знает, что мог сделать, – уже пошептывает Ютий со скорбью. – Как я мог помочь, что мог дать старику, чтобы он ушел из запоя.

– Ты и так делал многое, – подбадривала Ягада, удивляясь в том, что Ютий больше не блещет уверенностью и нахальностью. Даже перед другими. – Не все бы остались с Вансианом до конца. Многие бы сбежали. Просто не всем дано вытащить близких из дна.

– Да, не всем. И я в их числе. Такой же никчемный спаситель. Я пытался отлепить Ванса от рюмки. Никак не получалось. Несмотря на все усилия, а я так старался, что в итоге сам нырнул на дно и захлебнулся, довел себя до нервного срыва. Как же долго я восстанавливал психику, даже Ванс вышел из запоя, чтобы помочь. Но как только все стало налаживаться, Ванс стал снова тянуться к рюмке. Тогда я опустил руки и просто стал присматривать, мечтая, что в жизни есть нечто иное, способное всполошить смертника, мечтая, что придёт новое желание. Потому что сил снова вытаскивать не нашлось бы ни на грамм.

Бормотанье прекратилось. Иридий смотрел, как рядом с гнилью возвышалась нежнейшая Ягада. Скоро она перерастет верхушку молодого дерева, как зрелая плодоносная дева. В Иридии зиждется мысль, как только он представляет загадочный галактический свет невинных глаз в сантиметре от собственных, а потом воображенье спускается к спелым губам. В мечтах она всегда обольстительна, как горящий в ночи очаг. Оттого Иридию больно, что благородный восхитительный саженец находится у гнилого термитного дерева.

Целый день наследник чувствует, что Ягада избегает его и держится Ютия. Но почему? Как странен взгляд девы, когда Ютий рядом, как необычны были её слова после кабаре, будто восхваление. Вдруг Иридий понимает, что будет всегда страдать. Ею метаться и не понимать чувства к Ютию. Но страшнее всего оказалась мысль, что Ягада станет врагом.

Взгляд Иридия невыносим, колок. И снова девушка ощущает, что находится под пристальным взором. Её страшила даже мысль оглянуться, потому Ягада внимала только могилу и Ютия. Иридий теперь кажется далек. Не её уровня. Не её статуса. Ягада чувствует это подсознательно.

– Что-то не так? – вяло спрашивает Ютий, ощущая её сдавленность.

– Не могу выдержать натиск, – ответила, окатила глаза и кивнула за спину.

Слегка сменив угол, шлем подловил пристальный взор Иридия. И вот Ютий стоит неподалёку. Ему не смешно. Ютию плохо. Скорее даже дурно. Теперь он хочет не битвы. Если ненависть – форма страдания, то Ютий давно переступил её. Тот день случился. Его замяли. Но старик никуда не делся. Никуда не исчезла правда. Её просто затёрли, как карандаш ластиком. С детства Ютий видел, как разлагается Вансиан, глядел на ненависть со стороны, на то, как старик не мог ничем стереть истину, чтобы жить дальше. Вот и появилось разочарование. Где справедливость?

– Ты часто сторонишься Иридия, – подчеркнул с усталостью. Сейчас все эмоции жадно высасывали силы.

– Никогда не знала, что до такого дойдет. Мы смолоду всегда были вместе.

– Но не сейчас, – приметил Ютий.

– Не сейчас. Прозвучит странно, но я боюсь властных мужчин, потому что они больше любят владеть, чем уступать.

– Думаешь, он властен?

– Чувствую. И не удивлена. Ему многие подчиняются, раньше все лишь таили надежду, говорили наследник, а сейчас будто готовы сейчас-же усадить на трон. Да и сам Иридий будто жаждет в него запрыгнуть.

С громом в фильтре и одобрением Ютий хмыкнул. Ягада его пихнула, а потом осеклась, будто непристойно повела себя у могилы. Оба печальных глаза упали к надгробию. Трескучий сознание день ещё не ушел из памяти. Стены бака сдавливают, дрожит тело от холода, разум не покидает ужас, потому что боится потерять себя. Как только наследник пробьет последнюю стену и возымеет над нею власть, то не останется выбора. Иридий ею будет обладать, как товаром. Даже сейчас Ягада подвластна ему из-за близости, потому сопротивляется, избегает, игнорирует. Отчего-то не спадала уверенность, что Иридий подавит её, изменит, лишь бы воспользоваться. Быть может все дело в предчувствие, в подсказки из глубин, что он двуликий и не такой, как раньше.

Но Ягада сомневается, во власти ли дело. Она улавливает, что боится чего-то другого. Чего-то ещё. Зато она как некогда чувствует близость к Ютию, будто никто более не спасет, не поймет и не поддержит.

Глава 12 Цена предательства

1

Насытившись светом, трава у набережной озеленилась. Деревья раздули под солнцем сочное брюхо плодов. Лучи проявили небо, пригрели воздух, иссушили стружку хладагента. Теперь ветер сух, не несет пара, и только разглаживает облака. С младенцем в руках, худощавая, Мэйпс наслаждается редкой прогулкой под солнцем. Наслаждается с тоской. Нет в мире чувств, чтобы описать горе потери и счастье исполненного долга. Никак не описать то, что под солнцем горькая досада бросает с сердца тень. Дева, наблюдая за карапузом, как некогда ощущает: это последний выношенный ребенок на рассвете её жизни.

Солнце припекает пятна, заставляя изнывать от жары, жжёт волосы, выцвечивая рыжую солому, и играет с рогом, бросая ослепляющий луч на ванадий. И, как только дарссеанин с желтой молнией накрывает их тенью, Мэйпс с облегчением передаёт ребенка. Затёкшая рука изнывает, но отпускает боль после гулкой дрожи. Легким одеяльцем Тирерий укрывает нежное личико малыша от всевластного светила. Теперь он гуляет с младенцем в ванадиевых руках.

В конце набережной жужжат машины. Их ровный строй левитирует к мосту, чьи столбы таранит речка. Там от плит растут молодые деревья с тонкой талией. Их листья напоминают пушистые локоны, но розовые и острые, будто заточенные мелкозернистым камнем. Мэйпс сдерживает смех, но умилённо лыбится, пока Тирей называет кружки, куда будет водить сына.

– Ох, раздул ты аппетит, дорогой. Варфоломей также решал, куда будет ходить Яшкий. И ни в какую не слушал, когда я предупреждала, – приметила в конце дева.

– Это исключение. И Яшкия можно понять. Я бы то же не захотел стать ученым. Вдруг начнется династия, где нужно искать мифическую частицу, – сострил Тирей, решив, что глупая шутка лучший спутник легкой беседы.

Тут Мэйпс любезно посмеялась. Они остановились у моста, продолжая ворковать. Прижимая сына, Тирей на секунду взглянул на тягучие набеги, которые так лениво создаёт ветер из облаков. Посреди реки стоит островок с пышными зелеными кустами и без единой холодной стружки. Только под мостом, где развивались сильнейшие волновые наросты, в тени витает легкий белый туман, ныряющий в жирные капли, что блестят серебром. Казалось, в воду добавили бутыль масла и теперь стихию разрывают две неравные среды.

Тут их единение прервал писк из эфира.

– Новое задание? – спросила Мэйпс, когда Тирей вслушивается в слова.

На некоторое время он немеет. Мэйпс чувствует тревогу. Тирей съёживается, будто в объятии пытается уберечь ребенка, затем передает сына ей.

– Мы уходим, – произносит он с горчинкой в тоне.

Дарссеанин подхватывает Мэйпс и ведет прочь от набережной.

– Приказ от сына? Что он сказал?

Тирерий нем.

"До сих пор", – приметила Мэйпс, чуя уже то самое недоверие. Тирей замечает, как дарссеанка щурится, а потом кокетливо озирается.

– Да брось, я же не юлила с того дня. Уже даже инициативы по мелочам не беру. К чему скрытничать? Боишься?

– Не боюсь. И даже не скрытничаю, – твёрдо переносит он слова из ума. – Просто в тот день я понял, что тяжёлая ноша совращает дам.

Изрек Тирей слова холодно, не сводя глаз. Его строгий взгляд наполнил Мэйпс виной и чувством, в котором прежний образ ускользает безвозвратно. Нет больше той легкости между ними, как не может быть уверенности друг в друге. Сегодня между ними была лишь иллюзия.

– Недооценивай меня, милый, – рявкнула ему дева.

Дарссеанин хмыкнул и надел шлем, разочарованно бормоча: "уже сполна оценил. Жаль вначале с ценностью ошибся". Пробираясь через деревья, Тирей ощущает, как дыхание клокочет в груди, и как снует кровь по сосудам, будто сейчас из чащи их настигнет тот самый день. То же ощущает Ютий, бредя по коридору замка.

Наконец он дотащил пленного до тронного зала. Стража не пропускала их к повелителю, но через минуту в эфир пришел приказ. И двери открылись. Голограмма померкла. У трона стоял Варфоломей с недоумением на лице. Когда с кресла Арагонда позволительно кивнул, Ютий дотащил пленного к лестнице. Белый клюнул в ступеньку. Варфоломей разводит руками, на что Ютий язвлённо улыбается, понимая, что все почести соблюдены.

Магнитная змея овила руки пленного. Стража окружила его, чтобы при случае сдержать в узде пыл. Белого подняли на колени. С него сняли шлем. В густом сплетении льняных волос сидел отпиленный рог. Глаза хмурились и сияли тусклым созвездием. На щеках пятна белого не переросли фасолину. Приглядевшись, Варфоломей протрепетал с мыслью: "И где ты его раскопал?" Шпион бросил злобный оскал, огляделся и ошарашенно вылупился на советника. Вот тогда Ютий застыл в блаженном предвосхищении.

– Зачем ты притащил сюда белого? – поинтересовался Арагонда.

Повелитель прилег на спинку кресла. Заворожённо застывший Варфоломей стол в безмолвии.

– Белый шпион нам поведает, что случилось с Наидой.

Повелитель живо отлип от спинки. Варфоломей заметил, как Арагонда воистину воодушевлен и взбудоражен. По телу бегают мурашки. Советник прикусил губу и съёжился в раздумье.

– Назовись, – провозгласил повелитель.

Тронный зал внезапно стих. Белый солдат вздрогнул, но промолчал. Через минуту Ютий призвал магнитный клинок и замахнулся.

– Я Сотей! – вскрикнул белый и упал набок.

Стражи подняли его на колени.

– Да. И я, солдат "Ордена белых королей", – добавил белый испуганно.

– Без званий! И брось тратить моё время, – принизил его Арагонда в высокомерном тоне. – Говори, что знаешь!

Белый на миг растерялся, окатил всех взглядом, но, дрогнув, собрался.

– Скажу, но уберите этого оголтелого! – воспрял он и тявкнул под конец на Ютия. – Долбаный садист!

Шлем Арагонды перебежал на Ютия. Ученик выключил клинок и отошел.

– Вы поверите ему? – вскрикнул советник. Вкось глаза хмурились на белого шпиона. – Кто знает, что орденец может наплести?

– Предлагаешь обезглавить белого? – заявил Ютий с издевкой.

– Нет! Эм, повелитель. Я всё знаю. Я самолично был там! – вскрикивал Сотей.

– Он обманывает. Не видите? Сейчас он скажет что угодно, – гласил Варфоломей и изо всех сил старался посеять смятение.

– Вот как? Это потому что я белый? – рявкнул Сотей. – Или безрогий?

– Заткнись! – вскрикнул Варфоломей с раздражением.

Тут повелитель вскипел.

– Молчать!

Тронный зал опять затих. Ютий не мог сдержать блаженной улыбки и не лупиться шлемом на советника. Его безумно позабавило то, как Варфоломей выпучил глаза и разинул рот, когда владыка вновь воспрял:

– Говори правду, живо!

В гневном вскрике Арагонда издал приказ. На словах Сотея память Варфоломея всплывала, изрисовывая те дни иными красками.

2

Лимузин парит тихо, а она в напряжении. После улитки отца Наида никак не привыкнет к плавному полету, всё ожидает резкий толчок. Теперь ещё Мэйпс прижимается к Варфоломею. Стало неуютней. Наида старается отвести взгляд.

Дочь дремлет на коленях. Через чёрное стекло мелькают плоды, как тусклые слоёные коконы, когда как одинокие молнии сверкают, будто серые зигзаги. Капсула почти не пропускает света. Раскаты глухи. Вдруг чувства нашёптывают, что лимузин остановился. Кто-то подошел. Распахнул дверку. В лимузин заглянул дарссеанин с желтой молнией на броне. Пришелец тут же загалдел с Варфоломеем, не сняв шлема.

– Даже Аниду прихватил. Вот стервенец! – подшутил он.

Все убедились, что это бубнит Тирерий. Наида юмор не оценила, а советник так и вовсе увёл взгляд, краснея под шлемом, как плоды за лимузином.

– Замечу, что вы, Тирерий, ведёте себя не лестно перед девами, – процедил Варфоломей. – Вы всегда так ловите машину до замка?

Мэйпс пролезла по креслу, поставила ноги на сырую землю и встала у Тирея.

– Нет. Мы ловим только сегодня и только вас, – утвердила она холодно и овила советника и деву пальцем.

Возле Наиды открыли дверь. В тот трескучий вечер воздух будто впитал стружку хладагента, да так, что воздух стал студить кожу до холодного фарфора. Черная ткань сомкнулась, когда незнакомец протянул руку. Из-под плаща на плечах вились белые линии, которые дева никогда не спутает с другой символикой. Лязгнула молния. Варфоломей мигом полез в эфир, и тут же понял, что связь исчезла. Он перевел взгляд на Мэйпс. Дарссеанка протрясла головой.

– За что, Мэйпс? За что? – рявкнул возбужденно Варфоломей, когда Тирей уже вытаскивал его из лимузина.

– Вы любимые игрушки повелителя, – ответила она угрюмо.

Солдат поводил пальцами, требуя руки. Морозящий воздух вломился в лимузин и вбил в дрожь. В испуге Наида подхватила дочь, отпрянула вглубь, сжала ребёнка. Анида сонно проморгала. Сердце матери так бешено билось, что она улавливала эхо даже в дрёме. В вялом взгляде силуэт в плаще высветила молния. Это была её первая встреча с неосознанным и неопределённым ужасом.

– Не понимаю, Мэйпс, ты же против "Ордена" и его сумасбродных законов? – вскрикнула Наида, сжимая дочь.

Ломятся кости на ногах, словно тело уже ощущает безвыходность. Разум старался зацепиться за реальность, вспоминая дни, события, но мутнел, окунаясь в гущу тумана. Мутнел в сумраке той неолицитворённой голограммы.

– Брось ныть! Я уже долго верчу задом. Рожать в 20? Раз плюнуть. Я к 42 уже десятерых выносила.

Белый цапнул Наиду и потащил. Она завизжала.

– Мама, – вскрикнула Анида и, ошалев, выпучила глаза. Слезы начали стекать по щекам, губы задрожали.

Тирей обхватил Варфоломея. Кормушка магнитной змеи трезвонила, когда подходил второй солдат "Ордена". Советник потянул гиганта вниз – Тирей не поддался. Он попробовал перевалить здоровяка, но не осилил. Тогда Варфоломей поднял ноги, повис и оттолкнулся от лимузина. Тирей ударился о дерево. Варфоломей вырвался. Мэйпс подле вздрогнула.

Белых бросил кормушку и схватился за рукоять.

– Нет, – вскрикнула на него Мэйпс.

Секунду солдат мечется в растерянности. Советник тут же сбил его с разбега. Рукоять вырвалась. Варфоломей пополз за ней, схватил. Когда он вскинул магнитный клинок, другой белый отпустил Наиду.

Косой удар уронил хладагентную стружку. Лезвие срезало антенну белого, цапнуло руку в броне. Из серебреной щели хлынули капли крови. Белый визгнул и пнул Варфоломея. Советник пошатнулся, пробороздил ногами по паровому слою у земли, едва устоял. Тирей тут же ему врезал в живот. Ванадий поглотил удар. Советник прильнул вперед. Солдат у лимузина накинулся и выбил рукоять. Варфоломей осунулся.

Тирей налег. Они увалили Варфоломея на землю. Пока советник дергался под махиной, ему стянули шлем. Флакончик с прозрачной жидкостью укусил шею. Варфоломей повошкался под Тиреем, покричал, проклиная, а потом сомкнул глаза и в бессилье уснул.

– Наида? – позвала Мэйпс, крича у деревьев.

Сама она не могла нырнуть в чащу плодовых огней. Жгучий холод и хладагентная вата на земле вгоняли в ужас, поэтому Мэйпс лишь слушала отдаляющийся визг. Тогда только Тирей ворваться вглубь леса. Мчась средь сотни столбов, ему освещал путь тусклый свет из плодов. Он продирался через густые ветви, горящие красным полусветом, и вслушивался в динамик шлема, который пронзающе шипел после раскатов. Холод проникал в душу. Пугающе бездонный был в тот день лес.

3

Сознание тянет мысль. Окаменелые веки дрожат. Глухой топот теряет себя в нейронном лесу. Варфоломей простонал, когда его посадили на стул. Тело оседало под тяжестью брони. В полусомкнутых глазах он увидел сложенные руки. Советник чахло прошелестел ими, попытался разнять, не осознавая, что их слепила магнитная змея. Он вновь силится, попытается развести руки, кряхтит. С краю комнаты промелькнул силуэт в ярком свете лампы. Варфоломей сомкнул глаза от ряби, потом с болью чуть приоткрыл. Пока сознание пробуждается нехотя, оно тянет за собой тревогу.

