Егерь-2 Назад в СССР

Глава 1

Первая часть здесь: https://author.today/work/238613

— Ну, и что вы задумали? — недовольно пробурчал Фёдор Игнатьевич.

Сначала мы разбудили его собаку. Она залилась звонким лаем, и ей охотно ответили псы со всей деревни. Затем в доме зажёгся свет. На крыльцо вышла Марья Антоновна в халате, накинутом на ночную рубашку. И только узнав нас, она позвала председателя.

— Ничего особенного, — ответил Павел. — Поступил сигнал, что на базе егеря Жмыхина могут быть браконьеры. Хотим проверить. Но нам потребуются свидетели на тот случай, если мы застанем их с поличным.

— А Алексей Дмитриевич вам зачем? — удивился председатель.

— Я добровольно решил примкнуть к рядам борцов с преступностью, — гордо ответил учитель.

— Мы с Андреем проверим базу, а вы с Алексеем Дмитриевичем подождёте нас в машине, — объяснил Павел. — Если там всё спокойно — мы просто уедем, никто и не заметит.

— А если нет?

— Тогда мы подадим вам сигнал выстрелом. Вы подъедете и засвидетельствуете факт браконьерства.

— Разумно, — согласился Фёдор Игнатьевич. — Жмыхин, говорите? Тот самый, который хотел обе базы на озере заграбастать? Понятно. Ну, открывайте ворота, а я пока мотор прогрею.

Мы с Павлом оттащили в сторону пролёт штакетника, который председатель гордо назвал воротами. А Фёдор Игнатьевич влез в кабину «Газика» и завёл двигатель.

Прямой дороги из Черёмуховки к озеру не было. Пришлось ехать через Сарью в направлении Киселёво. За Сарьей влево отходила лесная дорога на Светлое. А от него до озера было подать рукой.

Не успели мы выехать из Черёмуховки, как в свете фар метнулась быстрая серая тень. Крупный заяц выскочил на дорогу, ошалело взглянул на нас и поскакал вдоль обочины, высоко вскидывая задом.

— Вот дурак! — беззлобно проворчал Фёдор Игнатьевич. — Нет бы в лес сигануть, а он вдоль дороги скачет.

Через минуту заяц опомнился и одним высоким прыжком перемахнул канаву.

На лесной дороге Фёдору Игнатьевичу пришлось сбавить скорость — колея петляла между высоких сосен, их выступающие из земли корни резкими буграми вспучивали землю. Между медных стволов поднимался густой туман. Свет фар упирался в него, словно в клубящуюся стену.

Наконец, «Газик» выкатился из леса на широкие поля, окружавшие Светлое. Через десять минут по узкой деревенской улице мы выехали на грунтовку, которая разделяла село пополам, и повернули в сторону озера. За это время туман выбрался из леса на дорогу. Он был настолько густым, что приглушал даже звук автомобильного двигателя. Так мы и катились, почти бесшумно, в мутном белёсом киселе.

— Такое впечатление, что мы не на Земле, а на Венере, — мечтательно улыбаясь, сказал Алексей Дмитриевич. Крепко держась, он сидел на заднем сиденье и вытягивал шею, с любопытством глядя в окна.

— Стойте!

В разрыве тумана я увидел отворот к базе Жмыхина. Ни за что не узнал бы его, если бы не был тут раньше.

— Фёдор Игнатьевич, давайте назад! Отъедем метров триста и остановимся на обочине.

Фёдор Игнатьевич развернул машину. Мы отъехали от поворота и заглушили двигатель. Наступила абсолютная тишина. Она казалась какой-то нереальной. Словно весь мир упаковали в тесную коробку и плотно набили ватой тумана.

— Ну, идём, Андрюха!

Павел выпрыгнул из машины, с удовольствием разминая ноги. Я вылез вслед за ним.

— Фёдор Игнатьевич, — напомнил я. — На далёкие выстрелы не реагируйте. Вот если услышите выстрел на базе — тогда сразу заводите машину, и вперёд! Не перепутаете?

— Я войну прошёл, Андрей Иваныч, — улыбнулся председатель. — Всякие выстрелы слыхал. Разберусь.

Похоже, ему начинало нравиться наше приключение.

Стоило мне на пять шагов отойти от машины, как она словно провалилась, исчезла в густом тумане. Я услышал приглушённый металлический хлопок — это Фёдор Игнатьевич забрался в кабину и захлопнул за собой дверцу.

Ночь уже посерело, темнота превращалась в сумерки, которые вот-вот должны были смениться рассветом. Нужно было поторапливаться.

Мы с Павлом шагали вдоль обочины. Песок под нашими подошвами еле слышно поскрипывал.

На повороте к базе Жмыхина я увидел свежие следы автомобильных шин.

— Берём чуть левее, — сказал я Павлу.

Мы свернули с дороги.

Я решил подойти к базе самым берегом озера с той стороны, которая была дальше всего от вольера с собаками. Здесь по берегу рос густой ивняк. На его фоне, учитывая густой туман, мы были практически невидимы.

На базе стояла тишина. Под широким навесом из досок и шифера скучала белая «Волга». Мотоцикл Жмыхина стоял под открытым небом. На окрашенном металле коляски поблескивали капли росы.

Павел записал номера машины. Затем вопросительно взглянул на меня.

Я пожал плечами. Одно из двух — или они уже выехали на охоту, или нам не повезло, и сегодня гости решили отсыпаться. В таком случае был смысл попытать счастья вечером или ранним утром.

Павла-то я уговорю. А вот согласятся ли на продолжение авантюры Фёдор Игнатьевич и Воронцов?

Я сделал Павлу знак оставаться на месте, а сам тихонько пошёл к причалу. Прятаться и таиться не было смысла — туман ограничивал видимость и поглощал негромкие звуки шагов. Я подошёл к самому берегу озера.

Завораживающее зрелище: пять метров чистой спокойной воды с плавающими на ней зелёными пятнами кувшинок, а дальше — таинственная непроницаемая мгла. Впрочем, утренний ветерок уже начал разгонять её.

Нам повезло — у причала не хватало одной лодки. Я точно помнил, что в мой прошлый приезд сюда их было пять, и ещё одна, свежеокрашенная, сохла на берегу. Именно её и не было видно.

Значит, всё-таки, уплыли! Ну, теперь оставалось только ждать.

Ожидать пришлось недолго. Едва ветер и поднимающееся солнце разогнали туман, как от дальнего берега озера послышались выстрелы. Стреляли явно на моём участке. Я сжал кулаки и стиснул зубы. Затем взял себя в руки и огляделся в поисках укрытия.

Мы с Павлом сидели за высокой поленницей дров. Она была сложена так удачно, что прикрывала нас и со стороны дома, и со стороны причала для лодок. Сами же мы, слегка привстав с чурбаков, могли видеть весь ближний берег озера.

Выстрелы, продолжались с неравными промежутками, постепенно приближаясь. Я понял, что браконьеры постепенно плывут вдоль берега к базе, попутно выпугивая уток из прибрежного тростника. Через час или полтора они будут здесь.

Потревоженные утки парами и небольшими стайками носились над озером. Им бы сейчас спокойно кормиться, но тишина летнего утра была грубо нарушена вооружёнными уродами, которые решили, что закон писан не для них.

Я переломил ружьё и вложил в стволы два патрона с крупной дробью. Павел вытащил магазин из своего пистолета, проверил его и защёлкнул обратно.

Внезапно возле самого причала раздался выстрел, за ним — второй. Делавшая круг над озером кряква подломилась в полёте и с громким всплеском рухнула в воду.

Я услышал плеск вёсел и укоризненный голос Жмыхина:

— Валентин Григорьич! Я же просил не стрелять возле базы. И так нормально набили за утро.

— Не переживай, Дима! — со смехом ответил ему кто-то незнакомый. — Кого нам тут опасаться?

Со стороны дороги раздалось тарахтенье «Газика».

Ах, чёрт! Фёдор Игнатьевич услышал выстрелы около базы и теперь торопился сюда.

— Идём, Паша!

Я перехватил ружьё и шагнул из-за поленницы на берег.

Лодка тенью выплыла из-за кустов ивняка.

На носу сидела симпатичная черноволосая девушка. Она зябко куталась в большую, не по росту, фуфайку. Одна рука девушки была опущена за борт, кончиками пальцев она задумчиво чертила по воде.

Жмыхин грёб и продолжал что-то говорить человеку, который сидел на корме лодки. Тот снисходительно улыбался, вытаскивая патроны из стволов.

— Да помню я, что возле базы ружьё надо разряжать. Не с мальчишкой говоришь, Дима!

Я узнал его. Тот самый краснолицый, с чёрными усиками, который удирал от меня на резиновой лодке.

Увидев нас, он одним движением дослал обратно патрон и хотел защёлкнуть стволы. Но я опередил его.

— Государственная охотничья инспекция! Разрядить ружьё!

— Дима, это кто?

Жмыхин обернулся. Взгляд его стал удивлённым, а потом в нём промелькнуло отчаяние. Он быстро опустил вёсла в воду и толкнул их от себя. Лодка затормозила.

Сидевший на корме человек бросил быстрый взгляд на Павла. Милицейская форма и рука участкового, лежавшая на кобуре, видимо, удержали его от поспешного решения. Он посмотрел на Жмыхина.

— Положить ружьё на дно лодки! — вслед за мной скомандовал Павел. — Причаливаем!

К берегу с тарахтением подъехал «Газик». Из него выскочили Фёдор Игнатьевич и Воронцов. Увидев их, краснолицый сузил глаза.

— Целую облаву устроили?

Его верхняя губа поползла вверх в презрительной усмешке.

— Положить ружьё! — ещё раз повторил Павел. — Я не шучу! Выйти из лодки и предъявить документы!

— А не обоссышься, участковый, когда мои документы увидишь? — издевательским тоном спросил краснолицый. — А то смотри — так в мокрых штанах и пойдёшь в дворники проситься, когда из органов вышвырнут.

Он подчёркнуто медленно положил ружьё на дно лодки. Посмотрел на сгорбившегося Жмыхина.

— Извини, Дима! Тут ты сам недоглядел, тебе и отвечать. Давай, причаливай! Выпусти Жанну!

Жмыхин ничего не ответил. Он как будто не слышал обращённых к нему слов. Руки егеря по-прежнему лежали на вёслах.

— Причаливай, кому говорю! — грубо окрикнул его краснолицый.

Жмыхин чуть заметно шевельнул вёслами. Нос лодки мягко ткнулся в причал.

— Жанна, вылезай и разбуди Ваньку! Пусть заводит машину. Ждите меня там, я скоро. Только разберусь с этими защитниками природы.

Краснолицый вёл себя слишком нагло, точно был абсолютно уверен, что браконьерство сойдёт ему с рук. Я ощутил беспокойство.

Надо было всё-таки надавить на его жену и точно узнать — какую должность занимает её муж.

Да ну, ерунда! Мы их взяли с поличным и свидетелями, никуда они не денутся! Кто бы он ни был — отвечать будет по закону.

Девушка обеими руками ухватилась за столб причала.

— Мне кто-нибудь поможет? — капризным голосом спросила она.

— Карабкайся сама, — рассмеялся её спутник. — Рыцарям некогда — они нас на прицеле держат!

Он явно провоцировал нас и делал это с удовольствием.

Девушка пожала плечами и неуклюже выбралась на причал. Поднялась на ноги, отряхнула колени и неторопливо пошла мимо нас к дому егеря. Нас с Павлом она словно не замечала.

— Девушка, стойте! — остановил её Павел. — Предъявите документы.

Она посмотрела на участкового сверху вниз, потом повернулась к черноволосому.

— Валик, они издеваются надо мной? Сделай что-нибудь!

— Ну-ка, пропустите её! — скомандовал краснолицый, становясь серьёзным. — Документы у неё в сумочке, а сумочка в доме. Жанна, принеси им свои документы.

Он посмотрел на нас и снова хищно улыбнулся.

— Никуда она без меня не денется. Подождёт, пока я с вами разберусь.

Павел молча посторонился.

Жанна дёрнула плечом и неторопливо пошла к домику базы.

— Дима, ты заснул, что ли?

Краснолицый снова обратил внимание на Жмыхина.

— Разверни лодку, дай мне вылезти!

Жмыхин сделал три вялых гребка. Лодка медленно развернулась кормой к причалу.

В этот момент я заглянул в лодку и увидел на дне между скамейками несколько убитых уток.

Отлично! Значит, добыча у браконьеров есть. Тогда в чём подвох?

Краснолицый ловко выбрался из лодки на доски причала. Потянулся всем телом, словно большой жирный кот. Потом потряс кистями рук.

— Ох, как тело-то затекло! И задницу отсидел.

Он нарочито неторопливо сделал несколько приседаний, разводя руки в стороны. Его поведение безумно раздражало, но фактически придраться было не к чему.

Павел тоже это понял. Я услышал, как он глубоко вдохнул. Затем участковый сказал очень спокойным голосом:

— Предъявите, пожалуйста, документы!

— Пожалуйста, пожалуйста! — улыбнулся краснолицый.

Глаза его превратились в узкие щёлочки, но при этом остались злыми. Он запустил два пальца в нагрудный карман, достал оттуда красную книжечку и протянул её Павлу.

— Вот, пожалуйста!

Павел взял удостоверение, раскрыл его и прочитал вслух:

— Самохвалов Валентин Григорьевич, секретарь партийного комитета завода номер три.

— Именно! — улыбнулся краснолицый. — А теперь, товарищ участковый, позвольте взглянуть на ваше удостоверение.

Он внимательно рассмотрел удостоверение Павла.

— Товарищ Вольнов. Хорошо, я запомнил. Итак, товарищ Вольнов, какие у вас претензии ко мне и к моей спутнице?

Он спрашивал уверенным голосом и требовательно смотрел в глаза Павла. Я увидел, как Павел непроизвольно поворачивается ко мне, и вмешался в разговор:

— Вы задержаны в момент незаконной охоты на водоплавающую дичь, Валентин Григорьевич. Вы занимались охотой во время запрета, без соответствующих документов. В лодке находится незаконно добытая птица. Будьте добры, предъявите разрешение на оружие!

Самохвалов повернулся ко мне.

— А вы — тот самый Синицын, да? Временно исполняющий обязанности егеря?

Его вопрос прозвучал издевательски.

— Я слышал, вы учитесь в лесотехническом институте. И наверняка пропускаете лекции. Иначе знали бы, что требовать документы на оружие можно только у вооружённого человека.

Я, не дрогнув, выдержал его взгляд.

— Ваше ружьё лежит в лодке. Мы все видели его у вас в руках.

Самохвалов торжествующе улыбнулся.

— Не всё таково, каким кажется, юноша! Скоро вы это поймёте. Это не моё ружьё. Я из него не стрелял и охотой не занимался. Мы просто катались на лодке.

— У вас в лодке добытая дичь!

Самохвалов пожал плечами.

— Возможно. Но при чём здесь я? У меня ружья нет. А это — ружьё вашего коллеги-егеря. И уток добыл тоже он. С него и спрашивайте за нарушение.

Это был сокрушительный удар. У меня даже дыхание перехватило.

— Но...

Увидев выжидающий взгляд Самохвалова, я сдержался из последних сил. Этот гад специально провоцировал нас последние пятнадцать минут. Я знал, что он браконьер. И он знал, что я это знаю. Но бессовестно валил свою вину на Жмыхина, полностью уверенный, что выйдет сухим из воды.

Я перевёл взгляд на Жмыхина. Он по-прежнему сидел в лодке, сгорбленный, жалкий. Голова опущена, словно егерь очень внимательно разглядывал носки своих сапог.

— Дмитрий Константинович! Это ваше ружьё?

Жмыхин молчал.

— Пропустите! — начальственным тоном сказал Самохвалов.

Но Павел загородил ему дорогу.

— Гражданин Жмыхин! — окликнул он. — Вы подтверждаете, что ружьё ваше, и стреляли из него только вы?

Жмыхин вздрогнул и поднял голову. Но смотрел он не на нас, а на Самохвалова.

— А как же...

И тут Самохвалова словно подменили.

— Что-то хочешь сказать, Дима? Может, ты оклеветать меня решил? Скажешь, что это я уток настрелял из твоего ружья? Что молчишь? Браконьерил — умей и ответ держать! А у меня времени нет. Пропустите!

Павел сделал шаг в сторону. Он уже понял, что задерживать Самохвалова бессмысленно — без железных доказательств только наживёшь неприятности. Браконьерство Жмыхин возьмёт на себя.

Но Самохвалову было мало просто уйти. Он повернулся ко мне.

— Как-то очень уж вовремя вы здесь появились, товарищ Синицын! Я слышал, что у вас нога болит, дома сидите. А вы здесь. Уж не поступил ли вам какой-нибудь сигнал? Ну, что вы молчите? Скажите откровенно — и я, может быть, прощу вам обвинение в клевете.

Самохвалов с наслаждением выплёвывал слова прямо мне в лицо.

— Так что же мы будем делать, товарищ Синицын? Вы прилюдно и безосновательно обвинили меня в браконьерстве. Думаете, это сойдёт вам с рук? Хороши егеря, нечего сказать! Один браконьерит во вверенных ему угодьях. Другой пытается свалить вину своего дружка на непричастных. Надо, надо разобраться с вашим коллективом! Крепко разобраться, по партийной линии!

Я стоял к Самохвалову лицом, но краем глаза увидел движение Жмыхина. Должно быть, от отчаяния он дошёл до крайней черты. Потому что вдруг быстро наклонился, схватил со дна лодки ружьё и вскинул его к плечу. Стволы уставились на меня.

Выстели Жмыхин навскидку — у меня не было бы ни единого шанса. Но он потерял долю секунды на прицеливание, и этого времени хватило Павлу, чтобы выхватить пистолет.

Оглушительно грохнуло. Больно обожгло щёку. Жмыхин пошатнулся, но удержал ружьё и со злобной гримасой снова навёл его на меня. Раздался звонкий щелчок.

Жмыхин выронил ружьё на дно лодки, а сам схватился за плечо и осел на скамейку.

Заряд дроби прошёл мимо меня, угодил в грудь Самохвалова и разворотил её. На близком расстоянии дробь куда хуже пули — она разорвала мышцы, перемолотила рёбра и внутренние органы.

Самохвалов упал на спину, попытался подняться, опираясь на локти, но руки подломились. Пальцы скребли по траве. На сером свитере проступило кровавое пятно и пошло увеличиваться в размерах. Я видел, как Самохвалов разевает рот, словно вытащенная на берег рыба. Голова его запрокинулась, он захрипел, изо рта потекла кровь. На губах запузырилась розовая пена, пачкавшая чёрные усики. Через минуту Самохвалов замер на мокрой траве, бессмысленно уставившись глазами в небо.

Опомнившись, мы с Павлом бросились к Жмыхину и вытащили его из лодки. Он не сопротивлялся, только вскрикнул, когда участковый грубо заломил ему руки за спину и защёлкнул на запястьях наручники. Плечо Жмыхина кровило, Павел прострелил его.

— Фёдор Игнатьевич! — закричал участковый. — Заводи!

От домика базы к нам бежали Жанна и молодой парень. В руках парня был топор.

— Стоять, милиция! — крикнул я.

Они в нерешительности остановились.

— Андрюха, помоги!

Фёдор Игнатьевич выскочил из кабины и откинул задний борт. Мы с Павлом подняли Самохвалова и потащили его к машине. Голова его безжизненно моталась, тело обвисало, словно мешок с песком.

Жанна взвизгнула и вцепилась в руку парня.

— Убили! — всхлипывала она.

Рот парня широко раскрылся.

Глава 2

Ленинград. Квартира генерал-лейтенанта Вотинова

Александр Сергеевич Тимофеев поднялся по широкой лестнице, которую устилала зелёная ковровая дорожка. Лифт в парадном генеральского дома был, но Александр Сергеевич, несмотря на полноту, всегда поднимался на третий этаж пешком. Ему очень нравились широкие пролёты этой лестницы, её невысокие, удобные ступеньки и ниши на площадках, выкрашенные приятной жёлтой краской. До революции в них стояли гипсовые копии греческих богинь, но сейчас ниши пустовали.

Высокие, выходящие на Неву окна делали лестницу светлой и праздничной. У каждого окна можно было остановиться и часами наблюдать, как по набережной гуляет народ и шуршат шинами автомобили.

Ненадолго останавливаясь возле окон, чтобы перевести дыхание, Тимофеев добрался до двери в генеральскую квартиру. Нажал кнопку звонка, и звонок прозвенел солидно и мелодично, словно небольшой церковный колокол. Левая створка высокой двери бесшумно отворилась.

— Проходите, пожалуйста! — улыбнулась Тимофееву круглолицая девушка лет девятнадцати с гладко зачёсанными назад русыми волосами. — Папа в кабинете.

Александр Сергеевич разулся в просторной прихожей и внимательно взглянул на себя в большое старинное зеркало в ореховой раме, висевшее на стене. Пригладил волосы и поправил ворот рубашки. В противовес несолидной округлой фигуре, он любил выглядеть опрятно.

Улыбнувшись своему отражению и проверив заодно состояние зубов, Тимофеев постучал в дверь кабинета.

— Входи ты уже — раздался нетерпеливый голос генерала. — Полчаса в прихожей топчешься!

В кабинете было накурено. На красном сукне придвинутого к окну письменного стола ровными стопками лежали бумаги. Вообще-то, сукну полагалось быть зелёным. Но исходный материал давно вытерся, а когда пришло время замены — зелёного цвета не нашлось. Генерал махнул рукой, и стол обтянули красным, или как его называл Вотинов — «коммунистическим» сукном.

Генерал-лейтенант Вотинов сидел на широком кожаном диване. Возле дивана на журнальном столике стояла едва початая бутылка армянского коньяка. Рядом на блюдечке с непременной золотой каймой лежали тонко порезанный лимон и сыр. Пепельница была полна окурков.

— Проходи, Саша, садись!

Генерал хлопнул ладонью по кожаному сиденью дивана. Сам поднялся, достал из застеклённого книжного шкафа второй бокал и поставил его перед гостем. Не спрашивая, разлил по бокалам коньяк.

— Супруга моя на рынке, а я сегодня отдыхаю. Но боюсь — как бы не дёрнули в управление после обеда. Давай, рассказывай — что там с этим Жмыхиным.

Тимофеев подробно пересказал Георгию Петровичу страшное происшествие на охотничьей базе.

— Значит, Жмыхин утверждает, что стрелял в Синицына, но промахнулся и попал в Самохвалова? — переспросил генерал.

— Я сам протокол не видел, — осторожно ответил Тимофеев. — Но Андрей Иванович рассказал мне, что следователь спрашивал его — что они со Жмыхиным не поделили.

— Не видел протокол — это правильно, — задумчиво сказал генерал. — Кто ж тебе его покажет? Хорошо, я уточню по своим каналам. И дай бог, чтобы Жмыхин не отказался от показаний. Понимаешь?

— Понимаю, Георгий Петрович, — ответил Тимофеев. — Потому и пришёл. Одно дело — схваченный на браконьерстве егерь, который решил отомстить за свою поимку. И совсем другое — преднамеренное убийство партийного работника. И мне показалось, что следователь хотел бы ухватиться за эту версию.

— Конечно, хотел бы, не сомневайся! Из бытового убийства раздуть заговор против партии — это знаешь, какой карьерный рост, Саша? В прошлые годы таких умельцев хватало, да и сейчас ещё не перевелись.

Генерал сделал глоток коньяка. Двумя пальцами взял с блюдца ломтик лимона, тонко посыпанного молотым кофе, и отправил его в рот. Поморщился.

— Эх! Нельзя мне с моим желудком эту кислятину, а удержаться не могу!

Тимофеев тоже пригубил коньяк и взял с тарелки сыр. Сыр был свежий, со слезой и пах молоком.

— Так вот, Саша, — сказал генерал. — Направить следствие в нужное русло я не смогу. Здесь всё зависит от следователя. Но буду держать руку на пульсе. Попробую подключить своих ребят. Но и ты тоже хорош! Неужели не знал, что этот партийный гусь повадился ездить к Жмыхину?

— Не знал, — вздохнул Тимофеев и почти не соврал.

Он и в самом деле предпочитал не знать, почему парторгу завода номер три полюбилась база в захолустье у Елового озера. Гнал от себя эти мысли, чтобы избежать скандала с неприятными последствиями. А скандал как раз и случился. Да ещё какой!

Оказывается, покойный Самохвалов постоянно ездил к Жмыхину со своей любовницей. Этот факт скрыть не удалось — девушка стала свидетельницей убийства. Правда, она числилась секретаршей парторга, но ведь все понимают, зачем нужна секретарша во время отдыха.

— Одно обстоятельство работает в твою пользу, — неожиданно сказал Георгий Петрович, наливая ещё коньяку. — Тесть Самохвалова. Старик хоть и на пенсии, но кое-какие связи у него остались. И сейчас он изо всех сил пытается выставить смерть зятя обычным трагическим происшествием. Эх, если бы ты раньше мне сказал! Неужели, и вправду, не знал? Ну-ка, посмотри на меня!

Генерал уставился на Тимофеева пристальным взглядом. Глаза его потемнели от досады.

— Ох, Саша! Что ты за человек? Приди ты ко мне раньше — Самохвалов получил бы от тестя по шапке и остался жив. Да и на Жмыхина у тебя были бы материалы, чтобы уволить его по-тихому. А ты как африканский страус — всё голову в песочек прячешь. Смотри — однажды доберутся до задницы, крепко пожалеешь!

За стеной хлопнула входная дверь. В прихожей раздался шорох. Затем приятный женский голос пропел:

— Гоша! Георгий Петрович! Мы вернулись!

— Супруга, — шепнул генерал Тимофееву.

Он схватил со столика бутылку, быстро плеснул себе и Тимофееву, а саму бутылку поставил за спинку дивана.

— Давай! — скомандовал генерал и одним глотком проглотил содержимое своего бокала.

Александр Сергеевич был человеком штатским и потому не успел. Только он взялся за бокал, как дверь кабинета открылась. В комнату заглянула Галина Петровна — жена генерала Вотинова.

Высокая и стройная, она была из тех женщин, которые в возрасте за сорок выглядят лучше, чем в юности. Несмотря на трое родов, Галина Петровна сумела сохранить фигуру, а седые корни волос аккуратно подкрашивала у лучших парикмахеров Ленинграда.

