Егерь-3: Назад в СССР

Глава 1

Первый том находится здесь: https://author.today/work/238613

Из-под земли, из тёмной глубины лисьей норы доносились яростный лай и рычание.

— Георгий Петрович, отнорок держите! — крикнул я генералу. — Встаньте так, чтобы удобно было стрелять!

Генерал без споров занял удобную позицию.

В моих руках рвался с поводка Серко. Он хрипел, захлёбывался сиплым лаем и норовил просунуть в нору лобастую голову. Целиком пёс в лаз не пролезал — лиса выкопала его под свои скромные габариты.

Владимир Вениаминович, стоя возле главного лаза с ружьём в руках, прислушивался к звукам, которые глухо доносились из-под земли.

Там шла битва не на жизнь, а на смерть!

Фокстерьер Беглова сцепился с лисой где-то в самой глубине тёмного лаза, и мы ничем не могли ему помочь.

Лиса была опытной, ушлой. Она, видно, сразу поняла, что уйти запасным ходом не удастся, и решила драться под землёй. Хитрый зверь понимал, что люди с ружьями туда не пролезут, а с собакой можно потягаться. Когти против когтей, зубы против зубов!

Лицо Беглова побелело от волнения. Пальцы крепко сжимали шейку приклада.

Мы не знали ширину норы. Если в пылу драки пёс и лиса развернутся — лисица может броситься наружу и через главный ход.

Звонкий лай фокстерьера перекрывал высокое тявканье разозлённой лисы.

— Какого чёрта я только Жеку взял? — корил себя Владимир Вениаминович. — Два пса мигом бы с ней управились!

Он был не прав. Две собаки могли только помешать друг другу в тесной норе. Да и главной задачей собаки было выгнать лисицу наружу, под выстрелы. Кто же знал, что лиса предпочтёт отбиваться под землёй?

Серко, изнывая от нетерпения, снова принялся копать лаз, расширяя его. Он тянул и дёргал поводок, я еле удерживал пса. По лицу из-под шапки текли струйки пота, спина взмокла.

Собака и лиса дрались под землёй уже больше получаса, и никто не мог сказать — когда это кончится. А шутка ли — полчаса удерживать на поводке здоровенного рвущегося пса?

Сухие ломкие листья громко хрустели под сапогами. Октябрь выдался сухой, без дождей. А сегодня утром, как специально, ударил первый лёгкий морозец.

В такую тихую погоду лиса лежит чутко. Малейший шорох, хруст ветки или мёрзлых листьев может её спугнуть. Поэтому мы понадеялись на быстроту. Зашли к норе с двух сторон и сразу спустили фокса. Он залился радостным лаем, исчез в тёмной глубине лаза, и почти сразу мы услышали тявканье лисы и рычание драки.

— Похоже, пёс зажал лису в угол! — крикнул я Владимиру Вениаминовичу. — Справится?

— Должен! — ответил психотерапевт, но уверенности в его голосе не было.

Ладно, поглядим! Охота — на то и охота, что полной уверенности здесь быть не может. Или ты обхитришь зверя, или он тебя.

Холодный ветерок пощипывал щёки и кисти рук. Но мы в азарте не замечали его. Только приплясывали от нетерпения, переминаясь с ноги на ногу.

Нора была та самая, которую при нашей первой встрече мне показал Жмыхин. Лисята давно выросли и разошлись по участку, а мать осталась в этом овраге, который густо зарос березняком и ольхой. Нору она, как видно, выкопала сама — об этом говорил всего один запасной отнорок. У барсучьих нор отнорков и выходов куда больше. Иногда такие норы представляют собой целые лабиринты в несколько этажей, вырытые в песчаной почве.

Оно и понятно. Барсук зимой не выходит из норы — там у него обязательно должно быть тёплое гнездо и кладовая с запасами еды на долгую холодную зиму.

А лиса — это зверь-бродяга. Не в том смысле, что любит путешествовать. Но почти каждую ночь, если позволяет погода, лиса выходит на охоту. А днём отлёживается под ёлкой в корнях, или в утоптанном сугробе. Норой же пользуется от случая к случаю.

Только ближе к весне, когда лисы готовятся принести щенков, они снова активно ищут и занимают норы. Тогда и до драк доходит за удобное место для выведения потомства!

Но время от времени лиса, всё-таки отдыхает в норе, и мы застали её именно в этот момент.

Я убедился, что генерал и Владимир Вениаминович стоят наготове с ружьями. Отвёл Серко подальше и привязал его к дереву, чтобы не мешал. А сам взобрался на холм, под которым располагалась нора, лёг на землю и прислушался к лаю и рычанию, которые доносились снизу.

Я пытался определить — перемещаются звери, или нет. Сделать это было трудно из-за толщи земли. Минут через пять я убедился, что звуки доносятся из одного места.

Плохо дело!

Лисица окончательно решила не выходить наружу, и теперь вся надежда только на собаку. Фокстерьер упорен — он ни за что не бросит добычу. Отзывать его бесполезно. Остаётся только ждать, не ослабляя бдительности.

В октябре день не настолько короток, как зимой. Но всё же была опасность провозиться до темноты. Если в сумерках лиса всё же решится на бегство — стрелять по ней будет трудно. Скажутся усталость и плохая видимость.

Показалось или нет?!

Звуки немного сдвинулись, стали ближе к главному выходу из норы.

Я сделал знак Владимиру Вениаминовичу.

— Внимание! Вроде, на нас идёт!

Ещё через пять минут я убедился, что звук медленно движется. Похоже, собака тащила лису из норы наружу, а та упиралась изо всех сил. У фокстерьера мёртвая хватка челюстей. Жека способен часами висеть, вцепившись зубами в поднятую палку. В этом я убедился лично — Владимир Вениаминович вчера вечером хвастал, ради забавы.

Если пёс вцепился в лису — он её не выпустит. И похоже, собака, всё-таки, оказалась сильнее.

Ещё через несколько минут рычание слышалось у самого выхода. А затем из норы показался обрубленный курчавый собачий хвост. Хвост вытянулся и подрагивал от напряжения. Жека, изо всех сил упираясь крепкими лапами в землю, пятился и тащил лисицу наружу.

Я приготовил ружьё и крикнул Владимиру Вениаминовичу:

— Тащи пса!

Психотерапевт забросил своё ружьё за спину, ухватил Жеку за задние лапы и потащил из норы. Жека рычал, не разжимая челюстей.

Ничего себе! Так это мы не лису взяли, а матёрого лисовина, самца! И как только Жека умудрился с ним справиться? Понятно, почему лис не хотел выходить наружу — надеялся совладать с собакой и не подставиться под выстрелы.

Но Жека молодец — перебирая челюстями по густой лисьей шерсти, добрался-таки до горла и намертво вцепился в него.

Придушенная лиса слабо перебирала лапами. Плотно сжав губы, Владимир Вениаминович умело добил её палкой и принялся разжимать собачьи челюсти.

— Пусти, Жека, пусти! — приговаривал он, опустившись на колени. — Пусти, всё!

Пёс рычал, курчавая шерсть дыбилась на загривке.

Я почувствовал, как меня постепенно отпускает азарт охоты. Это всегда так. Пока зверь не загнан — не чувствуешь ни голода, ни жажды, ни холодного ветра. Только неистовое желание выследить, догнать и добыть.

Но едва охота закончена — все ощущения возвращаются с новой силой. И сразу чувствуешь, как бежит по вспотевшей спине холодок, как тоскливо урчит желудок, в котором с раннего утра побывала только чашка чая с бутербродом, как гудят натруженные за день ноги.

— Смотрите — какой красавец!

Владимир Вениаминович, наконец, выпрямился, держа в руках добытого лиса. Длинный рыжий мех с серебристой опушкой переливался при дневном свете. Широкая белая грудь и тёмные, почти чёрные передние лапы.

И правда — красавец!

Неутомимый Жека подпрыгивал и волчком крутился у ног хозяина, стараясь снова добраться до лисы.

— Отличный воротник получится, Володя! — одобрил, подходя, Георгий Петрович. — Подаришь своей Марине, чтобы почаще отпускала на охоту.

— Марина меня понимает, — протянул, почти пропел басом Владимир Вениаминович. — А вот дела, служба...

Он пошарил в кармане, вытащил кусок сахара и протянул его Жеке.

— Держи, неугомонный!

Жека, радостно крутя коротким хвостом, схрумкал сахар.

Георгий Петрович устало присел на поваленное бревно. Вытащил из кармана папиросы и закурил.

— Как ваша нога? — спросил я его.

— Да что ей сделается, — отмахнулся генерал. — Болит.

— Сейчас костёр разведём, чаю попьём, — сказал я. — Да и к дому.

Я принялся собирать дрова. Владимир Вениаминович подвесил лису на дерево — повыше, чтобы не дотянулись собаки — и тоже стал мне помогать.

Мы развели небольшой костёр, подвесили над огнём закопчённый котелок. За водой я не поленился сходить к озеру — в бочажинах на дне оврага вода была только стоялая, подёрнутая радужной плёнкой затхлого налёта.

Очень скоро в котелке забулькала вода. Я всыпал в кипяток горсть заварки, кинул для запаха несколько малиновых прутьев, которые сломал тут же, в овраге.

Дождался, пока чаинки осели на дно, и разлил по кружкам тёмно-коричневый горячий чай.

Владимир Вениаминович развернул промасленный свёрток с бутербродами.

— Жена собрала в дорогу, — улыбаясь, пророкотал он.

Шумно, обжигаясь, отхлебнул из чашки.

— Хорошо!

И впрямь, в лесу было хорошо. Наполовину сбросившие листву деревья стояли неподвижно. Каждая тонкая веточка отчётливо прорисовывалась в прозрачном воздухе. Только сосны упрямо зеленели, да по краю оврага стояли редкие тёмные ели.

Перекусив, мы залили костёр остатками чая и тщательно затоптали огонь сапогами.

— Пора идти, — сказал Георгий Петрович и со вздохом поднялся на ноги. Мы выбрались из оврага наверх и пошли берегом озера к базе.

Озеро казалось совершенно пустынным. Утки уже улетели. Ещё недавно на воде ночевали стаи запоздалых гусей, но и они ушли к югу. Я пригляделся и увидел, что ночью между стеблями тростника намёрзли первые тонкие ледяные забереги.

Наступило то самое межсезонье, когда охота по птице почти закончилась, а охота по первому снегу ещё не началась.

Охотники на базу наведывались редко — сейчас разве что зайца с гончими гонять. Но мало кто держал гончих собак в городе — эти псы не для тесной городской квартиры. А у сельских охотников были свои излюбленные места недалеко от дома.

По выходным заезжали рыбаки — выходили на лодках побросать блесну, половить тёмную озёрную щуку, у которой шёл осенний жор. Кроме щуки часто попадались увесистые горбатые окуни — почти чёрные от торфяной воды.

Поэтому в воскресенье вечером я с чистым сердцем закрывал базу на замок, садился в машину и уезжал в Черёмуховку, где и проводил всю неделю. С Тимофеевым мы договорились, что в случае чего-то неожиданного он предупредит меня по телефону.

Вот и база. Пока прогревался мотор «ЛуАЗа», я проверил — всё ли в порядке. Подёргал замки на дверях, по привычке покосился в сторону погреба.

Тогда, летом, во время обыска, даже бывалые милиционеры давались диву — сколько оружия припрятал Жмыхин под большим деревянным ящиком, в котором хранилась прошлогодняя картошка. А я даже не удивлялся, глядя, как в машину грузят автоматы и ящики с гранатами. Устал, не до удивления было.

А потом была бесконечная череда допросов и протоколов.

Дверь в дом пришлось устанавливать заново — старая ремонту не подлежала. Надо было её покрасить, да руки пока не доходили — то одно, то другое. Так дверь и белела свежей, уже начинающей желтеть древесиной.

К чёрту! Будет время — со всем разберусь.

— Давайте грузиться! — сказал я охотникам.

Собаки первыми запрыгнули в машину, обнюхались и мирно улеглись на резиновом ковре, который закрывал холодный металл кузова. Когда и как они успели подружиться — непонятно. Наверное, у собак, как и у людей, всё происходит по принципу «свой — чужой». Если видишь своего, то короткого взгляда достаточно для того, чтобы появилось доверие. Ну, а с чужим человеком сколько времени ни проведи рядом — понимания не будет.

И Серко, и Жеке хватило короткого обнюхивания, чтобы признать друг в друге родственную охотничью душу. И теперь собаки мирно лежали рядом, поглядывая на нас блестящими глазами и вывалив длинные розовые языки.

— Развалились! — с показным недовольством сказал Владимир Вениаминович.

Сгорбившись в три погибели в тесном низком кузове «ЛуАЗа», он искал, куда поставить ногу в огромном сапоге.

— Оттопчу лапы — будете знать!

Наконец, психотерапевт сумел пробраться к заднему сиденью и плюхнулся на него огромным телом, облегчённо вздыхая.

Я подал Владимиру Вениаминовичу ружья в чехлах, и он аккуратно уложил их вдоль заднего борта. Лису убрали в рюкзак, и псы то и дело принюхивались к нему, ловя запахи, незаметные для человеческого носа.

— Андрей Иванович! — просительно сказал Беглов. — Поможете с лисы шкуру снять? Сам боюсь испортить.

Я улыбнулся.

— Разберёмся, Владимир Вениаминович!

И тронул машину с места, бросив последний взгляд на базу.

Вечером мы варили уху на костре, на самом берегу Песенки.

Конечно, можно было воспользоваться и газовой плитой, и даже растопить печь. Тем более что ночь обещала быть холодной.

Но настоящая уха варится именно на открытом огне, она должна пахнуть дымом и свежестью.

Спешить нам было некуда. В этом есть особенная прелесть длинных осенних вечеров — чего-чего, а времени в них хватает.

Поэтому я вручил Владимиру Вениаминовичу удочку и отправил его на мостки — наловить окуней, плотвичек и любой другой мелкой рыбы.

Рустам, ожидая нас с охоты, переколол и сложил все оставшиеся дрова. Я показал ему лежавшие за домом кирпичи, которые частично уже вросли в землю. Они остались ещё от старого егеря.

Из этих кирпичей Рустам сложил что-то, вроде открытого очага. Развёл в нём огонь и поставил на кирпичи большой котёл с речной водой.

Это ещё одно непременное условие хорошей ухи — вода, по возможности, должна быть из того же водоёма, что и рыба.

Пока грелась вода, я выпотрошил и почистил пойманную вчера щуку. Отрезал голову, хвост и плавники, а похожую на торпеду тушку разрезал на порционные куски.

Голову и хвост я положил в котёл. Когда они сварились, деревянной ложкой на длинной ручке выловил из котла и выбросил. Есть там нечего — вся польза только в наваре.

К тому времени Владимир Вениаминович надёргал с десяток окуней. Их я чистить не стал — вырезал желчные пузыри, чтобы уха не стала горькой, завернул рыбёшек целиком в марлю и опустил на десять минут в кипящий бульон.

К тому времени над всей округой разнёсся умопомрачительный запах варёной рыбы. Откуда-то прилетела чайка и стала выписывать над костром круги. Временами птица хрипло и сварливо вскрикивала, словно жаловалась на несправедливость судьбы.

Я вытащил из котла марлевый узелок с завёрнутой рыбой и положил на траву остудиться. Чайка кружила чуть ли не над самой головой, требовательно крича.

— Погоди ты, — сказал я чайке. — Пусть остынет.

Бульон к этому времени стал мутным, белесоватым. Но так оно и должно быть.

Я посолил бульон, бросил в котёл мелко покрошенную картошку и разрезанную на половинки крупную луковицу. Добавил два листа лаврушки и несколько горошин чёрного перца.

Никакой крупы! Рис или перловка, конечно делают еду сытнее, наваристее. Но они превращают уху в обыкновенный рыбный суп.

Когда картошка наполовину сварилась, опустил в бульон куски щуки. Плотное бледно-розовое мясо на глазах побелело. Я отодвинул котёл от огня, чтобы уха только чуть-чуть побулькивала, а не кипела ключом. Иначе нежное рыбье мясо отстанет от костей и развалится.

Чайка изнемогала, стремительно выписывая в воздухе круги.

Я развернул марлю, взял одну рыбёшку и высоко подбросил. Птица спикировала и на лету подхватила добычу, не давая ей упасть в воду. Жека с задорным лаем помчался вдоль берега вслед за птицей.

Через десять минут я подцепил палкой с сучком проволочную дужку котелка и совсем снял его с огня.

Открыл приготовленную заранее бутылку «Московской особой» и влил стопку водки в горячую уху. Бульон посветлел, рыбная муть и мякоть осела на дно. На поверхности заиграли круглые, едва заметные лепестки жира. Зачерпнув ложку бульона, я осторожно попробовал обжигающе-горячее варево.

У-м-м!

Сладковато-солоноватый наваристый бульон расплескался по нёбу, чуть обжёг кончик языка перечной остротой, обдал запахом лука и лаврового листа.

— Готово! — громко объявил я.

Ели тут же, на улице. Вместо стола положили несколько широких досок на спинки двух стульев, а сидели на принесённых от дровяного сарая чурбаках. Разложили на газете толсто нарезанные ломти ржаного круглого хлеба, солёные огурчики, домашнее сало. Горкой насыпали соль, а рядом, на тарелке — луковицу, нарезанную толстыми кольцами.

Уху неторопливо хлебали из котелка, по очереди зачёрпывая ложками.

Владимир Вениаминович разлил водку по стопкам.

— За удачную охоту! — сказал Георгий Петрович.

Мы чокнулись и выпили. Я обмакнул кольцо лука в соль, торопливо хрустнул и закусил кусочком хлеба ядрёную горечь. Затем проглотил ложку горячего бульона.

— Хорошо! — улыбнулся генерал.

Он сидел, вытянув больную ногу, и с удовольствием смотрел на неторопливо текущую речку. Вода в Песенке уже стала холодной и по-осеннему прозрачной. Торчащий возле берега тростник пожелтел, пожух. Растущие на берегу ивы то и дело роняли в воду узкие жёлто-коричневые листья. Течение подхватывало их, и они уплывали, словно детские кораблики.

В нашем неторопливом пиршестве было что-то древнее, магическое, неподвластное быстрому бегу времени. Так первобытные люди собирались вокруг костра и хлебали из грубо вылепленного глиняного горшка горячую похлёбку.

Так ужинали наши предки и сто, и двести, и тысячу лет тому назад. И пока у нас есть время и возможность хоть изредка собираться у настоящего огня за общим столом — жизнь, несмотря на перемены, останется прежней, настоящей.

Ведь у стола собираешься только с теми, кому по-настоящему доверяешь. Неважно, какая опасность подкарауливает тебя за пределами освещённого костром пространства — саблезубый тигр, или житейские неурядицы. Когда ты не одинок, когда тебе есть, на кого положиться — ты запросто справишься, с чем угодно.

Вот только...

Если ты сам не до конца честен с близкими людьми — как ты можешь надеяться на них?

Я зачерпнул ещё ложку ухи. Неторопливо обсосал крупную щучью кость, положил её на край газеты.

— Георгий Петрович, — сказал я генералу. — Нам нужно поговорить. И... этот разговор будет долгим и серьёзным.

Владимир Вениаминович внимательно взглянул на меня.

— Мы договорились ни о чём вас не спрашивать. И договорённость остаётся в силе.

— Я знаю, — кивнул я. — Спасибо. Но бесконечно так продолжаться не может.

— Хорошо, Андрей Иваныч.

Генерал повернулся к водителю.

— Рустам, мы останемся в Черёмуховке до завтра. А потом Андрей Иванович отвезёт нас на автобус. Ты можешь ехать сегодня, а завтра у тебя выходной.

— Есть, товарищ генерал-лейтенант!

Рустам немедленно поднялся с места, но Георгий Петрович взмахом руки усадил его обратно.

— Сначала поешь спокойно, потом поедешь.

Он повернулся к нам.

— Давайте поедим, а потом поговорим за чаем.

Мы выпили ещё по стопке. Я сходил в дом, принёс чайник и поставил его на угли. В такой вечер неохота тесниться в душной кухне.

Не спеша, переговариваясь о чём-то незначительном, мы доели уху. Владимир Вениаминович сходил к речке и сполоснул котёл. Я смотрел, как он, присев на корточки, оттирает посудину песком. Психотерапевт был похож на большой серый валун, который неизвестно откуда взялся на берегу Песенки.

Для чая я наломал тонких веточек с куста смородины, который рос в дальнем углу огорода. Когда я бросил их в чайник — запахло детством, осенью и почему-то — солёными грибами.

А, вот почему!

Мама, когда солила грибы, всегда добавляла в них сушёный смородиновый лист.

Я подумал, что ещё могу успеть набрать грибов. Надо непременно это сделать и насушить их на зиму. Зимой нет ничего вкуснее пряного грибного супа, или картошки с коричневой подливой из сушёных грибов. Ешь, и вспоминаешь лето.

Рустам, не говоря лишних слов, попрощался с нами, сверкнул напоследок белозубой улыбкой и сел в «уазик». Затарахтел мотор, машина бойко рванула с места. Лежавший у ног хозяина Жека поднял курчавую морду и заливисто тявкнул. Ему из вольера ответили Бойкий и Серко.

Я поднялся и разлил по кружкам крепкий чай, пахнущий дымом и смородиновым листом.

Георгий Петрович сделал глоток чая, блаженно зажмурился. А потом посмотрел на меня.

— Так о чём ты хочешь поговорить, Андрей Иванович?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Скажите — вы пробовали как-то использовать те сведения, которые узнали от меня?

Теперь уже молчал Георгий Петрович, глядя мне в глаза и о чём-то раздумывая.

Мы с ним словно прощупывали друг друга, только генерал был куда опытнее меня.

Владимир Вениаминович молча наблюдал за нами обоими.

Даже фокстерьер Жека насторожился, переводя умный любопытный взгляд с меня на Георгия Петровича.

— Ладно, скажу честно, Андрей Иваныч, — ответил генерал. — Я попытался кое-кого прощупать. Даже не прощупать, просто приглядеться.

— И к каким выводам вы пришли?

Георгий Петрович сухо усмехнулся.

— Всё уже идёт под откос. И я не вижу возможностей глобально изменить ситуацию.

Он наклонился, вытянув вперёд больную ногу, подобрал ветку и пошевелил ею догорающие угли. Угли вспыхнули оранжевым пламенем, затрещали и выбросили небольшой сноп искр.

Я перевёл взгляд на психотерапевта.

— Владимир Вениаминович, вы согласны с Георгием Петровичем?

Тот незамедлительно кивнул.

— Да, — пророкотал он.

И сейчас же спросил:

— А вы можете что-то предложить, Андрей Иванович?

Не забудьте добавить книгу в библиотеку - так вы не пропустите обновления!

Глава 2

— Ну, что ты думаешь о предложении Андрея, Володя?

Генерал нетерпеливо наклонился к собеседнику.

За пыльным окном купе отъезжал назад выкрашенный жёлтой краской вокзал, немного похожий на готический собор.

По дороге из Черёмуховки в Волхов они почти не говорили. Да и вчера вечером тоже. Слушали Андрея, опасаясь перебить его и сбить с настроения. И Георгий Петрович и Беглов достаточно пожили на белом свете. И прекрасно знали, когда надо высказывать своё мнение, а когда лучше его попридержать.

А Андрей говорил. Неумело, сбиваясь, путаясь в мыслях и воспоминаниях, он рассказывал им о том, что случится с их страной в следующие сорок пять лет.

Огромный срок!

Но и предстоящие перемены огромны, даже невообразимы!

Кто в своём уме мог сейчас представить, под какой откос покатится сильная и великая страна?

Сердце Георгия Петровича жгла невообразимая горечь. Горечь неминуемого поражения в заранее проигранной войне. Но генерал-лейтенант умел отбрасывать в сторону эмоции. Взглянув холодным взглядом на предложение Синицына, он был вынужден признать, что Андрей рассудил верно.

«Как ему это удаётся?» — подумал Георгий Петрович. — «Ведь совсем молодой парень ещё. Сколько ему? Двадцать пять? Двадцать четыре?»

И тут же одёрнул себя.

«В прошлой жизни ему было шестьдесят два. Побольше, чем тебе сейчас. И он наяву пережил всё то, о чём ты только слышал».

На вокзале генерал решительно двинулся в сторону касс дальнего следования. В скором поезде, который шёл из Котласа в Ленинград, нашлось свободное купе. Предъявив документы, Георгий Петрович забронировал все четыре места. Теперь у них с Володей были два часа, чтобы поговорить спокойно и откровенно.

— Так что ты думаешь? — повторил генерал, глядя на проплывающие мимо деревянные бараки Ленинградского тупика.

Прежде, чем ответить, Беглов повернул ручку на двери и запер купе изнутри.

— Я думаю, что Андрей нашёл наилучший возможный выход, — не колеблясь, сказал он.

— А не слишком он рассудителен? Понял, что в одиночку использовать свои знания не сможет, и предложил нам скооперироваться...

Владимир Вениаминович улыбнулся.

— Дело не в рассудительности, Жора. Просто Андрей — хороший человек, который не может спасаться сам, бросив в беде близких. Надвигающиеся перемены он воспринимает именно как катастрофу. И хочет защитить тех, кто ему так или иначе дорог. А мы с тобой попали в это число.