И, когда советник смог проскрипеть ванадием, поднять руки и скрыться от света, то услышал щелчок лампы. Варфоломей с тяжестью вздохнул, бросил взгляд в сторону и обомлел. Он тут же пробудился. Иридий подставил стул рядом. Советник оторопело глядел. Они минутку посидели молча.

– Ты же будущий повелитель? – с непониманием прошелестел голос.

Задержалась пауза. Варфоломей приоткрыл губы, но больше не смог издать ни звука. Он никак не мог передать те мысли, которые окружили сознание.

– Только не в его глазах, – ответил Иридий. Варфоломей нахмурил брови. Он не понимал, возможно, даже отрицал слова, на что Иридий со снисхождением улавливал, умалчивал.

А тишина продолжилась. Варфоломей опустил глаза, будто с мольбой зажмурился. Иридий разглядел его разочарование, но остался спокойным, непредвзятым. Арагонский сын как будто просто ждал, когда Варфоломей окончательно оклемается, чтобы только побеседовать.

– Имперский наследник сговорился с белыми королями? Какой позор на повелителя, – бормотал советник с горечью.

Но теперь он произносил слова твёрже и уверенней. Иридий уловил эту сосредоточенность, учуял, что к Варфоломею вернулся рассудок, стержень, который будет переваривать и оценивать его слова, и только сейчас начал разговор:

– Повелитель сам виноват. Прекрати его опекать, жалеть и уж тем более восхвалять!

– Ты прав! – вдруг тявкнул Варфоломей. Иридий от удивления осунулся. – Не я должен защищать владыку, а ты! Его сын, наследник!

Иридий с усталостью простонал, а Варфоломей, всё в недоумении, скорчил глупую гримасу.

– Заблуждаешься, главный советник. Но не страшно. Ты не далек от остальных, – с улыбкой ответил Иридий и потом со сластью вздохнул. – В глазах Арагонды я не сын. Я случайность. И мне трудно винить отца. В этом мире, где каждый ребенок планируется заранее, где дарссеанин тратит полжизни на службу, на налоги, чтобы иметь хоть одного – в ней появился я: незапланированный, продукт похоти, случай. Ошибка повелителя удостоится слову “наследник”. Я соглашусь, если он боится отдать трон, нет даже, отдать кому попало империю из-за глупых правил.

Варфоломей очумело глядел, ощущая, как несуразны такие слова из уст наследника.

– Ты всегда был самокритичен. Это так. Но теперь я вижу, ты страдаешь от серьезных комплексов, – констатировал советник. – Поэтому ты увязался за “Орденом”? Глупец!

Иридий вяло хмыкнул.

– Неуверенность? Комплексы? Возможно. Кто ими не страдает? Но слышал бы ты слова Арагонды. Каждый день лезут в голову. Так и представляю тот день. Тогда Арагонда также сидел на том троне. Я подошел, а он тут же сказал:

"Не мечтай".

Я сначала даже не понял о чем, но тут он добавил:

"Не мечтай о моем троне".

И даже после этих слов, я не упрекаю его. Просто понимаю: ошибке не место на троне. Обидно лишь другое.

Я был так возмущен. Не знаю даже, откуда взялись силы, чтобы выдержать его напыщенный взгляд. Не могу. До сих пор не могу смотреть на те глаза, воспринимать его без шлема.

Злоба. Она была не из-за того, что Арагонда лишил меня трона. Нет. Я о троне даже не помышлял. Дело было именно в том взгляде.

Я стою, мал и неопытен, и в ту секунду чувствую себя вором в тех глазах. Жутким, нахальным вором, который растет под ногами, намереваясь сбросить подсечкой, когда чуть подрастет.

– Ты врешь, – всё не верил советник, прошипел сквозь зубы, бросил короткий выдох. – Повелитель бы провозгласил, что отказывается от наследников.

– Это так. Он никому не говорит. И не спрашивай почему. Не знаю, может по прихоти. Я просто рос в замке под присмотром матери и подчиненных, чувствуя, что он недосягаем. Хотя странно, что Арагонда позволил мне самому выбирать должность при замке. Отверг, а потом позволил пристроиться рядышком. Странно, несуразно. О чем он только думает?

– Чего тут не ясного? Повелитель хочет тебя испытать!

– Испытать с пелёнок? Глупого юнца, который ничего толком не осознает? Да, очень оправданные действия.

Слушай, Варфоломей, давай оставим дурацкие разговоры о троне. Важнее сейчас не он. Важнее империя. Когда я ездил в “Орден”, белые короли ясно дали понять, что мы стоим в приоритете, посреди целей по карте мира.

Ты же знаешь, соседние территории уже захвачены. Нас оккупировал враг. Среди долин, горных хребтов и полей “Ордена” наша империя – маленький кусочек земли. Мы не сравнимся с огромным военным конгломератом.

– Что ж тогда они на нас разом не нападут и не разгромят? – у Варфоломея вырвалось. – Знаю! Мы превосходим их развитием, технологиями.

– Готов выпустить шесть залпов крикуна против всей планеты? – съязвил Иридий. Варфоломей промолчал, с гневом оскалился.

– Залпов намного больше, – пробубнил советник чуть тише.

– И откуда в тебе столько преданности? Арагонда захватил залежи. Он пустил ток в электромешалку и устроил резню. И ради чего? Космоса? Смешно!

– Договор с “Орденом” грабил нас! И угадай из-за чего? Ради того, чтобы высосать больше технологий и потом насиловать ими мир.

– Ага, признал все-таки, что империя спонсировала “Орден”! Белые короли давно признали, что не выиграли бы ни одного сражения без турелей, магнитных мечей, парящих танков. Враг не разросся бы, если бы Арагонда держал капризы в узде, если бы не стремился полететь в космос. Опять спрашиваю, зачем он спонсирует, а потом оккупирует залежи "Ордена"?

– Не спонсировал владыка "Орден"! Таково было мирное соглашение – технологическое сотрудничество в обмен на ресурсы. Когда мы отдали чертежи мечей и танков, "Орден" должен был передать земли с залежами хладагента.

– Нет, Варф. В обмен на залежи ещё нужно было передать чертёж ртутных арбалетов. Точнее, чертежи всех военных разработок империи. Про крикунов я вообще молчу. О них тогда "Орден" знать не знал. Но Арагонда не отдал все чертежи. Земли получил, получил с миром водородные залежи, но не отдал обещанного. Поэтому "Орден" требует земли обратно!

– В соглашении было сказано про готовые чертежи, а ртутный арбалет к тому времени не был проверен и согласован.

– Знаю. И “Орден” об этом знает. И пьедестал закрыл бы глаза на такую неожиданную ситуацию. Арагонде нужно было только поработать над этим разногласием. Передать чертеж, например. Но наш повелитель, видите ли, считает это завышенным требованием. В ответе так было написано, я не шучу. Ему отдали залежи, земли, территорию на 200 лет, по договору временного пользования, с целым работающим заводом, а он жалуется на грабеж. Представляешь?

И после войны на границе, после смерти сотен солдат, "Орден" готов подписать соглашение на мир. Нужно только составить новый договор. Проработать разногласия. Но нет! Он не работает над разногласиями. Арагонде нужен контроль. Он не старается заключить мир, потому что не хочет уступать или сотрудничать. Не умеет наш владыка договариваться. Только может приказывать и забавляться.

По лицу Варфоломея стало ясно, что советник не хочет верить словам.

– Ну же, Варф. Подумай о солдатах, что можно спасти, – вдруг поменял направление Иридий. – Они же ни оружие, ни технология, а живые, смертные.

– Знаю. Но прогресса не бывает без жертв! Да, я против насилия, но понимаю, что без него не бывает побед. Проигравший всегда останется жертвой, чтобы превознести победителя, – упрекнул советник с раздражением.

– Прекрати, Варф. Опять говоришь, как запрограммированная машина. Ты же сам соглашался, когда шла речь о сотрудничестве? Ты помогал мне составить договор. И он был неплох. На секунду представь, что “Орден” может стать союзником. Ты не думал о таком? Ты не думал, что не стоит защищать империю, сам замок, а стоит защищать тех, кто там живёт? – изрек наследник ненавязчиво. – Ну, давай, где твой нахваленный рационализм? Включи в мозгу объективность, а не патриотизм! Скажи, честно, что ты думаешь об империи, как ученый?

Варфоломей призадумался. На секунду он упустил раздражение, обиду и гнев. Слова сами шли на ум.

– Я многого узнал от повелителя, но признаюсь, нам не хватает людей. Меня постоянно гложет, что многие талантливые ученые находятся за границей и не могут попасть сюда из-за нашей закрытости. Мы много узнали, но не можем поделиться знанием. Я хотел бы, чтобы были и другие ученые, другие умы, а лучше – все умы из всей планеты.

– Признай, Арагонда просто так не позволит знаниям уйти за границу. Он не заключит с “Орденом” соглашение не из-за страха, а банального эгоизма. А я заключу. “Орден” предложил объединиться с империей.

– Объединиться? Ты имеешь в виду примкнуть в состав “Ордена”? Тогда мы больше не будем империей. Будет лишь белый король, представитель пьедестала, который отвечает за процветание своей территории. И ты хочешь им быть?

– Именно. В отличие от Арагонды я не брезгаю компромиссами. Ведь именно его высокомерие не позволяет нам присоединиться к конгломерату всего мира.

Подумай лучше, Варф. Когда я взойду на трон, мы подпишем мирный договор. Тогда в нашем распоряжении будут покой, ресурсы и свобода знания. Неужели ты не согласен, что все умы и мысли планеты ценней потребности быть первыми среди звёзд? Все вместе мы построим несчастный корабль и отправимся в космос.

– Но как? – усомнился Варфоломей. – Только благодаря повелителю мы смогли открыть новые тайны мира. Но почему именно он драгоценный источник всех знаний? Как он до всего доходит? Арагонда молчит и не хочет говорить о том, как придумывает и создает изобретения! Я боюсь, что всему виной его ум. Пусть высокомерие повелителя завело нас в тупик, но именно оно подарило технологию парения, представления о программирование материи. Арагонда нам нужен. Что если “Орден” потребует голову повелителя в качестве жеста мирного соглашения?

– Шутишь? Думаешь, в “Ордене” сидят идиоты? Я, белые короли и остальная часть мира полностью согласны с тобой.

Арагонда, он, – начал Иридий и тут же замешкался. – Я с детства понял, что он подобен социафобу: постоянно закрыт, никому не доверяет. Поэтому, то, как он мыслит, как думает и принимает решения – остается тайной, сложным и непознанным для простаков, как и то, почему он одним открывается, а другим нет. Возможно, таким должен быть хранитель тайны – ещё одной тайной, подобно шкатулкой в шкатулке.

Я скажу, как есть. “Орден” не жаждет смерти Арагонда. Белые короли сами согласны, что его знания ценней всех территорий. Но, знай Варфоломей, если повелитель не оставит им выбора, то умрет. Такое сокровище – роскошь смертника.

Поверь! – настойчиво протянул Иридий слово. – “Орден” очень заинтересован в сотрудничестве. Белые короли забрали бы Арагонду с распростертыми объятиями в пьедестал. Повелитель им очень интересен. Знал бы ты, сколько вопросов о нем мне задавали.

– Дай угадаю: бессмертен ли он, всесилен ли?

– Да, – с усмешкой ответил Иридий. – Кому не интересно его долгожительство. Я, например, тоже не прочь узнать, когда Арагонда родился, сколько живет?

– Хорошо, – промялся Варфоломей. – Может я успокоился в намереньях “Ордена”, но только зачем? Зачем меня похитили? Зачем я сижу перед тобой и слушаю все уговоры?

– Прости, Варф. Я не мог говорить обо всем в замке. У стен есть уши, помнишь? Я не мог напрямую позвать тебя за его пределы. Я не мог вообще светиться где-то за замком с тобой. Арагонда. Он что-то подозревает. Арагонда связывает меня в полномочиях, не позволяет общаться с тобой. Он странно себя ведет. Будто все знает, но не хочет остановить. Будто он просто ждет моего хода. Чтоб развлечься. Чтоб оценить. Наверное, он хочет увидеть, дам ли я слабину?

В любом случае, прости. Прости, что тебя вырубили. Мэйпс должна была просто доставить тебя. Тайно. Ничего не знающего и ничего не подозревающего. Поэтому я приказал разоружить солдат. Только примагниченные к поясу рукояти. Я боялся, что ты начнешь сопротивляться и умрешь по ошибке. Прости. Но признай, тут я оказался прав. Ты действительно взялся за меч и начал сражаться с солдатами. Советник против горстки солдат? На что ты рассчитывал?

– На что ещё? Я дарссеанин и не мог просто смотреть, как Наиду и Аниду захватывают в плен!

– Что? – вдруг переменился Иридий. На его лице всплыло удивление. – С вами были Наида и Анида?

– Ты не знал?

На минуту в комнате допроса продержалась тяжелая пауза.

– Нет, – произнес Иридий так, будто разговаривал уже сам с собой. – Мэйпс должна была доставить только тебя, – вдруг арагонский сын осекся.

Он спрыгнул со стула, пустившись к выходу.

– Жди здесь, – добавил, обернувшись, и вышел.

– Куда я денусь? – пробрюзжал Варфоломей полушепотом и дернул руками, которые овивала магнитная змея.

Солдаты “Ордена” выпрямились перед наследником. Иридий пролетел мимо. Их длинные плащи качнулись. Белые переглянулись. Через несколько минут дверь издала щелчок. Варфоломей оживленно поднял голову и получил кулаком по лицу. Советник откашлянулся, облизнул губу.

– Считай, что это легкая расплата за отпиленный рог, – прогудел гневный голос уже за спиной.

Дверь начала смыкаться со скипом. Варфоломей усмехнулся и рявкнул:

– Радуйся, что хоть руку оставил, белый.

Скрип на секунду завис, а потом дверь резво захлопнулась. Варфоломей снова остался наедине с помыслами, которые со скрипом ломали его принципы.

4

Легкой поступью повелитель и стража маршируют по коридору. Допросная ждет их, заглотив предателя в пасте. Дорога пропечатала образ комнаты. Чем они ближе, тем сильней у Арагонды тяжелеют шаги. Наконец путь закончился. Повелитель накопил в сердце ношу, будто они шли в зной и дикий дождь, и теперь вся грязь и слякоть прилипли к сапогам. За дверью сын заждался. Грязь едва дает поднять ногу. Стража взяла пост, когда коронка двери издала хлопок.

Слов не хватает, чтобы описать разочарование. Пока шлем теснит мысли, преграждает мир, как экран, они неистовство беснуются в клетке. Сейчас только воля держит чувства в узде. И Арагонда истинно верит, что они не сойдут с цепи.

Экран высвечивает, как сын сидит пред ним за столом. И как всегда Иридий притаил чувства. Только холод, покорность и уверенность красуются на виду.

– Скажи, ты причастен к смерти Наиды? – тон повелителя казался сыну всё также высокомерным и беспристрастным. Иридий всегда восхищался собранностью отца.

Холод ответил холоду:

– Скажу то, что объяснял много лет назад. Наида пожалела, что спуталась с тобой. Я лишь не уточнял то, что дева ушла из жизни.

Стул проскрипел по полу. Арагонда обогнул стол и уселся у ноги сына. Когда отец так близко, мысленно Иридий всегда напрягается, будто нечто инородное рвется ему под кожу, а потом зиждется, как заноза.

После того как Арагонда раскинулся на спинке, он вывел на показ титулованные знамёна из бардового орнамента. Преодолев скованность, Иридий проехался по сидушки и повернулся к отцу. Из-под стола вылезли обвитые магнитной змеёй руки.

– Собираешься играть роль до конца? Отлично. Вот только интересно, будет ли Тирерий и Мэйпс разговорчивее, когда их приведёт стража.

– Думаешь, дуэль закончится так скоро, – утвердил беспристрастно Иридий. – Как бы ни так. Я предупредил Тирея, сказал, что за ним нагрянет стража.

Через фильтр повелителя протрубило тянущееся эхо. Сын потянул губу. Иридий ожидал пресловутое сопение.

– Также, часами ранее, я отправил чертежи нового крикуна "Ордену".

Повелитель не дрогнул, но Иридий уже представлял, как Арагонда раздувает ноздри, как грызёт глазами, как стискивает губы, как мечется. И, когда пальцы владыки вцепились в ладонь, сын с восторгом оголил зубы.

– Великолепная разработка! – воскликнул он по-озорному, перекинул одну голень на колено и расселся. – Мощное изобретение. Небывалый вихревой залп. Сразу заметно, что вы, повелитель, пустили в неё космические силы. И всё из-за страха перед "Орденом". Правильно. Границы империи не просто так начали сужаться. Всё из-за того, что ты пересытил земли хладагентным паром.

– Неужто Варфоломей нашел скрытые файлы в сервере? – отречённо прошептал Арагонда, будто раздумывая вслух.

Внезапно Иридий добавил, вскрикивая:

– Варфоломей! С чего ты взял? Между прочим, не он, а мой техник взломал сервер и нашел чертежи. Как и планету, на которую ты хотел сбежать.

Арагогда следом усмехнулся.

– Всё-таки Варфоломей поддался чарам, – метнул повелитель с горестью.

– Прекрати, советник тут не причем. Ошибся ты! Я же предупреждал, что твой авторитет падает. Всё просто. Кто не захочет попасть под завал дома, начинает сметать фундамент и строить новый, когда материал гниет.

На слова сына Арагонда гордо поднял фильтр.

– Хочешь сказать, что гнию я?

– В первую очередь, – уже спокойней ответил сын.

– Гнию, но не умираю, – насмехался Арагонда. – Гнию, но остаюсь молод. Ты не думал, что всё неспроста?

– Твоя чрезвычайно долгая жизнь скоро не станет секретом. Когда придет "Орден", тронный сервер станет доступен для всех. Интересно, как ты спрятал технологию омоложения? Также как вихревой залп?

