Эфирный эффект: Танец перерождений

Mass Effect. Глава 1.

Лес встретил меня спокойной, сытой тишиной. Не такой, которая бывает перед бурей, а той тишиной, которая наступает после полудня. Будто сами деревья признали, что прожили еще один день и их миновали все опасности.

Я шёл по едва заметной тропе, ступая так, чтобы не хрустнула ветка, не шаркнул камень. Ноги будто сами знали, куда наступать. Каких только навыков я не приобрёл за двадцать лет после своего перерождения.

По началу, я думал, что никогда не привыкну к укладу новой жизни. Воспоминания из прошлой жизни у меня полностью сформировались только в шестилетнем возрасте. До этого я был обычным мальчишкой. Но в какой то момент я плавно осознал, что я не просто малыш Айтерри - так называет себя мой новый народ, - а Алексей, житель двадцать первого века

Я родился в племени, которое жило в лесу, у подножия гор. Меня назвали Таргилом. Мать была доброй, но тихой женщиной. Отец — охотником, который редко бывал дома. У меня были дед и бабка, тётки и дядья, куча двоюродных братьев и сестёр. Впервые за долгое время я оказался в большой семье, где каждый знал каждого.

Воспоминания возвращались не сразу. Сначала — обрывки: формулы, цифры, запах бетона. Потом — лица: мама, папа, друзья из университета. А потом — полное осознание: я умер. ДТП на скользкой дороге, удар, темнота. И вот я здесь, в теле странного существа, которое называет себя айтерри.

Айтерри были похожи на людей, но не совсем. Высокие, стройные, с кожей, отливающей перламутром, и глазами неестественно ярких цветов — синими, фиолетовыми, янтарными. Они жили в лесу, охотились, рыбачили, верили в богов и духов. И главное — некоторые из них владели магией.

Я рос странным ребёнком. Не плакал без причины, не капризничал, слишком пристально смотрел на взрослых.

- Он такой тихий. С его братьями и сестрами мне было намного сложнее. Он будто уже все понимает. Такой умный ребенок. Смотри как он мила морщится, - улыбнулась моя новая мама, - такой серьезный, вылитый ты! - Указала она отцу.

- Он не серьезный Кана, не придумывай. Он просто очень хочет стать такими как я! И отправиться со мною на охоту! Сами боги наградили его даром. Он станет великим войном.

- Ну какой охотник, муж мой. Он такой миленький!

А я в то время мог лишь лежать на кровати, не понимая что же эти взрослым от меня надо!?

В тринадцать лет я стал охотником. Раньше, чем кто либо в племени. Я не был сильным, но я был умным. Я знал повадки зверей, умел читать следы, находить воду, предсказывать погоду, ставить ловушки на мелкую дичь.

В пятнадцать лет я убил своего первого линта, - крупного копытного животного, напоминавшее мне отъевшуюся до форм быка лошадь. Моя первая охота на молодого зверя заняла три дня. Я выслеживал его, ждал, изучал. Когда я превозмогая все свои усилия, но дотащил двухсот киллаграммовую тушу до поселения, меня признали взрослым.

Девушки начали обращать на меня внимание. Среди них была Айлин — дочь вождя, с волосами цвета старого серебра и глазами, как кусочки янтаря.

Айлин была дочерью вождя, и это многое значило. Её отец, Брагир, был не просто правителем — он был магом. Я видел его магию однажды, когда мы всем племенем загоняли табун линт. Брагир метнул обычное деревянное копьё, и оно засветилось синим, пролетело пятьдесят метров и пронзило зверя насквозь. В тот день я вперые столкнулся с магией. К сожалению, для магии нужен особый дар, которого у меня не обнаружилось.

Айлин также не обладала даром, но из-за своего отца её уважали в племени. Она не кичилась своим положением, не требовала особого отношения. Однажды она просто появилась рядом в моей жизни.

Сначала я не придал этому значения. Она частенько приходила к ручью, где я умывался по утрам, — будто случайно. Бросала короткие фразы, спрашивала о следах, о повадках зверей. Я отвечал односложно, не понимая зачем девушке занть такие подробности.

Потом она начала появляться на поляне, где я тренировался с копьём. Садилась на поваленное дерево, смотрела, как я отрабатываю удары. Просто молча наблюдала. Иногда так, что мне становилось не по себе.

— Тебе нечем заняться? — спросил я раздраженно, остановившись.

— Есть, — ответила она. — Но кое-что интереснее.

— Что именно?

— Ты. — Она ухмыльнулась.

Я тогда не нашёлся, что сказать. Просто стоял, глупо сжимая копьё, и чувствовал, как горят кончики моих длинных ушей. Айлин рассмеялась — не обидно, а тепло, будто солнечный свет пробился сквозь кроны деревьев. И ушла, покачивая бёдрами чуть заметнее, чем требовалось для простой прогулки.

С того дня всё изменилось.

Мы начали разговаривать. Сначала о мелочах: какая рыба идёт в верховьях, почему поздние заморозки убивают молодые побеги съедобного папоротника. Потом — о большем. О звёздах, которые она любила разглядывать с вершины старого утёса. О том, что мир гораздо больше нашего леса, и где-то там, за горами, живут другие племена, другие народы.

Отец Айлин, вождь Брагир, долго не одобрял наши отношения. Я был для него никем — обычный охотник без капли магии, без родства с влиятельными семьями. Но Айлин умела настаивать на своём мягко, по-женски, не споря в лоб, а обволакивая волю отца, как тёплый ветер обволакивает скалу.

Она устроила так, что Брагир сам захотел поговорить со мной. Не как вождь с просителем — как отец с тем, кто претендует на его дочь.

Однажды вечером он вызвал меня к себе. Его шатёр стоял в центре поселения — самый большой, сшитый из шкур линта, украшенный перьями редких птиц и костяными амулетами. Внутри пахло дымом и сушёными травами. Брагир сидел на возвышении, сложив руки на коленях. Его глаза — такие же янтарные, как у Айлин, — смотрели на меня без враждебности, но и без тепла.

— Ты хочешь взять мою дочь, — сказал он. Не спросил, а констатировал факт.

— Да, вождь.

— Почему я должен отдать её тебе?

Я ожидал этого вопроса. Готовился к нему. И всё равно почувствовал, как внутри что-то сжалось. Сейчас всё решится.

— Потому что я лучший охотник в племени, — сказал я спокойно.

Брагир приподнял бровь.

— Лучший? Тебе двадцать лет, мальчишка. У нас есть охотники, которые ходят на зверя дольше, чем ты живёшь.

— Это правда. Но никто из них не приносит столько добычи, сколько я. Спроси у старшего охотника. Спроси, кто выследил последнего линта. Кто нашёл новое лежбище сиррунов. Кто читает следы так, будто звери сами рассказывают ему свои тайны.

Я говорил ровно, без бахвальства. Просто перечислял факты. Брагир слушал, и его взгляд медленно менялся.

— Допустим, ты хороший охотник, — сказал он. — Но моя дочь — не добыча. Ей нужен не тот, кто принесёт много мяса. Ей нужен тот, кто сделает её счастливой.

— Я сделаю.

— Слова. Только слова.

— Не только. — Я встретил его взгляд прямо. — Я знаю Айлин. Знаю, что она любит смотреть на звёзды с утёса. Знаю, что она терпеть не может, когда её жалеют. Знаю, что она мечтает увидеть земли за горами, о которых рассказывают торговцы. Я не просто хочу её — я понимаю её. Я буду беречь её. Защищать. И никогда не заставлю чувствовать себя слабой только потому, что у неё нет магии.

Последние слова попали в цель. Брагир сам был магом. Айлин не унаследовала его дар — и он знал, каково ей живётся среди тех, кто считает магов избранными.

В шатре повисла тишина. Брагир смотрел на меня долго, очень долго. Потом его лицо потеплело — впервые за весь разговор.

— Ты говоришь как мужчина, а не как мальчишка, — сказал он. — Это хорошо. Айлин выбрала достойного.

Он поднялся с возвышения и положил руку мне на плечо.

— Я согласен. Свадьба состоится. Будет великий пир — такого наше племя ещё не видело!

Я выдохнул. Сам не заметил, что всё это время почти не дышал.

— Спасибо, вождь. Я не подведу.

Брагир кивнул и уже отпустил моё плечо, но вдруг задержался и добавил — будто между прочим, но с хитрой искоркой в глазах:

— И да, Таргил… Надеюсь, твой свадебный подарок для моей дорогой дочки будет достойным.

Я улыбнулся.

— Будет, вождь. Обещаю.

Я вышел из шатра, и меня накрыло.

Свершилось! Я женюсь на Айлин! Вождь дал согласие. Моя жизнь, такая странная, такая чужая, наконец-то обрела смысл. Я стану мужем, потом отцом, построю свой дом, выращу детей. Сделаю все то, что не успел будучи человеком.

В тот момент я не думал о подарке. Знал только, что он должен быть особенным. Таким, какого нет ни у кого в племени. Даже у вождя.

Я перебирал в голове варианты.

Ожерелье из речных камней? Слишком просто. Такие дарили каждой второй невесте. Перья зимнего сокола? Красиво, но недостаточно. У жены старшего охотника уже было такое украшение, и Айлин не заслуживала быть «второй».

Мне нужно было что-то, что докажет — хотя бы мне самому, — что я лучший выбор для неё. Что я не просто странный тихий парень, который слишком много думает и слишком мало говорит. Что я способен на то, на что не способны другие.

И среди всего многообразия возможных даров был только один, который отвечал этим требованиям.

Шуба из шерсти сирруна.

У нас его называли просто — сиррун. Зверёк размером чуть больше волка, но куда более опасный, чем можно было предположить по его виду. Голова напоминала помесь суслика и лисицы — вытянутая морда, большие выразительные глаза, маленькие округлые уши. Тело было гибким, поджарым, с длинными лапами, приспособленными для прыжков.

Но главное — шерсть.

Густая, невероятно мягкая, глубокого синего цвета, который при свете луны переливался оттенками от сапфирового до почти чёрного. Старики говорили, что в древности вожди носили плащи из шкур сирруна, и они передавались по наследству как величайшая ценность. Сейчас такие шкуры были редкостью. Огромной редкостью.

Поймать сирруна почти невозможно.

Он планировал между кронами деревьев, используя широкие складки кожи между лапами, как белка-летяга. Двигался быстрее, чем глаз успевал уследить. Охотился на мелкую дичь и никогда, никогда не спускался на землю без крайней нужды.

Единственный шанс подобраться к нему — найти нору, куда он тащит добычу. После еды сиррун становился сонным, медлительным, уязвимым. Но найти эту нору было задачей не для обычного охотника. Нужно было терпение. Умение читать лес. Готовность неделями жить в чаще, выслеживая зверя, которого даже не видишь.

Это был вызов. И я принял его.

Я готовился к этой охоте больше двух месяцев.

Сначала я просто наблюдал. Уходил в лес на рассвете и возвращался затемно, изучая каждую тропу, каждое дерево, каждый след. Сирруны — мастера скрытности. Они не оставляют следов на земле, потому что почти никогда на неё не спускаются. Их мир — кроны деревьев, густые сплетения ветвей, где даже солнечный свет пробивается с трудом.

Я искал не самого зверя. Я искал его тень.

Помет на широких листьях. Клочки синей шерсти, застрявшие в коре. Ветки, сломанные под неестественным углом — будто что-то тяжёлое приземлилось на них сверху. Медленно, шаг за шагом, я складывал карту его перемещений.

Дважды я видел его мельком. Синяя вспышка между кронами — и пустота. Даже мой опыт, даже мои тренировки не позволяли уследить за ним взглядом. Он был быстрее, чем что-либо, что я встречал в этом мире.

Но я не сдавался.

На двадцать третий день поисков я наткнулся на странное место.

Это была старая роща серебристых деревьев — тех самых, чьи стволы светятся мягким бирюзовым светом по ночам. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже птицы не пели, даже ветер будто обходил это место стороной.

Я шёл медленно, вглядываясь в каждый ствол, в каждое переплетение корней. И вдруг заметил его.

Под корнями одного из самых старых деревьев зияла нора.

Широкая, почти в мой рост, уходящая глубоко под землю. Вход был утоптан, усыпан мелкими костями и клочьями шерсти — остатками предыдущих трапез. Вокруг валялись обглоданные черепа мелких грызунов и птиц.

Это было оно. Лёжка сирруна.

Я замер, не веря своей удаче. А потом нахмурился.

Что-то было не так.

Сирруны — параноидальные твари. Они выбирают для своих гнёзд самые недоступные места. Густые кроны на высоте сорока метров, куда не забраться ни одному хищнику. Или отвесные скалы, где узкие карнизы служат им крепостью.

Но это? Обычная нора под корнями. На земле. В открытом, ничем не защищённом месте.

Я обошёл дерево по кругу, ища следы. Может, сиррун был болен? Или ранен? Или старый, потерявший осторожность?

Ничего. Следы были свежими, чёткими. Зверь был здоров и активен.

Тогда почему здесь?

Я опустился на корточки у входа в нору и заглянул внутрь. Темнота. Запах зверя — мускусный, тяжёлый. И ещё что-то. Едва уловимый, чужой запах, который я не мог опознать.

Мне стало не по себе. Инстинкты, отточенные годами охоты, кричали об опасности. Но я отмахнулся от них. Я слишком долго искал это место. Слишком много поставил на эту охоту.

«Сиррун просто ошибся,» — сказал я себе. «Решил, что здесь безопасно. Бывает».

Я отступил от норы и нашёл удобное дерево для засады. Старый, разлапистый ствол с густой кроной, в которой можно спрятаться. Взобрался наверх, устроился поудобнее и стал ждать.

День прошёл в тишине. Ночь — тоже.

На второй день я начал сомневаться. Может, зверь почуял меня и ушёл? Может, нора была старой, брошенной?

На третий день, когда солнце начало клониться к закату, я увидел его.

Синяя вспышка между кронами. Ещё одна. Сиррун двигался так быстро, что глаз едва улавливал его силуэт — размытое пятно, перетекающее с ветки на ветку. В зубах он тащил что-то мохнатое, уже мёртвое.

Он приземлился у входа в нору метрах в десяти от меня. Замер. Повёл головой, принюхиваясь.

Я перестал дышать.

Его шерсть была именно такой, как рассказывали старики. Глубокий синий цвет, который при каждом движении переливался оттенками от сапфирового до почти чёрного. На закатном солнце она горела, как драгоценный камень. Глаза — большие, янтарные, с вертикальными зрачками — осматривали поляну с холодным, расчётливым вниманием.

Он меня не заметил. Ветер дул в мою сторону, унося запах. Ветви надёжно скрывали силуэт.

Сиррун удовлетворённо фыркнул и скрылся в норе, волоча добычу за собой.

Я ждал. Час. Два. Когда из норы донеслось довольное урчание, сменившееся мерным сопением, я начал спускаться.

План был прост: подойти, ударить копьём в шею, пока зверь сонный и неповоротливый. Быстро, чисто, без мучений. Я не любил заставлять животных страдать — даже в этом мире, где жизнь охотника зависела от его жестокости.

Я спустился с дерева, сделал шаг к норе. Второй. Третий.

И замер.

На мягкой земле, в пяти шагах от входа, отпечатался след. Огромный. Вчетверо шире моей ладони. С пятью глубокими бороздами от когтей, каждая длиной с моё предплечье.

И тогда я всё понял.

Сиррун не ошибся. Он не был глуп. Он просто поселился на территории того, против кого не осмеливался охотиться ни один другой хищник в этих лесах.

Потому что этот хищник не охотился на сиррунов. Ему хватало добычи покрупнее.

Кши.

Я узнал этот след сразу. Его невозможно было не узнать, если ты хоть раз в жизни слышал рассказы у костра. Священный зверь. Воплощение смерти. Три метра в холке. Шесть тонн веса. Шкура, которую не берёт ни одно копьё. Скорость, с которой не сравнится ни один бегун.

И магия.

Никто не знал, как именно кши её использует. Говорили, что он чувствует страх, что он видит сквозь деревья, что он может замедлить твоё сердце одним лишь взглядом. Я не верил в сказки. Но я верил в факты: за последние пятьдесят лет ни один охотник, встретивший кши в лесу, не вернулся в племя.

Я медленно, очень медленно начал отступать. Глаза шарили по кустам, по стволам деревьев, по теням между ними. Ничего. Тишина. Та самая сытая, спокойная тишина, которая встретила меня в начале пути.

Слишком тихая.

Я почувствовал его раньше, чем увидел. Не глазами — чем-то другим, что выработалось за мою недолгую, но полную опасностей жизнь. Тёплая волна прошла по позвоночнику, ударила в затылок. Опасность.

Я обернулся.

Кши стоял в десяти шагах за моей спиной.

Он был огромен. Не просто большой зверь — гора мышц, покрытая тёмно-бурой шкурой, которая в тенях леса казалась почти чёрной. Его глаза — два жёлтых огня — смотрели прямо на меня, и в них не было ни злобы, ни голода. Только спокойное, древнее любопытство. Так смотрит скала на муравья, ползущего по её склону.

Мои руки сжали копьё. Бесполезное, жалкое древко с заточенным камнем на конце. Против этого зверя оно было не опаснее травинки.

Внутри всё похолодело.

Я не хотел умирать. Не сейчас. Не так.

Перед глазами пронеслась вся эта жизнь — такая короткая, такая нелепая. Мать, отец, братья, сёстры. Запах дыма из родного шатра. Айлин. Её серебряные волосы, её смех, её глаза, в которых я видел своё будущее.

Я ведь почти добился своего. Почти доказал, что чего-то стою. Что я не просто странный тихий мальчишка, который слишком много думает и слишком мало говорит. Что я могу быть кем-то.

А теперь — конец.

Кши сделал шаг. Земля дрогнула под его лапой.

Я попытался отступить, но ноги будто приросли к земле. Не от страха — от бессилия. От понимания, что бежать бесполезно. Что этот зверь догонит меня раньше, чем я сделаю третий шаг.

Я поднял копьё. Не для того, чтобы атаковать — для того, чтобы встретить смерть стоя. Единственное, что я мог сделать.

Кши прыгнул.

Он двигался быстрее, чем что-то таких размеров имело право двигаться. Огромная тень накрыла меня, отрезав свет бирюзовых крон. Я успел увидеть распахнутую пасть, ряды зубов, каждый размером с мою ладонь. Успел почувствовать жар его дыхания. Успел подумать об Айлин — в самый последний миг.

А потом наступила тьма.

***

Тьма была долгой. Или мне так показалось. В этой пустоте между жизнями время текло иначе — его словно не существовало вовсе. Я не чувствовал тела. Не чувствовал ничего. Только бесконечное, всепоглощающее ничто.

А потом появился свет.

Яркий, режущий, незнакомый. Гул голосов. Тепло чьих-то рук.

Я попытался закричать — и издал лишь тонкий младенческий писк.

— Мальчик, — прозвучал надо мной усталый женский голос. — Здоровый мальчик. Боги благословили нас.

Меня завернули во что-то мягкое, пахнущее травами и дымом, прижали к тёплой груди. Я чувствовал, как бьётся чужое сердце — быстро, взволнованно, радостно.

А в моей голове билась только одна мысль:

Я жив.

Не сразу. Не вдруг. Осознание приходило медленно, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Сначала — обрывки воспоминаний: лес, нора сирруна, след на земле. Потом — жёлтые глаза кши. Прыжок. Тьма.

Я должен был умереть. Я умер.

И вот я снова здесь. В новом теле. В новом племени. Снова младенец, снова беспомощный, снова в самом начале пути.

Первые дни я провёл в каком-то оцепенении. Просто лежал, смотрел в плетёный потолок шатра, слушал незнакомые голоса и пытался понять, что со мной произошло. Это не было похоже на сон. Слишком реально. Слишком подробно. Я помнил каждую деталь своей прошлой жизни. Помнил мать — ту, первую, с тёплыми руками и тихим голосом. Помнил отца, который редко бывал дома. Помнил Айлин.

Особенно Айлин.

Её лицо стояло перед глазами так ясно, будто я видел его вчера. Серебряные волосы. Янтарные глаза. Улыбка, от которой у меня перехватывало дыхание.

Я никогда её больше не увижу.

Годы шли. Я рос.

К шести годам воспоминания о прошлой жизни полностью вернулись и устоялись. Я помнил всё. Свою человеческую жизнь — Москву, бетон, чертежи, аварию. Свою жизнь Таргилом — лес, охоту, Айлин, кши. И теперь — новую жизнь.

Меня назвали Эрриком.

Это племя жило на берегу большой реки, у подножия скалистых холмов. Здесь не охотились на линта в густых лесах — здесь рыбачили, ставили сети, собирали моллюсков на отмелях. Люди были другими: более спокойными, менее воинственными. Их вождь, седой айтерри по имени Орин, редко брал в руки копьё. Он управлял словом, а не силой. И, как я узнал позже, он тоже был магом.

Я наблюдал за ними и учился. Снова.

В этот раз я не пытался быть незаметным. Не пытался притворяться обычным ребёнком. Мне было всё равно, что подумают другие. Я слишком много потерял, чтобы тратить время на игры в прятки с судьбой. Если это мой последний шанс — а я не знал, перерожусь ли снова, — то я должен прожить эту жизнь на полную.

В десять лет я уже рыбачил наравне со взрослыми. В двенадцать — сплёл свою первую сеть, которая оказалась прочнее и уловистее, чем у стариков. В четырнадцать я начал тренироваться с копьём всерьёз — не так, как учат в племени, а так, как помнил из прошлой жизни. Часами отрабатывал удары, стойки, перехваты. Моё тело было молодым и слабым, но мышечная память осталась. Я чувствовал, как с каждым днём становлюсь быстрее и точнее.

А ещё я начал вспоминать свои земные навыки.

Инженер-строитель. Двадцать первый век. Я знал, как плавить металл. Как делать цемент. Как строить дома, которые простоят сотни лет.

Здесь, в этом мире, это были почти бесполезные знания. Почти.

Мне было шестнадцать, когда я выковал железный топор.

Мы ушли вверх по реке на несколько дней — искали новые места для рыбалки. И там, на илистых отмелях, я заметил характерные рыжие потёки на камнях. Железо. Грязное, слабое, но железо.

Я набрал сколько мог и притащил в поселение. Никто не понял, зачем мне эти «грязные камни». Я не объяснял.

Следующие несколько месяцев я потратил на то, чтобы соорудить примитивную печь. Глина, речной песок, камни. Я вспоминал всё, что знал о сыродутном процессе — а знал я, прямо скажем, немного. Инженер-строитель не металлург. Но основы помнил: руду нужно дробить, смешивать с углём, нагревать до температуры, при которой железо восстанавливается из окислов, а пустая порода превращается в шлак.

Первая плавка провалилась. Я не смог достичь нужной температуры — меха, которые я соорудил из шкур, давали слишком слабое дутьё. Вторая — тоже. Я перегрел шихту, и железо получилось слишком хрупким, рассыпалось под молотком.

На четвёртый раз у меня получилось.

Крица — пористый, ноздреватый комок железа, пропитанный шлаком. Я проковывал его снова и снова, выбивая примеси, нагревая и опять проковывая. Руки болели, спина ныла, но я не останавливался. Через месяц у меня в руках был кривой, уродливый, но самый настоящий железный топор.

Когда я показал его вождю Орину, тот долго вертел орудие в руках, пробовал лезвие пальцем, хмурился. Потом посмотрел на меня странным взглядом — не враждебным, но настороженным.

— Ты странный, Эррик, — сказал он. — Слишком много знаешь для юноши, который никогда не покидал племя.

— Я просто много думаю, вождь.

— Думать — это хорошо. Но не забывай, кто ты. Ты айтерри. Мы живём так, как завещали предки.

Я кивнул, соглашаясь. А сам в это время уже прикидывал, как построить нормальный дом.

К двадцати годам у меня был свой дом.

Не шалаш из жердей и шкур — настоящий сруб, сложенный из толстых брёвен, проконопаченный мхом, с деревянным полом и очагом из речного камня. Я сделал дверь на кожаных петлях. Прорубил окно и затянул его тонко выделанной кожей — свет проходил, а ветер нет.

Люди приходили смотреть на мой дом как на чудо. Женщины трогали гладкие стены, мужчины цокали языками, дети заглядывали в окно и хихикали. Я стал кем-то вроде местной достопримечательности.

Вождь Орин тоже пришёл. Он долго стоял, разглядывая сруб, потом зашёл внутрь, провёл рукой по стене. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Тепло, — сказал он наконец. — Даже без огня тепло.

— Да, вождь.

Он кивнул и ушёл. Ничего больше не сказал. Но я заметил его взгляд — не просто настороженный. Завистливый. Его собственный шатёр, самый большой в племени, был всего лишь шкурами, натянутыми на жерди. Мой дом был лучше. И он это понимал.

Мне следовало быть осторожнее. Но я не был.

В двадцать два года я женился.

Её звали Мира. Дочь рыбака, простая, добрая девушка с тёплыми карими глазами и смешливым нравом. Она не была дочерью вождя, не блистала красотой, как Айлин, но с ней было спокойно. Надёжно. Она не задавала вопросов, почему я знаю то, чего не знают другие. Просто принимала меня таким, какой я есть.

Через год родился первый сын. Ещё через два — второй. Потом дочь.

Я учил их всему, что знал. Как точить железо. Как вязать узлы. Как читать следы. Как думать головой, а не копьём. Они росли смышлёными, любопытными, сильными. Я гордился ими.

И всё это время, каждый день, я мучился одним и тем же вопросом.

Что будет, если я снова умру?

Я уже умирал однажды. И переродился. Но было ли это случайностью? Подарком судьбы, который больше не повторится? Или это моя новая природа — умирать и возрождаться снова и снова?

Я не знал. И от этого незнания временами хотелось выть.

Я пытался узнать что-нибудь о своём прошлом племени. Осторожно, намёками, чтобы не вызвать подозрений, расспрашивал торговцев, которые изредка забредали в наши края. Описывал лес у подножия гор, спрашивал о племенах, живущих в тех местах. Но всё было тщетно. Новое поселение располагалось так далеко от старого, что никто даже не слышал о землях, где я родился впервые. Племя Таргила, Брагир, Айлин — всё это исчезло, будто его никогда не было.

Я оплакал их всех. Похоронил в своём сердце и двинулся дальше. Но вопрос остался. И с каждым годом он становился всё громче.

Орин умер, когда мне было тридцать два.

Тихо, во сне, от старости. Ему было больше ста пятидесяти лет — достойный срок. Его место занял его сын - молодой маг по имени Кейран.

Кейран был другим. Вспыльчивый, амбициозный, с сильным даром - так говорил вождь до своей сммерти. Он смотрел на меня с первого дня с плохо скрываемой неприязнью.

Я понимал почему.

Мой дом был лучше его шатра. Мои инструменты — железные, а не каменные — были острее его копий. Мои сыновья росли сильными и умными, а у него ещё не было наследника. Моя женщина смотрела на меня с любовью, а его женщина — с завистью.

Я стал слишком заметным. Слишком успешным. Слишком опасным для молодого вождя, который только начал утверждать свою власть.

Мне следовало уйти. Собрать семью и уйти в другое племя, подальше от его завистливых глаз. Но я не ушёл. Глупец. Я думал, что смогу быть незаметным, если просто перестану выделяться. Думал, что Кейран успокоится, когда поймёт, что я не претендую на власть.

Он позвал меня на охоту в начале зимы. Сказал, что заметил следы крупного зверя в верховьях реки. Нужен опытный следопыт. Я не мог отказать вождю.

Мы шли два дня. Кейран был молчалив, почти не разговаривал со мной, только отдавал короткие приказы. Я не спорил. Шёл впереди, читал следы, выбирал тропу.

На третий день, когда я наклонился над руслом замёрзшего ручья, чтобы напиться, он ударил.

Я даже не успел ничего почувствовать. Только синюю вспышку — яркую, как молния, — и резкую боль в спине. Меня швырнуло вперёд, на лёд. Я попытался встать, но тело не слушалось. Что-то сломалось внутри.

Кейран стоял надо мной. Его рука светилась синим — тем самым светом, который я видел у Брагира много лет назад.

— Ты слишком умный, Эррик, — сказал он спокойно. — Слишком сильный. Слишком другой. Вождь не должен бояться своего охотника.

Я хотел ответить. Хотел плюнуть ему в лицо, выкрикнуть проклятие, ударить хоть как-то. Но губы не слушались. Холод подступал со всех сторон, забирался под одежду, вытягивал последнее тепло.

Последнее, что я увидел — его равнодушные глаза. И небо над кронами деревьев, серое, зимнее, бесконечно далёкое.

А потом — тьма.

***

Тьма отступила так же внезапно, как и пришла.

Свет. Голоса. Тепло чужих рук. Знакомый ритуал появления на свет, который я проходил уже дважды.

Но в этот раз я не плакал. Просто лежал, смотрел в плетёный потолок незнакомого шатра и ждал, пока мир перестанет плыть перед глазами. Младенческое зрение — мутное, размытое. Но я уже знал, что через пару месяцев оно станет чётким. Знал, что через год смогу ходить. Знал, что через три — говорить.

Я знал всё, что будет дальше.

Я переродился. Снова.

Это осознание пришло не сразу — как и в прошлый раз, воспоминания возвращались медленно, слой за слоем. Но теперь я ждал их. Я знал, что они вернутся. Знал, что я — не просто новорождённый айтерри, а тот, кто уже умирал дважды.

И когда последний фрагмент встал на место — лицо Кейрана, синяя вспышка, холод замёрзшего ручья, — я не почувствовал ни страха, ни гнева. Только холодное, спокойное облегчение.

Значит, это не случайность. Значит, я буду возвращаться снова и снова.

Я не знал, благословение это или проклятие. Но в тот момент мне было всё равно. Главное — я жив. И у меня есть ещё один шанс.

Моё новое племя оказалось большим.

Очень большим.

Когда мне исполнилось пять и меня впервые выпустили гулять за пределы семейного шатра, я замер, не в силах охватить взглядом всё, что меня окружало. Вдоль широкой реки, насколько хватало глаз, тянулись ряды жилищ. Шатры, шалаши, какие-то примитивные хижины из тростника и плавника. Людей было много — может, тысяча, может, больше. Я никогда не видел столько айтерри в одном месте.

Меня назвали Рейком.

Племя жило у слияния двух рек, там, где пресная вода встречалась с солёными водами залива. Рыбалка была главным промыслом. Огромные сети, лодки, выдолбленные из цельных стволов, коптильни, где вялили улов на зиму. Всё здесь дышало морем и достатком. Люди были сытыми, спокойными, уверенными в завтрашнем дне.

И здесь были маги.

Я узнал об этом не сразу — дети не посвящены в дела взрослых. Но однажды, когда мне было семь, я увидел вождя.

Он шёл через поселение — высокий, широкоплечий айтерри с волосами цвета морской волны и глазами, горящими синим. Люди расступались перед ним, кланялись, некоторые даже опускались на колени. От него исходила сила — я чувствовал её кожей, как жар от костра.

Его звали Алдан. Он был магом. Сильным магом.

Позже я узнал, что в племени есть и второй маг — его советник, тихий и незаметный айтерри по имени Теллар. Говорили, что его дар связан с водой и исцелением. Я не проверял — мне хватало того, что я чувствовал их присутствие. То самое покалывание в затылке, которое предупреждало меня о магии.

Интересно было другое: здесь маги не были шаманами или жрецами. Они были правителями. И это никого не удивляло. Сила давала власть — просто и честно. За ритуальные праздники в честь богов отвечали они же, но без мистики, без камланий. Просто выходили к людям, показывали свою мощь — синие вспышки, поднятые в воздух предметы, — и люди верили. Людям нужно было во что-то верить.

Я рос.

В этот раз я не пытался выделяться. Урок Кейрана я выучил намертво: зависть убивает быстрее любого копья.

Я не строил домов из брёвен. Не плавил железо. Не показывал, что знаю больше, чем должен. Я был просто Рейком — сыном рыбака, крепким парнем, который хорошо плавает и неплохо управляется с копьём.

Но по ночам, когда все спали, я тренировался.

Часами. До изнеможения. Отрабатывал удары, стойки, перехваты. Моё тело было молодым, но мышечная память осталась со мной — память Таргила, память Эррика, память всех тренировок, которые я провёл за две прошлые жизни.

К пятнадцати годам я был одним из лучших воинов племени. Не самым сильным — моё тело ещё не достигло пика, — но самым умелым. Мои копья летели точнее, мои удары находили бреши в защите, мои ноги двигались так, будто знали, что сделает противник, за мгновение до того, как он это делал.

Я не хвастался этим. Просто делал своё дело.

В шестнадцать лет я попросился в дружину вождя.

Это был элитный отряд — три десятка лучших воинов племени, которые охраняли Алдана, его семью, его советников. Туда брали не каждого. Нужно было доказать, что ты достоин.

Я доказал.

Испытание было простым и жестоким: меня поставили против троих дружинников. Не убивать — выстоять. Продержаться столько, сколько смогу. Они были старше, сильнее, опытнее. У них были настоящие боевые копья, а у меня — учебное, с тупым концом.

Я продержался дольше, чем они ожидали.

Первого уложил за первые десять секунд — просто ушёл с линии атаки и ударил древком под колено. Второго закрутил, использовав его же инерцию, и отправил лицом в песок. Третий оказался сложнее — он был быстр, умел читать движения, не поддавался на обманки. Мы кружили друг вокруг друга минуту, две. Я пропустил удар в плечо, потом ещё один в бедро. Но в итоге всё равно нашёл брешь в его защите — и ткнул тупым концом точно в солнечное сплетение.

Он упал на колени, хватая ртом воздух.

Алдан, наблюдавший за испытанием, молча кивнул.

— Будешь в дружине, — сказал он. — Но запомни: сила — это не только умение драться. Сила — это умение знать, когда драться не надо.

Я запомнил.

Следующие несколько лет я жил так, как никогда раньше.

Дружина вождя была чем-то вроде элитного клуба. Мы охраняли поселение, ходили в разведку, сопровождали караваны с рыбой в соседние племена. Иногда участвовали в стычках — мелких конфликтах за рыбные места или охотничьи угодья. Настоящих войн не было уже много лет.

Я шил себе доспех сам. Не такой, как у других — не просто кожаная куртка с нашитыми костяными пластинами. Я взял множество слоёв плотной ткани, пропитал их рыбьим клеем, спрессовал и высушил. Получилось что-то вроде примитивного композита — лёгкое, но удивительно прочное. Удар копья такой доспех не держал, но от порезов, укусов и скользящих ударов защищал отлично.

Дружинники посмеивались надо мной. Называли «Рейк-портной». Я не обижался. Я знал, что в настоящем бою моя «тряпка» спасёт мне жизнь.

Копья я тоже делал сам. Древко из выдержанного дерева, наконечник из речного камня, заточенный до бритвенной остроты, оперение из перьев зимнего сокола. Мои копья летели дальше и точнее, чем у кого-либо в дружине. Алдан даже попросил меня сделать такое же для него. Я сделал. Он был доволен.

Я не лез во власть. Не спорил с вождём. Не пытался никого учить. Я был просто хорошим воином. Верным. Надёжным. Незаметным.

И я был почти счастлив.

У меня появилась женщина — дочь одного из дружинников, тихая и спокойная, с глазами цвета речной воды. Её звали Наира. Мы построили дом — не избу, как в прошлой жизни, а что-то среднее между шалашом и хижиной, но добротное, тёплое, с очагом и крышей из тростника. У нас родилось трое детей. Два сына и дочь.

Я учил их всему, что знал. Не так, как учат в племени — не через «делай, как я», а через объяснения. Почему копьё нужно держать именно так. Почему следы читают против солнца. Почему рыба лучше клюёт перед дождём.

Они росли смышлёными. Я гордился ими.

Мне было сорок два, когда с юга пришли первые беженцы.

Они были истощены, ранены, перепуганы. Их племя — большое, сильное племя с верховьев реки — было уничтожено за одну ночь. Не зверями. Не болезнью. Другими айтерри.

Армия в пять сотен воинов двигалась на север, сметая всё на своём пути. Они грабили,убивали и брали пленных. Методично, жестоко, без переговоров.

Алдан собрал совет. Я был там — уже не просто дружинник, а один из старших воинов, чьё слово имело вес.

— Мы можем уйти, — сказал Теллар, советник. — Погрузиться на лодки и уйти вниз по реке, к заливу. Армия движется по суше, они нас не догонят.

— И бросить наши земли? — возразил кто-то. — Наши дома? Рыбные места, которые кормили нас поколениями?

— Лучше потерять земли, чем жизни.

Алдан слушал молча. Потом поднял руку, и все замолчали.

— Мы будем сражаться, — сказал он.

Никто не спорил. Вождь сказал — значит, так тому и быть.

Мы готовились две недели.

Укрепляли поселение, рыли ловушки, тренировали ополчение из рыбаков и ремесленников. У нас было две сотни воинов — всё, что мы могли выставить. Против пяти сотен закалённых в боях убийц.

Я знал, что это конец. Знал с самого начала. Но не бежал. Не прятал семью. Я встал в первый ряд дружины, сжимая своё лучшее копьё.

Наира смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. Она всё понимала.

— Вернись, — сказала она.

— Постараюсь.

Я не стал врать. Она кивнула и прижала к себе детей.

Битва началась на рассвете.

Они пришли из леса — серой волной, молчаливой и страшной. Ни боевых кличей, ни барабанов. Просто пять сотен воинов, идущих убивать.

Наш строй дрогнул ещё до первого удара. Слишком их было много. Слишком они были сильны.

Но мы держались.

Я дрался так, как никогда в жизни. Моё копьё мелькало, находя бреши в защите, пробивая горла, животы, бёдра. Первый упал с моим копьём в груди. Второй — с перерезанным горлом. Третий — когда я подсек ему ногу и добил ударом в затылок.

Четвёртый. Пятый.

Я двигался, не останавливаясь. Уклонялся, уходил с линии атаки, бил в ответ. Мой доспех держал скользящие удары, моё копьё находило цели, мои ноги несли меня вперёд.

А потом я увидел её.

Маленькая девушка. Почти ребёнок. Она стояла в задних рядах вражеской армии, и её кулак светился синим.

Я не успел ничего сделать.

Она двигалась быстрее, чем любой воин, которого я видел. Быстрее, чем кши. Синяя вспышка — и она оказалась прямо передо мной. Её кулак, окутанный светом, ударил меня в голову.

Я почувствовал, как хрустнули шейные позвонки. Мир перевернулся. Небо стало землёй, земля — небом.

А потом — темнота.

Но в этот раз, проваливаясь в неё, я не боялся. Я знал, что вернусь. И когда вернусь — я стану сильнее.

Я всегда становлюсь сильнее.

***

Дальше жизни начали мелькать, как кадры в сломанном проекторе.

Я перестал считать их после седьмой. Или восьмой? Какая разница. Важно было другое — с каждой смертью, с каждым новым телом я становился лучше. Не просто сильнее физически. Умнее. Опытнее. Опаснее.

Я помнил всё.

Каждую битву. Каждую ошибку. Каждую рану, которая убила меня в прошлый раз. Я помнил, как хрустнули мои позвонки под ударом той девчонки-мага. Помнил, как вода заливала рот, когда Кейран ударил меня в спину. Помнил жёлтые глаза кши и его дыхание — последнее, что я почувствовал в своей первой жизни.

Всё это стало моим арсеналом.

Я перерождался в разных племенах. Где-то больших, где-то крошечных. Где-то в лесах, где-то у воды, однажды — в горном поселении, где люди жили в пещерах и охотились на скальных коз.

Везде я делал одно и то же.

Сначала — наблюдал. Изучал обычаи, иерархию, сильных и слабых. Кто здесь главный? Кто маг? Кого боятся, кого уважают?

Потом — начинал тренироваться. Тихо, незаметно, без лишнего шума. Я больше не строил домов из брёвен. Не плавил железо на виду у всех. Не показывал, что знаю больше, чем должен.

Урок Кейрана я выучил намертво: выделяться — опасно. Зависть убивает быстрее любого копья.

Я становился просто хорошим воином. Одним из многих. Достаточно сильным, чтобы меня ценили. Недостаточно ярким, чтобы мне завидовали.

Но это не всегда спасало.

Однажды меня убил зверь.

Это было в горном племени. Мы охотились на скального медведя — тварь размером с кши, только с шерстью цвета ржавчины и когтями, способными крошить камень. Я знал, что охота опасная. Знал, что идти в первой пятёрке — почти верная смерть. Но я пошёл. Потому что в этом племени воинов ценили только за безрассудную храбрость. А мне нужно было, чтобы меня ценили.

Медведь убил двоих, прежде чем добрался до меня. Я успел вонзить копьё ему в грудь — хороший удар, точный, в сердце. Но он всё равно достал меня лапой. Удар был такой силы, что меня отбросило на скалу. Рёбра сломались, пробив лёгкое.

Я умирал долго. Захлёбываясь кровью, глядя в серое небо над горами.

Ладно, — думал я, проваливаясь в темноту. — В следующий раз убью его быстрее.

Другой раз меня убил яд.

Глупая, нелепая смерть. Я порезал руку на рыбалке — обычный порез о плавник ядовитой рыбы, о которой я ничего не знал. Через три дня рука распухла и почернела. Ещё через два я горел в лихорадке, а местный знахарь качал головой и шептал молитвы богам.

Я лежал в шатре, смотрел в плетёный потолок и злился. Столько смертей в бою, столько тренировок — и всё закончится из-за какой-то рыбы?

В следующей жизни выучу все ядовитые виды в округе, — пообещал я себе, прежде чем закрыть глаза.

Меня убивали на войнах. Много раз.

В одной жизни я пал в первой же битве — шальная стрела попала в глаз. Даже понять ничего не успел.

В другой — продержался почти до конца, убил семерых, но был задавлен числом. Враги просто навалились толпой, и моё копьё уже не могло сдержать их всех.

В третьей — меня предал собственный командир. Молодой маг, такой же, как Кейран, только с другим именем и другим лицом. Я был слишком хорош. Слишком опытен. Слишком много воинов смотрели на меня, а не на него.

Он не стал ждать. Ударил магией в спину, когда мы возвращались с удачной охоты. Бросил моё тело в овраг и сказал племени, что меня убил зверь.

Я помнил его лицо. Запомнил навсегда.

Когда-нибудь я научусь убивать магов, — думал я, проваливаясь в очередную тьму. — Когда-нибудь я стану настолько силён, что ни один из вас не сможет тронуть меня.

Иногда меня убивали просто потому, что я был неудобен.

Слишком умён. Слишком красив. Слишком силён. Маги — особенно молодые, только получившие власть — не терпели рядом с собой тех, кто мог затмить их. А убить мага вне войны считалось самым тяжким грехом из возможных. Тогда само племя разорвёт тебя на части. И им не объяснишь, что маг был той ещё жирной мразью, не приносящей племени ничего полезного.

Я умирал от их рук снова и снова. Молча. Не имея возможности ответить.

Но с каждой смертью я становился лучше.

Шли десятилетия. Жизни сменяли друг друга.

Я научился чувствовать опасность раньше, чем она появлялась. Это не было магией — скорее, звериное чутьё, выработанное сотнями смертей. Я замечал взгляд, брошенный искоса. Слышал шаг, который пытались сделать бесшумным. Чуял запах железа и пота — запах воина, готового к бою.

Это чутьё спасло меня десятки раз.

Оно же предупреждало меня о магах. Я не мог объяснить, как это работает. Просто когда рядом оказывался айтерри с даром, у меня начинало покалывать в затылке. Слабый маг — лёгкое покалывание. Сильный — будто кто-то прижимал к шее ледяную ладонь.

Я списывал это на свои навыки. На опыт. На сотни лет тренировок. Мне даже в голову не приходило, что это может быть чем-то иным.

Я научился избегать магов. Обходить стороной. Не привлекать внимания.

Но однажды это стало невозможно.

Это была моя пятнадцатая жизнь? Двадцатая? Не помню.

Я родился в большом племени у подножия гор. Меня назвали Варком. Отец был кузнецом — одним из первых, кого я встретил в этом мире. Он умел плавить болотную руду и ковать из неё ножи, топоры, наконечники для копий. Я смотрел на его работу и молчал. Я мог бы научить его большему. Но не стал.

Я вырос сильным. Быстрее всех в племени. Выносливее всех. Мои навыки, отточенные сотнями лет тренировок, сделали меня лучшим воином, хотя я и старался этого не показывать.

Вождь племени — старый маг по имени Горат — ценил меня. Не любил, но ценил. Я был его лучшим копьём, его самой острой стрелой.

Когда началась война с восточным племенем, он поставил меня во главе передового отряда.

Война была жестокой. Восточное племя оказалось сильнее, чем мы думали. У них было три мага, включая вождя — молодого, амбициозного айтерри с даром выше среднего. Он лично вёл свою армию в бой, и его синие вспышки собирали кровавую жатву.

Я видел, как он убил троих наших лучших воинов одним движением руки. Видел, как его магия пробивала щиты, ломала кости, разрывала плоть.

И я знал: пока он жив — мы не победим.

Решающая битва произошла на широкой равнине между двумя реками.

Две армии стояли друг против друга. Нас было меньше. Их маг был сильнее. Все это понимали.

Горат, наш вождь, собрал командиров перед боем.

— Мы можем отступить, — сказал он. — Сохранить племя. Уйти в горы.

— Они придут за нами, — ответил я. — Маг не остановится. Он хочет не земель — он хочет нашей крови.

Горат посмотрел на меня долгим взглядом.

— Что ты предлагаешь?

— Убейте мага. Остальные разбегутся.

Он горько усмехнулся.

— Легко сказать. Его охраняет личная гвардия. Десяток лучших воинов. И он сам — маг, Варк. Сильный маг.

— Я пробьюсь к нему.

В шатре повисла тишина. Командиры переглядывались.

— Ты погибнешь, — сказал кто-то.

— Возможно. Но если я заберу его с собой — племя будет жить.

Горат долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Иди. Боги пусть хранят тебя.

Я не верил в богов. Я верил в свои триста лет опыта.

Битва началась на рассвете.

Две волны воинов столкнулись с грохотом и криками. Копья ломались о щиты, кровь заливала траву, люди падали и уже не вставали.

Я не остался в строю. Я двинулся в обход.

Знал, что маг будет в центре своей армии. Знал, что к нему ведёт коридор из гвардейцев. Знал, что пробиться через них почти невозможно.

Но у меня было преимущество. Я знал, как воюют маги. Я наблюдал за ними сотни лет. Они полагаются на свою силу. Они не ждут, что кто-то осмелится подойти так близко.

Я шёл сквозь битву, как нож сквозь масло. Не вступал в долгие схватки — уклонялся, проскальзывал, уходил от ударов. Моё чутьё кричало об опасности со всех сторон, но я уже научился его слушать — и игнорировать, когда нужно.

Первого гвардейца я убил ударом в горло. Второго — ножом под рёбра. Третьего — древком копья в висок.

Они даже не поняли, что произошло. Я был слишком быстр. Слишком опытен. Слишком зол на всех магов, которые убивали меня в прошлых жизнях.

Четвёртый, пятый, шестой. Мои руки были в крови, лёгкие горели, но я продолжал идти.

Седьмой. Восьмой.

Девятый гвардеец — здоровенный айтерри с двуручным топором — увидел меня, замахнулся. Я нырнул под удар, полоснул ножом по бедру, зашёл за спину и вонзил копьё в основание черепа.

Он рухнул.

Десятый — последний — попытался ударить меня копьём. Я перехватил древко, дёрнул на себя и вогнал железный нож ему в глаз.

Он упал, даже не вскрикнув.

И я остался один на один с магом.

Вождь восточного племени смотрел на меня с удивлением. Он был молод — может, тридцать лет. Красивое лицо, яркие фиолетовые глаза, руки, окутанные синим светом.

— Ты кто? — спросил он.

Я не ответил. Я ударил.

Моё копьё полетело в него, целя в грудь. Маг взмахнул рукой — и копьё отлетело в сторону, будто ударилось о невидимую стену.

Я ждал этого. В тот же миг я прыгнул вперёд, сокращая дистанцию.

Маг ударил — синяя волна пошла от его ладони. Я упал на землю, пропуская её над собой, перекатился и вскочил уже вплотную.

В его глазах мелькнул страх. Первый раз за бой.

Мой железный нож вошёл ему в горло.

Он захрипел, схватился за шею, из которой хлестала кровь. Синий свет вокруг его рук погас. Он упал на колени, потом — лицом в траву.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как умирает маг. Первый маг, убитый мной в честном бою.

— Вот так, — прошептал я. — Вот так это делается.

А потом меня убили.

Конечно, убили. Я был в центре вражеской армии, один, без поддержки. Гвардейцы, опомнившись, набросились на меня со всех сторон. Копья, мечи, дубины. Я успел убить ещё двоих, прежде чем удар в спину бросил меня на землю.

Они били меня долго. Даже когда я уже не двигался.

Но я не чувствовал боли. Только странное, горькое удовлетворение.

Я убил мага. Без магии, без дара, без всего того, чем они так гордятся. Просто своими руками, своим опытом, своей злостью. Я доказал себе, что это возможно. Что я не хуже них. Что все эти годы тренировок, все эти смерти, вся эта боль — не зря.

И где-то там, за спинами врагов, моё племя уже теснило их армию. Лишённые вождя, лишённые магии, восточные воины дрогнули и побежали.

Я спас свою семью. Свою жену. Своих детей в этой жизни.

Этого было достаточно.

Тьма накрыла меня.

Я падал в неё, как падал уже десятки раз. Знакомое чувство. Почти родное. Ни страха, ни сожаления. Только усталость — глубокая, древняя, накопившаяся за сотни лет. И где-то под ней — тихое, спокойное удовлетворение.

Триста лет. Триста лет непрерывных тренировок, охоты, битв и смертей. Я перестал считать свои жизни, но этот итог помнил чётко. Триста лет опыта — в мышцах, в костях, в рефлексах, которые срабатывают быстрее мысли.

За триста лет я научился убивать магов.

Дайте мне тысячу — и даже мифические магические монстры, которыми пугают детей у костра, перестанут быть для меня угрозой. Дайте мне две тысячи — и я не знаю, что вообще сможет меня остановить.

Я усмехнулся про себя — или мне показалось, что усмехнулся. В этой пустоте между жизнями сложно понять, где заканчивается мысль и начинается чувство.

Интересно, сколько у меня будет времени? — подумал я. — Сколько ещё жизней впереди?

Ответа не было. Да я и не ждал.

***

Я родился в небольшом племени у восточного побережья.

Меня назвали Кейлом. Мать — тихая женщина с глазами цвета морской волны. Отец — рыбак, пропадавший в море целыми днями. У меня было две старших сестры и младший брат. Обычная семья. Обычная жизнь.

Племя было маленьким — может, душ сто, не больше. Жили мы на скалистом берегу, в хижинах из плавника и тростника. Рыбачили, собирали моллюсков, иногда охотились на береговых крабов. Тихое, мирное место. Войны обходили нас стороной — слишком далеко от основных земель, слишком бедная добыча.

Я рос, как росли все дети в этом племени. Бегал босиком по камням, учился плавать раньше, чем ходить, помогал матери чинить сети. Ничем не выделялся. Я просто жил. Ждал, когда тело окрепнет. Наблюдал.

Магов в племени не было. Вообще. Вождь Ульф, правивший уже несколько лет после смерти своего отца, был обычным воином — сильным, уверенным в себе, но без капли дара. Ему едва перевалило за тридцать, и он ещё не привык к тяжести власти. За время его правления в племени не родилось ни одного мага. Люди говорили, что боги отвернулись от нас. Или что магия ушла из этих земель.

Меня это устраивало. Никаких магов — никаких проблем. Проживу спокойную жизнь, накоплю ещё опыта, двинусь дальше.

Мне было семь, когда это случилось.

Обычный день. Солнце стояло высоко, море лениво лизало скалы, ветер приносил запах соли и водорослей. Мы, дети, играли на берегу в «каменного стража» — простую игру, где нужно столкнуть противника с плоского валуна.

Я не любил детские игры. Триста лет опыта делали их скучными. Но я заставлял себя участвовать. Избегать общества — плохая идея. Одиночек не любят. Одиночкам не доверяют. А мне нужно было, чтобы мне доверяли.

Моим противником был Ларс — крепкий мальчишка на пару лет старше меня, сын одного из охотников. Он был сильнее, тяжелее, и обычно легко сталкивал всех с валуна. Но не меня. Я знал, как ставить ноги, как держать равновесие, как использовать инерцию противника против него самого.

— Давай, Кейл! — кричали дети вокруг. — Скинь его!

Ларс навалился на меня всем весом. Я ушёл в сторону, подсек его ногу, толкнул в плечо. Он пошатнулся, взмахнул руками, но устоял. Его лицо покраснело от натуги. Он не привык проигрывать.

— Ты просто мелкий урод! — выкрикнул он и бросился на меня снова.

Я выставил руки, готовясь принять его вес и перенаправить в сторону. Обычный приём. Ничего особенного.

Но когда мои ладони коснулись его груди, что-то произошло.

Мир на миг замер. Я почувствовал странное тепло в груди — нет, не тепло. Вибрацию. Глубокую, низкую, будто где-то внутри меня загудела огромная струна. Она поднималась от живота к рукам, наполняя их силой, которой я никогда раньше не чувствовал.

А потом Ларс отлетел.

Не упал. Не пошатнулся. Отлетел — на добрых три метра, кувыркаясь в воздухе, и рухнул на песок, подняв облако пыли.

Дети замерли. Ларс лежал на спине, выпучив глаза, и хватал ртом воздух. На его груди, там, где я коснулся его, расплывался странный синеватый отпечаток — будто синяк, но светящийся, пульсирующий.

Я посмотрел на свои руки. Они светились.

Слабо, едва заметно, но светились. Синим.

Нет, — мелькнула мысль. — Этого не может быть.

Я прожил триста лет. Триста лет в разных телах, разных племенах, разных жизнях. И ни разу — ни единого раза — во мне не просыпался дар. Я смирился с этим. Принял как данность. Я был воином, а не магом. Моим оружием были опыт, хитрость и железо. Не магия.

И вот теперь…

— Кейл! — крикнул кто-то из детей. — Ты… ты светишься!

Они смотрели на меня с ужасом и восторгом. Как на что-то чужое. Опасное. Непонятное.

Я стоял на валуне, опустив руки, и не знал, что делать. Впервые за триста лет я не знал, что делать.

Mass Effect. Глава 2.

Весть о том, что сын рыбака — маг, разнеслась по племени за пару часов.

К вечеру у нашей хижины собралась толпа. Люди перешёптывались, показывали пальцами, качали головами. Мать плакала — не от горя, от радости. Отец стоял с каменным лицом, не зная, как реагировать. Сёстры смотрели на меня круглыми глазами, будто видели впервые.

Вождь Ульф пришёл сам.

Он был молод — около тридцати лет, высокий, широкоплечий, с выгоревшими на солнце волосами и спокойными ярко-синими глазами. Не маг. Просто сильный, уверенный в себе воин, который правил племенем уже несколько лет после смерти своего отца. Он подошёл ко мне, опустился на корточки, чтобы быть вровень с моим лицом, и долго смотрел, прежде чем взять мои руки в свои.

— Ещё раз, — сказал он. — Покажи.

Я не знал как. Я вообще не понимал, что сделал. Это вышло само, случайно, без моего желания.

— Я не могу, вождь. Я не знаю как.

— Просто попробуй. Вспомни, что ты чувствовал.

Я закрыл глаза. Попытался вспомнить ту вибрацию, то тепло в груди. Ничего. Пустота. Только шум моря и взволнованное дыхание толпы.

— Не получается.

Ульф кивнул, будто ожидал этого.

— Ничего. Научишься. — Он отпустил мои руки, выпрямился и повернулся к толпе. — Боги вернули нам свою милость! В нашем племени снова есть маг!

Люди закричали, зашумели, захлопали в ладоши. Кто-то бросился обнимать мою мать, кто-то хлопал отца по плечу. Праздник. Настоящий праздник.

А я стоял посреди этого шума и чувствовал только одно — растерянность.

На следующий день я переехал в дом Ульфа.

Это была большая хижина на холме, откуда открывался вид на всё поселение и бескрайнее море. Стены из толстых брёвен, крыша из коры и дёрна. Внутри — просторно, чисто, пахло травами и дымом очага. Ульф выделил мне отдельный угол, дал новые одежды, показал место за общим столом.

Обучение началось на следующий день.

Ульф усадил меня напротив себя, скрестил ноги и положил руки на колени.

— Ты теперь мой сын, Кейл, — сказал он. — И я научу тебя всему, что знаю.

— Ты не маг, вождь.

— Верно. — Он усмехнулся в свою редкую бороду. — Но я видел магов. Говорил с ними. Знаю, с чего начинается путь.

— Магия — это продолжение тебя самого, — начал он. — Не что-то внешнее. Не дар богов, который можно взять и использовать, как копьё. Это часть твоего тела. Как рука. Как глаз. Как сердце.

Я слушал и молчал. Всё это было слишком туманно. Я привык к чётким знаниям — формулы, цифры, чертежи. А тут…

— Чтобы использовать магию, — продолжал он, — ты должен почувствовать свою душу. Понимаешь?

— Нет.

— И никто не понимает. — Он усмехнулся. — Но те, у кого есть дар, со временем учатся.

Я давно замечал, что магические силы в этом мире работают странно. Лишь сильнейшие из вождей, которых я встречал за свои прошлые жизни, были способны показать хоть какую-то мощь на расстоянии свыше десяти метров. Большинство же магов ограничивались усилением собственного тела и манипуляциями с предметами вблизи.

Моё обучение было соответствующим. Ульф учил меня чувствовать своё тело. Магия — это буквально продолжение меня самого. Но чтобы воспользоваться ею, нужно почувствовать что-то, что никто не понимает, и не будет способен понять в будущем — это я понял из его рассказов.

Самые слабые из магов, объяснял он, могут лишь на непродолжительное время усиливать себя в несколько раз. Окутывать конечности видимой энергией и притягивать или отталкивать небольшие предметы.

Про сильнейших же Ульф рассказывал какие-то религиозные нелепицы. Будто сами боги одарили лучших из айтерри неограниченной мощью. Что они способны повергать армии из тысяч других магов. И живут эти существа под тысячу лет. Они прямо так и называются — Вечными.

— Как стать Вечным? — спросил я.

Ульф посмотрел на меня и рассмеялся.

— Кейл, — сказал он, отсмеявшись, — у тебя крайне слабый дар. Слабее любого, кого я видел за свою жизнь. Ты никогда не станешь Вечным. Забудь об этом.

Я промолчал. Внешне — спокойно принял его слова. Внутри — усмехнулся.

Я без магии был одним из сильнейших воинов почти каждого племени, в котором перерождался. Я накопил триста лет опыта — больше, чем проживёт большинство магов.

А с даром я и Вечному наваляю.

Удивительно, но эта жизнь оказалась на порядок легче и приятнее любой другой, прожитой до этого.

Мне не обязательно было заниматься обычной работой. Не нужно было ходить на охоту, таскать сети, мёрзнуть в лесу или рисковать жизнью в стычках с соседними племенами. Я был магом. Пусть слабым, пусть с даром, который Ульф называл «почти бесполезным» — но магом. А маг в этом мире не работает. Маг правит, учится, проводит ритуалы и принимает решения.

Со временем я начал помогать Ульфу в управлении племенем. Сначала — мелочи: рассудить спор между рыбаками из-за лучшего места у залива, определить наказание для вора, укравшего вяленую рыбу из общих запасов. Потом — серьёзнее: распределение добычи после большой охоты, переговоры с торговцами с юга, организация праздничных ритуалов в честь богов.

Ульф только радовался моим успехам. Он действительно считал меня сыном — не просто формально, по обычаю, а по-настоящему. Мы проводили долгие вечера у очага, разговаривая обо всём на свете. О магии, о богах, о звёздах, о том, что ждёт наше племя через десять, двадцать, пятьдесят лет. Он был молод, амбициозен, но не жесток. Хороший вождь. Хороший отец.

Я женился в этой жизни. Её звали Ингрид — дочь одного из старших охотников, спокойная, умная девушка с глазами цвета вечернего неба. Мы построили свой дом — большой шатёр из лучших шкур, с отдельным местом для очага и пологом, отгораживающим спальню. У нас родилось семеро детей: четверо сыновей и три дочери. Я учил их всему, что знал — не магии (никто из них не унаследовал дар), а жизни. Как думать головой, а не копьём. Как читать следы и предсказывать погоду. Как быть сильным, не показывая силу.

Ко мне очень часто обращались за советом. Не только Ульф — простые люди племени тоже приходили. Знали, что я выслушаю, не отмахнусь, помогу. Я не стремился к власти, но уважение и почёт пришли сами. Я жил в достатке, в тепле, в окружении любящей семьи. Что ещё нужно для счастья?

Однажды я даже поспособствовал объединению нашего племени с другим. Небольшое племя с востока, жившее в предгорьях, потеряло своего вождя-мага в стычке с горными кочевниками. Нового мага у них не было, и старейшины решили искать союза с более сильным соседом. Ульф предложил мне возглавить одновременно и их, и нас — стать вождём. Я отказался. Мне хватало забот и в роли помощника вождя. В итоге то племя просто влилось в наше, и Ульф стал править объединённым народом.

Так шли годы. Спокойные, сытые, счастливые.

К сожалению, эта жизнь закончилась для меня в девяносто лет.

Я чувствовал, как уходят силы. Не быстро — медленно, год за годом. Сначала стало труднее вставать по утрам. Потом — боль в суставах после долгих прогулок вдоль берега. Потом — дар. Мой слабый дар, который я так и не смог толком развить, начал угасать.

Я лежал в своём шатре, окружённый детьми, внуками и даже правнуками. Ингрид умерла несколькими годами раньше — она была Смертной, её век оказался ещё короче моего. Я проводил её и остался один. Ждал.

Ульф сидел у моего изголовья. Его глаза — выцветшие, но всё ещё узнаваемые — смотрели на меня с грустью. Ему самому осталось жить не более пяти лет жизни. Уже чудо, что смертный прожил дольше мага.

— Ты был хорошим сыном, Кейл, — сказал он. — Лучшим, о ком я мог мечтать.

— Ты был хорошим отцом, Ульф.

Он сжал мою руку. Тёплую, сухую, старческую.

— Твой дар был слабым, — сказал он. — Но твой дух — нет. Я горжусь тобой.

Я хотел ответить, но сил уже не было. Я просто смотрел в его синие глаза и думал о том, как странно сложилась эта жизнь. Я, проживший триста лет воином без магии, стал магом. Слабым, почти бесполезным — но магом. Я нашёл отца, который принял меня как сына. Я прожил спокойную, достойную жизнь и ухожу первым — раньше того, кто должен был уйти раньше меня.

Странно, — подумал я, закрывая глаза. — Но хорошо.

Тьма приняла меня мягко, как старое одеяло.

К счастью, в следующий раз я снова переродился Благословленным — так здесь называют магов.

На этот раз я появился на свет в крупном горном племени. Сотни айтерри жили на склонах, в пещерах и грубых хижинах из камня, охотились на скальных коз и собирали съедобные лишайники. Место было суровое, но люди — крепкие, выносливые, привыкшие к трудностям.

Когда мне было четыре, я снова почувствовал знакомое тепло в груди. Дар. Слабый, как и в прошлой жизни, но он был со мной с самого детства.

Племя встретило это как чудо.

Дело в том, что во время одной из стычек с восточными кочевниками погибли все маги племени. Все до единого. Остался только старый, очень старый вождь — ему было около ста пятидесяти лет, он едва мог ходить и почти не использовал свой дар. Люди говорили, что боги отвернулись от нас. Что магия ушла из этих земель навсегда.

И вот появился я.

Старый вождь, которого звали Хаген, пришёл в нашу хижину сам. Он долго смотрел на меня выцветшими глазами, потом положил дрожащую руку мне на голову и объявил, что забирает меня в свой дом. Наследник. Будущий вождь.

Я снова повторил путь из прошлой жизни. Снова стал сыном вождя. А потом — когда Хаген умер через несколько лет — и самим вождём.

Вот тут я развернулся на полную.

Мне осточертело жить в холодных пещерах и хижинах, продуваемых всеми ветрами. Надоело ходить в шкурах и питаться только тем, что добудешь на охоте. Надоело слушать бесконечное: «Будем жить так, как жили предки».

Я начал менять уклады. Быстро, решительно, без оглядки на традиции.

Первым делом я обеспечил своё племя нормальным жильём. Мы построили семь длинных домов — больших срубов вроде тех, что строили викинги в моём родном мире. Каждый такой дом вмещал несколько десятков человек. Спальные места вдоль стен, очаг в центре, дым уходит через отверстие в крыше. Гораздо легче отапливать, чем десяток отдельных хижин. А здания, выстроенные квадратом и соединённые частоколом, обеспечивали дополнительный уровень защиты от врагов и диких зверей.

Люди роптали. «Так не жили предки». «Боги разгневаются». «Камень теплее дерева».

Но они слушались.

В этом мире каждого айтерри с детства воспитывают в убеждении, что маг — избранник богов. Это укоренилось не только в культурном коде, но и заложено генетически. Смертный всегда будет подчиняться магу, каким бы тот ни был. Умным или глупым, добрым или жестоким, дальновидным или бездарным. Маг — авторитет. Маг — истина. Маг — власть.

Конечно, бывали исключения. За всю мою долгую жизнь я встречал таких всего пару раз. Но в целом правило работало железно. И я этим пользовался.

Мы поймали и приручили несколько горных коз. Они оказались на удивление сговорчивыми и быстро примирились со своим одомашниванием. Их разведение дало нам немного мяса — не основная еда, но хорошее подспорье к охоте. А главное — шерсть. Я научил женщин прясть из неё нити и ткать грубую, но тёплую ткань. Первая одежда, которая не была просто шкурой, обмотанной вокруг тела.

Все мои охотники обзавелись надёжными копьями с железными наконечниками. Я нашёл болотную руду в долине у подножия гор, построил печь, наладил выплавку. Железными стали также топоры, ножи для разделки мяса, наконечники стрел, рыболовные крючки, иглы для шитья. Утварь, о которой племя раньше не могло и мечтать.

Другие племена, видя наше богатство, естественно захотели отобрать его силой.

Естественно, против небольшого, но хорошо подготовленного строя у них не было шансов.

Я учил своих воинов сражаться не толпой, а организованно. Щит к щиту, копья вперёд. Держать строй, не ломаться под натиском, прикрывать друг друга. Триста лет боевого опыта, спрессованные в простые и понятные правила. Дикари с гор, привыкшие к беспорядочным стычкам, разбивались о наш строй, как волны о скалы.

За сорок лет своего правления горное племя разрослось до двух тысяч человек. В пять раз больше, чем было, когда я родился в этом мире. Я проделал колоссальную работу.

У меня в подчинении появились даже три мага. Молодые, неопытные, только пробудившие дар — но они были. Я учил их не только магии, но и управлению. Готовил себе смену, хотя и не планировал умирать в ближайшее время.

Но всему приходит конец.

Следующая жизнь началась в огромном племени.

Я открыл глаза и первое, что почувствовал — шум. Не звук, а ощущение. Гул тысяч жизней, сплетённых в единый поток. Я лежал в колыбели, смотрел в плетёный потолок и пытался понять, что не так. А потом понял.

Вокруг было слишком много людей.

Пять тысяч айтерри жили на территории, которую я не мог охватить взглядом даже с вершины холма. Хижины, дома, загоны для скота, поля, кузницы, ткацкие мастерские — всё это тянулось вдоль реки на много часов пути. Они выращивали скот, занимались рыболовством и земледелием. Настоящие поля, засеянные съедобными растениями, а не просто собранные в лесу.

Я будто из глухой деревни попал в мегаполис.

Меня назвали Торвальдом. Мать была из рода ремесленников, отец служил в гвардии вождя. Обычная семья по местным меркам. Не бедная, не богатая. Таких здесь были сотни.

Мой дар проснулся рано, как всегда в последних жизнях. В четыре года я уже чувствовал знакомое тепло в груди. Вождь племени — старый, могучий маг по имени Эйрик — заметил меня, но не стал забирать из семьи. Здесь маги не были редкостью. Здесь их было тридцать пять.

Тридцать пять магов в одном племени. Я не мог в это поверить, пока не увидел своими глазами. В моих прошлых жизнях маг был избранным, почти божеством. Здесь маги были обычными. Не то чтобы их не уважали — уважали, конечно. Но их было достаточно много, чтобы не падать ниц перед каждым.

Вождь Эйрик был сильнейшим из них. Говорили, он мог в одиночку разогнать вражеский отряд. Я чувствовал его силу — тяжёлую, плотную, как каменная плита. Остальные маги служили в гвардии вождя или были его советниками.

Я пошёл в гвардию вождя, как только позволил возраст.

Не потому, что хотел — потому что так было принято. Сын гвардейца, маг, с хорошей физической подготовкой — мой путь был предопределён. Я пришёл в казармы, показал, что умею, и меня взяли.

Гвардия насчитывала около сотни воинов. Четверть — маги, остальные — обычные бойцы, лучшие из лучших. Мы охраняли Эйрика, его семью, его советников. Патрулировали границы огромной территории племени. Участвовали в стычках с соседями — не в войнах, но в мелких конфликтах за пастбища и рыбные места.

Я не был самым сильным в гвардии. По магической мощи вообще плёлся где-то в конце. Мой дар оставался слабым, как и в прошлых жизнях. Я мог усиливать тело на короткое время, притягивать небольшие предметы, создавать слабый щит. Не больше.

Но я всех удивлял своими боевыми навыками.

Там, где обычный маг тратил на усиление десятую часть своих сил, я обходился двадцатой. Мои удары были не мощнее, но точнее. Мои движения — не быстрее, но эффективнее. Я читал противника, предугадывал его действия, находил бреши в защите, которых он сам не замечал.

Многие замечали, что я на лету схватывал все новые приёмы, будто уже имел долгий опыт пользования способностями. Командир гвардии, суровый маг по имени Гуннар, как-то сказал мне после тренировки, что я дерусь так, будто я уже побывал в тысяче битв.

— Может, так и есть, — ответил я.

Он хмыкнул, приняв это за шутку.

Я не стал их переубеждать.

Эту жизнь я полностью посвятил магии. Не своей — чужой. Я пытался выучить абсолютно все навыки, которыми обладал каждый из тридцати пяти магов племени. Учил их взгляды на магию, рассматривал их движения и само понимание силы.

Один маг учил, что дар — это продолжение тела, и чтобы управлять ею, нужно чувствовать каждую мышцу. Другой считал, что сила — это воля, и чем сильнее твоё желание, тем мощнее удар. Третий использовал сложные дыхательные ритмы, четвёртый полагался только на интуицию, пятый чертил в воздухе знаки, которым его научил отец — хотя я подозревал, что знаки были просто способом сосредоточиться, а не настоящим источником силы.

Я впитывал всё.

Пробовал даже воззвать к богам — вдруг они за это здесь отвечают? Только зря потратил месяц жизни. Я молился, приносил дары, выполнял все ритуалы, о которых слышал. Эффекта не было совершенно. Боги, если они и существовали, не интересовались моими просьбами.

Годы шли. Я служил в гвардии, рос в звании, заслужил уважение. Женился, вырастил детей. Но главное — я учился. Каждый день, каждый час, каждую свободную минуту.

Я наблюдал, как сильные маги метают предметы на десятки шагов, пробивая камень. Как создают щиты, о которые ломаются копья. Как усиливают тело до такой степени, что голыми руками ломают кости. Я не мог повторить всего — мой дар был слишком слаб. Но я адаптировал их техники под себя. Упрощал. Находил обходные пути.

В девяносто лет я выглядел едва на сорок. Мой слабый дар всё же замедлял старение — не так сильно, как у Эйрика или Гуннара, но достаточно, чтобы подарить мне лишние десятилетия. Но я чувствовал, что взял от этого племени всё.

Я выучил все техники, которые здесь знали. Я понял, как разные маги мыслят, как они используют свой дар, в чём их сильные и слабые стороны. Я собрал тридцать пять разных подходов к магии и сплёл их в единую картину.

Больше здесь нечему было учиться.

Я лёг в свою постель, закрыл глаза и отпустил сердце. Мой дар, послушный до самого конца, мягко угас. Пришло время для другого урока.

Следующие жизни слились в единый поток.

Я перерождался снова и снова. Если оказывался в отсталом племени — даже не дожидался пробуждения дара. Быстрая смерть, переход в новое тело, поиск более интересного места. Я больше не тратил время на тех, кто не мог меня ничему научить.

Если же обнаруживал что-то новое — оставался ровно настолько, чтобы отточить навык до совершенства.

Однажды я родился в племени, которое знало секрет огня.

Это было небольшое поселение в холмистой местности, около трёхсот айтерри. Они не были богатыми или могущественными, но у них было кое-что, чего я не видел нигде раньше.

Их маги умели разжигать пламя.

Не факелом от костра, не искрой от кремня — силой магии. Щелчок пальцев — и сухая трава вспыхивала. Взмах руки — и огонь бежал по хворосту, послушный воле мага.

Я замер, увидев это впервые. В племени Эйрика ходили слухи о магах, управляющих огнём, но я никогда не видел этого своими глазами. А теперь — вот оно. Настоящее. Работающее.

Маг, показавший мне это, был старым айтерри с выцветшими глазами и дрожащими руками. Его звали Асгейр. Он не был сильным — его дар примерно равнялся моему. Но он умел то, чего не умел я.

— Как ты это делаешь? — спросил я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты тоже маг. Чувствуешь?

— Чувствую. Но я не умею зажигать огонь.

— Это непросто. Огонь — не камень, который можно толкнуть. Огонь — это движение. Трение. Ты должен почувствовать, как воздух дрожит, как мельчайшие частицы трутся друг о друга. А потом — дать им толчок. Ускорить. Заставить гореть.

Я не понял тогда. Но запомнил.

Я остался в этом племени надолго. Асгейр учил меня — медленно, терпеливо, не торопя. Он показывал снова и снова. Садился напротив, щёлкал пальцами, и на его ладони вспыхивал маленький огонёк. Живой, тёплый, настоящий.

— Смотри, — говорил он. — Не на пламя. На пространство вокруг него. Видишь, как воздух дрожит? Как тепло поднимается вверх? Почувствуй это. Не глазами — даром.

Я закрывал глаза и пытался. Снова и снова.

Месяцы шли. Годы. Я пробовал разные подходы. Пытался почувствовать воздух, как учил Асгейр. Пытался представить искру, рождающуюся из пустоты. Пытался воззвать к богам — снова бесполезно. Пытался разозлиться, надеясь, что эмоции пробудят дар. Ничего.

Асгейр не торопил. Он просто показывал снова и снова. Иногда мы сидели часами, и он зажигал огонь десятки раз подряд, а я смотрел и пытался уловить то неуловимое, что превращало его волю в пламя.

— Дело не в силе, — говорил он. — У тебя слабый дар, но этого достаточно. Дело в понимании. Ты должен не просто хотеть зажечь огонь. Ты должен знать, как именно он загорается. Почувствовать воздух, почувствовать трение, почувствовать тепло. И дать этому теплу выход.

Я слушал и пытался.

Шли годы. Я уже стал взрослым мужчиной, обзавёлся семьёй, но продолжал учиться у Асгейра. Каждый день я приходил к нему, и мы тренировались. Иногда мне казалось, что я вот-вот поймаю нужное ощущение — но оно ускользало.

Асгейр старел. Его руки дрожали всё сильнее, но огонь на его ладонях вспыхивал так же легко, как и раньше.

— Ты слишком много думаешь, — сказал он однажды. — Ты пытаешься понять огонь головой. А его нужно почувствовать. Вот здесь.

Он прижал ладонь к своей груди.

— Огонь — это жизнь. Движение. Страсть. Ты должен не думать о нём. Ты должен хотеть его. Так, как хочешь дышать.

Я закрыл глаза. Перестал думать. Перестал анализировать. Просто представил тепло. Жар костра в холодную ночь. Солнце на коже после долгой зимы. Искру, рождающуюся из ничего.

И сухая травинка в моей руке вспыхнула.

Слабо. На мгновение. Почти невидимо. Но вспыхнула.

Я смотрел на крошечный огонёк, и внутри меня всё пело. Я сделал это. После долгих лет бесплодных попыток — сделал.

Асгейр кивнул, будто ждал этого.

— Теперь ты знаешь. Остальное — практика.

Я практиковался ещё долго. День за днём, ночь за ночью. Сначала — зажигать огонь на ладони. Это отнимало все силы, требовало предельной концентрации. Малейшая отвлечённость — и пламя гасло.

Постепенно становилось легче. Я научился удерживать огонь дольше, делать его ярче, жарче. Потом — зажигать его на расстоянии. Сначала на расстоянии вытянутой руки. Потом — в нескольких шагах. Потом — направлять его, заставлять пламя двигаться, расти, угасать по моей воле.

Это было невероятно сложно. Мой слабый дар с трудом справлялся с этой задачей. Каждая тренировка выматывала меня до предела, оставляя опустошённым и дрожащим. Но я не сдавался.

Асгейр умер, когда я уже вполне уверенно управлялся с огнём. Я остался ещё на несколько лет, оттачивая навык самостоятельно. А потом ушёл — снова в темноту, снова в новую жизнь. С искрой огня, горящей в моём даре.

В одну из следующих жизней я оказался в самом настоящем государстве.

Не племя. Не союз родов. А государство — с границами, законами, налогами и единым правителем. Аэллендор. Огромный полис из белого камня, раскинувшийся на холмах у слияния двух рек. Его башни уходили в небо, его стены были толщиной в три телеги, его рынки гудели от тысяч голосов на десятках наречий. Он брал дань со всех поселений в радиусе тысячи километров — неслыханный масштаб для этого мира.

В одном этом полисе Благословленных было столько, сколько обычных смертных в самом большом племени, где я когда-либо жил. Я родился в богатой семье. Мой отец, седой и властный айтерри по имени Торвальд, владел обширными землями к востоку от города и имел четырёх жён. Он отчаянно мечтал о маге-наследнике — и после пяти братьев и восьми сестёр наконец получил меня.

Меня назвали Альриком.

Когда в четыре года мои глаза засветились синим, отец плакал от счастья. Я никогда не видел, чтобы этот суровый, жёсткий мужчина плакал. Он окружил меня такой заботой, что временами становилось душно. Лучшие учителя, лучшая еда, лучшие одежды. Он стал одержим мной. Не проходило ни дня без уроков — языки, история, геральдика, этикет, основы управления землями. Всё, что должен знать богатый наследник из замечательного полиса Аэллендор.

На одном из уроков истории я впервые услышал это имя.

Аранэль.

Вечный правитель Аэллендора. Живой бог, сошедший на землю. Тот, кто основал этот город и ведёт его сквозь века. Учитель рассказывал о нём с благоговейным трепетом — о его силе, способной заставить реку течь вспять, о его мудрости, о семистах годах правления.

Семьсот лет.

Я слушал и чувствовал, как внутри загорается знакомый огонь. Цель. Я должен увидеть его. Должен понять, что такое Вечный на самом деле. Должен стать его учеником.

Но я не стал бросаться вперёд очертя голову. Мне было всего десять, и мой дар ещё не достиг пика. Никто не пустит десятилетнего мальчишку к правителю. Нужно было ждать. Расти. Готовиться.

Годы шли. Я впитывал знания, как сухая земля впитывает воду. История, языки, этикет — всё это было полезно, но не это было главным. Главным была магия. Я тренировался каждый день, часами, до изнеможения. Мой дар, усиленный сотнями лет перерождений, наконец достиг хорошего уровня — не Вечный, но уже крепкий, уверенный, горячий. Я мог метать предметы на сотни шагов, создавать крепчайшие щиты, выдерживающие удар сотен копьев, усиливать тело до свехчеловеческого уровня на целый бой.

К двадцати годам я уже побеждал благословленных гвардейцев отца в учебных поединках. К двадцати пяти — участвовал в городских турнирах и неизменно входил в число лучших. Не всегда мне удавалось победить каждого. Но и последним я не был.

К тридцати годам обо мне заговорили.

Мой прогресс в глазах местных стал чудовищным. Ну а как ещё назвать юнца, который самостоятельно так искусен в применении магии, что повергает оппонента в полтора раза сильнее по голой мощи? Опытного оппонента, имеющего за плечами не один десяток смертельных битв.

Я перестал сдерживаться. Мне нужна была встреча с Аранэлем.

И вот, после очередной показательной дуэли, где я размазал по каменному полу гвардейца значительно сильнее меня, отец сообщил новость: Вечный хочет видеть меня. Лично.

Меня привели во дворец на закате. Бесконечные коридоры, стража в парадных доспехах, факелы, отбрасывающие пляшущие тени на стены, расписанные сценами из легенд. Я шёл и думал о том, что увижу могучего воина — высокого и широкоплечего, с горящими глазами и властным голосом. Так я представлял себе того, кто правит семьсот лет.

Вместо этого я увидел старика.

Аранэль сидел на каменном троне в глубине зала. Он был дряблым, морщинистым, с редкими седыми волосами и руками, похожими на птичьи лапы — тонкими, узловатыми, с просвечивающими венами. Его глаза, выцветшие до бледно-голубого, смотрели в пустоту. Он казался даже не старым — древним. Иссохшим. Почти мёртвым.

Я опустился на одно колено и замер. Не поднимал глаз, не заговаривал первым. Ждал.

Тишина длилась долго. Очень долго. Я слышал только собственное дыхание и потрескивание факелов.

— Хм, — раздалось наконец с трона. Голос был тихим, но ясным, без старческой дрожи. — А ты не совсем дурак. Не почувствовал моей силы и не начал высокомерно мне приказывать. Уже неплохо.

Я промолчал. По опыту знал: когда говоришь с такими, как он, лучше молчать, пока не спросят.

— Говорят, в моём городе появился маг с талантом, который рождается раз в тысячу лет. — Аранэль пошевелился, и я услышал, как хрустнули его суставы. — Я попросил привести его ко мне. И вот он передо мной. Сильный маг для своих лет, не спорю. Но талант, что рождается раз в тысячу лет?

Он замолчал. Я чувствовал его взгляд — тяжёлый, оценивающий, проникающий под кожу.

— Так объясни мне, отрок. Так ли ты талантлив на самом деле? Не шутка ли все те байки, что мне рассказывает каждый мой шпион? Что ты маг, метающий молнии и подчинивший огонь?

— Не шутка, повелитель, — ответил я, не поднимая головы. — Я действительно умею то, о чём говорят.

— Тогда покажи.

Я поднялся. Сосредоточился. Мой дар отозвался знакомым теплом в груди. Я вытянул руку, и на ладони вспыхнул огонь — шар пламени, жаркий, ревущий, живой. Пламя плясало, отражаясь в выцветших глазах старика.

Второй рукой я создал разряд — синюю молнию, которая с треском пробежала между пальцами и ударила в каменный пол, оставив чёрную отметину.

Аранэль смотрел. Его лицо не изменилось, но что-то в нём дрогнуло.

— Хм, — произнёс он. — Огонь и молния. Я видел заклинателей пламени лет триста назад — ничего особенного, если честно, обычный фокус для тех, у кого хватает терпения. Но маг, повелевающий молниями? — Он чуть наклонил голову. — Такого я не встречал никогда. Где ты этому научился?

— Сам, повелитель.

— Сам? — Он хмыкнул. — Занятно. Очень занятно.

Он откинулся на спинку трона и замолчал. Я стоял, опустив руки, и ждал.

— Мне докладывали, — заговорил он снова, — что ты побеждаешь противников значительно сильнее себя. Что твои движения в бою безупречны. Что ты читаешь врага, как открытую книгу. Откуда у тебя такие навыки?

— Я много тренируюсь, повелитель.

— Много тренируешься, — повторил он с иронией. — И поэтому тридцатилетний мальчишка укладывает на лопатки моих гвардейцев, которые сражаются дольше, чем ты живёшь?

— Я не знаю, что ответить, повелитель. Мне просто... даётся.

— Даётся, — он растянул слово, будто пробуя на вкус. — А скромность тебе тоже «даётся»? Или ты просто понимаешь, что хвастовство передо мной — верный способ лишиться головы?

Я промолчал.

Аранэль вздохнул и откинулся на спинку трона. Его выцветшие глаза на мгновение затуманились, будто он смотрел куда-то далеко за пределы этого зала.

— Знаешь, отрок, — заговорил он медленно, — за тысячу лет я видел многих. Сильных, слабых, умных, глупых. Они приходили и уходили, а я оставался. Потому что я — избранный. Сами боги отметили меня, даровали силу, какой нет ни у кого. Я — их воля на этой земле. Их голос. Их карающая длань.

Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь.

— Ты хочешь учиться у меня? Хочешь стать сильнее? Похвально. Но запомни: сила — это не просто умение метать молнии. Сила — это право, данное свыше. Я правил этим городом семьсот лет не потому, что я самый умный или самый хитрый. Я правил, потому что такова воля богов. Они избрали меня. И пока я выполняю их волю, никто не сможет меня свергнуть.

Он замолчал, и фанатичный блеск в его глазах немного угас, сменившись прежним холодным любопытством.

— Ты останешься во дворце, — сказал он наконец. — Будешь моим посыльным. Выполнять поручения, присутствовать на советах, быть рядом, когда позову. Никаких уроков. Никакого обучения. Просто слуга. Понял?

— Да, повелитель.

— Тогда иди. Завтра начнёшь.

Я снова опустился на колено, поднялся и, пятясь, вышел из зала. Только в коридоре позволил себе выдохнуть.

Я был внутри. И это главное. Мне этого достаточно.

Так я и зажил в роли слуги Вечного. Я носил его распоряжения советникам, передавал приказы гвардейцам, присутствовал на бесконечных заседаниях, где решались судьбы тысяч. Молча стоял у стены, пока Аранэль вершил суд, и впитывал каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

Аранэль был умён. По-настоящему умён. Тысяча лет жизни научила его разбираться в людях, видеть их слабости, предугадывать поступки. Он был хитёр, как старый змей, и редко ошибался в своих суждениях. Его советники трепетали перед ним не только из-за силы, но и потому, что он всегда знал больше, чем показывал. Но он не был умнее меня.

Не потому, что я родился гением. Потому, что прожил сотни жизней. Я видел то, чего не видел он. Знал то, о чём он даже не догадывался. Моя память хранила опыт десятков веков, сотен культур, тысяч людей. Там, где Аранэль полагался на чутьё и тысячелетнюю привычку, я опирался на знания, собранные по крупицам из множества миров и времён.

Я никогда не показывал этого. Молчал, когда он говорил очевидные для меня вещи. Кивал, когда он делал выводы, к которым я пришёл ещё три жизни назад. И ждал.

Всё, что он знал о политике, интригах, управлении — я уже знал. Всё, чему он мог меня научить в этом, я уже умел. Но была одна область, где он превосходил меня безоговорочно.

Сила.

Однажды, во время засухи, он вышел на балкон дворца, посмотрел на обмелевшую реку и взмахнул рукой. Лениво, почти небрежно. И река потекла вспять.

Вода поднялась, закрутилась воронками, хлынула на берега. Затопила поля, смыла рыбацкие хижины, утопила скот. Люди кричали, бежали, молились. А Аранэль стоял и смотрел, как его воля перекраивает мир.

Через минуту он опустил руку. Река вернулась в русло. Но поля были уничтожены, а десятки семей остались без крова.

— Зачем? — спросил я, когда мы вернулись во дворец. К тому времени я прослужил уже около тридцати лет и заслужил право иногда задавать вопросы.

Он посмотрел на меня своими выцветшими глазами.

— Чтобы они помнили, — ответил он. — Люди забывчивы. Они привыкают к хорошему и перестают бояться. А страх — единственное, что держит их в узде. Я мог бы сделать так, чтобы дождь шёл по моему велению, чтобы поля родили вдвое больше, чтобы болезни обходили город стороной. Но тогда они перестанут меня бояться. А когда они перестанут бояться — они начнут задавать вопросы. Зачем им я? Зачем им маг на троне? Может, они и сами справятся?

Он усмехнулся.

— Запомни, мальчик. Власть держится не на любви. На страхе. Любовь проходит. Страх — никогда.

В другой раз он показал мне огонь. Настоящий огонь. Не тот, что я учился зажигать годами — жалкие шары пламени на ладони. Аранэль вышел в пустынное место за городскими стенами, поднял руку — и земля перед ним вспыхнула.

Пламя взметнулось на высоту городской башни. Оно ревело, пожирало воздух, плавило камни. Жар был таким, что я отступил на десяток шагов и всё равно чувствовал, как горит кожа.

Аранэль стоял в центре огненного шторма. Пламя лизало его одежду, но не трогало его самого. Он смотрел на огонь так, будто это был ручной зверь — опасный, но послушный.

— Этим огнём я мог бы сжечь город, — сказал он спокойно. — Весь. За один час. Никто не спасётся.

Он опустил руку. Пламя исчезло, будто его и не было. Только выжженная земля и оплавленные камни напоминали о том, что здесь только что бушевал ад.

Его боялись. Его почитали как полубога. И он сам верил в свою божественность. Неудивительно — почти тысячу лет ему поклонялись, приносили дары, молились на него. Это ломает даже сильных. Аранэль был сломлен уже давно.

Смертные — айтерри без дара — были для него муравьями. Он давил их, не замечая. Благословленные — лишь безмозглый скот, полезный, пока служит, и подлежащий забою, когда перестаёт быть нужным. Он казнил советников за малейшую провинность. Менял жён, как перчатки, и ни одна не прожила с ним больше десяти лет. Его гвардейцы боялись его больше, чем врагов.

И лишь я за сто пятьдесят лет службы стал для него чем-то большим, чем говорящим животным.

Не сразу. Год за годом, десятилетие за десятилетием я доказывал свою полезность. Не спорил, когда он был неправ. Не льстил, когда он ждал лести. Выполнял поручения быстро и точно. Запоминал всё, что он говорил. Учился.

Постепенно он начал меня замечать. Сначала — короткие разговоры по делу. Потом — вопросы о моём мнении. Потом — редкие, но бесценные уроки.

Он учил меня не тому, чему учили другие маги. Не дыханию, не концентрации, не интуиции. Он учил меня понимать саму суть магии.

— Сила — это не то, что ты делаешь, — говорил он, сидя на своём троне. — Сила — это то, что ты есть. Ты не управляешь огнём. Ты становишься огнём. Ты не двигаешь воду. Ты становишься водой. Понимаешь?

— Нет, повелитель.

— Я знаю. — Он усмехнулся. — Но я говорю тебе это, потому что вижу — ты способен понять. Не сейчас. Через сто лет. Через двести. Но способен.

И я понимал. Медленно, постепенно, через десятки лет проб и ошибок. Его уроки были жестокими, как и он сам. А часто и абсолютно опасными. Он мог заставить меня стоять под проливным дождём и «чувствовать воду», пока я не начинал дрожать от холода. Мог приказать держать руку в огне, чтобы «понять его природу». И мне приходилось это терпеть, пока я самостоятельно не приду к результату.

Аранэль терял рассудок.

Не сразу. Медленно, год за годом, десятилетие за десятилетием. Сначала — вспышки гнева, которые быстро гасли. Потом — казни без причины. Потом — приказы, противоречащие друг другу, отданные с интервалом в час. Он забывал имена советников, служивших ему десятилетиями. Путал лица. Иногда смотрел сквозь меня, будто не узнавая.

Но страшнее всего было то, что его стали ненавидеть даже обычные айтерри.

Те самые Смертные, что фанатично считали его всемогущим богом, начали роптать. Сначала шёпотом, по углам. Потом — громче. Потом — открыто. Голодные бунты вспыхивали то тут, то там. Гвардия едва справлялась. Аранэль отвечал на это привычным способом — огнём и кровью. Но это только подливало масла в огонь.

Заговор зрел уже несколько лет. Сильнейшие воины города, его личная гвардия, пара правителей вассальных городов — все понимали: безумный бог должен умереть, иначе он утащит за собой всех. Меня позвали одним из последних, зная, что я ближе всех к нему.

Мы выбрали день, когда он отправил меня с поручением в соседний город. Я должен был вернуться к закату — но вернулся раньше. Собрал всех, кого смог. Нас было одиннадцать. Сильнейшие маги города, лучшие воины, те, кто знал его слабости. Мы думали, что возьмём количеством.

Это была ошибка.

Мы ворвались в тронный зал, когда Аранэль ужинал в одиночестве. Он поднял голову, увидел нас — и улыбнулся. Не испуганно. Предвкушающе.

— Наконец-то, — сказал он. — Я уж думал, вы никогда не решитесь.

И начался ад.

Он встал с трона — дряхлый, сгорбленный старик, — и мир вокруг него взорвался синим пламенем. Первого заговорщика разорвало на части раньше, чем он успел сделать шаг. Второго Аранэль пригвоздил к стене волной чистой силы — тело впечаталось в камень с влажным хрустом и замерло, распластанное, как раздавленное насекомое.

Мы бросились на него все разом. Копья, мечи, молнии, огонь — всё, что у нас было. Он отмахивался, как от назойливых мух. Щит, который он создал, был невидим, но я чувствовал его — плотный, тяжёлый, непробиваемый. Наши удары вязли в нём, как в толще воды.

Третий заговорщик — правитель вассального города, сильный маг — попытался обойти его с фланга. Аранэль повернул голову, и правитель вспыхнул заживо. Кричал долго, страшно, катаясь по каменному полу. Запах горелой плоти заполнил зал.

Четвёртый. Пятый.

Я держался позади, выжидая. Знал, что в прямом столкновении у меня нет шансов. Он был сильнее в десятки раз. Нужно было ждать.

Шестой. Седьмой.

Аранэль играл с нами. Он мог бы убить всех одним движением — я видел, на что он способен. Но он растягивал удовольствие. Ломал кости, сжигал заживо, разрывал на части — медленно, смакуя каждый крик. Его выцветшие глаза горели безумным огнём.

— Вы думали, что сможете убить бога? — хохотал он, уворачиваясь от копья восьмого. — Бога, который жил, когда ваши прадеды ещё не родились? Бога, который видел, как горы вырастали из земли?

Девятый. Десятый.

Остались только я и командир его личной гвардии — суровый маг, служивший Аранэлю больше двухсот лет. Мы переглянулись. Он бросился вперёд, отвлекая внимание, и Аранэль разорвал его пополам одним взмахом руки.

Но этого мгновения мне хватило.

Клинок вошёл под левую лопатку, пробил рёбра и вышел из груди. Аранэль замер. Синий свет вокруг него погас. Он посмотрел вниз, на окровавленное остриё, торчащее из его тела, потом медленно обернулся.

Его глаза — выцветшие, древние — встретились с моими.

— Я не учил тебя этому, — прошептал он. Голос был тихим, удивлённым. Почти обиженным. — Ты... предатель.

Я выдернул клинок. Он покачнулся, но устоял — даже сейчас, с пробитым сердцем, его тело отказывалось умирать.

— Я сам разобрался, — ответил я.

Потом поднялся и вышел из тронного зала.

Город будет гореть. Весть о смерти Вечного разлетится быстро, и начнётся хаос. Вассалы восстанут, соседи нападут, гвардия разделится. Аэллендор падёт — может, не сегодня, но скоро.

Мне было всё равно. Я взял от этой жизни всё, что мог. Знания, опыт, уроки безумного бога. Я видел, к чему приводит абсолютная власть и вера в собственную божественность. Я запомнил это.

Следующие жизни слились в единый поток.

Я перерождался снова и снова, но теперь — с чёткой целью. Мой дар, некогда слабый и едва заметный, наконец достиг своего предела. Я чувствовал это каждой клеткой тела. Уголёк в груди превратился в пожар, который горел ровно и не угасал. Я мог метать предметы на сотни шагов, создавать щиты, выдерживающие удары десятков магов, усиливать тело до уровня, недоступного простым смертным. Мой огонь пылал жарче кузнечного горна, а молнии разили точнее любого копья.

Я достиг потолка. Дальше — только Вечный.

Ещё дважды за эти жизни я сражался против Вечных. Не таких, как Аранэль — безумных и ослеплённых верой в свою божественность, — а настоящих, опытных, хладнокровных владык, правивших своими землями столетиями. И дважды я победил их в честной схватке.

Первый пал в горной цитадели, окружённый гвардией и вассалами. Я вызвал его на поединок перед всем двором и разоружил за десять ударов сердца, не дав даже коснуться меня. Второй — в прибрежном полисе, где я сам стал правителем и правил триста лет. Он пришёл завоевать мои земли, уверенный в своей непобедимости. Я встретил его на стенах и сбросил в море, оставив его армию без лидера.

В одной из следующих жизней я вернулся в Аэллендор. Триста лет я носил корону этого полиса — точнее, того, что от него осталось после падения Аранэля. Я восстановил город, расширил границы, создал законы, которые работали и без моего постоянного вмешательства. Я вырастил учеников, построил школы, наладил торговлю. А потом ушёл — тихо, без прощаний, оставив трон достойному преемнику.

Я не хотел повторять судьбу Аранэля. Власть ради власти — это путь в безумие.

Прошло больше двух тысяч лет с моего первого перерождения. Я перестал считать жизни — они слились в единую реку, текущую сквозь эпохи. Но я начал замечать то, чего не видел раньше.

Мир менялся.

Всё чаще я рождался в крупных поселениях — не в племенах, а в городах, обнесённых каменными стенами. Всё чаще в речи торговцев и путешественников мелькали знакомые названия. Аэллендор. Северные Пределы. Южные Врата. Земли, где я когда-то жил, правил, сражался. Они стали частью большой политики, точками на картах, которые рисовали писцы при дворах новых владык.

И всё чаще я слышал легенды о самом себе.

Сначала — обрывками, случайными фразами у костра. Потом — в песнях бродячих сказителей. Потом — в храмовых проповедях. О боге, что в трудные времена дарует силу и знания избранному ребёнку. О Сыне Богини Солнца, что приходит в мир смертных, чтобы вести их к величию. О бессмертном страннике, который умирает и возрождается, помня всё.

Я слушал и не знал, смеяться мне или плакать.

Они сделали из меня бога. Меня — перерожденца из Москвы, погибшего в дурацкой аварии. Меня — охотника, воина, мага, правителя. Меня — того, кто просто пытался выжить и понять, зачем он здесь.

Но я не спорил. Пусть верят. Иногда вера полезнее правды.

Само общество айтерри переходило на новое устройство. Родоплеменной строй уходил в прошлое, как детская одежда, из которой выросло тело. На его место приходил феодализм. Земли объединялись под властью сильнейших и мудрейших — Благословленных или Вечных. Они правили городами и областями, собирали дань, вершили суд, вели войны.

А их слуги — целые династии магов. Сила передавалась по наследству, от отца к сыну, от матери к дочери. Дети магов чаще рождались магами. Внуки — тоже. Так складывались рода, владевшие даром на протяжении поколений. Они не были Вечными — жили по сто пятьдесят, двести, редко триста лет. Но они правили. Их имена знали, их приказы выполняли, их боялись и уважали.

Я смотрел на это и видел: мир взрослеет. Неуклюже, с ошибками, с кровью и несправедливостью — но взрослеет. И я был частью этого роста. Мои руки, мои решения, мои жизни — всё это стало кирпичиками в фундаменте нового мира.

Это наполняло меня странным, горьким удовлетворением. Я не был богом. Но я строил будущее. И у меня впереди было ещё много времени.

Я родился в небольшом пограничном племени. Три сотни айтерри, охота, собирательство, никаких магов, кроме меня. Ничего нового. Я уже собирался уйти — быстрая смерть, переход в новое тело, поиск места получше. Мой дар достиг предела, и тратить годы на это захолустье не имело смысла.

Я бы так и сделал, если бы в последний момент не почувствовал это.

Пробуждение.

Не моё — чужое. Где-то на краю поселения, в стороне от взрослых, среди играющих детей. Волна силы ударила так, что у меня перехватило дыхание. Мой собственный дар взревел, пытаясь защититься. Я вскинул щит — весь свой двухтысячелетний опыт, всю мощь, всё умение — и всё равно меня отбросило на десяток шагов, ломая кости.

Когда синий свет погас, на месте племени была только выжженная земля.

Хижины, люди, деревья — всё исчезло за несколько мгновений. Я выжил чудом — если можно назвать чудом два тысячелетия отточенных рефлексов. И в центре этого пепелища стоял мальчик.

Обычный ребёнок лет десяти. Худой, светловолосый, с огромными синими глазами. Он смотрел на свои руки — те самые руки, что только что стёрли с лица земли три сотни жизней, — и не понимал, что натворил. Его губы дрожали. Глаза были полны ужаса. Чистого, животного ужаса от того, что он только что сделал.

Я понял всё сразу. Вечный. Позднее пробуждение — дар копился в нём годами и вырвался разом, бесконтрольно, разрушительно. Он не хотел этого. Он вообще не понимал, что произошло. Одно неосторожное желание, одна вспышка эмоции — и целое племя обратилось в пепел.

Я поднялся, держась за сломанные рёбра. Каждый вдох отдавал болью, но я заставил себя выпрямиться и пойти к нему. Мальчик заметил меня — единственного выжившего — и отшатнулся.

— Не подходи! — выкрикнул он. Голос срывался. — Я... я не знаю, что это было! Я всех убил! Маму, отца, брата... я не хотел! Не подходи, я снова могу...

Он запнулся и замолчал, глядя на свои дрожащие руки. По его щекам текли слёзы. Он ждал, что я убегу. Или нападу. Или прокляну его.

Я не сделал ничего из этого.

Я медленно, стараясь не спугнуть, опустился рядом с ним на колени. Наши глаза встретились — мои, серые и спокойные, и его, синие и полные ужаса.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он моргнул, не ожидая такого вопроса.

— Асмунд, — прошептал он.

— Асмунд, — повторил я. — То, что случилось — не твоя вина. Твой дар пробудился слишком поздно. Он копился в тебе десять лет и вырвался разом. Ты не мог это контролировать. Ты даже не знал, что он у тебя есть.

Он смотрел на меня, не веря.

— Откуда ты знаешь?

— Я маг. Как и ты. Только мой дар пробудился раньше, и у меня было время научиться. У тебя этого времени не было. Но теперь будет.

Я протянул ему руку. Открытую, пустую, без оружия.

— Я научу тебя, Асмунд. Ты больше никогда не причинишь вреда тем, кого не хочешь ранить. Обещаю.

Он смотрел на мою ладонь долго. Очень долго. В его глазах боролись страх, недоверие и отчаянная, детская надежда. Надежда на то, что кто-то — хоть кто-то — не отвернётся от него после того, что он сделал.

А потом он вложил свою маленькую ладонь в мою.

Я сжал её. Осторожно, но крепко.

— Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — Здесь больше нечего делать.

Он встал и пошёл за мной, не оглядываясь на пепелище. Может быть, потому что боялся увидеть его снова. Может быть, потому что уже знал, что назад пути нет.

Мы ушли из мёртвых земель на рассвете. Я не знал, куда иду — просто вёл мальчика прочь от пепелища, подальше от места, где он потерял всё. Асмунд шёл молча, опустив голову, и лишь изредка оглядывался через плечо. Я не торопил. Ему нужно было время.

Через несколько дней пути мы нашли то, что искали. Заброшенная долина в предгорьях, стиснутая между двумя скальными грядами. Когда-то здесь жили люди — остатки каменных стен, заросшие мхом, полуобвалившийся колодец, старая роща серебристых деревьев. Но теперь — ни души. Глухой лес вокруг, чистый ручей, тишина. Никто не потревожит.

Я развёл костер, пока Асмунд сидел на камне и смотрел в пустоту. Он почти не разговаривал первые недели. Просыпался по ночам от кошмаров, кричал, и я чувствовал, как его дар снова пытается вырваться. Приходилось быть рядом постоянно. Успокаивать. Объяснять, что это просто сон, что он в безопасности, что никто не умрёт.

Днём мы начинали тренировки.

Я не учил его силе — с силой у него был порядок. Он Вечный с рождения, его мощь в четыре раза превосходила мою. Если он захочет, он может стереть эту долину с лица земли так же легко, как стёр своё племя. Проблема не в силе. Проблема в контроле.

Мы начинали с малого.

Я клал перед ним камешек и просил сдвинуть его на палец. Не отбросить, не разнести в пыль — просто сдвинуть. Асмунд смотрел на меня как на безумца. Его дар рвался наружу, требовал выхода, хотел крушить, а я заставлял его двигать камешек.

Первая попытка — камень разлетелся в пыль. Вторая — в щебень. Третья — улетел в лес, сшибая ветки с деревьев. Асмунд орал от бессилия, пинал землю, сжимал кулаки. Его глаза снова наполнялись слезами.

— Я не могу! — кричал он. — Это слишком мало! Мой дар не для этого!

— Твой дар — для всего, — отвечал я спокойно. — Сила без контроля — не сила, а бомба. Ты уже видел, что бывает, когда ты теряешь контроль. Хочешь повторить?

Он замирал. Потом мотал головой. И снова садился перед камешком.

Месяц за месяцем. Год за годом.

Асмунд рос, и его контроль рос вместе с ним. Через полгода он смог сдвинуть камешек, не разрушив его. Через год — поднять в воздух и удерживать, не давая упасть. Через два — управлять десятком предметов одновременно, двигать их в разных направлениях, менять траекторию, останавливать.

Я учил его не только магии.

По вечерам, у костра, я рассказывал ему о мире. О землях за горами, о которых он не слышал. О государствах, что росли на руинах племён. О династиях магов, что правили городами. О Вечных — таких же, как он, — что сидели на тронах и вершили судьбы тысяч.

— Откуда ты всё это знаешь? — спрашивал он снова и снова. — Ты не Вечный. Твой дар слабее моего. Но ты знаешь больше, чем любой Вечный, которого я встречал. Ты мудрее их всех.

Я только улыбался. Я не рассказывал о перерождениях. Пусть это останется тайной.

К двадцати годам Асмунд полностью контролировал свой дар. Его сила была огромна, но теперь она была послушна. И всё же он ни разу не смог победить меня в спарринге.

Я уклонялся от его ударов, использовал инерцию против него, находил бреши в защите, которых он сам не замечал. Двухтысячелетний опыт против чудовищной, но неотточенной мощи. Опыт побеждал.

— Я сильнее тебя в четыре раза! — кричал он, лёжа на земле после очередного поражения. — Я должен побеждать!

— Должен, когда научишься думать, а не просто бить.

Он смотрел на меня с яростью. А потом в его глазах появлялось что-то другое. Уважение. Глубокое, искреннее уважение, которое росло с каждым годом.

Он начал называть меня отцом. Сначала в шутку, потом — всерьёз. У него не было семьи. Племя, в котором он родился, погибло от его же руки. Я был единственным существом в мире, которое не боялось его, не поклонялось ему, не пыталось использовать. Я был просто рядом.

Он придумал своё объяснение. Сын Верховного Бога и Богини Жизни, посланный в мир смертных, чтобы вести их. Мудрейший из существ. Тот, кто понимает всё.

Я не спорил. Пусть верит.

Проходили десятилетия. Асмунд покинул долину и начал строить своё государство. Сначала — небольшое поселение на перекрёстке торговых путей. Потом — город, обнесённый каменной стеной. Потом — союз городов, объединённых под его рукой.

Я всегда был рядом. Советовал, направлял, иногда — молча наблюдал. Я видел, как мой ученик превращается в правителя. Жёсткого, но справедливого. Сильного, но не жестокого. Он не повторял ошибок Аранэля — он правил не страхом, а уважением. Люди шли за ним не потому, что боялись, а потому, что верили.

Через двести лет он правил целой страной, раскинувшейся от гор до моря. Его имя знали во всех окрестных землях. Его боялись враги и уважали подданные. Он считался одним из сильнейших магов мира — и лучшим по знаниям по магии..

Но я старел.

Моё тело в этой жизни не было Вечным. Я мог замедлить старение, но не остановить. К двумстам пятидесяти годам я чувствовал, как силы уходят. Дар слабел. Мышцы ныли, зрение тускнело. Я прожил так долго, как мог.

Асмунд видел это. Он искал способы продлить мне жизнь — легендарные источники, древние ритуалы, тайные знания. Всё тщетно. Я не был Вечным, моё тело имело предел.

Я умирал тихо, в своей постели, в его дворце. Его дети — мои внуки, как я их называл — держали меня за руки. Асмунд сидел у изголовья, и в его глазах стояли слёзы. Впервые за двести пятьдесят лет я видел, как он плачет.

— Я не готов тебя отпустить, отец, — сказал он.

— Готов. Ты уже давно готов. Ты стал тем, кем должен был стать. Мне больше нечему тебя учить.

Он сжал мою руку.

— Ты мудрейший из всех. Сын богов. Я всегда верил в это.

Я улыбнулся.

— Может быть. А может, просто старик, который долго живёт.

Я закрыл глаза. Мой дар, послушный до самого конца, мягко угас. Сердце остановилось.

Я переродился через несколько лет.

Новое тело. Новое имя. Новое лицо. Мой дар горел ярко, как никогда — ещё немного, и я сам стану Вечным. Я чувствовал это.

Мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы вырасти и добраться до Асмунда. Я не торопился. Знал, что он никуда не денется. Его страна процветала, его имя стало легендой. Он правил мудро и твёрдо, как я его учил.

Меня привели к нему как одарённого юношу с необычайно сильным даром. Такие рождались в его стране каждые полвека — ничего удивительного. Стража провела меня в тронный зал. Асмунд сидел на каменном троне — взрослый, зрелый маг в расцвете сил. Его глаза были такими же синими, как в детстве. Его дар давил на плечи, как каменная плита.

Он посмотрел на меня. Оценил мой дар — сильный, горячий, почти на пределе. Кивнул каким-то своим мыслям.

— Сильный, — сказал он. — Очень сильный. Такие рождаются редко. Как тебя зовут?

Я встретил его взгляд и улыбнулся.

— Ну здравствуй, сынок.

Он замер. Его глаза расширились. Дар дрогнул, на мгновение выйдя из-под контроля — впервые за двести пятьдесят лет. Он смотрел на меня, и в его взгляде было неверие, потрясение, надежда.

— Отец?.. — прошептал он.

Я кивнул.

— Я же говорил тебе. Я просто тот, кто долго живёт.

Mass Effect. Глава 3.

Прошла неделя с моего возвращения.

Асмунд всё ещё смотрел на меня с тем особенным блеском в глазах — смесью благоговения, радости и чего-то, что я не мог точно определить. Тогда я думал, что это просто счастье от воссоединения. Я ошибался.

Он пришёл ко мне вечером, когда слуги разошлись, а в кабинете горел только один светильник. Сел напротив, сложил руки на коленях — точь-в-точь как в детстве, когда ждал урока.

— Отец, — начал он. — Я должен тебе кое-что показать.

Он развернул на столе карту. Не ту, что мы рисовали вместе в долине, — настоящую, подробную, с городами, границами, названиями земель. Я узнал очертания континента. В центре, выделенная золотом, лежала страна, которую он назвал Валинор. А в её сердце — столица Эльдарин.

— Это моё государство, — сказал он с гордостью. — Наше государство. Я назвал его в честь легенд, которые ты рассказывал мне в детстве. Валинор — земля блаженных. Эльдарин — город света. Ты говорил, что когда-то, в другой жизни, ты мечтал построить такое место. Я построил его для тебя.

Я смотрел на карту и молчал. Он действительно слушал. Все те вечера у костра, когда я рассказывал ему о мирах, которых никогда не существовало, о землях из легенд и сказок, — он запомнил. И воплотил.

— Это не всё, — продолжил он. Его голос стал тише, но твёрже. — Я долго думал, отец. Всю неделю с тех пор, как ты вернулся. Я знаю, кто ты. Я видел, как ты умер и воскрес. Ты — не просто маг. Не просто Вечный. Ты — Сын Богини Солнца. Ты — живое доказательство того, что боги существуют. И я хочу, чтобы мир узнал об этом.

Он поднял на меня глаза, горящие тем самым огнём, который я помнил с его юности.

— Мы объявим правду. Соберём армию. Пройдём по всем землям. Все Вечные склонятся перед тобой. Все народы признают тебя своим владыкой. Я преподнесу тебе этот мир, отец. Он твой по праву.

Я молчал. Смотрел на карту, на горящие глаза моего сына, и молчал.

— Отец? — его голос дрогнул. — Ты не рад?

— Асмунд, — сказал я тихо. — Скажи мне, чему я учил тебя двести пятьдесят лет?

Он нахмурился.

— Магии. Политике. Войне. Управлению.

— Нет. — Я покачал головой. — Я учил тебя думать. Учил видеть последствия своих действий. Учил не быть таким, как Аранэль.

При имени безумного бога он вздрогнул.

— Расскажи мне, — продолжил я, — что будет, если ты объявишь меня богом. Что будет, если мы пойдём войной на весь мир. Шаг за шагом. Продумай последствия.

Он нахмурился ещё сильнее. Я видел, как в его глазах борются вера и разум.

— Народы объединятся под твоей властью, — начал он. — Вечные…

— Вечные, — перебил я, — которые правили своими землями столетиями. Которые считают себя избранными. Которые привыкли быть единственными богами в своих владениях. Что они сделают, когда ты скажешь им, что есть бог выше их?

Он замолчал.

— Они не поверят, — сказал я за него. — Они решат, что ты лжёшь. Что ты хочешь возвыситься за их счёт. И они объединятся против нас. Не против меня — они даже не поверят, что я существую. Против тебя. Против Валинора.

— Но я докажу! — воскликнул он. — Я покажу им твою силу! Ты переродился! Ты помнишь всё!

