Его прозвали Альбертом

Глава 1

Кто согласится с тем, что друг этот тот, кто безоговорочно поможет тебе в тяжкую минуту. На кого можно положиться, довериться и раскрыть ему все свои тайны. И быть уверенным, что он никому никогда их не расскажет. Ибо настоящий друг лучше промолчит, чем сдаст тебя за первый попавшийся предмет, которого у него никогда не было. И кто норовит поскорей его предоставить и даже отдать за даром, только бы он все досконально, с точностью до мелочей раскрыл секрет друга, после уже бывшего друга. Потому что я Альберт. Кстати я Альберт, друг Вашего рассказчика, который повествует Вам, дорогие читатели, эту забавную, на мой взгляд, историю! Мое имя на древнегерманском означает «благородный блеск» Забавно, не правда ли? «БЛАГОРОДНЫЙ БЛЕСК». Звучит очень заманчиво и меня радует, гордо! Если верить значению, то я благородный! И все же нет. В этой части я пожалуй воздержусь от комментария. Уж больно я придирчив к подобным хвалам в мою сторону. А вот что — ж насчет блеска, то мне нравиться. Я — блеск, я озаряю блеском все, к чему бы не притронулся. Это славно, очень даже славно! Так вот, вернемся к другу. Я бы ему может и простил, но относился бы к нему уже не так как раньше. С презрением, с обидой, с ненавистью и может даже с сожалением. Не знаю, почему с сожалением, сам бы рад найти ответ, но, увы, его пока я не нахожу. В Дрездене, в самом крупном по численности населения и шумном по вечно спешащим, вечно сновавшим кто куда, людям. В городе, где крупно развита промышленность, огромная проживаемость людей: если быть точным, в пятьсот тридцать тысяч человек. Доступным торговым путям и прекрасной, на вид жемчужной, прозрачной, как стекло, водой, поражающей своей красотой и масштабностью, царицей всех рек, непредсказуемой Эльбы, которая омывает весь Дрезден. Здесь в порту я и познакомился со своим будущем другом, автором этой незаурядной истории. Я, молодой человек, со смуглой кожей, узкими скулами, большими глазами, толстыми губами, с огромной, лохматой и всклоченной, с длинной, черной шевелюрой до плеч, завязанными синей веревкой, из синтетического лайкра, очень эластичная ткань, советую применять в быту. Она обвевает мою голову, прижимая волосы, тем самым помогает мне, что бы волосы, не развивались на ветру и не мешали. Потому что я работаю гидом на пароходе. Вы знаете кто такой Гид? Экскурсовод, проводит различные экскурсии на теплоходах, по просторной реке Эльбе, а так, как посетителей бывает много, мне приходится общаться и демонстрировать все прелести Дрездена, а волосы мешали бы мне. Их пришлось бы постоянно...

• На этом попрошу тебя, остановится Альберт, спасибо за помощь, дальше я сам!

• Как скажешь, брат! Все к твоим услугам, все что пожелаешь! Ну вот опять веревочка распалась, пойду, поменяю.

