Егерь нечисти. Гроза над Чёрным Логом

Глава 1. «Синяя гроза»

Опилки под пнём ещё пружинили под сапогом. За неделю их прибило бы росой, вмяло в мох и затянуло паутиной, а эти лежали сухим кольцом и пахли живой смолой.

Пней было три, все высокие, в две ладони от земли: пилили торопясь и лишний раз не гнулись. Вершины бросили рядом, обрубив сучья кое-как. Взяли ровные строевые сосны с южного края выдела, там, где к делянке подходит старая волоковая дорога.

Я обмерил спилы, записал диаметры и номер квартала, снял точку. Потом прошёл по дороге шагов двести и нашёл колею от прицепа — узкую, легковую. Возили частями и не один раз.

Третий случай за месяц на моём участке, второй на этой дороге. Прошлые два пришлись на выходные, и я успел решить, что берут приезжие. Сегодня среда. Приезжие в среду не работают.

Акт пришлось составлять на капоте. Бумага липла к горячему железу, ручка проваливалась во вмятину от прошлогоднего сучка, и подпись совсем не выходила. Лесничеству отсюда не дозвонишься; значит, завтра с утра к Анохину, с актом и точками, и пусть он пробивает прицеп по деревне сам — у него это выходит быстрее и законнее.

Вторую неделю район держал под тридцать. Пятый класс пожарной опасности объявили ещё в понедельник, дождя не было три недели, и под сапогом хрустело, будто идёшь по щепе. В такую погоду любая искра успевает раньше человека с лопатой.

Связь нашлась на гриве, у геодезической вышки. Одна палка, и та плавала. Я встал так, чтобы её не потерять, и набрал дочь.

— Ты откуда? — сказала Полина вместо «привет». — У тебя в трубке гудит.

— С вырубки. Собираюсь домой.

— Ага. В субботу тоже соберёшься?

Я переложил телефон к другому уху. За Чёрным Логом стояла туча с ровным серым основанием, широкая на весь горизонт.

— Приеду в пятницу вечером. Отгул написал.

— Ты в мае два написал.

— Поль.

— Я не ругаюсь. — Она помолчала. — Просто скажи заранее, если не сможешь. Я хоть автобус ловить не буду.

Связь кончилась на слове «заранее».

Туча шла с северо-запада. Под её основанием висели серые полосы, и ни одна не доставала до леса: вода испарялась на полдороге. Вирга. Из такой можно ждать дождя до утра и не дождаться, а молний в ней хватит на весь мой обход.

Это и есть то, чего в июне боятся все, кто отвечает за лес: гроза без воды. Она приходит, отрабатывает по вершинам и уходит, а через сутки, когда никто уже не смотрит, в трёх местах поднимается дым.

До кордона оставалось девять километров, из них четыре низиной. Я успел проехать пять.

Шквал догнал «Ниву» на спуске. Сначала пошёл верх — вершины качнуло разом, в одну сторону, и сверху посыпало сухой хвоей и прошлогодними шишками. Потом ударило понизу, и осинник справа затрещал сразу в нескольких местах.

Я услышал первую осину. Легла она метрах в тридцати впереди, поперёк колеи, вершиной в кювет. Объезжать её по низине с тамошним грунтом смысла не имело. Я воткнул заднюю и пошёл назад по своей же колее, пока обочины не разошлись настолько, чтобы развернуться.

Волоковая дорога по гриве длиннее на километр, зато там сосняк на камне и корни держат. Туда я и полез, через канаву, на первой пониженной, слушая, как под днищем стучит валежник.

Ель ударила в землю за кормой уже на подъёме; толчок пришёл через сиденье в поясницу. В зеркале дорога закрылась лапником — плотно, надолго, до бензопилы.

Первая молния встала над Чёрным Логом синей, как сварочная дуга, и держалась дольше, чем положено молнии. Гром пришёл секунд через восемь. За ним ещё одна, и ещё, и все туда же, в одну сторону, будто в той стороне для них было что-то приготовлено. Между разрядами не упало ни капли.

До ворот оставалось метров триста, когда над двором поднялся свет.

* * *

Свет держался, пока я считал до трёх. Потом двор снова стал вечерним.

«Нива» накатом вкатилась в ворота . Я заглушил её у навеса и вышел.

Во дворе пахло горелым лаком. Из приоткрытой двери сеней тянуло дымом, тонкой ровной струйкой, без порывов. Это хорошо. Рвётся дым там, где уже гуляет пламя.

Ввод у меня идёт через ящик на стене, под козырьком. Я откинул крышку и опустил рубильник. В сенях щёлкнуло, лампочка над крыльцом умерла.

Огнетушитель лежал за водительским сиденьем. Углекислотный, двухкилограммовый — порошковый я возить перестал давно: порошок забивает всё, что потом надо чинить.

Раструб прихватывает кожу, поэтому держат за ручку. Я сорвал пломбу, поддел ножом крышку щитка и пустил струю снизу вверх, короткими.

Шипело секунды три. Потом в сенях осел белый холод, и стало видно работу.