Повелитель показательно громко промычал.

– Не дождешься, гаденыш! – позже вскрикнул Арагонда и заржал.

Плечи повелителя живо прыгали. Орнамент титула издевательски плясал. Иридий выпучил глаза в растерянности. Предатель вскипал, пока Арагонда гоготал.

– Убеждён? Не веришь, что "Орден" войдет в замок? Или думаешь, что границы империи выдержат натиск? – грозно спрашивал Иридий. – Сколько солдат ты готов погубить собственным изобретением?

– Час назад я распорядился, чтобы челнок перевез сервер на корабль. И да, мне ни на грамм не жалко солдат. Они сами выбрали рукоять, теперь пусть её держат.

От таких слов по сыну пробежалась дрожь. Иридий в который раз понял, что шантажировать отца не получится. Инструменты давления редели.

– Как ты теперь узнаешь, почему я свеж и молод? – глумился Арагонда.

У Иридия кончалось терпение, ибо выносить повелителя мог только сумасшедший. В который раз сын убедился, что Арагонда безумен.

– Посмотри на себя! Чтобы не продлевало жизнь, оно не спасает душу!

Слова Иридия таили умную мысль. Арагонда улыбнулся им, как незамысловатой истине. Если бы Иридий спросил про продление жизни, то слышал бы неказистый ответ. Потому что Арагонда сам пока до конца не осознал суть. Эту технологию повелитель воспринимал, как чудо, а себя – чудотворцем, который развивает мастерство. Благодаря инструкции из души – книги, он помнит волю. Из ингредиентов ему дана структура, но не система, которую строят из связей. Система варится в котле, когда читают инструкцию. Из-за этого связи всегда приходилось осознавать и искать, как будто понимать и произносить иноязычные слова из строк, а его воля – ещё тот чтец. Вся суть бессмертной технологии – врожденный талант сохранять структуру. Со временем Арагонда понял, что жизнь только касается его воли, но никогда не наполняет, будто не любит пустоту. Мысль об этом забавляет. Как так, что вода не заполняет пустую чашу, а простирается около сосуда, трет его. Быть может пустота не так пуста, как о ней думают?

– Откуда ты знаешь, что три-четыре века назад я не был таким же эгоистом? – изрек Арагонда. Владыка решил добавить сыну пищу для размышлений. Он всегда любил смотреть, как едят, а потом анализировал этикет застолья.

У Иридия заярило в фильтре. Пораженный шквал задудел после услышанного срока.

– И до сих пор прибор работает?

На секунду Иридий замешкался. Теперь он не удивлялся в талантах Арагонды, потому как столько времени предостаточно, чтобы обдумать увиденный мир, черпнуть реки знания и накопить бездну опыта.

– Да когда ты сдохнешь, ископаемое, – неосознанно буркнул сын.

– Не дождёшься, гадёныш, – иронизировал Арагонда в упрек.

– Столько жить не прилично! Как можно молчать и держать изобретение при себе, когда юнцы и младенцы гибнут в первые годы жизни? Хотя что я говорю? Ты же сволота, каких нет в жизни! Я до конца убедился в этом, когда мы нашли ту планету. Значит, хочешь сбежать и прихватить с собой как можно больше ресурсов? Мерзавец! Я не позволю тебе обокрасть империю!

Пока Иридий беснует, Арагонда впадает в раздумье. Несмотря на то, что сын – гаденыш, но очень милостивый и милосердный. Потому посягательство на трон напоминают баловство альтруиста, как будто вода хочет смешаться с растительным маслом – то, чего Арагонда избегает. В этом Иридий противоречит отцу, но восхищается тем, в тайне, ведь не такой чёрствый, чтобы отвернутся от чужих страданий. Он сознает, только эгоисты могут судить общество, потому что воистину беспристрастны. О способности судить сын мог только мечтать. Иногда Иридий даже понимал, почему Арагонда не передает ему трон – предрасположенность сопереживать. И оказался прав.

"Страданиями жизнь владеет нами", – верил Арагонда и думал, что граждане не должны забывать о мучениях и страхах. Но Иридий может их только баловать спасением. В отношении сына он всегда мечтал увидеть агрессию и хоть секундную страсть причинить боль ради наказания. Разум Арагонды когда-то воспрял: "Пусть продемонстрирует, что способен причинять страдания". Он грезил моментом, когда сын ранит, вонзит копье. Потому ощущал ненависть. Сейчас он убеждался: Иридий напрямик не причастен к смерте Наиды. Иридий не способен причинить боль. Арагонда хотел, чтобы Иридий попробовал на вкус два пирога, получил новый опыт. Когда-то он захотел научить истинного альтруиста различать эго.

Общество восхваляет альтруизм. Всем нужны доброта и чистота. Но в альтруизме Арагонда видел иное. Так сказать: альтруисты способны отождествлять, переносить свои потребности в других, прикрываясь высокими целями. Очередной способ выжить – держаться стада и преумножать стадо. Альтруисты не отодвигают потребности. Они видят выгоду в благополучие духовной копии и не осознают своё пристрастие. Лень к осознанию всегда бесила Арагонду. Себя повелитель оправдывал, когда писал мемуары: "Кто не сопереживает, просто не делится маской, потому как сопереживание – отождествление с собой, со своим я. Это высшее степень эгоизма – эгоизм в определении чужого я! Он не видит индивидуальности в другом, кроме собственной личности. Так проявляется сверхэго". Эти слова Иридий читал в детстве, чтобы увидеть отца, и временами перечитывает, чтобы познать врага.

Повелитель только не писал другие строчки. Они вонзились в голову давно, но вспомнились сейчас, пока сын гнобит отца за эгоизм и бессердечность. Когда-то Арагонда подумал, что альтруист также как эгоист, получает порцию поощрения-благословения из нейромедиаторов. Сейчас повелитель поразмыслил: почему же Иридий неистовствует ради империи? Наверное, отличимо содержание порции. Альтруист любит другую программу.

Пока сын порицает, отец забавляется: "любовь к программе".

Он не обладает альтруизмом, потому что отвергает. На вкус уже испробован такой пирог. С годами Арагонда осознал суть эгоизма, будто полюбил свои мысли, другую программу.

Иридий почти выговорился. Пыл начал остывать. Осуждение из его слов стихало. Арагонда сидит и оценивает сына, слова из пылающих уст, и в очередной раз припоминает разящую истину: "Свое эго ничто, когда нет других. Ведь всегда нужен некто, кого нужно сломить, обездолить, переубедить и уподобить однообразному – себе. Так теряется индивидуальность". Слова родились, когда Арагонда познал истинную суть эгоизма и сверхэгоизма. У двух одно правило – скопировать хотя бы часть души, уподобить себе. И идти другой дорогой бессмысленно, когда результат един.

Наконец сын выговорился. Прошла минута, как они сидели в тишине, будто желая перемолчать друг друга.

– Пытаешь безмолвием? – не удержал Иридий утомительную паузу.

– Зачем мне утруждаться пытками, когда достаточно напомнить о смерте Наиды? Не забывай, ты причастен.

Слова Арагонды стали катализатором памяти. Повелитель покинул допросную, Иридия отвели в камеру. Сидя в клетке, ему не хотелось вспоминать, вот только сердце не слушает разум.

За поворотом Иридий чуть не влетел в громилу. В нос ударил запах гари, который он до сих припоминал. Желтая молния на груди потускнела, краска на ванадии спеклась.

– Где Мэйпс? – раздраженно рявкнул он. – Хочу с ней поговорить сейчас же!

– Прости, Иридий, так случилось, – виновато ответил Тирей. – Я не нападал, только пытался поймать, как было оговорено.

– Ты о Наиде? О Аниде? – не думая, наезжал Иридий. Он схватил Тирея за плечо. – Скажи, куда вы их спрятали?

– Я, – начал Тирей, потом тревожно вздохнул, и продолжил. – Наида мертва.

Рука Иридия ослабла и спала с плеча громилы. Его хватил удар. Осознание неизбежности затянуло в тоску, в отчаяние, а мысли окунулись в беспамятство.

– Нас ударила молния, – продолжил Тирей. Иридий отвернулся, потирая губы и подбородок ванадиевой рукой. – Если бы не доспехи и программы отвода тока, то и я не смог бы выжить. Пока пытался очухаться, Анида, она сбежала. Теперь девочка в замке, а повелитель меня призывает в тронный зал.

Когда Тирей произнес слово “повелитель”, тело Иридия начало протяжно трястись. Арагонский сын даже не мог представить, как отреагирует отец на смерть Наиды, как он разгневается от того, что ребенок в полуночь бегает по лесу в эпоху молний и грома. Тогда Иридий подумал о девочке. О ребенке, чьей долей пришлось осознать смерть матери. О хрупком расточке, чей стебель был сломлен. Иридий внезапно набросился на Тирея и начал его злобно трясти.

– Вы вместе с Мэйпс представляете, что натворили! – кричал он. – Вы не только загубили две жизни, но и угробили двух матерей. Двух! Сколько жизней они смогли подарить империи? Вы просто загубили два слитка золота!

– Хватит Иридий, – вскрикнула Мэйпс.

Дарссеанка подбежала и отбросила сына от ошеломлённого Тирея. Иридий ударился о стену, примолк.

– Я настояла на том, чтобы похитили Наиду и Аделлу. Поэтому ори на меня!

– Зачем? – будто бы прошипел сын. – Я этого не приказывал.

– И что? Я судила логически и сделала выбор. Я видела, что Наида не доверяет повелителю, но увлекает его, как сочный десерт. Её можно было привлечь, заинтересовать. Такой золотой слиток прекрасен, если хочешь сломить или подавить Арагонду. А тебе не хватает духу воспользоваться...

– Глупость! – перебил её вскриком Иридий. – Ты забыла про самомнение повелителя. Ты забыла, как он любит интриги и игры разума. Наида и так больна, а с такими играми сильней бы пострадала!

А теперь, когда она мертва, что нам делать? Уповать на похищение?

Самок просто так не убьют. Любой вор спрячет золото. Все это знают. А если начнешь шантажировать, то он не покажет слабостей, начнет играть, но отвергнет твои правила и не пойдет на встречу. Он только взволнуется за ручных дев. Всего-то! Зато всегда будет уверен, что, пока заложники живы, то достанет их из-под земли. Но теперь девы мертвы. Если узнает, Арагонда будет в гневе!

Мейпс приподняла подбородок, изображая смелость, но Иридий видел, как её глаза испуганы, как губы и щеки подрагивают.

– Ой, мать, ты забыла повелителя в гневе, – добавил сын.

Мэйпс отбросила гордость во взгляде. Подошла.

– Прости, – молила она, погладив горячую щеку сына. Иридий отдернул голову. Недовольство во взгляде её пронзило. Мэйпс резко опустила руку, миловидно подняла брови, опечалила глаза и улыбнулась с болью. – Я просто хотела помочь. Хотела сделать что-то для тебя, дать что-нибудь, кроме жизни, чтобы ты стал счастливее.

– Поздно спохватилась, – протрубил он грубо. – Я сам возьму что нужно, как делал это раньше.

Иридий оттолкнул мать. Подошел к Тирею. Мэйпс пораженно упала на стену.

– Переоденься, – приказал сын владыки Тирею, ощущая паленый запах ванадия. – Мы пойдем в тронный зал. Но для начала ты расскажешь всё Варфоломею.

5

Не подними ветку дерева – она шебуршит. Не задень листья куста, только пригнись к стружке пара. Тень увидишь на свету, но во тьме её не встретишь. Всё это ветер шелестит. Он незаметен.

Видишь, тени изгибаются. У старых деревьев стух флуоресцент и теперь совы присаживаются. Хруст сучка и сердце рокочет, а зрачок ширится то ли от темени, то ли от удовольствия.

Идут тени, крадутся. Тусклый фонарь чиркает желтой ручкой. Следом мантия хлопает, а в руке щебечет плод. Ветер не трясёт кустом, спугнет.

Подбираешь новое пятно. Пусть фонарь тухнет в сторонке. Козырек, скамейка, забор. За забором тени боятся огня плодов.

Плачь и топот впереди. Желтая молния под тусклым фонарем. Теперь голос силится. Споры, кругом споры, и они громче шелеста. Воля шумней рвется к голосу.

На темени улитки вырисуешь антенну. Среди сотни, глаз не станет разборчив. Сегодня нет звезд, парковка в тусклом свете, а деревья за нею мнет ветер.

Антенна плывет вдоль улитки. Вместо волн окунают голоса.

– Тихо, – встрепенулся воздух.

Снова слышится только ветер. Тени неподвижны в свету, но в тусклых огнях парковку окружает маяк. На груди желтая молния. Воля рисует на ней красной пастой.

– Скажи же, почему? – шепчет дева.

Ребенок под рукой хнычет.

– Арагонда знает про Наиду, – говорит маяк, оглядывая парковку.

Её вздохи переполняют воздух.

– Это моя ошибка, моя же, – признаёт и прижимает ребенка.

Знойный ветер провыл. Губы трепещут, когда дарссеанка трясется от озноба. Желтая молния идет к ней, и тень у улитки пробегает.

– Кто здесь? – внезапно вскрикивает и оборачивается рыцарь.

Никого не видно. Перчатку тянет он к поясу. Ладонь обнимает рукоять, как вдруг тень отбегает и взлетает.

Молния нагнулась. По броне процарапана краска. В тусклом фонаре промелькнул силуэт, потом кусты издали легкий шорох. Ни лязга металла. Враг мелок, не страж, не нарядился в доспехи, а лишь накинул тенистый плащ.

Щелчок кнопки призвал магнитный клинок. Пятясь, Тирей представлял, где прячется тень. Мэйпс приживала малыша, оглядывалась и отходила к огням деревьев. Улыбаясь, воля смакует, как она морщит лицо, кривит губы и растерянно бегает глазами, вцепившись в ребенка. Мысль знобит:

– Да, бойся, прижми.

У куста парит стружка. Никто не крадется сквозь белый пар. Это ветер шелестит. Рукоять, как побег ветки, а рука – большой сук. Их скрывают шелесты. Но Тирей видит, как двигается рог.

– Беги! – кричит он, и Мэйпс дает дёру.

Дарссеанин прыгает в кусты и срывает ветки магнитным лезвием. Тень проносится в сторону. У голубой машины он видит накидку чернозёма и то, как чужая рукоять тянет зуб, вздыхая паром.

Тирей рокочет в фильтр. Перчатка стискивает рукоять, глаза высматривают пятно, которое крадется и будто таит во тьме. Фильтр шипит в усмешке – ночь не скроет зеленый контур.

Не смей кинуться – молния делает взмах. Концентрируйся. По дуге быстро плывет легкая стружка. Слышится ох во вздохе. Зеленной контур заметил, что тень проносится в сторону. Выдох усилия. Локоть лязгает, чужая рукоять верещит по ванадию, ныряя по руке, оскальзывается. Лезвие срезает рог, разрывают строй ванадия и царапает лицо. Молния стонет, яростно рычит и впивается. Скулит плечо.

Тирей нервно, в раскате боли и рвения, хапнул полурослика. Все стенания он сжимает в руку. И оттого, как враг слабо зиждится в лапе, Тирей с ухмылкой подавляет скрежет нервов. Концом рукояти он влепил по лицу. Враг визгнул. Металл лязгнул, будто картон, и на легком шлеме появилась впадина.

Мир наворачивал круги перед глазами. Сщурившись, в черном небе застывает взмах. Секунда и дуга близится. Безвольная рука тычет рукоять в бок. Молния пронзает, как раскаты в тот день, грохочущие в небе. Хватка слабеет. Нога бьёт по ране. Враг отбегает и растягивает дистанцию.

Теперь, рыча и сжимая рукоять, рыцарь застыл взглядом на тени. Вдруг налег выпад. В увороте дуга едва не касалась головы. Снова выпад, быстрый взмах, шипящий фильтр после уворота и выпад. За спиной начал виться легкий флуоресцентный свет. Тогда тень отпрыгнула и метнулась в лес. Тяжело дыша, Тирей сорвался преследовать. Сердце отца разрывала мысль, кто первым придёт к цели.

Этот шелест – звон колоколов. Под вечер загорается свет, а ветер качает висящую грушу. Тирей нёсся, трепыхал носом, млел ртом, как вдруг вдали понял, что нагоняет кого-то. Он чуть не задохнулся, когда увидел клинок из металла у горла. Мэйпс стонет. Клинок оставил на коже красную речку. На ткани сына бордовое пятно.

Младенец молчит. Необычно и пугающе. Всего минуты назад он яро плакал. Тут малыш хныкнул, трепыхнулся и прижался к маме. Слеза счастья поползла по лицу.

Глаза слезли с ребенка. Теперь он мог рассмотреть тень, деву, которая взросла не выше Мэйпс.

"Молода, значит", – рассудил Тирей.

Под капюшоном выглядывал шлем с выскобленными губами. Они улыбались, ибо выкроены для этого дня. Тирерий читал восторг. И он не скрывался под маской. Губы под шлемом также улыбались, осознавая, как громила бежал сквозь чащу, упоенный ужасом смерти, переполненный страхом за будущее. Дева чувствовала единение с маской.

Тирея охватил гневный возглас:

– Кто этот урод, что посмел научить деву убивать? Ютий? Он что ли?

Шлем девушки прорычал. Глухо протрубило эхо. Внезапно она швырнула Мэйпс. Мать начала падать на ребенка. Тирей безумно вздрогнул, выключил меч, поднося руки. Ванадиевые ладони поймали её. И только. Ребенок, как спича, черкнул подмышкой. Когда Тирей подвинулся, под ногой проскрежетало. Рукоять валялось среди сухих веток и опалых подгнивших плодов.