Так вот, я попал на этот пароход не случайно, мне захотелось подробнее разузнать о городе, увидеть его своими собственными глазами, доказать себе, что я был не прав. Что Дрезден самый неподражаемый, самый чудесный город из всех городов всего земного шара; Прибыл я в Альтштад на самолете рано утром, в аэропорт Дрезден — Клоче, играя роль туриста. Я турист! Кстати к сведению: Альтштадт — это старый город, полон музеев, театров, различных магазинов и т.д., как после я узнал. Мои родители решили отдохнуть друг от друга... Ну как отдохнуть? Там все плачевно... Отец все же забрал меня в этот чудный город, сказав мне: «Дрезден! Самое что ни на есть историческое полотно, хранящее в себе не раскрывшие еще человеком тайны, в нем много старинных достопримечательностей и живописного искусства в стиле барокко, неясные, странные, причудливые формы разных доисторических скульптур, оставшееся наследия еще из Флоренции, в эпоху Возрождения». А сам город еще в конце пятнадцатого столетия был перестроен в ренессансном виде. Марице Саксонском. «Ооо... Как он любил все это говорить из истории, которую нам преподавали еще в школе. Я все это ясно помню... Когда выходил к доске, поднимая руку с мелом, тут же зависал, оставался неподвижным до тех пор, пока не вспомнишь. При этом думая.... Год рождения императора Николая второго, даты правления его и отлучения от Церкви, что случилось с его семьей и с ним... И т.п... Как отец умел философствовать, ууу... дух захватывает, у меня лично! Еще он добавил: «В литературе ему дали названия, как город Флоренцией-на-Эльбе, расположенном не далеко с Чехией, на реке Эльбе, которая и разделила его на две половины. Спросишь, почему город так именовали?» — говорил он мне еще в самолете. Не помню, дал ли я ему согласия или принял решения дальше не слушать и не вникать в суть его слов. Потому что мне было не интересно, сознаюсь Вам. Но отца я любил, и его философские рассуждения, и превосходные знания в области исторических наук — я ценил! И придавал им большое значение. Они не казались мне глупыми рассуждениями. Так как отец мой с самого детства увлекался историей всего мира, как мне известно, из его уст, и сомневаться в этом, я даже не смел, так что мне лишь оставалось его слушать, дабы не обидеть. Такой я уж уродился, что меня это никак не увлекало. Но повторю, сомневаться я не смел. Даже старался, разделят его мнения, и добавлять свои мысли по поводу ... ну, например... О гладиаторских побоищах! Когда Рим жаждал кровопролитных зрелищ... Об этом можно говорить бесконечно. Одним словом отец мой полностью посвятил себя сложной профессии, как история. Что насчет мамы, то здесь скажу Вам лишь одно, она видимо поняла всю безнадежность и бессмысленность отцовской профессии, и твердо решила, что стоит расстаться и покинуть нашу, итак, не большую семью. Я был единственным ребенком семьи Никифоровых. Что побудило маму окончательно развестись с отцом? Так это его такая притязательная и всепоглощающая творческая профессия, быть историком. Вот если на минутку представить, жизнь нашей семьи протекала под вечными ссорами и разладами. Отец никаким образом не пытался даже посодействовать маме в чем-то. Он соглашался, предпринимал что-то в своей голове, выговаривал это, разъяснял, но лишь наобум. А приложить усилия и найти выход из сложившиеся ситуации, которая только усугубляет положение, он не мог, да и не хотел вовсе... Лишь бы жена, моя мама, от него отвязалась. Ведь отец увлечен в данный час своим неотъемлемым делом. И пусть Лидия Егоровна там свирепствует, мне до «лампочки». Как он выражался: «До жены как до лампочки горячо рукой достать, обожжешься да еще в отместку ко всему прочему, получишь пару серьезных ожогов». Этим выражением он окончательно и бесповоротно поставил точку в их отношении, сгубил тридцатилетний стоженный временем союз, крепчайший семейный уз! Обидел мою маму до глубины души. Из крайности в крайность металась Лидия Егоровна, считая правильным покончить раз и навсегда с этим человеком, забыть о том, что они когда — то были вместе и жили в благоприятном браке, но тут же она противоречив себе, пыталась сама действовать, исправить положение, выискивая подход к мужу... Но все же после длительных и раздражающих ее мыслей, она осталась при своем: «Почему я должна одна все предпринимать, действовать, искать и расстраивать себя! Когда этот человек, и усом не дует, что бы поддержать, помочь мне в тяжкую минуту и безвыходном положении... Но как ни старалась мама, все же убеждалась еще в одном, для женщины самом губительном и несправедливым по отношению к ее настоящим, неподдельным чувствам к мужчине... приходила к единому не утешающему ее, мнению, что муж больше не вожделеет ею, не любит так, как любил раньше, пылко и жгуче! «Во всем виновато его влечение к вечным рассуждениям и философствованию»... Взбудораженном, в какой — то степени и яростном состояние, мама не пощадив мой юный возраст, мою психику, стала все это высказывать лично мне. И на мою головушку безостановочно посыпалось мамино наболевшее. Я со вниманием относя к ее речам, я понимал, что сейчас и настал этот день расставания, и что Лидия Егоровна взбешено, на последних порах сдержанности, наносит ответный удар; но только выслушивать пришлось мне. Вот как он проходил, этот диалог между родными людьми:

Раскаты правосудья, одного из членов семьи.