Владимир Вениаминович хлопнул ладонью по сиденью. Соскучившийся Жека воспринял хлопок, как сигнал. Он тут же запрыгнул к хозяину и попытался дотянуться мокрым языком до хозяйского носа.

— Пошёл прочь! — грозно пробасил Владимир Вениаминович, отпихивая пса.

Жека обиженно тявкнул и соскочил на пол.

Георгий Петрович рассеянно потянул из кармана пачку папирос. Вынул папиросу, сунул её в рот. Похлопал себя по карманам в поисках спичек. Потом опомнился, взглянул на друга и вынул папиросу изо рта.

— Да кури уже! — махнул рукой Владимир Вениаминович. — Окно откроем, проветрим.

В подтверждение своих слов он поднялся на ноги и дёрнул вверх створку длинной форточки, вдавив кнопки на ручках. В купе ворвался холодный октябрьский ветер. Ритмичный стук колёс стал громче, и даже покачивание вагона ощутилось отчётливо.

Привычным движением пальцев Георгий Петрович смял мундштук папиросы и закурил. В горле запершило — слишком много папирос он выкурил за последние сутки. Но дым успокоил, позволил соображать яснее.

— Да, Володя, ты был прав, когда сказал, что нам нужно только подождать, — кивнул генерал. — В который раз поражаюсь твоему умению читать людей.

— Это наука, — дёрнул плечом Владимир Вениаминович. — Точно такая же, как и все другие науки.

— Так что мы будем делать? — спросил Георгий Петрович.

— Помогать, — ответил психотерапевт. — По мере сил помогать Андрею и ждать. Собирать информацию. Играть не вслепую, а с полным пониманием ситуации.

В дверь купе властно постучали.

Владимир Вениаминович мгновенно обернулся на стук. Лицо его стало жёстким, настороженным.

Стук повторился.

Помедлив секунду, Беглов повернул ручку защёлки.

В коридоре стоял проводник.

— Что же вы делаете, товарищи? — укоризненно сказал он. — В купе курить не положено! Дым на весь вагон! Немедленно прекратите это, или...

Жека повернул голову и звонко тявкнул на проводника. Проводник запнулся, набирая в грудь воздуха.

Но тут Владимир Вениаминович достал из кармана красную книжечку удостоверения и махнул ею перед собой.

Лицо проводника побледнело, глаза расширились и дёрнулись в сторону, словно две пойманные мыши.

— Товарищ... э-э-э... товарищ... — забормотал он.

— Принесите, пожалуйста, чаю, — мягко сказал ему Владимир Вениаминович. — Только с сахаром. И пепельницу.

— Сейчас! — облегчённо выдохнул проводник, повернулся и исчез.

Через минуту он появился снова, держа в правой руке два гранёных стакана в алюминиевых подстаканниках. В стаканах плескался горячий чай.

Спросив взглядом разрешения, проводник вошёл в купе и поставил стаканы на стол. Достал из кармана металлическую пепельницу и поставил рядом.

— Что-нибудь ещё? — неживым голосом спросил он у Владимира Вениаминовича.

— Нет, спасибо, — строго нахмурил брови Беглов. — Очень вас прошу — не тревожьте нас до самого Ленинграда.

— Хорошо, конечно!

Проводник повернулся и вышел.

Владимир Вениаминович запер за ним дверь.

— Вот так вот, Жора, — криво улыбнулся он. — Боится нас народ. Боится и не любит. А знаешь, почему? Просто у этого засранца в служебном купе припрятано несколько бутылок водки, которые он продаёт пассажирам по тройной цене. Вот тебе и бизнес, о котором говорил Андрей Иваныч. Первые росточки, так сказать!

Он сел на своё место и посмотрел в окно.

— Кое-что нам нельзя делать категорически, Жора!

Генерал вопросительно поглядел на него.

— Светиться самим.

Владимир Вениаминович загнул толстый большой палец.

— Светить Андрея. Кому бы то ни было. И третье — давить на него.

Георгий Петрович согласно кивнул.

— Б...! — неожиданно выругался он. — В собственной стране придётся в Штирлица играть!

Генерал смял окурок папиросы. Хотел с досадой выбросить его в окно, но передумал и опустил в пепельницу.

— Посмотри на это с другой стороны, — улыбнулся Владимир Вениаминович. — Нам выпал уникальный шанс — знать будущее и иметь возможность подготовиться к нему. Андрей всё решил правильно. Если нельзя спасти страну — можно помочь хотя бы какому-то количеству людей. Собрать их вместе, объединить общими интересами. А потом — и общими задачами.

— Какая-то первобытная коммуна получается, — криво улыбнувшись, пошутил Георгий Петрович.

— Интересное сравнение, — кивнул Беглов. — Именно коммуна. Ну, так ведь и мы с тобой — коммунисты.

Владимир Вениаминович запрокинул назад крупную голову и гулко расхохотался.

А скорый поезд, мягко покачиваясь на стыках рельсов, всё ближе подъезжал к Ленинграду.

Бледный проводник в запертом на ключ служебном купе прятал на дно сумки с бельём бутылки «Московской» и пачки болгарских сигарет.

***

Я посмотрел вслед уходящему поезду. Железные круги буферов на заднем вагоне напомнили мне круглые любопытные глаза, а автосцепка между ними — угрожающе сжатый кулак.

Всё, обратного пути нет. Я рискнул довериться генералу и Владимиру Вениаминовичу, и теперь целиком завишу от них.

Утешает, что в случае провала их тоже не оставят на свободе. Мы окажемся в соседних лабораториях в качестве подопытных мышей. Слишком опасно наше знание.

Несмотря на эти мысли, я испытывал гигантское облегчение. Теперь не надо тащить этот груз одному и мучиться от невозможности что-то сделать. Со связями Георгия Петровича и Беглова всё становится намного проще.

Но Беглов! Вот жук!

— Вы согласитесь на новые сеансы гипноза Андрей Иванович? — как бы между делом спросил он. — Не подумайте, что я хочу нарушить своё слово. Но эти сеансы могут дать нам подробности, о которых вы забыли. А что, если они окажутся важными?

И когда я наотрез отказался, он сразу же отступил.

— Хорошо, конечно! И с той информацией, которая есть, мы можем горы свернуть!

Мы договорились всё хорошенько обдумать и встретиться через неделю в Черёмуховке — обсудить конкретный план действий.

В животе заурчало. Надо бы пообедать.

Я взглянул на часы на высокой вокзальной башне — без четверти три.

А поеду-ка я домой, к родителям! Отец и мама ещё на работе, но сестрёнка наверняка уже вернулась из школы. Да и Серёжка вот-вот придёт.

Я завёл машину и поехал в сторону дома.

— Андрей! Привет, братик!

Не успел я вылезти из-за руля, как сестрёнка бросилась мне на шею, болтая ногами.

— Я соскучилась! Прокатишь на машине? Серёжку катал, а меня — ни разу!

Олька обидчиво надула губы, а сама смотрела хитро, с прищуром.

— Давай, прокачу!

Я чмокнул сестру в нос и осторожно расцепил её руки, которые стиснули мою шею.

— Садись, поехали.

— Ух ты!

Олька мигом взобралась на переднее сиденье, с любопытством оглядела машину изнутри. Сморщила нос:

— Фу! Псиной воняет!

Я рассмеялся.

— Так это же охотничья машина! Извини, духами побрызгать забыл.

Я медленно тронул машину в сторону реки.

Олька искоса поглядывала на меня.

— А Серёжка девочку привёл! — громким шёпотом сообщила она.

От неожиданности я инстинктивно нажал на тормоз, и машина дёрнулась.

— Какую девочку?!

— Не знаю!

Сестра округлила глаза.

— Красивая такая. Серьёзная.

— Когда привёл? — спросил я.

— Утром. Мама с папой уже ушли, а я в школу собиралась. А Серёжка куда-то ушёл и вернулся с девочкой. Сказал, что она посидит у нас. Ой, смотри! Корабль!

По реке, в направлении шлюза медленно поднимался лесовоз. Смешная конструкция — вся палуба забита плотно увязанными штабелями брёвен, а на самой корме возвышается высокая надстройка. Наверное, не очень удобно смотреть вперёд через длинную палубу, да ещё и заваленную грузом.

Под широким тупым носом лесовоза поднимались невысокие буруны пены.

— Что за девочка? — спросил я Ольку, поворачивая налево, в сторону Ильинского сада.

— Я же сказала — красивая. Её Таней зовут.

Ну, Серёжка! Ну, обалдуй! Что он затеял? Ничего, сейчас вернёмся домой, я с ним разберусь!

— А ты меня на карусели сводишь? — спросила Олька.

— Непременно, — пообещал я. — В субботу.

— А мороженое купишь? — обрадовалась сестра.

— Конечно! Какие карусели без мороженого? А сейчас поехали домой — разберёмся с твоим братцем!

— Почему " с моим«? Он и твой брат тоже!

— Вот с нашим братцем и разберёмся.

Мы проехали по Расстанной улице мимо серого кирпичного здания школы-интерната, мимо деревянных домов частной застройки и вздымавшейся над ними телевизионной вышки. Я вспомнил, как однажды мы с ребятами залезли на эту вышку. Дома со стометровой высоты казались плоскими, словно были нарисованы на земле. А люди напоминали муравьёв.

Когда пришло время слезать вниз, я чуть не остался на вышке насовсем. Мощная ажурная металлическая конструкция совершенно не замечалась вблизи, и казалось, что хлипкая лестница висит в пустоте. Руки вцепились в ступеньки так, что побелели пальцы, и я с огромным трудом заставлял себя сделать каждый шаг.

Но какое же невыразимое чувство облегчения охватило меня, когда я снова очутился на земле!

На перекрёстке возле Дома Культуры железнодорожников я свернул на улицу Вали Голубевой. На этой тихой зелёной улочке находился магазин «Молоко», в который меня с самого детства отправляли... ну, понятно, за чем. За молоком, конечно!

У нас был высокий трёхлитровый бидон — жёлтый с красными маками на круглых боках. На проволочной ручке — деревянный крутящийся набалдашник, чтобы не резало пальцы.

Этим бидоном было очень удобно размахивать — конечно, когда он пустой. Только надо было снимать с него крышку, чтобы не улетела. Но потом я приспособился прижимать крышку резинками от маминых бигуди.

А вот обратно домой с полным бидоном приходилось идти осторожно, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться, и не разлить молоко.

Деньги на молоко всегда лежали в бидоне — по причине отсутствия карманов в детской одежде. И нет, я ни разу не забыл их вынуть. Или один раз, всё-таки, было?

Продавщицу в магазине тоже звали Валя — как ту девушку-разведчицу, в честь которой была названа улица.

Тётя Валя была полной женщиной с добрым лицом. Всегда в белом халате и белом поварском колпаке, она наливала мне в бидон молоко литровым алюминиевым черпаком на длинной ручке.

Иногда мама, кроме молока, просила купить сметану. Тогда мне давали авоську, в которой лежала пол-литровая банка с полиэтиленовой крышкой, и денег побольше.

Я всегда пересчитывал сдачу, а тётя Валя умилялась:

— Ты и считать умеешь?

— Конечно, — с гордостью отвечал я. — Мне же шесть лет!

Сейчас за молоком наверняка ходит Олька.

— Олька, — спросил я, — ходишь за молоком?

— Конечно, — ответила сестра. — Вчера ходила. Хочешь? Там ещё осталось — папа не всё выпил.

Но вчерашнее молоко я тоже не любил с детства. За ночь на его поверхности скапливался желтоватый налёт сливок и потом комочками плавал в кружке.

Фу, брр!

Рядом с магазином, в соседнем здании находился городской комитет комсомола. В девяностые годы в помещении горкома откроют первый в городе видеосалон. В нём будут крутить «Коммандо» со Шварценеггером, «Зловещих мертвецов», в которых по полу бегает отрубленная рука, и бесчисленные боевики с Брюсом Ли в гнусавом малопонятном переводе.

Проезжая мимо красной таблички, я мимоходом подумал, что это не случайность — видеосалон с сомнительными фильмами в комсомольском комитете. Может, его и открыли те самые вчерашние комсомольские вожаки?

Возле пожарной части мы повернули к себе во двор. Я остановил машину прямо напротив подъезда. Надо же — никаких проблем с парковкой! А через пятнадцать-двадцать лет этот тихий зелёный двор в несколько рядов займут подержанные ржавые иномарки и «Жигули».

— Оля, ты обедала? — спросил я сестру.

— Нет, — Оля беспечно мотнула косичками. — Я не хочу.

— Так нельзя, — строго сказал я. — Испортишь желудок.

— Там, наверное, эта... Таня!

— Ну, и что? Пойдём, познакомимся. Она ведь человек, а не баба Яга.

Мы поднялись по лестнице, и я дважды позвонил в звонок.

За дверью послышались торопливые шаги и шёпот.

— Прячутся! — уверенно сказала Олька. — У меня ключ есть.

Она выудила из-под куртки плоский ключ на верёвочке.

— Давай откроем дверь и поймаем их!

— Погоди! — ответил я. — Давай лучше сделаем вид, что ничего не знаем. Пусть Серёжка сам проколется!

— Точно! — просияла сестра. — Только Серёжка поймёт, что я тебе всё рассказала.

— А ты спокойно иди в свою комнату и делай уроки. Наверняка Серёжка спрячет Таню в комнате родителей.

— Хорошо, — кивнула Олька.

Я ещё раз нажал кнопку звонка.

— Кто там? — тихо спросил из-за двери Серёжкин голос.

— Серёга, это я! Открывай!

— Андрюха? Сейчас!

Замок щёлкнул, и Серёжка выглянул из-за двери. Тревога на его лице мешалась с облегчением.

— А я думал, это мама пришла, — сказал он. — А ты что тут делаешь?

— Подвозил охотников на поезд и решил у вас пообедать. Накормишь?

— Да у нас еды нет. Мы же не ожидали, что ты приедешь. Я вот только последнюю котлету доел.

Тут Серёжка увидел, что в дверь из-за моей спины проскочила Олька, и в страхе уставился на неё.

Все эмоции так явно читались на лице брата, что я чуть не расхохотался.

Олька, не обращая никакого внимания на Серёжку, прошла в свою комнату и закрыла дверь. Я услышал, как грохнул о стол её ранец.

Серёжка перевёл взгляд на меня.

— Ничего, — ободряюще улыбнулся я. — Ты — растущий организм, тебе надо хорошо питаться. А я пожарю яичницу.

С этими словами я разулся и пошёл на кухню. Серёжка хвостиком шёл за мной.

Дверь в спальню родителей была плотно заперта. Я прислушался — оттуда не доносилось ни звука.

— Отец с мамой на работе? — как бы между прочим спросил я у брата.

— Ага, — кивнул он.

Я зажёг газ, поставил на него сковороду и полез в холодильник.

— Ого! Целых семь яиц! Ну, парочку-то я точно съем! Серёжка, ты хочешь яичницы?

— Я? Нет!

Серёжка растерянно крутил головой.

— Иди, спроси сестру. Она, наверное, голодная.

— Да их в школе обедом кормят! — возразил Серёжка. — Андрюха, а ты надолго?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Хотел заскочить на минутку, перекусить и ехать к себе. А теперь вот думаю маму дождаться. Она когда придёт? Через час?

На лице Серёжки промелькнуло выражение ужаса.

— Да мама сегодня поздно придёт! Она говорила, что у них там какое-то собрание.

— Понятно, — ответил я, разбивая яйца на сковороду. — Жаль. А ты чего стоишь? Садись.

Яйца зашипели в раскалённом масле.

Серёжка закрутил головой.

— А Олька тебе... Андрюха, я сейчас! И правда, спрошу Ольку — вдруг она голодная!

Он быстро выскочил из кухни.

Я подождал, пока яйца схватятся, посолил их и быстро перевернул деревянной лопаткой. Потом выключил газ. На горячей сковороде яичница дойдёт и так.

Осторожно ступая в носках по половицам, подкрался к двери Олькиной комнаты. Оттуда доносились голоса.

— Конечно, скажу! — звонко произнесла Олька. — А ты как думал?

— Да тише ты! — шипел Серёжка. — Она попозже уедет. Не говори! Я тебе свой пенал отдам!

— И фломастеры! — дерзко заявила маленькая вымогательница.

— Ишь, чего захотела! — возмутился Серёжка.

— И отдашь! Или прямо сейчас всё расскажу!

— Ладно, ладно! Только ты молчи! Как Андрюха уедет — я сразу её выпущу, и она уйдёт!

Я осторожно вернулся на кухню. Переложил яичницу в тарелку и отрезал кусок хлеба от буханки, которая лежала в деревянной хлебнице.

Через минуту вернулся огорчённый Серёжка.

— Олька есть не хочет, — сказал он. — Села уроки делать.

— А ты сделал? — спросил я.

— Давно уже! — отозвался Серёжка.

— Молодец! — похвалил я брата, и взялся за вилку. — Ты в институт-то поступать не передумал?

— А почему я должен был передумать? — огрызнулся Серёжка.

— Ну, мало ли... — миролюбиво протянул я. — Вдруг друзья отговорили. Или с какой-нибудь девочкой познакомился, и тебе теперь не до учёбы.

— Да иди ты! — вспыхнул брат, но тут же взял себя в руки.

— А с ребятами из экспедиции созваниваешься? — снова спросил я.

— С какими ребятами? — деланно удивился Серёжка.

— Ну, вот хоть с Таней.

— С Таней?

Брат сделал вид, что задумался.

— А, вспомнил! Нет, не созванивался.

— Что так? Ты же всего две недели тому назад её на вокзале провожал. Поссорились, что ли?

Серёжка беспомощно смотрел на меня. Да и мне надоело играть с ним в кошки-мышки. Я вздохнул, отодвинул тарелку и взглянул на часы.

— Серый, помнишь, я тебе говорил, что ты можешь на меня положиться?

— Ну!

Брат исподлобья смотрел на меня.

— Мама придёт через час. Позови, пожалуйста, Таню, и вместе обсудим — что у вас случилось.

Серёжка прикусил губу.

— Давай, Серый!

Дверь спальни родителей тихонько скрипнула. На пороге стояла Таня.

Она была одета в коричневое школьное платье и чёрный фартук. На груди крошечным алым пятнышком горел комсомольский значок.

— Здравствуйте! — тихо сказала Таня.

Глава 3

— Да нельзя ей домой! — отчаянно выкрикнул Серёжка. — Ты же ничего не понимаешь!

Я посмотрел на брата.

— Так объясните. Что вы собирались делать? Через пятьдесят минут вернётся мама — что ты собираешься ей сказать?

— Я, наверное, поеду, — вздохнула Таня.

Её руки нервно теребили подол передника.

— Я... просто не хотела идти в школу сегодня. Мне надо было подумать. Села в электричку и поехала к Серёже.

Таня встала с табуретки.

— Там моя куртка...

Чёрт! Детский сад какой-то.

— Таня, сядь, пожалуйста, — очень мягко сказал я.

Таня снова опустилась на табурет.

— Ребята, любую проблему можно решить. Но сначала надо её понять. А как понять, если вы молчите?

Я видел, что мои слова не убедили их. Глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и продолжил:

— У меня есть знакомые. Очень хорошие знакомые, которые смогут помочь. Но надо же сначала разобраться, верно?

Серёжка беспомощно смотрел на Таню. Ох, знаю я этот взгляд! Братишка влюбился по уши, и даже скрыть это не может.

Таня сидела, низко опустив голову. Уши её чуть покраснели.

— Моя мама... — с трудом сказала она. — Ну, в общем, она выпивает. И ещё...

— Приводит домой мужчин, — закончил я за Таню.

Она вскинула голову.

— Откуда вы знаете?

— Таня, если я ошибся, то прошу меня простить. Но...

— Вы не ошиблись, — еле слышно прошептала Таня.

— Понятно.

Я почесал переносицу.

И в самом деле, всё было понятно. Мать у девочки пьёт давно. Но если Таня убежала из дома — значит, случилось что-то ещё.

Я догадывался, что именно. Но какой смысл расспрашивать об этом девочку? И без того ясно, что ей нельзя возвращаться домой одной.

— Другие родственники у тебя есть? Такие, у которых можно пожить какое-то время?

— Бабушка, — кивнула Таня. — Но она уже старенькая. Если я к ней пойду — её мама будет ругать.

Голос Тани задрожал.

— А подруги? — торопливо спросил я. — Ты можешь у кого-нибудь переночевать?

— Да. У меня есть подруга, Ира. Мы вместе учимся. Иногда я у неё ночую, но...

— Но переехать к Ире насовсем ты не можешь.

Таня опустила голову ещё ниже.

— У Иры очень хорошие родители. Но у них двухкомнатная квартира, и ещё младшие брат и сестра.

Знакомая ситуация. Вот с чем в СССР до сих пор трудно — так это с жильём.

— Понятно, — снова сказал я. — Поэтому летом ты записалась в археологическую экспедицию.

— Не поэтому! — снова выкрикнул Серёжка. — Таня любит историю! И учится очень хорошо!

— Это правда? — поинтересовался я.

— Да, — кивнула Таня. — У меня одни пятёрки. Я уроки на продлёнке делаю с первого класса — всё равно там больше заниматься нечем.

— Одни пятёрки — это очень хорошо. Но сегодня ты школу прогуляла, так? Что завтра скажешь учителям?

— Я написала записку, как будто от мамы. Что заболела. И попросила Иру отнести её Валентине Михайловне.

— Валентина Михайловна — это ваш учитель?

— Классная руководительница.

— А что она преподаёт?

Я спросил это просто так, чтобы Таня хоть немного расслабилась.

— Русский язык и литературу.

— Так. Сегодня ты ночевала у Иры?

Таня молча кивнула.

— А телефон у твоей подруги есть?

— Есть у её соседки, бабы Веры.

— Ты можешь ей позвонить? Чтобы Ира и её родители не волновались?

— Да.

Таня опять хотела встать с табуретки, но я остановил её.

— Подожди.

И повернулся к Серёжке.

— Серёга, поставь-ка чайник! Попьём спокойно чаю и подумаем — как быть.

Серёжка молча поднялся, налил в чайник воды и поставил на плиту.

— Думаю, сегодня ты вполне можешь переночевать здесь, — наконец, сказал я. — Только предупреди Иру. А я поговорю с родителями. Серёжка, у вас к чаю что-нибудь есть?

Брат заглянул в полку, которая висела над холодильником.

— Печенье. Вот!

Он поставил на стол вазочку с изрядно подсохшим сухим печеньем.

— Не годится.

Я нашарил в кармане три рубля и протянул брату.

— Держи! Сгоняй в магазин, купи пряников. Возьми полкило колбасы, если будет. Хлеб с булкой. И картошки. А, погоди!

Я протянул ему ещё рубль.

— Десяток яиц.

Хлопнула, закрывшись за Серёжкой, входная дверь.

— Спасибо! — сказала Таня.

Я улыбнулся.

— Да не за что. Олька! Иди сюда!

Сестрёнка немедленно оказалась в кухне. Понятное дело — подслушивала в коридоре. На Таню она даже не взглянула, всем видом изображая равнодушие.

— Олька, ты фломастеры у Серёжки уже выпросила?

— Да больно надо! — фыркнула сестрёнка. — Они у него старые, засохшие уже!

— А новые хочешь? Тогда приюти хорошего человека на ночь в своей комнате, ладно? С папой и мамой я договорюсь.

Олька задумалась.

— Не надо фломастеров. Я и так приютю... приючу... Тьфу! А ты точно договоришься? Не влетит?

— Не влетит, — улыбнулся я. — Идите, пообщайтесь. А я маму с работы встречу.

Я вышел на улицу. Зябкий октябрьский ветер пробирал до костей. А Таня ещё собиралась на электричку! Мужественная девчонка!

В общих чертах в моей голове уже созрел план действий. Но не хватало кое-какой информации.

Темнело. Череда дворов возле трёхэтажек освещалась только лампочками, которые горели над каждым подъездом. Сейчас их никто не разбивал и не выкручивал, чтобы унести домой. Золотое время!

В конце улицы показалась невысокая женская фигура. Я сразу узнал её, и сердце защемило.

Это шла с работы мама.

В детстве я иногда поджидал её вот так, возле подъезда. Всегда замечал издали и бежал навстречу, чтобы помочь поднести сумку.

Почему не встречал возле работы? Да чёрт его знает. Наверное, потому, что забывал, забегавшись с пацанами.

Я быстрым шагом пошёл навстречу маме.

— Привет, мам! Давай сумку!

— Андрюша! Ты как здесь?

— Приехал по делам, и вот.

Мама радостно улыбнулась. Она всегда умела радоваться каждой мелочи — солнечному дню, встречному человеку, хорошей книжке.

Даже цветы у неё на окнах никогда не вяли — зеленели и цвели даже зимой, в морозы. Несколько раз я видел, как подруги приносили ей полуувядших задохликов в горшках. Но стоило им постоять у нас дома — и они на глазах крепли, пускали новые листья, а потом и бутоны.

— Слушай, мам! — внезапно сказал я. — А не хочешь в выходные приехать ко мне? Сходим за грибами вместе!

— Почему нет? — улыбнулась мама. — Только в субботу, ладно? Я и отца захвачу.