Вдруг он услышал новый скрежет. В стыке ванадия визгнул нерв. Нечто инородное не дало сглотнуть. Он стал хватать воздух в фильтре, чувствовать влагу под броней, слышать чавканье и хлюпанье, будто под ванадием закипает кисель. Мэйпс верещит, хватает за горло. Нерв снова пронзает, но тяжесть в горле уходит, а воздух всё также не насыщает упоенным вздохом. Только кисель зиждиться и хлюпает.

В глазах хмуриться. Рухнув, Тирей поднимает глаза и видит, как ребенок лежит в руках врага. Укутанный тканью, он дергается, будто лодочник качается в каноэ. Нет радости, нет страха, нет злобы, хотя глядит туда, в чьих руках лежит сын. Сейчас он лишь видит ребенка за хмурым стеклом, просто смотрит, не понимая: что и почему? Глаза взбухли, как два огромных шара. Галактика на зрачке стала мертвенно-бледной, поглощая мысли. Чуть позже за ними ушел и свет.

Кровь льется по сухим веткам. Стружка пара собирает тепло. Кровь пропитывает язык. Это воля давит на десны. И воля запятнала клинок. Молнию оказалось не сложно закрасить красной пастой, стоило только чиркнуть пером. И умрет она, также как мать под рассекающим небо пером. Взмах стремительный, быстрый – словно раскат. Он такой же яркий, как желтый цвет на груди. И нет больше желтой молнии, вот только воля ещё зовёт.

Мэйпс выхватывает клинок, вцепившись в окровавленное лезвие ладонью. Она яростно вскрикивает, сжимает его второй рукой и взмахивает. Тут враг прикрывается ребенком. Клинок подпрыгивает в руке, вновь падает. Мэйпс скулит. Выпучив глаза на сына, дама заливалась слезами.

– Я все скажу, – взвыла она, рыдала, давилась слезами. Из красной борозды на ладони капает кровь. – Я признаюсь. Не трогай его. Отпусти малыша.

Лес пронзили визги женщины и детский плач. Посланники повелителя слышали их, пробежали парковку, деревья, но в самой лесной чащи они не услышали ни младенца, ни мольбу о спасении, лишь запах крови и скуление.

В клетку Иридия занесли нового гостя. Он увидел мать, на коже которой засохла кровь, на чистобелых пятнах тянулись порезы, рваные раны заклеила медицинская пенна, а подсушенные шрамы уже забились красной коркой. Наследник подхватил Мэйпс, ослабленную, раскрасневшую, опухшую. Лицо матери безучастно, обездолено и раскромсано порезами.

Когда Мэйпс легла на сына, Иридий часто задышал, раздувая ноздри. Он страшно трясся, едва удерживая мать на руках. Мэйпс зарыдала. От плача наследник вгрызся в губу со злобой, будто пес, разгрызающий и рвущий одеяло. Только когда он ощутил привкус крови, смог раскрыть рот с болезненным стоном.

– Как Арагонда такое допустил? – сказал он дрожаще. То, как матери испоганили лицо и тело – не сходило с ума.

– Это была дева. В плаще, в шлеме, с кинжалом, – говорила Мэйпс сквозь плач.

Заглатывая слова, она шипела носом. Вдруг стенания снова полились рекой, стоило только вернуться к деревьям, к чуткой ночи, к ребенку.

– Тирей убит, – добавила и взвыла. Мэйпс отлипла от груди сына. Над разодранным лицом она начала водить руками, закатывая губу и сливая слезы. – Мой ребенок, – продолжительно взвыла Мэйпс и снова потянулась к сыну. – Забрала.

Неконтролируемый вой тянулся по камере. Иридий сжимал маму и успокаивающе качал. Сам едва не лишаясь рассудка, он уже стискивал губы, сильней сжимая, но, не вгрызаясь, лишь бы опять не раскроить их в кровь.

– Всё пропало! – звонко выла Мэйпс. – Пропало!

Продрожав в дыханье, Иридий стойко ответил:

– Нет. План уже никому не остановить.

Два стража глянула в клетку. Всматриваясь, они окаменели на месте. Иридий качнул им головой.

Глава 13 Бог покинул их.

1

У дверей тронного зала стража уважительно поклонилась и пустила полководца с желтой молнией. Шлем Иридия светился в стружки пара колоны, где он глаголит требования. Арагонда внимал безэмоционально, пристыв к трону. Как только он увидел полководца, то в ту же секунду поставил на паузу голограмму.

В поклоне носитель желтой молнии известил повелителя:

– Армия "Ордена" оцепила границу. Пока не нападает. Масштаб бешеный. Видимо, раньше за нас не брался всерьез. Быть может "Орден" отвоевывал у юга последние свободные земли. В любом случае местность мы знаем, разведчики определили размер армии. Все данные ваш ученик получил. На страницах я отметил один расчет аналитика, который предложил быстро убить врага с помощью грязных бомб.

– Я низвергну любого пытками, если бомба загадит землю, – яростно фыркнул Арагонда. Он не мог допустить и мысли очернить святое хранилище.

Полководец примолк и повторно поклонился в извинении.

– Как насчет предателей? – спрашивал Арагонда, грозно шурша в фильтр. – Поймали тех, кто освободил Иридия?

– Простите, повелитель. Они все ушли на космопорт.

Полководец услышал искаженное шлемом сопение.

– Да, космопорт, – следом изрек Арагонда медленно и задумчиво.

Повелитель припомнил миг, когда впервые узнал о захвате места транспортировки челноков. В ту секунду у Арагонды загорелась кожа и побагровела вровень с пятнами, будто печку заправили всем: шок, удивление, язвящее удовольствие и страх за свое детище. От такого угля организм горел ярким пламенем, вскипали чувства и бросали искры слова. Сейчас зола до сих пор трещит и теплица. Повелитель час сидел и удивлялся прозорливостью сына, который уже читал его, а не мемуары.

И то, как Иридий показушно назначил встречу, якобы переговоры по трансляции через спутника "Ордена" – Арагонду выбешивало.

"Демонстрирует мою беспомощность. Хочет, чтобы видели, как низко пал мой авторитет", – брюзжало арагонское эго.

– Иди, – вдруг приказал повелитель. Полководец пристыл к полу, будто мощный деревянный столб. – Готовься к захвату космопорта. Я уверен, армия не пойдет без головы.

Полководец без слов подчинился и покинул тронный зал.

Выключив голограмму, Арагонда не спешил на встречу к Иридию. В первую очередь его волновал другой разговор. Как бы не казался ход Иридия безупречно находчивым, просчитанным и волнующим, Арагонда не сомневался – космопорт будет цел. Но вернется ли Варфоломей? За это Арагонда как-никак волновался.

Пока повелитель горделиво стучит ванадием по коридору, не показывая уныния, слабости, поражения, Варфоломей томился в собственной комнате, запертый и устыженный, под охраной верных стражей и под надзором воспитанного сына, который боялся правды, боялся разочароваться в отце. Мучительней клина оказался вопрос "почему?". Как только все станет ясней – это первое, что задаст ребенок, которого сам Варфоломей приучал верности: к идеалам, к родине, к замку, к повелителю. Теперь как-то нужно разъяснить, что значит "верность к своим взглядам".

Вот Арагонда заходит в комнату. Яшкий восклицает "повелитель", а Варфоломей сознает, что слова "верность к чувствам" от отца к сыну Яшкий осмыслит не менее осуждающе, чем он когда-то сам те мысли Арагонды о "потребностях и эгоизме". Сын клонится, а бывший советник растерянно дергает ногами, но не сгибает их. И, как только Яшкий возмущенно раскрывает большие глаза на отца, Варфоломей в удручающе мечтает о казни. Советник млеет, попросит сына оставить их наедине. Повелитель знатно превозносит просьбу, и Яшкий с восхищенной улыбкой убегает.

– Как ты себя чувствуешь, Варфоломей? – первое что спросил Арагонда, когда сын прикрыл дверь. А советник так и ожидал сопения после хлопка.

– Вполне сносно, – соврал пленник, предатель, ощущая, что внутри у сердца появилась собственная сила тяжести. – Но хочу пожаловаться, что не хватает свободы перемещения. Корабль ещё не готов, а штурман за горизонтом!

Слова кололи толстой иглой, потому как сам он улавливал, что уверенность расплывается и не красит возглас. Тогда советник стал говорить с возмущением, настырно, лишь бы замаскировать тревогу. Варфоломей чувствовал, что не случайно сидит под стражей, не в камере, а отдельно от Иридия. Только мысль: "может повелитель не уверен, предатель ли я?" – не надламывала его. Иначе Варфоломей знал, что не выдержал бы и тут же упал на колени, вымаливая прощение.

– Тогда докажи, что не предатель, – преспокойно предложил Арагонда.

Тяжелый глоток едва просочился по горлу. Стало больно слышать обвинения, ведь Варфоломей знал, из-за чего плывет против течения. Ещё он до сих пор чувствовал приверженность, привязанность к Арагонде. Именно к нему, а не статусу "повелитель". И то, что Арагонда признает предательство, будто принимает и не сомневается – наихудшее наказание. Обиду и боль Варфоломей не стал скрывать.

– Я возмущен! Я обижен в том, что вы сомневаетесь. Во мне! – восклицал он со страстью. Некая искренность придала ей уверенность.

Повелитель склонил шлем, ощущая борьбу.

– Раньше я верил, – начал Арагонда прискорбно, но мечтательно, будто те времена наполняли радостью и теплом, но казались такими далекими. – Особенно, когда видел искру идеалиста, когда видел энергию, которая восхищается империей. Но те времена прошли, не так ли?

На вопрос Варфоломей молчал. Он делал вид, что не хочет перебивать повелителя. Хотя на самом деле желал послушать о себе, о прошлом, о чистом образе в превосходящих его глазах.

– Я же вижу изменения, Варфоломей. Я заметил холод к тому, что раньше рождало ту особую страсть. А ещё помню, как ты уверенно заступался за Иридия, как будто теперь он твоя империя. Как ты помогал ему и заступался за Тирея, когда того арестовали много лет назад.

– Именно. Вы видите изменения, а не чистое предательство. В том, что я стал серьезней, менее мечтательным и приземлений – не значит, что решился преданности. Понятия не имею, что у вас с наследником происходит, но признаю, что считаю Иридия другом. И Тирерий мне друг. Уж простите. Я понятия не имел, кто из них предатель, а видел только друзей, союзников, жителей империи, как я.

Повелитель, насмехаясь, покачивал головой. То, что у Варфоломея проснулось красноречие – его явно забавляло.

– Забываешь про Мэйпс, и то, что она родила Яшкия, – намекал Арагонда с забавой.

– От вас она то же родила ребенка? Но себя же вы предателем империи не называете?

Теперь он казался крайне спокойным и уверенным. То, что советник нагло язвил, не могло оставить на губах повелителя улыбку. Ведь такого раньше не было.

– Что станет со мной? – внезапно перевел советник разговор. – Казните, помилуете, дадите испытательный срок?

– Зависит от твоего поведения.

Варфоломей хмыкнул.

– А с Иридием? Как вы собираетесь решать проблему с наследником?

Через длинную паузу и тяжелый вздох Варфоломей понял, как мечется повелитель. Слова Арагонды на слуху советника оказались неоднозначны. Варфоломей лишь подловил суть: Иридий тоже изменился. Перестал быть инициативным мальчиком. Начал до всего допытываться, а не предлагать. Перестал ныть, а начал объективно и хладнокровно все просчитывать. Арагонда даже признался, что из Иридия более грозный противник, чем из "Ордена" и армии белых на границе.

По телу советник прошёлся холодок.

– Ты не знал про армию? – искринне удивился Арагонда.

– Откуда, повелитель? Меня несколько дней не выпускают из комнаты! Не представляю, как застопорилась загрузка корабля.

Повелитель промолчал на слова советника, но почувствовал, что путается в тине. Ведь Варфоломей много не знает из того, что чудит Иридий.

"Это ты его так защищаешь?" – задал он вопрос сыну.

– Я хочу, чтобы ты знал, Варфоломей, – внезапно начал Арагонда. В голосе повелителя советник ощутил сладкий привкус надежды. Он даже вспомнил пряной запах плодов, которые мама держала в общей печке кабаре, когда те остывали. – Несмотря на споры, наши научные потасовки, я очень ценю тебя, твой ум, твои советы, неоценимый вклад в строительство космокорабля.

Ты неповторим. Для меня. Никто не может меня вытерпеть, понять и раскритиковать одновременно. Все либо ненавидят и раздражаются при одном слове, либо не понимают ни мысли, либо, изредка, соглашаются на веру.

Поэтому не забывай: Я жду. Я всё ещё жду.

Последние слова оставили советника в растерянности, будто бы повелитель только что угостил теми великолепными пряными плодами, но сказал, что их нужно запить кислым холодным соком. Вот теперь советник не понимал, понравился ли обед или сейчас у него скрутит живот.

2

За окном космопорта небо зноит возвышенный вулкан. Там, где сейчас жерло, каменный рот открывает ванночку, чашу, впадину до сердца горы. В жерле кипит хладагент. Наружу сочится туман из белых хлопьев, словно гора нацепила вату, но этот белый одуванчик ветер клонит к северу, сдувая споры на вершине. Все ветра идут на территории белых, а часть стружки падает на тонкие ели с синими кисточками, колючие кустарники в изморози и серебряные скалы, скатываясь, и плотно налегает на землю.

В уме холодеет. При мысли о том, что скоро произойдет, в кулаке немеют пальцы. Наследник размял ладонь. Суставы хрустнули, пальцы сильней протряслись. Броня ощущается необычайно тяжелой, а тело – старчески немощным.

– И как в этом мире возможно оставаться вечно молодым? – думает Иридий, истощенный, иссушенный, тяжело дышащий, будто даже драгоценный воздух восстал против него.

Вулканье жерло кипит и выдыхает туман. Когда желтая молния отбрела от повелителя, Ютий настойчиво сделал вид, что любуется этим пейзажем. Воздух прошушукал небольшой раздор между солдатами. Из-за того, что никто не знает, как Ютий выглядит под шлемом, ходят безумные сплетни. Его кличут шпионом белых. Ютий слышал каждое слово, ощущал тревогу, волнение и начал жалеть, что не поклонился полководцу. Он мог исправить оплошность, но память сверлит, не позволяет.

– Повелитель, – обратился ученик со всей серьезностью.

Одним велением Арагонда упразднил всю страсть к вулкану. Сейчас перед ним в сознании стоял только Ютий.

– Я хочу сказать, – начал ученик, но задумался над формулировкой мысли. – Хочу сказать, что верен вам беспрекословно. И если прикажете, только прикажите, и я тут же сниму шлем. Лишь бы ваши статус и почёт не пошатнулись.

Внезапно Ютий понял, что сморозил глупость, потому как это лицо опустит повелителя ниже заговоршика-Иридия. Ученик тревожно схватился за фильтр. То, как Арагонда молчит, томит Ютия. Они оба знали, раз ученик не снял маску, все сочли жест, как сигнал покорности. И солдат волновало то, кому владыка так покорен.

– Не хочу, – сказал повелитель.

Раньше Арагонда желал разгадать секрет, но не силой, а хитростью, медленно наслаждаясь. Но теперь он вовсе понял, что не хочет узнать разгадку. Не потому что боится потерять интерес к Ютию. На самом деле повелитель волнует то, что под шлемом может оказаться не тот, о ком он предполагает.

Тут полководец сразил молчанье. Ютий скрылся за Арагонду, прикинувшись тенью. Полководец объявил, что они готовы, а время близится к часу переговоров. Тогда Арагонда чуть отклонился назад к своей тени и сказал:

– Тебе пора.

На секунду в ученике трепыхнулось беспокойство.

– Что будет, если вам придется убить сына? – спросил Ютий тихо.

Вопрос не показался Арагонде чем-то неожиданным, новым, животрепещущим. Он даже не шелохнулся.

– Ничего, – утвердил. – Я привык.

На встречу к Иридию повелитель шествовал, а полководец отставал на шаг. Посреди открытого поля, вдали от космопорта, в компании белого, грузно стоит Иридий. Он не мог понять всех тех чувств, которые испытывал, когда отец рос на глазах. Через минуты Арагонда демонстративно топнул по синеватой траве и взбил пар. Последний шаг сделан. Ели вдали опустились, распушив синие иглы, а они глядели друг на друга в пяти метрах, равные по росту.

– Как видишь, твоя система социального программирования не действенная, – рявкнул Иридий в первую секунду, когда отец застыл на поле переговоров. И язвлено добавил. – Восстание вспыхнуло.

Белый начал диктовать требования.

Как всегда, Иридий изображал черствый хлебушек, противный на вкус сытному владыке. Лишние эмоции не выходят на поле. Игра в гляделки напоминает пытку. Эмоции наследника оседают в сердце и жалят грудь. Чудится, что они стоят в непогоду. Доспехи обмерзают в холоде, к стопам липнет пар от хладагента, пристынет иней. Броня тяжелеет, наследник трепещет. Его трясёт ожидание.

– Напоминаю, – акцентировал белый. – Армия "Ордена" сейчас на границе. В космопорте отряд ждет команды. Если вы не пойдете на уступки...

– Хочешь моей крови? – перебил повелитель белого, обращаясь только к сыну.

От бестактности орденец цыкнул.

– Нет, – провозгласил Иридий с полной уверенностью. – Я просто уже не в силах сдержать судьбу.

– Совет "Ордена" слишком долго шел на встречу к вам, благодаря Иридию, но даже их терпению приходит конец! – возвышал слова белый. – Мы бы давным-давно пустили армию через границы.