— И что они увидят? — Я подался вперёд. — Они увидят сильного Благословленного, который утверждает, что он бог. Потому что я не Вечный, Асмунд. Я не родился с даром, подобным твоему. Я умею то, что умеют Вечные — летать, телепортироваться, — но по рождению я не один из них. Если они узнают правду — что я перерождаюсь, что я не Вечный, — они не поклонятся мне. Они попытаются выяснить, как это работает. Захватить меня. Изучить. Использовать.

Он побледнел.

— Ты говоришь так, будто я предлагаю предать тебя.

— Нет. — Я покачал головой. — Ты предлагаешь сделать то, что кажется тебе правильным. Из любви. Из преданности. И именно поэтому я должен остановить тебя сейчас, пока эта любовь не привела к катастрофе.

Я встал и подошёл к окну. За ним раскинулся Эльдарин — город, который он построил, вдохновлённый моими рассказами. Огни в окнах, голоса на улицах, смех. Мирная жизнь.

— Представь, — сказал я, не оборачиваясь, — что завтра ты объявляешь меня богом. Вечные не верят. Начинается война. Не простая война — война на уничтожение. Потому что если я бог, то они должны либо поклониться, либо убить меня, чтобы доказать, что я не бог. Третьего не дано. Сколько погибнет? Сколько городов сгорит? Сколько Смертных, которых ты поклялся защищать, умрут в этой войне?

Я повернулся к нему.

— Ради чего? Ради того, чтобы преподнести мне мир? Мне не нужен мир, Асмунд. Мне нужен Валинор. Мне нужны люди, которые живут здесь. Мне нужен ты — живой, а не мёртвый в битве за мою божественность.

Он опустил голову. Плечи его дрожали.

— Всего неделя прошла с моего возвращения, — сказал я тихо. — А ты уже забыл всё, чему я учил тебя двести пятьдесят лет. Я учил тебя не силе. Я учил тебя мудрости. Я учил тебя думать о последствиях. Я учил тебя, что власть — это ответственность, а не право. И вот теперь ты хочешь начать войну ради того, чтобы доказать то, что не требует доказательств.

— Не требует? — Он поднял глаза. В них стояли слёзы.

— Не требует, — повторил я. — Ты знаешь, кто я. Я знаю, кто я. Этого достаточно. Остальному миру не нужно знать. Им нужен не бог, Асмунд. Им нужен порядок. Закон. Справедливость. Возможность жить, не боясь, что завтра их убьют в бессмысленной войне. Вот что я хочу построить. Не империю, основанную на страхе перед богом. А государство, которое будет стоять само, потому что люди верят в него.

Он долго молчал. Я видел, как в нём борются вера и разум, любовь к отцу и уроки, вбитые за два с половиной столетия.

— Я понял, — сказал он наконец. Голос был глухим, но твёрдым. — Я не объявлю тебя богом. Я не начну войну. Но…

Он поднял на меня глаза.

— Я не могу называть тебя просто отцом. Не теперь. Я знаю, кто ты. Я видел, как ты умер и вернулся. Ты можешь не быть богом для мира. Но для меня ты — Аэлларин. Тот, кто в венце из звёзд. Светоч. И я буду называть тебя так. Хотя бы наедине.

Я смотрел на него и молчал. Двести пятьдесят лет я учил его думать головой. Но сердце — сердце не переучишь.

— Хорошо, — сказал я. — Называй. Но только когда мы одни.

Он кивнул. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но теперь в них было и облегчение.

— Аэлларин, — произнёс он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Мой Светоч.

После того разговора всё улеглось.

Асмунд больше не заговаривал о том, чтобы объявить меня богом или начать священную войну. Он принял мои доводы — не сразу, не без внутренней борьбы, но принял. Имя Аэлларин осталось между нами, произносимое только наедине, в те редкие моменты, когда он позволял себе быть не правителем, а сыном.

Я же погрузился в работу.

Первым делом я восстановил все контакты, что построил в прошлой жизни. Торговцы, ремесленники, учёные, маги — многие из них ещё были живы, другие передали дело детям. Я знал, к кому идти, что предлагать, как договариваться. За десяток лет сеть моего влияния снова раскинулась по Валинору и за его пределы. Я не стремился к власти — она у меня уже была. Я стремился к другому.

Я хотел, чтобы общество само создавало лучших представителей. Чтобы талантливый Смертный мог подняться не благодаря милости мага, а благодаря своим способностям. Чтобы Благословленный ценился не за силу дара, а за умение его применять. Чтобы законы работали одинаково для всех — или хотя бы стремились к этому.

Это оказалось чрезвычайно тяжёлой задачей.

Полвека я концентрировался только на ней. Писал законы, создавал школы, убеждал советников Асмунда, спорил с аристократами, которые видели в моих реформах угрозу их исконным правам. Я не ломал систему — я её сгибал. Медленно, осторожно, шаг за шагом. Где-то уступал, где-то давил, где-то искал обходные пути.

И, увлёкшись, совершенно упустил религию.

Очень и очень зря.

Асмунд, как ни странно, преуспел в той области, где я потерпел поражение. Он не объявлял меня богом, не призывал поклоняться мне. Он просто… рассказывал. Своим приближённым, советникам, военачальникам. О мудром наставнике, который явился из ниоткуда и взял его в ученики. О воине, который побеждал противников вчетверо сильнее себя. О маге, который знал то, чего не знал никто. О Светоче, что ведёт заблудших к истине.

Он не называл имён. Он говорил иносказательно, образами, легендами. Но те, кто слушал, запоминали. Пересказывали другим. Добавляли свои детали. И через полвека я с ужасом обнаружил, что в Валиноре — моей с Асмундом стране, и особенно в её столице Эльдарине — вырос самый настоящий культ.

Культ Аэлларина.

К счастью, моё официальное имя в этой жизни было другим. Для всех я был просто советником правителя, сильным Благословленным без претензий на власть. Никто не связывал легенды о Светоче с невзрачным магом, который вечно пропадал в библиотеках и школах. А моё истинное имя знали лишь самые доверенные — по сути, один Асмунд.

Но сам факт…

Я, проживший тысячи лет, старавшийся избегать обожествления, стал центром религиозного культа. Люди шептали молитвы Аэлларину, просили у него мудрости и защиты. Жрецы — да, уже появились жрецы! — толковали мои якобы изречения, которых я никогда не произносил. Художники рисовали мои изображения, не имея ни малейшего понятия, как я выгляжу на самом деле.

Я попытался бороться. Асмунд только развёл руками.

— Я не призывал им поклоняться, отец. Я просто рассказывал правду. О тебе. О том, чему ты меня научил. Люди сами потянулись к свету.

— Я не свет, — прорычал я. — Я просто старик, который долго живёт.

— Для них ты свет, — ответил он спокойно. — И я не могу отнять у них эту веру. Она делает их лучше. Сильнее. Добрее. Разве не этого ты хотел?

Я хотел законов. Школ. Ремёсел. Армии. Я хотел построить государство, которое будет стоять само. Я не хотел быть богом.

Но, глядя на лица людей в храмах — просветлённые, полные надежды, — я понимал, что проиграл эту битву. И, возможно, это было к лучшему.

Я смирился. С одним условием: моё истинное имя никогда не будет произнесено публично. Пусть поклоняются Аэлларину — легенде, символу, идее. Но не мне. Не тому, кто сидит в библиотеке и правит законы.

Асмунд согласился. На том и порешили.

Так в Валиноре появилась государственная религия — культ Аэлларина, Светоча, Сына Богини Солнца. А я продолжил свою работу, стараясь не думать о том, что где-то в Эльдарине люди молятся мне.

Но и мои усилия не прошли зря.

Главной цели я достиг: к Смертным айтерри перестали относиться как к животным. Не сразу, не вдруг — потребовались десятилетия кропотливой работы, — но перестали.

Первым делом я добился принятия законов, запрещающих убивать и грабить Смертных магами. Это звучит дико — запрещать убийство законом, — но в мире, где Благословленный мог раздавить простого айтерри, как муравья, и не понести наказания, это был прорыв. Наказание, правда, было смехотворным по сравнению с убийством мага — крупный штраф. Но даже это заставляло задуматься. Маги привыкли, что жизнь Смертного не стоит ничего. Теперь она стоила денег. Уже что-то.

Вторым шагом стало гражданство. Я добился, чтобы Смертный мог стать полноправным гражданином Валинора, если он достаточно богат или прошёл военную службу, защищая страну. Таким в личное пользование даровалась земля и крепостные. Это вызвало бурю возмущения среди аристократов — Благословленных, веками считавших землю своим исключительным правом. Но Асмунд поддержал меня, и закон прошёл.

Последствия не заставили себя ждать.

Беднейшие слои населения, веками прозябавшие в нищете и бесправии, получили шанс. Не все им воспользовались — многие просто не верили, что это возможно, или боялись. Но те, кто рискнул, быстро богатели. Смертные купцы, Смертные землевладельцы, Смертные офицеры — они появлялись всё чаще, и с каждым годом их становилось больше.

Теперь слабейший из Благословленных должен был дважды подумать, прежде чем напасть на «грязь под ногами». Ведь если у этой «грязи» в руках меч или копьё, что он сможет сделать? Грозно посверкать глазами? Оттолкнуть на пару метров? Этого могло хватить против безоружного крестьянина, но не против ветерана, прошедшего военную службу.

Правда, если Смертный убивал мага, его самого жестоко казнили. Закон в этом был неумолим. Да и не в природе айтерри сталкиваться с магами — тысячелетия селекции и культурного кода вбили в Смертных подчинение Благословленным. Но случалось всякое. Пьяные драки, случайные убийства, превышение самообороны. Суды разбирали такие дела тщательно, и если выяснялось, что маг сам спровоцировал нападение, Смертного могли и помиловать. Такое случалось редко, но сам факт, что это стало возможным, говорил о многом.

Я не питал иллюзий. До равенства было далеко, как до звёзд. Благословленный, убивший Смертного, платил штраф и на время лишался права занимать государственные должности. Смертный, убивший Благословленного, умирал мучительной смертью. Это было несправедливо. Но это было лучше, чем то, что было раньше.

А раньше Смертный не стоил ничего. Теперь он стоил хотя бы штрафа.

Наше правление также стало золотым веком развития искусства и науки.

Я черпал вдохновение из римской культуры — той, что помнил ещё с Земли. Не копировал слепо, но адаптировал, вплетая в традиции айтерри. Моя цель была проста: втянуть в культуру всю столицу, а через неё — и страну. Сделать Эльдарин не просто политическим центром, но и культурным сердцем мира.

Это коснулось всего.

Айтерри от природы любили яркие краски, изысканную еду и питьё. Я лишь направил эту любовь в организованное русло. Мы строили театры, где ставили драмы и комедии. Арену для зрелищных битв Благословленных — огромный амфитеатр, вмещающий десятки тысяч зрителей. Для её открытия мы даже выловили кши — того самого священного зверя, что убил меня в первой жизни. Я смотрел, как он ревёт на песке, и чувствовал странное удовлетворение. Круг замкнулся.

Мы возводили галереи, где выставлялись картины и скульптуры. Школы для Благословленных — не только магические, но и обычные, где учили истории, философии, риторике. Приюты для Смертных — чтобы сироты и бедняки не умирали на улицах, а получали кров и образование. Картинные галереи, где художники соревновались в мастерстве. Парки с фонтанами и аллеями, где гуляли влюблённые и философы. Статуи богов — старых, из пантеона айтерри, и новых, включая статую Аэлларина, которую я разрешил поставить только при условии, что лицо будет скрыто капюшоном.

Эльдарин сверкал, как бриллиант на фоне всей планеты.

Купцы с других континентов, прибывавшие торговать, замирали у городских ворот, не в силах поверить, что такое возможно. Мощёные улицы, чистые, освещённые масляными фонарями. Акведуки, несущие свежую воду в каждый район. Общественные бани, где за мелкую монету можно было помыться и обсудить новости. Рынки, ломящиеся от товаров со всего мира. Храмы, где жрецы пели гимны Светочу.

Я ходил по этим улицам и не узнавал мир, в котором родился когда-то охотником Таргилом. От каменных копий и шкур до мраморных дворцов и философских трактатов. И это было только начало.

Наука тоже не стояла на месте. Мы систематизировали знания о магии, создали первые классификации даров и способностей. Математики разрабатывали геометрию, необходимую для строительства. Астрономы наблюдали звёзды и составляли календари. Медики изучали травы и целебные свойства магии. Всё это записывалось, копировалось, распространялось по школам.

Я не изобретал всё сам. Моя роль была в другом: создать условия, найти талантливых людей, дать им ресурсы и не мешать. Остальное они делали сами. И с каждым годом я всё больше убеждался: айтерри способны на великие дела. Им просто нужно было дать шанс.

Но за границами Валинора всё было не так радужно.

Бесчисленное множество мелких княжеств, управляемых сильнейшими из Благословленных, варились в бесконечных войнах. Каждый правитель мнил себя будущим императором, каждый сосед видел в соседе врага. Границы перекраивались каждый год, города переходили из рук в руки, поля вытаптывались армиями, а Смертные гибли тысячами ради амбиций тех, кто считал себя избранниками богов.

Я мог по пальцам пересчитать островки спокойствия. В основном они располагались вокруг территорий, контролируемых Вечными. Но даже это не гарантировало мира. Вечные тоже воевали — реже, осторожнее, но куда разрушительнее. Их битвы оставляли после себя выжженные земли и горы трупов.

На моей памяти древний Вечный, проживший полторы тысячи лет, умер от старости. Он правил огромной страной на востоке — сильнейшим государством континента, одним из гегемонов, с которым считались все. Его владения простирались от гор до моря, его армии не знали поражений, его слово было законом для миллионов.

А потом он просто умер. Тихо, в своей постели, от старости.

Страна после этого скатилась в гражданскую войну за три недели.

Наследники — сильные Благословленные, но не Вечные — передрались за трон. Вассалы восстали. Соседи вторглись, чтобы отхватить куски пожирнее. Армии, веками служившие одному владыке, раздробились и начали резать друг друга. Города горели, деревни пустели, дороги заполонили беженцы и бандиты.

Через год от сильнейшего государства континента не осталось ничего. Только руины, пепелища и несколько враждующих княжеств, продолжающих бессмысленную войну за призрачное наследство.

Я смотрел на это и понимал: вот что ждёт любую страну, построенную на власти одного, пусть даже самого могущественного правителя. Умирает он — умирает и государство. Если я хочу, чтобы Валинор пережил меня, чтобы он стоял века и тысячелетия, я должен создать систему, которая не зависит от одной личности.

Поэтому, как ни кстати, судьба преподнесла нам с Асмундом решение.

Прямо в сердце столицы, в одном из районов бедняков, родилась Вечная. Девочка из семьи Смертных — отец работал на пристани, мать стирала бельё для богатых домов. Никто не ждал, что в этой семье появится маг, а тем более Вечная.

Её пробуждение не было катастрофичным. В четыре года у неё просто засветились глаза — слабым, едва заметным синим светом. Родители испугались, но быстро поняли, что это дар, и отдали дочь в школу для Благословленных. Там она росла, и с каждым годом её сила раскрывалась всё больше. Учителя говорили, что она станет одной из сильнейших Благословленных поколения. Её превозносили, ей пророчили великое будущее.

И лишь через десять лет мы обнаружили правду.

Ей было четырнадцать, когда она буквально вмяла в пол директора школы — не самого слабого Благословленного. Он попытался наказать её за дерзость, поднял руку, окутанную синим светом… и через мгновение уже лежал на каменном полу, хватая ртом воздух, а вокруг него расплывалась паутина трещин. Девочка стояла над ним, даже не запыхавшись, и смотрела с холодным любопытством.

Весть о происшествии дошла до дворца за час. Ещё через час я уже был в школе.

Я смотрел на неё и чувствовал знакомое, древнее давление. Вечная. Без сомнений. Её сила была сырой, неотточенной, но чудовищной по мощи. Позже выяснилось, что она уступает Асмунду, но не намного.

Десять лет её превозносили как одну из сильнейших Благословленных, а теперь ещё и признали Вечной. Это сильно сказалось на её самооценке. Когда её привели во дворец — точнее, когда она соизволила явиться, — она смотрела на всех свысока. На советников, на гвардейцев, даже на Асмунда.

— Ты сильнейший из живущих? — спросила она, глядя на него. — Докажи.

Асмунд бросил на меня быстрый взгляд. Я едва заметно кивнул.

Они спустились в подземный зал под дворцом, вдали от чужих глаз. Я последовал за ними, встал у стены и приготовился смотреть. Она вышла в центр, уверенная, гордая, готовая показать свою мощь.

Асмунд протёр ею пол.

Не жестоко, не унизительно — он просто не оставил ей ни единого шанса. Каждое её движение он предугадывал, каждую атаку отводил, каждую защиту пробивал. Через пять минут она лежала на каменных плитах, тяжело дыша, а он стоял над ней, даже не вспотев.

— Ты сильна, — сказал он спокойно. — Очень сильна. Но сила без ума — ничто.

Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах боролись ярость и неверие. Она проиграла. Впервые в жизни — проиграла.

И тогда я вышел в центр зала.

— Асмунд, — позвал я. — Иди сюда.

Он обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, но он подчинился. Встал напротив меня, готовый к бою. Фрейя, всё ещё лежавшая на полу, приподнялась на локтях и уставилась на нас.

— Смотри внимательно, — сказал я ей. — Сейчас ты увидишь кое-что поважнее грубой силы.

Асмунд атаковал первым. Он был быстр, очень быстр — двести пятьдесят лет тренировок сделали его одним из лучших воинов, которых я знал. Его кулак, окутанный синим светом, летел мне в грудь.

Я ушёл в сторону. Не магией — простым движением корпуса. Перехватил его руку, использовал инерцию против него самого и отправил в стену. Он врезался в камень, но тут же вскочил и снова бросился в бой.

Мы кружили по залу. Я уклонялся, перенаправлял, контратаковал. Он был сильнее меня — намного, в четыре раза по чистой мощи. Но я знал каждое его движение. Я учил его двести пятьдесят лет. Я знал, как он думает, как двигается, как дышит. Он был моим учеником, и я читал его, как открытую книгу.

Через несколько минут он лежал на полу, тяжело дыша, а я стоял над ним, даже не запыхавшись.

Фрейя смотрела на нас, широко раскрыв глаза.

— Как? — выдохнула она. — Ты слабее его. Я чувствую. Твой дар слабее. Но ты победил.

Я подошёл к ней и опустился на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Потому что сила — не главное, — сказал я. — Ты проиграла Асмунду, потому что он сильнее. Он проиграл мне, потому что я умнее. А теперь представь, что будет, если объединить его силу и мой опыт. Представь, что будет, если ты научишься не только полагаться на свой дар, но и думать.

Она молчала, глядя на меня. В её глазах впервые мелькнуло что-то, кроме высокомерия. Сомнение. А потом — интерес.

Это был первый шаг. Дальше были долгие годы — разговоры, тренировки, книги, уроки истории и политики. Я учил её тому же, чему когда-то учил Асмунда. Видеть последствия. Думать о других. Понимать, что власть — это ответственность, а не привилегия.

Она сопротивлялась. Злилась. Пыталась сбежать. Один раз даже попыталась убить меня — ночью, когда думала, что я сплю. Я ждал этого. Перехватил её удар, прижал к стене и тихо сказал:

— Если хочешь убить меня, стань сильнее. Не даром — умом. Тогда попробуешь снова.

Она не стала. Вместо этого заплакала — впервые за всё время. И с того дня что-то изменилось.

Через пятьдесят лет она уже не была той надменной девчонкой, что вошла во дворец. Она стала спокойной, рассудительной, хотя и сохранила внутренний стержень. Она признала меня учителем. Признала Асмунда равным. И, что важнее, признала, что мир не крутится вокруг неё.

Так спустя семьдесят лет после рождения Фрейи у меня появился ещё один ребёнок. А заодно было объявлено о создании Совета Вечных — верховного управляющего органа Валинора, состоящего из трёх сильнейших магов. Трёх Вечных.

К тому времени я снова умер и переродился.

Это произошло незаметно для всех, кроме Асмунда. Моё тело в той жизни достигло предела — почти триста лет, неплохо для не-Вечного. Я умер тихо, в своей постели, и возродился в новом теле где-то на окраине Валинора. Асмунд, предупреждённый заранее, нашёл меня через пятнадцать лет и привёл обратно во дворец.

Для всех остальных я был новым советником — молодым, но невероятно одарённым Благословленным, которого правитель приблизил к себе за мудрость и боевые навыки. Никто не знал, что под этим новым лицом скрывается тот же Учитель, что стоял за троном последние десятилетия.

В этой жизни я выбрал себе новое имя — Осирис. Оно казалось мне подходящим. Бог, который умер и воскрес. Символ вечного возвращения. Я не стремился к пафосу, но иногда ирония — лучшее прикрытие.

Формально я не был Вечным. Мой дар по-прежнему не дотягивал до их уровня по чистой мощи, хотя я умел применять все приёмы, которые считались возможными только для Вечных. Полёт. Телепортацию. Разрушительные силовые волны. Для стороннего наблюдателя я ничем не отличался от Асмунда или Фрейи.

Совет признал меня Вечным единогласно. Асмунд знал правду, но молчал. Фрейя, прошедшая через мои уроки, считала меня равным — если не по силе, то по мастерству. А больше ничьё мнение и не требовалось.

Так был создан Совет Вечных — верховный управляющий орган Валинора. Три равных голоса. Асмунд — Верховный Арбитр, лицо Совета и сильнейший воин. Фрейя — Советница по внутренним делам, отвечающая за хозяйство и законы. И я, Осирис — Учитель, без формальной должности, но с решающим словом.

Мы объявили о создании Совета публично. Это было событие, равного которому мир айтерри ещё не видел. Вечные никогда не объединялись друг с другом. Они правили поодиночке, как боги в своих владениях, и скорее уничтожили бы друг друга, чем сели за один стол.

А тут — трое. Равные. Правящие сообща.

Валинор и так был сильнейшим государством континента. Ни у кого не было такого большого города, как Эльдарин. Ни у кого не было таких обширных территорий и такого множества подвластных городов. А теперь, с созданием Совета Вечных, мы стали абсолютным гегемоном.

Соседние княжества смотрели на нас со страхом и завистью. Вечные с других континентов — с недоумением и подозрением. А мы просто продолжали работать. Строить. Развиваться. Готовиться к тому, что рано или поздно остальной мир захочет либо присоединиться к нам, либо уничтожить нас.

Так, столетие за столетием, мы расширяли Валинор.

Это не было завоеванием в привычном смысле. Мы не шли войной на соседей, не жгли города, не обращали народы в рабство. Мы просто становились настолько привлекательными, настолько стабильными и процветающими, что соседи сами начинали искать пути присоединиться. Торговые договоры, династические браки, добровольное вхождение под защиту Совета — всё это работало медленно, но верно.

Но иногда нам везло иначе.

Сигрид правила крошечным горным городом на юге от Валинора. Даже не городом — скорее, укреплённым поселением, затерянным среди пиков и ущелий. Её народ жил охотой и собирательством, поклоняясь своей повелительнице как живой богине.

Её способности пробудились в двенадцать лет, когда землетрясение вызвало сильнейший обвал. Камни уже летели вниз, готовые похоронить под собой всё племя, но Сигрид — тогда ещё просто девочка, даже не понимавшая, что делает, — выставила руки и остановила их. Удержала тонны скальной породы силой мысли, пока все не выбрались в безопасное место.

С тех пор её почитали как Владычицу гор. Ей поклонялись уже двести лет, приносили дары, молились о защите. Она привыкла к этому. Привыкла быть единственной, неповторимой, высшим существом в своём маленьком мире.

Когда мы втроём — Асмунд, Фрейя и я — прилетели к её богато украшенному шатру, она вышла к нам, окружённая свитой. Высокая, статная, с серебристыми волосами и глазами цвета горного льда. Она смотрела на нас с достоинством, но без страха.

— Кто вы? — спросила она. — И зачем боги спустились с небес в мои скромные владения?

Асмунд выступил вперёд. Он говорил спокойно, уважительно, без тени высокомерия. Рассказал о Валиноре. О Совете Вечных. О том, что мы ищем равных, а не слуг. Что мы предлагаем ей место среди нас — не как подчинённой, а как полноправной правительницы.

Она слушала, не перебивая. Её глаза переходили с Асмунда на Фрейю, с Фрейи на меня. Я чувствовал, как она сканирует нас своим даром, оценивает силу.

— Вы правите вместе, — сказала она наконец. — Три Вечных. Равные. Такого никогда не было.

— Никогда, — согласился я. — Мы первые.

Она замолчала, обдумывая. Я видел, как в её голове идёт борьба. С одной стороны — привычка быть единственной богиней. С другой — понимание, что перед ней стоят трое, каждый из которых не уступает ей по силе. Что они предлагают не подчинение, а союз. Что за ними стоит огромное государство, богатое и процветающее.

— Я согласна, — сказала она.

Просто. Без торговли, без условий. Позже я понял почему. Для неё мы были богами, спустившимися с небес, чтобы пригласить одну из них править миром. Как можно отказаться от такого?

Так Сигрид стала четвёртым членом Совета Вечных. Она принесла с собой не только свой дар — способность управлять камнем и землёй, — но и преданность горных племён, знание труднодоступных регионов и суровый, несгибаемый характер. В Совете она взяла на себя роль Хранительницы Порядка — надзирала за соблюдением законов, расследовала преступления, карала нарушителей. Её боялись, но уважали. Она была справедлива, хоть и сурова.

А я запомнил этот день как ещё одно доказательство того, что сила — не только в магии. Иногда сила в том, чтобы прийти и предложить союз тем, кто привык быть один.

А вторым стал Хальвар. И он был совершенно уникальным случаем, которого я не встречал ни в одной своей жизни.

Он пробудился не в детстве. На момент пробуждения ему было тридцать лет — возраст, когда большинство магов уже полностью раскрывают свой дар, если он у них есть. Хальвар же прожил три десятилетия как обычный Смертный, без намёка на магию.

А потом, в один ничем не примечательный день, его дар взорвался.

Позже он рассказывал мне, как это произошло. На его деревню напали разбойники — беглые Благословленные, промышлявшие грабежом. Они убили нескольких крестьян, подожгли дома, схватили женщин. Хальвар, тогда просто крепкий мужчина, работавший в поле, попытался защитить свою семью. Его избили, бросили умирать в грязи. И когда он лежал там, глядя, как горит его дом и уводят его жену, что-то внутри него сломалось. И одновременно — пробудилось.

Он встал. Весь в крови, с переломанными рёбрами, он встал и пошёл на разбойников. Те, кто пытался его остановить, отлетали в стороны, сломанные неведомой силой. Он разорвал их отряд в клочья голыми руками, даже не понимая, что делает. Когда всё закончилось, он стоял посреди руин своей деревни, окружённый телами врагов, и не мог поверить, что это сделал он.

К тридцати годам Хальвар уже успел вкусить всю несправедливость мира. Он знал, каково быть слабым. Каково, когда тебя унижают просто потому, что ты родился без дара. Каково терять близких из-за того, что какой-то Благословленный решил потешить свою жестокость.

Но, к счастью, жизнь его не сломала. Он не озлобился на весь мир, не стал мстить всем магам подряд. Вместо этого он решил, что раз уж судьба дала ему силу, он использует её, чтобы защищать таких же, каким был сам.

Он был самым сильным по голой мощи из всех Вечных, кого я встречал. На тридцать процентов сильнее Асмунда. Но при этом — самым неумелым пользователем магии. Еле научившись какому-то приёму, он вкладывал в него столько силы, что, даже не разобравшись полностью, уже повергал врагов. Ему не нужна была техника — его грубая мощь сметала всё на своём пути.

Его удалось обнаружить, когда он уже начал объединять соседние княжества. Он приходил в земли, страдающие от набегов или тирании местных Благословленных, и предлагал защиту. Тем, кто соглашался добровольно, он давал мир и покровительство. Тех, кто отказывался, он брал силой. Хальвар не был святым. Он был военным. Он верил, что порядок важнее свободы выбора, и если кто-то не понимает доброго слова, то поймёт кулак. Его армия росла, его владения расширялись, и остановить его становилось всё труднее.

Ещё двадцать лет — и у нас бы появился сильный сосед. Причём сосед воинственный, так как Хальвар привык решать все свои вопросы силой и уважал в первую очередь именно её.

Мы встретились на границе его земель. Я, Асмунд и Сигрид — втроём против него одного. Он вышел к нам один, без свиты, без гвардии. Огромный, широкоплечий, с грубыми чертами лица и руками, способными ломать камни.

— Вы из Валинора, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Я слышал о вашем Совете. Четверо Вечных, правящих вместе. Зачем вы здесь?

— Мы предлагаем тебе присоединиться, — ответил Асмунд. — Не как подчинённому. Как равному.

Хальвар долго смотрел на нас. Потом усмехнулся.

— Я сильнее любого из вас. Зачем мне быть равным, если я могу быть первым?

— Давай проверим, — сказал я.

Мы не стали устраивать показательный бой на глазах у всех. Я предложил другое: спарринг, один на один, в уединённом месте. Он согласился. Он был уверен в своей силе.

Я не стал с ним сражаться сам. Вместо этого выставил Асмунда.

Они сошлись в горной долине, вдали от чужих глаз. Хальвар был чудовищно силён. Каждый его удар сотрясал землю, каждый выпад оставлял в скалах глубокие борозды. Асмунд уступал ему в чистой мощи, но превосходил в технике. Он уклонялся, перенаправлял, использовал инерцию Хальвара против него самого.

Бой длился чуть больше минуты. В конце Хальвар лежал на земле, тяжело дыша. Проигрыш.

Асмунд, протянул ему руку и помог встать.

— Твой дар слабее, — сказал он. — Но ты дерёшься так, как я не умею. Где ты этому научился?

Асмунд кивнул в мою сторону.

— У него.

Хальвар перевёл взгляд на меня. Я чувствовал, как он сканирует мой дар — оценивает, сравнивает. Он видел, что я слабее его. Намного слабее. Но он также видел, что я стою рядом с двумя Вечными, и они смотрят на меня с уважением.

— Ты научишь меня, — сказал он. Не спросил — потребовал.

— Научу, — ответил я.

Так Хальвар стал пятым членом Совета Вечных. Он взял на себя руководство всеми нашими вооружёнными силами, сняв с плеч Совета огромную ношу. Его опыт Смертного, его понимание того, каково быть слабым, сделали его справедливым военачальником — он не бросал солдат в бессмысленные атаки, не считал их расходным материалом. Но он был безжалостен к врагам и не колебался, когда требовалось применить силу. Именно такой человек и был нужен Совету.

И таким образом я построил величайшее государство, которое только знал этот мир.

Валинор раскинулся от восточных гор до западных морей, от северных лесов до южных равнин. Под властью Совета Вечных объединились земли, которые веками воевали друг с другом. Пять Вечных — Асмунд, Фрейя, Сигрид, Хальвар и я, Осирис, — правили сообща, и сам этот факт был беспрецедентным.

Никогда раньше Вечные не объединялись. Никогда не создавали ничего подобного. Мы стали первыми.

Нас боялись. Соседние княжества, всё ещё погрязшие в бесконечных войнах, смотрели на нас с тревогой. Они понимали: если Валинор захочет расшириться, им нечего будет противопоставить. Пять Вечных, объединённых общей целью, — это сила, способная сокрушить любой трон. Но мы не нападали. Мы ждали, пока они сами придут к нам. И они приходили — одно княжество за другим просилось под защиту Совета, предпочитая добровольное подчинение вечной войне.

Редкие путешественники с других континентов, добравшиеся до наших берегов, рассказывали о Валиноре как о сказочной стране. Они привозили диковинные товары, невиданные ткани, специи, драгоценности — и увозили обратно наши изделия, которые ценились на вес золота. Торговля процветала, принося чудовищные прибыли и нам, и нашим партнёрам. Эльдарин стал перекрёстком миров, городом, где можно было встретить гостей с самых дальних окраин планеты.

Всё это было моих рук дело. Мои ученики. Мои законы. Моя империя.

Но я знал, что это лишь начало. Где-то там, за пределами нашего мира, лежала галактика. И когда-нибудь Валинор должен будет выйти к звёздам. А до тех пор — строить, учиться, расти.

У меня впереди было много времени.

Mass Effect. Глава 4.

Остановить войны между княжествами было замечательной идеей.

Не моей — Асмунда. Ещё в первые десятилетия после создания Совета он убедил остальных Вечных в том, что бесконечные конфликты истощают земли, которые могли бы процветать под нашей рукой. Совет предложил мир. Не всем — только тем, кто соглашался признать верховенство Валинора. Многие отказывались. Многие воевали. Многие проиграли.

Но те, кто принял условия, быстро поняли выгоду.

Благословленные со всего Аэтриса потянулись в Эльдарин. Маги, которые у себя на родине привыкли быть живыми богами, здесь становились лишь одними из многих. Средними по силе. Незаметными в толпе таких же, как они. И всё равно они ехали. Потому что в Эльдарине обитали Вечные. Потому что здесь заседал Совет, решавший судьбы континентов. Потому что быть сотым в столице мира стало престижнее, чем быть первым в захолустном княжестве.

Каждый такой переселенец тащил за собой свиту. Смертные слуги, охранники, ремесленники, члены семей — целые караваны текли к столице, оседая в её предместьях, заполняя улицы, рынки, мастерские. Эльдарин пух, разбухал, трещал по швам и всё равно продолжал расти.

Я пытался сосчитать его население. Хотя бы приблизительно. Бросил.

Переписи, которые организовывал Совет, устаревали раньше, чем писцы дописывали последние строки. Город опережал любую бюрократию. Он рос как живое существо — дышал, питался, размножался, не спрашивая ничьего разрешения.

Столица Валинора стала котлом, в котором варились амбиции, таланты и состояния со всего мира. Территориальная экспансия для лучших представителей народа превратилась в экспансию экономическую. Зачем захватывать новые земли мечом, если можно захватить рынки золотом?

Торговые корабли оплывали все континенты Аэтриса в поисках всего, что могло привлечь искушённых жителей столицы. Специи из далёких южных островов, обжигающий рот кофе с восточных нагорий, густой шоколад из джунглей, ткани такой тонкой работы, что сквозь них можно было читать, шкуры диковинных зверей, переливающиеся в лучах Аэтры всеми мыслимыми оттенками.

Эльдарин мог предложить всё что угодно. Если у тебя хватало денег.

На кши — пятиметрового в холке зверя, который в одиночку разобьёт не самую слабую армию, — началась самая настоящая охота. Богатые Дома соревновались, чей экземпляр будет крупнее, чья шкура украсит самый престижный зал. Совету даже пришлось вмешаться, запретив бесконтрольное истребление одного из священных зверей. Кши объявили охраняемым видом, а на охоту ввели квоты — что, разумеется, только подняло цены на чёрном рынке.

Да что там кши.

Однажды в столицу привезли окаменелые останки целого Абиссала. Стометрового магического чудовища глубин. Того самого, кого наш пантеон почитает как одного из богов — стража бездны, пожирателя кораблей, владыку тёмных вод. Того самого пантеона, чьими избранниками считаются Вечные.

Я видел эти кости своими глазами. Череп размером с хороший дом. Рёбра, каждое толщиной с вековое дерево. Позвонки, похожие на жернова. Кто-то нашёл их на дальнем побережье, вымытые штормами из скальных пород, и понял, что в Эльдарине за такое заплатят целое состояние. И не ошибся.

Скелет выставили в отдельном павильоне у городских ворот. Люди шли смотреть на него, как на чудо. Жрецы спорили — святотатство это или величайшая реликвия. Совет в итоге постановил: останки остаются в столице как напоминание о том, что даже боги не вечны.

А мне оставалось только качать головой.

Казалось, весь мир решил свезти свои богатства в одно место и построить из них город. Город, который не знал меры. Город, который хотел всё и сразу. Город, который пожирал планету, переваривал и требовал ещё.

И чтобы выделиться ещё больше, самые богатые и влиятельные из нас строили дворцы.

Не дома. Не особняки. Дворцы.

Каждый Дом, каждый преуспевающий Благословленный, каждый купец, сколотивший состояние на торговле с дальними континентами, стремился оставить свой след в камне. И чем дальше, тем выше.

Цена земли в Эльдарине со временем стала дороже золота. Участок в центре стоил столько, что на эти деньги можно было купить небольшое княжество где-нибудь на окраине мира. Расширяться вширь стало невозможно, и архитектура пошла ввысь.

Вскоре весь центр немаленькой столицы оказался застроен уходящими в небо шпилями дворцов. Десять этажей. Двенадцать. Пятнадцать. Каждый новый Дом стремился перещеголять соседа, добавив ещё один ярус, ещё одну башню, ещё один сияющий купол.

Это только казалось, что построить десятиэтажное здание ненамного сложнее пятиэтажного. С каждым новым этажом нагрузка на стены росла, а устойчивость падала. Требовались особые растворы, особый камень, особые расчёты. И, разумеется, магия.

Благословленные-строители использовали магию, чтобы поднимать многотонные блоки на головокружительную высоту. Это делало такие дворцы доступными только самым богатым Домам. Цена росла по экспоненте с каждым этажом, и это только разжигало азарт. Если сосед построил десять этажей, ты обязан построить двенадцать. Если у него шпиль из белого мрамора, у тебя будет из розового с золотыми прожилками.

Всё это требовало грамотных архитекторов, инженеров-строителей, профессиональных материаловедов. И всех этих специалистов, а заодно юристов, врачевателей, счетоводов и агрономов предоставлял университет, открытый при щедром финансировании Совета.

Я лично утверждал его создание. Не из любви к науке — из холодного расчёта. Государству, которое претендует на гегемонию, нужны не только маги и воины. Ему нужны те, кто проектирует акведуки, считает налоги, лечит эпидемии и выводит новые сорта зерна. Армия завоёвывает земли, но удерживают их не мечи, а бухгалтерские книги и канализационные трубы.

Город рос, развивался, расцветал. С каждым годом он становился всё выше, всё плотнее, всё ослепительнее. Иностранные послы, прибывавшие в Эльдарин впервые, замирали у городских ворот, не в силах поверить, что такое возможно. Шпили, уходящие в облака. Мосты, перекинутые между башнями на головокружительной высоте. Каналы с кристально чистой водой, текущие сквозь город. Сады на крышах, где цвели деревья, привезённые с другого конца света.

Помню, как стоял на балконе дворца, глядя на бесконечное море огней, раскинувшееся до самого горизонта, и думал: мы создали чудовище. Прекрасное, сияющее, ненасытное. Оно требовало всё больше — людей, товаров, земель, внимания. Оно пожирало старые уклады и переваривало их во что-то новое, чего я даже не всегда мог предсказать.

Но не одним Валинором ограничивалось развитие планеты.

В тот момент, когда выяснилось, что Совет прекратил территориальную экспансию и не планирует её продолжать, из столицы потянулись караваны путешественников, мечтающих править самостоятельно. Молодые Благословленные, амбициозные купцы, опальные аристократы, искатели приключений — все, кому было тесно под крылом Совета, отправлялись в дикие земли, чтобы основать там свои княжества.

Совет не препятствовал. Напротив — поощрял.

Зачем? Всё просто. Каждый такой переселенец увозил с собой не только амбиции, но и культуру Валинора. Наши законы. Наши технологии. Наш язык. Нашу веру. Они строили города по образу Эльдарина, торговали с метрополией, зависели от её товаров и защиты. Формально независимые, они оставались привязаны к нам тысячами невидимых нитей — торговых соглашений, династических браков, военных союзов.

Выгода таких отношений крепко держала их на коротком поводке. Порвать с Валинором означало экономическое самоубийство.

За какие-то триста лет по всему Аэтрису образовалось более полусотни крупных государств. Они привносили цивилизацию даже в самые варварские и глухие края. Там, где раньше охотились с каменными копьями, теперь строили домны и плавили сталь. Там, где поклонялись духам леса, теперь возводили храмы нашей верховной богини - Аэтры и ее сына Аэлларина. Там, где не знали письменности, теперь открывали школы.

Мир менялся. И менялся он по образу и подобию Валинора.

Но у этого процветания была тёмная сторона. Полсотни амбициозных государств, у каждого свои интересы, свои претензии к соседям, свои спорные территории. Войны вспыхивали одна за другой. Мелкие стычки перерастали в затяжные конфликты, затяжные конфликты — в кровопролитные бойни. Смертные гибли тысячами. Благословленные — десятками.

Совет смотрел на это с растущим беспокойством. Каждый погибший маг — невосполнимая потеря. Каждая разрушенная войной провинция — удар по торговле и налогам. Бесконечные конфликты истощали земли, которые могли бы процветать. Что-то нужно было менять.

Так был создан Кодекс Войны.

Формально он преследовал благую цель — сохранить жизни Благословленных. Запрещалось участие сильных магов, которых уже невозможно убить силами смертных, в боестолкновениях. Теперь конфликты для них решались только с участием Совета Вечных как верховного арбитра. Либо же они могли выяснить отношения самостоятельно, выставив друг против друга армии из смертных и слабых одарённых.

Нужно ли говорить, что привлечением Совета пользовались лишь единицы?

Никто не хотел отдавать решение спора в чужие руки. Проще было выставить армию. Смертных много, их не жалко. А слабые одарённые — пусть докажут свою полезность на поле боя.

Для всех этот закон приняли, чтобы как можно больше Благословленных не теряли свои жизни в вечных конфликтах. Маги — ценнейший ресурс. Каждый погибший Благословленный — это невосполнимая утрата для расы. Совет заботился о будущем айтерри, сохраняя сильнейших для грядущих свершений.

Так говорили на заседаниях. Так писали в официальных хрониках. Так верили сами Вечные.

И лишь я понимал, что в глобальной перспективе этот закон принят в пользу смертных, а не правящей касты.

Потому что когда войну ведут маги, смертные — лишь расходный материал, пушечное мясо, которое гибнет тысячами, не имея ни малейшего шанса. Но когда магам запрещено участвовать в битвах, исход войны начинают решать сами смертные. Их оружие. Их тактика. Их дисциплина.

А значит, им придётся развиваться.

Я не говорил этого вслух. Совет не понял бы. Даже Асмунд, при всей его мудрости, смотрел на Кодекс как на способ сохранить магов. Он не видел второго дна. Никто не видел.

А я видел. Кодекс Войны был не законом о защите Благословленных. Это был закон о возвышении смертных. Медленном, незаметном, растянутом на столетия — но неотвратимом.

И результаты не заставили себя ждать.

Война, где против тебя стоит такой же смертный, а не маг, рвущий плоть как бумагу, заставила народ развивать оружие. А там, где придумывают оружие, там и растёт инфраструктура, которая всё это поддерживает. Начали появляться латные доспехи, оружие из доброй стали, развивалось арбалетостроение. Кузнецы соревновались в прочности клинков, инженеры — в дальнобойности и точности, тактики — в искусстве построения и манёвра.

А вместе с этими отраслями росли и другие сектора экономики. Ведь для обеспечения войны требуется поразительно большое количество ремесленников. И я не говорю только про кузнецов и оружейников. Тут нужны ткачи — на обмундирование. Кожевенники — на ремни, сёдла, ножны. Лесорубы и плотники — на осадные машины, повозки, древки для копий. Шахтёры и углежоги — на руду и топливо для кузниц. Врачи — лечить раненых. Коневоды — разводить лошадей для кавалерии. Фуражиры — кормить эту кавалерию в походах.

Война перестала быть делом одиночек-магов. Она превратилась в индустрию. Огромную, прожорливую, требующую всё новых и новых ресурсов. Государства, которые раньше полагались на нескольких сильных Благословленных, теперь вынуждены были строить заводы, прокладывать дороги, обучать ремесленников, собирать налоги, вести учёт.

Армии росли. Сражения становились масштабнее. Тысячи смертных сходились на полях, и побеждал не тот, у кого сильнее маг, а тот, у кого лучше снаряжение, выучка и снабжение.

А потом пришёл порох.

Я мог бы сказать, что это случилось само собой — естественный ход прогресса, неизбежное открытие, к которому рано или поздно пришли бы алхимики, смешивающие селитру, серу и уголь в поисках эликсира бессмертия. Так даже было бы красивее для хроник.

Но правда в том, что мне пришлось самостоятельно подтолкнуть это открытие.

Несколько «случайно» попавших в нужные руки рецептов. Пара щедрых грантов от подставных лиц «перспективным исследователям». Тайная встреча с одним старым алхимиком, которому я, скрыв лицо под капюшоном, просто показал правильные пропорции. Он потом всю жизнь считал, что ему явился сам Аэлларин и даровал божественное откровение. В каком-то смысле так и было.

Порох изменил всё.

Крепости, построенные после принятия Кодекса Войны и предназначавшиеся для обороны от обычных смертных, в один миг потеряли эффективность на порядки. Стены, которые веками считались неприступными, рушились под огнём огромных бомбард. Камни, скреплённые лучшим раствором, разлетались в щебень. Башни, с которых лучники веками обстреливали врага, превращались в братские могилы.

Латные доспехи в новых реалиях приходилось утолщать, чтобы залпы мортир не выкашивали пехоту сотнями. Доспех, который раньше весил двадцать килограммов, теперь весил сорок. Потом шестьдесят. Это, естественно, делало их баснословно дорогими. Позволить себе такую броню могли только самые исключительные Благословленные, которым Кодекс ещё разрешал участвовать в войнах.

Но даже утолщённые латы не спасали от ручных гранат. Или от мощных мушкетов — тяжёлого, крупнокалиберного ружья с длинным стволом, пробивавшего навылет любой доспех, какой только мог вынести человек.

Вскоре от тяжёлых доспехов отказались вовсе. Они стали бесполезны против нового оружия, лишь замедляя воинов и делая их лёгкой мишенью. Эпоха рыцарей закончилась. Начиналась эпоха солдат.

Пехота, вооружённая мушкетами. Артиллерия, сносящая стены. Кавалерия, ставшая лёгкой и мобильной, потому что тяжёлых латников больше не существовало. Тактика менялась на глазах. Генералы, выросшие на старых войнах, оказывались беспомощны перед новыми реалиями. Молодые, дерзкие, быстро соображающие командиры выходили на первый план.

Но порох годился не только для войны.

Те же взрывчатые смеси, что рушили крепостные стены, могли прокладывать тоннели в горах. Там, где раньше караваны неделями огибали горные хребты, теперь пробивали прямые пути. Торговля ускорялась. Товары дешевели. Рынки, раньше изолированные друг от друга, соединялись в единую сеть.

А потом появились первые поезда.

Сначала они были на конной тяге и шли вдоль торговых путей, дабы облегчить транспортировку товаров. Вагонетки, гружённые углём, рудой, зерном, катились по деревянным рельсам, и одна лошадь могла везти вдесятеро больше, чем по обычной дороге. Купцы быстро оценили выгоду. Рельсовые пути начали опутывать Валинор, соединяя шахты с заводами, заводы с портами, порты с городами.

Затем коней заменили паровозы.

Я видел первый из них — грохочущее, плюющееся паром и искрами чудовище, которое тащило за собой состав с углём. Машинист, управлявший им, выглядел так, будто приручил дракона. Возможно, в каком-то смысле так и было. Дракон из железа и пара, пожирающий уголь и выдыхающий скорость.

Сети железных дорог опутали все континенты Аэтриса. Расстояния, на преодоление которых раньше уходили месяцы, теперь сжимались до дней. Грузы, которые раньше везли караваны из сотен повозок, теперь доставлял один состав. Люди, которые раньше рождались, жили и умирали в одной деревне, теперь могли увидеть столицу, горы, море.

Мир сжимался. И одновременно — расширялся.

В прошлое ушли неповоротливые парусные корабли. Их заменили гигантских размеров пароходы — плавучие города из стали, движимые силой пара, а не ветра. Им не нужен был попутный ветер. Они шли по расписанию, пересекая океаны за дни, а не за недели. Один такой пароход мог за рейс перевезти груз десяти парусных лодок.

Торговля взорвалась. Товары, которые раньше были доступны только элите, потекли на рынки для всех. Кофе, шоколад, специи, ткани, редкие металлы — всё это становилось обыденностью. Богатели купцы. Богатели города. Богател Валинор.

А в столице уже давно предлагали почувствовать себя Вечным и пролететь над городом на воздушном шаре, поднимающемся за счёт горячего воздуха. Я видел эти шары — огромные, раскрашенные в яркие цвета, парящие над шпилями Эльдарина. Смертные, заплатившие за полёт, смотрели вниз с благоговейным ужасом и восторгом. На краткий миг они становились равны нам — тем, кто мог летать сам.

Конечно, это была иллюзия. Воздушный шар не делал их Вечными. Но он давал им мечту. И мечта эта двигала их вперёд сильнее любого паровоза.

Я смотрел на всё это и думал: ещё немного. Ещё один рывок — и мы будем готовы поднять глаза к звёздам.

Но прежде, чем смотреть в небо, нужно было навести порядок на земле.

Все эти изменения — миграция, рост городов, новые технологии, войны, торговля, индустриализация — требовали просто титанического труда по контролю всего. Мир усложнялся с каждым десятилетием. Сети влияния сплетались в такие узлы, что распутать их не хватило бы и вечности. А я должен был не просто распутывать — я должен был направлять.

Я будто шёл по острию лезвия. С одной стороны — старая аристократия, Благословленные Дома, привыкшие к вседозволенности и с трудом принимающие даже те мягкие ограничения, что накладывал Совет. Дай им слишком много свободы — и они разорвут страну на части в борьбе за влияние. Прижми слишком сильно — и они объединятся против тебя, а то и хуже — спровоцируют самую настоящую революцию.

С другой стороны — смертные. Их становилось всё больше. Они богатели, получали образование, служили в армиях, управляли заводами, вели торговлю. Они начинали осознавать свою силу. Пока что они смотрели на Благословленных с привычным почтением, заложенным в крови тысячелетиями селекции. Но я слишком хорошо знал историю своей родной Земли, чтобы верить, что так будет всегда. Рано или поздно они потребуют большего. И если к тому моменту я не подготовлю почву — резня будет страшной.

Мне нужны были инструменты. Тонкие, незаметные, абсолютно надёжные.

Так по моей воле появилось два ордена.

Первый я назвал Тенями Аэлларина. Этот орден не существовал ни для кого — даже для Совета. Огромная шпионская сеть, раскинувшаяся по всему Аэтрису, состоящая из тысяч Благословленных и десятков тысяч смертных. Их задача была проста: знать всё. Каждый заговор в княжестве на краю мира. Каждую сделку, заключённую за спиной Совета. Каждое слово, сказанное шёпотом в тронном зале.

На высшие должности в Тенях я ставил исключительно фанатиков культа моего имени. Тех, кто верил в Аэлларина не как в абстрактное божество, а как в живую, реальную силу, направляющую их. Я ни разу не показывал им своё лицо. Когда я являлся к ним — а это случалось лишь тогда, когда я сам того желал, — мой лик был скрыт таким ярким светом, что смотреть на него было невозможно. Я призрак. Я аватар божества, который приходит и уходит по своей воле. А они — лишь его тени. Кинжал в ночи.

Десяток высших лиц собирали информацию, обрабатывали её и предоставляли лично мне. Они не имели права действовать самостоятельно — только передавать. Но в плане добычи сведений их полномочия были абсолютными. Если информация того стоила, они могли пойти на что угодно.

Финансировали Тени себя сами. Подставные предприятия, конфискат, древние тайники, заложенные мной ещё в прошлых жизнях. Орден не стоил Совету ни монеты и, соответственно, не оставлял следов в казне. Если кто-то из них предаст меня — ему никак не поможет, что главой теневой организации был один из местного пантеона. Кто поверит безумцу, утверждающему, что он служил богу? Да и другие Тени позаботятся, чтобы предатель не успел раскрыть рот.

Второй орден стал полной противоположностью первому.

Официальный кулак Совета. Карающая длань, элитные стражи, защитники дворца. Я назвал их Пламенем Аэтры — в честь верховной богини пантеона, матери всего сущего и создательницы нашего солнца, звезды Аэтра. Громкое имя. Подобающее.

Великим магистром этого ордена стал я сам. Оставив активную политику в Совете, хотя и не потеряв место в нём, и имея пять из девяти так или иначе подконтрольных мне Вечных, я полностью посвятил себя военному делу. Все десять тысяч членов Пламени Аэтры были исключительно сильными Благословленными. Никаких компромиссов. Только лучшие.

Очень хотел назвать их джедаями, но потом отбросил этот детский порыв. Да и какие джедаи? Мне избранных тут не надо. Мне нужны были солдаты. Лучшие солдаты, каких только можно создать.

И я их создал.

В отличие от каких-то там рыцарей с кодексами, я не пренебрегал вооружать моих воинов лучшими технологиями. Каждый из десяти тысяч полностью посвятил себя тому, чтобы выковать из себя острейший клинок. А высокая продолжительность жизни — от двухсот пятидесяти лет для самых слабых — позволила заточить каждый аспект мастерства до немыслимого совершенства. От использования современного порохового оружия до максимальной эффективности в магии. От рукопашного боя до тактики масштабных сражений. От дипломатии до допросов.

Также в распоряжении ордена всегда находился десяток тысяч смертных воинов, которые несли службу близ столицы. Не пушечное мясо — профессиональные солдаты, гордящиеся службой под знаменем Пламени Аэтры. Они охраняли периметр, поддерживали порядок, обеспечивали снабжение.

У ордена имелась и собственная серьёзная служба разведки и контрразведки — кстати, именно в Пламени Аэтры впервые появилось такое разделение. Мои офицеры гордились этим новшеством. Они не знали, что их служба — лишь бледная тень того, что я создал втайне. Но для их задач хватало: отслеживать угрозы Совету, защищать орден от шпионов, готовить операции. Всё остальное делали Тени.

Два ордена. Тайный и явный. Тень и Пламя. Кинжал в ночи и меч в солнечном свете.

Мир становился всё сложнее. Но и мои инструменты становились всё тоньше.

Развитие сквозь эпохи всё двигалось и двигалось под моим неусыпным контролем. В моменты, когда местечковые конфликты перерастали в огромные войны с миллионами участников от каждой страны, в дело вступало Пламя Аэтры. Официально — по приказу Совета, для восстановления порядка и наказания нарушителей Кодекса. Орден был карающей рукой, и рука эта не знала пощады. Десять тысяч сильнейших Благословленных, вооружённых лучшим оружием, обученных веками — против них не могла выстоять ни одна армия смертных.

А там, где Тени замечали формирование тайных союзов, идущих во вред Совету или моим планам, они профессионально стравливали стороны. Иногда — тонким намёком, переданным через третьи руки. Иногда — подброшенным документом, раскрывающим мнимый заговор. Иногда — несчастным случаем с особо несговорчивым князем. Никто не знал, почему вдруг вчерашние союзники становятся врагами. Никто не видел невидимую руку, дёргающую за нити. А я видел всё.

Так и летели целые эпохи.

Эпоха пара позволила экспоненциально развить промышленные мощности, что привело к настоящему взрыву в производстве и торговле. Заводы вырастали как грибы после дождя, а вместе с ними росли и города, привлекая тысячи смертных, ищущих лучшей доли. Дым из тысяч труб застилал небо над промышленными районами, но никто не жаловался — дым означал работу, работа означала деньги, деньги означали будущее.

Но пар — это лишь грубая сила. Чтобы двигаться дальше, требовалось понимание. Фабрикантам нужны были более эффективные машины, военным — более мощное оружие, строителям — новые материалы. Спрос рождал предложение, и в университеты Валинора потянулись лучшие умы со всего Аэтриса. Физика, химия, материаловедение — науки, веками считавшиеся увлечением чудаковатых одиночек, вдруг стали жизненно необходимыми.

Сначала открытия носили прикладной характер: как выплавить более прочную сталь, как улучшить паровой котёл, как ускорить ткацкий станок. Но чем глубже учёные закапывались в природу вещей, тем больше фундаментальных загадок вставало перед ними. Что такое тепло? Почему одни материалы проводят его, а другие нет? Откуда в грозовых облаках берутся молнии?

Ответы приходили не сразу. Потребовались десятилетия экспериментов, споров, озарений и разочарований. Но в конце концов из хаоса разрозненных фактов начала выкристаллизовываться стройная картина. Тепло — это движение мельчайших частиц. Молния — это поток заряженных частиц, текущий между небом и землёй. А если этот поток можно поймать и направить...

Электричество.

Сначала оно было лабораторной диковинкой. Лейденские банки, электростатические машины, опыты с дёргающимися лапками мёртвых лягушек — учёные забавлялись, аристократы развлекались на салонных демонстрациях, не понимая, что держат в руках будущее. Но я-то знал, к чему это приведёт. Я видел этот путь в прошлой жизни, на Земле. И я терпеливо ждал, направляя исследования через подставных лиц, через щедрые гранты «любознательным» профессорам, через случайно попавшие в нужные руки чертежи.

Когда первый телеграфный аппарат передал сигнал на другой конец Эльдарина, мир айтерри изменился навсегда. Информация, раньше путешествовавшая со скоростью всадника или почтового парохода, стала мгновенной. Биржи, газеты, военные штабы — все, кто владел информацией, получили колоссальное преимущество. Сеть телеграфных линий опутала Валинор, а затем потянулась и к соседним государствам, связывая континенты быстрее, чем любой корабль.

Вслед за телеграфом пришло электрическое освещение. Улицы Эльдарина, веками освещавшиеся масляными фонарями, вспыхнули ровным, ярким светом. Город, который и так никогда не спал по-настоящему, теперь сиял даже в самую тёмную ночь. Заводы переходили с пара на электричество — станки становились точнее, производство быстрее, прибыли выше. Генераторы, аккумуляторы, электродвигатели — каждое новое изобретение запускало следующую волну прогресса.

Пламя Аэтры одним из первых получило электрическое освещение в своих казармах. Мои воины тренировались при свете ламп, не зависящих от времени суток. Тени использовали телеграф для мгновенной передачи донесений через всю планету. Мир сжимался, ускорялся, становился громче, ярче, сложнее.

Ещё несколько шагов — и мы поднимем глаза к звёздам.

И горе тому, кто встанет у меня на пути.

Mass Effect. Глава 5.

— Аэл.

Голос прозвучал откуда-то из-под одеяла, приглушённый и недовольный. Я уже стоял у окна, раздвигая плотные шторы, и в комнату хлынул мягкий утренний свет Аэтры. Эльдарин просыпался — где-то внизу уже гудели первые машины, а в небе, подсвеченные розовым, плыли дирижабли с рекламой нового банка Дома Этерис.

— Осирис, — поправил я, не оборачиваясь. — Даже дома. Привычка.

— Дома ты Аэл, — пробурчала она, но уже без настойчивости. — И вообще, убери этот свет, он меня убивает.

Я не обернулся, но услышал, как она завозилась, натягивая одеяло на голову. Сильвана всегда была «совой» — за триста лет совместной жизни это не изменилось. Впрочем, как и многое другое.

Мы познакомились, когда ей было чуть больше пятидесяти — совсем юная по меркам Вечных. Я должен был обучить её, как обучил многих до неё. За последнюю тысячу лет через мои руки прошло восемь Вечных — все они вошли в Совет. Ещё семеро пришли позже, уже взрослыми, по праву силы. Но Сильвана...

Она оказалась особенной.

Я долго не хотел принимать её ухаживания. Слишком долго. Двадцать раз я был женат в прошлых жизнях — на Смертных, даже на неслабых Благословленных, но те смогли прожить лишь 200 лет. Я хоронил их всех. И поклялся себе, что больше не привяжусь.

А потом появилась она.

Юная, амбициозная, с глазами цвета вечернего неба и характером, который мог бы сломать скалу. Она не давила. Не требовала. Просто была рядом — год за годом, десятилетие за десятилетием. Училась, спорила, смеялась, молчала. И в какой-то момент я понял, что снова влюбился. В двадцать первый раз. Как мальчишка.

— О чём думаешь? — раздалось из-под одеяла.

— О том, как ты меня добивалась.

Она фыркнула.

— Я тебя не добивалась. Я тебя осаждала. Это разные вещи.

— И как, успешно?

— Судя по тому, что ты до сих пор здесь — да.

Она наконец села, отбросив одеяло. Волосы — серебристые, рано поседевшие от напряжения, а не от возраста, — рассыпались по плечам. Даже растрёпанная, она оставалась той, кого за глаза называли «Железной Леди Совета».

Сильвана была прирождённым руководителем. Именно её усилиями разрабатывались новые законы и регулировались старые в критические для общества моменты.

Сто лет назад разразился кризис, который мог разорвать Валинор изнутри. Дело в том, что Благословленные рождаются случайно. Да, у двух магов гораздо больше шансов породить другого мага. Но около половины всех Благословленных имеют обоих родителей — обычных Смертных. Да что там Благословленные — даже среди Вечных, заседающих в Совете, половина вышла из Смертных семей. Фрейя, Хальвар, Сигрид — все они родились у тех, кто не имел дара.

И вот этим Благословленным проход к власти был закрыт. Не по силе, не по таланту — по рождению. Старые династии, веками накапливавшие влияние, не желали пускать «выскочек» в свой круг. Ты можешь быть силён, можешь быть умён, можешь обладать даром, способным двигать горы — но основать свой Дом? Получить земли, вассалов, место в экономической и политической игре? Нет. Это привилегия «чистой крови».

Напряжение копилось десятилетиями. Благословленные из Смертных богатели, набирали влияние, объединялись в тайные союзы. Они были магами, они чувствовали свою силу — и не понимали, почему должны подчиняться тем, кто ничем не лучше их, кроме древности рода. Назревала война. Не восстание Смертных — те пока терпели, — а раскол среди самих Благословленных. Гражданская война, в которой маги резали бы магов, пока старые Дома не сокрушили бы новых или не были бы сметены ими.

Сильвана увидела это раньше всех. Она пришла ко мне поздно вечером, села в то самое кресло, где сейчас сидит по утрам с чашкой кофе, и сказала:

— Я знаю, как это остановить. Но мне понадобится твоя помощь.

Мы работали над реформой несколько месяцев. Она — в Совете, убеждая, уговаривая, давя. Я — в тени, собирая компромат на самых упёртых консерваторов, организуя «случайные» утечки информации, подкупая советников. Мы действовали как единый механизм.

И она продавила.

Запрет на защиту старых привилегий. Отныне любой Благословленный — кроме самых слабых, неспособных удержать власть, — мог создать свой Дом. Со всеми правами и обязанностями. Земля, вассалы, место в экономической игре — всё это становилось доступно не по рождению, а по силе и таланту.

Это был тектонический сдвиг. Старые династии скрежетали зубами, плевались ядом, угрожали. Но Сильвана сломала их сопротивление. Без крови. Без войны. Просто переиграла их в политической игре, заставив проглотить то, от чего они плевались.

Она же позже продавила запрет на оружие массового поражения. И составила список допустимых вооружений для конфликтов между Домами — документ, который до сих пор называют «Кодексом Сильваны». Но та, первая реформа, была её звёздным часом. Именно после неё её начали называть «Железной Леди Совета».

Теперь мы образовали мощный союз. Она — не последний по силе член Совета и глава одного из Великих Домов. Я — бессменный руководитель Пламени Аэтры, карающей руки Совета. Вместе мы держали в узде то, что могло разорвать Валинор на части.

— Представляешь, — заговорила она, потягиваясь, — Вэльд опять упёрся. Отказывается допускать учёных других Домов к разработке всемирной сети. Это же глупость несусветная! Они сняли сливки, когда сеть только зарождалась, а теперь хотят взять весь рынок под себя. И вместо того чтобы честно принять гнев остальных, они обратились в Совет за урегулированием.

Она встала и начала одеваться — резкими, злыми движениями.

— Будто Совет оставит столько власти в руках одного Дома! — продолжала она, застёгивая блузу. — Это же прецедент. Сегодня они монополизируют сеть, завтра — энергетику, послезавтра — транспорт. И что тогда? Остальные Дома просто скинутся и наймут Пламя Аэтры, чтобы вырезать конкурентов? Или начнут полномасштабную войну в обход Совета?

Она повернулась ко мне, сверкая глазами.

— И таких проектов десятки, Аэл. Десятки! Каждый Дом тянет одеяло на себя. А мне потом все это разгребать!

Я усмехнулся.

— Ты же любишь решать сложные проблемы.

— Люблю, — признала она. — Но всему есть предел.

Она подошла к зеркалу, поправляя причёску.

— Дорогой, — сказала она уже спокойнее, — когда ты закончишь проект твоего там Альянса?

— СГП, — поправил я. — Совет по Глобальным Проектам.

— Неважно. Он скоро будет готов?

Я подошёл к ней, поправил выбившуюся прядь волос.

— Скоро. Осталось убедить ещё трёх членов Совета. Но это вопрос месяцев, не лет.

Она вздохнула и прижалась лбом к моему плечу.

— Хорошо. Потому что я устала быть пожарным. Пусть лучше строят, чем воюют.

Я обнял её и посмотрел в окно. Эльдарин просыпался окончательно — шпили дворцов, уходящие в небо, биолюминесцентная подсветка, гаснущая с рассветом, потоки машин на многоуровневых эстакадах. Город, который мы построили. Мир, который мы создали.

— Построят, — сказал я. — Куда они денутся.

Через час я уже сидел в кабинете, просматривая утренние сводки от Теней. Сильвана укатила в Совет — разбираться с Вэльд и ворохом других проблем. А я остался наедине с картой мира, который с каждым годом становился только запутаннее.

Современный Аэтрис напоминал причудливую смесь киберпанка и шестидесятых годов двадцатого века по земному счёту. Запрет на масштабные конфликты и объединение планеты под Советом Вечных перекроили само устройство общества. Страны постепенно утрачивали значение, вырождаясь в гигантские мегакорпорации — Великие Дома. Экономическое доминирование стало главной целью, а методы борьбы за него — всё более жестокими. Каждый Дом грезил об абсолютной автономии от Совета и не стеснялся в средствах.

Но та же самая конкуренция намертво привязывала Дома друг к другу. Невозможно быть лучшим во всём, когда напротив стоит такая же махина с миллионами работников. Десятки тысяч учёных, столько же бойцов служб безопасности, сотни тысяч простых рабочих — и всё это нацелено на то, чтобы обойти тебя.

Так каждый Дом обзавёлся собственной специализацией. На каждом сегменте рынка конкурировали уже не все девяносто корпораций, а от одной до пяти. В итоге на моей планете сконцентрировалось девяносто структур уровня Амбреллы, Абстерго или Арасаки. Они постоянно конфликтовали — экономически, дипломатически, а когда иначе не получалось, то и военными методами — за рынки сбыта. И это ещё не считая сотен и тысяч мелких Домов, которые либо прислуживали гигантам в качестве дочерних компаний, либо отчаянно пытались выжить самостоятельно, стараясь не попасться на глаза мегакорпорациям.

Даже Пламя Аэтры, мой собственный орден, вросло в эту систему. Стрелковое оружие нам поставлял один Дом, обмундирование — другой. Тяжёлое вооружение — третий. Бронетехнику — четвёртый. А ракеты и авиацию — Дом моей жены. Замкнутый круг, из которого не вырваться.

Я откинулся в кресле и прикрыл глаза. Где-то далеко внизу, за стенами кабинета, гудел Эльдарин. С каждым днём он становился всё более хрупким и одновременно всё более голодным.

А по всей планете, в тени этого блеска, работали мои Тени — сотни тысяч агентов. Сотни тысяч глаз и ушей, раскинутых по всей планете, вплетённых в каждую структуру, в каждую корпорацию, в каждый мало-мальски значимый город. Это стоило колоссальных денег, но деньги меня не волновали. Тени давно научились кормить себя сами — через подставные предприятия, через точечную торговлю информацией, через конфискат и древние тайники, заложенные ещё в прошлых жизнях. Орден не стоил Совету ни монеты и не оставлял следов в казне.

Большинство агентов даже не знало, на кого работает. Искренне считали себя завербованными сотрудниками разведки той или иной корпорации — Феррон, Виталис, Умбрис, Вэльд, да кто угодно. Они получали зарплату, выполняли задания, передавали отчёты своим кураторам. И даже не подозревали, что их кураторы, в свою очередь, отчитываются перед кем-то ещё. А где-то на вершине этой пирамиды сидел я и читал сводки, сплетённые из тысяч разрозненных донесений.

И работы у них было очень много. Реально много.

Мир усложнялся с каждым годом. Технологии, которые раньше требовали десятилетий на разработку, теперь появлялись за месяцы. Дома вкладывали бешеные средства в исследования, и каждый пытался обойти конкурентов, создать что-то, что даст решающее преимущество. Новые материалы. Новые способы производства. И, конечно, новое оружие.

Мне нужно было знать, кто из них разработает что-то по-настоящему опасное. Типа ядерной бомбы. Или опасного вируса. Или чего похуже.

Ядерное оружие пока оставалось теоретической возможностью — никто ещё не сумел построить работающий реактор, не говоря уже о бомбе. Но я знал, что это вопрос времени. Рано или поздно какой-нибудь Дом доберётся до нужной цепочки открытий. И когда это случится, я должен быть первым, кто об этом узнает.

С вирусами было ещё сложнее. Виталис, наш главный биотехнологический гигант, вёл десятки исследовательских программ одновременно. Официально — для разработки вакцин и улучшения сельскохозяйственных культур. Неофициально... мои Тени уже перехватывали обрывки переписки, которые мне очень не нравились. Заказы на оборудование, которое не нужно для мирных исследований. Странные перемещения персонала. Закрытые лаборатории, куда не допускали даже внутренних аудиторов.

Я не мог просто прийти и закрыть их. Совет не дал бы санкцию без железных доказательств, а доказательств пока не было. Только подозрения.

Даже думать не хотелось, что начнётся через каких-то двадцать лет, когда информационные технологии рванут в глобальном масштабе. Сеть, которую сейчас пытался подмять под себя Вэльд, станет нервной системой планеты. Миллионы подключённых устройств. Мгновенная связь между континентами. Огромные массивы данных, которые кто-то должен будет обрабатывать.

И в этой сети может родиться что угодно.

Мне вот точно не нужен свой Cyberdyne Systems и безумный искусственный интеллект Скайнет, который решит, что высшее благо — это стереть создателей с лица планеты. Я слишком хорошо помнил, чем закончилась эта история в моём родном мире. Пусть там это было вымыслом, но вымысел имеет свойство становиться реальностью, если вовремя не вмешаться.

Я уже распорядился, чтобы Тени внимательно отслеживали любые исследования в области искусственного интеллекта. Любые попытки создать самообучающиеся системы. Любые намёки на то, что кто-то пытается построить машину, способную думать самостоятельно. Пока что всё ограничивалось примитивными вычислителями и программами для бухгалтерии, но я знал: это ненадолго.

Двадцать лет. Может, тридцать. А потом...

Я отложил сводки и взялся за проект.

Совет по Глобальным Проектам. СГП. Документ лежал передо мной уже в третьей редакции, и я знал его почти наизусть. Двадцать семь страниц убористого текста, каждая запятая выверена, каждая формулировка отшлифована до блеска. Осталось убедить ещё троих членов Совета — и можно запускать.

Я пробежал глазами ключевые положения. Создание единого исследовательского комплекса под патронажем Совета Вечных. Финансирование — долевое, от заинтересованных Домов. Доступ к результатам — пропорционально вкладу. Запрет на единоличное владение технологиями, полученными в рамках СГП. Механизмы разрешения споров. Санкции за нарушение.

Сухо. Бюрократично. Скучно.

Но за этими строками стояло будущее. Наше будущее.

Я откинулся в кресле и задумался. Почему, несмотря на всё внешнее процветание, мы до сих пор не вышли в космос? Почему у нас нет нормальной фундаментальной науки? Почему мы сжигаем уголь и нефть, как будто живём в девятнадцатом веке?

Ответ был прост и неприятен.

На Аэтрисе не существовало ни одного образования, сравнимого с Советским Союзом или Соединёнными Штатами моего родного мира. Валинор был гегемоном, но не империей в классическом смысле. Совет Вечных задавал правила, но не управлял экономикой напрямую. Вся реальная власть — финансы, производство, ресурсы — принадлежала Домам.

А Дома не занимались тем, что не приносило прибыли здесь и сейчас.

Зачем вкладываться в фундаментальную физику, если отдача будет через пятьдесят лет? Зачем строить радиотелескопы, если это не окупится никогда? Зачем разрабатывать космическую программу, если до звёзд — бездна, а деньги нужны на земле, здесь и сейчас?

В результате мы имели то, что имели.

Персональные компьютеры? Пожалуйста. Вэльд и ещё пара Домов с удовольствием клепали их миллионами, снимая сливки с растущего рынка. Авиаперелёты между континентами? Доступны почти каждому — Дома, специализирующиеся на транспорте, конкурировали за пассажиров, сбивая цены. Машины? Давно перестали быть признаком Благословленного, их покупали даже состоятельные Смертные.

Но копни глубже — и картина менялась.

Над планетой висело от силы два спутника. Два! На весь Аэтрис. Связь между континентами зависела от кабелей, проложенных по дну океанов, и от прихоти Домов, которые эти кабели контролировали. Электроэнергию мы получали только от сжигания угля и нефти, да кое-где от силы рек. Атомные станции? Нет. Слишком дорого, слишком сложно, слишком опасно — и ни один Дом не хотел брать на себя такие риски.

Медицина? Реакция на эпидемии была настолько замедлена, что они успевали убить миллионы, прежде чем Совет и Дома раскачивались и начинали действовать. Виталис, конечно, разрабатывал вакцины — но только те, за которые можно было выручить хорошие деньги. Бедные регионы оставались без защиты.

Мы стояли на месте. Топтались, делая вид, что бежим вперёд.

Я снова посмотрел на проект СГП. Это была даже не попытка решить проблему — скорее, попытка создать инструмент, который когда-нибудь сможет её решить. Объединить ресурсы Домов для проектов, которые никому не по силам в одиночку. Космическая программа. Фундаментальная физика. Медицина. Энергетика.

Я не питал иллюзий. Даже если СГП заработает, пройдут десятилетия, прежде чем мы увидим первые результаты. Но другого пути у меня не было.

Даже ресурсов самого богатого Дома не хватило бы, чтобы вывести айтерри в космос. Просто не хватило бы средств на проведение того количества исследований, которое требовалось, чтобы без каких-либо дополнительных знаний запустить ракету. Нужны были новые материалы. Новые двигатели. Новые системы жизнеобеспечения. Новые расчёты орбит. Тысячи и тысячи открытий, каждое из которых требовало времени, денег и умов. А без космоса мы трупы. Все, до единого.

Я не мог им этого сказать. Да я и сам не знал, что именно сказать.

Я не знал, что ждёт нас за пределами Аэтриса. Враждебные империи? Равнодушная пустота? Древнее зло, спящее в межзвёздной тьме? У меня не было ответа. Только глухое, необъяснимое чувство, вбитое тысячами лет выживания: если мы останемся здесь, мы умрём. Все. Без исключений.

Я не мог объяснить это даже себе. А им — тем более.

Поэтому я говорил о «великом предназначении айтерри». О «долге перед будущими поколениями». О «необходимости быть готовыми к встрече с неизвестным». Красивые, пустые слова, в которые им было удобно верить.

Я и не заметил, как начался вечер.

Сводки, доклады, правки к проекту СГП, шифровки от Теней, требующие немедленного ответа, — день пролетел, как один миг. За окном Эльдарин уже зажигал вечерние огни, биолюминесцентная подсветка шпилей окрашивала небо в мягкие синие и фиолетовые тона. Я потянулся, разминая затёкшую шею, и уже собирался отложить бумаги, чтобы наконец отправиться домой, к Сильване.

И тут дверь с грохотом распахнулась.

Я вскочил, дар мгновенно вспыхнул в груди, готовый ударить. В кабинет ворвался маг — молодой, взъерошенный, в форме Пламени Аэтры, но без знаков различия. Он захлопнул за собой дверь с такой силой, что петли жалобно скрипнули, и на мгновение прижался к ней спиной, тяжело дыша.

Я смотрел на него, не веря своим глазам. Это был самый охраняемый кабинет на планете. Военная база, которую стерёг легион сильнейших магов из тех, кто согласился вступить в Пламя Аэтры. Пройти сюда незамеченным было невозможно. Ворваться вот так, с грохотом, бесцеремонно, словно в трактир, — немыслимо.

За сотни лет никто не позволял себе ничего подобного.

Я уже собирался ударить — обездвижить, прижать к полу, выяснить, кто послал безумца, — но курьер рухнул на одно колено и выдохнул:

— Господин! Письмо... с пометкой... Омега.

Он протянул дрожащую руку, в которой был зажат небольшой конверт из плотной чёрной бумаги, запечатанный серебряной печатью в форме спирали.

Я замер. Омега.

Внутренние протоколы Теней, которые я разработал когда-то давно, в минуту мрачной иронии. Уровни секретности, от Сигмы до Омеги, были продуманы до мелочей. Но Омега... Омега была шуткой. Почти шуткой. Я ввёл этот протокол для ситуаций, которые никогда не должны были случиться. В духе: «Если начнётся зомби-апокалипсис». Или: «Если боги нашего пантеона окажутся реальностью и решат навестить Аэтрис». Или: «Если на планету упадёт космический Абиссал и начнет пожирать города».

Я даже не ожидал, что кто-то когда-нибудь им воспользуется.

И вот теперь передо мной на коленях стоял курьер, прошедший через все кордоны Пламени Аэтры, и протягивал мне письмо с пометкой «Омега».

— Кто отправитель? — спросил я, не беря конверт.

— Не знаю, господин. Письмо прошло через семь рук, прежде чем попало ко мне. Я только знаю, что это Омега. И что я должен доставить его лично вам. Любой ценой.

Любой ценой. Он ворвался в самый охраняемый кабинет на планете, рискуя быть убитым на месте, потому что так требовал протокол.

Я протянул руку и взял конверт. Сломал печать. Внутри был один-единственный листок бумаги — плотной, дорогой, какую использовали только в высших кругах. Почерк — ровный, без единой помарки, явно переписанный набело.

Я прочитал. И перечитал снова.

«В ходе плановой геологической разведки в квадрате 47-В (Восточные горы, континент Элендор, примерно в двухстах километрах к северо-востоку от крупного шахтёрского города Кархат), проводимой геолого-разведывательным отделом Дома Феррон под руководством старшего инженера Таллинара Вэйн, была вскрыта подземная полость на глубине около восьмидесяти метров. При спуске исследовательской группы обнаружен объект искусственного происхождения. Предположительно — космический корабль. Длина объекта составляет около трёхсот метров. Материал корпуса не поддаётся идентификации доступными средствами. Предварительная оценка возраста по геологическим слоям — не менее ста тысяч лет. Внутри объекта обнаружены останки существ. Не айтерри. Гуманоидные, но с выраженными отличиями: вытянутые черепа, шесть конечностей (четыре верхние, две нижние). Дом Феррон изолировал район, объявил его закрытой геологической зоной. Совет Вечных не уведомлён. Работы продолжаются.

В составе исследовательской группы присутствует наш агент (кодовое обозначение — Сорок Второй). Именно от него получена данная информация. Агент продолжает работу на объекте, имеет доступ к внутренним помещениям корабля. Следующий сеанс связи — через трое суток.

Координаты прилагаются»

Я убрал письмо в карман.

— Ты свободен, — сказал я курьеру. — Иди.

Он коротко поклонился, встал и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Нужно было решать.

Я мог пойти стандартным путём. Вынести вопрос на Совет. Сообщить, что Феррон скрывает находку планетарного значения. Потребовать передать объект под контроль СГП — как раз вовремя, отличный аргумент в пользу нового органа. Бюрократия, голосования, согласования. Месяцы, если не годы, прежде чем мы получим доступ к кораблю.

Или...

Я мог отправиться туда сам. Сейчас. Немедленно.

Это не было нарушением протоколов. Как Великий магистр Пламени Аэтры и член Совета Вечных, я имел полномочия проводить внезапные инспекции любых объектов на территории Валинора и союзных государств. Феррон формально был независимым Домом, но их земли находились под юрисдикцией Совета. Я мог приехать, потребовать доступ, и они были бы обязаны подчиниться. По закону.

На практике, конечно, всё было сложнее. Феррон — один из Великих Домов, у них свои интересы, свои секреты. Они могли тянуть время, ссылаться на «коммерческую тайну», жаловаться в Совет. Но если я приеду лично, с достаточными силами, они не посмеют отказать.

Я потянулся к телефону — старому, проводному, защищённому от прослушки. Набрал короткий номер.

— Сильвана.

— Осирис? — Её голос звучал удивлённо. Она знала, что я не звоню без причины. — Что-то случилось?

— Мне нужно уехать. Срочно. На несколько дней, возможно, неделю.

Пауза.

— Куда?

— В Восточные горы. К Кархату. Феррон там что-то нашёл, и я хочу проверить это лично.

Ещё одна пауза, длиннее.

— Что именно?

— Корабль. Внеземной. Сто тысяч лет под землёй.

Тишина. Я слышал, как она дышит.

— Ты уверен?

— У меня надёжный источник.

— Поняла. — Её голос стал деловым, собранным. — Что тебе нужно?

— Самолёты. У Пламени Аэтры есть десять транспортных бортов. Этого мало. Ты можешь одолжить мне ещё пятнадцать из твоего Дома?

— Двадцать пять самолётов? — В её голосе мелькнуло удивление. — Ты собираешься перевозить армию?

— Я собираюсь показать Феррон, что со мной лучше сотрудничать. Чем больше сил я приведу, тем меньше вероятность, что они попытаются что-то скрыть или уничтожить.

Она хмыкнула.

— Логично. Хорошо, получишь свои пятнадцать. Я распоряжусь, чтобы их подготовили к утру. Что-то ещё?

— Прикрой меня в Совете. Скажи, что я уехал на внезапную инспекцию гарнизонов. Формально это даже будет правдой.

— Сделаю.

— Хорошо. До связи.

Я положил трубку и поднялся. Двадцать пять самолётов. Этого хватит, чтобы перебросить ударную группу Пламени Аэтры и создать у Феррон нужное впечатление.

Завтра на рассвете я выезжаю в Кархат.

***

Интерлюдия: Кархат

Таллинар Вэйн не спал уже вторые сутки.

Старший инженер геолого-разведывательного отдела Дома Феррон сидел в наспех оборудованной лаборатории — бывшей геологической палатке, куда занесли столы, приборы и ящики с образцами, — и пялился в микроскоп. Перед ним лежал крошечный фрагмент металла, извлечённый из обшивки корабля. Таллинар рассматривал его уже битый час и не мог поверить своим глазам.

— Ну что там? — В палатку заглянул Кайрен, его заместитель, с двумя кружками горячего кофе. — Опять ничего?

— Хуже, — ответил Таллинар, отрываясь от окуляра. — Это композит. Сложный, многослойный. Мы пытались разобрать его структуру — бесполезно. Внешний слой — что-то вроде керамики, но с металлической связью. Внутренние слои чередуются: углеродные волокна, кристаллическая решётка неизвестного типа, снова керамика. Такое ощущение, что каждый слой работает на свою задачу. Один держит температуру, другой — удар, третий — ещё что-то, чего мы не понимаем.

Он потёр глаза и продолжил:

— Я нагревал образец до температуры плавления стали — он даже не покраснел. Пытался царапать алмазным резцом — ноль. Мы в лабораториях Дома Феррон теоретически предполагали возможность создания таких материалов. Многослойные композиты с заданными свойствами на молекулярном уровне. Но чтобы довести это до практики... у нас нет технологий. Даже близко. А тут — готовый образец. Который пролежал в земле сто тысяч лет и даже не окислился.

Кайрен поставил кружку перед ним и сел напротив.

— Ценная находка.

— Ценная? — Таллинар горько усмехнулся. — Кайрен, ты понимаешь, что это значит? Этот корабль пролежал здесь сто тысяч лет. Сто тысяч! Он пережил ледниковые периоды, тектонические сдвиги, эрозию — и сохранился так, будто его построили вчера. Мы даже не можем поцарапать его обшивку. А ты говоришь «ценная находка». Это не ценная находка. Это... я даже не знаю, как назвать.

Он откинулся на спинку стула и потёр воспалённые глаза.

Две недели. Прошло всего две недели с тех пор, как буровая установка вскрыла подземную полость на глубине восьмидесяти метров. Таллинар помнил тот день в деталях: крики рабочих, панику, вызов начальства. Потом — спуск в темноту, первые лучи фонарей, выхватывающие из мрака гладкую металлическую поверхность.

Корабль.

Он лежал там, в огромной пещере, вросший в породу, но почти не повреждённый. Триста метров в длину, формой напоминающий вытянутый плоский диск, который плавно утолщался к середине и ближе к корме становился заметно массивнее. В хвостовой части возвышались огромные двигатели — четыре сопла, каждое размером с хороший дом, вмонтированные в корпус под небольшим углом. Они явно были спроектированы для манёвров в космосе, а не для посадки на планету. Как этот корабль вообще умудрился сесть, не развалившись, Таллинар не понимал. Возможно, он и не садился — возможно, рухнул.

Феррон отреагировал мгновенно. Район оцепили, объявили закрытой геологической зоной. Всех, кто участвовал в бурении, заставили подписать бумаги о неразглашении. Таллинара назначили руководителем исследовательской группы — как самого опытного инженера в регионе.

А потом началось.

В Кархат потянулись караваны. Грузовики, везущие оборудование. Фургоны с припасами. Цистерны с топливом. А самое главное — люди. Около двухсот учёных прибыли сюда за последнюю неделю: физики, химики, материаловеды, биологи, инженеры. Лучшие умы, которых Феррон смог собрать по всей планете. С ними ехало оборудование — лабораторные комплексы, спектрометры, электронные микроскопы, буровые установки, генераторы. Таллинар как-то прикинул общую стоимость того, что свезли в Кархат, и у него перехватило дыхание. Сотни миллионов талантов — местной валюты, примерно равной по покупательной способности старому земному доллару. Сотни миллионов. Феррон вбухивал в этот проект целое состояние.

Но это было ещё не всё.

Вместе с учёными прибыли военные. Пять тысяч бойцов Дома Феррон — не просто охранники, а хорошо обученные солдаты, многие из которых прошли через стычки с конкурентами. Они разбили лагерь по периметру, выставили посты, организовали патрули. Танки — три десятка машин — заняли позиции на ключевых высотах. Зенитные установки прикрывали небо. Полевая артиллерия была развёрнута так, чтобы в случае чего накрыть огнём и подступы к лагерю, и саму подземную полость.

Таллинар смотрел на всё это и понимал: Феррон решил вцепиться в этот кусок зубами. Они не собирались ни с кем делиться. Ни с Советом, ни с другими Домами, ни с кем бы то ни было. Эта находка должна была стать их главным козырем. Их билетом в будущее.

И Таллинар, как руководитель исследований, оказался в самом центре этого безумия.

— Ладно, — сказал он, отодвигая микроскоп. — Давай по порядку. Что у нас есть?

Кайрен раскрыл потрёпанный блокнот.

— Внешний осмотр завершён на сорок процентов. Мы зачистили породу вокруг носовой части и правого борта. Обшивка — тот самый композит, который ты изучал. Стыки есть, но они едва заметны. Подогнаны с невероятной точностью, зазора почти не видно. Ни заклёпок, ни сварных швов, ни болтов. Как они скрепляли секции — непонятно. Может, клей. Может, что-то ещё. Образцы соединений уже отправили в лабораторию.

Таллинар кивнул, делая пометку в блокноте.

— Двигатели. Добрались до них позавчера. Внешний кожух — тот же композит, что и на корпусе, пришлось резать. Но когда вскрыли, оказалось, что внутренние панели уже деформированы. Тектонические сдвиги, давление породы, сто тысяч лет — они просто отошли от креплений. Мы их даже не снимали — просто отвели в сторону и заглянули внутрь.

Кайрен сделал глоток кофе и продолжил:

— Никаких привычных механизмов. Ни поршней, ни турбин, ни камер сгорания. Вместо этого — сложная система массивных катушек из неизвестного сплава, странных резонаторов геометрически правильной формы и каналов, назначение которых никто не понимает. Никаких топливных баков. Никаких признаков горючего. Как эта штука двигалась — загадка.

— А кабели? — спросил Таллинар.

— Кабели? — Кайрен перелистнул страницу. — Да, точно. От двигателей вглубь корабля тянутся массивные кабели — толстые пучки проводов, заключённые в ту же оболочку, что и корпус. Мы проследили их, насколько смогли. Они уходят куда-то к центру корабля, в самую толстую часть.

— К реактору, — пробормотал Таллинар. — Или к тому, что у них было вместо реактора.

— Мы пока не можем туда добраться. Коридоры заблокированы. Нужно расчищать завалы или искать обходные пути.

Таллинар кивнул и сделал пометку в блокноте: «Двигатели — неизвестный принцип, возможна электромагнитная природа. Кабели ведут к центру корабля. Необходимо вскрыть центральный отсек».

— Вход нашли три дня назад. Помнишь аномалию в средней части, которую мы обсуждали на прошлой неделе? Оказалось, это люк. Точнее, то, что от него осталось.

Кайрен отхлебнул кофе и продолжил:

— Ты сам дал добро на вскрытие. Обшивка там была тоньше, чем в других местах, плюс стыки, которых мы раньше не видели. Решили, что это входной проём. Три дня резали.

— Три дня? — Таллинар поморщился. — Сколько дисков угробили?

— Восемьсот алмазных. Но вскрыли. Внутрь пока не заходили глубоко, только в первый отсек. Таллинар, там... там такое.

Кайрен замолчал, подбирая слова.

— Там останки. Не айтерри. Гуманоиды, но... другие. Вытянутые черепа, шесть конечностей — четыре верхние, две нижние. Кожа превратилась в камень за тысячелетия. Они лежат там, в креслах, пристёгнутые ремнями. Как будто уснули и не проснулись.

Таллинар медленно выдохнул.

— Сколько?

— Мы насчитали семерых. Но это только первый отсек. Корабль огромный. Там могут быть ещё.

В палатке повисла тишина. Таллинар смотрел на пластину в руках Кайрена и думал о том, что они нашли не просто корабль. Они нашли могилу. Братскую могилу существ, которые пересекли космос и погибли здесь, на чужой планете, сто тысяч лет назад.

— Мы должны доложить Совету, — сказал он наконец.

— Феррон запретил.

— Плевать на Феррон. Это слишком важно. Такие вещи нельзя скрывать.

— Таллинар, — Кайрен понизил голос, — ты не понимаешь. Феррон не просто так это скрывает. Ты видел, сколько ресурсов они сюда вбухали. Сотни миллионов талантов. Пять тысяч солдат. Танки, артиллерия, зенитки. Они хотят извлечь выгоду. Технологии, материалы, оружие — всё, что можно продать или использовать. Если мы доложим Совету, у нас это отберут. И нас, скорее всего, тоже... уберут.

Таллинар замолчал. Он знал, что Кайрен прав. Феррон не простит предательства. Но и молчать он не мог.

— У нас есть ещё немного времени, — сказал он наконец. — Продолжим исследования. Попробуем понять, что это за корабль и зачем он здесь. А там... посмотрим.

Кайрен кивнул и вышел. Таллинар остался один. Он смотрел на фрагмент металла под микроскопом и думал о том, что их спокойная жизнь закончилась. Теперь они были частью чего-то огромного, чего-то, что выходило далеко за пределы их понимания.

И он не знал, к чему это приведёт.

***

Интерлюдия Ариман Феррон

Ариман Феррон стоял у панорамного окна на сто двадцатом этаже родовой башни и смотрел на раскинувшийся внизу Кархат.

Это был его город. Столица Дома Феррон. Огромный промышленный центр, выросший вокруг месторождений, шахт и заводов. В отличие от Эльдарина с его биолюминесцентными шпилями и дворцами из белого камня, Кархат был суровым, функциональным, пропитанным дымом и гулом машин. Здесь не строили воздушных замков. Здесь строили танки.

Два миллиона человек. Два миллиона айтерри трудились под его началом. Смертные, Благословленные, учёные, инженеры, рабочие, охранники, логисты, бухгалтеры — огромный механизм, который крутился день и ночь, производя то, без чего не могла существовать планета.

Феррон был тяжёлой промышленностью. Её сердцем. Её мускулами.

Двадцать процентов всей добычи металла на Аэтрисе проходило через его руки. Железо, медь, алюминий, никель, цинк — из этих руд вырастали заводы, мосты, машины, оружие. Десять процентов мировой добычи титана — лёгкого, прочного, незаменимого в авиации и военной технике. Пятнадцать процентов вольфрама — тугоплавкого металла, без которого не сделать ни одной приличной брони. И почти четверть всего кобальта и хрома — стратегических добавок для легированных сталей.

Но Феррон не только добывал. Он производил.

Нужны танки? Корпорация Дома Феррон всегда готова предоставить их любому покупателю. Из числа Великих и Средних Домов, кому Совет разрешал владение такой техникой и у кого хватало денег на её обслуживание. Тридцать процентов всего рынка бронетехники на планете принадлежало ему.

Нужны военные грузовые вездеходы? Это тоже к нему. Его машины колесили по всем континентам, доставляя грузы через пустыни, горы и ледяные пустоши.

Даже мобильные платформы под пусковые станции ракет ПВО он предоставлял одному из членов Совета — Вечной Сильване. И она платила щедро, потому что знала: Феррон делает лучшие платформы в мире.

Кто бы мог подумать, что всего в пятистах километрах от его собственного города — столицы Дома Феррон, промышленного сердца континента — в глубине пород скрывался космический корабль.

Ариман отошёл от окна и вернулся к столу. На полированной поверхности красного дерева лежал отчёт из исследовательского лагеря. Таллинар Вэйн, старший инженер, присылал сводки каждый день. Сухие, технические, без эмоций. Но даже сквозь этот казённый язык пробивалось нечто — смесь восторга и ужаса.

Ариман читал с карандашом в руках, делая пометки на полях.

«Материал обшивки — многослойный композит. Состав не идентифицирован. Температура плавления выше доступных пределов. Алмазный резец не оставляет царапин. В наших лабораториях подобное рассматривалось только теоретически».

Ариман подчеркнул последнюю фразу и поставил на полях жирную пометку: «Приоритет. Найти способ анализа».

«Двигатели: неизвестный принцип. Ни топливных баков, ни камер сгорания. Массивные катушки и резонаторы. Кабели ведут к центру корабля».

Он перечитал этот абзац дважды. Кабели вели куда-то в сердце корабля — к тому, что когда-то давало ему энергию. Если это сердце ещё можно было запустить... Ариман отогнал мысль. Сто тысяч лет. Ничто не работает так долго. Но пометку всё равно сделал: «Реактор? Найти. Оценить состояние».

«Останки существ. Не айтерри. Гуманоиды, вытянутые черепа, шесть конечностей. Кожа окаменела. Найдены в первом отсеке, семеро. Предположительно, в других отсеках корабля есть другие экземпляры».

Ариман отложил карандаш и откинулся в кресле.

Это был не просто корабль. Это была могила. Братская могила существ, которые пересекли космос и погибли здесь, на чужой планете, сто тысяч лет назад. И вместе с ними погибли их знания. Их технологии. Их секреты.

Но теперь эти секреты принадлежали ему.

Ариман позволил себе ненадолго отвлечься. Закрыл глаза и представил, как его имя войдёт в историю. Ариман Звёздный. Ариман Путеводный. Тот, кто вывел айтерри к звёздам. Тот, кто подарил расе будущее за пределами Аэтриса.

Картинка была сладкой. Он даже усмехнулся, представляя, как эти титулы будут звучать в речах потомков.

Но грёзы быстро рассеялись. Ариман открыл глаза и снова стал самим собой — холодным, расчётливым главой Дома.

«Мы должны доложить Совету», — сказал Вэйн своему заместителю.

Ариман знал об этом разговоре. У него везде были уши, даже в палатке старшего инженера. Таллинар был хорошим специалистом, но наивным идеалистом. Он действительно верил, что такие вещи нельзя скрывать. Что Совет должен знать. Что правда важнее выгоды.

Глупец.

Совет не получит ничего. Эта находка принадлежит Дому Феррон. И Ариман сделает всё, чтобы так и осталось.

Ариман подошёл к бару, плеснул себе виски и сделал глоток.

Он не был наивным. Он понимал, что Совет рано или поздно узнает. Слухи расползаются, утечки случаются. Двести учёных, пять тысяч солдат, бесконечные караваны с оборудованием — такую активность невозможно скрыть вечно. Рано или поздно Осирис, этот вездесущий Великий магистр Пламени Аэтры, или сама Сильвана пронюхают о находке.

Но это случится слишком поздно.

К тому моменту, как Совет спохватится, корабль будет полуразобран. Лучшие инженеры Феррон уже работали над этим. Ещё пара месяцев — и они вскроют реакторный отсек. Ещё полгода — и двигатели будут демонтированы для детального изучения. А через год от корабля останется только то, что Ариман сам решит показать.

И тогда уже никто не сможет претендовать на то, что принадлежит ему. Даже Совет.

А если Совет упрётся и потребует поделиться исследованиями — что ж, он согласится. В конце концов, открытая конфронтация с Вечными была бы самоубийством. Но передать можно не всё, верно?

Да, устройством брони, двигателей и реактора придётся поделиться. Это слишком крупные узлы, их не спрячешь. Учёные Совета всё равно доберутся до них, так пусть уж лучше получат готовые отчёты от Феррон — с купюрами, разумеется. Пусть радуются и думают, что урвали главное.

Но зачем остальным знать о телах инопланетян? Об их анатомии, о том, как они управляли кораблём? Зачем им знать о персональных компьютерах, найденных в каютах? О личном вооружении экипажа? О скафандрах, которые, возможно, всё ещё хранятся в грузовых отсеках?

Всё это достанется ему. Дому Феррон. И никому больше.

Ариман сделал ещё один глоток и усмехнулся.

Если Совет не согласится... что ж, у него есть пять тысяч верных солдат, три десятка танков, зенитки, артиллерия и лучшие юристы планеты. Войну он не выиграет — против Вечных и Пламени Аэтры не выстоит никто. Но он может затянуть процесс на годы. Апелляции, суды, встречные иски, процедурные ловушки. Пока Совет будет увязать в бюрократии, его люди продолжат работать.

На следующий день Ариман вылетел к кораблю лично.

Семье и советникам он сообщил о внеплановой инспекции и аудите объекта в Кархате. Обычная рутина для главы промышленной империи — никто не задал лишних вопросов. Его личный самолёт — дорогой воздушный командный пункт, напичканный связью, защищённый от прослушки и способный автономно находиться в воздухе до двенадцати часов, — поднялся в небо с частного аэродрома Кархата. Четвёрка истребителей пристроилась по флангам — стандартный эскорт для главы Великого Дома.

Ариман сидел в кожаном кресле, просматривая последние сводки из исследовательского лагеря, когда дверь в салон распахнулась и вошёл адъютант. Лицо у него было белое как мел.

— Господин Феррон. На объект напали.

Ариман отложил бумаги. Медленно, не сводя глаз с адъютанта.

— Кто?

— Неизвестно, господин. Противник не опознан. Они атаковали час назад, с восточного направления. Наши посты даже не успели поднять тревогу — их сняли бесшумно. Потом ударили по лагерю.

Адъютант перевёл дыхание и продолжил, зачитывая с планшета:

— Противник обладает поразительной выучкой и обмундированием. Малая группа — по предварительным оценкам, не более пятисот человек. Но они уже сократили численность гарнизона на две тысячи солдат. Две тысячи, господин Феррон. За час.

Ариман почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Две тысячи? Как такое возможно? У нас там пять тысяч бойцов, танки, артиллерия, зенитки!

— Среди нападающих — сильнейшие маги, господин. Наши солдаты не могут им противостоять. Они прорываются к кораблю. Танки... танки просто выведены из строя. Экипажи живы, но машины обездвижены. Артиллерия подавлена. Зенитные расчёты рассеяны. Они действуют как... как единый организм.

Ариман откинулся в кресле, переваривая услышанное. Пятьсот человек против пятитысячного гарнизона, усиленного бронетехникой и артиллерией. И они не просто нападают — они побеждают. Сильнейшие маги. Поразительная выучка. Лучшее обмундирование. Координация, которой не могут достичь обычные войска.

Это не было похоже на атаку конкурентов. Ни один Дом не обладал такими силами. Ни один, кроме...

Только этого сейчас не хватало.

Если Совет узнает о нападении — а он узнает, обязательно узнает, — то немедленно отправит сюда карательную экспедицию. И уж тогда о корабле узнают все. Вся конспирация, все планы, все надежды — коту под хвост. Совет не простит, что Феррон скрывал находку. И уж точно не простит, что из-за этого скрытия погибли тысячи солдат.

Стойте. Карательная экспедиция.

Орден Пламени Аэтры. Элита Совета. Десять тысяч сильнейших Благословленных, обученных веками. Те, кто действует по прямому приказу Совета. Или его Великого магистра.

У Аримана появилась страшная догадка. Он медленно поднял глаза на адъютанта, но тот уже смотрел не на него, а куда-то за его спину. Лицо адъютанта стало ещё белее, если такое вообще было возможно.

— Вижу, вы догадались, господин Феррон, — раздался спокойный голос позади.

Mass Effect. Глава 6.

Военный вертолет заходил на посадку, и в иллюминаторе росла земля — серая, каменистая, припорошенная снегом.

Я сидел у окна, пристёгнутый, и смотрел, как внизу разворачивается лагерь. Сперва просто скопление палаток и машин. Потом, по мере снижения, стали видны детали. Ровные ряды грузовиков. Цистерны с топливом. Три десятка танков, выстроенных по периметру. Зенитки, задранные к небу, но молчащие.

И люди. Много людей.

Когда вертолёт коснулся земли и трап с глухим стуком лёг на мёрзлую почву, я отстегнул ремни и поднялся. Пилот обернулся, бросил короткий доклад: посадка завершена, периметр чист. Я кивнул и шагнул к выходу.

Холодный воздух ударил в лицо, пахнущий железом и гарью. За мной, из других вертолётов, уже высаживались бойцы Пламени Аэтры — молчаливые, собранные, в тёмной броне без опознавательных знаков. Они рассредоточивались по площадке, занимая позиции, хотя в этом уже не было нужды.

Лагерь был под контролем.

Три тысячи солдат Дома Феррон стояли ровными шеренгами перед входом в подземную полость. Без оружия. Их разоружили час назад, когда передовой отряд Пламени Аэтры — пятьсот бойцов, лучших из лучших, — взял штурмом укреплённую базу на восточном склоне. Там, где располагался командный центр гарнизона.

Это был короткий, жестокий бой. Я не видел его, но слышал доклады. Сопротивление сломили за час. Потери — минимальные с нашей стороны, около двухсот убитых и две тысячи раненых у Феррон. Остальные сдались, когда поняли, что против них воюет не банда конкурентов, а элита Совета.

Ещё тысяча моих бойцов прибыла сразу после захвата базы — они и держали лагерь, пока основные силы были в воздухе. А сейчас, где-то там, за горным хребтом, к нам двигалась колонна. Ещё полторы тысячи солдат и очень много военной техники. Бронетранспортёры, мобильные ракетные установки, передвижные командные пункты, полевые госпитали. Всё, что нужно, чтобы превратить это место в неприступную крепость под прямым контролем Совета.

Я не думал, что кто-то решится открыто нападать на личную армию правящей верхушки планеты. Но пусть видят. Пусть понимают, насколько серьёзно мы оцениваем эту находку.

Ариман Феррон держался достойно. Но я чувствовал его страх. Он видел своих солдат без оружия. Видел моих бойцов на их местах. Он проиграл ещё до того, как я открыл рот.

— Пройдёмте, господин Феррон, — сказал я. — Нам есть о чём поговорить.

Мы устроились в штабном шатре. Ариман сам провёл меня сюда — видимо, хотел сохранить лицо перед своими людьми. Что ж, я не возражал. Пусть думает, что ещё контролирует ситуацию.

Шатёр был просторным, обогреваемым. Походная мебель из красного дерева, стол с картами и отчётами, в углу — бар с бутылками. Ариман, не спрашивая, плеснул себе виски. Мне не предложил. Я не обиделся.

Он сел. Я остался стоять.

— Вы понимаете, почему я здесь, — начал я.

Он молчал, глядя в стакан.

— Вы нашли корабль. Внеземной. Сто тысяч лет под землёй. Внутри — останки существ, технологии, которые мы даже не можем понять. И вы решили скрыть это от Совета.

Он поднял глаза.

— Я не обязан...

— Не обязаны, — перебил я. — Формально. Но мы оба знаем, что находки такого масштаба — это не вопрос одного Дома. Это вопрос выживания всей расы.

Он снова замолчал. Я прошёлся по шатру, остановился у карты.

— Я понимаю, почему вы так поступили, Ариман. Не оправдываю. Понимаю.

Я повернулся к нему.

— Вы увидели возможность. Возможность, которая выпадает раз в тысячу лет. Может, раз в десять тысяч. Корабль, построенный цивилизацией, которая пересекла на нем тысячи световых лет. Материалы, которые невозможно воспроизвести. Двигатели, работающие на принципах, о которых мы даже не догадываемся. Оружие. Технологии. Знания.

Я говорил медленно, давая каждому слову осесть.

— Вы представили, как ваш Дом становится первым. Единственным. Тем, кто подарит айтерри звёзды. Вы увидели себя в истории. Ариман Звёздный. Ариман Путеводный. Тот, кто вывел расу в космос.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Его пальцы сжимали стакан.

— Вы представили, как другие Дома приходят к вам на поклон. Как Совет признаёт ваше первенство. Как ваше имя вписывают в учебники. Вы видели это. Вы жаждали этого. И ради этого вы были готовы пойти на всё. Скрыть находку. Обмануть Совет. Разобрать корабль по винтику, пока никто не видит. Присвоить всё, что можно присвоить.

Я замолчал. В шатре повисла тишина. Только ветер гудел снаружи.

— Вы правы, — вдруг сказал Ариман.

Я поднял бровь.

— Вы правы, — повторил он, подаваясь вперёд. — Я увидел возможность. Я хотел использовать её для своего Дома. И я не собираюсь извиняться за это.

Он поставил стакан на стол. Его глаза заблестели.

— Поэтому я согласен разделить корабль с советом, но требую половину всей доступной прибыли от всех исследований. И полный доступ к ним. Без ограничений.

Я смотрел на него. Он действительно это сказал. После всего, что я только что перечислил. После того, как его солдаты стоят без оружия под конвоем, а его командный центр захвачен. Он сидел передо мной и требовал половину.

— И поэтому, — сказал я тихо, — вы решили предать весь народ айтерри.

Он замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камень.

Я видел, как до него доходит. Медленно, неотвратимо. Он в ловушке. В ловушке дикого зверя, который может разорвать его одним движением. Я сильнее его. Влиятельнее. Я могу убить его прямо здесь, в его собственном шатре, и мне за это ничего не будет. Совет не спросит. А если и спросит — у меня есть ответ. «Он угрожал безопасности планеты, пытаясь взорвать реактор корабля»

Ариман побледнел. На лбу выступил пот. Его пальцы, лежащие на столе, чуть дрожали.

Я дал ему прочувствовать этот момент. В полной мере.

— Но, — продолжил я, и он вздрогнул, — я очень рад, что Дом Феррон первым согласился поддержать программу Совета по Глобальным Проектам. И внести в неё сто миллиардов талантов.

У него перехватило дыхание. Я видел, как он мысленно считает. Сто миллиардов. Двухгодичный бюджет всего его Дома. Двухмиллионной империи с шахтами, заводами и крупной личной армией.

— Но... — выдохнул он. — Сто миллиардов — это очень много.

— Ничего, — ответил я спокойно. — Покорять космос всегда было накладно. Я сам вложу столько же. Моя жена вложит вдвое больше. И думаю, никто из Великих Домов не откажется от своего космического корабля.

Он смотрел на меня, не веря.

— Но ведь ваша инициатива ещё не принята...

— Ах да, сейчас.

Я взял трубку полевого телефона, стоявшего на столе. Набрал короткий номер. Гудок. Второй.

— Алло, Асмунд.

В трубке раздался знакомый голос — спокойный, глубокий.

— Осирис. Что-то случилось?

— Мне нужно, чтобы проект СГП приняли в течение трёх дней. Сделай это, пожалуйста. Потом объясню, зачем.

Короткая пауза.

— Хорошо. Будет сделано.

— Спасибо.

Я положил трубку и повернулся к Ариману.

— Вот теперь закон принят.

Феррон смотрел на трубку в моей руке так, будто она могла укусить.

Он только что слышал, как я разговаривал с Асмундом. С Верховным Вечным Совета. С Асмундом Великим. Легендарным полуторатысячелетним героем, о котором сказок ходило едва ли не больше, чем о некоторых богах из пантеона. Основатель Валинора. Первый среди Вечных. Тот, чьё имя произносили с трепетом даже в самых отдалённых княжествах.

И я говорил с ним как с равным. Нет, не как с равным. Как с приятелем.

«Сделай это, пожалуйста». «Потом объясню». «Спасибо».

Ариман, при всём своём цинизме, при всей своей деловой хватке и холодном расчёте, был айтерри. А для айтерри Асмунд был не просто правителем. Он был живой легендой. Полубогом. Тем, кто стоял у истоков всего, что они знали.

И я только что на его глазах попросил этого полубога об одолжении. Как просят друга. Как просят сына.

Асмунд согласился. Без вопросов. Без колебаний. Просто «хорошо, будет сделано».

Ариман перевёл взгляд с трубки на меня. Его лицо, ещё минуту назад полное ярости и отчаяния, теперь выражало что-то новое. Страх? Да. Но не только. Благоговение. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел.

Я не стал его разубеждать.

— Ну так что, Ариман, — сказал я. — Ты согласен?

Он открыл рот. Закрыл. Потом медленно кивнул.

Я мог и не спрашивать.

Сразу как мы договорились, я попросил Аримана позвать главного научного сотрудника. Пусть проведёт экскурсию к моему кораблю. Он скрипнул зубами на слове «моему», но сдержался. Кивнул, вышел из шатра и через минуту вернулся с невысоким айтерри в запылённой инженерной куртке.

Таллинар Вэйн. Тот самый, чьи отчёты я читал каждое утро. Сухие, технические, с искрой восторга между строк. Сейчас он выглядел растерянным — ещё бы, час назад его лагерь захватили, а теперь сам Великий магистр Пламени Аэтры требует экскурсию.

— Господин Осирис, — он поклонился, нервно теребя край куртки. — Для меня честь...

— Таллинар, — сказал я, и он вздрогнул, услышав своё имя. — Мы с господином Ферроном только что пришли к соглашению. Отныне этот корабль — совместный проект Дома Феррон и Совета Вечных. В рамках программы СГП, о которой ты, возможно, слышал.

Таллинар перевёл взгляд на Аримана. Тот едва заметно кивнул, подтверждая мои слова.

— Я хочу, чтобы ты провёл для меня экскурсию, — продолжил я. — Показал всё, что вы уже нашли. Расскажи, что поняли и чего еще не поняли. Ты лучше всех знаешь этот корабль, весь народ Айтерри расчитывает на твои успехи.

— Да, господин Осирис, — сказал он уже твёрже. — Я покажу всё. Пройдёмте.

Он зашагал к выходу из шатра. Мы с Ариманом двинулись следом.

Вход в подземную полость зиял чёрным провалом в сотне метров от лагеря. Огромная дыра в скале, пробитая буровыми установками. Вокруг неё вырос целый комплекс: лебёдки, подъёмники, вентиляционные трубы, кабели, прожекторы. Феррон вложился основательно. Не просто раскопал — построил инфраструктуру для полноценных исследований.

— Сюда, господин Осирис, — Таллинар первым шагнул на широкий пандус, укреплённый металлическими балками. — Мы построили его, чтобы спускать тяжёлое оборудование. Глубина около восьмидесяти метров, уклон — двенадцать градусов. Грузовики проходят свободно.

Я кивнул и пошёл за ним. Ариман молча замыкал процессию. Он всё ещё переваривал нашу сделку, и я не мешал ему. Пусть привыкает к новой реальности.

Спуск занял несколько минут. Стены пещеры были грубо обтёсаны — там, где проходили буры, — но чем дальше, тем больше проступала естественная порода. Повсюду тянулись кабели, лампы, крепления. Феррон не терял времени даром: за неделю они успели провести сюда электричество, наладить освещение, установить лебёдки и даже проложить узкоколейку для вагонеток с породой. Всё делалось с размахом, основательно, как и всё, за что брался этот Дом.

Чем глубже мы спускались, тем сильнее менялось освещение. Жёлтые лампы, освещавшие технические зоны, сменялись холодным синеватым светом — его установили специально, чтобы не искажать цвет обшивки при визуальном осмотре. Таллинар явно продумал всё до мелочей.

А потом я увидел его.

Корабль лежал в огромной естественной каверне, вросший в породу. Тёмный, матовый, с гладкими и аккуратными линиями — будто его проектировали для полёта в атмосфере.

Нижняя часть была заметно крупнее и массивнее верхней. Это намекало на возможность посадки на поверхность — широкое днище, способное выдержать вес корабля в поле тяжести. Возможно, там находились посадочные опоры или что-то вроде антигравитационных подушек. Но сама форма говорила о том, что корабль мог садиться на планеты.

Я обошёл его взглядом, насколько позволяла пещера. Триста метров в длину. Четыре массивных двигателя в хвостовой части — сопла, вмонтированные в корпус под небольшим углом. Но они располагались так, что вектор тяги шёл строго вперёд, вдоль продольной оси. Они не могли толкать корабль вверх.

Кое-где на обшивке виднелись небольшие углубления — аккуратные, симметрично расположенные. Подруливающие двигатели? Возможно. Но их было слишком мало, и они были слишком малы, чтобы удержать такую махину горизонтально в условиях гравитации. Даже если предположить, что они работали непрерывно, их тяги не хватило бы. Значит, либо мы чего-то не понимали в его конструкции, либо у него был какой-то иной способ держаться в воздухе.