"Он совсем уже грезит этим и потерял всякий интерес ко мне. Меня не слушает, огрызается, смотрит укоризненно и обвинено... Постоянно засиживается в кабинете за письменным столом, да пишет, читает, изучает.... Редко выходит из-за стола, закрывает на ключ дверь, как будто все под запретом держит, опасается, что исчезнет для него важное... Недоверие и вычурность к родным ему людям, Дима, сынок.... уходит... куда? Одному Богу известно. Мальчик мой, я так больше не могу. Силы на исходе и вот, вот настанет время, я пролью слезу отчаяния. С нетерпением, в порыве негодования, выскажу ему все то, что накопилось за последнее время, мученической супружеской жизни... — после этих сотрясательных слов мама перестала плакать, стерла платком с лица макияж, который растекся от многочисленных проливаний слез, и проговорила, с каким — то грозным и напряжённым видом: — "Воцаряется некая атмосфера добро склонности и взаимопонимания между супругами, когда те, сближаются и создают семью, многие придерживаются этого мнения. Соглашаются и поддакивают, заговаривая и суля кому-либо, о тех редчайших чувствах, во время сближения возлюбленных... Все это яркий, наглый обман! Время, оно, способно все решить и переиначить, как ей вздумается. Ты бессилен, беспомощен, что-либо изменить и противостоять этому. Дима, время, не стоит на месте, между нами, с твоим отцом, больше не промелькнёт та прежняя пылкость, та влюбленность, которая закружила нам голову... Если бы нас разлучили, помешали обрести счастья, и мы бы разбрелись кто куда.... все равно та нить, сплетённая нами, под воздействием, все же осталась бы целой и невредимой. Ее невозможно было искоренить, потому что она святая, не поддельная, не подвластная, она чистая и праведная! Но лишь стоит одному из членов семьи, оступится и не попытается даже исправить, то нить, мой друг, постепенно будет распадаться, и вскоре развеется пеплом, сгорит и никогда не восстановится, даже если мы захотим вновь ее воссоздать, то пожалеем... ничего не выйдет, пустая трата сил и нервов... Как ком в горле.... Пойми же, Дима, в ранние годы, при первых еще отблесков нашей взаимности, влюбленности и чуткости друг к другу, этой вот тонкой, толерантной и проницающей душу явлением, как привязанность к любящему тебе человеку, становится для тебя чем — то редким, поистине превосходным и чарующим! Тебе порой кажется, что Вы созданы друг для друга, Вы неразделимы, вот оно настоящее счастье! Подаренное свыше, привнесено в твою жизнь, которое вмиг поменяет весь твой смысл существования! Ведь, у женщины в основу всей ее жизни, за исключением само совершенства и познание вечной красоты и грациозности, проложен еще один компонент, резко отличающийся от мужского эго, это ценность! Быть кем — то нужной, любимой и единственной супругой в жизни мужчины. И женщина это ценит в первую очередь! Она этим дорожит! От мужчины женское сердце требует упования, восхваления и огромное пристрастие к жене, в его глазах! А с ее же стороны все это ощущать на себе, и быть уверенной, что вот он тот идеал, тот, кем представлено свыше!... Как же я помню, так живо, так отчетливо, как будто, вот сейчас не здесь, а там, у моря, слышу шум прибоя, чувствую не большой озноб, легкое головокружение, от парящих в небе чаек. Когда глядишь в небо, ощущаешь эйфорию и невесомость, тебя уносит от проблем, от всего, ты чем — то наполнена, одурманена и тебе так хорошо! Так вольно! Все как будто тенденциозно! Вся эта тенденция вещей, ты у моря, шум, чайки, твой любимый и желанный, неповторимый.... Накрывает тебя пледом, согревает своим теплом, искреннее, так честно, шепчет тебе что, любит. Никто ему больше так не мил, как я! Все это приводило в восторг и веру в надежный, редкий, длительный брак. Это было шестого Июля, в день нашей годовщины... В этот момент, моя мама, как — то переменилась в лице и с усмешкой, как — то иронично посмеялась. — «Как же совпало, а завтра наш всеми обильный праздник, Ивана Купала! Как мы