— Договорились. Слушай, тут такое дело... только вы Серёжку не ругайте, ладно? Я уже с ним поговорил. Не мог он по-другому поступить.

Внимательно поглядывая на мамино лицо, я рассказал ей про Таню.

— Пусть она сегодня у вас переночует, ладно? С Олькой я договорился. А завтра я постараюсь всё уладить.

— Как? — нахмурилась мама.

— Есть один план, — улыбнулся я. — Только мне придётся сегодня уехать. А вот и Серёжка!

— Серёжка? — удивилась мама. — Откуда?

— Я попросил его в магазин сбегать за продуктами.

Мама только покачала головой.

— И что вы там накупили? Совсем взрослые стали, сами хозяйничаете.

— А то! — гордо ответил я.

— Ты наверх-то поднимешься? — спросила мама.

— Поднимусь. Мне ещё позвонить надо.

— В квартире я снял трубку и набрал номер черёмуховского сельсовета.

— Фёдор Игнатьевич! Добрый вечер! Это Синицын. Фёдор Игнатьевич, очень важное дело! Вы можете найти Павла и Алексея Дмитриевича? Да, Воронцова! Я приеду через...

Я взглянул на наручные часы.

— Да, через два часа. Мне очень надо с ними встретиться. Можно в сельсовете, или у меня дома. Спасибо, Фёдор Игнатьевич!

Я положил трубку. На кухне уже лилась из крана вода — мама мыла картошку, которую принёс Серёжка.

— Андрюша! — окликнула она меня. — Ты поужинать-то успеешь? Картошка быстро сварится, а колбасу я поджарю. Серёжка «Любительской» взял, с жиром — на бутерброды вы такую всё равно не едите.

— Какая была — такую и взял! — возмущённо фыркнул Серёжка.

В дверь позвонили.

— Андрюша, открой — это отец! — сказала мама.

Я повернул ребристое колёсико замка.

— Привет, батя! А у нас гости. Точнее, гостья. Ты уж не пугай её, пожалуйста!

Отец, ничего не понимая, смотрел на меня.

— Да проходи, сам всё поймёшь!

Стол мы перенесли в комнату к дивану, чтобы все могли поместиться. Пока расставляли табуретки, я успел шепнуть Тане:

— Ничего не бойся и не стесняйся. А завтра утром поезжай прямо в школу. Всё будет хорошо. Поняла?

— Поняла, — серьёзно кивнула Таня.

И я подумал, что у неё не было детства. Или детство кончилось так давно, что девочка успела его забыть.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать. Позавчера исполнилось.

Вот тебе и раз!

***

Через час я выехал из города. На автозаправке возле Лисичек предъявил талон, который получил у Тимофеева, и залил в бак двадцать литров бензина.

Бензина тратилось много — охотобщество не могло снабжать меня в полном объёме. Выручил, как всегда, Георгий Петрович — он договорился с командиром соседней воинской части. Той самой, откуда приезжали солдаты строить охотничьи домики на озере.

Заправив машину, я неторопливо покатился по пустой дороге в сторону Киселёво. Наконец-то у меня было время обдумать всё, что произошло за день.

Если коротко — я предложил Георгию Петровичу сотрудничество. В одиночку, даже зная грядущие события, я мало, что мог. А вот вместе...

Вместе мы могли хоть как-то обезопасить наши семьи и близких от неминуемо грядущего краха. У генерала и Владимира Вениаминовича было куда больше возможностей, чем у меня. Да и головы у них соображали хорошо. Ведь не зря же они дослужились до своих постов.

А если так — то отчего бы не противостоять трудностям вместе?

Эта мысль пришла мне в голову не вчера. Я обдумывал её ещё с самого первого знакомства с Георгием Петровичем. Но тот инцидент с гипнозом чуть не заставил меня передумать.

Смешно! Я сам был почти готов рассказать всё. А когда сведения вытянули из меня против воли, случайно — разозлился и испугался. Всё-таки, человек — натура противоречивая.

Но, наблюдая за генералом, я убедился, что своё слово он держит. Ни Георгий Петрович, ни Владимир Вениаминович не пытались больше вызнать у меня хоть что-то о будущем. И когда я немного остыл — это стало последним решающим аргументом в их пользу.

Интересно, подумал я. А вдруг всё это — ловкий ход психотерапевта? Вероятно, именно он убедил Георгия Петровича, что давить на меня бесполезно. Возможно, Владимир Вениаминович понимал, что рано или поздно я буду вынужден открыться. И терпеливо дождался момента.

Ну, и пусть! Всё равно теперь я чувствовал себя увереннее. Теперь у меня было больше возможностей.

Я проехал засыпающее Киселёво и свернул на песчаную дорогу, которая вела в Черёмуховку. Ещё оставалось время, чтобы в деталях обдумать план на завтра.

— Рискованно!

Павел взъерошил светлые волосы. Он непринуждённо сидел на краю стола Фёдора Игнатьевича. Алексей Дмитриевич Воронцов устроился на стуле для посетителей, а сам председатель сидел за столом и неодобрительно косился на Павла. Точнее, на ту его часть, которую видел лучше всего.

— Паша! Ты мне стол сломаешь! Взгромоздился, как ворон на ветку! Ну-ка, давай — слезай!

Участковый встал со стола, сделал два шага к двери и обратно и снова повторил:

— Рискованно!

— Хорошо бы поговорить с директором школы, в которой учится девочка, — рассудительно заметил Алексей Дмитриевич. — Там десятилетка?

— В том-то и дело, что нет, — ответил я. — Восьмилетка. На следующий год надо либо поступать в училище, либо переводиться в другую школу.

— Ага!

Алексей Дмитриевич нахмурил лоб.

— Теоретически, можно предложить девочке перевестись к нам. Но как она будет добираться?

— Об этом рано говорить, Алексей Дмитриевич, — ответил я. — Девочку надо выручать уже сейчас. Иначе мать не даст ей спокойной жизни.

— Я не против, Андрей Иваныч! — улыбнулся Воронцов. — Хотя, план у вас, прямо скажу, авантюрный. С классной руководительницей разговаривать будем?

— Попробуем, — ответил я. — Вроде бы Таня отзывается о ней доброжелательно.

— Хорошо бы пригласить её с нами. Как представителя школы.

— Паша, а ты с мгинской милицией можешь договориться?

Я с надеждой посмотрел на участкового.

— Вряд ли, — с досадой ответил Павел. — Это уже не наш район, у них там своё начальство. Простого участкового никто и слушать не станет. А капитана я дёргать не хочу — он ещё после тех торговцев оружием в себя не пришёл.

Павел снова взъерошил волосы.

— Была — не была! Поедем сами, а там — как-нибудь выкрутимся! Во сколько старт?

— Мать Тани приходит с работы около шести часов вечера, — ответил я. — Вот к этому времени нам и надо успеть. Но поедем раньше, чтобы успеть переговорить с классной руководительницей Тани.

— Договорились!

— Алексей Дмитриевич, а вы сможете оставить школу? — спросил я Воронцова.

— А куда деваться? — с улыбкой ответил он. — Мы же к вечеру вернёмся?

— Обязательно, — пообещал я.

— Ну, вот и отлично!

***

Мга оказалась обычным рабочим посёлком. Несколько двух- и трёхэтажных домов возле станции, а в остальном — деревянная частная застройка. Плутая по улочкам, которые были неотличимы друг от друга, мы, наконец, выехали к школе.

— Кажется, здесь!

Я остановил машину. И сразу же увидел Таню.

Девочка стояла на крыльце школы вместе со светловолосой женщиной лет сорока. Женщина была одета в светлый болоньевый плащ.

— Валентина Михайловна, это Андрей, — сказала Таня.

Валентина Михайловна строго посмотрела на нас. Она чуть задержала взгляд на погонах Павла, потом переключилась на Алексея Дмитриевича. Брови учительницы чуть приподнялись.

— Здравствуйте! — официальным тоном сказала она.

— Здравствуйте, Валентина Михайловна! — улыбнулся ей Воронцов и чуть приподнял шляпу. — Я ваш коллега. Руковожу школой в Черёмуховке.

— Очень приятно, — вежливо ответила Валентина Михайловна. — Так что у вас за план?

Я посмотрел на Алексея Дмитриевича. Коллега с коллегой всегда договорятся быстрее. Воронцов поймал мой взгляд, кивнул и принялся объяснять Валентине Михайловне нашу задумку.

— Мне кажется, это авантюра чистой воды, — сказала учительница, выслушав Воронцова, и нахмурилась.

Вот вам и двойка по риторике, Алексей Дмитриевич, — невольно подумал я.

— Но я полностью согласна, — неожиданно добавила Валентина Михайловна, — что-то делать необходимо. Таня — очень способная девушка, а атмосфера в семье её просто губит.

— Так вы пойдёте с нами? — обрадовался я.

— А вы как думали, молодой человек?

Валентина Михайловна вздёрнула подбородок.

— Таня, где ты живёшь?

Жила Таня в двухэтажном кирпичном доме недалеко от школы. Когда-то дом был выкрашен в жёлтый цвет, но краска уже местами облупилась, и из-под неё выглядывала серая штукатурка, а кое-где — и кирпичи.

Мы вошли в первый подъезд и поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Павел шёл впереди, я сразу за ним. За мной шла Таня, а замыкали нашу процессию Алексей Дмитриевич и Валентина Михайловна.

— Алексей Дмитриевич! — напомнил я. — Приготовьте папку!

По нашему замыслу Воронцов должен был изображать чиновника из органов опеки.

В квартире слышался визгливый женский смех. Ему вторил низкий неразборчивый мужской голос.

Павел поправил фуражку и нажал кнопку звонка.

— Не работает, — виновато сказала Таня. — Стучать надо.

Павел кулаком постучал в дверь.

Через минуту недовольный женский голос спросил:

— Кто там? Танька, ты?

— Это милиция, — строго ответил Павел. — Откройте!

Женщина за дверью сдавленно охнула.

— Коля! — услышали мы. — Там милиция!

Мужской голос снова что-то пробубнил.

— Иди и сам посмотри! — ответила ему женщина.

Павел снова постучал в дверь.

— Откройте!

Послышался скрип половиц, затем щёлкнул замок, и дверь распахнулась.

— Ну, и чего надо? — недовольно спросил нас крепкий краснолицый мужчина. Короткая стрижка делала его похожим на сердитого ежа.

Мужчина был не то, чтобы пьян, но навеселе. Его необъятный волосатый живот выступал из-под расстёгнутой рубашки. Ниже виднелись форменные серые брюки. А на плечах рубашки были погоны старшего лейтенанта милиции.

Глава 4

Старший лейтенант с подозрением смотрел на нашу компанию. Я услышал, как за моей спиной Таня шумно вдохнула. Да и сам ощутил холодок в груди. Чёрт! Приехали на арапа, называется!

Не растерялся только Павел. Он козырнул и официальным голосом сказал:

— Убийство, товарищ, старший лейтенант! Пройдёмте с нами!

Со старшего лейтенанта мгновенно слетела вся уверенность. Он выпучил глаза, крепкая челюсть отвисла от удивления.

— Где?

— Здесь. Идёмте, время не терпит.

— Б...! Щас, погодите!

Старший лейтенант повернулся и крикнул вглубь квартиры:

— Галя! Где мой китель? Быстрее!

Не закрывая дверь, он стал обуваться.

Таня прижалась к облупленной стене подъезда. Алесей Дмитриевич и Валентина Михайловна молчали. Я не понимал, что затеял Павел, и тоже помалкивал.

Через минуту старший лейтенант выскочил из квартиры. Китель его был застёгнут не на те пуговицы. Рубаха торчала, а пустая расстёгнутая кобура оттопыривалась. Подмышкой милиционер держал кожаную папку на молнии.

— А это кто? — спросил он Павла, кивая на нас. — Свидетели, понятые?

— Да, — ответил Павел и первым пошёл вниз по лестнице. Старший лейтенант — за ним. Проходя мимо Тани, он удивлённо взглянул на девочку, но ничего не сказал.

Мы вышли во двор дома.

— Ну, где? Кого убили, лейтенант?

— Не убили, а убивают прямо сейчас, — ответил Павел, — вот её.

Он кивнул на Таню.

— В смысле? — опешил старший лейтенант.

И тут в разговор вступила Валентина Михайловна.

— В том смысле, что девочка боится идти домой. Её мать пьёт, не даёт ребёнку нормально учиться. А вы, вместо того, чтобы пресечь это безобразие, сами в нём участвуете!

Старший лейтенант уставился на Валентину Михайловну.

— Вы кто?

— Учитель русского языка и литературы! — гордо ответила Валентина Михайловна.

— А я директор школы! — представился Алексей Дмитриевич.

Он не стал уточнять, что его школа находится в Черёмуховке.

Старший лейтенант оторопело обводил нас взглядом.

— Не понял. Слышишь, лейтенант — ты что за цирк тут устроил? Ты откуда вообще? Что-то я раньше тебя не видел.

— Никакого цирка, — твёрдо ответил Павел. — Лейтенант Вольнов, Волховский РОВД. Здесь нахожусь по личному делу. Ко мне за помощью обратилась девочка, которая боится идти домой, потому что там её мать пьёт с сожителем. Я узнал, где она учится, и вместе с учителями пошёл по домашнему адресу, чтобы провести беседу с матерью.

Павел вытащил из кармана удостоверение и показал его старшему лейтенанту.

— А тут вы, — с укором сказал он.

— Ну, ты это, — угрюмо ответил старший лейтенант, — Полегче, не загоняйся. Это ж не твоя земля.

— А какая разница? — спросил его Павел. — Порядок-то один.

На втором этаже распахнулось окно. Из него высунула встрёпанная женщина неопределённого возраста с опухшим лицом. Её обесцвеченные химией волосы стояли дыбом, груди чуть ли не вываливались из-под небрежно запахнутого халата.

— Коля! Что там? — закричала она, и вдруг увидела Таню.

— Танька! Ах ты, б...! Ты где шлялась? Живо домой!

В других окнах тоже замелькали любопытные лица. Таня покраснела от стыда.

— Закрой окно! — заорал на женщину старший лейтенант.

Женщина испуганно отпрянула и захлопнула створки.

— Может, в квартире поговорим? — недовольно пробурчал старший лейтенант.

— Хорошо, — согласился Павел.

— И без этих.

Старший лейтенант мотнул головой в нашу сторону.

— Это представители школы и общественности. Без них не получится.

— Я должна проверить условия, в которых живёт девочка! — снова вмешалась Валентина Михайловна. — Думаю, в районном отделе народного образования очень заинтересуются этой историей. И вашим в ней участием тоже.

Она с угрозой посмотрела на милиционера.

— Подождите! — остановил учительницу Павел. — Возможно, товарищ старший лейтенант тоже пришёл проверить условия, в которых живёт девочка. И давайте, действительно, пройдём в квартиру.

Мы снова поднялись по лестнице. Дверь в квартиру была заперта. Старший лейтенант с досадой треснул кулаком по хлипкой филёнке.

— Галя! Открой!

Оглянулся на нас и поправился:

— Гражданка Скворцова, откройте, пожалуйста!

Это была даже не бедность — разруха.

Лопнувшие обои на стенах, куча немытой посуды в эмалированной раковине, стол с порезанной клеёнкой — весь в крошках и остатках засохшей еды.

Перемотанный тряпкой кран на кухне подтекал. В туалете печально журчал бачком надколотый унитаз.

Павел остался на кухне договариваться со старшим лейтенантом. Мы прошли в комнату.

— А где Таня делает уроки? — спросил Алексей Дмитриевич, с удивлением оглядывая обстановку.

Колченогий сервант, в котором стояла разномастная посуда. Разложенный диван с неубранным постельным бельём. Древняя ширма, за которой виднелась односпальная кровать. Журнальный столик с кругами от бутылок на полированной поверхности.

И всё.

— В школе она их делает, — недовольно сказала мать Тани. — Здесь негде. Сами видите, как живём — теснота! Не повернуться!

Она стояла, уперев руки в бока, словно этой позой пыталась придать себе уверенности. Даже на расстоянии трёх шагов я ощущал запах спирта и немытого тела.

Странно, что нет запаха перегара. Хотя, она ведь недавно пришла с работы.

— Где вы работаете? — спросил я.

— Приёмщицей в «Стеклотаре». А что?

Женщина с вызовом уставилась на меня.

— Разрешите?

В комнату вошёл Павел. Быстро огляделся.

— Мы с товарищем участковым договорились полюбовно. Девочка сегодня же переедет к бабушке. А старший лейтенант проследит, чтобы мать не мешала ей учиться.

Павел сделал паузу и добавил:

— Ну, а мы скромно промолчим о том, что увидели.

— Значит, отбираете дочку? — вскипела женщина. — Родную дочь у матери? И ты с ними, Коля?!

— Остынь, Галя! — рявкнул на неё участковый. — Я с тобой ещё поговорю.

— Поговорит он! Нашёлся говорильщик!

Галя вдруг рухнула на диван лицом вниз и разразилась рыданиями.

Таня молча смотрела на мать.

— Собирай вещи, — сказал я девочке. — И постарайся ничего не забыть. Всё перевезём на машине.

Стараясь двигаться бесшумно, девочка принялась собираться.

— Николай Иванович! — сказал Павел мгинскому участковому. — Я очень прошу вас проследить, чтобы с девочкой всё было в порядке. Да и сам буду проверять. В ваши дела я лезть не хочу, меня волнует только судьба девочки.

— Ну, договорились же, лейтенант! — недовольно буркнул участковый. — Что я, не понимаю, что ли? Всё будет нормально.

— Ты ещё выпей с ними! — мгновенно прекратив рыдать, язвительно сказала Галя.

— Помолчи! — бросил ей участковый. — Тоже мозги-то надо иметь! Куда ты катишься?

Таня дёрнула меня за рукав.

— Я готова, — тихонько сказала она.

В правой руке у девочки была большая сумка, а левой она прижимала к груди плюшевого пса с длинными ушами и удивлённым выражением на морде.

— Идём!

Я взял у Тани сумку, и мы вышли на лестницу.

— Беги, доченька! Беги от родной матери! — кричала вслед Галя. — только потом обратно не просись — не пущу! Поняла, шалава?!

— Вообще, она хорошая, — тихо прошептала девочка.

По её лицу, словно сами собой, текли слёзы.

— Я знаю, — сказал я. — Просто сейчас ты ничем не сможешь ей помочь. Но, может быть, со временем что-то изменится. А тебе нужно учиться.

— Всё равно только год ещё, — ответила Таня. — А потом придётся искать другую школу. И на что-то жить. У бабушки пенсия маленькая.

Говоря это, Таня спускалась вслед за мной по ступенькам.

Я остановился и повернулся к ней.

— Мы всё решим, обещаю. Все вместе. И ты тоже будешь в этом участвовать.

Таня серьёзно посмотрела на меня.

— Зачем вам это, Андрей?

Я пожал плечами. Что тут скажешь?

— Затем, что мы — советские люди. Пока, сейчас — это правда. Да, запомни вот ещё что — это очень важно. Не нужно чувствовать себя обязанной за помощь. Просто когда сможешь — тоже помоги кому-то, вот и всё.

— Разве это так работает? — спросила Таня.

— Только так и работает, — подтвердил я. — И никак иначе.

Мы все вместе погрузились в машину. Валентину Михайловну посадили на переднее сиденье. Перед тем, как сесть, учительница скептически оглядела машину, но ничего не сказала.

— Таня, где живёт твоя бабушка? — спросил я, заводя двигатель.

— Видите магазин «Промтовары»? Поверните за ним направо, только осторожно. Там дорога грязная.

За магазином я свернул на улочку, которая тянулась между двумя рядами давно некрашеных деревянных заборов. Проезжая часть вся была в лужах и выбоинах. Кое-где лужи пытались засыпать щебнем и битым кирпичом, но бросили, не доделав. Кучи щебня торчали из грязной воды, словно унылые каменные острова.

За одним из заборов седой мужчина в фуфайке сжигал опавшие листья. Пряный дым костра метался на осеннем ветру и долетел даже до нашей машины. А мужчина, сгребая граблями листья в кучу, даже не взглянул на нас.

За одним из заборов лениво залаяла собака. Звеня цепью, она подбежала к забору и просунула между штакетин кудлатую голову.

В конце улицы я, по указанию Тани, свернул налево и остановил машину возле деревянного дома с фасадом в три окна и кирпичной трубой. На доме была прибита табличка «ул. Красина, 47», а рядом с табличкой — ржавая пятиконечная звезда, вырезанная из железного листа.

— У тебя в семье есть фронтовики? — спросил я Таню.

Она кивнула.

— Дедушка воевал. Но он умер десять лет назад. Я его почти не помню.

Открыв крепкую калитку, мы вошли в запущенный палисадник. Клумба из вкопанных наискось кирпичей была завалена мокрыми жёлтыми листьями, которые слетели с растущей под окнами берёзы. С другой стороны калитки, вдоль заросшего травой двора тянулись кусты смородины и крыжовника. Кое-где на крыжовнике висели исклёванные птицами жёлтые ягоды.

Навстречу нам из дома вышла крепкая старуха. Высокая, чуть сутулая от работы, она молча смотрела на нас. Вязаная кофта мешком висела на её широких плечах, голову охватывал цветастый платок, из-под которого выбивалась седая прядь.

Мы по очереди поздоровались, но старуха ничего не ответила. Внимательно рассмотрев каждого, она повернулась к Тане.

— Опять мамка выгнала?

— Я сама ушла, — ответила девочка.

Было видно, что она едва держится на ногах от усталости. Я запоздало подумал, что надо было её накормить, хотя бы в столовой возле станции. Должна же здесь быть какая-то столовая?

Старуха покачала головой. Суровая, с крепко поджатыми губами, она была похожа на лик с иконы.

— Ну, идём, — сказала она девочке.

— Подождите! — вмешался я. — Как вас зовут?

— Нина Егоровна, — вместо старухи ответила Таня.

— Послушайте, Нина Егоровна! Таня больше не может жить дома, с матерью. Можно она поживёт у вас?

— А вы кто? — вместо ответа спросил старуха.

— Я — Танина учительница, — ответила Валентина Михайловна.

— Директор школы, Воронцов Алексей Дмитриевич.

— Участковый, Павел Сергеевич Вольнов.

— Власть, значит? — старуха снова обвела нас взглядом, и в её глазах блеснула усмешка. — Ну, раз уж привели — так пусть живёт. Куда же ей деваться?

— У вас пенсия небольшая? — снова спросил я. — Может, надо чем-нибудь помочь?

— Справимся, — сурово отрезала Нина Егоровна. — Идите уже, своими делами занимайтесь. Они ведь у вас важные.

И снова в голосе Нины Егоровны послышались усмешка и горечь.

Она сухой рукой властно обняла Таню за плечи.

— Идём в дом.

— Да подождите вы!

Я вытащил из внутреннего кармана куртки пять рублей.

— Вот, возьмите на первое время. И скажите — какая помощь нужна? Ведь вы же одна живёте? Может, дров нужно привезти, или ремонт сделать?

Нина Егоровна пристально посмотрела на меня.

— А тебе какой интерес нам помогать? Идите отсюда. Нет у меня времени с вами разговаривать.

— Честно говоря, не понимаю — правильно ли мы сделали? — задумчиво сказал Алексей Дмитриевич.

Он подпрыгивал на сиденье и растерянно смотрел на меня.

— А что мы ещё могли? — спросил его Павел. — Оставить девочку с пьющей матерью?

— Тоже верно. Но теперь получается, что мы посадили её на шею пенсионерки, а сами умыли руки.

— Ну почему сразу «умыли руки»? Будем приезжать, помогать. Проверять, как учится девочка.

Особой убеждённости в голосе Павла не было. Я его понимал — за восемьдесят километров часто мотаться не будешь.

— Ну, ничего, — успокаивая сам себя, сказал Алексей Дмитриевич. — Через год девочка, если не передумает, переведётся в другую школу. Можно за это время подобрать хороший интернат с проживанием. Там, конечно, сложно договориться. Но мы попробуем.

У меня после поездки тоже осталось чувство неудовлетворённости. Как будто взялся делать важное дело, и не доделал, бросил на половине.

Машинально следя за дорогой, я перебирал в голове все возможные варианты.

Забрать девочку у родственников невозможно. Никто не оформит на неё документы, прописку. Даже милиция здесь не поможет — для таких случаев существует заведённый порядок, который никто не станет нарушать.

Оставалось только надеяться, что с Таней всё будет в порядке, и она выдержит ещё один год учёбы.

Ладно! Всё, что могли, мы сделали. По крайней мере, теперь Тане не придётся каждый вечер наблюдать выходки пьяной матери. И даже если уроки она по-прежнему будет делать в школе — то хотя бы сможет спокойно отдыхать дома.

— Ну, как слетали, голуби? — спросил нас Фёдор Игнатьевич, когда мы вернулись в Черёмуховку.

Он сидел за своим столом, устало вытирая лицо крепкими ладонями.

— Добился, наконец, щебня! — поделился с нами председатель. — ещё бы немного, и снег выпал. Отсыпали бы дорогу по льду. А ведь прошу с самой весны — дайте щебня на ремонт улиц!

— Мы что-то не заметили, чтобы дорога лучше стала, — улыбнулся Павел и снова плюхнулся на стол председателя.