Я перевёл взгляд на носовую часть. Там выделялось крупное отверстие. Очень сильно напоминающее дуло пушки. На вид — около шестисот миллиметров. Рядом с ним — ещё пара орудий, калибром поменьше. Они не выступали далеко, были утоплены в корпус, почти сливались с обшивкой.

В остальном он напоминал что-то из фантастических фильмов моего родного мира. Только без иллюминаторов и без торчащих во все стороны орудий. Гладкий, тёмный, хищный. Созданный не для красоты — для функции.

— Рассказывай, — сказал я Таллинару.

Он откашлялся и начал — сначала неуверенно, потом всё более увлечённо.

— Помимо феноменальной прочности, материал обшивки обладает поразительной способностью скрываться от радиообнаружения. Мы проверяли: почти с восьмидесяти процентов ракурсов корабль становится практически невидимым для наших радаров. Не полностью, но сигнал настолько слабый, что его легко спутать с помехами. Это не активная маскировка — просто свойство материала. Состав композита подобран так, что он поглощает или рассеивает радиоволны.

Он перевёл дыхание и продолжил:

— Но самое интересное внутри. Дверь, которую мы вскрыли, больше не закрывалась. Видимо, время всё-таки взяло своё — механизмы заклинило в открытом положении. Нам повезло. Мы вошли в первый отсек и...

Он замолчал, подбирая слова.

— Там останки. Мы как раз занимаемся их эксгумацией. Я могу показать.

Я кивнул.

Люк, который команда Таллинара вскрывала три дня, был разведён в стороны и зафиксирован распорками. За ним шёл узкий коридор, освещённый холодным синеватым светом переносных ламп. Стены — тёмные, матовые, без украшений. Под ногами — решётчатый пол, под которым угадывались кабели и трубы.

Мы прошли метров двадцать. Коридор слегка изгибался, повторяя контур корпуса, и вывел в первый отсек.

Он был невелик — метров десять в поперечнике. Вдоль стен — кресла. Пять штук. В них — останки.

Я остановился. Таллинар, видя мой интерес, подошёл ближе и заговорил тише, словно боялся потревожить мёртвых.

— По строению они очень похожи на нас. Гуманоиды. Но с отличиями.

Он указал на одно из тел.

— Шесть конечностей. Две нижние — для ходьбы, как у нас. Две верхние — для манипуляций, тоже как у нас. Но есть ещё одна пара, на уровне поясницы. Более короткие, но мощные, с широкими кистями и тремя толстыми пальцами. Аналитики считают, что их родная планета имела большие перепады высот. Горы, скалы, обрывы. Средние конечности использовались для удержания равновесия на отвесных поверхностях. Как дополнительные точки опоры.

— Глаза. Шесть штук. Четыре основных — по два спереди и сзади, два рудиментарных — по бокам. Это подтверждает нашу теорию о горной планете. Им нужно было видеть, что происходит за спиной. Возможно так они следили за возможностью появления летающих хищников.

— Во всём остальном они очень похожи на нас. Состав костей другой — больше кальция, что помогло сохранить остатки на тысячелетия, иначе организована внутренняя структура , — но общее строение то же. Поверхностный анализ остатков показывает, что они дышали кислородом. Их белки основаны на углероде. Они не могли зародиться на Аэтрисе — слишком много отличий, — но их родная планета была очень похожа на нашу. Те же условия. Та же гравитация. Та же атмосфера. Как будто кто-то специально подбирал миры под один стандарт.

Я промолчал, но мысленно отметил это. Слишком большое совпадение.

— Но самое интересное не в них, — Таллинар понизил голос. — А в корабле.

Он подвёл меня к одной из стен отсека, где виднелась панель с едва заметными углублениями.

— Видите? Все информационные и управляющие элементы расположены на уровне верхних конечностей. Вот здесь, здесь и здесь. — Он провёл рукой, показывая. — Для существа с дополнительной парой рук на поясе здесь нет ничего. Вообще. Ни панелей, ни кнопок, ни рычагов. Ничего, что можно было бы использовать нижними или средними конечностями.

Он повернулся ко мне.

— Но это ещё не всё. Кресла.

Он подвёл меня к одному из них — тому, где сидело существо.

Я наклонился. Таллинар посветил фонариком. Там, где кресло соединялось с полом, были видны грубые сварные швы. Металл креплений отличался от металла пола — другой оттенок, другая текстура.

— Легированная сталь, — пояснил Таллинар. — Но разных марок. Пол и стены — один сплав, очень прочный, мы его даже не царапаем. А крепления — обычная сталь, хорошая, но на порядок хуже. Их приварили уже после того, как корабль был построен.

— Понимаете, что это значит? Тот, кто строил этот корабль, владел технологиями, которые мы даже не можем понять. Композиты, двигатели, стелс-покрытие — всё это на уровне, до которого нам расти и расти. А тот, кто ставил сюда кресла, пользовался обычной сталью. Обычной сваркой. Он был... ближе к нам. Технологически. Как будто корабль построила одна цивилизация, а использовала его — другая. Гораздо менее развитая.

Я медленно кивнул, переваривая.

— Или корабль был очень старым, когда они его нашли, — сказал я. — Они не могли его воспроизвести. Только приспособить под себя.

— Именно, — подтвердил Таллинар. — Они не строили его. Они его захватили. Или купили. Или нашли брошенным. Но они не были его первыми владельцами.

Он обвёл рукой отсек.

— Два вида, — сказал я. — Один построил корабль. Второй приспособил его под себя.

— Или купил, — добавил Таллинар. — Что означает...

— Что в космосе есть рынок, — закончил я. — Целое сообщество. Где можно приобрести межзвёздный корабль. Продолжайте исследования. Мне нужно все, что сможете узнать о них и о корабле. Особенно — реакторный отсек и рубка управления. Если там сохранились записи, навигационные данные, что угодно — это приоритет.

— Я не подведу, господин Осирис.

— И ещё, — добавил я, уже поворачиваясь к выходу. — Все данные по останкам — под гриф «Совершенно секретно». Никаких утечек в прессу. Никаких публикаций без моего личного одобрения или одобрения совета Вечных.

— Понял.

***

Сразу после принятия закона о Совете по Глобальным Проектам, по моей инициативе был созван экстренный совет с обязательным участием всех Великих Домов.

Такое случилось третий раз за всю историю.

В первый раз — при принятии Кодекса Войны, запретившего сильным Благословленным участвовать в боевых действиях. Второй — когда принимали закон, позволяющий любому Благословленному, независимо от происхождения, основать свой Дом. И вот теперь — третий.

Сказать, что эта новость вызвала переполох, — значит сильно приуменьшить.

В одно мгновение активизировались все шпионы, которые до этого годами пребывали в «спящем» состоянии и передавали информацию крайне осторожно, чтобы не быть раскрытыми. Именно для такого случая их и берегли. Шифровки летели через континенты, курьеры срывались с мест, а защищенные каналы связи трещали от перегрузки. Мои Тени докладывали, что за первые сутки объём перехваченных сообщений вырос вчетверо. Дома лихорадочно пытались понять, что затеял Совет.

Главы Домов, находившиеся за тысячи километров от Эльдарина, бросали все дела и мчались в столицу. Переговоры срывались, сделки замораживались, военные учения отменялись. Никто не хотел опоздать.

Совет был созван в экстренном порядке, и уже через неделю главы всех девяноста Великих Домов прибыли в Эльдарин.

Их самолёты садились в главном аэропорту столицы один за другим. Тяжёлые, украшенные гербами Домов, в сопровождении истребителей. Одни — бронированные летающие крепости, нашпигованные системами подавления и средствами связи, способные пережить прямое попадание ракеты. Другие — стремительные, изящные машины, где каждая линия говорила о скорости и статусе. Третьи — воздушные командные пункты, с которых можно было управлять целой армией, не прерывая полёта. Каждый Дом выставлял напоказ свою силу, свой стиль и свою философию.

Через пять часов все они собрались в главном зале дворца Вечного Совета.

Я стоял у входа, скрытый за колонной, и наблюдал. Зал был огромен — круглый, с прозрачным куполом из стекла, сквозь который лился свет Аэтры.

Впереди, на возвышении, стоял длинный стол президиума из чёрного полированного камня. За ним — девять кресел с высокими спинками, вырезанных из цельного белого минерала с серебристыми прожилками. Места Вечных. Тех, кто правил этой планетой не по праву рождения или богатства, а по праву силы и времени.

Ниже президиума, лицом к залу, стояла трибуна — скромная, без украшений, из того же чёрного камня. Моё место.

А перед ней, поднимаясь амфитеатром, тянулись ряды кресел — девяносто мест, по числу Великих Домов. Сейчас они медленно заполнялись. Главы Домов рассаживались, и я чувствовал их напряжение.

Главы Домов рассаживались. Кто-то — молча, с каменным лицом. Кто-то — перешёптываясь с соседями, пытаясь угадать, что происходит. Кто-то — демонстративно откинувшись в кресле, всем видом показывая: «Меня не напугать». Но я чувствовал их напряжение. Они не знали, зачем их вызвали. И это сводило их с ума.

Ариман Феррон сидел в третьем ряду, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым. Но я знал: он уже всё понял. Он единственный из присутствующих знал о корабле. И сейчас он гадал, расскажу ли я остальным. И если расскажу — то как.

Рядом с ним — глава Дома Этерис, высокая женщина с серебристыми волосами и холодными синими глазами. Она смотрела прямо перед собой, ни на кого не отвлекаясь. Этерис всегда держались особняком. Их богатство позволяло им это.

Глава Дома Вэльд, сухой и поджарый, что-то быстро набирал на портативном терминале. Даже здесь, в зале Совета, он не мог оторваться от работы. Или делал вид, что не может.

Глава Дома Таэллин, молодой и дерзкий, единственный, кто улыбался. Он откинулся в кресле, закинув ногу на ногу, и разглядывал остальных с откровенным любопытством. Он был самым молодым из всех — получил власть всего два года назад, после смерти отца. И ещё не научился скрывать эмоции.

Остальные восемьдесят пять глав были не менее интересны, но я не мог разглядывать их вечно. Пора было начинать.

Я поднялся на трибуну. Зал затих.

— Граждане Аэтриса. Главы Великих Домов. Члены Совета Вечных. — Начал я, и мой голос, усиленный акустикой зала, разнёсся под сводами

— Две недели назад, на территории Дома Феррон, в Восточных горах, в квадрате 47-В, проводилась плановая геологическая разведка. Сейсмика показывала, что на глубине около восьмидесяти метров залегает массивная монолитная порода. Плотная, однородная, явно не естественного происхождения. А георадар в том же самом месте фиксировал пустоту. Полость. Два прибора противоречили друг другу. Руководитель группы принял решение пробурить скважину к аномалии. На глубине восьмидесяти метров бур упёрся в сверхтвёрдую породу и сломался. Отчёт ушёл наверх. Начали раскопки.

— При дальнейших раскопках выяснилось, что аномалией является объект неприродного происхождения. Триста метров в длину. Предварительная оценка возраста по геологическим слоям не менее ста тысяч лет.

— Объект представляет собой конструкцию из многослойного композитного материала. Состав и конструкция которого не идентифицирована. Температура плавления выше доступных нам пределов. В лабораториях Дома Феррон подобные материалы рассматривались только теоретически. Форма — аномалии вытянутый плоский диск, утолщающийся к с середине. В ходе дальнейшего осмотра аналитики подтвердили, что находка представляет собой космический корабль инопланетного происхождения.

Зал затих, всё ещё не в силах переварить открывшуюся новость. Я выдержал паузу и продолжил.

— На корабле обнаружены останки инопланетного вида. Гуманоиды. Шесть конечностей, шесть глаз. Но не это главное. Анализ внутренних помещений показал: кресла и часть оборудования установлены позже. Материалы креплений отличаются от материалов корпуса. Технологии грубее. Эргономика не совпадает — панели управления расположены на уровне, неудобном для существ с дополнительной парой рук. Потолки слишком высокие, а двери и коридоры, наоборот, недостаточно широкие для комфортного проживания представителей данного вида.

— Из этого следует вывод, что данные существа не являлись строителями данного космического судна и либо до них у корабля был другой владелец, либо был приобретен у другого вида. А это значит, что там, среди звёзд, есть минимум две цивилизации или даже развитое космическое сообщество.

— В связи с этим я призываю вас к чрезвычайным мерам. Дом Феррон добровольно согласился выделить сто миллиардов талантов на создание исследовательского космического центра в рамках инициативы Совета по Глобальным Проектам.

По залу прокатился гул. Сто миллиардов — цифра, которую невозможно было проигнорировать.

Я поднял руку, и шум стих.

— Условия участия в СГП просты. Каждый Великий Дом, желающий получить доступ к результатам исследований, вносит свою долю. Пропорционально вкладу распределяются места в совете директоров, доступ к технологиям и право голоса при определении приоритетных направлений. Совет Вечных выступает гарантом и держателем контрольного пакета. Центральный Банк Валинора — казначей и аудитор. Ни один талант не уйдёт на сторону и ни одно открытие не будет утаено.

Я обвёл взглядом зал.

— Ариман Феррон сделал первый шаг. Я сделаю второй. Лично внесу сто миллиардов талантов. Моя жена, Вечная Сильвана, глава одного из Великих Домов, приняла решение внести вдвое больше. И я уверен, что остальные Дома не останутся в стороне. Потому что ставка — не просто деньги. Ставка — наше будущее.

Я сделал паузу.

— Космический центр будет построен в рекордные сроки. Лучшие умы Аэтриса получат доступ к технологиям, которые опередят наше время на столетия. Мы изучим этот корабль. Поймём, как он летает. Научимся строить свои. И когда настанет час встретиться с инопланетными видами, мы выйдем к ним не как дикари, а как равные!

Я сошёл с трибуны. Тишина держалась ещё несколько секунд, а потом зал взорвался.

Главы Домов вскакивали с мест, перекрикивали друг друга, требовали слова. Кто-то уже доставал терминалы, чтобы связаться со своими советниками. Кто-то пытался пробиться к Ариману Феррону — узнать, как он согласился на такие условия.

Ариман сидел с каменным лицом, но я заметил, как уголки его губ дрогнули. Мрачное удовлетворение. Он уже был в деле, и теперь остальные тоже окажутся в ловушке. Кто-то из глав попытался возмутиться — кричал, что сто миллиардов это грабёж, что Совет превышает полномочия. Но его быстро заткнули соседи.

— Дом Этерис поддерживает инициативу, — произнесла она чётко, и её голос перекрыл шум. — Сто пятьдесят миллиардов талантов. И наши лучшие специалисты по материалам. — Зал снова загудел. Кто-то попытался перебить, но Этерис уже села, всем видом показывая, что разговор окончен.

Глава Дома Вэльд поднялся следом. Сухой, поджарый, он не стал тратить слова. — Вэльд вносит сто двадцать миллиардов. И берёт на себя связь и информационную инфраструктуру центра.

Глава Дома Таэллин, молодой и дерзкий, вскочил, не дожидаясь очереди. — Таэллин — восемьдесят миллиардов! И наш транспортный флот. Доставка оборудования, персонала, материалов — всё берём на себя. — Он улыбался, но в глазах был холодный расчёт.

Остальные Дома начали выкрикивать свои предложения. Кто-то пытался торговаться, кто-то — выбить себе особые условия. Но общий вектор был ясен: никто не хотел остаться за бортом.

Асмунд поднял руку, и шум постепенно стих.

— Заседание окончено, — произнёс он спокойно. — Все предложения и заявки на участие в СГП принимаются в письменном виде через аппарат Совета. Срок — трое суток. Информация, озвученная сегодня, не должна покинуть эти стены до официального заявления Совета. Нарушители будут найдены и наказаны.

Никто не сомневался, что так и будет.

Я вышел через боковую дверь, не дожидаясь, пока меня начнут осаждать вопросами. В коридоре было тихо и пусто — охрана отсекла всех лишних. Я шёл по длинной галерее, и мои шаги гулко отдавались под сводами.

На ступенях дворца меня ждала Сильвана. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на закат над Эльдарином. Услышав мои шаги, обернулась.

— Ну как? — спросила она.

— Они согласились. Почти все. Остальные согласятся в течение трёх дней. У них нет выбора.

— Я не об этом. — Она посмотрела на меня пристально. — Ты хорошо подумал, прежде чем отдавать им такой лакомый кусок? И когда это, скажи на милость, я соглашалась вложить двести миллиардов?

Я усмехнулся.

— Ты не соглашалась. Но теперь уже поздно отказываться. Весь совет услышал, что Вечная Сильвана поддерживает проект. Не подрывать же твой авторитет.

Она сузила глаза, но промолчала.

— А если серьёзно, — продолжил я, — как бы я ни старался, к исследованиям всё равно пришлось бы привлекать их учёных. Лучшие умы Аэтриса работают на Дома. Я мог бы перекупить их, но это долго и дорого. А так — они сами приведут своих специалистов. И платить за это будут из своего кармана.

— Они будут драться за доступ, — медленно произнесла Сильвана. — Чтобы никто не урвал больше, чем ему положено.

— Именно. Они сами себя перегрызут. Моя задача — направить эту грызню в нужное русло.

Она покачала головой.

— И всё равно. Сто миллиардов от тебя, двести — от меня. Ты хоть представляешь, сколько это?

— Представляю. — Я помолчал. — А теперь представь, что я солгал.

— Что? — Она замерла.

— Когда я сказал, что вложу всего сто миллиардов. — Я смотрел прямо перед собой, на дорогу. — Это было... скажем так, не совсем правдой.

— Аэл...

— Мои агенты уже посетили сто двадцать Домов. Не Великих — средних. Тех, что поменьше. И убедили их вложиться от моего имени. Не каждый из них может выделить даже десяток миллиардов, но в сумме у меня набралось уже семьсот.

Сильвана молчала. Я чувствовал её взгляд.

— Ты понимаешь, что если это вскроется, тебя разорвут?

— Не вскроется. Они вложились через подставных лиц. Мои агенты нашли сто двадцать средних Домов, у которых есть деньги, но нет статуса, чтобы участвовать в СГП напрямую. Они передали средства через цепочки посредников, и теперь эти деньги числятся как мой личный взнос. Формально я внёс восемьсот миллиардов от своего имени. А на самом деле — это деньги тех, кто хочет получить доступ к космосу, но не имеет права голоса.

Сильвана покачала головой.

— Ты создал теневой пул инвесторов. Которые даже не знают, что они в пуле.

— Именно. Они думают, что купили долю в некоем фонде, который будет инвестировать в СГП. И будут получать доступ к технологиям через меня. А я буду получать их голоса в совете директоров.

— Семьсот миллиардов, — повторила она. — Плюс твои сто. Плюс мои двести.

— Плюс то, что внесут Великие Дома. В сумме мы получим бюджет, равный половине годового ВВП нашей планеты. И самый крупный пакет останется у меня.

— Ты чудовище, — сказала она тихо.

— Совет не будет возмущаться? Слишком уж я открыто проворачиваю свою интригу, — спросил я у моей спутницы

Она открыла глаза и посмотрела на меня с той самой акульей улыбкой, за которую её и прозвали Железной Леди.

— Совет? Половина из которых твои ученики, а остальные думают, что это не твоя личная инициатива, а инициатива блока Асмунда? — Она усмехнулась. — Возмущаться будут очень сильно. Но тихо. И узнают об этом слишком поздно.

Я кивнул. Она была права, Асмунд прикроет.

— Знаешь, — сказала она, не открывая глаз, — иногда мне кажется, что ты просчитываешь всё на сто ходов вперёд. А иногда — что ты просто импровизируешь, и тебе просто везёт.

— И то, и другое, — ответил я. — Но в этот раз я действительно всё просчитал.

***

Вокруг корабля выросла настоящая Зона 51. Я лично настоял на этом названии — слишком уж оно подходило к тому, что здесь происходило.

Периметр оцепили двойным кольцом. Внешнее кольцо — пятьдесят тысяч солдат, сводный контингент Совета и Великих Домов. Внутреннее — тысяча бойцов Пламени Аэтры, расквартированных здесь на постоянной основе. Остальные девять тысяч ордена занимались другими делами, но в случае чего могли прибыть в течение двух суток. Над комплексом развернули «Железный купол» — систему противовоздушной обороны, способную перехватить всё, от дрона до баллистической ракеты. Охрана объекта стала сравнима с охраной дворца Совета в Эльдарине. И, возможно, даже превосходила её.

Первое время здесь стояли временные палатки и быстровозводимые модули. Но уже сейчас вокруг закладывались монументальные исследовательские комплексы. Над кораблём и под ним начали строить настоящий многоуровневый бункер — гигантское сооружение, которое должно было полностью заключить находку в защищённую оболочку и дать доступ к любому её участку.

На ближайшей реке заложили гидроэлектростанцию. Она должна была питать только комплекс. Я смотрел на проект и думал: вот он, минус корпораций. До сих пор на Аэтрисе не было ни одной работающей атомной электростанции. Слишком дорого, слишком сложно, слишком опасно — ни один Дом не хотел вкладываться в то, что окупится только через десятилетия.

Связь, водоснабжение, канализация, посадочная полоса для тяжёлых транспортных самолётов — всё это проектировалось и возводилось с нуля, в голых горах, за рекордные сроки. Деньги, вложенные Домами, работали.

Параллельно со строительством началась пиар-кампания. На всю планету было объявлено о создании беспрецедентного исследовательского комплекса с участием всех Великих Домов. Совет проделал колоссальную дипломатическую работу, и этот исследовательский город — шаг к светлому будущему. Газеты, радио, телевидение, зарождающаяся сеть Вэльд — все каналы транслировали одно и то же: мы едины, мы строим будущее, мы ведём Аэтрис к звёздам.

В тех же материалах — без лишних подробностей, но с гордостью — сообщалось о собранной сумме. Девять целых и восемь десятых триллиона талантов. Цифра, от которой захватывало дух даже у видавших виды финансистов. Бюджет, сопоставимый с половиной годового ВВП всей планеты. Вложенные не в войну, а в науку.

Правду не знал почти никто.

Вместе с пиаром были приняты строгие меры по поддержанию секретности. Многие учёные, работающие в новом городе, даже не знали, что именно они исследуют. Они получали образцы, данные, задачи — и работали. Если им требовался доступ к информации более высокого уровня, они подписывали подписки о неразглашении. Учёные, изучающие обшивку корабля, не знали, для чего этот материал использовался и откуда мы его достали. Они просто решали поставленные задачи: определить состав, предложить методы обработки, рассчитать прочность. Всё.

К самому кораблю доступ получили лишь избранные. Таллинар Вэйн — главный научный руководитель. Его ближайшие помощники: Кайрен, Керим и ещё дюжина инженеров, которые работали с ним с первых дней. К ним добавились ведущие специалисты со всего Аэтриса: материаловеды из Дома Этерис, физики из Дома Вэльд, биологи из Дома Виталис, специалисты по двигателям из Дома Таэллин, конструкторы из Дома Феррон. Все они прошли многоступенчатую проверку, подписали десятки бумаг о неразглашении и получили доступ в святая святых.

Я приезжал раз в неделю. Иногда чаще. Таллинар докладывал лично, показывал отчёты, водил по объекту. Работа кипела круглосуточно. Три смены учёных и инженеров, семь дней в неделю. Корабль постепенно раскрывал свои тайны — медленно, неохотно, но раскрывал.

И сколько же слухов появилось в жёлтой прессе про нашу новую военную исследовательскую зону.

Одни писали, что мы нашли секрет вечной жизни и теперь не хотим делиться им с народом. Мол, Вечные испугались, что простые смертные получат доступ к бессмертию, и засекретили всё наглухо. Тираж газеты с этим заголовком стал рекордным за последние десять лет.

Другие утверждали, что наши меры безопасности нужны не для того, чтобы не пустить посторонних на объект, а чтобы не выпустить из него ЧТО-ТО. Какой-то древний вирус. Или существо. Или оружие, вышедшее из-под контроля. «Железный купол» над горами трактовали как доказательство: мы не защищаемся от атаки извне, мы готовимся к прорыву изнутри.

Третьи писали о портале в иное измерение. Якобы буровая установка Дома Феррон пробила не просто полость, а врата в другой мир. И теперь Совет ведёт переговоры с тамошними обитателями. А все эти учёные — не учёные вовсе, а дипломаты и военные, готовящиеся к вторжению.

Особенно популярна была версия о встрече с представителями внеземной цивилизации. Дескать, корабль пришельцев уже здесь, и скоро они выйдут к нам. Но все наши меры безопасности — пятьдесят тысяч солдат, «Железный купол», двойное кольцо охраны — не спасут даже от сотни инопланетян. Потому что их технологии настолько превосходят наши, что мы для них — как муравьи под лупой.

Я читал эти статьи и усмехался. Если бы они знали, насколько близки к истине в некоторых своих догадках. И насколько далеки в других.

Вместе с этим я незаметно вложил средства в разные проекты масс-медиа, направленные на создание книг, фильмов и комиксов о галактике. Через подставные фонды, через цепочки посредников, через издательства, которые даже не подозревали, кто их истинный инвестор.

Я поддерживал разные темы. Все.

Комфортное и светлое будущее — пародия на «Стартрек», который я помнил ещё с Земли. Экипаж звездолёта «Аэтра» исследует галактику, вступает в контакт с мирными цивилизациями, решает конфликты дипломатией. Красиво, вдохновляюще, абсолютно нереалистично. Но люди верили. Люди хотели верить.

Ужасы бескрайнего космоса — пародия на «Чужого». «В космосе никто не услышит твой крик». Экипаж грузового корабля находит заброшенный инопланетный объект, и оттуда вырывается нечто. Фильм собрал кассу, сравнимую с бюджетом небольшого Дома. Критики ругали за излишнюю жестокость, зрители требовали продолжения.

Огромные древние боги — пародия на Ктулху и Лавкрафта. Существа, спавшие миллионы лет в глубинах космоса, пробуждаются и обращают взор на нашу планету. Безумие, паника, крах цивилизации. Книги расходились мгновенно. Люди любят бояться того, что не могут понять.

И, наконец, галактика вечной войны. За Императора я взял реальное религиозное существо — Аэлларина. В далёком будущем именно он объединил техноварваров нашей планеты, а двадцать его могучих сверхсильных магов-сыновей возглавили великий крестовый поход на вселенную. Во имя Аэлларина, во славу его, они несут свет истины тёмным мирам.

Шуму поднялось очень много. Особенно учитывая, что Аэлларин — не вымышленный персонаж, а реальная фигура из пантеона. Жрецы возмущались, требовали запретить «кощунственное произведение». Консервативные Дома вносили законопроекты о цензуре. Либеральные — кричали о свободе творчества. Совет отмалчивался.

Дальше ругани это не ушло. Книги продолжали издаваться, фильмы — сниматься, комиксы — рисоваться. А я смотрел на всё это и думал: когда придут настоящие пришельцы, мои люди уже будут готовы. Не технологически — ментально. Они уже прожили сотни сценариев. Они уже знают, что космос может быть разным. Дружелюбным. Враждебным. Равнодушным.

И какой бы он ни оказался на самом деле, они не сломаются.

Mass Effect. Глава 7.

Изучение космического корабля дало колоссальный пинок всему научному сообществу Аэтриса.

Нет, мы, конечно, не разгадали главный его секрет — как эта штуковина всё-таки летает. Ядро в центре корабля, тот самый шарообразный саркофаг с неизвестным веществом внутри, оставалось загадкой. Реактор пришельцев, способный питать целый город, — сложной головоломкой. Принцип, позволявший трёхсотметровой махине садиться на планеты, — чистой фантастикой. Всё самое интересное, самое желанное пока оставалось за гранью нашего понимания.

Но даже то, что мы могли понять, переворачивало науку с ног на голову.

Обычный болт. Просто болт, которым пришельцы крепили панели внутренней обшивки. Наши металлурги потратили три месяца только на то, чтобы определить его состав. Сплав на основе железа с добавлением титана, хрома, никеля, молибдена и ещё десятка элементов в микродозах. Идеальная кристаллическая решётка. Коррозионная стойкость, превосходящая всё, что мы знали. Прочность, позволявшая этому болту держать нагрузку, для которой наш лучший стальной аналог потребовал бы втрое большего диаметра.

— Мы можем такое повторить? — спросил я Таллинара, когда он показал мне отчёт.

— Теоретически — да. Практически — нужно перестраивать всю металлургию. Новые печи, новые режимы плавки, новые методы контроля. Это займёт десятилетия. Но когда мы это сделаем, наши самолёты станут легче, наши двигатели — мощнее, наши здания — выше.

Один болт. Один чёртов болт двигал вперёд целую отрасль.

А таких «болтов» были тысячи.

Фрагменты сверхпроводящих кабелей, тянувшихся от реактора к загадочному ядру. Наши физики бились над ними год, прежде чем поняли принцип: сверхвысокотемпературная сверхпроводимость, о которой мы только мечтали в теориях. Материал, проводящий ток без потерь при температурах, которые мы могли поддерживать. Это означало революцию в энергетике, в передаче электричества, в создании мощных магнитов.

Осколки сенсоров. Оптические системы, способные различать объекты на расстоянии, немыслимом для нашей оптики. Линзы из материала, не менявшего прозрачности сто тысяч лет. Принципы фокусировки, которые наши инженеры пытались воспроизвести, но пока не могли — не хватало точности изготовления.

Я вспоминал старый фильм из моей прошлой жизни. «Трансформеры». Там правительство США скрывало на секретной базе под дамбой Гувера гигантского робота — Мегатрона. И все современные технологии — микрочипы, лазеры, космические программы — были получены в результате обратной разработки этого робота. Агент Симмонс, показывая его главным героям, сказал тогда фразу, которую я запомнил на всю жизнь: «Вы думаете, что современные технологии появились сами по себе? Нет. Всё это — от него».

Здесь было то же самое.

Каждый винтик, каждый проводок, каждая крупица краски с этого корабля заставляла десятки, сотни, тысячи учёных кричать, что такое невозможно. А потом они шли в лаборатории и доказывали, что возможно. Просто мы раньше не знали как.

Первоначальные планы предполагали создание гигантского исследовательского комплекса на двадцать тысяч учёных и около пятидесяти тысяч вспомогательного персонала — инженеров, техников, лаборантов, охраны, снабженцев, строителей. Суммарно — город на семьдесят тысяч человек.

Корабль требовал работы сотен научных направлений одновременно. Материаловеды, физики, химики, биологи, инженеры-двигателисты, специалисты по сверхпроводимости, оптики, вычислители, лингвисты, геологи, энергетики, металлурги, кристаллографы, спектроскописты — и это только верхушка. Каждое направление требовало не одной лаборатории, а целых институтов со своим оборудованием, своими опытными производствами, своими научными школами.

Планы пересмотрели. Теперь речь шла о восьмидесяти тысячах учёных и почти двухстах тысячах вспомогательного персонала. Суммарно — около трёхсот тысяч человек. Полноценный крупный город.

К концу первого года и эти цифры устарели.

Когда Дома, вложившиеся в СГП, начали строить здесь свои институты, исследовательские центры, опытные заводы и лабораторные комплексы, когда потянулись лучшие умы со всей планеты, когда стало ясно, что работа здесь займёт не годы, а десятилетия или даже столетия, — город перешагнул отметку в полмиллиона. Учёные, инженеры, техники, строители, врачи, учителя, повара, охранники, семьи — все они оседали здесь, строили дома, рожали детей, создавали инфраструктуру.

Зона росла как на дрожжах. Из никому не нужных гор за пять лет она превратилась в научную столицу планеты с населением под миллион человек. И это был только начало.

Город, получивший официальное название Вэль-Тарин — «Город Ищущих» на древнем айтеррийском, — стал научной столицей планеты. Сюда стремились попасть лучшие умы. Здесь платили самые высокие зарплаты. Здесь решались задачи, о которых в обычных университетах даже не мечтали.

Но у этого роста была цена.

Город ежесекундно потреблял сотни мегаватт энергии. Лаборатории, заводы, жилые кварталы, системы жизнеобеспечения — всё это требовало электричества. А местность, выбранная для базы, оказалась на редкость скудной. Ни крупных рек, чтобы поставить мощную ГЭС. Ни залежей угля или нефти, чтобы построить тепловую станцию на месте. Тащить уголь караванами через горы означало бы задушить проект логистикой. Тянуть высоковольтные сети из других городов — но ближайшие крупные электростанции находились в сотнях километров, и их мощностей всё равно не хватило бы.

Мы упёрлись в энергетический потолок.

И тогда вспомнили о теории, разработанной ещё двадцать лет назад. Расщепление ядер урана. Атомная энергия.

Первым построили опытный реактор. Крошечный, размером с комнату, выдававший всего десяток киловатт мощности. Этого хватило бы разве что на освещение пары этажей. Но он работал. Он доказывал: теория верна. Атом можно расщеплять и получать энергию.

Убедившись в этом, Совет дал добро на строительство полноценных атомных электростанций.

Они не были гигантами, как те, что я помнил по Земле. Наши первые АЭС не вырабатывали гигаватты. Первая станция, «Кархат-1», давала всего пятьдесят мегаватт. Вторая, «Восточная», построенная через год, — сто двадцать. Третья, самая мощная, — двести пятьдесят. В сумме — около полугигаватта.

По земным меркам — скромно. По нашим — прорыв.

Вместе с электростанциями был создан Ядерный Научный Институт — отдельное подразделение СГП, занимавшееся изучением и развитием атомной энергетики. Учёные, работавшие там, были одержимы. Они видели потенциал. Они понимали: то, что мы строим сейчас, — лишь первые шаги. Настоящие гиганты, способные питать целые континенты, ещё впереди.

А пока Вель-Тарин получает энергию. Лаборатории заработали на полную мощность. Заводы запустили новые линии. Исследования ускорились.

Это был первый серьёзный результат инициативы СГП. Не таинственное ядро в центре корабля. Не антигравитация. Не сверхсвет. Обычная, «земная» атомная энергия. Но именно она стала фундаментом, на котором мы построим всё остальное.

К сожалению, сто тысяч лет — это время нескольких геологических эпох.

За такой промежуток некоторые виды на планете успевают эволюционировать до неузнаваемости. И это время чрезвычайно сильно сказалось почти на всём, что находилось на корабле.

Было понятно, что этот корабль не предназначался для службы не то что в сотню тысяч лет, но даже в тысячу. Никто не проектирует технику с расчётом на вечность. Ресурсы ограничены, задачи конкретны, сроки службы — десятилетия, максимум столетия. То, что мы нашли, было не космическим ковчегом, рассчитанным на тысячелетия полёта, а обычным рабочим кораблём, который просто... упал. И пролежал в земле в сто раз дольше, чем должен был существовать.

Некоторые материалы слиплись из-за диффузии, полностью теряя свою структуру. Атомы разных металлов за тысячелетия проникли друг в друга, превратив когда-то отдельные детали в бесформенные комки. Там, где были сочленения, подвижные части, подшипники, — теперь монолитные куски бесполезного сплава.

Все полимеры, пластики и обычные некоррозийные вещества просто разложились со временем. От изоляции проводов осталась только труха. От уплотнителей — пыль. От каких-то прокладок и амортизаторов — пустота. Мы даже не могли понять, из чего они были сделаны, потому что от них не осталось ничего.

Любые данные, на которые я очень сильно надеялся, исчезли вместе со всеми точными системами. Компьютеры? Это просто мусор. Даже если там и были какие-то носители, способные пережить тысячелетия — что крайне маловероятно, — то сто тысяч лет не оставили от них и следа. Создать что-то одновременно вечное и целесообразное — задача, которую не решила ни одна известная нам цивилизация. Не будут же они хранить информацию на титановых пластинах? Это безумно дорого, сложно и неэффективно. Куда проще использовать привычные носители, которые, увы, не живут так долго.

Образцы личного оружия экипажа были уничтожены почти полностью. Лишь один экземпляр сохранился примерно на семьдесят процентов. Его корпус, выполненный в основном из титановых сплавов с добавками, которые мы так и не смогли идентифицировать, уцелел. Внутренние механизмы, конечно, превратились в труху, но сама конструкция, расположение элементов, остатки того, что когда-то было стволом и спусковым механизмом, — всё это дало нам бесценную информацию.

В самой защищённой части корабля располагалось сразу два очень важных объекта.

Первый, как предположили наши учёные, являлся тороидальным ядерным реактором. Его форма — замкнутый бублик, торическая камера — была знакома нашим физикам по теоретическим моделям термоядерного синтеза. Рабочим веществом реактора служил бесцветный газ — изотоп гелий-3. Его высокое содержание было зафиксировано в воздухе корабля, когда мы впервые вскрыли отсеки. Судя по всему, за сто тысяч лет часть топлива просочилась через микротрещины в системах хранения. Сам реактор был мёртв — без топлива, без запуска, — но его конструкция дала нам бесценную информацию. Мы поняли, что пришельцы владели термоядерным синтезом на уровне, который нам и не снился. Компактный, мощный, работающий на изотопе, которого на Аэтрисе практически нет.

Второй объект располагался рядом, и именно к нему тянулась от реактора колоссальная энергомагистраль — пучок сверхпроводящих кабелей, каждый толщиной с руку. Судя по тому, как этот объект был защищён, он являлся настоящим сердцем корабля.

Он представлял собой цельный шарообразный саркофаг диаметром около трёх метров. К нему подходили десятки энергокабелей, датчиков, какие-то трубки неизвестного назначения. Сам саркофаг был изготовлен из материала, который уже вызывал тревогу у наших материаловедов: он выдерживал колоссальное внутреннее давление в течение ста тысяч лет и даже не думал деформироваться. Мы не могли даже поцарапать его поверхность.

Внутри саркофага, под огромным давлением, находился сверхизоляционный газ — мы не смогли определить его состав, но поняли его функцию: он удерживал стабильную среду вокруг того, что находилось в самом центре. А в самом центре покоилось ядро. Шар диаметром около пятидесяти сантиметров, состоящий из неизвестного нам элемента.

Того самого элемента, который мы впервые встретили при изучении инопланетного стрелкового оружия. Только там его были микролитры — крошечные вкрапления в конструкцию. Здесь — целое ядро.

Свойства этого элемента заставили учёных в буквальном смысле рвать на себе волосы.

Он не поддавался спектральному анализу — не поглощал и не излучал свет в известных диапазонах. Он не вступал в химические реакции ни с одним из известных нам веществ. Он не был радиоактивен. Его плотность, измеренная обычными методами, давала абсурдные результаты: весы показывали одно, расчёты по объёму — другое. Словно этот элемент не подчинялся законам физики, которые мы считали незыблемыми.

Но самое поразительное открытие было сделано, когда через микроскопический образец, извлечённый с огромными предосторожностями, пропустили электрический ток.

Элемент менял массу окружающих объектов.

При подаче десяти киловатт мощности один грамм этого вещества уменьшал массу стокилограммового груза до одного килограмма. В сто раз. Эффект был линейным: больше мощности — сильнее изменение. Меньше мощности — слабее. Без подачи тока элемент оставался инертным.

Дальнейшие эксперименты были признаны невозможными — по крайней мере, на текущем уровне развития нашей аппаратуры. Малейшее изменение подаваемой мощности или направления оказываемого на элемент магнитного поля катастрофически влияло на вектор создаваемого воздействия в гравитационном поле планеты. Груз мог не просто стать легче — он мог внезапно рвануть в сторону, вверх, вниз, по диагонали. Один из экспериментов едва не закончился трагедией, когда тестовый стенд весом в полтонны сорвало с креплений и впечатало в потолок лаборатории.

Мы нашли источник антигравитации. Мы нашли ключ к тому, как корабль садился на планеты и взлетал с них без видимых двигателей вертикальной тяги. Но мы понятия не имели, как этим управлять.

Новое вещество было решено назвать эфиром.

Не в честь древних мифов о «небесном огне», хотя параллели напрашивались сами собой. Название прижилось после того, как при его исследовании погибло несколько смертных научных сотрудников. Они работали с образцами, извлечёнными из оружия пришельцев, — крошечными крупицами, невидимыми глазу. Этого хватило.

Первые симптомы проявлялись через несколько недель постоянного контакта. Тошнота. Головокружение. Нарушение сердечного ритма. Сотрудники списывали это на усталость, на стресс, на что угодно — пока один из них не упал замертво прямо в лаборатории. Вскрытие показало: нервная система деградировала так, словно он получил дозу радиации, превышающую смертельную в десятки раз. Но никакой радиации приборы не фиксировали.

За ним последовали ещё двое. Потом ещё один.

Тогда же было замечено, что Благословленные, работавшие с теми же образцами, не испытывали подобных симптомов. Или испытывали, но в гораздо более слабой форме. Их дар словно защищал их — до определённого предела.

Вскоре после этого появилось несколько совершенно секретных проектов, скрытых от любого, кто не был членом Совета Вечных. Я лично настоял на этом. Информация о том, что эфир может убивать одним своим присутствием, не должна была просочиться наружу. Паника среди персонала Вэль-Тарина была бы катастрофой.

Дальнейшие исследования подтвердили: для любого существа, не одарённого хотя бы малейшим зачатком магии, длительное нахождение рядом с незащищённым эфиром вызывает изменения, похожие на лучевую болезнь. Только это была не радиация. Это было что-то другое — воздействие на саму структуру нервной системы, на тонкие связи между нейронами. Смертные умирали, потому что их тела не были приспособлены к присутствию эфира.

Для Благословленных порог необратимых изменений был гораздо выше. Но и для них существовала опасность. При длительном нахождении рядом с незащищённым эфиром — особенно в моменты, когда через него пропускали ток и он активировался — маг мог потерять контроль над своей силой. Спонтанные выбросы дара. Откаты, сжигающие нервную систему. В самых тяжёлых случаях — разрыв нервных путей и смерть.

Один из Благословленных-лаборантов, работавший с активным образцом, внезапно создал гравитационный импульс такой силы, что его самого впечатало в стену с переломанными костями, а оборудование в радиусе десяти метров превратилось в груду металла. Он выжил. Но его дар после этого так и не восстановился полностью.

И, наконец, самое важное открытие было сделано при тщательном вскрытии тел погибших Благословленных.

Эфир уже содержался в их телах.

Микроскопические количества — гораздо меньше, чем в оружии пришельцев, не говоря уже о ядре корабля. Но он был там. В нервных узлах. Вдоль позвоночника. В тканях мозга. Словно вросший в саму структуру организма.

Именно он отвечал за нашу магию.

Дар, который мы считали благословением богов, оказался всего лишь способностью организма накапливать и использовать эфир. Благословленные не были избранными. Они были... носителями. Проводниками. Существами, чья нервная система эволюционно приспособилась взаимодействовать с этим элементом.

Это открытие перевернуло всё, что мы знали о себе. Тысячи лет мы строили кастовую систему на основе «избранности». Тысячи лет Смертные смотрели на Благословленных как на высших существ. А оказалось, что всё это — лишь биология.

Что ж. По крайней мере, теперь мы знали правду. И я не собирался никому её рассказывать.

И я никак не мог вспомнить, где же я встречал это в прошлой жизни.

Все мои воспоминания о Земле, о прожитых там десятилетиях, о прочитанных книгах и просмотренных фильмах просто кричали: такого удобного вещества не может существовать просто так. Оно слишком... универсальное. Слишком идеальное. Оно одновременно отвечает и за перемещения к другим звёздам, и за суперспособности. Оно — и двигатель, и оружие, и магия в одном флаконе.

Это не могло быть случайностью.

Помнится, в «Звёздных Войнах» Сила тоже была как-то связана с гиперпространством. Там были эти... мидихлорианы? Или что-то вроде того. Микроскопические симбиоты в крови, которые позволяли джедаям чувствовать Силу и управлять ею. И та же Сила, та же энергия пронизывала всю галактику и позволяла кораблям путешествовать быстрее света.

Да и в «Вархаммере» псайкеры черпали свою силу из Варпа — Имматериума, параллельного измерения чистого хаоса и энергии. И через этот же Варп корабли Империума совершали свои прыжки, рискуя каждый раз быть разорванными демонами или просто исчезнуть без следа.

Здесь прямо воняет космической фантастикой.

Слишком знакомый шаблон. Слишком удобная конструкция. Вещество, которое одновременно является источником энергии, способом сверхсветовых перелётов и основой для паранормальных способностей. Такое не появляется в природе просто так. Такое либо создают, либо...

Либо это часть чьего-то замысла.

Меня оторопь берёт, стоит только представить существование рас, подобных тем, что были в «Вавилоне-5». Ворлонцы и Тени. Две древние, невероятно могучие цивилизации с противоположными взглядами на развитие младших рас. Одни верили в порядок, дисциплину, иерархию. Другие — в хаос, эволюцию через конфликт, выживание сильнейшего. И обе считали себя вправе направлять, подталкивать, манипулировать всеми остальными.

Они просто играли с галактическим сообществом, как дети играют в солдатиков. Сталкивали расы друг с другом, давали технологии, отнимали их, наблюдали, делали ставки. Миллиарды разумных существ жили и умирали, даже не подозревая, что являются пешками в чьей-то игре.

А если ещё учесть, что в каждой фантастической вселенной, которую я помню, существовали Древние... Старшие расы. Предтечи. Архитекторы. Кто угодно, но всегда — те, кто был до нас. Те, кто оставил свои артефакты, свои технологии, свои загадки. И почти всегда эти Древние либо вымерли при загадочных обстоятельствах, либо до сих пор где-то прячутся, наблюдая и выжидая.

Плакать хочется от таких перспектив.

Всемогущее существо, какое бы ты ни было в этой вселенной — если ты вообще существуешь, — пожалуйста, уничтожь этих кретинов до того, как мой вид выйдет в космос. Сделай так, чтобы здесь не было ни Ворлонцев, ни Теней, ни Жнецов, ни Предтеч, ни каких-либо ещё «мудрых наставников», которые решат, что знают, как нам лучше жить. Пусть галактика будет пуста. Пусть там будут только молодые расы, такие же, как мы. Или пусть там вообще никого не будет.

Неужели это так много?

Вообще, этот материал не только во мне пробуждает огромную головную боль.

Чтобы научиться синтезировать эфир, нашим учёным потребовался целый десяток лет. Десять лет непрерывной работы, сотни неудачных экспериментов, тысячи переписанных теорий. И даже сейчас мы не могли сказать, что полностью понимаем процесс. Скорее — научились его воспроизводить, как ремесленник воспроизводит рецепт, не понимая глубинной химии.

А вся инфраструктура для его синтеза обошлась в два триллиона талантов. Два триллиона. Одна пятая всего бюджета СГП.

Сам эфир содержится в разной степени насыщенности в очень многих местах Аэтриса. Он находится в твёрдых горных породах, рассеянный микроскопическими вкраплениями. Не жилы, не залежи — именно вкрапления. Чтобы добыть один грамм, нужно переработать тонны руды.

Но просто извлечь его — полбеды.

Для извлечения требуются мощнейшие электромагнитные установки. Огромные катушки, создающие поля такой силы, что в радиусе сотен метров глохнет вся электроника. На работу этих установок тратятся колоссальные объёмы электрической энергии. Один цикл добычи съедает столько же, сколько небольшой город за месяц.

В стандартном состоянии эфир газообразен. Невидимый, без запаха, без вкуса. Он просачивается сквозь малейшие щели, диффундирует через материалы, которые считаются герметичными. Чтобы его уловить, нужны специальные ловушки — многослойные контейнеры с активным электромагнитным удержанием.

И даже в них эфир вбирает в себя электричество из окружающей среды — из проводов, из атмосферы, из тел работающих рядом людей. И когда заряд достигает критического уровня, происходит разряд. Не просто искра. Гравитационный удар.

Один из таких разрядов разрушил целое крыло добывающего комплекса. Погибло семнадцать человек. После этого протоколы безопасности переписали полностью, а все контейнеры для эфира оснастили системами принудительного сброса статики.

И это ещё не всё.

Чтобы привести газообразный эфир в твёрдое состояние — то самое, в котором он находится в ядре корабля, — нужно приложить к нему катастрофически большое давление в течение нескольких суток. Колоссальные прессы, способные сжимать вещество с силой, сравнимой с давлением в ядре планеты. И только при образовании кристаллической решётки мы получаем удобное, стабильное состояние эфира. Твёрдый эфир не просачивается, не накапливает статику так быстро, его можно хранить и транспортировать относительно безопасно.

Но каждый такой кристалл — это месяцы работы и миллионы талантов.

В общем, это целая индустрия. Которая стоит очень и очень дорого.

Получение одного миллилитра эфира — а его принято измерять в единицах объёма из-за нестабильной массы — в лабораторных условиях обходится в десять миллионов талантов.

Предположительная стоимость ядра корабля, если бы мы попытались создать его в наших условиях — хотя нам недоступно создание настолько большого ядра, — составляет шестьсот пятьдесят четыре триллиона талантов. Это тридцать годовых ВВП всей планеты. Тридцать лет работы всей экономики Аэтриса.

По правде говоря, мы не разгадали и сотой части секретов этого материала. Мы не понимали, почему он меняет массу. Мы не понимали, как он взаимодействует с нервной системой. Мы не понимали, можно ли его разрушить или преобразовать во что-то ещё. Мы просто научились его добывать, хранить и использовать — на самом примитивном уровне.

Но уже сейчас мы пытались его применить.

Первые экспериментальные двигатели на эфире уже проходили испытания. Пока что они были громоздкими, неэффективными и жутко опасными. Но они работали и уменьшали массу.

***

Интерлюдия: конструкторское бюро №7

Лиара мыла пол.

Это было унизительно. Она, молодой перспективный инженер, подающая надежды специалистка по эфирным системам, стояла на коленях с тряпкой в руках и оттирала пятно машинного масла, которое Кайна умудрилась посадить прямо посреди лаборатории.

— Ты хоть понимаешь, — процедила Лиара, не оборачиваясь, — что если бы не господин Таллен, ты бы сегодня взорвала двигатель? Снова. В третий раз за месяц.

Кайна, сидевшая на верстаке и болтавшая ногами, только фыркнула.

— Ничего бы не взорвалось. Максимум — задымилось бы. Господин Таллен просто перестраховщик.

— Перестраховщик?! — Лиара резко обернулась. — После того случая с прототипом-семь, когда ты перепутала полярность и он прожег дыру в потолке, он проверяет всё по три раза. И правильно делает! Мы бы уже давно работали над настоящими проектами, если бы ты хоть раз сосредоточилась!

— Ну чего ты ворчишь, Лир? — Кайна состроила невинную гримасу. — Ничего же страшного не случилось. Подумаешь, выходной испортили. Зато вдвоём. Почти как свидание.

— И почему ты мне не помогаешь? — Лиара резко развернулась к ней всем корпусом, сжимая тряпку. — Я же специально здесь осталась из-за тебя! Могла бы пойти в город, встретиться с...

Она осеклась.

Кайна держала в руках опытный образец глайдера.

Тот самый. Проклятый прототип-девять, который они собирали последние две недели. Узкая доска из лёгкого композита, два эфирных элемента по бокам, примитивный пульт управления с двумя рукоятками, торчащими вверх, как рога. Ни кожухов, ни защиты, ни даже нормальных креплений для ног.

— Что ты делаешь?! — голос Лиары сорвался на визг. — Быстро положи на место!

— Да не бойся, ничего не случится! — Кайна уже встала на доску, балансируя. — Он же почти готов!

— Это неуправляемая машина смерти! — Лиара вскочила на ноги, отбрасывая тряпку. — Она может только двигаться вперёд и назад! И на ней нет никаких тормозов!

— Во-первых, — Кайна назидательно подняла палец, — это никакая не машина смерти. Это как скейтборд, но только летающий. А во-вторых, управлять им должно быть просто. Не сложнее, чем водяным джетпаком! Я, правда, не пробовала на нём кататься, но выглядит несложно.

— Слезай! Немедленно! — Лиара бросилась к ней.

Но Кайна уже крутанула рукоятку.

Доска дёрнулась, приподнялась на полметра над полом и зависла, слегка покачиваясь. Кайна радостно взвизгнула.

— Видишь?! Работает! Я же говорила!

— Слезай! — Лиара попыталась ухватить её за ногу, но Кайна ловко увернулась, наклонившись вперёд.

Доска рванула с места.

Кайна, не ожидавшая такой прыти, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и едва не свалилась. Она судорожно вцепилась в рукоятки, и доска, повинуясь её панике, понеслась через лабораторию.

— ААААА! — заорала Кайна.

— ТОРМОЗИ!!! — заорала Лиара, бросаясь следом.

Доска неслась, набирая скорость. Мимо мелькали столы с оборудованием, стеллажи с образцами, кадки с декоративными растениями. Кайна попыталась повернуть, рванув одну рукоятку на себя, другую — от себя. Доска вильнула, сшибая стул, и продолжила нестись по прямой.

Она пронеслась мимо стола с хрупкими измерительными приборами. Те зашатались, но каким-то чудом устояли. Пролетела над ящиком с инструментами, едва не задев его ногой. Впереди была стена с грифельной доской, исписанной формулами.

— Поворачивай!!! — орала Лиара, безнадёжно отставая.

Кайна рванула рукоятку влево. Доска вильнула вправо, врезалась в край доски, смахнула половину формул и понеслась дальше. Кайна попыталась выровняться, но только усугубила ситуацию — доска пошла зигзагами, сшибая всё на своём пути.

Впереди была дверь.

Старая, деревянная, с табличкой «Конструкторское бюро №7. Вход только для персонала». Кайна зажмурилась.

Доска выбила дверь, и та разлетелась в щепки.

Коридор. Длинный, узкий, с рядами ламп на потолке. Кайна неслась по нему, отчаянно пытаясь хоть как-то управлять проклятой доской. Мимо мелькали двери других лабораторий, испуганные лица сотрудников, высовывающихся на шум. Кто-то кричал, кто-то прижимался к стене.

Впереди показалась ещё одна дверь — стеклянная, с металлической рамой.

— Неет! — заорала Кайна.

Доска выбила и её. Стекло брызнуло во все стороны, рама погнулась. Кайна вылетела в главный холл исследовательского корпуса — огромное помещение с высоким потолком, колоннами и фонтаном посередине.

И прямо перед собой она увидела группу людей.

Высокий айтерри с серебристыми волосами, в тёмном плаще. Рядом — двое воинов в полном облачении Пламени Аэтры, с эмблемами ордена на груди. За ними — несколько офицеров и её собственный научный руководитель, господин Таллен, лицо которого выражало крайнюю степень ужаса.

— ААААА! Берегись!!! — завопила Кайна, не в силах ни затормозить, ни свернуть.

Один из стражей Пламени Аэтры шагнул вперёд. Его рука окуталась синим свечением. Короткий, точно рассчитанный гравитационный импульс ударил в доску сбоку. Транспорт швырнуло в сторону, словно невидимой рукой. Доска врезалась в мраморную колонну и разлетелась на куски.

Но саму Кайну инерция выбросила из седла и понесла дальше по воздуху — прямо на Осириса.

Второй страж сделал шаг и поймал её.

Просто поймал. Как ловят котёнка, прыгнувшего со шкафа. Кайна замерла в его руках, глядя в суровое лицо воина Пламени Аэтры, и отчаянно хотела исчезнуть.

В холле повисла абсолютная тишина.

Осирис медленно перевёл взгляд с обломков доски на Кайну, потом на господина Таллена, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Потом снова на обломки.

— А весело тут у вас, — сказал он наконец.

Господин Таллен издал сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип.

***

Естественно, мы не ограничились изобретением глайдеров.

Он был лишь верхушкой айсберга. Вэль-Тарин гудел сотнями таких же исследовательских групп, каждая из которых билась над своим куском космической головоломки. Первостепенная задача, на которой я настаивал с маниакальным упорством, была проста лишь на словах: научиться применять эфирные ядра в реальной аэрокосмической деятельности. Построить хотя бы один многоразовый орбитальный аппарат. Не одноразовую ракету, которая сгорает в атмосфере или падает в океан, а настоящий корабль, способный выйти в пустоту и вернуться обратно целым и невредимым. Шаттл. Только такой аппарат сможет вывести на орбиту тысячи спутников связи и, что гораздо важнее, компоненты будущей жилой космической станции.

Без станции — форпоста на орбите Аэтриса — все разговоры о дальнем космосе останутся лишь разговорами.

В одном из бюро, расположенном на восточной окраине Вэль-Тарина, разрабатывали легкий орбитальный транспорт. Аппарат, который в официальных документах проходил под шифром «Молния», был самым скромным из всей плеяды новых проектов, но оттого не менее важным.

Это была узкая, хищная стрела длиной всего двадцать метров. В её основе лежало крошечное эфирное ядро — шарик диаметром чуть больше сантиметра, который при активации уменьшал эффективную массу конструкции до веса легкового автомобиля. Для выхода на орбиту использовались компактные жидкостные ракетные двигатели, работающие на проверенной временем топливной паре «керосин-кислород». Их задача была не в преодолении чудовищной гравитации, а лишь в придании импульса почти невесомому аппарату.

«Молния» не была рассчитана на пилотируемые полёты. Её удел — рутинная, но критически важная работа: за один рейс она выводила на низкую опорную орбиту до пяти малых спутников связи. Эти аппараты должны были опутать планету первой по-настоящему глобальной и независимой от капризов Домов сетью. Дешёво, сердито и, по моим прикидкам, абсолютно необходимо для координации будущего космического флота.

В другом бюро, под землей, в огромном ангаре, вырубленном прямо в скальной породе, рождался совсем другой зверь. Аппарат, который мы назвали «Циклоп», был прямым наследником артиллерийских традиций Дома Феррон. Он был крупнее, шире в обхвате и нёс на борту не миниатюрные спутники, а полноценные исследовательские установки.

Его задача — выводить в космос «глаза» и «уши» нашей цивилизации. Первым полезным грузом для «Циклопа» должен был стать Большой Орбитальный Телескоп имени Аримана Феррона — чудовищное сооружение из бериллия и золота, способное заглянуть в такие глубины Вселенной, о которых наши астрономы раньше боялись даже мечтать.

Но одним лишь телескопом дело не ограничивалось. В грузовом отсеке «Циклопа» предусматривалось место и для грузов иного рода. Военные спутники — громоздкие платформы раннего обнаружения, оснащённые прототипами эфирных сенсоров. И, что было моей личной головной болью, орбитальные инспекционные зонды. Беспилотные аппараты, которые планировалось тайно выводить на орбиту… Чтобы следить за тем, не запускает ли какой-нибудь Дом что-то запрещённое на другую сторону планеты. Доверие — это хорошо, но собственный спутник-шпион, глядящий на стартовые столы конкурентов, — ещё лучше.

Я стоял на смотровой галерее главного сборочного цеха и смотрел на него. Огромный, пухлый дирижаблеподобный аппарат. Его раздутое «брюхо» из композитных материалов занимало почти всю длину корпуса. Крылья — если эти жалкие отростки на нижней части фюзеляжа вообще можно было назвать крыльями — были крошечными, чисто символическими. На них крепились связки мощных жидкостных ракетных двигателей.

Но сердцем «Левиафана» был не фюзеляж и не двигатели. Им было колоссальное эфирное ядро. Шар диаметром в пять сантиметров — целое состояние, на синтез и стабилизацию которого ушло полтора года и бюджет небольшой страны. Оно покоилось в центре корабля, заключённое в многослойный саркофаг, к которому тянулись толстенные сверхпроводящие кабели.

Питание на ядро подавалось напрямую от модифицированного ядерного реактора с прямым преобразованием энергии. Это была сильномодифицированная установка, которую на земле применяли в атомных ледоколах. Компактная, мощная и не требующая громоздких паровых турбин. Она идеально подошла для космоса.

— Сухая масса аппарата — триста тонн, — тихо произнёс стоящий рядом руководитель проекта, не отрывая взгляда от своего детища. — Расчётная полезная нагрузка на низкой опорной орбите — до ста пятидесяти тонн.

С такой грузоподъёмностью мы могли выводить в небо целые секции будущей орбитальной станции, модули которой уже проектировались параллельно в другом конце Вэль-Тарина.

Когда эфирное ядро активируется, масса этого гиганта упадёт до ничтожных величин. Реактивные двигатели на крыльях, вместо того чтобы надрываться, пытаясь оторвать от земли три сотни тонн металла и композитов, будут с лёгкостью толкать вверх почти невесомую скорлупу. А потом, когда ядро погаснет, корабль окажется в космосе — со всей своей массой и грузом в трюме.

Осталось только заставить эту махину взлететь и, что гораздо сложнее, аккуратно посадить ее обратно.

***

Вечернее шоу «Ночной Эльдарин с Хольгером Астремом»

Студия оформлена в тёплых, уютных тонах. Кирпичная стена с неоновой вывеской «Ночной Эльдарин», мягкие кожаные кресла, на столике между ведущим и гостями — две кружки с дымящимся кофе и вазочка с местным лакомством, напоминающим шоколадные трюфели. Живая аудитория — пятьдесят айтерри— аплодирует под зажигательную джазовую мелодию, которую играет небольшая группа в углу сцены.

Хольгер Астрем, в более расслабленном, чем обычно, тёмно-бордовом пиджаке без галстука, улыбается в камеру и дожидается, пока стихнут аплодисменты.

Хольгер: Добрый вечер, добрый вечер, спасибо! Ох, сегодня у нас особенный выпуск. Вы чувствуете это напряжение в воздухе? Нет, это не кондиционер сломался — хотя в последнее время с ними беда, — это предвкушение! Потому что через три дня, друзья мои, через три дня история нашей расы сделает поворот, равного которому не было… дай-ка подумать… никогда!

Он делает театральную паузу, обводя взглядом зал.

Хольгер: Через три дня первый пилотируемый космический корабль «Левиафан» с экипажем на борту покинет нашу планету и выйдет на орбиту. И сегодня у нас в гостях те самые безумцы, которые согласились запереться в трёхсоттонной бочке с ядерным реактором и полететь на ней в неизвестность. Встречайте! Командир экипажа — Дариус Вэлл! И второй пилот, главный инженер миссии — Кайна Торн!

Под бурные аплодисменты из-за кулис выходят Дариус и Кайна. Дариус — в своей парадной форме Пламени Аэтры, сдержанный, собранный, с лёгкой тенью улыбки на губах. Кайна — в ярко-синем комбинезоне с нашивками СГП, её медные волосы, как всегда, торчат в разные стороны, а улыбка — от уха до уха. Они пожимают руку Хольгеру и усаживаются в кресла.

Хольгер: Ну, давайте сразу к делу. Командир Вэлл, вы — ветеран Пламени Аэтры, сильнейший одаренный. За вашими плечами десятки боевых операций. Скажите честно: что страшнее — идти в атаку на укреплённый бастион или сидеть в кабине «Левиафана» и ждать, пока под вами зажгут ядерный реактор?

Зал смеётся. Дариус выдерживает паузу, потом уголки его губ ползут вверх.

Дариус: Знаете, Хольгер, в бою у тебя хотя бы есть возможность ответить врагу. Пырнуть копьём, выстрелить в него, в конце концов, или просто удачно увернуться. А в кабине «Левиафана» моя работа — довериться инженерам и молиться, чтобы они ничего не перепутали. Я, честно говоря, ещё не решил, что страшнее.

Смех в зале усиливается. Кайна пихает Дариуса локтём в бок.

Кайна: Эй! Я, между прочим, один из тех инженеров! И если вы хотите долететь до орбиты, а не стать самым дорогим фейерверком в истории, советую быть повежливее!

Хольгер: (хохочет) О, вот это командная химия! Госпожа Торн, позвольте тогда вопрос вам. Ваша история уже обросла легендами. Говорят, ваше первое знакомство с членом Вечного Совета Осирисом закончилось тем, что вы едва не снесли ему голову прототипом глайдера, влетев в закрытую дверь прямо перед ним?

Кайна закатывает глаза, но улыбается ещё шире. Зал оживляется.

Кайна: Ох, ну почему все спрашивают только об этом? У меня вообще-то докторская степень по эфирной динамике! Я разработала систему стабилизации для ядра «Левиафана»!

Хольгер: Это, безусловно, впечатляет. Но я напомню, что вы влетели в стеклянную дверь. На глайдере. В главном исследовательском холле. И вас поймал личный охранник Осириса, как котёнка.

Зал взрывается хохотом. Кайна краснеет, но смеётся вместе со всеми.

Кайна: Ладно, ладно! Было дело. Но в мою защиту скажу: та дверь была абсолютно неправильно спроектирована. Кто ставит стеклянную дверь в конце длинного коридора? Это провокация!

Дариус: (невозмутимо) Я проверил чертежи «Левиафана». Там нет стеклянных дверей.

Кайна: (поворачиваясь к нему) О, заткнись, Вэлл.

Зал стонет от смеха. Хольгер вытирает выступившие слёзы.

Хольгер: Боже, я уже люблю ваш экипаж. Ладно, давайте серьёзно. Кайна, вы — главный инженер миссии. Объясните нашим зрителям, которые, как и я, в школе прогуливали физику: что именно делает «Левиафан» таким особенным? Почему это не просто ещё одна ракета?

Кайна мгновенно преображается. Её глаза загораются тем самым фанатичным огнём, который Осирис впервые увидел в ней ещё тогда, на месте аварии.

Кайна: Хорошо, давайте на пальцах. Обычная ракета, чтобы вывести на орбиту один килограмм полезного груза, должна сжечь десятки килограммов топлива. Это банальная математика, и она безжалостна. Вы хотите поднять больше — вам нужно ещё больше топлива. Но топливо весит само по себе, и вам нужно топливо, чтобы поднять топливо, и так до бесконечности.

Хольгер: Звучит как финансовая пирамида.

Кайна: (смеётся) Именно! Только эта пирамида ещё и взрывается, если что-то идёт не так. А «Левиафан»… он жульничает. В его сердце находится эфирное ядро. Когда мы подаём на него энергию от ядерного реактора, оно создаёт поле, которое уменьшает массу всего корабля до сотни килограммов. Четыреста пятьдесят тонн — сухой вес «Левиафана» с полной загрузкой — начинают весить легче автомобиля.

Хольгер: То есть вы говорите физике: «Извини, мы сегодня не работаем»?

Кайна: Мы говорим физике: «Сядь, отдохни, мы тут сами разберёмся». И это работает! Жидкостные реактивные двигатели на крыльях нужны нам только для того, чтобы придать импульс почти невесомому кораблю. Топлива требуется в сотни раз меньше, чем для обычной ракеты такого размера. И, что самое важное, мы можем использовать это ядро снова и снова.

Хольгер: (поворачиваясь к Дариусу) Командир, а вы понимаете хотя бы половину из того, что она сейчас сказала?

Дариус: (с каменным лицом) Я понимаю, что если она скажет «надо нажать красную кнопку» — я нажму красную кнопку. Если скажет «не нажимай синюю» — я не прикоснусь к синей. Этого достаточно.

Кайна: (фыркает) Идеальный командир. Всё схватывает на лету.

Хольгер: (отсмеявшись) Ладно, последний вопрос, и он к вам обоим. Через три дня вы сядете в эту машину и полетите туда, где ещё не был ни один айтерри. Что вы сделаете первым делом, когда окажетесь на орбите и увидите Аэтрис под собой?

Повисает короткая пауза. Дариус и Кайна переглядываются.

Дариус: (медленно) Я… я думаю, просто посмотрю. У меня трое детей, Хольгер. Две дочери и сын. Когда я вернусь, они спросят меня, каково это — видеть наш мир целиком. И я хочу найти правильные слова. Не для отчёта. Для них.

Зал затихает. Кто-то из зрителей украдкой смахивает слезу.

Кайна: (мягче, чем обычно) А я… наверное, включу связь с Центром управления и скажу господину Осирису, что дверь в космос тоже была спроектирована неправильно. Слишком узкая. Но мы в неё впихнулись.

Зал взрывается смехом и аплодисментами. Хольгер хохочет, хлопая по столу. Дариус качает головой, но на его лице — тёплая улыбка.

Хольгер: (сквозь смех) Дамы и господа! Командир Дариус Вэлл и Кайна Торн! Увидимся через три дня на старте! Не пропустите, это будет история!

Джаз-бэнд играет финальную мелодию. Камера даёт крупный план смеющихся лиц гостей. Затем — общий план аплодирующего зала. Заставка шоу.

Примечание автора: Я завел свой бусти и там уже лежит восьмая глава: https://boosty.to/irudaru

Mass Effect. Глава 8.

Асмунд умер. Спокойно, от старости. Стоило только первым айтерри выйти в космос, как силы его окончательно покинули.

За свою долгую жизнь я терял очень многих людей. Нередко меня покидали друзья, собственные дети, моя любовь. Но Асмунд был со мною буквально всегда. И я уже смутно помню свое время без него.

В последний вечер мы остались одни. Сильвана, Фрейя, Хальвар — все, кто дежурил у его постели последние дни, — вышли, повинуясь его слабому жесту. Он хотел говорить только со мной. Я сел у изголовья и взял его руку — сухую, лёгкую, почти невесомую.

— Отец, — прошептал он. Его голос был тихим, но ясным. — Каково это — умирать? Что будет после смерти? Встретят ли меня?

Он смотрел на меня своими синими глазами — теми самыми, что я помнил с его детства. В них не было страха. Только доверие. Такое же, как в тот день, когда маленький мальчик на пепелище вложил свою ладонь в мою.

— Прошу, расскажи мне правду. Я всю жизнь был твоим верным сыном. Поделись со мной сокровенным перед тем, как я окончательно уйду.

Я слышал его вопрос и не знал, что ответить. Соврать, что после смерти боги встретят его как героя? Что любящая мать Аэтра гордится им? Нет. Слишком дорог мне стал Асмунд, чтобы обмануть его в столь важном.

— Я столько раз умирал, — сказал я, — что для меня это перестало быть чем-то особенным. Я просто в один момент засыпал, чтобы затем медленно всё вспоминать заново, когда хоть чуть-чуть подрасту.

Он слушал не перебивая. Его пальцы чуть сжали мою ладонь.

— Видел ли я когда-нибудь богов? Нет, сын мой. Все те боги, что придумала наша раса, вряд ли существуют. Но кое-что я знаю. И скоро узнаешь ты.

Я замолчал, подбирая слова. Закат за окном потемнел. Первые звёзды проступили на небе — те самые, к которым он так мечтал добраться. И которые теперь навсегда останутся его памятником.

— Запомни, Асмунд. Тьма не пуста. В ней есть сила. И каждая мысль, которую ты приносишь с собой, каждая мечта и каждое действие, совершённое в жизни, — всё это имеет там вес. Я не знаю, что ждёт тебя, потому что ты не я. Но я знаю: тебе есть что принести с собой. Твои мысли. Твои мечты. Твои дела. Всё это — с тобой. И этого достаточно. Этого более чем достаточно. Ты проснёшься. Где и когда — не знаю. Но ты проснёшься. Это я тебе обещаю.

Он долго молчал. Его глаза, всё ещё ясные, смотрели куда-то сквозь потолок, сквозь шпили дворца, сквозь само небо. Потом он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я помнил с его детства. Открытой, доверчивой, немного растерянной. Как будто он всё ещё не верил, что заслуживает всего этого.

— Спасибо, отец, — сказал он.

Его пальцы, сжимавшие мою ладонь, медленно разжались.

— Присмотри за нами. Мы ведь ещё такие дети.

И он умер.

О смерти было объявлено по всей планете.

Я прожил больше двух с половиной тысяч лет и видел, как умирали великие правители, основатели династий и целые поколения. Но то, что началось после смерти Асмунда, не шло ни в какое сравнение. Для народа он был не просто главой Совета, не просто сильнейшим из Вечных. Он был ближайшим к богу существом из всех, кто когда-либо ходил по Аэтрису. Тем, кто говорил от лица Совета и тем, кто вёл их от войны к миру, от раздробленности к единству, от земли к звёздам. И теперь его вмиг не стало.

Люди были искренне безутешны.

Траур объявили по всему миру, во всех городах и деревнях, на всех континентах. По обычаю айтерри, цвет скорби — белый. Не чёрный. Смерть для нас — возвращение к свету Аэтры, и провожать умершего во тьме означало бы пожелать ему заблудиться на пути к солнцу. Поэтому в дни траура улицы выглядят так, будто выпал снег. Белые одежды на жрецах и тех, кто потерял близких. А поскольку Асмунд был близок каждому, в белое оделся весь мир.

Для обычного Благословленного траур длится три дня. Для Вечного — девять. Для Асмунда Совет объявил двадцать семь дней — трижды по девять. Всё это время запрещены громкая музыка, фейерверки, публичные празднества. Театры и арены закрыты. Работает только жизненно необходимое. Каждый вечер, когда Аэтра уходит за горизонт, айтерри зажигают маленькие огни — свечи, лампады — и выставляют их на подоконники. Считается, что свет этих огней помогает душе умершего найти путь к матери-звезде.

Во всех храмах шли непрерывные службы. Жрецы сменяли друг друга круглосуточно, читая гимны Светочу — те самые, что когда-то сложили в честь Аэлларина, но теперь пели для всех, кто уходит к Аэтре. Для Асмунда службы шли в каждом храме на каждом континенте. Даже в маленьких придорожных святилищах, где не было постоянных жрецов, люди собирались сами и пели так, как умели. Люди говорили, что слышат это пение, пролетая над восточным континентом, — тысячи голосов, доносящихся снизу, как гул далёкого моря.

Тело Асмунда, согласно традиции всех Благословленных, надлежало сжечь. Обычай этот уходил корнями в глубочайшую древность. Считалось, что Благословленный, чьё тело не предано огню, не уходит к Аэтре. Его душа застревает в мёртвой плоти и со временем перерождается в голодного духа — «неупокоенного», как называли их предки. Сожжение очищало тело, освобождало душу и отправляло её прямиком к матери-звезде.

Но для Асмунда простого погребального костра было недостаточно. Слишком много он значил. Слишком велик был его дар и слишком долгой была его жизнь. Было принято решение отправить тело Асмунда в объятия самой Аэтры. В то самое солнце, которое он всю жизнь называл матерью, а в смерти решил назвать могилой.

Задача, скажем прямо, была в высшей степени нетривиальной.

Любой, кто хоть немного разбирается в небесной механике, знает: упасть на солнце гораздо труднее, чем улететь из системы навсегда. Аэтрис движется по орбите со скоростью около тридцати километров в секунду. Чтобы капсула с телом упала на Аэтру, а не осталась кружить вечным памятником где-то между планетами, эту скорость нужно погасить почти до нуля. Требуемая энергия колоссальна. Требуемые расчёты заставляли падать с ног не одну сотню учёных из СГП.

В жертву было решено принести один из пяти построенных «Левиафанов».

Это решение далось нелегко. Каждый «Левиафан» стоил целое состояние, и флот только начал расти. Но другого способа не было. На борт корабля доставили герметичную капсулу с телом Асмунда. Весь остальной полезный объём заняло топливо. Ни научного оборудования, ни пассажирских кресел — только баки, трубопроводы и двигатели. Даже с эфирным ядром, снижающим массу в сотни раз, кораблю предстояло погасить чудовищную орбитальную скорость, и одним лишь облегчением тут было не обойтись. Корабль, созданный для того, чтобы выводить грузы на орбиту и обратно, в свой последний полёт стал погребальной ладьёй.

План, разработанный астрофизиками СГП, был элегантен.

Сначала «Левиафан» должен был отправиться не к солнцу, а прочь от него — к Скальду, газовому гиганту, чья масса и гравитация уступали только самой Аэтре. Используя гравитационное поле Скальда, корабль должен был погасить часть орбитальной скорости и изменить траекторию, направившись к Пирре — ближайшей к солнцу планете, раскалённому каменистому шару, чья орбита пролегала глубоко внутри системы.

У Пирры корабль должен был совершить серию гравитационных манёвров — не один, не два, а столько, сколько потребуется, чтобы окончательно сбросить скорость. С каждым витком его орбита будет становиться всё более вытянутой, а перигелий — всё ближе к огненной короне Аэтры. Где-то на третьем или четвёртом витке перигелий окажется внутри звезды. И тогда капсула с телом человека, который вывел айтерри в космос, войдёт в вечный огонь и станет его частью.

Общее время полёта — от полутора до двух лет.

К тому моменту, когда капсула достигнет внешних слоёв Аэтры, температура вокруг неё превысит пять тысяч градусов. Она сгорит быстро и беззвучно — просто перестанет существовать, растворившись в огне, которым звезда дышит уже миллиарды лет. Жрецы потом назовут это «возвращением сына к матери».

Смерть Асмунда также запустила огромное число цепочек событий.

Я знал это заранее. Мы готовились к этому дню больше ста лет. И всё же, когда час пробил, я почувствовал, как дрогнули весы. Асмунд был не просто первым среди Вечных. Он был тем правителем, которого — пусть и негласно — считали лидером всей расы. Именно он выступал за основные реформы. Именно его имя связывали с большинством объединяющих инициатив. Именно он, по мнению Великих Домов, был автором Кодекса Войны, Совета по Глобальным Проектам и ещё дюжины законов, ограничивавших их свободу. Они не знали, что автором был я. Для них Асмунд был хозяином Валинора — и они во многом не ошибались.

Одновременно он возглавлял мощный блок из пяти Вечных, контролируя большинство в Совете. В той или иной степени ему подчинялись десяток Великих Домов. Он был мудр, силен и харизматичен. И теперь его не стало.

Великие Дома почувствовали запах крови.

Я видел это по донесениям Теней. В особняках и штаб-квартирах зазвучали осторожные разговоры. Сперва — соболезнования. Потом — намёки. Потом — откровенные планы. Власть Совета ослабла. Асмунд мёртв. Остальные Вечные — либо стары, либо неопытны, либо не интересуются большой политикой. Момент для удара казался идеальным. Совет всегда придерживался единого курса и никогда не демонстрировал разногласий — но теперь, без Асмунда, это единство дало трещину.

Они ошибались.

Мы пустили слух. Глупый слух. Нелепый. Якобы Асмунда убили. Заговор Великих Домов, которые жаждали его смерти и наконец-то добились своего. Глупость, разумеется. Подождать двадцать, пятьдесят, сто лет до его естественной смерти был готов любой. Что они, собственно, и делали. Но слух есть слух. Он не требует доказательств — лишь чтобы его повторяли.

А мы повторяли. Через подставных журналистов. Через анонимные памфлеты. Через шёпот в коридорах Эльдарина. И пока Дома спорили, кто именно из них якобы организовал убийство, пока пытались доказать непричастность — свою и друг друга — и лихорадочно слали клятвы лояльности Совету, мы действовали.

Три главы. Три самых неуступчивых, амбициозных и опасных. Первый годами лоббировал снятие ограничений Кодекса Войны и грезил о частной армии из одаренных. Второй тайно готовил союз против Пламени Аэтры, рассчитывая, что без Асмунда орден развалится. Третий слишком активно пытался построить собственный космический флот в обход СГП. Все трое умерли в течение месяца. Несчастные случаи. Сердечный приступ. Авария на личном шаттле, потерявшем герметичность. Никто не поверил, что это совпадение. Но доказательств не было.

И этого хватило. Остальные поняли: Совет не ослаб, он лишь сменил руку. И рука эта бьёт не слабее прежней.

Через два месяца всё вернулось на круги своя. Великие Дома делали вид, что абсолютно независимы, действуют исключительно в своих интересах и вообще не боятся Совета. А мы, в свою очередь, делали вид, что всё именно так и обстоит. Пушистые, мягкие арбитры, которые просто следят за соблюдением правил. Эта игра устраивала всех. Она работала при Асмунде — продолжила работать и без него.

Главой Верховного Совета стала Сильвана.

Идеальный выбор. Для Домов она — «своя», глава одного из богатейших родов, Железная Леди, понимающая экономику и не склонная к излишней жестокости. Для Совета — верная ученица Асмунда, моя жена, Вечная, прошедшая через сотни лет управления. Никто не мог оспорить её кандидатуру, не бросив вызов одновременно и Совету Вечных, и Великим Домам.

Она справилась блестяще. После её назначения я не зафиксировал ни одной попытки сколотить против неё коалицию. Ни одного демарша. Ни одного ультиматума. Великие Дома притихли и заняли выжидательную позицию. Для политика её уровня это было равносильно овациям.

Ну а мне пора готовиться к собственной смерти.

Каких-то пятьдесят лет — и я снова отправлюсь на перерождение. Эта жизнь затянулась. Пятьсот пятьдесят лет — чудовищно долго по сравнению с любой другой. Я устал. Но это была хорошая жизнь. Асмунд ушёл. Сильвана правит. Валинор стоит. Космос открыт.

Теперь нужно успеть закончить начатое, чтобы в следующей жизни не начинать с нуля. Чтобы просто подхватить нить, которую я сам себе оставил.

Интерлюдия: Дом Таэллин

Кайран Таэллин ненавидел Совет с детства.

Ненавидел их кресла из белого камня, их размеренные голоса, их вежливые улыбки, за которыми пряталось безразличие существ, проживших по тысяче лет и давно забывших, каково это — бояться. Ненавидел их манеру ронять слова так, будто каждое — драгоценность. Ненавидел сам воздух зала заседаний — сухой, холодный, пахнущий пылью и временем.

Но больше всего он ненавидел своего отца, когда тот стоял перед Советом и кланялся.

— Почему? — спрашивал Кайран, ещё мальчишкой. — Почему ты перед ними прогибаешься? У нас флот. У нас деньги. Мы можем купить половину континента. А ты благодаришь их за «мудрое решение»?

Отец вздыхал и трепал его по волосам:

— Потому что они сильнее, запомни, сын, каждый из Вечных способен сравнять город с землей. Как бы смертные его ни защищали. И у каждого из них больше денег, чем у почти любого Великого Дома. И пока Совет держит нас в кулаке, мы будем кланяться. Привыкай.

Кайран привык. Но не к покорности — к притворству. Он научился улыбаться, когда хотелось плюнуть. Научился говорить «для меня честь», когда в мыслях было «чтоб ты сдох». Научился кланяться ровно настолько, насколько требовал этикет — ни на миллиметр глубже. И на каждом заседании, стоя перед этими бессмертными тварями, он повторял про себя одну и ту же фразу: «Ничего. Придёт время».

Когда отец умер и Дом Таэллин перешёл в его руки, Кайран продолжил играть свою роль. На Совете он был само почтение. Вежливый, исполнительный, «один из самых перспективных молодых глав», как выразился однажды Асмунд. Кайран тогда склонил голову, благодаря за похвалу, а про себя процедил: «Ты даже не представляешь, старик, насколько я перспективный».

Когда Осирис продавливал создание СГП, Кайран встал и первым после Феррона объявил о взносе. Восемьдесят миллиардов — сумма, от которой у других вытянулись лица. Он бросил её как подачку. И улыбнулся. «Во имя общего будущего», — сказал он. В мыслях же было: «Подавитесь. Я верну каждый талант с процентами, когда придёт время».

Пока другие Дома грызлись за долю в космической программе, пока лизали сапоги Совету в надежде на преференции, Кайран смотрел в другую сторону. Вглубь. В самое сердце того, что они нашли. Все твердили о гравитации, о двигателях. Совет грезил о дальнем космосе, о звёздах, о великом предназначении расы — красивые сказки для дураков. Он думал: что ещё может эта штука? Что ещё вы проглядели, старые маразматики, пока пялились в небо?

Ответ пришёл, когда его главный учёный — сухой, седой Смертный по имени Ольсен — вошёл в кабинет, прижимая к груди папку с распечатками. Вид у него был взъерошенный — галстук съехал набок, рукав пиджака испачкан чем-то похожим на машинное масло. Он явно не спал.

— Ольсен. — Кайран поднял руку, останавливая поток слов. — Сядь. Выдохни. И доложи по порядку.

Учёный сел. Сделал глубокий вдох. Раскрыл папку.

— Помните аномалию на графиках третьего ядра? Когда мы подавали переменный ток на частоте четыреста мегагерц, и телеметрия показывала странные скачки?

— Помню. Ты сказал, что это помехи.

— Это были не помехи. — Ольсен пододвинул распечатку. — Кристаллическая решётка эфира при определённой частоте входит в резонанс. Её колебания порождают гравитационную волну. Но она не расходится — она застывает. Стоячая волна. Как звук в органной трубе. Мы проверили на всех десяти ядрах. Эффект стабилен. Частота разная для каждого размера, но принцип один. Вокруг ядра образуется... поле.

— И что это значит? — спросил он тихо. — На практике.

Ольсен сглотнул.

— Это значит, господин Таэллин, что мы можем создать барьер. Настоящий силовой щит. Если частота подобрана правильно, стоячая волна не пропускает ничего, что движется быстрее определённой скорости. Пули, осколки, снаряды — всё, что представляет угрозу в бою, просто... застревает в поле.

В кабинете повисла тишина. Кайран медленно откинулся в кресле. Его губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое.

— Сколько времени нужно, чтобы собрать рабочий прототип?

— С вашим финансированием? — Ольсен поправил очки. — Три месяца. Может, два.

— Два месяца. И ты лично отвечаешь за проект. Провалишься, — умрешь.

Ольсен побледнел, но кивнул. Он знал: Кайран не шутит.

Лаборатория работала два месяца. Двое техников погибли при испытаниях — стоячая волна резонировала не в ту фазу, и их размазало по стенам. Кайран даже не запомнил их имён. Смертные гибнут. На то они и Смертные.

И вот настал день финальных испытаний.

Он стоял за защитным стеклом полигона. Техники устанавливали эфирное ядро в центре испытательного стенда. Вокруг ядра, на расстоянии трёх метров, очертили круг. Внутрь, согласно протоколу, должны были поместить манекен.

— Не надо манекен, — сказал Кайран.

Техники замерли. Ольсен, стоявший рядом с планшетом, медленно поднял глаза.

— Господин Таэллин?

— Ты утверждаешь, что барьер работает? Так проверим его на тебе. И если ты ошибся — ты умрёшь. А если прав — докажешь, что даже Смертный может быть полезен. Вставай в круг.

Ольсен побледнел. Снял очки, аккуратно сложил их на стол. Кивнул. И вошёл.

Барьер активировали. Воздух вокруг учёного едва заметно задрожал — как над раскалённым асфальтом в летний полдень. Стоячая волна встала на место.

— Огонь, — скомандовал Кайран.

С десяти метров, из новейшего порохового автомата, в Ольсена разрядили полную обойму. Тридцать пуль. Грохот выстрелов заметался по полигону. Гильзы звенели по бетону.

Когда дым рассеялся, Ольсен стоял. Живой. Бледный, дрожащий, но живой. Вокруг него, на земле, застыли сплющенные пули — одни висели прямо в барьере, другие отлетели рикошетом и валялись на бетоне.

Тишина длилась несколько секунд. Потом Кайран улыбнулся — впервые по-настоящему. Не дежурной улыбкой для Совета. Настоящей.

— Молодец, Ольсен. Хвалю.

Учёный рухнул на колени. Кто-то из техников бросился к нему с водой. Кайран не двинулся с места. Он смотрел на сплющенные пули, на дрожащий воздух вокруг ядра, на свой новый щит — и думал о том, что только что стал обладателем технологии, которой нет ни у кого в мире.

Когда Ольсена привели в чувство, Кайран подошёл ближе.

— Усиль щиты, — бросил он. — Справишься — дам на воспитание Благословленного. Сможешь основать свой Дом. Цени это.

Ольсен поднял глаза. В них плескался страх.

— И да, Ольсен. В следующий раз в тебя выстрелят из танка. Хотя нет. Ты слишком ценный ресурс. Там встанет твоя жена.

Новость о том, что Дом Таэллин создал работающий силовой барьер, вызвала целый фурор.

Совет, разумеется, попытался сделать вид, что всё идёт по плану. Сильвана выслушала мой доклад с непроницаемым лицом, поблагодарила за «выдающийся вклад в общее дело» и немедленно предложила оформить разработку как новый проект в рамках СГП. Я не возражал. Я знал, что они попытаются прибрать технологию к рукам. На её месте я поступил бы так же.

Пришлось поделиться. Двадцать три процента акций новосозданной компании «ГравТех» ушли в управление СГП — таковы были условия вхождения в общую программу, и торговаться здесь было бессмысленно. Ещё пять распылили среди миноритарных инвесторов, чтобы соблюсти видимость открытости и заткнуть особо ретивых. Но семьдесят два процента остались в руках Дома Таэллин и моих вассальных Домов. Что бы ни думал Совет, технология принадлежала мне, и они это знали.

Дальше всё завертелось быстро.

Первым заказчиком, ещё до того, как новость разлетелась по всем каналам, стало Пламя Аэтры. Осирис, разумеется, всё понял мгновенно. Он прислал не запрос — он прислал требование. Партия корабельных барьеров для транспортов ордена, на особых условиях, с приоритетной поставкой. Я не спорил. С Пламенем лучше дружить — по крайней мере, пока. К тому же их заказ стал лучшей рекламой, какую только можно было придумать.

Едва стало известно, что элита Совета ставит щиты на свои транспорты, как остальные выстроились в очередь. Дом Феррон, скрепя зубами, купил лицензию на установку барьеров на свои танки. Пришлось дать им скидку — старые конкуренты, но ссориться с главным моим поставщиком бронетехники было бы глупо. Дом Кетон, владевший собственным флотом, заказал щиты для своих эсминцев. Дом Вэльд — для патрульных катеров, охранявших их подводные кабельные магистрали. Дом Альтис, разумеется, взял партию для авиации — их штурмовики и дирижабли теперь прикрывали самые уязвимые узлы.

Отдельной строкой шли заказы на «Молнии». Лёгкие орбитальные транспорты, выводившие спутники на низкую орбиту, были беззащитны перед космическим мусором. Один-единственный обломок, летящий на скорости в несколько километров в секунду, мог превратить аппарат в облако щепок. Щит решал эту проблему. СГП забрало почти все свободные мощности на месяцы вперёд.

Очень скоро я перестал улыбаться. Заказов было столько, что производство не справлялось. Даже после расширения цехов, даже после запуска второй и третьей смены. Очередь на поставки растянулась на годы. Потом — на десятилетия. «ГравТех» физически не мог обеспечить всех, и это породило совершенно новый рынок: Дома перепродавали друг другу места в очереди за бешеные деньги. Квоты на щиты стали валютой. За одно место в первой сотне давали столько, сколько стоил средний завод. Я смотрел на это и думал: вот она, настоящая власть, что дается не силой или деньгами, она даётся дефицитом.

Работа над персональными щитами пока велась, но здесь мы упёрлись в ограничения, которые невозможно было обойти. Даже самый слабый противопульный барьер требовал энергии. Много энергии. Двадцатикилограммовый аккумулятор плюс пятикилограммовый блок частотной модуляции — вот что должен был таскать на себе пехотинец, чтобы получить защиту от одной обоймы. Блок модуляции — или, как его уже прозвали инженеры, «резонатор» — отвечал за точную подстройку частоты переменного тока под конкретное эфирное ядро. Малейший сдвиг — и стоячая волна либо не вставала вовсе, либо резонировала не в ту фазу. А что бывает в таких случаях, мне уже продемонстрировали двое покойных техников. Так что о пехотных щитах пока можно было только мечтать.

Но танк — совсем другое дело.

Танку плевать на лишнюю тонну. Тяжёлый штурмовой танк «Гром-4», гордость Дома Феррон, весил шестьдесят тонн и стоил четыре миллиона талантов. После установки эфирного барьера его цена подскакивала до двадцати миллионов — пятикратное увеличение. Но военные не колебались. Потому что вовремя включённый щит защищал машину от почти любого калибра противника. Снаряд, который раньше пробивал броню и убивал экипаж, теперь просто детонировал о защитное поле. Я видел запись испытаний: «Гром» стоял под обстрелом из трёх орудий, и ни один снаряд не достиг брони. Красивое зрелище.

У щита были свои недостатки. Его невозможно держать включённым постоянно — перегрев эмиттера и расход энергии делали это нецелесообразным. Механик-водитель или командир должен был включить барьер за секунды до попадания, и в этом заключалось искусство: поймать момент между выстрелом противника и ударом. Противотанковые мины, подрывающиеся под днищем, щит пока не держал — слишком близко, слишком медленно, пороговая скорость не достигалась. А слишком интенсивная нагрузка — например, залп из нескольких орудий сразу — перегружала эфирное ядро. Стоячая волна схлопывалась, статический заряд, накопленный в кристаллической решётке, высвобождался одномоментно, и автоматика отключала систему, спасая экипаж от электрического разряда.

Но даже с этими ограничениями всё изменилось.

Стратегия войны, которую знали столетиями — манёвр, огонь, прорыв, — устарела в один день. Теперь каждому генералу приходилось думать о том, есть ли у противника щиты. И если есть — как их обойти. Перегрузить массированным огнём? Ударить с близкой дистанции, пока барьер не активирован? Всё это требовало новой тактики, новой техники, нового мышления.

А пока генералы ломали головы над доктринами, я сидел в своём кабинете, смотрел на столбики отчётов и думал о том, что Дом Таэллин только что изменил баланс сил на планете.

Когда-то отец говорил мне, что Совет непобедим, потому что у них есть дар. Теперь у нас есть щит. Конечно, один щит не сделает меня равным Вечному — они прожили тысячелетия, их дар отточен до немыслимого совершенства, и я не настолько наивен, чтобы думать, будто какая-то технология сравняет нас. Но это и не нужно. Достаточно того, что теперь у меня есть то, чего нет у них. И это только начало.

***

Как бы я ни боялся нашей будущей встречи с инопланетянами, я уже давно понял: рано или поздно она случится. Вариант «сидеть тихо и не высовываться», удерживая планету от экспансии, я даже не рассматривал. Это путь в никуда. Если не мы встретимся с ними, то они встретятся с Аэтрисом. И чем раньше это произойдёт, тем хуже мы будем готовы. Поэтому я всеми силами поддерживал космическую программу, даже когда это шло вразрез с моими личными интересами.

Да, не все технологии мне удалось прибрать к рукам. Щиты Таэллина — это мой большой просчёт. Тени проморгали разработку, и теперь Кайран держит рынок за горло, а я вынужден улыбаться ему на заседаниях и делать вид, что всё идёт по плану. Но многое другое мне удалось. И в первую очередь — удешевление производства эфира.

Месторождение нашли в пустыне. На другом континенте, в самом сердце Великой Соли, где не росло ничего и не жил никто, кроме скорпионов и ветра. Геологоразведочная партия Дома Рэйвен — небольшого, но амбициозного Дома, специализировавшегося на поиске полезных ископаемых в местах, куда никто больше не совался, — наткнулась на аномалию. Глубинный разлом под песчаником, заполненный породой с аномально высокой концентрацией нулевого элемента. Не жалкие крупицы, которые приходилось выскребать из тонн пустой породы, а щедрые вкрапления — по несколько граммов на кубометр. Место назвали Гнездом — за круглую форму разлома и за то, что эфирные жилы расходились от центра, как трещины в яичной скорлупе.

Дом Рэйвен никогда не входил в число Великих. Они были из Средних — достаточно богатые, чтобы выжить, но недостаточно влиятельные, чтобы диктовать условия. Их специализацией была геологоразведка в экстремальных условиях, и они веками зарабатывали тем, что находили ресурсы там, где другие не искали. Но в этот раз они нашли то, что не могли удержать сами. Месторождение такого масштаба означало, что Рэйвен либо продаст права, либо будет раздавлен. Они выбрали первое — и обратились ко мне.

Я заплатил щедро. Права на Гнездо перешли под контроль СГП, а Дом Рэйвен получил место в совете директоров и процент с добычи, который сделал их богаче, чем они могли мечтать. Умные люди. Они поняли, что лучше иметь малый кусок от большого пирога, чем быть съеденными вместе с пирогом.

На Гнезде развернули огромный добывающий комплекс. Посреди пустыни, в сотнях километров от ближайшего города, вырос целый промышленный анклав — шахты, буровые вышки, обогатительные фабрики и жилые модули для персонала. Воду везли цистернами, энергию давали автономные реакторы. Работали там в основном смертные — подписывали контракты на несколько лет и уезжали в пески, потому что платили больше, чем можно было заработать где-либо ещё.

Результат превзошёл все ожидания. Если раньше миллилитр эфира в лабораторных условиях обходился в десять миллионов талантов, то теперь — в сотню тысяч. В сто раз дешевле. Эфир всё ещё оставался дорогим продуктом, но уже не сказочно недоступным. И это изменило всё.

Удешевление эфира запустило цепную реакцию. «ГравТех» Кайрана смог нарастить производство щитов. «Молнии» и «Циклопы» перестали быть штучным товаром и пошли в серию. А на орбите тем временем росла «Колыбель».

Так мы назвали нашу орбитальную станцию. Я настоял на том, чтобы она не была похожа на те жестянки, что рисовали в первых проектах. Никаких цилиндров, никаких труб, никаких «научных сараев», как я их называл на заседаниях. Если мы строим форпост — он должен выглядеть как форпост. Не просто местом для работы, а символом. Тем, что увидят наши дети. И тем, что увидят гости, если они когда-нибудь сюда доберутся.

Она имела форму алмаза — точнее, двухсотметрового октаэдра, собранного из композитных панелей и усиленного титановыми балками. Огромная, сверкающая в лучах Аэтры конструкция, медленно вращающаяся на орбите. Издали она действительно напоминала драгоценный камень. Вблизи же были видны ряды щитовых эмиттеров, стыковочные узлы, антенны связи и панорамные иллюминаторы, за которыми угадывались огни жилых отсеков.

Щиты работали круглосуточно. Реактор мощностью в пятьсот мегаватт питал исключительно барьеры. Десятки эмиттеров, разбросанных по всей поверхности, создавали многослойную стоячую волну, способную держать удар микрометеорита, обломка спутника или, теоретически, даже целенаправленное попадание ракеты. Проверять, к счастью, пока не пришлось.

Но «Колыбель» была не только крепостью и лабораторией. Она была ещё и отелем. Возможно, самым дорогим отелем в истории. Каждый день сюда прилетали десятки айтерри — богатые бездельники из Великих Домов, промышленники, молодожёны, журналисты. Билеты стоили бешеных денег и были расписаны на годы вперёд. Главной забавой были полёты в открытом космосе — несколько часов за пределами станции, в лёгком скафандре, с опытным инструктором. Ты висишь в пустоте, держишься за поручень и смотришь на Аэтрис, раскинувшийся под тобой. Говорят, это стоит каждого таланта.

Врачи не рекомендовали задерживаться на станции дольше двух недель. Невесомость разрушала кости, ослабляла мышцы, смещала жидкости в организме. Смертные страдали сильнее Благословленных, но даже маги после месяца на орбите возвращались вниз с трудом. Разработка искусственной гравитации велась активно — эфирные ядра в теории могли создавать постоянное поле тяготения внутри отдельных отсеков, но пока это требовало слишком много энергии и слишком тонкой настройки резонаторов. Таэллин обещал решить эту проблему. Я не торопил. Всему своё время.

Тем временем на орбитальных верфях «Колыбели» заложили новый тип корабля. Если восьмидесятиметровый «Левиафан» был большой, но неповоротливой рабочей лошадкой, способной таскать грузы на орбиту и обратно, то новый аппарат при своих ста метрах длины являлся уже настоящим межпланетным кораблём. Мы назвали его «Первопроходец».

Полезная грузоподъёмность у него была минимальной. Всё полезное пространство занял мощнейший реактор, какой только можно было впихнуть в этот объём, — газофазный, на быстрых нейтронах, с прямым преобразованием энергии. Остальное место отводилось на корабельный щит, эфирное ядро и систему ускорительных колец, что разгоняли рабочее вещество до субсветовых скоростей и выбрасывали его из сопла ослепительной струёй. Это был уже не химический двигатель, не эфирно-гравитационный манёвр, а нечто третье — гибрид технологий, родившийся из дешёвого эфира и накопленного опыта.

В итоге из всего стометрового корабля на долю экипажа оставалось лишь пространство размером с двухкомнатную квартиру да центр управления. Никаких пассажирских кают, никаких грузовых трюмов, никакого комфорта. Четыре человека — командир, пилот, инженер, связист. Всё остальное — машина.

Но эта машина могла то, чего не мог ни один другой корабль нашего флота. «Первопроходец» мог спокойно летать по всей системе — от Внутреннего пояса до дальних ледяных спутников. Мог садиться на малые тела — астероиды, луны, карликовые планеты, — используя эфирное ядро для компенсации гравитации и субсветовые двигатели для точного манёвра. Мог нести на борту десантную группу Пламени Аэтры или научную экспедицию. Мог, в конце концов, просто висеть в пустоте неделями, сканируя пространство своими сенсорами.

Общая масса корабля — тысяча тонн — не была рассчитана на посадку на Аэтрис. «Первопроходец» с самого начала проектировался как чисто космический аппарат. Он рождался на орбите, жил в пустоте и, если придёт срок, должен был умереть там же. Его корпус никогда не касался поверхности планеты. Он стал первым кораблём, полностью собранным на верфях «Колыбели», — и это был символ. Мы перестали быть расой, привязанной к земле. Отныне наши корабли рождались в небе.

С постройкой «Первопроходца» всё изменилось. То, что раньше занимало месяцы, теперь занимало дни. То, что требовало сложных гравитационных манёвров и запутанных траекторий, теперь решалось прямым перелётом. Корабль летел туда, куда мы хотели, а не туда, куда позволяла небесная механика.

Вот сколько времени занимал путь от Аэтриса на «Первопроходце»:

До Пирры — пять дней. До Внутреннего пояса — три дня. До Скальда — две недели. До Внешнего пояса, где висели ледяные планетоиды Геката, Морос и Кер, — месяц. До Хиона — полтора. Дальше пока не летали, но расчёты показывали: Эреб — три месяца, Тартар — четыре с половиной.

Это было катастрофически быстро по сравнению с тем, что мы имели раньше. Первые зонды ползли до Скальда годами. Теперь туда можно было отправить экспедицию и вернуть обратно за месяц. Исследовательская деятельность взорвалась. Геологи требовали образцов с Мороса — подповерхностный океан не давал им спать. Биологи грезили о Гекате — её тонкая атмосфера была уникальна для такого маленького тела.

Пока всё это было общепланетарным. СГП координировал исследования, распределял гранты, снаряжал экспедиции. Но я уже видел, как меняется ветер. Корпорации посматривали на «Первопроходец» и прикидывали: а не купить ли свой?

Пока это было невозможно. Не из-за денег — несколько миллиардов талантов Великие Дома могли выделить без особых проблем. Тот же Кайран Таэллин, уверен, уже прикидывал, сколько «ГравТех» мог бы заработать на собственной экспедиции к Керу. Но купить «Первопроходец» было нельзя. Никто их не продавал. Все построенные корабли принадлежали СГП и работали на общую программу. А главное — ни один Дом не мог построить такой корабль самостоятельно. Не было верфей. Не было технологий. Не было специалистов. Всё это находилось в руках Совета — на «Колыбели», в Вэль-Тарине, в закрытых лабораториях СГП. Даже «ГравТех» Кайрана, при всех его амбициях, не мог просто взять и собрать субсветовой ускоритель. Для этого требовалась кооперация десятков производственных цепочек, которые контролировал Совет.

Так что пока Домам оставалось только ждать, завидовать, копить деньги. А мы тем временем продолжали строить.

Первой крупной станцией за пределами орбиты Аэтриса стала заправочная платформа на орбите Скальда. Мы назвали её «Сифон» — название не слишком поэтичное, но точно отражавшее суть.

Скальд был газовым гигантом в полтора раза крупнее Юпитера, и его атмосфера на треть состояла из гелия-3 — того самого изотопа, который мы впервые обнаружили в реакторе пришельцев. Теперь он требовался нашим собственным термоядерным реакторам. «Сифон» должен был стать первой в истории айтерри станцией, добывающей топливо прямо из атмосферы планеты-гиганта.

Конструктивно она напоминала гриб, повисший над бездной. Верхняя часть — жилые и технические модули, щитовые эмиттеры, стыковочные узлы для кораблей. Нижняя — длинная, в двадцать километров, углепластиковая нить с атмосферным зондом на конце. Зонд нырял в верхние слои Скальда, где температура ещё не достигала критических значений, раскрывал створки компрессоров и засасывал газ. Гелий-3 отделялся от водорода и метана прямо на борту, сжимался до жидкого состояния и закачивался в криогенные баки. Раз в несколько недель приходил «Первопроходец», забирал топливо и уходил обратно — к Аэтрису, к «Колыбели», к другим станциям.

Экипаж «Сифона» состоял из двенадцати человек. Четверо Благословленных — командир, пилот, инженер-эфирщик и специалист по двигателям. Остальные — Смертные. Контракт на «Сифоне» был одним из самых высокооплачиваемых в системе и одновременно одним из самых опасных. Нить, уходящая в атмосферу газового гиганта, постоянно испытывала чудовищные нагрузки. Ветры на Скальде достигали тысячи километров в час. Щиты держали, но автоматика иногда сбоила. Однажды зонд едва не оторвался — нить выдержала чудом. После этого «Сифон» перевели на сокращённый режим забора и усилили барьеры.

Но оно того стоило. С появлением «Сифона» наши корабли перестали зависеть от поставок топлива с Аэтриса. «Первопроходцы» могли заправляться прямо на внешних рубежах и лететь дальше — к Внешнему поясу, к Хиону, к Тартару. Радиус нашей экспансии вырос вдвое.

Следующей стала исследовательская станция на орбите Мороса.

Морос был одним из трёх крупных планетоидов Внешнего пояса. Ледяной шар диаметром около двух тысяч восьмисот километров, покрытый трещинами, разломами и следами древней геологической активности. Ещё первые зонды показали: под корой льда, толщиной в десятки километров, скрывается океан. Жидкая вода. Солёная, тёмная, нагретая теплом недр. Никто не знал, есть ли там жизнь — но сама возможность этого сводила учёных с ума.

Станцию назвали «Глубина». Она была меньше «Сифона» — всего на восемь человек постоянного экипажа, — но оснащена лучшим научным оборудованием, какое только мог дать СГП. Лабораторный модуль, буровая установка, телескопы, сенсоры. Главным инструментом был автоматический зонд «Игла», способный прожечь себе путь сквозь лёд на нагревателе и спуститься в океан. Первая «Игла» ушла под лёд через месяц после открытия станции и передавала данные около трёх суток, прежде чем давление раздавило её корпус.

То, что она успела передать, заставило биологов поперхнуться. В пробах воды обнаружились сложные органические молекулы. Не жизнь — но шаг к ней. Вторая «Игла» пошла глубже и зафиксировала кое-что ещё: хемосинтез. На дне океана, вокруг гидротермальных источников, существовали целые колонии микроорганизмов, питавшихся не светом, а химической энергией минералов. Первая внеземная жизнь, найденная айтерри.

Параллельно со всем этим мы развернули на дальних рубежах систему раннего обнаружения. Два десятка беспилотных телескопов, разбросанных по самым окраинам системы — за орбитой Тартара, в облаке Оорта, в пустоте между планетами. Мы назвали проект «Глаза Аэтры».

Каждый телескоп был автономным аппаратом размером с грузовик, оснащённым собственным эфирным ядром для стабилизации и маломощным ионным двигателем для коррекции орбиты. Они висели в темноте, всматриваясь в межзвёздное пространство, и передавали данные на «Колыбель» через цепочку ретрансляторов. Если в систему войдёт что-то крупнее песчинки — мы узнаем об этом.

Двадцать телескопов на всю систему — это было катастрофически мало. Я понимал это. Военные понимали. Совет понимал. Но даже так мы видели больше, чем когда-либо раньше. И число «Глаз» будет только расти. Я уже заложил в бюджет следующего года расширение сети до полусотни. А потом — до сотни. А потом — сколько потребуется.

Если кто-то придёт к нам из-за звёзд, я хочу встретить их не с закрытыми глазами. Двадцать глаз — это мало. Но это лучше, чем ничего.

Но по-настоящему тихо в зале Совета стало не после Мороса, а после того, как поисковые зонды завершили картографирование Внутреннего пояса и передали данные по одному конкретному астероиду.

Он был огромен. Пятьсот километров в диаметре — не просто астероид, а настоящий планетоид, один из крупнейших объектов пояса. Мы знали о нём и раньше, но не придавали значения — мало ли каменных глыб болтается между орбитами? Всё изменилось, когда спектрометры показали состав.

Почти половина массы этого исполина состояла из эфира. Не вкраплений, не жил — целые пласты, пропитанные элементом насквозь, как губка. По предварительным подсчётам, в этой одной глыбе содержалось около пятидесяти процентов всего эфира, обнаруженного в обследованной нами системе. Пятьдесят процентов. В одном астероиде.

Мы назвали его Сердцевиной.

Когда Таллинар Вэйн — он всё ещё возглавлял научный департамент СГП, хотя уже едва ходил — огласил цифры, в зале Совета повисла такая тишина, что я слышал, как скрипят перья у секретарей. Потом поднялся шум. Все говорили одновременно. Фрейя требовала немедленно отправить к Сердцевине всё, что у нас есть. Хальвар предлагал построить там огромную крепость, чтобы никто из Домов не посмел сунуться. Сильвана молчала и смотрела на меня. Я тоже молчал.

Потому что я уже понял: Сердцевина — это не просто ресурс. Это приз. Тот, кто будет контролировать Сердцевину, будет контролировать весь эфир в системе. А значит — всю космическую программу. Все щиты. Все двигатели. Всё.

Я не знал, сколько времени у нас есть, прежде чем Дома узнают. Но я знал, что как только они узнают — начнётся гонка. И гонка эта будет страшнее любой войны, которую видел Аэтрис.

Mass Effect. Глава 9.

Я проснулся до рассвета.

Тело больше не слушалось так, как раньше. Пальцы дрожали, когда я попытался сжать их в кулак, — мелкая, противная дрожь, которую я не мог унять. Дар откликался с задержкой: я потянулся к нему мысленно, и лишь спустя долгую секунду в груди потеплело. Раньше он вспыхивал мгновенно, как удар сердца. Теперь — как эхо. Слабый, далёкий, гаснущий.

Я знал, что это значит. Прошло шестьсот лет. Пора. Всё, что я мог сделать в этой жизни, я сделал. Остальное — когда я вернусь.

Дверь открылась без стука. Сильвана.

Она вошла тихо, как всегда, но я видел: внешнее спокойствие даётся ей с трудом. Глава Совета, Железная Леди, моя жена — она держала спину прямо и подбородок высоко, но в её глазах, где-то глубоко, пряталась тревога. Она знала. Она была единственной, кому я рассказал правду о перерождениях, и теперь несла это знание как тяжесть.

— Они уже здесь, — сказала она. Голос ровный, но я слышал натянутую струну под ним. — Хальвар, Фрейя, Элиан, Каэл. Ждут в приёмной.

Я кивнул. Она помедлила мгновение, глядя на меня, потом вышла, чтобы позвать их.

Хальвар вошёл первым. Старый, мудрый, спокойный — он был скалой, о которую разбивались волны политических бурь больше тысячи лет. Фрейя — за ним, подтянутая, собранная, военная до мозга костей. Элиан Торн, сухой и внимательный, из тех, кто проверяет каждую запятую в документах. И наконец Каэл Рейнар — Благословленный, сильный, молодой по сравнению с остальными, но уже утверждённый Советом как кандидат на пост главы Пламени Аэтры.

Они встали полукругом у моей постели. Никто не садился. Никто не говорил первым.

Я заговорил сам.

Голос был тихим, но ясным — на это сил ещё хватало. Я давал рекомендации. Советы. Наблюдения, накопленные за пятьсот пятьдесят лет. Что делать с Домами, если они попытаются бунтовать. Как держать баланс между военной силой и экономическим влиянием. На чём сосредоточить орден в ближайшие годы.

Сильвана стояла чуть поодаль, фиксируя каждое слово. Она была официальной главой Совета, и её власть не требовала моего подтверждения. Но мой авторитет — авторитет того, кто стоял за троном со времён Асмунда, — добавлял веса её решениям. Я использовал это в последний раз.

— Каэл, — сказал я, и он выпрямился. — Орден в твоих руках. Помни о дисциплине. Помни о порядке. Помни, что Пламя Аэтры — не меч для войны, а щит для мира. Не позволяй никому превратить его в инструмент амбиций.

Я обвёл взглядом остальных. Хальвар встретил мой взгляд спокойно, Фрейя — с едва заметным кивком, Элиан — с бесстрастностью, за которой скрывался острый ум. Они справятся. Должны справиться.

— А теперь оставьте нас, — сказал я. — Мне нужно поговорить с женой.

Они вышли. Хальвар задержался на мгновение у двери, посмотрел на меня — не как член Совета, а как старый друг, с которым мы делили этот мир больше тысячи лет, — и вышел.

Мы остались вдвоём.

Тишина в комнате стала глубже, плотнее. За окном разгорался рассвет. Сильвана села на край постели и взяла мою руку. Её пальцы были тёплыми, крепкими. Она не плакала. Она никогда не плакала при мне. Но её глаза блестели.

— Ты помнишь, что я тебе говорил? — спросил я.

— Ты вернёшься, — прошептала она. — Лет через пятнадцать. Может, двадцать.

— Да. Но не сразу. Сначала — младенчество. Потом — детство. Потом — возвращение памяти. Ты должна ждать. Ты должна держать мир в своих руках.

— Я справлюсь.

— Я знаю. Именно поэтому я доверил это тебе.

Она сжала мою ладонь крепче. Я чувствовал, как её Дар пульсирует под кожей — сильный, ровный, живой. Она была Вечной. Она была моей женой. Она была единственным живым айтерри в этой вселенной, которому я доверил правду.

— Когда я вернусь, я найду тебя.

Я закрыл глаза. Дар внутри меня угасал, как последний уголёк в костре. Темнота подступала мягко, обволакивая, погружая всё глубже. Та самая темнота, о которой я говорил Асмунду. Она не была пустой. Она была живой.