обливались водой, а потом... и вдруг все так, пронеслось покатанной, и время, время.... Шло, шло... все угасало, изнуряло нас, опять влекло, потом снова поглощало в ужасы и страдания. Семья рушилась, постепенно, а мы слепы и по ныне... любовь, та о которой мечтает каждая, к которой так стремится, просто исчезло, покинуло нас и навряд ли посетит снова... Я не верю! Я не вижу, даже ни малейшего шанса. Не вижу, попытки, что-либо исправить, начать сначала. А все потому что, отцу твоему безразлично, ему плевать! Он видит, он не глуп, все сводится к одному, расставания и утрата. Распад семьи, но отцу твоему до этого нет никакого дела! У меня такое предугаданное чувство, что он выжидал, жаждал этого, что бы разойтись со мной! Ему бесполезно, что-либо объяснять....Всему есть предел, дорогой, всему. И объяснениям твоим поступкам... Она сжала губы и пристально взглянула в сторону двери, дабы убедиться слышит ли он, шелохнется или встанет все же со стола и выйдет, посмотрит ей в глаза и осмелится что-нибудь в противовес высказать, но ожидания не оправдались. Отец по-прежнему находился все в том же положение, и даже не шевельнулся... Все это было прекрасно видно через стеклянную, позолоченную дверь. Минуту погодя прилив возмущённости вернулся к ней: — «Мы оба виноваты, я со своей стороны, за свою нестерпимую жестокость и опрометчивость, опровергающую мужа, он же за свою халатность, душе-травящею небрежность по отношению ко мне. Мы оба, согрешили, оставив тебя без матери, без полноценной, имеющей место, правильно сложенной семьи... Воспитание, играет не маловажную роль, в семейном круге! Как и с отцовской стороны, со стороны мужской. Так и с женской, с материнской. Но этот баланс был нарушен, стал нам непостижим, и нам отвечать за его перевес. Опустошённость, мрачную пустоту, страшную, издевательскую, убийственную, чувствую всем своим женским, тонким и ранимым нутром. Дима, тебе пока этого не понять, да и не нужно, упаси Господь, тебе такого счастья»... Все! Путь лишь один, уход от этого неблагодарного завсегдатая, от твоего несносного отца!

Все это печально, не правда ли? Это пик, это то, чем обладать не стоит, категорически и относительно не стоит. Я никогда ее такой не видел, не приходилось даже быть инициатором и участником ссоры моих родителей. Это для меня впервые... Из слов мамы, я сумел уловить, что ненависть и злоба, это побудитель. Ответный, вынуждающий, неизведанный, и в то же время, затаившееся гнев к близкому человеку — влечет к хаосу и разрушению семейного брака. Следует анализировать свои действующие поступки! Мне до сих пор так жаль маму, но и отца тоже. Ведь он так же в чем-то прав. Себя он не считал предшественником ссоры, он догадывался, наверняка, что рано или поздно вся это суматоха и неразбериха, приведет к летальному исходу. Все это уже сводило к разводу, время пришло, и пора расставаться... Мама была накалена, как электрическая плита, до предела нормы, ее как будто подменили, и вот, вот она взорвется, и крах всему... Но этого не произошло. Последнее что я помню, это как Лидия Егоровна, в спешке складывала в огромные походные сумки вещи. Раскладывая мелкую бижутерию, женские принадлежности и прочее. Откладывая в сторону, подаренные отцом вещи, косметику, бусы и сережки, которыми мама дорожила, а свое нажитое, она упаковывала в сумочку. После попрощалась со мной, расставляя сумки у двери и проговорив, то проговорив, что навсегда западет мне душу: " Дима решайся, если идешь со мной, то знай, приняв такое решение, ты наотрез перестанешь видится с отцом, и тесно общаться с ним ты не будешь никогда. Или все же останешься с ним? Решайся, милый! Какой там выбор, когда я погруженный случаем, потрясенный, растерянный мычал что — то себе под нос, и от волнения не мог проронить и слово. Я еле выговорил: Мама, я... По глазам моим она поняла, что уходить от отца я не намерен. Не горел желанием! Я даже не плакал, настолько мужественно держался я, что вскоре удивлялся самому