— Паша! — возмутился Фёдор Игнатьевич. — Опять ты за своё? Тебя в детстве мало пороли, что ли? А ну брысь со стола сейчас же!

— Да ладно, ладно — засмеялся участковый. — Что вы со мной, как с кошкой-то?

— Да кошка умнее тебя! Её один раз сгонишь, второй раз сгонишь — а на третий она и сама не полезет. А тебя сколько ни гоняй — всё без толку. Слезай, кому говорю!

Фёдор Игнатьевич, не шутя, толкнул Павла в поясницу.

— Это нападение на представителя власти! — заливался смехом участковый.

— Я здесь сам представитель власти! Вот доведёшь ты меня — попрошу нам другого участкового поставить, посерёзнее, да посолиднее.

— Не надо, Фёдор Игнатьевич! — взмолился Павел и мигом вскочил на ноги.

— Вот, другое дело! Ну? Как съездили? Рассказывайте!

Перебивая друг друга, мы рассказали Фёдору Игнатьевичу о результате своей поездки во Мгу.

— Значит, и там участковые так себе? — усмехнулся Фёдор Игнатьевич. — Что же за напасть-то такая? Как станет человек участковым — так пиши пропало!

— Фёдор Игнатьевич! — возмутился Павел.

— Шучу я, Паша, шучу! Ты молодец — грамотно всё решил. А то ведь могли и на неприятности нарваться, архаровцы. Поехали они — без документов, без разрешения в чужом селе свои порядки наводить!

— Не свои, а законные, — заметил я. — Официально действовать — слишком долго. А девочка за это время могла вообще школу бросить.

— Да я вас не ругаю, Андрей Иваныч! Что смогли — то и сделали. И на том спасибо, как говорится. Ладно, идите! Дайте подумать, как следует. Или тебе, Андрей Иваныч, позвонить надо?

Я только сейчас вспомнил, что дома ждут моего звонка родители и волнуется Серёжка. Я ведь обещал им рассказать, как устроится судьба Тани.

— Я недолго, Фёдор Игнатьевич! Своим позвоню, и всё.

Председатель пожал широкими плечами.

— А по мне — хоть и долго. Телефона не жалко. Звони, сколько нужно, а я покурю пока.

Фёдор Игнатьевич достал из лежавшей на столе пачки папиросу, дунул в неё и привычно смял мундштук.

— Пойду пока, на крыльце покурю. И вы, голуби, давайте за мной!

Фёдор Игнатьевич вышел на крыльцо. Павел и Алексей Дмитриевич потянулись за ним.

Я через стол подтащил к себе телефон и набрал номер, который с детства помнил наизусть.

— Привет, мам! Нет, всё хорошо. Приедете с отцом за грибами? Хорошо, буду ждать. Позови Серёжку, пожалуйста! Да, с Таней всё хорошо. Серёжка тебе расскажет, ладно?

Брату я подробно рассказал, как Таня переехала к бабушке. Иначе он всё равно бы от меня не отстал. Умолчал я только про мгинского участкового — не хватало ещё, чтобы пошли не нужные слухи.

Серёжка ещё что-то спрашивал, но я прервал его:

— Всё, Серый, хватит! Хочешь подробностей — приезжай вместе с родителями за грибами в выходные.

Серёжка замолчал, а потом тихо сказал:

— Я в выходные к Тане поеду. Посмотрю — как она там.

Тут вернулся Фёдор Игнатьевич. Удобно устроился за столом.

— Андрей Иваныч! А запиши-ка ты мне адресок этой Тани!

— Зачем вам, Фёдор Игнатьевич? — удивился я.

— Да больно у её бабушки фамилия знакомая — Скворченко. Как, говоришь, её зовут?

— Нина Егоровна.

— Нина? Была у нас в госпитале медсестра Нина. И, кажись, фамилия — Скворченко.

— Думаете, это ваша знакомая?

— Да кто ж её знает. В жизни всякие неожиданности случаются. Запиши, запиши адресок, на всякий случай.

***

Когда Андрей ушёл, Фёдор Игнатьевич долго сидел, о чём-то размышляя. Потом хлопнул ладонью по столу.

— Молодёжь! Возьмутся за дело, а до ума не доведут. Расхлёбывай потом за ними.

Он снял со стены приколотый скрепками план деревни и стал пристально его изучать.

— Вот здесь если? За Меньшовыми... — бормотал себе под нос председатель. — Тут и дорога есть — улицу ещё когда продлили. Но до колодца далеко. А если тут, на погорелом месте? И к магазину ближе. Да там, вроде, и яблони сохранились — в прошлом году видел, как цвели.

Фёдор Игнатьевич широко зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Совсем вымотался с этим щебнем. Да ладно, пройтись-то недолго! Посмотрю своими глазами, как следует.

Он приколол план на место, вышел и запер за собой дверь сельсовета. Вытащил из кармана очередную папиросу, прикурил и пошёл по улице в сторону магазина.

Глава 5

— Смотри, какой крепыш!

Мама радостно улыбнулась, показывая найденный белый.

Гриб, и вправду, был хорош! На толстой, словно бочонок, ножке плотно сидела крепкая шоколадная шляпка с жёлтой подкладкой. Шляпка сидела чуть набекрень, словно гриб залихватски сдвинул её, оглядываясь по сторонам.

Я достал нож и срезал гриб под самый корешок. Мякоть у ножки была плотная, упругая. Ни следа червей.

До сих пор среди грибников идут споры о том, как правильно собирать грибы. Одни считают, что их нужно срезать только ножом, чтобы не повредить грибницу. Мол, если потревожить эти тонкие белые нити, выдернуть их из земли — то на будущий год грибы в этом месте расти уже не будут.

Другие, напротив, уверяют, что гриб надо выкручивать из земли с корнем, и не оставлять кусочек ножки. Этот кусочек гниёт, и грибница начинает болеть и перестаёт давать грибы.

Если честно — я не знаю, как правильно. Но с детства привык ходить в лес с ножом, вот и пользуюсь им.

Я поднёс гриб к лицу и понюхал.

— А пахнет-то как!

В этом запахе словно сконцентрировались все ароматы осеннего леса — тонкая горечь опавшей сухой хвои, сладость прелой листвы, свежесть холодной дождевой воды в луже под еловым выворотнем.

— Посидим, дождёмся отца? — предложила мама.

Отец, как всегда, нарезал большие круги от края до края лесной гривы. Он не столько искал грибы, сколько исследовал, разглядывал новое место. Извечный мужской инстинкт!

Будь я сегодня в лесу один — поступил бы точно так же. Тоже шёл бы то в самой гуще ельника, где под тугими ветвями высыпали стаи ярко-оранжевых рыжиков. То выбирался бы на простор, к самому краю широкого клюквенного болота, где растут крепкие коричневые подберёзовики.

Посмотришь под ноги — словно одна широкая шляпка лежит на бледно-зелёной поросли мха. А захочешь срезать и поймёшь, что вглубь, к земле уходит длинная тонкая ножка. Да какая! Сантиметров двадцать, а то и тридцать!

Но подберёзовики мы сегодня не брали. Слишком уж они напитались сыростью. В корзине вроде бы крепкая шляпка быстро превратится в бесформенное липкое желе.

Зато нарезали целый рюкзак чёрных груздей на засолку, да и рыжиков набрали столько, что можно будет засолить их в отдельной посуде, не перемешивая с другими грибами.

Да и на сушку грибов хватит. Белые и подосиновики попадались часто — всё-таки, не зря я повёз родителей в Вязник. Этот лес далеко от деревни, местные сюда ходят редко, да и приезжие почти не добираются. Предпочитают собирать грибы и ягоды поближе к деревне.

За грибами в Черёмуховку приезжали часто. Грибники-одиночки добирались утренним рейсовым автобусом, целый день бродили и аукали вокруг деревни, а вечером, возле магазина пили остывший чай из термосов и жевали прихваченные из дому бутерброды.

Но приезжали и организованно. Часто предприятия нанимали для своих сотрудников целый автобус и везли желающих отдохнуть и побаловаться дарами леса.

Такие автобусы приезжали, как правило, только на полдня — им ведь ещё нужно было добраться до Ленинграда и высадить грибников у станции метро.

Приезжали не только за грибами, но и за клюквой. Я прекрасно понимал горожан — после рабочей недели в душной конторе или заводском цеху хорошо неторопливо побродить по лесу, или болоту, набрать корзинку крепких красных ягод. А потом, зимой, варить из клюквы кисло-сладкий розовый морс, который замечательно помогает сбивать температуру при простуде.

— Давай, посидим, — согласился я и стал оглядываться в поисках подходящего места для привала.

Видно было, что мама изрядно устала. Шутка ли — несколько часов мы уже бродим по лесу. Корзинки почти полны, пора и в обратную дорогу собираться.

Мы присели на упавшее дерево. Я развязал рюкзак и достал оттуда большой полуторалитровый термос с чаем, свёрток с бутербродами и сваренные вкрутую яйца. С костром решил не возиться — зачем, если родители прихватили термос?

Чай из термоса по вкусу очень отличается от любого другого чая. Н получается не свежезаваренный, а настоявшийся. Поэтому к терпкому чайному вкусу примешивается вкус и запах запаренного банного листа и душистой травы. Можно с завязанными глазами определить на вкус, откуда тебе налили чай — из чайника, из термоса, или из котелка, который кипел на костре. Это совершенно разные напитки, и каждый из них по-своему хорош.

Я очистил яйцо, по привычке бросая скорлупу прямо на землю.

— Что же ты мусоришь, Андрюша? — укоризненно спросила мама. — Это ведь твой лес. Ты его беречь должен.

— Мам, яичная скорлупа — это не мусор, а удобрение, — улыбнулся я. — Дожди смоют с неё защитную плёнку, бактерии переработают и удобрят почву. И лесу будет хорошо. Уже весной от скорлупы ничего не останется.

— Всё равно, — вздохнула мама. — Некрасиво. Если каждый грибник будет так чистить яйца — скоро весь лес окажется завален яичной скорлупой.

Ну, что тут поделаешь? Ты можешь сколько угодно знать биологию, понимать, что в лесу ежегодно выводятся из яиц тысячи птенцов, оставляя за собой скорлупу. И лесу это только пользу. Но с родителями не поспоришь.

Я наклонился и молча собрал скорлупу в ладонь, а потом завернул в промасленную бумагу, которая осталась от бутербродов. Бумага была серая и шершавая — в такую заворачивают покупки в магазине.

— Молодец, — улыбнулась мама.

Сзади затрещали ветки, словно через подлесок ломился крупный зверь. Вот только ни один зверь не носит резиновые сапоги сорок пятого размера. И корзинкой за кусты не задевает.

— Чай пьёте? — укоризненно сказал отец, подходя к нам. — А меня не позвали?

Он плюхнул на мох тяжёлую корзину, полную грибов.

— Ох, до чего лес богатый! И человеческих следов нет, грибы нетронутые. А клюквы сколько в болоте! Как будто кто-то рассыпал.

Отец присел на дерево, вытянув длинные ноги с болотных сапогах со скрученными голенищами.

— Андрюха, плесни-ка мне чайку! Пить хочется. Мать, бутерброды ещё остались, или этот проглот всё слопал?

— Держи, — я протянул отцу крышку от термоса, до краёв полную горячим коричневым чаем.

Отец откусил бутерброд с варёной колбасой, сделал несколько торопливых глотков и шумно выдохнул.

— Хорошо! Нашёл же ты себе, Андрюха, работу! Благодать! И за это ещё деньги платят. А другие за такую зарплату на заводе вкалывают.

— Кто на что учился, — улыбнулся я.

— Слушай, а что тут у вас взрывали?

— Когда? — не понял я.

— Да недавно совсем. Там, — отец махнул рукой в сторону озера, — в лесу землянка разворочена взрывом. И деревья вокруг повалены, совсем недавно.

Чёрт! Отец с его неуёмным любопытством умудрился добраться до развалин схрона с оружием.

— Не знаю.

Я правдоподобно пожал плечами.

Историю с бандитами я родителям не рассказывал, чтобы не тревожить маму.

— Может, геодезисты баловались? — с сомнением протянул отец.

Он взял яйцо, покатал его по стволу. Скорлупа лопалась с еле слышным хрустом.

— И ты туда же, — укоризненно сказала мама, глядя, как он бросает скорлупу прямо на землю.

— Батя, с нами сегодня инспектор по чистоте леса, — пошутил я, подбирая скорлупу в мусорный свёрток.

— Мальчишки! — вздохнула мама. — Намусорят и бросят. Заставить бы вас квартиру прибирать почаще — так помнили бы про чистоту.

— А мы что, не прибираем? — возмутился отец.

Уборкой у нас, и вправду, занималась вся семья. Отец пылесосил или выколачивал ковры, мама вытирала пыль, перемывала посуду из серванта, мыла ванну и туалет.

А мне доставалось мыть полы.

Как ни странно, я очень любил это занятие. И не шваброй возюкать, а на коленочках, с тряпкой проползти всю квартиру, заглядывая в самые дальние углы — и под кровати, и под шкафы, и под диван в гостиной.

Когда я подрос, то сам взялся выколачивать ковры. Ковёр надо вернуть в тугой рулон, вынести на улицу и повесить на турник во дворе. А потом что есть силы лупить по нему палкой, пока вся пыль не выбьется, и ковёр не станет чистым.

Зимой ковёр полагалось ещё расстелить, накидать на него снега и смести метёлкой. И только потом скатать обратно и занести в квартиру.

После чистки ковра на снег уставался серый вдавленный прямоугольник.

— Ну, что? — спросил я. — Идём к машине? Грибов набрали столько, что вытащить бы теперь.

— Да уж, — вздохнула мама. — А сколько их чистить и мыть? Да ещё солить и замачивать!

— Давай поделим, — предложил я. — Ты забери те, что на засолку, а мне оставь те, которые на сушку. В доме у печки сушить удобнее.

Я завязал рюкзак и закинул его на спину. Подхватил свою корзинку и мамину.

Отец тоже пересыпал грибы в рюкзак освобождая корзину.

— По дороге ещё пособираю, — объяснил он. — Жалко, если пропадут без толку.

— Лоси съедят, — ответил я.

— А лосей тут, и вправду, много, — оживился отец. — И следы кругом, и помёт. По краю болота все осины обглоданы. Загонную охоту устраивать не собираетесь? Я бы подъехал.

— Начальство пока не звонило, — ответил я. — Но если соберутся, я тебя предупрежу.

В деревне возле остановки скучал пыльный «ЛиАЗ» — синий, с красной полосой по борту. Водителя за рулём не было, но передняя дверь автобуса осталась открытой.

На остановке, весело переговариваясь, сидели грибники. Видно, самые обязательные вышли из леса пораньше и теперь дожидались остальных, прежде, чем ехать в город.

Чтобы не терять времени, грибники достали свои припасы. Обменивались бутербродами и помидорами, наливали друг другу чай. Весело ходила по рукам бутылка водки.

Самые хозяйственные, чтобы не терять времени в городе, уже чистили и перебирали собранные грибы.

Урна, сделанная из обрезанной топливной бочки, была переполнена мусором. Один из грибников, разлил по стаканам остатки водки и бросил бутылку в траву возле дороги.

— Андрюша, останови машину, пожалуйста, — сказала мама.

— Зачем, мам? — не понял я. — Нет времени. Надо Таню встречать — она на двухчасовой электричке приедет.

— Останови, пожалуйста, машину.

Голос у мамы был такой расстроенный, что я понял — остановиться всё же придётся.

Чтобы не разворачиваться, я просто сдал машину задним ходом, затормозил возле остановки и выпрыгнул из-за руля.

Мама вылезла, держа в руках матерчатую сумку. Ни на кого не обращая внимания, она принялась собирать в сумку мусор, который набросали возле остановки грибники. Те с удивлением смотрели на неё.

Я покачал головой и присоединился к матери. Это был самый простой способ укоротить неожиданную заминку.

Грибники переглянулись, и стали неохотно подбирать за собой мусор. Никто не говорил ни слова, как будто не происходило ничего особенного.

Через десять минут вокруг остановки было чисто. Только заполненная мусором урна портила картину.

— Где у вас помойка, Андрюша? — спросила мама. — А то подъедет следующий автобус, а урна полная. Снова мусор на землю накидают.

Я покачал головой и открыл задний борт машины.

— Батя, помоги урну загрузить! Отвезём на помойку, вытряхнем.

С травы неохотно поднялись двое мужчин. Они подхватили урну и с усилием потащили её к машине. Я помог мужчинам впихнуть урну в кузов и закрыл борт.

Когда мы вернулись к остановке, автобуса уже не было. Мы с отцом выгрузили из машины пустую урну, и поставили её на место.

— Довольна, мать? — с усмешкой спросил отец.

— Спасибо! — улыбнулась мама.

— Ну, мам, ты даёшь! — рассмеялся я, трогая машину с места. — И в Черёмуховке умудрилась уборку затеять! Здесь совхоз убирает.

— А зачем переваливать работу на кого-то, если можно сделать самим? — спросила мама.

— Вот чёрт! — хлопнул я себя по лбу.

— Что?

— Наш мусор забыл выкинуть! Так и болтается в рюкзаке.

— Вот теперь и вези до дома, — улыбаясь, сказала мама.

***

Электричка подошла вовремя. Я стоял возле первого вагона, высматривая Катю в толпе приезжих. И откуда столько людей едет на каждой электричке? Не сидится им дома!

Пассажиры переговаривались, ловили детей, тащили сумки, свёртки и даже тележки. Я крутил головой во все стороны, чтобы не пропустить Катю в этой толчее. Конечно, мы не потеряемся, Катя знает, что я её встречаю, да и машину заметит. Но...

— Андрюша!

Я увидел Катю, которая махал мне рукой. Рядом с ней стояли двое парней, по виду чуть моложе меня. В руках у них были сумки.

— Привет!

Я хотел поцеловать Катю в губы, но она подставила щёку.

— Привет! Знакомься — это Кирилл и Слава. Мы вместе учимся, и они живут здесь, в Волхове. Правда, здорово?

— Конечно, — вежливо ответил я.

Парни не вызвали у меня симпатии. Просто самим фактом своего наличия рядом с Катей.

— Ребята, а это Андрей. Знакомьтесь!

— Тот самый егерь, который живёт в лесу с медведями? — прищурился один из парней.

— И с медведицами! — захохотал второй.

— Вы чего, ребята?

Катя с недоумением уставилась на своих попутчиков.

— Мы просто шутим — улыбнулся тот, которого звали Кириллом.

Лицо у него было открытое, с высоким лбом и зачёсанными назад светлыми волосами. Уверенный взгляд говорил о том, что парень привык быть лидером. И сейчас он с юношеским задором прощупывал меня.

Я ответил ему спокойным взглядом и протянул руку.

— Дай, пожалуйста, Катину сумку. Большое спасибо, что проводили её, но сейчас нам пора.

— А как же насчёт того, чтобы заехать в гости?

Кирилл, улыбаясь, повернулся к Кате.

— Отметим выходной, послушаем музыку.

— Твои родители не будут против того, что ты привёл в дом компанию? — поинтересовался я.

— У меня отдельная квартира, — с лёгким оттенком превосходства сказал Кирилл.

— Отец Кирилла работает главным врачом в Волховской больнице, — объяснила Катя. — Спасибо, ребята! Но мы, всё-таки, поедем.

— Поедем-поедем в избушку к медведям! — подхватил Слава.

Он был полной противоположностью своему приятелю — невысокий, но коренастый с чёрными волосами и мелкими чертами лица.

— Может быть, вы с другом подбросите нас? — мило улыбнулся Кирилл — Здесь недалеко. Но тратиться на такси неохота.

— Пижон! — упрекнула его Катя. — Вполне могли бы дойти пешком. Подвезём ребят, Андрей?

Я молча пожал плечами, взял у Кирилла Катину сумку и пошёл в сторону выхода с платформы.

Катя пошла рядом со мной, а парни чуть приотстали. Я слышал, как они шепчутся.

— Как ты доехала? — спросил я Катю.

— Весело, — улыбнулась она. — Ребята всю дорогу рассказывали анекдоты на спор — кто больше знает.

— И кто победил?

— Кирилл.

— А на что спорили?

— А вот это секрет, — вмешался Кирилл, догоняя нас.

— Они даже мне не сказали, — подтвердила Катя. — Как я ни просила.

— Я тебе потом скажу, — пообещал Кирилл и улыбнулся, глядя на Катю.

С каждой минутой эта парочка нравилась мне всё меньше и меньше.

— Ого, какой драндулет! — присвистнул Слава, когда мы подошли к машине. — Трофейная? От деда досталась?

— Много ты понимаешь, — включился в игру Кирилл. — Это супервездеход! Незаменимая вещь на бездорожье. Но я не знал, что по дорогам он тоже способен передвигаться.

Я открыл дверцу, и закинул Катину сумку в кузов.

— Спасибо, что проводили девушку, ребята, — сказал я парням. — Но дальше вам придётся пешком. Мы, действительно, торопимся. Садись, Катя!

Катя растерянно посмотрела на меня и послушно села в машину.

— Нелюдимый ты человек, егерь, — с усмешкой сказал мне Кирилл. — Шуток не понимаешь, выпить в хорошей компании не хочешь. Да ещё и девочку увозишь, неизвестно куда.

— Почему «неизвестно»? — вмешался его приятель. — К медведям он её увозит.

Парни стояли прямо у меня на дороге, и я сделал шаг вперёд. Они неохотно расступились.

— Да ладно тебе, Андрюха! — вдруг рассмеялся Кирилл. — Мы же просто пошутили, а ты сразу напрягаешься.

Он нарочито простецким движением взлохматил свои волосы.

— А мы, пожалуй, и вправду пешком пройдёмся. Катя, ты когда обратно в Ленинград поедешь? Завтра вечером или в понедельник утром? Можем снова поехать вместе.

— Пока не знаю.

Катя пожала плечами.

— До свидания, ребята!

— Пока-пока!

— Хорошей дороги!

Глава 6

Сушить грибы — это та же самая медитация, только лучше.

Сначала грибы нужно подготовить. Мочить их перед сушкой ни в коем случае нельзя, поэтому обходимся ножом и влажной, почти досуха отжатой ворсистой тряпочкой. Хорошо подойдёт рукав или подол от старой фланелевой рубашки.

Конечно, приятно, когда гриб на срезе чистенький, плотный, упругий. Но если попадутся одна-две червоточины — это не страшно. Главное, чтобы не больше.

Тщательно чистим грибы ножом, прилипшую грязь оттираем тряпочкой. Ножки можно скоблить, а можно тоненько срезать верхний грязный слой и оставлять только чистую мякоть.

И не забудьте застелить пол газетой. Лучше всего подойдёт «Гудок» или «Смена» — в них часто печатают интересные юморески, которые можно почитать за работой. В крайнем случае, сгодится любая другая газета, только не первая страница. На первой полосе всё время публикуют огромные статьи о съездах партии, увеличении севооборота и других важных мероприятиях. А вы же не хотите уснуть за работой?

Если сэкономить на газете, то потом придётся мыть пол. Как бы вы ни старались, часть грибов обязательно упадёт мимо миски или мусорного ведра и подавится ногами.

Пальцы от чистки грибов чернеют, а спина затекает. Но что поделать? Грибной суп с картошечкой стоит потраченных на него усилий.

Когда грибы вычищены, их надо нарезать. Ножки режем на куски длиной с мизинец, шляпки — пополам, а особо крупные — на четыре части. Заодно проверяем шляпки на наличие в них червяков. Некоторые породы грибных червей ужасно хитрые — они не карабкаются к шляпке изнутри ножки, а появляются сразу наверху.

Готово?

Теперь берём толстую суровую нитку и иголку, которая называется «цыганской». У неё большое ушко, она легко протыкает войлок и даже кожу. Такой иглой удобно подшивать валенки, чтобы не снашивались.

Продеваем нитку в иголку, складываем вдвое и начинаем нанизывать грибы. Жадничать не нужно — заполните грибами только половину нитки. Чтобы грибы не сваливались, с обратного конца нитки можно привязать поперёк длинную щепку.

Надели?

Теперь цепляйте концы ниток к гвоздикам, заранее вбитым в стену. Желательно, чтобы стена была не уличная, а перегородка внутри дома. Если она недалеко от печки — тем лучше. Когда прицепите — раздвиньте кусочки грибов, чтобы между ними были промежутки. Так они быстро и равномерно высохнут.

Нитка за ниткой, и вот уже все стены увешаны связками грибов. Воздух в доме наполняется вкусным грибным запахом. Вы со стоном разгибаете затёкшую поясницу и довольно оглядываете помещение. Вы потрудились не зря. Теперь зимой у вас в любой день будет на столе вкусный и наваристый суп.

Представили? Красота, правда?

А если всё это делать вместе с любимой девушкой?

— Обещал приехать в Ленинград, а сам всё не едешь, — с упреком сказала Катя, очищая шляпку подосиновика от прилипших к ней сосновых иголок.

— Не сердись, — улыбнулся я. — Самому хочется, но никак не вырваться. Но на следующей неделе приеду точно. Надо отвезти декану данные по деревьям, поражённым вредителями. Он мне уже напоминал.

Я насаживал кусочки грибов на нитку.

— Можно, я буду их развешивать? — спросила Катя.

— Конечно.

Катя взяла у меня из рук готовую вязку, прицепила её концы на заранее вбитые гвоздики и отошла на пару шагов.