Автоматы почернели. Изоляция на вводном кабеле вздулась пузырями и лопнула в двух местах. Счётчик оплавился по нижней кромке, стекло треснуло от угла до угла. Огня не осталось. Осталась вонь и понимание, что дом сегодня без света, насос не пойдёт, а электрик из Черноречья приедет не раньше пятницы.

Генератор в сарае. Топлива сорок литров, из них двадцать — неприкосновенные, на «Ниву».

Первый удар пришёлся в дуб, когда я стоял к нему спиной.

Вспышка и гром сошлись. Затылок обожгло светом сквозь кожу, звук вошёл в грудь и вытолкнул воздух. Второй удар лёг через три секунды, в ту же точку. Третий — ещё через три.

Земля дёрнула меня за ноги.

Обе свело разом, от пяток до паха, и двор ушёл вбок. Я оказался на четвереньках шагах в трёх от того места, где стоял, и трава была прямо перед лицом.

Шаговое. Разряд растекается по земле кругами. Ноги вместе, мелкими шагами к краю.

Я полежал, сколько нужно, чтобы вернулись ноги. Осмотрел ладони, согнул и разогнул пальцы, поискал на себе вход и выход. Ожога не нашёл. Рубаха сухая, волосы на предплечьях стоят дыбом и опадать не собираются.

Старый шрам от сучка на левой ладони ныл, как ноет к сырости. Сырости не предвиделось третью неделю.

Пахло озоном. Резко, до горечи в горле. В правом ухе звенело на одной ноте. Телефон в нагрудном кармане нагрелся и больше не включился.

Дуб раскололо от вершины до комля. Кора сошла длинным зигзагом, от развилки вниз и в сторону, и обнажённая древесина светилась белым в сумерках. Он стоял тут дольше, чем стоит дом. В такие и бьёт: высокий, один на краю поляны, корнями до воды.

Я поднялся с четвёртой попытки. Икры держали плохо.

Над разломом, в воздухе, стояли две строки. Читать их было нечем и незачем — они просто читались.

Зрение Межи открыто.

Путь не выбран.

Я закрыл глаза и открыл. Строки погасли.

Рука полезла в нагрудный карман за телефоном — снять. Телефон умер полчаса назад, и я это знал. Рука полезла второй раз.

Дуб остался расколотым, двор — двором. Не совсем двором. На верее ворот, там, где я каждую весну подтягиваю петли, тлела короткая наклонная черта, вроде затёса под краской. Такие же нашлись на углу сарая и на колодезном срубе, только те не тлели, а лежали холодные и серые, как остывшая головня.

А на крыльце, на трёх верхних досках, темнели мокрые следы.

* * *

Следы шли из дома.

Восемь отпечатков, босых, детских. Я померил ладонью: ступня сантиметров девятнадцать, лет восемь, не больше. Пятка узкая, пальцы растопырены, как ходят по холодному полу. Вода в углублениях стояла свежая, без пыли.

Замок я утром повесил сам и запер. Замок висел, где висел, дужка целая. Я снял его, толкнул дверь и вошёл не сразу.

Пол оказался сухой. Совсем сухой — от порога до печи, от печи до стола, до сенника, до всех четырёх окон. Вода начиналась ровно на пороге и шла наружу, вниз по ступеням, в траву.

В доме пахло как всегда: сухим деревом, остывшей золой, немного мышами.

У печи сидел старик.

Ростом с десятилетнего, сутулый, в чём-то вроде безрукавки из мешковины. Борода цвета печной золы, пальцы длинные и тёмные. Он перебирал гвозди из жестянки в жестянку и на меня не смотрел.

— Ну, — сказал он. — Досмотрелся.

— Ты кто?

— Кузьма. — Гвоздь перешёл в правую жестянку. — За печью с апреля не мели. Я мёл.

— Давно ты здесь?

— При Савелии уже был немолодой.

Стол на месте. Табурет на месте. Чайник, кружка, дедова тетрадь с расходами по хозяйству — всё там, где я оставил утром. Я положил на стол папку с актом, углом ровно к краю, и отошёл.

— Я тебя раньше не видел.

— Видел. Рукавицей на гвозде, тенью в углу, половицей, которая скрипит, когда по ней никто не идёт. — Он ссыпал гвозди в ладонь, потряс, послушал. — Смотреть — это у тебя теперь новое.

— Что было во дворе?

— Гроза.

— Кузьма.

— Синяя гроза. — Он поднял голову. Глаза оказались обычные, стариковские, с красными веками. — Такая раз в жизнь бывает. У меня нынче вторая.

Над столом, на матице, проступили зарубки. Я эту матицу белил три года назад и ничего под кистью не заметил. Теперь по ней шли короткие наклонные насечки, собранные по три. Света хватало, чтобы их разглядеть, — и ни на волос больше.

— Строчки видишь? — спросил я. — Над дубом стояли две.

— Строчек не вижу. — Кузьма пожал плечом. — Вижу, что тебя приложило и что ты встал. Савелия тоже раз приложило. Он после три дня говорил тихо и всё щупал косяки.