А ещё Галина Петровна была очень умной женщиной. Поэтому, заметив бокалы и блюдце с закуской, ничего по этому поводу не сказала и даже не нахмурилась.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич! — улыбнулась она Тимофееву.

А затем повернулась к мужу.

— Георгий, нам повезло! Мы с Алёной достали великолепную телятину. Обед будет через сорок минут. Надеюсь, ты пригласишь Александра Сергеевича остаться.

С этими словами Галина Петровна ещё раз кивнула мужчинам и вышла из комнаты.

— Видал? — снова прошептал Георгий Петрович Тимофееву. — Какова, а? Королева! Значит, решено — остаёшься обедать. И не вздумай возражать!

Но возражать Александр Сергеевич и не собирался. Наоборот, при мысли о генеральском обеде у него свело желудок в сладком томлении, а рот наполнился слюной.

— Давай-ка, ещё по глоточку, для аппетита, — сказал генерал. — Да сыр бери, не стесняйся! Вон, как у тебя глаза-то блестят от голода. Вот что! Я тебе потом отрежу немного сыра и колбаски копчёной — порадуешь своих.

— Не нужно, Георгий Петрович, — возразил Тимофеев.

Но генерал только хлопнул ладонью по журнальному столику, пресекая возражения.

— Что думаешь делать с Синицыным, Саша? — спросил он.

— А что с ним делать? — удивился Тимофеев. — Пусть работает.

— Сезон скоро открывается, — напомнил генерал. — А на базу вместо Жмыхина ты кого посадишь?

— Базу, наверное, придётся пока закрыть, — вздохнул Тимофеев. — Человека туда я быстро не найду. Да и ещё одна заковыка есть.

— Какая?

Георгий Петрович поднял брови.

— Жмыхин у нас работал давно, — виновато сказал Александр Сергеевич. — Вообще-то, егерю полагается жить на базе. Но он выпросил разрешение построить себе дом на землях охотхозяйства. Мы этот дом провели по документам, как постройку, принадлежащую базе.

— Так в чём проблема? — удивился генерал.

— Там жена Жмыхина осталась, — сказал Тимофеев. — Теперь ума не приложу — что с ней делать. Не выгонишь же на улицу. Да и жена за мужа не отвечает.

— Ох, Александр Сергеевич! Хитёр ты, как лис! Ладно, уговорил! Съездим вместе на базу, на месте разберёмся. Да завтра и поедем — чего тянуть? И Синицына туда вызови.

— Да не согласится он, — возразил Тимофеев. — К тому же, у него свой участок есть. А там я кого посажу?

— Вот ты вызови, а мы на месте и поговорим. И позвони-ка ты ему прямо сейчас!

С этими словами Георгий Петрович ухватил Тимофеева под локоть, вежливо, но непреклонно поднял с дивана и повёл к стоящему на столе телефону.

***

Еловое озеро. Утро

Лодка медленно и бесшумно продвигалась по зеркальной воде. Я едва шевелил вёслами, тихо, без всплесков опуская их в воду. Хорошо смазанные уключины не скрипели. На всякий случай я обмотал их старой рубашкой, разорвав её пополам.

Со времени ареста Жмыхина прошла неделя. Трижды меня вызывали в Волхов к следователю. Один раз пришлось ехать вместе с ним на базу, показывать на месте, что и как произошло в то утро. Жену Жмыхина я не видел. В дом она нас не приглашала, а следователь не посчитал нужным с ней разговаривать. Видимо, её подробно допросили раньше.

И слава богу! Не хотел я смотреть в глаза женщины, мужа которой засадил в тюрьму. Пусть даже он был трижды виноват в этом. Пусть собирался стрелять в меня. Но так устроен человек, что не может хладнокровно наблюдать чужие страдания, хоть и заслуженные.

Поэтому я подписал протокол на тёплом капоте машины следователя и, облегчённо вздохнув, уехал вместе с ним.

Когда Тимофеев дозвонился до меня, я первым делом хотел отказаться от встречи на озере. Потому что заранее понимал, о чём пойдёт разговор.

Но Александр Сергеевич заверил, что никто не станет на меня давить.

— Мы примем любое ваше решение, Андрей Иванович, — сказал он. — Но поговорить нужно.

— Хорошо, — нехотя ответил я. — Только... Вы сказали, что приедете после обеда?

— Да, — подтвердил Тимофеев.

— Разрешите мне прийти утром пораньше и взять лодку с базы? Я хочу осмотреть озеро.

— Конечно, берите, если нужно. Но к двум часам дня мы ждём вас на базе.

— Хорошо, — повторил я и повесил трубку под любопытным взглядом Фёдора Игнатьевича.

— Сманивают тебя, — не спросил, а утвердительно сказал председатель.

Я покачал головой.

— Да пока, вроде, нет.

— Значит, будут сманивать. Согласишься?

Я сердцем чувствовал, что Фёдор Игнатьевич прав. Зачем бы ещё Тимофееву вызывать меня на базу? Да ещё и Георгий Петрович приедет с ним.

— Не знаю, Фёдор Игнатьевич, — честно ответил я. — как пойдёт.

Я вышел из Черёмуховки почти затемно — небо на востоке едва посерело. Пока брезжили короткие утренние сумерки, добрался знакомой дорогой до леса и через два часа уже был на озере.

Собаки Жмыхина встретили меня неистовым лаем, но его жена даже не вышла на крыльцо. И полотняная занавеска на окне не дрогнула — я специально следил.

Пару раз за эту неделю прошли короткие дожди. Кровь давно смылась, да и трава подросла. Но я чётко запомнил место, где упал Самохвалов, и обошёл его стороной.

Ярко вспомнилось всё, что происходило сразу после убийства.

Самохвалов умер, пока мы несли его до машины. Павел проверил у него пульс, дыхание и махнул рукой.

— Бесполезно везти. Только больше мороки будет.

Мы положили труп прямо на землю — подстелить было нечего.

Заливались злым лаем собаки, почуявшие недоброе.

Жмыхин стонал сквозь зубы, сидя на траве. Павел перевязал ему простреленное навылет плечо найденным на базе бинтом, но кровь продолжала сочиться сквозь белую марлю. Лицо Жмыхина побледнело, временами его била крупная дрожь.

Меня тоже потряхивало от мысли, что этот человек хотел меня убить. Отчего-то втемяшилось в голову, что он хотел сделать это сразу, ещё при нашей первой встрече. Просто откладывал момент, выжидал.

Я даже вспомнил удивление от того, что один человек может настолько ненавидеть другого.

Павел предложил егерю пересесть на причал или пойти в дом. Но тот лишь яростно мотнул головой.

Жена Жмыхина так и не вышла из дома. Павел постучался в дверь, выслушал что-то и молча отошёл прочь.

Фёдор Игнатьевич с Воронцовым поехали в Светлое — звонить в милицию.

Я присел на край причала и смотрел на мёртвого человека, лежавшего на земле, словно большой куль с тряпьём. Смотреть не хотелось, но я не отводил взгляд, словно Самохвалову могло стать от этого легче.

Первым примчался на мотоцикле коллега Павла из Светлого — пожилой старший лейтенант с заметной сединой в жёстких тёмных волосах. Он сообщил, что вызвал оперативную группу.

Старший лейтенант был очень недоволен тем, что мы не предупредили его о нашем рейде. Павел вполголоса объяснил, что информация о браконьерах поступила только сегодня ночью, и терять время мы не могли. Кажется, коллега ему не поверил. Видимо, решил, что Павел хотел выслужиться перед начальством.

За мотоциклом старшего лейтенанта ехал наш «Газик».

А ещё через полчаса прикатила оперативная группа на знакомом милицейском автобусе.

Первым делом в автобус посадили Жмыхина и под конвоем увезли оказывать ему медицинскую помощь. Затем за дело взялись криминалисты.

Лодку, на которой охотились браконьеры, осмотрели и увезли на экспертизу. Для этого из Светлого пригнали грузовик. Совхозный шофёр недовольно ворчал — дескать, оторвали от работы. Но, увидев кровь на траве и закованного в наручники Жмыхина, примолк и стал с любопытством оглядываться. Его плутоватый взгляд скользнул по сараям и остановился на лодках. Не знаю, о чём подумал шофёр. Но я на всякий случай подошёл к нему.

— Здесь охрану оставят. Да и я буду приглядывать за имуществом.

— А, — сразу поскучнел шофёр. — Закурить есть?

— Не курю.

Мы вытащили лодку из воды и помогли погрузить её в кузов. В кабину вместе с шофёром сел один из милиционеров.

Следователь коротко дал ему указание. Затем дверцы грузовика захлопнулись, и он укатил в сторону города.

Нас в тот день допрашивали почти до темноты. Следователь оказался въедливым, да и убийство — не квартирная кража. Когда же следователь увидел документы убитого, вопросы посыпались лавиной.

В животе бурчало от голода, царапнутая дробиной щека болела, голова была тяжёлой и соображала плохо. Как ни странно, это оказалось на руку. Когда следователь стал подробно выяснять мою биографию чуть ли не с момента зачатия, я вдруг обнаружил, что отвечаю ему совершенно на автомате. И говорю те вещи, которые до этого времени вспомнить не мог.

Нет, иногда неизвестные прежде моменты всплывали в мозгу яркими вспышками. Но так же мгновенно затухали прежде, чем я мог в них разобраться. А тут прямо целая картина выстроилась. И не сухими строчками протокола, а живой, настоящей памятью.

Слава богу, гораздо больше следователя интересовали подробности убийства и мои взаимоотношения с Жмыхиным и Самохваловым. Иначе он точно поймал бы меня на нестыковках.

Фёдора Игнатьевича отпустили первым. Он тут же сел в машину и поехал в Светлое. Вернулся через двадцать минут и привёз бидон тёплого молока с фермы и несколько буханок хлеба. В «Газике» нашлась алюминиевая кружка. Этой кружкой мы по очереди черпали из бидона молоко, запивая им вкусный ноздреватый хлеб.

***

Я отвязал одну из лодок, сел на вёсла и медленно поплыл вдоль берега в ту сторону, где неделю тому назад охотились браконьеры.

Дело было вот в чём. Когда следователь заносил в протокол их добычу, среди крякв и чирков я увидел крупную птицу в сером с белым оперении, с ярко-оранжевым клювом.

Это был серый гусь — птица, вполне обычная для Центральной Европы, но чрезвычайно редкая у нас. Браконьеры не пожалели редкую птицу. А может, просто не стали разбираться — сбили влёт и закинули в лодку.

И теперь я искал гнездо серого гуся. Судя по размерам, убитая птица была самкой — самцы, обычно крупнее чуть ли не вдвое. Значит, у неё вполне мог остаться выводок.

Я медленно продвигался вдоль берега, а сам поневоле любовался озером. В свете утреннего солнца спокойная вода казалась тёмным старинным зеркалом. Ближе к берегу на ней тут и там проступали оспины кувшинок. Вдоль берегов и на отмелях колыхались метёлки тростника. То и дело раздавались всплески — это хищная рыба вышла на утренний жор перед дневной жарой.

Утки на озере было достаточно. Подросшие выводки то и дело скрывались в зарослях под тревожное кряканье заботливых утиных мамаш. Утята почти сравнялись размерами со взрослой птицей и сейчас линяли, меняя детское пуховое оперение на взрослое, пригодное для полёта. Ещё немного — и встанут на крыло, начнут готовиться к дальнему пути на юг.

Я насчитал шестнадцать выводков крякв и чуть меньше чирков. Эти утки отличались от крякв меньшими размерами и двумя белыми полосками на голове.

Поневоле я поймал себя на том, что мне нравится это озеро. Здесь было тихо и спокойно, если забыть о недавнем происшествии. Лет через тридцать большинство таких озёр сплошь обрастут коттеджными посёлками и будут отгорожены от простых людей высоченными заборами с охраной. Но сейчас здесь не было ни души, кроме меня и расплывающихся по тростникам уток.

А, вот и они!

Я опустил вёсла в воду, чуть толкнул их от себя, и лодка замерла. И я тоже замер, перестав даже дышать, чтобы не спугнуть птиц.

Гусята выплывали из-за полузатопленной корявой берёзы, которая торчала прямо из воды. Не знаю, как она там очутилась — разве что сползла с корнями, когда весенний паводок подтопил низкий берег. Большинство веток на берёзе были чёрными, мертвыми, но одна упрямо зеленела.

Сколько же вас? Один, два, три... пять? А, нет! Вот ещё два — они чуть отстали от собратьев.

Гусята почти закончили линьку и оделись в блестящее серое оперение с белой опушкой.

Один гусёнок нырнул, смешно задрав кверху оранжевые лапы с перепонками. Почти сразу вынырнул, держа в клюве пучок зелёных водорослей. Ещё двое последовали его примеру. Ну, с голоду не пропадут.

Остальные плыли ровным строем, словно маленькая эскадра игрушечных корабликов.

Долиняют, поднимутся на крыло и полетят кормиться перед отлётом на осенние поля. А на озеро будут возвращаться только в сумерках для ночёвки. И ночевать станут не в зарослях тростника. Наоборот, выберут открытое место, где издалека видно любого врага. Вот только кто научит их летать? Матери теперь нет рядом. Да и отца тоже не видно, хотя гуси обычно воспитывают птенцов вдвоём.

Ладно, будем уповать на инстинкты. Они редко подводят животных.

Неплохо бы их подкормить — принести в рюкзаке овса или пшеницы. Надо не забыть это сделать.

Я чуть шевельнул веслом. Гусята мигом развернулись и, не нарушая строя, скрылись за корягой. Ничего, теперь я знаю, где вас искать!

Я взглянул на часы и чуть не охнул — время давно перевалило за полдень. А ведь я ещё хотел взглянуть на пожарище, отыскать там спрятанные инструменты. Утром спешил, срезал наискосок через лес, чтобы не идти к базе вдоль берега, не наворачивать крюк в несколько километров.

Ладно, надеюсь, разговор не затянется. Всё, что мне надо сделать — твёрдо отказаться от места Жмыхина и остаться в Черёмуховке. А на обратном пути загляну на место пожара. Прикину — что сгорело безвозвратно, а что можно восстановить. Заодно заберу инструменты — незачем им под дождём мокнуть.

Кстати, инструменты можно занести Трифону. Пусть пользуется, если нужно. И мне не придётся каждый раз таскать их на себе из Черёмуховки. Заодно и повидаю бородатого отшельника. Хоть он и не сильно скучал по людям, но я чувствовал, что мне Трифон обрадуется. Спрошу — не нужно ли ему чего из продуктов. А то и ночевать напрошусь, если пустит.

Ну, да ладно! Об этом потом.

Я сильным гребком развернул лодку и прямо через середину озера направил её к базе, которая едва виднелась вдалеке.

Эх, раз! Эх, два!

Когда я добрался до причала, собаки снова заходились лаем. «Уаз» генерала стоял рядом с навесом. Рустама не было видно. Наверное, опять пользуется моментом, чтобы подремать в кузове. Благо, Георгий Петрович не против.

Тимофеев сидел на нагретых солнцем досках причала. На голове его была надета цветная панама — видимо, от солнца.

Генерал неторопливо прохаживался по причалу, заложив руки за спину, словно мерил его шагами. Иногда останавливался на самом краю и вглядывался в озёрную даль.

Невысокий, с широкими плечами и прямой спиной, он был похож на капитана корабля. Ему бы треуголку и кривую абордажную саблю! Представив эту картину, я едва не расхохотался.

— Веселишься, Андрей Иваныч?

Генерал придержал нос лодки, подождал, пока вылезу на причал с верёвкой и накину петлю на столбик.

— Как самочувствие, настроение?

— Нормальное, товарищ генерал-лейтенант.

Георгий Петрович пристально взглянул на меня.

— Официозом прикрываешься? Умно. Только поговорить всё же придётся.

Глава 3

Георгий Петрович легко спустился с причала и хлопнул по плечу Тимофеева.

— Идём, Александр Сергеевич! Поговорим с женой Жмыхина. Андрей Иванович! Прошу с нами!

Упираться выглядело бы откровенным мальчишеством. Я пожал плечами и пошёл вслед за Тимофеевым к дому егеря.

Когда мы подошли к вольеру с лайками, собаки бросились лапами на сетку, хрипло рыча и взлаивая. Что-то необычное в их голосах привлекло моё внимание. Я посмотрел на собак.

Чёрт!

Бока лаек запали, животы были подтянуты чуть ли не к позвоночнику. Собаки тяжело дышали, из их глоток вместо рычания вырывался хрип.

До блеска вылизанные алюминиевые миски перевёрнутые валялись в неубранном собачьем дерьме.

Она не кормит собак, что ли? И воды им не даёт?

Я шагнул к двери вольера — собаки с другой стороны сетки следовали за мной, словно привязанные. Перестав рычать, они жадно следили за моими руками.

На оббитой сеткой двери висел замок.

Чёрт!

Я бросился к дому. Задев плечом генерала, взбежал на крепкое деревянное крыльцо и забарабанил в дверь.

— Откройте! Откройте немедленно!

— Что случилось, Андрей Иваныч? — удивился генерал.

— Там собаки несколько дней без воды даже! Ключ от вольера нужен!

Георгий Петрович нахмурился. Сделал шаг ко мне и тоже постучал в дверь.

— Людмила Сергеевна! Будьте добры впустить нас! Дело серьёзное!

Я дёрнул дверь на себя. Заперто.

Внутри дома послышались шаги. Лязгнул крючок, и дверь открылась. В полутьме коридора блеснули женские глаза.

— Что вам нужно? Уходите, оставьте меня в покое!

Не давая генералу начать разговор, я вмешался:

— Ключ от вольера, быстро! И ведро!

Людмила Сергеевна смешалась и отступила на шаг. Я шагнул в дом и со всей убедительностью, как только мог, заговорил:

— Собаки здесь ни при чём! Если вам они не нужны — найдём, кому отдать. Но нельзя же так! Дайте ключ, пожалуйста!

В голове уже прокручивалось, что делать в случае отказа. Найти в сарае топор, сбить замок. Потом дверь можно будет запереть на проволоку, ничего страшного.

Но Людмила Сергеевна протянула руку и с вбитого в дверной косяк гвоздика сняла ключ. Протянула мне.

— Возьмите.

Я огляделся и увидел стоявшее в коридоре пустое ведро. Подхватил его, выбежал на крыльцо.

— Александр Сергеевич! Идёмте со мной, поможете!

Тимофеев молча присоединился ко мне.

Я зачерпнул из озера ведро половину ведра воды и пошёл к вольеру. Увидев это, собаки взревели и принялись из последних сил бросаться на сетку. Под их тяжестью сетка прогибалась и звенела.

— Александр Сергеевич! Я открою дверь и войду внутрь. А вы сразу придержите её, чтобы собаки не разбежались. Иначе потом не поймаем — не дадутся в руки.

— Понял, Андрей Иваныч! — кивнул Тимофеев.

Я повернул ключ в замке. Собачьи морды — вот они, совсем рядом! Зубы оскалены, из глоток вырывается горячее дыхание. Толстые мощные лапы рвут тупыми когтями неподатливую сетку.

Я отбросил замок в сторону и подхватил ведро.

— Держите!

Через узкую щель проскочил в вольер. И сейчас же Тимофеев захлопнул за мной дверь и навалился на неё телом.

Зубы лязгнули возле запястья.

— А ну,...! — грубо прикрикнул я, и собаки отскочили в сторону, неотрывно следя за мной горящими глазами.

Я ногой перевернул миску и налил в неё воды. Один из кобелей тут же подскочил, просунул морду прямо мне под руки и принялся жадно и шумно лакать. Второй крутился рядом, пытаясь тоже подобраться к миске.

Я поставил ему ведро. Пёс засунул голову внутрь.

Бока собак ходили ходуном, раздувались.

Пользуясь тем, что собаки заняты, я выскочил из вольера. Тимофеев прижал дверь, а я подобрал замок и просунул дужку в проушины. Запер и сунул ключ в карман, чертовски хорошо понимая, что этим простым движением, возможно, беру на себя ответственность.

— Пойдёмте в дом, Александр Сергеевич! Надо накормить собак и поговорить с хозяйкой.

Мы снова поднялись на крыльцо, с которого была видна озёрная даль и окаймлявшие её лесные заросли. Эх, хорошо здесь, всё же!

Я снова невольно подумал, что через пару десятков лет такой участок на берегу будет стоить бешеные миллионы. И вряд ли я смогу позволить себе его купить.

В доме отвратительно пахло прокисшей едой, грязным бельём и мусорным ведром. Похоже, с того момента, как арестовали Жмыхина, его жена просто опустила руки и ничего не делала. Я хорошо понимал её душевное состояние — остаться одной в лесной глуши, без привычной жизни, без поддержки и без понимания, что делать дальше.

Людмила Сергеевна и генерал сидели за столом возле окна напротив друг друга. Голова женщины низко склонилась, она смотрела в стол перед собой и тихо повторяла:

— Что мне делать теперь? Ничего не понимаю. К сестре ехать? А зачем я ей нужна? Квартира маленькая от родителей осталась. А сестра там с мужем и детьми. Я ведь не в гости к ним приеду — насовсем.

— Людмила Сергеевна, — вмешался я. — У вас крупа есть? Что вы собакам варите? И в какой кастрюле?

Женщина замолчала. Поднялась, открыла дверцу кухонного шкафа.

— Вот, здесь пшено.

Она показала мне на мешок, стоявший на нижней полке. Он был наполовину полон крупой.

— Здесь кастрюля.

Ко дну семилитровой алюминиевой кастрюли намертво присохли остатки каши. Видно, Жмыхин не успел её помыть.

— Пойдёмте со мной.

Людмила Сергеевна вывела меня в коридор и показала на стоявший у стены тридцатилитровый молочный бидон, укрытый брезентом.

— Там мясо. Одной крупой кормить вредно. Только его надо прополоскать от соли и...

Мясо? В металлическом бидоне, на летней жаре?

Она не договорила. Повернулась и пошла обратно в дом.

Я пошёл за ней. Взял кастрюлю и вернулся к бидону. Заранее наморщив нос, отстегнул защёлку и поднял тяжёлую крышку с резиновым кольцом уплотнителя.

Бидон был набит небрежно порубленными кабаньими рёбрами и копытами. Тут же лежали куски разрубленной головы. Всё это залито крепким рассолом, который не давал мясу протухнуть, и отбивал запах.

Ну, Жмыхин!

Несмотря на рассол, в мясе копошились черви.

Я сунул руку в бидон, взял несколько скользких кусков и бросил их в кастрюлю. Закрыл бидон крышкой и пошёл на озеро, подальше от причала. Нашёл удобный спуск, вытряхнул мясо в воду — пусть отмокает от соли. А сам пучком травы принялся отмывать кастрюлю.

Крупинки присохшей каши крохотными жёлтыми шариками медленно оседали на песчаное дно. Их подберут мальки — никакого вреда природе. Главное — не мыть посуду с мылом.

Зачерпнув горсть песка, я оттёр пригоревшую кашу и сполоснул кастрюлю. В воде поднялось облако мути, к которому сразу же кинулись мелкие рыбёшки.

От этого медитативного занятия меня отвлекло рычание двигателя за спиной. Я обернулся и увидел, как на территорию базы въезжает военный «ЗИЛ-157» в защитной окраске. Над высокими бортами кузова в такт движению покачивались стриженые головы солдат.

Ничего себе! Вызвать военных мог только Георгий Петрович. А зачем?

Грузовик остановился напротив базы. Из кабины выскочил белобрысый сержант.

— Отделение! Стройся! — громко скомандовал он. Заметное оканье выдавало в нём уроженца русского Севера.

Солдатики проворно посыпались из кузова и выстроились вдоль грузовика.

Георгий Петрович вышел на крыльцо. Наверняка увидел в окно, что грузовик приехал.

Сержант подбежал к нему.

— Товарищ генерал-лейтенант! Отделение по вашему приказу прибыло! — доложил он, вскинув ладонь к пилотке.

— Вольно! — махнул рукой Георгий Петрович. — Пока всем отдыхать!

— Отделение, вольно! — скомандовал сержант. — Приказ — отдыхать!

Я зачерпнул в кастрюлю воды, бросил в неё отмокшее мясо и поспешил в дом. Сержант проводил меня настороженным взглядом, но честь отдавать не стал.

Генерал и Людмила Сергеевна снова сидели за столом. Но теперь жена Жмыхина выглядела совсем по-другому. Глаза её горели, щёки раскраснелись. Она смотрела прямо на генерала.

Я поставил кастрюлю на плиту, положил в топку пару поленьев. Сунул между ними растопку и чиркнул спичкой. Огонь затрещал, разгораясь, а я прислушивался к разговору.

— Вправду возьмут? — полным надежды голосом спрашивала Людмила Сергеевна.

— Возьмут, — кивнул Георгий Петрович. — Продавщицей в магазин в военном городке. Прежняя продавщица уходит в декрет, вы будете за неё. Выделим служебную квартиру. Солдаты помогут с переездом. Машина у крыльца. Согласны?

— Спасибо, товарищ генерал!

По щекам Людмилы Сергеевны текли слёзы. Она, всхлипывая, закрыла лицо руками. Худые плечи затряслись.

— А Митя как же? — глотая слова вперемешку со слезами, спросила она.

— Мужу вы вряд ли поможете, — откровенно сказал Георгий Петрович. — Накуролесил он — дальше некуда. Ну, а если свидание дадут — так из военного городка ещё проще добраться, чем отсюда. Ну? Согласны?

— Согласна! — выдохнула Людмила Сергеевна.

— Тогда час на сборы, — поглядев на часы, сказал генерал. — Солдаты помогут погрузить вещи. К вечеру будете на месте, завтра примете магазин. Но уговор — работать на совесть! Я за вас поручился.

— Да я, товарищ генерал...

Жмыхина снова зарыдала.

Вода в кастрюле закипела, покрылась серыми клочьями пены. Я ложкой снял пену и всыпал в кипяток пару кружек крупы.

— Людмила Сергеевна! — подозвал её генерал. — Мы пойдём, осмотрим базу. Собирайтесь спокойно. Только приглядите за кормом для собак, ладно?

Женщина молча закивала.

— Они так выли, — вдруг сказала она. — Я думала — с ума сойду. А уехать и бросить не могла. Решила — сдохнут, тогда уеду.

И снова горькие слёзы потекли по её щекам.

Мы вышли на воздух.

Увидев генерала, сержант снова подскочил с чурбака, на котором сидел и поспешно затушил папиросу.

— Отделение! Стройся!