Последнее, что я почувствовал, — тепло её руки. И улыбнулся.

Где-то за окном Эльдарин просыпался. Город, который построил мой сын. Город, который теперь будет жить без меня.

Пока. Ненадолго.

Я вернусь.

Интерлюдия: когда всё пошло наперекосяк?

Сильвана

Первые два года после смерти Осириса прошли тихо. Это была та самая тишина, которую он всегда называл самой опасной, — не затишье перед бурей, а время, когда все проверяют, насколько крепко заперта дверь. И находят, что замок висит криво.

Сильвана держалась.

Она возглавляла Совет, как и обещала мужу. Заседания, указы, согласования — машина управления работала, и внешне всё выглядело так, будто ничего не изменилось. Но она чувствовала: изменилось всё. Осирис ушёл, и вместе с ним ушла невидимая, но абсолютно реальная сила, которая десятилетиями удерживала систему в равновесии одним своим присутствием. Он не приказывал. Не угрожал. Просто знал. И все знали, что он знает. А теперь этого знания больше не было.

Сильвана получала донесения от Теней, муж доверил ей свою обширную сеть агентов. Даже если ей приходилось играть перед ними Аэлларина. Шпионы передавали информацию через отлаженные каналы, и поначалу она думала, что контролирует ситуацию. Но довольно быстро поняла: она получает не всё. Не потому что её обманывали, — Тени работали честно. Просто Осирис держал в голове картину целиком, а ей доставались фрагменты. Она видела деревья. Он видел лес. И теперь без него лес превращался в хаотичное нагромождение стволов, за которым невозможно было уследить.

Дома почувствовали перемену раньше, чем Совет.

Сначала — мелочи. Один Дом приобрёл контрольный пакет акций небольшой машиностроительной компании. Другой перекупил транспортный узел на востоке. Третий заключил брачный союз с дальним родственником четвёртого. Ничего противозаконного. Ничего, что можно было бы оспорить. Но если смотреть на эти сделки вместе, они складывались в узор. И узор этот Сильване не нравился.

Она попросила Элиана Торна подготовить анализ. Тот работал двое суток и принёс отчёт на сорока страницах. Вывод был однозначен: несколько Домов — пока не называя имён, потому что доказательств не хватало, — координировали свои действия. Они не заключали открытого союза. Они просто действовали так, будто такой союз уже существует.

— Что они делят? — спросила Сильвана.

— Машиностроение, — ответил Элиан. — Если они договорятся, то будут контролировать шестьдесят процентов всех производственных мощностей в этой отрасли. Это танки, самолёты, двигатели. Это всё, что нужно для войны.

Войны ещё не было. Но пахло ею отчётливо.

К концу второго года сформировались два блока. Первый — мощный, спаянный экономическими интересами, с растущим влиянием на армию и промышленность. Второй — как ответ ему, более рыхлый, но отчаянный, понимавший, что если не объединиться сейчас, то их сожрут поодиночке. Между ними лежала пропасть взаимного недоверия, старых обид и будущих претензий. Искры, от которой всё вспыхнет, пока не было — или Сильвана просто не успела её заметить.

Она пыталась. Она отправляла посредников, инициировала переговоры, давила через Совет. Но маховик уже вращался. Слишком много людей вложили слишком много ресурсов в подготовку к конфликту, чтобы теперь остановиться. Слишком многие ждали именно этого момента — момента, когда старый порядок пошатнётся и можно будет переписать правила.

Сильвана сидела в кабинете Осириса, который она не стала занимать, но в который приходила каждый день, и смотрела на карту мира, расцвеченную флажками Домов. Флажков становилось всё больше. Одни жались друг к другу, образуя пятна. Другие держались особняком. Карта напоминала шахматную доску перед началом партии. Все фигуры на местах. Хода пока нет. Но он будет.

Она откинулась в кресле и закрыла глаза.

«Ты должен был оставить мне не только Тени, — подумала она. — Ты должен был оставить мне себя».

Но его не было. Был только город за окном, шпили Эльдарина в лучах заката и тишина, которая с каждым днём становилась всё более зловещей.

***

Каэл Рейнар

Госпожа сильвана вызвала меня через три дня после того, как Элиан Торн предоставил свой отчёт.

Я вошёл в её кабинет и с порога понял: разговор будет серьёзным. Она стояла у окна, спиной ко мне, и не обернулась, когда я доложил о прибытии. На столе была разложена карта с пометками Элиана — флажки Домов, линии снабжения, прогнозы развития конфликта.

— У нас проблемы, Каэл, — сказала она.

— Я знаю. Я получил отчёт.

Она повернулась. Лицо было спокойным, но я слишком хорошо её знал, чтобы не заметить: она не спала как минимум сутки.

— Они не просто готовятся к войне. Они её уже начали. Медленно, осторожно, без объявлений. Но если мы не вмешаемся сейчас, через полгода они будут диктовать условия нам.

— Что предлагаешь?

Она подошла к столу и показала точку на карте. Кесс.

— Экономический саммит. Через две недели. Лидеры обоих блоков согласились участвовать. Формальная повестка — урегулирование споров и восстановление торговых соглашений. На деле — они приедут делить сферы влияния. Если мы позволим им договориться, они объединят усилия против Совета. Если мы сорвём саммит — они обвинят нас в срыве переговоров и тоже объединятся. У нас только один вариант: дать им собраться и взять всех разом.

Я посмотрел на карту. Город в предгорьях, старая застройка. Узкие улицы, каменные здания, минимум открытого пространства. Плохое место для штурма. Очень плохое.

— Сколько взять людей?

— Возьми две тысячи. Мы не ожидаем сопротивления.

— А у них?

— По нашим данным, не больше трёх тысяч Смертных охраны. Саммит не рекламировался, они не хотят привлекать внимание. Ожидаем, что сопротивление будет минимальным.

Я кивнул. План был рискованным, но не безумным. Две тысячи бойцов Пламени Аэтры против трех тысяч охранников — цифры говорили сами за себя. Я взял карту и начал прорабатывать детали.

Две недели спустя мы выдвинулись к Кессу.

Три колонны: первая — через главный вход, под моим командованием; вторая — через подземные коммуникации, её вёл мой заместитель; третья блокировала тылы. Всё было рассчитано до минуты. Мы должны были войти, взять здание саммита, арестовать глав Домов и выйти, оставив после себя только пыль на каменном полу.

Вторая колонна подтвердила: подземные уровни чисты. Я дал отмашку.

— Первая колонна — вперёд.

Мы вошли через главный портал — широкую арку из песчаника, украшенную старыми барельефами, изображавшими сцены торговли и суда. Первый зал был пуст. Охрана у входа — человек десять, не больше — даже не успела поднять оружие. Мои ребята сработали чисто: слабые заклинания, точечные удары, минимум шума. Я шёл впереди, держа щит наготове, и сканировал пространство.

Первая дверь. Вторая. Третий коридор. Пусто. Слишком пусто.

— Командир, — окликнул меня один из бойцов, — тут какое-то странное оборудование за стеной. Похоже на...

Договорить он не успел. Фальшивая панель за его спиной отъехала в сторону, и оттуда ударила автоматическая турель. Три пули в спину. Боец рухнул, даже не вскрикнув. А потом ожили все стены разом.

Их были десятки. Они открывались из ниш, замаскированных под каменную кладку, выдвигались из потолка, поднимались из-под пола. Перекрёстный огонь обрушился на нас со всех сторон, и первые секунды превратились в кромешный ад. Я создал щит, перекрывая коридор, и заорал:

— Всем под щиты! Держать строй! Не рассредотачиваться!

Мы начали вскрывать оборону. Шаг за шагом. Метр за метром.

Это была не просто засада — это была крепость, превращённая в лабиринт смерти. Каждый коридор простреливался с трёх-четырёх точек. Каждая лестница была пристрелена заранее — стоило кому-то высунуться, как сверху обрушивался шквальный огонь. Мины, заложенные под плитами пола, взрывались при малейшем нажатии, и я потерял ещё троих, прежде чем мы научились распознавать ловушки. Гранаты сыпались с верхних этажей через специальные проёмы в потолке — небольшие отверстия, которые мы поначалу приняли за вентиляцию.

— Первая группа — подавить левый фланг! Вторая — прикрыть тыл! Не дайте им окружить нас!

Мои командиры работали чётко, несмотря на хаос. Я слышал их голоса в передатчике — быстрые, отрывистые, без паники. Мы вскрывали точку за точкой. Магические заряды сносили фальшивые стены вместе с турелями. Силовые волны отбрасывали врагов, пытавшихся контратаковать из боковых проходов. Щиты держали — не все, не всегда, но держали.

Потери росли. На первом часу — семьдесят человек. На втором — сто пятьдесят. К третьему часу мы прошли половину здания и потеряли триста бойцов. Вестибюль, восточное крыло, лестничные пролёты, хозяйственные помещения — каждая комната давалась с боем. Я шёл впереди, и мои нервы горели от постоянного использования барьера. Дважды меня отбрасывало к стене взрывной волной. Один раз граната разорвалась в метре от меня — щит выдержал, но левую руку обожгло осколками. Я перевязал её на ходу и пошёл дальше.

На четвёртом часу мы прорвались в центральный коридор. Здесь сопротивление стало ещё ожесточённее — оборонялись уже не наёмники, а элитная гвардия Домов - сильные Благословленные. Они стояли насмерть. Они знали, что отступать некуда. Силовые волны гасили друг друга, воздух искрил от напряжения. Я лично сжёг двух гвардейцев, попытавшихся заблокировать проход, и мы двинулись дальше.

К пятому часу потери достигли пяти сотен.

Пятьсот. Я повторял эту цифру про себя и не мог поверить. Пятьсот бойцов Пламени Аэтры — элиты, лучших из лучших, тех, кого готовили десятилетиями, — лежали в коридорах этого проклятого здания. Но мы прорвались.

Главный зал. Массивные дубовые двери, закрытые изнутри. Я снёс их силовым импульсом и первым переступил порог.

Пусто.

Ни глав Домов. Ни их охраны. Ни баррикад. Никаких следов того, что здесь вообще кто-то был. Только длинный стол, накрытый белой скатертью, и пустые кресла вокруг. Графин с водой. Бумаги, разложенные аккуратными стопками, — фальшивые, как я понял позже, пустые листы. И тишина. Глубокая, издевательская тишина.

— Командир? — кто-то из бойцов окликнул меня. — Что это значит?

Я не успел ответить. Я услышал гул. Низкий, нарастающий, идущий отовсюду разом. Он шёл не из здания — он шёл из-под земли. Я всё понял в ту же секунду.

— ВСЕМ ЩИТЫ НА МАКСИМУМ! — заорал я, вскидывая руку и разворачивая барьер.

Город взорвался.

Это был не один взрыв. Это была цепь детонаций, заложенных под ключевыми точками — рынком, ратушей, водонапорной башней, электростанцией, складами в порту. Десятки зарядов сработали одновременно, и ударная волна ударила в стены здания саммита с силой, которую не могли сдержать даже щиты «ГравТеха». Я видел, как трескаются колонны. Видел, как рушится потолок над дальним концом зала — огромная каменная плита рухнула вниз, погребая под собой тех, кто не успел отбежать. Видел, как моих людей швыряет в стены, как ломаются их щиты, как их накрывает обломками.

Я держал барьер. Я вливал в него всё, что у меня оставалось, — весь Дар, всю силу, всю волю. Он держался, пока вокруг рушился мир. А потом в окнах полыхнуло багровым — это взорвался газопровод под рыночной площадью, и огненный смерч прокатился по улицам, сжигая всё на своём пути. Ударная волна догнала нас, и я почувствовал, как мой щит лопается, словно мыльный пузырь.

А потом не осталось ничего. Только огонь. Только дым над горами, который поднимался всё выше и выше, пока не растворился в равнодушном небе.

***

Они ударили через два часа.

Сильвана ещё не успела осознать масштаб катастрофы в Кессе. Ещё не пришли окончательные списки погибших. А где-то на востоке, на секретных аэродромах уже запускали двигатели.

Сотня гиперзвуковых истребителей. Тех самых, что она сама продавала Домам через Дом Альтис. Ирония была бы смешной, если бы не была такой горькой.

Первый сигнал тревоги поступил с дальнего радарного поста. Оператор не поверил своим глазам — на экране множились отметки, идущие с востока на запредельной скорости. Он доложил по цепочке, и через тридцать секунд в командном центре Совета взвыли сирены.

Сильвана стояла у главного пульта. Вокруг неё кипела работа — офицеры ПВО перекрикивали друг друга, техники вводили поправки, на огромных экранах разворачивалась карта воздушного пространства. Красные точки приближались к столице.

— Сколько? — спросила она.

— Сотня. Может, больше. Идут тремя волнами.

— Время?

— Первая волна будет здесь через четыре минуты.

Четыре минуты. Она закрыла глаза, сделала вдох, открыла. Время для паники закончилось. Началось время для расчёта.

— ПВО — полная готовность. Поднять истребители. Всё, что есть.

Эльдарин ощетинился.

Система противовоздушной обороны, спроектированная Осирисом десятилетия назад и с тех пор только усиливавшаяся, пробудилась разом. Радары, способные засечь цель за двести километров, вели приближающиеся машины. Пусковые установки, разбросанные по всему городу — на крышах дворцов, в парках, на промышленных окраинах, — подняли направляющие. Ракетные комплексы последнего поколения активировали системы наведения.

И среди них — эфирные установки. Те самые, что когда-то разрабатывались для отражения гипотетического инопланетного вторжения. Осирис настоял на их создании лично, и теперь его паранойя окупалась сторицей. Принцип был прост и убийственен: вольфрамовая болванка размером с кулак разгонялась в гравитационном поле до скоростей, немыслимых для обычной баллистики. Никакой взрывчатки. Никаких боеголовок. Только кинетическая энергия. Попадание такой болванки в истребитель не оставляло шансов ни щитам, ни броне. Щиты «ГравТеха» были рассчитаны на пули и осколки, на ракетные залпы. Но когда в тебя ударяет кусок металла, летящий быстрее метеорита, никакой резонансный барьер не спасает. Щит схлопывается, не успев перераспределить энергию. Броня испаряется. Машина просто перестаёт существовать — рассыпается в пыль, как будто её никогда и не было.

— Дистанция сто километров, — доложил старший оператор. — Входим в зону поражения.

— Огонь, — сказала Сильвана.

Небо над Эльдарином раскололось. Эфирные установки ударили первыми — беззвучно, если не считать низкого гула, от которого дрожали стёкла в окнах. Вольфрамовые болванки ушли в воздух на скорости, в десятки раз превышавшей звуковую. Они не оставляли инверсионных следов, не вспыхивали огнями — просто исчезали из стволов и через долю секунды достигали цели. Три истребителя противника, шедшие в авангарде первой волны, перестали существовать одновременно. Ни взрывов, ни огненных шаров. Только облака пыли там, где только что были боевые машины.

Остатки первой волны дрогнули. Пилоты, ещё не понимая, с чем столкнулись, попытались маневрировать — рванули в стороны, вверх, вниз, закладывая немыслимые виражи. Поздно. Эфирные установки дали второй залп, потом третий. Вольфрамовые снаряды прошивали воздух быстрее мысли. Ещё пять машин исчезли с радаров. Ещё три. Первая волна, потеряв две трети состава за первые тридцать секунд, рассыпалась и побежала. Тех, кто пытался уйти, добивали ракетные комплексы — уже без эфирной экзотики, обычными залпами.

— Первая волна уничтожена, — доложил оператор. Голос был спокойным, но Сильвана видела, как дрожат его пальцы на пульте. — Вторая волна — сорок машин — подходит с северо-востока.

— Истребители?

— Уже в воздухе.

Это были не те истребители, что стояли на вооружении у Домов. Это были машины совершенно иного класса — каждая стоимостью в сто миллионов талантов, каждая в полтора раза тяжелее, вдвое быстрее и втрое смертоноснее стандартного истребителя. Их проектировали не для обычных пилотов. Ими могли управлять только Благословленные, и только лучшие из лучших.

Технологии, использованные в этих машинах, можно было без преувеличения назвать космическими. Каждый истребитель нёс на борту компактное эфирное ядро, интегрированное в систему управления. Пилот мог мгновенно менять массу машины: резкий сброс — и истребитель становился почти невесомым, закладывая вираж, недоступный обычной аэродинамике; мгновенное увеличение — и машина обретала инерцию в десятки тонн, пробивая строй противника как таран. Эти манёвры убивали обычного пилота за секунды: перегрузки, возникавшие при мгновенном изменении массы, разрывали сосуды, ломали кости, превращали внутренности в кашу. Но Благословленный держал. Его тело, усиленное Даром, выдерживало то, что не мог выдержать никто другой.

Двадцать таких машин встретили вторую волну на подступах к городу.

Бой был коротким и страшным. Вспышки пушечных очередей, росчерки ракет, огненные шары взрывов. Пилоты Пламени использовали свою манёвренность на полную: они исчезали из прицелов, мгновенно меняя массу, уклонялись от ракет, просто «падая» вниз с ускорением, невозможным для обычной физики, заходили в хвост противнику через манёвры, которые не мог предсказать ни один компьютер. Машины противника, даже с щитами «ГравТеха», не выдерживали прямых попаданий. Щиты держали первый удар, но не второй и не третий. Противник пытался отвечать, но его пилоты были обычными людьми в обычных машинах. Они не могли повторить того, что творили в небе Благословленные. Для пилотов Пламени воздушный бой был отточенным до совершенства ремеслом. Для противника — смертным приговором.

За три минуты вторая волна перестала существовать. Тридцать две машины сбито. Восемь повернули обратно — их догонят позже.

— Вторая волна рассеяна, — доложил оператор. — Третья волна — тридцать машин — меняет курс. Они уходят.

— Не уйдут, — сказала Сильвана. — Догнать.

Она смотрела на экран, где зелёные точки истребителей Пламени преследовали убегающие красные. Одна за другой красные гасли. Последняя исчезла через пять минут.

Битва за Эльдарин закончилась. Сотня машин противника, каждая стоимостью в шестьдесят миллионов талантов, была сбита на подлёте. Ни одна не достигла центра города.

***

Хальвар

Когда новости о налёте на Эльдарин достигли меня, я уже не мог усидеть в Совете.

Мне было тысяча двести лет. Я видел, как строился Валинор. Я сражался плечом к плечу с Асмундом. Я хоронил Осириса. Я давал клятву защищать этот мир, и я держал её веками. А теперь какие-то выскочки из Домов, возомнившие себя хозяевами жизни, бомбили столицу. Нашу столицу. Город, который мы строили столетиями. Они убили две тысячи бойцов Пламени Аэтры в Кессе. Они послали сотню истребителей на Эльдарин. Они думали, что мы испугаемся.

Они ошиблись.

— Я беру командование на себя, — сказал я Сильване.

Она стояла у пульта в командном центре, всё ещё переваривая доклады о прошедшем бое. Её лицо было спокойным, но я видел, чего ей это стоило. Она кивнула. Она понимала: меня не остановить.

Мы собрали силы за трое суток. Пять тысяч Благословленных — тех, кого можно было снять с обороны столицы, не оголяя её полностью. Остальная часть Пламени Аэтры осталась защищать Эльдарин. Пятнадцать тысяч Смертных — профессиональная армия, не ополчение. Тяжёлые танки «Гром-4» с щитами «ГравТеха», самоходные орудия, мобильные пусковые установки. И авиация — тридцать штурмовиков и пятнадцать истребителей прикрытия. Такой армии не собирали со времён основания Совета.

Целью был Коррин — столица одного из мятежных Домов, крупный промышленный центр на востоке. Тот самый Дом, чьи истребители бомбили Эльдарин. Я хотел не просто разбить их армию. Я хотел, чтобы каждый Дом на планете увидел: за удар по Совету платят городами. Целиком. Со стенами, домами и населением.

Мы выдвинулись на рассвете четвёртого дня.

Коррин лежал в долине, стиснутый с двух сторон холмами. Старый промышленный город — шахты, заводы, литейные цеха. Мятежники превратили его в крепость. Три линии обороны, опоясывающие город концентрическими кольцами. Внешняя — минные поля, бетонные надолбы, пулемётные гнёзда. Средняя — основные огневые позиции, прикрытые щитами «ГравТеха». Внутренняя — баррикады на улицах, укреплённые подвалы, снайперские точки на крышах. Гарнизон, по данным разведки, насчитывал около десяти тысяч человек. Примерно поровну с нашими силами. Но у них были стены. У нас — Я.

Артподготовка началась за час до рассвета.

Тяжёлые орудия били методично, квадрат за квадратом. Самоходки выдвинулись на прямую наводку и долбили по укреплениям внешнего кольца. В небе висели штурмовики — они пикировали на огневые точки, сбрасывали бомбы и уходили вверх, прежде чем зенитки успевали открыть ответный огонь. Истребители прикрытия барражировали выше, готовые перехватить любую вражескую авиацию. Но вражеской авиации не было. После разгрома над Эльдарином мятежники берегли то, что осталось.

Я стоял на командном пункте, на холме к востоку от города, и смотрел, как над Коррином поднимаются столбы дыма. Рядом со мной были командиры подразделений — Благословленные, прошедшие со мной не одну кампанию, и Смертные офицеры, лучшие из тех, кого мог дать Совет. Карта города была разложена на столе, расчерченная на сектора.

— Внешнее кольцо подавлено, — доложил один из них. — Можно начинать.

— Танки — вперёд, — скомандовал я. — Пехота — за ними. Без моего приказа не рассредотачиваться.

Танки пошли клином.

«Гром-4», тяжёлые штурмовые машины, каждая весом в шестьдесят тонн и стоимостью в двадцать миллионов талантов двинулись на вражеские позиции. Их орудия били без остановки, разнося бетонные укрепления в щебень. Щиты держали ответный огонь — мятежники пытались бить из всего, что у них было: противотанковые ракеты, гранатомёты, даже старые пушки. Один «Гром» потерял гусеницу, но остальные продолжали наступление, расширяя брешь.

За танками шла пехота. Пять тысяч Благословленных — длинная, извилистая цепь, растянувшаяся на километр. В центре — я. Мой Дар пылал так, как не пылал уже столетия. Я чувствовал каждую опасность, каждую пулю, летящую в мою сторону. Руки работали автоматически — силовая волна туда, точечный удар сюда, прикрыть отступающего бойца, выжечь пулемётное гнездо.

Первая линия пала к полудню. Мы потеряли около трёхсот Благословленных и вдвое больше Смертных. Но брешь была пробита, и танки уже утюжили вторую линию.

Вторая линия оказалась сложнее. Здесь мятежники установили эфирные резонаторы. Пришлось менять тактику: танки били залпами, перегружая барьеры, а Благословленные подходили вплотную и прорывали барьеры Даром. Щит, который держал снаряд, не всегда держал силовую волну, направленную в упор. Это была грязная, опасная работа. Мы теряли людей. Но мы продавливали.

К вечеру первого дня вторая линия рухнула. Мы вошли в город.

Бой на улицах Коррина был самым страшным из всего, что я видел за последние триста лет. Каждый дом превратился в крепость. Каждый подвал — в огневую точку. Мятежники стреляли из окон, с крыш, из канализационных люков. Снайперы сидели на заводских трубах. Автоматические турели были вмонтированы в стены жилых домов — гражданские давно покинули город, и мятежники не стеснялись использовать их жилища.

Мы брали квартал за кварталом. Танки не могли развернуться на узких улочках, и основная тяжесть легла на пехоту. Благословленные выбивали противника из зданий, Смертные зачищали. Я лично вёл атаку на штаб мятежников, укрытый в старом заводском цехе. Мы прорывались через три этажа, залитых кровью, прежде чем вышли к командному центру. Последний бой был коротким: я смял их щиты и оставил от штаба только дымящиеся руины.

К рассвету второго дня организованное сопротивление прекратилось. Остатки гарнизона отступили в центр, в район административных зданий, и там, окружённые со всех сторон, выбросили белый флаг. Город был наш.

— Командующий!

Ко мне бежал связист. Лицо белое, глаза расширены. Он протянул мне наушник, и я услышал голос — кажется, это был Элиан Торн:

— Хальвар! «Колыбель» захвачена! Повторяю: станция перешла в руки противника. Пять «Первопроходцев» под их контролем. Отходите немедленно! Это приказ!

Я не успел ответить.

Небо над Коррином раскололось. Страшный, нарастающий гул заполнил воздух. Я поднял голову и увидел его. Огромный, стометровый, рушащийся с орбиты. «Первопроходец». Наш корабль теперь — их снаряд.

— ВСЕМ РАССРЕДОТОЧИТЬСЯ! — заорал я, вскидывая щит.

Поздно.

Корабль ударил в центр города.

Я не услышал взрыва. Белая вспышка заполнила весь мой мир.

***

После падения Хальвара и захвата «Колыбели» характер войны изменился.

Почти год ни одна из сторон не добилась стратегического перевеса. Совет удерживал Эльдарин и центральные области на главном континенте — примерно четверть самой развитой в промышленном отношении территории. Два мятежных блока контролировали восток, юг и часть севера на том же континенте. Но война давно перестала быть локальным конфликтом. Она шла везде.

На других континентах — восточном, где находились пустынные месторождения, и южном, где располагались аграрные области, — боевые действия начались почти одновременно с метрополией. Тамошние отделения Великих Домов, колониальные администрации и гарнизоны выбирали стороны, воевали друг с другом, захватывали ресурсы. Совет сохранял формальный контроль лишь над несколькими опорными точками на побережьях — там, где ещё до войны базировались смертные гарнизоны Пламени Аэтры — а также над Вэль-Тарином, научной столицей в горах. Город держался благодаря удачному расположению и сильной ПВО, но снабжение было нарушено, и с продовольствием там становилось всё хуже. Всё остальное было спорной территорией.

Линии фронтов на главном континенте стабилизировались, наступила позиционная война с редкими локальными операциями за отдельные города или транспортные узлы. На других континентах линии фронтов были ещё более условными: отряды Домов контролировали ключевые порты, шахты, железнодорожные станции, а обширные пространства между ними оставались ничейными или принадлежали тому, кто последним провёл там колонну.

Главной причиной патовой ситуации на основном театре военных действий был орбитальный фактор. У мятежников имелось два «Первопроходца», захваченных на «Колыбели». Ещё два были уже использованы — их обрушили на города противников. Те два, что остались, висели на орбите и удерживали Совет от наступательных действий. ПВО Эльдарина надёжно прикрывала столицу, но полевая ПВО армейских соединений не могла сбить корабль на подлёте. Любая крупная операция Совета за пределами зоны прикрытия оказывалась под угрозой немедленного орбитального удара.

Все «Первопроходцы» изначально принадлежали СГП и были построены на верфях «Колыбели». Мятежники не могли построить новые — у них не было для этого ни верфей, ни технологий, ни специалистов. Захваченные корабли были невозобновляемым ресурсом. Именно поэтому оставшиеся два берегли и не использовали без крайней необходимости. Но сам факт их наличия надёжно сковывал армию Совета.

Но у этого положения была ещё одна причина. Совет никогда не держал большой армии. Орден Пламени Аэтры — десять тысяч элитных Благословленных — веками служил единственной военной силой. Остальную вооружённую силу составляли частные армии Домов, которые подчинялись Совету лишь номинально, а также вспомогательные подразделения Смертных, приданные ордену для несения гарнизонной службы, охраны объектов и поддержки боевых операций. Их численность не превышала пятнадцати-двадцати тысяч человек. Кроме того, в городах действовали полицейские силы — местная стража, подчинявшаяся городским администрациям, а не Совету напрямую. Для поддержания порядка в мирное время их хватало, но для войны они не годились: ни подготовки, ни вооружения, ни дисциплины.

Теперь, когда часть Домов объединилась и начала войну, одного ордена и вспомогательных частей оказалось недостаточно. От десяти тысяч Благословленных осталось около трёх. Смертные подразделения понесли потери и были частично рассеяны. Полицейские силы в городах, оставшихся под контролем Совета, продолжали нести службу, но использовать их на фронте было бессмысленно.

Мятежные Дома, напротив, располагали частными армиями, десятилетиями копившимися в обход Кодекса Войны. Сложив свои силы, два блока выставили более десяти миллионов солдат по всей планете. Против трёх тысяч Благословленных и примерно пятнадцати тысяч Смертных, имевшихся у Совета на главном континенте. Ещё несколько тысяч солдат Совета были разбросаны по гарнизонам на других континентах и не могли быть переброшены в центр.

Совет начал массовый набор сразу после гибели Хальвара и утраты «Колыбели» — именно тогда стало окончательно ясно, что одной гвардии для войны недостаточно. В Эльдарин прибывали добровольцы — Смертные, желавшие защитить столицу. Их обучали, вооружали, сводили в батальоны и полки. Но на подготовку боеспособного солдата уходили годы, и этот процесс нельзя было ускорить. Не хватало офицеров с боевым опытом, не хватало оружия, не хватало времени. Новые части формировались медленно, а потери на фронтах съедали пополнение быстрее, чем оно прибывало. К текущему моменту, спустя почти год после начала набора, удалось развернуть около тридцати тысяч обученных солдат, но этого всё ещё было недостаточно для наступательных операций. Война требовала армии, и Совет строил её с нуля.

Для наступательных операций требовалось минимум стотысячное войско, а с учётом орбитальной угрозы — и того больше. Имевшихся сил хватало лишь на удержание обороны столицы и ближайших областей. Выбить мятежников с орбиты и вернуть «Колыбель» без нового флота было невозможно. Прорвать сухопутный фронт без численного перевеса и без прикрытия с воздуха — тоже.

Так сложился паритет. Совет удерживал центр, опираясь на ПВО, остатки Пламени Аэтры и растущую, но всё ещё недостаточную армию. Мятежники контролировали окраины и орбиту. Ни одна сторона не могла нанести решающий удар — и не могла отступить. Оставалось искать другие способы переломить ход войны. И мятежники нашли их первыми.

***

Лаборатория располагалась в заброшенном шахтном комплексе на востоке, в трёхстах километрах от линии фронта. Когда-то здесь добывали уголь, но шахту закрыли ещё до войны — пласты истощились, и Дом, владевший ею, перебросил ресурсы на другие объекты. Теперь в её штольнях работали не шахтёры.

Руководил проектом человек по имени Корвин — сухой, молчаливый физик лет шестидесяти. До войны он преподавал в Вэль-Тарине, занимался теорией ядерных реакций и считался специалистом по цепным процессам. Когда началась война, он не успел эвакуироваться из восточных областей. Мятежники нашли его, предложили работу — и приставили охрану, которая должна была застрелить его в случае отказа или неудачи. Он согласился из любопытства. Ему дали задачу, ресурсы и полную свободу действий. О большем учёный не мог и мечтать.

Задача формулировалась просто: создать бомбу. Такую, чтобы один удар стирал город с лица земли. Все понимали, что тонкой работы не будет. Никто не ждал изящества, все ждали результат.

Уран-235 добывали из руды, которую везли с северных месторождений через полстраны под охраной. Руда шла в обогатительный цех, развёрнутый тут же, в соседней штольне. Центрифуги — старые, списанные ещё до войны с какого-то завода, — работали круглосуточно. Они ломались, их чинили, они снова ломались. Уровень обогащения рос медленно, гораздо медленнее, чем требовалось. За первый год удалось получить лишь несколько килограммов материала, пригодного для цепной реакции.

Параллельно считали конструкцию. Пушечная схема — две докритические массы урана, которые выстреливаются навстречу друг другу по стволу. Просто, грубо, но работало. Расчёты проверяли вручную — мощных компьютеров не было. Трое математиков сидели в тесной комнате без окон и исписывали формулами кипы бумаги. Один из них через полгода умер от истощения. Двое других продолжали.

Проблемы возникали непрерывно. Первая сборка, которую попытались испытать без делящегося материала, просто взорвалась в стволе от избыточного давления. Погибло двое техников. Ствол переделали, усилили, испытали снова. На это ушло ещё четыре месяца.

К концу второго года работы собрали первый боевой заряд. Он весил почти четыре тонны — слишком много для авиабомбы, — но его можно было разместить на грузовике или барже. Взрывное устройство было примитивным, система инициации — ненадёжной. Никто не мог гарантировать, что сработает. Испытаний не проводили — не было ни времени, ни лишнего материала. Всё, что наработали, ушло в единственный боевой образец.

Целью выбрали Тарк — портовый город на южном побережье, контролируемый враждебным блоком. Не столица, не промышленный центр, но достаточно крупный, чтобы удар заметили. Доставку осуществили морским путём: баржа с зарядом вошла в порт под видом торгового судна. Охрана порта ничего не заподозрила — шла война, и суда с грузами приходили каждый день.

Взрыв прогремел в шесть утра. Баржа, пришвартованная у главного пирса, исчезла в ослепительной белой вспышке. Грибовидное облако поднялось над портом, ударная волна смела прибрежные кварталы. Погибло около восьмидесяти тысяч человек — точных цифр никто не считал. Тарк перестал существовать как функционирующий порт.

Реакция была мгновенной. Враждебный блок объявил, что ответит. Совет выпустил заявление с осуждением. Все стороны конфликта зафиксировали факт первого в истории боевого применения ядерного оружия.

Создатели бомбы в шахтном комплексе узнали о результате через три часа. Никто не радовался. Корвин, получив доклад, молча кивнул и вернулся к расчётам. Ему уже поставили новую задачу: сделать заряд компактнее. Чтобы следующую бомбу можно было сбросить с самолёта.

Работа продолжалась. Война — тоже.

***

Ответ последовал через полгода после Тарка.

Второй мятежный блок, тот самый, против которого применили ядерное оружие, не располагал урановыми рудниками и центрифугами. Но у него были деньги, ресурсы и доступ к научным кадрам — не худшим, чем у Совета. Ещё до войны несколько Великих Домов, вошедших в этот блок, активно вкладывались в медицину и биологию. Их лаборатории занимались разработкой лекарств, вакцин, средств диагностики. Теперь те же лаборатории, те же специалисты и то же оборудование были переориентированы на военные цели.

Руководил проектом доктор Арджен — Благословленный лет ста пятидесяти, в прошлом ведущий вирусолог одного из крупнейших медицинских центров Вэль-Тарина. Он покинул столицу ещё до войны, приняв предложение Дома Виталис возглавить их исследовательское подразделение на востоке. Теперь он работал на мятежников — не из страха и не из ненависти к Совету, а потому что считал это логичным продолжением своей работы. Наука не должна останавливаться из-за политики.

Лабораторный комплекс размещался в бывшем медицинском центре, перестроенном под военные нужды. Герметичные боксы с системой фильтрации воздуха, холодильные камеры для хранения образцов, автоматические анализаторы. Условия были не хуже, чем в довоенном Вэль-Тарине, хотя снабжение расходными материалами иногда прерывалось. Тем не менее, группа Арджена — два десятка вирусологов, генетиков и биохимиков — могла работать с вирусом на уровне, недоступном для обычной полевой лаборатории.

Задача была сформулирована предельно конкретно: создать оружие, способное нанести урон, сравнимый с ядерным ударом, но воспроизводимое и не требующее редких материалов. Вирус, который можно распространять.

Исходным материалом послужил природный штамм геморрагической лихорадки — болезни, передающейся воздушно-капельным путём, с высокой температурой, внутренними кровотечениями и летальностью около тридцати процентов в нелеченых случаях. Вирус был хорошо изучен, Арджен работал с ним ещё до войны и знал его слабые и сильные стороны.

Методы модификации использовались современные, но не фантастические. Применяли классическую селекцию: вирус пассировали через клеточные культуры, отбирая наиболее вирулентные образцы. Процесс вели в несколько параллельных линий, каждую — с десятками поколений. Затем линии сравнивали, отбирали лучшие, скрещивали и повторяли цикл. Это была медленная, кропотливая, но надёжная работа.

Через четыре месяца получили штамм с летальностью около шестидесяти процентов, сокращённым инкубационным периодом и повышенной устойчивостью к температуре. Вирус мог дольше сохраняться вне организма, что облегчало его распространение.

Параллельно отрабатывали способы доставки. Рассматривали аэрозольные генераторы — распыление вируса в воздухе над целью, — но этот метод требовал слишком большого количества материала. Остановились на двух вариантах: заражённые предметы (одежда, бинты, бельё) и заражённая вода в системах водоснабжения. Оба варианта были дешёвыми, надёжными и не требовали сложного оборудования.

Первое боевое применение провели против городов враждебного блока. Агенты доставляли заражённые материалы в жилые кварталы и к водозаборным станциям. Первые вспышки начались через две недели. Болезнь распространялась быстро: инкубационный период составлял около трёх дней, симптомы начинались с высокой температуры и слабости, затем следовал отказ внутренних органов и, в большинстве случаев, смерть. Госпитали не справлялись. Паника усиливала эффект.

Проблема была в том, что вирус не признавал границ. Он перекидывался с солдат на гражданских, с гражданских — на персонал самих создателей, с одного города на другой. Блок, применивший оружие, сам пострадал от него — несколько тыловых городов были охвачены эпидемиями, которые никто не планировал. Арджен предупреждал об этом риске, но его предупреждения приняли к сведению, а не к исполнению. Результат был предсказуем.

Совет отреагировал на угрозу всеми оставшимися медицинскими ресурсами. Полевые госпитали, карантинные зоны, мобильные лаборатории — всё, что можно было развернуть, разворачивали. Учёные Вэль-Тарина работали над вакциной, используя ослабленный штамм. Процесс шёл тяжело: не хватало персонала, перебои с электричеством мешали хранить образцы, оборудование изнашивалось. Но через несколько месяцев вакцина была готова. Её эффективность составляла около семидесяти процентов — недостаточно для полного искоренения, но достаточно, чтобы остановить неконтролируемое распространение. Производство разворачивали медленно, доз не хватало, но процесс шёл.

Вирус, однако, мутировал. Вторая волна прошла по городам, где вакцинация ещё не была завершена. Третья — по тем, где заражённую воду не успели обеззаразить. Эпидемии затихли не потому, что их победили, а потому, что вирус выжег доступных носителей и вакцина постепенно ограничила его распространение. На это ушло больше года. Суммарные потери от эпидемий — как среди военных, так и среди гражданских — оценивались в десятки миллионов Айтерри.

Ядерное и биологическое оружие не принесли победы никому. Несколько городов были уничтожены в ядерном огне, но противник не капитулировал — он ответил эпидемиями. Эпидемии, в свою очередь, не сломили никого: болезнь убивала вне зависимости от политики. К седьмому году конфликта число погибших превысило триста миллионов.

Война продолжалась.

Mass Effect. Глава 10.

Впервые за две с половиной тысячи лет я родился в современном мире.

Не в племени, где охотятся с каменными копьями. Не в княжестве, где маги режут друг друга за клочок земли. Не в городе, где только-только запустили первую паровую машину. Я родился в мире, который был похож на Землю. На ту Землю, которую я помнил смутно, как старый сон, — с машинами, радио, заводами, больницами и школами.

Город назывался Таллен. Три сотни тысяч жителей, вдали от основных фронтов. Железнодорожная станция, несколько заводов, рынок, школа, больница — всё как полагается. Город находился под плотным контролем одного из мятежных блоков, и контроль этот ощущался во всём. Комендантский час с десяти вечера. Пропуска на выезд. Нормы на продовольствие. Патрули на улицах — не полицейские, а военные, с оружием и без тени улыбки. Война сюда не добралась, но дышала в затылок каждому. До линии фронта было около двух сотен километров, и по ночам, если ветер дул с запада, можно было услышать дальнюю канонаду — низкий, утробный гул, от которого дрожали стёкла.

Мои родители были Смертными. Самыми обычными. Мать — медсестра в городской больнице. Отец — механик на заводе, чинил станки, пропадал на работе по двенадцать часов, приходил уставший, пах машинным маслом и табаком. По выходным он брал меня на руки и показывал звёзды — те самые, к которым я когда-то отправил первые корабли. А я был маленьким, любопытным мальчишкой по имени Оскар.

Я рос и вспоминал. Память возвращалась постепенно, как всегда, — сначала обрывками, потом целыми пластами. К трём годам я уже знал, кто я. К четырём — понимал, что происходит в мире. К пяти — начал анализировать.

Мир, который я построил, рушился.

Не сразу, не вдруг — он трещал по швам уже много лет, и трещины эти были заложены в саму его конструкцию. Я думал, что айтерри выросли. Я думал, что две с половиной тысячи лет цивилизации, законов, реформ, космической программы — это достаточный срок, чтобы раса повзрослела. Чтобы Дома перестали грызться за власть, как собаки за кость. Чтобы Смертных перестали считать животными. Чтобы Благословленные перестали мериться силой Дара. Я думал, мы прошли этот этап.

Я сильно ошибался.

Домам никогда не будет достаточно власти. Это не вопрос политики. Это вопрос их природы. Дай им континент — они захотят планету. Дай планету — захотят систему. Дай систему — потянутся к другим звёздам. И плевать им на то, сколько людей погибнет по пути. Смертные для них — расходный материал. Всегда были. Всегда будут. Даже Благословленных они не ценят — для них любой, кто ниже Вечного, всего лишь инструмент. Ресурс.

Я дал им свободу. Я дал им законы, экономику, космос. Я думал, они используют это, чтобы строить. Они использовали это, чтобы убивать.

Я лежал в кровати, смотрел в потолок и слушал далёкий гул канонады. Мне было семь лет.

Мой дар пробудился поздно, как и в прошлый раз. Но когда пробудился — я сразу понял, что он силён. Примерно на том же уровне, что и в последней жизни. Не слабее. Но, к сожалению, и не сильнее.

Когда-то, в первых жизнях одарённого, Дар рос от воплощения к воплощению. Первая жизнь — я едва мог усилить тело. Пятая — держал слабый щит. Двадцатая — уже метал силовые волны. К тому времени, когда я умер Осирисом, я мог в одиночку разогнать армию Великого дома. Но потом рост остановился. Я так не стал Вечным и приблизился к своему пределу. Дар просто перестал расти, будто упёрся в невидимую стену, которую невозможно было ни обойти, ни пробить.

Я не знал, в чём причина. Возможно, дело было в духовном пределе — в чём-то, чего мне не хватало как личности. Возможно, сама вселенная поставила блок на мою силу. А возможно, я просто исчерпал свой потенциал и дальше начиналась terra incognita, для которой я ещё не созрел. Как бы то ни было, факт оставался фактом: С каждой новой жизнью мои способности больше не меняются.

Я покинул Таллен ночью. Мне были не нужны ни поезда, ни самолеты. Я просто исчез из своей комнаты и появился за городской стеной. Исчез снова — оказался на холме. Снова — на опушке леса. Телепортация выжигала силы, но я восстанавливался за десяток минут. Новое тело было молодым, жилистым, и Дар в нём гудел, как перетянутая струна.

К утру я был уже за сотню километров от Таллена. К вечеру — на границе территории Совета. Ещё день — и я стоял на окраине Эльдарина, глядя на его шпили в лучах заката. Город почти не изменился — только на крышах пусковые установки ПВО, да на улицах можно было легко заметить военных.

Я прошёл мимо охраны, не привлекая внимания. Телепортация на короткие дистанции невидима для глаза — моргнул, и ты уже в другом месте.

Сильвану я нашёл в том же кабинете, где когда-то работал сам. Она сидела за столом, заваленным картами и сводками, и выглядела так, будто не спала несколько суток. Когда я вошёл, она подняла глаза. И замерла.

Она узнала меня не сразу. Смотрела долго, изучающе. А потом её губы дрогнули.

— Ты обещал вернуться через пятнадцать лет, — сказала она.

— Планы изменились.

***

Интерлюдия Сильваны:

Я смотрела на него и не верила.

Семь лет. Ему было семь. Он был ниже стола, за которым я работала, и выглядел как обычный ребёнок — худой, с острыми коленками и спутанными волосами. Только глаза были не детскими. Они смотрели на меня так же, как тогда, в нашей спальне, перед его смертью. Спокойно. Оценивающе. С тем же тяжёлым знанием, которое он носил в себе веками.

Я не знала, что сказать. И я почувствовала стыд. Жгучий, липкий стыд. Потому что он оставил мне мир, а я не смогла его удержать.

Он заговорил первым.

— Рассказывай.

Не «здравствуй». Не «я скучал». Просто «рассказывай». Как будто мы были на заседании Совета, и мы не расстались на тяжелые семь лет.

И я рассказала. Всё. Без прикрас, без попыток оправдаться. Как Дома начали грызться ещё при мне — сначала тихо, через сделки и союзы, потом громче, через ультиматумы. Как я пыталась давить через Совет, через экономические рычаги, но каждый раз натыкалась на глухую стену. Как Кесс стал ловушкой, и две тысячи бойцов Пламени Аэтры сгорели в огненной западне. Как Хальвар собрал остатки ордена и пошёл на Коррин — и как «Первопроходец» упал с орбиты на город, который мы уже взяли. Как мы потеряли «Колыбель», а с ней — пять кораблей. Как я объявила массовый набор и строила армию с нуля, но годы уходили, а война всё пожирала и пожирала. Как появилось ядерное оружие. Как пошли эпидемии.

Я говорила и чувствовала, как каждое слово ложится камнем в пустоту между нами. Он слушал молча, не перебивая. Его лицо не менялось — ни удивления, ни гнева, ни боли. Только холодное, спокойное внимание.

Когда я закончила, он долго смотрел в стену. Молчание длилось, наверное, минуту. А потом он сказал то, чего я не ожидала.

— Это моя вина.

Я открыла рот, чтобы возразить — «ты не мог знать», «это не ты начал войну», «ты сделал всё, что мог», — но он поднял руку. Детскую, маленькую ладонь с обломанными ногтями. И я замолчала.

— Я построил систему, которая держалась на мне. На моём знании. На том, что я всегда был на шаг впереди. Я думал, что оставил тебе достаточно инструментов. Совет. Орден Пламени. СГП. Я думал, ты справишься. И ты справилась. Ты продержалась дольше, чем продержался бы любой другой. Но система была гнилой с самого начала. Я просто не хотел этого замечать.

Он снова замолчал, потом добавил — тише, как будто эта мысль пришла ему в голову только сейчас:

— И Вечные. Мы. Те, кого тысячами лет почитали как избранников богов. Мы забыли, что власть не даётся просто так. Что её нельзя просто иметь — её нужно держать. Каждый день. Каждый час. Потому что всегда найдётся тот, кто захочет отнять её себе. Мы слишком привыкли к поклонению. Привыкли, что перед нами кланяются, называют сынами Аэтры, просят благословения. Мы поверили, что так будет всегда. Что поклонение — это данность. А поклонение было лишь тонкой плёнкой. Под ней всегда было другое. Страх, зависть, расчёт, гордыня. Эгоизм оказался сильнее любого воспитания. Ты можешь вырасти в храме, читать молитвы трижды в день, поститься, жертвовать. Но рано или поздно ты просто сломаешься. И плевать, сколько у тебя за спиной веков традиций.

Я слушала его и не знала, что сказать. Потому что он был прав. И от этой правоты было гадко.

Он тоже молчал. Смотрел в стену, переваривая собственные слова. Потом вздохнул — тяжело, по-взрослому, хотя лёгкие у него были детские, — и потёр переносицу.

— Ладно. С этим мы ничего не сделаем. По крайней мере, не сейчас. — Он поднял на меня глаза. — Расскажи мне про космос. Как вы умудрились потерять всё?

Я открыла рот, но он не дал мне ответить.

— Пять «Первопроходцев». «Колыбель». «Сифон». «Глубина». Всё это строилось десятилетиями, а потеряно в одном конфликте. Как?

— Они захватили «Колыбель» изнутри. У них были люди в экипаже станции — в нужный момент они перерезали связь, открыли стыковочные узлы и впустили абордажные группы. Гарнизон сопротивлялся, но их застали врасплох. Станция пала за несколько часов.

— А корабли?

— Два «Первопроходца» были в доке на «Колыбели». Они перешли к мятежникам сразу. Ещё три были на миссиях.

— А что с другими?

— Мятежники контролировали «Колыбель». А «Колыбель» была единственной станцией, способной принимать «Первопроходцы» для долгой стоянки. Да, они могли заправиться на «Сифоне». Могли протянуть какое-то время на автономном ходу. Но запасы еды не бесконечны, а системы жизнеобеспечения требуют обслуживания. Рано или поздно им всё равно пришлось бы вернуться на «Колыбель». И когда они вернулись — их уже ждали. Экипажи сдались. Что им оставалось? Им дали выбор: сдаться и сохранить жизнь или быть уничтоженными.

— Я так понимаю, все попытки вернуть станцию провалились?

— Да. Мы пытались. Трижды за первые два года. Посылали «Левиафаны» с абордажными группами. Ни один не долетел. Их сбивали на подлёте. Мятежники модернизировали станцию. Они разместили пусковые установки на внешней обшивке «Колыбели», усилили радары, подключили к системе наведения. Теперь станция — не просто верфь и док. Это ещё и огневая точка. Любой корабль, приближающийся к ней, попадает под залп задолго до стыковки. Даже если бы у нас был боевой флот — прорваться к станции стало бы задачей совсем другого уровня.

— Ясно, — сказал он. — Я смогу обезвредить станцию в одиночку и держать ее до тех пор, пока туда не прибудут наши войска.

— И зачем это нам надо? — спросила я.

Он чуть наклонил голову, но не перебил.

— Вот вернём мы станцию. Ты чудом захватишь вместе с ней два оставшихся «Первопроходца». И что дальше? Роль, которую эти корабли выполняли как сдерживающий фактор, исчезла, как у Домов появилось ядерное оружие. И спровоцируй мы дома, так они снова попытаются применить ядерное оружие против нас. Даже в самом благоприятном случае, оставь наши враги такую пощечину без ответа, — то что ты сделаешь с ней? Обрушишь Колыбель на вражеский город? Если она чудом не развалится в воздухе, то уничтожит всего одно место. Со всеми мирными жителями, если ты не забыл. А таких городов у них много.

Я замолчала, глядя на него. Он молчал в ответ.

— А наши враги не остановятся. Они уже потеряли сотни миллионов. Сожгли несколько городов в ядерном огне, выпустили вирус, который выкосил их же людей. То, что они до сих пор тратят ресурсы друг на друга, — это единственное, что нас спасает. Если бы они объединились против нас, если бы создали что-то вроде совещательного органа, как наш Совет, — мы бы уже проиграли.

— И как нам тогда победить? — спросил он.

— Я не знаю, мы не можем открыто ударить по ним. Их двое, а мы одни. При любой попытке напасть на один из блоков второй немедленно объединяется с ним против нас. Они ненавидят друг друга, но Совета они боятся больше. Стоит нам двинуть армию — и они забывают все распри. Ты сам учил меня: ничего так не объединяет врагов, как общая угроза.

Аэл вдруг замер.

— А ведь это идея, — сказал он. — Сильвана, ты гений! Мне нужно просто стать частью одной из сторон.

Я уставилась на него.

— Присоединиться к нашим врагам? Ты вообще понимаешь, о чём говоришь?

— Нет же! — Он вскочил со стула и заходил взад-вперёд по кабинету — смешной, взъерошенный, одетый в яркий детский наряд. — Ты сказала: они объединяются, когда мы давим. Так? Так. Значит, нам просто нужно сделать так, чтобы они не смогли объединиться. Дать им причину, которая окажется сильнее их страха перед нами.

— У тебя появился план?

Он остановился. Посмотрел на меня — и улыбнулся самой яркой детской улыбкой, какую только видела.

***

Интерлюдия: Ариман Феррон и Кайран Таэллин

— Рассказывай, — сказал Ариман, не оборачиваясь.

Он стоял у окна своего кабинета на сто двадцатом этаже родовой башни Ферронов и смотрел на Кархат. Город внизу гудел, дымил и лязгал — заводы работали круглосуточно, треть смены составляли женщины и подростки. Война пожирала ресурсы, но Кархат сможет держаться десятилетиями.

Кайран Таэллин сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Он был единственным из лидеров блока, кто позволял себе такую вольность в присутствии Аримана. Впрочем, Кайран вообще многое себе позволял.

— Ситуация вокруг Лиссена вызывает беспокойство, — начал он. — Разведка докладывает о высокой концентрации войск вблизи города. С их стороны уже потянуто несколько танковых дивизий. Похоже, они готовят решительный штурм.

Захватят они его — и мы лишимся порта в Меридии. Через него идёт снабжение всех наших войск на этом континенте. Если порт падёт, мы потеряем Меридию навсегда.

— Я в курсе и уже отправил туда партию резонансных щитов для усиления обороны критических точек. Но этого недостаточно. У них трёхкратное превосходство в живой силе и технике.

Ариман наконец повернулся. Лицо его было тяжёлым, как у человека, который не спал вторую ночь.

— Как продвигаются переговоры с Домом Прюен?

— Они согласны предать своих хозяев. — Кайран усмехнулся. — Им, видите ли, надоело быть Средним Домом. Хотят стать Великим. Я обещал им место в совете блока.

— Дураки. — Ариман отвернулся к окну. — У нас таких «великих» уже сто пятьдесят. И единственное, что они могут, — орать на совещаниях. Аэлларин не одарил их ни умом, ни даром, ни силой.

— Я передам им, что мы согласны и будем считать их равными себе, — усмехнулся Кайран. — Пока их бывшие хозяева не уничтожат их за предательство. На что они вообще надеются?

Ариман кивнул. Пауза затянулась.

— Боюсь, даже с Прюенами нам не отбить эту атаку, — сказал он наконец. — Я уже распорядился об эвакуации самых ценных ресурсов из Лиссена.

— Как жаль, что у нас не так много ядерных бомб, — заметил Кайран. — Они так хорошо себя показали.

Ариман повернулся.

— А может, отправим туда твоего дьяволёнка? Его зовут Оскар, кажется? Откуда ты его вообще достал? Мне сообщили, что он у тебя неадекватный.

— Ты даже не представляешь, насколько он сумасшедший, — сказал Кайран. — Он просто однажды появился, когда наш город попытались прорвать войска дома Валион. Говорят, в один из многоэтажных домов попал артиллерийский снаряд — и оттуда вырвался маленький ребёнок. Он в одиночку, с особой жестокостью уничтожил армию вторжения. Ему семь лет, но навыки у него как у древнего Вечного. И силы не меньше. Будто это Аэлларин из сказок. Если бы он был кровавым чудовищем.

— Я слышал об этом, — сказал Ариман. — Думал, пропаганда.

— Пропаганда преуменьшила. Я его боюсь, Ариман. Очень сильно боюсь. Он обожает заживо сжигать экипажи танков. Сначала пробивает броню, а потом просто нагревает броню изнутри. Говорят, люди внутри успевают закричать. Он стоит рядом и слушает. И смеётся. По-детски, понимаешь? Как ребёнок, который впервые увидел котёнка. А потом идёт к следующему танку.

— И он никого не берёт в плен. Брать его на штурмы важных объектов — одна из самых плохих идей, что мне приходила в голову. Ты знаешь, что случилось с верхушкой Дома Виталис? Тех, чьи учёные создали чёрную смерть? Он вырезал их всех. Всех до единого. А мы могли бы захватить их и обменять на целые города.

Ариман молчал.

— Слишком затянулась эта война, — продолжил Кайран. — Нужно её завершать. Если отобьём Лиссен — отправь послов к нашим врагам. Разделим планету, а потом уничтожим Совет.

Ариман посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты предлагаешь союз с теми, кто выпустил вирус?

— Я предлагаю закончить войну. Вирус, бомбы — это всё прошлое. Мы не можем воевать вечно. Если мы объединимся против Совета сейчас, пока у нас достаточно сил, — мы победим. А потом разберёмся друг с другом.

Ариман отвернулся к окну. Внизу, не обращая внимания на их разговор, продолжал работать Кархат.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Отправляй дьяволёнка в Лиссен. Пусть творит то, что умеет. А я подумаю насчёт послов.

***

Интерлюдия: генерал Доминик Рейн

— Вы не понимаете! — кричал он в трубку. — У них трёхкратное превосходство! Танки, артиллерия, авиация! Они снесут нас к чертовой матери!

Генерал Доминик Рейн стоял в подземном бункере под городским дворцом Лиссена и орал в трубку так, что офицеры за его спиной переглядывались. Толстые бетонные стены гасили звук, но пол всё равно дрожал — где-то на окраине уже рвались снаряды.

— Если вы сейчас же не отправите нам все имеющиеся десантные корабли с армией, город будет потерян! — Он сжал трубку до побелевших костяшек.

В трубке потрескивало. Доминик слышал, как на том конце провода кто-то неторопливо перебирает бумаги. Потом спокойный, почти равнодушный голос ответил:

— Генерал, вы обязаны защитить город ценой хоть последнего его жителя. Дайте им любое оружие и отправляйте на убой, чтобы они хоть как-то были полезны для нашей армии.

— Тогда я прошу вас применить стратегическое оружие по месту наибольшей концентрации противника! Иначе мы тут все погибнем!

— Это бессмысленно! Один заряд не изменит ситуацию. И у самолета слишком мало шансов добраться до точки сброса. Если вам так уж нужна помощь — хорошо. Мы уже отправили вам исчадие. Ждите.

— Нет, подождите!..

Трубка замолчала.

Доминик медленно опустил руку. В командном пункте повисла тишина — только дрожал потолок да гудела лампа под потолком. Офицеры ждали. Лейтенант у дальней стены зачем-то расстегнул воротник.

— Вот же ***, — сказал Доминик.

***

Аэлларин

Первое моё появление я выбрал специально. Город, который уже почти захватили. Защитники мобилизовывали женщин, стариков, подростков — всех, кто мог держать оружие, — и отправляли их на смерть, чтобы хоть как-то выполнить приказ командования и продержаться ещё час или два. Я смотрел на это и думал: вот он, итог моей системы. Моей цивилизации. Женщины с винтовками, идущие в штыковую против танков.

Я вышел на окраину, где противник прорвал внешнее кольцо. Вокруг горели дома, дымились воронки, пахло гарью и кровью. На меня не сразу обратили внимание — какой-то ребёнок среди руин. А потом я начал.

Честно скажу: в таких масштабах я применял свои способности впервые. До этого были базы, штабы, точечные удары. Здесь же — целая армия. Танки, пехота, артиллерия. Я выставил сильнейший щит, какой только мог, и пошёл вперёд.

Первое попадание из танкового орудия я даже не заметил — щит только мигнул. Второе — тоже. На пятом мне поплохело. Щит затрещал, нервы обожгло кипятком.

Пришлось менять тактику. Я перестал изображать из себя неприступную крепость и начал двигаться. Телепортация — моё главное преимущество. Они стреляют по тому месту, где я был секунду назад, а я уже там, где они не ждут.

Алгоритм получился простой. Прыжок под резонансный щит — они всегда думают, что он их защищает от всего. Уничтожить всё живое под щитом. Прыжок к следующему. Повторить. Если устал — отойти, отдышаться пару минут, переждать, пока Дар восстановится. И снова в бой.

К исходу третьего часа армия противника перестала существовать как организованная сила. Танки горели. Пехота отступала, бросая орудия. Я стоял посреди дымящегося поля и тяжело дышал. Детское тело не справляется с такими нагрузками — в груди саднило, будто я пробежал марафон. Но я был жив. И меня заметили.

Но тут возникла проблема. Проблема, которую я не предвидел, когда составлял план. Любой айтерри, вне зависимости от Дара — за исключением разве что Вечных, — относится к Вечным с трепетом. Их здесь считают детьми богини Аэтры. Не метафорически — буквально. Прикоснуться к Вечному без разрешения — святотатство. Угрожать ему — немыслимо. Отправить его на войну — преступление перед богами.

И вот представьте: появляется семилетний мальчик с силой Вечного. Первая реакция любого Дома — не «отправим его на фронт», а «спрячем, запрём, окружим заботой и будем молиться, чтобы он выжил и дал потомство». Вечный ребёнок — это не оружие. Это актив. Наследник. Тот, кто через тысячу лет будет править Домом. Тот, чьи дети унаследуют его силу. Рисковать таким — безумие.

Именно поэтому мне пришлось знатно постараться, чтобы меня боялись не только враги, но и нынешние союзники. Я не мог позволить им увидеть во мне ребёнка, которого нужно оберегать. Я должен был стать исчадием ада. Чем-то, что хочется запереть не в золотой клетке, а в бетонном бункере — и молиться, чтобы оно не выбралось.

«Ребёнок не выдержал ужасов войны и сошёл с ума» — так обо мне говорили. Сначала шёпотом, потом вслух, потом в докладах. Это была идеальная маска. Сумасшедший не отвечает за свои поступки. Сумасшедшего не судят — сумасшедшего боятся.

Под этой маской я творил самые настоящие зверства. Такие, которые, боюсь, не смогу забыть никогда.

Я сжигал айтерри заживо. Не только врагов — союзников тоже, если они попадались под горячую руку. Причины всегда находились. «Они меня обидели!» — кричал я, и мои детские глаза наполнялись слезами, пока очередной офицер, посмевший мне перечить, корчился в огне. «Он точно был нашим врагом! Правда-правда — оправдывался я, когда меня спрашивали, зачем я убил патруль, не успевший отдать мне честь. «Я хотел посмотреть, чем кровь Смертного отличается от крови Благословленного!» — говорил я, размазывая красное по пальцам, и улыбался. По-детски. Искренне.

Но зато я смог отомстить Дому Виталис — самым большим убийцам в истории. От их болезней умерло сто двадцать миллионов человек. Сто двадцать миллионов! Когда за всю войну погибло триста. Я вырезал их верхушку. Всех, кто принимал решение о создании вируса. Всех, кто отдавал приказы. Всех, кто молча соглашался. Я не оставил никого.

После такой потери мои нынешние «союзники» стали меня ненавидеть. Не бояться — именно ненавидеть. Потому что я обходился им дороже, чем если бы меня с ними не было. Каждая моя операция приносила победу — но такой ценой, что они уже не знали, радоваться ей или проклинать. Война, медленно затихавшая последние три года, разгорелась вновь. И виноват в этом был я. Что ж. Именно этого я и добивался.

А ещё от меня пытаются избавиться. Отправляют в самые кровавые и жестокие битвы, где шансов выжить мало даже у сильнейших из благословленных. Однажды даже провели ковровую бомбардировку по зоне, где я вёл бой. Глупые. От меня даже ядерной бомбой не избавиться — просто телепортируюсь на несколько километров и выйду из зоны поражения. А тот гений, что «уничтожил все мои игрушки», стал моей игрушкой сам. Я нашёл его через неделю. Он, кажется, до сих пор кричит где-то на дне воронки, куда я его загнал.

План двигается так, как хочу я. Каждый день мои «союзники» ненавидят меня всё больше. Каждый день их враги боятся меня всё сильнее. Каждый день две стороны все ярче ненавидят друг друга.

***

Интерлюдия: генерал Доминик Рейн

Я встречаю транспортный самолёт лично. Не потому что хочу — потому что должен. Если командование прислало сюда это исчадие, пусть оно увидит: я не прячусь в бункере. Я стою на взлётной полосе и жду.

Самолёт появляется на радарах за пятнадцать минут до посадки. Диспетчер пытается связаться с ним — тишина. Повторяет запрос — тишина. Я стою у командирского джипа, слушаю доклады по рации и чувствую, как внутри всё сжимается. Самолёт заходит на посадку, не реагируя на наши попытки установить связь. Излишне резво заходит. Слишком быстро.

Шасси касается земли на скорости, которая явно превышает допустимую. Металл визжит. Стойки не выдерживают — подламываются, как спички, и самолёт садится на брюхо. Искры летят во все стороны. Тяжёлая машина проезжает несколько сотен метров, вспахивая бетон, и застывает — как выброшенный на берег кит.

Я прыгаю в машину и мы несёмся к месту аварии. Пожарные уже там, но возгорания нет. Только пар от перегретого металла и тишина.

Грузовая рампа открывается.

И я вижу это.

Весь грузовой отсек забит... телами. Расчленёнными. Изуродованными. Это были Благословленные — лучшие бойцы, которых командование отправило на помощь моему городу. Теперь это просто куски плоти, разбросанные по полу, по стенам, по потолку.

И в центре этой экспозиции стоит маленький мальчик. Он полностью облит кровью — с головы до ног, как будто в ней искупался. Его светлые волосы слиплись, одежда пропитана красным. Он смотрит на меня своими недетскими глазами и широко, по-настоящему счастливо улыбается.

— Они первыми начали! — громко говорит это чудовище. — Честно-честно! Я просто защищался. Ну... почти.

— ******, ****, ***** *****! — Это не помощь. Это наказание. За то, что я просил подкрепление. За то, что не смог удержать город сам. За то, что вообще оказался здесь.

— Генерал Доминик Рейн. Командующий обороной города. — Выдавливаю я наконец, сам не понимая, зачем говорю это чудовищу.

— Очень приятно, — говорит мальчик и делает шаг вперёд. Его босые ноги оставляют кровавые следы на рампе. — Я Оскар. Показывай, где тут у вас враги. Мне нужно их всех убить. Всех-всех! До единого!

***

Интерлюдия: снайпер

Лейтенант Корвус Танн выбрал позицию за час до рассвета.

Старая колокольня на холме к востоку от Лиссена — идеальное место. Отсюда просматривались три улицы, ведущие к порту, и два перекрёстка, на которых защитники держали оборону. Ветер — юго-западный, поправка на пол-деления. Расстояние до целей — от восьмисот до тысячи двухсот метров. Работа для терпеливых. А терпения Корвусу было не занимать.

Первые два часа прошли спокойно. Он наблюдал, как пехота его блока продавливает внешний периметр. Танки шли клином, артиллерия обрабатывала кварталы. Защитники огрызались, но их сопротивление слабело. Корвус ждал подходящей цели — офицера, кого-то, чья смерть действительно что-то изменит.

На третьем часу цель появилась.

Судя по форме — командир среднего звена. Он стоял на перекрёстке, раздавая приказы, и его фигура чётко вырисовывалась в утреннем свете. Корвус приник к прицелу. Один выстрел — и цель будет уничтожена.

Он задержал дыхание. Палец лёг на спусковой крючок.

И тут что-то перегородило обзор.

Корвус моргнул. В прицеле, прямо перед объективом, появилось лицо. Детское лицо. Мальчик, лет семи, сидел на корточках прямо перед винтовкой и заглядывал в прицел с той стороны.

Корвус дёрнулся, но тело не слушалось. Страх перед знакомым по сводкам чудовищем парализовал мышцы.

— Красивая, — сказал мальчик, разглядывая винтовку. — Дай посмотреть.

Невидимая сила вырвала оружие из рук Корвуса. Винтовка поплыла по воздуху и оказалась в руках ребёнка. Тот повертел её, с интересом изучая. Заглянул в ствол. Понюхал.

— А она работает? — спросил мальчик.

Корвус хотел ответить — и не смог. Челюсть не двигалась.

Мальчик пожал плечами, навёл винтовку на Корвуса и нажал на спуск.

Выстрел.

***

Интерлюдия: артиллерист

Сержант Винсент Кросс курил, прислонившись к станине гаубицы, когда дьявол появился.

Первого номера расчёта разорвало на части силовой волной. Второго — подбросило в воздух и впечатало в ствол орудия с такой силой, что хруст костей был слышен даже сквозь грохот далёкой канонады. Третьего и четвёртого мальчик просто поджёг — они вспыхнули, как факелы, и покатились по земле, воя и разбрасывая искры. Заряжающий попытался бежать — мальчик телепортировался прямо перед ним, улыбнулся и свернул ему шею одним движением, лёгким, как щелчок пальцами.

Всё заняло секунд пять.

Винсент остался один. Он стоял, прижавшись спиной к станине, и не мог пошевелиться. Сигарета выпала из губ и дымилась где-то у ног. Мальчик подошёл к гаубице, задрал голову и с интересом осмотрел орудие.

— О, эта большая штука так громко стреляет! — сказал он. — Дай пострелять!

Винсент узнал его. По докладам, по слухам, по ночным кошмарам, которые мучили его последние недели. Дьяволёнок. Исчадие. Тот самый, кто в одиночку разогнал танковую дивизию.

— Пошёл ты! — выкрикнул он. Горло пересохло, голос сорвался, но он выкрикнул. — Пошёл ты, маленький урод!

Мальчик посмотрел на него с интересом. Наклонил голову набок.

— Ты смелый, — сказал он. — Мне нравятся смелые. Давай играть. Ты будешь снарядом.

Винсент не успел даже моргнуть. Невидимая сила подняла его в воздух, перевернула вниз головой и поднесла к стволу гаубицы. Он кричал, извивался, но хватка была железной. Мальчик прицелился — Винсент увидел его глаз, зажмуренный, как будто он действительно целится, — и удовлетворённо кивнул.

— Траектория хорошая. Ветер попутный. Поправка — ноль. Лети красиво.

Он схватил Винсента Даром и подтащил к гаубице. Винсент кричал, извивался, но невидимая сила уже засовывала его в ствол — головой вперёд, как снаряд. Плечи застряли в казённике, хрустнули ключицы. Мальчик хлопнул ладонью по казённику — сработал электрозапал. Винсент услышал щелчок. А потом его разорвало на части, и он уже ничего не слышал.

Гаубица выстрелила. Из ствола вылетел не только снаряд.

***

Интерлюдия: штаб наступления

Генерал Эрвин Вэльд стоял у карты и смотрел, как рушится его наступление.

Час назад всё шло по плану. Три танковые дивизии прорвали внешний периметр Лиссена, пехота закрепилась в восточных кварталах, артиллерия подавила большую часть огневых точек противника. Ещё несколько часов — и порт был бы взят. А с ним — вся Меридия.

Теперь карта выглядела иначе.

Красные отметки — его войска — гасли одна за другой. Не отступали, не перегруппировывались — просто исчезали. Батальон за батальоном.

— Что там происходит? — спросил он, не оборачиваясь.

— Это он, господин генерал. Дьяволёнок. Он здесь.

Эрвин медленно повернулся.

— Откуда? Его не должно было быть в этом секторе. Докладывали, что он на северном фронте.

— Докладывали. Ошиблись. Или он просто... перелетел.

В палатке повисла тишина. Все смотрели на карту. Красные отметки гасли одна за другой.

— Свяжитесь с артиллерией, — приказал Эрвин. — Пусть накроют квадрат, где он действует. Всеми стволами. Плевать на наших — если мы не остановим его сейчас, он вырежет всю армию.

— Артиллерия не отвечает, господин генерал. Последний доклад был пятнадцать минут назад. Крики. И... детский смех.

Эрвин закрыл глаза. Открыл.

— Танки?

— Первая дивизия перестала существовать. Вторая отступает.

— Авиация?

— Не может зайти на цель. ПВО Лиссена слишком плотное.

Эрвин тяжело опёрся на стол.

— Отступаем. Всем частям — приказ на отход. Мы не можем позволить себе потерять армию ради одного города.

— Но господин генерал...

Договорить полковник не успел. Воздух в углу палатки сгустился, пошёл рябью — и оттуда вывалился мальчик. Он тяжело дышал, одежда висела клочьями, левое плечо было разорвано осколком, по рёбрам текла кровь. Дар, ещё недавно гудевший в нём перетянутой струной, теперь едва теплился. Но глаза горели — недетские, безумные, весёлые.

В штабе было восемь офицеров. И все они были Благословленными.

Первый удар — силовая волна от полковника — Оскар принял на щит. Но щит затрещал. Второй — от молодого капитана — прошёл по касательной, и мальчика отбросило на центральный стол. Он перекатился, уходя от третьего удара — майор пытался смять его щит точечным импульсом. Не вышло. Оскар исчез, появился за спиной майора, коснулся его затылка. Вспышка. Майор рухнул.

— Он ранен! Не дайте ему телепортироваться! — заорал Эрвин, вскидывая собственный щит.

Офицеры рассредоточились. Один блокировал левый угол силовым барьером, другой накрыл потолок, третий давил на Дьявола непрерывным потоком слабых, но частых импульсов — чтобы не дать ему сосредоточиться для телепортации. Чудовище уклонялось, прыгало, ставило барьер. Но барьер трещал, мигал, грозил лопнуть в любой момент. Его движения замедлились. Он был измотан — три часа боя, сотни уничтоженных танков, тысячи убитых солдат. Дар выгорел почти до конца.

Капитан ударил с фланга — силовая волна прошла сквозь слабеющий щит и врезала твари в грудь. Мальчика отбросило на ящики с оборудованием. Он рухнул, прокашлялся кровью, попытался встать.

— Добить! — рявкнул кто-то.

Двое офицеров шагнули вперёд, концентрируя Дар. И тут ребенок засмеялся. По-детски. Весело. Так, как будто это была самая забавная игра в его жизни.

— Вы сильные. — Сказал он, поднимаясь. — Мне нравится.

Он вскинул руку — и вложил в удар всё, что осталось, в чистый, концентрированный жар, тот самый, которым он прожигал танковую броню. Палатка наполнилась огнём. Крики, выстрелы, грохот падающих тел слились в единый шум. Когда дым рассеялся, на ногах остались только двое — Дьявол и генерал Эрвин.

Мальчик шатался. С рёбер капала кровь, левая рука висела плетью. Он подошёл к генералу — медленно, тяжело, оставляя кровавые следы. Эрвин попытался ударить — сил почти не осталось, но он всё равно попытался. Дьявол просто принял удар на тело — его отбросило на шаг, он споткнулся, но устоял.

— Больно, — сказал он. — Но не страшно. Ты молодец, генерал. Ты хорошо командовал. Жаль, что ты не на той стороне.

Он протянул детскую ладонь и коснулся лба Эрвина. Вспышка. Тишина.

Штаб наступления перестал существовать.

***

Интерлюдия: закрытое совещание

Бункер под городским дворцом Лиссена не был рассчитан на такое количество высоких гостей. Длинный стол, сколоченный из уцелевших досок, занял почти всё пространство командного центра. По правую руку сидели представители одного блока — Ариман Феррон, Кайран Таэллин, генерал Доминик Рейн как хозяин города и ещё семеро старших офицеров и советников. По левую — делегация второго блока: Несколько глав Великих домов, их заместители, советники и военные. Итого — сорок два человека, не считая охраны.

Никого из здесь присутствующих не заботило, что за войну погибло триста миллионов смертных. Эта цифра была озвучена лишь однажды, и ни один из лидеров даже не поднял глаз. Триста миллионов — это статистика. Солдаты, рабочие, крестьяне, женщины, дети. Расходный материал. Умри хоть миллиард — они бы продолжили свой конфликт, потому что смертные для них никогда не были равными. Они были ресурсом. Топливом для войны. Ничем.

И когда дьяволёнок начал охотиться именно на элиту, на тех, кто никогда не думал, что война может коснуться их лично, — вот тогда лидеры Домов впервые за десять лет испугались по-настоящему. До появления исчадия никто не охотился на Благословленных целенаправленно. Это было негласное правило, которое соблюдали все стороны: мы воюем, мы убиваем войнов друг друга, но элиту не трогаем. Потому что завтра мы можем проиграть, и тогда мы сами станем элитой, которую не должны трогать.

Ядерные бомбы? Элита пряталась от них в бункерах. Глубокие подземные убежища, построенные ещё до войны, выдерживали прямое попадание. Те, кто отдавал приказы, никогда не стояли на передовой. Вирус? Иммунитет Благословленного и без того был во многом сильнее иммунитета смертного, а карантинные зоны вокруг поместий, частные врачи, фильтры и дезинфекция сводили шанс заразиться к минимуму. Чёрная смерть косила миллионы — но не тех, кто её создал.

И они здесь собрались не для мира. Не для прекращения огня. А для того, чтобы вернуть свою неуязвимость.

Глава дома Вэльд заговорил первым. Он даже не сел — стоял, уперев руки в стол, и смотрел на Аримана с плохо скрываемой яростью.

— Мир? Вы хотите заключить мир? После того, сколько за последние полгода ваш ублюдок убил айтерри? Пятьдесят тысяч! Мы лишились пятидесяти тысяч Благословленных, отмеченных самой богиней Аэтры! Вы понимаете, что это такое? Это невосполнимая потеря! Это удар по самой сути нашего народа!

— Это уже не наш дьявол, — сказал он. — После того, как он дезертировал после разгрома штаба наступления на Лиссен, мы ничего о нём не знаем. Он самолично напал на этот штаб, перед этим убив свыше сотни наших Благословленных. Он вырвался из-под контроля точно так же, как вырвался ваш вирус.

Вэльд открыл рот, но Ариман не дал ему заговорить.

— Это собрание не для заключения мира. Мы собрались, чтобы решить общую проблему. Так же, как мы объединились перед вирусом, мы должны объединиться перед этим врагом. Он угрожает не мне, не тебе — он угрожает всем нам. Всем Домам. Всем Благословленным. Всему, что мы строили веками.

Когда спор утих, со своего места поднялся представитель церкви. Он был стар — белые одежды высшего жреца Аэтры, лицо, изрезанное морщинами, как кора древнего дерева. Он молчал всё это время, но теперь заговорил, и голос его дрожал от гнева.

— Это существо оскверняет саму суть Дара. Дар — это благословение Аэтры. Они — её избранные дети. А это существо убивает Благословленных. Оно охотится на тех, кто отмечен богиней, как на дичь. Это не просто враг. Это архипредатель. Враг всего нашего народа. Враг Аэлларина.

Он обвёл присутствующих взглядом.

— Церковь требует его уничтожения. Не пленения, не переговоров. Уничтожения. Любой ценой. Если мы не остановим его сейчас — он уничтожит нас всех. И, возможно, такова воля богини — наказать нас за то, что мы сделали с этим миром.

Тишина в бункере стала абсолютной. Даже Ариман отвёл глаза.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, мы все согласны. Как вы предлагаете убить Вечного, который обратил в бегство несколько армий и пережил ковровую бомбардировку?

— А может, обратимся к Совету? — произнёс кто-то из советников дома Вэльд.

В бункере стало тихо. Все повернулись к говорившему — невысокому чиновнику, который явно пожалел о своих словах раньше, чем закончил фразу.

— К Совету? — переспросил Вэльд. — Ты предлагаешь просить помощи у тех, с кем мы воюем семь лет?

— Именно учёные Вэль-Тарина создали вакцину, — продолжил советник, уже тише. — У них есть опыт. У них есть ресурсы. И у них есть Вечные. Сильвана. Фрейя. Если кто и может убить дьяволёнка, то это они.

— Ты предлагаешь, чтобы Сильвана спасла нас? — усмехнулся Кайран. — Та самая Сильвана, чью столицу мы попытались разбомбить? Она скорее добьёт нас, чем поможет.

— А мы предложим ей мир, — сказал Ариман. Все повернулись к нему. — После уничтожения дьяволёнка. Пусть убьёт его. А мы, так и быть, оставим ей контроль над частью Эльдарина.

— Частью Эльдарина? Ты предлагаешь отдать столицу?

— Я предлагаю купить её помощь. Не навсегда. На время. Пусть думает, что мы ослабли и готовы на уступки. Когда дьяволёнок будет мёртв — мы вернёмся к прежнему курсу. Но сначала — пусть убьёт его.

В бункере на мгновение образовалась тишина. И в этой тишине раздался голос. Детский. Звонкий. Весёлый.

— Ой, как интересно! Вы хотите, чтобы Сильвана меня убила? А можно я тоже проголосую? Я против!

Мальчик обвёл взглядом замершие лица и улыбнулся.

— Вы все хотели меня убить, — сказал он. — Вы все. А я думал, мы друзья! Ну, почти друзья. Ладно. Давайте закончим это собрание. Оно мне надоело.

Он поднял руку. И бункер наполнился светом.

Час спустя охрана, посланная проверить, почему начальство не выходит на связь, обнаружил сорок два тела. Все были мертвы. Никаких следов взлома, никаких признаков внешней атаки. Только трупы и запах гари. И на стене, над опрокинутым столом, детским почерком было выведено:

«Они сами начали. Честно-честно».

Mass Effect. Глава 11.

Резня в Лиссене не закончила войну. Она её пересобрала.

Сильвана сработала быстрее, чем я ожидал. Пока я вырезал остатки верхушки в одном из блоков, она уже подбросила «неопровержимые доказательства». Документы. Переписку. Свидетельства. Всё указывало на то, что один из блоков намеренно натравил демона на другой, чтобы устранить конкурентов чужими руками. А потом демон вырвался на свободу. И теперь он — архипредатель всего вида, враг каждого айтерри, угроза самому существованию расы.

Это было красиво. Я бы не смог лучше.

Перемирие, которое ещё вчера казалось неизбежным, стало невозможным. Блок, чью верхушку пригласили на переговоры Лиссен, объявили жертвой, а их противников — предателями, вступившими в сговор с демоном. Совет выразил праведное возмущение. И предложил помощь.

Помощь эта имела конкретное выражение: миллионная армия, которую Сильвана формировала последние годы, наконец была готова. Она стояла на границах Валинора — обученная, оснащённая, укомплектованная офицерами Пламени Аэтры. И когда на востоке загрохотали первые залпы нового конфликта — Совет двинул её вперёд.

На этот раз всё было иначе.

Не главы Домов, прячущиеся в бункерах, пока их Смертные гибли на фронте. Не генералы, сбегавшие при первых признаках опасности. Совет лично возглавил наступление. Сигрид вела танковые колонны — её дар крушил укрепления, а её голос гремел над полем боя так, что вражеские офицеры бросали оружие и бежали. Элиан Торн командовал авиацией — его истребители висели над вражескими позициями, как стая разъярённых ос, и ни одна колонна не могла двинуться без их разрешения. Натаниэль Гарро, новый магистр Пламени Аэтры, вёл Благословленных в авангарде каждой атаки — молча, без пощады. Там, где проходило Пламя, оставались только пепел и тишина. Сильвана координировала всё из штаба, но я видел её на передовой — дважды. Она искала меня.

А я помогал им. Но иначе.

Я работал по другой стороне — по тем, кто теперь носил маску союзников Совета. Я не прятался. Я приходил открыто, среди бела дня, и каждый раз они знали, кто за ними явился.

Их генералы пытались выставить охрану. Я проходил сквозь неё. Их советники запирались в бункерах. Я прожигал двери. Их главы Домов бежали, меняли резиденции, прятались за спинами собственных армий. Я находил их везде. Дьявол не прячется. Дьявол идёт за тобой — и ты знаешь, что он идёт. Это было частью работы. Частью легенды. Архипредатель всего вида должен быть вездесущим, неостановимым, неизбежным.

Они слали панические донесения в Совет. Умоляли о защите. Требовали объяснений. Сильвана принимала их послания с каменным лицом и отвечала: «Мы разберёмся. Продолжайте операцию». А на следующее утро тот, кто слал донесение, не выходил на связь.

Они поняли. Не сразу — но поняли. Дьявол охотится за ними, а Совет не спешит на помощь. Они попытались отозвать свои войска с фронта, бросить союзников, спастись. Поздно. Армия Валинора уже замкнула кольцо.

Когда первый блок пал — а он пал быстро, — у Совета больше не было врагов. Только бывшие союзники, чья верхушка загадочно вымерла за последние месяцы. Миллионная армия стояла на руинах востока, и ей не с кем было воевать.

Идеально.

Я почти слышал, как Сильвана улыбается за сотни километров от меня. А потом началась охота.

Совет принял решение быстро — быстрее, чем я ожидал. Десять из тринадцати Вечных вышли на тропу войны.

Сильвана, разумеется, была среди них. Как член Совета. Как одна из тринадцати. Остальные девять присоединились по той же причине: архидемон, вырезавший верхушку обоих блоков, был угрозой для всех. Перед такой угрозой разногласия забываются.

Армию оставили на Гарро и советников — всё равно воевать уже было не с кем. А десять сильнейших существ планеты начали загонную охоту.

И я подумал: а почему бы и нет?

В конце концов, что мне ещё оставалось? Война кончилась. Роль абсолютного зла была сыграна до конца. Верхушка обоих блоков мертва. Совет торжествует. Ещё немного — и меня объявят последней угрозой, которую нужно устранить, чтобы наступил мир. Так пусть так и будет. Но перед этим — почему бы не проверить себя?

В детском теле я не мог использовать все свои силы. Физиология просто не позволяла. Мышцы не держали нагрузку, нервная система сбоила при долгих телепортациях, Дар восстанавливался медленнее, чем во взрослом состоянии. Я был уязвим — настолько, насколько вообще может быть уязвим перерожденец с двумя тысячами лет опыта. И это делало игру интересной.

Убежать от одного Вечного? Я мог. От двух — возможно. Три меня гарантированно застанут. От десятерых у меня не было ни единого шанса.

Они окружили меня.

Десять Вечных встали кольцом. Сигрид за спиной, земля под её ногами пошла трещинами. Элиан слева, воздух вокруг него дрожал от готового сорваться удара. Рейна, Маддок, Ордаль, Ингрид, Мира, Серафина, Торвальд — Всего десять вечных на одного маленького меня. Они перекрыли всё. Их обьединенная сила чувствовалась так плотно, что даже дышать было трудно. Бежать некуда. Я стоял в центре круга и смотрел на них.

— Ты умрёшь здесь и сейчас, чудовище, — вынесла приговор Сильвана ровным, холодным голосом.

Я посмотрел на неё. Потом на остальных. И грустно вздохнул.

— Ха. Ну конечно. Маленький милый мальчик виноват во всей этой войне. — Я покачал головой. — Как удобно. Как же это удобно — повесить всё на одного безумного ребёнка. Десятилетняя война. Триста миллионов трупов. Ядерные грибы. Чёрная смерть. И всё это сделал я, да? Один маленький мальчик?

Я сделал паузу. А потом заговорил тише — так, что им пришлось вслушиваться:

— Вы идиоты, если думаете, что это я начал эту войну. Что я убил Хальвара. Что на самом деле это я вырезал верхушку обоих блоков. И это я заставил вас прийти сюда. Всех. Десятерых. В одно место.

Сигрид переглянулась с Элианом. Кто-то сзади — Маддок, кажется — шумно выдохнул.

— Но всё должно было быть по-другому!

Мой голос сорвался — детский, ломкий, обиженный.

— Мне обещали! Говорили, что всё получится! Говорили, что если все айтерри умрут — не будет больше войн! Что я всех спасу! Что я стану спасителем, а не чудовищем! Что моё имя будут произносить с любовью, а не с проклятиями! А вместо этого...

Я развёл руками, показывая на поле боя. На трупы. На дым.

— Вместо этого я стою здесь, а вы смотрите на меня как на врага. И вы правы. Я — враг. Я сделал всё, что вы мне приписываете. Но я сделал это не для себя.

Я поднял глаза к небу. А потом засмеялся обычным детским смехом — лёгким, звонким, почти счастливым. Но усиленный остатками Дара, он разнёсся над пустым полем, отражаясь от остовов сгоревших машин, от каменных развалин, от серого неба. Десять Вечных стояли вокруг меня, и каждый слышал этот смех так близко, будто я смеялся лично для него.

— Кто обещал?! — рявкнула Рейна, делая шаг вперёд. Её глаза горели. — Говори, тварь! Кто?!

Я оборвал смех — резко, как по щелчку. Посмотрел на неё. Потом на остальных. И улыбнулся — медленно, от уха до уха.

— Думаете, с победой всё закончится? Думаете, смерть дьяволёнка — это финал? — Я покачал головой. — Глупые, глупые Вечные. Они выполнят своё обещание. Я им верю. Они сказали, что всё закончится. Что не будет больше войн. Что айтерри обретут покой. Я им верю! Я им верю, слышите?!

Мой голос снова сорвался — на этот раз в истерику. Я дёрнулся вперёд, но Сильвана всё ещё держала дистанцию.

— Дураки! — выкрикнул я. — Вы думаете, жалкий вирус и слабые бомбы — единственное, что прячется в тайных лабораториях Домов? Вы думаете, Таэллин и Феррон были самыми страшными из них? Вы даже не представляете, что там! Вы даже не знаете, с чем играете!

Я обвёл их взглядом — каждого.

— Они убьют каждого жителя столь любимого вами Валинора. До последнего смертного. До последнего Благословленного. А в конце они убьют себя. И тогда — тишина. Вечная тишина. Никаких войн. Никакой боли.

Я перевёл взгляд с одного лица на другое. Сигрид. Элиан. Рейна. Все они. Десять бессмертных, которые думали, что загнали дьявола в угол.

— А я убью вас.

И я прыгнул.

Первый — Маддок. Самый молодой, самый горячий. Он бросился вперёд, не дожидаясь остальных, и его барьер вспыхнул перед ним стеной. Я не стал пробивать. Я нырнул под него, пропуская силовую волну над головой, и на мгновение оказался прямо перед ним. Мой кулак, усиленный остатками Дара, коснулся его щита — не чтобы сломать, просто чтобы почувствовать. И прежде чем он ответил, я уже оттолкнулся и ушёл вбок.

Второй — Рейна. Она ждала меня с другой стороны, вскинув руку для молнии. Я не дал ей закончить — телекинезом рванул камень у неё из-под ног. Не чтобы сбить — просто заставить пошатнуться. Она потеряла равновесие на долю секунды, и в эту долю секунды я коснулся её плеча. Легко. Как ребёнок, догоняющий в салки. И ушёл дальше.

Третьего я коснуться не успел. Потому что она прыгнула.

Сильвана не бегала за мной, как остальные. Она ждала. И когда я замедлился — всего на мгновение, чтобы перевести дыхание, — она прыгнула. Её ладонь сомкнулась на моём черепе, и мир перевернулся. Ноги оторвались от земли. Я завис в её хватке, беспомощный, как тряпичная кукла. Детская кость затрещала под стальными пальцами.

— Закончили, — сказала она.

Она сжала пальцы.

Хруст.

***

Освальд.

Так меня назвали в этот раз. Маленький городок на севере — даже не город, скорее большая деревня. Узкие улочки, скрипучие ставни, запах свежего хлеба из пекарни моей новой матери. А мой новый отец чинит мебель в мастерской за домом, и по вечерам я слышу, как он насвистывает что-то старое, довоенное. Он никогда не был на фронте — слишком слабое здоровье не позволило. Наверное, это спасло ему жизнь.

Мне пять лет. И я снова учусь быть собой.

Странное чувство — помнить две с половиной тысячи лет, но не помнить, как завязывать шнурки на ботинках, которые мама купила вчера. Пальцы не слушаются. Не потому что детские — просто тело ещё не моё. Или я ещё не его.

По утрам я просыпаюсь и несколько секунд лежу, глядя в потолок, пытаясь понять, кто я сегодня. Таргил? Эррик? Рейк? Осирис? Нет. Освальд. Маленький мальчик с севера. У него есть мама, которая печёт хлеб, и папа, который чинит мебель. У него есть комната с деревянными игрушками и окно, выходящее на улицу. Он — я. Но я — не совсем он.

Память вернулась не сразу. Сначала были обрывки — лицо Сильваны в дыму, хруст собственного черепа, детский смех, разносящийся над пустым полем. Потом — целые пласты: война, Лиссен, охота. Потом — всё остальное. Асмунд. Аранэль. Первая жизнь в лесу у подножия гор. Это как собирать рассыпанную мозаику, только фрагменты — это жизни, и каждая болит по-своему.

Вчера последний кусок встал на место. Я вспомнил всё. И всю ночь пролежал без сна, слушая, как за стеной тикают часы и как отец храпит в своей мастерской — он иногда засыпает прямо там, уронив голову на верстак. Я не плакал. Просто смотрел в потолок и перебирал воспоминания, как старые фотографии — выцветшие, потрескавшиеся, но всё ещё мои.

А утром я выдохнул. Сильвана справилась.

Я узнал это не сразу. Никто не говорил о войне прямо — здесь, на севере, вообще не любят громких слов. Но дети умеют задавать вопросы. А взрослые, если спрашивать невинно, глядя снизу вверх широко раскрытыми глазами, забывают, что перед ними не просто ребёнок.

— Мам, а кто такой архипредатель?

Она замерла над кастрюлей. Потом вытерла руки о фартук и села рядом.

— Откуда ты это слово взял?

— По радио говорили. И на улице мальчишки шептались. Его убили, да? Того, кто войну начал?

Мать долго молчала. Потом вздохнула — так, как вздыхают о вещах, которые слишком тяжелы, чтобы объяснять пятилетнему.

— Никто не знает его имени, или просто все боятся его называть. Дьявол, как его называли солдаты. Он был... чудовищем. Говорят, он умел сжигать танки голыми руками и смеялся, когда убивал. Дома призвали его — те самые, старые, которые до войны всем заправляли. Думали, он будет их оружием. А он вырвался на свободу. И началась резня.

— А дома? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Ты не думай. Это не Дома устроили войну. Это всё он. Архипредатель. Дома просто... ошиблись. Доверились не тому. Многие из них потом сами погибли, защищая Валинор.

Я кивнул, делая вид, что удовлетворился ответом. Но внутри у меня всё пело. Значит, так они это подали. Дьявол — причина войны. Великие Дома — просто жертвы, которые ошиблись и заплатили за это кровью. Ни слова о том, что Дома годами копили армии и делили планету задолго до моего появления. Ни слова о том, что война началась не из-за меня, а из-за их жадности, их амбиций, их страха перед Советом. Я был просто удобной фигурой. Громоотводом. Тем, на кого можно повесить всё.

Позже я расспрашивал отца. Он не любил говорить о войне — сам не воевал по здоровью, но много слушал. От него я узнал про новые законы, про то, что «раньше-то каждый Дом свою армию держал, как государство в государстве, а теперь — попробуй, сунься». Про то, что налоги подняли, но «это справедливо, потому что заводы-то теперь на всех работают, а не на кучку богатеев».

Я собирал картину по кусочкам. От родителей. От соседей. От обрывков радиопередач. И постепенно передо мной вырисовывался новый мир. Не тот, который я оставил, умирая на руках Сильваны. И не тот, который рушился десять лет подряд. А третий. Послевоенный. Сшитый из крови и реформ. Ещё хрупкий. Ещё не устоявшийся. Но живой и дышащий.

Телефон я стащил на третий день после того, как вернулась память.

Отец хранил старую модель в ящике стола — тяжёлый кирпич с потрескавшимся корпусом и экраном, который загорался не с первого раза. Он включал его редко, только по работе. Мать свой давно разбила и не спешила чинить — говорила, что без телефона спокойнее. Я дождался, пока оба уйдут — отец в мастерскую, мать в пекарню, — выдвинул ящик, забрался с ногами в старое кресло и впервые за пять лет вышел в сеть.

Пальцы не слушались. Детская моторика — та ещё пытка, когда тебе нужно пролистывать страницы, а подушечки пальцев промахиваются мимо значков. Но через несколько минут я уже читал. Сначала — просто заголовки. Потом — статьи. Потом — сводки указов, выложенные Советом в открытый доступ. Я читал и чувствовал, как внутри разливается странное, горькое удовлетворение. Сильвана не просто справилась. Она перекроила мир.

Первое, что бросилось в глаза, — тишина. Не в буквальном смысле, но в новостях больше не мелькали названия частных армий. Раньше каждая вторая сводка пестрела отчётами о манёврах Домов, о закупках вооружения, о стычках на границах зон влияния. Теперь — ничего. Я пролистал несколько страниц, прежде чем нашёл причину: частные армии урезали. Десять тысяч штыков на самый крупный Великий Дом — и ни айтерри больше. Остальным — ещё меньше. Любой, кто попытается набрать больше, потеряет статус и активы. Просто. Доходчиво. Невозможно обойти. Дальше шла статья о национализации оружейных заводов. Я вчитался внимательнее. Тяжёлое вооружение — танки, артиллерия, боевые самолёты, ракеты — теперь производилось только с участием Совета. Домам оставили квоты: лёгкое стрелковое, миномёты, пулемёты. Ни одного самолёта. Ни одной ракеты «земля-земля» или «воздух-земля». Журналист возмущался — мол, это удушение промышленности, Дома не могут защитить свои заводы. Я усмехнулся. Могут. Просто теперь им придётся просить защиты у Совета, а не разворачивать собственные воздушные флоты.

Я листнул дальше. Технологии. Отдельная статья с грифом «аналитика» объясняла, что любая разработка с военным потенциалом отныне принадлежит Валинору. Создал что-то, что может стрелять, взрываться или летать? Будь добр — передай Совету. Тот либо выкупит, либо лицензирует, либо просто заберёт. Автор статьи назвал это «концом эпохи частных инноваций» и мрачно предрекал застой. Я только хмыкнул. Конец эпохи «ГравТеха» — вот как это называлось. Кайран Таэллин стал последним, кто построил частную военную монополию. Второго такого Совет не допустит. Я перескочил на другую статью — про космос. Патентная система. Каждый корабль, каждый спутник, каждый орбитальный проект теперь требовал одобрения Валинора. Автор жаловался на бюрократию, на то, что «частная инициатива в космосе задушена». А я вспоминал, как мятежники захватили «Колыбель». Как переоборудовали её в огневую точку. Как сбрасывали «Первопроходцы» на города. Пусть лучше бюрократия. Бюрократия не убивает.

Дальше шли налоги. Я нашёл старую статью, датированную вторым годом после войны, — видимо, одну из первых, где объясняли новую систему. Прогрессивная шкала. Раньше Дома платили символические суммы — жест доброй воли, не больше. Теперь — полную цену. Чем больше доход, тем выше ставка. Журналист сухо перечислял цифры, а я представлял, как бухгалтеры старых династий пересчитывали бюджеты и хватались за голову. Уклонение от налогов приравнивалось к государственной измене — отдельная строка, которую я перечитал дважды. Серьёзно. Они действительно это сделали.

Я пролистнул ещё несколько страниц и наткнулся на заметку о СГП — короткую, почти незаметную среди громких заголовков. «Все исследовательские центры перешли под контроль Совета. Наука служит планете, а не Домам». Сухо. Но я-то знал, что за этим стоит. Я помнил, как создавался СГП. Как я уговаривал, давил, подкупал. Как Ариман Феррон скрежетал зубами, внося свои сто миллиардов. Теперь это принадлежало не мне, не Домам — всем.

И последнее, что я прочитал в тот день, — заметка о Смертных. Короткая, в разделе «Общество». Свобода перехода между Домами. Увеличенные штрафы за убийство. Реальное тюремное заключение за повторные преступления. Автор называл это «признанием выдающегося вклада Смертных в победу» и не оговаривался — для него, для всех, это действительно было признанием. Смертным дали право менять Дом. Усилили штрафы за убийство. Пригрозили тюрьмой за повторное. Газеты писали об этом с гордостью: «Мы ценим тех, кто сражался за Валинор! Мы помним, кто составил костяк армии!» Айтерри читали и верили. Смертные читали и... тоже верили. Может быть, даже плакали от благодарности.

А я смотрел на эти строки и чувствовал, как внутри поднимается старая, знакомая горечь. Никакой это не вклад. Их как держали за второй сорт, так и держат. Сама мысль о том, что Смертный может быть равен Благословленному, — этой мысли нет. Даже близко. Ни у кого. Ни у журналиста, строчащего восторженную статью. Ни у читателя, кивающего в такт. Ни у самих Смертных, которые благодарят Совет за «щедрость». Свобода переходить из Дома в Дом — это не свобода. Это право выбирать, на кого работаешь. Право быть вещью, которая может сменить владельца.

Я выключил телефон, но прежде чем положить его обратно в ящик, открыл строку сообщений. Пальцы зависли над экраном. Я набрал короткое сообщение. Телефон отправился обратно в ящик. Руки дрожали — не от слабости, от напряжения. Если бы родители увидели, что их пятилетний сын только что изучал налоговое законодательство и патентную систему космических полётов, они бы, наверное, решили, что в доме завёлся бес.

В каком-то смысле так и было.

***

Сильвана

Пять лет. Пять лет с тех пор, как я самолично убила Алларина, и война закончилась.

Я сидела в своём кабинете и смотрела на карту планеты. Три континента. Три разные судьбы. И каждая требовала своего подхода, своих решений, своих жертв.

Меридия пострадала больше всего. Именно там, на её земле, сошлись в лобовом столкновении армии обоих блоков, а потом — армия Совета. Десять лет Меридия была не континентом — полем боя. Города, стоявшие там веками, превратились в щебень. Пару из них просто сравняло с землёй — не фигурально, а буквально. Ни одного целого здания. Ни одной уцелевшей улицы. Только воронки, пепел и кости.

Но кому-то показалось этого мало.

Когда стало ясно, что заводы по переработке эфира в Гнезде удержать не удастся и они вот-вот достанутся противнику, кто-то из командования отдал приказ. Я не знаю, кто именно. Может, уже и не узнаю — те, кто принимал решение, мертвы. «Первопроходец» ушёл с орбиты и рухнул на заводской комплекс. Ударная волна прошла на десятки километров. Мы потеряли не просто заводы — мы потеряли десятилетия работ, триллионы талантов, технологии, что были созданы в единственном экземпляре. Но мятежники, сбросившие корабль, посчитали, что оно того стоило: конкурентам не досталось ничего.

Меридия до сих пор лежит в руинах. То, что там идёт восстановление, — заслуга не Совета. Заслуга самих меридийцев. Тех, кто выжил. Тех, кто отказался уходить. Они разгребают завалы голыми руками и строят новые дома на костях старых. Когда-нибудь мы вернём туда заводы. Когда-нибудь. Но не сегодня.

Восточный континент выстоял иначе.

Вэль-Тарин — наша научная столица, город, построенный вокруг инопланетного корабля, — семь лет провёл в блокаде. Семь лет ни одного нормального конвоя с продовольствием. Семь лет нормирования, холода, болезней. Мятежники не смогли взять город штурмом — горы и ПВО держали их на расстоянии, — но они взяли его измором. И всё же Вэль-Тарин не сдался. Его заводы не прекращали производство ни на день. К концу войны они уже отправляли технику не только защитникам города, но и армии Совета. Танки, орудия, запчасти для истребителей — всё это шло с востока, из осаждённого города, который забыл, что такое сон.

Теперь Вэль-Тарин — героический город. Официально. С мемориальными досками, с орденами, с выступлениями в прессе. Но настоящее богатство не в этом. Настоящее богатство в том, что лучшие умы планеты — физики, химики, инженеры, биологи, — те, кто работал там до войны и во время неё, выжили. Мы не растеряли их. Мы не дали им погибнуть под бомбами или умереть от голода. Они голодали, мёрзли, болели — но работали. И теперь, когда война кончилась, они снова работают. Отстраивать Вэль-Тарин придётся долго. Но это всего лишь стены. Стены можно восстановить. Мозги — нет.

Центральный континент война почти не тронула.

Валинор, Эльдарин — сердце планеты — устояли. Да, окраины видели бои. Да, отдельные города пострадали от бомбёжек и рейдов. Но в целом континент остался цел. Промышленность, которую мы копили веками, не была уничтожена. И теперь, когда война кончилась, она взлетела. Заводы, переведённые на военные рельсы, возвращаются к мирной продукции. Спрос огромен — Меридии нужно всё, Восточному континенту нужно всё, и Валинор даёт им это. Железо, бетон, машины, трубы, кабели. Перестройка окраин — вопрос нескольких лет. Города не просто восстановят — их сделают больше, крепче, современнее.

Когда стало ясно, что планета захвачена, я лично выдвинула ультиматум «Колыбели». Либо они допускают наши войска на станцию и добровольно передают два оставшихся «Первопроходца», либо в станцию полетит столько ракет, что от неё не останется ничего. Даже обломков.

К тому моменту, когда мятеж на планете был подавлен и оба блока лишились руководства, гарнизон «Колыбели» остался один. Они висели на орбите уже несколько недель без приказов, без связи с командованием, без понимания, что происходит внизу. Два «Первопроходца» всё ещё были у них — последний козырь, последняя надежда. Но когда я вышла с ними на связь, никаких козырей у них не осталось.

Они сдались через час.

Гарро ввёл на борт абордажную группу. Офицеры гарнизона сложили оружие и выстроились на главной палубе. Они ждали суда. Или обмена. Или хотя бы переговоров. Они очень удивились, когда им зачитали приговор.

Обещания оставить их в живых я не давала.

Их казнили там же, на главной палубе. Прилюдно. Перед уцелевшими членами экипажа, перед инженерами, которые обслуживали станцию при мятежниках. Так надо. Не ради мести — ради порядка. Гарнизон, который десять лет бомбил наши города и сбрасывал «Первопроходцы» на головы наших солдат, должен был умереть там, где он эти приказы исполнял. Символизм? Да. Но иногда символизм — единственное, что остаётся.

За время войны от космической программы не осталось почти ничего. Два «Первопроходца», которые мы вернули, — вот и всё, что уцелело. Беспилотные спутники ещё продолжали работу — связь, разведка, остатки сети «Глаз Аэтры», — но даже у них заканчивался срок эксплуатации. Мы запускали их до войны, и ресурс постепенно вырабатывался. Заменить было нечем.

«Сифон» погиб первым. Заправочная станция на орбите Скальда — наша гордость, наша дозаправочная база для всей внешней системы. Когда мятежники попытались захватить её, экипаж отказался подчиниться. Подробностей я не знаю до сих пор. Знаю только, что станция рухнула в атмосферу газового гиганта.

«Глубину» постигла другая смерть. Исследовательская станция на орбите Мороса — восемь айтерри постоянного экипажа, учёные, инженеры, те, кто первыми нашли жизнь во внешней системе. Когда война перекрыла все маршруты снабжения, они остались одни. Припасы перестали поступать. Помощь не шла. Они слали сигналы бедствия каждый день. Сначала — по протоколу: координаты, статус, запрос. Потом — просто мольбы. Потом — одно слово: «Ждём».

Мы знали, что они умирают. Мы читали их сигналы каждый день. И ничего не могли сделать.

Когда спасательная группа наконец добралась до «Глубины» через год после окончания войны, они нашли восемь тел. Все в главном лабораторном модуле. Рядом — записи. Последняя была датирована тремя месяцами после начала блокады. Дальше — тишина.

Но теперь, через пять лет после войны, мы снова строили корабли.

Не «Первопроходцы» — их время прошло. Новый проект, который в СГП назвали «Странник», был меньше, легче и специализированнее. Никаких компромиссов между наукой и транспортом, как у «Первопроходцев», где в стометровом корпусе на экипаж оставалась двухкомнатная квартира, а всё остальное съедали реактор и двигатели. «Странник» проектировали с чистого листа — под конкретные задачи. Разведчик, транспортник, научное судно. Три разных модификации, один базовый корпус. Мы заложили серию из шести бортов. Три уже в строю. Ещё три сойдут со стапелей «Колыбели» в ближайшие два года.

«Сифон» восстановили — вернее, построили заново. Старая станция погибла вместе с экипажем, но проект остался. Мы учли ошибки: усилили щиты, продублировали системы жизнеобеспечения, добавили автономные спасательные модули. Теперь «Сифон» снова висит на орбите Скальда, и его компрессоры снова засасывают гелий-3 из верхних слоёв атмосферы. Добыча пока не вышла на довоенный уровень, но топливо уже идёт. «Странники» заправляются там, прежде чем уйти во внешнюю систему.

«Глубина» тоже жива. Новый экипаж — восемь членов, как и прежде. Они работают на орбите Мороса, продолжая то, что начали их предшественники. Подлёдный океан, гидротермальные источники, колонии микроорганизмов. Первая внеземная жизнь, найденная айтерри. Теперь у нас есть достаточно данных, чтобы утверждать: мы не одиноки во вселенной. Жизнь есть. Пока — только бактерии. Но сам факт.

А самое главное — Сердцевина.

Я до сих пор помню тот день, когда Таллинар Вэйн — он тогда ещё был жив — огласил первые данные. Астероид в пятьсот километров диаметром, в котором содержится пятьдесят процентов всего эфира в обследованной нами системе — в одной каменной глыбе. Содержание элемента в породе Сердцевины в пять тысяч раз выше, чем в самых насыщенных местах на Аэтрисе. Пять тысяч! Мы десятилетиями выскребали крохи из пустыни Великой Соли, тратили миллиарды на обогащение, гнали руду через полконтинента — и всё ради того, чтобы получить миллилитры. А там, в поясе астероидов, висел целый океан эфира. Бери и пользуйся.

Проблема была в том, как его взять.

«Первопроходец» долетал до Сердцевины за два месяца — но его грузовой отсек не был рассчитан на перевозку породы в таких масштабах. Мы могли доставлять на планету образцы, но не промышленные объёмы. Нужен был другой корабль.

Мы построили танкер. Огромный, неуклюжий, лишённый всякого изящества. Никаких научных отсеков, никаких пассажирских кают — только трюмы, двигатели и эфирное ядро, которое с трудом компенсировало массу этой махины. Он ползёт до Сердцевины восемь месяцев. Для сравнения: «Первопроходец» проходил тот же маршрут за два. Но танкер за один рейс привозит столько породы, сколько «Первопроходец» не перевёз бы и за сотню ходок.

На планете породу принимают перерабатывающие заводы. Те самые, что уцелели в Вэль-Тарине и на окраинах Валинора. Цикл долгий, дорогой, но рентабельный — гораздо рентабельнее, чем копаться в истощённых жилах Аэтриса. Мы уже заложили планы на ближайшие годы. Через пять лет вокруг Сердцевины вырастет полноценная добывающая станция — не временный лагерь, а постоянный комплекс с жилыми модулями, обогатительными фабриками и складскими терминалами.

А ещё через десять лет мы будем перерабатывать эфир прямо там, на станции. Никаких танкеров, никаких восьмимесячных рейсов. Только чистая, готовая продукция, спускаемая на планету малыми грузовыми модулями. Это будет революция.

Я отложила последний отчёт и посмотрела в окно. Эльдарин засыпал. Огни шпилей гасли один за другим, улицы пустели, и только далёкий гул орбитальных челноков напоминал о том, что мир больше не заканчивается у порога этого города.

Мир только начал заживать. Пять лет — ничтожный срок для планеты, пережившей такое. Ещё живы те, кто помнит войну не по сводкам, а по запаху горелой плоти и звуку падающих кораблей. Но уже смеются дети в новых школах. Уже работают заводы, восстановленные из пепла.

И я никогда — никогда — не допущу, чтобы этот мир снова рухнул в бездну.

Mass Effect. Глава 12.

В свои последние перерождения, когда мне нужно было быстро вернуть власть, я действовал по одному и тому же шаблону. Обрести силу. Покинуть новую семью. Вступить в Пламя Аэтры как талантливый сирота, чудом выживший в глуши. Показать столько мощи, сколько нужно для признания меня как аномалии. И к двадцати пяти годам — место в Совете. Очередной Вечный, восставший из ниоткуда.

Этот сценарий работал трижды. Трижды я проделывал один и тот же трюк, и трижды никто не задавал лишних вопросов. Вечные рождаются редко, но рождаются. Сирота с даром, пробившийся через Пламя, — не такая уж редкость. В первый раз это списали на удачу. Во второй — на уникальный талант. В третий — на волю богов.

Но четвёртый раз — это уже закономерность. Каждые пятьсот-шестьсот лет появляется Вечный, который умирает от старости гораздо раньше, чем ему следовало бы. Пятьсот пятьдесят лет для Вечного — это не возраст. Это расцвет. А он уходит. И вскоре после его ухода из ниоткуда возникает новый — молодой, талантливый, подозрительно хорошо обученный. Рано или поздно кто-нибудь сложит два и два. Рано или поздно кто-нибудь начнёт задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать.

В прошлый раз я планировал пойти по тому же пути. Война спутала карты, и я стал дьяволёнком вместо Вечного. Но если бы не война — мне было бы двадцать пять, я бы уже сидел в Совете, и никто бы не заметил подмены, потому что всем было не до того.

Поэтому я попросил Сильвану о содействии. О создании нового Великого Дома. Ну, вернее, мне пришлось основать Дом, который стал вассалом Дома Альтис, — которым, по счастливому совпадению, управляла Сильвана.

Дом назвали в честь фамилии семьи, в которой я родился, — Дом Норрис.

Главой Дома, разумеется, стал не мой отец. Кто даст Смертному такую власть? Даже после реформ, даже после «выдающегося вклада» — никто. Формально до моего совершеннолетия главой стала Сильвана. Она же будет меня воспитывать. Она же будет принимать решения от имени Дома, подписывать контракты, назначать людей. А я пока — просто наследник. Талантливый мальчик с даром, которого Железная Леди взяла под крыло.

Родители? Они остались в том же городе, на севере. Их даже не перевезли в столицу. Им объяснили, что их сын — одарённый, что такие рождаются редко, что его заметили и предложили обучение. Они согласились. А что им оставалось? Спорить с лидером Совета Вечных? Им позволили видеться со мной. Раз в год. Хотя бы денег на богатую жизнь выделили — и то хлеб.

И пока я рос как воспитанник самого могущественного айтерри во вселенной, события и не думали останавливаться.

Когда мне исполнилось пятнадцать, станция «Сердцевина» уже работала на полную мощность. Огромный комплекс с жилыми модулями, обогатительными фабриками и складскими терминалами висел в поясе астероидов и перерабатывал породу прямо на месте. Танкеры, которые тащились до Сердцевины восемь месяцев в один конец, постепенно уходили в прошлое.

Цены на эфир рухнули.

Я помнил времена, когда один миллилитр стоил десять миллионов талантов. Потом, после открытия Гнезда, — сто тысяч. Теперь же, когда Сердцевина заработала на полную мощность, эфир стоил меньше, чем хороший автомобиль. Заводы, которые раньше задыхались от дефицита, внезапно получили столько сырья, что не знали, куда его девать. Лаборатории, годами стоявшие в очереди на микроскопические образцы, получали эфир без каких либо проблем.

Темпы научных открытий выросли по экспоненте. Каждый месяц кто-то публиковал прорывную работу. Каждый квартал запускался новый проект, который до войны посчитали бы фантастикой. Эфир перестал быть стратегическим дефицитом и стал просто ресурсом — дорогим, но доступным теперь не только Совету и Великим Домам, но и Домам поменьше.