– Заткнись, – рявкнул ему полководец с желтой молнией. – Те, кто пытался пересечь границу, покоиться на залежах.

Белый прорычал, а Арагонда прогудел в фильтре, забавляясь.

– Ты забыл добавить – на законных залежах "Ордена", – парировал белый.

На словах белый стал прытким, но внешне остался спокойным и усидчивым. Тогда Арагонда понимал, почему с Иридием стоит именно он: "Поди этот белый самый благоразумный и сдержанный из всей поганой свиты. Либо, он очень хитер и внимателен к советам Иридия".

– Не твоего ли предшественника в тех залежах похоронили? – продолжил орденец. – Если вы не остановитесь, то число свободных рукоятей пополниться. "Орден" не позволит вам сбежать на корабле, прихватив ресурсы. Даже просьбы наследника потеряли вес.

Как только слово "Орден" выпрыгнуло из уст, белый стал возглашать с непоколебимостью, особо подчёркивая планы о космосе. И Арагонда знал, чьи слова теперь топорщиться в фильтре. Сын позаботился обо всём. Сын позаботился обо всём.

– Гаденыш, – произнес повелитель тихо.

Услышав, Иридий дрогнул ладонью, но спрятал руки за спину и выпрямился.

– Ты можешь остановить войну, убийства, смерти, – начал предлагать сын достаточно рассудительно и умиротворенно. – Сдайся. Тебя не лишат власти правителя.

– Не неси чушь. Меня лишат воли, – парировал Арагонда, думая о системе голосования "Ордена". – Какой я буду владыка, если откажусь от личного выбора?

– Каким ты будешь владыкой, если некем станет управлять? – страстно предложил Иридий. Он едва сдерживал ярость, разочарование, которые тянули к отчаянию.Ведь, несмотря на ужас, который подстерегал за границей, Арагонда оставался невозмутим, упрям, уперт. Казалось, там где Иридий видит миллионы смертей, страдания и несчастья, повелитель смотрит только на свой замысел и космопорт.

– Повторяю, сдавайся!

Теперь голос сына звучал раздраженно и бескомпромиссно. Арагонда начал чувствовать, что у птенца появился клюв, а двух повелителей империя не выдержит.

– Скажи, гаденыш, ты ведь меня хорошо изучил?

Наследник осознавал, к чему намекает Арагонда. Сын отчаялся до уныния.

– Пришлось равняться, чтобы научиться читать, – проговорил Иридий, будто показывая, что он даже способен скопировать зазнающийся арагонский стиль.

– Нет, пока ты мне не равен. Твои просьбы ничтожны.

Повелитель усилил высокомерие и упрямство в словах. Иридий переполнился отчаянием. Зная, к чему идет разговор, он канул в бессилие.

– Добейся, прежде чем указывать, – добавил Арагонда.

Наследник проскрежетал зубами, потому что ощущал провокацию безумца.

Тут в эфире прозвучала тревога. Иридий дрогнул, склонился. На экране шлема возникло окно, где на камере стражи и Ютий пробегали по коридору космопорта. Белый тут же схватился за рукоять и призвал меч. На него метнулся полководец с желтой молнией. Иридий стоял в бездвижие, Арагонда вновь шествовал.

– Я остановлю войну, – произнес наследник в полушёпоте и вскрикнул в эфир. – Включить вихревой залп.

Динамики заглохли. Порыв буйного ветра прорвался через лес. Арагонда протянул руку и схватил сына за горло. Вихрь пронзил его, развеял, растирая в песок, и пролетел дальше, прочертив по полю линию. Небывалый шум, будто потаенный вскрик из другого измерения, прорвал динамики желтой молнии. Полководец схватился за уши и начал стонать. Белый плечом вытолкнул его на поток вихря, где ванадий рассыпался в прах.

Через минуту все стихло. Перед Иридием осталась лишь грунтовая борозда вдоль поля, будто некто пробежался с ковшом и черпнул землю, деревья, траву ровной линией. А в сознании крутился кадр из детских воспоминаний, когда у замка он с Ягадой построили снежную скульптуру. На следующий день её выветрила, даже скорее высосала по частичкам, хладагентная буря.

На шеи весела рука, облаченная ванадием. Опомнившись, наследник взял её за запястье и застыл в растерянности. Динамик шлема перешел в обычный режим.

– Иридий? – спросил белый полководец, когда примагнитил рукоять. Вдруг он заметил висящую руку и то, как Иридий вцепился с неё. – Постой. Прости, но я сниму.

Белый потянулся к руке, как вдруг наследник отвернулся, сам отдернул её с шеи и опустил с глаз. Полководец отпрянул.

– Первая группа захвачена, – отвлеченно сказал белый. Арагонская рука маячила у взгляда, бросала в дрожь, нагоняла ухмылку и восхищала решительностью Иридия. – Вернёмся в лес. Без повелителя я без труда отвоюю космопорт.

Наследник сжал кисть Арагонды.

– Не стоит. Вернись лучше к армии, – распорядился он. – Кто-то должен держать порядок, когда смениться власть.

Белый кивнул.

– Да, повелитель.

У Иридия кольнуло в груди. Новый статус в словах белого его сразил. Рука отца висела в ладони, динамик улавливал капанье крови, а мысли трубили:

"Зачем ты привёл меня к такому выбору?"

Он тяжело сглотнул.

"Сдался бы. Нельзя же так. Как же граждане, народ. Они же пока живы. Почему он не понимает ценность их жизней?"

Нагрянул ветер.

"Я не жалею. Нет. Жалею. Жалею, что не смог захватить трон раньше. Я бы спас больше жизней".

С руки тек ручей. Только когда в лужицу плюхнулась густая капля, Иридий уронил взгляд на руку отца. Ванадиевые пальцы на вечность застыли. От чуткой мысли у сына прервалось дыхание. Ничто не могло позволить Иридию выбросить руку, как протухающий каждую секунду труп. Безумно хотелось похоронить её в отдельном маленьком гробу. Но Иридий не мог позволить такую роскошь, если только заказать герметичное хранилище, как ячейки у рукоятей, но с бордовым тканевым дном и титуловой гравировкой на крышке.

Именно так Иридий решил поступить, но сначала нужно занять трон, как единственный наследник империи. Помехой остался лишь Ютий. И его Иридий не хотел щадить. А рука повелителя может пригодиться в деле.

Блуждая по коридорам, они добрались до центра безопасности. Большая колба удерживала клочья белого тумана. Ютий отдал приказ. Техник подчинился и подключается к стенам. Каждый туманный клочок пустил пучок света. По эфиру трубят группы, что космопорт чист. В сгустках высвечивались имперцы и пустынные комнаты. Врага нет. Космопорт пуст.

От осознания трясёт. Ютий хочет убежать к владыке, прикрыть его, защитить. Ученик включает эфир. Канал связи сидит в особой папке. Ютий увидел "включен" и сразу же поражённо ёкнул. По сигналу гуляет лишь бездонное шипение. Вдруг нахлынуло ощущение, что он вслушивается в мёртвое пространство космоса. Озноб тут же загулял по телу.

За дверь раздался грохот и шум. В общий эфир трубят стоны и крики. Ютий бросил взгляд на туман, но клочок сгустился черной пылью.

– Предатели! Нападают предатели! – слышит он крик.

Возглас заряжает. По венам течет ярость и жарит кожу. Ютий рвётся за дверь, тянется к ручке, но солдат его подхватывает и не пускает. За дверью затихло. Ютия оттаскивают, солдат опускает ручку, приоткрывает, вздыхает и уворачивается от клинка, падая на колени. Магнитное лезвие просачивается сквозь дверь.

Предатели врываются в комнату. Юрда тут же отрубает солдату голову. Каший подкрадывается к Ютию поближе, посмеиваясь, в особом веянии и угаре, ощущая час расплаты. Норий тенится к напарнику и побаивается, что у друга безрассудство намылило глаза.

Солдаты заслонили Ютия. Потянулись к центру комнаты. Предатели чуть отступили. Все застыли, как только наследник показался из-за двери, держа руку, пуская за собой капли крови. Шутий метнулся и закрыл Иридия. От рвения рукоять постанывала в ладони. Отчего-то Ютия заворожил обрубок руки – тело опухло в броне под морозящей дрожью. Интуиция предсказывала недоброе.

Каший начал задориться и поглаживать курочный силуэт криопушки.

– Давай парни, прибьем наглеца! Только не борзейте – рог будет мой, – подначивал он, а наследник благосклонно позволял.

Солдаты потеснились, фыркнув в призрении.

– Как вас угораздило связаться с Иридием? – бестактно тявкнул в ответ Ютий.

Каший изумленно хмыкнул.

– Что? Ты даже не интересовался, почему белые короли нас не убили в тех залежах? – глумился он, а затем начал восторгаться. – Нас спас наследник. Вот такому владыке я верен!

– Вернулись, под предлогом выживших, – констатировал Ютий, играя озорством и презрением в голосе. – А теперь штурмуете космопорт, как предатели. Ух, лучше сдохнуть, чем увязнуть в грязи.

– Так почему ты до сих пор жив? – съязвил Каший, и Иридию понравился его ловкий возглас.

Наследник ухмыльнулся и громко протрубил в фильтр, чтобы напомнить о своем присутствии.

– Одумайтесь! – воскликнул Иридий и приподнял запястье. – Мы боремся ради граждан. Нужно было свергнуть стухшую власть, как бы мысль не печалила сердце. С этого дня останется гнить только арагонская рука!

Солдаты вздрогнули, оглядев руку.

– Ваш повелитель мертв! – провозглашает Иридий и поднимает руку на головой ещё выше, лишь бы устрашить солдат. – Это всё, что осталось от владыки империи. Сдавайтесь! Не к чему идти за тенью безумца.

Пока Иридий тряс рукой, Ютий кипит от злобы. Даже сам наследник не понимал, что дразнит пса костью.

– Всего лишь запястье? Неужели белоручке стало страшно отсечь голову? Раз владыка мертв из-за тебя, то мне презренен отцеубийца! Тебе не место на троне!

Рукоять пустила магнитный поток. Ютий поднял её над головой, в противовес устрашающей конечности над Иридием. Солдаты учуяли непоколебимость, уверенность. Сомнения в Ютии растаяли. Они вдохновенно произнесли:

– Искореним белых!

Солдаты вскинули мечи и ринулись в бой. Каший увильнул вправо, Норий влево и врезался в стену. В ту же секунду Юрда резко взмахнул, отсек одному имперцу голову, а второму раскроил руку до рваной раны. Норий в полушёпоте его поблагодарил, а Каший выпустил стрелы во второго имперца.

По стене за Ютием пробежался цокот стрел. Когда он обогнул колбу, Шутий резко ударил из засады. Предатель ойкнул с того, как он ловко отбили налету рукоять, затем попяться и пропарил лезвием в воздухе. Шутий ожидал атаки, когда Ютий увидел шанс и прошмыгнул к Иридию, а солдаты загнали предателя к стенке. Каждый их шаг будто вбивал кол. Тело ознобило.

Ладонь до зверства сжимала рукоять. Иридий уже близко. Внезапно Каший сбил Ютия плечом. Дарссеанин проехался по полу, но тут же встал на колено. Его клинок странно промерцал. Солдаты заступились, переводя взгляд то на Иридия, то на предателя возле.

– За наследником, – тихо проговорил им Ютий и с колена рванул на Кашия.

На Иридия кинулось двое. Он швырнул арагонскую руку одному в шлем. Капли крови забрызгали экран. Тогда наследник увильнул от взмаха и выпнул солдата из проема двери. Той минуты хватило, чтобы вцепиться в меч.

В эфире прозвучал крик. Рукоять Шутия упала на пол и вырезала солдата вдоль и, на землю свалилось два трупа. Норий, как бес, рванул на второго, проорал и яростно сбил его на бегу. Удар сверху вонзился в спину, а труп друга справа заставил злобно сщурить глаза.

Шел скорострельный огонь из криопушки. Ютий бежал от стрел, вздыхая в фильтр. Одна клюнула в живот, вторая в ключицу. Стрелы гулко ударилась о дно и начала вошкаться. Арбалет шикнул и начал нагнетать хладагент. Каший громко сматерился. Вот тогда Ютий наткнул на Иридия. Он вцепился в наследника со спины. Иридий подхватил рукоять, и магнитное лезвие косо наклонилось перед ним, роняя парную стружку. Оба фильтра усиленно постанывали.

Солдат у проема поднялся на ноги, когда магнитное лезвие начало клониться вбок в сопротивлении. Каший вздрогнул и бросился на помощь. Увидев, Ютий толкнул наследника на него. Стрела в ключице прорвала слой и начала царапать кожу. Ютий шикнул, но тут же забыл о боле – дуло арбалета выдыхало хладагент. Выживший солдат включил щит, Ютий сразу же спрятался за его спину и уронил взгляд на рукоять, когда пальцем задел рычажок. В голове толкалась мысль.

Постанывая, Ютий вынырнул и бросил солдата с щитом. У Кашия дернулась рука, сознание ошарашенно потянуло струну. Как только укол начал сверлил грудь, единственное, о чем подумал Каший – то, как аномально, непредсказуемо и быстро удлиняется клинок.

Мимо прошмыгнул щит. После уворота Иридий услышал всхлип в эфире, взглянул краем глаза и торкнул – чрезмернодлинное магнитное лезвие уменьшилось и вынырнуло из груди Кашия. Затем Ютий в рывке казнил того.

На вскрике друга Норий призвал Юрду. Они близились к Ютию, крадучись.

– Магнитное лезвие, – предупреждал Иридий по эфиру, пыхтя. Щитовик чуть было не раскроил ему горло лезвием. – Оно удлиняется.

Оба предателя коротко глянули на Иридия, пересмотрелись. Ютий понял, что враги знают. Оба взгляда вцепились в диковинную рукоять и на пальцы возле сверхпроводника. Тогда Ютий ушел в защиту, ожидая момента. Он смотрел, как двое близятся шаг за шагом, незаметно и косо бросал взгляд на клинок, на само вращение пара. Казалось, что колба, её панель и полный черной пыли пар исчезли, пропали стены, наследник за спиной и дерзкий щитовик. Теперь в мире существовали лишь водоворот пара на лезвие и два врага, сжимающих разум шагами.

Вдруг лезвие замерцало. Стабилизировалось, когда гарда начала укреплять пояса, а пар – бесконечно вращаться по магнитному потоку, будто раньше его роняли сквозь пальцы, как сито теряет песок, а теперь, наконец, решето сомкнулось в складный материал. Даже у лезвия начал ощущаться вес, пусть и незначительный.

Юрда встрял в эфир:

– Я ударяю, а ты жди скота на увороте.

– Принял! – пропыхтел Норий, сжимая зубы и рукоять.

Подсознательно Ютий умолял об ударе, и тут Юрда ломанулся со взмахом. Сердце Ютия затрепетало, когда всё естество вопило отпрыгнуть в сторону. Он прирос к полу, ударил. Юрда выпучил глаза. Магнитный клинок внезапно парировал взмах, затем просочился сквозь искажение, рассеял его и вонзился в живот. Затем Ютий быстро оттолкнул Юрду и обезглавил. Норий разинул рот, ошарашено пристыв к полу.

У Ютия колотится сердце, а особый трепет эхом играет по ванадию. Разум знает, что парирование – это риск. Сейчас он играл в рулетку, но выиграл. Поэтому ноги до сих пор дико трясутся. Безумно страшно было осознавать, что лезвие превращается в материал с границей не навсегда. Он дарит шанс на короткое время, но Ютий искренне благодарен повелителю за эти секунды.

Вздохи неровно стучали по фильтру. Норий не мог отойти от лютой растерянности и чувства бессилия. Бурный котёл не плавит мысль, в которой магнитный меч может парировать. Он никогда такого не видел. В голову пришли кусочки истории – древние время из памяти, когда предки сражались металлом. Он смог удержаться на ногах, вспоминая, как в детстве приходилось драться с Юрдой на игрушечных мечах. С глаза потекла слеза, потому что он слышал, как голова друга свалилась на пол.

Норий рванул на врага. Он ожидал парирование, потому метнулся острием вперед. Как вдруг Ютий подставляет лезвие, и оба магнитных потоков рассеялось. Рукоять прилетела Норию по шлему. Он упал. Стены и пол затанцевали в экране, а с ними мысль: лезвия рассеялись. Тогда Норий протряс головой, увидел вкось труп друга, дрогнул, поспешил встать, пока лезвия не восстановились, но снова свалился. Ванадий громко лязгнул на спине. Норий стал вошкаться, сопротивляться, но Ютий обхватил его и вцепился в голову.

Ярый вопль раздался в эфире. Иридий наконец сбил щитовика подсечкой, отрубил руку, рукоять подпрыгнул с ладонью, затем он обезглавил солдата. Наследник обернулся и уже хотел рвануть в помощь, но застыл в ступоре. По восстановленному лезвию бежали капли крови. Они разбрызгали рукоять. Ютий убил всех. Стражи погибли. Они с Иридием остались один на один. Когда Ютий вытащил стрелу из ключицы, швырнул её к трупу Кашия и пробасил:

– Думаешь, победишь?

Иридий легко провертел рукоятью, даже не оцарапав пол. Он вмиг глянул на трупы, с сожалением нахмурился, но тут же решительно поднял магнитное лезвие.

– Не сомневаюсь, – проговорил дерзко. – Забыл? Меня тренировал сам Кораг.

Ютий насмешливо хмыкнул.

Он отвлекся, размял плечи и рванул с места. И сердце схватило. Иридий нырнул под лезвие, рефлекторно ударил локтем. Ютий пошатнулся. Он тут же отпрыгнул, пропустил игру пара и лег на панель колбы. Летел новый удар. Нервы снова дернули ниточкой, и Ютий выпнул Иридия.