— Товарищ сержант, ко мне! — махнул ему Георгий Петрович.

Сержант подбежал к нам.

— Слушай задание. На нас внимания не обращать. Мы здесь просто гуляем. Там, в доме женщина. Поступаете в её распоряжение. Поможешь ей собрать вещи, погрузишь в машину и с четырьмя бойцами отправишь в расположение части. Там старший доложит командиру о прибытии. Понял?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

— Сам с остальными бойцами останешься здесь и поступаешь в распоряжение Андрея Ивановича Синицына. Вот он.

Георгий Петрович кивнул на меня.

— Он покажет вам фронт работ и объяснит, что делать. Ты сам откуда?

— Вологодский, товарищ генерал-лейтенант!

— Плотничать умеешь?

— Так точно! С отцом до армии дома рубил!

— Отлично, сержант. С сегодняшнего дня и до окончания работ ты со своим отделением ежедневно прибываешь сюда. Приказ командира части у вас будет. Транспорт и сухой паёк вам обеспечат. Но советую взять котёл и готовить горячую пищу. Сумеешь обеспечить?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

— Выполнять!

— Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант!

Через минуту на берегу закипела работа. Солдаты грузили в машину мебель, посуду, узлы с вещами.

Георгий Петрович взял меня под локоть.

— Андрей Иванович! Независимо от исхода нашего разговора я прошу тебя показать бойцам место пожарища и объяснить, что нужно делать. Уверен, они успеют отстроить домики к началу сезона охоты.

Я тоже был в этом уверен. Разумный приказ и железная дисциплина — в подавляющем большинстве случаев это залог успеха.

Мы подошли к причалу.

— Убийство случилось здесь? — прямо спросил генерал.

— Да, — кивнул я.

— Страшно было?

Я пожал плечами.

— Сначала нет. Ничего не успел сообразить. А потом — да, испугался.

Я думал, что Георгий Петрович скажет что-то ободряющее, или банальное. Вроде «хорошо, что всё обошлось», или «смерти боятся все».

Но генерал помолчал, а потом пошёл дальше вдоль берега.

— Давай, я тебе прямо скажу, Андрей Иванович, чего мы от тебя хотим.

— Давайте, — с облегчением кивнул я.

Прямой разговор всегда казался мне лучше увёрток.

— Скоро открывается, сезон, а база осталась без егеря. Мы просим тебя поработать здесь до конца осенней охоты. За это время Александр Сергеевич найдёт егеря. Как только сезон закроется — вернёшься обратно в Черёмуховку. Пока придётся взять на себя два обхода. Это сложно. Но мы тебе поможем. И оплата будет соответствующая.

Георгий Петрович повернулся ко мне.

— Даю тебе слово, что как только закроется сезон, ты сам выберешь — на каком участке работать. Но сейчас ситуация безвыходная. Выручишь?

***

Кастрюлю с готовой кашей я отнёс в озеро, чтобы остудилась. Собакам нельзя давать горячую пищу — ожог чувствительной слизистой может привести к потере обоняния.

Кобели, изнывая, носились взад и вперёд по вольеру. Увидев меня, они взлаивали, но не злобно, а просяще, поскуливая. Скорее, тявкали, чем лаяли. И в этом тявканье явно проступала обида на прошлого хозяина, который бросил их на произвол судьбы.

Георгий Петрович поступил мудро. Он задал вопрос и не стал требовать от меня немедленного ответа. Позволил заняться собаками, а сам вместе с Тимофеевым следил за погрузкой вещей Людмилы Сергеевны. Он предложил ей работу и жильё в одном из военных городков, которых было много на Карельском перешейке. Сказывалась близость с финской границей.

Когда каша остыла, я вошёл с кастрюлей в вольер. Кобели ужами крутились у моих ног, но не рычали и даже не лаяли. Только умоляюще поскуливали.

Я вывалил кашу в миски, предварительно расставив их по дальним углам. Людмила Сергеевна подсказала мне клички собак. Тот пёс, что постарше, с одним изломанным и упавшим ухом носил кличку Серко. Второго — молодого и неукротимого звали Бойким.

Собаки жадно чавкали кашей, норовя вытащить и разгрызть куски мяса. А я смотрел на них сквозь сетку вольера и понимал, что завтра тоже приду сюда. И послезавтра. И через два дня.

Можно было пойти на принцип. Даже забрать собак с собой в Черёмуховку. Но я понимал, что кто-то должен будет следить за лодками и выдавать их рыбакам. Кто-то должен будет наблюдать за солдатиками, которых генерал прислал восстанавливать сгоревшие домики. Кому-то придётся быть здесь, чтобы выписать путёвки радостным охотникам на открытие сезона. И предупредить их о вреде чрезмерного употребления алкоголя. Тем более, когда под рукой оружие.

А ещё были гусята на озере, которым я должен был принести зерна, чтобы они окрепли, набрались сил и стали на крыло.

Не генерал поймал меня. Просто ситуация сложилась так, что отказаться было невозможно.

Пока я раздумывал, солдаты погрузили вещи в кузов. Насколько можно было судить, дом остался практически пустым. Мало что в нём напоминало о прежних хозяевах.

Счастливая Людмила Сергеевна уселась в кабину. Четверо солдат-срочников запрыгнули в кузов, и грузовик укатил.

Взвесив все обстоятельства, я подошёл к Георгию Петровичу.

— Я согласен остаться. Но у меня есть несколько условий.

— Давай, Андрей Иванович, — кивнул генерал.

— Первое — вы привозите мне нормальный корм для собак.

— Хорошо.

— Второе — вы подыскиваете им постоянных хозяев.

Георгий Петрович приподнял бровь.

— Андрей Иваныч, ты — егерь. Не хочешь оставить хороших собак себе?

Я помотал головой.

— Нет. Неизвестно, как повернётся жизнь. А за животными нужен систематический уход. Их мало просто кормить — нужно выгуливать и натаскивать. Лайки — рабочие собаки. Грустно будет, если они превратятся в обычных дворовых псов.

— Согласен, — кивнул генерал.

— Третье условие — по окончании сезона, я сам решу, где буду работать. Как вы и сказали.

— Договорились. Ещё что-то?

— Да. В ближайшее время мне нужно съездить в Ленинград. Перевестись на заочное отделение и подыскать врача отцу.

— Что-то серьёзное? — спросил Георгий Петрович.

— У меня есть подозрения, — уклончиво ответил я.

Генерал несколько секунд испытующе глядел на меня.

— Хорошо. Будет тебе врач, самый лучший. Я договорюсь и позвоню тебе на неделе. И вот что. На двух обходах тебе будет тяжело. Я попробую помочь с транспортом. Ты вроде говорил, что умеешь водить машину?

— Умею, — кивнул я.

— Прекрасно! Значит, что-нибудь придумаем. Ну, что, по рукам, Андрей Иванович?

Георгий Петрович протянул мне ладонь.

— По рукам!

Мы обменялись рукопожатием.

— Слушай, Андрей Иваныч! — неожиданно сказал генерал. — А ведь сегодня суббота.

— Да.

Я непонимающе уставился на генерала.

— В клубе у вас кино, — улыбнулся он. — И танцы. А ты здесь торчишь по моей милости. Вот что! Отменяется твоя сегодняшняя работа! Как старший по званию, приказываю: хорошенько отдохнуть перед рабочей неделей, а с понедельника приступить к подготовке базы к приёму охотников. Как понял?

— Вас понял, товарищ генерал-лейтенант! — улыбнулся я. — Разрешите выполнять?

— Разрешаю, — кивнул Георгий Петрович. — Сержант!

Белобрысый сержант подбежал к нам.

— На сегодня отбой! Дождётесь машину — и мигом в расположение части. Дальнейшие приказы получите у командира.

— Есть! — козырнул сержант.

— Александр Сергеич! Извольте грузиться в машину! Отвезём товарища Синицына домой. Пусть отдохнёт перед трудной работой!

— Неужели согласился? — обрадовался Тимофеев.

— Согласился, — ответил я, не скрывая улыбки.

— Вот спасибо, Андрей Иваныч!

Тимофеев обрадованно пожал мне руку.

— Хорошие люди всегда договорятся! — наставительно сказал Георгий Петрович. — Рустам! Заводи! Едем в Черёмуховку!

Глава 4

Сегодня у Кати было очень важное дело.

Накануне Фёдор Игнатьевич ездил в Волхов. Между прочими заботами он по просьбе Кати заехал на улицу Ломоносова. Там он вошёл в чистый подъезд пятиэтажного дома, поднялся на третий этаж и позвонил в дверь, аккуратно обитую коричневым дерматином.

Когда дверь открылась, Фёдор Игнатьевич произнёс кодовые слова, которым научила его Катя. Через минуту председателю вручили большой, но лёгкий свёрток из плотной бумаги, крест-накрест перетянутый крепким шпагатом.

Спускаясь по лестнице, Фёдор Игнатьевич нёс свёрток на вытянутой руке, слегка отставив его от себя. Прежде, чем сесть в машину, он открыл правую дверь и торжественно положил свёрток на пассажирское сиденье.

Всю дорогу до Черёмуховки председатель поглядывал на свёрток, проверяя — не сползает ли тот с сиденья на ухабах тряской дороги. А когда добрался до деревни, то первым делом завернул к старухе Степановне, у которой Катя снимала комнату.

Катя встретила Фёдора Игнатьевича возле калитки. Видимо, она издалека услышала звук мотора и заранее вышла на улицу. Увидев в руках председателя свёрток, Катя радостно охнула, заулыбалась и чмокнула Фёдора Игнатьевича в щёку.

Председатель смущённо крякнул и покраснел от удовольствия.

— Спасибо, Фёдор Игнатьевич! — звонким от волнения голосом сказала Катя.

— На здоровье, дочка! — ответил Фёдор Игнатьевич. — Как тебе живётся? Не тесно? Говорил я в совхозе насчёт отдельной квартиры, но пока возможности нет. Вот в будущем году запланирован новый дом — там и справишь новоселье.

— Всё хорошо, Фёдор Игнатьевич! — ответила Катя. — Мы с Варварой Степановной живём душа в душу.

— Может, из мебели что надо? Или другое какое? Говори, не стесняйся. Я сейчас в город часто мотаюсь из-за этого убийства, будь оно неладно! Позавчера опять с Андреем Ивановичем ездили. Не поверишь — два часа следователь мурыжил!

Услышав про убийство, Катя зябко повела плечами. А Фёдор Игнатьевич продолжал, как ни в чём ни бывало:

— И на вторник снова пригласил. Подробности, вишь, ему нужны. Говорит — со временем в памяти могут всплыть мелкие, но очень важные детали происшествия. А то, что людей от дела отрывает — это он в толк не берёт. Ну, закон, конечно, важнее! Но ведь и дела кто-то делать должен. Да! Так что, поедем во вторник в город. А может, и ты с нами? Пробежишься по магазинам, прикупишь себе чего-нибудь.

Говоря это, Фёдор Игнатьевич как бы невзначай поглядывал на Катю.

Катя еле заметно покраснела.

— Не знаю... у меня ведь работа. Надо пациентов предупредить. Я подумаю. Спасибо, Фёдор Игнатьевич!

— Подумай-подумай! — кивнул председатель. — Ну, я поеду. Дел невпроворот, да и Мария Антоновна дожидается. Все глаза проглядела, наверное.

С этими словами Фёдор Игнатьевич уселся в машину и уехал. Он был очень доволен тем, что первая часть его хитрого плана удалась.

А Катя внесла свёрток в дом и положила его на кровать. Хотела сразу же развернуть, но сдержала себя. Кровать была слишком мягкой для задуманного, да и одинокая лампочка под потолком светила слишком тускло.

«Ничего и не разгляжу, пожалуй» — подумала Катя. — «Лучше уж завтра утром в медпункте. При утреннем свете».

В субботу Катя проснулась рано. Утреннее солнце ласково заглядывало в окно. На ветке яблони щебетала какая-то птица. Катя потянулась в постели и рывком отбросила одеяло.

Босиком, в одной длинной сорочке, прошлёпала к умывальнику и долго чистила зубы, жмурясь от холодной воды. Потом оделась и позавтракала творогом со сметаной.

О пользе белкового завтрака Катя вычитала в журнале «Фельдшер и акушерка», который получала ежемесячно и аккуратными стопками хранила в стеклянном шкафу в смотровой медпункта. Каждый номер Катя читала от обложки до обложки, а самые важные статьи перечитывала по многу раз, словно конспекты, и даже запоминала наизусть.

Как раз в шестом номере журнала за прошлый год и была статья за подписью доктора медицинских наук Добронравова, в которой автор утверждал, что завтраки кашами вредны и ведут к раннему ожирению. А вот белок, наоборот, чрезвычайно полезен с утра.

Катя не хотела столкнуться с ранним ожирением. Поэтому, прочитав статью, немедленно перешла с гречки и овсянки по утрам на творог и яйца.

Закончив завтрак, Катя сразу же сполоснула тарелку, чтобы не оставлять её на вечер. Сняла со шкафа заветный свёрток, прижала его к груди и выскочила на улицу.

Возле медпункта Катю уже дожидалась пациентка. Сорокалетняя женщина недавно перенесла воспаление лёгких. Из больницы её выписали, строго-настрого приказав продолжить курс витаминов внутримышечно, и теперь она каждое утро приходила в медпункт за очередным уколом.

— Доброе утро, Нина Фёдоровна! — поздоровалась Катя. — Как ваше самочувствие?

— Доброе утро, Катюша! — кашлянув, ответила женщина. — Хорошо. Только в горле першит. Будто застряло что-то.

Словно в подтверждение своих слов женщина кашлянула.

«Кашель сухой, мокроты нет» — автоматически отметила Катя.

— Идёмте, Нина Фёдоровна! — сказала она, отпирая дверь медпункта. — Сделаем укол и посмотрим горло.

— Долго мне ещё эти уколы делать? — спросила Нина Фёдоровна. — Больнючие они! Я потом полдня сесть не могу.

— Ещё... ещё четыре дня, — сверившись с карточкой, ответила Катя. — Потом надо будет съездить в город, показаться доктору. Покажите горло!

«Больнючий» укол Катя рассудительно оставила напоследок. Усадив пациентку лицом к окну, она деревянной палочкой прижала ей язык. Верхнее нёбо было красным, воспалённым. Внимательно приглядевшись, Катя увидела тонкую косточку, которая воткнулась в мягкие ткани горла.

— У вас в горле рыбья косточка застряла, Нина Фёдоровна! — сообщила Катя пациентке. — Не закрывайте рот!

Она быстро отыскала среди инструментов тонкий длинный пинцет. Подцепила косточку и извлекла её из горла.

Женщина закашлялась.

— Спасибо, Катюша! Вот ведь гадость! Сколько раз зарекалась эту рыбу есть — а не могу удержаться! Опять мой Сёмка вчера на рыбалку бегал. Ну, я и наварила ухи на обед. И ведь как не почувствовала кость-то?

— Ложитесь на кушетку, — улыбнулась Катя, откладывая пинцет в сторону.

Ловко сделала укол.

— Ох! — поморщилась женщина.

— Ну, ничего, ничего, — словно маленькой, сказала ей Катя. — Надо потерпеть.

Эту успокаивающую фразу и интонацию она подцепила на практике у одного из пожилых врачей.

Через десять минут Катя осталась одна. Тут-то и наступил волнующий момент.

Она постелила на кушетку чистую простыню. Затем положила свёрток. Пошире раздёрнула белые занавески на окнах. Потянула за хвостик шпагата, развязывая узел, и развернула шуршащую бумагу.

В свёртке лежало платье. Сшитое из небесно-голубого крепдешина, пояском на талии и с плиссированной юбкой.

Катя развернула платье. Расправила отложной воротничок с белой каймой. Разгладила складки подола. И замерла, благоговейно разглядывая обновку. Затем опомнилась. Достала из шкафа припрятанный там утюг, включила его в розетку и выставила нужную температуру.

Утюг щёлкнул. Пока он нагревался, Катя снова смотрела на платье. В голове её проносились разные комбинации из туфелек, босоножек, причёсок, которые подошли бы к этому платью.

«Пожалуй, лучше всего будет высокий хвост и белые туфельки» — решила Катя. — «Хотя нет! Босоножки подойдут больше. Они делают ступню изящной».

Как большинство девушек, Катя была не очень довольна своей внешностью. В частности, ей казалось, что руки и ноги у неё слишком большие. Именно поэтому у платья был широкий рукав до середины плеча.

Утюг снова щёлкнул. Катя послюнявила палец и попробовала температуру. А затем принялась тщательно разглаживать все складки. Вот для чего была нужна жёсткая кушетка! На мягкой кровати этот номер не удался бы!

Ещё через двадцать минут платье было идеально выглажено. Наступил самый ответственный момент.

Отставив утюг в сторону, Катя задёрнула занавески и расстегнула белый халатик, оставшись в одном белье.

Тёплая, нагретая утюгом ткань скользнула по коже и легла по фигуре. Катя закрыла глаза и замерла, прислушиваясь к ощущениям. Затем закружилась, ловя своё отражение в стеклянных дверцах шкафа.

Платье сидело безукоризненно. Подчёркивая талию и прикрывая плечи, оно делало фигуру лёгкой, воздушной. Складчатая юбка чуть ниже колена визуально стройнила верх.

Какая прелесть!

Вот если бы Андрей увидел её в этом платье! И ведь увидит, если только придёт вечером в клуб. А придёт ли?

Катя подняла глаза к потолку и загадала, чтобы Андрей непременно пришёл. Тогда её праздник будет полным!

Вдоволь насмотревшись, Катя сняла платье и повесила его на специально припасённые плечики. Потянулась за халатиком, и тут в голову прокралась ещё одна шальная мысль.

А если бы Андрей увидел её так?

От этой мысли девушку бросило в жар. На щеках проступил румянец, по плечам побежали мурашки. Она представила, как его руки касаются её кожи, губы скользят по шее, пальцы нетерпеливо возятся с застёжкой...

Вот чёрт!

Покраснев, Катя быстро застегнула халатик. Раздвинула занавески и распахнула окно. В медицинском учреждении полагается часто проветривать, а здесь было невыносимо душно!

Прохладный утренний воздух коснулся кожи, остужая воображение. До начала киносеанса в клубе оставалось ещё четыре часа — целая вечность!

***

Так уж везло жителям Черёмуховки, что в субботние вечера погода почти всегда была хорошей. Редкий случай, чтобы поднялся ветер, или полил дождь и испортил людям отдых.

Фёдор Игнатьевич как-то рассказал мне об удивительном случае, который произошёл года три или четыре тому назад.

Лето в тот год выдалось на редкость дождливое. Дождь поливал едва ли не каждый день. Вымочило все зерновые, картошка гнила прямо в земле. Скошенная с огромным трудом трава прела на лугах, не успевая просохнуть.

— Отчаянный год был, — задумчиво сказал председатель, раскуривая папиросу. — Не знали, как прожить. И ведь что ты думаешь? Как суббота — так с утра дождь всё мельче и мельче. К обеду глядишь — перестал. Народ на сеанс сходит, вечером танцы. В воскресенье с утра погода ясная, солнышко светит. К обеду всё тучами затянет, а вечером — на тебе! — снова дождь.

— Как же вы работали? — поинтересовался я.

— Тогдашний директор совхоза, не будь дурак, собрал общее собрание и объявил: раз погода налаживается только в выходные — значит, по выходным и будем работать. А на буднях отдыхать. Народ пошумел, но согласился — урожай-то надо спасать. Только не тут-то было!

Фёдор Игнатьевич глубоко затянулся, выдохнул целое облако ароматного дыма и хитро посмотрел на меня.

— Выехали субботним утром в поле — а дождь всё сильнее и сильнее. После обеда ветер налетел, ливень стеной, гром громыхает. Ну, какая тут работа? Свернули лавочку. В воскресенье только выехали — та же история. Так и не вышло по выходным работать. Не обманули природу.

— А как же год пережили?

— Да уж так — на старых запасах. Это земля, Андрей Иваныч — здесь год на год не приходится. Но с тех самых пор у нас по выходным всегда погода хорошая. А отдохнувшему человеку и работается легче.

В эту субботу погода не подкачала. По голубому небу лениво плыли редкие облака. Казалось, они появились только для того, чтобы изредка закрывать собой солнце и давать всему живому короткую передышку от дневной жары.

В Песенке у моста самозабвенно плескались мальчишки. Они где-то отыскали старую тракторную камеру, заклеили её и накачали. На огромном резиновом круге висели сразу пятеро пацанов, весело бултыхая ногами и гомоня о чём-то захватывающем и непонятном постороннему уху.

Воротник рубашки с непривычки натирал шею. Хорошо хоть пиджак я не надел — сейчас бы сварился в нём заживо! Я остановился на мосту и расстегнул верхнюю пуговицу. Дышать сразу стало легче.

— А они на корабле, сквозь льды! — горячо рассказывал один из мальчишек. — Паруса обледенели, снег валит! И ещё предатель среди них был. А потом раз! — и приплыли к земле! А там тепло и дикие индейцы.

— Почему тепло, если земля среди льдов? — недоверчиво спросил второй. — Врёшь ты всё!

— Сам ты врёшь! — закричал первый. — Я этот фильм в городе видел, мы с папкой ездили! Там огромный вулкан, и от него идёт подземное тепло! Валим в клуб — сам всё увидишь!

— А деньги на билет где взять? — протянул второй. — Баба Валя так просто не пустит.

Бабой Валей звали пожилую уборщицу, которая по субботам исполняла обязанности билетёра.

— Её Витька отвлечёт, а мы проскочим! Витька, поможешь?

Рассказ пацанов вызвал в памяти что-то знакомое. Подойдя к клубу, я рассмотрел афишу и обрадовался. «Земля Санникова», ну конечно же! Замечательный фильм с прекрасной музыкой Зацепина. «Призрачно всё в этом мире бушующем, есть только миг — за него и держись...»

Сеанс должен был начаться только через полчаса, но народ уже собирался. За деревянным столом снова стучали костяшками домино. Возле дверей клуба я увидел Лиду под руку с мужем.

После рассказа Фёдора Игнатьевича о том, что муж Лиды ездил на Север за длинным рублём, я представлял себе плечистого полярника с бородой и обветренным суровым лицом. Но муж Лиды оказался высоким худым мужчиной, чуть за тридцать, похожим на шагающий школьный циркуль. Он был выше Лиды на полторы головы, но узок в плечах. Длинные руки слишком торчали из рукавов пиджака.

На меня он взглянул мельком — равнодушно мазнул взглядом и отвернулся. Значит, ничего не знает. Ну, и хорошо.

Лида, увидев меня, чуть поджала губы и еле заметно покачала головой. Я понял её знак и не стал подходить и здороваться. Огляделся в поисках Павла — куда веселее смотреть кино в хорошей компании.

Ивдруг заметил Катю.

Ох, как она была хороша! В новом светло-голубом платье с широкими рукавами и складчатой юбкой. Платье подчёркивало стройную талию девушки, белые босоножки охватывали ремешками изящные лодыжки. Волосы, собранные в высокий хвост, открывали шею и гордую посадку головы.

Катя смотрела прямо на меня. Это длилось не больше секунды, но...

Есть, есть такие секунды, которые способны бесповоротно повернуть судьбу. Каждый человек чувствует их, но не каждый решится в этот миг сделать необходимый шаг. Задумается, взвешивая «за» и «против», а когда решит попробовать — окажется, что время уже упущено. Теперь тяжкими усилиями навёрстывай потерянное, или жди нового счастливого мгновения.

Я решился. Увидев взгляд девушки, я шагнул к ней прежде, чем она успела отвернуться.

— Здравствуйте, Катя! Рад вас видеть! Вам очень идёт это платье.

— Правда?

Лёгкая хрипотца в голосе выдала волнение девушки. Она смущённо откашлялась.

— Ой! Здравствуйте, Андрей!

— Здравствуйте!

Я улыбнулся, и мы рассмеялись. Смех сразу снял всю неловкость, по-дружески сблизил нас и позволил говорить без стеснения.

— Как дела на медицинском поприще? — спросил я. — Всех черёмуховцев вылечили? Фёдор Игнатьевич не нарадуется, что деревне достался такой доктор, как вы.

Катя гордо улыбнулась. Рассудительность сочеталась в ней с некоторой наивностью, и это делало девушку ещё симпатичнее.

— А как ваши звери? — спросила она меня.

— Растут и набираются сил, — ответил я. — Сегодня на Еловом озере обнаружил целый выводок серых гусей. Точнее, они ещё гусята, но скоро станут взрослыми птицами.

— Как здорово! А я никогда не была на Еловом озере. Оно красивое?

— Очень! Представьте — тёмная вода, поросшие дремучим лесом берега и посредине — сказочный остров, на который редко ступает нога человека.

— Хотела бы я на него посмотреть!

— Пожалуйста! Меня как раз временно переводят работать на участок возле озера. С удовольствием устрою вам экскурсию.

— Вы уезжаете из Черёмуховки? — нахмурилась Катя.

— Только на два месяца, пока не найдут другого егеря. Потом вернусь, и снова буду работать здесь.

— А как же ваша учёба?

— Я решил перевестись на заочное отделение. Буду работать, а по вечерам учиться.

— Это прекрасно, — одобрительно кивнула Катя. — Вы как будто созданы для этой работы.

Лицо девушки стало грустным. Она словно хотела что-то сказать, но промолчала.

Народ потянулся к дверям клуба. Наступало время сеанса.

Мы с Катей тоже прошли в зал и сели рядом. Лиду с мужем я не видел — наверное, они сидели позади нас.

Погас свет, и начался фильм.

Когда зазвучала знаменитая песня в исполнении Олега Анофриева, Катя как будто случайно взяла меня за руку. И не отпускала до самых финальных титров.

Так же вместе мы вышли из зала на свежий воздух. На поляне за клубом готовили аппаратуру для танцев.

— Скажите, Андрей, — спросила Катя, — вы очень любите танцевать?

— Не очень, — честно признался я. — Но сегодня я хочу танцевать с вами. Разрешите вас пригласить, Катя?

Мгновение девушка серьёзно смотрела на меня, а потом улыбнулась.

— Да. Я тоже хочу сегодня танцевать. Идёмте!

Катя положила руку мне на плечо. Я обнял её за тонкую талию. Музыка легко подхватила нас и понесла в неведомые дали. Прошлое уходило, таяло, словно весенний снег. А будущее напоминало тёмную озёрную воду, в которую надо напряжённо вглядываться, что увидеть то, что находится на глубине.