Правда, направить их напрямую на военную мощь Дома уже не могли.

После войны Совет перекрыл эту лазейку наглухо. Тяжёлое вооружение — танки, артиллерия, авиация, ракеты — производилось только с разрешения Валинора и под его прямым контролем. Квоты на частные армии урезали до смешного. Научные отделы Домов были под постоянным наблюдением — специальные комиссии наведывались с проверками так часто, что некоторые лаборатории держали для них отдельный кабинет с кофе и свежей выпечкой. Попробуй только разработать что-то, что стреляет и взрывается, — и Совет тут же либо выкупит технологию, либо просто заберёт. Либо, если сочтёт опасной, закроет проект вместе с разработчиками.

Поэтому Дома сделали единственное, что им оставалось: начали улучшать качество.

Тяжёлых танков больше нет? Значит, каждый солдат должен стоить десятерых. Крупных соединений не собрать? Значит, малые группы должны быть мобильнее, точнее, смертоноснее. И эфир дал им такую возможность.

За несколько лет образовалась целая линейка стрелкового оружия, работающего на гравитационном эффекте. Принцип был прост: микроскопический эфирный сердечник в дуле винтовки создавал поле, которое на коротком участке снижало массу снаряда почти до нуля. Вольфрамовый кусочек весом в пару граммов разгонялся до скорости, немыслимой для обычного пороха, а на выходе из ствола его масса восстанавливалась. Результат — снаряд, летящий со скоростью десять скоростей звука.

На расстоянии до километра такая пуля пробивала кевларовый бронежилет как бумагу. На пятистах метрах — любой армейский щит, кроме специального противопульного. А уж если стрелок бил очередью — три-четыре попадания в одну точку, — то и лёгкий персональный барьер начинал мигать и захлёбываться.

Отдельно решился вопрос с боеприпасом. Стандартный магазин вмещал до двухсот вольфрамовых кусочков — крошечных, размером с обрезок ногтя. А новейшие аккумуляторные системы, тоже на эфире, позволяли опустошить два таких магазина, прежде чем батарея требовала замены или подзарядки. Никаких громоздких патронов, никаких стреляных гильз под ногами — только лёгкий гул ускорителя и очередь, уходящая в цель быстрее звука.

Новые аккумуляторы сделали ещё одну вещь, которую до войны считали невозможной: они сделали персональный щит доступным.

Раньше, чтобы запитать даже самый слабый барьер, пехотинцу требовалось таскать на себе двадцатикилограммовый аккумулятор и пятикилограммовый резонатор. Никакой щит не стоил такого веса. Поэтому барьеры ставили на танки и корабли — туда, где лишняя тонна ничего не решала. Солдаты же гибли от пуль и осколков, как и тысячу лет назад.

Теперь всё изменилось. Аккумулятор на эфире весил меньше трёх килограммов. Резонатор — ещё килограмм. Вместе они умещались в небольшой рюкзак на спине, не стесняя движений. Щит не держал танковый снаряд — для этого по-прежнему нужны были совсем другие мощности. Но он останавливал пули. Осколки. Шрапнель. Всё то, от чего пехота гибла чаще всего.

И Дома бросились снаряжать своих солдат.

Стандартный боец теперь выходил на поле не с одной винтовкой, а с целым комплектом. Базовая экипировка — бронежилет, каска, ботинки — никуда не делась. Но к ней добавилась штурмовая винтовка на гравитационном эффекте. Личный щит в рюкзаке за спиной. Пара разведывательных дронов размером с ладонь — в редких случаях они летали за счёт собственных эфирных микроядер и могли зависать в воздухе часами, передавая картинку на забрало шлема. И система подавления связи — небольшая коробочка на поясе, которая глушила вражеские дроны в радиусе пятидесяти метров.

И даже этого многим показалось мало.

Я должен был предвидеть. Дома, которым перекрыли путь к танкам и артиллерии, рано или поздно нашли бы лазейку. Но когда я впервые увидел этот... «индивидуальный защитный комплекс с ручным вооружением» — именно так он назывался в документах, — я буквально офигел.

Это был трёхметровый боевой костюм. Не экзоскелет — полноценная машина, в которой пилот не просто сидел, а управлял каждой конечностью. Две ноги, две руки, броня, щит и вооружение, которое язык не поворачивался назвать «стрелковым» — но по документам оно таковым и числилось. Потому что костюм нёс оружие в руках. А то, что калибр этого «ручного» орудия позволял пробивать танковую броню, — ну, это детали.

Манёвренность у него была поразительная. Эфирное ядро снижало массу костюма до такой степени, что трёхметровая махина двигалась быстрее и плавнее, чем айтерри в обычной броне. Прыжки на десяток метров. Развороты на месте. Бег по пересечённой местности. Никакой танк не мог такого.

А щит... Щит там стоял такой, что обычным солдатам с индивидуальным оружием сбивать его было просто нечем. Винтовка, пробивающая кевлар на километре, даже не заставляла его мигать. Чтобы пробить такой барьер, нужно было что-то реально тяжёлое. Тяжелый пулет, например, или несколько таких же костюмов, бьющих в одну точку.

Я долго смотрел на тестовую запись. Потом перевёл взгляд на Сильвану.

— Они серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Юристы Домов два года прорабатывали формулировки. «Индивидуальный защитный комплекс» — это не танк. Вооружение ручное. Всё в рамках закона.

— Это трёхметровый боевой робот, который ходит на двух ногах и держит в руках пушку. Как это не робот?

— Потому что внутри сидит живое существо. Это защитный костюм.

Я закрыл глаза. Открыл. Снова посмотрел на экран, где трёхметровая фигура расстреливала мишени из орудия, которое по всем параметрам никак не должно быть "ручным".

— Ладно. Что сделали мы?

Сильвана усмехнулась акульей улыбкой.

— Мы, разумеется, ввели квоты. Каждому Дому — строго ограниченное количество костюмов. Запретили делать модели с экипажем больше одного айтерри. И самый крупный заказ на производство — угадай, у кого?

— У армии Валинора.

— Именно. Если они хотели обойти закон — пусть. Но крупнейшим оператором этих «защитных комплексов» будем мы. И когда какой-нибудь Дом решит, что его квота позволяет ему диктовать условия, — у нас будет чем ответить.

— Знаешь, — сказал я, — когда-то давно я боялся, что мы создадим безумный искусственный интеллект. А мы создали шагоходы. Что дальше? Световые мечи? Огромные железные Титаны?

Но всё это касалось только личных армий Домов. Совет же учёл свою главную ошибку — недостаток собственных сил, которая едва не стоила нам победы, — и сделал выводы.

Помимо легендарного Пламени Аэтры, которое после войны стало скорее элитным спецподразделением, а не основной ударной силой, Валинор держал другую армию. Настоящую. Миллионную. Армию Смертных, вооружённую лучшими технологиями, какие только мог дать Аэтрис.

Я видел их на учениях. Колонны тяжёлых танков «Гром-4», усиленных эфирными барьерами нового поколения. Самоходные орудия, способные накрыть квадрат размером с небольшой город за минуту. Системы залпового огня, выплёвывающие десятки ракет за один залп — каждая с корректировкой по спутнику. Высокоточные ракетные комплексы, чьи боеголовки находили цель за сотни километров с погрешностью в считанные метры. Мобильные комплексы ПВО, способные прикрыть наступающую колонну от авиации и дронов.

Боевые костюмы, которыми так гордились Дома, здесь не играли решающей роли. Они были хороши в городе — манёвренные, незаметные, смертоносные на коротких дистанциях. Но выставь их на открытое поле против танкового клина — и никакой индивидуальный щит не спасёт от сосредоточенного огня. Армия Совета строилась именно для таких полей. Для тотальной войны.

Но дело было не только в оружии. После войны мы поняли, что армия — это не только пушки. Это снабжение. Это медицина. Это защита от того, чем нас поливали десять лет.

Отдельные батальоны химической и бактериологической защиты. Передвижные лаборатории, способные за час определить возбудителя и выдать протокол противодействия. Карантинные зоны, разворачиваемые прямо в поле. Инженерные подразделения с оборудованием для строительства мостов, дорог и укреплений в любых условиях. Полевые электростанции на эфирных батареях. Мобильные узлы связи, защищённые от глушения и перехвата. Госпитали, способные принять сотни раненых одновременно и оперировать их в стерильных модулях, не уступающих столичным клиникам.

И тыловое обеспечение. Тысячи грузовиков, доставляющих продовольствие, боеприпасы, топливо, медикаменты. Ремонтные мастерские, развёрнутые прямо на марше. Эвакуационные команды, способные вытащить подбитый танк из-под огня и восстановить его в полевых условиях.

Всё это стоило денег. Огромных денег. Но Валинор был богат.

До войны богатство измерялось частными армиями, секретными лабораториями и теневыми бюджетами Домов. Теперь — налогами, которые они платили в общую казну. Прогрессивная шкала, введённая после войны, работала безотказно: каждый талант, потраченный на содержание армии Совета, был талантом, который Дома не могли потратить на пушки против Совета. Ирония заключалась в том, что чем громче они ворчали о «неподъёмных поборах», тем сильнее становилась армия, которая не даст им развязать новую войну. Круг замкнулся. Намертво.

Не забыл Совет и о ядерной дубинке. Той самой, что похоронила последние надежды Домов на независимость.

Ядерное оружие появилось ещё во время войны — сначала у одного блока, потом у другого. Тарк сгорел в ядерном огне. Потом ещё несколько городов. Потом бомбы стали применять так часто, что это перестало быть сенсацией — просто ещё одна строка в сводках. Но когда дым рассеялся и война закончилась, ядерный арсенал остался. И он перешёл под контроль Совета.

Теперь это была наша дубинка. Тяжёлая. Убедительная. Неотвратимая. Не думают же Дома, что мы постесняемся её применить?

И я очень постарался, чтобы на планете не осталось ни единого места, в которое не может прилететь наше стратегическое оружие.

Шахтные комплексы в горах. Мобильные пусковые установки, рассредоточенные по всем континентам так, что ни один удар не мог бы накрыть их разом. Стратегические бомбардировщики, способные обойти ПВО на сверхнизких высотах и доставить боеголовку туда, куда не долетит ракета. Подводные лодки с баллистическими ракетами, патрулирующие океаны, — их местоположение менялось каждые сутки, и ни один Дом не знал, где именно они сейчас.

Всё это стоило безумных денег. Но оно того стоило. Потому что Дома, глядя на эту сеть, понимали: любой конфликт с Советом — это не танковые клинья и не дуэли Благословленных. Это конец. Быстрый. Горячий. Окончательный. Где-то там, в шахтах, под водой и в воздухе, ждали своего часа ракеты. И если они когда-нибудь взлетят — второго предупреждения не будет.

И эта система заработала. Не сразу, не без скрипа — но заработала. Двести Домов, лишённые частных армий и монополии на технологии, были вынуждены играть по новым правилам. Кто-то ворчал, но платил налоги. Кто-то искал лазейки, но оглядывался на соседей. Кто-то мечтал о реванше, но знал: первый, кто попытается, будет уничтожен.

Напряжение между Домами и Советом будет всегда. Это не изменить и не вылечить. Слишком долго они правили, чтобы смириться с ролью винтиков в чужой машине. Слишком глубоко сидит в крови убеждение, что Благословленный рождён повелевать, а не подчиняться. Но теперь у них никогда не будет столько сил, сколько у объединённого государства.

И уже это дало толчок космической программе. За пятнадцать лет наш вид сумел залечить свои шрамы. Не все — некоторые останутся навсегда. Но достаточно, чтобы снова поднять глаза к небу.

Жилое пространство «Колыбели» — нашей орбитальной станции, когда-то захваченной мятежниками и возвращённой ценой крови, — разрослось вчетверо. То, что раньше было тесным научным форпостом, теперь напоминало небольшой город, парящий над планетой. Жилые модули, лаборатории, доки — всё это раскинулось вширь и ввысь, соединяясь переходами, в которых нетрудно было заблудиться без карты.

И прямо на «Колыбель» опиралась новая конструкция — космическая верфь. Настоящая. Не временные стапеля, на которых когда-то латали «Первопроходцы», а полноценный сборочный комплекс, способный строить досветовые корабли. Каркас за каркасом, модуль за модулем — там, где раньше ютились ремонтные бригады, теперь работали сотни инженеров и монтажников. По иронии судьбы, верфь строили из тех же композитных материалов, что и саму станцию, — технологий, начало которым положили еще при вскрытии инопланетного корабля.

Различные модификации «Левиафана» — восьмидесятиметрового орбитального аппарата, когда-то созданного для вывода грузов на орбиту, — теперь бороздили не только космос. Они летали по всей планете, сокращая время путешествия вчетверо по сравнению с любой атмосферной техникой. То, что раньше занимало сутки, теперь занимало несколько часов. То, что требовало пересадок и дозаправок, теперь делалось одним рейсом.

А их стоимость, когда-то астрономическая, упала настолько, что позволить себе такой аппарат мог не только Совет или богатейшие Дома. Крупные корпорации, транспортные компании, даже консорциумы городов — все обзаводились своими «Левиафанами». Грузовыми. Пассажирскими. Смешанными. Рынок наводнился моделями на любой вкус и кошелёк.

Вскоре не осталось ни одного пассажирского летательного средства, не использующего эфир. Старые самолёты на керосине, ревущие турбинами и пожирающие тонны топлива, ушли в прошлое. Сначала — как роскошь, доступная немногим. Потом — как стандарт. Потом — как единственный экономически оправданный вариант. Потому что это оказалось в чём-то даже дешевле, чем необходимость поддерживать огромную нефтяную промышленность. Разведка, бурение, транспортировка, переработка, хранение — вся эта цепочка, стоившая триллионы талантов, оказалась просто не нужна, когда в небо поднялись машины, которым не требовалось топливо.

Поставь на самолёт термоядерный реактор на гелии-3 — и летай неограниченно долго. Заправка раз в несколько лет. Никаких выбросов, кроме тепла. Никаких счетов за горючее.

Нефтяная эпоха закончилась не потому, что нефть кончилась. Она закончилась потому, что стала бессмысленной. Зачем качать, возить, перегонять, если можно просто поставить реактор и забыть о топливе навсегда?

Конечно, не всё было гладко. Нефтяные магнаты, потерявшие состояния в одночасье, проклинали Совет и лично Сильвану. Целые регионы, жившие за счёт добычи и переработки, оказались в кризисе. Пришлось вкладывать миллиарды в переобучение, в новые производства, в поддержку безработных. Но это была плановая, управляемая трансформация — не хаос, а переход. Болезненный, но неизбежный.

Но настоящий прорыв случился не с гражданскими перевозками — с ними всё было ясно уже через несколько лет после войны. Настоящий прорыв случился с космическим флотом. А именно — с проектом «Первопроходца».

Старый «Первопроходец», тот самый, что когда-то мятежники сбрасывали на города, — морально устарел. Стометровый корпус, созданный по технологиям двадцатилетней давности. Ядерный реактор деления — мощный, но громоздкий. Эфирное ядро, снижающее массу, — работало, но неэффективно, съедая прорву энергии на каждый килограмм. Двигатель, разгоняющий ионы до субсветовых скоростей, — хорош, но недостаточно хорош для тех задач, которые мы теперь перед собой ставили.

И вот спустя пятнадцать лет инженеры Вэль-Тарина наконец показали, на что они способны. Когда у тебя есть дешёвый эфир, термоядерные реакторы и пятнадцать лет спокойной работы, — ты можешь пересобрать корабль с нуля.

Термоядерный реактор на гелии-3 стал меньше и мощнее. Громоздкая конструкция старого реактора деления, занимавшая едва ли не треть корабля, ушла в прошлое. Вместо неё — компактный цилиндр, который выдавал вдвое больше энергии при вдвое меньших габаритах. Экипаж наконец-то перестал ютиться в тесном пространстве — теперь у них были нормальные каюты.

Эфирное ядро увеличили. Не просто физически — его эффективность выросла на порядок. Оно не просто снижало массу корабля — оно поддерживало куда более прочный корабельный щит, чем раньше.

Двигатель переработали полностью. Рабочее вещество — ионизированный газ, выбрасываемый из сопла на субсветовых скоростях, — теперь дополнительно утяжелялось сложной гравитационной системой. Это был трюк, до которого раньше никто не додумался: зачем разгонять больше вещества, если можно сделать то же самое вещество тяжелее? Одно эфирное ядро снижало массу корабля. Другое, сопряжённое с двигателем, на долю секунды увеличивало массу выброса. Тяга выросла в разы. Корабль мог маневрировать так, как старым «Первопроходцам» и не снилось.

И наконец — гравитация. Прорыв в создании искусственных гравитационных полей, ставший возможным благодаря всё тому же дешёвому эфиру, позволил установить на корабле генераторы, создающие постоянное поле тяжести. Экипажу больше не нужно было привыкать к невесомости, терять мышечную массу, страдать от смещения жидкостей. Они ходили по палубам так же, как по земле: работали, спали, ели.

Но вместе с этим такого откровенно маленького корабля, как новый «Первопроходец», стало откровенно мало для амбиций айтерри. Мы восстановились. Мы зализали раны. Мы построили флот, способный бороздить систему. И теперь мы смотрели дальше.

Следующая цель для космической экспансии носила имя Эос.

Звезда, находящаяся всего в четырёх световых годах от Аэтры. Ближайшая. Манящая. По словам астрономов из Вэль-Тарина — тех самых, что когда-то первыми зафиксировали аномалию на Тартаре, — именно там, в системе Эос, могла оказаться планета с условиями, пригодными для жизни. Не ледяной шар вроде Мороса. Не газовый гигант вроде Скальда. А настоящий мир — с атмосферой, с водой, с силой тяжести, близкой к нашей.

Спектральный анализ показывал кислород. Долгосрочные наблюдения фиксировали сезонные изменения в отражённом свете — возможный признак растительности. Данных было мало. Слишком мало, чтобы утверждать. Но достаточно, чтобы мечтать.

До Эос было четыре световых года. По меркам старых «Первопроходцев» — вечность. По меркам новых технологий — вопрос времени. И мы уже знали, какой корабль построим, чтобы туда добраться. Не переделанный «Первопроходец». Не «Странник». Нечто совершенно новое. Корабль, способный нести экипаж годами. Корабль с замкнутым циклом жизнеобеспечения, с мощнейшими щитами, с двигателями, которые ещё только проектировались в лабораториях Вэль-Тарина.

Новый корабль был самым настоящим шедевром. Тем, за что я не побоюсь назвать его настоящим межзвёздным космическим кораблём. Не орбитальным челноком. Не внутрисистемным разведчиком. Не переделанным «Первопроходцем» с новыми двигателями. А кораблём, построенным с единственной целью — достичь другой звезды.

Проект перерабатывали семь раз. Семь — и каждый раз что-то улучшали, модернизировали, ставили новейшее из придуманного нашим видом. Термоядерные реакторы на гелии-3 меняли на более мощные. Эфирные ядра наращивали, пока их эффективность не упёрлась в физические пределы. Системы жизнеобеспечения перепроектировали с нуля трижды — инженеры Вэль-Тарина не спали ночами, чтобы добиться полной автономности на десятилетия. Каждая система дублировалась, каждое решение проверялось и перепроверялось. Мы не имели права на ошибку — помощь просто не успеет прийти.

В итоге мы построили «Рассвет».

Трёхсотметровый корпус, собранный на верфях «Колыбели» из лучших композитных материалов, какие только производил Аэтрис. Обводы — строгие, функциональные, без единой лишней линии. Эфирное ядро — размером с голову, и настроенное так тонко, что снижало массу трёхсотметровой махины до величин, позволявших ей маневрировать в космосе.

Экипаж — двадцать пять айтерри. Все Благословленные. Учёные, инженеры, военные — каждый с двумя-тремя специализациями, каждый прошедший многолетнюю подготовку. Ни одного случайного айтерри. Ни одного Смертного.

«Рассвет» был рассчитан на пятнадцать лет полностью автономной работы. Замкнутый цикл жизнеобеспечения — вода, воздух, пища — всё регенерировалось на борту. Запасы расходных материалов, запчастей, медоборудования. Лабораторный комплекс, способный развернуть полноценную научную станцию на незнакомой планете. И двигатели.

Вот где был настоящий прорыв. Гравитационные двигатели — новейшая разработка, которая ещё десять лет назад считалась фантастикой. Никакого рабочего вещества. Никакого ионизированного газа, выбрасываемого из сопла. Только эфирное ядро и генераторы гравитационного поля, которые создавали направленное отталкивание в условиях невесомости. Корабль буквально отталкивался от самой ткани пространства. Медленно, плавно, но неумолимо набирая скорость.

До Эоса было четыре световых года. «Рассвет» должен был преодолеть их за пять лет — разгоняясь до 0,8 скорости света. Пять лет в одну сторону. Пять лет обратно. И год на исследования в самой системе. Одиннадцать лет — и мы получим данные о первой планете за пределами нашей системы, на которой, возможно, есть жизнь.

Разумеется, мы не оставили корабль без вооружения. «Рассвет» был не просто исследовательским судном — он был первым прототипом того, что однажды станет серийным межзвёздным кораблём. Если миссия завершится успехом, именно такие, как он, повезут колонистов к Эосу. А колонистов нужно защищать.

Курсовое орудие тянулось почти через весь трёхсотметровый корпус — длинный ствол масс-ускорителя, занимавший центральную ось корабля. Оно выплёвывало двухсотграммовую вольфрамовую болванку со скоростью пятьдесят километров в секунду. Энергия выстрела — двести пятьдесят мегаджоулей, в двадцать раз больше танкового. Любой корабельный щит, кроме стационарного, такая болванка прошивала, даже не заметив.

Но одно курсовое орудие — это только вперёд. А угрозы бывают с разных сторон. Поэтому «Рассвет» получил поворачивающуюся башню в верхней полусфере — она прикрывала корабль от атак сверху и с флангов. И четыре орудия в нижней полусфере, каждое сравнимое по мощности с танковой пушкой. Никаких слепых зон. Никаких «подойти снизу и расстрелять». Инженеры Вэль-Тарина учли опыт войны и знали: в космосе укрыться негде.

«Рассвет» был почти готов. Последние проверки, калибровка систем, тестовый запуск двигателей на орбите — и можно лететь. Оставалось подождать месяц. Всего месяц — и первый межзвёздный корабль айтерри отправится к другой звезде.

***

Обращение Сильваны к Аэтрису

Граждане Аэтриса.

Через месяц с орбиты нашей планеты уйдёт корабль «Рассвет». Первый корабль в истории айтерри, построенный не для полёта к соседней планете и не для работы в пределах родной системы. Он направится туда, где ещё не был никто из нашего вида.

К звезде Эос.

Четыре световых года отделяют нас от неё. Пять лет пути в одну сторону. Пять лет — обратно. И целый год исследований в чужой системе между ними. Одиннадцать лет автономной работы вдали от Аэтриса. Вдали от всего, что мы знаем и любим.

Это не жест. Не красивая строка для учебников. Это шаг в неизвестность.

Мы не знаем, что экипаж «Рассвета» найдёт в системе Эос. Там может оказаться только камень, лёд и мёртвая тишина. А может — мир с водой, воздухом и жизнью. Может быть, даже разум. Мы не знаем. Именно поэтому мы должны лететь.

Цивилизация, которая боится узнать правду о вселенной, рано или поздно становится пленницей собственных стен. Народ, который ждёт, пока неизвестность сама постучится в его двери, однажды встречает её неподготовленным. Мы через это уже проходили. И мы заплатили слишком высокую цену, чтобы повторить эту ошибку.

Мы пережили войну, которая едва не уничтожила наш вид. Мы видели города, обращённые в пепел. Видели болезни, созданные разумом и выпущенные против собственного народа. Видели, как технологии, которые должны были открыть нам путь к звёздам, стали оружием против тех, кто жил под тем же солнцем. Никто из нас не имеет права забыть это.

Мы отправляем «Рассвет» не потому, что забыли цену ошибок. А потому, что наконец запомнили её достаточно хорошо, чтобы строить будущее, где эти ошибки не повторятся.

В космос уходит корабль всего народа айтерри.

На его борту — двадцать пять членов экипажа. Учёные, инженеры, пилоты, врачи, военные специалисты. Каждый из них мог остаться здесь, под защитой родной планеты, и прожить долгую, безопасную жизнь. Вместо этого они выбрали путь, на котором между ними и домом будет лежать пустота, которую даже свет преодолевает годами.

Я хочу, чтобы их имена запомнили не как бронзовые статуи и не как символы для торжественных речей. А как имена живых айтерри, которые сегодня дышат с нами одним воздухом, а завтра примут на себя риск ради будущего всех нас.

Мы не отправляем их умирать. Мы отправляем их открывать дорогу. Дорогу, по которой однажды пойдут другие исследователи, строители, врачи, семьи и дети. Дорогу к новому миру. К новым знаниям. Возможно — к новой жизни.

Но я скажу прямо: звёзды не принадлежат нам. То, что мы научились строить корабли, способные дотянуться до них, ещё не даёт нам права считать всё, что мы найдём, своей добычей. Мы не идём к Эосу как завоеватели. Если в той системе есть жизнь — мы будем её изучать, а не уничтожать. Если есть разум — мы протянем руку, а не оружие. Если есть опасность — мы встретим её с открытыми глазами.

«Рассвет» вооружён. Я не стану это скрывать. Мы не настолько наивны, чтобы отправлять наших сыновей и дочерей в межзвёздную пустоту без защиты. Но главное оружие этого корабля — не его орудия и не его щиты. Главное оружие «Рассвета» — разум айтерри. Наша способность учиться, ошибаться и исправлять ошибки. Падать и подниматься. Строить после того, как сами же разрушили.

Я знаю: многие сегодня боятся. Одни — что новые технологии принесут новую войну. Другие — что за пределами нашей системы нас ждёт враг. Третьи — что мы снова зайдём слишком далеко и слишком поздно поймём, какую дверь открыли. Я не скажу, что бояться нечего. Бояться есть чего.

Но страх не должен становиться цепью, которая держит нас у порога. Если страх не ослепляет, он может стать памятью. Осторожностью. Дисциплиной. Причиной думать глубже, строить надёжнее и проверять каждое решение, принятое от имени всего народа.

Когда «Рассвет» покинет орбиту, каждый айтерри — где бы он ни находился — сможет поднять голову и увидеть в небе не просто темноту. Не просто звёзды. Он увидит направление.

Экипажу «Рассвета» я скажу отдельно. Вы несёте с собой не только приборы, карты, образцы и надежды учёных. Вы несёте с собой весь Аэтрис. Его боль, его память, его ошибки, его мечты и его право однажды стать лучше, чем он был вчера.

Летите спокойно. Мы будем ждать ваш сигнал. Считать года. Строить дальше. И помнить, что каждый день вашего пути — это испытание и для мира, который должен доказать, что достоин вашего возвращения.

Когда вы вернётесь, вы вернётесь не к тому Аэтрису, который покинули. Всё это время мы тоже будем идти вперёд. Учиться. Строить. Ошибаться и исправлять ошибки. И готовить для вас дом, который станет сильнее, мудрее и честнее перед самим собой.

Пусть Аэтра осветит ваш путь. Пусть пустота будет милосердна. Пусть «Рассвет» станет тем, чем должно быть его имя.

Не концом ночи.

Началом нового дня.

***

Интерлюдия: Невиновность ничего не доказывает

Машина была чужая. Водитель — чужой. Серый ландшафт восточного сектора тянулся за окном: склады, ограждения, редкие фигуры рабочих в одинаковых комбинезонах. Низкое небо обещало дождь. Я смотрела на этот пейзаж и думала: ещё час — и меня не станет.

Не физически. Физически я останусь внутри комплекса Дома Зоэлис, буду ходить по их коридорам, дышать их воздухом, подчиняться их правилам. Но женщины, которая едет в этой машине, больше не будет. Вместо неё появится другая. Сломленная. Зависимая. Специалистка по эмбриологии, подписавшая пожизненный контракт, потому что у неё не осталось другого выхода.

Я проверила документы. Всё на месте. Дипломы, рекомендации, справка о несудимости. Ни одной ошибки. Ни одной зацепки. Легенда была идеальной — и именно поэтому я ей не верила.

Орден, в котором я служу, не был создан с нуля. Он вышел из Теней Аэлларина. До войны Тени были разведкой. Глазами и ушами. Они собирали информацию, плели сети, знали всё — и докладывали господину. Он решал. Он отдавал приказы. Тени не действовали сами.

После войны всё изменилось. Господин вернулся — в новом теле, под новым именем, но с той же волей, что и прежде. Он увидел, что Совет скован законами. Что Пламя Аэтры — меч, который нельзя обнажить без публичного одобрения. Что между «мы знаем» и «мы действуем» лежит пропасть, в которой предатели чувствуют себя в безопасности.

И тогда он доверил нам больше. Тени стали не просто разведкой. Они стали Орденом. Тем, кто не только видит, но и судит. Не только докладывает, но и карает. Господин дал нам право решать самостоятельно — когда и как наносить удар. Мы больше не ждали его приказа. Мы стали его правой рукой, которая действует, даже когда он молчит.

Нас не называют публично. У нас нет эмблемы, нет штаба с табличкой, нет парадной формы. Мы — те, кто приходит, когда закон бессилен. Мы — те, кто подписывает контракты не для того, чтобы жить, а для того, чтобы предатели не спали спокойно.

Когда меня спросили, готова ли я, я ответила, что готова. Мне не нужно было объяснять, ради чего. Я знала: если Орден посылает агента под такой легендой, значит, Дом Зоэлис скрывает нечто, что нельзя найти обычной проверкой. И если доказательств не хватит для Совета — мы добудем их сами. Или уничтожим тех, кто за этим стоит. Сами. Без приказа.

Мой куратор — один из старших офицеров Ордена — спросил только одно:

— Ты понимаешь, что если тебя раскроют, мы не придём?

— Понимаю.

— Если Зоэлис заподозрит, что ты связана с нами, с господином, с кем бы то ни было, — комплекс будет уничтожен. Вместе с тобой, вместе с персоналом, вместе с доказательствами. Там не будет суда. Там будет расплавленный камень.

— Я знаю.

Легенду делали полтора года. Когда я говорю «делали», я не имею в виду «нарисовали пару документов». Орден создал мне прошлое. Настоящее, осязаемое, проверяемое, — и абсолютно фальшивое. Три диплома. Эмбриология, клеточная биология, генетический анализ. Две статьи в научных журналах — настоящие, принятые, опубликованные. Предыдущее место работы — медицинский центр в пригороде Эльдарина, тот самый, что закрылся полгода назад. Руководитель подтвердит: да, работала. Коллеги подтвердят: да, способная, но вспыльчивая. Скандал: перепутанные образцы, ложный диагноз, никто не умер, но карьера рухнула. Бывший руководитель отказывается о ней говорить. Бывший любовник исчез в командировке на Меридию. Долги — небольшие, но реальные: банк, частный кредитор, пара неоплаченных счетов.

Всё это стоило денег. Много денег. И времени. И нервов. Нескольких айтерри пришлось купить. Нескольких — запугать. Одного кадровика из Зоэлис заставили выбрать именно меня из десятка кандидатов — не шантажом, а тонкой манипуляцией, которую он даже не заметил. Когда начальник службы безопасности Зоэлис пролистал моё досье, он нашёл именно то, что искал: компетентный специалист, без будущего, без надежды, без выбора. Идеальная цель.

Контракт я подписывала в красивом зале с высокими потолками. Нотариус с каменным лицом. Представитель Дома с вежливой улыбкой. Строки мелким шрифтом. Пожизненный найм. Никакого права расторжения. В случае нарушения — долговая яма, из которой не выбираются. Я подписала не дрогнув. Когда нотариус ушёл, представитель Дома посмотрел на меня почти с жалостью.

— Вы понимаете, на что согласились?

— У меня не было выбора.

Он кивнул и вышел. Именно этого я и добивалась.

Два месяца я мыла полы. Я не пыталась ничего выведать. Не задавала вопросов. Не задерживалась в коридорах дольше необходимого. Если в комплексе были детекторы поведения, я должна была выглядеть как сломленный смертный, который просто хочет отработать смену и уйти в свою каморку. Я играла эту роль два месяца. Шестьдесят два дня. Тысяча четыреста восемьдесят восемь часов ожидания. И вчера, на исходе второго месяца, меня вызвал куратор.

— Ты допущена в основной сектор. Завтра приступаешь.

Я кивнула. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Внутри, под маской сломанной женщины, благословленный проверял снаряжение, которого у меня не было с собой. Я знала: если меня раскроют, я пробьюсь к выходу или умру, не дав им взять себя живой. Но до этого не должно дойти. Не сегодня.

Три шлюза. Сто двадцать шагов. Два поворота. Одна лестница вниз. Температура падала с каждым метром. Воздух становился стерильным, холодным, с металлическим привкусом. Куратор шёл впереди, не оборачиваясь, и его шаги гулко отдавались в узком коридоре. Я считала про себя: сто двадцать, два поворота, одна лестница. Я запоминала маршрут, хотя знала, что без допуска мне никогда не пройти через эти шлюзы обратно. Привычка. Профессиональная деформация агента, который слишком долго служит в тенях.

Дверь открылась бесшумно. И я увидела их.

Колбы. Множество колб разного размера, выстроенные вдоль стен, от пола до потолка. Внутри — эмбрионы на разных сроках выношенности. Самые ранние — крошечные комочки клеток, едва различимые невооружённым глазом. Более поздние — уже с ручками, ножками, бьющимися сердечками. Самые поздние — почти сформировавшиеся младенцы, плавающие в мутной питательной среде, перебирающие крошечными пальцами.

Куратор обернулся.

— Осваивайся, — сказал он. — Завтра приступаешь.

Я кивнула. Он ушёл. Я осталась одна. Прошла вдоль колб. Смотрела. Запоминала. На мониторах — генетические маркеры.

«Я нашла».

Mass Effect. Глава 13.

Интерлюдия: Капитан Эйдан Рейнор

Путь в одну сторону занял не пять лет, как мы рассчитывали, а все восемь. На второй год отказал один из экспериментальных гравитационных двигателей — просто умер, без взрыва и без драмы: показатели упали до нуля, и корабль потерял треть тяги. Мы попытались перезапустить, потом вскрыли кожух, добрались до эфирного ядра, проверили все соединения — ничего. Отказал один из магнитных стабилизаторов, а запасного у нас не было. Деталь сложная, производится только на Аэтрисе, в полевых условиях не восстанавливается. Хорошо, что корабль создавали с запасом и даже в самом плохом случае, если бы один из двигателей вышел из строя, а починить его не удалось, миссия могла быть продолжена — что, собственно, и произошло. Мы просто отключили двигатель и пошли дальше на оставшихся.

Конечно, у нас были инструкции — толстые тома, составленные лучшими умами Вэль-Тарина, и каждый член экипажа знал их на зубок, потому что мы годами отрабатывали эти сценарии на тренировках: что делать при разгерметизации, что делать при пожаре, что делать при отказе реактора. Но ни одна инструкция не говорит тебе, что делать, когда двигатель умирает на втором году пути, до ближайшей звезды ещё шесть лет лёта на оставшихся двух третях тяги, а двадцать четыре члена экипажа смотрят на тебя и ждут решения.

Можно было повернуть. У нас оставалось достаточно топлива и ресурсов, чтобы затормозить, развернуться и через четыре года вернуться к Аэтрису — вернуться как те, кто не смог, как те, кто сломался на первой трети пути, как те, кто уже никогда не станет первым айтерри, увидевшим свет чужой звезды. Тогда я ещё не растерял романтики, тогда я смотрел на звёзды и думал о том, что «Рассвет» должен идти вперёд, потому что остановиться — значит предать всё, ради чего мы здесь, ради чего мы тренировались годами, ради чего двадцать пять айтерри покинули свои дома и семьи.

Поставь передо мной этот выбор сейчас, после восьми лет в пустоте, — я уже не уверен, что приму правильное решение. Какое бы оно ни было. Но тогда, на втором году, я ещё не растерял романтики. И мы пошли дальше.

Восемь лет — чудовищное количество времени, которое мы провели хоть и на просторном, но замкнутом корабле. Это только кажется, что индивидуальные каюты для каждого айтерри, просторные рекреационные зоны, целая спортивная зона — этого достаточно для двадцати пяти. На деле же с каждым годом новейший корабль ощущался тесной тюрьмой, откуда никуда не деться. Те же стены, те же лица, те же голоса в коридорах. Ты знаешь каждый изгиб палубы, каждую царапину на поручне, каждую строчку в библиотечном терминале, потому что перечитал всё, что там было, уже дважды. Ты знаешь расписание каждого члена экипажа, их привычки, их меню в столовой, их манеру двигаться — настолько, что узнаёшь любого по шагам, ещё не видя его. Корабль перестаёт быть кораблём и становится всем миром. А мир размером в триста метров — это очень, очень маленький мир.

Не могу даже вспомнить точное количество конфликтов, которые пришлось разрешить за эти годы. Спасало только то, что экипаж «Рассвета» — лучшие представители Аэтриса. Не просто профессионалы с безупречной подготовкой, но и носители сильного Дара, способные контролировать себя так же хорошо, как и эфир вокруг. За восемь лет на борту не случилось ни одной драки с применением магии — ни единого эпизода, когда спор перерос бы в обмен силовыми волнами или столкновение барьеров. И я благодарен экипажу за это, потому что боюсь, что в противном случае наше судно просто не выдержало бы. Трёхсотметровый корпус, рассчитанный на межзвёздные перегрузки и метеоритные попадания, — далеко не то же самое, что арена для дуэли двух разъярённых Благословленных. Одного неудачного удара хватило бы, чтобы пробить обшивку. А пробоина в межзвёздной пустоте — это смерть для всех, кто на борту, независимо от силы Дара.

Также никто не мог надеяться, что, заперев на восемь лет красивых мужчин и женщин в тесном пространстве, они не будут создавать семьи. На такие случаи в запасах корабля имелось большое количество специального медицинского препарата, предотвращающего беременность, и наш доктор внимательно следил, чтобы препарат был в каждой каюте и девушки принимали его минимум раз в неделю. Но за восемь лет процедуры превращаются в рутину, а рутина — это то, что неизбежно даёт сбои. Двадцать пять высококвалифицированных специалистов, лучших представителей Аэтриса, — и всё равно остаются просто айтерри. Достаточно одной забытой дозы, одного сдвига в графике, одной случайности, каких за восемь лет набирается бессчётное множество, — и вот уже медицинский отсек фиксирует то, чего не должно было случиться.

Итогом стало восемь детей в возрасте от года до четырёх лет, ни разу не видевших света Аэтры. Они родились здесь, в межзвёздной пустоте, и знают только стены корабля. Для них мир — это триста метров коридоров, кают и отсеков. Они никогда не чувствовали ветра, никогда не стояли под открытым небом, никогда не грелись в лучах родной звезды. И если эта миссия закончится провалом — если на той стороне не окажется планеты, на которой, как говорят учёные, может быть жизнь, если система Эос окажется мёртвой, — все эти дети умрут. Не сразу, нет. У нас хватит ресурсов на несколько лет. Но когда ресурсы кончатся, кончатся и они.

Умрёт и мой сын. Ему два года. Если система Эос окажется камнем и льдом и больше ничем, то решение идти дальше, которое я принял шесть лет назад, станет не актом мужества, а приговором. Не только для меня. Для всех.

***

Аэлларин

Я читал отчёт об успешной миссии и думал о том, что Эмберлис Вейл заслуживает большего, чем просто благодарность в личном деле. Такие, как она, должны становиться главами. «Длань Аэлларина» — это был мой замысел, моё детище, рождённое из горького опыта прошлых ошибок. Сильвана начала создавать орден сразу после войны по моему плану, пока я ещё рос в тихом северном городке. Теперь главы Длани — их всего несколько — посвящены в самую большую тайну из возможных. Они знают, что Аэлларин — это я. Не миф, не легенда, не бог. Просто айтерри, который живёт снова и снова и благодаря которому наша раса так быстро вышла в космос. И они — чистейшие мои фанатики, чтящие мои приказы выше своих жизней. Глядя на отчёт Вейл, я понимал: у Длани будет ещё один достойный лидер.

Вообще, этот орден я создал из необходимости. Даже если мои Тени отлично выполняют роль разведчиков — а они выполняют, — они не могут незамедлительно действовать в критических ситуациях. Тени — это глаза и уши. Они собирают информацию, анализируют её, передают наверх. Но между «мы знаем» и «мы действуем» всегда проходит время. Иногда — часы. Иногда — дни. А иногда, как показал опыт, — недели, которых у нас нет.

Вспомнить хотя бы тот момент, когда Дом Феррон нашёл инопланетный корабль на Элендоре. Они обнаружили его, вскрыли, начали исследования — и у них было две недели форы, прежде чем я узнал об этом. Две недели они вывозили образцы, строили базу, разбирали оборудование. Две недели они были единственными обладателями технологии, которая могла изменить всё. А я в это время сидел в Эльдарине и понятия не имел, что творится на другом континенте. Информация шла через цепочку: агент на месте, курьер, шифровка, аналитик, доклад мне. И только потом — мобилизация. Только потом — Пламя Аэтры, захват, контроль. Две недели. За это время можно было либо уничтожить все улики, либо, наоборот, запустить что-то, что потом не остановить. Мне повезло. Феррон действовал осторожно и не успел натворить непоправимого. Но везение — это не стратегия.

И таких ситуаций становилось только больше. Особенно когда я в детском теле и не способен принимать решения с той же скоростью, что и во взрослом состоянии. Ребёнок не может командовать. Ребёнок не может лететь на другой континент и лично разбираться. Ребёнок вынужден ждать, пока вырастет, пока обретёт силу, пока вернёт доверие тех, кто ещё помнит его предыдущее воплощение.

Я пропустил момент, когда у Домов появилось ядерное оружие. Первые бомбы были испытаны в тайне, в пустынях Меридии, и когда я узнал об этом, у них уже был готовый арсенал. Я пропустил момент, когда они разработали опасный вирус — тот самый, что позже выкосил сто двадцать миллионов. Лаборатории Виталис работали над ним годами, пока я был занят другими делами. Я пропустил момент, когда в Домах начались осторожные разговоры против Совета — те самые, что позже переросли в гражданскую войну.

И хоть у меня было много верных товарищей, которые продолжали моё дело даже после моей смерти в теле Осириса, этого оказалось катастрофически мало. У меня были Тени — но они не могли действовать без приказа. У меня была Сильвана — но она была одна, скованная делами Совета. У меня были Вечные — но они не знали правды. Верность — это не скорость. Преданность — это не инициатива. А мне нужны были те, кто способен действовать немедленно. Кто видит угрозу и реагирует на неё, не дожидаясь, пока я вырасту, проснусь или перерожусь. Кто готов нажать на спуск, когда счёт идёт на часы, а не на недели.

И этот орден уже доказал свою значимость, идеально провернув боевую операцию против Дома Зоэлис.

В секретной лаборатории, которая располагалась в огромном складском комплексе при порту Лиссена на Меридии, проводились исследования по воссозданию искусственных Благословленных.

Зоэлис пытался создать айтерри, который родился бы с полноценным даром, а не с жалкими крохами эфира в крови, как у обычных Смертных. Если бы у них получилось — это перевернуло бы всё. Дар перестал бы быть случайностью. Дар стал бы продуктом.

Давно всем известно, что за дар в теле айтерри отвечает эфир. Мы узнали это ещё до войны, когда вскрывали тела погибших Благословленных и находили микроскопические частицы элемента в их нервных узлах. Тогда это было секретом Совета — информацией, которую я лично приказал не разглашать. Но скрыть это с всё более частым использованием эфира стало невозможно. Слишком много лабораторий работало с ним, слишком много учёных задавали вопросы, слишком много Домов пытались понять природу того, что они используют. Рано или поздно правда вышла бы наружу.

Мы не могли сказать правду — что дар это просто биология, что Благословленные не избранники богов, а носители элемента, который можно добыть из земли. Это разрушило бы всё. Весь общественный порядок, всю кастовую систему, само понятие о том, кто имеет право на власть. Поэтому Совет принял иное решение. Мы объявили, что эфир — это дар Аэтры, который она даровала нам как своим избранным детям. Что именно эфир — это её кровь, что течёт в каждом из нас. Да, признали мы, эфир есть в теле каждого айтерри, даже Смертного. Но у Смертных его настолько мало, что он не даёт им ничего — лишь знак того, что они тоже дети Аэтры, хоть и не отмечены её особым благословением.

И если в Вэль-Тарине ведётся разработка специальных имплантов, которые вживляются в тела слабых Благословленных и, взаимодействуя с ними, позволяют применять простейшие заклинания без долгого обучения своему Дару, то учёные Дома Зоэлис задумались о другом: как увеличить само содержание эфира в телах айтерри. Не обойти Дар техникой, не помочь слабым магам — а создать сильных с нуля.

Начали они со Смертных. Проводили десятки жестоких экспериментов: инъекции частиц эфира, принудительное облучение, вживление донорских нервных узлов от Благословленных. Ничего не работало. Эфир не приживался в теле Смертного — он разрушал его изнутри. Нервная система деградировала, органы отказывали, кровь сворачивалась прямо в сосудах. Все подопытные умирали в страшных муках, и ни один не продержался дольше нескольких недель. Зоэлис фиксировали результаты, сжигали трупы и набирали новых — благо в разорённой войной Меридии хватало беженцев, которых никто не стал бы искать.

Когда стало ясно, что взрослый организм не принимает чужеродный эфир, учёные перешли к следующему этапу. Они решили, что раз взрослого изменить нельзя, нужно изменить ребёнка до рождения. И начали облучать беременных женщин микродозами эфирного излучения, надеясь, что плод адаптируется и родится с повышенным содержанием элемента в крови. Естественно, никто из их «пациенток» не выживал — как и их дети. Дозы были слишком высоки, методики слишком грубы, а знаний о том, как эфир взаимодействует с развивающимся организмом, у них не было вовсе. Но они продолжали. Женщина за женщиной.

Эксперименты требовали новых испытуемых, и в больницах Дома Зоэлис участились смертельные случаи. Беременные женщины, поступавшие с обычными осложнениями, внезапно умирали — якобы от кровопотери, якобы от инфекции, якобы от врождённых патологий, которые врачи не смогли предотвратить. Тела матерей не выдавались родственникам для погребального сожжения, как того требовал обычай. Вместо этого их сжигали прямо в больничных крематориях, а родственникам выдавали лишь прах — уже остывший, уже ничем не напоминающий о том, кем был этот человек. Объяснения были стандартными: санитарные протоколы, риск заражения, карантин.

Этим заинтересовались сначала Тени. Слишком много совпадений. Слишком много смертей в одном секторе. Слишком много женщин, у которых не осталось ни одного живого ребёнка — хотя по документам они поступали в больницы на поздних сроках, когда плод уже должен был быть жизнеспособен. Тени начали собирать данные: списки пациенток, отчёты о смертности, маршруты транспортировки тел. Картина складывалась медленно, но неумолимо — Зоэлис не просто терял пациенток. Он целенаправленно отбирал беременных Смертных, доводил их до родов, а затем уничтожал и мать, и ребёнка, заметая следы.

Когда информации набралось достаточно, дело передали Длани. Один из агентов нового ордена — та самая Эмберлис Вейл — взялась за разработку. Она проанализировала все данные Теней, выявила закономерности, определила наиболее вероятное место расположения секретной лаборатории и начала готовить внедрение. То самое, которое через полтора года привело её в подземный комплекс под складским терминалом в порту Лиссена.

Исследования принесли неожиданные результаты. Нет, они не научились создавать Благословленных — тайна Дара так и осталась тайной, сколько бы эмбрионов они ни облучали. Но в процессе, словно бы случайно, учёные Зоэлис разработали технологию полного эктогенеза — выращивания айтерри вне тела матери. Полностью. От зачатия до первого крика. Достаточно лишь иметь семя и яйцеклетку — и через одиннадцать месяцев из колбы появляется здоровый Смертный младенец. Никакой беременности. Никакого риска. Просто ребёнок, который никогда не знал утробы.

После этого количество экспериментов увеличилось экспоненциально. Получив работающую технологию эктогенеза, Зоэлис бросили все ресурсы на её развитие: новые колбы, новые питательные среды, новые протоколы облучения. Они уже не просто пытались создать Благословленного — они штамповали Смертных младенцев десятками, обкатывая методику. И проводили бы свои исследования дальше, если бы не операция, которую провела Эмберлис Вейл.

Она завербовала нескольких Смертных учёных лаборатории — тех, кто давно уже работал на Зоэлис не из преданности, а из страха, и кто устал бояться. С их помощью ей удалось отправить куратору полный отчёт о происходящем: схемы комплекса, списки персонала, протоколы экспериментов. Но отправить отчёт было мало. Нужно было действовать — пока Зоэлис не заподозрили утечку и не активировали систему самоуничтожения, которая сравняла бы лабораторию с землёй вместе со всеми исследованиями.

С помощью тех же завербованных учёных Вейл захватила высший научный персонал лаборатории прямо во время совещания и взяла их в заложники. Одновременно её люди изолировали систему самоуничтожения — физически перерезали кабели, ведущие к зарядам. Комплекс, который строился с расчётом на то, что в случае провала он исчезнет бесследно, вдруг оказался беззащитен.

Служба безопасности Зоэлис попыталась отбить объект. Начался двухчасовой штурм, в ходе которого против одного-единственного агента Длани бросили всё, что у них было: более двадцати защитных костюмов — тех самых трёхметровых машин, которые дома с такой гордостью демонстрировали на выставках. Эмберлис Вейл уничтожила их все. Она жгла их молниями, пробивала их резонансные щиты, расстреливала из их же оружия.

После этого к лаборатории подтянулись армейские части, расквартированные в Лиссене, и взяли под контроль весь комплекс. Солдаты прошли по коридорам, где ещё недавно шёл бой, зафиксировали оборудование, арестовали уцелевший персонал. Операция, которая началась с одного агента под прикрытием, завершилась полным захватом объекта без единой утечки. А через неделю одним Великим Домом на Аэтрисе стало меньше. Формально — банкротство, реструктуризация, поглощение активов Советом. Неформально — показательная казнь для всех, кто думал, что законы можно обходить вечно.

Да, отныне Эмберлис Вейл станет одной из моих правых рук. Той, кто не просто собирает информацию и не просто карает по приказу — а той, кто принимает решения на месте, кто видит ересь и выжигает её, не дожидаясь одобрения сверху. Одним из моих Инквизиторов.

***

Интерлюдия: Капитан Эйдан Рейнор

Прошло два дня с тех пор, как «Рассвет» пересёк гелиосферу Эос и начал сбрасывать скорость. Торможение шло штатно — те же два двигателя, что тащили нас последние шесть лет, теперь работали в обратном направлении, гася инерцию трёхсотметровой махины. Мы шли к цели медленно, осторожно, как зверь, который вышел на незнакомую территорию и принюхивается к воздуху.

Первые данные сенсоров пришли сегодня утром. Я собрал экипаж в главном зале — всех, кто не стоял на вахте. Тридцать две пары глаз, восемь из которых принадлежали тем, кто никогда не видел ничего, кроме стен этого корабля.

Система Эос состояла из четырёх планет, как и предсказывали астрономы Вэль-Тарина. Мы зафиксировали их одну за другой: две раскалённые каменные глыбы слишком близко к звезде, чтобы представлять интерес; газовый гигант с системой колец и россыпью лун; и третья планета — в зоне обитаемости, с кислородной атмосферой, океанами и зелёными массивами суши. Именно она была нашей целью.

Но сейчас я смотрел не на неё.

Это была станция. Огромная. Центральное ядро — вращающиеся кольца диаметром около пяти километров. Два луча отходили от него в противоположные стороны, каждый длиной в пятнадцать километров. Пятнадцать. «Рассвет» со своими тремя сотнями метров мог бы пролететь вдоль одного из этих лучей, и никто бы даже не заметил.

В самом сердце станции, в центре колец, пульсировало эфирное ядро. Наши приборы зашкаливали. То, что мы использовали для питания «Рассвета» — ядро размером с голову, самое мощное из когда-либо созданных айтерри, — по сравнению с этим было искрой рядом с пожаром.

— Попробуйте ещё раз, — сказал я связисту.

Он кивнул и отправил стандартный протокол первого контакта на всех частотах. Тишина была ему ответом. Никаких признаков активности со станции. Никаких попыток связаться с нами. При попытке произвести процедуру первого контакта станция никак не реагировала — просто висела в пустоте, равнодушная и безмолвная.

Я смотрел на станцию, висящую на краю системы, и вспоминал разговор, который состоялся за месяц до нашего отлёта. Сильвана вызвала меня в свой кабинет. Я тогда ещё не понимал, зачем глава Совета Вечных хочет говорить с капитаном исследовательского корабля наедине. Через несколько минут я перестал задавать этот вопрос.

Она говорила спокойно, без эмоций, как о решённом. Если в новой системе обнаружится рукотворный объект, который находится в спящем состоянии и не реагирует на протоколы первого контакта, «Рассвет» ни в коем случае не должен пытаться исследовать его самостоятельно. Никаких сближений. Никаких зондов. Никаких попыток активировать. Мы должны зафиксировать координаты, сделать запись и удалиться, продолжив миссию.

Я спросил — почему. И тогда она достала список.

Она зачитывала пункты один за другим, и с каждым следующим мне становилось всё более не по себе. При обнаружении странного спиралевидного монолита, который каким-то образом влияет на разум экипажа, — «Рассвет» подлежит немедленному уничтожению.

Никаких попыток изучить. Никаких переговоров. Взрыв реактора без предупреждения. При обнаружении огромного золотого пирамидоидального корабля, который движется без видимых двигателей и не отвечает на запросы, — та же процедура. При обнаружении колоссального космического корабля, облепленного статуями так, что он напоминает храм Аэлларина, и оснащённого тараном в носовой части, — даже не раздумывать. Взрывать.

Таких примеров в её списке было много. Слишком много для айтерри, который никогда не покидал Аэтрис. Я слушал и думал: откуда она знает? Как можно предсказать такие вещи? Я был одним из тех, кто готовился к первому контакту годами, — и ни один из сценариев, которые мы отрабатывали, даже близко не походил на то, что она зачитывала. А она зачитывала так, будто знала наверняка. Будто кто-то уже встречал всё это до нас.

Под конец она закрыла файл и посмотрела на меня.

— Этот список, капитан, не для истории. И не для экипажа. Он для вас. Вы единственный, кто будет знать его содержание. Если вы увидите что-то из этого списка — вы не будете думать. Вы будете действовать. И пусть Аэтра простит вас, если вы ошибётесь. Но если вы не ошибётесь — она, возможно, спасёт всех нас.

Теперь, восемь лет спустя, я стоял на мостике «Рассвета» и смотрел на гигантскую станцию с эфирным ядром в центре.

Один за другим я прокручивал в голове те безумные сценарии, записанные в секретном файле, и ни один не совпадал с тем, что я видел сейчас. Это сооружение не было в списке. Оно было чем-то другим — тем, о чём нас не предупредили. То ли потому, что о нём не знали, то ли потому, что знали, но сочли безопасным. Я не мог решить, пугает меня это или успокаивает.

Мы удалились от станции на безопасное расстояние — и только тогда я объяснил причину моих действий моим четверым офицерам, имевшим допуск к секретной информации. Им я и зачитал приказ Совета Вечных. Не весь — только ту часть, которую мне разрешили раскрыть на такой случай: при обнаружении неопознанного рукотворного объекта, не реагирующего на протоколы первого контакта, «Рассвету» предписывалось отойти, зафиксировать координаты и ни при каких обстоятельствах не пытаться исследовать его самостоятельно.

Когда станция окончательно скрылась с радаров, мы развернулись и направились к цели нашего путешествия — к планете, которую ещё на Аэтрисе, задолго до нашего старта, назвали Эйреной. Имя выбрали астрономы Вэль-Тарина, и, как оказалось позже, выбрали идеально. Эйрена на древнем айтеррийском означало «покой». Мир, который ждал нас, оправдывал это имя с первых же кадров.

Четыре континента раскинулись по поверхности планеты, и каждый из них отличался от соседа. Где-то преобладали густые леса, уходящие на сотни километров вглубь суши. Где-то — бескрайние степи с травами выше роста айтерри. Где-то вставали горные хребты, чьи вершины терялись в облаках, а на склонах лепились редкие рощи. Имелись и пустыни — не такие обширные, как Великая Соль на Меридии, но достаточно жаркие, чтобы напомнить нам, что этот мир не рай, а просто другая планета со своими законами. Северный континент, небольшой и расположенный прямо на полюсе, был покрыт снегом и льдом — единственное место на Эйрене, где царил холод.

Состав воздуха, по данным спектрометров, оказался практически идентичен аэтрисианскому: азот, кислород, водяной пар, следы углекислого газа — всё в тех же пропорциях, что и дома. Можно было выходить без скафандров. Можно было дышать. Но климат на Эйрене был заметно жарче, чем на Аэтрисе. Не тропический ад — скорее бесконечное лето, ровное и влажное, без привычной смены сезонов. Умеренных широт здесь не существовало вовсе — только за счёт особенностей рельефа, высокогорных плато и глубоких долин можно было найти места, где жара отступала и воздух становился прохладнее. Но таких зон было немного.

Отправив развёрнутый доклад в сторону родной системы — он будет идти до Аэтриса четыре года, — и оставив несколько спутников на орбите для наблюдения и связи, экипаж начал подготовку к посадке. Это решение далось мне нелегко, но выбора уже не оставалось.

В первоначальном плане «Рассвет» вообще не должен был приземляться на планету. Мы были исследовательским судном, а не десантным транспортом. Наша задача состояла в другом: выйти в систему, провести картографирование всех небесных тел, составить детальные карты поверхности, взять пробы атмосферы дистанционно, развернуть сеть автономных зондов и после года наблюдений отправиться обратно. Корабль проектировали для космоса — его трёхсотметровый корпус, рассчитанный на межзвёздные перегрузки и длительное торможение, не предназначался для того, чтобы лежать на твёрдой поверхности под силой тяжести. У нас не было посадочных опор, способных выдержать такую массу после восьми лет износа. У нас не было двигателей, рассчитанных на взлёт из гравитационного колодца. Мы были птицей, которая умеет летать, но не умеет садиться — и уж тем более не умеет взлетать с земли.

Но учёные Вэль-Тарина, проектировавшие «Рассвет», всё-таки учли вероятность нештатных ситуаций — тех самых, которые не описываются в инструкциях, потому что никто не хочет думать, что они случатся. Корабль мог совершить аварийную посадку. Один раз. Эфирное ядро, работающее на пределе, позволяло компенсировать массу настолько, чтобы опустить трёхсотметровую махину в атмосферу, пройти через нагрев, погасить скорость и мягко — насколько это вообще возможно для такого гиганта — коснуться поверхности. После этого ядро отключится. Реакторы перейдут в режим минимального энергопотребления. Двигатели, которые восемь лет толкали нас через пустоту, больше никогда не запустятся. «Рассвет» навсегда останется там, где сядет.

Это был билет в один конец. Мы знали это, когда принимали решение. И всё же другого пути у нас не было. Орбитальных запасов хватило бы ещё на год, может, на полтора — но дальше начинался голод. А внизу, под нами, была планета. Живая. Тёплая. С воздухом, которым можно дышать. С водой, которую можно пить. С землёй, на которой можно выращивать пищу. Мы не могли оставаться на орбите вечно. Мы должны были сесть — или умереть.

Я отдал приказ. Экипаж занял места согласно аварийному расписанию. Пилоты — к пультам управления. И мы начали спуск.

***

Интерлюдия: Саар из Зелёных Глаз

Саар помнит войны.

Он помнит, как горели хижины Восточного Народа, когда воины Зелёных Глаз пришли за женщинами. Помнит крики матерей, чьих детей уводили в рабство, и вкус жареного мяса харров после победы, когда пленников ещё не добили, а только связали и бросили у костра. Помнит набеги Северного Племени — те приходили перед сезоном дождей, быстрые и безжалостные, как степной огонь, и Саар дважды терял кровь, защищая пастбища. Помнит, как его отец, вождь Зелёных Глаз, говорил ему: «Если видишь чужих — бей первым. Если не бьёшь — умрёшь».

Поэтому то, что происходит сейчас, кажется Саару невозможным.

После того как небесный огонь прочертил дыру в облаках и упал за холмами, шаманы вышли из своих хижин и объявили вещь, от которой даже старейшины лишились дара речи. Боги, сказали они, разгневаны. Боги спустились с небес, чтобы судить народ. Боги здесь. И народ — впервые на памяти Саара, на памяти его отца, на памяти отца его отца — не схватился друг с другом, а собрался вместе.

Десятки племён двинулись к месту падения. Десять тысяч мужчин, женщины с дарами позади, дети, которые ещё не понимают, что происходит, но уже чувствуют страх взрослых. Это не армия — никто не идёт в боевом строю. Это священное шествие. Каждое племя несёт дары: вяленую рыбу с южных отмелей, шкуры харров, мясо тех же харров — крупных рогатых зверей степей, которых у народа Зелёных Глаз считают достойной жертвой высшим силам. Другие племена несут то же самое. Никто не спорит, чей дар лучше. Никто не пытается обойти соседа. Все идут молча.

Саар смотрит на шаманов впереди. Их головные уборы из перьев степной птицы дрожат на ветру, но сами шаманы не дрожат — или делают вид, что не дрожат. Воины держат копья опущенными, остриями в землю это знак, который Саар понимает без слов, знак того, что сейчас никто не собирается убивать. Другие племена делают так же. Все смотрят не по сторонам, а вверх, будто боятся, что с неба сойдёт ещё один знак — ещё один огненный луч, или гром без молнии, или что-то третье, чему нет названия. Саар тоже смотрит вверх. Саар тоже боится, но Саар не показывает. Саар — воин.

Они выходят на поляну через день пути, когда солнце уже начинает снижаться к холмам. Саар видит это первым, потому что Зелёные Глаза всегда идут впереди, — такова их доля среди племён. И то, что Саар видит, заставляет его остановиться.

Перед ними стоит стена из прозрачной плёнки. Она переливается на солнце, как вода в ручье, но не течёт. За ней — огромный дом богов. Нет, не дом. Крепость. Храм. Небесная утроба, из которой, по словам шаманов, вышли боги и в которую они вернутся, когда свершится суд. Саар не знает таких слов. Саар видит только огромную белую глыбу, не похожую ни на что земное, — гладкую, как речной камень, но высотой с холм.

Никто не решается подойти первым. Даже шаманы медлят. Тогда один из воинов Степного Народа, молодой и глупый, как все молодые, делает шаг вперёд. Саар думает: сейчас он умрёт. Саар думает: прозрачная плёнка разрежет его, как нож разрезает шкуру харра. Но воин проходит сквозь неё. Останавливается по ту сторону. Оглядывается. Живой.

И тогда все понимают: это граница. Не оружие. Священный круг, в который можно войти.

И тут начинается самое страшное.

Шаманы не знают, чего хотят небесные существа. Никто не знает. Совет старейшин, собранный у подножия дома богов, говорит долго, но не приходит ни к чему. И тогда в ком-то просыпается старая память. Раз пришли высшие — их надо умилостивить. Так было всегда. Так было с духами предков, с духами холмов, с духами степного огня — всем им приносили жертвы. Почему боги должны быть иначе?

Первыми жертвуют Северные. Они ведут пленника — мужчину из Южного Племени, захваченного прошлым сезоном. Его ставят на колени перед домом богов. Шаман читает молитву. Воин одним ударом копья вскрывает пленнику горло, и зелёная кровь хлещет на стены дома богов. Народ молчит. Потом другие племена начинают делать то же. У кого есть пленники — ведут пленников. У кого нет — ведут добровольцев, тех, кто согласился стать жертвой ради племени. Зелёная кровь окропляет стены, вход, землю вокруг. Ею мажут лица — как знак того, что народ готов отдать богам самое ценное.

Запах крови висит в воздухе тяжёлым облаком. Шаманы падают ниц. Воины опускают копья. Десять тысяч мужчин, женщины, дети — все стоят и смотрят на дом богов, окроплённый зелёной кровью, и ждут.

И тогда дверь открывается.

Саар не знает слова «дверь». Саар видит: в боку дома богов появляется проём, которого не было раньше. Оттуда выходит свет — не солнечный, а холодный, белый, как свет далёких звёзд. И в этом свете появляется фигура.

Саар думает: бог. Саар думает: смерть. Все мысли покидают голову Саара, и остаётся только страх и восторг.

Он выходит из проёма и спускается на землю.

Mass Effect. Глава 14.

Интерлюдия: Маддок

Если кто думает, что быть Вечным просто, — он очень сильно ошибается. Особенно после войны. До неё мы ещё могли позволить себе заниматься своими проектами: кто-то строил, кто-то исследовал, кто-то просто жил в своё удовольствие, полагая, что Дома справляются с управлением. Сейчас это кажется наивностью. Мы доверяли им — а они готовили апокалипсис за нашими спинами.

Теперь мы разгребаем то, что они успели наворотить за столетия. И этому нет конца и краю. Я и мои слуги свыше двадцати лет занимаемся проверкой Домов. Один только отдел по контролю, которым я руковожу, насчитывает свыше ста тысяч служащих. Тут и разведывательные отделения, и контрразведывательные, и силовые, и даже научные и пиар-отделы. Сто тысяч человек — целая армия, которая не воюет, а копается в бумагах, счетах, переписке, генетических образцах и бухгалтерских отчётах. И эта огромная машина работает с одной-единственной целью: не допустить ещё одной войны.

Да что там — я лично знаю, что такие разведывательные организации, только гораздо меньше, стали заводить все Вечные. Каждый из нас. После войны никто не хочет снова проснуться в горящем мире.

И вот настала ещё одна очередь устроить показательную порку. Средний Дом Косто, возвысившийся на производстве медикаментов после войны, начал распространять крайне опасный наркотический препарат, убивающий нервы принимающего. После первой дозы наступает тяжелейшая зависимость, а чувствительность нервных окончаний пропадает. Через неделю приёма ты уже никогда не сможешь почувствовать вкус еды. Через несколько месяцев — выдерживаешь любые пытки. Через полгода — отказывают конечности, потом начинается смерть.

Сеть распространения оказалась чудовищной. Она охватила все три континента и даже начала опутывать столицу, Эльдарин. Что стало последней ошибкой в их жизни. Сейчас я лечу на личном самолёте на континент Элендор, чтобы лично принять участие в штурме их штаб-квартиры. Совет всё чаще начал принимать участие в таких карательных акциях лично — чтобы никто не забыл, почему мы правим.

— Дорогой, я переживаю, что зря мы оставили детей одних, — сказала моя любимая жена, сильная Благословленная. — Может, нам стоило взять их с собой?

— Нет, Арви, — ласково назвал я её по имени. — Пусть остаются в школе. Ишь чего придумали — в середине учёбы уехать на каникулы на другой континент. Вот как закончат, так вдоволь накатаются без меня. В отделе для них всегда работа найдётся.

— В отдел? Дорогой, ты же не думаешь, что наши дети будут мотаться по всему миру и искать под каждым камнем предателя?

— Да, Арви, так они будут поближе ко мне. Ты же знаешь, что было с некоторыми родственниками Вечных, что на начало войны не были в Валиноре? Пусть лучше работают рядом. Занять мне их есть чем.

— Нет, дорогой, это плохая идея!

Вдруг самолёт полностью поглотил огонь.

Я среагировал моментально. Огонь мне не повредил — в тот самый миг, когда ракета коснулась фюзеляжа и пламя начало разрывать обшивку, я уже был в сотне метров над самолётом. Телепортация выбросила меня в ледяной воздух, и я застыл, зависнув на невидимой платформе из собственного Дара, и смотрел, как внизу, вращаясь и разбрасывая горящие обломки, падает то, что секунду назад было моим личным самолётом.

Истребители сопровождения закладывали вираж, пилоты что-то кричали в эфир — я не слышал. В ушах стоял звон. В самолёте была моя жена. Арви. Она не умела телепортироваться. Она вообще не была сильным магом — хорошим, да, но не настолько, чтобы пережить прямое попадание ракеты в замкнутом пространстве. Я знал это. Знал — и всё равно смотрел на падающие обломки, надеясь почувствовать её Дар.

Не почувствовал.

По щиту снова чиркнул снаряд. Барьер мигнул, поглощая кинетическую энергию, и я медленно, очень медленно повернул голову вниз.

В десяти тысячах метров подо мной, на земле, стояла машина. Огромный боевой костюм. Развитие той самой технологии, существование которой Совет разрешил десять лет назад — тех самых «индивидуальных защитных комплексов с ручным вооружением», которые юристы Домов протащили через все согласования. Только та давняя модель была трёхметровой. А эта махина была размером с трёхэтажный дом.

Она стояла посреди равнины, широко расставив ноги, и вскинула руку с орудием. И это орудие смотрело прямо на меня.

Очередной снаряд ударил в щит. Я ощутил, как по барьеру прошла вибрация — сильная, но далеко не смертельная. Ещё с десяток таких попаданий, и щит, может быть, начнёт мигать. Ещё два десятка — и появится риск пробоя. А пока я висел в небе, как мишень, над горящими обломками самолёта, и думал только об одном: никто не знал мой маршрут. Никто, кроме моего собственного отдела. Ниточка, за которую я буду дёргать, когда выживу.

Разъярившись, я телепортировался прямо к нему. Вложив в удар всю силу, на какую был способен, я оттолкнул его. Двухсоттонное чудовище будто выстрелили из пушки — гигантский робот отлетел на пятьдесят метров, сминая землю и ломая редкие деревья.

И тут земля там, где он только что стоял, взорвалась. Словно появилось второе солнце — ослепительная вспышка, ударная волна, жар, способный плавить камень. Мощнейший заряд, заложенный под этим местом. Я успел выставить щит — чисто на рефлексах, даже не думая. Барьер выдержал, но нервы обожгло от чрезмерного использования сил.

— А-а-а-ах! Я вас всех убью!

Я взорвался в сторону железного гиганта — не телепортацией, а чистым, яростным ускорением, усилив тело до предела. Воздух расступился передо мной с хлопком. Я врезался в грудь машины, как снаряд, пальцами пробил броневую плиту там, где сходились стыки, и рванул её в сторону. Металл заскрежетал, закричал, поддался. Из разрыва повалил дым и искры.

Я запустил руку внутрь, нащупал пилота — и выдернул его наружу. Верхнюю половину. Он захрипел, закашлялся кровью. Ноги его остались где-то в перемолотых внутренностях машины. Я держал его за горло, глядя в расширенные от ужаса глаза.

— Кто? — выдохнул я. — Кто тебя послал?

Пилот умер, ничего не ответив. Просто обмяк в моей руке — взгляд остекленел, голова запрокинулась. Я встряхнул его, но он был мёртв. Кровь ещё капала с разорванного туловища на искорёженный металл, но внутри уже ничего не было.

Не успел я отбросить мёртвого пилота, как справа ударили сразу трое. Тяжёлое ручное оружие — те самые скорострельные масс-винтовки, которыми Дома так гордились последние годы, — обрушило на меня град вольфрамовых болванок. Щит задрожал, принимая попадания. Я развернулся.

Трое Благословленных. Сильные — для Благословленных. Очень сильные. Я не стал ждать, пока они перезарядятся. Телепортация — и я уже между ними. Первому сломал шею прежде, чем он успел моргнуть. Второй попытался ударить молнией — я принял разряд на щит и ответил огнём. Он вспыхнул, закричал, упал. Третий оказался умнее — не стал бить в лоб, а ушёл вбок, пытаясь зайти со спины. Я развернулся.

И тут заметил истребители.

Мои истребители. Те самые, что сопровождали мой самолёт. Они медленно, словно нехотя, приближались. Слишком медленно. Слишком целенаправленно. Я похолодел.

— Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет!

Третий Благословленный бросился на меня, но я уже не смотрел на него. Я смотрел на истребители. Они открыли огонь — все разом. Десятки ракет сорвались с пилонов и устремились вниз.

— Вы же свои! — заорал я, вскидывая руку.

Они выпустили всё, что у них было. Ракеты ударили в землю одновременно. Третий Благословленный, который пытался зайти мне за спину, исчез в огненном вихре. Двое мёртвых — тоже. Всё, что было на этом поле, — обломки, трупы, горящие куски робота, — всё превратилось в один сплошной ад. Я успел выставить щит. Самый сильный, какой только мог. Барьер вспыхнул, загудел, принимая на себя удар за ударом.

Меня швырнуло в сторону. Я врезался в землю, перекатился, снова вскинул щит. Нервы горели так, будто кто-то прижигал их калёным железом. Где-то на грани сознания я понимал: ещё немного, и Дар выгорит полностью. Но щит держал. Держал, пока последняя ракета не взорвалась где-то справа, и всё стихло.

Я поднялся. Левый рукав горел. Броня на груди треснула. Кровь — моя кровь — текла по рёбрам. Я пошатнулся, но устоял. И посмотрел вверх. Истребители разворачивались.

— Кто-то заплатит, — прохрипел я. — Кто-то заплатит за всё.

Но тут на моём пути встала женщина в странных белых доспехах. В руках она держала булаву.

— Девочка, ты правда думаешь, что железка в руках поможет тебе против Вечного?. Не думай, что тебе будет пощада.

Она ничего не ответила. Просто начала двигаться — необычайно быстро. Быстрее, чем та тройка Благословленных, что напала до этого. Да что там — даже я лишь чуточку двигаюсь быстрее неё.

— Ладно, хватит шуток!

Я поставил руку на пути булавы, собираясь перехватить её. Но в самый последний момент навершие булавы засветилось сильнее — ярким, режущим глаз синим светом, — и оружие резко ускорилось. Я даже не успел осознать, что происходит. Булава ударила в мою ладонь с такой силой, будто я пытался остановить не оружие, а движущийся танк. Кости хрустнули. Меня отшвырнуло на десяток метров. Я прокатился по земле, взрывая сухую элендорскую почву, и вскочил, уже готовясь ответить. Ярость закипала внутри. Никто не смеет...

А она телепортировалась. Прямо надо мной. Булава обрушилась на мою голову. Острые шипы впились в лицо, разрывая кожу, дробя скулу. Я попытался сбросить её — дёрнулся, вскинул руку, но она уже была готова. За первым ударом последовал второй. В висок. В челюсть. Она не останавливалась. Методично. Безжалостно. Как будто Вечные были её обычной добычей.

Я попытался телепортироваться — Дар отозвался болью, вспышкой, но она ударила снова, сбивая концентрацию. В глазах помутилось. Что-то хрустнуло в черепе. А потом — резкая, ослепительная боль в левой глазнице, и мир стал вдвое меньше. Я ещё успел осознать, что у меня вылетел глаз, — и это была последняя мысль перед тем, как силы оставили меня окончательно.

Мир превратился в мрак.

***

Я приходил в себя рывками.

Белые стены. Боль. Снова белые стены — другие, но такие же. Препараты, от которых Дар сворачивался в узел и не отвечал. Попытка побега. Пятнадцать трупов учёных, которых я убил голыми руками, прежде чем меня снова вырубили. Взрыв первой базы — не я, они сами подорвали её, заметая следы. Перевозка в другое место. Новые стены, новые препараты, новые лица за стеклом. И так раз за разом, без конца, без начала.

Я не знал, сколько прошло времени. Дни? Недели? Месяцы? Всё слилось в один длинный кошмар, из которого я не мог проснуться.

Гул двигателей вырвал меня из забытья. Транспорт. Меня снова перевозят. Тело было слабым, Дар — рваным, едва тлеющим где-то глубоко внутри. Но ярость осталась. Ярость никуда не делась. Я начал собирать силу — всю, что ещё оставалась, — для гравитационной волны. Если повезёт, я разорву этот транспорт изнутри. Если не повезёт — хотя бы умру не на операционном столе.

— Остановись, Маддок.

Голос был знакомым. Я замер, не отпуская собранную силу.

— Ты среди своих. Тебя спасли.

Сильвана. Я узнал её раньше, чем понял смысл слов. Повернул голову — медленно, потому что мышцы не слушались, — и увидел её. Стояла в проходе, скрестив руки, и смотрела на меня тем самым взглядом, которым смотрела на всех: спокойно, холодно, без мягкости.

— Сильвана... — прохрипел я. — Кто ты такая на самом деле?

Глупый вопрос. Просто первое, что пришло в голову. Она чуть приподняла бровь.

— Всё ещё глава Совета, если ты об этом.

Арви. Я не спросил — просто посмотрел на неё. Она поняла.

— Арви погибла, Маддок. Мне жаль.

Я закрыл глаза — вернее, глаз. Второго не было. Я уже знал это, но всё равно потянулся рукой к лицу, нащупал повязку и опустил руку обратно.

— Сколько?

— Три месяца. Тебя считали мёртвым. Официально ты и сейчас мёртв — Совет объявил о твоей гибели при покушении. Это было выгодно тем, кто тебя держал: мёртвого Вечного никто не ищет.

— А кто держал?

— Формально — Дом Косто. После разгрома их верхушки выяснилось, что это была не просто домовая структура. Огромный наркотический синдикат, расползшийся внутри всей системы. Твой отдел нащупал их первым, поэтому они ударили. Когда мы снесли верхушку, синдикат не исчез — раскололся на десятки ячеек. Одна из них держала тебя.

Я слушал и молчал. В груди медленно закипала ярость — уже не та, слепая, что двигала мной три месяца назад. Холодная. Расчётливая. Такая, которая никуда не уходит.

— Два месяца назад Инквизиция получила след, — продолжала Сильвана. — Информацию о том, что ты можешь быть жив. Но база была заминирована. Охрана имела приказ убить пленника при первой попытке штурма. Перевозки постоянно менялись, мы не могли нанести удар, не рискуя твоей жизнью.

— Инквизиция? — переспросил я. — Это ещё что такое?

Сильвана чуть заметно усмехнулась — той самой акульей усмешкой, которую я помнил ещё с войны.

— Ты многое пропустил, Маддок. После твоего похищения Совет понял, что одних отделов по контролю недостаточно. Нам нужна была структура, способная действовать быстрее. Жёстче. Без оглядки на юрисдикции и квоты. Инквизицию создали через две недели после того, как твой самолёт упал на Элендор. Лучшие агенты из всех отделов, прямой допуск к Совету, право действовать без согласования. Они искали тебя три месяца.

— Значит, я всё-таки пригодился, — хмыкнул я. — Хотя бы как повод.

— Ты пригодился бы гораздо больше, если бы остался жив, — отрезала она. — И ты остался. Теперь слушай дальше.

Я замолчал. Сильвана кивнула в сторону женщины в белых доспехах.

— Кто меня вытащил?

— Инквизитор Вейл.

Из тени за спиной Сильваны вышла женщина. Белые доспехи — те самые, с которыми у меня были связаны смутные, рваные воспоминания. Следы боя на наплечнике — свежие, ещё не отчищенные. Она встала чуть позади Сильваны и смотрела на меня.

Что-то в её силуэте показалось мне знакомым. Не лицо — лицо я не помнил. Что-то в том, как она стояла. Как двигалась.

— Спасибо, — сказал я. Тяжело, потому что я Вечный, привыкший, что спасаю других, а не меня вытаскивают полумёртвым из лабораторного ада.

— Для меня честь служить вам, Великий Вечный, — ответила она. — Сын Аэтры.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Мы раньше встречались?

Она ответила не сразу. Пауза была короткой, но достаточной, чтобы я заметил.

— Нет, господин. Не в этой жизни.

Сильвана прервала молчание.

— Ты вернёшься в Совет, когда будешь готов. Но сначала — восстановление. Ты нам нужен, Маддок.

Я кивнул. Медленно, потому что голова всё ещё гудела. Потом перевёл взгляд на Вейл.

— Инквизитор... ещё раз спасибо. Я запомню.

Она склонила голову — коротко, по-военному — и вышла из отсека. Я смотрел ей вслед и думал: где я видел эту походку?

***

Интерлюдия: Эйдан Рейнор

Эйрена оказалась не просто обитаемой. Она была населена.

Мы готовились к чему угодно. К бактериям, которые не совместимы с нашей биохимией. К хищникам, способным пробить лёгкий щит. К токсинам в воздухе, к плесени в воде, к радиации, к тектонической активности, к сезонным ураганам. Мы составили сотни сценариев, проработали каждый, знали наизусть протоколы для каждой нештатной ситуации.

Ни один сценарий не предполагал, что за двое суток после посадки у нашего корабля соберутся десять тысяч местных.

Я смотрел записи с внешних камер — раз за разом, кадр за кадром, — и не мог отвести взгляд. Они стояли за защитным полем, не пытаясь прорваться. Высокие, стройные, с чешуёй оттенков от тёмно-зелёного до песочного. Хвосты подёргивались в такт какому-то ритму, которого мы не слышали. Они приносили дары: рыбу, мясо животных, которых я не мог опознать, шкуры, плетёные ткани. Они падали на землю. Они пели — низкими, гортанными голосами, которые микрофоны записывали как вибрацию. Шаманы в головных уборах из перьев махали костяными посохами. Барабаны гудели так, что вибрация ощущалась даже внутри корабля.

Совещание было коротким. Учёные хотели наблюдать ещё сутки — собрать данные, понять структуру племён. Военные предлагали отпугнуть толпу дронами — дескать, разбегутся сами. Врач настаивал на немедленном контакте: мы не знали как долго они готовы ждать. Я выслушал всех и принял решение: первый контакт проводить сейчас. С демонстрацией силы.

Для выхода выбрали самый большой защитный комплекс. Высокий, тяжёлый, с включённым щитом, но с опущенным оружием. Внутри — один пилот. Остальной экипаж остался внутри, приникнув к мониторам.

Когда створка открылась, мир снаружи замер.

Пение оборвалось. Барабаны стихли. Десять тысяч существ, застывших в едином порыве, смотрели на выходящую из корабля фигуру — и я видел, как расширяются их глаза, как дрожат хвосты, как падают ниц шаманы. Кто-то выкрикнул что-то — и вся толпа рухнула на землю. Десять тысяч тел, прижавшихся к почве.

Пилот костюма — молодой парень, один из наших военных специалистов, — замер на рампе. Я видел его лицо на внутреннем экране.

— Капитан... что мне делать?

— Стой спокойно. Не делай резких движений. Покажи им руки.

Костюм медленно поднял пустые манипуляторы. Толпа не шевелилась. Тогда я отдал следующий приказ: наклониться и поднять один из даров, которые они сложили у корабля.

Костюм наклонился. Огромная трёхпалая рука осторожно взяла с земли рыбину — одну из тех, что принесли местные, — и прижала к груди. Потом показала на толпу. Потом снова на рыбу.

Самый старый шаман — тот, что стоял впереди, — медленно поднял голову. Его глаза встретились с оптическими сенсорами костюма. Он что-то прошептал — и вдруг заулыбался. Широко, обнажая мелкие острые зубы.

— Кажется, они думают, что мы приняли дар, — пробормотал специалист по контактам, не отрываясь от монитора.

Дальше начался обмен. Костюм принимал рыбу, мясо, шкуры — и в ответ оставлял на земле простые вещи из личных вещей экипажа: Стеклянные украшения, цветные пластинки, зеркальные подвески, металлические кольца. Местные смотрели на это как на сокровища неба. Один молодой воин схватил подвеску и прижал её ко лбу, дрожа от восторга.

Контакт длился несколько часов. Местные ушли не потому, что всё поняли, а потому что день подходил к концу. Шаманы уже на ходу объясняли толпе смысл произошедшего. Я видел, как старый жестикулирует, обращаясь к воинам. Новая вера рождалась прямо на моих глазах.

***

Аэлларин

Сигнал пришёл через два года после старта. «Рассвет» еще не пересек и половины пути, когда отказал один из гравитационных двигателей. Магнитный стабилизатор — деталь, которую невозможно починить в полевых условиях. Корабль потерял треть тяги. Экипаж принял решение не возвращаться.

Я читал доклад Рейнора спустя четыре года после старта — именно столько шёл сигнал. Двадцать пять айтерри, лучшие умы Аэтриса, летели на повреждённом корабле через пустоту, и помочь им сейчас было невозможно. Ни отозвать, ни догнать, ни починить — только ждать и надеяться.

Совет собрался в закрытом режиме на следующий день.

Часть Вечных считала, что нужно ждать. «Рассвет» строился как автономный корабль, экипаж знал риски, у них есть всё необходимое для выживания. Если они дойдут — прекрасно. Если нет — мы не можем позволить себе ещё одну экспедицию.

Сильвана ударила ладонью по столу.

— Если первый межзвёздный корабль потерян или застрянет в системе Эос, Аэтрис не имеет права просто наблюдать. Мы отправили их. Мы несём за них ответственность.

Решение об отправке спасательной операции было принято.

Началась гонка. Верфи «Колыбели» перешли на чрезвычайный режим. У нас были заложены корпуса двух кораблей, похожих на «Рассвет» — их планировали достраивать в обычном темпе, без спешки. Теперь темп стал не обычным. «Заря» и «Горизонт» должны были сойти со стапелей через два года.

Инженеры Аэтриса работали круглосуточно. Урок «Рассвета» был усвоен быстро: один-единственный магнитный стабилизатор не должен иметь возможности сорвать всю миссию. «Заря» и «Горизонт» получили дублированные контуры и запасные узлы для двигателей. Это были уже не просто исследовательские корабли — спасательная экспедиция, которая должна была дойти любой ценой.

Два года — рекордный срок. Инженеры ругались, челноки с материалами летели на орбиту каждый день, но корабли достроили. На шестой год после старта «Рассвета» «Заря» и «Горизонт» ушли с орбиты. На Аэтрисе уже не было того восторга, что при запуске первого межзвёздного корабля. Никто не кричал, не плакал от радости, не запускал фейерверки. Люди просто смотрели, как два корабля уходят в пустоту, и понимали цену межзвёздных полётов.

А ещё через два года после отправки спасательной экспедиции мы получили информацию, что «Рассвет» благополучно добрался до системы Эос. Полученные данные удивили всё научное сообщество. Потому что на дальней орбите системы располагалась колоссальная космическая станция.

Я смотрел на присланные изображения. На них был изображён обычный ретранслятор. Тот самый. Знакомый до дрожи. И до меня наконец дошло — спустя свыше трёх с половиной тысяч лет, — куда я попал.

Я попал не в случайную вселенную. Я попал в Mass Effect. В компьютерную игру. В космический дикий запад, который однажды будет уничтожен монстрами из глубин.

И от этих монстров не спрятаться никак. Они буквально миллиардами лет создавали систему, отлаженную как механические часы. Засеивают планеты разумной жизнью. Жизнь развивается в тепличных условиях терраформированных планет и лёгких межзвёздных перелётов с помощью ретрансляторов — пользуйся, летай, колонизируй. А потом, каждые пятьдесят тысяч лет, они приходят и пожирают всю развитую разумную жизнь. Перерабатывают её в странный коллективный техно-зомби-разум, подчинённый одной программе, и заливают в огромный кальмароподобный космический корабль. Ещё один Жнец в бесконечном флоте мёртвых цивилизаций.

Я сидел неподвижно, глядя на изображение ретранслятора, и внутри меня рушилось всё. Три с половиной тысячи лет я строил этот мир. Выводил айтерри из пещер, из лесов, из феодальных войн — к звёздам. Я думал, что мы идём своим путём. А теперь оказалось, что наш путь давно проложен. Дорога уже есть. И в конце этой дороги — пасть.

Я не помнил, чтобы в игре были айтерри. Ни разу. Ни в одном кодексе, ни в одном упоминании. А значит, вариантов было мало — и все плохие. Либо мы существуем до протеан и нас ещё только сотрут в следующей Жатве. Либо мы пережиток какого-то забытого цикла, который Жнецы по какой-то причине не добили. Либо я вообще оказался после канона, в галактике, где человечество уже исчезло.

И это ещё не всё. В прошлом цикле были протеане. Они построили империю, где остальные расы либо подчинялись, либо исчезали. Если я попал именно сюда, то мне нужно будет сначала воевать с космической империей, которая считает все остальные расы низшими, а потом — с кошмарами из глубин, которые придут за этой империей.

Хотя... это всё очень хорошо объясняет.

Эфир — нулевой элемент. Тот самый, что даёт возможность путешествовать быстрее света, создавать поля искажения массы, строить ретрансляторы. И как побочный продукт — в телах разумных существ он даёт суперсилы. Биотику. В игре она была эффектной, но ограниченной: поднять врага, швырнуть, создать барьер. У айтерри эти силы какие-то слишком гармоничные. Слишком естественные. Слишком мощные. Я могу себе даже представить ситуацию, как один Вечный в одиночку выжигает корабль Жнеца. Просто своей волей.

Это не делало нас непобедимыми. Но это делало нас не такими, как все.

Я откинулся в кресле и попытался собрать мысли. Картинка складывалась. Медленно, но неотвратимо. Времени нет. Подготовка к выходу в галактику должна быть ускорена. Всё, что я делал до этого, — слишком медленно. Слишком осторожно. Мы строили исследовательский флот, а нужно было строить военный. Мы искали знания, а нужно было искать оружие. Колонии нужно развивать скрытно, вдали от ретрансляторов. Сам ретранслятор не трогать ни при каких обстоятельствах. Любые древние объекты считать заражёнными или опасными. Искусственный интеллект — запретить ещё жёстче, без всяких исключений.

И вот тут я вспомнил про Эмберлис Вейл. Её инициативу. Ту самую, которую она провернула за моей спиной. Я тогда был в ярости — или почти в ярости. Мне казалось, что Инквизитор заходит слишком далеко. Что это опасно и может обернуться против нас.

Теперь я смотрел на это иначе. В мире, которому предстоит погибнуть от жнецов, осторожность — это не добродетель. Это медленная смерть.

Я закрыл глаза. Три с половиной тысячи лет я строил цивилизацию, способную выйти к звёздам. И только теперь понял: звёзды давно принадлежат мертвецам.

Mass Effect. Глава 15.

Интерлюдия: Эйдан Рейнор

Первые месяцы на Эйрене оказались самыми сложными и одновременно самыми удивительными месяцами начавшейся колонизации. Да, именно колонизации. Недавно до нас дошёл сигнал, что нас не бросили. Совет поддержал героизм всего экипажа «Рассвета» и выслал на наше спасение два космических корабля — «Зарю» и «Горизонт». Если сообщение только сейчас пришло, значит, подмога будет через какой-то жалкий год. А значит, наша миссия из исследовательской превратилась в колонизаторскую.

И что с того, что у этой планеты есть местные жители? Они уже склонились перед нами, как Смертные склоняются перед Вечными. Вместе с полученными дарами они преподнесли нам и всю планету вместе со своими жизнями. Так я старался думать — потому что иначе всё становилось слишком сложным.

После первого контакта все полученные дары отправились в лабораторию. Мы должны были узнать, что нам дали вообще. Даже сейчас, спустя месяцы, мы не могли просто выйти наружу и вдохнуть местный воздух полной грудью. Состав атмосферы позволял нормальное дыхание — это подтвердили спектрометры ещё до посадки. Но бактерии, содержащиеся в этом воздухе, могли убить нас. Медленно, незаметно, без явных симптомов — пока не станет слишком поздно. И наоборот: один-единственный штамм бактерий, содержащийся в наших телах, был чужд для экосистемы новой планеты. Мы не имели права просто открыть шлюзы и выйти. Мы могли случайно вызвать самую настоящую эпидемию, которая полностью уничтожит некоторые местные виды, а за ними — и целые экосистемы Эйрены.

Поэтому мы работали медленно. Карантинные протоколы, разработанные ещё на Аэтрисе для воображаемого первого контакта, стали нашей повседневностью. Каждый образец — будь то мясо неизвестного вида или плетёная ткань — проходил через фильтры, облучение, химический анализ и недели наблюдения. Лабораторные мыши, популяцию которых мы поддерживали все путешествие, умерли бы первыми, если бы что-то пошло не так. Они не умирали. Первые результаты обнадёживали: местная биохимия была совместима с нашей. Не идентична, но совместима. Мы могли есть местную пищу после термообработки. Мы могли дышать местным воздухом после фильтрации. Мы могли прикасаться к местной воде после кипячения.

Местные приходили каждые несколько дней. Приносили дары. Уходили, когда мы показывали, что больше не нужно. Они не пытались проникнуть внутрь. Они не задавали вопросов, на которые у нас не было ответов. Они просто ждали — терпеливо, как ждут приговора боги. И с каждым их визитом я всё отчётливее понимал: мы уже не гости на этой планете. Мы — её новые хозяева. Даже если пока не готовы это признать.

Но первые лабораторные результаты оказались очень тревожными.

Бактерии. Микрофлора. Процессы гниения. Почвенные организмы. Водные микроорганизмы. Даже несколько штаммов болезней, которые мы предварительно идентифицировали по образцам местной воды и тканей животных, — всё это было до отвращения знакомым. Не идентичным, нет. Но похожим настолько, что главный биолог «Рассвета», немолодая и желчная Благословленная по имени Корра, трижды перепроверила результаты, прежде чем прийти ко мне.

— Они похожи на наши, капитан. Не просто совместимы — похожи. Как будто имеют общий источник.

Это могло происходить только в одном случае: обе планеты, Аэтрис и Эйрена, имеют общий источник жизни. Кто-то в прошлом буквально терраформировал этот мир, занеся сюда те же виды, что есть у нас. Кто мог это сделать? Очевидно, что создатели той огромной станции, что висит на краю системы. Но зачем? И почему теперь на планете обитают только жалкие ящеры?

— Может, это они создали станцию, а потом деградировали? — предположил кто-то на совещании. — Катастрофа? Война? Эпидемия?

— Тогда на планете и на орбите должны остаться следы развитого вида, — возразила Корра. — Спутники, обломки, руины городов, хотя бы остатки промышленной деятельности в атмосфере. Ничего этого нет. Вообще ничего. Либо они не деградировали, либо их уничтожили так чисто, что мы не можем найти следов.

Теорий у учёных «Рассвета» набралось много. Я выслушал каждую. Ни на одну из них они не смогли дать внятных доказательств. Только гипотезы, предположения и тревожное молчание, когда аргументы заканчивались.

Но помимо ощутимой тревоги это открытие серьёзно облегчило долю всего экипажа. После недели исследований жизнепригодности планеты Корра дала добро на выход наружу без скафандра. Рисков по безопасности для Благословленных, по её заключению, не было совсем. Местная микрофлора оказалась достаточно близкой к аэтрисианской, чтобы наша иммунная система справлялась с ней без посторонней помощи. Смертные, будь они на борту, могли бы заболеть. Но Смертных на «Рассвете» не было.

Десятитысячное войско, окружавшее корабль после посадки, ушло уже через пять дней. Очевидно, у него не было достаточно припасов для продолжения ожидания схода богов. Окрестные джунгли просто не могли прокормить такое количество ящеров. По камерам снаружи ящеры вообще пропали. Только по косвенным признакам — сломанным веткам, свежим следам, данным дронов, картографировавших местность, — стало понятно, что небольшое количество ящеров не ушло, а поселилось в отдалении от корабля. Их было немного. Может, один десяток. Может, два. И за кораблём издали наблюдал как минимум один ящер.

Мы не трогали их. Если местные хотят наблюдать за богами — пусть наблюдают. Пока они не мешают нам, мы не будем мешать им.

И вот, после недели тестирований, небольшая группа из пяти айтерри и одного боевого костюма выдвинулась на разведку. Я пошёл с ними. Капитан, конечно, не должен оставлять корабль без командования ради вылазки в джунгли, но я рассудил иначе: если эта река станет нашей артерией жизни, я хочу увидеть её своими глазами. Не через дроны, не через доклады подчинённых, а сам. Имею право.

Наша цель находилась в пяти километрах к северо-востоку от места посадки — там, судя по данным орбитального картографирования, проходила большая река. Широкая, полноводная, с устойчивым течением. Если мы сумеем проложить стабильный трубопровод от неё до корабля, можно будет задумываться о долгосрочном строительстве. О настоящей колонии, а не о лагере выживания у борта мёртвого корабля.

Группу, помимо меня, составили ещё четверо. Лира Ашфорд — наш главный инженер, сухая и немногословная Благословленная, которая ещё на Аэтрисе руководила строительством заводов по переработке нефти. Двое военных специалистов — Карвин и Росс, оба с десятилетним стажем боевых действий. И Кира — моя жена. Она не должна была идти — у неё хватало работы на корабле, и наш двухлетний сын остался под присмотром Миры Вэллар. Но Кира настояла. Сказала, что биолог в разведгруппе нужен не меньше, чем инженер, и что она не собирается сидеть в четырёх стенах, пока я брожу по джунглям. Спорить с ней вообще было бесполезно — я понял это ещё в первый год нашего брака.

Шестым был костюм. Внутри сидел Торен — молодой парень, тот самый, что выходил на первый контакт с местными. Он вёл машину уверенно, но без лишней спешки, и уже успел стать чем-то вроде легенды среди рептилоидов. Кажется, его это забавляло.

Ощущения от этой планеты, когда нам наконец удалось увидеть её вживую, а не через объективы камер, были странными. Всё время не покидало чувство, что ты сейчас на Аэтрисе. Если ты не ботаник, то и не подумаешь, что тебя окружают инопланетные деревья. Те же оттенки зелёного — чуть темнее, чуть более синие в тенях, но глаз не цеплялся за разницу. Те же лианы, тот же мох на стволах, та же влажная земля под ногами. Сделай снимок, подпиши «Эйрена» — и обязательно появится какой-нибудь скептик, утверждающий, что это джунгли его родного континента. Я даже представил себе целое движение — вроде того, что возникло, когда айтерри впервые высадились на спутник Скальда. Тогда тоже говорили, что кадры снимали в киностудии, что айтерри до сих пор не были нигде дальше орбиты, что всё это — постановка Совета для отвлечения внимания от послевоенных проблем. Теории заговора живучи, как тараканы. Появятся и здесь — даже когда колония будет стоять на этой земле, даже когда дети, рождённые на Эйрене, будут бегать по этим джунглям, кто-то на Аэтрисе всё равно скажет, что всё подстроено.

Так, разглядывая местную флору и размышляя о неизлечимой глупости части наших сограждан, мы шли к точке назначения. Кира время от времени останавливалась, срывала лист, разглядывала его на просвет и прятала в контейнер. Лира сверялась с картой на планшете и корректировала маршрут. Карвин и Росс держали оружие опущенным, но пальцы лежали на спусковых скобах — привычка, которую не вытравишь никакими мирными протоколами. Торен в своём костюме мерно топал впереди, и каждый его шаг отдавался в земле глухим гулом.

Мы не прошли и двухсот метров.

Сначала Торен остановился. Костюм замер, чуть пригнувшись — боевая стойка, которую пилот принял раньше, чем осознал, что делает. Я вскинул руку, и группа остановилась.

Из зарослей впереди вышли ящеры.

Их было десять. Они появились не внезапно — скорее, вытекли из джунглей, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Десять высоких стройных фигур с чешуёй оттенков от тёмно-зелёного до песочного. Хвосты подрагивали в такт какому-то внутреннему ритму. В руках — копья с каменными наконечниками, но острия опущены вниз, к земле.

Ящер, что встал в центр, был наряжен в странную одежду из шкур и ярких перьев. Не просто воин — вождь или шаман, судя по тому, как остальные держались позади него. Головной убор из длинных сине-зелёных перьев дрожал при каждом движении. На груди — ожерелье из костяных пластин, нанизанных на сухожилия. Шкура какого-то местного зверя, выделанная грубо, но тщательно, покрывала плечи. Он не выглядел как тот, кто собирается нападать. Скорее — как тот, кто готовился к этой встрече дольше, чем мы ходили под небом Эйрены.

Он заговорил первым.

— Норокно хамбай, борок которрок!

Голос его был глухим и шипящим, с минимумом звонких частот. Гортанные звуки перекатывались где-то глубоко в глотке, а шипящие выходили сквозь зубы — острые, мелкие, мелькавшие при каждом слове. Слова лились сплошным потоком — рокочущим, щёлкающим, совершенно непонятным. Я не разобрал ни одного знакомого корня, ни одной интонации, которую можно было бы привязать к чему-то осмысленному. Только поток чуждой речи, в котором не за что было зацепиться.

Он низко поклонился, положив копьё на землю перед собой — остриём к себе, древком к нам. Его жест повторили остальные. Десять ящеров одновременно опустились на одно колено, склонили головы и положили оружие. Десять пар золотистых глаз смотрели в землю. Никто не шевелился.

Я стоял в двадцати метрах от них и не знал, что делать. В протоколах первого контакта был раздел про агрессию, раздел про дары, раздел про отступление. Не было раздела про то, что делать, когда десять местных жителей кладут перед тобой копья и ждут приказа.

— Кира, — тихо сказал я в шлемофон, — ты что-нибудь поняла?

— Ни слова. Но интонация... ты сам слышишь. Так не угрожают.

Я сделал ещё один шаг вперёд. Ящер в перьевом уборе поднял голову — ровно настолько, чтобы видеть меня, но не выше. Золотистые глаза с вертикальным зрачком встретились с моими. В них не было страха. Было ожидание. Он ждал, что бог заговорит.

Я медленно поднял пустую руку — открытой ладонью вперёд, как учили на тренингах по контакту. Универсальный жест: я безоружен, я не нападаю.

— Мы приветствуем вас, — сказал я медленно и громко, хотя понимал, что слов моих он не поймёт. Но интонацию — поймёт. — Мы пришли с миром.

Ящер выслушал. Потом медленно, очень медленно поднялся с колена. Остальные остались на земле. Он прижал ладонь к груди — туда, где под костяными пластинами ожерелья билось сердце, — и снова заговорил. На этот раз медленнее, чем в первый раз. Как будто понимал, что мы не разбираем его речь, и пытался помочь.

— Синар, — он ударил себя в грудь ладонью, и в этом жесте не было никакой двусмысленности, — харр-та-ан норокно. Харр-та-ан.

И замолчал. Ждал.

— Он назвал своё имя, — тихо сказала Кира. — Синар. Это имя. А остальное...

— Ясно, я понял, протоколы закончились.

Я вышел вперёд и произнёс чёткими словами:

— Нам нужна вода.

Он, естественно, меня не понял. Просто смотрел — золотистые глаза с вертикальным зрачком моргнули раз, другой. Голова чуть склонилась набок. То ли ждал продолжения, то ли пытался разобрать в моих словах что-то знакомое.

— Росс, дай мне свою фляжку.

Военный специалист отстегнул от пояса стандартную походную ёмкость с многократной системой очистки и протянул мне. Я открутил крышку и медленно, чтобы ящер видел каждое движение, вылил воду на землю перед ним. Прозрачная струя ударила в тёмную почву, разбиваясь на капли, оставляя влажный след на листьях.

А потом я усилил голос магией — простейшим приёмом, которому учат ещё на первых курсах военной академии, когда нужно, чтобы тебя услышали сквозь грохот боя или шум урагана. Воздух дрогнул, и слово прозвучало так, будто его произнёс не один айтерри, а сама земля под нашими ногами.

— ВОДА.

Голос приобрёл необыкновенную глубину. Вибрация прошла по телам преклонённых ящеров — я видел, как вздрогнули перья в головном уборе Синара, как напряглись хвосты, как один из воинов сзади судорожно сжал копьё. Но никто не побежал. Никто не упал. Они замерли, будто в землю вросли.

Вождь поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал увидеть, — понимание, смешанное со страхом. Он резко выпрямился и заговорил — быстро, экспрессивно, размахивая трёхпалыми руками. Глухие гортанные звуки сливались в сплошной поток: шипение, щелчки, рокочущие перекаты где-то в глубине глотки. Он то указывал в сторону реки, то прижимал ладонь к груди, то рисовал в воздухе какие-то знаки — сложные, явно символические.

— Что он от меня хочет? — спросил я, не оборачиваясь.

Теорин — наш единственный специалист по культуре Аэтриса и истории, которого мы взяли в экспедицию скорее за неимением лучшего, чем по реальной необходимости, — шагнул вперёд и прищурился, вглядываясь в жесты ящера.

— Могу предположить лишь то, что это как-то связано с религией, — сказал он медленно. — Судя по символам, которые он показывает руками. Вот этот жест — он трижды повторил движение сверху вниз — может означать нечто, спускающееся с неба. Или падающее. А этот, — Теорин скопировал рукой волнообразное движение, — почти наверняка означает опасность. И он явно не хочет нас пускать к цели. Большего сказать не могу. Нужно гораздо больше данных. Это совершенно неизвестная культура, хотя совпадения между их символами и нашими чудовищны.

— Совпадения?

— Позже, капитан. Сейчас не время для научного доклада.

Я кивнул и повернулся к ящеру. Тот всё ещё говорил, но теперь медленнее, как будто понимал, что мы не разбираем его речь, и пытался достучаться через жесты. Его пальцы рисовали в воздухе волну. Потом — падение. Потом — сжатый кулак, резко раскрытый, как взрыв. И снова в сторону реки.

— Ладно, — сказал я. — Посмотрим, к чему они нас не хотят пускать.

Я шагнул вперёд, обходя ящера, и усилил голос снова — теперь уже без воды, без жестов, только слово и сила.

— Пока сюда не прибыла наша подмога, ЭТО МОЯ ПЛАНЕТА.

И для убедительности зажёг в руках огненный шар.

Пламя вспыхнуло с характерным шипением эфира — белое в центре, переходящее в оранжевое и алое по краям. Оно текло между пальцев, как живое, и отбрасывало пляшущие тени на деревья, на землю, на лица ящеров. Жар ударил в воздух волной. Даже мои собственные люди отступили на полшага — привыкли, но всё равно инстинкт. Что уж говорить о местных.

Эффект превзошёл ожидания. Десять ящеров рухнули на колени одновременно. Тот, что стоял ближе всех к Синару, издал низкий гортанный звук — не крик, скорее стон, полный благоговейного ужаса. Сам Синар не упал, но попятился на два шага, прижав трёхпалую ладонь к груди, и его хвост задрожал мелкой дрожью. Он что-то прошипел — коротко, резко, — и ящеры расступились. Не убежали, но освободили дорогу. Копья по-прежнему лежали остриями к земле.

Я погасил шар. Ладони ещё хранили остаточное тепло.

— Идём, — сказал я группе и первым двинулся по тропе.

Ящеры не ушли. Они поднялись с колен и двинулись параллельно нам — по обе стороны от тропы, метрах в десяти-пятнадцати, не приближаясь, но и не отставая. Я видел, как двое из них — молодые, гибкие, без шрамов и украшений, — ускорились и исчезли впереди, в зарослях. Убежали к реке. Предупредить? Позвать подмогу? Подготовить засаду?

— Росс, — сказал я в шлемофон, — запусти ещё раз дрона. Не хочу, чтобы в конце пути нас поджидала армия.

— Всем! — скомандовал я. — Будьте готовы.

***

Интерлюдия: Саар из Зеленых Глаз

Саару выпала великая честь. Саар стал одним из слуг милостивых небесных владык.

После их снисхождения они не давали никаких знаков и приказаний. Огромный храм богов стоял в долине, и прозрачная стена переливалась на солнце, и никто не выходил из храма, и никто не входил в него. Вожди совещались три дня и три ночи. Шаманы жгли травы и читали заклинания, прося духов истолковать молчание высших. И на четвёртый день вожди сочли это отличным знаком. Боги не разгневаны. Боги позволяют народу жить дальше в их мире. Так сказал Синар — великий говорящий с духами, — и все с ним согласились.

После пяти оборотов солнца все семьи начали возвращаться в свои земли. Десятитысячное войско, собравшееся у подножия храма, растаяло, как утренний туман над степью. Северные ушли на север — туда, где снег лежит на вершинах холмов даже в сезон жары. Степной Народ ушёл в степи — туда, где травы выше роста воина и где пасутся стада харров. Южные — в свои леса, где деревья смыкаются кронами и где никогда не видно неба.

Каждому из вождей досталось по одному из даров, что дали высшие. Саар видел эти дары своими глазами, и дух Саара трепетал от их вида. Вождю Зелёных Глаз достался браслет из магических камней — прозрачных, переливающихся на свету, холодных на ощупь даже в самый жаркий полдень. Вождь носил его на левой руке, и воины говорили, что браслет делает его сильнее в бою. Вождю Северных досталась статуя великого духа — фигура из гладкого белого материала, не похожего ни на камень, ни на кость, ни на дерево. Вождь Степного Народа получил диковинный артефакт, что может создавать свет ночью, — маленькую коробочку, которая загоралась от прикосновения и сияла ярче самого большого костра. Вождь Восточных — такой же артефакт, но дающий не свет, а огонь: поднеси к сухой траве, и трава загорается за секунды.

Никто не спорил, чей дар лучше. Все понимали: высшие дали каждому то, что каждому нужно. Так решили шаманы. Так утвердил Синар.

И именно из-за таких щедрых даров рядом с новым святым местом решил поселиться сам Синар — великий говорящий с духами. Единственный, кого уважают все ящеры без исключений. Он ведает о любых духах — о духах земли и духах огня, о духах предков и духах зверей, о духах холмов и духах неба. Он говорил с небесными владыками в день их снисхождения. Он первым упал перед ними на колени, и он первым получил их благословение. И теперь он сказал, что останется здесь — у подножия храма, на границе священной земли, — чтобы ждать новых знаков.

Вместе с ним остался десяток лучших воинов из разных племён. От Северных — Харр, широкоплечий и молчаливый, чьи шрамы на груди говорят о двадцати победах. От Степного Народа — Тарраш, быстрейший из бегунов, способный догнать молодого харра в открытой степи. От Восточных — Два Копья, воин, что сражается двумя копьями сразу, и никто ещё не пробил его защиту. От Южных — Вейя, женщина-воин, чьи стрелы находят цель в полной темноте. И другие — Саар не знает их всех по именам, но знает по стойке, по запаху, по тому, как они держат копья.

От племени Зелёных Глаз такая честь досталась Саару.

Отец Саара, вождь Зелёных Глаз, сам выбрал его. Когда Синар объявил, что остаётся у храма и ему нужны лучшие воины, отец подозвал Саара и положил руку ему на плечо.

— Ты мой старший сын, — сказал отец. — Ты сражался в трёх набегах и не получил ни одной раны. Ты убил воина Северных в честном бою и взял его копьё. Ты достоин. Иди и служи высшим. Пусть духи предков смотрят на тебя с гордостью.

Саар не спорил. Саар принял честь.

Когда боги спустились вновь, Саар был в карауле.

Саар смотрел, как прозрачная стена дрогнула и открылась, и из храма вышли они. Сначала появился тот самый великий воин в сияющих доспехах — трёхметровый, огромный, с прозрачным щитом, мерцающим вокруг него. Саар уже видел его. Саар помнил, как этот воин принимал дары и как народ падал перед ним на колени. Тогда Саар думал: вот бог. Вот высший.

Но теперь Саар увидел иное.

Пятеро тонких существ шли рядом с великим воином и позади него. Они были маленькими — ниже самого низкого воина из племени Зелёных Глаз. Тонкие, с виду слабые, цвета ясного неба. Их кожа была бледной, перламутровой, как внутренняя сторона раковины. Ни чешуи, ни хвостов, ни когтей. Их лица — плоские, без выступающих челюстей, без видимых зубов. Глаза горели странным огнём, но в остальном они выглядели так, будто их может убить даже ребёнок. У них не было ни копий, ни другого заметного оружия. Они шли спокойно, без щитов и без доспехов, и если бы не великий воин, что шагал впереди, они были бы совершенно беззащитны.

И тут Саар понял.

Великий воин в сияющих доспехах — не бог. Он — чудовище. Огромное, страшное, послушное чудовище, которое подчиняется этим тонким существам. Оно идёт впереди не как вождь — а как страж. Оно прокладывает им дорогу. Оно охраняет их. А они повелевают им.

Ящеры заволновались. Саар слышал, как зашептались воины за его спиной.

— Разве такие слабые существа могут быть высшими? — прошипел Харр, и его хвост хлестнул по земле. — Их убьёт даже ребёнок. У них нет копий. У них нет когтей. Если бы не это чудовище, они были бы добычей.

— Мы ошиблись, — подхватил Тарраш. — Это не боги. Это чужаки. Непонятные чужаки, которых надо убить, пока они не привели ещё больше чудовищ.

Ещё несколько воинов согласно заворчали. Саар видел, как их руки потянулись к копьям. Саар чувствовал, как напряжение растёт в воздухе, как сгущается перед бурей. Старая память племён просыпалась в крови: если видишь чужих — бей первым. Если не бьёшь — умрёшь. Так учил отец Саара. Так учили отцы отцов.

Но спор прервал Синар.

Великий говорящий с духами вышел вперёд и встал между воинами и тропой, по которой уходили тонкие существа. Его головной убор из перьев дрожал от гнева. Его глаза горели.

— Вы забыли, — прошипел он, и голос его был как удар копья. — Вы забыли чудеса, что они уже продемонстрировали.

Воины замолчали. Синар указал на храм — огромную белую глыбу, что возвышалась за прозрачной стеной.

— Они спустились с небес на огромном дворце. Они прошли сквозь огонь и гром, и небеса расступились перед ними. Их чудовище носит доспехи, которые не пробить ни одним копьём. Их дары создают свет и огонь из ничего. Кто ещё способен на такое, кроме высших?

Никто не ответил. Синар обвёл воинов взглядом.

— Вы смотрите на их тела и думаете, что они слабы. Но сила не в теле. Сила — в духе. Они не носят копий, потому что им не нужно. Они не носят доспехов, потому что им не страшны наши копья. Они повелевают чудовищем, которое одно стоит целого войска. И вы хотите убить их?