Враг взмахнул бестией в руках. Каждый раз Иридий вздыхал от ужаса, ожидая сюрприза. Наследник увернулся, потом отбежал, не отрывая взгляд от диковинной гарды. Ютий метнулся за ним. Каждый не чувствовал себя. Напряженный бой отсеял "я" и отдал часть жизни врагу.

Иридий врезался в стену, нагнулся. Рукоять чуть не отсекла рог. Наследник тут же вытолкнул Ютия. Лениво ударил. Ютий слабо отпрыгнул. Бой стал медлится. Оба задыхались и уже валились с ног.

Рычаг проехал по щели, Ютий удлинил лезвие. Из окровавленной рукояти потянулась дуга, пока Иридий пыхтел в фильтр, наблюдая. У него кольнуло в груди, словно её коснулся шприц, а игла в вены прыснула лютую порцию адреналина. И вот ядреный раствор пырнул сосуды, сердце Иридия забуянило, дрогнула губа, сжались мышцы на ногах и руках. Он едва отпрыгнул, вздрогнул от вида парной стружке возле брюха, достал клеща за поясом и кинул в Ютия. Устройство цапнуло доспех и запищало. Как только Ютий растерянно глянул на паразита, тут же затрясся. Ток вырубил систему доспехов, парализовал цепи питания, и Ютий сразу же упал на колени. Магнитный меч выполз из рук и побежал по полу.

– Парализатор "Ордена", – разъяснил наследник в отдышке. Пока в тряске Ютий пытался отцепить клеща, Иридий ухмылялся. Его забавляли потуги воображаемого трупа. Он добавил. – Забавно, что в итоге достался тебе.

Наследник нагнулся и взялся за колени, чтобы не упасть. Фильтр прошипел несколько минут, пока искрились доспехи. Бой безумно вымотал обоих, но только Иридий усладно мечтал о казни.

Клещ отцепился. Ютий стонал, вяло вошкался, пытался встать. Наследник вновь провертел рукоятью, приближаясь. Сама мысль его неистово бодрила и рисовала на лице глумленную улыбку.

Вернулось подкрепление. Предатели столпились у прохода, ожидая исхода. Иридий встал над врагом, дернул его за плечо. Ютий перевернулся на спину. Рука обессиленно потянулась к шлему.

– Ты труп, – упоенно провозгласил наследник, замахнулся.

Тут клацнул шлем, чуть сполз. Наследник решил повременить. Он затаился. Иридий понял, что в битве совсем забыл о проедающем желании взглянуть в глаза наглецу. Что-то внутри всполошилось, когда под шлемом появились губы, а потом обескураженно забилось, когда он увидел лицо.

Молодую пятнистую кожу ещё не исковеркали морщинки. Глаза насыщены редким соком, где посеяны яркие пылинки вокруг чернющего зрачка. Отталкивала лишь улыбка: наглая, смакующая. Будто, смотря на палача, она купалась в удовольствие.

– Убивай же, наследничек, – насмехалась дева, хрипло кашлянула.

Зубы выглянули из губ. Иридия начинало трясти в бешенстве. Он хотел опустить меч, но, казалось, рукоять привязали к потолку за толстую нить, а быть может её удерживает мощнейший магнит.

– Это же дева, – переговаривались они. – Это плодоносящая дева?

Предатели обескураженно перешёптывались. Девушка победоносно улыбалась. Теперь Иридий понял смысл улыбки, осознал искру удовольствия в её глазах. Кодекс, как книга истины в уме каждого, диктовал всем в замке, в империи, в "Ордене", в генетике дарссеан – сохранить плодоносящих дев. Исход битвы предрешён, как только с лица сползла маска.

"Хитро", – подумал наследник, но не вскипая злобой, а сухо и рационально.

Он выключил меч.

– Не дозволено казнить деву живому. Смеет убить предсмертник, если оба не превозносят жизнь, – продиктовал Иридий старый указ. Он отошел от обессиленной беззащитной жертвы. – С этого дня ты должна помнить об этом, дева.

Предатели глянули друг на друга с согласием. Их восхитил мудрый и благородный поступок будущего повелителя. У обессиленного тела сомкнулся народ. Иридий поднял арагонскую руку. Девушка бросила на него злобный оскал. Названого Ютия подняли и увели. Брела пленница смиренно, ощущая магнитный поток за спиной. Дева не сопротивлялась, ибо прекрасно знала, что легкое, как перо, лезвие может чиркнуть по позвонку. Закон не щадит дважды, и в тот раз на землю брызнут её красные чернила.

Пока деву вели в тюрьму замка, Иридий не мог избавиться от мысли. Внешность девушки кое-кого напоминала. Только потом, когда наследник решил самолично обыскать комнату Ютия, дойдя до двери, момент озарения пробудил его совесть.

3

– Кто бы мог подумать, что нет идеального слуги, чем взращенный ребенок, – намекнул Иридий, как только вошел в допросную комнату.

Теперь девушка сидит на стуле. Там где раньше томился он. Но наследник боялся подвести стул к ней и сесть вблизи, приплотниться. Иридий скрупулезно приметил, что подсознательно шарахается от девы. И, когда он смотрит на знакомые глаза, тут же узнает их на фоне красных висящих штор, а детский голосок: "я сама" – пробуждает сожаление. Иридий узнает в Ютий Аниду. И она – копия матери.

– Хорош слуга, наследничек, – буркнула дева и следом примолкла.

На молодом лице он видел руки Арагонды – повелитель слепил на личике высокомерие, наглость и не то что неуважение, а скорее непризнание оппонента.

– Меня взрастил замок, – ответил Иридий сносно.

Дальше разговор не клеился. Уж неподатлива оставалась дева. Казалось, что её интересует лишь собственный шлем, что мирно лежит на столешнице. Иридий сел за стол напротив и раскинулся на спинке, показывая непринужденность. Нужно как-то развязать деве язык, но начать с прошлого не позволила совесть.

– Ух, – отвлеченно испустил он дух. На лице появилась искренняя улыбка. – Я рад, что ты – самка. Значит, Ютий не помеха, и я смогу сплести вечную плеть с Ягадой.

И Иридий не лукавил. Он не боялся разделять Ягаду. Просто его волновало желание "навеки быть вместе", которое мог подавить другой.

Не прошло ни секунды, как Анида издевательски ухмыльнулась и сказала:

– Откуда ты знаешь, может я предпочитаю женщин?

Иридий нервно выкашлялся. Тогда она добавила:

– Удивлен, владыка извращенцев?

– Да, дивлюсь манерам, – раздраженно гаркнул Иридий.

Он прилег на стол и взглянул на деву из-под нахмуренных бровей.

– В космопорте изменился код запуска челноков. Твоих рук дело?

Дева нарцистично отвела глаза и уставилась на свой шлем. Экран направлен на хозяйку. Они будто с особой привязанностью глядят друг друга.

– Анида! – вскрикнул он, повторил громче и ударил по столешнице.

Тогда девушка лицемерно тсыкнула, отвела взгляд на стены и стала непринужденно осматривать помещение.

– И что я делаю? – рявкнул Иридий и выпрыгнул со стула. Тогда Анида вскинула на него глаза. Иридий приблизился, нагнулся над шлемом девушки. – Только глупец пытается достучаться до недоразвитой личинке. Личинке в непробиваемом коконе!

Иридий яростно сбросил её шлем со стола.

– Ты дура, которая не доросла до того, чтобы понять – повелитель безумец! Он довел нас до войны! А ты до сих пор ползешь за ним!

– А ты как вижу – дорос и оперился? Потому предал повелителя, нет, предал собственного отца и убил его. Ты мне противен!

– Я защищал империю! – воскликнул Иридий.

– Нет! – тявкнула она в ответ. – Мой отец защищал империю от белых. А ты с ними сговорился.

– Не от тех защищал! – орал он Аниде в лицо. – Потому и погиб. Истинный враг империи – замашки повелителя!

Вздохнув, Иридий провел ванадиевой рукой по лицу.

– Как ты можешь идти за Арагондой? После его смерти? – спросил тихо.

Вдруг Иридий остыл и посмеялся.

– Ладно, ничего, – теперь хитро озирался он. – Владыка больше не будет стоять над тобой. Пройдет время и ты сама всё заметишь, – изрек, затем протяжно ахнул и добавил, – сама заметишь, как Арагонда беспечно гнался за желаниями, переступая жизни и надежды других.

Когда Иридий уселся на стул, то понял, что Анида наконец внимает его, пусть и прожигает взглядом.

– Чистобелый мой, ты, значит, не переступаешь жизни других? – возникла дева. Её глаза заслезились, сщурились, голос тихонько продрожал. – Давай, кричи про беспечного владыку, ори во всё горло. Но мне ты не прочистишь мозги.

В памяти остался ещё тот день, когда мать тащила меня через холодный лес. Помню, как плоды тускло светили красным огнём. До сих пор помню сшибающие раскаты, оглушающие разряды, тряску, беснующий гром и ту желтую розетку, которая бежала по пятам за нами. Мама боялась, но не за себя. Она ужасалась от того, что я достанусь белым, а потом, где-то в двадцать лет, мне раздвинет ноги двух или трех метровый амбал, махина, и прижмёт к кровати.

Но понимаю это только сейчас. Тогда всё было иначе. О-о, как буянили молний, как мерцали, роняли синие кисти, и как горела в темноте фосфорная желтая розетка за маминой спиной. И она гналась за нами. Тогда я чувствовала, как беснуется сердце в её груди, как она в ужасе стонет. Страх матери проник в меня. Эта искра разгорала ужас, когда махина догоняла. Все сплелось. До сих пор вижу во сне эти образы. Во сне я ребенок – беззащитна, беспомощна, слаба. Во сне я свидетель!

Иридий молчал, слегка приоткрыв рот. Он начинал понимать, кто настиг Мэйпс и Тирея. И осознание его знобило.

– Вы отобрали у меня мать! – не унималась Анида. Она бешено смотрела Иридию в глаза и удерживала слезы. – Так что не прикидывайся чистым!

– Никто не хотел причинять зло тебе и Наиде, – вернул голос Иридия девушку к реальности. – Её смерть – несчастный случай.

– Несчастный? – вскрикнула Анида и ошарашенно завопила. – И это всё твоё оправдание? – тут дева замолчала, сменила взгляд. – Хорошо. Несчастный, – подтвердила сухо. – Просто так вышло. Прям как с Мэйпс. Нечего ночью бегать по лесу.

В этот раз стул подпрыгнул и упал. Иридий вновь резко встал и треснул по столу. Его ноздри разбухли. Наследник гневно прошипел ими, когда перед лицом вновь вспыхнули шрамы матери.

– Это ведь ты? – тявкнул он и тут же ответил. – Именно! Больше некому. Почему ты так поступила с ней?

– А почему вы остались безнаказанными, когда Ванс умер в муках! – парировала Анида, вспоминая, как разлагался, мучался, страдал старик. – Вас никто не обвинил, не наказал. Вы остались чистыми! – пыхтела она, задыхаясь.

Память всколыхнуло то разочарование, которое возвращалось каждый раз, когда Вансиан брался за рюмку.

"Где справедливость?" – кричало оно. Поэтому Анида не чувствует ненависти. Она хочет справедливости. Может даже не справедливости для себя, а справедливости для Вансиана. Только она не осознавала, чем является такой альтруизм.

– Отомстила, значит. Специально изуродовала её тело, – вздыхал ошеломленно Иридий, потом подумал: "как та душу ребенка".

Эхо раздалось в уме. Анида вспомнила, как карябала шрамы клинком с ярой жаждой увидеть на теле, как на листе бумаги, почерк справедливости. Но, когда она исписала весь холст, да так, что на теле не осталось места – пришла боль. Не было на красной пасте её справедливости, почерк не могла прочесть даже её душа. Были лишь каракули, будто накуролесил эти шрамы ребенок, и он сам не знает, как должна выглядеть эта справедливость.

Нет, на месть оказалась она непохожа. Ведь Анида также горит и страдает. Потому она до сих пор думает, как этот сумрак в памяти прировнять к заветной справедливости. Душа ждет, когда же поймет сознание. И как только осознает, то только тогда успокоится.

Тут Анида поняла, что наследник идет к ней. В чертах лица – Иридия будто не стало. Он приблизился, думая "ребенок", и сразу же врезал Аниде по роже.

– Где ребенок? Где мой брат! Куда ты спрятала младенца?

Иридий непробудно бил её, пока не заметил струю крови. Только тогда он опомнился, застыл, дрожа рукой. Анида плюнула ему в лицо кровью.

– Убьешь, не узнаешь, – проговорила она болезненно и сморщилась в нагловатой харе.

Рука Иридия дрожала. Воля удерживала её, когда желание просило ударить. Он вылетел из допросной, чтобы не проломить деве череп. Как только Иридий захлопнул дверь, Анида слетела со стула. Она повошкалась на месте, но не смогла даже приподнять ногу. Стопа только прошаркала по магниту на миллиметр. Она сматерилась.

В этот момент за прозрачной стенкой Иридий судорожно дышал. Тело немощно тряслось, валилось. Он ощущал, что едва не оступился. На секунду наследника обуял ужас. Теперь он истинно поверил, что никогда больше не сможет зайти в эту комнату. В той комнате его грань. Пока Анида сидит там, разум мается в вопросе:

"Кто теперь будет допрашивать деву?"

Наследник не знал, кто подходит не меньше, чем он сам. После смерти владыки, Варфоломей отказывается что-то делать. Вопрос сам отпал, когда в голове прошлась искра.

Через час в дверь постучались. Страж замка запустил в комнату деву. Она глянула на Аниду, потом на наследника и бестактно вскрикнул:

– Как ты мог поднять руку! Она же зреющая дева! – загорланила Ягада.

Иридий вжался. Ягада хмурилась на него, как на остервенелого садиста. Девушка кинулась к Аниде, чтобы осмотреть ссадины. Иридий подловил её на бегу, затащил обратно и отпустил стража.

– Что ты творишь? – вспылила Ягада и вырвалась из хватки. – И не ври! Теперь я уверена – ты спланировал теракты, как и нападения на кабаре. Ты убил отца, а теперь бьешь деву!

Наследник гаркнул:

– Она – не дева!

Теперь Ягада смотрела на него, как на безумца. В зрачках девы отразился Иридий и в ту секунду, наследник почувствовал, что в её зеркале сейчас сидит Арагонда. Он уловил дрожь в теле, начал метаться. В комнате напротив Ягада видела, как за стеной Анида вошкает ногами. Она вновь потянулась к Аниде. Иридия поразила такая близость. Наследник хапнул деву и оттащил подальше от двери.

– Что с тобой не так? – прогневалась Ягада.

Нынче она не хотела сюсюкаться с Иридием, как прежде. Зато сам наследник узрел, что Ягада стала более уверенной, упрямой, упертой и повелительной, но он не удивился – такому небось обучила сама Анида.

– Видишь это? – фыркал Иридий и показал на прозрачную стенку. – Это существо, которое называет себя Ютием, ты это видишь?

Сомкнув губы, Ягада горделиво приподняла подбородок.

– Её Анида зовут, – упиралась дева. – Носить доспехи девам никто не запрещал.

– Причем тут доспехи! – вспылил Иридий и продолжил бранить деву. – Эта тварь убила Тирея и многих хороших граждан империи!

– Предателей, – заметила она.

– Тихо! – приструнил её Иридий, но Ягада сдержанно и благосклонно решила дослушать его. – Ещё эта тварь искалечила мою мать, Мэйпс. И ты явно ничего не осознаешь, пока не увидишь её рубцы и шрамы по всему телу.

Но всё это несравнимо! – крикнул он и резко вздернул руками. – Оно несравнимо с тем, что эта тварь украла ребенка, моего брата!

Из губ Иридия прошипел матерок. Он сжал пальцы в кулаки, протряс ими и со злобным взглядом полетел к выходу. Уже Ягада подловила его за руку.

– Куда ты? – удивилась и преградила ему путь. – Нет, не стоит, Иридий. Я знаю, знаю, где твой брат.

Наследник пораженно застыл. Девушка трепетно смочила губы.

– Анида недавно принесла малыша и отдала мне. Она сказала, что услышала плач в лесу, – объяснила девушка, улыбнулась. – Он очень маленький. Мальчик. И глаза. Да, глаза прям такие же, как у тебя, – добавила и погладила щеку Иридия. – Сейчас с ним сидит мама.

Взаимная улыбка сняла трепет. Иридий взял девушку за руку, стиснул её в ладони, поцеловал. Он шикнул носом и уронил слезы. Мысль, что брат в порядке, безумно радовала его и выводила из колеи, потому как эмоции переливались с краёв и теснились. Он вспомнил то, как стоял перед пьедесталом "Ордена", как силился вдохновить на борьбу стражей и солдат империи, как удерживал совесть и печаль за их смерти, как успокаивал Варфоломея, как бесконечно держался перед отцом, но всё прежнее не сравнилось с тем, как он сейчас удерживает себя, чтобы тут же не перерезать горло Аниде.

Он обнял Ягаду, держа мысль, что должен вынести эту желанную идею. Иридий опустился к шее девушки, ощутил запах, провел губами, почувствовал, как возбуждает её аромат и как животное влечение помогает забыть обо всём. Он начал ластиться и целовать шею. Ягада попыталась оттолкнуть, но вскрикнула, когда Иридий вцепился с силой. Дарссеанин схватил девушку за ягодицу, начал поднимать поцелую и тянуться к губам.

– Прекрати! Ты же не такой! – молила Ягада.

Девушка била его, закрывала губы и сопротивлялась возбуждению. Руки Иридия залезли под рубашку.