Я почти не видел других танцующих. Один раз, мельком, заметил Лиду. Она танцевала с мужем, положив голову ему на грудь, а он по-птичьи, сверху смотрел на неё.

Время летело, таяло вместе со звуками. Незаметно сгустились сумерки, наступил тёплый летний вечер. Пары потихоньку разбредались по домам.

— Пойдёмте на мост, — предложила Катя. — Я люблю стоять там и смотреть на воду. Ни о чём не думать, просто смотреть, как она течёт.

Мы стояли на мосту, наклонившись через перила, и смотрели на воду. Тёплое бедро девушки прижималось к моему бедру. А я рассказывал Кате о медитациях, которым научил меня Алексей Дмитриевич Воронцов.

— И они правда помогают вспомнить то, что совсем забыл? — спросила Катя.

— Иногда помогают, — ответил я.

В тёмной вышине всё ярче проступали звёзды. Метеоры бесшумно чертили небо огненными линиями, словно предлагали загадать желание, да не одно!

Катя зябко поёжилась.

— Мне пора домой. Вы проводите меня?

Возле калитки мы задержались. Я осторожно взял Катю за руку. Девушка вздохнула и прикрыла глаза, а я потянулся к её губам. Поцелуй вышел осторожным, но в нём было столько нежности, что у меня защемило сердце. Я погладил волосы Кати и ощутил её дыхание на своей щеке.

— Спасибо за чудесный вечер, — прошептала Катя.

И мы снова поцеловались.

Где-то далеко бренчала гитара. Слышались поющие голоса и взрывы весёлого смеха.

— Андрей, я не сказала тебе, — прошептала Катя. — Осенью я уезжаю в Ленинград. На врача заочно выучиться нельзя.

Вот чёрт! А я и не подумал об этом!

Глава 5

— Ух, красотища! — восхищенно сказал Васёк, сбрасывая с плеч тяжёлый мешок с резиновой лодкой.

Он стащил с головы кепку и вытер её подкладкой вспотевшее улыбчивое лицо. Оглядел озеро и ещё раз довольно выдохнул:

— Красота! Знаешь ты заветные места, Михалыч!

Высокий широкоплечий блондин, он и в двадцать шесть лет всё оставался Васьком. Причиной тому были его легкомысленный характер и вечно улыбающееся лицо. Васёк любил выпить и погулять, обожал женщин и рыбалку. Женщины относились к нему с материнской нежностью.

Михалыч тоже скинул рюкзак и уселся прямо на траву. Дорога до озера была неблизкой. Сначала доехали на «Икарусе» из Ленинграда до Дусьева. В Дусьево около часа ждали местный автобус. Чтобы не терять времени, прямо на остановке откупорили пятилитровую канистру портвейна, которую везли с собой. Портвейн был перелит из бутылок в канистру, чтобы не тащить в рюкзаках тяжёлое стекло.

Приняли по стакану под плавленый сырок, покурили. Когда в голове приятно зашумело, накинули ещё по полстакана, и Михалыч хозяйственно убрал канистру в рюкзак.

— Хватит! Остальное на вечер. Нам ещё рыбачить.

Васёк не стал спорить с Михалычем. Сидя на деревянной лавке остановки, он весело насвистывал какую-то песенку.

Подошёл пустой автобус. Они запихнули лодку на заднюю площадку и влезли сами. Михалыч на правах старшего сразу плюхнулся на сиденье, а Васёк, нашарив в кармане мелочь, оплатил проезд до Светлого. Автобус неторопливо тронулся.

В Светлом они были через полчаса, точно по расписанию. Остаток пути предстояло проделать пешком. Ну, да мужикам не привыкать! Почти шесть километров до заветного места они отмахали за полтора часа, только дважды останавливаясь, чтобы перекурить. Не заходя на базу, чтобы не мелькать на глазах у егеря, прошли дальше по дороге и свернули через сосновый лес к озеру. Еле заметная тропинка привела рыбаков к нужной поляне. Посреди высокой травы виднелись следы прошлогоднего кострища. Михалыч огляделся и уверенно сказал:

— Здесь!

Перекурив, Васёк быстро распаковал лодку. Под руководством Михалыча вкрутил на место клапаны и вставил деревянные скамейки в специальные резиновые гнёзда. Присоединил к клапану шланг насоса-«лягушки». Сапогом сорок шестого размера он давил на насос. Воздух с резким кряканьем наполнял баллоны.

— Смотри, не перекачай, — сказал Ваську Михалыч и пошёл за дровами. Когда он вернулся, таща за собой по траве сухую лесину, лодка уже была накачана. Михалыч пощупал тугие, успевшие нагреться на солнце борта, недовольно покрутил головой и чуть сбросил давление в баллонах.

— Лопнут ведь, Васёк! Будем с тобой в озере бултыхаться!

— Ничего, — улыбнулся Васёк. — Я плавать умею.

Канистру с портвейном Михалыч спрятал под деревом и прикрыл пучками сорванной травы. Затем, непроизвольно оглянувшись по сторонам, достал из своего рюкзака мешок с сетью.

Эту сеть один умелец связал Михалычу по знакомству. Тонкая капроновая нить крепилась сотнями нескользящих узлов. В верхний шнур были искусно вплетены продолговатые поплавки из пенопласта.

С сетью получился целый детектив. Мастер ни в какую не хотел принимать заказ от незнакомца. И передавать Михалычу сеть на своей квартире отказался категорически. После долгих разговоров передачу осуществили в парке. Михалыч десять минут просидел на скамейке, делая вид, что отдыхает и любуется природой. Затем к нему подсел человек и спросил закурить.

— У меня только «Прима», — ответил Михалыч.

— Люблю сигареты без фильтра — от них вреда меньше, — отозвался человек.

После обмена кодовыми фразами он ногой придвинул к Михалычу мешок, в котором лежала сеть.

Михалыч подхватил мешок и поднялся со скамейки, забыв на ней газету. Между листами газеты лежали двадцать пять рублей.

Знакомый, который свёл Михалыча с мастером, долго объяснял, как пользоваться сетью. Под его руководством Михалыч изготовил грузила из проволочных колец и научился перебирать сеть, чтобы в воде она ставилась ровно и не путалась комком.

— Старайся не цеплять коряги, — предупредил знакомый. — Сеть хоть и прочная, но может порваться. Ремонт — пятёрка!

Рыбачил Михалыч давно, даже лодку прикупил для любимого занятия. Вот только ловил, в основном, на донку или поплавок. А тут сеть! Двадцать метров! Это уже не баловство, это серьёзная снасть!

Встал вопрос с выбором места ловли. В Неву сеть не закинешь — рыбнадзор мигом возьмёт за жабры. В дачном пруду ловить карасей — мало интереса. Да и соседи заметят, стуканут, куда следует.

И тут Михалыч сразу подумал про Еловое озеро. Раз или два в год он ездил сюда подремать над донками, послушать птичье пение, да попить у костра ароматного чая с дымком. Рыбалка здесь никогда не была особенно удачной — попадались небольшие окуни, да тёмная озерная плотва. Но в таких вылазках Михалыч отдыхал душой.

В одиночку сеть не поставишь, нужен надёжный человек на вёсла. Подумав, Михалыч решил взять с собой Васька. Они вместе работали электриками в родном НИИЛРМТ. При всей своей наивности Васёк не был болтлив. Кроме того, легко мог унести тяжёлую двухместную лодку Михалыча.

Ещё раз оглянувшись, Михалыч положил сеть в корму лодки и прикрыл её расправленным мешком.

— Ну, поехали, Васёк! Садись на вёсла!

Дело ладилось. Васёк неторопливо грёб, держа курс на торчащий из воды остров. Михалыч распускал сеть. Тонкое полотно скользило по нагретому солнцем баллону и под тяжестью грузил уходило в тёмную глубину озера.

Глубина в этом месте оказалась небольшой. Двухметровая сеть не хотела тонуть полностью, её верхний край загибался у поверхности воды.

Михалыч запоздало вспомнил, что знакомый советовал сначала измерить глубину в месте лова, а потом ставить сеть. Но теперь было ничего не поделать. Если вытащить сеть из воды — придётся её сушить и снова перебирать, а это долгая песня. Да и перед Васьком неудобно. Парень-то думает, что Михалыч — опытный рыбак.

Ничего! Катера здесь не ходят, на винт сеть не намотает. С берега её не видно. Пусть стоит — авось и попадётся рыба. Да и самим будет проще найти, если что.

Когда вся сеть оказалась за бортом, Михалыч привязал к её верхнему углу длинную верёвку, а к верёвке — кусок пенопласта величиной с буханку хлеба. Бросил его за борт.

Пенопласт весело закачался на тёмной воде.

— Давай к берегу, Васёк! Жрать охота!

Васёк лихо развернул лодку и погрёб к месту стоянки.

Там рыбаки живо развели костёр. Повесили над огнём котелок с гречкой, приготовили банку тушёнки.

Глядя, как Михалыч разматывает донки, Васёк спросил:

— На чёрта они? Сетью рыбы возьмём! А с этими донками только одна морока — ни пожрать, ни выпить нормально.

— Маскировка, — строго ответил Михалыч. — Вот, не дай бог, подойдут инспектора, начнут вопросы задавать — кто, да откуда. Что на озере делаете? Рыбачите? А где снасти? А снасти — вот они.

— Ты хоть червей на крючки не насаживай, — предложил Васёк. — Давай выпьем спокойно.

И то правда, подумал Михалыч. Закинуть пустые донки, и пусть себе стоят.

Но рыбацкая страсть победила. Михалыч насадил червей на крючки, поплевал на них и забросил донки. Грузила громко шлёпались в двадцати метрах от берега.

Вешать колокольчики Михалыч всё же не стал. К чёрту! Рыба здесь жадная, непуганая — возьмёт взаглот, не сорвётся. А бегать от костра на каждый звяк охоты мало.

Тем временем Васёк отодвинул от огня котелок с гречневой кашей и алюминиевой ложкой вывалил туда тушёнку.

— Давай сюда канистру, Михалыч! — весело прокричал он. — Я сейчас язык от голода проглочу!

Михалыч торопливо забросил последнюю донку и с канистрой в руках подошёл к огню.

Греча пахла изумительно! А Васёк уже нарезал на расстеленной газете тонкие ломтики сала с розовыми прожилками и толстые куски чёрного хлеба.

Михалыч проглотил мгновенно набежавшую слюну.

Чтобы не лежать на сырой траве, он кинул под бок брезентовый плащ, взятый на случай дождя. Открутил с канистры чёрную пробку и разлил по стаканам янтарную жидкость.

— Ну, за удачу!

Васёк мигом проглотил портвейн и стал, обжигаясь, таскать ложкой в рот горячую кашу прямо из котелка.

— М-м-м. вкуснотища! — мычал он. — Давно так не жрал! Наливай ещё, Михалыч!

Михалыч неторопливо выцедил свой стакан. Вино прохладной струйкой пролилось по пищеводу, мягко ударило в голову. Хорошо, что не взяли водки! С неё мигом бы одурели. А вино пьётся легко, и коротать за ним летний вечер — одно удовольствие.

На второй круг Михалыч налил по половине стакана. Хоть канистра и пятилитровая, а надо экономить. Иначе и сеть вытащить не успеешь, как уснёшь тут же на траве.

А ведь гречка — это всего лишь разминка! Настоящее пиршество начнётся ночью, когда они с Васьком вытащат сеть и наварят уху из свежей рыбы. Специально для этого Михалыч припас в рюкзаке пару картошин и крепкую круглобокую луковицу.

Вино незаметно кружило голову. Солнце опускалось за лес на другом берегу озера. От воды тянуло приятной прохладой, уютно потрескивал костёр, и гречка с тушёнкой была такой вкусной...

***

Рано утром в понедельник я был на базе Жмыхина. Первым делом накормил собак. Чтобы не терять времени на возню с плитой, еды им наварил заранее, дома. Шесть литров варева — невелика поклажа!

Ещё прихватил с собой два топора поострее, ножовку, разводку для зубьев и трёхгранный напильник.

Увидев меня, собаки запрыгали от радости, залились лаем. Я открыл вольер, коленями заталкивая внутрь повизгивающие шерстяные комки.

— Ну-ну! Успокойтесь! Сейчас есть будем!

Разложил по мискам успевшую загустеть кашу на куриных лапах и головах.

Этот ценный продукт достался мне по случаю. В субботу в Черёмуховке была свадьба. Стол, как водится, накрывали всей улицей. Вот Фёдор Игнатьевич и выпросил для меня остатки куриных тушек, с праздничного стола.

Но свадьбы не каждый день бывают, а собак кормить надо. Хоть ворон им стреляй на пропитание. Так ведь вредно давать псам острые птичьи кости.

Я уже позвонил отцу, попросил его достать в городе рыбьего жира. Буду по несколько ложек подливать его в кашу — всё же витамины.

Пока псы отъедались, я сходил в дом Жмыхина. Ключ от замка Людмила Сергеевна, уезжая оставила Тимофееву, а тот передал мне.

В коридоре я нашёл висевший на стене поводок и крепкий ошейник. Вернулся к вольеру, надел ошейник на Серко и защёлкнул карабин поводка.

— Ну, что? Пойдём купаться?

Серко от радости прыгнул лапами мне на грудь, чуть не уронив меня на землю.

— Тихо-тихо!

Я вывел пса из вольера. Бойкий ревниво следил за нами и вдруг залился обиженным высоким лаем. Я поневоле рассмеялся.

— Дойдёт и до тебя очередь! Старички идут первыми.

Серко настойчиво дёргал поводок, тянул его в разные стороны. Поднимал умную морду и принюхивался к запахам. Обнюхал каждую кочку, каждый пучок травы, которые попались нам на пути. Я чувствовал его нетерпение, желание сорваться с поводка и бежать, куда глядят глаза.

— Рано, старик, рано! Не привык ты ещё ко мне. Не захочешь возвращаться, и пропадёшь в лесу.

В воду Серко пошёл сразу. Долго плавал из стороны в сторону, насколько позволял поводок. На волнах колыхались клочья серой шерсти. Наконец, пёс выбрался на берег, отряхнулся так, что брызги разлетелись в разные стороны, и умоляющим взглядом посмотрел на меня.

— Что, не хочешь обратно в клетку? Ну, извини! Придётся потерпеть.

Я вернул Серко в вольер, а Бойкого повёл купаться. Время уже поджимало. Вот-вот должен был приехать грузовик с солдатами.

***

Весь вчерашний день мы провели с Катей. Получилось это само собой. Уже прощаясь у калитки, я неожиданно для себя предложил:

— Давай завтра съездим в Волхов? Воскресенье же! Погуляем, сходим в парк.

— Давай! — загорелась Катя.

Но тут же потупилась.

— Ой, я не могу. Я должна Нине Фёдоровне укол сделать.

Это была проблема. Автобус уходил в половине седьмого утра, и потом до Киселёво можно было добраться только на попутках. Но я махнул рукой.

— Во сколько к тебе приходит Нина Фёдоровна?

— В девять утра, — ответила Катя. — Раньше она не может — сына с невесткой на работу собирает.

— Раньше и не надо, — улыбнулся я. — Сделаешь укол, и жди меня. Я что-нибудь придумаю.

— Хорошо, — серьёзно кивнула Катя.

Её готовность поверить тронула меня до глубины души.

Проводив Катю, я сразу же отправился к Фёдору Игнатьевичу. По счастью, председатель ещё не спал — смотрел телевизор.

— Вот ведь зараза прилипчивая! — пожаловался он мне, выходя на крыльцо с сигаретой. — Смотришь и смотришь, смотришь и смотришь! И не оторваться! А всё Машка моя. Пристала, как репей — купи ей телевизор. Сама не смотрит, а я отдуваюсь!

Выпалив это, председатель заметно успокоился, закурил и спросил:

— Ты чего хотел-то, Андрей Иваныч? Опять браконьеры шалят?

— Нет, Фёдор Игнатьевич, — улыбнулся я. — Вы не могли бы завтра в девять утра отвезти нас с Катей в Киселёво? Мы хотим в Волхов съездить, погулять. А на автобусе не успеваем — у Кати работа.

— В Волхов? С Катей? — загорелся Фёдор Игнатьевич. — Отвезу, конечно! Мне как раз в Киселёво надо за... в общем, по делу. В девять утра, говоришь? У медпункта? Вот отлично! Там и встретимся.

Он затушил папиросу и тут же достал из пачки вторую.

— А что, Андрей Иваныч, с Катей у вас серьёзно, или так просто? — спросил он.

— Не знаю, Фёдор Игнатьевич, — честно ответил я. — Ещё не успел понять.

— Ты, Андрей Иваныч, мужик взрослый, — задумчиво сказал председатель. — Да и времена сейчас другие. Но прошу тебя — без баловства. По-дружески прошу, не как председатель. Обидишь девчонку — она хвостом махнёт и улетит. А деревня без врача останется.

— Не обижу, Фёдор Игнатьевич, — твёрдо пообещал я. — Сложится, или нет — не знаю, но не обижу.

— Ну, и хорошо, — успокоился председатель. — Значит, завтра у медпункта. Ты не проспи, Андрей Иваныч! Ночь-то какая!

В девять утра мы выехали из Черёмуховки и через полчаса были в Киселёво. Фёдор Игнатьевич высадил нас прямо на остановке и умчался назад, напрочь позабыв о своих «неотложных делах».

— Вечером-то сами доберётесь? — только спросил он.

— Доберёмся, — кивнули мы с Катей.

— Ну, я встречу автобус, на всякий случай. Если опоздаете — ждите меня здесь, приеду.

— Спасибо, Фёдор Игнатьевич! — поблагодарили мы.

Катя снова надела вчерашнее платье, а поверх него накинула лёгкий жакет.

— Я так давно никуда не выбиралась, — улыбнулась она. — Последний раз ещё в Ленинграде, во время учёбы. Мы с подружками ходили гулять в Михайловский сад.

Пока автобус неторопливо катился в сторону Волхова, Катя рассказывала мне о своей учёбе.

— У нас такие хорошие ребята были, — улыбалась она. — Дружные. Всюду вместе — и на лекции, и на развлечения. Мы даже в театр всей группой ходили! И в оперу. Онегин, я скрывать не стану — безумно я люблю Татьяну!

Катя пропела это, так старательно подражая басу Грёмина, что я не выдержал и расхохотался.

Мы гуляли по песчаным дорожкам в тени огромных отцветающих лип Ильинского сада. Эти липы росли здесь ещё до революции — они окружали усадьбу местного помещика Ильина. От самой усадьбы ничего не осталось. Уцелела только круглая беседка с колоннами, выкрашенными под мрамор.

Купив по мороженому у полной улыбчивой продавщицы, мы прокатились в открытой кабинке колеса обозрения. Внизу играла весёлая музыка, и гуляли люди, а на высоте разгулялся тёплый летний ветер. Кабинку со скрипом покачивало, и Катя испуганно прижималась ко мне. При помощи большого железного колеса я крутил кабинку, показывая Кате то плотину Волховской ГЭС, то высоченные трубы Волховского алюминиевого завода, то новый автомобильный мост.

Когда мы спустились вниз, Катя загорелась идеей прокатиться на карусели с загадочным названием «Сюрприз». На этой карусели катались стоя, крепко держась за поручни и пристегнув страховочную цепь.

— Только ты встань напротив меня, — попросила Катя. — Тогда мне будет не так страшно.

Карусель начала вращаться — сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Вот она разогналась, словно центрифуга — я даже почувствовал перегрузку — и вдруг накренилась, продолжая вращаться! Теперь мы с бешеной скоростью то взлетали вверх, то падали вниз. Я видел восторженное лицо Кати. Подол её платья развевался на ветру, волосы летели, сверкая на солнце, словно золотая волна!

— Твои родители живут здесь? — спросила Катя, когда мы, отдыхая от головокружительного «Сюрприза», сидели на скамейке.

— Да, — ответил я. — Хочешь, зайдём к ним в гости.

— Нет, — улыбнулась Катя. — Пока нет. Пойдём ещё на чём-нибудь прокатимся!

***

Выкрашенный в защитный цвет «ЗИЛ» подъехал вовремя. Солдаты попрыгали из кузова, радуясь нежданной свободе. Они привезли с собой лопаты и даже пару ломов.

Белобрысый сержант выскочил из кабины.

— Взвод, вольно! Десять минут перекур!

Бойцы живо рассыпались по поляне, а сержант подошёл ко мне и протянул руку.

— Володя, — окая, сказал он.

— Андрей.

— Ну, показывай фронт работ.

— Так это не близко. Километра три отсюда.

— Ничего, — улыбнулся Володя. — Нам маршировать не привыкать! Погоди, я машину отправлю.

Он сказал несколько слов водителю. Тот кивнул, развернулся, стреляя синим вонючим дымом, и покатил в сторону Светлого.

— В восемнадцать ноль-ноль он должен нас забрать, — сообщил мне Володя, морща вздёрнутый нос.

Затем полез в карман гимнастёрки и достал пачку «Примы». Протянул мне.

— Закуривай!

Я покачал головой.

— Не курю.

Володя чиркнул спичкой.

— И что, ты каждое утро будешь приходить сюда из Черёмуховки? — спросил он. — Сколько тут?

— Двенадцать километров, — ответил я.

— Ничего себе! Да вечером столько же обратно. Так скоро ног не потянешь.

— А что делать? Здесь собаки, их кормить надо.

— Так перебирайся сюда, — разумно предложил Володя. — Вот же дом есть.

— Скоро переберусь, — вздохнул я. — А пока не могу.

— Девушка, да? — понимающе спросил сержант.

И решительно затушил сигарету.

— Ладно! Выручим тебя. Организуй сюда крупу, и что там ещё надо. А собак я возьму на себя. Будут накормлены, напоены и в чистоте. Раз в три дня выбирайся — мало ли, с материалами какая заковыка выйдет.

— Спасибо! — обрадовался я.

— А что нам? — улыбнулся Володя. — Служба — она и есть служба. Ты давай, показывай — где стройка-то?

Идя друг за другом, мы шагали по тропинке, которая вилась вдоль берега озера. Солдаты смеялись и перешучивались. Вдруг за их весёлыми голосами я различил тревожный птичий крик.

Ещё несколько шагов, и мы вышли на поляну. Посередине вяло дымился прогоревший костёр. Возле костра сладко спал светловолосый детина, лет двадцати пяти в одной клетчатой рубашке. Лицо его было перемазано сажей.

Рядом, завернувшись в брезентовый плащ, похрапывал лысоватый мужчина средних лет. Возле него валялась пустая канистра. Я поднял её, понюхал и брезгливо поморщился. Что за дрянь они пили?

На берегу лежала резиновая лодка. Несколько донок с провисшими лесками скучали возле воды. На одной снасти леска лениво подёргивалась.

А в озере, напротив поляны, колотя крыльями по воде, надсадно кричал и бился молодой серый гусь.

Глава 6

Сначала я не понял, что случилось с птицей. На секунду подумал, что гусёнка за лапы схватила щука. Такое случается, хоть и редко. Рыба принимает мелькающие птичьи лапы за снующих у поверхности рыбёшек, и хватает их.

Но затем я разглядел мечущийся по воде кусок пенопласта, и до меня дошло.

Вот же пьяные твари! Полбеды, что они решили нарушить закон и поставили сеть. Много рыбы они здесь не выловили бы, да и рыба в озере сорная. Тут дело только в том, что если разрешить сети всем желающим, то скоро вообще никакой рыбы не останется — вычерпают всё, вплоть до мальков.

Но оставить сеть на ночь, чтобы в ней запуталась птица, и спокойно дрыхнуть — это уже за гранью! Браконьер должен каждую минуту помнить, что он нарушает закон, и каждую минуту бояться разоблачения. Если браконьер потерял страх и, расставив сети, спокойно спит — значит, что то неладно у нас с людьми.

Сколько таких сетей унесено ветром? Сколько их плавает хотя бы в том же Финском заливе или Ладожском озере? Все они наполнены протухшей, разлагающейся рыбой, которая пропала без всякой пользы. Часто в этих сетях путаются и гибнут водоплавающие птицы, а иногда — и беззаботные купальщики.

— Ребята, присмотрите за этими, — бросил я солдатам и шагнул к лодке.

— Разбудить? — спросил Володя.

Я мотнул головой.

— Пока не надо. Меньше возни. Кто грести умеет?

— Я, — отозвался один из солдат — невысокий, крепкий паренёк с коротким ёжиком волос.

— Давай, Васильев! — кивнул ему Володя.

Мы спустили лодку на воду. Васильев сел на вёсла, я устроился на корме. Грёб солдат сильно и ровно, лёгкая лодка шла, словно под мотором.

— Рыбак? — спросил я его.

Солдат кивнул.

— Я из Шушенского, на Енисее. Слыхал? У нас знаменитое село.

— Конечно, слыхал, — улыбнулся я.

В селе Шушенском отбывал ссылку Ленин. Это знал каждый школьник в СССР.

— Поверни меня к гусёнку. Только осторожно, не задави его, — попросил я.

— Сделаю, — кивнул Васильев.

Он развернул лодку и стал потихоньку подплывать к бьющейся птице.

Увидев лодку, гусь сильнее захлопал крыльями. Его громкие крики разносились далеко над водой. Как можно было их не услышать? Но браконьеры спокойно спали.

Я протянул руки к птице. Гусь зашипел, изогнул шею и больно ударил меня оранжевым клювом.

Чёрт! И перчаток нет!

Мокрые крылья колотили по моим ладоням, холодные брызги летели в глаза. Птица ускользала, то и дело умудряясь ударить клювом.

Наконец, я сообразил, что делать. Поймал край сетки и вместе с ней втянул запутавшегося гуся в лодку через низкий борт. При этом придерживал его свободной рукой, чтобы не сломать лапы крепкими нитями.

Всё-таки, за ночь птица порядочно устала, иначе справиться с ней было бы труднее.

Капроновые нити крепко обмотались вокруг лап. Распутать их было невозможно. Не обращая внимания на удары клюва и крыльев, я достал нож и острым кончиком поддел нить ячеи. Нить лопнула. За ней другая и третья.

Лапы гусёнка освободились из плена. Но птица, не понимая этого, продолжала биться в лодке. Я подхватил её руками и вытолкнул за борт. Быстро перебирая лапами, гусь поплыл в сторону берега, в заросли тростника.