— На крыльце следы.

— Видел.

— Чьи?

— Не мои.

Я вышел в сени, вернулся с фонарём и посветил вдоль плинтуса. Сухо. Под порогом тоже сухо, и это было хуже всего: вода не может начаться из ниоткуда посреди половицы.

— Из дома вышло то, чего в доме не было, — сказал Кузьма мне в спину. — Значит, вошло раньше. А раньше оно войти не могло.

— Могло. Окно, подпол, труба.

— Не спорь, хозяин. Я за порогом смотрю с той поры, как твой дед под стол ходил. — Он поставил жестянку на шесток ровно, ушками к стене. — Смотрел.

— Ты можешь его найти?

— Я домовой, а не собака. — Он подумал. — В доме путаю тропу. Щели держу. Что за порогом — не моё.

— А если оно вернётся?

— Тогда узнаем, чего стоит порог.

Я обошёл дом изнутри, потому что руки требовали работы, а голова пока не годилась ни на что другое.

Ведро под коньком стояло сухим. Оно стоит там третью весну, с тех пор как расслоилась доска, и за три недели без дождя высохло даже по дну.

В северном нижнем венце нож вошёл на палец, легко, как в мыло. В апреле входил на полпальца. Каменка в бане так и лежала горкой камней с зимы, вьюшка ходила туго, печь при северном ветре дымила — это я знал и без всякого нового зрения.

Восемьдесят лет дому. Ремонта в нём на два лета и на две зарплаты, а зарплата уходит на бензин, патроны и алименты, и в этом списке крыша всегда третья.

— Кашу вчерашнюю не выбрасывай, — сказал Кузьма. — Оставь на шестке.

— Обряд, что ли?

— Порядок. — Он посмотрел на меня без выражения. — Обряды у тех, кто в доме не живёт.

Каша стояла в холодильнике, который сегодня не работал. Я переложил её в миску, поставил на шесток, разровнял ложкой, как ребёнку, и вытер руки о штаны.

— Доска у порога третий год гнилая, — сказал Кузьма. — Я говорил.

— Кому?

— Тебе. Половицей.

* * *

Ночью семнадцатого июня темноты у нас не бывает: солнце уходит неглубоко и ненадолго, вечерние сумерки без перерыва переходят в утренние, и в первом часу на дальнем столбе ещё можно прочитать номер квартала, не подходя вплотную.

Я взял из сарая пятидесятку, топор и фонарь, который в такую ночь нужен был разве что затем, чтобы светить под ноги в высокой траве, и пошёл от крыльца по следу — сосчитать, сколько его и куда он ведёт, пока роса не легла и не переписала всё по-своему.

Следы шли ровно, обычным детским шагом, без остановок и без пробежек, мимо колодца и мимо бани, к северной изгороди, где трава стоит по пояс и где я третью весну собираюсь ставить новые столбы вместо тех, что держатся на честном слове и на подпорках.

У изгороди они кончились. За жердями трава стояла нетронутая. Ни стебля.

Так бывает, когда потерял след сам: встал не с той стороны, засветил себе фонарём, принял чужую примятость за свою. Тогда возвращаются к последнему верному отпечатку и читают заново, медленно, от него.

Я вернулся и прочитал заново, и всё сошлось второй раз: восемь отпечатков от порога, полторы сотни шагов ровного хода вдоль двора и чистая, нетронутая трава за жердями, куда следы упираются и где они просто перестают быть.

После долгого вглядывания заломило правый висок. Белая ночь резала глаза сильнее обычного, а зарубки на верее к тому времени потускнели до серого, будто и там что-то расходовалось, пока я ходил.

Мимо дуба я прошёл, не задерживаясь. Расколотые половины держались на длинных белых волокнах, полосы коры лежали по всей поляне, и от них пахло обычной свежей древесиной.

Отца искали шесть дней, а нашли на седьмой, в двенадцати километрах отсюда, и в заключении написали несчастный случай в лесу. Мне тогда было шестнадцать. Из всего того сентября я запомнил только, как участковый втолковывал ей про сроки и порядок поисков, глядя в раскрытый блокнот и ни разу не подняв глаз.

Утро я расписал, пока шёл обратно: генератор, вода, Анохин, электрик, порог. Ещё надо было пройти гривы и старые гари: после сухой грозы дым порой поднимается лишь через сутки, когда замечать его уже некому.

На мой участок одному человеку нужно три дня, а завтрашний день у меня был один. Порог в списке я поставил первым и сам понял, почему.

Доску и топор я положил у крыльца и только тогда посмотрел на часы. Половина двенадцатого.

Кузьма стоял на верхней ступени, сложив руки на животе, и со ступени не сошёл.

— Через час стемнеет. Сколько нынче стемнеет, столько и стемнеет. Ей хватит.

— Кому?

— Порога у дома больше нет, Степан. Остальное — потом.

За полчаса мокрые пятна на верхней доске не подсохли ни с краю.