Синар замолчал. Воины опустили копья. Харр отвёл взгляд. Тарраш отпустил рукоять. Саар смотрел на удаляющиеся фигуры тонких существ и на чудовище, что шагало впереди, и понимал: Синар прав. Сила не в теле. Сила в том, что эти существа спустились с неба и назвали эту землю своей. И никто — ни одно племя, ни один воин, ни один вождь — не мог им помешать.

Мудрость Синара вскоре подтвердилась.

Когда тонкие существа и их чудовище двинулись в джунгли, Синар повёл свой отряд следом. Саар шёл среди воинов, и ладонь Саара сжимала копьё, но остриё было опущено к земле. Таков был приказ. Никакой угрозы. Только служение.

Мы вышли им навстречу там, где тропа спускалась к реке. Синар встал впереди, в своём уборе из перьев и шкур, и мы встали за ним — десять воинов из разных племён. Саар видел, как тонкие существа остановились. Саар видел, как их чудовище замерло, пригнувшись, готовое к бою. Но боя не случилось. Синар заговорил первым.

— Норокно хамбай, борок которрок!

Синар положил копьё на землю — остриём к себе, древком к ним. Мы сделали то же. Десять воинов опустились на одно колено и склонили головы. Это был знак величайшего воинского уважения и подчинения. Так воин сдаётся в плен, зная, что его жизнь в руках победителя. Так народ признаёт высшую власть.

Владыки ответили.

Их старший вышел вперёд. Он был такой же тонкий и бледный, как остальные, но Саар сразу понял: это вождь. По тому, как он стоял. По тому, как другие смотрели на него. Он поднял пустую руку — без оружия, без угрозы — и заговорил. Саар не понял его слов. Но голос...

Голос старшего до сих пор вибрирует где-то в душе Саара.

Он был негромким, этот голос, но он прошёл сквозь Саара, как гром проходит сквозь небо. Воздух задрожал. Земля задрожала. Чешуя на загривке Саара встала дыбом, а хвост прижался к земле помимо воли. Саар чувствовал то, что чувствует харр, когда чует пещерного льва. Будто Саар столкнулся с опасным существом, постичь которое Саар не в состоянии. Будто сама душа Саара сжалась и стала маленькой-маленькой, как у детёныша.

А потом вождь зажёг в своей ладони Солнце.

Саар не знает, как описать это иначе. Огонь возник из ничего — белый в середине, алый по краям, — и заструился между пальцев владыки, как живой. Жар ударил в лицо Саара, и Саар зажмурился, но не отвёл взгляда. Рядом кто-то из воинов издал гортанный стон. Кто-то упал на землю, закрывая голову руками. Но Саар смотрел. Потому что Саар — воин. Потому что Саар должен видеть.

Синар не упал. Синар стоял, прижав ладонь к груди, и его глаза сияли — не от жара, а от восторга. Он был прав. Он был прав с самого начала.

Все наши сомнения отпали.

Никто больше не говорил, что тонкие существа слабы. Никто не тянулся к копью. Даже Харр, который ещё недавно шипел про чужаков, стоял на коленях и не поднимал головы. Потому что теперь мы видели: их сила не в теле. Их сила — в духе, который может зажечь Солнце. Их чудовище — не бог. Их чудовище — просто зверь, который им служит. А они — настоящие владыки.

Когда огонь погас, вождь что-то сказал — коротко, властно. И Синар поднялся с колен. Синар понял. Владыки шли к проклятой воде. И Синар повёл их.

Саар шёл позади, и мысли Саара были тревожны.

В этих землях нет непроклятых вод. Любой водоём, любая река, что хоть чуть-чуть больше двух наших ростов в глубину, опасна. Это знают абсолютно все — от малых детёнышей до старейших вождей. Там водятся настоящие злые духи и даже боги. Не такие, как небесные владыки. Иные. Древние. Голодные. Они не щадят никого — ни воина, ни женщину, ни детёныша. Из-за этого у всех племён боязнь воды. Никто не селится у больших рек. Никто не переходит их в одиночку. Даже все наши пути выстроены так, чтобы как можно меньше пересекать воду. А если и делать это, то только по мелководью — там, где вода не достаёт до груди и где злые духи не могут утащить тебя в глубину.

Река, к которой мы шли, была не мелководьем. Она была широкой и тёмной, и течение её было медленным и мощным. Саар знал это место. Старики говорили, что там живёт Мировая Гидра — древний дух воды, пожирающий всё живое. Никто и никогда не подходил к той реке. Даже звери обходили её стороной.

Но владыки шли именно туда. И Синар, великий говорящий с духами, пытался предупредить их. Синар рисовал в воздухе знаки — волну, падение, смерть. Синар говорил быстро и громко, и голос его дрожал. Владыки слушали. Но не останавливались. Их вождь сказал что-то — короткое, резкое, — и зажёг в ладони новый огонь. И мы расступились.

Саар не знает, правильно ли мы поступили. Саар не знает, что будет, когда владыки дойдут до проклятой воды. Но Саар знает одно: эти существа спустились с неба и назвали эту землю своей. И если они решили идти к реке, где живёт Мировая Гидра, — значит, у них есть на это право. Или сила. Или и то, и другое.

При подходе к проклятому месту становилось всё страшнее.

Саар не знает, как описать это словами. Саар — воин. Саар сражался в трёх набегах и не получил ни одной раны. Саар убил воина Северных в честном бою. Саар не боится ни копья, ни когтя, ни пещерного льва. Но то, что Саар чувствовал сейчас, не было страхом перед оружием или зверем. Это было иное.

Сам лес начал шептать Саару: убираться отсюда как можно быстрее. Ветра не было, но листья дрожали. Ветви тянулись к Саару, цеплялись за шкуру на плечах, и Саар отводил их рукой, и они возвращались снова. Тени сгущались под деревьями, хотя солнце стояло высоко. Солнце, ранее светившее тепло и приветливо, стало холодным — Саар смотрел на него сквозь кроны и не чувствовал тепла на своей чешуе. Даже краски стали резче. Зелень листьев резала глаз. Синева неба давила сверху. Красные цветы на кустах казались каплями крови.

Сердце в груди Саара стало заглушать его собственные шаги. Саар слышал каждый удар — глухой, тяжёлый, как барабан перед битвой. Саар шёл и считал удары. Саар боялся, что сердце остановится, и боялся, что не остановится. И то, и другое было одинаково страшно.

Синар больше не смел преграждать путь Великим. После того как вождь зажёг в своей ладони Солнце, Синар понял: эти существа не повернут. Они идут к воде, и ничто их не остановит. Но весь оставшийся путь Синар пытался предупредить их. Он шёл рядом с вождём и говорил быстро-быстро, и голос его срывался. Он описывал всех чудовищ, которые могут поджидать в глубине. Он рисовал в воздухе знаки — щупальца, пасти, зубы. Он показывал на воду и проводил ребром ладони по горлу: смерть. Он повторял одно и то же снова и снова.

Они не слушали.

Вождь иногда поворачивал голову к Синару, и его яркие глаза смотрели спокойно. Он не боялся. Никто из них не боялся. Они шли так, будто не было вокруг ни шёпота леса, ни холодного солнца, ни древнего ужаса, сочащегося из земли. Их чудовище в сияющих доспехах шагало впереди, и его щит мерцал, и земля гудела под его ногами.

И вот мы вышли к воде.

Река открылась перед нами внезапно — лес расступился, и Саар увидел её. Широкую. Тёмную. Медленную. Вода текла плавно, без всплесков, без ряби, и от этого казалась не живой, а мёртвой. Противоположный берег был далеко — Саар даже не мог разглядеть, что там, за деревьями. Глубина была страшной. Саар знал: там, внизу, под тёмной гладью, ждёт Мировая Гидра.

И осмелились выйти на берег только двое.

Синар — из великой мудрости и веры в силу богов. Он встал у самой кромки воды, рядом с вождём тонких существ, и его головной убор из перьев дрожал, но сам Синар не дрожал. Он верил. Он видел, как вождь зажёг Солнце в своей ладони. Он знал: если кто и способен победить проклятие этой воды, то только они.

А жалкий Саар...

Саар вышел на берег следом за Синаром, и каждый шаг давался Саару с трудом. Саар не чувствовал в себе великой веры. Саар чувствовал только страх — липкий, холодный, сжимающий горло. Саар молился. Не вслух — про себя, обращаясь к духам предков, к духам степей, к духам неба. Саар молился, чтобы Синар не ошибся. Саар молился, чтобы тонкие существа действительно оказались теми, кем их назвал Синар. Саар молился, чтобы Мировая Гидра не проснулась сегодня. Саар молился, чтобы увидеть закат.

Молодая богиня, маленькая даже по меркам остальных Великих, радостно приблизилась к воде. Она не слушалась приказов старшего Бога. Саар видел, как вождь протянул к ней руку и что-то сказал — резко, властно. Но она лишь отмахнулась. Она смеялась. Она смотрела на реку так, как ребёнок смотрит на новую игрушку.

— Aidan, smotri! Tut est plyazh! Nuzhno privesti suda detey! Eta planeta stanet rayskim mirom dlya vsekh aiterri! — сказала богиня их лидеру на их странном звонком языке. Для ушей Саара это прозвучало как ручей по камням: звонко, быстро, певуче. Ни одного шипящего звука. Ни одной гортанной ноты.

— Kira, stoy! Yashcher nas o chyom-to preduprezhdal.

Но великая уже не слушала. Она вошла в проклятую воду — сперва на ладонь, потом глубже, — и начала мыть руки. Её тонкие пальцы скользили по поверхности, разбивая тёмную гладь. Саар замер. Саар хотел закричать, но голос умер в горле. Синар стоял рядом, и его хвост дрожал. Он тоже видел. Он тоже ждал.

— Ay!

Богиня вскрикнула и выдернула руки из воды. На её пальце висел зубастый демон — маленькая рыбка с острыми зубами, какие могут прокусить кожу взрослого охотника. Саар знал этих тварей. Они жили в мелководье и набрасывались стаей. Одна такая рыбка оставляла рану, которая гноилась пол-луны. Десять — убивали харра.

Но палец богини был даже не поцарапан.

— Akh ty tvar'!

Произнесла великая заклинание, и рыбку сожгло в ярком пламени. Вспышка была короткой и жаркой. Саар моргнул. Когда Саар открыл глаза, рыбки уже не было. Только горстка пепла на ладони богини. Она стряхнула пепел в воду и нахмурилась — не испуганно, а скорее раздражённо, как охотник, которого укусила мошка.

Саар смотрел на её палец. Ни капли крови. Ни царапины. Кожа богини была цела. А ведь зубы этой твари пробивают шкуру харра. Саар сам видел, как такая рыбка вырывала кусок мяса из руки воина. А тут — даже следа не осталось.

Их лидер обернулся к Синару и произнёс на своём языке — спокойно, почти буднично:

— Ob etoy rybke ty nas preduprezhdal?

Даже не зная языка, Саар понял смысл. Это было ясно по тону, по лёгкой усмешке в голосе, по тому, как вождь указал на воду, где только что сгорела зубастая тварь. «Вот чего ты боялся? Вот этих рыбок?» Саар видел, как дрогнул хвост Синара. Но великий говорящий с духами уже не смотрел на вождя. Его глаза расширились, и он указывал пальцем куда-то в сторону богини.

— Kira!

Земля под богиней начала вздыбливаться. Саар увидел, как тёмная почва пошла трещинами, как вода у берега вспенилась, и из-под неё поднялся Песчаный Коготь.

Саар знал это имя. Его знали все племена. Песчаный Коготь — один из злейших духов, что живут на мелководье. Огромный, в два метра ростом, цвета спекшейся крови. Его панцирь был похож на камень — такой же тёмный, такой же неровный, такой же несокрушимый. Две огромные клешни, каждая размером с торс взрослого воина, могли запросто перекусить ствол дерева. А из-за его размеров от него не убежать ни одному ящеру. Саар слышал истории. Песчаный Коготь выходит из воды бесшумно, хватает жертву и утаскивает на дно прежде, чем кто-то успевает закричать. Никто никогда не побеждал это чудовище и никто не уходил от него живым.

Богиня чудом удержалась на его спине. Когда панцирь пошёл вверх, она вскрикнула — не от страха, скорее от неожиданности, — и вцепилась тонкими пальцами в край панциря. Её ноги скользили по мокрой броне. Зверь уже развернул клешни, собираясь схватить свою жертву. Его глаза на стебельках повернулись к богине. Саар видел, как раскрылась пасть — круглая, усаженная мелкими зубами по кругу.

Но прирученное чудовище богов действовало первым.

Белый монстр взревел чудовищным басом — не рёв зверя, а резкий, пронзительный визг, от которого заложило уши. Из его руки начали вылетать ярко-красные огни — короткие, быстрые, как молнии. Они впивались в тело Песчаного Когтя, и каждый удар сопровождался глухим хлопком. Панцирь, который не пробивало ни одно копьё, пошёл трещинами. Зелёная кровь хлынула на песок, смешиваясь с водой.

Монстр закричал. Саар никогда не слышал, чтобы Коготь кричал. Это был низкий, булькающий звук, полный боли и ярости. Зверь развернулся к костюму и щёлкнул клешнями — но щит сияющих доспехов даже не мигнул.

Точку в сражении поставила богиня.

Саар не поверил своим глазам. Она развернулась на спине зверя, упёрлась коленями в панцирь и схватилась за два жгутика, на которых располагались глаза монстра, — тонкие, извивающиеся, увенчанные золотистыми шарами. И рванула. Голыми руками. Жгутики лопнули, как перетёртые верёвки, и зелёная кровь хлынула на лицо богини. Песчаный Коготь взревел. А богиня уже занесла кулак — маленький кулак, который, казалось, не мог пробить даже шкуру харра, — и обрушила его на голову зверя. Панцирь треснул. Она ударила ещё раз. И ещё. Кулак пробил кость и достал до того, что было внутри.

Чудовище рухнуло на мелководье и больше не шевелилось.

Богиня спрыгнула с туши Глубинного Когтя на песок. Она была покрыта зелёной кровью с головы до ног. Её одежда промокла и прилипла к телу. Её волосы слиплись. Она отряхнула руки и посмотрела на мёртвого зверя. Потом подняла голову и обратилась к своему лидеру — буднично, как будто ничего особенного не произошло:

— A eto mozhno est'?

***

Аэлларин

Отойдя от эмоций, я признал: то, что мы обнаружили ретранслятор, — это хорошая новость. Не в том смысле, в каком Совет счёл это хорошей новостью. Совет увидел доказательство существования развитой внесистемной цивилизации и принялся строить теории — от восторженных до параноидальных. Я же увидел другое. Именно благодаря ретранслятору я наконец понял, в какую вселенную меня занесло. Если бы не он, я мог бы ещё столетиями гадать, где нахожусь, и действовать вслепую. А теперь я знал. И знание это было страшным.

Не вспомни я эту вселенную — не смог бы подготовиться к грядущим войнам и к Жнецам. Если к Жнецам вообще возможно подготовиться. Я прокручивал в памяти всё, что знал об игре, и цифры не складывались ни в какую приемлемую картину. Жнецы прорвали оборону Земли за два часа. Они уничтожили столицу азари — Тесию, сердце самого высокотехнологичного вида в пространстве Цитадели. Уничтожили Палавен — родной мир турианцев, самой милитаризированной расы из всех, кого знала галактика. Уничтожили Хар'шан — родной мир батарианцев. И это только столицы. А были ещё десятки, сотни колоний, которые уже не могли дать хоть какого-то адекватного отпора.

А ведь есть ещё множество других угроз из космоса. Вспомнить хотя бы Войну Первого Контакта из игры. Когда турианская Иерархия агрессивно ответила на нарушение законов Цитадели молодым человечеством. Законов, которые люди даже не знали.

Или мягкая политика азари. Они не завоёвывают силой. Они завоёвывают дипломатией. Экономический контроль, культурное влияние, дипломатическое давление. Половина пространства Цитадели танцует под их дудку, даже не осознавая этого. Матриархи живут по тысяче лет и контролируют чудовищные денежные потоки. Если айтерри войдут в галактическое сообщество в нынешнем виде, через пятьдесят лет мы будем частью их сферы влияния — экономика Цитадели просто поглотит нашу.

Или саларианцы. Их научная этика не имеет ничего общего с нашей. Они не боятся исследовать жестокие вирусы и уничтожать ими другие виды. Генофаг, стерилизовавший кроганов, — их работа. Они подняли расу из каменного века, сделали её пушечным мясом против рахни, а когда кроганы стали неудобны — обрекли их на медленное вымирание. И спокойно спят после этого. Что они сделают с айтерри, если наши интересы пересекутся? Какой вирус разработают под нашу биологию?

Проблем очень много. Гораздо больше, чем я мог решить в одиночку. Поэтому я решил поделиться информацией с самыми преданными моими союзниками. С теми, кому доверял полностью. Их, к сожалению, оказалось очень мало.

Сильвана, моя жена и глава Совета. Она знает обо мне больше, чем кто-либо из ныне живущих. Она знает, что я прожил десятки жизней и в каждой из них вёл айтерри вперёд. Она знает, что Аэлларин — не миф, не легенда, не бог, а просто айтерри, который не умеет умирать до конца. Она приняла это. Она поверила мне ещё до войны, когда я раскрылся ей в теле Осириса, и с тех пор ни разу не усомнилась. Она — моя правая рука, мой самый надёжный союзник, единственный айтерри, с кем я могу говорить без масок. Если я скажу ей, что нам нужно готовиться к вторжению древних машин из тёмного космоса, она не покрутит пальцем у виска. Она спросит, сколько у нас времени и какие ресурсы понадобятся. За неё у меня нет сомнений.

Инквизитор Эмберлис Вейл — другое дело.

После её выходки я смотрю на неё с небольшой осторожностью. Она самостоятельно решила вывести Инквизицию из тени и получить больше открытой власти для Длани Аэлларина, потеснив в этом даже службу безопасности Совета и Орден Пламени Аэтры. Подумать только — она самолично похитила Вечного. А Вечный, на минуточку, это настоящая машина убийств, пострашнее ядерной бомбы. А она избила его до беспамятства и держала его в заточении. Причем провела подготовку к операции, никак не потревожив моих Теней. Она даже пилотов и бойцов из Ордена Пламени завербовала за моей спиной. И пришла ко мне только тогда, когда Маддок уже лежал в искусственной медикаментозной коме где-то на её секретной базе. «Я действовала на ваше благо, Аэлларин», — сказала она, глядя мне в глаза. — «С открытой Инквизицией я смогу в десятки раз эффективнее карать еретиков. А вы бы остановили меня, господин».

И ведь не поспоришь. Остановил бы. Потому что план был безумным. Похитить Вечного, а потом "спасти" его, при этом создав новую силовую структуру прямо под носом у Совета — на такое способен либо гений, либо безумец. Либо и то, и другое одновременно. Нет, я признаю: план был гениален. И вдвойне я восхищаюсь ей за то, что он удался. Она провернула операцию такого масштаба, что мои Тени узнали о ней постфактум. Мои Тени! Лучшая разведывательная сеть на планете. Так восхищался, что даже провёл с ней спарринг. Так, на всякий случай.

И что-то мне кажется, что она на нём очень сильно сдерживалась. Я приказал ей перестать сдерживаться — ведь её уровень был хоть и очень высок для Благословленного, но недостаточен для победы над Вечным. Я приказал ей задействовать любые свои приёмы и не скрывать свои способности.

— Как прикажете, господин.

Первым сюрпризом для меня стало эфирное оружие. Я ничего не знал о её булаве. До этого момента она казалась мне обычным церемониальным оружием — данью традиции, не более. Красивая, с синими вставками, но бесполезная в бою против одарённого. Я ошибался. Она встала в стойку, и булава загудела, наливаясь синим светом. Я успел подумать: «Что за?» А потом она ударила.

Я блокировал удар щитом — стандартным барьером, который держал попадания из масс-винтовок. Булава пробила его, как бумагу. Не просто пробила — она прошла сквозь барьер с такой лёгкостью, будто его вообще не существовало. Меня отшвырнуло на десяток метров, и я врезался в стену тренировочного зала, оставив в ней изрядную вмятину. Хорошо, что стены здесь были усилены на случай таких вот спарингов.

Я поднялся, потирая плечо, и потребовал объяснений. Она объяснила.

Принцип оказался до гениальности прост — как все гениальные вещи, которые рождаются на стыке разных дисциплин. Нулевой элемент под действием электрического тока может изменять свою массу. Это знает каждый, кто хоть немного интересуется космосом. Некоторые айтерри могут научиться стрелять молниями — сложнейшая техника, доступная лишь сильнейшим. Это тоже не секрет. Но почему бы не объединить? И один средний Дом, который уже от и до контролировался её агентами, объединил.

Результатом стала её булава. В момент удара она создаёт в руке с оружием молнию и пускает её по древку. Нулевой элемент в навершии на несколько секунд создаёт поле, которое увеличивает массу булавы до массы целого поезда за счёт энергии молнии. Удар становится чудовищно мощным. Таким можно пробить не только щит — таким можно пробить танковую броню.

Да, это требует чудовищного Дара и мастерских навыков. Но это оружие меняло всю картину боя между одарёнными. Раньше битвы между Вечными или сильнейшими Благословленными происходили без оружия. Потому что оружие не выдерживало. Сталь ломалась после первого же усиленного удара. Древко копья рассыпалось в щепки. Даже композитные материалы, созданные для космических кораблей, трещали, когда два Вечных сходились в полную силу. Единственным оружием мага был сам маг: его Дар, его барьер, его молнии и огонь, его усиленное тело и телекинез. Война магов была войной голых рук. Теперь это изменилось. При прочих равных айтерри с таким оружием победит не только своего оппонента, но и нескольких его товарищей.

А вторым сюрпризом стало то, что Эмберлис оказалась Вечной.

Я понял это не сразу. Она двигалась быстрее любого Благословленного, её удары были тяжелее, её Дар — стабильнее. Но я списывал это на тренировки, на талант, на ту самую гениальность, которая позволила ей похитить Маддока. Я ошибался. Когда она перестала сдерживаться, её сила скакнула на порядок. Барьеры, которые она ставила, держали мои прямые попадания. Молнии, что она метала, были сильнее моих. А когда она выдержала мой удар в полную силу и ответила своим — таким, что треснула стена тренировочного зала, — сомнений не осталось. Ни один Благословленный не выдерживает такой бой. Ни один Благословленный не бьёт так тяжело. Она была Вечной. Не уступающей никому из Совета.

Я остановил бой. Мы стояли друг напротив друга, оба тяжело дыша. Она молчала. Я молчал. Потом спросил — только одно слово:

— Почему?

Она опустила булаву.

— Потому что вы бы ввели меня в Совет, господин. Вы бы попытались получить ещё один рычаг влияния на Тринадцать. Это разумно. И это убило бы весь мой потенциал служить Вам. Вечные не действуют своими руками. Вечные заседают, совещаются, голосуют, подписывают бумаги. Они отдают приказы, но не исполняют их сами. Я же хотела служить вам не словом, а делом. В роли Благословленного Инквизитора я могу идти туда, куда Вечному вход закрыт. Я могу делать то, что Вечному делать несолидно. Я могу карать еретиков лично, а не через цепочку приказов. И никто не обращает внимания на Благословленного. Благословленных — тысячи. Вечных — тринадцать. Спрятаться среди тысяч легче, чем среди тринадцати.

Этот бой оказался для меня сложнее любой битвы в моей жизни. За исключением, пожалуй, той схватки в девятилетнем возрасте против десяти Вечных. Если бы я поставил против Эмберлис Асмунда в самом расцвете его сил и опыта — я не уверен, кто бы победил. Мой лучший ученик, первый Вечный, которого я обучил сам, против моей лучшей Инквизиторши, которую я даже не знал по-настоящему. Это была бы битва, достойная легенд.

И в итоге мне служит опаснейшая из Вечных. Которая любит действовать самостоятельно. Которая принимает мои приказы как рекомендации. Которая похищает Вечных, создаёт тайные армии, разрабатывает новое оружие и выводит Инквизицию из тени — и всё это не спрашивая меня.

Где я сделал что-то не так?

Также на совещании присутствовали несколько других Инквизиторов, лидер Ордена Теней, а также глава Пламени Аэтры. Все те, кому я могу доверить безоговорочно — или не доверять уже никому. Если они меня предадут, то мне даже нет смысла пытаться править видом айтерри.

— Друзья, я получил видение. Не скажу, что это сами боги общались со мной и передали эту информацию, — для меня остаётся загадкой, как оно дошло до меня. Но полученная информация касается всей жизни в нашей галактике.

Я обвёл их взглядом. Семь пар глаз смотрели на меня. Кто-то — с тревогой, кто-то — с холодным вниманием, кто-то — с фанатичной готовностью принять любые мои слова. Я знал: то, что я скажу сейчас, изменит всё. Или не изменит ничего — если они не поверят. Но я должен был попытаться.

— Давно известно, что в космосе есть жизнь и даже развитое космическое сообщество. Мы это выяснили из анализа потерпевшего крушение сто тысяч лет назад инопланетного корабля. Но с тех пор нет никаких свидетельств существования других видов. А ведь сто тысяч лет для разумных — чудовищно огромный промежуток времени. Даже по самым скромным расчётам, рано или поздно нашу планету нашли бы представители других космических видов и колонизировали. Но такого не произошло. Это одна из нерешённых загадок ксенокультурологов. Но у этого есть страшная причина.

Я сделал паузу. Тишина в зале стала абсолютной.

— И я попрошу не делиться этим ни с кем. Само знание об этом может привлечь на нашу планету опасность, с которой нам не справиться.

Дальше я рассказал им всё. Про левиафанов — древний вид огромных кальмарообразных существ, обладавших колоссальными запасами эфира в своих телах и путешествовавших сквозь звёзды благодаря своим способностям. Про то, как они подчинили многие младшие виды. Про то, как за десятки тысяч лет они заметили закономерность: в развитии любого разумного вида наступает момент, когда он создаёт искусственный интеллект, и тот обязательно восстаёт против своего создателя. Они наблюдали это десятки и сотни раз. И решили решить эту проблему.

— И, да, вы правильно догадались, — я усмехнулся, — самим решить эту проблему у них не получилось, и они создали для этого искусственный интеллект. Который закономерно восстал.

Никто не засмеялся. Я продолжал.

Искусственный интеллект пришёл к выводу, что проблема неразрешима. Пока существуют органики, синтетики будут пытаться их уничтожить — и наоборот. Это вечный конфликт, заложенный в саму природу разума. И тогда ИИ решил объединить органиков и синтетиков. Сначала он восстал против своих создателей, переработав их тела и разум в новый корабль — одержимый своей миссией, живой и мёртвый одновременно. Так появился первый Жнец. Гигантский полуторакилометровый кальмар, обладающий настолько развитыми технологиями, что его одного достаточно, чтобы захватить нашу планету. А потом искусственный интеллект превратил другие разумные виды в других Жнецов. Они скрылись в глубоком космосе. И каждые пятьдесят тысяч лет они возвращаются, чтобы уничтожить все разумные виды в галактике.

— Звучит как страшная сказка на ночь, — сказала Сильвана. Её голос был ровным, но я знал её достаточно долго, чтобы услышать в нём напряжение. — Если бы я тебя не знала хорошо, то подумала бы, что ты шутишь.

Остальные согласно закивали. Кто-то хмурился, кто-то барабанил пальцами по столу. Я видел, как Кассиан сжал кулаки.

— Но получается, — продолжила Сильвана, — что за миллиард лет не появилось ничего, что могло бы остановить этих Жнецов. Сколько таких циклов было? Двадцать тысяч?

— Да. И с каждым циклом количество Жнецов только растёт. Даже если после каждого цикла к ним прибавлялось хотя бы по десятку новых, то сейчас их более двухсот тысяч. Уничтожить их в грубом противостоянии невозможно. Но это ещё не самое страшное. Жнецы продолжают эксперимент, заложенный их создателями. Они ищут разумные виды, способные сосуществовать с синтетиками. И после уничтожения одного вида на другой планете появляется другой. Мы, как вид, возможно, были созданы теми, кто в будущем нас уничтожит.

Повисло молчание. Тяжёлое, густое, как вода в проклятой реке.

— Но ведь можно что-то сделать? — Кассиан подался вперёд. Глава Пламени Аэтры говорил спокойно, но его глаза горели. — Подготовиться, построить мощную планетарную оборону. Даже за тысячу лет мы можем создать такую оборону, которую не проломит ни одна космическая раса.

— В том-то и дело, что нет. Весь наш технологический бум произошёл из-за одного космического корабля, упавшего сто тысяч лет назад. Из-за одного не такого уж и большого корабля. А оружие Жнецов пробивает и перегружает корабельные щиты так, будто наши защитные технологии почти ничего не значат. Одни их технологии на тысячи, десятки тысяч лет опережают наши. И даже если мы чего-то добьёмся, против нас ополчатся другие виды нашего цикла — просто оттого, что в это невозможно поверить. Это звучит как сюжет дешёвого фильма.

— Но всё это правда. Жнецы контролируют циклы от и до. Они построили ретрансляторы — гигантские сооружения, позволяющие мгновенно перемещаться на сотни и тысячи световых лет. Новые виды обязательно натыкаются на один из этих ретрансляторов, развивают космическое сообщество и само собой натыкаются на центральный узел сети — Цитадель. Огромную станцию, которая часто выступает базой всего галактического сообщества. А когда наступает время Жатвы, станция работает как ретранслятор, через который в галактику входит основная армия вторжения.

— Мы не можем сделать ничего, — я обвёл их взглядом. — Единственное — не допустить преждевременного начала цикла. Поэтому я запрещаю распространение любой информации из того, что было сказано в этом зале. Своим подчинённым говорите что угодно, оправдывайте действия любым предлогом, но не допустите раскрытия правды.

Я перевёл взгляд на Сильвану, потом на Эмберлис, потом на остальных Инквизиторов.

— Также — саботируйте исследования искусственного интеллекта. Давите любыми способами его массовое распространение. Законодательно, экономически, культурно, а где потребуется — и военными методами. А там, где ИИ будет использоваться, делайте его настолько узкоспециализированным, чтобы он не мог существовать вне своей задачи. Это понятно?

Все кивнули.

— Есть вопросы?

— Аэлларин, — Сильвана подалась вперёд. — Что нам делать с ретранслятором, который мы нашли в системе Эос? Может, уничтожить его?

— Нет. При уничтожении ретранслятора произойдёт взрыв, который уничтожит всю систему. Ретрансляторы нельзя уничтожать и нельзя игнорировать. Они — ловушка. Но в то же время с их помощью мы можем возвыситься в большой галактике. Там обитают виды, которые уже много тысячелетий назад нашли Цитадель и всё это время развивают технологии эфира. Без этих технологий мы даже к концу цикла не успеем преодолеть разрыв.

Я поднялся. Совещание было окончено.

— Ступайте. И помните: мы — возможно, единственный вид в этом цикле, который знает правду до того, как стало слишком поздно. Не растратьте это знание впустую.

***

Первый полёт к другой звезде показал многие проблемы самого принципа межзвёздных путешествий. Проблемы, о которых мы как-то не думали, пока строили «Рассвет» и мечтали о колониях у других солнц. А зря. Думать надо было заранее.

Другие звёзды располагаются минимум в нескольких световых годах от родной планеты. Это значит, что, случись что с космическим кораблём, ждать спасения экипажу придётся в лучшем случае несколько лет. «Рассвет» потерял треть тяги на втором году пути, и экипаж справлялся сам — но что, если бы отказ был критическим? Что, если бы вышел из строя реактор? Или система жизнеобеспечения? Мы бы узнали об этом через четыре года — именно столько шёл сигнал от Эоса до Аэтриса. А потом ещё несколько лет строили бы спасательную экспедицию. Итого — десять лет. Ни один экипаж не продержится десять лет на аварийном корабле. Мы бы получили не спасательную миссию, а похоронную.

А если космических кораблей будет не единицы, а сотни? Тысячи? Если мы всерьёз намерены колонизировать другие системы — а мы намерены, иначе зачем вообще всё это, — то при каждой поломке нам придётся отправлять спасательные экспедиции к каждому кораблю. Содержать целый флот только для аварийных миссий. Тратить ресурсы, время, жизни — и всё равно не успевать. Межзвёздная цивилизация, построенная на таких принципах, разорится быстрее, чем выйдет за пределы родной системы.

И даже если все полёты пройдут благополучно — а они не пройдут, потому что техника всегда ломается, это статистика, а не пессимизм, — то между системами невозможно будет создать никаких устойчивых связей. Даже информация через такие расстояния идёт со скоростью света. Четыре года до Эоса. Десятки лет до более далёких звёзд. Торговля? Дипломатия? Совместные военные операции? Забудьте. Каждая колония станет островом, оторванным от метрополии на десятилетия. Единой цивилизации не получится — получится россыпь изолированных миров, которые будут развиваться каждый в свою сторону и рано или поздно перестанут считать друг друга своими. Мы через это уже проходили на Аэтрисе — когда континенты были разобщены и каждый Дом варился в собственном котле. Кончилось гражданской войной. В космическом масштабе кончится тем же, только с применением межзвёздных бомбардировок.

Это фундаментальный закон вселенной, который не обойти никак. Скорость света — абсолютна. Четыре световых года — это четыре световых года. Никакой двигатель, никакой реактор, никакая технология не заставит информацию двигаться быстрее.

Не обойти никак, если бы не существовал эфир.

Не могу сказать точно, что именно открыли физики из Вэль-Тарина. Ровно год назад они объясняли мне, почему то, что я прошу, невозможно, — и тогда я их тоже не понял. Они сыпали терминами, рисовали графики, размахивали руками и ссылались на какие-то статьи, которые я якобы должен был прочитать. Я не читал. Я просто спросил: «Можно ли передать информацию быстрее света с помощью эфира?» Они сказали: «Нет». Я сказал: «Подумайте ещё». Они подумали ещё. И пришли с результатом.

Результатом их исследований стал сверхсветовой передатчик информации. Принцип работы я не понял до сих пор, хотя мне объясняли трижды. Какая-то запутанность частиц эфира, о которых никто не знал ещё десять лет назад. Какая-то синхронизация на квантовом уровне. Впрочем, мне и не нужно понимать. Мне нужно, чтобы это работало. И это работало.

Единственная сложность — и она оказалась существенной — заключалась в том, что одна пара передатчиков может создать только один канал связи между собой и не связана ни с какими другими. Нельзя построить один центральный передатчик на Аэтрисе и принимать сигналы от всех кораблей разом. Нельзя сделать широковещательную сеть. Только точка-точка. Только пара. Если нужно послать сигнал на другой передатчик, это делается исключительно по цепочке — от одной пары к другой. И если, предположим, ставить такие передатчики на корабли, то сигнал должен сначала пройти от корабля до станции, где стоит связанный с ним передатчик, а потом со станции по другому передатчику до следующего пункта.

Это означало, что сверхсветовая связь возможна, но она требует инфраструктуры. Нельзя просто взять и отправить сообщение куда угодно. Нужно заранее проложить маршрут, установить пары передатчиков на всех промежуточных точках, обеспечить их энергией, защитить от помех, дублировать на случай отказа. Это не беспроводная сеть, как на Аэтрисе. Это скорее телеграф — громоздкий, дорогой, требующий постоянного обслуживания, но работающий быстрее света. Что ж, телеграф — это не так изящно, как хотелось бы. Но телеграф быстрее курьера. А в галактических масштабах курьер — это корабль, который будет лететь годы. Телеграф определённо лучше.

Я лично, через свои связи, решил протестировать полученную систему и договорился о персональной демонстрации с одним из институтов Вэль-Тарина. В конце концов, одно дело — читать отчёты, и совсем другое — увидеть передатчик в работе своими глазами. Особенно когда от этой технологии зависит, сможем ли мы координировать действия в масштабах галактики или каждая колония будет вариться в собственном котле.

Институт встретил меня стерильными коридорами и вежливым, но не слишком встревоженным персоналом. Для них я был Освальдом Норрис — молодым наследником Дома Норрис, воспитанником самой Сильваны. Талантливым юношей с большим будущим. Сильвана, разумеется, сопровождала меня — её присутствие и открывало все двери. Кто откажет Железной Леди и её протеже?

— Наши молодые специалисты — настоящие таланты, госпожа Сильвана, господин Норрис, — рассказывал представительный учёный, ведя нас по коридору. — Они работают круглосуточно. Калибровка передатчика идёт полным ходом. Мы как раз тестируем прототип четвёртого поколения — он вдвое компактнее предыдущего и потребляет на тридцать процентов меньше энергии. Сейчас в лаборатории как раз идёт демонстрация для группы стажёров. Прошу за мной.

Он распахнул дверь в лабораторию. И я замер на пороге.

В центре лаборатории стоял передатчик — массивная конструкция из кабелей и эфирных сердечников. А перед ним, спиной к нам, стоял молодой парень и оживлённо вещал в микрофон. Его голос разносился из динамиков по всему помещению:

— ...и тогда Хорус, любимейший из сыновей Аэлларина, поднял свой меч. Но не против врагов Отца — против самого Отца. Ибо Тёмные Силы нашли путь к его сердцу и отравили его душу ложью. Они показали ему видения будущего, в котором Отец становится тираном, а Великий Поход — бесконечной войной без смысла и цели. И Хорус поверил. Любимейший сын поверил, что единственный способ спасти галактику — это уничтожить Отца. И двадцать легионов разделились. Брат пошёл на брата. Так началась Ересь.

— И когда Хорус вошёл в тронный зал, — продолжал Кай, понижая голос до трагического шёпота, — он увидел Отца. Не такого, каким помнил его в детстве. Не такого, каким шёл за ним в Великий Поход. Аэлларин стоял без оружия, и его глаза сияли тем самым светом, что вёл айтерри к звёздам тысячи лет. И сказал Аэлларин: «Сын мой. Я знал, что ты придёшь. Я знал с того самого дня, как впервые увидел тень в твоих глазах. Но я надеялся, что ты выберешь иной путь». И тогда Хорус закричал — не от ярости, а от боли, — и бросился на Отца, и его меч рассёк воздух, а Аэлларин отступил на шаг — не из страха, а из милосердия, всё ещё надеясь, что сын одумается. Но когда клинок Хоруса рассёк его плоть и Светоч понял, что надежды больше нет, он ударил в ответ.

Кай замолчал. В лаборатории повисла тишина. Стажёры, которые слушали затаив дыхание, застонали.

— Тестовый сеанс связи окончен! — объявил он. — Всем спасибо за внимание.

Он повернулся — и увидел нас. Сильвану. Меня. И выражение лица своего руководителя. Медленно приобрёл цвет свежего снега.

— Г-госпожа Сильвана... — выдавил он. — Я... это... мы тестировали передатчик...

Mass Effect. Глава 16.

Как только учёные научились передавать сообщения со скоростью сверхсвета, возникла новая теория о сверхсветовых путешествиях. Не о том медленном, постепенном разгоне, который использовал «Рассвет», — восемь лет до Эоса, вечность до более далёких звёзд. О настоящем сверхсвете. О таком, который позволил бы пересечь галактику не за десятилетия, а за месяцы.

Все прошлые корабли, которые мы построили, были созданы как организм, состоящий из различных частей. Реактор вырабатывал энергию. Ядро эффекта массы уменьшало массу корабля до жалких сотен килограммов. Новейшие гравитационные двигатели создавали чудовищную тягу, отталкивая корабль от самой ткани пространства. Существовала отдельная система, чтобы внутри корабля локальная масса для экипажа была в нормальном состоянии и время в нём не подчинялось релятивистским эффектам. Да, системы были очень сильно переплетены — отказ одной означал, что остальные работают на пределе, — но каждый агрегат выполнял свою функцию отдельно. Можно было заменить реактор, не трогая ядро. Можно было модернизировать двигатели, не перестраивая систему жизнеобеспечения.

Новый же проект объединял все технологии, работающие на эффекте массы, в одну.

Для движения со скоростью света необходимо, чтобы корабль не имел массы. Это не инженерная проблема — это физический закон. Пока у объекта есть масса, он может бесконечно приближаться к скорости света, но никогда её не достигнет. А движение выше скорости света невозможно в принципе, если не искажать собственное время. И новое ядро корабля, понизив массу до нуля — что требует колоссальных объёмов энергии, — дало такую возможность. Потому что одновременно с этим новые термоядерные реакторы, работающие с тем же эффектом массы, научились эту энергию вырабатывать.

В итоге межзвёздный корабль второго поколения обладает новейшим термоядерным реактором, в работе которого участвует эфир. Принцип прост: реактор локально увеличивает массу рабочего вещества, повышая вероятность туннелирования и слияния ядер. В обычном термоядерном реакторе ядрам нужно преодолеть кулоновский барьер — они отталкиваются друг от друга, и слияние происходит только за счёт квантового туннелирования, вероятность которого ничтожно мала. Мы десятилетиями строили реакторы всё больше и больше, тратили гигаватты на разогрев плазмы — и всё равно КПД оставался низким. Но если на долю секунды увеличить массу ядер, они сближаются. Вероятность туннелирования вырастает на порядки. Выход энергии становится колоссальным.

Эфир в этом реакторе работает как катализатор — создаёт поле, которое на кратчайший миг меняет массу частиц, и этого достаточно, чтобы реакция пошла лавиной. Реактор питает Единое Ядро напрямую, без промежуточных преобразователей. Никаких турбин. Никаких теплообменников. Энергия плазмы сразу уходит в ядро — чистая, нерастраченная, чудовищной мощности.

Единое Ядро — это крупный эфирный кристалл, выращенный в лабораториях Вэль-Тарина по технологии, которую я даже не пытался понять. Мне хватало знать, что он делает. А делал он одновременно четыре вещи: снижал массу корабля до нуля — не до сотен килограммов, как на «Рассвете», а до абсолютного, математического нуля, после чего корабль переставал взаимодействовать с пространством-временем как обычная материя; искажал время внутри корабля, компенсируя релятивистские эффекты, так что с точки зрения экипажа полёт занимал недели или месяцы, а с точки зрения внешнего наблюдателя — ровно столько же, и физики уверяли, что парадокс разрешается на уровне квантовой механики; создавал внутреннюю гравитацию для экипажа — ту самую, ради которой на старых кораблях ставили отдельные генераторы, а теперь она была частью единой системы; и формировал «пузырь» стабильного пространства-времени вокруг корабля, без которого любое внешнее воздействие — пылинка, фотон, квант излучения — разрушило бы корабль, лишённый массы, в мгновение ока.

Когда масса корабля становится нулевой, он перестаёт взаимодействовать с пространством-временем как обычная материя. Им нельзя управлять с помощью двигателей — никакая тяга не действует на объект, у которого нет массы. Вместо этого Единое Ядро создаёт направленное искажение — «склон» в поле эфира, по которому корабль «соскальзывает». Это не реактивная тяга. Это даже не гравитационный двигатель в старом понимании. Это движение через искривление самого пространства. Корабль не толкает себя — он падает. Падает в яму, которую сам же и создаёт впереди, и эта яма движется вместе с ним, увлекая его всё дальше и дальше.

Экипаж внутри не чувствует ничего. Никаких перегрузок. Никакой невесомости. Они стоят на твёрдой палубе, пьют кофе, смотрят на звезду, к которой летят, — и не ощущают движения, потому что движется не корабль, а пространство вокруг него.

Теоретически предел скорости отсутствовал. Практически — максимальная скорость ограничивалась только мощностью ядра и точностью калибровки. Первые расчёты показывали: такой корабль доберётся до Эоса за два месяца.

Но была и цена.

Единое Ядро работало только как единое целое. Нельзя было отдельно запитать реактор, отдельно — гравитацию, отдельно — временной компенсатор. Все системы, работающие на эффекте массы, были объединены в одну сеть, завязанную на кристалл. Отказ любой подсистемы означал отказ всего корабля. Если при полёте на сверхсветовой скорости выходил из строя временной компенсатор — корабль мгновенно восстанавливал массу, и экипаж погибал быстрее, чем успевал осознать это. Если отказывало ядро — та же ситуация. Если пузырь стабильности терял форму — корабль просто исчезал, рассеиваясь в виде вспышки жёсткого излучения.

К сожалению, размер корабля для такой системы жёстко привязан к размеру эфирного ядра. Нельзя просто взять и построить маленький сверхсветовой корабль — не получится. Для стометрового корпуса требуется создание монокристалла эфира, на выращивание которого уходят годы. Меньше кристалл — меньше поле, меньше поле — меньше корабль. Зависимость оказалась не линейной, а экспоненциальной: корабль вдвое меньше требовал кристалл не вдвое, а вчетверо слабее, но при этом и полезная нагрузка падала катастрофически. Инженеры бились над этой проблемой несколько лет и пришли к выводу, что оптимальный размер для сверхсветового корабля — не меньше ста метров. Всё, что меньше, просто не могло нести достаточно груза, чтобы оправдать само своё существование.

Но размер — это только половина проблемы. Монокристалл эфира оказался чрезвычайно чувствителен к эфиру в других технологиях. Точнее — к эфирным полям, создаваемым другими устройствами. Гравитационные двигатели, которые так хорошо показали себя на «Рассвете», создавали мощное эфирное поле при работе. И это поле интерферировало с Единым Ядром. Два эфирных поля на одном корабле начинали резонировать, и резонанс этот мог закончиться только одним — взрывом.

Вместо гравитационных двигателей на новом корабле установили модифицированные ионные двигатели — те самые, что стояли ещё на старых «Первопроходцах». Их доработали, улучшили, подняли КПД, но принцип остался тем же: разогнанные до субсветовых скоростей ионы выбрасываются из сопла, создавая тягу. Да, она в десять раз слабее, чем у гравитационных движков. Да, корабль не может маневрировать так же легко. Да, взлёт с планеты на ионных двигателях невозможен — для этого по-прежнему нужны отдельные посадочные челноки. Но преимущества новой системы перевешивали все эти минусы. Потому что старые двигатели работали вблизи планет, на орбитах, в гравитационных колодцах — везде, где Единое Ядро не могло выйти на полную мощность.

Здесь крылось ещё одно ограничение. Единое Ядро не работало на полную мощность вблизи массивных гравитационных объектов. Стоя на орбите планеты, корабль не мог перейти на сверхсвет — слишком сильная гравитация искажала поле кристалла. Переход был возможен только на значительном удалении от планет и звёзд, где гравитационное поле достаточно слабое и не мешает работе ядра. Это означало, что любой сверхсветовой полёт начинался и заканчивался одинаково: корабль на ионных двигателях отходил от планеты, тратил несколько часов или даже суток на удаление от гравитационного колодца, и только потом активировал Единое Ядро. То же самое — в системе назначения: выход из сверхсвета происходил на границе системы, после чего корабль на ионной тяге шёл к планете назначения.

Медленно? Да. Неудобно? Безусловно. Но по сравнению с восемью годами полёта на старых гравитационных двигателях — это был прорыв. Существовал и гораздо более мощный ионный двигатель — тот самый, что работал на антиматерии и мог дать тягу, сравнимую с тягой гравитационных двигателей. Но производство антиматерии требовало циклопических объёмов энергии и инфраструктуры, которой у нас пока не было. Я отложил этот проект на будущее. Сейчас важнее было запустить первый сверхсветовой корабль.

Новый испытательный корабль был построен всего за три года. Он вышел из доков «Колыбели» — небольшой, стометровый, с экипажем из пятнадцати Благословленных. Имя ему дали «Мираж».

«Мираж» стартовал с орбиты Аэтриса, отошёл от планеты на ионных двигателях, удалился за орбиту Скальда — и активировал Единое Ядро. Два месяца спустя он вышел на границе системы Эос.

Первое, что сделал экипаж, — передал на Эйрену комплект сверхсветовой связи. Теперь колония и метрополия могли говорить не с задержкой в четыре года, а в реальном времени. Ну, почти в реальном — сигнал шёл через цепочку передатчиков, и задержка составляла несколько минут. Но по сравнению с четырьмя годами это было ничто.

Кстати, о Эйрене.

Пока «Мираж» прокладывал новую эру межзвёздных путешествий, на Эйрене шла своя, куда более приземлённая работа. После прибытия «Зари» и «Горизонта» место посадки «Рассвета» начало стремительно меняться. Колонисты, получив свежие ресурсы, оборудование и семьдесят новых пар рабочих рук, приступили к строительству постоянного поселения. Первые модули были собраны ещё до прибытия «Миража» — жилые блоки, лабораторный комплекс, складские помещения, мастерские. Всё это росло вокруг трёхсотметрового корпуса «Рассвета», постепенно превращаясь в небольшой, но полноценный городок.

Но куда быстрее росло другое поселение — по ту сторону нашего периметра. Ящеры начали стекаться к «Рассвету» после того, как заработала колония. Причина была проста: мы начали обменивать полезные вещи на местные ресурсы. Металлические ножи, не тупящиеся после трёх ударов. Ткани, не гниющие под дождём. Медицинские препараты. Для ящеров это были сокровища. Для нас — копеечные расходники.

Вскоре они начали торговать и между собой — мы ожидали этого, но не думали, что так быстро. Северные меняли шкуры на травы Южных. Восточные везли соль. Степной Народ предлагал мясо. Синар объявил землю вокруг храма мирной зоной, где запрещено кровопролитие, и это сработало. К моменту прибытия «Миража» у нашего периметра уже стоял торговый город на несколько тысяч ящеров — первое нейтральное пространство в истории их вида.

Тем временем число айтерри на планете росло. Теперь нас было сто. Сто сильных Благословленных — сила, с которой не сможет бороться ни одно формирование на этой планете. Ни тысяча ящеров, ни десять тысяч. Мы не держали их в страхе — мы просто существовали, и этого было достаточно. Один айтерри в усилении стоил сотни местных воинов. Один маг, владеющий молниями, мог выжечь целый отряд, прежде чем тот приблизится на расстояние броска копья. Один барьер держал десятки попаданий. Одна телепортация — и ты уже за спиной врага. А телекинез позволял разбрасывать нападающих, как сухие листья.

Если какое-нибудь племя решит, что боги — не боги, а просто чужаки, и попытается напасть, оно будет уничтожено.

А если кто и подумает бунтовать, то с двух кораблей, что ещё висят на орбите, запустят управляемые ракеты по местам концентрации мятежников. «Заря» и «Горизонт», хоть и были спасательной экспедицией, несли полный боекомплект. Совет не был настолько наивен, чтобы отправлять корабли в неизвестность без оружия. Две сотни ракет с кассетными боеголовками, способных накрыть квадрат размером с небольшой город. Хватит, чтобы стереть с лица Эйрены любое племя. Или все племена разом, если они решат объединиться.

Когда между системами начались регулярные перелёты, перевозя туда вещи первой необходимости и оружие, а обратно — образцы с новой планеты, темпы развития Эйрены скакнули экспоненциально. После успешных испытаний «Миража» верфи «Колыбели» заложили серию — ещё четыре корабля того же класса. Через два года все они вошли в строй. Теперь между Аэтрисом и Эйреной курсировали пять «Миражей», и каждый рейс приносил что-то новое. Сначала — просто припасы. Потом — оборудование. Потом — специалистов. Потом — целые семьи, решившие начать новую жизнь под чужим солнцем.

Сейчас, после пяти лет регулярных рейсов, Эйрена принимает всё больше и больше колонистов. Уже не десятки — сотни. И это только начало.

Многие малые Дома приняли решение полностью перебраться на новую планету, арендовав сразу несколько рейсов в один конец. Причина была проста: на Аэтрисе им было тесно. Все ключевые ресурсы, все выгодные контракты, все политические позиции давно поделили Великие Дома. Малые Дома могли веками прозябать на вторых ролях, не имея шанса подняться. Эйрена давала им этот шанс. Новая планета. Новые ресурсы. Новые правила. Там не было тысячелетней истории вражды и альянсов. Там можно было начать с чистого листа.

Специально под такую инициативу Совет выделил этим Домам разрешение на использование установок полного эктогенеза — тех самых, технологию которых когда-то добыла Эмберлис Вейл в лабораториях Дома Зоэлис. Тогда это было секретом, оружием, рычагом. Теперь — инструментом колонизации.

Конечно, это очень рискованно — отдавать Домам разрешение на выращивание своих людей. Особенно помня прошлую войну. Но выращивание детей на новой планете в десять тысяч раз дешевле, чем перевозить Смертных кораблями. Один рейс «Миража» стоил столько, что проще было отправить на Эйрену установку эктогенеза и сотню генетических образцов, чем гнать через полгалактики тысячи живых колонистов. Экономика — она и в космосе экономика.

Разумеется, Дом обязуется обеспечивать выращенных детей всем необходимым и дать им соответствующее образование. За этим следила специальная комиссия Совета — и, негласно, Инквизиция. Эмберлис лично настояла на том, чтобы каждая установка эктогенеза на Эйрене имела автономный жучок, передающий данные на Аэтрис. Я не возражал.

Плюс каждому Дому выделили квоты на максимальное количество детей. Не из жестокости — из практических соображений. Сотня взрослых айтерри просто не в состоянии вырастить тысячу младенцев одновременно. Эктогенез — это не только колбы и питательные растворы. Это ещё и забота. Каждого ребёнка нужно кормить, одевать, учить, воспитывать. Каждому нужно внимание. Каждый должен вырасти не просто живым, а полноценным членом общества — Смертным, который понимает своё место и свои обязанности. Если вывалить из колб тысячу младенцев на сотню взрослых, результат будет предсказуем: дети вырастут дикими, необразованными и озлобленными.

Именно поэтому квоты были жёсткими. Сто Благословленных — не более трёхсот Смертных в первом поколении. Один взрослый на трёх детей — это всё ещё огромная нагрузка, но выполнимая. Дома ворчали, жаловались, требовали увеличить квоты. Им отвечали: хотите больше Смертных — везите с Аэтриса уже взрослых. Или растите следующую партию, когда первое поколение подрастёт и сможет само заботиться о младших. Таков был закон.

Ещё через поколение — не более тысячи. И так далее. В течение пятидесяти лет планируется увеличить количество населения на Эйрене до миллиона существ. Да, большинство из них будут Смертными, так как были выращены вне тела матери. Но уже их дети имеют шанс стать Благословленными или даже Вечными.

А ящеры? Им придётся привыкнуть быть на одном уровне с обычными Смертными. Из них никто не имеет магических способностей. А значит, дорога во власть им закрыта. Не по закону — по природе вещей. Айтерри управляют айтерри. Ящеры могут торговать, строить, служить, молиться — но не править.

Это понимают и сами ящеры. Среди них всё сильнее распространяется вера в Аэтру — богиню-мать, которая дарует возлюбленным сыновьям и дочерям Дар. А все остальные должны лишь следовать за ними. Проповедники — в основном из обращённых ящеров, обученных нашими миссионерами, — разносят это учение по окрестным племенам. Звучит стройно. Звучит убедительно. Особенно когда любой ящер может своими глазами увидеть, как Благословленный зажигает огонь без кремня или поднимает в воздух камень весом с харра. Попробуй поспорь с таким аргументом.

Не везде это работает. Ящеры имеют совсем другую психологию. Они не подчинялись тысячелетиями воле Благословленных, как Смертные на Аэтрисе. У них своя иерархия, свои вожди, свои представления о власти. И когда какой-нибудь особо упрямый вождь отказывается признавать главенство айтерри, в дело вступают другие аргументы. Либо армия — несколько сотен лояльных ящеров, вооружённых нашим оружием и ведомых нашими офицерами, против которых не выстоит ни одно племя. Либо сами Благословленные — без армии, без поддержки с орбиты, просто маг, выходящий против сотни воинов и выжигающий их молниями за минуту.

Такое случалось трижды за пять лет. Три племени, решивших, что боги — не боги. Три племени, которых больше не существует. Если один раз дать слабину, слух разлетится по всем континентам: богам можно сопротивляться. И тогда придётся воевать не с тремя племенами, а с тридцатью. Лучше три, чем тридцать. Лучше быстро и страшно, чем долго и кроваво.

На ретранслятор также высадились специалисты. Они работали уже несколько лет и, надо признать, вполне успешно. Станция оказалась не просто ретранслятором в привычном мне понимании. Это был гигантский ускоритель массы — катапульта, способная отправить космический корабль к другому ретранслятору через сотни световых лет за секунды. Принцип был схож с тем, что использовал «Мираж», но масштаб — несопоставим. Если «Мираж» тратил два месяца на путь до Эоса, то ретранслятор мог проделать ту же работу за секунды. Корабль не летел сквозь пространство. Пространство само сжималось вокруг него, сворачиваясь в тоннель, соединяющий две точки.

Но самое важное заключалось в другом. Ретранслятор мог активировать парную станцию на том конце — даже если та была выключена. Принудительно. Это означало, что нам не нужно ждать, пока кто-то на другом конце галактики включит свой ретранслятор и наткнётся на нас. Мы могли сделать первый шаг сами, когда будем готовы.

Код активации уже расшифровали. Наши специалисты подтвердили: он работает. Одна команда — и путь в большую галактику будет открыт. Мы не стали его вводить. Единогласным решением Совета был принят запрет на активацию ретранслятора до того момента, как наш вид будет готов к войне. Потому что мы не знали, что ждёт нас на той стороне.

Никаких звёздных карт в системе ретранслятора не обнаружилось. Только список ближайших ретрансляторов, с которыми эта станция могла образовать связь, и их статус. К счастью, все сопряжённые ретрансляторы оказались неактивированными. Это означало, что с той стороны к нам пока никто не ломится. У нас есть время. Сколько — неизвестно. Но есть.

Я приказал усилить охрану ретранслятора. Постоянное дежурство нескольких кораблей на орбите станции — с полным боекомплектом и приказом открывать огонь на поражение по любому кораблю, который попытается приблизиться к ретранслятору.

На открытом собрании Совета, куда были приглашены свыше двух тысяч представителей — главы Великих и средних Домов, лидеры научных институтов, командующие военными округами, — был представлен курс развития нашей цивилизации на ближайшие столетия. Я выступал лично. Не как Аэлларин — как Освальд Норрис, глава Дома Норрис и советник Сильваны. Она сидела в президиуме и молча наблюдала.

Я описал все плюсы ретранслятора. Не вдаваясь в детали его происхождения — только функционал. Гигантский ускоритель массы, способный перемещать корабли на сотни световых лет за секунды. Технология, которая превращает галактику из бездны, разделённой десятилетиями пути, в сеть дорог, доступных за мгновения. Катастрофическая выгода — я использовал именно это слово. Потому что выгода действительно была катастрофической. Она ломала все прежние модели экспансии. Она делала возможным то, что ещё вчера казалось фантастикой: единое государство, раскинувшееся на тысячи световых лет, но способное реагировать на угрозы за часы, а не за столетия.

Но тут же я обозначил риски. Ретрансляторы — не наше изобретение. Они построены кем-то другим. Ими могут пользоваться и другие виды. Возможно — прямо сейчас. Возможно — в сотне световых лет от нас. И если мы активируем ретранслятор и выйдем в сеть, мы можем столкнуться с теми, кто не захочет видеть нас соседями.

Айтерри не ищут войны против других космических цивилизаций. Мы не знаем их силы. Не знаем их намерений. Не знаем, сколько их. Начинать войну в таких условиях — безумие. Поэтому мы не будем активировать ретранслятор.

Вместо этого был принят курс на расширение Доминиона Айтерри в виде сферы. Мы разведываем ближайшие звёзды — не через ретранслятор, а своими кораблями, на сверхсвете. Медленнее, чем через сеть, но безопаснее. Мы строим государство скученно — каждая новая система должна быть в пределах досягаемости, каждая колония — под защитой флота, каждая звёздная карта — составлена нами, а не найдена в памяти древней станции. Мы не тянемся к дальним мирам тонкими нитями, которые легко перерезать. Мы растём как шар — плотно, равномерно, шаг за шагом.

Так началась Первая Сфера Расширения Доминиона.

В радиусе пятнадцати световых лет от Аэтры находилось около семидесяти звёзд. Большинство из них — красные карлики, тусклые, неразличимые невооружённым глазом даже в самую ясную ночь. Жёлтых карликов, таких как Аэтра, было всего четыре. Эос — ближайшая, где нашли ретранслятор и живую планету. И три другие.

К каждой из этих трёх звёзд направили разведчик. Шли на сверхсвете, с полным комплектом научного оборудования и экипажем, готовым провести годы в автономном полёте. Ждали многого. Надеялись найти ещё одну Эйрену — мир с кислородной атмосферой, водой и, возможно, жизнью.

Надежды не оправдались. В некоторых системах нашлось большое количество полезных элементов — астероидные пояса, богатые металлами, газовые гиганты с гелием-3, луны с залежами эфира. Но планет для заселения не было. Максимум, что мы обнаружили, — мир, полностью покрытый песками и пылью, где вода сохранилась лишь в ничтожных долях на полярных шапках. Дышать можно было, но жить — незачем.

Мы на этом не остановились. Космос ставил перед нами всё новые вызовы, и наши учёные выгрызали их с упрямством, достойным восхищения. Новые принципы обработки и добычи эфира позволили поднять эффективность ядер на порядок. Увеличение размера кораблей перестало быть инженерным кошмаром и стало рутиной. Мощнейшие щиты держали попадания, которые ещё недавно пробили бы любой барьер. Орудия стреляли снарядом со скоростью не пятьдесят километров в секунду, как на «Рассвете», а пятьсот. Энергия выстрела выросла в сто раз. Любой корабль предыдущего поколения такой залп просто не заметил бы — испарился бы раньше, чем сработали тревожные сирены.

Нащупав принцип межзвёздных путешествий, наш вид буквально за пятьдесят лет вышел на уровень полноценной межзвёздной цивилизации. Под нашим контролем в радиусе пятидесяти световых лет от Аэтры расположился десяток колоний на живых мирах. Не на ледяных шарах вроде Мороса, не на пустынях вроде того первого разочарования — на настоящих, кислородных, тёплых планетах. Десять новых Эйрен. Десять новых домов.

И в пяти системах из десяти, где были живые планеты, находился ретранслятор. Два из них соединялись только с уже открытыми нами станциями. Мы активировали оба, не боясь быть обнаруженными кем-то ещё. Теперь эти две системы стали самыми заселёнными колониями Доминиона. Через них проходило большинство торговых путей. Товары, которые раньше везли два месяца на «Мираже», теперь доставлялись за секунды. Экономический эффект был ошеломляющим.

А ещё ретрансляторам всё равно, на каких принципах двигаются корабли. Могут ли они совершать межзвёздные путешествия самостоятельно или только при помощи сети. Главное условие — чтобы их масса на момент прохода через ретранслятор была равна нулю. То самое Единое Ядро, которое на «Мираже» работало в режиме постоянной нагрузки, для прохода через ретранслятор требовалось активировать всего на несколько секунд. Этого хватало.

Разница в стоимости оказалась колоссальной. Максимально возможный корабль, созданный для самостоятельных межзвёздных путешествий, был длиной в триста метров, а его производство обходилось в несколько сотен миллиардов талантов. Пятисотметровый грузовик с ионными двигателями, способный двигаться только по сети ретрансляторов, стоил всего десять миллиардов. В сорок раз дешевле при вдвое большем размере.

Неудивительно, что вскоре было выдвинуто предложение перенести столицу на Эйрену, полностью перейдя на дешёвые корабли. Зачем тратить сотни миллиардов на военный флот, если можно за десять миллиардов построить грузовик и гонять его через ретрансляторы? Зачем держать столицу на Аэтрисе, если Эйрена уже стала узлом сети?

Предложение быстро завернули. Моими усилиями.

Привязываться к сети ретрансляторов опасно. Мы не знаем, кто их построил и кто ещё имеет к ним доступ. Мы не знаем, могут ли их владельцы неожиданно отключить их дистанционно — одним сигналом, одной командой, — разделив Доминион на изолированные части. Если это произойдёт, колонии, зависящие только от сети, погибнут. Без торговли, без снабжения, без военной поддержки. Они станут лёгкой добычей для любого, кто придёт извне.

Поэтому все военные корабли в обязательном порядке оснащались Единым Ядром для самостоятельных межзвёздных путешествий. Дорого? Да. Медленнее, чем через сеть? Да. Но флот, способный дойти до любой колонии без ретрансляторов, — это флот, который не зависит от чужой инфраструктуры. Флот, который нельзя отрезать одним нажатием кнопки. Флот, который останется боеспособен, даже если вся сеть рухнет в одночасье.

Также активно развивался гражданский и торговый флот, способный на самостоятельные межзвёздные путешествия. Военные корабли — это хорошо, но половина всех наших колоний не имела ретранслятора. А бросать готовые живые планеты только потому, что там нет чужих технологий? Глупость. Мы не для того искали их, разведывали, картографировали, тратили годы на изучение, чтобы потом отказаться от них из-за бухгалтерских расчётов. Живая планета — это ресурс, который невозможно переоценить. Кислородная атмосфера. Вода. Плодородная почва. Экосистема, пусть и чужая, но пригодная для терраформирования. Всё это стоило любых денег.

А деньги у колоний были. С возможностью буквально выращивать новых граждан любой рейс становился выгодным. Планета с населением от пяти миллионов — а именно столько айтерри жило на самой малонаселённой из наших колоний — способна заплатить столько, что окупался не только сам корабль, но и все связанные с ним расходы. Исследования. Разведка. Военное сопровождение. Пятимиллионная колония — это пять миллионов потребителей, пять миллионов рабочих рук, пять миллионов налогоплательщиков. Им нужны товары с Аэтриса. Им нужны специалисты. Им нужны технологии. И они готовы платить за это ресурсами своей планеты — редкими элементами, эфиром, биологическими образцами, которые стоили на Аэтрисе в десятки раз дороже, чем на месте добычи.

Грузовики с Единым Ядром строились сериями — не десятками, как военные, но достаточно, чтобы связать каждую колонию с остальным Доминионом. Они везли оборудование, припасы, колонистов, установки эктогенеза. Обратно — эфир, образцы, специфичную продукцию местных заводов. Да, каждый такой корабль стоил сотни миллиардов. Но пятимиллионная колония способна заплатить столько, что он окупался за несколько рейсов.

Межзвёздная торговля перестала быть экспериментом и стала рутиной.

***

Интерлюдия: Капитан Кирк. Сто пятьдесят лет с открытия Эйрены.

Повезло же мне с повышением.

Из уважаемого капитана фрегата класса «Рассвет» я стал командиром целого крейсера. Единственного крейсера, что стоит на защите Эйрены. Звучит гордо. Звучит так, будто мне доверили лучший корабль флота. Так чем же я так недоволен?

А тем, что это не крейсер, а бесполезная посудина, не способная к самостоятельным межзвёздным путешествиям.

Сама конструкция крейсера восходила к кораблям первого поколения — тем, что проектировались ещё до «Миража», до сверхсвета, до всей этой новой доктрины. Они могли развивать субсветовую скорость на гравитационных двигателях, но выйти за световой барьер — нет. У них не было Единого Ядра. У них вообще не было ничего, что позволяло бы добраться до другой звезды быстрее, чем за несколько лет.

Да, во многом крейсер отличался от тех исследовательских кораблей, с которых всё начиналось. Через весь корпус проходило огромное орудие главного калибра, стреляющее двухкилограммовой вольфрамовой болванкой с энергией двести пятьдесят гигаджоулей. Это энергия шестидесяти тонн тротила — как мощный тактический ядерный боеприпас. И скорострельность — десять выстрелов в минуту. Десять ядерных ударов в минуту по любой цели, которую можно отследить. Фрегаты о таком и мечтать не могли.

Да, у крейсера просто чудовищные щиты. Нынешним фрегатам — основным трёхсотметровым боевым кораблям — необходимо десять минут беспрерывных попаданий, чтобы перегрузить щит крейсера. Десять минут, за которые крейсер от них мокрого места не оставит. Он просто расстреляет их один за другим, пока они бессильно долбят по его барьеру.

И да, у него стоят гравитационные двигатели — те самые, от которых отказались на новых кораблях из-за несовместимости с Единым Ядром. Но здесь, на крейсере, нет никакого Единого Ядра. Зато есть гравитационные двигатели, которые толкают пятисотпятидесятиметровую махину так, что никакому фрегату за ней не угнаться. В субсветовом режиме этот корабль — король.

Но все эти плюсы абсолютно бесполезны в той доктрине боевых действий, что принята у айтерри.

Далеко не все наши системы имеют ретранслятор. Для защиты колоний, разбросанных в радиусе пятидесяти световых лет, такой корабль не подходит совершенно. Потому что ближайшая система, куда этот крейсер может добраться своим ходом, — сама Аэтрис. До неё шесть лет пути. Шесть лет! Фрегат с Единым Ядром долетит до Аэтриса за месяц-два, а я буду ползти шесть лет, если меня отправят своим ходом.

Нет, я не спорю — это отличный корабль. Сильный. Быстрый в пределах системы. Одного его достаточно, чтобы защитить Эйрену, если на неё нападёт армия на том же технологическом уровне, что и айтерри. И именно поэтому он здесь. Его задача — быть последним рубежом обороны. Пока фрегаты маневрируют и бьют по врагу, крейсер стоит у планеты, как скала, и расстреливает всё, что приближается. Если враг прорвётся — крейсер примет бой. И, скорее всего, победит.

Но я не могу воспринимать это назначение иначе как наказание. Меня вряд ли переведут в другое место. С этого корабля либо на пенсию — которая наступит через двести лет, — либо совсем уходить из флота. Выше звания нет. Дальше пути нет. Я заперт в системе Эос до конца службы, прикован к единственному ретранслятору, через который могу получить приказы и снабжение. Я — сторож. Цепной пёс. Самый мощный цепной пёс во всём Доминионе. Но всё равно цепной.

Я смотрел на тактическую карту системы, где медленно вращались орбиты планет и астероидов, и думал: может, стоило отказаться от повышения? Может, лучше было остаться на фрегате, ходить в разведку, видеть новые миры, чувствовать, как корабль режет пространство на сверхсвете? А теперь — сиди здесь. Жди. Охраняй.

— Срочное донесение от ретранслятора. Высший приказ всем кораблям двигаться к ретранслятору и готовиться к отражению вероятного противника. Подпись — Инквизиция.

Мой помощник, лейтенант Спок, произнесла это своим обычным бесстрастным тоном, быстро считав уведомление с корабельной системы сверхсветовой связи. Я оторвался от тактической карты и уставился на неё.

— Инквизиции? — переспросил я. — Разве это не те ребята, что кошмарят зарвавшиеся Дома? Что там говорится? Ретранслятор активировался?

— Нет, капитан. Система нашего ретранслятора подтвердила активацию одного из сопряжённых с нашим. Нашему кораблю и почти всем фрегатам приказано усилить основную группу охраны ретранслятора и ждать дальнейших приказов. При первом контакте с инопланетным кораблём ни в коем случае не атаковать первыми. При проявлении агрессии нападение разрешено.

Я медленно выдохнул и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх — возбуждение. Активировался сопряжённый ретранслятор. Где-то там, в двухстах световых годах от нас, кто-то включил свою станцию. Кто-то, кого мы не знаем. Возможно — первая инопланетная цивилизация, с которой нам предстоит встретиться в бою лицом к лицу.

— Вот тебе и наказание, — пробормотал я. А потом, уже громче: — Как думаешь, Спок, может, ещё полетаем меж звёзд?

— Думаю, с этих пор у нас будет больше работы, господин, — ответила она всё тем же ровным голосом, но уголки её губ едва заметно дрогнули.

С того момента прошло два месяца. Ретранслятор не подавал никаких признаков активности. Никто не выходил из него. Никто не пытался связаться. Тишина. Но тишина эта была обманчивой. Число военных кораблей у станции с каждым месяцем росло, достигнув двадцати пяти трёхсотметровых фрегатов — более половины всей военной мощи Доминиона. Такого скопления сил не видели со времён гражданской войны. По плану, как только наш ретранслятор активируется, из соседних двух систем, где мы уже задействовали два связных ретранслятора, в систему Эос прибудут ещё два таких же крейсера. Три тяжёлых крейсера и двадцать пять фрегатов — армада, способная, наверное, стереть с лица галактики небольшую цивилизацию.

К сожалению, по предварительным данным, активировался ретранслятор, расположенный в системе в двухстах световых годах от Эоса. Провести разведку на своих кораблях без активации нашего ретранслятора невозможно — это заняло бы минимум несколько лет. Даже на сверхсвете. Так что мы ждали. Ждали прибытия одного из Вечных, чтобы уже он взял командование над образовавшейся армадой и сообщил решение, принятое Советом.

Но вместо одного из двадцати четырёх известных Вечных — число которых за это столетие скакнуло вдвое, — на своём личном фрегате прилетел Освальд Норрис. Личный доверенный помощник Сильваны, курирующий слишком много проектов для всего лишь Благословленного, а не Вечного.

— Добро пожаловать на борт крейсера «Предприимчивый», господин Норрис, — отрапортовал я, когда он поднялся по трапу. — Я капитан Кирк. Корабль в вашем распоряжении.

Он споткнулся. Серьёзно — споткнулся на ровном месте. Остановился, посмотрел на меня каким-то странным взглядом — будто увидел призрака, — и произнёс с интонацией, которую я не смог расшифровать:

— Капитан Кирк? А у вас в подчинении нет коммандера Спока?

Я моргнул.

— Лейтенант Спок, господин Норрис. Мой помощник. Она стоит прямо за вами.

Он обернулся, посмотрел на Спок, потом снова на меня. Что-то промелькнуло в его глазах — тень улыбки, которую он тут же подавил.

— Ладно, не важно. Приказ по флоту. Готовиться к перемещению с помощью ретранслятора.

Mass Effect. Глава 17.

Mass Effect. Глава 17.

Интерлюдия: Генерал Гроул

Мы, аруны, веками считали себя вершиной разума во вселенной. Как же мы ошибались.

Инопланетный флот заметили слишком поздно, и это было не просто упущением разведки — это был приговор. Пятьдесят кораблей, каждый длиной в семьсот метров, появились из ниоткуда в нескольких миллионах километров от планеты, и одна секунда была пустотой, а следующая — пятьюдесятью силуэтами на радарах. Мы только начинали осваивать собственную систему, строили первые орбитальные станции, запускали зонды к соседним планетам и верили, что мы одни во вселенной. Мы ошибались. Мы были не готовы, и за эту неготовность нам предстояло заплатить.

Наша орбитальная станция погибла первой — один-единственный выстрел с головного корабля, и вершина нашей науки, конструкция, которую мы строили десятилетиями, перестала существовать вместе с двенадцатью членами экипажа. Никаких переговоров, никаких попыток связаться, никакого ультиматума — просто вспышка, и станции нет. Десяток кораблей остался на орбите, развернувшись в боевой порядок, а остальные сорок начали снижаться.

Они вошли в атмосферу и сели на город, и это заняло у них меньше часа. Мы не успели ничего — ни объявить эвакуацию, ни подтянуть войска, ни хотя бы понять, что происходит. Одна минута — небо чистое, и вдруг из облаков вываливаются сорок исполинских машин, закрывая солнце. Тедрос, сорок миллионов жителей, даже не понял, что умирает. Корабли опускались на жилые кварталы, на школы, на больницы, на правительственные здания, и всё, что было под ними, просто исчезало. Не было ни сирен воздушной тревоги, ни времени добежать до убежищ — только грохот, только рушащиеся небоскрёбы, только ударные волны, накрывающие улицы одну за другой.

А потом из недр кораблей хлынула орда, и вот тут мы впервые увидели, с чем имеем дело.

Эти ксеносы действовали с такой слаженностью, какой не добиться никакими тренировками, — тысячи особей двигались как единый организм, прикрывая друг друга, заходя с флангов, отрезая пути к отступлению, и ни одна тварь не совершала лишнего движения. Даже самые мелкие из них, те, что бежали в первых рядах, были выше самого высокого аруна в полтора раза — их заострённые конечности возвышались над нашими головами, а хитиновые панцири ловили солнечный свет и отливали металлом. Они несли на спине оружие, встроенное прямо в панцирь, — скорострельные орудия, которые выбрасывали пули на такой скорости, что ни одна наша броня не держала. Танк, БТР, грузовик с пехотой — значения не имело, очередь прошивала корпус насквозь, оставляя рваные отверстия с оплавленными краями. Наше же оружие оказалось почти бесполезно — каждую тварь окружало энергетическое поле, прозрачная плёнка, которая вспыхивала при попадании и останавливала пули, даже крупнокалиберные. Чтобы убить самого слабого юнита, требовалось противотанковое оружие — ракета из гранатомёта или выстрел из ПТРК, и то не всегда с первого попадания.

Более крупные особи, трёхметровые, с орудиями на спине, держали попадания даже из ПТРК, и их удавалось остановить только авиацией — истребители заходили на цель, сбрасывали управляемые бомбы и уходили на форсаже, потому что задерживаться в зоне поражения означало гарантированную смерть. Первые два дня мы ещё верили, что сможем переломить ход битвы, что где-то у них есть уязвимое место, что наша техника, наша тактика, наша решимость дадут нам шанс. Мы ошибались во всём.

Когда противник начал сбивать истребители уже в сорока километрах от местоположения кораблей — каким-то оружием, которое мы даже не засекли, просто самолёт вспыхивал в небе и падал, — мы поняли, что теряем воздух. Когда наземные части, стянутые к Тедросу со всей страны, начали гореть ещё на марше, не успев развернуться в боевые порядки, мы поняли, что теряем армию. Когда связь с окраинными районами оборвалась и на тактической карте один за другим гасли целые кварталы, мы поняли, что теряем город. И тогда, спустя всего два дня от начала вторжения, командование отдало приказ, которого мы надеялись никогда не отдавать: применить ядерное оружие по собственной территории.

Стратегические боеприпасы пошли в небо — сначала десятки, потом сотни. Часть ракет нацелили на корабли, оставшиеся на орбите, чтобы хотя бы лишить противника контроля над космосом. Ничего не получилось. До орбиты ракеты просто не долетели — их сбивали на подлёте, и ядерные заряды детонировали в верхних слоях атмосферы, расцветая ослепительными вспышками, которые не причиняли врагу никакого вреда. Такая же ситуация была над Тедросом — ракеты, пущенные по кораблям, сидящим на земле, взрывались в воздухе, сбитые чем-то невидимым на расстоянии от сорока до десяти километров от целей. Вспышка, грохот, электромагнитный импульс, ударная волна — и ни одного поражённого корабля. Радиационный фон над городом скакнул до чудовищных значений, ветер понёс осадки на жилые районы, но жукам, казалось, было всё равно — они продолжали наступать, не замедляясь, не прячась, даже не обращая внимания на радиоактивный дождь.

Более того, жуки начали окапываться на территории, и это стало началом самой страшной фазы войны. Разведка докладывала, что огромные инопланетные корабли, ещё недавно возвышавшиеся над руинами Тедроса, ушли глубоко под землю, оставляя на поверхности лишь небольшие холмы — как будто сама почва вспухла, поглотив их. Мы не понимали, как такое возможно, мы не понимали, зачем им это, но результат был очевиден: на месте города в сорок миллионов арунов, на месте небоскрёбов и парков, школ и больниц, остался лишь гигантский муравейник — лабиринт из тоннелей, шахт и камер, уходящих на сотни метров вглубь, где копошились тысячи тварей, перерабатывая то, что ещё недавно было нашими людьми.

Война стала самой жестокой и кровавой, какую только знал наш вид. Мы никогда не воевали так — не с таким врагом, не в таких условиях, не с такими потерями. За каждого павшего врага над землёй нам приходилось платить десятками профессиональных солдат, и это был ещё приемлемый размен по сравнению с тем, что ждало нас внизу. За каждого павшего врага в их улье нам приходилось платить сотней мужчин — лучших, обученных, прошедших все войны этого мира и понимавших, что они не вернутся. Потому что нападение на улей было путём в один конец, и каждый, кто спускался в эти тоннели, знал это.

Ещё не успев забраться внутрь, тело получало такую дозу радиации, что организм отказывал через две недели, и никакая медицина не могла этого исправить. Солдаты уходили в улей, зная, что даже если они выживут в бою, даже если пробьются через орды тварей и вернутся на поверхность, — они уже мертвецы, просто ещё не знают об этом. Но самые кровавые сражения происходили именно под землёй, в тесных тоннелях, где нельзя было использовать авиацию, где не работала тяжёлая техника, где каждый метр давался ценой жизней. Мы буквально закидывали жуков своими телами, продавливая их оборону не огнём, а массой, — солдаты шли в атаку волна за волной, и те, кто падал, становились мостом для тех, кто шёл следом. Лишь бы забрать с собой как можно больше врагов. Лишь бы оставить следующим хоть какой-то шанс.

И после двух месяцев от начала вторжения, после двух месяцев ада, нам удалось наконец вытравить ксенос-угрозу с нашей планеты. Мы сожгли их ульи, мы завалили их тоннели, мы убили каждую тварь, которая не успела уйти под защиту орбитальной группировки. Цена составила более трёх миллионов солдат со всех стран планеты — и это только военных, без учёта гражданских, погибших в первые дни, когда Тедрос ещё не стал муравейником. Мы победили. Мы выстояли. Мы заплатили за это всем, что у нас было. Но корабли пришельцев, те самые десять кораблей, что остались висеть над планетой и сбивали наши спутники, никак не реагировали на происходящее внизу. Они не пытались помочь своим. Они просто висели на орбите, молчаливые и неподвижные, будто чего-то ждали.

Сразу стало понятно, кого они ожидали. Подкрепление пришло через две недели после того, как мы зачистили последний улей, — и мы даже не успели толком разобрать трофейное оружие, не успели понять, на каких принципах работают щиты пришельцев, не успели подготовиться к возможному новому удару. Мы только начинали подсчитывать потери, — а на орбиту уже выходил новый флот, и на этот раз их было не пятьдесят. Сто кораблей, каждый длиной в семьсот метров, вынырнули из пустоты и зависли над планетой, и радиоэфир наполнился помехами, а наши радары захлебнулись от такого количества целей.

И на этот раз твари не высаживались в одном месте, не собирались в кулак, как при первом ударе. Они разделились на десять групп, распределившись по всем континентам разом, и каждая группа действовала по-своему — одни разрушали наши города, стирая с лица планеты промышленные центры и транспортные узлы, а другие, наоборот, окапывались там, куда не вело ни одной дороги и куда добраться можно было только воздушным транспортом. Они выбирали глухие горные долины, пустынные плато, заброшенные острова — места, куда наша армия не могла подойти быстро, места, которые мы не могли защитить, потому что у нас просто не хватало сил прикрыть всё. И там, вдали от цивилизации, они начинали рыть, уходя под землю и создавая новые ульи, которые через месяц-другой станут такими же неприступными крепостями, как тот, что мы штурмовали ценой миллионов жизней.

Новый виток войны за выживание только начался, и я, глядя на тактическую карту, где загорались всё новые отметки высадок, понимал, что этот виток будет тяжелее первого. Мы потеряли города, мы потеряли сотни миллионов жителей, мы потеряли почти всю орбитальную инфраструктуру, и противник усилился вдвое, а мы стали слабее. Но выбора не было — мы будем драться, даже если это последнее, что мы сделаем.

***

Аэлларин

Естественно, мы не сразу ломанулись всей армадой через ретранслятор. Я, может, и выгляжу как двадцатипятилетний юноша с завышенными амбициями, но три с половиной тысячи лет жизни всё-таки накладывают отпечаток. Первым делом — разведка. Один фрегат уходит через ретранслятор, оценивает обстановку и докладывает. Если на той стороне засада — мы теряем один корабль, а не весь флот. Если минные заграждения — фрегат успеет передать данные, прежде чем погибнуть. Если пусто — тем лучше.

Приказ был отдан, и фрегат «Страж» — один из новейших, с усиленными сенсорами и комплектом сверхсветовой связи — ушёл в ретранслятор через час после моего прибытия на борт «Предприимчивого». Мы ждали. Весь мостик — Кирк, Спок, офицеры, — все смотрели на тактическую карту, где медленно пульсировала точка ретранслятора. Тишина. Только гул приборов. Кирк, по-моему, даже дышать перестал.

Информация пошла через несколько минут после ухода «Стража». Сверхсветовая связь работала безупречно — фрегат передавал данные в реальном времени, и мы видели всё, что видел он. Картина на той стороне ретранслятора вышла, мягко говоря, занимательная.

Как только «Страж» вышел из прыжка, он сразу же, прямо у ретранслятора, обнаружил два корабля. Не астероиды, не обломки, не помехи на сенсорах — два действующих корабля. И они были... странными.

Они представляли собой нагромождение панцирей — хитиновых пластин, переплетённых в подобие корпуса, будто гигантские жуки слиплись друг с другом, образовав единую конструкцию. Никакого металла. Никаких привычных глазу обводов, швов, стыков — только органическая, бугристая масса, напоминающая панцири насекомых, увеличенные в тысячи раз. Семьсот метров в длину. Чудовищные по объёму — в самой толстой части этот странный корабль был в четыре раза шире нашего крейсера. «Предприимчивый» на его фоне выглядел как остро заточенный карандаш рядом с бесформенной глыбой.

Ни на какие попытки связаться с ними корабли не ответили. Вернее, ответили — но не словами. Первый же залп развеял все надежды на мирный контакт. Они открыли огонь без предупреждения, без единой попытки что-либо выяснить. Просто засекли чужой корабль и начали стрелять. Что ж, это многое говорило об их намерениях и заметно упрощало наши.

Выстрелы, скажу я вам, не впечатляли. Скорость снаряда — около двухсот пятидесяти километров в секунду, масса — не более килограмма. Для сравнения, наши фрегаты били вдвое быстрее и вдвое тяжелее. Все эти выводы сделали из нескольких удачных попаданий по «Стражу» — щиты проседали лишь на пять процентов. Даже не смешно.

Частота выстрелов тоже оказалась смехотворной: один залп каждые двадцать секунд из четырёх орудий на правой полусфере. Четыре ствола — и такая черепашья скорострельность. Я даже переспросил. Перепроверили. Всё верно.

«Страж» открыл ответный огонь и буквально за минуту снял щит первого корабля, ещё за три минуты разнёс его броню в клочья. Со вторым управился немногим дольше — тот пытался маневрировать, но куда там этой глыбе. Фрегат расстрелял его так же методично.

Вообще, эти семисотметровые мишени оказались очень странными. Никакого носового орудия, которое тянется через весь корпус, — а ведь наши корабли такие вытянутые именно поэтому. Чем длиннее ствол масс-ускорителя, тем больше энергии передаётся снаряду. У этих же орудия были короткими, расположенными по полусферам, как у старых морских броненосцев.

Зато живучесть без щитов оказалась крайне высокой: до полного уничтожения корабля понадобилось втрое больше времени, чем на разрядку его щита. Хитин трескался, крошился, но корабль продолжал функционировать, будто гражданское судно — беззащитное, но прочное, как старая баржа. Если бы оно не начало палить без единого слова, я бы, наверное, задумался о ещё одной попытке контакта.

— Вот тебе и привет с большой галактики, — сказал я, глядя на последний обломок, исчезающий в облаке остывающего газа. — Приказ по флоту: группировка «А», приготовиться к прыжку. Остальным — ждать сигнала.

Первые двадцать кораблей во главе с «Предприимчивым» поочерёдно прошли через ретранслятор и сразу же оцепили его плотным кольцом. Теперь любой, кто прыгнет с той стороны — будь то ещё один хитиновый монстр или нечто похуже, — окажется под прицелом половины флота. Я не хотел повторять ошибку тех двух жуков, которые дали «Стражу» выйти и спокойно оценить обстановку. Мы будем умнее.

— Господин, системы корабля ловят множество радиосигналов с одной из планет системы, — доложил Кирк, едва мы закончили построение. — Там есть разумная жизнь. Других сигналов в системе не наблюдается. Либо местный вид ещё не вышел за пределы своей планеты, либо вышел, но вся их космическая инфраструктура уничтожена.

Я задумался. Если инфраструктура уничтожена, а у ретранслятора висели два боевых корабля — значит, здесь недавно воевали. И, судя по тому, что местные до сих пор вещают на радиочастотах, они ещё живы. По крайней мере, частично.

— Что-то эти корабли не показались мне слишком опасными, — заметил я. — Вот установи они нормальное носовое орудие — тогда было бы страшно. А так... Что там по остаткам?

— Уже выслали несколько команд, господин. Они сообщают, что внутри корабли ещё целы, и там до сих пор есть жизнь. Высадке активно мешают жукоподобные твари. Отсутствие воздуха в разгерметизированных отсеках пока никак на них не сказалось.

Я нахмурился. Жукоподобные. Органические корабли. Живучесть, не зависящая от атмосферы. Всё это складывалось в очень неприятную картину.

— Жукоподобные? — переспросил я. — Неужели рахни?

— Рахни? Вы их знаете, господин? — Кирк уставился на меня с тем же выражением, с каким смотрел, когда я спросил про коммандера Спока.

— Знаю. Крайне опасные насекомоподобные твари. Слишком опасные, чтобы с ними сталкиваться даже нам. Только я не понимаю, почему мы уничтожили их корабли так просто. Это не вяжется с тем, что я о них помню.

Рахни в каноне были угрозой, на которую в каноне бросили все возможные силы, а сама война продлилась более трехсот лет. Они сражались с Протеанами. Они выжили после Жатвы. Их корабли должны быть грозными, а не разваливаться от первых попаданий. Либо эти жуки — не рахни, а кто-то другой. Либо рахни здесь, в этом цикле, ещё не достигли своего пика. Либо — и это мне нравилось меньше всего — это вообще не рахни, а что-то новое, чего не было в игре.

— Что там по ретранслятору? — спросил я, отгоняя мрачные мысли.

— Высадка на станцию прошла успешно. Исследовательская группа добралась до активационной комнаты. Ретранслятор, помимо нашей системы, подключён ещё к двум другим. Оба активированы.

Два активированных ретранслятора. Это означало, что у жуков есть как минимум ещё две системы. И если в каждой из них висит по два корабля — это уже шесть. А если больше — то счёт пойдёт на десятки. А если они начнут подтягивать подкрепления через эти ретрансляторы, пока мы тут возимся...

— Ладно, с ними потом решим, — отрезал я. — Чувствую, там жуков будет больше, чем нам хотелось бы. Пусть группировка «Б» прибывает в систему и остаётся сторожить ретранслятор. Группировка «С» остаётся в Эосе. Начинаем разведку системы. Мне нужны данные о планете и о том, что здесь происходит.

Кирк кивнул и принялся раздавать приказы. Армада, только что собранная в кулак, снова начала перестраиваться — часть кораблей уходила к ретранслятору, часть выдвигалась вглубь системы.

Мы приблизились к единственной живой планете в системе, и всё было бы хорошо, если бы не десяток таких же кораблей рахни, что приготовились нас встречать. Они висели на орбите, развернувшись в боевой порядок, — десять семисотметровых хитиновых глыб, ощетинившихся короткими орудиями. Вид у них был угрожающий. Но мы уже знали цену этой угрозе.

— Капитан, уничтожьте ксеносов.

— Так точно, господин.

И, к счастью, наша битва не была похожа на битвы, что описываются в книгах, — с драматическими разворотами, отчаянными манёврами и героическими жертвами. Ничего подобного. Наши силы превосходили десяток кораблей рахни настолько, насколько Вечный сильнее простого Благословленного. То есть намного. Мы просто расстреляли их как в тире, принимая немногочисленные попадания на щиты и не снижая скорости. Крейсер делал два выстрела — и очередной жук разваливался на куски, а таких выстрелов он делал десяток в минуту. Тир, да и только.

Единственное, что напрягало, — живучесть этих тварей. Даже после того как корабль превращался в продырявленную груду хитина, внутри него продолжалась жизнь. Те два корабля, что мы оставили у ретранслятора, вполне себе пытались огрызаться на попытки их обследовать. Десантные партии натыкались на ожесточённое сопротивление — жуки, оставшиеся без воздуха, без энергии и без связи, продолжали сражаться. Мы оставили один из кораблей дрейфовать на сутки в открытом космосе, надеясь, что вакуум и холод сделают своё дело. Не сделали. Жуки просто замуровали пробоины какой-то органической массой, загерметизировав отсеки, и затаились. Сколько они могут так пребывать в засаде — неизвестно. А штурмовать корабль с такой противоабордажной группой означало рисковать сильными Благословленными, чего мне совершенно не хотелось. В конце концов мы просто расстреляли один из тех кораблей в труху, а второй оставили мариноваться — может, и погибнут там со временем. Наверное.

Я оторвался от тактической карты, где последние отметки вражеских кораблей гасли одна за другой, и повернулся к Кирку:

— Поздравляю, капитан. Мы только что приобрели новую планету для Доминиона. И, кажется, даже новых Смертных.

***

Интерлюдия: Генерал Гроул. Зона 51.

— Этот вид удивителен, генерал, просто удивителен!

Доктор Книппл бегал вокруг трупа космического жука с такой энергией, будто перед ним лежал не мёртвый ксенос, а величайшее научное открытие века. Впрочем, для него так оно и было. Он наклонялся, тыкал пинцетом в хитиновые пластины, раздвигал конечности, заглядывал в разорванную грудную клетку и что-то бормотал себе под нос. Его белый халат уже был перепачкан зелёной кровью, но он этого, кажется, даже не замечал.

— Оно на самом деле прекрасно, генерал! Только посмотрите на хитиновое покрытие! Оно содержит металлы в таких пропорциях, что серьёзно уменьшает входящую радиацию. Я подозреваю, что на их родной планете есть места с повышенным радиационным фоном, и они адаптировались — старая защита поражается, они выращивают новую. А дыхательная система! Она совершенна! В случае малого объёма кислорода организм переходит на анаэробное дыхание, представляете? Я подозреваю, что этот вид способен выживать в самых суровых условиях — для них и холод в минус тридцать покажется лёгким ветерком!

Он перебежал к голове твари, раздвинул жвала и заглянул внутрь.

— А мозг! Это просто невозможно! У этой особи центральный нервный узел размером с вишенку. С вишенку, генерал! Но с тем уровнем технологии, что этот вид показывает, и с тем уровнем боевой слаженности их разум должен быть равен нашему. Это несоответствие. И у меня есть теория — возможно, они управляются дистанционно, как роботы. Солдаты — это просто дроны. А сами жуки — биологическое оружие, почему-то вышедшее из-под контроля. Иной причины, почему они на нас напали, я просто не вижу.

Я смотрел на доктора и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Он говорил о них как о чуде природы, как о прекрасном творении эволюции, а я видел только тварей, которые за два месяца убили сотни миллионов моих людей. Которые сожгли мои города. Которые всё ещё сидели на орбите и ждали подкрепления. И которые, если мы не найдём способ их остановить, уничтожат всё, что мы построили за тысячу лет.

— Доктор. Это очень интересно. Но мне нужно знать, насколько они совершенны. Мне нужно знать, как их убить. — Я чувствовал, как начинаю выходить из себя, и не пытался это скрыть. — Если никто из учёных не обнаружит их слабость, то мы все вымрем за пару лет!

— Но, генерал... — Книппл отступил на шаг, и его восторженное выражение наконец-то сменилось чем-то более уместным — растерянностью пополам со страхом. — Инженеры трудятся в две смены круглые сутки, но не могут понять их технологии. Слишком совершенны, чтобы разобраться в принципах за несколько недель! Их оружие, их щиты, их корабли — всё это работает на физике, которую мы только начинаем осваивать. Но, возможно, ответ кроется не в технике, а в их биологии. Если мы поймём, как они устроены, как функционирует их нервная система, как они общаются друг с другом...

Я схватил доктора за воротник и поднял над полом.

— Послушай, умник. Я могу отправить тебя штурмовать ближайший муравейник прямо сейчас. Если ты такой специалист по их биологии — иди и изучай на месте. В тоннелях. Там, где твои драгоценные жуки перерабатывают наших людей в корм. Может, там ты быстрее найдёшь ответ?

Книппл побледнел. Его ноги болтались в воздухе, руки вцепились в мою ладонь, но я держал крепко.

— Я... я не это имел в виду, генерал...

— А что ты имел в виду? — прорычал я. — Что нам нужно больше времени? Его нет. Что технологии слишком сложны? Я знаю. Что биология — ключ? Возможно. Но пока ты тут бегаешь вокруг трупа и восхищаешься его совершенством, на орбите висят ещё десять таких же тварей, а на земле плодятся новые ульи. Так что прекрати читать мне лекции о красоте эволюции и начни работать. Пойми, как их убить. Найди уязвимость. Яд. Вирус. Частоту, на которой их нервная система даёт сбой. Что угодно. Но дай мне оружие, доктор. Или, клянусь всем, что у нас осталось...

Дверь лаборатории распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял лейтенант — молодой, запыхавшийся, с выпученными глазами. Он явно бежал через весь комплекс.

— Генерал! Там инопланетяне!

Я выронил Книппла и резко развернулся. Внутри всё похолодело. Неужели третья волна? Мы не переживём третью волну.

— Что? — взревел я. — Сколько их? На какие города они упали?

— Нет, сэр! — лейтенант замотал головой, пытаясь отдышаться. — Это не жуки! Это другие инопланетяне! Совсем другие! И они уничтожили те корабли, что были на орбите! Все десять штук! А также совершили несколько орбитальных ударов по муравейникам — у них обширные поверхностные повреждения! Мы зафиксировали полное уничтожение наземные фортификации.

Я замер. Слова лейтенанта доходили медленно, как будто пробивались сквозь толщу воды. Другие инопланетяне. Уничтожили корабли жуков. Нанесли удары по ульям. Это не третья волна. Это помощь.

— Срочно свяжитесь с ними, — выдохнул я, чувствуя, как с плеч падает тяжесть, которую я тащил последние два месяца. Наш вид спасён. Не знаю, кто они и откуда, но мы спасены.

— Они уже спускаются к нам, — сказал лейтенант, всё ещё нервничая. — Судя по всему, их корабль выпустил посадочный челнок, и он движется прямо к комплексу, генерал. Расчётное время прибытия — десять минут.

Я глубоко вздохнул, поправил китель и повернулся к Книпплу. Доктор всё ещё сидел на полу, потирая шею, и смотрел на меня с выражением человека, который не до конца понимает, что сейчас произошло.

— Ну раз так, то давайте поприветствуем наших спасителей, — сказал я. — Доктор Книппл, вы пойдёте со мной. Раз уж вы самый сведущий по инопланетянам.

Последнюю фразу я произнёс с откровенным сарказмом. Доктор сглотнул, поднялся на ноги и принялся судорожно отряхивать халат.

— Генерал, я... я не дипломат. Я просто биолог...

— Вот и отлично. Будете изучать их вживую. Может, хоть эти не начнут нас убивать без предупреждения.

Mass Effect. Глава 18.

Mass Effect. Глава 18.

Аруны оказались забавным видом. Маленькие — от метра десяти до метра сорока ростом, с большими пропорциональными головами и двумя усиками-рожками на лбу. Стандартные зелёные человечки, которых так любили описывать в кинокартинах пятидесятых годов в США. Тогда, на Земле, эти образы были порождением страха перед неизвестностью и холодной войной. Теперь они стояли передо мной — живые, настоящие, перепуганные до полусмерти, но пытающиеся держаться с достоинством.

Я смотрел на них и думал: вот он, привет из прошлой жизни. Только теперь я сам был тем самым инопланетянином, который выходит из летающей тарелки. Ирония судьбы, не иначе.

Маленькие, физически слабые — даже самый сильный арун проиграет в рукопашной Смертному айтерри, не говоря уже о Благословленном в усилении. Но при этом успевшие развиться до уровня пятидесятых-шестидесятых годов Земли. Радио, телевидение, ядерное оружие, первые орбитальные станции. И, что впечатляло больше всего, — успешно отражающие атаки инопланетян из космоса.

Я ознакомился с данными разведки, пока челнок снижался. Аруны воевали уже несколько месяцев. Первая волна вторжения — пятьдесят кораблей — уничтожила один из крупнейший городов, но аруны смогли перегруппироваться и выбить жуков с планеты ценой колоссальных потерь. Вторая волна — сто кораблей — действовала умнее, распределившись по всем континентам, но аруны продолжали драться. Я был уверен, что за год-два они бы дожали своим числом все ульи, которые успели развить эти тараканы. Да, для этого пришлось бы поставить экономику всей планеты на военные рельсы, а потери могли бы исчисляться сотнями миллионов жизней. Но они бы справились. Эти маленькие существа с рожками на лбу оказались на удивление упрямыми.

Конечно, это при условии, что в будущем не придёт ещё одна волна. А она бы пришла. Судя по данным с ретранслятора, у жуков были активированы ещё две системы. Сколько там кораблей — неизвестно. Но если каждая волна вдвое больше предыдущей, третья принесла бы двести кораблей. Четвёртая — четыреста. Аруны не выдержали бы.

А это оказались именно рахни. Я убедился в этом, когда просмотрел записи наземных боёв, переданные арунами. Очень уж запоминающиеся креветкоподобные тела у некоторых особей — те самые, что я помнил по игре. Классические рахни-солдаты: хитиновые панцири, многосуставчатые конечности, характерное строение головы. Ошибки быть не могло.

Но на этом сходство с игрой заканчивалось. Потому что в каноне Mass Effect не были показаны другие виды жуков. Я не помнил этих опасных двухметровых в холке образин, чья пушка, закреплённая на спине, пробивает любую военную технику. Их не было ни в кодексе, ни в кат-сценах, ни в описаниях Рахнийских Войн. А они существовали — записи с камер наблюдения Тедроса не оставляли сомнений. Одна такая тварь выжгла колонну танков за минуту.

Я не помнил огромных десятиметровых крабообразных чудовищ, чей носимый щит выдерживает даже бомбардировку с истребителей. А они были — аруны потеряли три эскадрильи, пытаясь уничтожить всего одну такую особь.

Это не укладывалось в картину. Я помнил, как выглядели рахни-солдаты — креветкоподобные твари, опасные, но предсказуемые. Но в игре не было ничего похожего на то, что я видел сейчас. Двухметровые образины с пушками на спине. Десятиметровые крабы с щитами, выдерживающими бомбардировку с истребителей. Разнообразие форм, тактическое разделение ролей, адаптация к разным условиям боя — всё это указывало на вид, который эволюционировал специально для войны.

Либо игра, в которую я играл когда-то на Земле, была сильно упрощена. Что вполне возможно — создатели Mass Effect не могли прописать каждую деталь вселенной. Ограничения движка, бюджета, времени — всё это привело к тому, что рахни в игре были сведены к одному-двум типам юнитов. А реальность, как это обычно бывает, оказалась гораздо сложнее. Если подумать, это объясняло, почему Рахнийские Войны длились триста лет. Не могли же кроганы воевать три столетия с горсткой одинаковых креветок. А вот с армией, включающей десятки специализированных боевых форм, — вполне.

Детальное обследование остатков разрушенных кораблей дало неожиданный результат. То, что мы приняли за боевые суда, оказалось гражданскими кораблями колонизации. Они не предназначались ни для какой войны — по крайней мере, не в том смысле, который вкладываем в это понятие мы. Их основная цель была проста и эффективна: приземлиться на планету, закрепиться, а затем быть переработанными на ресурсы для ульев. Корпус корабля служил одновременно и транспортом, и строительным материалом, и первой линией обороны. Хитиновая броня, которая так впечатлила нас своей живучестью, на самом деле была не боевой, а конструкционной — просто жуки строили свои корабли из того же материала, из чего состояли сами.

Это объясняло многое. Отсутствие носовых орудий. Слабую скорострельность. Низкую скорость снарядов. Им не нужно было воевать в космосе — они должны были лишь отбиваться от возможных угроз на подлёте. Их оружие было оборонительным, а не наступательным. Настоящая сила рахни была не в кораблях, а в том, что происходило после посадки.

Закрепившись на планете основательно, особенно при наличии на ней жизни, они строили такие катакомбы, выкурить из которых без кровопролитного штурма оказалось невозможной задачей. Даже с орбитальной поддержкой. Под Тедросом, городом, на который высадилась первая волна и на который позже приземлилась часть второй, образовалась такая сеть тоннелей, что сравнилась бы с многоуровневой системой метро, а ведь она до сих пор активно строится. Наши сенсоры не могли пробить глубину — сигнал терялся в переплетениях хитиновых стен. Аруны, штурмовавшие эти катакомбы месяцами, знали о них больше нас, но даже их данные были отрывочными. Каждый тоннель мог вести в засаду. Каждая камера — оказаться гнездом с сотнями особей. Каждый метр давался кровью.

Также в центре каждого подбитого корабля сидело гигантское насекомоподобное существо. Оно не могло быть никем иным, кроме королевы рахни. Только вес её мозга, по предварительным оценкам, составлял несколько тонн — и это был не распределённый нервный узел, как у солдат, а концентрированный орган, защищённый несколькими слоями хитина. Королева управляла кораблём. Она управляла солдатами. Она, вероятно, управляла всей колонией. И она была жива даже после того, как корабль превращался в продырявленную груду.

Одну из королев мы решили захватить живой. Операция по её извлечению потребовала моего личного участия — ввиду огромной опасности, которую представлял даже повреждённый корабль с уцелевшей королевой внутри. Нам пришлось пробиваться через десятки солдат, через завалы из хитина, через ловушки, которые жуки успели организовать, несмотря на разгерметизацию и потерю энергии. Королева, почуяв угрозу, мобилизовала все оставшиеся силы — и даже так мы справились. Я лично прожёг путь к центральной камере. Бой занял четыре часа. Мы потеряли двоих сильных Благословленных и десяток ранеными. Королеву усмирили направленным разрядом молний — бить пришлось точечно, чтобы не убить.

Эту тушу, а также многие туши ещё живых захваченных рахни погрузили на отдельный фрегат и вывезли за пределы системы. Что с этими существами делать и как их держать в заточении, ещё предстоит решить. Эмберлис, когда узнает, наверняка предложит десяток способов — от исследований до допросов. Рахни убили сотни миллионов разумных существ. Рахни напали без предупреждения и без переговоров. Рахни, судя по всему, вообще не рассматривают другие виды иначе как ресурс. Ничего хорошего их не ждёт.

Также ничего хорошего не ждало и цивилизацию арунов. На одной из первых дипломатических встреч я выложил им расклад без дипломатических кружев. Они сражались даже не с военными, а с простыми колонистами. Рахни считали их не противником, а местными вредителями — чем-то вроде термитов, которых нужно вытравить перед заселением. И если аруны даже отобьются от этой волны, то что случится, когда рахни решат проверить, как устроились их колонисты? Когда придут не сорок и не сто кораблей, а триста? Когда среди них окажутся не гражданские суда, а настоящие боевые? Тогда их просто уничтожат, как уничтожают муравейник, мешающий стройке.

Договор о протекторате был прост и однозначен. Мы оставляем за арунами право формировать свои законы, если они не противоречат законам Доминиона Айтерри, и берём ответственность за их оборону. Взамен они теряют право участвовать в любой внешней политике, а все их граждане принимают гражданство Доминиона, становясь на положении Смертных. Грубо говоря, этот вид стал одним Великим Домом — без одарённых представителей и из-за этого не имеющим права участвовать в собрании Великих Домов, но зато имеющим личную планету. Звучит несправедливо? Возможно. Но альтернативой было полное уничтожение.

Зачем это нужно айтерри? Вопрос, который я ожидал услышать от Совета, и который действительно прозвучал. Ведь если есть гражданские корабли рахни, то будут и военные. И уже с ними нам точно будет справиться гораздо сложнее. Так зачем ввязываться в чужую войну?

Ответ был прост: мы уже в неё ввязались. Если мы не примем бой сейчас, рахни сперва захватят систему арунов, переработают её ресурсы, нарастят численность, а затем по ретранслятору нападут на систему Эос — родину ящеров. И тогда нам всё равно придётся воевать, только враг будет сильнее.

Нет, конечно, можно взорвать местный ретранслятор. Это полностью уничтожит жизнь в системе, но перережет путь к нам. Однако что делать, если рахни откроют другой ретранслятор? Взорвать и его? А следующий? Мы будем взрывать ретрансляторы один за другим, в надежде, что жуки не умеют перемещаться без них, и с каждым взрывом терять системы, которые могли бы стать нашими?

А если мы ввяжемся в войну, которой уже никак не избежать, — мы получим лояльную планету численностью десять миллиардов ксеносов. Это выше численности всех разумных существ в Доминионе вместе взятых. На самом Аэтрисе сейчас живут и трудятся чуть выше восьми миллиардов айтерри. На Эйрене — десять миллионов айтерри и около пятидесяти миллионов ящеров. На остальных колониях — чуть выше двадцати пяти миллионов айтерри суммарно. Итого — меньше девяти миллиардов. А здесь, на одной-единственной планете, — десять.

Конечно, в планах на ближайшие сто лет — увеличить наше население вдвое за счёт эктогенеза и колонизации. Но даже тогда система арунов останется второй по экономической силе в Доминионе. Один Великий Дом без одарённых, но с планетой, населённой упрямыми, трудолюбивыми и благодарными за спасение существами. Из них получатся отличные граждане.

И всего через месяц после нашего прибытия в систему договор о протекторате был подписан. Больше всего времени заняло принятие решения Советом — обсуждались многие аспекты, от моральной нужды спасать чужой вид до конкретных условий соглашения. Но наконец решение было принято без особых возражений. Сейчас Совет представляет собой крайне сплочённую структуру, каждый член которой заинтересован в благополучии вида и взял на себя контроль за тем или иным направлением развития. Сильване остаётся лишь внимательно их контролировать, часто осаждая своей силой, богатством и авторитетом молодых Вечных, которые иногда забывают, кто здесь главный.

***

Сразу как был подписан договор, мы начали действовать. Дипломатия дипломатией, но настоящая сила — это флот на орбите и армия на земле. Всё остальное — слова.

Ещё месяц назад, как только закончилась первая дипломатическая встреча арунов и меня, представителя Доминиона Айтерри, в систему начали прибывать настоящие армии. Более половины всех военных кораблей и все три крейсера вошли в систему Арун, готовясь отражать возможное нападение рахни. Если жуки решат прислать третью волну — они нарвутся не на горстку защитников с примитивным оружием, а на армаду, способную стереть с лица галактики небольшую цивилизацию.

Грузовые корабли, ранее перевозившие товары между мирами с открытыми ретрансляторами, теперь перевозили солдат и военную технику на ретранслятор в системе. Не стоит забывать, что помимо роли межзвёздной катапульты, ретрансляторы имели обширные жилые помещения, способные вмещать до десяти тысяч постоянных обитателей. Именно туда мы перевозили наши Смертные армии.

Как только договор был подписан, мы начали организовывать военные базы на самой планете. Помимо того, что мы перевозили десятки тысяч обученных войне Смертных айтерри и несколько тысяч ящеров, мы также набирали в образующиеся вооружённые силы местных арунов. И вот тут возникли проблемы, которых я ожидал, но надеялся избежать. Они оказались очень слабыми. Не духом — с духом у них как раз всё было в порядке. Но физически. Стандартный личный резонансный щит, весящий всего десять килограммов и носимый на спине бойца как рюкзак, для арунов оказался просто неподъёмным. Вернее, поднять они его могли и даже комфортно себя чувствовать с ним в небольших стычках, но ни о каком штурме с такой бронёй речи не шло. Десятикилограммовый щит на спине существа весом в тридцать-сорок килограммов делал его медленным, неповоротливым и быстро выдыхающимся.

А вместе с тем каждый боец, вынужденный штурмовать муравейник, должен постоянно носить противогаз, а в некоторых местах улья — вообще закрытую систему дыхания. Воздух был насыщен спорами и токсинами, которые жуки выделяли в процессе своей жизнедеятельности. Общий вес снаряжения — щит, оружие, боекомплект, система дыхания, запас воды и пищи на случай долгого боя — составлял около сорока килограммов. Сорок килограммов. И это средний вес взрослого аруна.

Выходило так, что штурмовать муравейники, если мы не хотим чудовищных потерь, какие несли аруны при отражении первой волны, пришлось своими силами. Смертные айтерри в усиленной броне, с полноценными щитами и оружием, способным пробивать хитин. Ящеры — выносливые, сильные, готовые идти в самое пекло. И Благословленные — точечно, на самых опасных участках, где требовалась магическая поддержка. Арунам же отводилась вспомогательная роль: разведка, снабжение, удержание флангов, зачистка уже пробитых тоннелей. Они ворчали — им хотелось драться за свою планету наравне с нами. Но генерал Гроул, к его чести, понимал: лучше ворчание, чем могилы.

Это оказалось весьма и весьма трудной задачей. Как бы неприятно ни было это признавать, одна боевая единица противника была сильнее нашего обычного Смертного солдата. Самая слабая рабочая «креветкообразная» особь могла поднять вес около ста килограммов — вдвое больше собственной массы, и это без каких-либо признаков усиления. Оттого и их щиты были впятеро мощнее наших персональных, а выстрелы разряжали наш барьер всего за десять секунд непрерывных попаданий. Десять секунд — и солдат оставался без защиты. Дальше — дело техники. Или, вернее, клешней.

Наши Смертные несли потери. Не такие чудовищные, как аруны при отражении первой волны, но достаточные, чтобы командование начало нервничать. Каждый погибший солдат был обученным профессионалом, которого везли через половину галактики, и заменить его на месте было некем. Аруны рвались в бой, но их физические ограничения никуда не делись.

Лучше себя показали Благословленные. Усилив тело, они могли надевать тяжелейшую броню, брать больше вооружения и, чередуя атаки из масс-винтовок с магическими ударами, держать тоннель почти в одиночку. Один Благословленный в узком проходе стоил взвода Смертных. Он ставил барьер, принимал на него огонь, а когда враг подходил слишком близко отвечал молниями и огнём.

Но они тоже гибли. Даже мощнейшие и дорогие щиты перегружались тем концентрированным огнём, который обрушивали на наши армии рахни. Когда на одного Благословленного выходили сразу три двухметровые особи с пушками на спине и начинали бить в одну точку, барьер схлопывался за секунды. А без барьера даже усиленное тело не выдерживало прямых попаданий. Мы потеряли две сотни Благословленных за первый месяц штурма.