себе. Пока ваш герой повести остолбенев, вперив взгляд на дверь кабинета, с надеждой, что отец все же выйдет и попрощается, Лидия Егоровна окинув уставшим взглядом последний раз зал, хлопнула входной дверью квартиры и с этого дня, не вернулась домой... Ушла! Дверь захлопнулась, ушла... а об отце даже и не вспомнила. А в этот роковой, нравственно изнуренный для нас с мамой день, когда о полноценной, взаимопонимающей и ни в чем не нуждающейся семье, и думать не смей. Папа по обыкновению все в том же сидящем положении, разучивал и изучал какой — то город, страну или что — то в этом роде... И даже мыслю не пошевелил, не думал, о том, что мама прощается и уходит от нас навсегда... Этот день не пощадил ни меня, ни отца... а может я опять заблуждаюсь, отца он не затронул никак... мне он запомнился мерзким, злорадным и удушающим пятном, черным и смертельным. Он причинил мне неизлечимую никаким лекарством, боль, подарив мне чувства, не похожие на те, к которым часто стремится человек, что бы заполучить их, таких, как: путь к — блаженству и притязательности неземных, процветающих чувств! Этот же неблагодарный час разлуки оказался тупиком в моей жизни!.. Как относя к этому повороту событий, папа, остается для меня загадкой... С тех пор Лидия Егоровна живет от нас отдельно, далеко, в Москве. Не скажу, что мама бросила нас. Нет! Тогда, когда она покинула нашу семью, ее можно было понять. Этот протест выставлен как защита, она выплеснула весь свой негативный фактор на мужа, в порыве бунтующего в ней эмоционального всплеска, тем самым отпустив и очистив себя от накопившегося внутри гнева. Но годы прошли, и все это утихло, потухло и больше не тревожит ее. Время — лечит! Ни смотря, на развод, она все равно продолжала поддерживать с нами отношения. Но уже не семейные, а дружеские, как друг семьи. А мы с Петром Александровичем, моим отцом, решили покинуть Россию, по причине уже давно изложенной выше... переехав в восточную часть Дрездена, столицу Саксонии. И остановились в одном из небольших отелей. Названия я его не запомнил. Да и незачем мне. Лишний раз забивать голову всякой совсем не нужной, я бы выразился даже, нестоящей информацией, лишь себе вредить. Петр Александрович был высоким, с каштановыми волосами, с узким носом, худ, с тонкими кистями, с голубыми, полными безграничного счастья, радости и жизнелюбия, глазами. Порой мне даже казалось, что папа никогда не расстраивается и не жалеет об ушедшем, покинувшем, или бросившим его (речь идет о маме), счастье. В этом я ему уступаю. Он добродушный человек. А я совсем не его склада характера, и ума тоже... я в маму. Придирчивый, занудный, строгий к незнакомцам, иногда веселый и энергичный парень. Таким я себя считаю! Есть у меня еще одно качество, но о нем Вы, все любящие мной читатели, узнаете скоро; не стану раскрывать его раньше времени.

Отель представлял собой бетонное сооружение, в виде трехэтажного особняка. Стены его были разукрашены желтой краской. Окна оказались довольно своеобразные! Каждое окошко расположилось друг от друга на нейтральной стороне. То есть стандарт и безопасность обеспечен! Не знаю как остальным, но фактура окон показалась мне совершено не идущей в разрез с архитектурой самого здания. Как — будто архитекторы не заморачиваясь, привнесли лишь часть современности в окраску, в крышу, так как она была черепичной, а вот в отделку окон, совершено не приложили усилий. В России именно такие же окна в частных домах, в большинстве случаях похожи. Либо в Церквях точь-в-точь есть такие же оконные рамы крестом. Но в Церкви они оправданы, все же святыня и почитает символ креста, превознося его даже в отделке окон. Но здесь же что-то в них не так, странно все же... Помимо всего прочего, окна первого этажа, сильно отличаются от верхних, лишь опять ставками рам, для поддержания стекол. Там совершено другой «ставной узор». Тоже деревянный и маститый, как и весь отель. Сверху, на самой крышей кочуют и без того обоюдные маленькие