Я оглядел себя. вот чёрт! Мокрый с ног до головы, словно купался в одежде. Вода с рукавов штормовки течёт в лодку.

Васильеву досталось куда меньше, но он тоже порядком вымок. Глядя на меня, солдат весело улыбался.

— Давай вытащим сетку, — сказал я ему. — Не пропадать же рыбе.

Медленно двигаясь вдоль берега, мы вытащили сеть. В ней оказалось полтора десятка крупных карасей с медно-золотистыми широкими боками и шесть плотвичек величиной чуть больше ладони. Достойный улов! Стоило браконьерам ради него рисковать составлением протокола?

А ведь сейчас ещё и отпираться начнут, как нашкодившая ребятня. Скажут, что сетка не их, а они тут просто на донки рыбачили. И пойди, докажи!

Ладно, не хватало мне ещё к их совести взывать. Сейчас составлю протокол, изыму рыбу. Пусть солдатики ухой побалуются.

Васильев развернул лодку, и мы поплыли к берегу.

***

Немилосердное летнее солнце напекло голову Васька. Васёк застонал и повернулся на другой бок, пытаясь ладонью прикрыться от жары. Как назло, под рёбра подвернулось что-то твёрдое, колючее.

Васёк пошарил рукой и нащупал прошлогоднюю сосновую шишку. Не раскрывая глаз, отбросил её в сторону.

— Гляди-ка, проснулся трубочист! — весело сказал над ухом незнакомый голос.

— Кто здесь? — хотел спросить Васёк.

Но в горло словно насыпали песка, а распухший язык отказывался шевелиться.

Ох, мамочка! Зачем же было столько пить вчера?

Васёк вспомнил, как весело уговаривал Михалыча налить ещё по стаканчику. Чёрт! Ну почему никогда не получается отдохнуть культурно, без вот этого вот?

— Давай-давай, просыпайся!

В голосе не было ни капли сочувствия.

Упираясь руками в землю, Васёк приподнял голову. Голова немедленно отозвалась звоном и спазмами боли. Захотелось уткнуться лбом в прохладную траву и так замереть. Едрить твою!

— Да, хорошо они вчера погуляли!

Этот голос был ниже и рассудительнее первого.

Откуда здесь чужие люди? И где Михалыч?

Ноздри защекотал крепкий запах табачного дыма. Васёк с трудом разлепил глаза и увидел солдатский сапог.

Он попытался вскочить, но тело было чем-то крепко спутано. Васёк задёргался и окончательно проснулся.

На поляне было полно военных. Хоть и без оружия, но выглядели они решительно.

Влипли, понял Васёк. В животе похолодело.

Он приподнялся на локте и увидел, что рядом лежит Михалыч, с ног до головы замотанный концом сети. Сеть по траве тянулась к Ваську, и второй её край обмотал его тело.

Пока Васёк очумело пытался сообразить, что произошло, к нему подошёл молодой парень с кожаным планшетом в руках и значком егеря на груди. Поверх планшета был закреплён лист бумаги альбомного формата.

— Фамилия, имя, отчество? — строго спросил парень. — Место работы, должность?

— Дайте воды! — хрипло простонал Васёк.

И на всякий случай, добавил:

— Пожалуйста!

— Вчера не напились? — поинтересовался парень.

На лице его не было даже тени улыбки.

Васёк покаянно опустил голову.

Чьи-то руки поднесли ему ко рту кружку с озёрной водой. Васёк благодарно кивнул и принялся жадно пить. Холодная струйка потекла по подбородку.

— Спасибо! — тонким голосом сказал он, насилу отрываясь от кружки.

— Фамилия, имя, отчество, — снова спросил парень с планшетом.

Васёк назвался.

— Место работы, должность? Домашний адрес.

Пока Васёк отвечал, военные разбудили Михалыча. Ему тоже дали воды.

Михалыч напился и испуганно крутил головой. На Васька он не смотрел.

— Чья сеть? — спросили Васька.

Он хотел было начать отпираться. Но как тут отопрёшься? Сеть — вот она, стягивает руки и ноги. Васёк не помнил, как они вчера вытаскивали её, но доказательства-то налицо!

— Михалыча! — ответил Васёк.

— Кто предложил добывать рыбу браконьерским способом?

— Он, Михалыч.

Тут не до взаимовыручки, себя надо спасать! Вдруг повезёт, и Васёк сумеет отделаться выговором, или общественным порицанием? А если хуже?

Васька оставили в покое и принялись допрашивать Михалыча. Тот совсем упал духом и отвечал, как есть. Всю вину брал на себя, Васька выгораживал, как мог.

Сердце Васька переполнила благодарность. И одновременно — горечь за то, что они так глупо исковеркали себе жизнь.

Затем Ваську дали подписать протокол. Дрожащей рукой он поставил свою подпись рядом с подписью Михалыча.

— Ну, что, граждане браконьеры, — удовлетворённо сказал егерь. — Влипли вы основательно. — Незаконное орудие лова, добыча, преступный сговор. Всё зафиксировано в протоколе.

— Мы же сознались, — умоляющим голосом произнёс Васёк.

— Сознались под тяжестью неопровержимых улик, будучи пойманными на месте преступления — не согласился с ним егерь.

Страшное слово «преступление» придавило Васька к земле, словно камень. Вчера ни о чём таком не думалось. А сегодня — хлоп! — и он уже преступник!

— Первый раз мы, — тихо сказал Михалыч. — Чёрт попутал.

— Не чёрт, а жадность, — поправил его егерь. — Ну, ничего. Направим бумаги в милицию, и по месту работы. Там вам мозги на место быстро поставят.

— Товарищ егерь! Товарищи солдаты!

Васёк быстро закрутил головой, не обращая внимания на приступы боли.

— А можно как-то по-другому? Первый и последний раз, честное слово!

— Вы что, дети? — удивился егерь. — Может, вас в угол поставить? Или ремня всыпать?

Васёк был согласен даже на порку, лишь бы не сообщали на работу. Но понимал, что егерь просто жестоко шутит.

— Да и правильно! — вдруг сказал Михалыч. — Правильно, товарищ егерь! Сами виноваты — нам и ответ держать. Я опозорился на старости лет, и молодого парня в грязь втянул. Прости, Васёк!

Он, наконец, посмотрел на Васька. Взгляд Михалыча был до того отчаян, что Васёк втянул голову в широкие плечи.

— А, может, отпустите парня? Я во всём виноват! И сеть моя, и лодка моя!

Михалыч снова повернулся к егерю.

— Как же я его отпущу? — удивился егерь. — Браконьерством вы вместе занимались. А он наказания избежит — обрадуется. Решит, что можно снова попробовать, и ничего за это не будет.

— Не решит! — умоляюще сказал Михалыч. — Васёк! Что ты молчишь-то?

— Никогда больше! — прохрипел Васёк.

Горло снова пересохло от волнения.

Егерь задумался, качая головой. Михалыч и Васёк с надеждой глядели на него.

— Ну, вот что, — решительно сказал егерь. — Протокол вы подписали. Я его у себя оставлю. Адреса и фамилии мне известны. Буду иногда звонить вам на работу, интересоваться — не попались ли вы на чём. Если узнаю, протокол сразу в милицию пойдёт. Ясно?

— Ясно!

Рыбаки обрадованно закивали.

— Сеть я конфискую. Выпутывайтесь, давайте.

Васёк и Михалыч затрепыхались, выпутываясь из сетки. Михалыч скомкал её и протянул егерю.

— Вот!

Егерь подёргал полотно, посмотрел размер ячеи, хмыкнул.

— Тридцатка. Ну, вот откуда такая жадность? Вы бы ещё частик взяли, чтобы совсем рыбу вычерпать.

Лицо его снова стало серьёзным.

— За собой всё прибрать. Чтобы никаких бумажек и пакетов! Обратно пойду — проверю.

Егерь повесил планшет на плечо и махнул солдатам.

— Идём! Считай, час потеряли.

Когда шаги затихли, Михалыч поднялся на ноги. Колени его дрожали и подгибались. Он подошёл к канистре, которая так и валялась на траве. Поднял её, заглянул внутрь.

— Пусто. Вот чёрт, а! Как же это мы?

— Может, чаю вскипятим? — предложил Васёк. — Голова кружится.

— Да ну, — махнул рукой Михалыч. Спустился к озеру, зачерпнул котелком воды.

— На вот, пей. Да лицо умой — всё в золе.

Напившись воды, рыбаки смотали донки. На двух крючках висели почти уснувшие плотвички. Михалыч хотел выбросить их в воду, но передумал.

— Пойдёт егерь обратно, увидит, что рыба кверху брюхом плавает. Ну его! В деревне котам отдадим.

Они живо упаковали лодку, которая уже успела просохнуть на солнце. Тщательно собрали весь мусор, который оставался на поляне. Свой — не свой, разбирать не стали, побросали в рюкзак.

Васёк со стоном взвалил на себя тяжёлый мешок.

— Идём, Михалыч! Может, повезёт — пива в магазине возьмём!

***

— Ничего себе! — сказал Володя, оглядывая пожарище. — Что тут случилось-то? Курили в постели?

— Почти, — вздохнул я.

Пропавших трудов было жалко чуть ли не до слёз. От почти готовых домиков остались только обгоревшие развалины. Вокруг стояли почерневшие, закопчённые ёлки. Они тянули к пожарищу засохшие ветки, похожие на руки со скрюченными пальцами.

— Ну, ничего! — подбодрил меня Володя. — Мы здесь живо наведём порядок. Васильев, Малютин! Берите ломы, и на разборку пожарища! Всё раскатать по брёвнышку и распилить на дрова для костра. Вы двое — помогаете им. Родионов — на тебе костёр и обед. Вода в озере. Остальные — за мной! Андрей — где тут ближайшее болото? Первым делом мох для конопатки надерём, чтобы сох пока.

Глядя, как Володя отдаёт команды, я успокоился. Было видно, что сержант своё дело знает, и на него можно положиться.

— Идём, покажу. Но сперва инструмент.

Я отыскал поваленную ёлку, про которую говорил Трифон. Ага! Вот она!

Под толстым стволом аккуратно лежали инструменты, которые мне удалось спасти во время пожара. Металлические части чуть тронуло ржавчиной.

— Ничего, — одобрительно сказал Володя. — Отчистим, наточим. Звонько! Привести инструменты в порядок! А вы, четверо — мешки подмышку, и за мной.

Я привёл солдат на край мохового болотца. До места стройки отсюда было метров триста, не больше.

— Всё, Андрюха, давай!

Володя протянул мне руку.

— Двигай в свою деревню. Послезавтра приходи. Не забудь про корм для собак. Лучше всего — позвони генералу, раз уж ты с ним на короткой ноге. Пусть он отдаст распоряжение нашему майору выдать отходы с солдатской столовой. Тогда мы сами их и привезём.

— Спасибо, Володя!

Я пожал протянутую руку. Поглядел, как солдаты гуськом, друг за другом уходят в болото. Повернулся и пошёл в сторону Песенки.

Может, на часок заглянуть к Трифону?

Я посмотрел на часы — время давно перевалило за полдень. Чёрт, провозились с этими рыбаками!

Я вспомнил, как солдаты, давясь от еле сдерживаемого смеха, запутывали браконьеров в сеть, и улыбнулся. Это ж надо столько выпить, чтобы не почувствовать, что тебя вяжут!

Правильно ли я сделал, что отпустил рыбаков, просто припугнув? Вроде, правильно. На злостных хищников они не похожи. Такие поимку на всю жизнь запомнят. Надо же — донки выставили для маскировки!

Я снова улыбнулся.

Подойдя к броду через Песенку, я заметил на песке странные следы. На первый взгляд, ничего необычного — отпечатки резиновых калош. Не сапоги — у сапог всегда виден след каблука. А тут подошва ровная, с мелкой насечкой.

Но вот что странно — у следов был очень маленький шаг. Словно шёл совсем невысокий человек, ребёнок. А рядом со следами калош — странные круглые отпечатки.

Я рассмотрел их и так, и этак. Ничего не понятно. Следы начинались от берега Песенки и шли к тропинке, которая вела в Черёмуховку.

Из любопытства я дошёл до тропинки. Здесь после недавнего дождя осталась большая лужа. Ага! Вот на самом её краю смазанный отпечаток. Словно человек поскользнулся, но устоял на ногах. И снова рядом странный круглый след.

Я поглядел вперёд. Сколько видел взгляд — тропинка была пуста.

Хотел уже развернуться, но краем глаза заметил движение. Серое пятнышко качнулось вдалеке и пропало.

Да что за чёрт?

Прибавив ходу, я зашагал вдоль тропинки и через пять минут догнал таинственного человека.

Ёлки зелёные! Так это же моя соседка, баба Таня! Идёт, медленно переставляя ноги, и правой рукой опирается на палочку. Вот откуда эти странные круглые отпечатки! Это следы палки.

А дома-то она вообще с табуреткой ходит! У неё же ноги болят! Как её занесло в такую даль от деревни?

В левой руке баба Таня держала корзинку. Неужели за грибами ходила? Так грибы и возле деревни есть — зачем сюда-то идти с больными ногами?

Я поравнялся с соседкой. Услышав за спиной, пои шаги, она остановилась, оглянулась.

— Здравствуйте, баба Таня!

— Здравствуй, милай! А, это ты! Чего тут ходишь, людей пугашь?

— Так у меня работа такая — по лесу ходить. А вы-то что здесь делаете? Неужели за грибами?

— За има, за има, — закивала старушка. — Захотелося грибков с картохой.

Я заглянул в корзинку — она была пуста.

— И что же, ничего не набрали?

— Ничего, милай! Совсем грибов нет.

— Ну, давайте, я вас провожу. Заодно и грибов вам наберу по дороге. Вы до деревни-то дойдёте?

— А чего ж не дойти? Сюда дошла потихоньку — и обратно дойду. К ночи, даст бог, доберуся.

Я с грустью подумал, что увидеть сегодня вечером Катю мне не удастся. Не бросишь же старушку в лесу одну.

Я взял у бабы Тани корзинку.

— Баб Таня! Вы идите по тропинке, а я вокруг посмотрю. Грибы часто у дороги растут.

— Хорошо, милай! — закивала старушка. — Посмотри, посмотри. А я как грибков пожарю — так приходи покушать!

Меньше, чем за час я набрал полную корзинку крепких подосиновиков и маслят. Попадались и жёлтые россыпи лисичек. Корзинка приятно оттягивала руку. Подумав, я переложил грибы в рюкзак. Некоторое время брёл по тропинке, приноравливаясь к неторопливому шагу соседки.

— Баба Таня, а что вы возле речки делали? Там же обрыв, опасно.

— Возля речки? Какой речки?

— Нашей, Песенки.

— Не ходила я к речке, — твёрдо ответила старушка.

— Я там ваши следы видел. Да у вас и подол юбки влажный. И калоши на босу ногу.

— Путашь ты что-то милай! Юбку я о траву замочила. Страсть высокая трава. А калоши мне так удобнее — ногу не мнут. А у речки я не была.

Видно, старушка ни в какую не хотела сознаваться, что пошла в лес совсем не за грибами. Ну, её дело.

Интересно, не к Трифону ли она ходила? От июльской жары речка совсем обмелела, воды в ней было всего по колено. Даже утиные выводки перебрались на озеро, где простора и пищи было больше, чем на реке.

Так что даже баба Таня вполне могла перебраться на другой берег. А там до землянки Трифона рукой подать.

А если баба Таня была у Трифона — то зачем ходила к нему? Только ведь не скажет, да и обидится ещё на настойчивые расспросы.

Я вспомнил старую икону на стене землянки, вспомнил, как часто Трифон молился возле неё. Может, он какой-нибудь раскольник? Или там старовер? Не разбираюсь я в этих религиозных штуках. В истории христианства каких только течений не было.

Может, баба Таня с Трифоном одной веры. Вот и забрела старушка помолиться вместе с лесным отшельником.

Ладно! Спрошу у Трифона.

— Как ваши ноги, баба Таня? Не болят?

— Получше, милай, получше! Святыми молитвами, носят пока, — ответила старушка, упираясь палкой в лесную подстилку.

Некоторое время мы молча брели по тропинке. Раньше ночи в деревню не доберёмся, это ясно. Я махнул рукой и снова свернул в лес. Наберу ещё грибов, да сам нажарю!

Глава 7

В конце июля я поехал в Ленинград. Нужно было оформлять документы для перевода на заочное отделение.

Волнение перед поездкой как будто окунуло меня обратно в далёкое детство.

В моём детстве — том детстве, которое я помнил — я ездил в Ленинград несколько раз в год. И при каждой поездке легендарный город поражал моё воображение. Провинциальный Волхов не шёл ни в какое сравнение с Ленинградом.

Всю ночь накануне я ворочался без сна, вспоминая эти поездки.

Вот мы с тётей — старшей маминой сестрой — идём по Невскому проспекту. Широкий тротуар полон народу. Люди идут нам навстречу, обгоняют, выныривают наперез из боковых улочек. Я крепко держусь за тётину руку, чтобы не потеряться в этой бескрайней толчее.

Откуда-то слева слышится непонятная речь. Я поворачиваю голову и с замирающим сердцем вижу группу темнокожих людей, перед которыми стоит тётенька-экскурсовод. Экскурсовод что-то объясняет им, а люди переспрашивают на иностранном языке. Мой рот сам собой раскрывается от удивления. Неужели эти люди приехали сюда из Африки? Той самой, в которой крокодилы, бегемоты и обезьяны? О том, что в Африке нет кашалотов, я уже знаю.

Один из темнокожих людей замечает меня и расплывается в широкой белозубой улыбке.

А дальше — новое чудо. Неширокая река медленно течёт в гранитных берегах. Через реку перекинут широкий мост, по четырём углам которого стоят статуи. Статуи изображают вздыбленных коней, которых держат под уздцы почти совсем голые люди.

И люди и кони — словно живые. Они отлиты во всех подробностях, но почти никто не обращает на них внимание. Только туристы фотографируются на фоне затейливой ограды и спешат дальше.

А дальше — Гостиный Двор. Низкое длинное здание с чередой широких арок. Это потом я узнаю, что оно квадратное. А пока для меня существует только та сторона, которая выходит на проспект. Тётя показывает мне здание бывшей Городской Думы с высокой круглой башней.

Но меня куда больше интересуют тележки, возле которых стоят улыбающиеся женщины в белых передниках.

Женщины продают мороженое. Не просто мороженое, а эскимо «Ленинградское» — самое вкусное мороженое в мире!

Я не решаюсь просить, но тётя и сама прекрасно знает, что мне нужно. Мы подходим к тележке, тётя отсчитывает продавщице мелочь. Та в ответ протягивает мне мороженое в шуршащей обёртке, из которой торчит деревянная палочка.

Замирая от счастья, я разрываю и разворачиваю обёртку и впиваюсь зубами в тёмно-коричневую, блестящую шоколадную скорлупу. Скорлупа трескается, обнажая белоснежную молочную мякоть. Во рту становится сладко и холодно.

— Кусай понемножку, — говорит мне тётя. — Горло заболит.

Но как можно откусывать понемножку, если так вкусно? Я отворачиваюсь в сторону, чтобы тётя не видела, и кусаю побольше. Язык, губы и нёбе немеют от холода. Сладкое счастье тает во рту, и в моё горло медленно сбегает прохладная молочно-шоколадная струйка.

Вместе с людьми мы переходим на другую сторону проспекта. Чтобы сделать это, нужно обязательно дождаться зелёного сигнала светофора — ведь по проспекту едут машины, автобусы и троллейбусы.

У нас в Волхове улицы можно переходить, где угодно — редкие машины видны издалека. А здесь они катятся непрерывным потоком.

На другой стороне расположен дом Зингера с забавной башенкой на углу крыши. В нём находится книжный магазин. Но туда нам сегодня не надо. Сегодня мы просто гуляем.

Перед домом Зингера — канал. Он тоже облицован серым гранитом. Ленинград — особенный город, с восторгом думаю я. Здесь даже реки — не просто реки с водой и берегами. Все они безукоризненно прямые и очень красивые в своём гранитном русле.

В конце канала я вижу странную огромную церковь с разноцветными куполами. Кажется, будто канал упирается прямо в неё. Я не впервые вижу эту церковь, но каждый раз забываю спросить, как она называется. Впрочем, меня не слишком интересует её название. Гораздо больше нравятся разноцветные купола, украшенные лепными спиралями. Они делают церковь похожей на сказочный восточный дворец из мультфильма.

Мы переходим канал, и через проспект открывается вид на Казанский собор. Его я знаю. Внутрь меня не водили, но я гулял между огромных толстых колонн, покрытых узкими вертикальными желобками. Одну их колонн сломал ударом ноги артист Евстигнеев в фильме о приключениях итальянцев в России. Я долго искал эту колонну, но так и не нашёл. Наверное, её заменили.

Ещё десять минут, и через высоченную широкую арку Главного штаба мы выходим на Дворцовую площадь. Широкая и блестящая, она кажется мне морем, которое зачем-то вымостили булыжником. Посередине площади, словно мачта затонувшего корабля торчит высокая колонна. На колонне — фигура ангела, который держит высокий крест.

Тётя говорит мне, что колонна ничем не закреплена, и просто стоит на огромном постаменте. А потом предлагает подойти поближе.

Но я упираюсь и тяну её прочь. Колонна высоченная и толстая — а что, если она грохнется и придавит нас?

Тётя смеётся.

— Эта колонна стоит уже больше ста лет!

Тем более! Вон, какая она старая! А вдруг в ней что-нибудь сломалось за это время?

Обойдя колонну по широкой дуге, мы подходим к воротам Эрмитажа. Ещё его называют Зимним дворцом. Это потому, что до революции здесь жили цари. Теперь во дворце музей, в котором много картин. Но картины меня не интересуют. Что интересного смотреть на неподвижных и непонятных нарисованных людей?

А вот ворота — это да! Высокие и толстые кованые створки, на которые так и тянет забраться. Когда революционные матросы штурмовали Зимний дворец, они карабкались на эти ворота. Я видел это в каком-то фильме, только его название забыл.

Я подхожу к воротам и ставлю ногу в сандалии на чугунный завиток.

— Только попробуй! — говорит мне тётя. — В цирк вечером не пойдёшь!

Это аргумент. Со вздохом я снимаю ногу с завитка.

Завершив круг по площади, тётя ведёт меня в пышечную. Пышечная находится тут же, неподалёку — на улице Желябова. В ней так пахнет горячим маслом и жареным тестом, что в животе у меня немилосердно урчит. Желудок сжимается в голодных спазмах.

В пышечной стоят круглые столы — такие высокие, что я едва дотягиваюсь подбородком до столешницы. Как тут есть-то?

Но тётя находит выход. Она ставит круглую бумажную тарелку с пышками прямо на широкий подоконник. А рядом — фаянсовый стаканчик с растворимым кофейным напитком.

Пышки!

Это мягкие золотистые кольца из теста, пропитанные горячим маслом и посыпанные сахарной пудрой. Пудра тает и становится липким сиропом, который пачкает пальцы. Надо успеть съесть пышки, пока пудра не растаяла, а ведь их — целых шесть штук!

Но пышки мягкие, воздушные и проглатываются мгновенно. Я запихиваю их в рот, одну за другой, и торопливо запиваю кофейным напитком.

— Не спеши, — говорит мне тётя. — Жуй, как следует.

Обтерев руки бумажными квадратиками, которые заменяют салфетки, мы выходим из пышечной. Прогулка окончена. Это такая традиция — заканчивать прогулку пиршеством в пышечной.

Мы снова переходим Невский проспект и садимся в троллейбус. Тётя позволяет мне опустить монеты в специальную щель и покрутить ручку. Из аппарата выползают два бумажных билета. Я отрываю их и крепко держу в потном липком кулачке.

***

И на этот раз я решил ехать в Ленинград не автобусом, а электричкой из Волхова. На автобус можно было сесть прямо в Киселёво и за два с половиной часа добраться до автовокзала на Обводном канале.

Но мне хотелось повидать родных.

Кроме того, я надеялся, что неторопливая поездка в электричке позволит мне вспомнить ещё что-нибудь из прежней жизни Андрея Синицына.

Катя проводила меня на вечерний автобус из Черёмуховки. В Киселёво я пересел на автобус до Волхова, и около десяти вечера шёл с автовокзала домой к родителям.

Звонить и предупреждать о своём приезде я не стал.

Такое было время! Телефоны были редкостью, поэтому приехать неожиданно, без звонка считалось совершенно нормальным.

Несмотря на тёплый летний вечер, улицы были почти пустыми. В небольших городах рано ложатся спать — многие жители работают с раннего утра. Магазины и кафе были давно закрыты, и по улицам гуляли только редкие влюблённые парочки. На углу Советской и Коммунаров галдела компания молодёжи, негромко бренчала гитара.

Я потянул на себя дверь подъезда и краем глаза увидел справа неясную тень. Тень шевельнулась. Я быстро повернулся, инстинктивно вскидывая руки.

— Серёга!

Мой младший брат стоял в подъезде, зажимая ладонью лицо и испуганно глядя на меня.

— Что случилось? Ну-ка, покажи физиономию!

Серёга неохотно убрал руку от лица.

Под левым глазом у него красовался здоровенный синяк. По щекам была размазана кровь из носа. Кровь успела засохнуть — видно, братишка стоял в подъезде давно.

— Кто это тебя так?

— Неважно, — буркнул брат, опуская глаза.

— Что значит «неважно»? Говори давай!

— Да какая разница? Всё равно ты им ничего не сделаешь! Лучше мокрое полотенце принеси.

— Сейчас пойдём домой, умоешься.

— Не пойду я. У меня деньги отобрали.

— Кто? Да говори же. Или мне на улицу пойти, поспрашивать?

— Ну, «углы».

Вот чёрт!

Это же та самая компания, которая шумела на углу с гитарой. Потому они и называли себя «углами». Собирались на любимом углу, даже скамейки туда притащили чуть ли не от вокзала.

Неформальное молодёжное объединение, мать их! Теперь я хорошо вспомнил эту компанию. В прошлой жизни, когда я был подростком, они здорово попортили мне жизнь.

Вечером меня частенько посылали в магазин. То за хлебом к ужину, то за спичками, которые кончались всегда не вовремя. Чтобы попасть в магазин, нужно было пройти мимо этих самых «углов».

Ребята там были постарше меня — от пятнадцати до семнадцати лет. Все они учились в местном профтехучилище. А по вечерам собирались на своём любимом месте, пели песни под гитару и пили пиво.