— Как будто новогодняя гирлянда, — сказала она, любуясь делом своих рук. — Слушай, а где мы будем встречать Новый год?

— А ты где хочешь? — спросил я её.

— Я бы хотела в Ленинграде, — вздохнула Катя. — Его наверняка украсят к празднику. И Невский проспект, и Дворцовую. А на стрелке Васильевского острова зажгут ростральные колонны. Красиво!

— Почему бы и нет, — улыбнулся я. — Сядем в машину и махнём!

— А у тебя получится?

Я пожал плечами.

— Посмотрим. Но если вдруг не выйдет...

— Если вдруг не выйдет, — сказал Катя, — то мы всё равно встретим праздник вместе.

Она дотронулась рукой до моей щеки. Потом подалась вперёд и легко, едва касаясь, поцеловала в губы. Я потянулся к ней, но Катя танцевальным движением отпрянула в сторону.

— Нет! У тебя руки грязные!

— А у тебя?

— Мне можно! И вообще, ты филонишь! Где следующая гирлянда?

— Сейчас будет, — расхохотался я.

— Слушай, а как там Трифон? — спросила Катя. — Работает?

— И днём, и ночью, — заверил я её и не соврал.

Я несколько раз заходил повидаться с Трифоном, и всё время у него кто-то был. Рано утром или поздно вечером, в выходные и будние дни он возился с пациентами — мазал, бинтовал, ставил банки и горчичники, делал уколы и массаж.

— Откуда у нас столько больных? — как-то спросил я Трифона.

Он улыбнулся в густую чёрную бороду, которую так и не сбрил.

— Здоровых людей на свете, считай, и нету. Разве только маленькие дети.

— В каком смысле? — опешил я. — Вот я, например, здоров.

Трифон бросил на меня короткий внимательный взгляд.

— С тобой отдельная история, Андрей. Ты вторую жизнь живёшь, и многое понял. Если не умом, так чутьём. Потому к тебе болезни и не пристают.

— А что, болезнь от понимания зависит?

— А от чего ещё? Не всегда, но часто.

— Объясни, — попросил я.

— Да очень просто. Вот гложет человека какая-то забота, тревога. Ходит он, ходит, думает всё об одном. А потом — хлоп! И язва желудка.

— Интересно! Я думал, что язва от неправильного питания бывает.

— Питание способствует, конечно. Но сам посуди — правильное питание открыто не так давно. А до этого люди сплошь и рядом ели, что придётся. Но язвами и гастритами повально не болели.

— Ну, а простуда? — недоверчиво спросил я.

Трифон разгладил бороду.

— Ну, вот смотри. Бывают случаи, когда человек под лёд провалится зимой. Вымокнет, весь закоченеет. Но на чистом упорстве добирается до тепла и жилья. И хоть бы что ему! Спиртом разотрётся, внутрь примет, чтобы согреться, горячего поест — и утром как новенький. Слышал про такие случаи?

— Слышал, — ответил я, смутно припоминая что-то из Джека Лондона.

— Вот. А другой возле форточки постоит — утром насморк, температура, кашель. А почему?

— Почему? — спросил я, не желая гадать.

— А на работу ему идти неохота. Вот и даёт организму команду заболеть.

— Да ну, — недоверчиво сказал я. — Не может быть.

— Ты вот что пойми — болезнь, это сочетание внешних и внутренних причин. Силой воли болезнь не всегда можно отогнать, и не любую. Но если сдался, не борешься — тебя и простуда в гроб вгонит. Но хуже всего другое.

— А может быть что-то хуже?

— Может. Когда человеку внимания не хватает. Любви, заботы. Сам он себе это дать не может — ходит, мучается. Смотришь — заболел. И сразу его лаской, вниманием окружают. А человеку всё хуже и хуже. Не хочет он выздоравливать. Не притворяется, не специально. Само собой так получается. Больному ему лучше, чем здоровому.

— И что теперь? — сердито спросил я. — Не заботиться о больных, что ли?

— Да не о больных речь, а о тебе, — улыбаясь, сказал Трифон. — На себя примерь то, что я сказал, и не допускай слабости внутри. Тогда и болеть реже будешь. А если есть у тебя близкий человек — так заботься о нём, пока он здоров. Не жди, когда заболеет.

— А в этом что-то есть, — сказала Катя, вешая последнюю вязку грибов. — Я читала о чём-то подобном в медицинском журнале. Интересный человек этот твой Трифон. Надо будет с ним поговорить.

— Так давай завтра напросимся к нему на чай, — предложил я. — можем с утра и заглянуть.

— А где он живёт?

— Прямо в медпункте. Поставил в кабинете кровать, там и ночует.

— Странно.

Катя поёжилась, словно от холода.

— Ты же говорил, что у него жена и сын в Ленинграде. А он живёт здесь в медпункте, словно ему ничего больше и не надо. А до этого вообще в лесу жил.

— Странный, — согласился я. — Но Черёмуховке от этого только польза. А в Ленинград он недавно ездил — повидал жену и сына. Но ничего не рассказывал.

— Решено! — сказала Катя. — Завтра с утра идём в гости к Трифону.

Она взглянула на часы.

— Ой! Мы же ещё в клуб успеваем, на кино! Какой сегодня фильм?

— Не знаю, — улыбнулся я.

— Неважно! Быстро мой руки, и побежали! Я хочу веселиться!

В окно кто-то быстро забарабанил.

Я вздрогнул и всмотрелся в серые сумерки за окном.

— Тимка?

Это был один из тех мальчишек, которые притащили в деревню гранату.

Я махнул ему рукой, и он быстро забежал в дверь. Ввалился в кухню и, тяжело дыша, спросил:

— Фёдор Игнатьевич не у вас?

— Нет, — ответил я. — А что случилось?

— Степан Владимирович пошёл!

— Какой Степан Владимирович? Куда пошёл?

— Старик Худояров! Он с лета не вставал! А тут в клуб пришёл сам! Мне мать говорит — беги, отыщи Фёдора Игнатьевича, или кого-нибудь с машиной. Вдруг старику плохо станет совсем!

— Поехали, Андрей! — решительно сказала Катя. — Скорее!

Мы выскочили на улицу. На полдороге к калитке я вспомнил, что ключ от машины оставил на столе. Бегом вернулся. Катя уже нетерпеливо дёргала дверцу.

Я запрыгнул в машину, открыл Кате дверь, и едва она уселась — рванул с места.

Через две минуты мы были возле клуба.

У дверей толпился народ. Женщины негромко ахали:

— Надо же! Ведь поднял Трифон старика! Не зря через день к нему ходил.

— А что он делал? — спрашивала другая.

— Надо Катерину спросить. Она рассказывала, но очень непонятно. Вроде, сперва чаем старика поил каким-то, а потом начал с ним разговаривать. Часами возле кровати сидел и говорил негромко.

— А о чём говорил-то?

— Да не поняла Катерина. Она с кухни слушала, близко-то не подходила. Боялась помешать.

— Значит, разговоры помогли?

— Да какие разговоры?! Чай у него лечебный! Из лесных травок. А травки эти только Трифон и знает. Вот ими и отпоил старика.

— А я слышала — людям перед смертью легчает, бывает. Вот лежит человек, лежит. И не ест уже. А потом словно очнётся — и заговорит, и есть просит, и встать пробует. Родные только обрадуются, а на другой день — на тебе!

— Да тьфу, Наташка! Типун тебе на язык! Вечно такое выдумаешь, что слушать противно.

Мы с Катей пробились сквозь толпу, которая окружила старика. Степан Владимирович сидел на скамейке у самых дверей клуба. Отросшая белая щетина скрывала коричневые морщинистые щёки.

Катя наклонилась над стариком.

— Степан Владимирович! Зачем вы встали? Вам лежать надо. Давайте, мы вас домой отвезём.

— Нет, — слабо, но ясно ответил старик. — Не надо домой. Успею. Я сон видел.

— Какой сон, Степан Владимирович?

Катя встревоженно оглянулось. Наверное, ей показалось, что Худояров заговаривается.

— Сына я видел во сне, — ответил Степан Владимирович. — Живого.

По толпе прошёл шёпот.

— Сына, говорит, видел!

— Где?

— Во сне.

— Тише!

— Что сын-то сказал? — с жалостью в голосе спросила Марья Антоновна — жена председателя.

— Сказал «Живи, батя! Ещё хоть немного поживи — порадуйся!»

— Господи!

Марья Антоновна концом платка вытерла слезу с глаза.

— Пойдёмте в клуб, Степан Владимирович, — сказал я. — Давайте, я вам помогу.

Старик посмотрел на меня и узнал.

— А, егерь! Спасибо за ружьё. Вернул память о сыне.

Я смутился.

— Это не я. Хорошие люди сделали.

— Ну, всё равно. Им спасибо от меня передай.

— Обязательно передам, Степан Владимирович! Пойдёмте в помещение!

— Погоди, Андрей Иваныч! — раздался за моей спиной голос Фёдора Игнатьевича.

Председатель протолкался к нам, внимательно посмотрел на Худоярова.

— Поднялся, значит, Степан Владимирович?! Вот и хорошо, вот и молодец! Идём, идём внутрь!

Вдвоём с председателем мы помогли Худоярову войти в зал и усадили на первом ряду.

— Заведующего клубом ко мне, быстро! — распорядился Фёдор Игнатьевич.

Через минуту прибежал заведующий клубом.

— Что у тебя сегодня в программе? — спросил его Фёдор Игнатьевич.

— «Всадник без головы», — ответил заведующий. — С большим трудом достал. Приключенческий фильм!

— Меняй! — решительно сказал Фёдор Игнатьевич.

— Как менять? — поразился заведующий. — Мне ведь плёнку не насовсем дали, только на один сеанс! В понедельник обратно повезу.

— Меняй, и не спорь!

Зал недовольно зашумел. «Всадника без головы» хотели посмотреть многие.

— А что ставить? — спросил заведующий.

— Иди, я объявлю! Поймёшь.

Заведующий убежал в операторскую, а Фёдор Игнатьевич тяжело поднялся на сцену.

— Устал немного, — пожаловался он. — Вроде, и день выходной, а заботы никуда не денешь.

Зал постепенно замолкал.

Фёдор Игнатьевич откашлялся.

— Сельчане! Сегодня у нас радостный день. Степан Владимирович Худояров пошёл на поправку! Будем надеяться, что наш врач вылечит его.

Фёдор Игнатьевич понизил голос.

— Не знаю, многие ли из вас помнят его сына, Григория Степановича. Те, кто постарше — те помнят. Воевал Гриша бесстрашно, и погиб, как герой. Его вдова живёт у нас в селе, её вы все знаете — Катерина Худоярова. Давайте сегодня вспомним всех, кто воевал, кто приближал нашу Победу, но не дожил до неё. Сегодня мы будем смотреть фильм «В бой идут одни старики». Запускай!

Свет в зале погас.

Как-то утром, на рассвете

Заглянул в соседний сад!

Там смуглянка-молдаванка

Собирает виноград.

Я краснею, я бледнею...

Я обернулся и в темноте зала увидел Трифона. Он сидел на самом заднем ряду и, не отрываясь, смотрел на экран.

***

Утром меня разбудил стук в дверь. Я вскочил спросонок, босиком пробежал по холодному полу.

«Что ещё случилось?» — трепыхнулась в голове холодная, как ледышка, мысль.

Я выскочил в сени, мгновенно покрылся мурашками от холода и откинул крючок.

На пороге стоял Серёжка.

— Спишь? — с обидой спросил он.

— Серёга? Что случилось?

— Меня к Тане не пускают, — грустно сказал брат.

— Чёрт! И ты из-за этого...

Я почувствовал, что окончательно продрог.

— Идём в дом, там поговорим. Да двери закрывай — не лето на улице.

В кухне я первым делом кинулся растапливать печь. За ночь она остыла, но лучины в топке быстро и охотно занялись огнём. Я подложил в топку два полена побольше и закрыл дверцу. Пламя загудело, разгораясь.

Я набрал в чайник воды из ведра, поставил его на газовую плитку. Поднёс ладони к синему газовому огоньку. Пальцы обожгло тепло.

— Ну, рассказывай!

— А что рассказывать? Поехал я вчера в эту Мгу. Полтора часа трясся на электричке, потом ещё пешком от станции шёл. А старуха меня не пустила! Нечего тут шляться, говорит! А я не шлялся! Я к Тане приехал! Имею право!

Глаза брата вспыхивали злыми огоньками.

— Ну, погоди! — сказал я. — Сейчас чаю выпьем и разберёмся. Ты завтракал?

Серёжка мотнул головой.

— Не успел. Чуть на автобус не проспал. Хорошо, что будильник завёл. Он зазвенел, а я подумал — полежу ещё немножко. А потом пришлось бегом бежать.

Я улыбнулся. Знакомая история! В прошлой жизни я был отчаянной совой — и в школу, и на работу просыпался с трудом. Потому и пошёл работать в ночную смену.

Чайник закипел и зафыркал. Я выключил газ, заварил чай и достал из холодильника масло.

— Хлеб в хлебнице на столе. Так, а от меня-то ты чего хочешь, Серёга?

— Поехали вместе во Мгу! — выдохнул брат. — Поговорим с этой старухой. Почему она Таню взаперти держит?

— Хм...

Я задумался.

— Ну, поедем мы вместе. А она нас обоих выставит. Только зря прокатаемся.

За моей спиной скрипнула дверь комнаты. На пороге стояла Катя, закутанная в одеяло.

— Здравствуй, Серёжа! — сказала она. — Как ты рано! Что-то случилось?

— Здравствуйте! — оторопело ответил Серёжка.

Глава 7

Серёжка во все глаза смотрел на Катю. Я еле удержался, чтобы не выписать брату подзатыльник.

— Катюша, извини! Мы тебя разбудили?

— И прекрасно! — улыбнулась Катя. — Люблю вставать рано. Столько всего можно успеть! Рассказывайте — что тут у вас?

— Ну, уж нет! — решительно возразил я. — Сначала завтрак. Серёжка, иди мыть руки!

Катя исчезла в комнате и через минуту вернулась. Она была одета в синий тренировочный костюм с надписью СССР. Надпись располагалась ровно на том месте, от которого мужчине очень трудно отвести взгляд.

Красиво и патриотично, подумал я.

— Андрей, у тебя есть молоко? — спросила Катя. — Я бы приготовила омлет. Или кашу. Ты любишь кашу на завтрак?

Молока у меня не было. А также манки, геркулеса или другой крупы, подходящей для каши.

— Типично мужской подход, — улыбнулась Катя. — Завтракать бутербродами на бегу. Ну, ничего! Сегодня же раздобудем молока, и я научу тебя варить кашу. А сейчас давайте пить чай!

Я намазал бутерброды с колбасой и поставил на стол чашки.

— Давай, Серёжка! Ешь, и рассказывай!

— Что рассказывать-то? — насупился брат.

Увидев Катю, он сообразил, как трудно ему будет уговорить меня ехать во Мгу. И теперь переживал из-за провала своей экспедиции.

— Говорю же — приехал, а меня и на порог не пустили. И Таня не вышла из дому. Она бабушку свою слушается. Боится, что та опять её к матери отправит.

— А ты откуда знаешь?

— Откуда-откуда... Таня мне звонила.

— Таня, это та девушка, которую ты провожал на вокзале? — спросила Катя.

— Ну, — буркнул брат и покраснел.

— Ты пойми, Серёжка, — объяснил я. — Тане и без того сейчас трудно. Ты ей помогать должен, а не усложнять дело.

— А я усложняю, что ли?

— Ну, если ты поругаешься с её бабушкой — Тане от этого легче не станет, понимаешь?

Серёжка с шумом втянул в себя чай.

— А что же тогда делать?

— Не хлюпай, — сказал я ему.

— Ты прямо как мама, — язвительно ответил брат.

— Андрей прав, Серёжа, — мягко сказала Катя. — Тане сейчас нелегко. И твоя ссора с её бабушкой только всё усложнит.

— Короче, сегодня побудешь у нас, раз приехал, а вечером — домой! Уроки у тебя сделаны? Как ты учишься-то вообще? Возьмут тебя в девятый класс?

Я надеялся этими вопросами отвлечь парня от невесёлых мыслей. Клин клином вышибают, и всё такое. Хотя, да — утешитель из меня никакой.

— Думай об оценках, Серёга! Это для тебя сейчас самое важное. Нормально закончишь школу, поступите вместе с Таней в институт и будете видеться, сколько угодно. Никто вам не запретит.

— Так это три года ещё, — с тоской сказал брат.

— А если не поступишь, и в армию загремишь — так и все пять.

Ну, а какой смысл умалчивать очевидное? Мужчине всегда лучше полностью понимать ситуацию. Ответственность-то на нём, как ни крути.

— Андрей, — с упреком сказала Катя.

— А разве я не прав?

— Прав. Но давай попробуем что-нибудь придумать!

— Давай, — согласился я.

Серёжка с надеждой посмотрел на Катю.

— Может быть, съездим вместе? — задумчиво сказала Катя. — Я попробую договориться с...

— С Ниной Егоровной! — готовно подсказал Серёжка.

— Только сначала мне обязательно надо зайти к Степану Владимировичу. Я должна убедиться, что с ним всё в порядке!

— А кто это? — спросил Серёжка.

После Катиной поддержки он мгновенно повеселел. Схватил с тарелки бутерброд и принялся с аппетитом жевать.

— Ох, и проголодался я! Живот к спине прилип! М-м-м, вкуснятина!

Я посмотрел на часы. Хм... Если выехать через час... Долго мы во Мге не пробудем. И ещё остаётся надежда спокойно провести вечер дома с Катей.

— Тогда доедайте, и будем собираться.

Во дворе хлопнула калитка. Звонко залаяли собаки — Серко и Бойкий.

Я выглянул в окно.

— Фёдор Игнатьевич? Проходите в дом!

— А вы уже не спите, молодёжь? Ничего, что я так рано?

— Вы как раз к завтраку, — улыбнулась Фёдору Игнатьевичу Катя. — Хотите чаю?

— Чаю? — Фёдор Игнатьевич смешно фыркнул в усы. — С удовольствием!

Катя поставила ему чашку.

— Садитесь на моё место! Я уже позавтракала.

— Спасибо! Ну, как учёба, Катюша? Как жизнь? Уезжать от нас не надумала? А то знаем мы этот большой город — вмиг сманят молодого специалиста!

Катя рассмеялась.

— Нет, Фёдор Игнатьевич, уезжать не надумала. А с учёбой всё хорошо.

— Вот что! — Фёдор Игнатьевич вытащил из кармана блокнот. — Надо не забыть посылку тебе от совхоза организовать. Ты же в общежитии живёшь?

— Да, — кивнула Катя.

— Холодильник есть?

— Один на этаже. Им все пользуются.

— Вот незадача, — нахмурился Фёдор Игнатьевич. — Ну, ничего! Мы тебе тушёночки своей, совхозной отправим! Картошки мешок. Ну, и консервов всяких. Будете там с подружками кушать и совхоз добрым словом вспоминать!

— Да не надо, Фёдор Игнатьевич, — смутилась Катя.

— И не спорь даже!

Фёдор Игнатьевич махнул рукой.

— Пейте чай, пока не остыл, — напомнил я.

— Ага!

Фёдор Игнатьевич сделал большой глоток чая.

— А вот Андрей Иваныч тебе посылку и отвезёт! Отвезёшь, Андрей Иваныч? Ты хоть и не в совхозе числишься, но я тебя попрошу по-соседски. Не возражаешь?

— Какие возражения, Фёдор Игнатьевич! Конечно, отвезу.

— Вот и хорошо! А у меня к тебе просьба, Катюша! Не откажи! Хоть ты сейчас и не фельдшер, а посмотри, пожалуйста, Фёдора Степановича — как он там! Что-то тревожусь я за старика! Как бы после вчерашнего не стало ему худо. Посмотришь?

— Конечно, Фёдор Игнатьевич! Я и сама хотела.

— Не знаю, что Трифон с ним намудрил. Лежал себе старик и лежал. Болел, но хотя бы жив был. А теперь — не знаю, что с ним будет!

— Вы не доверяете Трифону, Фёдор Игнатьевич? — спросил я.

— Если бы не доверял — он бы здесь фельдшером не работал, и жену мою не лечил бы. А только ты посмотри. Мне так спокойнее будет! А вечером я заеду, расскажешь — что и как?

— Так зачем вечера ждать, Фёдор Игнатьевич? Мы сейчас сами к Степану Владимировичу собирались. Идёмте с нами, я при вас и посмотрю.

— Не могу я, Катюша! Уезжаю сейчас по делам. Надо во Мгу скататься, там на складе получить кое-что.

Услышав про Мгу, Серёжка навострил уши.

— А вы тоже во Мгу собрались? — удивилась Катя. — И мы поедем.

— А вы зачем? — спросил Фёдор Игнатьевич.

— Да вот партизан, — я кивнул на брата. — Примчался, ни свет, ни заря — к Тане его не пускают. А они дружат, вроде как.

— Ага, ага, — закивал Фёдор Игнатьевич, обдумывая какую-то мысль. — Так ты поэтому так за неё хлопотал? За Таню-то?

Я пожал плечами.

— Да нет. Девочка умная, ей учиться надо.

— Это верно, Андрей Иваныч. Так зачем нам в две машины кататься, государственный бензин жечь? Давай, я твоего брата с собой возьму. Я как раз собирался на обратном пути к Нине Егоровне заехать, повидаться.

— А вы уверены, что она и есть ваша знакомая медсестра? — спросил я.

— Уверен — не уверен, а заеду, — отмахнулся Фёдор Игнатьевич. — Из дома-то не выгонит!

— Ага, не выгонит, — протянул Серёжка.

— Не бойся! — усмехнулся Фёдор Игнатьевич. — Ну, что? Поедешь со мной? Давай, собирайся!

— Так я готов, чего мне собираться!

— Ну, вот и хорошо. А ты, Катюша, к Степану Владимировичу загляни. Проведай старика, да и меня успокой.

— Хорошо, Фёдор Игнатьевич!

— Фёдор Игнатьевич, — вмешался я. — мне бы позвонить от вас в Ленинград.

— Так и звони, кто тебе не даёт! У Павла запасной ключ есть, в его «милицейке».

«Милицейкой» Фёдор Игнатьевич называл комнату в здании сельсовета, которую занимал участковый.

— Ладно, поехали мы, поехали! Раньше уедем — раньше домой вернёмся. А то дел невпроворот!

— В воскресенье? — рассмеялась Катя?

— Ох, Катюша! — подмигнул ей Фёдор Игнатьевич. — У нас в любой день дел невпроворот. Служба такая! Идём, Серёжа!

— Фёдор Игнатьевич! — попросил я. — Только вы его назад не везите, посадите на электричку до Волхова.

— Сделаем, Андрей Иваныч!

Когда тарахтение председательского «Газика» смолкло, я с улыбкой посмотрел на Катю.

— Может, ещё немножко поспим?

— Андрей!

Катя чуть покраснела.

— Идём на улицу, лежебока! Смотри — какая погода за окном! И как тебя взяли работать егерем? Тебе бы только на печи лежать, как Емеле. Ты почему до сих пор в трусах и в майке? Ну-ка, живо одеваться!

— Слушаю и повинуюсь, — расхохотался я и быстро выскочил в комнату.

Брр!

Воздух в комнате ещё не успел нагреться. Здесь было куда холоднее, чем в кухне. Нет, если спать под тёплым одеялом — температура в самый раз. Но разгуливать без штанов холодновато.

Я мигом оделся и вышел к Кате.

— Другое дело, — одобрила она. — Ну, идём в медпункт.

— А туда зачем?

— У меня же никаких инструментов с собой нет. Как я буду Степана Владимировича осматривать? Да и карточку его надо взять — занести в неё результаты осмотра.

Мы вышли на улицу. Стояло тихое осеннее утро — туманное и сырое. Звуки просыпающейся деревни тонули в полном безветрии. Даже листья с деревьев не падали, а медленно скользили в неподвижном воздухе.

На востоке еле заметным световым пятном проглядывало сквозь туман восходящее солнце.

— Хорошо, правда? — спросила Катя, беря меня под руку.

— Хорошо, — согласился я. — А днём, когда туман рассеется, будет ещё лучше. Слушай, а поехали сегодня на озеро? Покатаемся на лодке, половим рыбу. А вечером натопим баню! Ух, я тебя попарю!

— Ещё кто кого попарит! — засмеялась Катя.

Мы шли по улице, улыбаясь встречным односельчанам.

— Как ты думаешь, этот твой Трифон не обидится, если я начну проверять — чем он лечит Степана Владимировича?

Катя искоса посмотрела на меня.

— Не думаю, — ответил я. — Мне кажется, консилиум — это обычное дело у врачей. К тому же, тебя Фёдор Игнатьевич попросил.

— Я бы и сама пошла, — сказала Катя. — Но Трифон Алексеевич — врач, а я обычный фельдшер.

— Обычный фельдшер, который целый год лечил большую деревню, — ответил я. — Ты не доверяешь Трифону?

— Не то, чтобы не доверяю. Но у него необычные методы лечения. Я слышала, что он многих лечит, кто даже мне ни на что не жаловался. Если хочешь — это проявление ревности. Только профессиональной.