окошечки. Им суждено разлучится, и встать через каждое большое окно. Если быть точным, несколько окошечек идут в рядок на самой верхней ярусной черепичной крыши, а два небольших окошечка остаются по бокам, заграждения, у которого в середине тоже имеется глазок, в виде окна. И стоят они там неспроста, придают разнообразный интерьер крыши. Приезжий человек, в роде, меня, которому не удавалось прилететь или приехать в совершено отдаленную и не знакомую страну, разинет рот от удивления и от огромнейшего впечатления от всего, что увидит своими глазами. Что потрогает своими руками, ощутит необыкновенный воздух, вкусит какой-нибудь фрукт, или же иные яства, чудесного Дрездена, побродит по закоулкам, улицам, тщательно осмотрит все, что выпадает на долю его взора, разглядит и очаруется! Сочтет для себя вывод, как же все-таки здесь необъятно! И начнет сравнивать свою страну с той, которую он посетил. Но только не я, я не намерен сравнивать Россию и Германию! Нет, уберегите меня от сравнений! Я сразу и бесповоротно утверждаю, твердо стою на своем: «У каждой страны свои достопримечательности, свои прелести. Каждая страна по-своему мила!» В общим отель выглядел как старинное сооружение конца семнадцатого века. Возможно ли такое? Что бы отель смог так прекрасно сохранится, изящно выглядеть и превзойти все остальные постройки. Думаю, что на этот вопрос у меня есть весомые аргументы, я отвечу, что такое вполне возможно, если соблюдать одно правило. Всегда обновляй старое! А иначе старое в скором времени разрушается, гибнет от многолетия, если ему не уделить внимания. Мы поспешно вошли в отель. Нас встретил человек, с бородой, небольшого роста, с азиатской внешностью. Он был в пиджаке, черных, отутюженных брюках и черных, с острыми носами, туфлями. Это человек оказался одним из служащих персонала отеля. Он охотно проводил нас к человеку, который выдал нам ключи. Он портье, его задача хранить и выдавать ключи, смотреть за порядком в вестибюле. Он специалист в этом деле! Отец отдал целую ассигнацию денег. Там была приличная купюра немецких денег. В каждой стране есть свои наименования денежных купюр. В Америке доллар, в России рубль... Крон в Чешской республике... В Германии, увы, я не знал и поэтому ограничился таким описанием. Незнакомец с черными, хорошо убранными волосами и с длинными бакенбардами, в коричневом пиджаке, провозгласил: «Господа, прошу!» Проводя нас вверх, по лестнице. Она была кругообразная и вела на второй этаж. Перила ее скрипели, когда мы, держась за нее крепко рукой, наваливались почти всем весом. От каждого скрипа, скрежета, становилось жутко и страшно. А вдруг она не выдержит и рухнет, и мы полетим вниз. Но к моему великому утешению, все обошлось. Мы достигли двери своего номера двести двадцать два. Открыв серебристым ключом двери, мы вошли. Вскоре мы не спеша расположились, и отец принялся опять за свои бумажки. Когда мы были еще в Москве, отец замещал руководителя, одного из своих приятелей в одном магазине, под названием «Своими руками». Продавал фигурки из мрамора, глины, пластика. Он успевал совмещать две работы. Школьным педагогом истории и руководителем этого еще не прославившего магазина. Но вскоре когда мы переехали, его приятель готовый уже бросить все к чему стремился, вдруг разбогател и осчастливил себя самого. И тут я полагал, что бумаги, которые он перебирал, и от которых не отходил день и ночь, относились именно к этому магазину. На днях перед отъездом, его приятель, передавал ему не большой, коричневый чемодан. В нем хранились эти бумаги и еще что-то, чего я не видел. Отец принялся за бумаги. И я знал, что от него в этот момент ничего не добьешься. Так как он полностью погружен в эту бумажную волокиту. Я приоткрыл окно. День был солнечный, погода благоухала, и щекотал не большой ветерок. Было свежо, спокойно. И дышать становилось намного легче, после всей это суматохи и переезда, мне хотелось лишь одного, это лечь и уснуть. Что я и сделал.