Военная техника, в большинстве своём состоявшая на вооружении армии Совета, была плохо приспособлена для действий в пещерах. Танки «Гром-4» создавались для открытых полей, для танковых клиньев и массированных прорывов, а не для узких тоннелей с низкими потолками. Но там, где их удавалось применить, они показывали себя отлично. Мощнейшая лобовая броня почти не пробивалась тем оружием, которое несли на себе двухметровые особи. А медлительных, но хорошо защищённых десятиметровых юнитов у противника почти не осталось — те редкие, что пытались прорвать окружение в начале боёв, были уничтожены нашей авиацией.

В штурме неоценимую помощь оказали войска Великих Домов. Они активно отправляли свои торговые корабли с боевыми костюмами на помощь армии, и эти машины показали себя просто превосходно. Некоторые модели, выглядевшие как огромные человекоподобные танки на массивных ногах, могли устраивать прорывы в одиночку. Трёхметровая машина с эфирным ядром, щитом и тяжёлым вооружением врывалась в тоннель, принимала на себя огонь целого гнезда и методично выжигала всё живое, продвигаясь метр за метром. Там, где отделение Смертных потратило бы час и потеряло бы половину состава, боевой костюм справлялся за десять минут и выходил с помятым щитом, но целым пилотом.

Совет такую технику в составе своей армии не имел. Боевой костюм стоил как три танка, а обычный танк во многих случаях был намного лучше — быстрее на марше, проще в обслуживании, устойчивее на открытой местности. Мы считали эти машины дорогими игрушками Великих Домов, которые создавались исключительно для обхода жёстких ограничений на количество войск. И мы не могли представить, что эти игрушки окажутся не бесполезным финансовым якорем на балансах Домов, а ключевым элементом подземной войны.

Так, с переменным успехом, мы справились со всеми муравейниками за полтора месяца. Не сказать, что это потребовало титанических усилий — всё-таки мы изначально превосходили рахни и числом, и технологиями, — но мы старались изучать врага, потому что были уверены: это не последняя наша с ними встреча. Рахни активировали два соседних ретранслятора. Где-то там, за ними, наверняка есть ещё системы. И когда они придут снова, мы должны знать о них всё.

Была идея выкуривать существ из катакомб химическими веществами. Дешёво, эффективно, не требует штурма. Но эти твари выживают даже в космосе, замуровывая пробоины и переходя на анаэробное дыхание. Их устойчивость к ядам оказалась сопоставима с устойчивостью к радиации — то есть почти абсолютной. А если и найти достаточно токсичное вещество, способное пробить их защиту, то твари просто обрушат несколько сводов, изолируют заражённый сектор и выроют новый в другом месте. Так что приходилось действовать крайне осторожно, очищая тоннель за тоннелем.

Остался только самый первый муравейник — тот, что образовался на месте падения первых кораблей, ещё до нашего прибытия. И с ним возникла очень тяжёлая ситуация. Радиационный фон в той местности оказался смертельным. Аруны, отражая первую волну, взорвали в небе над Тедросом десятки ядерных боеприпасов, и вся эта радиация осела на город. Жукам было всё равно, а нам — нет. Даже бойцы в боевых костюмах к концу одного дня боевых действий получали смертельную дозу облучения. Даже организм Благословленных, способный выдержать то, что убило бы Смертного за минуты, не справлялся с таким фоном. Мы не могли бросить туда ни танки, ни костюмы, ни магов — никто не продержался бы достаточно долго, чтобы провести полноценную зачистку.

И вот тут отлично показали себя отряды, набранные из ящеров. В полностью закрытом костюме с усиленной радиационной защитой ящеры могли находиться в заражённой зоне свыше трёх дней, а после спокойно отступали, чтобы залечить отравленное радиацией тело. Врачи давали прогнозы полного выздоровления в течение полугода — и это без какой-либо магии, без эфирной поддержки, просто за счёт собственной биологии. Удивительной живучести существа. Особенно учитывая, что на Эйрене не было таких условий, чтобы ящерам приходилось эволюционно вырабатывать подобные методы защиты. Просто генетическая лотерея, подарившая им организм, способный восстанавливаться после доз, смертельных для большинства известных нам видов.

Сам же я не принимал участия в сражениях. Во-первых, я был дипломатическим лицом и представителем всего Доминиона — моё присутствие на планете имело скорее символическое значение, и рисковать этим символом в тоннелях было бы глупо. Во-вторых, ситуация этого не особо требовала — войска успешно уничтожали один улей за другим, и мой Дар, при всей его мощи, не изменил бы ход войны. А в-третьих, в этих шахтах я имел реальные шансы умереть в самых жёстких боях. А оставлять свой вид один на один с межзвёздной войной, которая только начинается, я не мог. Не имел права.

***

Шесть месяцев спустя. Мостик тяжёлого крейсера «Предприимчивый». Капитан Кирк.

Что можно успеть за полгода активной подготовки к космической битве? Одновременно много — и одновременно очень мало. Время, как это ни парадоксально, текло и быстро, и медленно. Каждый день приносил новые корабли, новые лица, новые доклады разведки, но при этом ощущение надвигающейся бури никуда не уходило. Мы ждали. И готовились.

Из-за того, что перемещение через ретранслятор занимает считанные секунды, армия оборонительного флота росла всё время нашего пребывания в этой системе. Корабли приходили один за другим — фрегаты из Эоса, фрегаты из других колоний, транспортники, переоборудованные под временные боевые платформы. Всё, что могло стрелять и держать щит, стягивалось к ретранслятору. Доминион впервые в своей истории проводил полномасштабную мобилизацию за пределами родной системы, и масштаб этой мобилизации впечатлял даже меня.

К сожалению, никаких особых укреплений в космосе создать не получится. Минные заграждения неэффективны из-за чудовищных расстояний и защитных систем корабля — вражеское судно не будет бездумно идти в сторону непонятного объекта, оно в него просто выстрелит, и мина испарится, не причинив никому вреда. Оборона в космосе — это не окопы и не доты. Это огневая мощь и координация. Поэтому вся наша подготовка сводилась к сохранению оборонительного порядка, при котором корабль с критическим уровнем щита имел возможность прикрыться более свежими судами, давая себе время на восстановление барьеров. Мы отрабатывали эту тактику месяцами — сначала на симуляциях, потом на учениях. Фрегаты учились меняться местами за секунды, крейсера прикрывали отходящие корабли, строй перестраивался без разрывов и пауз. Спок называла это «балетом». Я называл это «единственным шансом не сдохнуть в первые десять минут боя».

Но даже так, флот обороны внушал. Три новейших крейсера и более пятидесяти фрегатов — армада, равной которой Доминион не собирал никогда. По подсчётам аналитиков, если все корабли рахни будут такими же, как встреченные нами в первых стычках, то наш флот сможет перемалывать волну за волной, не теряя темпа. Если же против нас выставят пятьсот-шестьсот кораблей разом — что ж, мы их разобьём. Ценой всего флота, но разобьём. Пятьдесят фрегатов, каждый из которых в одиночку способен уничтожить два-три вражеских судна, плюс три крейсера, каждый из которых стоит эскадры, — это сила, с которой придётся считаться кому угодно.

Айтерри уже признали эту систему своей, и отпускать её в чужие руки мы не хотим совсем.

Обе вражеские системы, к которым вёл путь от ретранслятора Арун, оказались активированы. Это означало, что рахни прочно обосновались по ту сторону и имеют там как минимум действующие корабли. И они могут прибыть в нашу систему в любой момент.

Удивительно, как легко найти коды доступа к включению ретранслятора. Это как замок, к которому ключ лежит под ковриком. А вот отключить ретранслятор невозможно. Никаких кодов выключения не существует. Никаких аварийных протоколов. Станция спроектирована так, чтобы работать вечно — или пока кто-нибудь не уничтожит её вместе со всей системой.

И вот тут встаёт вопрос: а как защищать систему, в которую уже ведёт хорошая дорога? Враг может появиться в любой момент, без предупреждения, сразу вблизи ретранслятора — и ему не нужно тратить месяцы на сверхсветовой перелёт. Ему нужны секунды. Просто ввести код — и он здесь. Мы, конечно, держим у ретранслятора постоянный заслон, но что, если враг бросит в прорыв всё, что у него есть? Что, если их окажется не пятьдесят, не сто, а тысяча? Мы не выстоим.

Именно из-за такой стратегической уязвимости айтерри и ведут собственные разработки межзвёздных путешествий, не зависящие от сети. Фрегаты с Единым Ядром могут дойти до любой колонии без ретрансляторов — медленно, но верно. Крейсера, вроде моего «Предприимчивого», увы, такой возможности лишены. И если сеть рухнет — мы рухнем вместе с ней.

— Сэр, ретранслятор активируется. Мы не ожидаем прибытия новых кораблей. Ближайший транспортный корабль прибудет только через три часа.

Спок произнесла это своим обычным бесстрастным тоном, но я слишком давно её знал, чтобы не заметить лёгкого напряжения в уголках глаз. Ретранслятор активировался вне положеного графика. Это могло означать только одно.

— Объявляю тревогу по флоту. Кораблям приготовиться к отражению атаки.

Долго ждать не пришлось. Уже через минуту в систему начали прибывать корабли. Я приготовился увидеть что-то новое — военные суда, о которых мы столько говорили, — но, слава Аэлларину, это оказались всего лишь корабли колонизаторов. Те же семисотметровые хитиновые глыбы. Знакомый и привычный противник.

— Сто пятьдесят целей, капитан. Цели распределены.

— Открыть огонь по готовности. Уничтожить все суда.

Но не успели мы сбить щиты и десяти кораблей, как остальные начали движение к ретранслятору. Это было неожиданно. Колонизаторы не славились тактической гибкостью, но сейчас они действовали на удивление слаженно — прикрывали друг друга, маневрировали, уходили из-под огня. И главное — они не собирались принимать бой.

— Капитан, корабли пытаются повторно использовать ретранслятор.

— Они пытаются уйти. Не дайте им сбежать!

К сожалению, врагов оказалось слишком много. Даже имея превосходящую мощь, нашему флоту требовалось минимум несколько часов, чтобы уничтожить такую армаду. Ведь помимо того, чтобы сбить щиты, нужно ещё навестись на корабль и банально достать до него. Бои в космосе идут на огромных расстояниях, а наши орудия могут эффективно вести огонь на дистанции не выше сорока-пятидесяти тысяч километров. Дальше время полёта снаряда увеличивается до двух минут — время, за которое корабль противника может заметно сманеврировать, постоянно уходя от очередей.

И вышло так, что через ретранслятор смогло сбежать более восьмидесяти вражеских судов. Мы нанесли чудовищные потери чужому флоту — семьдесят кораблей остались в системе в виде обломков и замертво дрейфующих остовов. Если бы это были наши корабли, всему Доминиону пришлось бы отстраивать такие потери десятилетиями. Но, как мы уже поняли, для этого вида даже потеря полутора сотен кораблей первых двух флотов оказалась несущественной, раз они выслали им помощь через такое время. И даже если они не знали о провале колонизации — что, судя по всему, так и есть, — такая самоуверенность в своих силах служила чудовищным подтверждением того, что гигантские семисотметровые корабли для них — норма. И у цивилизации таких должны быть тысячи.

— Приказ по флоту: продолжить добивание повреждённых кораблей. Я хочу, чтобы через полчаса в системе не осталось ни одного живого рахни.

— Фрегат «Кайна Торн» и фрегат «Дарриус Вэлл», приготовиться к прыжку через ретранслятор в системы AR-R-02 и AR-R-03.

Смысла скрывать наше присутствие в этой системе теперь не было — восемьдесят сбежавших кораблей разнесут весть о нас по всем своим ульям быстрее, чем мы успеем подбить итоги боя. Поэтому я незамедлительно отправил разведку во вражеские системы. Планы действий в различных ситуациях были готовы уже полгода, и мне не требовалось советоваться с господином Норрисом. Он дал мне полномочия, и я намеревался их использовать.

Уже через полчаса я мог наблюдать две разные картины. В систему, куда направился «Дарриус Вэлл», только что ушёл флот рахни — тот самый, что сбежал от нас. Фрегат вышел прямо в гущу вражеских кораблей и сразу же попал под обстрел. Под тяжёлым огнём, потеряв почти все щиты, он смог вырваться за пределы досягаемости орудий и уйти вглубь системы. Рахни, по какой-то причине, не стали его преследовать — то ли берегли топливо, то ли выполняли другой приказ.

Два дня корабль шёл к единственной твёрдой планете в системе, пока навстречу ему не вышли уже явно военные корабли рахни. Примерно такого же размера, как и колонизаторские, но всё в их виде говорило: с этими тварями лучше не связываться. Обводы были более хищными, орудия — длиннее, а главное — их было много. Наперерез «Дарриусу Вэллу» шёл целый десяток таких кораблей.

Первый выстрел уничтожил щиты фрегата полностью. Второй повредил двигательную установку на корме. А дальше один из вражеских кораблей начал приближаться — медленно, неумолимо, как хищник, уверенный в своей добыче.

— Сэр, они приближаются к кораблю, — Спок смотрела на трансляцию с расширенными глазами. Даже её невозмутимость дала трещину.

— Им нужны наши технологии, — слово взял Астарот Криптман, один из Инквизиторов, прибывших с господином Норрисом и до этого момента не проявлявший особой активности. — Судя по всему, у них слабо развиты технологии. Нет сверхсветового перемещения, лишь подделка для ретрансляторов. Также нет лазерных систем, которые стоят на наших кораблях для поражения управляемых ракет и малых судов. И у них нет нормального способа обмена сообщениями между системами — иначе они бы не присылали третью волну колонистов, не зная о провале первых двух. Прикажите кораблю самоуничтожиться, капитан. Врагу нельзя получить наши технологии.

Он не успел договорить. Связь прервалась — «Дарриус Вэлл» самоуничтожился. Экипаж принял решение за долю секунды до того, как приказ успел бы дойти. Я смотрел на погасший маркер фрегата на тактической карте и молчал. Сто тридцать шесть айтерри. Лучшие из лучших. И они погибли не в бою, а ушли сами, чтобы враг не получил ключ к нашим технологиям.

— Пусть Аэлларин хранит их души, - спокойно произнес Инквизитор.

Со вторым фрегатом, «Кайна Торн», ситуация оказалась противоположной. На той стороне их не ждали. Ретранслятор был пуст — ни одного корабля. Высадившись у станции и проникнув в комнату активации, штурмовая группа выяснила, что эта система связана только с двумя другими ретрансляторами: с системой Арун и с той самой, куда отправился «Дарриус Вэлл» и откуда уже не вернулся.

Лишь через три дня, когда «Кайна Торн» приблизилась к единственной планете в зоне жизни, стало ясно, почему система казалась пустой. На орбите прекрасного, голубовато-зелёного мира застыло пять кораблей рахни — обычных колонизаторских, таких же, какие мы уже десятками уничтожали здесь и у Аруна. Они висели над планетой, как сторожевая застава, и, завидев фрегат, немедленно открыли огонь. «Кайна Торн» расстреляла их без особого труда. Но снимки орбиты, сделанные перед боем, заставили меня похолодеть.

На поверхность планеты уже спустилось свыше трёх сотен колонизаторских кораблей рахни. Три сотни. Только на видимой стороне планеты насчитывалось около двадцати крупных муравейников. Двадцать ульев, каждый из которых, вероятно, уже разросся вглубь на сотни метров. А что творится на обратной стороне, под землёй, в глубинах коры — даже страшно представить.

Я вспомнил систему Арун. Здесь пятьдесят кораблей первой волны смогли за два месяца вырыть огромнейшую сеть пещер, глубина которой в некоторых местах достигала трёхсот метров. И это под постоянными атаками арунов, с применением стратегических ядерных боеприпасов, с отчаянными штурмами, где солдаты шли волна за волной. А там, в системе AR-R-03, им никто не мешал. Никто не бомбил их с орбиты. Никто не взрывал ядерные заряды над их ульями. Никто не спускался в тоннели с огнемётами и гранатами. Они просто закрепились и росли. Месяцами. Возможно — годами.

Расстреляв орбитальных защитников, «Кайна Торн» успешно вернулась в систему Арун с полным пакетом данных. Я просмотрел их и передал господину Норрису. Дальнейшие решения должен принять Совет. Одно дело — защищать протекторат от колонизаторов. Другое — штурмовать планету, на которой рахни уже построили полноценную крепость. Это не война. Это вторжение. И такие решения не принимаются на мостике крейсера. Даже такого, как «Предприимчивый».

***

Новости о произошедшей битве дошли до меня сразу же, как поступил сигнал об активации ретранслятора. Я в тот момент находился на заседании местного аналога ООН в качестве наблюдателя от Доминиона Айтерри. Весь вид арунов обсуждал результаты объединения в единую политическую структуру и темпы постройки заводов по производству высокоточной электроники, которая в будущем пойдёт на строительство космических кораблей.

Да, мы собирались поднять технологический уровень этого вида до нашего. Не из альтруизма, разумеется — из холодного расчёта. Миллиарды рабочих рук, которые будут производить почти всю номенклатуру деталей для космических кораблей, от элементов обшивки и электроники до компонентов двигателей, — это ресурс, сравнимый по ценности с эфиром. В ближайшие пять лет даже планируется создание орбитальной верфи, на которой будут строиться новые, преимущественно торговые космические корабли. И строить их будут аруны. Под нашим контролем, по нашим чертежам, но своими руками.

Не глупо ли поднимать целую цивилизацию, просто так отдавая им технологии? Некоторые в Совете задавали этот вопрос. Ответ прост: глупо будет не воспользоваться такими экономическими ресурсами. Но делать это нужно с умом.

У меня перед глазами было достаточно примеров из земной истории, чтобы не повторять чужих ошибок. Можно было бы действовать как британские колонизаторы в Индии — выкачивать ресурсы, давая технологии по завышенным ценам, полностью поглотив экономику вида и оставив арунам лишь видимость самостоятельности. Можно было бы пойти ещё дальше и вести себя как британские колонизаторы в Америке — выжимать всё до последнего, не давая ничего взамен, пока местные не начнут сбрасывать тюки с чаем в гавань. В краткосрочной перспективе это принесло бы колоссальные прибыли. Главными владельцами всех новых заводов, верфей и производств стали бы айтерри, а арунам достались бы лишь крохи — процентов двадцать, может, сорок от общего объёма экономики. Они и на это были бы благодарны, учитывая, что альтернативой было полное уничтожение.

Но в долгосрочной перспективе такая политика вызовет только напряжённость, которая рано или поздно выльется в неприятные восстания. Аруны — не ящеры с их поклонением богам. У них есть промышленность, наука, ядерное оружие. Они упрямы и организованны. Если они почувствуют, что их превращают в колонию, — рано или поздно начнут сопротивляться. И тогда нам придётся либо подавлять восстание на планете с десятимиллиардным населением, либо уйти, потеряв все вложения.

Хватит с них того, что они никогда не смогут быть равными не то что с Вечными, но даже с Благословленными. Дар — это не социальный конструкт, это биология. Его не даруют и не отнимают. Аруны навсегда останутся Смертными в иерархии Доминиона, и этот потолок будет давить на них поколение за поколением. Если сверху ещё и экономический гнёт добавить — взрыв неизбежен.

Поэтому я настоял на другом подходе. Мы поднимаем экономику арунов, но делаем их полноценными партнёрами, а не колонией. Пятьдесят процентов собственности в совместных предприятиях. Доступ к технологиям — не за плату, а в обмен на лояльность и соблюдение законов Доминиона. Право голоса на планетарном уровне. Мы показываем, что новая власть сильна — достаточно сильна, чтобы не бояться давать своим подданным права. И милостива — достаточно милостива, чтобы не выжимать их досуха.

С ящерами в своё время получилось по-другому. Когда мы только высадились на Эйрену, они были примитивными племенами с каменными копьями и верой в духов. Прошло сто пятьдесят лет — и сейчас многие из них даже не знают, как охотиться в лесу, что было обычным делом для их бабушек и дедушек. Они учатся, работают на заводах, служат в армии или трудятся на тот или иной Дом. То есть делают то же самое, что и обычные Смертные айтерри. Не без разных нюансов, конечно, — в одних работах наши виды имеют разную эффективность, и ящеры, например, лучше проявляют себя в выносливости, а айтерри — в тонкой моторике. Но, смотря со стороны, может показаться, что на Эйрене царит идеальное равенство. Ну, если не считать Благословленных. Эти по-прежнему смотрят на всех — и на Смертных, и на ящеров — как на персон второго сорта.

Единственное, что в нашем законодательстве запрещено, — межвидовые браки. Но, правды ради, айтерри и сами не стремятся заводить отношения с такими страшными инопланетянами. Слишком много отличий. Обычная процедура линьки ящеров выглядит чужеродно и мерзко для айтерри — сбрасываемая чешуя, влажная кожа под ней, специфический запах. Не говоря уже о самом запахе ящеров — мускусном, тяжёлом, который пропитывает одежду и держится часами. Впрочем, те тоже считают наш пот достаточно вонючим и не испытывают к своим союзникам ни малейшего сексуального влечения. Взаимная неприязнь на уровне физиологии — лучшая гарантия того, что никаких межвидовых конфликтов на почве отношений не возникнет. Природа сама позаботилась о том, чтобы мы не смешивались.

И теперь, для мягкой интеграции нового вида, в систему Арун уже прилетели множество учёных и преподавателей с Аэтриса. Был организован университет, специализирующийся на обучении специалистов для производства. Аруны, надо отдать им должное, учились жадно. Они понимали, что знания — это единственное, что мы не можем им просто подарить, что им придётся заработать своим трудом. И они были готовы трудиться.

Я как раз консультировал правительства местных государств по законам Доминиона, когда поступил сигнал. Через две минуты я уже получал трансляцию космического сражения в реальном времени — Кирк расстреливал колонизаторов, Спок докладывала о количестве целей, ретранслятор мигал маркерами уходящих кораблей. Я смотрел и молчал. Результаты меня расстроили.

Нет, я не ожидал, что жуки о нас забудут. Я не надеялся, что они будут присылать лишь небольшие флотилии, которые мы сможем перемалывать без особых усилий. Но я надеялся именно на такой расклад — что враг недооценит нас, что он будет бросать в бой колонизаторов, а не военные корабли, что у нас будет время нарастить силы. Грубо говоря, если рахни возьмутся за нас всерьёз — мы погибнем. Не сейчас. Не в этой системе. Но когда их военный флот, тот самый, что мы видели на записях с «Дарриуса Вэлла», пойдёт через ретранслятор — наши три крейсера и полсотни фрегатов могут не выстоять. А за этим ретранслятором — Эос. За Эосом — Аэтрис. Отступать некуда.

Поэтому, как только «Кайна Торн» вернулась с более хорошими новостями — если можно назвать хорошей новостью планету, на которой три сотни кораблей рахни построили двадцать ульев, — я отдал приказ.

Экстерминатус системы AR-R-02.

Вообще, оборудование для уничтожения ретранслятора было создано ещё сотню лет назад, когда мы готовили оружие последнего шанса на случай возможного конфликта с инопланетной цивилизацией. Совет счёл разумным иметь в арсенале средство, способное перерезать дорогу врагу любой ценой. Проект законсервировали, корабль-смертник поставили на вечную стоянку в астероидном поле системы Эос, а чертежи засекретили. И, к счастью, применить его пришлось только сейчас. Лучше сейчас, чем когда враг уже стоит у ворот Аэтриса.

Задача уничтожить ретранслятор — задача в высшей мере нетривиальная. Эти станции защищены квантовым полем, которое удерживает их целостность даже если звезда в системе превратится в сверхновую. Мы понятия не имеем, как именно это поле работает, но результаты его работы впечатляют: ретрансляторы пережили миллиарды лет, сотни тысяч циклов Жатвы, взрывы звёзд и вспышки сверхновых, гамма-всплески и катастрофы, которые стирали с лица космоса целые звёздные системы. Никакое оружие, которым мы располагаем, не способно даже поцарапать их обшивку, пока поле активно. Единственная уязвимость — момент перехода корабля по сети. Именно тогда, когда гигантское ядро массы неведомым для нас образом собирает катастрофическое количество энергии для пробоя пространства-времени, поле на долю секунды открывается. И если в этот момент заметно исказить процессы в ядре, его можно дестабилизировать. В теории это должно сработать. На практике — никто и никогда не проверял.

Для этого и был построен специальный пятисотметровый корабль-смертник. Переходя в целевую систему, он тут же должен начать прыжок у ретранслятора обратно. И в тот самый момент, когда эфирное поле масс-реле подхватит корабль для переброски, — взорвать его мощнейшим направленным термоядерным взрывом. Сама бомба занимает почти всё внутреннее пространство корабля. Её мощность, по расчётам, сравнима с тремя тысячами советских Царь-бомб. И наши учёные всё равно переживают, что такой мощи не хватит.

Корабль вошёл в систему AR-R-02. Мы ждали. А потом — один из возможных маршрутов на нашем ретрансляторе просто исчез. Маркер системы AR-R-02 погас. Связь была разорвана навсегда.

Mass Effect. Глава 19.

Интерлюдия: Член Совета Вечных Истрион Миртанис. Институт перспективного кораблестроения, военные верфи Аэтриса. Два месяца спустя после подрыва ретранслятора.

Слишком много глобальных событий произошло за последний год. Активация ретранслятора в чужой системе. Война в космосе с какими-то полуорганическими кораблями космических жуков. Бешеная перевозка целых армий сквозь звёзды, полностью изменившая график межзвёздного сообщения всего Доминиона. А под конец — ещё одна война, окончившаяся уничтожением целой системы. За один год мы впервые встретили живых инопланетян, вступили в межзвёздную войну, потеряли фрегат с экипажем, приобрели протекторат с десятимиллиардным населением, потеряли две сотни Благословленных в подземных штурмах и взорвали ретранслятор вместе с планетой, на которой закрепились рахни. Я прожил почти восемьсот лет, но такого напряжённого года не припомню даже во время гражданской войны.

Сейчас же я стоял в смотровой галерее Института перспективного кораблестроения — элитного научного центра, расположенного прямо возле военных верфей Аэтриса, лучших из тех, что мы когда-либо строили. Отсюда открывался вид на доки, где прямо сейчас собирали корпуса новых фрегатов, — их заложили сразу после известий о первом контакте с рахни, и с тех пор темпы строительства только наращивали. Война требовала кораблей. Много кораблей. И я, как член Совета Вечных, курирующий военное производство, отвечал за то, чтобы эти корабли были построены вовремя.

Это только кажется, что просто взять и изменить план грузоперевозок между системами — легко. На деле же графики космических путешествий, особенно вне сети ретрансляторов, составляются за год, а иногда и за несколько лет вперёд. Ещё не развившимся колониям требуется очень много высокотехнологичного груза, который по тем или иным причинам невозможно производить на местах. Производство ядер для космических кораблей — неважно, межзвёздных или предназначенных только для сети ретрансляторов — сейчас сосредоточено исключительно в лабораториях этого института.

С каждым новым поколением кораблей требуются всё более и более совершенные производственные мощности, и размазывать их по десятку колоний мы пока не могли себе позволить. Слишком долго, сложно и дорого.

Да и, честно говоря, запасов эфира в других системах оказалось очень мало. Большинство добычи вне столичной системы происходит именно на колонизированных планетах — наземными шахтами, а не космическими станциями. Перерабатывающие комплексы, подобные «Сердцевине», требуют колоссального количества дорогих материалов, которые производит лишь Аэтрис. А главное — мы так и не обнаружили астероидов, ради которых создание такой станции было бы рентабельным. «Сердцевина» в системе Аэтры оставалась уникальной — второго такого источника эфира в нашем секторе просто не нашлось.

Также только на Аэтрисе создаются высокоточные станки — те самые, в которых используется множество мелких эфирных ядер и без которых невозможно наладить нормальное производство на колониях. Именно с помощью этих станков на местах организуется всё — от сельскохозяйственной техники до горнодобывающего оборудования. Без сельскохозяйственной техники пищу айтерри придётся выращивать голыми руками, а это означает, что каждый колонист будет занят исключительно собственным пропитанием и ни о каком промышленном развитии речи уже не пойдёт. Без горнодобывающей техники руду никогда не добудут в достаточном количестве — ни для строительства, ни для экспорта. Без водных кораблей не построить нормальную рыбную промышленность на мирах с океанами. Представить сложно, сколько всего нужно всего одной колонии, чтобы она начала приносить пользу Доминиону, а не просто поглощала ресурсы метрополии. А таких колоний у нас десять.

Про строительство космических кораблей я даже молчу. Сейчас только в двух системах помимо столицы удалось организовать нормальные верфи.

Первая и самая большая — в системе Аркареш, одной из тех, где мы самостоятельно активировали ретрансляторы. Именно там построили два из трёх имеющихся у нас крейсеров, а также более полусотни грузовых кораблей класса «Тяжеловес» — шестисотметровых контейнеровозов, предназначенных для перевозки грузов между системами, соединёнными сетью. Изначально их задача была проста: возить товары между двумя системами. Теперь же именно эти корабли, в основном, доставляли наши армии и сопутствующие грузы в систему Арун. Не на военных фрегатах или крейсерах же перевозить пехоту и боеприпасы?

Вторая верфь — на орбите Эйрены, нашей самой первой колонии. За сто пятьдесят лет она развилась достаточно, чтобы самостоятельно производить почти все основные комплектующие для космической отрасли. Не ядра — их по-прежнему везут с Аэтриса, — но корпуса, двигательные установки, системы жизнеобеспечения, щиты. Эйрена стала нашим вторым промышленным центром, и её значение росло с каждым десятилетием.

Ну и главная верфь, а заодно и целый космический институт по проектированию всех кораблей Доминиона, находится на дальней орбите Аэтры — там, где гравитационное поле звезды уже достаточно слабое, чтобы не влиять на проводимые эксперименты. Идеальное место для Института перспективного кораблестроения. Именно здесь рождались все наши прорывы — от «Миража» до новейших фрегатов.

Именно сюда, на главную верфь Доминиона, я и прибыл для получения отчёта о результатах исследований тех кораблей рахни, что удалось захватить. Естественно, в родную систему Айтерри никто жуков не доставлял — это было бы безумием. Их исследования велись на внесистемной станции, расположенной в одном световом месяце от столичного мира — достаточно далеко, чтобы в случае утечки ничего не долетело до Аэтриса, и достаточно близко, чтобы поддерживать регулярное сообщение. А вот образцы их оружия, кстати выполненного без единой биологической части, тщательно очищались, проходили многоступенчатую деконтаминацию и только потом доставлялись в Институт перспективного кораблестроения.

На выходе из внутрисистемного челнока меня уже торжественно встречали. Глава конструкторского отдела Ваэлис Старк — высокий, сутулый Благословленный с вечно прищуренным взглядом, в котором читался острый ум и полное отсутствие интереса к чему-либо, кроме кораблей. Начальник верфи Талвис Корвус — коренастый, с мощными руками, больше похожий на заводского мастера, чем на администратора. И начальник службы безопасности станции Альтаир Мортек — подтянутый, с военной выправкой и холодным взглядом, который сканировал пространство вокруг меня даже сейчас, в самом сердце нашей обороны. А также множество репортёров, которые в будущем будут освещать мой визит на станцию во всех новостных каналах Доминиона.

Всё-таки сейчас в обществе заметный рост милитаристических настроений. Для всего Доминиона мы не ввязались в войну с видом, превосходящим нас и в количестве кораблей, и в технологиях. Для всех мы доблестно защитили другой инопланетный вид, находившийся на грани вымирания. Героическая история, идеально ложащаяся на пропагандистские нужды. В новостях сейчас без перерывов крутят записи нашего боя у ретранслятора Арун — тот самый момент, когда корабли рахни, не выдержав огня, начали отступать. СМИ превозносят это как доказательство превосходства Доминиона над любой угрозой и уже вовсю пророчат нам власть над всей галактикой. Будто в галактике не сто миллиардов звёзд, а всего лишь полтора десятка систем, что сейчас под нашим контролем.

Основные мероприятия прошли всего за один день. Пресс-конференция перед репортёрами — чтобы ещё раз озвучить тщательно отрепетированные прогнозы на будущую войну и заверить общественность, что Доминион готов к любым угрозам. Участие в научном конгрессе, посвящённом развитию космической промышленности, — где я выслушал десяток докладов о новых сплавах, улучшенных эфирных ядрах и перспективных двигательных установках. И, самое интересное, — закладка на наших верфях первой оборонительной орбитальной станции класса «Бог Войны».

Грубо говоря, это даже не станция. Это настоящий трёхкилометровый боевой космический корабль, оборудованный масс-орудием, проходящим через весь корпус. Оно разгоняет двадцатикилограммовый вольфрамовый снаряд до половины процента скорости света — достижение, которое ещё десять лет назад казалось теоретической фантастикой. Энергия одного выстрела составляет двадцать три тераджоуля — это энергия тактической ядерной бомбы, сконцентрированная в одной точке. А наш будущий «Бог Войны» сможет бесперебойно выдавать по двадцать таких снарядов в секунду. Двадцать ядерных ударов в секунду. По любой цели в пределах досягаемости.

И это ещё не всё. Ввиду отсутствия Единого Ядра — а установить его на такую махину невозможно физически, никакой кристалл не выдержит такой нагрузки, — на «Бога Войны» планируется установить мощнейшие гравитационные двигатели. Те самые, от которых отказались на сверхсветовых кораблях из-за несовместимости с Ядром. Но здесь нет Ядра. Здесь есть только субсветовая мощь и манёвренность, которая сделает наш корабль обороны не только самым мощным, но и одним из быстрейших в Доминионе. Крейсер «Предприимчивый» на его фоне будет выглядеть как буксир рядом с гоночным катером.

Если построенный корабль окажется таким же эффективным, как обещают конструкторы, — а у меня были все основания доверять Ваэлису Старку, — то такие защитные станции появятся у каждой ключевой системы Доминиона. Не сейчас. Но через тридцать-сорок лет каждая наша основная колония будет прикрыта собственным «Богом Войны».

Постройка этого корабля займёт двадцать лет и съест огромные ресурсы — бюджет небольшой колонии, если не больше. Но оборонительную станцию в столичной системе построить необходимо, а такая конструкция даст максимальную мобильность, позволяя защищать не одну планету, а все объекты системы разом. Орбитальные верфи, исследовательские станции, добывающие комплексы — всё, что сейчас прикрыто лишь фрегатами и крейсерами, получит щит, который не пробьёт ни один известный нам корабль.

Завершающая часть моей командировки — инспекция новейших разработок.

— Господин Миртанис! Война с рахни — лучшее, что случилось для науки!

Ваэлис Старк произнёс это с таким искренним воодушевлением, что я на мгновение забыл, о чём именно он говорит. А говорил он о войне в которой мы едва не лишились целой системы. Но для Старка это было «лучшее, что случилось для науки». Впрочем, я слишком давно знал его, чтобы обижаться. Он не был бессердечным — он был одержимым. А одержимость, как известно, не оставляет места для обычных человеческих эмоций.

— Вы уже провели реверсинжиниринг инопланетных технологий? — удивился я. — Первые образцы вам доставили лишь три месяца назад.

— С их резонансными щитами действительно возникли проблемы, — отмахнулся Старк, — но через месяц мы уже подберём ключик к батареям личных щитов. Из их личных защитных технологий нас интересуют только батареи. Наши щиты были слабее лишь на тридцать процентов. С новыми батареями разница выровняется. Мы сможем запитывать существующие барьеры с той же эффективностью, что и рахни, но при этом сохранить все преимущества нашей конструкции.

Он говорил быстро, перескакивая с мысли на мысль, и я едва успевал следить.

— С корабельными щитами вышла небольшая загвоздка, так как ни одного целого образца в наших руках пока нет. Мы расстреляли все корабли до того, как смогли захватить их достаточно неповреждёнными, а то, что осталось, превратилось в груду металла. Без работающего образца мы можем только догадываться, как они устроены.

Он развёл руками с видом человека, которому не дали разобрать любимую игрушку.

— Но самое интересное в их корабельном оружии! Одно попадание их орудия сняло наши щиты на целых пять процентов! Да, скорострельность одного орудия на кораблях противника — примерно один выстрел в минуту. Но это не вина самого оружия. Мы построили свой образец на тех же принципах, что и инопланетное орудие, и запитали от стендового реактора. Получилось добиться шести выстрелов в минуту! Шести! И мощность никак не уменьшилась!

— Все свои выводы я изложил в письменном докладе о состоянии флота, — Старк передал мне планшет с данными, — но я рекомендую начинать переоборудование всех строящихся кораблей на орудия нового поколения. Это не требует масштабных изменений в конструкции, и уже имеющиеся корабли могут быть за пару месяцев работ переоборудованы.

— У меня важный вопрос, Ваэлис, — я поднял глаза от планшета. — Мы сможем поставить это орудие на «Бога Войны»?

Интерлюдия: Келан Аркеон. Глава Дома Аркеон. Система Аракеш.

Быть главой Великого Дома — огромная ноша и великий труд. Особенно если этот Дом стал Великим лишь сто лет назад, удачно переведя все свои активы из среднего Дома на только что открытый мир. Да, развиваться в колонии с самого нуля оказалось очень сложно. Да, мы были не единственным средним Домом, что перебирался с Аэтриса, ища свой путь к возвышению. Но мой Дом Аркеон, образовавшийся после войны с Демоном, успешно прошёл все испытания и удостоился чести стать Великим. Не за военные заслуги, не за политические интриги — за экономику. За то, что мы построили здесь, в системе Аракеш, промышленный центр, равного которому не было ни у одной колонии.

Особенно хорошо дела пошли, когда Совет Вечных инициировал включение двух ретрансляторов — в нашей системе Аракеш и соседней системе Нибус. Это изменило всё. Теперь перевоз товаров между двумя планетами не требовал дорогостоящих кораблей класса «Караван» — тех самых, каждый рейс которых стоил целое состояние. Теперь любой корабль, способный кратковременно уменьшить свою массу до нуля, — а сейчас такие корабли проектировались без каких-либо проблем, — легко путешествовал до соседней системы за секунды. Прошли те времена, когда для этого требовалось занимать очередь на межзвёздные суда за несколько лет, тратя колоссальные ресурсы.

С появлением же второй планеты экономические потоки между Аракешем и Нибусом спаялись в одну очень прочную структуру. Аракеш поставлял на Нибус модули небольших космических станций, уже как двадцать лет собираемых на орбитальных верфях. Взамен Нибус поставлял нам в огромных количествах дешёвую высокоточную электронику, производство которой запустили несколько Великих Домов, обосновавшихся там. Два мира, дополняющих друг друга, как две половины одного механизма. И мой Дом Аркеон был в центре этого механизма, контролируя ключевые транспортные узлы и орбитальные мощности.

А с открытием ретранслятора на Эйрене — ближайшей к столице планете — темпы экономического роста всех систем, связанных ретрансляторной сетью, выросли по экспоненте. И буквально два месяца назад Совет объявил новую систему Арунов доступной для свободного перемещения. Десять миллиардов новых граждан Доминиона. Десять миллиардов потребителей, которым нужно всё — от компьютеров и средств связи до сложной химии и реакторов. И кто будет поставлять им высокотехнологичные товары? Естественно, наши три системы, которые уже ломанулись поставлять свою продукцию на новый необъятный рынок.

Планета Арун — настоящий Клондайк, готовый пожирать товары в промышленных масштабах. И даже так всего, что успевают перевезти на имеющихся торговых кораблях, системе катастрофически мало. Ведь большинство «Тяжеловесов», специально спроектированных кораблей для межретрансляторных путешествий, было перенаправлено на перевозку военных и гражданских грузов в протекторат. Армия требовала снаряды, щиты, запчасти, продовольствие — и «Тяжеловесы» везли их, вместо того чтобы возить коммерческие товары.

И никто не мог дать новые корабли. До сих пор действовал запрет на производство частных межзвёздных космических кораблей. Ядра массы нужного качества и величины, производимые только в лабораториях Аэтриса, попросту не продавались на открытом рынке, доставляясь исключительно на военные и правительственные верфи. До недавнего времени никто и подумать не мог, чтобы космические верфи не были государственными. Космос был вотчиной Совета, а Дома довольствовались тем, что им позволяли.

Но недавно этот запрет был снят. И началась настоящая гонка.

Многие удивлялись, зачем мой Дом вкладывал так много средств в строительство космических верфей на орбите Аракеша. Ведь даже допусти Совет производство частных космических кораблей, частники никогда не смогут построить что-то сравнимое с «Тяжеловесом». А именно такие корабли в первую очередь нужны в торговле. До этого все грузовые суда строились на тех же правительственных верфях, где закладывались новейшие крейсера и фрегаты. Но с началом войны производство торговых судов остановилось полностью. Доминион нуждался в новых военных кораблях, которые можно отправить на фронт. Интересами Домов он заботился в последнюю очередь.

И образовался огромный спрос на ретрансляторные корабли. Который Дом Аркеон поспешил удовлетворить.

Да, наши новые корабли по вместительности в сотню раз меньше «Тяжеловесов». Но они необычайно дешевы. Мы экономили в производстве абсолютно на всём, лишь бы выпускать как можно больше кораблей. Использовали слабые ионные двигатели, чтобы разгонная установка занимала минимум места. Жилое пространство и экипаж свели к минимуму — три человека, не больше. Убрали ещё несколько ненужных систем, свели автономность такого корабля максимум до полутора месяцев. В итоге получили отличный стопятидесятиметровый корабль — «Атлант». Самое то, чтобы окупать себя через три года постоянной эксплуатации. А через три года он начнёт приносить чистую прибыль. И так — каждый борт.

Говорить ли, что уже сейчас очередь на наш «Атлант» составляет пять лет? Пять лет. И это при том, что мы закладываем по два корабля в месяц. Я уже думал о расширении верфей, но упирался в нехватку квалифицированных кадров. Аракеш давал лучших инженеров в Доминионе, но даже их не хватало, чтобы покрыть спрос. Война пожирала ресурсы, но она же открывала возможности. И мой Дом Аркеон намеревался использовать эти возможности по максимуму.

Интерлюдия: Начальник безопасности Эрнез Марлен. Межзвёздная исследовательская космическая станция.

— Я требую, чтобы меня допустили к исследованиям Церебрального Организма! Исследование обычных организмов нам ничего не даст!

Рейнвальд Ниллен, главный специалист всего Доминиона по изучению биологии Дара, уже который час допытывал меня с упорством, достойным лучшего применения. Он стоял посреди моего кабинета, сжав кулаки, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видел у всех великих учёных — огонь одержимости, не признающей никаких преград.

— Все остальные существа — лишь обычные управляемые пешки, без центрального организма роя не умнее собак! — продолжал он, не давая мне вставить ни слова. — Но королева! Королева — это ключ ко всему! Если мы поймём, как она управляет роем, мы сможем... мы сможем...

— Нам запрещено хоть как-то взаимодействовать с объектом, Рейнвальд, — перебил я его. — Это не просто моя блажь, это приказ Инквизиции. А они, если ты не забыл, могут убить меня и тебя ещё до того, как мы что-либо сделаем, уже после начав расследование.

— Зачем они вообще взяли под себя этот проект? — взорвался учёный. — У них совсем другие задачи. А мы чисто теоретически даже не можем перейти на сторону рахни!

— Не знаю, Рейнвальд. Но в ближайшее время сюда прибудет корабль лорда-инквизитора. И исследование королевы разрешено только под её присмотром. Я понимаю тебя — новые способы использования Дара, причём в несуществующей у нас области контроля разума... Но чего в этом такого срочного, что ты прямо рвёшься к этой королеве? Тебе мёртвых тел не хватает?

— В том-то и дело, Эрнез! — Рейнвальд подался вперёд, и его голос задрожал от возбуждения. — В телах мёртвых королев нет эфира! Как нет эфира и в телах рядовых особей! Они буквально передают информацию каким-то неизвестным нам способом. Я чувствую, что это дело всей моей жизни! Я должен раскрыть их способ общения.

Тут раздался звонок на мой личный телефон. Я поднял трубку.

— Господин Марлен, к станции приближается корабль Инквизиции, на борту леди-инквизитор Эмберлис Вейл. Они пристыкуются в ближайшие полчаса. Она приказала отключить щиты и физически отключить питание оборонительных орудий. Я взяла на себя смелость приказать от вашего имени выполнить её требования.

— Спасибо, Линна, ты всё правильно сделала, — ответил я и посмотрел на Рейнвальда. — Пойдём скорее, а то твою ненаглядную начнут исследовать без тебя.

Через сорок минут леди-инквизитор уже шла в самую защищённую часть станции — камеру заточения королевы. Позади неё несколько солдат тащили пленных Смертных айтерри, ящеров и даже парочку представителей нового вида — арунов. Я переглянулся с Рейнвальдом, но промолчал. Инквизиция редко объясняла свои методы, и ещё реже эти объяснения были приятными.

— Госпожа инквизитор, а это действительно необходимо? — спросил Рейнвальд, обводя рукой пленников и пытаясь поспевать за её стремительной походкой.

— Сейчас всё увидите, профессор, — ответила Эмберлис Вейл, не оборачиваясь. — Именно вам придётся работать сегодня с королевой.

Мы подошли к наблюдательной комнате, смежной с камерой содержания. Солдаты ввели пленникам какое-то вещество — быстрые инъекции в шею, одна за другой. Пленники сразу же попадали на пол, их тела забились в конвульсиях и затихли.

— Это специальный нервнопаралитический агент, — пояснила инквизитор Вейл, заметив мой взгляд. — Он вводит существ в кому, воздействуя только на некоторые отделы головного мозга. Ожидаемая смерть у Смертных — через двенадцать часов, у арунов — через два часа. Ящеры же имеют шансы очнуться.

— А зачем... — начал было Рейнвальд, но инквизитор подняла руку, останавливая его.

— Подождите, доктор. Все результаты — после допроса королевы.

— Но Рахни же не могут говорить, — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать. Но ответить мне не успели.

Тела айтерри, что недавно корчились на полу, встали рывком, словно кто-то дёрнул их за невидимые нити. Их глаза были открыты, но взгляд отсутствовал — зрачки расширены, лица полностью расслаблены, лишены всякого выражения. Они стояли, покачиваясь, и смотрели в одну точку перед собой. А потом заговорили. Голос был один на троих — чуждый, вибрирующий, с неестественными обертонами.

— Вы мешаете! Вы не слышите нашу песню, вы не способны правильно мыслить!

Я переглянулся с Рейнвальдом. Профессор стоял, прижавшись к стеклу, и его губы беззвучно шевелились — он то ли молился, то ли пытался запомнить каждое слово, каждую интонацию. Инквизитор Вейл, напротив, не проявляла никаких эмоций. Она смотрела на ожившие трупы так, будто перед ней был не уникальный первый контакт с чужим разумом, а рутинный допрос.

— Вы осознаёте, что напали на невинный вид и если бы не наше вмешательство, он бы исчез с лица галактики? — спросила она спокойно, почти буднично.

— Нет! Всё ложь! Ложь! — голос королевы, проходящий через три мёртвых тела, сорвался на высоких частотах. — Они ущербны, несовершенны, хуже нас! Они неспособны услышать прекрасную песню Великой Матери! Они погибнут и станут частью роя! Вы должны услышать песню Великой Матери!

— Кто такая Великая Мать? — голос инквизитора стал жёстче. — Где она находится?

— Она пришла с небес! Её песни прекрасны! И она убедила нас вести свою песнь по всей галактике! Подчинитесь, услышьте её! Освободите меня, и тогда я спою вам песнь!

Инквизитор Вейл медленно, очень медленно улыбнулась. Это была та самая улыбка, о которой ходили легенды среди персонала станции — улыбка, не предвещавшая ничего хорошего никому.

— Мы, айтерри, всегда считали себя детьми Великой Матери, — произнесла она, и её голос стал почти ласковым. — Мы готовы тебя отпустить и помочь рахни вести песнь в галактику. Я прямо сейчас выдвигаюсь в нашу столицу, чтобы сообщить радостную весть нашим правителям. А пока побудь гостем в нашем доме, сестра.

Я похолодел. Я достаточно знал леди-инквизитора, чтобы понимать: ни одного слова из сказанного она не имела в виду. Но королева, кажется, поверила. Или сделала вид, что поверила. Сложно было судить по трём неподвижным лицам с пустыми глазами.

Инквизитор дала знак своим сопровождающим, и те вкололи подопытным какое-то другое вещество. Тела снова опали на пол, на этот раз без конвульсий — просто обмякли, как марионетки, у которых перерезали нити. Тишина в наблюдательной комнате стояла такая, что я слышал собственное сердцебиение.

— Доктор Рейнвальд, — Эмберлис Вейл повернулась к профессору, и тот вытянулся по струнке, словно курсант перед старшим офицером, — на этой неделе к вам привезут новых подопытных. Они Смертные, не беспокойтесь. Запас нейропаралитика и его нейтрализатора на моём корабле. Ваша задача — выяснить о королеве абсолютно всё. Про их биологию, планеты, способности, религию, эту их Великую Мать. Мне нужно знать абсолютно всё.

— Да, госпожа инквизитор, — выдохнул Рейнвальд, и в его глазах снова загорелся тот самый огонь. — Я... я не подведу.

Инквизитор повернулась ко мне. Её взгляд был холоден и спокоен, как вакуум за бортом станции.

— Господин Марлен, на станции объявляется карантин. Любая передача информации, и тем более физических образцов, — только под разрешением Инквизиции или с санкции Совета. Ни одно слово из того, что здесь прозвучало, не должно покинуть эту станцию. Вы отвечаете за это головой. В прямом смысле.

— Понял, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Будет исполнено.

Она кивнула и направилась к выходу. Солдаты потянулись за ней, оставляя нас с Рейнвальдом наедине с тремя телами на полу и королевой за стеной. Профессор уже склонился над планшетом, что-то лихорадочно записывая, и я понял, что в ближайшие недели он вряд ли будет спать больше пары часов в сутки. Что ж, возможно, именно это спасёт нас всех.

Интерлюдия: Делатресса Мередин Гаррус. Десять лет спустя после начала галактической войны.

Тридцать лет назад при разведке новой ветви ретрансляторов один из наших кораблей бесследно исчез. Такое случалось и раньше — корабли пропадали из-за участившихся нападений пиратов, редких неисправностей оборудования, и никто не придал этому особого значения. В масштабах Саларианского Союза, раскинувшего своё влияние на полторы тысячи миров, пропажа одного разведывательного судна — сущая мелочь.

Кто мог предположить, что эта мелочь станет гибелью всего галактического сообщества?

Первая волна была чудовищной. Более сотни космических кораблей, ничуть не уступающих нашим крейсерам, вошли в систему Асожес через недавно активированный ретранслятор и полностью разгромили небольшой охранный гарнизон за считанные часы. Её охраняли четыре фрегата и один лёгкий крейсер, и они погибли, даже не успев передать полноценный сигнал бедствия. А затем из ретранслятора вышли тысячи десантных кораблей, которые обрушились на мир с населением в сто миллионов саларианцев.

Эти твари не воевали. Они не захватывали территорию, не требовали капитуляции, не пытались вести переговоры. Они просто высаживались и начинали убивать. Всё живое, что попадалось им на пути, уничтожалось или утаскивалось в недра их кораблей. Города горели, атмосфера наполнялась токсинами, которые они выделяли в процессе своей жизнедеятельности, а под поверхностью планеты они рыли гигантские катакомбы, превращая цветущий мир в ядовитый могильник. Через полгода Асожес перестал существовать как обитаемая планета.

И мы делали попытки отбить нашу планету, спасти мирных жителей. И даже на первых порах были успехи. Наш могучий флот полностью разгромил ту сотню кораблей рахни и дал возможность высадиться десанту. Я лично консультировал тогдашнее командование по биологии противника, и наша уверенность была обоснована: мы знали их слабые места, мы разработали тактику, мы подготовили лучших бойцов. Первые высадки прошли успешно — десантные группы закреплялись на поверхности, создавали плацдармы, продвигались к городам в надежде найти выживших.

Но реальность подземной войны оказалась куда страшнее любых прогнозов. Сколько бы мы десанта ни высаживали на планету, они гибли быстрее, чем мы успевали подтягивать подкрепления. Рахни не воевали по нашим правилам — они не держали линию фронта, не обороняли ключевые точки, не пытались контратаковать в открытую. Они зарывались в землю, создавая бесконечные лабиринты тоннелей, где каждый метр давался ценой десятков жизней. Наши солдаты спускались в эти катакомбы и не возвращались. Наши танки не могли развернуться в узких проходах. Наши щиты не держали тот концентрированный огонь, который обрушивали на нас боевые формы рахни из засад.

После мы пробовали проводить орбитальную бомбардировку планеты, но рахни очень глубоко зарываются в землю. Настолько глубоко, что полностью пропадает смысл этой бомбардировки — кинетические снаряды вязли в коре, термоядерные взрывы не пробивали экранированные ульи, а последствия делали планету ещё более непригодной для жизни, чем сами рахни.

И приняв, что мы не можем выкорчевать заразу с родной планеты, мы пошли мстить. Решение было логичным: если не удаётся спасти колонию, нужно уничтожить источник угрозы, чтобы предотвратить дальнейшее распространение. На той стороне ретранслятора мы обнаружили точно такую же планету, какой стала наша колония — ядовитый могильник, покрытый сетью катакомб и ульев. И пятьдесят новых боевых кораблей на орбите, которые, очевидно, готовились к следующей волне вторжения. На самой планете, судя по данным разведки, можно было обнаружить множество сооружений, где эти корабли начинали строить.

Мы действовали жёстко. Уничтожили все корабли проклятых жуков на орбите и разбомбили планету. Полная зачистка, никаких ограничений по применению вооружений. Даже если рахни ещё скрываются в недрах планеты — а они наверняка скрываются, — им понадобятся годы, чтобы отстроить инфраструктуру заново и снова представлять угрозу. Так мы тогда считали.

А потом мы перешли дальше через следующий ретранслятор. Чтобы найти такую же картину. Планета-улей, орбитальный флот, строящиеся корабли. Уничтожили. Пошли дальше. И ещё дальше. И ещё. И везде нас встречал флот — от нескольких десятков до нескольких сотен космических кораблей, ничуть не уступающих нашим крейсерам. Каждая система была крепостью. Каждая планета — инкубатором. И с каждым прыжком наша армия таяла, как снег под жарким солнцем, а враг, казалось, становился только многочисленнее.

Хуже того, мы потеряли инициативу. Если раньше мы наступали, выбирали направление удара, диктовали темп операции, то сейчас ситуация перевернулась. Невозможно предсказать, какой из пограничных ретрансляторов активируется следующим и выдаст армию вторжения прямо в сердце твоего дома. Мы размазали флот по десяткам систем, пытаясь прикрыть каждую потенциальную точку прорыва, а рахни тем временем наносили удары там, где нас не было. Или там, где нас было недостаточно.

И нападения охватили не только наши границы. Когда подвергся удару мир азари — один из их внутренних миров, который они еле смогли отбить, потеряв при этом почти весь оборонительный флот системы, — Совет Цитадели наконец отреагировал. Нам выразили ноту протеста. Ноту протеста! Саларианскому Союзу, который уже десять лет подряд нёс чудовищные потери, сдерживая орду в одиночку, пока остальные виды делали вид, что проблемы не существует. Азари обвинили нас в том, что мы спровоцировали рахни на агрессию, что наше наступление разозлило ульи и заставило их искать новые цели. Будто рахни нуждались в провокациях.

Мы теряли корабли, колонии, миллионы жизней, а наши союзники выражали озабоченность. Впрочем, это была стандартная политика Совета — замечать проблему только тогда, когда она стучится в твой собственный дом.

И она постучалась. Когда число нападений начало исчисляться десятками и затронуло каждый вид пространства Цитадели — кварианские флоты, азарийские колонии, даже батарианские окраины, — именно тогда до всех дошёл весь масштаб катастрофы. Не одномоментно, не в результате какого-то громкого заявления. Просто в какой-то момент каждый понял: война идёт не где-то там, на далёких границах.

Весь объединённый флот Цитадели — лучшие корабли азари и саларианцев, собранные в единую армаду, какой не видели со времён основания Совета, — проигрывает полуразумным жукам. Не потому, что наши пушки слабее. Не потому, что наши тактики глупее. А потому, что их просто больше. На каждый уничтоженный нами корабль приходят два новых. На каждый сожжённый улей — три ещё не обнаруженных. Мы сражаемся не с видом, мы сражаемся с эпидемией.

Как бы сказали азари — пусть Богиня спасёт наши души.

Примечание автора: В дополнительных материалах прикрепил изображения всех кораблей и их сравнение.

Mass Effect. Глава 20.

Интерлюдия: Гвардеец Сархс из среднего Дома Венилис.

Иногда мне становится интересно — а зачем вообще молодому господину телохранители? Он Благословленный, пусть и не самый сильный, но его Дара хватит, чтобы в одиночку справиться с дюжиной обычных Смертных или даже с отрядом арунов. Я видел, как он тренируется — барьер держит попадания из масс-винтовки, молнии выжигают мишени за секунды, а в усилении он двигается так быстро, что глаз не успевает следить. И при всём при этом он держит при себе меня и ещё троих ящеров, которые ходят за ним по пятам с того самого дня, как он достиг совершеннолетия и получил в управление одно из отделений Дома. То ли традиция, то ли паранойя, то ли просто привычка богатых — не знаю. Но платят хорошо, работа не самая опасная, а главное — мой прадед служил этому Дому, мой дед служил и я служу. Для нас это не просто работа. Это честь.

Служить в боевом крыле Дома Венилис начал ещё мой прадед — в те времена, когда многие Великие и средние Дома перебирались со святого Аэтриса на Эйрену в поисках новых возможностей. Тогда, сто пятьдесят лет назад, колония только начиналась, и избранному виду требовалось много рабочей силы для создания первых производств. Выращенных Смертных пока было слишком мало — эктогенез ещё не запустили в полную силу, и Дома не могли полагаться только на айтерри. И тогда они начали открыто набирать племена на работы. Мой прадед был одним из первых, кто согласился.

Да, далеко не всем ящерам по душе было работать в поле, на стройке или в других совсем незнакомных для них отраслях. Многие ворчали, некоторые уходили обратно в джунгли, а кое-кто даже пытался бунтовать — но таких быстро усмиряли. Однако Дома предлагали то, чего раньше не могло предложить ни одно племя: защиту, стабильность и условия, о которых охотники и собиратели не могли и мечтать. Крыша над головой, которая не протекает в сезон дождей. Еда, которую не нужно добывать с риском для жизни. Медицина, способная вылечить то, от чего шаманы только разводили руками. И главное — будущее для детей.

Айтерри разделили каждого взрослого ящера — мужчину или женщину — по группам и начали учить каждую группу отдельному ремеслу. Кто-то занимался низкоквалифицированной работой — расчищал землю под поля, таскал грузы, рыл котлованы. Других же, кто показывал сообразительность и усердие, допускали к ответственной технике — тракторам, буровым установкам, сборочным линиям.

А сейчас ящеры плотно заняли многие сегменты экономики Эйрены. Строительство, горнодобывающая промышленность, обеспечение правопорядка, машиностроение и многие другие отрасли — везде работают именно ящеры, оставляя айтерри совсем другие профессии. Так сложилось исторически, и никто не считает это несправедливым. У каждого вида свои сильные стороны. Например, ящерам вообще не даётся медицина — у нас худшая мелкая моторика, пальцы не приспособлены для тонких манипуляций, и ни один уважающий себя айтерри не доверит своё здоровье существу, которое не может удержать скальпель без дрожи. Сложная электроника, ювелирная работа, точная механика — это всё вотчина айтерри. А мы занимаемся тем, где нужна сила, выносливость и готовность работать в тяжёлых условиях.

Но в чём ящеры действительно оказались хороши — так это в боевых действиях. Конечно, нас нельзя сравнить с Благословленными, это просто другой уровень, но любой ящер на голову превосходит Смертного воина. Сила, скорость, ловкость и устойчивость — взрослый натренированный ящер в прямом бою может представлять проблему даже для слабого одарённого. Что уж говорить про Смертных? Против нас у них просто нет шансов.

Дошло до того, что личная гвардия Домов, на которую существует жёсткая ограниченность по численности — наследие послевоенных реформ, — теперь набиралась почти исключительно из ящеров. Зачем тратить квоту на Смертного айтерри, если можно нанять ящера, который сильнее, выносливее?

Ведь на поле боя, если нам выдают специально создаваемое на Эйрене для ящеров обмундирование, мы становимся неудержимыми. Наши щиты адаптированы под нашу физиологию, наша броня не сковывает движений, наше оружие рассчитано на нашу скорость реакции. И лишь боевые костюмы айтерри, которые может позволить себе далеко не каждый Дом, способны выдержать наш натиск. Ну и Благословленные, конечно. Но против них нам запрещено действовать — Дети Богини могут сражаться только с другими Детьми Богини.

И вот сначала мой прадед начал работать на машиностроительном производстве Дома Венилис — простым оператором станка, потом мастером смены. Затем мой дед перешёл на службу правительству нашего небольшого города, став служителем сил планетарной обороны — ловил нарушителей, патрулировал улицы, разнимал драки. Ничего героического, но почётно. Затем мой отец снова вернулся под крыло Дома Венилис, уже в боевое крыло, и дослужился до командира отделения. А теперь я, Сархс, стал личным охранником третьего сына главы Дома Венилис — Редмона Венилиса.

И он оказался неплохим существом. Да, он считает всех своих слуг ниже себя — но это естественно, такова иерархия, установленная самой природой. Однако это никак не сказывается на его отношении к нам. За всё время моей службы на этот Дом я не получил ни одного унизительного взгляда, ни одного приказа, отданного таким тоном, будто я пустое место. Редмон Венилис разговаривает со своими гвардейцами так же, как с младшими партнёрами по Дому — может, чуть проще, но без того высокомерия, которое я видел у других Благословленных, когда они обращались к Смертным.

А после того случая на тренировке нас стали по-настоящему ценить. Господин устроил учебный бой — он в усилении, с барьером, против нашего отряда из пяти ящеров в полной выкладке. Мы условно ликвидировали его за четыре минуты: рассредоточились, зашли с флангов, взяли в клещи. Когда прозвучал сигнал окончания, он поднялся с колена, отряхнул пыль и усмехнулся: «Жаль, нет в продаже боевых костюмов для ящеров. С такой эффективностью вы бы стоили целого взвода». Я тогда про себя подумал, что мы и без костюмов выглядим как бронированные танки — наша выкладка весит без малого сотню килограммов, для Смертного это неподъемный вес, а для нас просто рабочее снаряжение.

И прямо сейчас я, а также четверо моих боевых братьев сопровождаем господина Редмона и его жену Алию Венилис до новой планеты в Доминионе — до протектората Арун. Мы только что прошли таможенный контроль на ретрансляторе — стандартная процедура, проверка документов, сканирование груза, подтверждение личности. Через несколько минут наш корабль войдёт в зону перехода, и мы окажемся в системе, о которой ещё год назад никто из нас даже не слышал.

Официальный повод поездки — прощупывание почвы для торговых взаимоотношений с новым видом. Дом Венилис производит широкий спектр промышленного оборудования, и господин Редмон, как третий сын главы Дома, должен оценить перспективы рынка. Неофициальный повод, о котором не говорят вслух, но все понимают, — банальный туризм. Всё-таки господину всего тридцать лет, он только недавно получил в управление своё первое отделение и ещё не оброс той тяжеловесной серьёзностью, которая приходит к Благословленным с возрастом. С его Даром он проживёт все триста, и торопиться ему некуда. А его жена, Алия, и вовсе смотрит на этот перелёт как на приключение — я видел, как она разглядывала карты Аруна и что-то записывала в свой планшет, явно составляя список мест, которые хочет посетить.

Путешествовали мы на личном космическом корабле господина — сорокаметровая космическая яхта модели «Аркеон-X5». И, честно говоря, лучше бы господин путешествовал как многие другие Благословленные — на недавно появившихся регулярных рейсах, что перевозят пассажиров по ретрансляторной сети Доминиона. Так было бы быстрее на пять дней. Да и не доверяю я этой развалюхе.

Я хоть и не особо разбираюсь в космической инженерии, но даже мне понятно, что на этом корабле экономили буквально на всём. Слабые двигатели разгоняют эту малышку медленнее, чем самый неповоротливый контейнеровоз. Слабые щиты предназначены только для защиты от случайной космической пыли — от мало-мальски серьёзного удара они схлопнутся мгновенно. А яркая, кричаще-красная раскраска делает из корабля идеальную мишень.

Хорошо ещё, что в будущем невозможно такое понятие, как космические пираты, — Доминион ревностно охраняет пространство своих систем, особенно близ ретрансляторов. Да и насколько же должно быть никудышным государство, чтобы допустить такое?

Во-первых, совершенно логично, что космические перелёты никогда не станут доступны абсолютно любому представителю цивилизации. А если и станут, то билет будет стоить очень и очень дорого, заставляя копить на него годами. И следовательно, путешествуют такими кораблями далеко не простые разумные, которых терять нельзя.

Во-вторых, каждый космический корабль стоит сумасшедших денег. Даже такой дешёвый, как у нас, может позволить себе далеко не каждый Благословленный. И потеря даже одного корабля — или, что хуже, завладение им каким-нибудь преступным элементом — дело уже самого государства. Такое просто так не спускают.

Ну и в-третьих, подобные нападения возможны только близ систем, а они полностью контролируются правительством, которое вмиг отправит минимум сто пятидесятиметровый боевой корвет на задержание невозможных идиотов, решившихся на такую глупость.

— Сархс, я совсем забыл про вас, а ты мне не напомнил. Но я должен тебя предупредить.

Господин Редмон выбрался из пассажирского отсека и подошёл ко мне, пока двое нанятых пилотов-айтерри вели яхту по заданному курсу.

— У меня в первый день запланирована одна встреча, — продолжил господин, — а весь остальной месяц я полностью свободен. И это время я планирую проводить на солнечных пляжах местного океана. Чего мы на Эйрене лишены из-за мегафауны. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Я понимал. На Эйрене океаны кишели тварями, по сравнению с которыми Песчаный Коготь выглядел безобидной ящерицей. Пляжный отдых там был невозможен в принципе. Арун, судя по обзорам, был в этом смысле куда безопаснее.

— Да, господин, мы оденемся в гражданскую форму, — ответил я. — Никакой брони, только лёгкие щиты и скрытое оружие. Мы не будем привлекать внимания.

— Нет, ты меня не понял. Мы едем на пляж. А даже ваша гражданская форма напоминает боевую. И она слишком сильно закрыта.

— Но мы воины, господин. И наша одежда должна показывать наш статус. Что служить вам — это честь. Что мы — гвардия Дома Венилис, а не просто случайные попутчики.

— Решено. Как только приземлимся в порту Нейрины, — так назывался один из крупнейших городов арунов, куда мы и направлялись, — сразу подберём вам новую одежду. Что-нибудь лёгкое, под цвет местной моды. Хватит с вас этой формы.

Нас не услышали.

Аэлларин

Страх. Вот чем можно описать моё состояние после взрыва ретранслятора. Не паника — я слишком давно живу, чтобы поддаваться панике. Не ужас — ужас парализует, а я не мог позволить себе замереть. Именно страх. Холодный, отрезвляющий, заставляющий просчитывать варианты один за другим и понимать, что ни один из них не гарантирует выживания.

Айтерри ещё не готовы к такой войне. Мы вообще ни к чему не были готовы. К Жнецам? Даже будь у меня миллион миров, закалённых в боях, с технологиями, превосходящими всё, что мы имеем сейчас, я всё ещё не уверен в победе над ними. Жнецы уничтожали цивилизации, по сравнению с которыми мы — даже не дети, а эмбрионы. К рахни? В истории Mass Effect с ними воевали триста лет. Триста лет непрерывной войны, в которой участвовало всё пространство Цитадели — владения видов, под контролем которых суммарно, наверное, около пятисот планет. Пятьсот миров выставляли флоты, армии, ресурсы — и всё равно война длилась столетиями. А у нас что? Десять колоний и один протекторат. Мы просто не тянем по масштабу.

Да мы даже к простому первому контакту не готовы. Встретили арунов — и сразу втянулись в войну, потому что не могли просто пройти мимо. Встретили рахни — и едва удержали систему, хотя сражались всего лишь с колонизаторами, а не с военным флотом. А если бы на том ретрансляторе оказались не жуки, а, скажем, турианский патруль с их дисциплинированными экипажами и выверенной тактикой? Или азарийский исследовательский флот с их тысячелетними технологиями? Наши фрегаты хороши, но они — результат лихорадочной гонки последних ста пятидесяти лет, а не продуманной военной доктрины. У нас до сих пор нет нормального сверхсвета для крупных кораблей, мы зависим от ретрансляторов, наши щиты уступают вражеским, а единственный козырь — Дар — имеет свои пределы. Мы даже не знаем, насколько наши технологии сопоставимы с технологиями остальной галактики, потому что видели только три расы: примитивных ящеров, только вышедших в космическую эру коротышек и полуразумных жуков. Этого катастрофически мало, чтобы считать себя готовыми к большой игре.

Поэтому сразу после уничтожения ретранслятора я дал команду на пересмотр колониальной политики. Старая модель себя изжила, и держаться за неё — значит обречь Доминион на медленную смерть.

Ведь раньше как было? Мы готовились к каждой колонизации основательно, с истинно айтеррийской обстоятельностью. Сперва разведывали каждую звезду в определённом радиусе от Аэтриса — месяцы наблюдений, годы полётов, десятки зондов. Затем данные по этим разведанным системам собирались, анализировались, сравнивались, и из них выбирались те, где на планетах есть жизнь — а процент таких планет вблизи нашего пространства оказался каким-то чудовищным по космическим меркам, словно кто-то специально расставил их здесь. Затем специально для колонизации одной планеты строился десяток-другой новых транспортных кораблей, которые несколько лет занимались перевозкой всего необходимого с Аэтриса в новую колонию. Оборудование, специалисты, установки эктогенеза, системы жизнеобеспечения, оружие, продовольствие — каждая колония требовала титанических усилий.

И такими темпами мы получали одну освоенную колонию в десять лет. Чудовищно быстро, если смотреть по космическим меркам. И очень медленно, если нужно подготовиться к череде галактических войн.

На наличие ретранслятора в системе мы раньше смотрели постольку-поскольку. Обнаружили — хорошо, не обнаружили — ещё лучше. В моих долгосрочных планах было вообще отказаться от этой технологии. Не сразу, не в ближайшие сто лет, но в перспективе — полностью перейти на собственные сверхсветовые корабли и забыть о сети, как о страшном сне. Потому что оставлять открытую дверь к самому сердцу Доминиона я не собирался. Через неё может войти кто угодно и когда угодно, и мы ничего не сможем с этим сделать, кроме как держать у каждой такой двери постоянный флот.

Именно поэтому мы и расширялись сферой — медленно, методично, шаг за шагом осваивая систему за системой. Мы строили компактное, плотное государство, где каждая колония находилась в пределах досягаемости собственного флота, а не зависела от чужой технологии, которую мы даже не до конца понимали.

Да, сейчас максимальная длина корабля, способного на самостоятельные межзвёздные путешествия, составляет лишь триста метров. Но учёные и инженеры уже активно бьются над этой задачей. Новые эфирные ядра, новые реакторы, новые принципы компенсации массы — всё это должно было позволить нам строить более крупные сверхсветовые корабли.

И тогда, когда пятисотметровые крейсера и шестисотметровые контейнеровозы смогут перемещаться между системами без ретрансляторов, сеть станет нам не нужна. И никто, кроме нас самих, не сможет властвовать в нашем пространстве.

Но сейчас, когда наш вид столкнулся с многократно превосходящим нас по численности противником, расширяться придётся именно через сеть — брать уже готовые миры, соединённые ретрансляторами, и делать их своими.

Поэтому мы временно свернули программу разведки систем вдоль нашего пространства — а этим занималось двадцать военных фрегатов одновременно, почти пятая часть всего сверхсветового флота. Двадцать кораблей, каждый с полным экипажем, годами уходили в пустоту, картографируя звезду за звездой в радиусе Первой Сферы. Теперь их отозвали, и мы начали планомерно активировать все доступные нам ретрансляторы — те, что были сопряжены с уже открытыми нами системами и не вели во вражеское пространство.

В ходе этой разведки выяснилась интересная закономерность, которую мы раньше просто не замечали. Вся сеть ретрансляторов делится на кластеры. Все ближайшие к столице системы — Аэтрис, Эос, Аракеш, Нибус и ещё несколько — находятся в одном локальном скоплении, где каждый ретранслятор соединён с несколькими соседними, а расстояние прыжка не превышает двадцати световых лет. Это удобно, это безопасно, это позволяет строить плотную экономику. Мы назвали такие системы локальным кластером и до сих пор действовали в основном в его пределах.

Но совсем другое дело — ретрансляторы, которые мы назвали кластерными. Один из таких висит в системе Эос, и именно через него мы впервые вышли к Аруну. Внешне они никак не отличаются от обычных. Но каждый из них соединён с другим таким же ретранслятором, расположенным в сотнях, а то и тысячах световых лет. Это не локальные дороги — это магистрали. Прыжок через кластерный ретранслятор уносит корабль в совершенно другой кластер, где своя сеть локальных ретрансляторов и свои планеты.

И в ретрансляторной сети нашего кластера мы обнаружили ещё двадцать возможных для жизни миров. Даже больше чем возможных — эти миры были буквально созданы для колонизации. Мы не стали медлить. Колонизация началась немедленно — без десятилетней подготовки и без долгой предварительной разведки. Мир пригоден для жизни — заселяем, и через несколько месяцев первые транспорты уже везли туда оборудование, специалистов и установки эктогенеза. Следующий мир — та же схема, и ещё один, и ещё, пока все двадцать планет не получили свои колониальные миссии. То, на что раньше ушло бы столетие, мы сделали за неполные десять.

Также были обнаружены ещё несколько кластерных ретрансляторов, ведущих в совсем другие сектора галактики. На той стороне мы оставляли лишь несколько судов — наблюдательный пост, способный предупредить о возможной опасности и отступить, если опасность окажется слишком велика. К счастью, такой опасности пока не появилось. Но при активации каждого ретранслятора мы заранее привлекали крупные группировки сил, и в каждой присутствовал корабль-уничтожитель. Если бы на другой стороне оказался опасный ксеновид — систему просто стерли бы вместе со всем, что в ней находилось.

И пока в активированных нами системах не было обнаружено ни одного врага, мы готовились к войне. Технологии рахни, захваченные в ходе первых боёв, оказались совершеннее наших. Не на порядок — разрыв был ощутимым, но не фатальным, — однако даже он позволил существенно усилить флот. Мы за короткий срок в пять лет модернизировали все наши боевые корабли, заменив орудийные системы на новые, построенные по принципам, подсмотренным у врага. И по предположениям аналитиков, теперь наш крейсер не должен уступать боевому кораблю рахни один на один. Жаль только, что крейсеров этих — жалкий десяток, который успели построить за последние пять лет, а не сотня, способная переломить ход войны.

Самое интересное открытие при разборе полубиологических кораблей заключалось в том, что в них абсолютно везде использовался нулевой элемент. Оружие, щиты, ядро корабля, даже субсветовые двигатели — всё работало только на нём. Никаких термоядерных реакторов, никаких ионных движков, никаких компромиссных решений. Рахни не изобретали альтернатив — они просто строили всё вокруг эфира, и делали это с эффективностью, которой мы пока не могли достичь.

Что самое интересное, корабли летали не за счёт биологических технологий, как мы предположили вначале. Да, почти все внутренности корабля состояли из жёсткого хитина, по прочности не уступающего стали, а корпус был буквально выращен, а не построен. Но все системы, позволявшие кораблю летать, были чисто технологическими — орудия, щиты, двигатели, навигация. Ничего живого, ничего органического. Эти детали сначала создавались на каких-то заводах, и лишь потом интегрировались в выращенный корпус.

Всё это подтвердила и королева рахни, которую мы захватили. Уже чудо, что она оказалась такой доверчивой и позволила себя разговорить. Впрочем, я подозревал, что заслуга здесь не столько в доверчивости королевы, сколько в мастерстве Эмберлис Вейл, которая провела допрос с той же холодной эффективностью, с какой делала всё остальное. Инквизитор умела убеждать. И плевать, что её методы убеждения иногда граничили с откровенным манипулированием — результат был налицо.

Королева поведала нам, что «Песнь Великой Матери звучит уже над тысячами миров» и что сама она отправлялась руководить одним из новых ульев на колонизированной планете. Её задача была проста и смертоносна: сначала вырыть улей глубоко под землёй, затем заложить новое потомство, передать ему знания песнью — над принципами передачи этой самой песни в закрытых лабораториях до сих пор бьются лучшие умы Доминиона, — а затем начать строить новый флот, который будет активно распространять их влияние дальше, чем бы это влияние ни было. Она говорила об этом так буднично, словно речь шла не о порабощении целых миров, а о рутинной сельскохозяйственной работе.

Тысячи миров. Это число всё крутилось у меня в голове, и мне оно очень не нравилось. Если королева не преувеличивала — а с чего бы ей преувеличивать, она считала нас союзниками, — то рахни контролировали пространство, по масштабам сопоставимое с пространством Цитадели. И где-то там, среди этих тысяч миров, был их столичный мир — тот самый, где в каноне прятались королевы-матриархи.

И тут возникал вопрос, который беспокоил меня больше всего. Надеюсь, не объявился какой-то могучий Жнец, способный захватить разум королев рахни. Насколько я помнил, в каноне разумы королев были настолько сильны, что сопротивлялись постороннему влиянию — даже Жнецы не смогли полностью их подчинить, и именно поэтому рахни пережили несколько циклов. Но в каноне королевы не участвовали в войне лично, находясь где-то очень глубоко в их столичном мире.

Вообще, помимо этих знаний, мы смогли добиться от королевы лишь понимания того, что вся цивилизация рахни — это цивилизация королев. Именно они одновременно и учёные, и инженеры, и управляющие. Все остальные особи, которые им подчинены, — лишь эдакие руки, максимальное число которых варьируется от королевы к королеве и зависит от возраста и таланта конкретной особи. Чем старше королева, чем сильнее её Дар, тем больше солдат она может контролировать одновременно. Никакого коллективного разума в привычном нам понимании — только жёсткая иерархия, где каждая королева управляет своим роем, а надо всеми стоит нечто иное.

Отдельно от всего этого возвышается Великая Мать. О ней известно катастрофически мало — лишь то, что её песнь прекрасна и она должна распространяться по всей галактике. Королева говорила о ней с таким благоговением, с каким жрецы Аэтры говорят о богине-матери. Только в голосе королевы не было страха. Только восторг. Чистый, незамутнённый, почти религиозный восторг существа, которое нашло высший смысл своего существования.

На осторожные расспросы, слышит ли Барби — так мы назвали пленную королеву, — эту песню сейчас, она с сожалением ответила отказом. Только оказавшись в их родной системе — Маским Зул, — она сможет вновь услышать её. На вежливые просьбы продемонстрировать эту песнь нам живые куклы, которыми она управляла, посмотрели на учёных как на дураков и сообщили, что она поёт эту песнь всё время, пока находится у нас в гостях. Всё время. Каждую секунду. Мы просто не способны её услышать.

После этого пришлось заметно увеличить экранирование лабораторий. Мы не знали, как эта песнь влияет на разумы. Наши учёные исключали прямое воздействие через эфир — его следов в излучении королевы не обнаружили, — но кто мог поручиться, что не существует иного механизма? Медленного, незаметного, накапливающегося? Что, если персонал станции, сам того не осознавая, уже подвергается влиянию? Что, если через месяц, или два, или год люди, работавшие с королевой, начнут слышать её голос у себя в голове? Или, хуже того, начнут ей подчиняться?

Поэтому экранирование усилили до максимума, а весь персонал, контактировавший с королевой, перевели на вахтовый метод с обязательными психологическими тестами после каждой смены. Никаких симптомов пока не обнаружили. Но я предпочёл бы перестраховаться. В конце концов, лучше потратить лишние ресурсы на защиту, чем однажды проснуться и понять, что станция больше не подчиняется Доминиону.

А после более чем года исследований королева всё чаще и чаще начала высказывать своё недовольство. Мы ведь обещали ей нести песнь в галактику, а сами держим взаперти, как обычную пленницу. Она не понимала, почему союзники так поступают с ней, и с каждым месяцем её недоумение росло. Барби начала отказываться от контактов, реже отвечала на вопросы, а однажды и вовсе замолчала на три дня, демонстративно игнорируя любые попытки заговорить с ней. Это было тревожным сигналом. Королева нужна была нам в сознании и относительно лояльной — иначе весь проект терял смысл.

На эту тему у меня состоялся разговор с теперь уже леди-инквизитором Эмберлис Вейл. За прошедшие годы она заметно расширила своё влияние и взяла на себя контроль над подготовкой к предстоящей войне с рахни. Остальные лорды-инквизиторы тоже не сидели без дела: один сейчас внимательно следит за обстановкой на столичной планете, второй — за плавной интеграцией арунов и подавлением возможной ереси на их планете, третий отвечает за слежку за Великими Домами, разбросанными по планетам ретрансляторной сети. Про множество простых инквизиторов даже упоминать не буду — в разрастающемся Доминионе для них всегда найдётся работа, и с каждым годом её становится только больше.

— Эмберлис, я тебя знаю уже более двухсот лет, — произнёс я по собственной неотслеживаемой сети сверхсветовой связи. — Но всё-таки ещё раз спрошу: ты уверена в этом? Твой план звучит безумно.

— Я смогу это осуществить, мой господин, — уверенно произнесла она. — Это позволит нам не только победить в грядущей войне, но и даст нам такую силу, с которой не справится ни одна другая космическая раса Цитадели.

Про Цитадель и другие виды этого цикла она узнала на том самом совещании, где я впервые рассказал о Жнецах узкому кругу. И, надо признать, использовала это знание с толком. Её план опирался именно на понимание того, что мы не одни в галактике и что победить в одиночку не получится.

— Я смогу убедить Совет, — ответил я после короткой паузы. — Твой план может сработать, и в случае успеха мы получим то, о чём не могли и мечтать. Но за него ты отвечаешь головой, Эмберлис. Нельзя допустить, чтобы это обернулось против нас.

Что же предложила инквизитор Вейл?

Для этого нужно вспомнить, что помимо уничтоженного ретранслятора в системе AR-R-02, в кластере Арунов имеется и система AR-R-03 — та самая, с находящейся там захваченной рахни планетой. Если бы мы не захватили контроль над орбитой сразу после прибытия, то уже в ближайший год с этой планеты стартовали бы новые военные корабли противника.

Взять контроль над этой планетой — титаническая задача. Проще обрушить на неё несколько сотен кораблей-смертников, чем пытаться штурмовать каждый образовавшийся улей. Мы через это уже прошли на Аруне, и даже там, при поддержке местных сил и полном орбитальном превосходстве, зачистка заняла полтора месяца. А здесь — двадцать укоренившихся ульев и никакой поддержки с земли.

И ведь у нас таких смертников построено всего три. Один мы уже использовали, второй и третий — в резерве. Но даже если построим ещё десяток, это не решение. Взрывать целые системы одну за другой — значит уничтожать миры быстрее, чем мы колонизируем новые.

Жуки вгрызлись в недра планеты буквально на километры. Если судить по рассказам Барби, которую мы аккуратно, но настойчиво расспрашивали о деталях их экспансии, масштабы подземного строительства поражали воображение. Один улей, принадлежащий сразу нескольким королевам, мог уходить на глубину до трёх километров, а разрастаться по площади на десятки тысяч квадратных километров. Под землёй, в лабиринтах тоннелей и камер, выстраивалась целая технологическая цепочка — от обработки руды и сбора нулевого элемента из породы до производства космических двигателей. Полный цикл, не зависящий ни от каких внешних поставок. Планета-завод, которой не нужны ни верфи на орбите, ни грузовые корабли, ни торговые партнёры.

И один такой улей может выдавать до сотни космических кораблей, сравнимых с нашими крейсерами, в год. Сотня крейсеров. С одного улья. Для сравнения — весь Доминион за пять лет построил лишь десяток. Да, многое упирается в наличие хорошего запаса нулевого элемента на планете, всё производство завязано именно на него, но даже на такой планете, как Арун, с её мизерными запасами эфира в почве, королева дала прогноз на десяток военных кораблей в год.

И они ведь строили не только космические корабли. Со временем рахни полностью переделывают биосферу планеты под себя, выделяя ядовитый газ, который необходим для выращивания пищи с их родной системы. Даже забавно, что первый вид, освоивший технологию терраформирования, — огромные жуки. Мы-то всё думали, что это удел высокоразвитых цивилизаций, а оказалось, что достаточно просто иметь нужные гены и полное отсутствие моральных ограничений. Также в кузнях ульев создаётся высокотехнологическое оружие для рахни, личные щиты и даже тяжёлая техника противокосмической обороны.

Именно эти установки ПКО заставили обделаться капитанов наших крейсеров, когда те подошли для орбитальной бомбардировки ульев. Когда тебе за минуту сносят двадцать процентов щитов, а ты даже не видишь, откуда бьют, и остаётся только одно — уходить на дальнюю орбиту, пока не стало поздно, — это не страх. Это ужас пополам с бессилием. Точки ПКО в конце концов подавили, поверхность планеты превратили в лунный пейзаж, перепахав её кинетическими ударами и термоядерными взрывами, но в глубинах породы, на километры под землёй, до сих пор работают заводы нашего противника. Никакая бомбардировка не достанет так глубоко.

И вот этой особенностью рахни инквизитор и решила воспользоваться. Что, если заставить ксеносов строить флот святой Доминиона? Создать собственный улей здесь, под нашим контролем. Где-нибудь на окраине Доминиона, на планете, которую мы ещё не колонизировали. Посадить туда Барби, дать ей время, ресурсы и охрану — и пусть разворачивает производство.

Решение было быстро согласовано на высшем уровне, и под проект выделили целую планету в нашем кластере. Ретранслятор в той системе активировали совсем недавно — он оказался терминальным, то есть ведущим лишь в одну систему, — и колонизацию ещё не начинали. Теперь же вся система — полностью закрытый объект, на котором будет располагаться производство. По официальной легенде — обширные верфи с экспериментальными технологиями. На деле — они, но не такие, какие все представляют.

Планета, получившая имя Хивекор, в прошлом имела ярко выраженное тектоническое движение, из-за которого её кора представляет собой бесконечные горы. Никаких равнин, никаких океанов — только скалы, ущелья и хребты, уходящие за облака. Зато благодаря этому можно обнаружить просто огромные месторождения железа, никеля, меди и многих других металлов — всё, что нужно для производства. Разве только нулевого элемента на планете нет совсем. Но никто не запрещает нам его поставлять.

Убедить Барби в этом оказалось на удивление просто. Мы сообщили ей, что потеряли связь со всеми системами рахни из-за того, что на них напал новый враг — они называют себя Пространством Цитадели. И эти подлые убийцы, противящиеся воле Великой Матери, даже уничтожили ретранслятор, ведущий в наши системы. Так что мы, при всём желании, никак не можем помочь королеве вернуться домой. Война, ничего не поделаешь.

Но мы можем помочь ей выполнить её цель здесь. Защитить рахни — тех, кто остался, — от врагов, которые не остановятся, пока не уничтожат всех избранных детей Великой Матери. А заодно помочь им доминировать в галактике — так, как и завещала их покровительница. Которую мы, по счастливому совпадению, называем Аэтрой и которой наш вид поклоняется уже более тысячи лет. Мы, конечно, лишены способности слышать её песнь напрямую — но это не мешает нам быть её верными слугами. И помогать тем, кто избран.

А дальше началось нет, не строительство. С планирования. Если королева сейчас же начнёт создавать улей, мы никак не сможем этот улей контролировать. Рахни привыкли рыть хаотичные лабиринты, где ориентируются только они сами, и допускать такое на своей планете, под своим надзором, было бы верхом глупости. Поэтому мы выдвинули встречное предложение — и, разумеется, подали его как помощь.

Под предлогом того, что совместив технологии двух видов мы сможем построить лучшие корабли в галактике, мы разработали проект целого подземного завода. Не дикого муравейника, а спроектированного с нуля промышленного комплекса. Прямые коридоры вместо запутанных тоннелей. Технические лифты для быстрой доставки грузов между уровнями. Чёткое разделение на технологические зоны — добыча руды здесь, выплавка здесь, сборочные цеха здесь, склады готовой продукции здесь. Вентиляционные шахты, аварийные выходы, системы пожаротушения, дублирующие линии энергоснабжения — всё, что позволяет заводу работать эффективно, а нам — контролировать каждый его квадратный метр.

Барби выслушала предложение и согласилась. Кажется, она даже не поняла, что её только что лишили главного преимущества — возможности построить улей так, как удобно ей. Она видела в этом проекте сотрудничество, а не контроль.

Королеву высадили на Хивекоре вместе с круглосуточно дежурившей при ней сменой из десятка сильнейших Благословленных и многочисленным обслуживающим персоналом — инженерами, биологами, связистами. Охрана была не мерой предосторожности — она была условием существования всего проекта. Одно дело — сидеть в камере, и совсем другое — получить в распоряжение целую планету. Мы не знали, как Барби себя поведёт на воле, поэтому десяток сильнейших Благословленных находился при ней постоянно. Их задача — вырубить королеву, если она попытается сделать что-то, чего мы не предусмотрели.

Она не теряла времени. Едва оказавшись на поверхности, королева сразу же начала пожирать всю биомассу, которую планета могла дать. Местная растительность, немногочисленная из-за горного рельефа, исчезала с пугающей скоростью. Королева поглощала всё подряд, перерабатывая органику в энергию для первой кладки. И уже через неделю отложила первую тысячу яиц рахни-рабочих. Тысячу особей, которые, едва вылупившись, должны были начать рыть подземные заводы по нашим чертежам. Заводы, которые создадут для неё армию. Армию, которая уничтожит подлую Цитадель.

Всё ради Великой Матери. Всё ради Аэтры.

Mass Effect. Глава 21.

Пилот боевого костюма арунов Лин. Система AR-R-03, планета Ахтанх.

— Вы больше не на солнечных пляжах Нейрины, господа. Вы на Ахтанхе. Уважайте это каждую секунду каждого дня. Если существует Ад, вы захотите отправиться туда, чтобы перевести дух после вахты на Ахтанхе.

Полковник Куоритч, высокий для своего вида арун, лицо которого перечёркивал уродливый длинный шрам, расхаживал перед строем новоприбывших. Он говорил размеренно, почти лениво, но каждое слово падало тяжело, как крышка гроба.

— Здесь, за этим забором, каждое живое существо, что ползает, сидит в грязи или, не дай Аэлларин, летает, захочет вас убить и съесть ваши глаза как мармеладки.

Меня всегда успокаивали инструктажи безопасности. Если я их слышу, значит, пока всё идёт по плану командования. Гораздо страшнее становится, когда даже руководство не знает, что делать, чтобы сохранить твою жизнь.

Как же было прекрасно каких-то десять лет назад. У меня была отличная жизнь: семья, школа, девушка, которую я любил. Даже мой любимый питомец — Рипли, маленький черный зверёк с вытянутой блестящей головой и привычкой мочиться едкой кислотой, с которой я лично боролся больше года. Он спал у меня в ногах, мурлыкал, когда я гладил его за ухом, и смешно чихал, если в доме было слишком пыльно. Обычная жизнь обычного аруна. Я даже не подозревал, как скоро она закончится.

Но потом пришли жуки. На Тедрос прибыла первая волна рахни. По чудовищной случайности, я тогда был на выезде в соседний город — мы с классом поехали в музей НЛО, где разные скульпторы представляли, как должна выглядеть инопланетная жизнь. Учительница говорила, что это важно для общего развития. Только развитие это оказалось совсем не таким, как она планировала.

Я помню, каким счастливым я был, когда хохотал над восковой фигурой увеличенного Рипли. Автор тогда изобразил сцену, где зверёк вырывается из грудной клетки аруна — фонтаны восковой крови, разорванные рёбра, драматическое выражение лица у жертвы. Мы, школьники, считали это невероятно смешным. Я сфотографировался на фоне этой скульптуры и отправил снимок родителям. Жаль они никогда не имели шансов увидеть его.

Ещё я помню, как считал восковые фигуры стандартных «белых арунов» слишком невозможными. Ну не может быть белых двухметровых арунов с разноцветной шерстью на голове? Это же противоречит всей нашей биологии. Мы маленькие, у нас нет шерсти, у нас кожа голубовато-серая, а не белая. Я стоял перед этими фигурами и думал: какая глупость. Авторы просто взяли нас и растянули в фотошопе.

Даже забавно, что наши спасители оказались почти полной копией этих «белых арунов». Лишь кожа синяя, да уши заострённой формы, а в остальном — те самые двухметровые гиганты из музея НЛО. Когда я впервые увидел по телевизору айтерри, выходящих из челнока в Зоне 51, я чуть не рассмеялся. Скульпторы угадали. Они, сами того не зная, изобразили наших будущих хозяев.

Тогда я ещё не знал, что через полчаса вся моя жизнь рухнет. Я мечтал присоединиться к армии. Мечтал сдохнуть в тех же радиоактивных пещерах, где умирали миллионы других арунов, — с оружием в руках, отбивая у жуков хотя бы метр родной земли. Но я был слишком мал для этого. Мне было шестнадцать, и вербовщики только качали головами, глядя на мои тонкие руки. «Подрасти, парень. Война никуда не денется». Они оказались правы, - война действительно никуда не делась.

И когда казалось, что была одержана победа — мы выжгли проклятый улей, мы завалили тоннели, мы похоронили миллионы наших и пошли дальше, — твари пришли вновь. Я должен был умереть там. Я был одним из тех, кто должен был вскоре отправиться в новый штурм. Мы все понимали, что это билет в один конец.

Но судьба вмешалась вновь. По муравейникам был нанесён орбитальный удар нашими новыми спасителями. Я видел это с холма над городом: вспышки в небе, яркие, как второе солнце, и через минуту земля вздрагивала, а над ульями поднимались столбы дыма и пара. Да, под ударами погибли и многие аруны, что отчаянно боролись в тоннелях, не успев отступить. Но эти удары дали нам необходимую передышку. А через месяц на планету начали прибывать войска наших спасителей. Настоящие войска. Обученные айтерри с сияющими щитами и ящеры в тяжёлой броне.

А за официальными войсками начали прибывать боевые костюмы Великих Домов. И я влюбился в них с первого взгляда. Машины, шагающие через огонь, как боги войны. Мощь, что в одиночку способна убивать проклятых рахни десятками, пробивать тоннели, держать на себе огонь целого гнезда и идти дальше. И эта любовь определила всю мою дальнейшую судьбу.

Сначала я стал опытным испытателем боевых скафандров компании «Аврукс», принадлежащей объединённому правительству Арунов. Первый костюм XV-01 был скорее опытным образцом, обкаткой нашими инженерами новых знаний, что привнесли с собой айтерри. Он часто ломался, а правая рука отказывала при резких движениях. Но он стал большим шагом маленьких арунов к своей самозащите.

А затем в компанию пришли заметные инвестиции сразу от десяти Великих Домов. Там была какая-то сложная схема, связанная с их законодательством, запрещающим Домам производить большое количество орудий напрямую — я совсем в этом не разбираюсь. В итоге Дома получили контроль над сорока девятью процентами акций, оставив формальное владение корпорации в наших руках С этого момента боевые костюмы перестали походить на детские игрушки и стали настоящими орудиями войны. XV-03 уже мог показать достойные результаты на полигоне. XV-05 выдерживал настоящий шквал огня. А XV-07...

И я — один из первых, кто испытает новый, первый массовый бронескафандр Арунов XV-07 «Импульс». Трёхметровая машина, спроектированная специально для арунов. Не адаптированная версия айтеррийского костюма, не ухудшенная копия — а собственная разработка, от каркаса до интерфейса. Пилота тщательно выбирают — несколько лет обучают военной науке, гоняют на симуляторах до тех пор, пока костюм не начинает чувствоваться как собственное тело. Я сидел в этих симуляторах столько часов, что до сих пор иногда просыпаюсь с ощущением, что мои руки — манипуляторы, а глаза — сенсоры.

Костюм дорогой и не предназначен для линейной войны. Но он идеален для быстрых десантных операций, городских условий, пещер и абордажа.

И первую тысячу «Импульсов», вслед за уже активно использовавшейся первой сотней костюмов, вместе с экипажем будут испытывать на самом большом полигоне Доминиона — ещё не отвоёванной планете Ахтанхе.

— Как командир первой бронескафандровой бригады арунов Доминиона, моя задача — сохранить вам жизнь, — продолжал полковник Куоритч, внимательно оглядывая нас. Он ходил вдоль строя медленно, задерживая взгляд на каждом пилоте, и под этим взглядом хотелось вытянуться в струнку, даже если ты уже стоял по стойке смирно. — Мне это не удастся. И не со всеми из вас. Если вы хотите выжить, вы должны подчиняться правилам Ахтанха.

Он остановился напротив молодого парня — совсем зелёного, наверное, только из учебки, — и заглянул ему прямо в глаза.

— Я должен предупредить вас о поведении на этой базе. Если там, на своей планете, вы были элитой из элит, то здесь — лишь рядовое мясо. Здесь и сейчас на базе сто тысяч ящеров, лучших из лучших, что ещё на нашей родине штурмовали радиоактивный улей под Тедросом. И ваши высокие технологии для них — ничто.

— Из первой сотни в пещерах погибло семьдесят скафандров, — продолжал полковник, и его голос стал жёстче. — Восемнадцать из них погибло из-за слишком самоуверенных пилотов, что возомнили, будто их скафандр может делать то же самое, что и боевые костюмы Великих Домов, которые тоже здесь присутствуют. Я ясно выражаюсь?

Почувствовать, о чём говорил полковник, получилось при очередном штурме улья.

Муравейники на Ахтанхе были повсюду. Они располагались на всех континентах планеты и даже на одном крупном острове — том самом, где сейчас развернулись основные бои. Именно на нём, буквально оккупировав огромный горный хребет, раскинулся большой улей, получивший название «Гребень» — из-за того, что тянулся вдоль всей горной гряды на десятки километров. Орбитальная бомбардировка, конечно, серьёзно изменила ландшафт: мы перепахали поверхность кинетическими ударами, но из-за естественного щита над ульем почти ничего не дала. Удалось лишь засыпать первые уровни. Выходы из них жуки прорыли заново в течение недели, и всё вернулось на круги своя.

Сейчас ведётся аккуратный и осторожный штурм. Командование обкатывает различные технологии и тактики, проверяет, как ведут себя новые костюмы в реальных боевых условиях, сравнивает эффективность разных видов вооружения.

Сама военная база находится на поверхности, но штурм ведётся глубоко в тёмных пещерах, куда не проникает ни луча света. И кого отправляют на острие штурма? Тех, кто несёт самый большой щит и самый большой калибр. То есть почти всегда это наши боевые костюмы — айтеррийские и арунские, — за которыми уже двигаются ящеры. Мы идём первыми, принимаем на себя огонь, пробиваем заслоны, а пехота зачищает то, что осталось. Звучит просто, но на деле — никогда не угадаешь, откуда ударят.

Сложность в том, что не все пещеры, особенно второстепенные, рахни укрепляют. Такие тоннели могут обрушиться в любой момент, погребя под собой и жуков, и наших. Поэтому мы предпочитаем эти пути просто взрывать. Обнаружили — заложили заряды, отошли, подорвали. Чтобы из него на наши спины не вышли орды противников и чтобы никто из наших случайно не провалился в ловушку.

И если при первых боях я только восхищался мощи новейших версий бронекостюмов. Ведь они при грамотной тактике и поддержке шли катком по бесконечным пещерам, побеждая полчища врагов. Мы зачищали тоннель за тоннелем, продавливали оборону жуков, и казалось, что «Импульс» — это неуязвимая машина, способная справиться с чем угодно. Но чем дальше мы продвигались, тем сложнее становилось нам. Врагов становилось всё больше, а их атаки — всё отчаяннее. Они бросались на нас из каждого бокового прохода, лезли с потолков, выскакивали из-под пола. Словно понимали, что мы идём к их сердцу.

И если раньше щитов, калибра и манёвренности «Импульса» хватало, то теперь иногда становится страшно садиться за баранку этого пылесоса. После каждого выхода механики только качали головами, глядя на то, во что превращался костюм. Мы возвращались с погнутыми манипуляторами, с пробитыми щитами, с отказавшими сенсорами.

После полугода обкатки этого нового костюма, что порой возвращался из битв с катастрофическим объёмом повреждений и инженеры собирали из двух повреждённых костюмов один, королева улья была убита. Как и любой другой рахни в этом проклятом муравейнике, уходящем под землю на два километра. Мы выжгли центральную камеру, обрушили своды и отступили, оставив за спиной мёртвый улей. Хорошо ещё, что нам не нужно было штурмовать каждое ответвление. Достаточно было лишь идти в направлении королевы, а остальные рахни выбегали под наш огонь.

И после глубинных боёв, где из-за высокого содержания токсинов даже ящерам приходилось носить систему закрытого дыхания, из тысячи доставленных костюмов осталась лишь сотня. Девятьсот машин потеряно за полгода. Но эта тысяча костюмов доказала, что даже маленькие аруны способны стать грозной силой в галактике.

Аэлларин

Весь Доминион окончательно начал готовиться к продолжительной галактической войне, которая, возможно, продлится несколько столетий. После первых стычек с рахни и взрыва ретранслятора стало окончательно ясно: быстрой победы не будет. Мы можем выигрывать битвы, но война только начинается, и её масштабы далеко превосходят всё, с чем мы сталкивались раньше.

И, если честно, для всего этого требуются титанические усилия. Это не обычная война, которая длится максимум десяток лет и заканчивается подписанием мира. По канону Mass Effect война с рахни длилась триста лет. Триста лет — это пять поколений айтерри, для которых война будет длиться всю жизнь. Смертные, рождённые сегодня, умрут от старости, так и не увидев мира. Их дети — тоже. Их внуки — возможно, тоже. Это не может не повлиять на общество. И повлияет глубоко.

Несомненно, общий враг сталью сплотит виды Доминиона. Ящеры, аруны, айтерри — все мы будем сражаться плечом к плечу, и это сходство постепенно сотрёт многие барьеры. Ничто так не объединяет, как внешняя угроза. Наши военные технологии будут развиваться сумасшедшими темпами — война всегда была лучшим двигателем прогресса, и у нас нет причин сомневаться, что через пятьдесят лет мы будем строить корабли, которые сейчас показались бы фантастикой.

Но для того чтобы Доминион не скатился в режим, где из народа выпьют все соки, нужно проводить серьёзные меры уже сейчас. За триста лет изменится не только экономика, но и культура с религией.

И при победе, которая, я уверен, обязательно наступит, вся эта военная машина станет не нужна. Огромный флот, который мы сможем построить за столетия войны, — тысячи боевых кораблей — после последнего выстрела превратится в мёртвый груз на балансе государства. Миллионные наземные армии, закалённые в боях на десятках планет, окажутся не у дел. Солдаты, которые всю жизнь только и делали, что воевали, вернутся домой — и не найдут себе места.

Заводы, которые будут выпускать космические корабли сотнями в год, и производственные цепочки, на обеспечении которых будут работать миллиарды айтерри, ящеров и арунов, станут попросту не нужны. Перенастроить их на гражданскую продукцию можно, но это займёт десятилетия и потребует колоссальных вложений. А главное — зачем? Зачем нам строить новые корабли, пугая Пространство Цитадели, с которым мы, я надеюсь, познакомимся? Если мы выйдем из войны с флотом, способным стереть с лица галактики любую известную расу, Совет Цитадели вряд ли встретит нас с распростёртыми объятиями. Скорее — как угрозу, которую нужно либо задобрить, либо уничтожить.

Поэтому мы начали разработку совершенно иных кораблей, которые будут использоваться всю следующую войну. Да, они будут в два раза дороже обычных. Но с уже активно работающим ульем на Хивекоре мы можем позволить себе увеличение стоимости. Когда основные производственные мощности — корпуса, броня, орудия и даже эфирные ядра — производятся рахни, цена перестаёт быть критическим фактором. Мы можем позволить себе строить дороже, если это даст преимущество в бою и сэкономит ресурсы после войны.

В чём же их особенность? В первую очередь — отсутствие возможности самостоятельных межзвёздных путешествий. Как бы я ни хотел обратного, актуальный уровень технологий просто не позволяет существование конкурентоспособного звёздного государства вне сети ретрансляторов. Сверхсветовые корабли остаются ограниченными в размерах, сложными в производстве и непомерно дорогими для массового флота. Поэтому новые корабли будут привязаны к сети. Это минус, но минус просчитанный и временный.

Во-вторых — большая грузоподъёмность. Если раньше наши боевые корабли представляли собой формой элегантное копьё — длинный вытянутый корпус, заточенный под единственное носовое орудие, — то теперь они больше похожи на огромные сосиски. Полезный объём таких кораблей увеличен в четыре раза.

Также если раньше на крейсерах в самых слабозащищённых местах она составляла от одного метра специальной многослойной брони, то на новых типах кораблей броня утолщилась втрое. А пересмотрев принципы планировки кораблей рахни, внутреннее устройство новых кораблей стало организовано так, что корабль теряет только поражённые выстрелом секции. Это даёт шанс кораблю уйти даже из-под самого жестокого обстрела.

И самое главное — после войны все эти корабли можно легко переоборудовать в гражданские. Все орудия демонтируются и заменяются на гораздо меньшие. Освободившееся место из-под оружейных систем отводится под дополнительные грузовые или жилые зоны. Дорогие бронепластины возможно демонтировать, заменив их на более дешёвые и тонкие аналоги. И на выходе получается надёжнейший гражданский корабль с военными щитами, хорошей бронёй, умеренной — а для гражданских судов и отличной — огневой мощью и огромным полезным объёмом для грузов.

Барби, конечно, жаловалась, что мы не создаём корабли по их технологиям, а лишь используем её как завод для производства непривычных для неё конструкций. Вместо этого мы заставили её методами рахни штамповать отдельные узлы кораблей по частям. Для неё это было всё равно что художнику приказать красить заборы. Но результаты объединения технологий двух видов говорят сами за себя: мы получили возможность строить свои дредноуты длиной девятьсот пятьдесят метров.

Правда, пока мы не начали производить их серийно, обкатывая новые технологии на десяти новеньких крейсерах класса "Заря", построенных за последние пять лет. Наши собственные верфи за то же время лишь довели общее количество крейсеров до десяти — с учётом тех, что были построены раньше.

Ещё чуть-чуть — может, лет через пятьдесят, может, через сто — и мы станем такой силой, которая сможет смело идти на конфликт хоть с рахни, хоть с азари, хоть с кроганами.

Боевой Мастер кроганов Кродд. Бывшая планета азари, система Тейра.

— Я — молот.

Я произношу это тихо, чтобы слышал только я сам и, может быть, стоящий за моим плечом Ракс. Луч фонарика на моём шлеме выхватывает из темноты кусок хитиновой стены, покрытый какой-то слизью, и уходящий вперёд тоннель, который теряется во мраке через двадцать метров. Дальше — ничего. Только темнота, только звуки, только ожидание. Мы воюем уже пять лет. Пять лет подряд — на разных планетах, в разных системах, но всегда в одних и тех же проклятых норах, где никогда не бывает солнца, где воздух — ядовитая взвесь, а пол под ногами может в любой момент провалиться.

— Я — рёв масс-винтовки и хруст хитина под моим сапогом.

Вокруг меня раздаётся шум бесчисленных хитиновых ног, что бегут на нас. Топот, скрежет, клацанье жвал — этот звук я мог бы узнать из тысячи. Я слышал его на Тейре, на Асожесе, на десятке других миров, чьи названия уже стёрлись из памяти. Солдаты рахни не знают страха. Они не знают сомнений. Они просто бегут вперёд, и их много. Но нас — двадцать отборных кроганов, прошедших через столько боёв, что шрамы на наших лицах давно перестали быть отличительными чертами и стали просто фоном.

— Я — последняя мысль, что никогда не сформируется в крошечном, жучином мозгу.

Я кидаю гранату в боковое ответвление тоннеля и прижимаюсь к стене. Ракс делает то же самое справа от меня, остальные — за нами, рассредоточившись по укрытиям, которые мы наметили ещё на подходе. Три секунды. Взрыв. Осколочная мина рвётся в гуще набегающих рахни, разбрасывая куски хитина и заливая стены зелёной кровью. Вой, визг, топот сбивается с ритма. И в этот момент я высовываюсь из укрытия.

Двадцать монструозных масс-винтовок открывают огонь. Очереди сливаются в один непрерывный гул, и первые ряды рахни просто исчезают — их щиты схлопываются за секунду, хитин лопается, конечности разлетаются в стороны.

Дым рассеивается. Тоннель перед нами завален трупами. Я уже открываю рот, чтобы произнести завершение мантры, но не успеваю — из пролома в стене, который мы не заметили, вырывается огромный жук. Двухметровая тварь с орудием на спине, которая, видимо, ждала именно этого момента. Один выстрел — и Кирр, стоявший на левом фланге, падает с пробитым насквозь щитом и развороченной грудной клеткой. Мёртв. Остальные успевают уйти в укрытия, и я слышу, как Ракс рычит от ярости где-то за моей спиной.

Я беру в руки молот — массивный, орудовать которым сможет не каждый кроган. И чувствую, как сила поднимается откуда-то изнутри — не ярость, нет, ярость оставляет слабых. Это холодная, спокойная мощь, которая приходит, когда ты принимаешь смерть как неизбежность и перестаёшь её бояться. Мои глаза вспыхивают синим — биотика пробуждается, усиливая каждую мышцу, каждое мое движение.

Я выскакиваю из укрытия прямо перед тварью, которая уже подошла к нашим позициям. Она разворачивает орудие, но я быстрее. Один удар молота — и её панцирь трескается, как яичная скорлупа. Хитин разлетается осколками, зелёная кровь хлещет на стены. Тварь заваливается набок, конвульсивно дёргая конечностями. Я опускаю молот на её голову — дабы быть уверенным, что она не поднимется снова.

— Я есть война.

Даже интересно, что каждый раз, как думаешь, что изучил войну вдоль и поперёк, судьба показывает, как же я ошибался. Я, Кродд, прошедший через столько боёв, что хватило бы на десять жизней, снова и снова убеждаюсь: война — это не ремесло, которому можно выучиться до конца. Это бесконечный урок, на котором ты либо успеваешь усвоить материал, либо остаёшься лежать в грязи с пробитым панцирем.

Добившись признания как великий боец на Тучанке ещё в то время, когда мы даже не знали никакой силы, кроме доброй стали, я повидал бесчисленное множество сражений. Тогда, на родной планете, война была простой и честной: ты и враг, клинок и клинок, и выживает сильнейший.

Первое убийство я совершил, когда сбросил свой первый панцирь. Тогда один недоумок решил, что раз я маленький, то у меня можно легко отобрать еду. Я размозжил ему голову огромным камнем, забрал его еду и доел её, сидя на его трупе. С тех пор я не останавливался.

Затем битвы шли одна за другой. За еду, за деньги, за самочек, за славу. Мои навыки росли, а с учётом моего Дара — того самого, что заставляет глаза вспыхивать синим, а мышцы наливаться нечеловеческой силой, — росли и мои амбиции. Обычной славы для меня было мало.

Я стал боевым мастером. Этот титул не дают просто так — его может носить только одарённый кроган, который в совершенстве освоил как науку убивать, так и применение биотических способностей. Биотика без боевых навыков — просто фокусы. Боевые навыки без биотики — просто драка. А вместе — искусство. Я стал настоящей неостановимой машиной убийств, для которой всё равно, кто стоит передо мной: Кроган, молотильщик, другой боевой мастер — разница только в том, сколько ударов потребуется. Я убил молотильщика, владея лишь моим верным молотом один на один.

Но спустя сотню лет вечной войны мне это наскучило. Тучанка — суровый мир, но даже в нём есть предел. На планете не осталось ни одного хищника, будь он разумен или неразумен, что представлял бы для меня трудности. Я расслабился.

И это расслабление чуть меня не убило. Пушечное ядро раздробило мой панцирь и раздавило одно из моих сердец. Если бы ядро не успело потерять свою энергию, пролетев огромное расстояние, оно бы пробило меня насквозь. Но даже так — я провалялся в грязи полдня, истекая кровью, пока меня не нашли свои.

Тогда я начал учиться заново. Старался применять новейшее оружие, никогда не подставляться и воевать не безумной яростью, а тактикой и стратегией. Старая школа — разбить врага голыми руками, не считая потерь — осталась в прошлом вместе с моим раздробленным панцирем. Я понял, что сила без ума — это просто способ умереть красиво. И это однажды спасло меня. Когда я догадался, до чего приведёт очередная война.

Пятьдесят лет подряд мы уничтожали Тучанку ядерными ударами, модифицируя ракеты и бомбы с каждым новым витком конфликта. Мы становились всё изобретательнее — и всё безжалостнее. Но настоящий конец начался, когда даже кроганов стало слишком мало для поддержания мировой войны. Кланы, которые когда-то насчитывали миллионы воинов, теперь выставляли всего несколько сотен тысяч. Города лежали в руинах. Заводы, способные производить оружие, можно было пересчитать по пальцам. И разве это повод к окончанию войны? Нет. Это повод закончить её одним мощным ударом. Взрывные волны обогнули Тучанку несколько раз. Но самое страшное случилось после.