К взрослым они не приставали — побаивались. А вот одинокого подростка запросто могли избить, или отобрать деньги. Не знаю, почему милиция их не трогала. Может, и проверяли, но предъявить ничего не могли. Подростки не жаловались, предпочитая молча сносить обиды и мечтать о мести.

Помню, одно время я даже ходил в магазин дворами, вокруг — только бы не сталкиваться с этой компанией.

Сейчас, глядя на перемазанное кровью лицо брата, я даже вспомнил этот самый летний вечер. Мама попросила меня сбегать за хлебом. Я выскочил из дома, думая о чём-то своём. Забыл свернуть во двор и нос к носу столкнулся с «углами». Получил в глаз и по носу, лишился денег и до позднего вечера стоял в подъезде, не решаясь идти домой.

Кто же именно меня тогда бил?

— «Углы», говоришь? А кто именно из них бил? Кто отобрал деньги?

— Бил Журавель, — неохотно ответил брат. — А деньги Мельник забрал. Да не ходи ты к ним! Журавель боксом занимается, ты с ним не справишься.

Я молча повернулся и вышел из подъезда. Серёга пошёл за мной. Вместе мы дошли до угла дома.

— Стой здесь, пока не позову — сказал я ему.

На скамейках сидели шесть человек. Высокие угловатые фигуры, начинающие взрослеть лица — уже не подростки, но ещё не мужчины. По большинству из них горькими слезами заливалась армия, а по некоторым — и тюрьма.

Мельник играл на гитаре. Он обнял её, словно подружку, перебирал струны и что-то напевал, изредка потряхивая тёмными курчавыми волосами.

Журавля — Вовку Журавлёва — я тоже сразу узнал. Крепкий длиннорукий парень, он сидел напротив Мельника и посасывал пиво из горлышка бутылки.

На миг у меня в голове раздвоилось.

Я видел перед собой Журавля — неформального лидера «углов». Такого, каким запомнил его из прошлой жизни.

И одновременно вспоминал круглоголового мальчишку, которого привела в первый класс усталая мать. Я, Андрей Синицын, тогда уже учился в седьмом и случайно столкнулся с ними на торжественной линейке первого сентября.

Как всё просто и ясно, когда ты взрослый! Когда уже пережил всю сумятицу подросткового возраста, прошёл школу армии и попробовал настоящей жизни.

Я чётко знал, что собираюсь сделать. И знал, что у меня всё получится, как надо.

Вывернул из-за угла, перешёл дорогу, делая вид, что иду по своим делам. Сидевший ко мне лицом Мельник бросил на меня взгляд, стараясь казаться равнодушным. Оценил мою решительную походку и снова опустил глаза к гитарным струнам.

Это были даже не шакалы — шакалята. Они связывались только с теми, кто заведомо слабее, боится и не сможет дать отпор.

В этом и было их счастье. Будь они посмелее — рано или поздно попробовали бы отхватить кусок не по зубам, ввязать в какое-нибудь мутное дело. А так — подрастут, перебесятся. Закончат своё ПТУ, отслужат в армии и пойдут работать помощниками машинистов и слесарями на железную дорогу. Заведут семьи, детишек, остепенятся.

Проходя мимо скамеек, я круто повернул, сделал ещё два быстрых шага и правым кулаком ударил Журавля в ухо.

От неожиданности Журавель поперхнулся пивом и свалился со скамейки прямо под ноги дружкам. Те вскочили.

Не обращая на них внимания, я ногой пнул сидевшего Мельника в грудь, чуть выше гитары. Зачем ломать инструмент?

Моя нога впечатала Мельника спиной в скамейку, он задохнулся.

Четверо остальных отскочили к дороге.

Я сильно ударил шевелящегося Журавля ногой в живот и, сжимая кулаки, повернулся к остальным.

— Пошли на хер отсюда! Бегом! И чтобы больше я вас здесь не видел, иначе сядете у меня!

Лишившись вожака, они не задумались ни на секунду.

— Валим! — оглянувшись на дружков, скомандовал белобрысый пацан и первым припустил вдоль улицы.

— А ты куда?

Я ухватил за плечо собравшегося бежать Мельника. Его рубашка затрещала. Дёрнув сильнее, я усадил парня обратно на скамейку.

— Деньги, которые вы отобрали у моего брата! Быстро!

Трясущейся рукой Мельник полез в нагрудный карман и вытащил оттуда смятый рубль.

— Где остальное?

— Мы пива купили.

— Завтра вечером занесёшь, понял? И чтобы больше не трогали его.

Мельник закивал.

— А ты понял, Вова?

Это я спросил у Журавля, который, лёжа, прислушивался к нашему разговору.

— Понял, — просипел Журавель.

Одной рукой он держался за живот, другой ладонью зажимал ухо.

— Если не принесёте — я вас найду. Где вы живёте, я знаю. И всех запомнил.

Я повернулся и пошёл к брату, который стоял возле угла дома.

— Идём домой, Серёга! Жрать охота.

— Что он, маленький, что ли? — ворчал за ужином отец. — Пусть бы сам разбирался. Не стыдно тебе, Андрюха? Здоровый лоб, мужик, а полез драться на пацанов. Мы в своё время сами разбирались.

Я неторопливо черпал ложкой с тарелки жареную картошку с грибами. Доел и отдал тарелку маме, которая молча мыла посуду. Потом посмотрел на отца.

— Батя, у тебя старший брат был?

— Нет, — ответил отец. — Знаешь же, чего спрашивать?

— А у него есть.

Я потрепал Серёгу по вихрастой макушке.

— И я его в обиду не дам.

— А если эти оболтусы своих братьев приведут? — спросила мама.

— Вот тогда и будем решать по-мужски, с братьями — улыбнулся я. — Мам, мне завтра рано вставать. Электричка в шесть утра.

— А зачем в такую рань? — удивился отец. — Поезжай попозже.

— Дел много, — ответил я. — Сначала в институт, потом на работу. И Георгий Петрович просил к нему заехать.

— Тот самый генерал? — спросила мама. — Что ему от тебя нужно?

— Хочет открытие сезона обсудить. И пообедать пригласил.

Я почти не обманул маму. Георгий Петрович, действительно, пригласи меня пообедать, когда узнал, что я еду в Ленинград. Но главное было не в этом.

По моей просьбе он нашёл врача для отца.

Ночью, когда я уже засыпал на диване, неслышно открылась дверь комнаты младших. На пороге стоял Серёжка в майке и синих сатиновых трусах. Он подошёл к моему дивану и прошептал:

— Спасибо, Андрюха!

А с утра за пыльным окном электрички замелькали знакомые, но давно забытые пейзажи. Пролетали столбы, крыши домов, железнодорожные переезды и дороги. То приближаясь, то отдаляясь, бежала зелёная полоска леса.

Неразборчивый голос в вагонном динамике бормотал названия знакомых станций. Пассажиры в вагоне то убывали, то прибывали.

Под Назией мы долго стояли, пропуская встречный пассажирский поезд. Наконец, он пронёсся мимо, пронзительно свистя и обдавая нас тёплым ветром через открытые форточки.

Когда пассажирский прошёл мимо, наш машинист дал гудок. Электричка дрогнула и снова покатилась по направлению к Ленинграду.

Проплыла мимо большая сортировочная станция с сотнями вагонов на десятках путей. Затем платформа с на званием «Фарфоровская», вокруг которой теснились неведомые здания из красного кирпича. И наконец:

— Московский вокзал! Конечная! Просьба к пассажирам освободить вагоны электропоезда!

Я с удовольствием поднялся с жёсткой деревянной скамейки.

Глава 8

Требовательно зазвонил телефон.

— Олег Александрович! К вам студент Синицын!

— Да, пусть войдёт!

Олег Александрович Катаев, декан лесохозяйственного факультета и заведующий кафедрой лесной энтомологии, положил трубку на рычаги и нахмурился. С сожалением посмотрел на окно.

Ему так хорошо думалось.

Олег Александрович любил стоять у высокого окна академии и глядеть на зеленеющий парк и голубое небо над ним. Об этой его привычке знали немногие. Посетителей Олег Александрович встречал, сидя за простым сосновым письменным столом.

Сейчас стол был завален материалами только что закончившейся экспедиции в Калининград. Пользуясь летними каникулами, Олег Александрович разбирал их и готовил к публикации.

Лес и его вредители были основным направлением научной деятельности Олега Александровича. Этой теме он посвятил всю свою жизнь, начиная ещё с Брянска.

А небо...

Небу были отданы три трудных военных года, когда молодой Олег Катаев воевал в дальней стратегической авиации.

После войны он вернулся к любимому делу. Закончил институт и аспирантуру, занялся научной работой. Но иногда любил вот так стоять у окна, даже не вспоминая о прошлом, а только ощущая его.

В дверь постучали.

— Войдите! — отозвался Олег Иванович, опускаясь в кресло.

Раньше он сидел на обычном стуле. Но годы брали своё, спина побаливала. Пришлось установить в кабинете кресло, которое Катаев иногда в шутку называл «барским».

В дверь вошёл молодой человек двадцати трёх-двадцати четырёх лет. Светловолосый, с решительным взглядом. Загорелое лицо говорило о том, что он много времени проводит на свежем воздухе.

— Здравствуйте! — сказал студент и остановился возле двери. — Разрешите?

— Да, входите, — кивнул Олег Александрович. — Что у вас?

— Андрей Синицын, — представился вошедший. — Вот.

Он протянул декану лист бумаги, исписанный крупным почерком.

Олег Александрович пробежал его глазами.

Заявление о переводе с дневного отделения на заочное.

Хм.

В общем-то, обычное дело. До четверти студентов подают такие заявления. Особенно те, что пришли в академию не сразу после школы, а отслужив в армии.

Это уже не школьники, а взрослые люди. Их часто интересует личная жизнь, семья, работа. А учёба отходит на второй план. Но бросать её жалко, вот и пишут заявления о переводе на заочное.

Понятная история. Но Олег Александрович был немного разочарован.

Будучи увлечённым наукой человеком, он любил тех, в ком видел жажду познания. Практика — великое дело! Но кто будет заниматься исследованиями, искать новые методы работы, устанавливать взаимосвязи? Кто будет снабжать практиков надёжной теоретической базой?

В стоящем напротив его стола юноше Олег Александрович видел ещё одну упущенную возможность.

Он с досадой забарабанил пальцами по крышке стола.

— Скажите, Андрей, а в чём причина перевода? Почему вы не хотите продолжать обучение на очном отделении?

Олег Александрович сверился с лежавшими перед ним документами.

— С успеваемостью у вас всё хорошо. «Хвостов» нет. Какие-то перемены в жизни?

— Да, Олег Александрович, — ответил Синицын. — Дело в том, что я устроился на летнюю практику егерем в охотхозяйство. И теперь меня очень просят остаться на постоянную работу.

— Егерем? — удивился Олег Александрович.

Это было не совсем то, чего он ожидал. И всё-таки...

— Скажите, вы понимаете, что работа егеря не требует высшего образования? Безусловно, это работа по вашему профилю, но... Я правильно понимаю, что научная деятельность вас не привлекает?

В глазах студента промелькнула досада.

Понятно. Не по душе нравоучения, но приходится терпеть.

— Вы понимаете, товарищ Синицын, что качество образования на заочном отделении заметно ниже? Что такое две сессии по сравнению с двумя полноценными семестрами? Очень многие знания пройдут мимо вас. Вряд ли вы сможете претендовать на место в аспирантуре после окончания учёбы.

Олег Александрович говорил это и сам понимал, что говорит в пустоту. Студенты, которые мечтают об аспирантуре, не подают заявления о переводе на заочное отделение.

— Я не подумал об этом, — к его удивлению ответил Синицын. — Мне казалось, что регулярно занимаясь, можно учиться нормально...

Он замолчал, пытаясь отыскать другие слова.

— Вам казалось!

Олег Александрович добавил в свой тон иронии. Совсем чуть-чуть, капельку — чтобы не обидеть студента, но показать своё отношение к его затее.

— Вы ведь уже знаете, что такое работа егеря? Как вы считаете — она оставляет достаточно времени для вдумчивой ежедневной учёбы?

Теперь в глазах студента декан увидел сомнение и продолжал:

— Очень сомневаюсь в этом. Безусловно, вы сможете выполнять задания. Но не более того! На настоящую учёбу ни сил, ни времени вам не хватит. Поверьте моему опыту. А знаете, что будет потом?

— Что? — чуть вскинув подбородок спросил Синицын.

Ого! Да он ещё и упрямый!

— На пятом курсе у вас начнутся настоящие трудности. Если вы не будете лениться — мы пойдём вам навстречу. Позволим подобрать тему дипломной работы, максимально близкую к вашей практической деятельности. Не без проблем, но вы защититесь и получите свой диплом. А потом пойдёте работать охотоведом, вот и всё.

Олег Александрович не удержался. Встал из-за стола и подошёл к окну, заложив руки за спину.

— Вы извините, что я говорю так откровенно. Иногда откровенность важнее вежливости. Возможно, вы не понимаете, но именно сейчас вы находитесь в точке выбора. И приняв неверное решение, закроете для себя другие возможности.

Декан замолчал и внимательно взглянул на студента.

— Я рад, что вам нравится работа. Энтузиазм говорит в вашу пользу. Но поверьте, должность егеря в охотхозяйстве — не предел мечтаний. Закончите образование, получите диплом. А уже потом решайте — куда идти дальше. Договорились? Возьмите ваше заявление.

— Нет.

Синицын покачал головой.

Олег Александрович поджал губы. Всё, как всегда. Не было никакого смысла в очередной раз распинаться перед... Неважно!

Он сел в кресло и подтянул к себе заявление.

— Ну, хорошо.

Достал из прибора авторучку, занёс её над листком. И опустил.

— Присядьте, Андрей!

Олег Александрович кивком головы указал на стул.

Синицын сел.

— Я задержу вас всего на пять минут. Но мне необходимо понять, почему вы настаиваете на переводе. Аргументируйте, пожалуйста!

И положил руки на стол, показывая, что готов слушать.

Через пять минут Олег Александрович поднялся из-за стола. Он подошёл к маленькому столику, который приютился в простенке между большими окнами.

— Что ж, признаю. Я не совсем верно оценил ваши мотивы, Андрей. Думал, что речь идёт о попытке найти более лёгкую дорогу. Скажите, вы сейчас откуда приехали?

— Из Волхова, — ответил Синицын.

Олег Александрович наморщил лоб.

— Где это?

— К северо-востоку. Сто двадцать километров от Ленинграда.

— Ага. Ехали, стало быть, часа три, если не больше? Хотите чаю?

Не дожидаясь ответа, Олег Александрович воткнул вилку электрического чайника в розетку, спрятанную за портьерой. Он заранее предполагал, что студент из вежливости откажется.

— Спасибо, Олег Александрович! — неожиданно ответил Синицын. — С удовольствием!

Усмехнувшись про себя, декан открыл стоявшую на подоконнике пачку индийского чая. Утрамбовал порцию заварки в никелированное ситечко и опустил его в заварочный чайник. Когда вода закипела — залил заварку кипятком.

Всё это время он поглядывал в окно. Небольшие пушистые облака, стремительно плывущие на восток, напомнили ему разрывы зенитных снарядов в небе над немецким городом Зелов. Тогда они еле сумели вернуться...

Он развернул лежавший рядом с пачкой чая кулёк и высыпал печенье в специально приготовленную вазочку. Поставил вазочку на стол.

— Угощайтесь!

Разлил по кружкам душистый тёмно-коричневый чай, с удовольствием втянул приятный знакомый запах. Хороший чай Олег Александрович любил, это была его слабость.

Студент и преподаватель сидели друг напротив друга, осторожно прихлёбывая мелкими глотками горячий чай.

Наконец, Олег Александрович поставил кружку и сказал:

— Хорошо, Андрей! Я подпишу ваше заявление, но при одном условии. За время учёбы вы выполните кое-какую полевую работу. Если справитесь — она станет основой вашего диплома. Согласны? Так вы сможете на практике применить полученные знания.

— Согласен, — ответил Синицын. — Что нужно делать?

***

Я вышел из здания академии и по привычке оглянулся на фасад. До самых окон второго этажа он зарос блестящим тёмно-зелёным плющом. Мне показалось, что в одном из окон я разглядел фигуру декана.

Махать ему рукой я не стал — это было бы недопустимым панибратством. Развернулся и через парк академии пошёл в сторону проспекта Карла Маркса к остановке трамвая.

Олег Александрович поставил передо мной очень интересную задачу — оценить степень поражённости вредителями хвойных лесов на моём участке. Вредители хвойных деревьев были основной специальностью его научной работы. И теперь он, фактически, предлагал мне принять в ней участие.

Это было почётное и ответственное предложение. И очень большая работа по сбору данных.

Наверное, я мог бы отказаться. Моя основная работа загружала меня настолько, что свободного времени почти не оставалось. Но я понимал, что Олег Александрович даёт мне шанс заняться чем-то большим, чем просто работа. И я согласился.

За чаем мы коротко обсудили методику сбора данных. Олег Александрович пообещал в скором времени выслать подробные указания и формы отчётности.

— Но и про учёбу не забывайте! — напомнил декан. — Все работы должны сдаваться точно в срок. Если увижу, что вы отстаёте и не справляетесь — нам придётся пересмотреть нашу договорённость.

Да, это была возможность принять участие в настоящей научной деятельности. К тому же — очень полезной и важной для страны. И я не собирался упускать эту возможность.

Даже предстоящее расставание с Катей не так сильно огорчало меня. Если у нас всё по-настоящему — то её отъезд ничего не изменит. Будут выходные и каникулы, мы сможем встречаться.

Я и сам не замечал, как постепенно становлюсь оптимистом. Видимо, сказывалось пьянящее чувство пребывания в молодом теле. Да и страна вокруг была совсем не та, к которой я привык за последние сорок лет своей прошлой жизни.

Здесь люди ещё ощущали свою причастность к чему-то важному, большему, чем просто быт и работа ради денег.

Трамвай неторопливо громыхал по Торжковской улице, мимо будущей станции метро к Каменному острову. Там, в парке возле онкологического диспансера у меня была назначена встреча с врачом, которого нашёл Георгий Петрович.

По Большой Невке в сторону Елагина острова уходила целая флотилия спортивных гребных лодок. Я поневоле залюбовался точными и сильными движениями гребцов.

Трамвай пересёк Ушаковский мост, миновал небольшую, полускрытую зеленью старую церковь и остановился. Я вышел на тротуар, повернул направо и вошёл в парк сквозь открытые ворота в невысокой чугунной ограде. Взглянул на часы — до назначенной встречи с доктором Игорем Эдуардовичем Молле оставалось всего десять минут.

По телефону мы договорились встретиться в парке, на скамейке слева от входа в онкологический диспансер. Я предупредил Игоря Эдуардовича, что приеду издалека, на что он не слишком довольным голосом попросил не опаздывать.

— С часу до двух у меня обеденный перерыв, — сказал Игорь Эдуардович. — А затем обход больных.

Я отыскал нужную скамейку. Она стояла в тени старых ив, гибкие ветки которых нависали над дорожкой. Прохладный речной ветер шевелил узкие серебристые листья.

— Андрей Иванович? Здравствуйте!

Стройный курчавый брюнет внимательно рассматривал меня сквозь стёкла прямоугольных очков.

Я пожал протянутую руку.

— Здравствуйте, Игорь Эдуардович! Спасибо, что согласились встретиться.

— Давайте присядем, и вы расскажете, что вас беспокоит.

Игорь Эдуардович махнул рукой в сторону скамейки.

— Времени у меня немного, а Георгий Петрович очень просил вам помочь. Поэтому лучше я буду задавать вопросы. Итак, вас беспокоит собственное самочувствие?

— Нет.

Я покачал головой.

— Я обратился к вам по поводу моего отца.

— Понятно, — кивнул Игорь Эдуардович. — Анализы вы уже сдавали?

— Пока нет.

— Тогда первым делом нужно сдать анализы в районном диспансере. Получите результаты, и сразу же привозите их ко мне. А пока нам просто не о чем говорить.

Игорь Эдуардович поднялся. Было видно, что определённость он ценил выше вежливости. Это качество мне нравилось.

— Игорь Эдуардович!

Я помолчал, но решился.

— Существует вероятность, что анализы ничего не покажут... пока.

Молле повернулся ко мне.

— Поясните.

Чёрт! Как объяснить ему, чего я от него добиваюсь?

— Игорь Эдуардович! Я прошу десять минут. Даже пять. Думаю, этого времени мне хватит, чтобы объяснить.

— Ну, хорошо.

Игорь Эдуардович уселся обратно на скамейку.

— Существует большая вероятность, что мой отец в течение ближайших трёх лет может заболеть раком лёгких, — сказал я. — Но сейчас он, скорее всего, ещё здоров.

Никак не показывая удивления, Игорь Эдуардович молча почесал кончик острого носа. Помогать мне наводящими вопросами он не собирался.

— Есть ли какая-нибудь возможность предотвратить рак? Сделать так, чтобы он вообще не заболел.

— Ах, вот вы о чём! Что ж, на этот вопрос ответить не сложно. Но ответ вам, к сожалению, не понравится.

Игорь Эдуардович снял очки и посмотрел сквозь них вдаль.

— Профилактики рака пока не существует. Недостаточно изучена его природа и причины возникновения. Только ранняя диагностика и последующее лечение дают шансы. Причём, чем раньше поставлен диагноз — тем эти шансы выше.

Я почувствовал отчаяние.

— Понятно. А диагностика возможна по результатам анализов, правильно?

— Совершенно верно, — кивнул Игорь Эдуардович.

— И заранее ничего сделать нельзя. Только сдавать анализы. А с какой периодичностью?

Я всё больше утверждался в мысли, что зря потревожил Игоря Эдуардовича.

Игорь Эдуардович пожал плечами.

— Один раз в год, можно — два.

— А чаще?

— Послушайте, Андрей Иванович!

Молле снова посмотрел на меня.

— В этом нет никакого смысла, поверьте. Ну, а если анализы что-то выявят — тогда сразу ко мне.

Я понял, что разговор закончен, и поднялся со скамейки.

— Спасибо, Игорь Эдуардович!

— Не за что, Андрей Иванович! Вы уверены, что рассказали мне всё, как есть?

Доктор секунду помедлил, потом тряхнул головой и решительно направился к зданию.

***

— Ой, здравствуйте! Вы Андрей Иванович Синицын, да? Проходите, пожалуйста! Папа у себя в кабинете — это вот здесь.

Симпатичная круглолицая девушка улыбнулась мне, закрыла входную дверь на замок и убежала куда-то вглубь квартиры.

Я разулся, одновременно оглядывая квартиру.

Да, ничего себе живут генералы!

Высокие потолки, украшенные лепными розетками, просторный коридор. Большое зеркало в потемневшей ореховой раме. Откуда-то из глубины — наверное, из кухни — умопомрачительный запах жареного мяса.

Интересно, курица, или свинина?

Я постучал в дверь кабинета, и она немедленно открылась. На пороге стоял Георгий Петрович.

— А, Андрей Иванович? Вовремя! У Галины Петровны уже и стол накрыт. Идём, идём обедать!

Георгий Петрович взял меня под руку и повёл в направлении божественных запахов.

— Вот, здесь ванная. Можешь вымыть руки. Полотенце бери вот это, не стесняйся.

Ванная комната в генеральской квартире размерами больше напоминала гостиную. В ней даже окно было — с видом в уютный зелёный двор. На окне висели простенькие ситцевые занавески. Задёрнув их, я понял, почему вместо тяжёлых дорогих штор хозяева выбрали дешёвый ситец — он прекрасно пропускал дневной свет.

Посреди помещения стояла большая чугунная ванна на витых ножках с головами львов. Судя по виду — ещё дореволюционная. Эмаль местами была сколота, но, несмотря на это, ванна производила очень солидное впечатление.

Я повернул вентиль медного крана, затем — другой. Струйка воды окрепла и стала тёплой.

Ври, чёрт побери! Оказывается, горячая вода в квартире — не выдумка и не роскошь, а вполне обычное дело.

Я тщательно намылил руки и сполоснул их под горячей водой. Затем крепко завернул краны и вытер ладони небольшим вафельным полотенцем.

— Ну, где ты там, Андрей Иванович?

Генерал уже ждал меня за дверью.

— Идём, идём!

Странно, но столовая оказалась даже меньше ванной. В ней помещался стол, вокруг которого стояли восемь стульев, но проходить за стульями можно было только вдоль стен.

— Причуды царской планировки помещений, — усмехнулся Георгий Петрович, заметив мой взгляд. — Ты проходи, Андрей Иванович, проходи!

Генерал указал мне на стул рядом с собой.

— У нас сегодня борщ и котлеты с пюре. А пока — давай-ка за встречу!

Георгий Петрович взял со стола графин и разлил по хрустальным рюмкам холодную водку.

Глава 9

— Прошу в мой кабинет, Андрей Иванович!

Георгий Петрович вытер салфеткой губы и встал из-за стола.

— Лиза, принеси нам кофе, пожалуйста!

Я тоже отодвинул стул и поднялся.

— Спасибо, Галина Петровна!

Это был настоящий семейный обед — чинный, с переменой блюд, с неторопливыми разговорами за столом. Наверное, я бы заскучал, но Галина Петровна и Лиза с таким интересом расспрашивали меня о работе егеря и жизни в Черёмуховке, что я увлёкся.

Мимоходом рассказал и о том, что перевожусь на заочное отделение и буду принимать участие в настоящей научной работе под руководством декана.

— Буду определять количество вредителей хвойных деревьев на своём участке леса. В зависимости от это можно будет выработать рекомендации для Министерства лесного хозяйства по защите лесов.

— Очень интересно! — улыбнулась Галина Петровна. — А разве у ёлок и сосен так много вредителей? Я знаю только короеда... кажется.

Я кивнул.

— Короеды, долгоносики, тли... И ещё множество насекомых.

— Надо же! — удивилась Галина Петровна. — А мне казалось, что ёлки колючие и невкусные.

Генерал только посмеивался, глядя на жену влюблёнными глазами. Было совершенно ясно, что у них в паре всё хорошо, несмотря на возраст и время, которое они прожили вместе. А может быть, наоборот — благодаря этому времени.

Галина Петровна принялась убирать со стола, а Георгий Петрович настойчиво повёл меня к себе в кабинет. Вслед за нами дочка генерала внесла поднос с двумя маленькими чашечками, от которых шёл пар и умопомрачительный кофейный запах.