Триметаллические двойки, служившие номерным знаком нашего номера, было легко запомнить, и я никогда не терялся. Спустя трехчасового сна, я чувствовал себя немного пободрей. Отец все так же сидел в одной и той же позе за письменным деревянным, покрытым лаком, столике. — «Даже не поменял позы, все так же уставился, не моргая глазами в черные буквы. Даже не шелохнулся. Удивительно!» — думал я про себя. И это меня действительно смутило. Я был обескуражен. Но ненадолго. Я решил, во что бы то ни стало осмотреть город. Тем самым начиркав на белой бумаге, лежащей на столе, соответствующие слова: СКОРО ПРИДУ, НЕ ИСКАТЬ И НЕ ПЕРЕЖИВАТЬ, Я УЖЕ ВЗРОСЛЫЙ. И ПОЭТОМУ САМ ПРИНЯЛ РЕШЕНИЯ ПРОГУЛЯТСЯ. Я ПОКАТАЮСЬ НА ПОРОХОДЕ, ОСМОТРЮСЬ И РАССКАЖУ ТЕБЕ СВОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, НЕ СТОИТ ВОЛНОВАТСЯ, ПО ПУСТЯКАМ. ЧЕРЕЗ ПАРУ ЧАСОВ БУДУ ДОМА... НЕТ НЕ ВЕРНО, В О Т Е Л Е! Я надеялся еще этой предупредительной запиской, отвлечь отца от тяжко — сидящей работы, что бы он взбодрился и заинтересовался куда я, направился. Одевшись, выпив на ходу чашку кофе. Кстати кофе здесь отменное. Капучино, если не ошибаюсь. Вышел с отеля и направился в первую очередь к порту. Денег у меня было предостаточно, что бы провести незабываемый для меня, не знаю как для нее, вечер с красивой дамой. Следовательно, о нехватки денег на сегодняшний вечер, речи и не было.

Порт почти опустел. Люди не спеша покидали его. И не трудно заметить, что они были в самом, что ни на есть, довольном расположении духа. Этим они меня и взяли. Я сразу пожелал прокатиться на пароходе. Осмотреть хотя бы не весь, но часть города, проплывая его на туристическом судне. Да и время еще позволяло. Туристический пароход еще обслуживал желающих туристов. Хоть их было не так — то много, чем днем, зато просторнее мне. Я вбежал на паром и спросил у молодого человека, успеваю ли я. Он кивнул, тем самым давая согласия. Я расплатился в кассе. После он проводил меня на палубу и исчез из виду. Мне показалось, что он вел себя как — то застенчиво. Быстро бегал глазами и внезапно, без повода, скрылся. На часах показалось шесть вечера. Пароход отплыл от причала. Вечерний Дрезден мне казался удивительно красивым, восхитительным даже. Потому что, впервые я смог ощутить на себе всю безграничность, все превосходство, все великолепие непревзойденного города. Я был во многих странах, так как отец мой страстно любит путешествовать, а я всегда составлял ему компанию с мамой. Всегда путешествуя с отцом, я уверял себя, что каждый город уникален по — своему. Но вскоре разочаровывался, и следующие поездки меня лишь все больше и больше разубеждали. И я уже не так охотно ездил даже на море, без которого моя жизнь потеряла бы всякий смысл, думал тогда я... Но Дрездену удалось снова вернуть мне веру в то, что на Земле есть такие уголки, где тебе будет так хорошо и легко, где ты обретешь полную свободу и почувствуешь себя действительно не одиноким.... Где есть места, которые тебя смогут поразить своими просторами, яркими улицами, домами, магазинами... Я благодарен ему за это! Он сумел меня убедить и доказать: что Планета не маленькая, и есть на ней еще много всего интересного, чего ты еще не видел глазами и не ощущал на себе!.. На небе стали возводится звезды. Я немного очнулся от своих мыслей, когда пароход уже возвращался к пристани; я даже не заметил, как он развернулся. Передо мной снова стали мелькать здания, люди, которые еще бродили по мостовой. Собаки, кошки.... Все мелькало перед моими глазами. Я был в восторге! Вот неожиданно для меня, подошел тот юноша, с которым я встретился на перроне, и который проводил ошеломленного меня, после на пароход. Он нервно подергал подол своей сине — желтой курточке. Неловко кашлянул, взялся одной рукой за вторую и стал потирать ее. • «Вы что — то хотели»? — спросил я. Но на мои слова он лишь отвернулся в сторону и стал смотреть вдаль. " Вы, не тот ли человек, который помог мне пройти на палубу? Если не ошибаюсь, конечно" Он снова ничего не ответил и продолжал смотреть вдаль. «Ну что