– Самому противен, – тихо вздыхал он.

Тогда Ягада сжала кулак, после размаха врезала и толкнула, когда он пошатнулся. Дарссеанин свалился на угол и чуть не ударился затылком. Его защитил рог. Ванадий на заостренном конце антенны протрясся. Дрожь вдолбилась в нерв. Иридий простонал и схватился за голову, потом прогладил ладонью по рогу до острия.

Несколько минут наследник сидел на полу и шипел от головной боли. Ягада надзирательно стояла над ним, осматривала кожу у рога и осуждала взглядом, когда Иридий посекундно поднимал глаза. У рога она не нашла ничего серьезного, кроме капли крови в волосах.

– Это не похоже на тебя, – приметила дева, аккуратно перебирая волосы.

Внезапно Иридий снова обнял её. Ноги сомкнулись. Она пошатнулась и вскрикнула, но сразу же спрятала страх в снисхождении, когда услышала:

– Я убил отца, – обессиленно прошептал Иридий. – Думаешь, от меня прежнего хоть что-то осталось?

Она молчала.

– Собственного отца, – тянул он шёпот.

Дарссеанин не плакал, но Ягада чувствовала, как дрожат его руки. Почему-то она неосознанно улавливала мысль, что Иридий боится себя. Ягада поняла, что снова видит его и читает, как делала это раньше. Сейчас он слаб. Иридий казался настолько ничтожным, что больше не угнетало то чувство невиданной власти над ней. Ягада не ощущала беспомощность перед ним, а лишь теплую привязанность и любовь. Его стало так жалко, что хотелось простить за всё.

Продрожав в её руках, Иридий почувствовал небывалое истощение. Как Вансиан когда-то в баре, он захотел запить это чувство. Ягада пронзительно взглянула ему в глаза и попросилась в допросную. Иридий боялся отпустить деву за стену, за его грань. Но, когда Ягада приластила пустоту сладкими губами, он понял, что готов позволить ей всё. Всё за подаренное чувство.

Когда стража впустила Ягаду, дева, как обычный посетитель, поставила стул и устроилась возле Аниды. Они не могли заговорить, пока не закрылась дверь. Только после хлопка Ягада тяжело вздохнула и сказала:

– Прости, я не могу освободить тебя.

Не казалось, что вердикт как-то опечалил или встревожил Аниду. Она только усмехнулась и растянула губы укоризненной улыбкой.

– И куда я сбегу? – просто и не каверзно спросила Анида, будто уже приняла судьбу. – Повелитель мертв, Иридий на троне. "Орден" захватил весь мир, а моё лицо скоро увидит каждый, чтобы осудить меня, былого владыку и превознести нового.

Ягада сухо глядела, но на каждой капле её глаз Анида видела пренебрежение.

– И ты осуждаешь меня, – внезапно произнесла пленница. – Вижу по глазам.

Тогда Ягада с печалью спрятала взгляд от избитого лица.

– Ты сказала, что нашла ребенка в лесу, – утвердила она тут же, разглядывая валяющийся на полу шлем.

Анида ничего не смогла ответить, на что Ягада схмурилась и пронзающе вгляделась в подругу.

– Зачем ты забрала младенца? – надавил голос. И Анида сглотнула с усилием.

– Я просто захотела спасти его, – поведала дева, пряча глаза от надзирателя. – Как тебя.

Око Ягады подняло крылья из ресниц. Зрачок у галактики растянул горизонт.

– Меня ты от кого защищаешь? – удивилась дева.

Анида стиснула губы и просопела.

– От них, конечно же. От кого ещё? – встряла она гневно. – От предателей, от Мэйпс и Тирея, от вездесущего "Ордена" и от Иридия в особенности!

И её Ягада снисходительно оглядела.

– Мне ничего не угрожает. В особенности от Иридия.

– У могилы ты говорила иначе, – буркнула Анида, припоминая, как Иридий глазел на её, словно выслеживал дичь, выжидая момента.

– Я просто, – произнесла Ягада и задумчиво протянула мысль, будто тяжкую ношу, – я ничего не понимала.

В ответ Анида фыркнула, помолчала, но сквозь силу.

– Не понимала страха? – рявкнула тогда дева наперекор.

– Да! – воскликнула Ягада. – Это был страх. На самом деле я боялась стать матерью. Каждый день, все кому не лень, начали намекать мне о деторождении. И я испугалась. Слова матери о рабстве дев сами пришли мне в голову, навязались, окутали.

Да, я боюсь быть матерью. Но не только из-за ответственности. Я боюсь, что дети отнимут всю энергию любопытства, жажду путешествия и попросту все истинные желания. Потому что, когда появиться ребенок – хочешь или не хочешь, но нужно менять привычки, осесть, думать только о нём. Трудно тут остаться собой.

Но что ещё страшней – рядом всегда был Иридий. Он стал другим. Иридий смотрел на меня по-иному. В его глазах сама я заметила, как стала иной. В итоге что-то пугает и гнетет. И я не могу понять, что именно? Я робка, неуверенна. Ощущаю слабость. Вредничаю, потому что чувствую, как уверенность угасает. А Иридий всегда рядом. Ощущаю, что слаба, а он силен, потому что властен надо мной.

Все подходит под него. Он имеет рычаг надо мной, способен уговорить, подавить все истинные желания и привычку быть свободной. Я боюсь, но не осознаю страх, а только чувствую внутреннюю борьбу, конфликт. И, когда пришло то чувство, что Иридий налегает с роковым вопросом, единственное, что пришло в голову – магнитные клинки. Это был каприз из страха. Да, глупо вышло. Прости. Просто, мы сами иногда не знаем, что происходит внутри нас.

Ванадий дотронулся до ссадин. Анида прошипела, но задумчиво, оценивающе.

– Допустим, страх этот неоправдан, – начала она сухо и рассудительно. – Тогда, что будешь делать, когда "Орден" потребует с тебя долг? Тебе пока не исполнилось пятьдесят, но ты уже будешь носить детей. Год за годом. Будут одни лишь дети и неизвестные мужчины, которые видят в тебе фабрику по производству детей. Им всё равно на твои желания. Им плевать, что ты хочешь жить и свободно дышать. Не боишься такого рабства?

На глазах Ягады запечатлел свой лик то ли страх, то ли снисхождение.

– Ты права. Жизнь состоит не только из размножения и мои желания не приведут к вымиранию вида. Всем плевать на желания, на мою жизнь. "Ордену" нужны лишь дети. Поэтому я не буду жертвовать собой, чтобы у правительства появились новые налогоплательщики. Но, я буду создавать жизнь, чтобы потом дарить свою душу и мечты. Это мой выбор. И кто знает, может долг и правила не опустошат меня до единственного и доступного желания "расквитаться с жизнью".

На неопределённом лице Ягада растянула губы и развернулась, чтобы уйти.

– Подумай ещё раз? – встряла она напоследок. – Ты уверена?

Ягада остановилась у двери.

– Прости. Я не пойду за тобой. Я поняла, что не способна держать рукоять, чтобы убивать. Зато я подержала уже ребенка в руках, и нет ничего прекраснее, чем видеть чистую некорыстную улыбку и смотреть, как барахтаются эти неуклюжие лапки.

Обернувшись у выхода, Ягада разглядела ту же слабость, что несколько минут назад источал Иридий. Анида подавленно сидела на стуле, не в силах даже поднять ногу, подойти и попрощаться. Но Ягада не видела ничего зазорного в ней. Именно благодаря этой слабости дева смогла приравнять Иридия к себе, к своему эго, смогла понять и, как слабого ребенка, захотела согреть и приласкать. Может, Ягада увидела не только равного к себе Иридия, но и ребенка, которого будет достойна. Раньше о таком Ягада не могла и помыслить. Раньше она думала: как остаться собой там, где "я" не нужно. Но теперь понимала, что Иридию нужно именно её "я". И что детям своим она тоже отдаст частичку своего "я".

Девушка подошла к Аниде. Искренняя улыбка блеснула на лице. Она поцеловала Аниду в щёчку. Та ответила поцелуем в щёчку.

– А ты боишься быть матерью, Анида?

Вопрос сразил, выбил землю из-под ног. Улыбка Ягады исчезла за дверью.

"Быть матерью" – как-то странно слова отдавались в голове. Она не могла представить ребенка, потому что не представляет себя даже в сексе. Теперь, представляя кого-то рядом, в интимной близости, Анида испытывает отторжение, некое сопротивление. Чуждой кажется такая близость. Она видит слабость – опасность для выживания. Там она хрупка, потому что кому-то принадлежит и обольщена. А показать свою слабость – ещё страшнее, сродни смерти. Другой – это чужой. Чужой враждебен, шпион, притворщик. Согласиться на такое, мог заставить только бесконечный укол окситоцина.

Охрана захлопнула дверь. У Аниды начали течь слезы. Она будто ощутила, что потеряла в бою лучшую подругу.

4

Пока Иридий восседает на троне, рука Арагонды лежит на квадратном подиуме, который прикрывает защитный колпак. Провода от лестницы покорно вьются. Шторы закрыты и горят ярко-красным, бросая на руку отца кровавый след. Иридий безумно хочет сменить цвет на нежный, к примеру, бирюзовый, но неумышленно боится того, кто будет снимать полотна.

У лестницы стоит сервировочный столик на колесиках, куда для нового повелителя положили плодовое вино. Сейчас, на троне, в стакане он хочет заглотить утешение, но пока чувствует лишь хмелящий кисло-сладкий вкус. Попивая, Иридий смотрит на голограмму. Свет колонны слепит. Темень зала напрягает. Их борьба утомляет. Хлопья колонны высвечивают то, как народ кричит имя нового повелителя. Вскрики граждан пробуждали в нём мысли:

"Подумать только, раньше я в тайне восхищался отцом, желал стать таким же, подражал. Как же наивна молодость!"

Иридий отключил голограмму и расположился на кресле, затем глотнул настойки и глянул на руку Арагонды.

– Вот до чего тебя довел космос, – потешался Иридий и жалел, что на подиуме валяется не рог. Сейчас ему безумно хочется увидеть ванадиевый трофей, а не останки, которые скорее напоминают труп, чем вендетту.

Вдруг Иридий добавил:

– Не волнуйся, отец, я позабочусь о твоей империи.

В новом глотке он услышал, как стража пропустила советника в зал. Варфоломей проигнорировал почести к новому владыке, но тут же склонился над останками господина и запел старую песню:

– Как ты мог! Говорил, что повелитель не пострадает! А как пел, что знания Арагонды сокровенны! – безумно бранил он.

Иридий постарался передать искреннюю печаль в голосе:

– Сколько можно повторять, Варф? Иного выбора не осталось! Иначе много жертв, война, море крови.

Смирись. Повелитель мертв. Если бы он остался жив – в империи вспыхнули бы сильнейшие восстания. Арагонда не хотел сдаваться, как бы мы не давили. Но ради мертвеца никто не рискнет собой, а кто воспротивиться – единицы?

По-хорошему нужно было убить Ютия. Но когда мы покажем деву – правление бывшего владыки поставится под вопрос. "Как так? Повелитель использовал самку в войне? – подумают они".

– Слышал, – прошептал Варфоломей и положил ладонь на стеклянный колпак.

– Я помню, что обещал. Но как спасти Арагонду и все его мысли, когда обладатель не идет на уступки и компромисс? На такое никто не способен, – продолжал Иридий, но советник его игнорировал. – Всё же я думал: может мне удастся сохранить ему жизнь? Но понял, что жизнь Арагонды загубит сотни. Вот она – цена твоей сокровищницы, – договорил и дохнул, чтобы тут же выглотать вино в стакане.

Зал стоял в тишине. Казалось, что Иридий провалился на дно графина, но сосуд был пуст и эта пустота поглощала.

– Что будет с рукой? – спросил Варфоломей.

Внезапно впервые он увидел нового владыку на троне и встрепенулся.

Стакан опустил после глотка. Иридий усмехнулся.

– Отдадим в музей. Пусть граждане потешаются.

Возмущение Варфоломея яро прошипело в фильтре.

– Вы принижаете отца ради потехи граждан? Хотя, я знаю для чего, чтобы так же безудержно кричали имя нового повелителя, – упрекал он страстно, а Иридий думал "да, стражи и впрямь кричат имя". – Размажете достоинство былого владыки, чтобы другие были довольны?

Новый владыка почувствовал раздражение.

– С чего ради я должен печься от останков былого эго, – гаркнул и показал на руку Арагонды. – Не он меня воспитывал! Меня воспитывал народ, значит, я отдам душу за их счастье и жизни.

– Да, такой стороны я не видал! Учтите, если вы поставите руку в музей, я уйду с поста.

– Да уймись, Варф! Не собирался я ставить руку в музей. Она пригодится для исследований "Ордена".

Варфоломей фыркнул:

– Что?

– Что, что, – передразнивал Иридий. У советника вдруг всплыло де жавю, что его вновь принижает Арагонда. – Разве тебе не интересно, почему Арагонда так долго жил? Возможно, он вмешался в структуру генов. "Орден" зашел далеко в таких исследованиях, он всё разузнает. Быть может, удастся вырастить арагонского клона.

Я бы хотел увидеть клона повелителя. Что скажешь? Ты бы желаешь возглавлять лабораторию?

Фильтр снова шипел, будто советник задыхался.

“Вполне возможно заморозить руку, а позже создать нового Арагонду. Но будет ли это тем самым Арагондой? Тем, что прячет тайны?"

Вдруг Варфоломей вспомнил беседу с былым повелителем.

"Может ли в руке сохранится тот самый образ, который мы называем душой? Может ли душа восстановить память в новом мозгу, подобно ручке, что распишет сохраненный текст на чистом листе?” – метался в мыслях Варфоломей, потому как тяжело припоминал разговоры с повелителем, а Иридий любезно ждал, когда советник очухается.

Сначала он слез с трона. С пустым стаканом в руке Иридий спустился по ступенькам и прильнул к столику на колесиках.

– А как же сервер Арагонды? Что будет с космическим кораблем?

Плодовый настой лился в стакан. Сначала в один, теперь во второй.

– Кто-то изменил коды запуска челноков, думаю – названый Ютий. Когда их взломают техники – всё, в том числе и сервер Арагонды, станет нашим, общим.

Иридий обернулся и передал стакан с настойкой Варфоломею. Советник благосклонно его взял.

– Общими усилиями, с "Орденом", корабль запустят. Чертежи же есть.

Когда Варфоломей снял шлем, они вместе заглотили вино.

– Он уже запущен, – раздался по залу надменный голос.

Повелитель вышел из тени. Шторы колыхнулись, а провода будто забились в судорогах. Варфоломей подавился и закашлял. Иридий выронил стакан и вскрикнул:

– СТРАЖА!

Из раскрывшихся дверей стражники влетели в тронный зал и призвали мечи, когда заметили на доспехах бордовый орнамент повелителя. Все четверо ломанулись, как казалось, на самозванца. Повелитель хлопнул в ладоши, и их тела лопнули. Взрыв разбросал куски плоти. Кровь забрызгала Иридия и Варфоломея. Советник шокировано раскрыл рот и уронил стакан.

– Что произошло! – пораженно воскликнул он.

Арагонда язвлено воспел:

– Их души катапультировались!

Пятившись, советник переводил взгляд то на Арагонду, то на руку повелителя под колпаком. Внезапно владыка зашагал, зашествовал по кускам плоти и крови. Варфоломей вздрогнул и ринулся из тронного зала.

Иридий застыл в ступоре. Когда Арагонда приблизился вплотную и потянул руку к горлу, он отвел голову и упал:

– Как ты? Откуда?

Арагонда надменно смеётся. Он вглядывается в сына, потешаясь. То, как Иридий медленно отползает от силуэта в пламени штор с бордовым орнаментом на плечах и в каплях крови на доспехах, приносит неподдельное наслаждение.

– Ты все это время конструировал заговор, старался завоевать трон, хотел остановить меня, не дать попасть в космос, пытался узнать о личности Ютия, но так и не понял, что нужно узнать: почему я так долго живу?

Встав, Иридий схватился за рукоять и призвал клинок со словами:

– Я так просто не дамся!

Ванадиевые пальцы щёлкнули. Умышленно Арагонда изменил структуру рукояти и магнитная дуга исчезла. Сын охнул. Рукоять соскользнула из рук. Он повздыхал минуту, а потом, не дождавшись, воскликнул:

– Ну, давай, убей меня!

– Зачем? – спросил Арагонда с наигранным удивлением в голосе. – Ты мой. И ты смертен.

Перед глазами всё закружилось. Иридий схватился за голову, вновь повздыхал, затем злобно прорычал и вскрикнул:

– Раз ты так всесилен, то почему... Зачем? – провопил сын, путался, в смятении вновь прорычал, вцепившись в волосы. – Ты загнал империю в ловушку. Зачем? Ради потехи? И что теперь? Сбежишь на корабле? На ту самую планету?

– Что ты кипишь? Будто не получил то, что хотел? Вот он, трон, – сказал Арагонда преспокойно и указал на кресло выше ступенек. – Бери. Забирай его, всех предателей и империю. А я уличу с верными мне.

– Вот как? – возмущенно прозвенел Иридий. – А знаешь, почему тебя предали – другие стражи, жители? Потому что на самом деле они преданы не тебе. Все преданные империи, государству. Как и я.

– Тебя разочаровывает то, что я брошу империю, или что брошу тебя? – заметил Арагонда.

Иридий промямлил, побагровел, как унаследованный орнамен на плечах. Вдруг он осознал свою никчемность и вспыхнул:

– Ты бросишь всех, собрав ресурсы, богатства и чертежи инновационных технологий! Я тебя знаю, ты не станешь ни с кем делиться, лишь будешь потешаться.