— Настоящий, молотый, — гордо сказал генерал. — Не цикорий с ячменём.

Я с удивлением разглядывал большой квадратный кабинет с высоким окном, из которого открывался замечательный вид на Неву и разноцветные, украшенные лепниной дома на другом берегу. Слева виднелся Кировский мост, а за ним — серые бастионы Петропавловской крепости.

Боком к окну стоял письменный стол, обтянутый красным сукном. Рядом, на маленьком столике — два телефонных аппарата.

Георгий Петрович сделал маленький глоток из своей чашки, а затем достал из застеклённого шкафа початую бутылку армянского коньяка.

— Спасибо, Георгий Петрович, но я не буду — запротестовал я. — Мне ещё домой добираться.

Георгий Петрович только отмахнулся.

— Рустам отвезёт тебя на вокзал. Да мы по чуть-чуть. Садись, Андрей Иванович! У меня к тебе есть разговор.

Генерал усадил меня в глубокое и мягкое кожаное кресло возле низкого журнального столика, а сам уселся на диван. Коньяк он, и вправду, наливал по чуть-чуть — на самое донышко больших пузатых бокалов.

— Глоток коньяка и сразу же глоточек кофе. Попробуй, Андрей Иванович!

Я попробовал — это было, действительно, вкусно. Терпкий коньяк прокатывался по языку, а затем его смывала обжигающая кофейная горечь.

— Я иногда думаю, что в жизни должно быть место удовольствию, — задумчиво сказал Георгий Петрович. — А ты, Андрей Иванович, как считаешь?

Я пожал плечами.

— Смотря, что считать удовольствием. Вкусная еда и напитки — это неплохо. Но когда голоден — обычный кусок хлеба покажется вкуснее самых изысканных блюд. Усталый человек с удовольствием заснёт и на голой земле, а бездельник будет без сна ворочаться на перине.

Я смутился, осознав, что говорю банальные вещи. Но Георгий Петрович внимательно слушал меня.

— Как прошла встреча с Игорем Эдуардовичем? — спросил он.

За столом генерал не спрашивал об этом. Видимо, чтобы не вызвать ненужных расспросов.

Я покачал головой.

— К сожалению, не совсем так, как я рассчитывал. Игорь Эдуардович сказал, что мер по профилактике рака не существует. Единственный выход — регулярно сдавать анализы.

— Понятно.

Георгий Петрович покивал и сделал ещё один глоток коньяка.

В глубине квартиры раздался мелодичный звонок, похожий на церковный колокол.

— А вот и Владимир Вениаминович! — сказал генерал. — Мой давний друг. Он очень хотел с тобой познакомиться, Андрей Иванович.

Георгий Петрович легко поднялся с дивана навстречу гостю.

Владимир Вениаминович оказался крупным бородатым мужчиной лет шестидесяти с приветливой доброй улыбкой. Голос его рокотал, словно бас протодьякона, но не раздражал, а наоборот — успокаивал.

— Георгий, дорогой, здравствуй!

Гость обнял генерала, и тот почти утонул в мощных объятиях.

Георгий Петрович похлопал гостя по широкой спине.

— Познакомься, Володя! Это Андрей Иванович — егерь с Елового озера.

— Очень рад!

Владимир Вениаминович протянул мне мощную мясистую ладонь. В такой ладони запросто можно было плющить подковы. Но рукопожатие гостя было осторожным, хотя и крепким.

— Очень много слышал о вас, и о ваших угодьях! — дружелюбным басом сказал Владимир Вениаминович. — И теперь мечтаю приехать к вам на охоту.

Здороваясь с генеральским гостем, я отметил одну любопытную особенность. Несмотря на мощный голос и внушительные габариты, Владимир Вениаминович не доминировал над окружающими. Наоборот — в его присутствии чувствовались спокойствие и уют.

Наверное, это благодаря его искренней и приветливой улыбке, подумал я.

Генерал достал из шкафа ещё один бокал.

— Ну, давайте — за встречу! Сколько мы не виделись, Володя?

— С прошлого декабря, — улыбнулся Владимир Вениаминович.

Георгий Петрович сокрушённо покачал головой и разлил коньяк по бокалам.

— Надо встречаться почаще. В нашем возрасте это особенно важно.

Генерал и гость устроились на диване — он был достаточно просторен, чтобы не стеснять их. Я снова опустился в кресло. Кожаная обивка уютно обняла меня.

— Я держу спаниелей и фокстерьеров, — рассказывал Владимир Вениаминович. — Обожаю эти породы. Чрезвычайно умные собаки!

Я улыбнулся. Давно заметил, что крупные мощные люди предпочитают небольших питомцев. Наверное, это связано с тем, что большая собака даёт чувство защищённости, а сильные люди в нём не нуждаются.

— Хотел бы приехать к вам на открытие сезона — поохотиться со спаниелем на утку. Ну, а как откроется охота на лису и енота — тогда уж с фоксиками! Примете, Андрей Иванович?

— С удовольствием! — ответил я. — Только на барсука вам надо будет оформить разрешение у Тимофеева в охотобществе. Вы знакомы с ним?

— С Александром Сергеевичем? Конечно!

Владимир Вениаминович вытащил из кармана позолоченные часы на длинной цепочке. Когда он открыл верхнюю крышку, послышался мелодичный звон.

— Только не говори, Володя, что ты спешишь! — возмутился генерал. — Так давно не виделись!

— Что ты, Жора! До девятнадцати часов я совершенно свободен. Так что с удовольствием попробую твой коньяк и кофе, которым ты так гордишься. Расскажите, Андрей Иванович — как вам живётся в лесной глуши? Знали бы вы, как я вам завидую! В большом городе трудно вырваться из суеты, нет времени остановиться, подумать о жизни. Так вот хоть вас послушать.

Владимир Вениаминович умел слушать. Он, не отрываясь, следил за выражением моего лица, задавал наводящие вопросы, вникал в мельчайшие подробности. И — понимал. Верно понимал всё, о чём я говорил, и даже невысказанное. А ведь это редкое качество хорошего слушателя.

Рассказывая, я как будто заново переживал эти полтора месяца в Черёмуховке. Снова пробирался сквозь заросли к каньону в верховьях Песенки, чтобы увидеть голубого зимородка. Плыл на лодке по утреннему озеру. Слышал плеск крупной щуки в прибрежных корягах. Выслеживал раненого кабана вместе с Георгием Петровичем.

Владимир Вениаминович расспрашивал не только об охоте, но и о жизни в деревне. Эта жизнь не казалась ему скучной. Наоборот — он искренне завидовал её простоте и обстоятельности.

Когда я мельком упомянул о медитациях на берегу реки, он оживился.

— Это прекрасное дело! Чрезвычайно успокаивает нервную систему, позволяет привести в порядок мысли. И никакой мистики, как считают невежественные люди! Помнишь, Жора, я два года назад ездил в Индию? Так вот тамошние йоги научили меня методикам расслабления, из которых и берёт начало медитация. Это просто и гениально! Сейчас я вас научу, Андрей Иванович. Закройте глаза!

Невольно повинуясь его голосу, я закрыл глаза.

— Расслабьтесь. Дышите ровно и свободно. Не нужно ни о чём думать. Вы слышите только мой голос. Ваши руки и ноги тяжелеют, их наполняет приятное тепло. Отпустите мысли. Позвольте им течь свободно и легко, словно воде. Вы видите текущую воду, Андрей Иванович?

— Вижу, — ответил я.

— Прекрасно. Следите за её течением. Она унесёт все заботы, все тревоги. Расслабьтесь. Просто следите за водой и слушайте мой голос.

Я и в самом деле видел неторопливое течение Песенки. Отражение зеленеющих деревьев, которые росли на берегу. Лениво шевелящиеся кувшинки и стаи рыбьей молоди в тёмной глубине.

Слышал журчание воды, шум ветра в листве и пение птиц. Голос Владимира Вениаминовича вплетался в эти звуки, но не тревожил сознание, не будоражил его, а успокаивал, успокаивал, успокаивал...

Я открыл глаза и непонимающим взглядом обвёл кабинет. Я по-прежнему сидел в кресле, но теперь был накрыт тёплым уютным пледом. Владимир Вениаминович и генерал всё так же сидели на диване и о чём-то тихо беседовали. Перед ними на столике стояла почти пустая бутылка коньяка. Табачный дым уплывал в приоткрытую форточку, из-за которой слышался шум машин на набережной.

— Я что, уснул? — смутился я.

Владимир Вениаминович улыбнулся.

— Не смущайтесь, Андрей Иванович. Вы просто устали. Рано поднялись, долго ехали. У вас был очень насыщенный день. Вот организм и потребовал отдыха.

Он повернулся к генералу.

— Жора, организуй Андрею Ивановичу своего знаменитого кофе! И лучше с молоком.

Генерал без споров поднялся с дивана и вышел за дверь.

— А сколько сейчас времени? — спросил я. — У меня же электричка.

Владимир Вениаминович вытащил из кармана свои часы, открыл крышку и посмотрел.

— Не волнуйтесь, Андрей Иванович! Сейчас только начало шестого. А электрички в вашу сторону ходят до позднего вечера. Сейчас выпьете кофе, и водитель Георгия Петровича отвезёт вас на вокзал.

Он улыбнулся.

— Спасибо вам за потрясающий рассказ! Я словно сам побывал у вас в Черёмуховке. Вы — счастливый человек, Андрей Иванович! Очень надеюсь как-нибудь приехать к вам в гости.

— Конечно, приезжайте! — искренне ответил я. — Вот сейчас приведём в порядок базу, и буду ждать вас. А хотите — приезжайте прямо в Черёмуховку. Уверен, вам понравится.

— И я в этом совершенно уверен! — подхватил Владимир Вениаминович. — А вот и ваш кофе! Умм, какой запах! Жора, это божественно! Надеюсь, ты захватил чашечку и для меня?

— Совсем охренели — генерала за кофе гонять! — проворчал Георгий Петрович, придерживая дверь кабинета ногой. В руках у него был поднос с чашками.

Произнося эти грозные слова, Георгий Петрович ухмылялся чуть ли не до ушей.

Я поднялся, взял у него из рук поднос и поставил на стол. Кроме чашечек с кофе на подносе была тарелка с нарезанными колбасой и сыром и вазочка со слоёным печеньем, которое в народе называлось «ушками».

— Галина Петровна строго-настрого запретила выпивать без закуски! — объяснил Георгий Петрович.

Я растерянно пил кофе с молоком и кое-как поддерживал беседу на разные темы. А старые друзья тем временем совсем разошлись.

— Ну, что, Володя! Готовь своих собачек! Через три недели открытие сезона!

Генерал даже потёр руки от предвкушения.

— Кстати, как там мои солдаты? Строят домики?

— Строят, Георгий Петрович, — кивнул я. — Недавно мы с ними браконьеров поймали. Ребята здорово помогли.

Я рассказал историю с незадачливыми рыбаками.

Наконец, генерал взглянул на часы.

— Пора тебе, Андрей Иванович. Рустам с машиной внизу. Передавай привет отцу. Анализы сделайте, как сказал доктор. И если что — сразу к нему, он не откажет. Это я тебе обещаю. Ну, а мы на открытие охоты выберемся к тебе. А может, и раньше, если время позволит.

Я попрощался с Владимиром Вениаминовичем и вышел в прихожую. Генерал вышел за мной.

— Провожу. Если соберёшься в Ленинград — звони и заезжай без стеснения. Мы тебе всегда рады.

— Спасибо, Георгий Петрович!

— Тебе спасибо, Андрей Иванович! Я рад, что мы познакомились.

Генерал протянул мне руку и открыл дверь.

— Ну, бывай, егерь!

Перепрыгивая через невысокие ступеньки, я быстро сбежал вниз по широкой лестнице. Состояние было лёгким и радостным, словно я хорошенько выспался и отдохнул. Странно — задремал-то я на полчаса, не больше.

Я вышел в тихий зелёный двор генеральского дома и увидел у подъезда знакомый «УАЗ». В машине скучал Рустам. Увидев меня, он заулыбался и приглашающе махнул рукой.

— На вокзал? — спросил он.

— Ага.

Я захлопнул дверцу кабины, и Рустам завёл мотор. Машина выкатилась на набережную.

Откинувшись на жёсткую спинку сиденья, я перебирал в памяти сегодняшний день.

Всё складывалось удачно. Кроме поездки к врачу, но этого следовало ожидать. Медицина не всесильна, увы. Ладно! Значит, будем сдавать анализы. И не провороним начало болезни, как в прошлый раз. Я не позволю!

Вот только как уговорить отца, чтобы не пугать его?

Задумавшись над этой проблемой, я не замечал дороги, по которой мы ехали, и очнулся только, когда машина затормозила у входа в Московский вокзал.

И тут меня словно обдало холодной водой.

Чёрт!

Владимир Вениаминович, Индия, расспросы о медитации... А потом я уснул.

Да это же был гипноз! Я вспомнил рокочущий, успокаивающий голос. Точно! Он загипнотизировал меня, потому я и уснул.

Что же я наболтал им под гипнозом? И зачем Георгий Петрович это устроил? В чём он меня заподозрил? И... и что теперь будет?

А может, я ошибся? Уснул от усталости, а теперь придумываю себе чёрт знает, что? Мало ли, какой у человека голос...

Не замечая, что машина давно стоит, я лихорадочно прокрутил в памяти весь последующий разговор. Да нет! Генерал и Владимир Вениаминович вели себя совершенно естественно, расслабленно. Совсем не так, как вели бы себя люди, которые узнали, что перед ними — попаданец из будущего.

Немного успокоившись, я вылез из машины. Рустам удивлённо глядел на меня.

— Рустам, — спросил я. — А Георгий Петрович в каких войсках служит? Если, конечно, это не тайна.

— Да какая там тайна! — улыбнулся Рустам. — Пехота обыкновенная.

Я пожал ему руку и пошёл в зал ожидания. До электрички оставалось полчаса.

***

Георгий Петрович подошёл к окну и проводил взглядом выехавший из арки дома «Уазик». Заложил руки за спину и повернулся к Владимиру Вениаминовичу.

— Ну? Что скажешь, Володя?

Владимир Вениаминович покачал головой.

— Даже не знаю, что сказать. Удивил ты меня Жора! Крепко удивил. И как только ты умудряешься отыскивать подобные приключения?

— Знал бы — подписку бы с тебя взял о неразглашении, — угрюмо сказал генерал.

— Так и возьми, — миролюбиво согласился Владимир Вениаминович. — Я и сам о таком говорить поостерегусь.

Генерал взял чашечку с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился.

— Володя, ты опытный психотерапевт. Не мог парень соврать? Или просто...

Георгий Петрович выразительно постучал себя пальцем по виску.

Владимир Вениаминович улыбнулся.

— Соврать не мог. И с головой у него всё в порядке. Он действительно верил в то, о чём рассказывал. И это не постороннее внушение. Внушение всегда можно определить — по заученным оборотам речи, по мимике и другим признакам. Нет, он прожил всё, что мы слышали. Но что из этого — реальность, а что — его воображение? Тут надо разбираться долго.

— Ну, если верить Синицыну, время у нас есть. Десять лет.

Генерал неожиданно усмехнулся.

— Нет, Жора, — мягко поправил его Владимир Вениаминович. — Времени у нас нет. В этот раз я взял парня неожиданностью. Но больше такой фокус не пройдёт. Если при встрече со мной он регулярно начнёт засыпать — то мгновенно заподозрит неладное. И всё поймёт. Если уже не понял — он ведь далеко не дурак, и должен держаться настороже. Спроси-ка Рустама — как он вёл себя по пути на вокзал.

Глава 10

— Знаешь что, Георгий! — сказал Владимир Вениаминович и снова взглянул на часы. — Пойдём-ка, прогуляемся на свежем воздухе!

Он демонстративно поморщился и помахал рукой перед носом, разгоняя табачный дым.

— Ты же домой спешил, — напомнил другу генерал.

— Спешил. Но теперь я не уйду, пока не узнаю — что ты решил. Идём-идём на воздух!

Мужчины вышли в прихожую.

— Галина Петровна! — окликнул генерал супругу. — Мы с Володей прогуляемся по набережной. Засиделись что-то.

— Давно пора, — одобрительно кивнула жена генерала, появляясь в прихожей. — А я пока кабинет проветрю. Ужин через полтора часа, не опаздывай, пожалуйста.

Георгий Петрович хмыкнул было, но Владимир Вениаминович остановил друга.

— Я прослежу, — улыбнулся он Галине Петровне.

На лестнице генерал снова хотел что-то сказать, но осёкся, оглянувшись по сторонам. Психотерапевт заметил это и одобрительно кивнул.

— Если у вас паранойя — это ещё не значит, что за вами не следят, — произнёс он, выходя на улицу. — А вот и Рустам!

«Уазик» как раз въезжал в арку двора. Он лихо развернулся на пустом асфальтовом пятачке и задним ходом встал на привычное место под окнами генеральской квартиры.

— Отвёз? — спросил Георгий Петрович выпрыгнувшего из кабины Рустама.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! — весело отрапортовал сержант.

— По дороге ничего необычного не случилось? Всё в порядке?

— Так точно! Андрей Иванович всю дорогу о чём-то думал. А у самого вокзала встрепенулся, словно что-то вспомнил. И спросил меня, в каких войсках вы служите.

Рустам улыбнулся.

— Ну, дальше! — нетерпеливо сказал генерал.

— Я ответил, как вы приказали. Андрей Иванович успокоился и пошёл на электричку.

— Хорошо, Рустам. До завтра свободен. Завтра — как обычно.

— Есть, товарищ генерал-лейтенант! Разрешите выполнять?

— Разрешаю.

Мужчины пропустили «Уазик», прошли под аркой и вышли на набережную. Георгий Петрович хотел было повернуть на узкий тротуар, идущий вдоль дома. Но психотерапевт укоризненно окликнул его:

— Жора! Сколько раз тебе повторять, что гулять надо как можно ближе к реке и деревьям. И как можно дальше от дорог и выхлопных газов. Идём!

Он взял друга за локоть и перевёл через дорогу к гранитному парапету.

— Чувствуешь? Совсем другое дело!

Вдоль реки, и правда, гуляли волны тёплого летнего ветра. И даже слышался запах тополей и лип, растущих на широком газоне вдоль набережной.

Владимир Вениаминович опёрся на парапет.

— Давай сделаем так, — сказал он генералу. — Я буду задавать вопросы, а ты мне дашь ответы, какие сможешь. Так получится быстрее, и картина выйдет более полной. Согласен?

— Снова твои «психические» штучки? — усмехнулся Георгий Петрович. — Ладно, спрашивай.

— Для начала скажи — почему ты вообще затеял этот сеанс? Что тебя насторожило?

Генерал помолчал, собираясь с мыслями.

— Вообще-то, я просто хотел помочь парню, — сказал он. — Уж больно сильно он тревожился об отце. И заметь — без всяких видимых причин! Он вёл себя так, словно точно знал, что его отец заболеет. Просил найти врача. Не поленился сразу же приехать. И Игоря Эдуардовича расспрашивал о профилактике рака. А между тем, анализы его отец ещё даже не сдавал. Понимаешь?

— Понимаю, — задумчиво кивнул психотерапевт. — Будь это обычная тревога — он начал бы с анализов. А в зависимости от их результатов либо успокоился бы, либо кинулся искать врача.

— Абсолютно верно! А он всё сделал наоборот. Вот я и заподозрил, что парень немножко не в себе. Вбил в голову, что отец непременно заболеет. Ты же знаешь, что так бывает. И решил, что ты сможешь ему помочь.

— Ясно. А почему просто не отправил его ко мне? Зачем эта случайная встреча? Давай, Жора, говори. Нам теперь вместе разбираться с этим делом.

— Не дави на меня, — покачал головой генерал. — Я твои приёмчики насквозь вижу.

Он задумчиво провёл ладонью по шершавому парапету и медленно пошёл вдоль реки. Владимир Вениаминович шёл рядом.

— Странным он мне показался. Молодой парень, а держится уверенно. Но и дерзости в нём нет, дури юношеской. Вот вспомни себя в двадцать с небольшим — как бы ты себя вёл, увидев целого генерала? Да если его ещё на охоту вести надо!

Владимир Вениаминович задумался.

— Нервничал бы. Гадал, как всё пройдёт. Суетился.

— Ну, вот! — кивнул Георгий Петрович. — А Андрей себя вёл не просто спокойно. Он нас по номерам расставил. И когда подранка добирали — руководил, как егерю и положено. Понимаешь? Словно не впервые в такой ситуации. А ведь Сашка Тимофеев его только-только на работу взял. У меня глаз намётанный — я эту странность сразу увидел.

— Тебя работа к этому обязывает, — кивнул психотерапевт.

— Я тогда всю его биографию поднял без шума, просто, на всякий случай. Вдруг парень не тот, за кого себя выдаёт. Предположил, что его ко мне могли подослать — желающих много, сам знаешь нашу службу.

— Нашёл что-нибудь интересное? — поинтересовался психотерапевт.

Георгий Петрович помотал головой.

— Ничегошеньки. Отец — рабочий, мать тоже на производстве трудится. Есть младший брат и сестра. Закончил среднюю школу, отслужил в армии, поступил в институт. Биография простая, как сапог. Охотой увлекается с детства, благодаря отцу. Вот и пошёл егерем на практику.

Георгий Петрович снова остановился. Как раз в этом месте на набережную падала тень от раскидистой липы и позволяла укрыться от солнца.

— Я все материалы внимательно прочитал и обрадовался, чего греха таить. Думал — парень рассудителен не по годам, с таким легко будет. Решил помогать ему понемногу, чем могу.

— К себе взять не думал? — спросил Владимир Вениаминович.

— Зачем? — удивился генерал. — Да и не пойдёт он. А раз так — то и разговор заводить нет смысла. Но вот когда он про отца заговорил, я и обратился к тебе. Решил, что в домашней обстановке всё проще пройдёт, парень беспокоиться перестанет. А оно вон, как повернулось!

— Это чутьё, Жора. Твоё знаменитое чутьё. И слава богу, что оно тебя не подвело. Я ведь приём не один веду — с ассистентом. Да ещё под запись. Представляешь, если бы он в моём кабинете такое рассказал? Пришлось бы парню диагноз лепить.

Владимир Вениаминович сорвал с липы листок, покатал его в пальцах и с улыбкой принюхался к горьковатому запаху. Со стороны вполне могло показаться, что двое немолодых мужчин разговаривают о чём-то хорошем, приятном для обоих.

— Ладно, с этим всё понятно. А что мы теперь будем делать?

— Думать, — твёрдо сказал генерал. — Как следует думать прежде, чем сделать любой шаг. Информация эта бесценна. Но в первую очередь, она не должна повредить Андрею.

— И нам, — добавил психотерапевт.

— И нам, — согласился Георгий Петрович. — Но ему — в первую очередь. Поэтому — никаких движений, ни малейших действий. Даже встречаться пока не будем. До открытия охоты я всё, как следует, обдумаю. А там опять посоветуемся.

— На всякий случай, Жора, напоминаю, что пока Андрей Иванович почти ничего нам не рассказал. Только о своей прошлой жизни, да и то в общих чертах. И во второй раз фокус с гипнозом не пройдёт.

— Да помню я, — отмахнулся генерал. — И не собираюсь просить тебя о чём-нибудь подобном.

— Вот и хорошо, — заключил Владимир Вениаминович. — А сейчас мне пора. Семья ждёт.

— Вызвать тебе такси?

— Не надо. На троллейбусе быстрее доберусь.

Мужчины попрощались, и Владимир Вениаминович быстро пошёл по набережной в направлении Литейного моста. Его лёгкая походка совершенно не вязалась ни с возрастом, ни с комплекцией психотерапевта.

Георгий Петрович посмотрел ему вслед и с силой ударил ладонью по граниту парапета.

— Чёрт! Если б я мог отмотать эту ситуацию обратно! Старый дурак! Заподозрил на свою голову...

Генерал преувеличивал. Старым он не был, да и дураком его тоже бы никто не назвал.

***

Добравшись до Черёмуховки из Ленинграда, я окончательно уверил себя, что гипноз мне почудился. Никому и ничего я не разболтал о будущем.

И слава богу!

В лучшем случае мне бы просто не поверили и прописали соответствующее лечение. В стационаре, из которого не выйдешь без разрешения врача.

А вот в худшем...

Когда я сообразил, сколько бесценной по меркам специальных служб информации скрывается даже в моей дырявой голове — у меня похолодело в груди. Понятное дело, что, в основном, я помню только события своей собственной жизни. Как и любой нормальный человек. И штудировать перед сном википедию у меня не было привычки.

Но и тех сведений о будущем, которые каким-то чудом зацепились за мою память, любой разведке хватило бы с лихвой.

Так что если найдётся человек, который рискнёт поверить в мою историю — всю свою новую жизнь я проведу в камере под надёжной охраной. Ежедневно мне будут устраивать допросы и проверки, исколют непонятной химией, которая стимулирует память и развязывает язык.

Эти твари выжмут из меня всё до донышка, а потом тихо закопают на территории, огороженной колючей проволокой.

Как тебе такая перспектива, Андрюша? Не радует?

Впрочем, не сходи с ума, Андрей Иванович! Не преувеличивай, никто не будет за тобой охотиться, если только ты не подставишься сам. Современная наука категорически отвергает переселение душ. Вот и прекрасно!

Но есть ещё и случайности, вроде сегодняшней.

Несмотря на испуг, я был благодарен случившемуся — теперь брешь в обороне установлена, осталось только её заделать. Желательно, так, чтобы окружающие ничего не поняли.

Этим я и занялся почти сразу, как вернулся в Черёмуховку.

На следующее же утро после возвращения я отыскал Алексея Дмитриевича Воронцова. Учитель, как всегда, был в школе — клуб для учеников ещё работал. Родители могли быть спокойны — вместо того, чтобы целыми днями слоняться по улицам, их дети строили макеты кораблей и самолётов, выжигали и выпиливали, занимались лепкой, рукоделием и даже кулинарией.

Я застал Алексея Дмитриевича, когда он с ребятами оклеивал тонкой прочной бумагой ажурные крылья модели самолёта. Тщательно выструганный деревянный пропеллер на носу планера приводился в действие толстой авиамодельной резинкой. Значит, это не просто макет, а настоящая летающая модель!

— Доброе утро, Алексей Дмитриевич! — поздоровался я.