— Я уверен, что твоя ревность не перерастёт во вражду, — улыбнулся я.

— Откуда ты знаешь? — прищурилась Катя. — Не вздумай проверять! Медицина — это одно, а вот личные отношения — совсем другое!

— Я и не собирался, — расхохотался я. — Это ты там в Ленинграде будь поосторожнее. Не давай шанса всяким мажорам.

— Так вот кто у нас ревнует!

Катя повернулась ко мне.

— Я не ревную, Катюш, — серьёзно ответил я. — А волнуюсь. Эти парни мне не очень понравились.

— Мне тоже, — согласилась Катя, — но что поделать? Нам теперь долго вместе учиться.

— Мда, задача. Ну, ничего! Кое-что я уже придумал.

— Очередную авантюру? — улыбнулась Катя.

— А почему бы и нет? Ты против?

Я и в самом деле, затеял авантюру. И для этого мне нужно было позвонить Георгию Петровичу. Целый вечер я честно искал альтернативу, но ничего подходящего не видел. Набить мажору морду? Это самое простое. Но потом придётся разгребать неприятные последствия своего поступка. А дожидаться, пока этот папенькин красавчик попытается пристать к Кате, я не хотел.

Неприятности желательно пресекать до того, как они станут неприятностями.

— Андрей, у тебя такое выражение лица, словно ты задумал что-то ужасное, — сказала Катя.

— Так и есть, — подтвердил я. — Но пусть это пока будет сюрпризом. Ты же мне доверяешь?

— Конечно, — кивнула Катя.

— Хочешь, чтобы я помог тебе избавиться от чересчур пристального внимания этого Кирилла и его дружка? Да так, чтобы они сами захотели оставить тебя в покое.

— Это было бы замечательно, — серьёзно сказала Катя. — А почему ты спрашиваешь?

— Ну... вдруг у тебя на них другие планы. Это называется — уважение к личным границам.

— Ты интересуешься новыми течениями в психологии? — улыбнулась Катя.

— Немножко, — уклончиво ответил я.

— Удивительно. Иногда ты кажешься мне таким простым. А иногда я понимаю, что передо мной человек-загадка. Но в любом случае — спасибо, что спросил моё мнение. Это важно.

Мы подошли к медпункту. Сирень возле крыльца вымокла и обвисла. Я вспомнил, как она цвела в тот день, когда я впервые приехал в Черёмуховку.

Мы поднялись на крыльцо и постучали.

— Войдите! — раздался из-за двери голос Трифона.

— За инструментарием пришли? — улыбнулся Трифон, глядя на нас. — К Худоярову хотите заглянуть?

— Да, — подтвердила Катя лёгким кивком головы. — Хочу посмотреть, как он себя чувствует.

— Идёмте вместе, — предложил Трифон, легко поднимаясь со стула. — Вот здесь все инструменты.

Он поднял с кушетки брезентовую сумку с красным крестом на клапане и повесил её на плечо.

— Карточка Степана Владимировича тоже здесь, — Трифон хлопнул по сумке широкой ладонью. — Думаю, вам, Катя, будет интересно ознакомиться.

— Ты нас ждал? — прямо спросил я.

— Конечно, — улыбнулся Трифон. — Катя — очень ответственный врач.

— Это плохо?

Катя подняла бровь.

— Напротив, — серьёзно сказал Трифон. — Это очень хорошо. Это снижает риск ошибки и помогает пациенту. А я знаю, как дорого обходятся ошибки. Поэтому очень рад, что вы здесь и можете высказать своё мнение.

Я видел, что Катя смущена такой прямотой. Кончики ушей у неё стали алыми.

— Идёмте-идёмте!

Трифон первым пошёл к двери.

— Сегодня ещё много пациентов будет — до вечера бы управиться. Кстати, Катя! Я буду вам благодарен, если вы сможете принять участие в приёме.

— Не знаю, — Катя растерянно оглянулась на меня. — Давайте обсудим это позже.

— Если ты хочешь проведать больных, то я «за», — улыбнулся я.

— Но мы же собирались на озеро!

— Решай сама. Озеро не убежит, а я прекрасно найду, чем заняться до вечера. Но баня будет обязательно!

— Ладно! — обрадовалась Катя. — Идёмте скорее!

Степан Владимирович носил воду. Когда мы подошли, он как раз наклонился, чтобы поднять с земли сразу два ведра.

— Что вы делаете?!

Катя подбежала к Худоярову.

— Вам нельзя носить тяжести! Поставьте!

— Даему по чуть-чуть наливаю, — сказала Катерина Худоярова. — По четверти ведра.

Она стояла возле колодца, опираясь рукой на сруб.

— Он уже третий раз несёт. Из колодца пока сам ведро достать не может, так я помогаю.

— Зачем? — недоумённо спросила Катя.

Степан Владимирович посмотрел на неё.

— Мужик должен работать, — тихо сказал он. — Я ещё год прожить хочу. А без работы не проживу. Не вынесу безделья.

— Трифон Алексеевич!

Катя повернулась к улыбающемуся Трифону.

— Ну, хоть вы ему скажите!

Трифон покачал головой.

— Не стану. Степан Владимирович правильно рассудил.

Худояров, не обращая на нас внимания, поднял вёдра и медленно пошёл к калитке.

Я заглянул в одно ведро — вода там, и вправду, плескалась чуть ли не на дне.

— Всё нормально, Катя! — сказал я. — Вы позволите нам зайти?

— Заходите, конечно!

Катерина первой прошла в калитку.

— Пусть дед хоть немного отдохнёт. А то он с утра грозился ещё дров наколоть.

— А вот это пока лишнее, — нахмурился Трифон.

— Да что ж я, не понимаю, что ли? — улыбнулась Катерина. — Я уже и топоры спрятала.

— Но я, всё же, скажу ему, чтобы он вас несильно донимал. А вы придумывайте ему работу по силам, хорошо, Катерина Васильевна? Это ему очень поможет. Кстати, как ваша спина? В бане парили, как я говорил?

— Спасибо, полегче! Мазь очень хорошо помогает. А баню сегодня будем топить — туда и воду носим.

— Хорошо! Но Степану Владимировичу в жару пока нельзя. Только в тёплой бане помыться. А вам можно и пожарче.

Трифон задумался.

— Вот что! Топите пока баню, а вечером я приду и помогу Степану Владимировичу помыться.

— Да мы справимся! — сказала Катерина. — Вы и так, вон, сколько для нас делаете.

— Ну, так и надо делать по толку и до конца, а не бросать на полдороге, — улыбнулся Трифон. — Мне нетрудно. Заодно массаж попробуем.

Трифон с Катей сразу прошли в комнату к Степану Владимировичу. Через приоткрытую дверь я видел, как Катя достала из сумки тонометр и привычным движением вставила в уши фонендоскоп.

Она внимательно послушала Худоярову сердце и лёгкие, измерила давление и температуру. Посмотрела язык и горло, и даже зачем-то помяла живот.

Затем Трифон поднялся и прикрыл дверь, но я слышал, как они о чём-то разговаривали с Катей.

— Хотите квасу? — спросила меня Катерина, доставая из холодильника двухлитровую стеклянную банку.

— Спасибо, не откажусь!

Квас оказался очень холодным, кисло-сладким, с отчётливым привкусом хлебной корки и немного — дрожжей.

Я с удовольствием выпил один стакан, и Катерина сразу же налила мне другой.

— Может, перекусить хотите? — спросила она.

— Нет, спасибо! Мы только что позавтракали.

— Эх, мужики... И мало вас, и от тех, что есть, никакого толку.

Катерина сказала это словно про себя, задумчиво глядя в окно.

От неожиданности я поперхнулся квасом.

— Не подумайте ничего плохого, Андрей Иванович, — так же негромко продолжала Катерина, не поворачиваясь ко мне. — Трифон Алексеевич мне посоветовал... В общем, это для женского здоровья важно.

Катерина Васильевна криво улыбнулась и махнула рукой.

— Ладно, зря я об этом. Пейте квас-то, не стесняйтесь. Ещё налить?

— Странно, — сказала Катя Трифону, выходя из комнаты. — Общая слабость налицо. И это нормально, в таком-то возрасте. А вот признаков болезни нет. Просто старческая слабость.

— Так и есть, — улыбнулся Трифон. — Поживёт ещё Степан Владимирович.

— Но как вам это удалось? Чем вы его лечили?

— Все записи есть в карточке, вместе с обоснованиями и соображениями. Вы спокойно можете почитать. Мне ещё к Марье Антоновне нужно зайти. Хотите со мной?

— Да-да, сейчас! — сказала Катя. — Идите, мы вас догоним.

— Как скажете, — снова улыбнулся Трифон.

Он коротко попрощался с Катериной и вышел за дверь. В окно я видел, как Трифон неторопливо, но широко шагает по тропинке.

— Скажите, Катерина Васильевна, — спросила Катя. — А почему вы мне ничего не говорили про вашу спину? Она у вас недавно заболела?

— Да какое там, — махнула рукой Худоярова. — Уже лет десять ноет по вечерам, но терпимо. К чему и говорить о таком? Мало ли на свете посерьёзнее болячек?

— Но Трифону Алексеевичу вы сказали! — упрекнула её Катя.

— Ничего я ему не говорила, — возразила Худоярова. — Он к деду пришёл, только глянул мельком на меня и спрашивает — мол, спина болит? Я молчу, а он дальше. По вечерам, говорит, болит, и когда сырость. Всё, как по книге прочитал. Дал мне мазь, велел поясницу натирать и в бане парить. А потом шерстяной платок на пояснице носить.

— Что-нибудь ещё он вам рекомендовал? — спросила Катя.

— Больше ничего, — спокойно ответила Катерина. — Разве что соли поменьше есть. Так я теперь вовсе без неё обхожусь — привыкла уже.

Этот Трифон просто волшебник какой-то, — задумчиво сказала Катя. — Что же получается? Он просто по виду человека определяет, чем тот болен? Без анализов?

— Ну, наверное, не каждую болезнь.

Я пожал плечами.

— Не каждую, — подтвердила Катя. — И всё же... Андрей, мне надо к Марии Антоновне.

Я чуть было не рассмеялся — таким азартом горели глаза Кати.

— Иди, конечно, — кивнул я. — А я пока позвоню. Это недолго. И сразу же приду к Марии Антоновне.

— Хорошо! Тогда я тебя там подожду.

И Катя чуть ли не бегом сорвалась с места.

Я посмотрел ей вслед. Чудо моё! До сельсовета могли бы и вместе дойти — нам, вообще-то, по дороге. Спешит, торопится за разгадкой!

Я усмехнулся про себя и неторопливо пошёл вслед за Катей.

— Здорово, Андрюха!

Павел сидел у себя в опорном пункте за рабочим столом и занимался важным делом — крутил форменную фуражку на стволе пистолета.

— На ловца и зверь бежит! А я как раз собирался к тебе зайти. Ты завтра утром меня в Волхов не подбросишь? Край, как надо! Проверка какая-то из области грядёт. Начальство как с цепи сорвалось — требует к восьми утра с отчётом. Я бы на автобусе съездил, да не успею с пересадкой.

Павел чуть сильнее взмахнул стволом, фуражка сорвалась и улетела в угол комнаты.

Я поднял её и положил на край стола.

— Подброшу. Я как раз Катю на шестичасовую электричку повезу. Ещё успеем на вокзале кофе напиться.

— Отлично!

Павел взял фуражку, стряхнул с неё пыль и снова принялся крутить многострадальный головной убор.

— Паш, дай ключ от кабинета Фёдора Игнатьевича, — попросил я. — Позвонить надо.

Павел попытался левой рукой открыть правый ящик стола и снова уронил фуражку. На этот раз она закатилась под стол.

— Чёрт!

Павел открыл ящик, достал ключ и через стол перебросил его мне.

— Держи!

Уходя, я услышал глухой стук и новое ругательство — видимо, пытаясь достать фуражку, Павел хорошенько приложился головой о столешницу.

В кабинете Фёдора Игнатьевича я опустился на стул, привычным движением подтянул к себе аппарат цвета слоновой кости и задумался. Нужно было ещё раз по пунктам проверить план, который я сочинил. А потом придумать, как уговорить генерала.

План был хорош тем, что никому не вредил, но сразу выводил Катю из зоны активного внимания её чересчур ретивых сокурсников.

Но привлекать для этого целого генерал-лейтенанта...

И тут меня осенило. Совершенно необязательно тревожить Георгия Петровича. Есть человек, который куда охотнее сыграет нужную роль, да ещё и сможет правильно оценить все тонкости возникшей ситуации.

Я достал из внутреннего кармана записную книжку, пролистал её и нашёл нужный номер. Снял трубку с аппарата.

— Алло! Владимир Вениаминович? Это Синицын! Здравствуйте!

Глава 8

Всё воскресенье Катя ходила за Трифоном. Казалось, она поставила себе цель за один день понять все тонкости его работы. Этакий медицинский практикум экстерном.

Трифон не возражал, только улыбался и подробно рассказывал Кате — как и почему он поставил тот или другой диагноз. Пятна на коже, цвет языка, характерная походка или поза, малейшие жалобы — он на всё обращал внимание. И безошибочно определял, какая болезнь поселилась в человеке.

Катя внимательно слушала, иногда начинала спорить. Я плохо понимал, о чём говорят уважаемые доктора и просто любовался Катей. В горячке спора на её щеках проступал румянец, глаза блестели, и она делала рубящие жесты правой рукой, словно подчёркивая свои доводы.

Трифон, невозмутимо улыбаясь, отвечал своими соображениями. И как-то само собой выходило, что он прав. Да и по лицу Кати я видел, что она всё больше и больше проникается мастерством Трифона.

А ещё я уловил, что Трифон не только лечит. Нет, он назначал мази, компрессы и таблетки. Но дело было не только в этом.

Каждого больного он внимательно слушал, вникал даже в те подробности его жизни, которые, на мой взгляд, никак не относились к делу. С каждым подолгу разговаривал — вроде бы ни о чём, о пустяках. Но складывалось впечатление, что Трифон полностью понимает и поддерживает собеседника.

Когда я окончательно одурел от происходящего, то чмокнул Катю в щёку и отправился домой готовить обед. Планы на романтическую прогулку вдоль озера пошли прахом.

Ну, и что? Нагуляемся ещё, какие наши годы? Я прекрасно понимал, насколько Кате интересно пообщаться с Трифоном. Это общение для неё, можно сказать, новые горизонты раскрывает. А тут я со своей романтикой.

На душе, конечно, немножко горчило. Но я решительно придавил это поганое чувство и направился в магазин с твёрдым намерением разнообразить обед чем-нибудь вкусненьким.

Железная дверь магазина была закрыта, но не заперта. Я помедлил перед тем, как войти.

Мы с Лидой не разговаривали с самого нашего расставания. Виделись только в клубе, редко и издалека. И в магазин я не заходил.

Не от обиды — какие, к чёрту, обиды! Просто каждый раз, когда я вспоминал, что мне надо что-то купить — выходило так, что я могу привезти это из Волхова, или вообще обойтись. А значит, и идти в магазин незачем.

Потому, что нельзя же, как ни в чём ни бывало прийти к Лиде и сказать: «Взвесьте мне полкило печенья. И консервов, вон тех — пару баночек». А потом положить покупки в сумку и выйти.

А ведь именно так и придётся сделать, особенно, если в магазине будет кто-то ещё.

Поэтому я избегал встречи с Лидой. От Фёдора Игнатьевича слышал, что у них с мужем всё хорошо. Живут мирно, муж устроился в совхоз механизатором. Ну, и слава богу!

У Лиды своя жизнь, у меня своя. И незачем опять их перемешивать.

Но сегодня был такой день, когда подспудно хотелось всё расставить по своим местам. Я не мог понять, почему — но понял, стоя на пороге магазина.

Дело было в Кате и в тех мажорах. Я защищал Катю, и она доверилась мне без колебаний. Это был момент выбора. Её и моего.

А ещё я откуда-то знал, что в магазине никого не будет.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл в магазин. Лида снова читала, сидя за прилавком. Кроме нас с ней, в помещении не был ни души.

— Привет,- сказал я.

Лида подняла глаза от книжки.

— Привет, Андрей!

Говорить можно было только прямо, иначе невыносимая фальшь полезла бы наружу и всё испортила.

— У тебя всё хорошо?

— Да.

Она не задумалась ни на мгновение, ответила сразу.

— Знаешь, я очень рад за тебя. Правда.

Плечи Лиды чуть расслабились.

— Ты это пришёл сказать?

— Да. И ещё — спасибо.

— За что?

Её зрачки чуть расширились.

— За то, что у нас было. Это было замечательно. Но пусть всё останется в прошлом. Согласна?

Лида чуть опустила голову.

— Да, так будет лучше. Я сама хотела поговорить с тобой, но не решалась.

— Ну, вот и поговорили, — улыбнулся я. — А знаешь, что?

— Что? — недоуменно спросила Лида.

— Давай дружить!

Она рассмеялась от неожиданности.

— Прямо, как в детстве. Или домами?

— Почему нет?

Улыбаясь, я пожал плечами.

Лида тоже улыбнулась.

— Посмотрим. Если твоя Катя не будет против.

Вот и всё. Словно и не было никакого напряжения, никаких раздумий и ощущения сидящей под кожей занозы. Стало легко и спокойно.

— У тебя есть вино? — спросил я.

— Красное, крымское.

— Давай! Ещё баночку шпрот и хлеб, если остался.

Когда Лида наклонилась, протягивая мне покупки, я дотянулся и поцеловал её в нос.

— Спасибо!

Дома я, не торопясь, приготовил обед — сварил рассольник, а на второе пожарил картошку с грибами. Поставил на стол тарелки, посередине водрузил бутылку вина.

Кати всё не было. Я подавил в себе желание пойти поискать её. Не маленькая, не потеряется.

Оставил еду на плите, чтобы подольше не остывала, и пошёл топить баню.

Катя появилась только часа через три — когда баня уже исходила жаром, а еда, наоборот, совершенно остыла.

Войдя в дом, Катя бросила на меня виноватый взгляд.

— Андрюша, прости! Совсем забыла про время. Знаешь, этот Трифон — он потрясающий! Прирождённый диагност! Ему надо работать в большой больнице, а не у нас в деревне. Но я тоже кое-чему научилась.

Я насмешливо прищурился.

— Хоть я и не медик, но один диагноз могу поставить совершенно точно.

— Какой — удивилась Катя.

— Чрезмерная увлечённость работой. Лечится баней, бокалом вина и свободным вечером.

— Я согласна! — обрадовалась Катя. — А ты уже и обед приготовил? Какой ты молодец!

— Ты очень голодна? Если нет — то предлагаю начать с бани, а уже потом, не торопясь, пообедать.

— Я согласна, — улыбнулась Катя. Кончики ушей у неё снова порозовели.

Весь остаток дня мы провели вдвоём. На подоконнике тихо бормотал радиоприёмник, во дворе на верёвке сушилось выстиранное бельё.

А мы с Катей, сидя друг напротив друга, маленькими глоточками пили вино и разговаривали. Нам было хорошо-хорошо.

***

Утром Павел посмотрел на наши сонные лица, улыбнулся, но ничего не сказал. Молча запрыгнул в машину и устроился на заднем сиденье, просматривая документы в папке, которую вёз с собой.

Честно говоря, мы с Катей чуть не проспали. По-другому и не бывает, если от души стараешься втиснуть медовый месяц в короткий обрывок выходного дня.

Конечно, медовый месяц — это после свадьбы, но... короче, мы с вами все взрослые люди.

Я широко зевнул, стараясь не отрывать взгляд от дороги. По телу прошла приятная судорога.

Машина вильнула вправо.

— Андрюха! Не спи за рулём! — крикнул Павел, хватаясь за спинку моего сиденья.

Я выправил машину и оглянулся на Катю. Она дремала, ничего не замечая.

— Ну, вы даёте, молодёжь! — фыркнул Павел. — Ладно, сами угробитесь от счастья. А меня-то за что?

Он очень правдоподобно изобразил возмущение.

— Милицию надо беречь! — наставительно сказал он. — И кормить! Андрюха, давай зайдём в буфет на вокзале? Я поесть не успел.

— Обязательно, — кивнул я. — Мы тоже не позавтракали. А Кате ещё три часа ехать не в самой приятной компании.

Я не сомневался, что Кирилл с дружком поедут именно на этой электричке. Кирилл совсем не выглядел дураком. Думаю, вечером они поджидали Катю на вокзале и поняли, что она поедет утром.

Ну, если так — то ребятки напросились сами. Не нужно нагло приставать к чужой девушке, уповая на папино положение.

Честно говоря, я даже надеялся, что мажор окажется упорным и прямолинейным, и попадётся в мои руки прямо сегодня. Это обойдётся ему дешевле.

Потому что иначе придётся обращаться к Георгию Петровичу и приводить в действие план «Б».

Никаких сомнений у меня не было. По опыту прежней жизни я знал, что с решением проблем лучше не затягивать, иначе потом они вылезут в самый неподходящий момент. И решать их нужно кардинально, не обходясь полумерами.

— А что за компания? — с интересом спросил Павел.

— Да так, — улыбнулся я. — Клеится тут к Кате одна сладкая парочка. Сын главврача городской больницы и его дружок.

— Надо помочь?

— Нет, Паша, спасибо. Я уже всё решил. Просто постой рядом, чтобы они нам попрощаться не помешали.

— А я не помешаю? — ухмыльнулся участковый. — Погоди! А что ты там решил? Ничего незаконного?

— Ни в коем случае, — улыбнулся я.

— Подробнее рассказать не хочешь?

— Потом. Сейчас не отвлекай меня от дороги, ладно?

— Ну, как знаешь.

Павел снова уткнулся в свои бумаги, а я, улыбаясь, прокручивал в памяти вчерашний день.

Миновав сонную окраину города, машина вкатилась на пустую привокзальную площадь. Одинокий рейсовый автобус жался к остановке. Возле него стоял скучающий водитель и время от времени поглядывал на большие вокзальные часы.

Катя захлопала глазами и подняла голову.

— Ого! Мы уже почти приехали?

— Доброе утро, — улыбнулся я. — Ты всё помнишь? В электричке будут люди, поэтому ничего не бойся. Как бы ни хотелось выйти раньше — обязательно доезжай до Московского вокзала. Там тебя встретят.

— Поняла, — улыбнулась Катя. — Не беспокойся, всё будет в порядке.

— Позвони мне, пожалуйста, когда сможешь, хорошо?

— Конечно, Андрюша!

В привокзальном буфете мы выпили едва тёплый кофе с чёрствыми пирожками. Продавщица, похоже, была та же самая. Я поздоровался с ней, но она не удостоила меня вниманием.

Кирилл с дружком уже были здесь. Заметив нас, они заулыбались, подхватили свои сумки и устремились навстречу. Но затем увидели рядом с нами Павла в милицейской форме, поскучнели и сделали вид, что интересуются расписанием.

Всё, как я и предполагал.

Ну, что ж, хорошо. Значит, не зря я позвонил Владимиру Вениаминовичу.

— Эти? — спросил меня Павел, внимательно оглядывая парней.

— Ага, — кивнул я.

Кирилл заметил взгляд Павла и отвернулся.

Народ постепенно прибывал — не слишком много, но достаточно для того, чтобы Кат не оказалась в вагоне одна. А дальше на станциях люди будут только подсаживаться.

Лениво подкатила электричка. Длинная и зелёная, с большим фонарём прожектора во лбу, она напоминала змею. Змея зашипела, и двери открылись.

Люди пошли вдоль вагонов, выбирая те, над которыми не поднимался пантограф. В таких вагонах нет моторного отсека, они гораздо меньше шумят и почти не дребезжат. Сонным ранним утром это очень важно.

Мы выбрали вагон, в который погрузилась бригада хмурых мужиков. Оранжевые сигнальные жилеты в пятнах мазута выдавали в них железнодорожных работяг. Кажется, я даже узнал кого-то из них. Если что — эти ребята живо приструнят Кирилла и его дружка.

Я обнял Катю за плечи и улыбнулся:

— Всё будет хорошо. Ты здорово повеселишься.

— Я знаю, — улыбнулась в ответ Катя.

До отправления электрички оставалось три минуты. Катя прошла в вагон и села у окна. Напротив неё на скамейке устроились две решительные женщины предпенсионного возраста. Несмотря на раннее утро, женщины оживлённо разговаривали друг с другом.

Мы с Павлом помахали Кате. Она махнула нам в ответ, а затем поезд тронулся.

***

Катя сидела, прижавшись носом к холодному стеклу, и смотрела в окно. Мимо неторопливо проплывали деревянные дома Ленинградского тупика. Возле одного дома желтел высоченный стог сена, рядом с ним, припав передком к земле, стояла телега на двух автомобильных колёсах.

Надо же, подумала Катя, кто-то до сих пор ездит на лошади.

Напротив разговаривали две женщины:

— Представляешь? Вчера допоздна засиделась — сводила баланс. Копейки не хватает, и всё тут! Пока нашла — уже девятый час вечера! Еле до дому дошла. А мой, скотина такая, лежит на диване у телевизора, нос воротит недовольно — где ужин? А я ему говорю — встань, да сам приготовь — руки-то не отвалятся! А он...