Внезапно Арагонда ударил Иридия по лицу. Когда сын свалился на пол, повелитель поставил ногу на ванадиевый торс.

– Почему я должен делиться мыслями и волей своей? – цинично вопрошает владыка. Арагонда склонил голову и добавил. – Я что, ваш слуга?

Иридий тсыкнул и показал зубы.

– Значит, боишься смертей и массовых убийств, – изрек Арагонда оценивающе. – Но все вы смертны. Вы все-равно погибнете. Так к чему такой трепет и страх?

– Да, мы умрем. Это – истина. Но я все равно выберу жизнь! Потому что в жизни есть не только моё эго, жить можно не только ради эга каждого, но и ради того, чтобы все мы могли наполнить жизнь друг друга смыслом.

Теперь повелитель стоял над сыном и молчал. Что-то в нем торкнуло и пробудило из глубин памяти образ. Арагонда помнил о предназначении жизни, потому что слышал шепот воли.

Сын сбил ногу и прокатился по полу. Стекло стаканов проскрипело, доспехи ударились о ступеньку, Иридий тут же встал и поравнялся отцу.

– Зачем было делать из меня врага? Зачем решать наследия, если так просто отдаешь трон?

– Мне нужен враг. Враги устанавливают планку, ниже которой ты не должен быть, – изрек Арагонда, а потом удручающе выдавил. – И сейчас я вижу, как твоя планка велика. Естество не каждого потащит. Не каждого.

Удивленный взгляд Иридия говорил сам за себя – сын ничего понимает. Изречение отца напоминало маразм, который породила престарелая душонка. Как только Арагонда оценил искреннее лицо сына, то тут же устало ахнул.

– Знаешь, не всем доступно такое сверхустойчивое эго. Интересный у тебя чертёж души. С ним ты бы выдержал вечность. Я думаю, эго альтруиста не побоится времени, пока рядом есть другое эго. Я уяснил это.

Когда-то давно меня зажгла мысль, испытать твоё эго, – издалека начал Арагонда. – Виной сему был твой альтруизм. Я думал, если ты перенасытишь тело эмоциями, то сам перешагнешь грань.

– Ты ломал меня? – произнес Иридий, перемешивая шок, ненависть и любопытство в голосе. – Зачем? Для потехи? Использовал меня, как очередную игрушку?

– Скорее, как подопытного, – протянул Арагонда рассудительно. – Я хотел довести тебя до грани, чтобы понять, зачем нам эго.

– Что ты мелишь! – вспыхнул Иридий. – Опять несёшь бред!

– Говорю я о простой сути, – изрек Арагонда, задумался и следом ответил в своём стиле. – Часто мой день начинается с флегматичности, когда ты стоишь между альтруизмом и эгоизмом. Это проявление мезоэго, неопределенности, в полном безразличие своих потребностей и потребностей окружающих. Оно существует, когда есть полное насыщение, либо, когда любая потребность не имеет для тебя особой ценности. Тогда ты стоишь на особом промежутки, промежутке пофигизма.

Именно в такое время я понимаю, что жизнь любит страдания. Но теперь я убедился, ты мне показал, что альтруисты к нему чувствительней, потому переживают ещё страдания других. Теперь я понимаю, почему альтруист из меня тщетный. Но почему у меня именно такой чертёж?

– Да брось ты! – рявкнул Иридий иронично. Отец начал выводить его из колеи. Сын чувствовал, что ещё пара слов, и Арагонда снова доведёт его до грани, но у такой грани не пофигизм чертит свою полосу. – Садист! Ублюдок! Я столько раз говорил, что ты далек от народа, а теперь, ещё оказывается, ты далек от жизни? И как? Как мог ты получить эту власть? Теперь слушай, сия владыкин! Нет никакого чертежа, поэтому ты пуст изнутри. Ты, бездушная скотина!

На несколько секунд зависла пауза. Иридию её хватило, чтобы отдышаться.

– Я и говорю, что нужен не только чертеж, но и духовная целостность, – предложил Арагонда как ни в чём не бывало. – Поэтому приобщаю эго к первобытному фундаменту души.

Иридий прорычал и вновь выразился в крике:

– Я говорю про чистую связь души и тела, а не о той фигне, что ты совратил словом "эго"! Только в чистой гармонии душа будет целой. Но тебе до этого далеко! Далеко, как до края космоса!

– Я бездушен, потому что эго – только звено в связях души? – произнес Арагонда вслух догадку.

И согласился. Он ощутил эту злую истину. Арагонда чувствует, что его душа давно умерла. Давно покоится в серверной жизни. Она лишь иногда заскакивает в сосуд, потому что между ними ещё жива крупица связи. Её лишь нужно пробудить. А пока не пробуждается – он всего лишь переполненный сосуд, где бытует информация. Тело функционирует лишь потому, что в сосуде сохранились опыт и рефлексы. Такое вот он существо, которое день за днем прожигает жизнь в вегетативном состоянии.

Теперь Арагонда понял, что получил всё, что хотел. Иридий превзошел его надежды: вдохновил, как превосходящий враг, но и получил часть души, будто мысли оставили копию одного файла из большой папки. И как вострубили слова Наиды, бушуя по нейронам в электрическом искажении: "дети должны быть лучше нас. Так они превозносят родителей". И Арагонда согласился, что у него есть сын.

Он подошел к Иридию. Обессиленно вздыхая после возгласов, сын прошипел зубами и чуть попятился. Арагонда подловил его, медленно прижал и легко обнял. Стоя в ступоре, Иридий растерянно и глубоко дышал. Привычное отторжение не позволяло обхватить отца руками. Иридий вырвался.

Тогда Арагонда передал трон со словами:

– Теперь ты будешь повелителем.

И внезапно по крупицам растворился в воздухе.

5

Некто влетел в кабинет. От неожиданности Яшкий подпрыгнул в отцовском кресле. Варфоломей дергано рванул к столу. Мальчик ошарашенно прижался к спинке. Советник отодвинул кресло с сыном, на стеклянной столешнице он увидел анимированные картинки, их выключил, вытащил провод из брони и прицепил к блоку под столом. Пока скачивались данные, он только коротко глянул на встревоженного сына.

– Беги в комнату и быстро собирай вещи! – приказал отец.

Мальчик слез с кресла.

– Что случилось? Восстание? Где твой шлем?

– Яшкий, мигом в комнату! – грозно ответил он.

Мальчик капризно сморщился. Даже без догадок Варфоломей понимал, что больше не авторитет сыну. Он хапнул Яшкия за руку. Провод вылез из гнезда. Советник оттащил ребенка от стола, резко остановился и поставил сына перед собой, уже приподнял палец, чтобы указать на дверь, как вдруг за спиной мальца собрался Арагонда, построился по атомам, буквально по крупицам. Советник выпучил глаза. Яшкий обернулся и, когда увидел перед собой повелителя, сначала растерянно глянул на дверь, но потом всё же поклонился.

– Вы живы! – воскликнул он, но чуть не свалился после того, как отец дернул за руку.

Варфоломей прикрыл сына, спрятал за собой, припоминая отлетающие куски плоти и фантан из красных брызг. Он не думал, сработает ли такой простой метод. Советник не думал совсем, только шагами отходил к столу, опешенный от того, как Арагонда появляется из воздуха.

– Что вы такое? – произнес он обескураженно.

То, как Арагонда хладнокровно смотрит на них, нисколько не подавляет тревогу. Яшкий выглянул. Отец уловил тень, краем глаза узрел молодой рог, с ужасом вздрогнул и прижал сына к спине с силой. Мальчик болезненно крикнул.

– Я голос структуры этого мира. Я несу её волю. Я гнусное безжалостное ограничения, – произнес повелитель в своей манере.

Знакомый высокомерный тон, бездонное спокойствие и тщеславие будто тянуло Варфоломей в привычный закон существования. Несмотря на то, что страх кипел по венам, стучался в голову, ток по нейронам всё же пустился в нужную пляску, замаршировал по привычному пути, чтобы пробудить былую рассудительность. Трясясь, Варфоломей пытался преодолеть барьер, но чувствовал шок, бредовые образы в памяти и грызущий страх за сына. Поэтому он не мог даже попытаться понять своего господина. Ему стало непостижимо сложно рассуждать над арагонскими словами, которые превратились в запутанный клубок.

– Умоляю, не трогайте сына. Прошу, я покаюсь в содеянном, – невольно млел он и, после того как Арагонда разочарованно просопел, сильней прижал сына. Яшкий также начал трястись. Он инстинктивно почувствовал, что сейчас может произойти с отцом-предателем, что может случиться с ним.

– Не к чему покаяние. Ведь я догадывался, что Иридий соблазняет тебя, знал, что ты пойдешь на сделку. Забыл, что я говорил? Все в этом мире эгоисты. Ты не исключение, мой Варфоломей.

Вдруг Арагонда стал заглядывать за спину советника, как бы намекая. Яшкий стал живым подтверждением корысти отца, сам того не осознавая. Зато Варфоломей понимал. Он почувствовал, как жар и озноб борются в теле, пятнают кожу, хлещут. И каждый норовил вознести флаг над полем битвы.

– Да, я сделал выбор. Но не потому что эгоист. Я благоразумен. И сейчас яро чувствую, что был прав. При такой силе, при такой власти, вы далеки от нас. Вы видите в потребностях только эгоизм, потому что рассматриваете их через свою могучую призму. Вы забыли про низменные страсти, лишь стараетесь пробудить их, наблюдая. Прав Иридий, вы не можете нами править. Ведь правитель должен понимать простой народ. А всемогущие должны быть символом, вдохновителями.

Наконец, советник начинал просыпаться. Арагонда выпрямился. Он ощутил, как струна разума дергается в Варфоломее, и воспел эту сладкую музыку.

– Я могу привести вас к процветанию. Может ли такое предложить обычный повелитель? Разве не поэтому ты пошел за мной? А, Варфоломей? Ты же непрочь узнать о тайнах вселенной?

– Да, я шел, даже бежал, но вдохновленно. Я бежал за музой, не понимая, что мы сами, сами можем узнать все тайны. Нам не нужен тот, кто укажет правильный ответ, – отрицал советник, в надежде, что властитель потеряет к нему интерес, что разочаруется, повернется, уйдет или растает.

Но владыка ещё сильней тянулся к мыслям советника. Потому что теперь он говорит о настоящем Арагонде, а не о повелителе в маске. Мнение Варфоломея подхлестнуло аппетит, эмоционально язвило в уме, зиждилось, будто желудочный сок сгустился вокруг спелого фрукта.

– Почему вы заставили меня строить двигатель, корабль? Почему не сотворили его сами?

– Если бы я сразу же все сделал и улетел, то не узнал бы, кто готов бороздить со мною космос. Я ждал, когда ты созреешь. Все надеялся. Я хотел, чтобы ты сам попросился в космос. Поэтому спрошу снова. Ты чего-нибудь хочешь, Варфоломей?

Советник вздрогнул и застыл в задумчивости.

– Оставьте меня в покое.

Ответ стал вердиктом. Повелитель с печалью осознал, что Варфоломей слишком приземлен для космических далей. И за миг того, как повелитель воплотился в пыль, он подумал лишь об одном. Разочарованно просопев, Арагонда растаял. В преддверии страха он потянулся за близкой душой.

Внезапно по камере завихрилась пыль. Со стен начали отслаиваться гранулы, потолок сыпался, стол и лампа распались на крупицы. Частицы крутились и вертелись, пока не построились в статую. А, когда руки из ванадия двигались и размяли пальцами, Анида с изумлением раскрыла рот. Некто обернулся. На плечах побагровел орнамент, который Анида знала с младенчества.

– Повелитель, – произнесла она пораженно и радостно воспела, – вы живы!

Спальница качнулась, когда Анида спрыгнула. Рассматривая орнамент, она не могла поверить глазам, но как только нечто сняло шлем – вера укрепилась во веки. Высокомерный взгляд улыбался ей. Рука погладила щёку Аниды, рот поражённо раскрылся, брови горестно поднялись.

– Как же ты похожа на маму, – сказал Арагонда будто в полутрансе. Он крепко обнял Аниду и как можно незаметней вздохнул у женских волос. – Готовься, ты полетишь в космос, – уже не спрашивал Арагонда.

Дева отреагировала неоднозначно. Робко. Арагонда ощущал её неуверенность. Если нужно, он готовился телепортировать Аниду насильно, потом запереть в комнате корабля и держать, пока девушка сама не подчинилась бы судьбе. Но, когда шлем лег на голову и рог, и скрыл кратчайшие женские пряди, Арагонда облегченно вздохнул, будто первый шаг уже сделан.

– Верь мне, – потаённо раздался голос в её голове, будто по лесу нейронов протрубило эхо.

В эту секунду решетка камеры исчезла перед глазами и тут же возникли стены и окно. Блеск звезд за стеклом украсил полуовал планеты. Анида не сразу пришла в себя, но как только почувствовала покалывания в голове, встрепенулась. Дева сориентировалась в пространстве, оглядела планету, кромешный мрак и звезды за окном и только потом заметила, как Арагонда долго внимает её, смотрит, не отвлекаясь, с восторгом.

– Вы что-то хотите сказать? – вопросила девушка и дрожащими руками сняла шлем.

После телепортации она чувствовала, как тело штормит, будто пытаясь осознать границы дозволенного и возможного.

– Ты, – произнес и застыл повелитель в долгой паузе, – дочь своего отца.

Анида улыбнулась его лести.

– А как же схожа с материнским запахом.

Снова Арагонда обнял её и ощутил аромат у рога.

Будто микробом ползая по коже, корабль начал двигаться по телу космоса. Гравитация чувствовала, тянулась, как будто нервная система улавливает каждую лапку жука под невидимой тканью. Кожа сминалась под ним, сначала будто в морскую волну, потом будто в рулон полотна. Но вот закралась ли у микроба мысль, больно ли Вселенной, когда сминают кожу?

Повелитель только мог думать о морском корабле – аналогии Варфоломея, представляя, например, ионные паруса и гравитационный якорь. Анида так вообще понимала лишь слово "космос", и то, как красиво сияют звезды, как лучезарно солнце под окном. Дева даже бы не смогла сравнить такой полёт с улиткой Вансина. Стоя рядом, Анида ощущала, как плавен их перелет, как он медлителен, тягуч.

Дальние планеты застыли у солнца, окутанные астероидной пылью. Сердце бешено забилось. Ей с нетерпением хотелось уже увидеть ту планету, о которой говорил повелитель ранее. И ощутив то, что осталось позади корабля, за миллиардами километров, деву ударила досада. Ягада осталась далеко позади, как и могилы отца, матери и деда.

– Тебя не гложет, что мы бросаем империю, твоих подданных, сына? – спросила девушка, забыв обо всех границах приличия.

Арагонда моргнул беспристрастно.

– Мне плевать, – объявил он. – Самых верных мы взяли с собой. Я использую их и взамен принесу процветание на новой планете, впишу в историю и награжу. Они не пожалеют, что пошли за мной.

– И все-таки, откуда ты знаешь, что на новой планете мы сможем выжить? Пока мы её видели лишь в телескопах.

– Я по ней уже гулял.

Лицо Аниды застыло в смятение.

– Как?

– От каждой планеты вдаль распространяется гравитационная волна. И моя душа просто прыгала из одного сервера к другому, пока тело не телепортировалось в нужное место.

– И почему там не остался?

Арагонда легко вздохнул.

– Хочешь услышать забавную вещь? Видишь оболочку, в которой я сижу. Она принадлежит этому миру. Моя власть ограничена осознанием. Чем сильней оно, тем проще я управляю ограничением, – произнес повелитель слова так, как сам понимал. – Но я всё равно живу по законам этого мира. Одиночества мне не избежать. Только питомцы хорошо скрашивают жизнь, – высокомерно утвердил и вдруг сменил голос. – Я хочу, чтоб ты знала. Эта планета – лишь остановка. Мы туда полетим, чтобы сделать передышку в долгом путешествии, чтобы возродить нашу империю и построить много новых кораблей.

– Тогда позвольте мне назначить нового советника.

– Нет. Знаешь, я понял, что в некоторых вещах был неправ. Я решил пересмотреть некоторые принципы управления.

Анида вопросительно вгляделась любопытными глазами.

– Увидишь, – ответил повелитель с усмешкой. – Признаюсь, ситуация с "Орденом" кое-чему меня научили. Я хочу пересмотреть некоторые взгляды. Боюсь, только займет это годы. Но не страшно. Время меня не пугает. Теперь нас не пугает... моё дитя, – добавил Арагонда. Он погладил пряди Аниды у рога и снова посмотрел за окно.

Всё же он не должен сдерживаться – так решил Арагонда. Он должен давать больше. Но не всем. Лишь особым. Лишь тем, кто заслужил его привязанности. Да, именно привязанность. Та сила, что сотворена связью. В этом чувстве было нечто правильное, древнее и родное, будто, как бессмертное желание, оно существовало с ним всегда. Сейчас Арагонда привязался к Аниде. Она стала для него той чистой связью, поэтому заслужила большее.

– И как только мы укрепим империю, то сразу же двинемся дальше, – с вздохом сказал Арагонда.

– Что же мы ищем?

– Зов воли, – потаённо закончил Арагонда беседу.

Большего он ничего не сказал. Но для Аниды другие слова были бы лишними. Она в восхищении глядела на повелителя, осознавая – вот что бывает, если всемогущему дать власть над смертными. Ведь для него нет ничего важнее нашего страдания. Только так мы расцветаем, а он поглощает плоды и живёт. И, несмотря на это, Анида не чувствует рядом с ним отторжения или страха. Из всех в этом мире Арагонда остался единственным, кто был не врагом, а своим. Поэтому Анида принимала его таким, каков он есть.