— Здравствуйте, Андрей Иванович!

Воронцов протянул мне руку.

— Неужели вспомнили о нашем уговоре?

Я смутился.

— Забыли? — усмехнулся Алексей Дмитриевич. — Немудрено. В последнее время на вас навалилось немало хлопот. Вы обещали рассказать ребятам о вашей работе.

— Да, я обязательно сделаю это, — пообещал я. — И лучше бы поскорее. Когда откроется сезон, боюсь, у меня снова не будет времени.

— А давайте завтра, — предложил Алексей Дмитриевич. — В это же время, прямо здесь.

Он обвёл рукой помещение актового зала, где собирались ребята.

— Хорошо, — кивнул я. — Завтра утром я у вас. Подготовиться так и не успел, но как получится — так и получится.

— Всё пройдёт замечательно, — улыбнулся Алексей Дмитриевич. — Я в вас полностью уверен. А как ваша поездка в Ленинград? Оформили перевод?

— Оформил. Кроме того, мне предложили возможность поучаствовать в научной работе. Буду изучать плотность поражения вредителями еловых лесов на моём участке. Потом эти данные, вместе с другими можно будет использовать для рекомендаций нашему Минлесхозу.

— Ого! — воскликнул Алексей Дмитриевич. — Растёте на глазах. Знаете — а ведь и в этом мы с ребятами можем вам помочь. Ну, подумайте — насколько проще будет выполнить такую работу большим коллективом!

— А ведь это верно! Спасибо за предложение, Алексей Дмитриевич!

— Так вы согласны? Отлично! Ребятам такая работа пойдёт только на пользу. Ну, и приключение выйдет отличное.

Алексей Дмитриевич в предвкушении потёр ладони.

— Но я правильно понял, что вы ко мне по делу? Нужна ещё какая-то помощь?

— Да, Алексей Дмитриевич. Я хочу с вами посоветоваться. Дело в том, что с одним моим знакомым приключилась неприятность. Его, можно сказать, ограбили.

Я не врал Воронцову. То есть, врал, но не совсем. Похожая история приключилась с моим отцом в начале восьмидесятых, и он часто с возмущением и удивлением рассказывал её. Вот я и запомнил.

— Ограбили? — удивился Алексей Дмитриевич. — Так нужно срочно обратиться в милицию.

Я покачал головой.

— Милиция тут вряд ли поможет. Дело было так. Мой знакомый шёл по улице. К нему подошла женщина, неожиданно взяла его за руку и стала что-то говорить. Он помнит, что женщина говорила быстро и настойчиво, но о чём был разговор — забыл совершенно. Мой знакомый впал в такое странное состояние...

Силясь вспомнить, я щёлкнул пальцами.

— Состояние транса, — подсказал Воронцов.

— Да, наверное, — согласился я. — В общем, когда он пришёл в себя, женщины уже не было рядом. И у него пропали все деньги. Не просто пропали. Он вспомнил, что сам отдал их той женщине по её просьбе.

— Внезапный гипноз, — сказал Воронцов. — Его ещё называют «цыганским».

— Вы слышали о таких случаях?

— Слышал. Это не такая уж редкая практика у уличных жуликов. И много денег отдал ваш знакомый?

— Кажется, рубля три с мелочью, — ответил я. — Но дело не в этом. Есть ли возможность защититься от такого гипноза?

— Ах, вот что вас интересует! — улыбнулся Воронцов. — Безусловно!

— Расскажете, Алексей Дмитриевич? Мой знакомый теперь опасается ходить по улицам. Хотел даже обратиться к врачу, но не знает — к кому пойти.

— В общем-то, ничего сложного. Такой гипноз действует только тогда, когда жертва не ждёт подвоха. Если человек насторожен — воздействие не удастся. А ведь ваш знакомый теперь настороже.

Я недоверчиво хмыкнул.

— В общем-то, да. Но не может же он опасаться всё время. Так недолго и с ума сойти.

— Согласен, — улыбнулся Алексей Дмитриевич. — А вы порекомендуйте ему медитации. Да-да, те самые, которые я вам показывал. Они отлично помогают.

— Правда? — удивился я. — А почему же...

К счастью, я вовремя прикусил язык, а Воронцов не заметил моей оговорки.

— Видите ли, гипноз — это очень древняя техника, — воодушевлённо говорил он. — И давно известно, что одни люди легко поддаются гипнозу, а другие — с большим трудом. Если коротко — это зависит от того, насколько уравновешена нервная система человека. Уличный гипнотизёр прежде, чем войти в контакт, сначала выбивает жертву из равновесия. А медитации отлично помогают его удерживать. И ещё...

— Внимательно слушаю, — кивнул я.

— Если жертва заранее знает о гипнозе и не хочет ему поддаваться — даже у самого сильного гипнотизёра ничего не выйдет. Ведь гипноз строится на доверии жертвы. Если его нет — то и гипнотический контакт невозможен.

Воронцов задумчиво почесал бровь.

— Разве что страх... но это к делу не относится.

— Значит, моему знакомому достаточно проявить немножко недоверия к незнакомцам, и бояться нечего?

— В общем и целом — именно так, — подтвердил Алексей Дмитриевич.

Я испытал небывалое облегчение и с трудом скрыл его от Воронцова.

— Спасибо, Алексей Дмитриевич! А знаете что? Может быть, я выступлю перед ребятами прямо сейчас? Вон их сколько здесь? И не станем откладывать на завтра.

— Почему бы и нет? Только дайте мне минут сорок, чтобы собрать всех остальных желающих. А мы с вами пока можем попить чаю у меня в кабинете.

***

В воскресенье мы с Катей поехали на озеро. Весь остаток недели я пропадал на базе. Кормил и выгуливал собак, которые потихоньку привыкали ко мне. Проверял лодки и вёсла, выкосил вымахавшую за месяц траву. На следующей неделе Тимофеев обещал привезти комплекты свежего белья и краску, чтобы к сезону выкрасить домик базы.

Солдаты приезжали ежедневно, и уже подвели оба домика под крыши и поставили стропила из пахучих сосновых жердей. Доски для кровли перевезли через озеро на лодках. Плавать пришлось трижды.

— Проложить бы дорогу по берегу, — деловито сказал Володя. — Ты поговори с генералом, Андрюха! Здесь работы — на пару дней, не больше.

— Подумаю, — усмехнулся я.

Но самое главное, что я успел сделать — очистил бывший дом Жмыхина от всех следов пребывания прежних хозяев. Утвари набралось чуть ли не на машину. Всё это добро аккуратно погрузили в кузов «ЗИЛа» и увезли в военный городок, где теперь жила Жмыхина.

А я с тряпкой в руках целый день намывал голые полы и стены. Теперь дом стоял пустой и чистый.

— Здесь ты и будешь жить? — спросила Катя, осторожно заглядывая внутрь.

— Да, — улыбнулся я.

— Но здесь же ничего нет! Только печка.

— Ничего, обживусь помаленьку. Матрас раздобуду, а стол и кровать самому сколотить можно.

— Ни телевизора, ни приёмника. Не боишься заскучать?

— Скучать некогда, — улыбнулся я. — Больше времени останется на занятия.

— Это верно, — серьёзно кивнула Катя. — Не передумал ещё переводиться?

Я покачал головой.

— Нет, не передумал. Мне здесь нравится.

— Мне тоже. Только людей нет.

— Ничего, это только на сезон. К зиме вернусь в Черёмуховку, поближе к людям. Ну, пойдём — покажу тебе озеро!

Я отвязал лодку, запрыгнул в неё и подал руку Кате. Усадил её на корме, а сам сел на вёсла.

— Только не торопись, ладно? — попросила Катя. — Я хочу всё-всё посмотреть.

Лодка медленно раздвигала носом тёмную воду. Я грёб почти бесшумно, изредка показывая Кате то нависшее над водой дерево, то подводную корягу, похожую на затаившегося крокодила. Один раз перегнулся через борт и сорвал отцветающую кувшинку на длинном толстом стебле.

— Это тебе!

— Спасибо!

Катя прижала мокрую кувшинку к груди и вдруг воскликнула.

— Смотри! Какие большие птицы! Кто это?

Из-за упавшей в воду старой берёзы один за другим выплывали серые гуси. Потревоженные Катиным криком, они загоготали, побежали по воде, оставляя за собой короткие бурлящие дорожки, и вдруг сорвались ввысь, полетели!

На лету гуси выстраивались в привычный клин. Я пересчитал их: один, два, три... семь! Все.

— Смотри, летят! Летят!

Глава 11

— Батя, да это же совсем недолго! Ну, что ты, как маленький, в самом деле? Ведь не один же пойдёшь — все вместе. Я специально для этого из Черёмуховки приехал, день подгадал, чтобы ты выходной был!

— Отстань, Андрюха! Не хватало ещё в такую даль переться! Я в этой поликлинике полдня потеряю. А мне патроны заряжать надо — вот-вот сезон откроется.

— Так весь вечер твой! Зарядишь, сколько надо. Я тебе помогу.

— Спасибо, помощничек! Как-нибудь сам справлюсь. Вам блажь в голову стукнула — вы и идите. А я дома останусь.

Отец, как большинство мужчин, терпеть не мог больниц. И уговорить его сходить в поликлинику, чтобы сделать анализ крови, стало почти невыполнимой задачей. Чтобы заманить его туда, пришлось разработать целую операцию.

Мне повезло — у нас в Волхове не было отдельного онкологического центра. Врач вёл приём прямо в поликлинике. Я пришёл за два часа и терпеливо сидел в конце длинного коридора, не обращая внимания на суету возле других кабинетов. По странной случайности, возле кабинета онколога никого не было.

Врач оказалась полной женщиной за пятьдесят. Безразмерный белый халат туго обтягивал её огромные бёдра, на ногах были надеты домашние шлёпанцы. Подойдя к кабинету, она достала из кармана ключ и посмотрела на меня.

— Ну, чего сидишь? Заходи, — тяжело дыша, сказала она. После подъёма по лестнице врача мучила одышка.

Я проскользнул за ней в кабинет. Женщина опустилась на стул с металлическими ножками. Стул жалобно заскрипел.

— Давай направление.

— У меня нет.

Она достала платок и, не глядя на меня, вытерла мощную шею. Несколько раз взмахнула платком перед лицом и тоскливо посмотрела в окно, за которым шумели пыльные тополя.

— А чего пришёл?

В нескольких словах я объяснил ей суть дела.

— Сперва к терапевту идите, — лениво сказала женщина. — Если направление даст — тогда ко мне.

— Да не пойдёт мой отец к терапевту, — сказал я, ощущая полнейшее бессилие. — Я его кровь-то сдать еле уговорил. Мне бы только анализ сделать...

Женщина молчала, по-прежнему глядя в окно.

— Это ведь несложно — один анализ, — как можно убедительнее продолжил я.

— Мужики! — вдруг сказала женщина. — Мой вот тоже отбрыкивался. Не пойду, говорил, и не уговаривай! И что?

Она посмотрела на меня.

— Что? — спросил я.

— А ничего.

Женщина с трудом наклонилась и достала из ящика стола бланк. Проставила какие-то значки напротив пунктов и протянула бланк мне.

— Медсестре в процедурном отдашь. Скажешь, чтобы результаты принесла мне. Приходи в пятницу, после двух.

— Спасибо, — сказал я, пряча бланк в карман.

Женщина молча махнула полной рукой и отвернулась к окну.

Затем я подкараулил у дверей процедурного кабинета молоденькую медсестру и объяснил ей, что мне нужно. Девушка посмотрела сквозь меня равнодушным взглядом и кивнула.

Но коробка «Вишни в шоколаде», которую мама бережно хранила с Нового года, сделала своё дело. В глазах медсестры появился живой интерес.

— Не перепутайте фамилию, пожалуйста! — попросил я. — Синицын. Я зайду сразу после него и напомню вам. Завтра вы работаете?

— Да, я.

Девушка улыбнулась и спрятала коробку с конфетами в стол.

Да, маму тоже пришлось подключить к операции. Это было несложно. Я объяснил ей, что беспокоюсь о здоровье отца, и она тут же меня поддержала.

Целую неделю мама обстоятельно рассказывала отцу обо всех случаях, когда кому-нибудь из её знакомых, или знакомым знакомых требовалось срочное переливание крови.

— Она две недели пролежала! Уже посинела вся — еле успели!

Отец вздыхал, но терпел.

— А вот у Уваровых был случай! Знакомого жены мотоцикл сбил. Нужна кровь для переливания, а донора не найти! Группа крови неизвестна! Пока анализ делали — он уже...

— Да знаю я свою группу крови! — не выдержал отец.

— А болезни?

— Да тьфу на тебя! Какие болезни?!

— А вот у Семёнкиных был случай...

В общем, мама своего добилась, и отец дал принципиальное согласие на обследование. Тут уже присоединился я, и после недолгих яростных боёв мы назначили день похода в поликлинику.

— Ну, что я говорил? Здоров, как бык!

Отец торжествующе помахал перед моим носом тощей картой, куда участковый врач заносил сведения о его болезнях.

— А вы с матерью заладили — Уваровы да Семёнкины! Возьмите!

Он протянул карту пожилой медсестре, которая скучала в окошке регистратуры. Медсестра нехотя поднялась со стула.

— Вот и отлично, батя!

У меня и в самом деле, отлегло от сердца. Сейчас отец здоров, а за полгода я ещё что-нибудь придумаю. Будет сдавать у меня анализы, как миленький — не отвертится!

— Значит, так, Андрюха! За то, что вы мне все нервы вымотали — с тебя охота! И баня с пивом!

— Да кто же против-то, батя? Приезжай на открытие. Только заранее предупреди, чтобы я лодку для тебя оставил.

— Да я свою привезу, — гордо заявил отец. — На резиновой по камышам удобнее пробираться.

— Ну, как знаешь!

***

Собаки привычно заскулили и забегали, когда я подошёл к вольеру. Бросаясь передними лапами на прогибающуюся сетку, они тявкали, недоумённо поглядывая на мои пустые руки.

Я с замиранием сердца отпер замок вольера.

— Ну, идите — побегайте!

Псы, не веря своему счастью, глядели то на меня, то на дверь. Серко решился первым — подбежал и толкнул меня головой в колени. Я сделал шаг в сторону.

— Давай!

Серко вышел из клетки, задрал голову и дрожащими ноздрями втянул утренний воздух. Потом тоненько заскулил и рванул в лес. Бойкий, едва не сбив меня с ног, ринулся за ним. Миг — и собаки исчезли в зарослях орешника, которые окаймляли опушку ближнего ельника.

Поглядев им вслед, я улыбнулся. Каждое живое существо радуется свободе. А лайку вообще нельзя долго держать взаперти. От этого она теряет охотничьи навыки, становится вялым и равнодушным дворовым псом.

Я прикрыл дверцу вольера и пошёл к домику базы. Вынес из прихожей литровые банки с синей краской, перелил краску из банок в широкий таз и взялся за валик на длинной ручке.

Вонь краски мгновенно перебила запахи июльского утра. Я проходился валиком по доскам вверх-вниз. Краска впитывалась в сухую, нагревшуюся на солнце древесину, и высыхала блестящей корочкой. Хорошая работа, спокойная.

Закончив верх стены, я взялся за широкую плоскую кисточку, чтобы подправить низ. Эх, пройтись бы вторым слоем! Но денег на краску выделили впритык — на один-то раз хватило бы!

Наклонившись, я подкрашивал концы досок возле самого фундамента, когда услышал приятный рокот мотора. Выпрямился и выглянул из-за угла. На территорию базы въезжали «Жигули» Тимофеева.

— Андрей Иваныч, ты здесь? — закричал Тимофеев, вылезая из-за руля. — А я человека привёз, собак посмотреть.

Рядом с Тимофеевым стоял невысокий мужчина, лет сорока пяти. Его взгляд с хитрецой ощупывал меня.

— Знакомьтесь, — сказал Тимофеев. — Иван Николаевич Болотников. Хочет завести лаек, а тут такой случай. Я как услышал — сразу про тебя вспомнил.

Болотников протянул мне крепкую ладонь. Она выглядела словно потемневшей от времени.

— Я в краске перепачкался, — извиняясь, сказал я и показал свои ладони. — Базу перекрашиваю перед сезоном.

— А, это хорошо! — оживился Тимофеев. — Я как раз новое постельное привёз. Сейчас выгрузим.

— Погодите, я только руки ототру и помогу!

— Да не надо, — отмахнулся Тимофеев. — Мы с Иваном Николаевичем справимся. Поможешь, Иван Николаевич?

Вдвоём они перетащили свёртки простыней и пододеяльников внутрь базы. База была рассчитана на то, чтобы принять десять человек одновременно. В двух больших комнатах стояло по четыре кровати, и ещё две — в бывшей комнатке егеря. Четвёртое большое помещение занимала кухня с плитой и обеденным столом.

Болотников подошёл ко мне.

— Где же собачки? Что-то не вижу их.

— Я их побегать отпустил только что, — признался я. — Не знал, что вы приедете.

— В лес? Вот незадача! — расстроился Болотников. — Может, позовёте?

— Попробую, — кивнул я. — Да я их не кормил, скоро сами должны прибежать.

Я вышел к опушке, поднёс руки ко рту, словно рупор и закричал:

— Серко! Бойкий! Ко мне! Ко мне!

Болотников стоял рядом, недоверчиво поглядывая на меня. Я ощутил странную ревность к нему, словно он хотел отобрать что-то, что принадлежало лично мне.

— Вы из Ленинграда? — спросил я его. — Как же вы собираетесь двух собак в квартире держать? Ведь это не болонки.

— Нет, я из Репино. Под Ленинградом, знаете? У меня там свой дом. Собачкам просторно будет. Ну, где же они?

Я пожал плечами.

— Набегаются и придут.

На всякий случай, снова поднёс руки ко рту и закричал:

— Бойкий! Серко! Ко мне!

Лес отозвался неясным эхом, которое быстро унёс гуляющий в листве ветер.

— Может быть, чаю? — предложил я Болотникову, стараясь сгладить неловкость.

Болотников разочарованно прищёлкнул языком.

— В такую даль ехал! Ну, давайте чаю.

— Сейчас, только печку растоплю.

Это пока была отдельная трудность — растапливать печку в егерском доме. К печке в Черёмуховке я уже привык — мог затопить её с одной спички, хоть посреди ночи с закрытыми глазами. А вот здешняя печь слушалась плохо. То неожиданно гасла, оставляя лишь тлеющие красным обугленные поленья. То дымила, наполняя комнаты едким злым чадом.

Как будто переняла отношение бывшего хозяина ко мне.

— Брось ты свою печку, Андрей Иваныч! — окликнул меня Тимофеев. — Я тебе ещё одну игрушку привёз!

Он открыл багажник «Жигулей» и достал оттуда цилиндрический алюминиевый котелок с плоской ручкой. Котелок был плотно закрыт высокой крышкой, и формой напоминал большую консервную банку.

— Что это? — спросил я.

— Примус! — гордо ответил Тимофеев. — Бери, пользуйся! Незаменимая вещь! И вот ещё.

Поднатужившись, он вытащил из багажника двадцатилитровую канистру.

— Запас бензина на первое время. В доме не храни, поставь в сарае.

Нашлась у Тимофеева и воронка. Через неё мы заправили примус бензином и через пятнадцать минут уже пили горячий чай.

— Надо бы тебе сюда газовую плитку привезти к сезону, — оглядывая скудное убранство дома, заметил Тимофеев. — Я попробую выписать. Баллоны можно в Светлом заправлять. Договоришься с председателем. И холодильник нужен. Поспрашиваю у наших охотников — может, есть у кого старый. Приобретём по случаю. А спишь на чём?

Пришлось показать ему сколоченную из толстых досок кровать, на которую я постелил тонкий тюфяк, плотно набитый сеном.

— Не жёстко? А чего с базы нормальную кровать не взял?

Тимофеев покачал головой.

— Я привык уже, — улыбнулся я.

— Ну, гляди! Да, Георгий Петрович звонил. Сказал, что вопрос с транспортом для тебя пока застопорился. Но он его решит непременно.

При имени генерала я инстинктивно напрягся. Хорошо, что Александр Сергеевич ничего не заметил.

— Как же, всё-таки, насчёт собачек? — спросил Болотников. — Когда они вернутся?

Я пожал плечами.

— Первый раз сегодня побегать выпустил. До этого целый месяц к себе приучал. Псы чуть с ума не сошли взаперти.

Тимофеев прищёлкнул языком.

— Неудобно получилось. Я ведь звонил тебе в Черёмуховку вчера, да Фёдор Игнатьевич сказал, что ты на озере. Что-то голос у него недовольный был. Вроде, как расстроен, что мы тебя сюда перевели. А сам-то ты как?

— Да нормально, — ответил я. — Надо, значит — надо. До конца сезона побуду на базе.

— Может, позвать ещё собак-то? — не унимался Болотников.

В глазах его горели огоньки раздражения.

Не меньше получаса я на все лады звал загулявших в лесу псов, но они так и не появились.

— Пора мне, — озабоченно сказал Тимофеев, глядя на часы. — Иван Николаевич, ты едешь, или как?

— Что же, зря съездили, выходит? — с досадой спросил Болотников. — А ведь я день потерял, на электричку потратился!

— Извините, пожалуйста! — сказал я. — Сколько я вам должен за билет?

— Девяносто копеек от Репина до Ленинграда, да обратно столько же! — не моргнув глазом, ответил Болотников. — Могу билет предъявить.

— Да не нужно.

Я протянул ему два рубля. Болотников взял деньги, разочарованно повертел их в руках и сунул в карман.

— Поедем, что ли? Мне ещё домой добираться!

Собаки вернулись поздно вечером, почти в темноте. Мокрые и грязные, они нетерпеливо прыгали вокруг меня, норовя лизнуть розовыми языками.

— Вернулись, негодяи! Ну, и где вы шлялись целый день?

Я говорил строго, а сам по-дурацки улыбался.

«Негодяи» поскуливали и тыкались мне в ладони мокрыми носами.

Я снял замок и запустил их в вольер к мискам с давно остывшей едой.

***

В среду, накануне открытия охоты до меня дозвонился Тимофеев.

— Андрей Иванович! Завтра вечером встречайте нашего генерала! Он поможет вам перебраться на Еловое озеро. Сам вызвался!

Тимофеев помолчал, ожидая моей реакции. Я тоже молчал.

— Так вы соберите вещи, какие вам нужны. Не стесняйтесь — машина будет, Георгий Петрович обещал. Он и на открытие охоты останется. Вы уж покажите ему места, хорошо?

— Конечно, Александр Сергеевич! Всё сделаю.

— Ну, вот и отлично! — обрадовался Тимофеев. — А я к вам в пятницу подъеду, привезу бланки путёвок. Если получится — тоже останусь поохотиться.

— Приезжайте, буду очень рад вас видеть.

Не знаю, насколько искренне это прозвучало.

— А как собаки? Вернулись?

— Вернулись, всё в порядке.

— Ну, вот и замечательно, вот и хорошо!

Тимофеев сказал ещё несколько слов и повесил трубку.

— Уезжаешь, значит? — спросил Фёдор Игнатьевич, строго поглядывая на меня из-под бровей.

— Да, — кивнул я и вдруг почувствовал злость.

Какого чёрта генерал приезжает в четверг? Я собирался провести этот вечер с Катей. В последнее время мы и так виделись редко, а через неделю она вообще уедет в Ленинград. Тут каждый вечер на счету, не до генерала.

— Обратно-то вернёшься? За домом я пригляжу, не переживай.

— Спасибо, Фёдор Игнатьевич! — искренне сказал я.

В этот момент я очень остро почувствовал, насколько прикипел душой к Черёмуховке и к её жителям.

— Вернусь, обязательно! — ответил я.

— Вот и хорошо. Ну, иди. У тебя дел много, и у меня — невпроворот. Служба, Андрей Иванович!

Когда «Уазик» генерала остановился возле калитки, я сидел на крыльце и отдыхал. Баня была натоплена заранее, воды в неё я натаскал ещё с утра. Ближе к обеду наварил картошки, растолок её и запустил туда банку свиной тушёнки. Вот и еда для гостей. Чем богаты — тем и рады, как говорится. Захотят — сами себе разносолов привезут из города. Там у них снабжение получше.

Да, это была злость. Я до сих пор надеялся, что никакого гипноза не было, и я ничего не разболтал генералу и Владимиру Вениаминовичу. Но если вдруг...

Вот к этому «вдруг» я и готовился. Внутренне собирал в кулак все силы для борьбы. И для того, чтобы не размякнуть в решающий момент, мне требовалось быть злым.

Хлопнули дверцы машины. На удивление, Георгий Петрович сидел не впереди, как полагалось по званию, а сзади. Переднее сиденье он уступил своему мощному приятелю Владимиру Вениаминовичу.

И теперь, выкарабкиваясь через заднюю дверь, генерал морщился и охал:

— Ну, вот как тут можно ездить? Давно пора пересесть на хорошую машину.

— Что ты причитаешь, Георгий Петрович? — улыбнулся Владимир Вениаминович. — Никто тебя насильно на этого «козлика» не сажал, ты сам так захотел.

Сам он легко выпрыгнул на землю, с удовольствием потянулся и стал осматриваться.

— Чудесно! — с одобрением в голосе пророкотал он. — Просто чудесно. Вынужден вас огорчить, друзья мои! Вы — негодные рассказчики. Эта деревня куда лучше, чем мне казалось после разговоров с вами.

Рустам открыл задний борт «Уазика». Оттуда рыжими молниями выпрыгнули два спаниеля и принялись с визгом носиться и прыгать вокруг охотников.

— Арчи! Рони! Ко мне! — строгим басом окликнул их Владимир Вениаминович.

Рустам принялся выгружать вещи. Спаниели вились возле его ног и всячески ему мешали.

Я вздохнул, нехотя поднялся со ступеньки и пошёл навстречу гостям.

— Добрый вечер, Андрей Иванович!

Владимир Вениаминович протянул мне руку, взглядом мгновенно оценивая моё состояние. Георгий Петрович тоже подошёл поздороваться.

— Ну, как, Андрей Иванович? Готов к открытию сезона? Покажешь завтра утиные места?

— Погоди, Жора! — остановил его Владимир Вениаминович. — Я вижу, что у Андрея Ивановича есть к нам вопросы.

Он повернулся ко мне.

— Давайте сначала выгрузим вещи. А потом сразу поговорим начистоту. Хорошо?