— И не говори! — подхватила вторая. — Мужики все одинаковые. Я пока со своим не разошлась — всё так и было. Зато теперь красота! Прихожу домой — чистота и порядок! Никто не ворчит, грязные носки по дому не валяются, табаком не воняет. На ужин творожка со сметаной себе сделаю и спать.

— Скучно, наверное? — с завистью спросила первая.

— А чего скучать? Чтобы не скучать — телевизор есть. Еды не просит, и водку не пьёт.

Интересно, а Андрей пьёт водку? Катя никогда этого не видела. Но, наверное, иногда пьёт — он же мужик. Зато ужин сам готовит. И обед. И баню топит.

При мысли о бане Катины щёки слегка порозовели. Она вспомнила жаркое дыхание Андрея, и как у неё всё плыло в глазах — до того ей было хорошо.

— Я бы вообще закон издала — чтоб женщины жили отдельно, а мужики отдельно. Только алименты с них брать на детей, и всё! И селить их сразу в гаражах! Пусть там и свинячат, и машины свои ремонтируют, и пиво пьют, сколько хотят!

Дурацкая идея, подумала Катя.

Хотелось спать, глаза сами собой закрывались.

Железнодорожники в середине вагона оживлённо переговаривались, пересыпая свои слова однообразным матерком. Потом вытащили из сумок свёртки с бутербродами и принялись завтракать. По всему вагону разнёсся запах варёных яиц.

Женщины напротив осуждающе поджали губы.

— Как можно есть в электричке? Здесь же кругом микробы! И руки помыть негде.

Двое железнодорожников поднялись с места и, тяжело топая кирзовыми сапогами, пошли в тамбур. Там они сразу же закурили, пуская большие клубы сизого дыма. Дым полз в вагон через узкую щель неплотно прикрытых дверей.

Межвагонная дверь открылась, толкнув одного из железнодорожников. Тот недовольно оглянулся.

Катя увидела, как над его плечом мелькнули светлые, зачёсанные назад волосы, и невольно напряглась.

Начинается!

В тамбуре Кирилл что-то говорил железнодорожнику. Позади приятеля маячил Славик.

Может, они поссорятся, и железнодорожники высадят парней из поезда, подумала Катя.

Но уже через минуту Кирилл усаживался рядом с ней. Славик помялся в проходе и плюхнулся напротив, потеснив одну из женщин. Женщина недовольно подвинулась.

— Привет! — весело сказал Кирилл.

Он вытянул ноги в новеньких голубых джинсах и синих заграничных кроссовках.

Катя ничего не ответила и отвернулась к окну.

Всего полтора часа, напомнила себе она. И ничего ужасного за эти полтора часа не произойдёт.

— А что это за мент тебя провожал? Егерь один побоялся, что ли?

Кирилл нахально улыбнулся.

Отмалчиваться дальше было проявлением слабости. Катя повернула голосу и твёрдо ответила:

— Это наш друг.

— Ваш? — с показным удивлением протянул Кирилл. — Так вы с этим егерем и правда — пара?

— Тебе какое дело?

— Катька, — широко улыбнулся Кирилл. — Ты же не дура. И видишь, что я проявляю к тебе интерес. Ну, сама подумай — кто он, и кто я.

Он ещё дальше вытянул ноги в импортных кроссовках.

Сидевшие напротив женщины не выдержали и поднялись. Катя осталась совсем одна.

Кирилл попытался положить руку ей на плечо.

— Только попробуй! — зло сказала Катя, сбрасывая его руку. — Позову на помощь!

Парень зло ухмыльнулся, но руку убрал.

Славка устроился ровно напротив Кати, тоже вытянул ноги и сверлил девушку ничего не выражавшим взглядом.

Катя поджала ноги под скамейку и сидела, как на иголках.

Скорее бы приехать, думала она.

Во Мге в электричку набился народ. Люди быстро заняли все скамейки и столпились в проходе.

Катя с облегчением вскочила с места.

— Садитесь, пожалуйста! — крикнула она какому-то бодрому дедушке с рюкзаком.

Дедушка отнекивался, уверяя, что ехать ему недалеко. Тогда стоявшая рядом с ним полная дама решительно протиснулась к окну и плюхнулась на Катино место. Дама шумно выдохнула, словно распряжённая лошадь, но поблагодарить Катю даже не подумала.

И в самом деле — младшие же обязаны уступать старшим? За что тут благодарить? Вот ещё не хватало!

Остаток пути до вокзала Катя стояла в проходе. Кирилл со Славиком и не подумали уступить кому-нибудь место.

Когда электричка подошла к перрону, Кирилл быстро поднялся и снял с багажной полки Катину сумку.

— Отдай! — сказала Катя.

— Я помогу, — зло улыбнулся Кирилл. — Нам ведь ещё вместе до института добираться.

— Отдай! — громче повторила Катя.

Она надеялась, что кто-нибудь услышит её и обратит внимание на ссору.

Но люди торопились к выходу и были заняты только собой.

Кирилл с сумками протиснулся мимо Кати, за ним протиснулся Славик.

Кате ничего не оставалось, как только идти за ними.

Она вышла на перрон, и тут...

К ним шагнул высокий широкоплечий мужчина в чёрном костюме. Чёрная борода мужчины завивалась, словно у цыгана. За его спиной стояли двое военных в форме с васильковыми петлицами.

— Привет, дочка! — пророкотал чернобородый. — Как добралась?

Кирилл и Славик, застыв от неожиданности, смотрели на военных.

Мужчина, не глядя на парней, мотнул в их сторону головой.

— Этих задержать и ко мне для разговора.

— А в чём дело? — высоким от испуга голосом спросил Кирилл.

Мужчина заученным движением вынул из нагрудного кармана красную книжечку удостоверения и махнул перед лицом парня.

— Государственная безопасность. Вспомните пока — где вы взяли эти джинсы и кроссовки импортного производства.

— Это мне родители...

— Позже! — властно оборвал его мужчина.

Бросил на парней ещё один взгляд.

— Свободен! — он ткнул пальцем в грудь Славика. — Скажешь в деканате, что твоего друга задержали для беседы. А этого — в машину!

Военные вежливо взяли Кирилла под руки, и повели вдоль перрона к зданию вокзала. Люди испуганно расступались перед ними.

— Давай знакомиться, — добродушно сказал мужчина Кате. — Владимир Вениаминович Беглов, знакомый Андрея Ивановича. Он попросил меня подвезти тебя в институт.

***

Славик пробежал огромный зал ожидания и зайцем юркнул в метро. Сумка оттягивала плечо, больно колотила по бедру. С перепугу Славик чуть не бросил её. Перед турникетами он затормозил, ошалело глядя на уползающий вниз чёрный эскалатор. Контролёр в стеклянной будке бдительно шевельнулся.

Трясущейся рукой Славик нашарил в кармане брюк пятачок и, оглядываясь, мучительно долго пропихивал его в щель монетоприёмника. Наконец, пропихнул. Толкнул турникет, зацепился за него сумкой и чуть не оторвал ремень.

Эскалатор полз мучительно медленно. Славику казалось, что сейчас его догонят и скажут: «Пройдёмте, молодой человек»!

Он не выдержал и побежал по ступенькам вниз.

«Ух, ух» — билось в мозгу в такт шагам.

Слава богу, он ни при чём! Почти ни при чём. Но если спросят — он всё расскажет, как есть!

На кой хрен только он связался с этим мажором?! Говорила мать — живи, как все живут. Нет, захотелось тряпок заграничных, музыки, девушек и красивой жизни!

Из шмоток за два года ему перепала только заграничная рубашка, которая Кириллу оказалась мала. Девушки на Славика и не смотрели, прекрасно понимая расстановку сил и предпочитая Кирилла. А музыка... Да ну, хрень! Поют что-то на непонятном языке.

Правильно мать говорила! Живёшь в советской стране — будь советским человеком!

Ну, всё! Только бы не оказалось поздно! Но ведь его отпустили? Или... пока отпустили?

На «Техноложке» Славик чуть было не сел не в свой поезд, но вовремя опомнился.

На «Петроградке» выскочил на улицу и воровато огляделся.

Нет, не поджидают.

Он ещё раз крутанул головой и припустил бегом к институту.

В деканате секретарша попыталась его остановить.

— Куда?

— Надо... срочное дело, — задыхаясь, пропыхтел Славик.

— Какое ещё дело? — сердито крикнула секретарша. — Куда ты к декану?!

Но не этой же дуре всё объяснять! Гэбешник ясно сказал — сообщи в деканат.

Славик отмахнулся от секретарши и влетел в кабинет декана.

Декан изумленно поднял глаза на встрёпанного первокурсника. Хотел повысить голос, но взял себя в руки и выслушал сбивчивые объяснения Славика. Задал несколько уточняющих вопросов и быстро принял решение.

— Иди за мной.

Он вывел Славика в приёмную и показал на стул.

— Сиди здесь. И никуда, понял?

Славик с облегчением кивнул. Он всё сделал, как надо, и теперь всё будет хорошо.

Через две минуты в кабинет декана прошёл заведующий учебной частью с какими-то бумагами. На Славика он даже не поглядел.

За заведующим зачем-то зашёл вахтёр, который всегда дежурил на входе. Этот к декану не пошёл, а остался у дверей, пристально глядя на Славика.

Под взглядом вахтёра Славик почувствовал себя неуютно. Он отвернулся к высокому окну, возле которого рос в большой деревянной кадке фикус. Но тут взгляд Славика перехватила секретарша и так строго посмотрела в ответ, что Славик снова отвернулся.

Не знаю, куда деть глаза, он стал смотреть на стену поверх двери, ведущей в кабинет декана. Время потянулось мучительно долго.

На мгновение мелькнула мысль, что он зря пришёл сюда. Надо было ничего никому не говорить и сделать вид, что он ничего не знает.

Но эту глупую мысль Славик сразу же отогнал и убедил себя, что поступил правильно.

Такими вещами не шутят!

Наконец, декан и заведующий вышли. Славик с облегчением вскочил со стула.

Заведующий молча сунул ему в руки конверт с документами.

А декан сказал:

— Сейчас же пойдёшь в общежитие и заберёшь свои вещи. Понял?

Славик ничего не понял, но готовно закивал.

Глядя прямо в его растерянное лицо, декан коротко пояснил:

— Ты больше у нас не учишься.

И повернулся к вахтёру.

— Этого проводить до выхода и больше не впускать. Если второй появится — сразу его ко мне.

Глава 9

— Хорошо тут у вас, — улыбнулась Катя. — Свой парк, да какой большой! Похоже на настоящий лес.

— Ну, лес тут был очень давно, лет двести назад, не меньше.

Мы неторопливо шли по парку Лесотехнического института. Мокрый песок дорожек поскрипывал под ногами — ночью прошёл дождь. Газоны были завалены ворохами жёлтых и бурых листьев, но дорожки чисто выметены — это первокурсники постарались.

Слева, далеко за деревьями и железнодорожным мостом громыхали трамваи, выворачивая на Лесной проспект. Там кипел жизнью промышленный район большого города.

Я приехал в Ленинград рано утром, чтобы сдать в ректорат данные, которые собирал по просьбе ректора Каткова. За два дня до поездки созвонился с Катей, и к нашему удивлению, её сегодня отпустили с последних лекций. У нас появилось время, не спеша, прогуляться по Ленинграду.

— Поедем в центр? — предложил я.

— А ты хочешь? — вопросом на вопрос ответила Катя.

— Если честно — не очень, — улыбнулся я. — Просто так принято — если уж гулять, то по Невскому проспекту, или Летнему саду. На крайний случай существует ещё Марсово поле. А я с удовольствием прогуляюсь здесь — люблю новые места.

— Я тоже, — обрадовалась Катя. — Тем более что в Летнем саду все статуи уже закрыли на зиму. Я была там с подружками. Тогда пошли?

Взявшись за руки, мы шагали по широкой аллее, затем свернули на узкую боковую дорожку. Дорожка была отсыпана крупным речным песком чуть красноватого цвета. Смотрелось это очень красиво.

— Смотри, какие странные штуки! — воскликнула Катя, показывая на два гранитных кругляша, которые стояли ровно посреди аллеи. Они были похожи на два низких пенька, словно кто-то спилил здесь ночью парочку гранитных деревьев.

— Что это такое? — недоумённо спросила Катя. — Она взобралась на один из кругляшей и засмеялась:

— Смотри — я выше тебя!

— Я слышал, что однажды на этом месте была дуэль. Стрелялись двое молодых военных и оба смертельно ранили друг друга. Мать одного из них поставила эти тумбы на месте гибели сына и его противника.

— Какой ужас!

Катя быстро спрыгнула с постамента.

— Почему ты мне раньше ничего не сказал?

Она расширившимися глазами смотрела на гранит.

— Подумать только — именно здесь умирал человек! Как ты думаешь — из-за чего они стрелялись? Из-за девушки?

Я пожал плечами.

— Возможно. Подробностей я не знаю. Помню только, что секундантом одного из них был Рылеев — знаменитый декабрист.

— Ничего себе! А может, дуэль была и не из-за девушки, а из-за политических взглядов?

— Не думаю, — усмехнулся я. — Хотя, в те времена стрелялись по поводу и без повода. Предлагаю немного подъехать на трамвае. Я бы не прочь где-нибудь пообедать. Ты случайно не знаешь поблизости какую-нибудь столовую?

— Нет, — помотала головой Катя. — Но если ты проводишь меня до общежития, мы что-нибудь придумаем.

— Вот и отлично!

— Я как раз хотела поговорить с тобой по поводу твоих знакомых. Этот Владимир Вениаминович — откуда ты его знаешь?

— Он иногда приезжает ко мне на охоту. Вот мы и познакомились.

— Ты знал, где он работает, когда просил его помочь?

— Догадывался. И как, он помог?

— Ещё бы! Он такое представление разыграл на вокзале — даже я испугалась! А что было с ребятами! Кирилла они увезли с собой, а Славку отпустили. Он по платформе бегом бежал! Два дня их на занятиях не было. Даже пошли слухи, что их отчислили. Но вчера оба появились. Только теперь сидят тише воды, ниже травы, а ко мне вообще не подходят, представляешь? И ещё девчонки шептались, что у отца Кирилла какие-то проблемы.

Я улыбнулся. Да, нагнал Владимир Вениаминович шороху.

— Твой знакомый подвёз меня на чёрной «Волге» прямо к институту. А по дороге рассказывал анекдоты — я хохотала, как сумасшедшая. А вот про тебя он даже не спрашивал.

— У нас такой уговор, — объяснил я. — Он про меня не спрашивает, а я про него не рассказываю.

— Понятно.

Катя недоумённо подняла брови.

— А сейчас мне рассказал!

— Во-первых, тебе — можно. А во-вторых — ничего я не рассказал, ты сама догадалась.

Мы вышли к трамвайной остановке. Здесь дул холодный ветер — он влетал в проспект и нёсся как по аэродинамической трубе.

Катя плотнее запахнула своё серое пальто.

— Проедем на трамвае? — предложил я.

— Давай!

Мы залезли в сердито лязгающий трамвай. Я опустил в кассу шесть копеек, провернул ручку и оторвал два билета.

— Сядем? — предложил я Кате.

— Неохота. Давай постоим здесь, на задней площадке.

Чуть ли не прижимаясь носами к стеклу, мы смотрели, как мимо нас, подрагивая, проезжал город. Дома стояли, тесно прижавшись друг к другу, в большинство дворов можно было попасть только через арки в фасадах зданий.

— Красиво, правда? — спросила Катя.

Я молча обнял её за плечи.

За спиной раздалось нарочитое покашливание. Мы обернулись.

На нас сердито смотрела бабулька в пуховом платке и тёмном драповом пальто.

— Что ж ты, милая, без билета едешь? — укоризненно сказала она Кате.

— Почему без билета? — растерялась Катя.

Я показал старушке два билета.

— Вот, смотрите!

— Ну, и что, — неохотно проворчала старушка. — Оторвал-то ты два, а денег сколько в кассу опустил?

— Шесть копеек, — теряя терпение, ответил я. — Вот они, до сих пор лежат. Посмотрите.

— И посмотрю!

Старушка подошла и взглянула через прозрачный верх кассы.

— Правильно, — сказала она. — Ну, извините. А то другие — пуговицу опустят в кассу, оторвут билет и едут!

— А вы разве кондуктор? — спросил я.

— Нет теперь кондукторов, — вздохнула старушка. — И порядку нет от этого. А раньше я кондуктором работала, да. Пока уйти не пришлось. Зато теперь народ в кассы пуговицы пихает.

— Нехорошо, — сказал я, зачем-то поддерживая разговор.

— Раньше больше порядку было, — доверительно сказала старушка.

— Ой, смотри! — воскликнула Катя. — Метро! Новая станция! Выйдем?

— Метро ещё придумали, — заворчала старушка. — Трамваев им мало!

— Давай! — сказал я Кате и, повернувшись к старушке, вежливо кивнул. — До свидания!

Мы выскочили из трамвая, и он покатился дальше, раскачиваясь на стыках и стрелках. Старушка смотрела на нас через стекло. Наверное, ей было жаль терять собеседников.

Мы полюбовались стеклянным павильоном новой станции метро. Длинный выносной козырёк над стеклянными дверями поддерживали две тонкие бетонные колонны, обшитые жёлтым листовым металлом, похожим на латунь.

— Какая красота! — вздохнула Катя.

А я смотрел через железнодорожные пути в ту сторону, где за высокими тополями скрывалось здание троллейбусного парка. Того самого, в котором я проработал добрую половину прошлой жизни.

Здания не было видно, но я точно знал, что оно там. И сейчас в нём кипит работа. Только работают другие, совершенно незнакомые мне люди. Хотя...

Я вспомнил рассказы старых работников, которые всегда внимательно слушал, когда сам был молодым. Возможно, кто-то из тех, о ком мне рассказывали, как о легендах, сейчас работает в парке.

Меня непреодолимо потянуло пойти к парку, посмотреть на него хотя бы из-за ограды. И дел-то всего ничего — пройти длинным подземным переходом под железнодорожными путями, а там — рукой подать!

Я поискал глазами спуск в переход, но его не было. Наверное, ещё не построили. Зато невдалеке виднелся деревянный пешеходный мост.

— Пойдём к набережной, — предложила Катя, беря меня под руку. — Смотри — какой сад!

Я повернулся и увидел последнее золото облетающих листьев на фоне глубокой осенней синевы октябрьского неба.

Наверное, не стоит возвращаться к той прошлой-будущей жизни. Незачем, нет смысла.

— Идём, — ответил я.

И мы пошли, огибая лужи, по песчаной дорожке вдоль прямоугольного пруда в ту сторону, где из-за деревьев выглядывали купола Сампсониевского собора.

На берегу пруда галдели мальчишки.

— Палкой надо! — услышал я. — Дохлый! Найди длинную палку!

— Сам ты дохлый! Да я сейчас так достану!

Один из мальчишек скинул рубашку и запрыгал на одной ноге, снимая штаны.

— Сумасшедшие!

Катя отпустила мою руку и бросилась к мальчишкам. Я побежал за ней.

— Вы что делаете? — закричала она.

Мальчишки испуганно застыли, соображая — бежать, или нет.

— Часы! — вразнобой заговорили они. — У нас часы упали!

— Как это получилось?

Я внимательно вгляделся в мутную воду. Вроде, у самого берега что-то блестело, или показалось?

— Витька сказал, что они водонепроницаемые. Мы хотели только проверить, и уронили.

— А мне теперь от отца влетит! — шмыгнул носом один из пацанов.

Чёрт!

Я оглянулся — дорожки сада были пустыми. Ну, правильно! Весь народ на работе, только эти оболтусы болтаются после школы.

Я решительно расстегнул брючный ремень.

— Андрей! Ты что делаешь?

— Помогу ребятам. Не им же в воду лезть — простудятся.

— А ты?

— Да там неглубоко, Кать! Видишь — вон они блестят.

Пацаны с надеждой смотрели на меня.

Куртку и рубашку тоже пришлось снять — с закатанными рукавами я бы до часов не дотянулся. В итоге я остался в одних трусах.

Держась двумя руками за бетонный поребрик, я осторожно шагнул в воду. Она оказалась ледяной, обжигающе-холодной. У самого берега глубина была сразу по колено. Ступнями я чувствовал мягкий ил.

Сделал шаг в сторону часов и тут же поскользнулся. Если бы не держался руками — точно шлёпнулся бы в воду!

Ещё шаг! Из-под ног поднималась коричневая муть. Чёрт, об этом-то я и не подумал! Ничего же не видно.

— Там они, там! — галдели пацаны, показывая на воду.

Я наклонился и стал шарить руками по илу. Не напороться бы на стекло!

Наконец, занемевшие пальцы наткнулись на какой-то кругляш. Я сгрёб его в ладонь и вытащил из воды. Точно, часы!

— Ваши?

— Да, да, наши!

— Ну, держите!

Парни сгрудились вокруг Витьки, который крепко сжимал часы. А я хватаясь двумя руками за шершавый бетон, полез на берег. Как же холодно-то!

— Идут! — счастливо выкрикнул Витька. — Идут! Я же говорил!

И тут со стороны метро раздался пронзительный свисток.

К нам быстро шагал милиционер.

Только этого не хватало!

Ребята бросились врассыпную, словно испуганные воробьи.

Я бы тоже бросился, пожалуй, да куда убежишь без штанов?

Я успел надеть рубашку и брюки, и уселся на траву, натягивая носки прямо на мокрые ноги.

Милиционер подошёл, козырнул и представился.

— Добрый день! Нарушаем?

На его погонах я увидел три маленькие звёздочки.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант! Ребята отцовские часы в воду уронили — помогал достать.

— Какие ребята? Те, что сбежали?

— Ну, да.

— А как я теперь это проверю? — строго спросил милиционер.

— А вы спросите у девушки, — улыбнулся я, надевая ботинки.

Милиционер посмотрел на Катю.

— Этот гражданин говорит правду?

— Да, — подтвердила Катя. — И если он ещё немного посидит на траве, то в награду за свой добрый поступок заработает воспаление лёгких.

— Встаньте и предъявите документы, — сказал мне милиционер.

Я поднялся с травы и протянул ему паспорт, едва ощущая книжечку замёрзшими пальцами.

Милиционер полистал паспорт и вернул его мне.

— Дыхните, — сказал он.

Я послушно дыхнул.

— Трезвый, — удивлённо заметил милиционер. — Как же вы решились в такую холодную воду лезть?

— Помочь хотел.

— Мда... Ладно, больше не нарушайте. Счастливо оставаться!

— Замёрз? — спросила Катя, протягивая мне куртку.

— Немного, — отозвался я, полязгивая зубами.

— Вот что. Идём к нам в общежитие! Тебя надо отпаивать горячим чаем!

— Идём, — согласился я. — А пустят?

— Что-нибудь придумаем.

Быстрым шагом миновав сад, мы перешли проспект Карла Маркса и вышли к набережной. Улица была перегорожена поперёк глухим деревянным забором с сетчатыми воротами. За воротами кипела стройка.

— Куда вы? — спросил нас человек в измазанной грязью спецовке.

— Нам на мост надо, на тот берег, — ответила Катя.

— Мост закрыт на реконструкцию. Шлёпайте в обход.

Человек махнул рукой вверх по течению реки.

— Там мост Свободы — по нему перейдёте.

Пришлось нам около километра идти вдоль Невки к мосту Свободы. Но нет худа без добра — пока мы добрались до моста, я почти согрелся.

— Смотри, Андрей! «Аврора»!

Действительно, возле моста Свободы стоял на вечной стоянке легендарный крейсер. Во все стороны от него тянулись толстые канаты к плавучим бонам, похожим на полосатые бочки.

Я вспомнил, что через пять лет крейсер утащат отсюда на капитальный ремонт. Вернётся он наполовину обновлённым, а пока ещё можно полюбоваться не новоделом, а тем самым кораблём, который участвовал в Цусимском сражении, а потом дал залп, послуживший сигналом к штурму Зимнего дворца.

Мы перешли недлинный горбатый мост и свернули направо, на улицу Чапаева.

— Не пущу!

Вахтёрша, выйдя из-за стойки, решительно перегородила дверь.

— Студенческого нет — не пущу! С ума ты, что ли, сошла, девонька — среди бела дня мужика в общежитие тащить? Совсем стыд потеряли!

— А ночью пустите? — с надеждой спросил я.

Вахтёрша воинственно прищурилась на меня.

— Иди отсюда, зубоскал, пока я в милицию не позвонила! Чтоб духу твоего не было через минуту!

Мы с Катей вышли на улицу.

— Ничего, весело сказал я. — Зато теперь я спокоен — никакие ухажёры сюда не пролезут.

Словно в опровержение моих слов в подъезд мимо нас ввалилась группа парней-студентов. Они оживлённо обсуждали какого-то Сашку, который «совсем рехнулся». Почему именно Сашка рехнулся, я услышать не успел.

— А другого входа нет? — с надеждой спросил я Катю.

— Не знаю, — растерянно ответила она.

— Катюха! — закричал сверху весёлый девичий голос.

Из окна второго этажа высунулась курчавая женская голова. Голова задорно улыбалась.

— Это Аня, моя соседка по комнате, — сказала Катя.

— Это твой Андрей с тобой? — спросила Аня, бесцеремонно разглядывая меня. — Красавчик! Но Церберовна вас не пустит. Идите через десятую комнату — там Васька должен быть. Он сегодня анатомию прогуливает.