ж, раз не хотите отвечать, то, пожалуйста... Прошу меня извинить, мне нужно идти». • " Куда Вам нужно идти? • «Вы говорите по-русски?» • «Я жил пять лет в России. Как Вы думаете, могу ли я говорить по-русски?» • «Ам...» • «Не смотрите на меня так, как будто омара проглотили — Он засмеялся — Вы впервые видите человека, который способен выучить русский. Или Вас поразила моя внешность, а может прическа? Я немец, но это ничего не значит. Каждый может, если пожелает выучить язык любой Страны. Так куда Вы так спешите? Вы не ответили? И в целом, если Вы не знаете, то мы еще на пароходе и он через,... — Он снова засмеялся и посмотрел на белые часы. — Через десять минут будет подходить к пристани. Так что куда Вы собрались, ну если Вы умеете плавать, то, пожалуйста, дерзайте! Но учтите, полизать в леденящею воду, спасать Вас, рисковать своей жизнью, нет, не просите даже. Не умоляйте, не прибуду на помощь, не стану, мне моя жизнь дорога! А если спросят, почему стоял и наблюдал, даже спасательного круга не бросил, человек за бортом, тонет, то у меня на этот счет есть веские причины, ну первое и пожалуй единственное мое пояснение и оправдание, он сам прыгнул, сумасшедший, его никто не принуждал совершать нелепый поступок, так-то! • » К перрону" — поправил я его. • «Существенной разницы я не вижу, перрон или пристань, все равно оба слова несут одно значения...» • " «Несут» " - усмехнулся я, так, что бы он, не заметил. — Они что Вам грузчики какие-нибудь, что бы нести. Правильней будет, имеют или означают. Но никак не несут.... • Что простите? • Ничего, ничего... Я так о своем... • Вы новенький? • То есть? • Вы приезжий?.. Турист?.. Так проще? • Ааа... Вы в этом смысле. Да, да! Конечно... Я приезжий. Сегодня утром прилетел на... • Можете подробно не рассказывать, на чем добрались, итак, понятно на чем. Сказав это, он повернулся ко мне. Пристально взглянул в мои глаза, и снова отвернулся. Мне от его взгляда стало дурно, стало не по себе. В течение трех минут мы молчали. Он по — прежнему глядел в даль. Какой — то большой, огромный теплоход стал догонять нас, потом обошел стороной. Эта махина меня отвлекла от наблюдения за этим загадочным человеком. Я вновь повернулся к нему, и если на чистоту, во взгляде его я прочитал некую растерянность, и даже нерасторопность. Взгляд его стал вдумчивым, каким то не спокойным, он бегал глазами. Он нервничал. Потом он стал рассматривать округу. Вдумчивый взгляд его направился в мою сторону, и он остановился снова на мне. — Так значит Вы турист? Очень приятно познакомится, меня зовут... Тут внезапно для нас пароход стукнулся об стенку перрона. Нас пошатнуло. Меня укачало и он заметив это, предложил мне присесть на скамью. Потом достал из кармана платок и сунул мне. — Ну что ж пора прощаться, да и Вам, я думаю уже нужно идти, родители небось переживают. «Ауфидерзеин» незнакомцам — сказав это, он усмехнулся и глаза его засверкали от радости. Платок я свернул и положил в карман. Чему он радовался я так и не мог сообразить, но одно меня встревожило, этот его тот обеспокоенный взгляд... Я медленно спускался с небольшой лестницы парохода. Спустившись, я в раздумье направился домой. Повернувшись к нему, я обнаружил, что он стоял на краю парохода и закрывал железной цепью вход. Из-подло бия глядел на меня, тот человек, который пугал и настораживал меня весь круиз, но монотонный взгляд его опустился вниз и незнакомец снова стал копошиться, закрепляя и убирая что — то. Я отвернувшись, быстрым шагом направился в сторону отеля, по мостовой. — Альберт... Меня зовут Альберт — крикнул он мне вслед, и звонкий голос его пронзил меня насквозь. У меня даже не много заложило слуховой канал. Я вернулся в отель. Отец все еще сидел за бумагами. И смею думать, он даже не тронулся с места в поисках меня. И записка, оставленная мной, лежит все на том же месте. С мыслю о том, что некий, который сегодня тебе показался каким — то странным, с мыслю кто он? Я лег в постель, и произнес, уже засыпая его имя, которое так отчетливо было слышно, когда я возвращался в отель...