Видя, что мы не понимаем, Аня махнула рукой вдоль фасада здания.

— На первом этаже шестое окно от угла. Постучите — вам откроют. Вход десять копеек. Там студенты из области, им деньги нужны.

— У тебя есть десять копеек? — спросила Катя.

— Есть, даже двадцать, — ответил я, нащупывая в кармане мелочь.

— Десять хватит, — улыбнулась Катя. — Я через дверь пройду.

Я отсчитал шесть окон от угла здания и осторожно постучал в стекло. Изнутри выглянул заспанный темноволосый парень. Нисколько не удивившись, он отодвинул щеколды и открыл створку окна.

— На подоконник не вставай, запачкаешь!

Я подтянулся на руках и перевалился в комнату, стараясь не задеть подошвами ботинок подоконник. Парень одобрительно кивнул и протянул ладонь лодочкой. Я опустил ему в руку десятикопеечную монету и огляделся.

В комнате стояли три кровати с тумбочками и большой стол, заваленный учебниками. На стульях в беспорядке висела одежда.

За моей спиной темноволосый закрыл окно и аккуратно опустил щеколды.

— Выйдешь за дверь — иди направо, там чёрная лестница. По ней на второй этаж, а уж там сам ищи.

— Почему именно на второй этаж? — удивился я.

Парень пожал плечами.

— Так девчонки там живут. Ну, ещё на третьем, но второй ближе.

Я вышел в коридор и поглядел в сторону главного входа. Сварливый голос вахтёрши долетал сюда, как шум ветра долетает в глубокий овраг — смутно и обрывочно.

Я повернул направо, прошёл узким коридором и по тёмной лестнице поднялся на второй этаж.

Катя ждала меня возле своей комнаты.

— Сейчас, — извиняющимся голосом сказала она. — Девочки только немного приберут.

— Можно! — раздался из-за двери весёлый Анин голос.

Катя открыла дверь, и мы вошли в комнату.

***

Владимир Вениаминович Беглов вышел из троллейбуса и, небрежно помахивая портфелем, пошёл вдоль берега Невы к знакомому дому. С молодых лип вдоль набережной давно облетела листва. Теперь они сиротливо царапали небо голыми чёрными ветками.

Холодный ветер бесцеремонно залезал под плащ. На контрасте Владимир Вениаминович вспомнил жаркую Индию, грязные пыльные улицы многолюдных городов и вздохнул. Осенью ему особенно хотелось тепла и уюта, неторопливой дружеской беседы.

Дождавшись перерыва в потоке машин, Беглов быстрым шагом пересёк улицу и вошёл в арку. Пожилая дворничиха в замызганном белом фартуке сметала опавшие листья, царапая асфальт жёсткой метлой.

— Разрешите? — глубоким басом спросил Владимир Вениаминович.

— Пожалуйста, батюшка! — ничуть не удивившись, ответила дворничиха и перекрестилась.

«Батюшка», — хмыкнул Владимир Вениаминович, входя в подъезд. — «Побриться, что ли?»

Он задумчиво запустил пятерню в курчавую бороду.

Владимир Вениаминович не спеша поднялся по широкой лестнице и позвонил в квартиру генерал-лейтенанта Вотинова.

— Здравствуй, Жора! — улыбнулся он, увидев, что генерал сам открыл дверь.

— Проходи!

Генерал махнул гостю рукой.

— Сейчас я закуску сделаю.

— Возьми!

Владимир Вениаминович расстегнул портфель и достал оттуда баночку крабов.

— А твои где?

— Лиза в институте, а Галину вызвали на работу — у них там подготовка к годовщине Октябрьской революции.

— Значит, мы сегодня вдвоём? Это хорошо, — одобрительно улыбнулся Беглов. — Разговор серьёзный.

— Ну, тогда достань там из шкафа бутылочку — ты знаешь, где.

— Обижаешь, Жора! У меня всё с собой.

Владимир Вениаминович прошёл в кабинет. Вытащил из портфеля бутылку коньяка и поставил её на стол. Сам портфель небрежно бросил в угол дивана. Достал из шкафа два коньячных бокала, поставил на равном расстоянии от бутылки и пару секунд любовался получившимся натюрмортом.

Георгий Петрович внёс большую тарелку с сыром и колбасой, блюдце с лимоном и баночку молотого кофе.

— Ты есть хочешь, Володя? У нас щи остались — пальчики оближешь! Разогреть?

— Позже, — отмахнулся Владимир Вениаминович. — Давай за встречу!

Они выпили коньяка.

Беглов подцепил толстыми пальцами ломтик душистого сыра, а Георгий Петрович по привычке посыпал молотым кофе лимонную дольку. Глядя на него, Владимир Вениаминович поморщился, рот наполнился слюной.

— Бросал бы ты эту привычку, — посоветовал он другу. — Ведь угробишь желудок.

— А, отстань! — отмахнулся генерал и потянул из кармана пачку папирос. — Рассказывай, зачем пришёл.

Владимир Вениаминович поставил бокал на стол.

— Думаю, пришло время плотнее поработать с Андреем Ивановичем. Надо детально прояснить обстановку и составить подробный план действий.

— Думаешь, он готов? — усомнился Георгий Петрович.

— Думаю — да, — твёрдо ответил Владимир Вениаминович.

Глава 10

В начале ноября по Черёмуховке расползлись странные слухи.

Наташка Жмакова остановилась у калитки и закричала:

— Баб Таня! Баб Таня!

Облачка пара вылетали из Наташкиного рта и таяли в морозном воздухе.

Найда выскочила из будки и залилась громким лаем, неистово гремя цепью.

Татьяна Семёновна выпрямилась, кое-как опираясь на чурбак — щепала лучину для растопки — и подслеповато всмотрелась в машущую руками фигуру.

— Наташка? Чего орёшь, как заполошная?

— Баб Таня, десяток яичек есть? Пироги печь буду к празднику.

— Да не кричи ты, всю улицу переполошишь! Забыла, что ли, где калитка? Зайди во двор!

— Я твою Найду боюсь! Она кидается!

Найда, и впрямь, рвалась с цепи. Ошейник так перехватывал шею собаки, что та хрипела вперемешку с лаем.

— А ты меньше ори, собака и кидаться не будет.

Наташка, опасливо обежав стороной лающую собаку, забежала во двор. Петух, который тоскливо бродил по грядкам, разгребая лапами первый снег, увидел гостью и оживился. Он встопорщил гребень, зашаркал ногой и воинственно кукарекнул, пробуя голос.

— Остынь, проклятый! — прикрикнула на него хозяйка.

— Сил нет, — пожаловалась она гостье на петуха. — Кидается ирод, и всё тут.

— А ты петуха в суп пусти, — посоветовала Наташка. — Соседа своего, егеря попроси — он его мигом тюкнет! А супу соседу нальёшь — так ещё и дорожку тебе от снега расчистит.

— Нельзя петуха в суп, — с сожалением сказала баба Таня. — Куры нестись не будут. Чего тебе? Яичков?

— Ага! Дай десяток яичек, баб Таня! А я тебе баночку майонеза. Вчера в магазине завоз был — выкинули к празднику. Хорошо, Лидка вовремя предупредила. По две баночки в руки только давали. Так я и Петьку своего притащила в магазин, и детей — чтобы к празднику закупиться.

— Манез? — переспросила баба Таня. — А на кой он мне?

— Как на кой? — удивилась Наташка. — Хошь — в салат добавляй, или в суп. А хошь — на хлеб мажь!

— Да ну, — отмахнулась баба Таня. — Баловство! Давай-ка знаешь, что? Я тебе яичков дам, а ты Петьку своего попроси мне двор почистить.

— Это запросто! — обрадовалась Наташка. — Сегодня вечером и отправлю его — нечего на диване валяться! А то придёт с работы, ляжет пузом кверху и смотрит телевизор, как городской! Я, говорит, устал и имею право! Это где видано такое?

— Ну, пошли в дом, — сказала баба Таня. — Яички-то там!

Шаркая подшитыми резиной валенками, она побрела к дому. Поднялась на крыльцо, опять запнувшись о проклятую доску. Вот дырявая голова! Сколько раз себе говорила — попроси Фёдора Игнатьевича прибить доску!

— Наташка! Петька твой доску приколотить может?

— Конечно! — удивилась Наташка. — Он же мужик!

— Попроси — пусть прибьёт мне эту половицу на крыльце! А то запнусь и гробанусь насмерть!

Баба Таня с усилием отворила забухшую от мороза дверь. Дверь недовольно скрипнула, задевая порог.

— Слышала, что творится-то, баб Таня? — спросила Наташка.

— А что?

— Председатель, Фёдор Игнатьич, новый дом строит!

— А чего ему не строить? У него, говорят, сын в городе развёлся и любовницу завёл. А квартиру жене оставил. Вот Фёдор Игнатьич для сына дом и строит.

— Неужели приедет? — изумлённо спросила Наташка. — Из города?

— Кто?

— Любовница!

— Непременно приедет! — убеждённо сказала баба Таня, проходя на кухню. — Люди болтать не станут. Ты миску-то взяла под яички? Или что у тебя?

— Вот!

Наташка протянула эмалированную миску.

Баба Таня стала перекладывать в неё яйца из корзинки.

— А ты от кого слышала? — нетерпеливо спросила Наташка. — Про любовницу?

— Да от всех. Ко мне за яичками-то многие ходят. У меня яички хорошие, крупные.

— Это правда! Яички у тебя — заглядение! И тесто на них пышное, мягкое! Значит, любовница? А я думаю — к чему Фёдору Игнатьевичу новый дом? Они с Марьей Антоновной и в старом хорошо живут. Ладно, побегу я, баб Таня! Делов много!

— Миску верни, не забудь!

Гостья выскочила на улицу, и тут чёртов петух подкараулил момент и, хлопая крыльями, вспорхнул ей на голову!

— Пошёл прочь! — закричала Наташка, опасаясь уронить миску. Найда, громко лая, рванулась с цепи. Петух с победным «кукареку» спрыгнул на землю и побежал за угол дома — прятаться.

— У-у-у, шальной!

Наташка пригрозила петуху кулаком.

Проходя мимо нового дома, Наташка ревниво оглядела его. Дом был хорош — хоть и небольшой, в три окна, но ладный и красивый. Крутая крыша покрыта шифером. И стоял он в хорошем месте — недалеко от магазина, почти на самой центральной улице.

Вечером Наташка отправила мужа к бабе Тане на уборку снега. А сама забежала к Катерине Худояровой — выпить чайку по-соседски, и поделиться новостями.

Степан Владимирович отдыхал в комнате. В последнее время он всё больше хлопотал по дому, только изредка позволяя себе ненадолго присесть. Но к вечеру уставал, ноги не держали.

Помог Трифон, который убедил старика, что это нормально. После разговора с доктором Степан Владимирович без споров ложился вечером в постель, хоть спал мало, как многие старики.

— Слыхала, что люди говорят? — спросила Наташка Катерину, которая разливала чай. — Фёдор Игнатьич для любовницы сына дом строит.

— Брешут, — сурово ответила Катерина, — а ты повторяешь.

— И я думаю, брешут, — подхватила Наташка, раскалывая щипчиками сахар. — Стал бы Фёдор Игнатьич для какой-то девки дом городить! Она ему даже не невестка. Да и сын его сюда из города не поедет. Чего ему тут делать?

Наташка торжествующе взглянула на Катерину, сунула за щёку кусок сахара и блаженно зажмурилась. Затем сделала большой глоток чая.

— А я знаю, в чём тут дело! — загадочно сказала она.

Катерина мрачно смотрела на Наташку.

— Ну, и в чём?

Наслаждаясь вниманием, Наташка не спешила. Она отпила ещё чаю и аккуратно поставила чашку.

— Что-то Фёдор Игнатьевич во Мгу зачастил, — хитро улыбаясь, сказала она. — Раньше годами не ездил, а только на этой неделе — два раза! К кому он ездит, спрашивается?

— Ну, и к кому? — не выдержала Катерина.

— Ну, ясно же!

Наталья с жалостью посмотрела на недогадливую подругу.

— Бабу он завёл. А теперь устал ездить, и хочет её сюда перевезти.

— Да брось, Наташка!

Катерина недоверчиво нахмурилась. Такое бесстыдное коварство не укладывалось в её голове.

Не то, чтобы Катерина близко зналась с Марьей Антоновной, женой председателя. Но было по-бабьи жаль её. Надо же, как несчастливо повернулась судьба!

— Ох, треплешь ты, Наташка — сама не знаешь, что, — для порядка сказала Катерина.

Но заноза уже засела в её сердце, и так просто эту занозу было не вытащить.

— Ничего не треплю, — сказала Наташка, раскалывая второй кусок сахара.

— Ты к Марье Антоновне ходила?

— Что я, дура?

Наташка покрутила пальцем у виска.

— Кто ж с такими вестями к женщине пойдёт?

— Мы пойдём, — твёрдо сказала Катерина. — А нечего ему из хорошей бабы дуру делать!

— Я не пойду!

Наташка замотала головой.

— Тогда я одна, — согласилась Катерина. — Но если Марья Антоновна спросит, откуда я узнала — я прямо про тебя скажу.

Катерина накинула платок и фуфайку. Хотела надеть сапожки, но передумала и сунула ноги в привычные валенки. Не в гости идёт, по делу.

Заглянула в комнату, проведать тестя.

Старик лежал, неподвижно глядя в потолок.

— Я уйду ненадолго, — сказала Катерина. — Ничего?

— Ничего, — помолчав, ответил старик.

Говорил он немного, но Катерина и этому была рада. Всё лето старик пролежал молча. Она уж и деньги на похороны скопила потихоньку. Но, слава богу, обошлось.

— Может, телевизор включить?

— Не надо. Так полежу.

Катерина подоткнула старику одеяло, вышла из комнаты и кивнула Наташке:

— Идём!

В свете фонарей вдоль центральной улицы кружились редкие снежинки. Морозец к ночи усилился и щипал щёки и голые кисти рук.

Мария Антоновна смотрела телевизор.

— Привет, Марья! — на правах старшей поздоровалась Катерина.

— Здрасти, тётя Маша, — пискнула из-за её спины Наташка.

— Здрасте, — удивлённо ответила Мария Антоновна. — Вы чего это, на ночь глядя? Ну, проходите в дом, не выстужайте!

От большой кирпичной печи шло мягкое тепло. Наташке сразу захотелось спать — поднялась ещё затемно, и весь день хлопотала.

— А твоего нет? — спросила Катерина, мельком заглядывая в комнату.

Она уже хотела, чтобы Фёдор Игнатьевич оказался дома, и разговор можно было бы отложить до более удобного времени.

— Нет, — вздохнула Мария Антоновна. — Как связался с этой стройкой — так и пропадает там до позднего вечера.

— А что строит-то?

— Как что? Дом. Не видели, что ли?

— Почему не видели? — вмешалась Машка, кивком сгоняя с себя сонную одурь. — А для кого Фёдор Игнатьич этот дом строит, знаешь?

— Конечно, знаю.

Если Мария Антоновна и удивилась вопросу, то вида не подала.

— Хорошего зоотехника во Мге нашёл, да умудрился к нам переманить. Женщина уже на пенсии, но согласилась за небольшую зарплату присматривать за совхозной свинофермой. Будет молодёжь обучать.

— Да ладно! — недоверчиво воскликнула Наташка. — На пенсии? Это она старше тебя, что ли, тёть Маша? Позор-то какой!

— Какой позор? — удивилась Мария Антоновна.

Катерина толкнула Наташку локтем, и та осеклась.

— Да это я сдуру, тёть Маша! Люди болтают!

— Что болтают-то? Говори уж!

— Да будто бы Фёдор Игнатьич себе любовницу во Мге нашёл, и сюда её переселить хочет.

— Ну, и дура ты, Наташка! — в сердцах выругалась Мария Антоновна. — Какую любовницу? Да ему не до любовниц — с утра до ночи в заботах. Домой к темноте доползёт, поест, и спать носом к стенке. Вот что, бабы! Идите-ка вы отсюда со своими глупостями. Да по деревне не болтайте. Дойдёт до Фёдора эта чушь — я вас покрывать не стану. Идите, идите, некогда мне!

С этими словами Мария Антоновна выпроводила обеих женщин за калитку.

— Вот так, — вздохнула Наташка. — Бедная женщина! И ведь не скажешь никому о таком — засмеют!

— О каком «таком»? — рассердилась Катерина.

Ей было стыдно перед Марией Антоновной. Пошла выручить хорошую женщину, а оказалась сплетницей.

— Да о таком! — не отступала Наташка. — Фёдор Игнатьич-то всё — не мужик!

— В каком смысле? — не поняла Катерина.

— Да в том самом! Слышала, как Марья Антоновна сказала — придёт домой, поест, и спать.

— Так он на работе устаёт, — опешила Катерина, не успевая мыслями за подругой.

— Потому и устаёт, — воскликнула Наташка, — что больше уставать негде. Всё, отбегался! То-то Мария Антоновна нам и жаловалась.

— А разве она жаловалась?

— Конечно! Ох, Катерина! Не понимаешь ты людей! Ну, ладно, я побегу. Мой-то вернулся уже — ужина ждёт. Ну, и ещё кое-чего.

Наташка круто повернулась и почти побежала в сторону своего дома.

***

Как только выпал первый снег, мне позвонил Тимофеев.

— Андрей Иваныч, здравствуй! А мы собираемся к тебе на охоту! Сделаешь нам облаву на лося? Побалуем коллектив мясом к празднику!

— Конечно, Александр Сергеевич! — ответил я.

Облава — это охота большим коллективом. Приезжают на автобусе, а то и на двух.

Охотники делятся на стрелков и загонщиков. Стрелками назначают наиболее опытных охотников — тех, кто не растеряется при виде зверя, не пальнёт по зайцу или лисе, не выстрелит по неясной цели или качающимся веткам.

Стрелков заранее расставляют на номера, и каждому назначают сектор обстрела. А загонщики, крича и шумя, выгоняют зверя на стрелков.

Мы с Тимофеевым обсудили детали. Решили, что лучше провести охоту в субботу утром. Тогда останется время, чтобы добрать подранков в случае неточного выстрела.

— Приезжайте на базу, — сказал я. — Человек пятнадцать можно разместить там, если придётся ночевать. Ну, и троих у меня, в Черёмуховке.

— Я как раз хотел спросить об этом, — обрадовался Тимофеев. — Георгий Петрович с Бегловым тоже собираются.

— Отлично! — обрадовался я. — Вот и приезжайте ко мне.

Тут я вспомнил о просьбе отца.

— Александр Сергеевич! Мой отец хотел поохотиться на лося. Можно я его приглашу?

— Конечно, — не раздумывая, согласился Тимофеев. — Тогда в субботу утром встречаемся на базе, а ночевать, если придётся, поедем к вам.

— Договорились!

Первого снега я ждал с нетерпением. Наконец-то передо мной словно расстелили белое полотно, на котором чётко отпечатались следы всей живности, которая обитала на моём участке.

В первую очередь, меня интересовали копытные. Учёт кабанов и лосей по снегу — сплошное удовольствие. Не то, что по чернотропу. А что говорить про зайцев и лисиц? А горностай, или ласка? Пусть у нас на этих зверьков почти никто не охотится. Но учёт-то вести надо!

Я шагал берегом Песенки. Река почти замёрзла, широкие забереги замело снегом. Только посередине, еле слышно журча, струилась вода.

В лесу снег ещё лежал пятнами, только на открытых местах. Ветры ещё не надули его в ельники — там, под деревьями проступала голая земля, укрытая ломкими палыми листьями.

Весной всё будет наоборот — на открытых местах снег сойдёт быстро, а в ельниках будет лежать чуть ли не до лета.

В приметном месте я свернул от Песенки к пожням. Там с лета были устроены солонцы и накошено сено. Наверняка лоси кормятся неподалёку.

И точно!

Выйдя на край пожни, я увидел медленно передвигающийся в кустах силуэт с характерным горбом. Присмотрелся в бинокль.

Это была лосиха. Она задумчиво жевала тонкие ветки осины, а рядом с ней пасся семимесячный лосёнок.

Чуть поодаль я заметил ещё двух самок — у них лосят не было.

Чтобы не спугнуть животных, я не пошёл к солонцам, а сделал широкий круг, внимательно высматривая входные и выходные следы.

Судя по следам, здесь постоянно кормились трое взрослых самцов и четыре самки. У двоих из них были лосята.

Но попались мне и другие следы, которые заставили меня встревожиться — это были следы волчьей стаи.

Волк — пожалуй, единственное животное, которое истребляется без пощады. В древние времена он, действительно играл роль санитара леса, убивая слабых и больных животных. Но сейчас с регулированием численности зверя успешно справляются охотники. Волк же остаётся хищником — свирепым и безжалостным. Молодняк лосей и кабанов — вот его основная добыча. Хотя волчья стая вполне способна загнать и взрослого зверя. Если прибавить к этому нападения волков на домашних животных, а кое-где и на людей — становится понятно, почему волкам, фактически, объявлена война.

Я прикинул варианты расстановки стрелков в зависимости от направления ветра и довольный вернулся к Песенке. Нужно было сходить на базу — протопить дома и подготовить их к приезду охотников.

Ледяные забереги на Еловом озере выдавались далеко к середине. Только в том месте, где в озеро впадала Песенка, льда не было — его смывало течением.

Я отметил для себя, что по крепкому льду надо будет сделать в озере проруби — чтобы рыба не задохнулась от нехватки кислорода.

В береговом березняке я спугнул зайца. Он подпрыгнул и стремительно понёсся в сторону болота — словно комок пушистого снега на фоне тёмной зелени ёлок.

Глядя вслед зайцу, я оторвал еловую почку, разжевал и почувствовал на языке холод и смолистую горечь.

***

— Владимир Вениаминович, — тихо сказал я. — Вы будете стоять здесь. Смотрите — вот очень удобные ёлочки. Советую укрыться за ними.

Беглов кивнул и шагнул прямо в гущу низеньких молодых ёлок. На виду остались только его плечи и голова.

— Хорошо, — одобрил я. — Ваш сектор обстрела от той толстой осины до вот этой кривой сосны. Вдоль линии охотников не стрелять. По неясно видимой цели тоже не стрелять. Если на вас выйдет лосиха — убедитесь, что с ней нет телёнка.

— Понял, — без возражений сказал Беглов.

Он был опытным охотником. Но повторить ему правила поведения на номере я обязан. Это моя работа.

— Стрелять только пулями — никакой картечи. Зайцев и лис не бьём. Кабана бейте только в том случае, если раньше кто-то отстреляется по лосю.

У приехавших охотников были лицензии и на лося, и на кабана. Но лось считается более ценной добычей — его и стреляют первым. Иначе может получиться так, что один стрелок убьёт кабана, а его товарищ пропустит лося, думая, что зверь уже добыт.

— Волка берём в любом случае — где-то здесь есть волчья стая.

— Хорошо, — снова кивнул Владимир Вениаминович.

— Георгия Петровича видите?

Владимир Вениаминович оглянулся в ту сторону, откуда вели наши следы.

— Да, вижу.

Генерал стоял, прислонясь к толстому стволу осины, и смотрел в нашу сторону. Он махнул рукой, показывая, что тоже видит нас.

— Отлично! Ну, ни пуха, ни пера!

— К чёрту!

Владимир Вениаминович был последним номером с правого края. На края я постарался поставить самых опытных стрелков. Зверь часто норовит уйти вдоль линии в промежуток между загонщиками и стрелками. И тут крайним номерам выпадает шанс не упустить его.

Поэтому на правом краю стояли Георгий Петрович и Беглов, а на левом — отец и Валера Михайлов — охотник из Черёмуховки. Да, местных охотников мы тоже привлекли к облаве — ни к чему сеять раскол в обществе. Мяса хотят все, а в случае удачной охоты его на всех и хватит.

Ещё раз мысленно проверив всю линию номеров, я удовлетворённо кивнул. Ветер дует на охотников — звери их не почуют. Стоят все хорошо — чётко видят друг друга.

Загонщики ждали на поляне, где я их оставил. Мужики порядком замёрзли, но не шумели. Переминались с ноги на ногу и передавали по кругу термоса с горячим чаем. В руках у многих были толстые палки.

Ничего, сейчас согреемся!

— Все готовы? — негромко спросил я. — Жилеты наденьте.

Охотники принялись натягивать на себя ярко-оранжевые жилеты, в которых ходят железнодорожные работники. Чем заметнее в лесу загонщик, тем лучше. Безопасность — вот что важнее всего на охоте.

— Ружья у всех разряжены? Расходимся цепью и идём на юг. Вперёд не забегаем, не отстаём. Ориентируемся на товарищей. Александр Сергеевич, у вас компас есть?

Тимофеев кивнул. Я хотел поставить его в стрелковую цепь, но он сам вызвался пойти загонщиком. Тогда я предложил ему вести левый край.

— Александр Сергеевич, зарядите ружьё на случай, если выйдет волк. Но стрелять только в угон, когда он минует линию загонщиков. Уйдёт — значит, уйдёт.

Я расставил цепь загонщиков, секунду помедлил и поднёс к губам дульный срез переломленного ружья, словно трубу. Над утренним лесом полетел протяжный трубный звук.

Охота началась!