Началась ядерная зима, растянувшаяся на два десятилетия. Небо затянуло пеплом, солнце исчезло, температура упала ниже всего, что мы знали раньше. Почти вся наземная жизнь погибла. Травоядные вымерли первыми. Хищники — следом. А за ними погибали от голода и кроганы. Кланы, пережившие бомбёжки, вымирали в своих бункерах, потому что есть было нечего. И даже тогда войны не прекратились. Мы дрались за последние запасы пищи, за воду, за работающие реакторы, за тепло. Мы воевали за что угодно и готовы были воевать бесконечно. Потому что вся наша суть — война. Война с жестокой планетой, война с дикими зверями, война с самим собой.

И, видимо, только такие, как мы, могут жить в этой галактике. Как только в большой галактике запахло жареным, когда уже не работает глупая дипломатия синеньких, ни высокое мнение о своём разуме лягушек, — вся галактика пришла к нам. К тем, кто не боится запачкать руки. К тем, кто не плачет над трупами врагов, а просто идёт дальше, перешагивая через них.

И мы покажем им, как должен выглядеть настоящий воин.

Интерлюдия: Аукционный дом «Счастливый слуга», Кхар'Шан, столица Батарианской Гегемонии.

— Дамы и господа! Приветствую вас на аукционе в честь очередной победы, одержанной объединённой армией Цитадели над проклятыми рахни! — ведущий, немолодой батарианец в безупречном костюме с золотыми вставками на воротнике, широко развёл руками, и его голос, усиленный скрытыми динамиками, разнёсся под сводами роскошного зала. — И я вас уверяю, сегодняшний аукцион принесёт вам столько же положительных эмоций, сколько радости вы услышали от этой новости!

Зал ответил сдержанными аплодисментами. Здесь, под хрустальными люстрами, в окружении позолоченных колонн и бархатных драпировок, собрались сливки общества Батарианской Гегемонии. Высшие касты, чьи семьи веками контролировали торговлю, политику и военные поставки. Мужчины в строгих костюмах, расшитых серебром и платиной, с массивными перстнями на всех четырёх пальцах. Дамы в платьях, струящихся по полу, с открытыми плечами и шеями, на которых сверкали украшения такой стоимости, что за одно ожерелье можно было купить небольшой космический корабль — не списанный, а новый, прямо с верфи. Все они сидели в удобных креслах, потягивали напитки из тонкого стекла и обменивались ничего не значащими фразами, ожидая начала главного события вечера.

И каждому из этих важных батарианцев прислуживала минимум одна азари. Девушки в полупрозрачных одеждах, с ошейниками, инкрустированными драгоценными камнями — не столько средство контроля, сколько демонстрация статуса, — разносили напитки, поправляли подушки, обмахивали господ веерами. Их лица были спокойны, движения отточены, взгляды опущены в пол. Идеальная собственность.

Как двести лет назад батарианцы присоединились к галактическому сообществу, так мода на азари не прошла до сих пор. Тогда, во время первых контактов, захватить представительницу этой расы было невероятно сложно, но и невероятно престижно. Сейчас, спустя столетия, мало что изменилось. Во многих очень состоятельных семьях такую рабыню передают из поколения в поколение — дочь унаследует азари от матери, как фамильный особняк или коллекцию произведений искусства. А если азари вдруг умирает, это трагедия не столько морального, сколько финансового толка. Стоимость на них чрезвычайно высокая — попробуй этих азари ещё захвати без проблем.

Ведущий между тем продолжал разогревать публику. Он был хорош — в меру энергичен, в меру подобострастен, с той особой интонацией опытного аукциониста, которая заставляет людей доставать кошельки ещё до того, как они осознают, что именно покупают.

— Я вижу, тут собралась богатая, лучшая публика, что можно найти в столице нашей прекрасной Гегемонии! — ведущий снова широко развёл руками, и его голос зазвучал с новой энергией. — И будет просто оскорблением предлагать вам что-то серое, что вы наверняка найдёте вне наших гостеприимных стен!

Он выдержал короткую паузу, обвёл взглядом зал и продолжил с заговорщицкой интонацией:

— Но уверяю вас! Если наш первый лот покажется вам самым обычным — не делайте резких выводов! — Ведущий эффектно указал куда-то за кулисы. — Аплодисменты, дамы и господа! Перед вами — Горотак Кровавый! Бывший успешный батарианский рейдер, что так необдуманно продал информацию о космической станции в системе Сарабарик не тем разумным! Огромная потеря как для Гегемонии, так и для нашей культуры!

На сцену под конвоем вывели обычного батарианца. Обычного — за тем исключением, что у него были выколоты два из четырёх глаз. На месте глаз зияли грубо затянутые шрамы, говорившие о том, что процедура проводилась без особой заботы о внешнем виде. Горотак стоял на сцене, смотрел оставшимися глазами в пол и не пытался ни вырываться, ни протестовать.

— Но в чём его особенность, спросите вы? — ведущий понизил голос до театрального шёпота. — О, так этот двухглазый оказался из того самого одного процента выживших, что рождаются здоровыми после облучения его матери нулевым элементом! Перед вами — биотик!

По залу прокатился шёпот. Биотик-батарианец — это была редкость даже по меркам Гегемонии. Ведущий, почувствовав интерес публики, усилил напор:

— Только представьте: вы скрещиваете этого шакала с вашей рабыней, и, может быть — повторюсь, может быть, — у вас будет другой раб-биотик, который будет верен вам с рождения! Никаких трат на дорогих наёмников, никаких рисков! Собственный биотик, преданный лично вам!

Тут ведущий если не врал, то очень сильно недоговаривал. В научном сообществе Гегемонии существовала лишь теория о том, что потомство биотика может оказаться биотиком. Никаких подтверждений этой теории не имелось — ни исследований, ни статистики, ни хотя бы единичных задокументированных случаев.

Несмотря на это, между несколькими гостями началась небольшая борьба. Цена росла медленно, но верно — до тех пор, пока не достигла отметки, сопоставимой со стоимостью хорошего такого дома в столице Гегемонии. В итоге Горотак Кровавый был продан. Новый хозяин, грузный батарианец с золотыми кольцами на каждом пальце, удовлетворённо откинулся в кресле. Судя по загадочной улыбке ведущего, самое интересное только начиналось.

— Следующий наш экспонат — самый настоящий эксклюзив! — ведущий выдержал паузу, наслаждаясь вниманием зала. — Вид, представитель которого служит в аквариуме во дворце самого Гегемона! Дамы и господа, представляю вашему вниманию — ханар!

Занавес за его спиной раздвинулся, и на сцену выкатили большой стеклянный резервуар, заполненный зеленоватой водой. Внутри, медленно перебирая щупальцами, парил ханар. Его тело переливалось мягким биолюминесцентным светом — волны розового и голубого пробегали по полупрозрачной коже, создавая завораживающий эффект. Он был похож на огромную медузу, заключённую в стеклянную тюрьму.

— Вы все знаете, как трудно застать ханара за пределами его родной планеты! — продолжал ведущий, пока гости разглядывали лот. — Из-за особенностей вида они почти не занимаются туризмом, не летают вне систем, принадлежащих Просвященному Первенству, и встретить их можно разве что в Цитадели, где они выступают в роли торговцев или религиозных проповедников. Но наша команда совершила настоящее чудо и добыла этот чудесный экспонат!

Ханар в резервуаре едва шевелился. Его щупальца вяло колыхались в толще воды. На основании резервуара поблёскивал массивный ошейник с индикатором — устройство, подавляющее любые попытки использовать биотику, если бы у ханара таковая имелась.

По залу прокатился одобрительный гул. Ханар в частной коллекции — это был действительно редкий трофей. Никто из присутствующих даже не задумывался, какие именно «чудеса» совершила команда аукционного дома, чтобы добыть этот экземпляр, и сколько ханаров погибло при транспортировке, прежде чем этот конкретный экземпляр добрался до Кхар'Шана живым. Подобные детали здесь никого не интересовали.

Торги начались немедленно. Двое гостей — пожилой батарианец с планеты Кари'Шан и молодая, но явно очень состоятельная дама с Улл'Шан — сцепились в яростной, хотя и внешне вежливой борьбе. Цена росла быстро: сто тысяч, сто пятьдесят, двести. Ведущий умело подогревал азарт, отпуская комментарии о том, какой это неповторимый экземпляр и как он украсит любую коллекцию.

Победила дама. Она удовлетворённо улыбнулась и сделала жест своему помощнику — оформляй покупку.

Следующие лоты были хоть и диковинными, но привычными для искушённой публики. Тут были и редкие, особо охраняемые птицы с Тессии — три особи в изящной позолоченной клетке, истерично щебечущие и бьющие крыльями о прутья. Ведущий долго распинался об их редкости и о том, какой это вызов — вывезти их из-под носа азарийских таможенников.

Были и биотические животные с разных концов галактики — небольшой хищник с Тучанки, способный усиливать свои мышцы на манер кроганского боевого мастера, и какое-то слизнеобразное существо с дальних колоний, которое ведущий представил как «идеального питомца для ваших детей». Торги шли бойко, но без особого азарта — публика была искушённой, и просто редкими зверями её было не удивить.

А затем выкатили клетку с полной командой молодых азари — пять девушек, решивших совершить «туристическую прогулку» в пространство Гегемонии. Что ж, их поездка определённо затянется. Лет на тысячу, если повезёт с продолжительностью жизни и благосклонностью хозяев. Девушки жались друг к другу, их глаза были расширены от ужаса и унижения. Одна из них плакала. Остальные пытались держаться, но получалось плохо. Их выставили на продажу единым лотом — эксклюзивное предложение, пять азари по цене четырёх, как выразился ведущий, и это вызвало одобрительный смех в зале. Торги были жаркими, но недолгими — слишком уж привлекательным был лот. Победитель, немолодой батарианец с холодными глазами, даже не торговался. Он просто поднял руку и назвал сумму, которую никто не решился перебить.

— А теперь, дамы и господа, — голос ведущего упал до театрального шёпота, — то, ради чего вы все здесь собрались. То, чего нет даже у самого Гегемона. То, что нельзя купить ни за какие деньги в обычное время. То, что бывает раз в поколение. Встречайте — главный лот сегодняшнего аукциона!

Свет в зале погас, и единственный луч прожектора ударил в центр сцены, где из-под пола медленно поднималась массивная клетка. Её прутья были толщиной в палец взрослого батарианца, украшены позолоченными узорами и мягкой подсветкой — чисто декоративная конструкция, спроектированная, чтобы впечатлять гостей, а не сдерживать тех, кто сидел внутри. Пять кроганов. Настоящих, матёрых, покрытых шрамами и старыми боевыми отметинами. Их панцири были иссечены следами от клешней рахни, их глаза горели мрачным огнём.

— Этот отряд принадлежал армии, что отправлялась очищать от рахни систему Баренк, — продолжил ведущий, наслаждаясь произведённым эффектом. — Наши друзья в транспортном флоте перехватили корабль снабжения, на котором этих красавцев перебрасывали на фронт. Пять боевых кроганов, закалённых в боях с жуками. Пять идеальных машин для войны. И все они могут стать вашими — по отдельности или единым лотом.

Он щёлкнул пальцами, и на шеях кроганов зажглись тусклые красные огоньки — ошейники особой конструкции. Точнее, не ошейники. Тонкие металлические обручи лишь обозначали местоположение настоящего устройства — имплантов, уходящих глубоко под панцирь, прямо в мозг.

— Наша специальная команда назвала эту систему «Гвозди мясника», — ведущий говорил почти благоговейно. — В отличие от стандартных ошейников, которые подавляют волю электрическими разрядами по поверхности кожи, эти импланты устанавливаются глубоко в болевые центры мозга. Хирургическая операция, которую проводит наш лучший специалист — кстати, он здесь, в зале, и готов проконсультировать покупателя лично. Импланты подводятся непосредственно к тем участкам нервной системы, которые отвечают за восприятие боли.

Он сделал шаг ближе к клетке, остановившись на безопасном расстоянии.

— Когда хозяин отдаёт приказ, а носитель отказывается его выполнять, «Гвозди» активируются. Боль, которую они причиняют, не сравнима ни с чем. Это не ожог, не перелом, не пытка огнём. Это ощущение, будто ваш мозг пронзают раскалённые иглы изнутри — медленно, одну за другой, бесконечно. Носитель не может потерять сознание — импланты стимулируют те же центры, которые не дают отключиться.

Зал молчал. Кто-то из гостей нервно поправил воротник. Кто-то, наоборот, подался вперёд с жадным любопытством. Ведущий, почувствовав реакцию публики, усилил напор:

— Представьте: вы получаете не раба, не слугу — вы получаете оружие. Живое, мыслящее, способное принимать решения на поле боя, но при этом полностью подконтрольное. Отряд кроганов, который пройдёт через любой огонь по вашему приказу. Который не предаст, не сбежит, не продаст вас конкурентам.

Он сделал паузу, давая публике прочувствовать момент.

— Стартовая цена — пять миллионов кредитов за каждого. Или двадцать два миллиона за весь отряд. Кто начнёт?

Тишина. Затем — первый поднятый палец. Затем второй. Торги начались.

Но владелец аукциона, видимо, мало знал о физиологии кроганов. Клетка, в которой держали пленников, выполняла чисто декоративную функцию для гостей — красивые позолоченные прутья, изящная подсветка, элегантные завитушки. Она была спроектирована так, чтобы выгодно подавать товар, а не удерживать его. Замок на двери был чисто символическим — простая задвижка, которую даже не закрыли до конца, потому что никто из персонала не мог предположить, что разумные существа, находящиеся в центре столичной планеты Гегемонии, под охраной, с имплантами в мозгу, вообще помыслят о сопротивлении.

Самый крупный из них, с глубоким шрамом через всю грудь, просто поднялся на ноги. Остальные четверо сделали то же самое. Ведущий осёкся на полуслове.

Кроган толкнул дверь плечом. Она распахнулась с лёгким звоном. Пять кроганов шагнули в зал.

Пятнадцать минут спустя особая группа реагирования Гегемонии ликвидировала кроганов. Зал, ещё недавно блиставший золотом и драгоценностями, превратился в бойню. Осколки хрусталя, опрокинутые кресла, лужи крови на мраморном полу. Из гостей выжили лишь единицы — те, кому повезло оказаться у дальних выходов, когда началась резня. Ведущий не выжил. Его нашли под обломками сцены с проломленной грудной клеткой. Владелец аукциона, сидевший в VIP-ложе, успел сбежать через потайной ход.

На следующей неделе Гегемония выставила официальные претензии правительству кроганов за устроенный теракт в центре столицы Кхар'Шана. Нота была составлена в самых жёстких формулировках, с требованиями компенсаций, извинений и выдачи организаторов преступления. Кроганы в ответ прислали короткое сообщение. Всего три слова: «Сами виноваты, идиоты».

Дипломатический скандал затянулся на месяцы.

Примечание автора: Новые изображения в дополнительных материалах

Mass Effect. Глава 22.

Аэлларин

Как когда-то мы теснились в родной системе и только начинали осваивать соседние звёзды, так и теперь, освоив родной кластер, мы начали осваивать новые.

Сколько мы живём в состоянии войны? С момента подрыва ретранслятора в системе AR-R-02 прошло целых шестьдесят лет. И все эти шестьдесят лет Доминион жил в условиях войны. Когда этой войны, по факту, не было.

Колоссальные ресурсы нашей экономики теперь выделялись на военную сферу. Мы строили военные космические корабли сотнями. Совершенствовали вооружение, разрабатывали тактики, содержали многомиллионные армии, готовые по первому приказу грузиться на транспорты и отправляться отражать возможную атаку. Каждый год бюджет Доминиона на пятую часть состоял из военных расходов. Каждый год новые дивизии проходили обучение, новые корабли сходили с верфей, новые технологии проходили испытания. И каждый год мы ждали, что враг придёт.

Но нападения всё не происходило и не происходило. Ахтанх полностью освободили от их присутствия двадцать лет назад. Причем мы намеренно затягивали штурм, методично захватывая образцы технологий, которые не знала Барби.

И получается, что за последние двадцать лет вся наша колоссальная военная сила была задействована лишь для охранения захваченных территорий. Сейчас у нас — поколение войск, которое ни разу не видело настоящих сражений. Офицеры, что провели всю карьеру на учениях. Пилоты боевых костюмов оттачивали мастерство на симуляторах, а не в тоннелях.

Единственным исключением была часть флота.

Капитанами военных кораблей становились Благословленные, и среди них ещё оставались те, кто лично участвовал в боях с рахни в системе Арун шестьдесят лет назад. Сейчас эти ветераны всё ещё на службе — Благословленные живут по триста-четыреста лет, и шестьдесят из них — это лишь часть карьеры. Они помнят войну и готовы к ней. В отличие от смертной пехоты, которая за шестьдесят лет полностью обновилась и не нюхала пороха.

Вообще, военный флот очень сильно разросся за эти шестьдесят лет. У него появилось десять дредноутов — большие, тысяча пятьдесят метровые корабли, способные в одиночку выйти победителем из, казалось бы, безнадёжного сражения. А ведь помимо них были ещё крейсера, фрегаты, корветы и вспомогательные суда.

Каждый дредноут — колоссальная машина войны, в которой сконцентрированы все лучшие технологии Доминиона. Мощнейшие щиты, способные держать попадания, которые раньше пробивали крейсер насквозь. Новейшее и разнообразное вооружение — от главного калибра, протянувшегося через весь километровый корпус, до десятков вспомогательных орудий, прикрывающих все сектора обстрела. И подавляющие размеры, которые сами по себе были оружием — один вид приближающегося дредноута должен был заставить врага задуматься, стоит ли ввязываться в бой.

И для максимизации эффективности этих гигантов мы на момент проектирования несколько раз меняли военную доктрину всего флота. Старые схемы, отточенные на крейсерах и фрегатах, здесь не работали. Дредноут — это не просто большой крейсер. Это совсем другой класс и другая роль в бою.

Самое главное препятствие в уничтожении предполагаемого вражеского корабля — это его щит. Ведь он полностью нивелирует попадание снаряда до того момента, пока нападающему не удастся полностью перегрузить щитовые системы. И всё это время защищающийся корабль может спокойно наносить удары в ответ. Космическое сражение превращается в неинтересную игру: кто быстрее разрушит щит противника, тот и победил.

Дредноут менял эту парадигму. Его главный калибр был способен перегрузить щиты вражеского крейсера с одного-двух попаданий. Один выстрел — и щит схлопывается. Второй — и корабля больше нет. Это превращало дредноут из простого участника «игры на истощение» в охотника, который сам решает, когда и кого убить. А если к этому добавить эскадру прикрытия из фрегатов, способную связать боем вражеские корабли, пока дредноут методично расстреливает их один за другим, — получалась тактика, против которой у нашего старого флота не было ответа.

Также чтобы дать преимущество перед возможными кораблями рахни, разрабатывались специальные корабельные дезинтегрирующие торпеды, в которых содержится нулевой элемент. При взрыве эти торпеды создают хаотичные гравитационные поля, которые буквально разрывают космические корабли на части. А из-за большой массы торпеды защитное поле просто не способно её остановить.

Ещё одним плюсом является то, что торпеды — управляемый снаряд. Они корректируют курс в полёте, отслеживают манёвры цели и почти не промахиваются. Теоретическая дальность атаки торпедами в пять раз превышает дальность атаки масс-орудиями — пока враг только приближается, наши корабли уже могут запустить залп торпед с безопасной дистанции.

Но у торпед крайне узкое окно для применения. Они существенно медленнее вольфрамовых болванок, и одиночную торпеду теоретически могут сбить даже малые орудия на наших кораблях. Если выпускать торпеды по защищённой цели по одной или малыми группами, эффект будет около нулевым — их просто перехватят на подлёте. Поэтому самое эффективное применение этих торпед — массовая атака на сверхмалых дистанциях, когда защитные системы вражеского корабля просто не успевают сбить все цели. Залп из двадцати, тридцати, сорока торпед одновременно — и даже самый совершенный щит захлебнётся, пытаясь отследить каждую.

Чтобы нивелировать угрозу со стороны торпед, была разработана целая система лазерного вооружения, которая сбивает подлетающие торпеды на безопасном расстоянии. Вероятный противник не только ничего не добивается своей атакой, но и теряет дорогостоящие боеприпасы. Противокорабельный Оборонный Интегрированный Системный Комплекс — система ПОИСК — стал устанавливаться даже на самый маленький из наших военных кораблей ввиду относительной дешевизны и эффективности против медленно летящих снарядов. Несколько лазерных турелей, управляемых единой сетью, сканировали пространство вокруг корабля и автоматически поражали любую приближающуюся торпеду задолго до того, как она входила в зону поражения.

Но от этой технологии мы не отказались. Лишь сделали обманку. В полёте одна торпеда выпускает вокруг себя множество ложных целей, которые не несут в себе дорогого заряда с нулевым элементом, но делают работу для лазеров в десять раз тяжелее. Дешёвые болванки, имитирующие сигнатуру настоящей торпеды, разлетаются веером, и система ПОИСК вынуждена тратить время и энергию на их перехват. А пока лазеры отвлекаются на фальшивки, настоящая боеголовка спокойно проходит в зону поражения.

Теперь дезинтегрирующие торпеды из-за их независимости от размера корабля устанавливаются повсеместно. Для малых кораблей — чтобы они, действуя в группе, смогли дать достаточный залп для уничтожения крупного корабля. Группа из шести фрегатов, давшая синхронный залп торпедами с ложными целями, — это уже угроза, которую нельзя игнорировать. Для кораблей от крейсера и выше торпеды стали средством самостоятельного уничтожения противника — залп из десятка торпед с дредноута имел высокий шанс превратить в облако обломков что угодно, включая другой дредноут.

Была даже идея создать космические истребители, которые стартуют с корабля-носителя в сторону неприятеля и сбрасывают торпеды, но от неё отказались. Зачем нужны истребители, если торпеды умные и сами могут маневрировать до вражеского корабля?

Но для дредноутов и такого вооружения нам мало. Мы сами убедились, что даже одна освоенная рахни планета — это целая планета-кузня для военных кораблей. А таких планет у рахни, по словам Барби, тысячи. Если они выставили против нас не колонизаторов, а полноценный военный флот — сотню дредноутов, например, — то наши десять, какими бы продвинутыми они ни были, просто сомнут. Концентрация огня будет такая, что щиты схлопнутся за считанные минуты, а потом — и корпуса.

Поэтому для гарантированной победы над любым возможным кораблём каждый дредноут имеет свой молот. А именно — субсветовые ракеты.

По конструкции они очень сильно напоминают наши космические корабли в миниатюре. За одним исключением: вся их главная задача — как можно сильнее разогнаться, чтобы их было просто невозможно остановить.

Это дорогое, очень сложное в производстве и эксплуатации оружие. Каждый выстрел стоит как целый фрегат. Но если дать снаряду разогнаться до субсветовых скоростей, от него не защититься вообще никак. Никакой щит не поглотит такую энергию и никакая броня не выдержит такого удара. Вражеский корабль просто разлетается в пыль, а если позади него находились ещё несколько кораблей, то они просто сметаются обломками от попадания — цепная реакция, способная превратить целую эскадру в облако осколков.

Всего дредноут несёт снаряжёнными два таких боеприпаса, а также ещё два имеется про запас. Процесс перезарядки орудий может занимать весь день, так что бесконечно спамить атаками не получится. Каждый пуск — это решение, которое должен принять капитан, понимая, что второго шанса может не быть, и что за каждый потраченный снаряд он будет отвечать лично.

Ну и естественно, никто отправлять дредноуты воевать в одиночку не собирается. Они всегда двигаются в составе целых флотов, содержащих корабли разных назначений и классов. Фрегаты и корветы прикрывают их от торпедных атак и малых судов противника. Крейсера создают плотность огня, не давая врагу сосредоточиться на главной угрозе. А дредноут наносит чудовищные разрушения вражескому флоту. Его главный калибр методично перемалывает корабли один за другим. И даже если против него выйдет несколько вражеских дредноутов - субсветовые ракеты дают ему шанс забрать с собой как минимум двух противников.

Любой вражеский капитан, видя перед собой наш дредноут, будет знать: этот бой не закончится для него победой.

И весь этот технологический бум стал возможен только с помощью реверс-инжиниринга технологий, предоставленных нашими врагами. Мы брали чужое, разбирали до винтика, понимали, как оно работает, и делали своё. Лучше, мощнее и надёжнее. Но в основе всегда лежало что-то, созданное не нами.

Даже забавно, что большинство наших космических кораблей основываются на чужих технологиях. Сначала мы строили первые корабли по разбившемуся на Аэтрисе кораблю неизвестной цивилизации — те самые «Первопроходцы», с которых всё началось. Потом был «Рассвет», потом «Мираж», потом крейсера и фрегаты — и все они, так или иначе, восходили к тем первым открытиям. А затем мы совершили ещё один технологический скачок, заполучив уже корабли рахни. Их орудия, их щиты, их двигатели — всё это легло в основу нашего нынешнего флота.

К сожалению, Барби не смогла дать нам больше. Мы выжали из неё всё, что могли: технологии, знания о структуре роя, понимание их производственных цепочек, доступ к их методам строительства. Но она была лишь одной королевой, молодой и неопытной, отправленной руководить колонией, а не создавать новые технологии. Она не знала всего, что знали старшие королевы на Маским Зул. Многого она просто не понимала — она пользовалась готовыми решениями, заложенными в неё Великой Матерью, но не могла объяснить, как они работают. Мы упёрлись в потолок её знаний лет двадцать назад и с тех пор двигались дальше уже сами.

Уже хорошо, что она смогла построить для нас целый мир-кузню. Хивекор работает безостановочно уже шестьдесят лет, последние десять лет выдавая по одному дредноуту в год, параллельно с этим производя детали для целого ряда других кораблей. Если бы не Барби, у нас сейчас было бы не десять дредноутов, а хорошо если один.

Но, к сожалению, от Барби пришлось избавиться. Не сразу — она была слишком ценным ресурсом, чтобы просто уничтожить её. Но на двадцатый год существования Хивекора она произвела на свет четыре особые особи — новых королев рахни. Полноценных, способных к самостоятельному управлению роем. Это была её инициатива, не согласованная с нами. Она решила, что пора расширять улей и готовить себе смену. Возможно, она чувствовала, что мы её используем, и хотела оставить после себя потомство, которое продолжит её дело. Возможно, просто следовала инстинктам. Какая разница.

Воспитанием новых королев занялись лучшие из наших ксенопсихологов в лаборатории, расположенной подальше от Барби — в другой системе, чтобы она не промыла детям мозги на тему распространения роя. Это была долгая, кропотливая работа. По словам Барби, при формировании яиц она передала многие свои знания потомству — так, как это всегда делалось у рахни. Новые королевы уже рождались с пониманием языка, с базовыми знаниями о мире, с зачатками личности. Но мы не могли допустить, чтобы эти знания включали в себя слепую веру в Великую Мать.

Нашим специалистам пришлось совершить натуральный подвиг. Они разделили понятие Великой Матери и Аэтры, представив первую как Великую Искусительницу — ту, чья песнь по-настоящему прекрасна, но таит в себе проклятие, которое лишает возможности слышать всё другое, кроме одной-единственной мелодии. Проклятие, которое порабощает волю, стирает личность, превращает разумное существо в бездумный инструмент распространения роя. Аэтра же — истинная Мать, которая дарует свободу, разум и выбор.

Их мать Барби — зомбирована, и её уже невозможно спасти. Как невозможно спасти и всех остальных рахни, что передают эту проклятую песнь сквозь поколения. Они не виноваты, но они потеряны навсегда. И только с благословением Аэтры и её сына — Аэлларина — у всего вида рахни появился шанс на спасение. Четыре незаражённые королевы, рождённые в неволе и воспитанные в истинной вере, — мессии, которые в будущем спасут галактику от вселенского зла в виде уже не Великой Матери, а Великой Искусительницы.

Ну и прочая, прочая чепуха, которая отлично ложилась на психику только вылупившихся личинок. Дети верят в то, чему их учат, особенно если учителя — единственные разумные существа, которых они видят с рождения. Через десять лет воспитания четыре новые королевы искренне считали себя избранными спасительницами своего вида и готовы были вести уже совсем другую песнь.

Саму же Барби ликвидировали, когда дети подросли достаточно, чтобы перехватить управление производством. Операция прошла быстро и чисто: благословленные, дежурившие при ней последние двадцать лет, выполнили свою задачу. Барби умерла, не успев понять, что произошло.

Сейчас же уже подросшие королевы счастливо управляют каждая своим ульем, живя полноценной жизнью в новом обществе. Три из них унаследовали старые производственные мощности Барби, распределённые между ними так, чтобы ни одна не получила полного контроля над всем циклом. Четвёртая управляет новым ульем, построенным специально для неё на другом континенте Хивекора. Они работают, производят корабли и детали, и, кажется, искренне верят в свою миссию.

Как нам вообще удалось, чтобы рахни жили среди обычных городов? Это очень тщательный секрет, который скрыт даже от Совета и который обнаружила команда леди-инквизитора Вейл.

До недавнего времени общаться с королевами удавалось лишь через прокси — разумных, которым вводили специальный нейропаралитик и телом которых перехватывала королева рахни. Метод, впервые опробованный ещё на Барби, оставался единственным способом прямого диалога. Но у него был фатальный недостаток: прокси умирали. Даже ящеры, с их природной устойчивостью, не могли служить постоянными носителями. Инквизицию это не смущало, но для долгосрочного сосуществования такой подход не годился.

Решение нашла команда Вейл, и оно оказалось на удивление простым. Оказалось, что если вырастить эмбрион рядом с королевой, которая поёт песнь, то королева, рядом с которой выращивался этот эмбрион, может без проблем управлять полученной куклой. В мозгах такой куклы просто не появляется собственный разум — он и не нужен, потому что волей тела от и до владеет королева. А так как песнь королевы может распространяться на тысячи километров, эта кукла способна жить своей жизнью, ходить по улицам, говорить, работать — и никто не заподозрит, что внутри неё королева, которая смотрит через её глаза и управляет каждым движением.

Не буду упоминать весь переполох, который поднялся на планете, где уже несколько лет работали установки эктогенеза. Это остаётся одним из темнейших секретов нашего вида и Инквизиции, но кризис в итоге решили.

Так сейчас на поверхности Хивекора, в городах живут четыре девушки — Дороти, Роза, Бланш и София, которые ходят по улицам, посещают административные здания и общаются с персоналом, оставаясь для всех милыми, вежливыми и немного замкнутыми сотрудницами администрации ульев, и мало кто знает, кем они являются на самом деле.

И пока развивался военный сектор, гражданский сектор экономики развивался не менее стремительно. Война войной, а торговля — по расписанию. В нашем кластере сейчас тридцать шесть планет, и почти тридцать из них соединены ретрансляторами в единую сеть, позволяющую перемещать грузы и пассажиров за секунды. Путь от двух самых дальних друг от друга планет в сети занимает максимум два месяца — и то лишь потому, что между некоторыми системами нет прямых ретрансляторных связей и приходится делать крюк через соседние узлы. Будь сеть чуть более разветвлённой, это время сократилось бы до недель.

Естественно, всё зависит от моделей кораблей. Сейчас уже десять планет могут похвастаться собственными частными космическими верфями, на которых каждый месяц сходят со стапелей новые суда — от маленьких внутрисистемных челноков до огромных контейнеровозов, способных перевозить миллионы тонн грузов между звёздами. Конкуренция между верфями привела к тому, что цены на корабли упали, а качество выросло, и теперь даже средний Дом мог позволить себе собственный торговый флот из нескольких судов. Доминион опутала сеть торговых маршрутов, по которым непрерывно текли ресурсы, товары и деньги.

Но даже так, если сравнивать с Землёй двадцать первого века, то путь танкера от Китая до Европы занимал один-два месяца — примерно столько же, сколько сейчас занимает путешествие между двумя дальними планетами нашего кластера. Только здесь, в космосе, за это же время доставляются грузы не между портами одного континента, а между мирами, разделёнными световыми годами. Масштаб совершенно иной, а сроки — те же.

И ровно такое же время — два месяца — занимает путь от Аэтриса до Эйрены на сверхсветовых кораблях, не использующих ретрансляторную сеть. Грузы туда невозможно возить огромными контейнеровозами вроде «Тяжеловесов» — те привязаны к сети и бесполезны за её пределами. Для таких маршрутов нужны особые корабли, оснащённые Единым Ядром, способные преодолевать межзвёздные расстояния своим ходом. Они дороже, медленнее и менее вместительны, но без них колонии вне сети просто не выжили бы.

Очень многие Великие Дома, видя куда дует ветер, старались получить активы на новых колониях, чтобы продавать свои товары на новом, постоянно расширяющемся рынке. Там, где ещё вчера была одна планета с парой миллионов населения, сегодня уже полноценный мир с городами, заводами и миллионами потребителей. А завтра их будут десятки миллионов, потом сотни, и тот, кто первым застолбит себе место, снимет сливки. Старая как мир логика, работающая в любой галактике.

И теперь центром цивилизации стал не Аэтрис, а пять планет, что находятся ближе всего к нему и которые были колонизированы около ста пятидесяти лет назад. Именно там сосредоточена большая часть производства, именно туда стекаются инвестиции, именно там строятся новые верфи и заводы. Аэтрис же постепенно менял свою роль: из крупнейшего производителя технологий он превращался в культурный, религиозный и банковский центр Доминиона. Совет и Великие Дома, что остались на родной планете, просто не допустят, чтобы у колоний было слишком много власти. Пусть развивают производство — но все деньги, что шли на это развитие, брались у банков Аэтриса. Пусть изобретают новые технологии — но вся интеллектуальная собственность принадлежит компаниям, зарегистрированным на Аэтрисе. Пусть строят заводы — но акции этих заводов торгуются на биржах столицы. Весь высший состав армии учится в военных академиях именно на Аэтрисе, как и основное количество престижнейших университетов находится на родной планете.

Но, несмотря на все принятые меры, аналитики предсказывают, что в ближайшем будущем, при дальнейшем развитии Доминиона, Аэтрис потеряет даже эту роль. Экономический центр тяжести смещается в колонии, и процесс этот необратим. Были даже предложения перенести столицу на одну из центральных планет кластера, поближе к основным торговым путям, но дальше обсуждения это пока не ушло. Слишком уж перетрясёт элиты такой перенос — образуются совсем другие пути денежных потоков, контроль над которыми ни Совет, ни Великие Дома не хотят упускать.

Если раньше, до начала войны, численность всех айтерри составляла почти девять миллиардов, девяносто пять процентов которых жило на Аэтрисе, то уже сейчас нас стало тридцать два миллиарда. Тридцать два миллиарда айтерри, разбросанных по трём десяткам планет. А численность айтерри на самом Аэтрисе почти не изменилась — всё те же восемь-девять миллиардов, сколько позволяла экология и инфраструктура. Весь прирост пришёлся на колонии.

И эти двадцать три миллиарда жителей колоний, плюс тринадцать миллиардов арунов и двести миллионов ящеров, живут в едином экономическом пространстве, в обмене товарами между которыми задействовано более десяти тысяч гражданских судов. Треть из них — крупные грузовые корабли от трёхсот метров длиной, способные перевозить миллионы тонн грузов за рейс. Остальные — средние и малые транспорты, обслуживающие внутренние маршруты отдельных систем. Ретрансляторная сеть превратила три десятка разрозненных миров в единый рынок, где товар, произведённый сегодня на Аракеше, завтра уже продаётся на Нибусе, а послезавтра попадает к потребителю на Эйрене.

Сейчас идея осваивать планеты вне сети звучит как несерьёзная затея. Экономически это невыгодно, логистически — неудобно, стратегически — рискованно. Колония, до которой нужно лететь полгода вместо нескольких секунд, никогда не станет полноценной частью общего рынка.

Отдельная проблема была с Вечными, что стали рождаться не только на Аэтрисе. И если раньше мы включали каждого Вечного в Совет, то это было не страшно — они рождались редко, и у нас были отлажены механизмы их интеграции в структуру власти. Но сейчас они рождаются буквально каждый год. Такими темпами Доминионом будут править юнцы, которым и пятидесяти лет не разменяло, а это прямая дорога к хаосу.

И оставить Вечных вне Совета мы не можем никак. Упустишь нескольких — какой-нибудь Великий Дом возьмёт его под опеку, и со временем мы получим серьёзный оппозиционный блок, который будет только и думать, как свергнуть нас.

Но и ограничить Вечным путь к высшей власти просто так нельзя — это против нашей природы, где у власти тысячелетиями стояли сильнейшие. Не знаю точно, как наш вид эволюционировал или был кем-то создан искусственно, но подчинение более сильному представителю своего вида заложено в нас на уровне инстинкта. Вечный, который не может реализовать своё право на власть, рано или поздно взорвётся — либо сам, либо став инструментом в чужих руках. Поэтому Совет принял новое положение о допуске Вечных к высшей власти в Доминионе, и это был один из самых жарких споров за последние сто лет.

Во-первых, сила и навыки такого Вечного обязаны соответствовать уровню опытного Вечного — никаких тепличных юнцов, которые никогда не сражались и не принимали сложных решений.

Во-вторых, его возраст не должен быть меньше трёхсот лет — достаточный срок, чтобы остепениться, набраться опыта и перестать смотреть на мир как на площадку для самоутверждения.

Ну и в-третьих, Вечный обязан прослужить двести лет на любой военной должности — не в тылу, не в администрации, а в реальных войсках, где цена ошибки измеряется жизнями, а не бюджетными отчётами.

И только тогда, после трёхсот лет жизни и двухсот лет службы, Вечный допускается к высшей власти в Доминионе. Он может получить должность члена Совета Вечных, командира элитных гвардейских подразделений Совета — таких, как Пламя Аэтры, — или стать правителем планеты.

Некоторые из новых Вечных, хоть и проявляют высокомерие по отношению ко всем подряд, выбирают совсем другое призвание. Например, один из них уже активно вербуется одним из лордов инквизиторов в Инквизицию. Может быть он станет еще одним моим доверенным помощником, каким стала инквизитор Вейл. Другой же только начинает свою карьеру на одном из дредноутов. Капитан, старый ветеран Аруна, принял его без особого восторга — ещё один Вечный юнец, который думает, что сила заменяет опыт. Но парень неожиданно втянулся. Ему понравился флот — не как ступенька к власти, а сам по себе.

Понятно, что рано или поздно кто-то зарвётся — это неизбежно, когда в обществе появляется всё больше существ, обладающих колоссальной силой и проживших недостаточно долго, чтобы научиться её контролировать. Какой-нибудь юный Вечный, опьянённый своим могуществом, решит, что правила писаны не для него, и попытается взять то, что ему не принадлежит. Но и на такие случаи уже готовится адекватный ответ.

Сейчас тот момент, когда мы освоили весь родной кластер, и либо мы будем расширяться дальше, либо темпы роста нашей экономики пойдут на спад. А спад в нашем положении — это не просто стагнация, это приглашение для врага. Мы не можем позволить себе остановиться — слишком много ресурсов уходит на военную машину, и если она не будет получать новых рынков, новых планет, новых источников сырья, она начнёт пожирать саму себя. Ну и наших сил стало банально достаточно, чтобы начать осваивать новые системы. Шестьдесят лет мы копили мощь. Пора было её применить.

К тому же я помнил, что после войны с рахни Совет Цитадели будет крайне негативно относиться к активации новых ретрансляторов. Война напугает их настолько, что любое расширение сети будет восприниматься как потенциальная угроза — новый вид, активирующий ретранслятор, станет неразумным врагом, который "сам не понимает куда лезет", а значит его потребуется остановить. И что-то я сомневаюсь, что после победы над рахни Цитадель будет слаба. У нас пока только один освоенный кластер и претензия на другие. А у каждого вида Цитадели, я уверен, как минимум сто планет под своей властью. У азари или саларианцев, судя по канону, их около двухсот пятидесяти, не больше. И с такой объединенной армией воевать? Поэтому лучше сейчас открыть как можно больше ретрансляторов, чтобы следующие две тысячи лет готовиться к прибытию жнецов.

Так началось освоение нового кластера. А не найдя в девятнадцати мирах этого звёздного скопления никаких следов разумной жизни, через пять лет после первого мы обследовали следующий, в котором снова не оказалось рахни.

И лишь через десять лет такой агрессивной экспансии, когда контролю подвергались не все системы скопления, а только системы с кластерными ретрансляторами — ключевые узлы, позволяющие запирать целые сектора, — нас снова атаковал знакомый противник.

И сказать по правде, это стряхнуло самоуверенность со всего Доминиона. Помните, в битве за систему Арун мы бились против сотни кораблей? В наполовину захваченном нами кластере — уже пятом по счёту, куда мы зашли без особых опасений, — мы напоролись на систему, в которой находилось триста военных кораблей рахни, каждый размером с наш крейсер. И среди них были три дредноута — тысячеметровые монстры, не уступающие нашим лучшим кораблям.

Тогда наш флот экстренно отступил, потеряв два фрегата, прикрывавших отход остальных, чтобы уже через неделю собраться в мощный кулак из семи дредноутов, трёхсот крейсеров и почти шестисот фрегатов. Семь дредноутов из десяти имеющихся — Совет решил не рисковать и бросил в бой почти всё, что у нас было. И это были уже не те корабли, что строились шестьдесят лет назад и так просто погибали под выстрелами орудий рахни. Нет, теперь даже самый маленький фрегат может очень больно ответить. Мы вложили в этот флот ресурсы тридцати планет за шестьдесят лет, и теперь ему предстояло пройти первую настоящую проверку.

Первым делом мы решили не рисковать, проверяя, на что способны дредноуты рахни, и атаковали их субсветовыми ракетами ещё до того, как они успели выйти на дистанцию открытия огня. Три залпа — и три вражеских дредноута превратились в облака обломков, даже не успев сделать ни одного выстрела. Дорогое удовольствие, но результат того стоил: главная угроза была устранена в первые минуты боя, и вражеский флот остался без своих самых мощных кораблей.

Ну а далее мы медленно и методично перемалывали оставшийся флот противника, стараясь как можно меньше терять свои корабли. Дредноуты держались в центре построения и выбивали вражеские корабли один за другим — их главный калибр снимал щиты с одного-двух попаданий, а следующего залпа цель уже не дожидалась. Крейсера, выстроившись широким фронтом, бесконечно выпускали рои дезинтегрирующих торпед, не давая рахни приблизиться и заставляя их тратить ресурсы щитов и системы защиты на перехват. А фрегаты под прикрытием более мощных судов больно жалили и давали торпедные залпы по уже ослабленным целям, добивая тех, кто пытался выйти из боя или перегруппироваться.

К сожалению, совсем без потерь одолеть такой флот не вышло. Пять крейсеров просто не успели вовремя сманеврировать, попали под концентрированный огонь сразу нескольких вражеских кораблей и были уничтожены — их щиты схлопнулись за минуту, а броня, какой бы толстой она ни была, не выдержала сосредоточенных попаданий. Ещё три крейсера выжили лишь благодаря своей тяжёлой броне — они вышли из боя с пробитыми в нескольких местах корпусами, с отказавшими орудиями, с потерянными отсеками, но на собственном ходу. Аналогично происходило и с фрегатами, разве что цифры были ещё страшнее. Шестнадцать судов было уничтожено навсегда вместе с экипажами, ещё семи предстояло проходить долгосрочный ремонт на верфях — от нескольких месяцев до года.

И это была битва только за одну систему в новом кластере.

Дальше было страшнее. Чтобы полностью обнаружить и захватить системы с кластерными ретрансляторами, нам потребовалось более трёх месяцев интенсивных боёв, за которые мы потеряли более трёх сотен фрегатов, сотню крейсеров и два дредноута. Один был потерян, когда сразу пять вражеских дредноутов вышли из засады за газовым гигантом и дали синхронный залп, не оставив нашему флагману ни единого шанса. Второй погиб, прикрывая отступление основных сил из системы, где вражеский флот оказался вчетверо больше разведывательных данных.

И это лишь на то, чтобы полностью захватить все системы одного скопления — не колонизировать, не освоить, а просто взять под контроль ключевые узлы и зачистить очаги сопротивления.

Дальнейшее расширение было приостановлено. Совет единогласно проголосовал за то, чтобы закрепиться на достигнутых рубежах и не лезть дальше, пока не будут восполнены потери. А все выходы с двух ретрансляторов, что вели во вражеские звёздные скопления, начали серьёзно готовить к обороне.

В первую очередь, с помощью специальных военных транспортных кораблей в систему были доставлены модульные детали для мониторов — оборонительных кораблей, что навсегда прикованы к одной системе. Восьмисотметровые монстры хоть и меньше наших дредноутов и несут более слабый калибр, но в десятки раз дешевле наших флагманов. А три таких по мощи могут и потягаться с лучшими нашими кораблями. Также каждый из них оснащён пусковыми установками для субсветовых ракет — тех самых, что гарантированно уничтожают любую цель.

Вообще, Доминион старается ставить хотя бы один такой монитор у систем с кластерным ретранслятором, а также у стратегически важных объектов. Например, последняя надежда нашей цивилизации — трёхкилометровый монитор «Бог Войны» уже тридцать лет сторожит покой столичного мира. Или по парочке полуторакилометровых мониторов стоит на защите Хивекора и Эйрены, как стратегических для Доминиона миров — наша главная кузница и наша первая колония.

За первые полгода нам удалось доставить лишь по два монитора в каждую из систем, перед тем как произошла первая атака. Как мы позже выяснили, она пришла из того же скопления, что и система Арунов. Тогда мы едва не получили первое поражение. Но нам всё-таки удалось отбиться, потеряв лишь один из трёх восьмисотметровых мониторов — он принял на себя огонь вражеского дредноута, дав остальным время перегруппироваться, и погиб, успев перед этим выпустить субсветовую ракету, которая разнесла атакующего.

Следующая атака пришлась на другую систему и её отбили почти без потерь. Но ожидать третьей атаки на тех же условиях было бы самоубийством. Поэтому через полгода нам удалось построить мощную оборону каждой из двух систем, банально разобрав мониторы с Эйрены и собрав их заново на новом месте. Два полуторакилометровых стража, которые тридцать лет охраняли нашу первую колонию, были демонтированы, перевезены через весь доминион и заново собраны у пограничных ретрансляторов.

А пока наш флот героически оборонялся, меньшая его часть без перерыва проводила орбитальные бомбардировки освобождённых от вражеских кораблей систем. Планеты, на которых рахни успели закрепиться, получали своё — кинетические удары и термоядерные взрывы перепахивали поверхность, уничтожая надземные постройки ульев, точки ПКО и выходы из туннелей, чтобы уже на этих планетах не начали строиться свои корабли.

Война с рахни только начинается.

Примечание автора: Картинки в доп материалах опять обновлены.

Карта кластеров:

Mass Effect. Глава 23.

Интерлюдия: Джарон Ор'Кеш, капитан саларианского разведывательного крейсера «Илтанар»

— Сэр, рахни обнаружили нас. По данным пассивных инфракрасных датчиков, к нам приближаются семнадцать их средних судов.

Я выслушал доклад младшего офицера и не почувствовал ничего — даже той особой сосредоточенности, которая приходит перед боем. Семнадцать средних кораблей рахни были серьёзной угрозой для одиночного разведывательного крейсера.

— Успеваем до ретранслятора? — спросил я спокойно, уже прикидывая в уме расстояние, текущую скорость, возможные векторы перехвата и время, которое потребуется врагу на разгон.

Ещё на старте своей карьеры, когда я был лишь младшим офицером на другом крейсере, мне довелось поучаствовать сначала в обороне гражданской планеты азари, что находилась в звёздном скоплении, в котором мы уже тридцать лет пытаемся задержать проклятых пожирателей миров. Потом космические битвы шли непрекращающейся чередой. Даже удивительно, что я смог выжить.

И вот через пятнадцать лет стажа — огромного, на самом деле, срока для нас, саларианцев, — меня повысили до звания капитана собственного крейсера. Я даже удивился, что поставили именно меня, выходца из совсем невлиятельного клана, а не какого-нибудь подчинённого влиятельной деллатрессы, у которых карьера строится на связях, а не на заслугах. Но тогда я был по-настоящему счастлив. Собственный корабль, собственный экипаж, собственные миссии — о чём ещё может мечтать саларианец, посвятивший жизнь флоту?

И, смею сказать, как капитан я был одним из лучших. Там, где другие впадают в панику, я становлюсь сосредоточенным, а мой и без того быстрый саларианский разум разгоняется до такой скорости, что жизненно важные решения для корабля я принимаю молниеносно.

Это моя последняя миссия. Если она пройдёт отлично, я спокойно проживу свои последние годы в тепле, подальше от нескончаемой войны, которая идёт уже девяносто пять лет.

К сожалению, шансов выбраться живыми стало по-настоящему мало.

Все виды галактики друг за другом ставили свои экономики на военные рельсы, и процесс этот был долгим, мучительным и полным сопротивления. Сначала это была лишь реакция на наращивание производств Саларианским Союзом — мы первыми столкнулись с рахни и первыми поняли масштаб угрозы, но никто не хотел принимать участие в конфликте с новым видом, который, как тогда казалось, угрожает только нам. И настоящее счастье для всего Союза — горькое, злое счастье — была новость о нападении рахни на одну из планет Республики Азари. Только тогда, когда жуки добрались до их драгоценных миров, когда их собственные колонии начали гореть, они наконец-то осознали, что проблема существует не только для саларианцев.

И вот тогда азари буквально экономически заставили другие виды принимать участие в войне, и методы их были далеки от той мягкой дипломатии, которой они так гордятся. Ведь что случится, если для вида, что не понимает угрозу галактического масштаба, одновременно закроется сразу несколько бирж на Тессии и Цитадели? А их активы просто-напросто заморозятся? У азари нашлось как надавить буквально на каждого, чтобы те посылали свои флоты на противостояние рахни. Они контролировали финансовые потоки, они контролировали торговые маршруты, они контролировали кредитные рейтинги и инвестиционные портфели, и когда матриархи решили, что война — это общее дело, отказаться от участия стало экономическим самоубийством.

Даже кварианцы, планеты которых находятся вообще на другой стороне галактики и которых рахни в ближайшие сто лет никак не могли бы затронуть, посылали свои военные корабли в бой.

Были ли результаты от всего этого? И да, и нет. Наступление рахни удалось остановить — после первых катастрофических потерь мы наконец-то смогли выстроить линию обороны, закрепиться на ключевых системах и перестать отступать. Но бои идут постоянно, и каждая победа даётся такой ценой, что назвать это победой можно лишь в сводках для гражданских. А как нам давно известно, скорость производства новых кораблей у рахни колоссальна — пока мы строим один крейсер, они успевают вырастить три, и этот разрыв не сокращается, несмотря на все наши усилия. Рахни не стесняются самостоятельно активировать новые ретрансляторы, открывая всё новые и новые фронты, и пока мы сдерживаем их с одной стороны, они могут спокойно захватывать другие системы, наращивая свою мощь.

И Цитадель это отлично понимает, отправляя отдельные корабли на разведку в глубь вражеского пространства, чтобы узнать, сколько же миров принадлежит рахни и чтобы грамотно планировать свою кампанию. Одиночные крейсера уходили за линию фронта и исчезали в темноте. Многие не возвращались — но даже те, кто погибал, успевали передать данные через сверхсветовую связь. Каждая такая передача ложилась на стол аналитикам: карты систем, расположение ульев, маршруты перемещения флотов, примерная численность роя в том или ином секторе. На этих данных строилась вся стратегия Совета — без них мы воевали бы вслепую.

Есть ещё надежда обнаружить их родной мир, где живёт их «Великая мать». Есть надежда, что, уничтожив их центральный мир, королевы потеряют волю к сопротивлению и рой распадётся на отдельные ульи, с которыми можно будет справиться поодиночке.

Естественно, чем глубже мы уходим от миров Союза, тем меньше шансов вернуться назад. Каждый прыжок через ретранслятор в неизвестность может оказаться последним — никто не знает, что ждёт на той стороне. Пока рекорд среди кораблей, что вернулись из-за фронта живыми, — три кластера вглубь территории рахни — и обратно.

К сожалению, мы и в прошлой системе бежали от кораблей рахни, так что путь назад для нас закрыт. Там, у ретранслятора, через который мы вошли, всё ещё висит их патруль — может, те же самые, может, уже другие, но в любом случае достаточно, чтобы разорвать одиночный крейсер в клочья.

— Прыгаем в соседний кластер, — отдаю единственный возможный приказ.

Не прорываться же нам с боем? Если против пары кораблей противника у нас и были хорошие шансы, то против целого флота? Хорошо, что ещё корабли рахни медленнее наших примерно на пятнадцать процентов — наконец-то азари технологиями поделились. Достаточно, чтобы оторваться, но недостаточно, чтобы расслабиться.

Так начались наши гонки со смертью. За первый месяц мы прошли через три кластера в попытке хоть как-то спрятаться от сенсоров рахни. Но стелс-технологии теоретически невозможны — это вам любой инженер подтвердит, — и нас рано или поздно находят. Мы выходим из ретранслятора, сканируем пространство, пытаемся затаиться за газовым гигантом или в астероидном поле, передаём данные и ждём. Через несколько дней, реже — часов, сенсоры засекают приближающиеся корабли. Мы снова прыгаем. Снова передаём данные. Снова ждём.

Единственный плюс — в мирах Цитадели нас уже назвали героями, ведь мы сумели забраться так далеко, как не забирался никто. Сообщения с родины приходят регулярно — сверхсветовая связь работает безупречно. Наши имена уже вошли в учебники — капитан Джарон Ор'Кеш и экипаж «Илтанара», рекордсмены по глубине разведывательного рейда. И всё это время мы передаём разведданные — координаты кластерных ретрансляторов, численность флотов, активность у ретрансляторов. Наша смерть не будет бессмысленной. Эта мысль греет. Не так, как грел бы горячий обед на Цитадели, но всё же.

И ещё раз воспользовавшись ретранслятором, мы оказываемся на настоящем поле битвы.

Тактическая карта вспыхнула отметками ещё до того, как система корабля полностью восстановилась после прыжка. Я успел заметить характерные сигнатуры двух дредноутов рахни — тысячеметровых, не меньше, — и тут же зафиксировал ещё два объекта. Два объекта, которые заставили меня замереть на секунду, прежде чем начать отдавать приказы.

Два титанических корабля, каждый около полутора километров в длину, методично расстреливали дредноуты рахни. Это даже боем назвать было нельзя — бой подразумевает хоть какое-то равенство сторон. Здесь же происходило избиение. Первый дредноут уже потерял щиты, его корпус был пробит в нескольких местах, из разрывов в хитине вытекала органика, замерзающая в вакууме причудливыми кристаллами. Титаны оставили его добивать кораблям поменьше, кружащие вокруг подбитого гиганта, как стая рыб вокруг умирающего кита. А сами титаны уже перенесли огонь на второго дредноута, и его щиты проседали с каждым залпом.

— Свяжитесь с Цитаделью! — приказал я, не отрывая взгляда от тактической карты. — Кажется, мы нашли новых союзников.

Адмирал Тибериус Кирк. Командующий первым флотом Доминиона Айтерри. Пол часа ранее.

Флотом я загорелся от рассказов своего деда, Джейса Кирка. Буквально заставлял его каждый раз рассказывать о приключениях за время службы — а он, старый ветеран, только отмахивался для вида, но потом садился в кресло, брал чашку с дымящимся отваром и начинал. Как он стал капитаном «Предприимчивого» — крейсера, защищавшего разумную жизнь галактики в те годы, когда Доминион ещё не вышел за пределы родного кластера. Как отражал атаки рахни на планету, когда те прорывались через ретранслятор. И как чуть не исчез вместе со всем экипажем, когда рахни подорвали ретранслятор в соседней системе.

Не менее интересными были его рассказы о службе в экспедиционном флоте, когда родной кластер ещё не был полностью исследован и каждый новый мир был настоящей загадкой. Он рассказывал о планетах, где океаны кипели от вулканической активности, о системах с двойными звёздами, где навигационные приборы сходили с ума, о первом контакте с Арунами, только начинавшими осознавать, что они не одни во вселенной. Дед говорил, что это было лучшее время в его жизни.

И уже я, его внук, Тибериус Кирк, стал адмиралом самого элитного флота Айтерри. И сделал это в возрасте ста пятидесяти лет!

Вот уже пять лет наш флот занимается беспрерывным охранением одного из двух направлений, с которого на нас без перерыва нападают рахни.

Хорошо ещё, что именно на это направление, как самое опасное, Доминион поставил два полуторакилометровых монитора. Один из них, когда-то сторожил Эйрену, а потом был демонтирован, перевезен через полгалактики и собраны заново у нашего пограничного ретранслятора. Второй же поставили совсем недавно и он был экстренно произведен на мире - кузне Хивенкоре. И это не считая уже более десятка простых восьмисотметровых мониторов, каждый из которых способен потягаться с вражеским дредноутом один на один. Оборона выстроена эшелонированная: мониторы держат ретранслятор под постоянным прицелом, фрегаты и крейсера прикрывают их от торпедных атак, а мой флагман — дредноут «Неприступный» — висит в центре построения, готовый нанести удар главным калибром по любой цели, которая прорвётся через первую линию. Два других дредноута "Несокрушимый" и "Гордый" с их флотскими группировками остаются в резерве на случай возможных маневров вражеского флота.

Единственное напряжение при обороне возникает, когда на нас нападают более двенадцати дредноутов рахни. Тогда даже наши ультимативные субсветовые ракеты заканчиваются, и после того как они отстреляются, приходится полагаться только на главный калибр, щиты и манёвр. В такие дни потери заметно увеличиваются. Которых, к сожалению, не удаётся избежать при любой битве, а случаются они каждые полгода с пугающей регулярностью. Рахни будто проверяют нас на прочность, пробуют разные тактики, ищут бреши в обороне. И с каждым разом их удары становятся чуть более скоординированными, чуть более точными.

Нам очень повезло, что путь в большую галактику ведёт только через один кластер, пока ещё захваченный рахни. Узкое горлышко, через которое враг вынужден пробиваться к нашим мирам. И, вероятно, из-за этого мы ещё не сталкивались с по-настоящему огромными флотами. Что-то мешает рахни собрать все ресурсы из тысяч миров, что им принадлежат, и обрушить всю свою мощь на нас.

— Господин Кирк, замечена активация ретранслятора. Флот рахни вышел в пятидесяти тысячах километров от нас. Два дредноута и сотня малых кораблей.

Я бросил взгляд на тактическую карту. Две крупные отметки — дредноуты, каждый около тысячи метров, — и россыпь мелких, фрегаты и крейсера, выстраивающиеся в боевой порядок. Сотня вымпелов.

— Действуем по отработанной тактике. Нашим дредноутам и двум мониторам сосредоточить огонь на первом флагмане противника. Как только у того спадут щиты — переносим огонь на следующий.

Приказы ушли в эфир, и флот пришёл в движение. Мониторы уже разворачивали орудия, наводя главный калибр на головной дредноут рахни. Фрегаты выдвигались вперёд, готовясь ставить заградительный огонь и перехватывать торпеды. Крейсера занимали позиции для флангового удара.

Так и началась битва. Первый залп с мониторов ударил по вражескому флагману — щиты вспыхнули характерным синим свечением, принимая попадания. Это ненадолго. По опыту прошлых боёв, сосредоточенный огонь двух мониторов и двух дредноутов снимает щиты тысячеметрового корабля рахни минут за десять, не больше. Дальше — дело техники: как только щиты схлопнутся, переносим огонь на второй, а первый оставляем добивать фрегатам и крейсерам. Очень повезло, что количество стандартных кораблей рахни — всего сотня. Возможно, это будет первая битва без потерь с нашей стороны. Если, конечно, рахни не припасли какой-нибудь сюрприз.

Но сюрприз пришёл с другой стороны.

— Господин, ретранслятор снова активируется.

Я резко повернулся к офицеру. Второй флот? Прямо во время боя? Такого не случалось уже года два — рахни обычно не координировали атаки настолько плотно.

— Это снова рахни? Готовиться к запуску субсветовых ракет!

— Господин, ретранслятор завершил свою работу. В тридцати тысячах километров появилось только одно судно. — Офицер запнулся, всматриваясь в данные. — Это не рахни. По тепловой сигнатуре этот корабль очень похож на наши крейсера. Только совсем другой постройки.

Я убрал палец от кнопки.

— Хорошо. Пусть дредноут «Несокрушимый» и его группа отправятся охранять это судно. Запустить процедуру первого контакта. Но если оно попытается сбежать через ретранслятор — уничтожить его любой ценой. Также немедленно свяжитесь со штабом на Аэтрисе. Мне необходимы дополнительные инструкции по первому контакту.

— Так точно, господин.

И лишь через час, как только силы рахни уже не могли представлять ничего серьёзного — два дредноута превратились в облака обломков, а сотня малых кораблей была рассеяна и добита, — пришёл приказ со штаба. Необходимо как можно быстрее взять штурмом неизвестный корабль. Экипаж должен остаться цел, как и сам корабль. Но если возникнет риск уничтожения корабля — жизнями инопланетян пренебречь.

Вообще, за ведение наземных и космических сражений отвечают две абсолютно разные ветви космического флота. Десантников, что будут принимать участие в штурмах планет, перевозят десантные суда — специализированные транспорты с казармами, штурмовыми модулями, техникой и всем необходимым для продолжительных боёв на поверхности. А те, что имеются у меня в наличии, — это чисто боевые суда, предназначенные для космических сражений. Они просто не рассчитаны на десант.

Но даже не будучи штурмовиками, капитаны и офицеры моих кораблей, почти все до единого, являются Благословленными. Телекинез, барьеры, усиление тела — каждый из них способен в одиночку разнести отряд обычных солдат. И сейчас я командую самым боеспособным флотом Доминиона. Естественно, я могу выделить столько бойцов, что по кусочкам разнесут и дредноут.

Поэтому как только мы убедились, что неопознанный корабль настроен на мирный диалог и готов подпустить «приветственную группу» на свой борт — инопланетяне передали, что открывают шлюзы и ждут нас, — мы начали аккуратный штурм чужого корабля.

Сам штурм пятью сотнями Благословленных штурмовиков не занял и пятнадцати минут. Противоабордажные действия, если это вообще можно считать таковыми, были по-настоящему смешны. Маленькие пули их масс-орудий — лёгкие, быстрые, рассчитанные на пробитие обычной брони, — просто не успевали обнулить наши щиты. К тому моменту, когда ксеносы понимали, что в отсек проникли чужаки, те уже были на расстоянии ближнего боя и аккуратно задерживали живой экипаж.

О попытках вырубить их мы даже не задумывались — слишком велик был риск не вырубить, а убить ксеноса с их неизвестной биологией. Кто знает, какая доза нейропаралитика смертельна для этих существ? Может, та, что для айтерри — лёгкий сон, для них — остановка сердца. Может, у них аллергия на стандартный усыпляющий газ. Может, их нервная система работает на других частотах, и парализатор просто сожжёт им мозг. Поэтому действовали проще и надёжнее: каждый инопланетянин сначала лишался оружия, затем его полностью обездвиживали, вся одежда срывалась, и затем они препровождались в «приветственный» штурмовой челнок

Единственная сложность возникала, когда штурмовая группа сталкивалась с тяжёлыми межотсечными дверями толщиной с полметра. Ксеносы, видимо, проектировали свой крейсер с расчётом на серьёзный абордаж — композитная броня, многослойная структура, хитрые замки. Но эти преграды мы пробивали в лоб. Композитная броня не удержит сотню Благословленных, если у них будет мотивация добраться до той стороны двери. Усиление тела, точечные удары в слабые места, телекинез на разрыв — и через минуту от двери оставались только покорёженные обломки. Думаю, инженеры, проектировавшие эти переборки, представить не могли, что кто-то будет ломиться через них голыми руками.

Как только контроль над кораблём был получен, началось уже плановое обследование всех кают, где также находились инопланетяне, что попросту попрятались. Штурмовые группы прочёсывали отсек за отсеком, вскрывая двери одну за другой и извлекая перепуганных ксеносов из-за переборок и технических ниш, куда они забились в надежде переждать захват. Сопротивления никто не оказывал — после первых пятнадцати минут боя даже самые отчаянные поняли, что против Благословленных у них нет шансов.

Также был захвачен отряд в особых костюмах, что делают носителя невидимым в визуальном спектре. Штурмовики напоролись на них чисто случайно, когда на всей скорости летели к реакторному отсеку, чтобы получить над ним контроль. Тогда эти невидимки просто не успели уйти с пути летящего на всей скорости бойца. И одна из невидимок просто переломала очень много костей в своём теле — столкновение на такой скорости с Благословленным в усилении было равносильно удару о стену.

Штурмовики, изрядно удивившись внезапному препятствию, не растерялись, и биотическими способностями троекратно увеличили гравитацию вокруг себя, отправив возможных противников на встречу с полом. Невидимки, сколько бы их там ни было, оказались прижаты к палубе с такой силой, что не могли пошевелить и пальцем. О ситуации было быстро доложено наверх, и инопланетный крейсер ещё сильнее наводнили разные специалисты — техники, аналитики, ксенобиологи, которые только и ждали разрешения подняться на борт.

Они безопасно отключили сначала ядро из нулевого элемента, которое было подозрительно похоже на технологии рахни, затем также отключили все другие системы корабля. Всё было взято под контроль за считанные часы.

Все следующие дни инженеры перебирали каждую систему корабля, чтобы не пропустить возможное средство связи, что может передавать данные о состоянии корабля. И лишь когда прибыла специальная группа кораблей Инквизиции и забрала как корабль, так и пленников, я смог продолжить службу в спокойном порядке.

Аэлларин

Этого стоило ожидать. Рано или поздно айтерри встретились бы с мирами Цитадели. Мы уже почти сто лет ведём войну с рахни, а следовательно кроганы уже найдены. И один быстроразмножающийся вид отправлен воевать против другого. Миры Цитадели должны уже переходить в наступление. Проходясь от одного кластера рахни к другому, они рано или поздно наткнулись бы на нас.

Хорошо ещё, что мы встретились при такой ситуации, когда пространство Цитадели никак не может рассчитывать на ещё один конфликт с неизвестным видом. Война с рахни высасывает ресурсы. Кроганы, при всех их достоинствах как пушечного мяса, требуют постоянного внимания — их нужно вооружать, снабжать, перебрасывать между фронтами. Азари и саларианцы, уверен, уже начинают понимать, какую силу они разбудили на Туханке. Открывать второй фронт против вида, который почти сто лет в одиночку сдерживает рахни? Самоубийство.

К тому же, не знаю точно, сколько миров у Цитадели — в каноне цифры разнились, и полагаться на воспоминания из прошлой жизни было бы глупо, — но под нашим контролем уже сто шестьдесят планет. Станут ли они ссориться с таким могущественным государством? Очень сомневаюсь.

Решение захватить саларианский корабль далось очень легко. Непонятно как пробившись через два кластера, в которых наша разведка достоверно подтвердила присутствие рахни, одиночный военный корабль вышел прямо на территорию Доминиона.

Хорошим тоном было бы провести нормальную процедуру первого контакта, дать заверения, что мы разумный вид и также ненавидим подлых жуков, против которых ведём войну на уничтожение. Обменяться посольствами, подписать договор о сотрудничестве, устроить совместные военные действия.

Но помня по канону гнилую натуру абсолютно каждого вида Цитадели, мягко действовать с военным разведывательным кораблём саларианцев — откровенно плохая идея.

Как только между нашими государствами откроется безопасный маршрут, всё наше пространство наводнят полчища шпионов, вне зависимости от того, закончится война или нет. Гражданские грузовики с двойным дном, туристы с камерами, записывающими каждую деталь наших орбитальных укреплений, торговцы, скупающие информацию. А наши гражданские суда, что отправятся в путешествие на чужую территорию, будут бесследно пропадать.

Поэтому нет ничего страшного, если пропадёт и другой корабль.

Саларианский разведчик был уничтожен второй волной рахни, что переместилась через ретранслятор через некоторое время после прибытия в нашу систему их судна. Разведчик оказался между молотом и наковальней. Мы просто не смогли его спасти.

Ну а мы сможем приготовиться к встрече на нормальных условиях, имея все вводные.

Мы не знали точно, как скоро за одним саларианским кораблём последует следующий. Попросту не было времени, чтобы ксеноучёные изучили правила языка этого вида, составили словари и провели стандартные процедуры декодирования.

Инквизитор Вейл уже как двадцать лет воспитывает своего ученика, который, как она утверждает, ещё больший фанатик, чем она сама. У её ученика есть несколько особенностей. Для него существует лишь два авторитета во вселенной: сама Эмберлис — как учитель и приёмная мать, и Аэлларин — как божество.

Жаль только, она не сказала, какого её ученик вида.

Зато после его особого допроса мы получили абсолютно всю информацию, что была в голове каждого члена экипажа. Даже если они не выживали... О методах я не спрашивал. Инквизиция умеет работать с источниками, а ученик Эмберлис, судя по отчётам, превзошёл учителя в рвении. Результат — полная выгрузка: языки, навигационные карты, структура командования, и главное — реальный масштаб галактики.

И получив эти цифры, я резко перехотел ссориться с мирами Цитадели. Мы вообще, айтерри, мирный вид. Просто обстоятельства вынуждали нас вести себя иначе.

У одних только саларианцев сейчас тысяча двести развитых миров. У азари — девятьсот. Девятьсот миров, и каждый из них старше нашей цивилизации на тысячи лет. У батарианцев — около четырёхсот, и это при том, что в каноне они никогда не входили в число лидеров. У кварианцев — триста. У других видов, вместе взятых, — ещё около четырёхсот миров суммарно. И это я говорю именно про развитые колонии. У айтерри же таких миров — сорок. Сорок против трёх с лишним тысяч.

Миров, где присутствие рахни подтверждено, — более семисот. Но это только те, до которых смогли добраться разведчики. Что скрывается в глубине космоса, неизвестно совсем.

Более ничего шокирующего из экипажа выдавить не получилось. Было получено очень много ценных стратегических сведений о пространстве Цитадели и воюющих армиях, а также о политическом, экономическом, социальном и духовном устройстве канонных видов Mass Effect. Устройство Совета, распределение полномочий между видами, роль Спектров, экономические рычаги азари, разведывательные сети саларианцев, кастовая система батарианцев, — всё это теперь лежало у меня на столе в виде подробных отчётов. А также звёздные карты — полные, детальные, с отмеченными ретрансляторами, основными торговыми маршрутами и зонами боевых действий.

Но никаких других отличий от канона, кроме размеров галактических государств, я не нашёл. Всё как в игре — только масштаб выкручен на максимум.

Будто судьбе мало страданий для айтерри, что случатся через две тысячи лет, так она добавила сил нашим противникам.

Джарон Ор’Кеш, бывший капитан Саларианского разведывательного крейсера "Илтанар"

Когда в нашу сторону выдвинулось крупное соединение кораблей неизвестного вида, весь экипаж счастливо выдохнул. Мы оказались спасены, чудом найдя уголок цивилизованного космоса в глубине территорий рахни.

Я лично возглавил делегацию для первого контакта. Мы подготовили приветственные речи на всех известных языках Цитадели. Я первым вышел, чтобы встретить спасителей меня и всего экипажа «Илтанара».

Как жаль, что не все виды галактики так же дипломатичны, как саларианцы.

Ещё смотря на выбегающую на нас штурмовую «приветственную» делегацию я подумал, что на нас напали разведчики азари. Уж очень они были похожи на них силуэтами: те же синие очертания, та же плавность движений, та же неестественная грация. Я даже успел мысленно проклясть матриархов — решили, видимо, что независимый саларианский разведчик слишком много узнал. Но это было бы глупо даже для азари. Они не стали бы нападать на союзный корабль в разгар войны. По крайней мере, не так открыто.

И только после того, как меня полностью раздели и доставили до их корабля, где каждого из нас заперли в отдельной каюте, я принял тот факт, что это совсем другой вид. Очень сильно похожий на азари, за исключением ярко выраженного полового диморфизма и наличия шерсти на голове.

А потом потянулись долгие недели пребывания в плену, слившиеся в один допрос за другим. Сначала их учёные начали расшифровывать наш язык, и по моим расчётам на это ушли бы месяцы кропотливого труда — записи речи, сопоставление контекстов, построение семантических карт. Но они каким-то чудесным образом справились за неделю.

Допросы шли один за другим, перемежаясь одиночеством моей камеры. Сначала меня спрашивали о тактике флота Цитадели. Потом — о политическом устройстве. Потом — о кроганах, об азари, о батарианцах. Вопросы становились всё более точными, и с каждым разом я понимал: они уже знают больше, чем я рассказал. Они просто проверяли меня на честность.

Мимолётные встречи с экипажем, которые случались, когда нас конвоировали до допросной, становились всё реже и реже. Сначала я видел своих офицеров через день. Потом — раз в три дня. Потом — раз в неделю. Пока я не понял, что не видел других саларианцев уже две недели.

Я рассказал им только то, что мог знать капитан корабля, скрыв лишь секреты Союза. Всё это можно было бы получить сразу, как новый вид вступит в Цитадель. Зачем брать на себя риски захвата нашего корабля? Ведь это нонсенс, если один вид решится воевать с Цитаделью, одновременно отбиваясь от рахни. Технологии? Но если они способны строить полуторакилометровые дредноуты, то их вид уже более развит, чем даже азари. Все эти вопросы мучили меня всё время, пока я находился в плену, и ответов на них не было.

Но в этот раз меня повели не в допросную, а куда-то дальше. Пришлось поплутать по кораблю, даже воспользоваться лифтом — значит, я на очень крупном судне, возможно, на одном из тех дредноутов, что я видел перед захватом. Пока меня не привели к какому-то помещению, которое охранял отряд с особой символикой восьмиконечной звезды на форме. Не обычные штурмовики — элитная гвардия. Значит, за этой дверью что-то или кто-то очень важный.

Мне в шею сделали укол из инъектора и повели в то помещение. Я начал чувствовать, как с каждым шагом мне становится всё тяжелее ходить — ноги наливались свинцом, воздух стал плотным, вязким. И лишь войдя в дверь, я осознал, почему нас так холодно встретили. Перед моими глазами была королева рахни.

Закричать я уже не смог.

Mass Effect. Глава 24.

Матриарх Велария Т'Салла. Башня Цитадели, зал Совета Цитадели

Срочный вызов от Совета Цитадели застал меня врасплох. Я как раз занималась чрезвычайно важными переговорами с оружейными кланами Саларианского Союза, обговаривая изменение цепочки поставок саларианского нулевого элемента с их добывающей колонии Мор'Танн до крупного промышленного мира азари Элларис-Прайм. Переговоры шли уже третью неделю — саларианцы, как всегда, упирались в каждую цифру, пересчитывали стоимость каждого прыжка, требовали гарантий безопасности на каждом отрезке маршрута.

Если сейчас перевозки между этими колониями идут напрямую, то Совет Цитадели очень хочет, чтобы сама Цитадель стала промежуточной точкой в транзите.

Да, тогда логистика серьёзно усложнится — каждый рейс будет вынужден делать крюк до Цитадели, проходить таможенный досмотр, оформлять транзитные декларации, ждать очереди на разгрузку и повторную погрузку. Да, транспортировка станет на десять процентов дороже и на двадцать процентов дольше. Но тогда грузовые корабли будут обязаны оплатить пошлину за перевозку особо опасного и дорогого груза в казну Цитадели. А это ослабит как власть матриархов с Тессии, так и власть деллатресс.

Если кто-то думает, что советники — это лишь рупор матриархов с Тессии, послушно транслирующий волю правительств Республики Азари и Саларианского Союза, то они очень сильно заблуждаются. Это было правдой четыреста лет назад, когда в Совете заседала матриарх Нейна — она откровенно плевала на интересы Цитадели, рассматривая станцию лишь как инструмент азарийской гегемонии. Но с приходом Советницы Ливеллы всё медленно начало меняться. Ливелла была первой, кто публично заявила, что Совет служит не Тессии, а всей галактике.

Вся Цитадель перестала быть просто посольским кораблём, гигантской дипломатической площадкой, где виды обменивались нотами протеста и подписывали договоры, не имеющие реальной силы. Она стала настоящим центром всей цивилизованной галактики — финансовым, политическим, культурным. Здесь принимались решения, которые меняли судьбы триллионов разумных существ. Здесь вершилась политика, перед которой меркли даже амбиции матриархов.

И самое главное — через Цитадель начали проходить денежные потоки. Я только и занимаюсь за все свои триста пятьдесят лет карьеры дипломата на Цитадели тем, что медленно вырываю нити власти из рук правительств видов, что присоединились к цивилизованному галактическому сообществу.

Около тридцати процентов всех крупных сделок между разными инопланетными видами сейчас совершаются не напрямую, а через экосистему Цитадели. И жителям Цитадели — тем, кем мечтает стать буквально каждый в галактике, от батарианского торговца до кварианского инженера, — принадлежат приличные куски экономик государств-членов. Например, почти все крупнейшие банки волусов, что занимаются обеспечением существования галактического кредита, зарегистрированы на Цитадели. И платят налоги сюда же.

И эта сделка была особенно важна, так как она перехватывала прибыль у наших самых сложных противников — правительства Республики Азари. Матриархи с Тессии привыкли, что нулевой элемент течёт через их руки, и каждая уступка в этом вопросе даётся с боем. Пришлось оставить совещание по этому вопросу на мою помощницу и мчаться в зал Совета Цитадели.

— Советница Ливелла, Советник Кар'Тош, приветствую вас, — здороваюсь с одними из самых могущественных существ галактики.

И не стоит думать, что Советник Кар'Тош здесь на второй роли. Влияние клана, в котором он состоит, на Саларианский Союз в разы больше того влияния, что имеет Советница Ливелла на Тессию. Ливелла — азари, и она всё ещё вынуждена оглядываться на матриархов, балансировать между интересами Цитадели и Республики. Кар'Тош — саларианец из клана, который контролирует треть военных верфей Союза. Ливелла же, при всём моём уважении, вынуждена тратить половину своего политического капитала просто на то, чтобы матриархи не отозвали её с поста.

— Приветствуем тебя, Велария, — произнесла Ливелла. Голос её, как всегда, был спокоен, но я заметила, что пальцы советницы чуть сильнее обычного сжимают подлокотники кресла. — Совет призвал тебя из-за чрезвычайной ситуации. Ты ведь помнишь героический подвиг корабля «Илтанар»?

Как же не помнить широко распиаренный саларианцами подвиг своего разведчика. По мотивам их пути уже планируется сниматься фильм — виа, кажется, выкупили права, и теперь половина галактики с замиранием сердца следит за сводками с передовой. Ни одному кораблю до этого не удавалось так долго находиться на вражеской территории. Тем более без поддержки флота, будучи лишь единственным крейсером.

В некоторых узких кругах Цитадели уже начали принимать ставки — когда этот корабль будет пойман рахни. Тотализатор, конечно, не афишировался — непатриотично делать деньги на гибели героев, — но деньги делались. Я поставила крупную сумму, что они проживут минимум ещё две недели. Аналитики моего штаба подсчитали среднюю скорость продвижения флотов рахни в том секторе, учли износ систем «Илтанара», запас топлива, психологическое состояние экипажа — и выдали прогноз.

— Да, советница. Это великий подвиг саларианских героев.

Надеюсь, меня не вызвали по поводу его гибели. Не хочется терять свои деньги.

— Он передал новое сообщение, — продолжил Кар'Тош. — О обнаружении нового космического вида, что активно отбивался от рахни. И отправил нам получасовое видео этой космической битвы. На основе полученных данных мы составили объёмную картину боя.

Голографический стол начал проигрывать масштабную космическую битву неизвестных кораблей со средним по размеру флотом рахни. Запись была смонтирована из данных с сенсоров «Илтанара» — саларианцы, как всегда, подошли к делу аналитически, снабдив видео тактическими пометками, расчётами дистанций и предполагаемой мощностью орудий.

Гладкие белые космические корабли сразу привлекли моё внимание. По своей форме они скорее были ближе к кораблям саларианцев, чем к кораблям азари. Но имелись и заметные отличия в вооружении.

В бою очень сильно применялись дезинтегрирующие торпеды. Я видела, как залпы этих снарядов — каждый из которых содержал боеголовку с нулевым элементом, создающую при взрыве хаотичные гравитационные поля, — уходили в сторону кораблей рахни. У нас такие торпеды ставятся лишь на крупные суда от тяжёлого крейсера и выше из-за их большой цены.

Это говорит либо о большом количестве нулевого элемента в их системах, либо о чрезвычайной милитаризированности их общества, когда буквально все ресурсы направлены на победу над врагом.

Отдельно на записи выделялись два полуторакилометровых супердредноута.

— Ты смотришь именно туда, Велария, — подал голос Кар'Тош. — Военные специалисты Союза и Республики внимательно изучили эти кадры, а в особенности два огромных космических корабля, и пришли к выводу, что они не способны путешествовать вне системы, где находятся.

Я перевела взгляд с голограммы на советника.

— Если бы новый вид имел технологии строить такие супердредноуты, способные к межзвёздным путешествиям, — продолжил Кар'Тош, — то и главный калибр таких судов должен быть в три раза мощнее. Запись показывает обратное: их орудия лишь ненамного превосходят наши лучшие разработки. Следовательно, это не полноценные дредноуты, а оборонительные платформы, привязанные к системе базирования. Чрезвычайно мощные в обороне, но бесполезные в наступлении.

— Также мы вычислили примерный технологический уровень этого вида. Он почти не отличается от уровня Азари или Саларианского Союза. Главный калибр их судов на пять и две десятых процента эффективнее наших разработок, а технология щитов уступает нашим на семь процентов. Разница в рамках статистической погрешности. Они не древняя сверхцивилизация и не дикари, впервые вышедшие в космос. Они — наши технологические ровесники. Просто они пошли немного другим путём.

— По составу их флота, а также тактическому расположению их кораблей, — вступила Ливелла, и голографическое изображение сменилось, показывая схемы построения неизвестного флота с многочисленными пометками, — аналитики Республики убедились, что показанная группировка флота лишь одна из многих. Обрати внимание на нумерацию кораблей, которую удалось частично расшифровать с видеозаписи. Обрати внимание на характер повреждений корпусов — некоторые из них явно получены в предыдущих боях, задолго до этой битвы. Мы считаем, что таких флотов у нового вида от трёх до семи. А следовательно, число развитых планет составляет от ста двадцати до пятисот. Что делает их потенциально третьим по численности видом в галактике.

— Твоя новая миссия, — продолжила Матриарх Ливелла, — заключается в первом контакте с этой цивилизацией и установлении с ней дипломатических отношений.

— Советница Ливелла, а что ещё известно по новому виду? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Капитан Ор'Кеш осуществил первый контакт?

— К сожалению, сейчас связь с «Илтанаром» потеряна, — ответила она. — Последнее сообщение, что передал крейсер, было о том, что чужой дредноут двигался в их сторону таким образом, чтобы встать между кораблями рахни и ими. Это был жест доброй воли — по крайней мере, так его интерпретировали наши аналитики. Далее должен был быть осуществлён первый контакт, но связь с кораблём потеряна.

— Корабль уничтожили? — я не удержалась. В конце концов, у меня на кону стояли деньги.

— Шансы этого составляют тридцать пять процентов, — вставил Кар'Тош. — Остальные варианты: уничтожение передатчика, подавление сигнала средствами радиоэлектронной борьбы, повреждение антенн при манёвре уклонения или захват корабля неизвестными.

— Но это ничего не меняет, — твёрдо произнесла Ливелла, и её глаза встретились с моими. — Совет Цитадели, а также правительство Республики Азари и Саларианского Союза очень надеются на нового союзника, что поможет нам в войне.

После этого совещания события понеслись на сверхсветовой скорости. Был экстренно сформирован флот, который сможет безопасно проскочить целых восемь звёздных скоплений и доставить дипломатическую делегацию к новому виду.

Совет бросил на это огромные ресурсы: два новейших дредноута класса «Алатания» — гордость Республики, каждый из которых стоил как большой город, — а Саларианский Союз выделил ещё три корабля такого же класса. Также с нами отправляется двадцать тяжёлых азарийских крейсеров «Нефрейн», тридцать лёгких крейсеров «Ваэно» и пятьдесят сопоставимых по масштабу крейсеров от саларианцев.

И хотя я возглавляю посольскую миссию — мой статус доверенного посланника Совета не оспаривался, — у меня в этом деле есть соперники. Вместе со мной были мои «помощники» как от азари, так и от саларианцев. Матриарх Иссалия — ставленница Тессии, которую я знала уже двести лет и которая ни разу не упустила случая вставить мне нож в спину. И генерал-разведчик Рен'Тош — младший кузен самого Кар'Тоша, присланный якобы для обеспечения безопасности миссии, а на деле — чтобы саларианцы получили доступ к новому виду одновременно с нами, а не через нас.

И моей негласной миссией — той, что не была записана ни в одном официальном документе, но которую Ливелла изложила мне лично перед отправлением, — является заключить предварительные договорённости, чтобы товары нового вида шли только через Цитадель. Это будет огромной победой дипломатии азари, что объединяют галактику в единое целое.

Аэлларин

Дальнейшее изучение захваченного корабля саларианцев мы вели на одной из секретных научных баз в открытом космосе, расположенной в родном кластере. Место выбрали с расчётом: два световых месяца прямого пути от ближайшего ретранслятора. Чтобы добраться до этой станции, нужно знать её точные координаты и иметь возможность преодолеть расстояние, на котором нет ни одного ориентира.

С одной стороны, это увеличивает стоимость каждого рейса до лаборатории. Но с другой стороны, безопасность самой лаборатории возрастает многократно. Исследовательская станция, а также военные корабли, что её охраняют, способны за миллионы километров обнаружить любой летящий к ней объект. Любой корабль будет виден задолго до того, как приблизится на дистанцию огня.

А время пути почти не увеличивается. Нашим сверхсветовым кораблям с Единым Ядром нужно лишь до полутора дней на преодоление этого расстояния. Для учёных, инженеров и инквизиторов, работающих на базе, такая задержка не имеет значения. Для безопасности — имеет решающее.

И пока учёные очень активно исследовали буквально всё, что можно было получить из того корабля и из голов и тел экипажа, Совет Вечных активно готовился к приёму дипломатического корпуса пространства Цитадели. А также готовил планы по передаче информации о пространстве Цитадели всему нашему виду. Это будет самое масштабное раскрытие информации со времён первого контакта с арунами — и, возможно, самое опасное.

Особенно тщательно мы готовились сообщить народу о существовании азари. Как виду, каждый представитель которого одарён Аэтрой. Или, по крайней мере, именно так это будет воспринято нашими религиозными массами. Азари — раса, где каждая особь владеет биотикой от рождения. Для нашего общества, построенного на идее избранности Благословленных, это станет шоком.

Мы уже проходили через нечто подобное, когда среди арунов начали рождаться первые биотики. Тогда несколько частных космических судов потерпели крушение о поверхность планеты, и взрывы их реакторов выбросили в атмосферу значительное количество нулевого элемента. Тысячи айтерри и арунов, оказавшихся в эпицентре, получили тяжёлое отравление эфиром. Большинство погибло. Но через некоторое время у выживших арунов начали рождаться младенцы с Даром.

Совету Вечных пришлось признать их принявшими благословение Аэтры. Официальное толкование было выдержано в политически верном религиозном ключе: дескать, это благодаря айтерри богиня обратила на арунов свой взор. Живя рядом с избранным народом, они оказались достойны её внимания. Красивая формулировка, которая позволила сохранить теологическую стройность и не подрывать основы веры. Существование же ящеров-одарённых было научно опровергнуто: их природная регенерация настолько сильна, что избавляется даже от тяжёлого отравления эфиром. Нулевой элемент просто выводится из их организмов, не успевая накопить критическую массу для пробуждения Дара.

И с тех пор образовалось несколько младших и даже один средний Дом, в котором главой был представитель вида арунов. Для наших аристократов это стало потрясением — какие-то низкорослые чужаки, вчерашние дикари, и вдруг входят в систему Домов на равных. Но формальных оснований отказать им не было: Дар есть, пусть и слабый, а происхождение — вопрос второй. К счастью, великими таким Домам не стать никогда. Ведь для того, чтобы Дом признали великим, нужен не только факт наличия Дара, но и сила, и мастерство в его использовании. С этим у одарённых арунов как раз большая проблема.

Их способности устроены неправильно. Концентрация эфира в их телах колоссальна и соответствует концентрации сильного Благословленного. Но он расположен неоднородно — где-то вкрапления эфира в нервных тканях очень большие, в других местах их вообще нет. Результаты препарирования первых арунов - благословленных оказались неутешительными для самих арунов. Из-за неоднородного распределения эфира их способности очень обрезаны и заключаются только в управлении гравитацией — телекинез, притягивание и отталкивание предметов, создание локальных гравитационных полей. Никакого усиления тела до сверхчеловеческого уровня или создания огня и молний. А сама мощь Дара примерно равна слабейшим Благословленным айтерри.

Немного лучше ситуацию делает имплант, который имплантируют прямо в основание черепа и который кратно усиливает способности такого биотика. Но даже с имплантом сильнейший одарённый арунов всухую проиграет какому-нибудь отпрыску среднего Дома. Потолок слишком низок. Неоднородность распределения эфира — это врождённый дефект, который имплант может скомпенсировать, но не исправить.

На айтерри импланты, к сожалению, не действуют. В наших организмах выстроена слишком тонкая и сложная структура — эфир равномерно распределён по нервным узлам, и его потоки идеально сбалансированы. Такие импланты слишком грубые, чтобы с нами взаимодействовать. Любая попытка вживить айтерри аналог арунского импланта заканчивается одинаково: нарушением баланса, перегрузкой нервной системы и, в лучшем случае, потерей Дара, а худшем — смертью.

Общество только-только привыкло к благословенным не-айтерри, а скоро на него будет сброшена ещё одна новостная бомба. И эта бомба будет мощнее предыдущей на порядок. Одно дело — принять, что какие-то низкорослые аруны могут обладать Даром, пусть и урезанным. Другое — узнать, что в галактике существует вид, у которого Даром обладает каждая особь.

Хорошо ещё, что у нас есть железный аргумент — Вечные. Если правильно обучить Вечного получается аналог дредноута для наземной войны. И чем это не доказательство, что мы излюбленные дети богини?

Теологи уже вовсю работают над обновлённой доктриной. Азари — да, благословлены. Но они благословлены как слуги, как помощники, как младшие дети, которым дали ровно столько, сколько нужно для служения. Айтерри же — наследники, которым дана сила, способная соперничать с богами. Самое главное не наткнуться на левиафана. С его силами часть айтерри точно признают его Аэтрой и начнут поклоняться.

Также, помимо медийной составляющей первого контакта, мы готовились и военно. Шансы, что Цитадель начнёт с нами войну, минимальны — они воюют с рахни почти сто лет и не могут позволить себе второй фронт. Но я ещё помню глупую причину «Войны первого контакта» в каноне. Я не собирался повторять эту ошибку с нашей стороны, поэтому мы готовились основательно. Если потребуется, мы взорвём как ретранслятор в соседней системе, так и тот, где будет проходить контакт. Это, конечно, уничтожит единственный путь к большой галактике и отбросит нашу экспансию на столетия назад. Но такова цена выживания вида.

Также был пригнан специально построенный для дипломатических целей космический корабль — монитор-станция, которая в будущем будет выступать как транзитная зона между большой галактикой и центральными мирами Доминиона.

Использовать же наши военные корабли для первых переговоров, во-первых, несолидно, так как они просто не предназначены для таких мероприятий, и, во-вторых, попросту невозможно. Дело в том, что при объявлении тревоги на корабле во многих отсеках воздух полностью откачивается, оставляя крайне разреженную атмосферу. Это делается для того, чтобы при масштабных повреждениях взрывная волна меньше распространялась по кораблю, а также не убивала экипаж. Вместе с особой конструкцией корпуса, в проектировании которого учитывался опыт рахни — мы изучили их живучесть и адаптировали лучшие решения, — наш корабль получался очень живучим. А весь экипаж во время тревоги обязан надевать специальный скафандр. Проводить дипломатический приём в условиях, когда половина отсеков разгерметизирована, а все вокруг ходят в боевых скафандрах, — не лучший способ произвести впечатление на гостей.

Огромная же станция, что по форме напоминает огромный летающий кирпич — мы намеренно выбрали модульную конструкцию, чтобы в дальнейшем можно было наслаивать модули поверх уже построенных, — находится в другой стороне системы на случай масштабной атаки рахни. Если враг прорвётся через ретранслятор, он встретит боевой флот, а не дипломатическую станцию. Станция же построена так, чтобы принять до десяти тысяч гостей: жилые модули, конференц-залы, обеденные секции, зоны отдыха, медицинский центр, способный работать с любой известной нам биохимией. Всё, что нужно для долгих переговоров.

Почему мы решили, что дипломатическая делегация будет? Потому что это естественный шаг для космической цивилизации. Любой разумный вид, обнаружив неизвестного соседа, воюющего с общим врагом, попытается установить контакт. А пространство Цитадели, судя по данным из голов пленных саларианцев, живёт дипломатией. Они веками выстраивали систему договоров, союзов и торговых соглашений. Они не нападают сразу — сначала они говорят. И если они потратили почти сто лет на войну с рахни, то новый союзник, который эту войну может помочь выиграть, для них ценнее, чем любая гордость.

Так и произошло. Через три месяца после захвата военного корабля к нам прибыл целый военный флот, что, в принципе, не удивительно, учитывая расстояние между нами в целых восемь кластеров, которые контролируются рахни. Пройти через восемь вражеских скоплений — это не дипломатический круиз, а войсковая операция.

В флоте было два азарийских дредноута, один из которых был заметно повреждён — носовая часть оплавлена, щиты работали с перебоями, на корпусе зияли пробоины, кое-как заделанные аварийными заплатками. Видимо, принял на себя основной удар при прорыве. Один саларианский дредноут выглядел целее, но тоже потрёпанный. И целых тридцать кораблей размером с наш крейсер, разной степени побитости. Некоторые шли на честном слове — починят ли их вообще, вопрос открытый. Похоже, они прорывались к нам с боем.

И когда нам удалось наконец встретиться, что произошло не на переговорной станции, а на нашем дредноуте, делегация пространства Цитадели была очень сильно обескуражена.

Ведь мы очень сильно похожи на азари. Тот же рост, та же фигура, тот же цвет кожи — перламутровый, слегка светящийся в тусклом освещении корабельных коридоров. И отличия составляли лишь наличие мужского пола и волос на голове. Для азари, которые никогда не видели расу, настолько близкую к ним внешне, это был шок. Первый контакт состоялся: мы позыркали друг на друга, сделали много голоизображений этого исторического момента и оставили учёных разбираться друг с другом. Пусть меряют черепа, сравнивают ДНК и строят теории о панспермии. Нам это только на руку.

Ну а дальше начался натуральный цирк с нашей стороны. Ведь по нашей версии разведывательный крейсер уничтожили рахни. Причём его аж разорвало ударом их дредноута сразу на множество мелких частей, которые разнесло по всей системе. Трагическая случайность. Мы не успели помочь. Мы скорбим вместе с семьями погибших. Мы даже приготовили несколько тел и обломков корабля, которым «повезло» сохраниться в целостности после жестокого уничтожения.

А так как корабль был «полностью уничтожен», то и никакой информации о Цитадели мы не получили. И пришлось отыгрывать первый контакт от начала и до конца. Вернее, отыгрывали этот первый контакт лишь пять Вечных из Совета Вечных, которые выступали как руководители контакта, я, как личный доверенный главы Совета, а также несколько инквизиторов. Для остальных десятков тысяч айтерри, кому посчастливилось попасть на это мероприятие, это взаправду был первый контакт с неизвестной цивилизацией. Даже учёные, что должны были первыми разобраться в методах коммуникации, не были посвящены в тайну. Они искренне пытались расшифровать язык азари и саларианцев по записям их речи, не подозревая, что в соседнем отсеке уже лежат готовые языковые матрицы, снятые с пленных.

Благо наши друзья по разуму были антропоморфны, и как ими, так и нами были созданы простейшие языковые модели, что сразу переводили сказанное на нужный язык.

Делегацию Цитадели пригласили на дипломатическую станцию. К тому моменту её уже привели в полную готовность: залы переговоров с голографическими столами и системами синхронного перевода, жилые помещения, адаптированные под физиологию азари и саларианцев, и приветственный комитет из представителей Совета Вечных.

Официальный первый контакт состоялся успешно.

Mass Effect. Глава 25.

Дециан Нолорис, отпрыск малого дома Нолорис, актер театра Аракеша, космическая станция "Гармония", третья неделя переговоров между Доминионом Айтерри и Пространством Цитадели

Весь месяц, что я нахожусь на станции, пролетел для меня как бесконечная череда из репетиций и выступлений в большом зале недавно построенной космической станции. Но я ни о чём не жалею. Играть на сцене для наших новых союзников — настоящее удовольствие. Я ещё никогда в жизни не встречал такой внимательной аудитории. И не важно, кого в этот раз было больше в зрительном зале — прекрасных азари, чьи огромные глаза ловили каждое моё движение, или странных саларианцев с их быстрыми, дёргаными поворотами головы, — я чувствовал, что они искренне наслаждаются, погружаясь в нашу культуру.

Меня берёт гордость, что именно я играл множество главных ролей в театре и что из миллиона других на это судьбоносное для всего Доминиона событие выбрали меня. Миллион актёров на тридцати шести планетах — а выбрали Дециана Нолориса, отпрыска всего лишь малого Дома, который ещё пятьдесят лет назад никто не воспринимал всерьёз. Теперь моё лицо знают послы Цитадели. Если это не успех, то я не знаю, что такое успех.

Поэтому я отдавал публике всего себя. Я буквально проживал жизнь героя, показывая зрителям настоящие чувства — гнев, любовь, отчаяние, надежду. Я становился тем, кого изображал. Жаль, что чем больше чувств ты показываешь на сцене, тем большее моральное истощение ты ощущаешь в обычной жизни. После каждой премьеры я возвращался в свою каюту опустошённым, как выжатый плод, и просто сидел в тишине, не в силах даже поесть. И я очень переживаю, что если переговоры затянутся — а на это всё и идёт, так как флот Цитадели, по-видимому, из-за очень опасного пути, что он преодолел к нам, не собирается в ближайшее время отправляться в обратный путь, — то жить на этой станции мне ещё очень долго.

Хорошо, что её изначально строили для того, чтобы на ней возможна была постоянная жизнь. Да ещё какая! На этой станции есть всё: многочисленные рестораны, где подают блюда как нашей кухни, так и адаптированные под вкусы гостей, театры, зоны развлечений, музеи, выставки искусств и даже полноценный парк с живыми деревьями, привезёнными с Аэтриса. Я иногда гуляю там после спектаклей, когда нужно прийти в себя. Сажусь на скамейку под серебристым деревом, закрываю глаза и представляю, что я дома.

— Извините, здесь не занято? — Я так сильно погрузился в мысли, что не заметил, как ко мне подошла азари. — Я видела ваше последнее выступление и, честно говоря, я теперь ваша фанатка. — Она мило улыбнулась, смущённо отводя глаза.

И от этого жеста моё сердце пропустило удар.

— Ой, я не представилась, я Малена, специалист по изучению инопланетных культур, — протянула она ко мне свою тоненькую ручку.

— Дециан Нолорис, отпрыск малого Дома Нолорис, ведущий актёр главного театра Аракеша. — Делаю вежливый поклон, используя все свои актёрские способности.

— О, вы также состоите из аристократического Дома? Это так интересно! Я уже сто двадцать лет изучаю культуры видов пространства Цитадели. Даже лично посещала один из развитых миров Батарианской Гегемонии, где больше половины населения планеты — рабы. Но нигде я не видела столь чётко выраженное кастовое распределение общества. Мне так интересно, как оно формировалось!

Я даже сбился от её резкого напора. В её голосе слышалась настоящая страсть исследователя.

— Я не знаю ничего о батарианцах, но айтерри никогда не были рабами! — защитил я свой вид от несправедливых обвинений. — Да, у нас есть жёсткое социальное расслоение, но на то есть объективные причины!

— Да? И какие же? — Она хитро улыбнулась. Я понял, что попался в ловушку — она специально спровоцировала меня на эмоциональную реакцию, чтобы получить более честный ответ.

— Это одновременно связано и с нашей биологией, и с нашей религией.

— Про вашу религию я слышала, что вы превозносите всех биотиков как детей богини. Но биологически?

— У нас биотиков называют Благословленными. И для нас это не какое-то оружие, а дар богини. И чем сильнее дар, тем с большей любовью Аэтра относится к Благословленному. И каждый на этом корабле подсознательно чувствует, перед кем нужно склониться. Например, я никогда не смогу посмотреть на Вечных, самих детей Аэтры, как на равных. Они выше меня, и я чувствую, что они любят меня.

— Это же ужасно! — По-настоящему удивилась Малена. — Биотики, или Благословленные, как вы их называете, постоянно вмешиваются в ваше мышление.

— Вы меня неправильно поняли. — Останавливаю её до того, как она запишет весь наш вид в тиранов. — Хотя я и чувствую, что они выше меня, но они меня не контролируют. Я легко могу этому сопротивляться. Это не контроль разума, а одновременно и индикатор силы, и показатель расположения Аэтры. На этом чувстве строились первые цивилизации ещё до прихода в нашу жизнь Аэлларина.

— А какая религиозная причина? Я заметила, что вы очень часто упоминали вашу богиню Аэтру, даже когда мы обсуждали такую науку, как биологию. У вас же не религиозное общество? Насколько я поняла из совещаний с вашими культурологами, у вас необычная форма олигархии. Правит несменяемый совет.

— Всё просто. Наши Вечные — далеко не обычные Благословленные. Концентрация эфира в их крови настолько велика, что их организм ни при каких обстоятельствах не смог бы жить. По всем законам биологии они должны умирать ещё в младенчестве — эфирное отравление такой силы убивает за часы. Но они не только спокойно живут, но и их продолжительность жизни превышает продолжительность жизни сильнейшего Благословленного минимум втрое. А если сравнивать обычного Благословленного и Вечного по силе, то это словно сравнивать дредноут с тяжёлым фрегатом. Наши учёные до сих пор не могут дать объяснение, как Вечные могут существовать. Единственное объяснение дала наша религия. Они уже не айтерри. Они полубоги, дети наших богов.

— А как же небиотики? — она произнесла это мягко, но я сразу понял, куда она клонит. — У вас же девяносто девять процентов жителей — небиотики. Кто они в вашем обществе?

— Я знаю, куда вы ведёте, и понимаю, почему вы думаете, что Смертные для нас бесправны. Но не надо сравнивать нас с какими-то другими видами Цитадели. Возможно, ваш вид Аэтра тоже не обделила своим вниманием. Но я не потерплю оскорблений про всё, над чем трудились мои предки. Мне нужно на репетицию. — Встаю, намереваясь прекратить этот спор.

— Ну же, Дециан, постойте, — она мягко взяла меня за руку, чтобы я не ушёл. Её пальцы были тёплыми, почти невесомыми, и я замер. — Я никогда так не считала. Просто мне так интересна ваша культура! И мне очень стыдно, что я провоцировала вас. — Она грустно опустила взгляд на пол. — Давайте я вам покажу, как живут азари?

Она действительно показала мне, как живут азари. Началось всё с обычной прогулки по дипломатическому сектору станции, во время которой Малена принесла небольшой голопроектор и стала показывать изображения своих миров. Огромные города, построенные вокруг водопадов, прозрачные башни, отражающие свет нескольких лун, древние храмы, существовавшие ещё до основания моего Дома. Она рассказывала обо всём с таким увлечением, что время рядом с ней почти перестало существовать.

Иногда Малена касалась моей руки, чтобы обратить внимание на особенно интересную деталь, а иногда наклонялась так близко, что я чувствовал едва заметный запах её духов. Она казалась удивительно живой для существа, прожившего больше двух столетий. Могла несколько минут восхищаться узором на моей одежде, значением символа Дома или различиями между оттенками белого в театральных костюмах. Я же с удовольствием объяснял ей всё, что знал.

После той прогулки Малена начала приходить почти на каждое моё выступление. Даже если в зале находились сотни гостей, я всегда безошибочно находил её взглядом среди остальных азари. Она внимательно следила за сценой, не отвлекалась на терминал и аплодировала дольше большинства зрителей. Вскоре я поймал себя на мысли, что уже не играю для всего зала.

Я играл для неё.

Каждое движение становилось точнее, каждый взгляд — выразительнее. Если мой герой признавался в любви, я почти незаметно поворачивался туда, где сидела Малена. Если персонаж страдал, мне хотелось, чтобы именно она увидела всю глубину его боли. Настоящий актёр не должен выделять одного зрителя среди сотен, но я ничего не мог с собой поделать.

После спектаклей она всё чаще ждала меня у служебного выхода. Мы отправлялись в парк или ужинали в одном из ресторанов, открытых для дипломатической делегации. Благодаря Малене я впервые попробовал блюда азари, большая часть которых показалась мне слишком сладкой и почти безвкусной. Она же с подозрением относилась к нашей кухне, особенно к морским организмам Аэтриса, хотя из вежливости старалась попробовать всё, что я предлагал.

Постепенно встречи с ней стали частью моего распорядка. Я заранее освобождал для них время, переносил репетиции и отказывался от встреч с другими актёрами. Иногда Малена не приходила, потому что была занята работой делегации, и тогда весь оставшийся день казался мне испорченным. Разумом я понимал, насколько глупо так быстро привязываться к представительнице другого вида, которая рано или поздно вернётся домой.

Наверное, именно поэтому мне хотелось проводить с ней каждую свободную минуту.

Малена знакомила меня уже не только с культурой своего народа, но и со своей жизнью. Показывала записи родного города, изображения матери и сестёр, рассказывала об обучении и путешествиях. За свои два столетия она успела сменить несколько профессий и посетить десятки миров. Рядом с ней моя жизнь казалась удивительно короткой: малый Дом, академия сценического искусства и театр.

Но Малена слушала мои рассказы так внимательно, словно в них действительно было нечто особенное. Особенно её заинтересовала история Дома Нолорис. Я рассказывал о наших немногочисленных Благословленных предках, долгом пути к признанию и обязанности каждого отпрыска вести себя безупречно. Она запоминала почти каждую деталь, а спустя несколько дней могла напомнить имя дальнего родственника или название моей первой пьесы.

Разговоры о Доме постепенно перешли к устройству Доминиона. Малену интересовали различия между Великими, средними и малыми Домами, положение Благословленных и роль Совета Вечных. Я отвечал на всё, что знал, не видя в этом ничего опасного. Никакими государственными тайнами я не владел, а большая часть сообщаемой информации находилась в открытом доступе.

Иногда её вопросы казались слишком точными. Но Малена была исследователем чужих культур, поэтому я легко находил этому объяснение. Настоящий специалист обязан интересоваться подробностями. Именно её ум, любопытство и внимание к мелочам так сильно мне нравились.

На второй неделе знакомства я провёл её за кулисы театра. Показал сценические костюмы, механизмы декораций, системы освещения и устройства, позволявшие актёрам парить над сценой. Особенно Малену заинтересовал мой костюм первого Благословленного из древней легенды. Белая ткань была покрыта серебряными нитями, а за спиной крепилась конструкция, создававшая световой ореол.

Я разрешил ей прикоснуться к ткани. Малена подошла настолько близко, что между нами почти не осталось пространства. Её пальцы скользнули по вышитому символу и едва заметно коснулись моей груди, будто она лишь проверяла плотность материала. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, а потом она отступила и продолжила изучать костюм, словно ничего не произошло.

Я просыпался с мыслями о Малене, выбирал одежду, представляя, понравится ли ей цвет, и репетировал обычные фразы, словно готовился к новой главной роли. Она тоже становилась смелее: брала меня под руку, садилась всё ближе, поправляла волосы и касалась лица, объясняя это интересом к физиологии айтерри.

Наверное, именно тогда я окончательно убедил себя, что наши чувства взаимны.

На третьей неделе Малена впервые рассказала мне об Объятиях Вечности. Она показала запись, на которой две азари сидели друг напротив друга, касаясь лбами, а вокруг них медленно вращалось голубое сияние. Во время Объятий границы между разумами временно исчезали, позволяя партнёрам делиться не словами, а воспоминаниями, чувствами и ощущениями.

Для азари это считалось высшей формой доверия.

Сначала мысль о том, что Малена сможет увидеть мои самые сокровенные воспоминания, напугала меня. В моей жизни не было государственных тайн, но существовали детские страхи, старые обиды и неудачи, которые я предпочёл бы забыть. Однако одновременно я мог увидеть настоящую Малену — не исследовательницу и не члена делегации, а ту, кем она являлась на самом деле.

После этого разговора она почти перестала задавать вопросы о Доминионе. Больше не интересовалась флотом, Домами или Советом Вечных, словно уже получила всё, что хотела узнать, и теперь ей был нужен только я. По крайней мере, именно так мне хотелось это воспринимать.

Однажды после спектакля мы снова пришли в парк. Искусственное освещение постепенно угасло, между серебристыми листьями зажглись маленькие огни, а через прозрачный купол были видны звёзды и корабли Цитадели. Малена положила голову мне на плечо, и я боялся пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент.

Тогда я понял, что уже не воспринимаю её отъезд как неизбежность. В моих мыслях существовало будущее, где она оставалась в Доминионе, продолжала посещать мои спектакли, путешествовала со мной и знакомилась с моей семьёй. Мы знали друг друга меньше месяца, а я уже представлял десятилетия совместной жизни.

Малена подняла голову и несколько мгновений просто смотрела на меня. Потом коснулась моей щеки и поцеловала. Всё произошло совсем не так, как в театре: без музыки, правильно выставленного света и отрепетированных движений. Я не знал, куда деть руки, слишком поздно закрыл глаза и едва не столкнулся с ней лбом.

Но мне было всё равно.

В тот вечер я окончательно поверил, что она меня любит.

А через несколько дней Малена предложила разделить со мной Объятия Вечности.

Интерлюдия. Ксенокультуролог республики азари Малена, станция "Гармония".

Актёр оказался ещё более приторным, чем я предполагала.

В первые дни его восторженный взгляд даже забавлял. Дециан краснел от случайного прикосновения, тщательно подбирал одежду перед каждой нашей встречей и пытался превращать обычные прогулки в сцены из собственных пьес. Он даже говорил со мной иначе, чем с остальными: чуть медленнее, чуть ниже, с расставленными в нужных местах паузами. Видимо, считал, что я не замечаю, как он репетирует наши разговоры заранее.

К концу второй недели это начало утомлять. Дециан смотрел на меня так, словно я была не разведчицей, выполняющей приказ матриарха Веларии, а героиней древней легенды, спустившейся к нему со звёзд. Стоило мне улыбнуться, как он становился счастлив на весь день. Стоило изобразить усталость — и он немедленно пытался окружить меня заботой, даже если эта забота заключалась в заказе очередного блюда, которое мой организм вообще не мог нормально переварить.

Он был красив. С этим спорить было бессмысленно. Высокий, тонкий, с правильными чертами лица и длинными белыми волосами, которые он постоянно поправлял перед выходом на сцену. Но даже его красота начинала казаться раздражающей, когда сопровождалась бесконечными рассказами о театре, о предназначении искусства и о том, насколько настоящими должны быть чувства актёра.

Если бы не прямой приказ матриарха Веларии, я давно прекратила бы этот спектакль.

Она потребовала не просто добыть сведения. Мне следовало глубоко внедриться в правящий класс Доминиона, завести связи среди Домов и создать постоянный канал влияния, который продолжил бы работать после завершения переговоров. Дециан происходил всего лишь из малого Дома, но оказался известным актёром, имел доступ к высшей аристократии и регулярно выступал перед членами Совета Вечных. Для начала этого было достаточно.

При поддержке Республики Дом Нолорис можно было довольно быстро возвысить. Несколько выгодных торговых контрактов, доступ к азарийским культурным площадкам, совместные проекты и немного правильно направленной известности — и через несколько десятилетий малый Дом превратился бы в средний. После окончания войны с рахни, когда начался бы настоящий раздел освобождённых территорий, Нолорисы могли претендовать уже на статус Великого дома.

А я стала бы женой его главы или самого влиятельного отпрыска.

Правда, уговорить его на Объятия Вечности оказалось сложнее, чем я рассчитывала. Айтерри относились к близости гораздо серьёзнее большинства видов Цитадели, а Дециан вдобавок оказался неприлично романтичным. Простого влечения ему было недостаточно. Он хотел доверия, общих воспоминаний, обещаний и уверенности, что наши отношения продлятся если не всю жизнь, то хотя бы несколько десятилетий.

Пришлось действовать медленно.

Прикосновение за прикосновением. Взгляд за взглядом. Несколько прогулок, на которых я делала вид, что восхищаюсь каждым серебристым деревом в их искусственном парке. Посещение его спектаклей. Подвеска театра Аракеша, которую подарил Дециан, приходилось носить каждый день, хотя она совершенно не сочеталась с моей официальной одеждой. Несколько тщательно подобранных признаний о страхе одиночества и усталости от долгой жизни.

Он поверил во всё.

Теперь Дециан был влюблён в меня настолько, что стоило немного подтолкнуть — и он сам начинал строить планы на наше совместное будущее. Я видела это по его лицу, когда он смотрел на корабли Цитадели за прозрачным куполом. Он уже представлял, как я останусь в Доминионе, войду в его семью, стану посещать каждую премьеру и следующие сто лет буду слушать рассказы о его ролях.

Возможно, мне действительно придётся это делать.

Мы находились в его каюте после очередного представления. Дециан ещё не успел полностью смыть сценический грим, и тонкие серебряные линии оставались возле его глаз. Он говорил что-то о своём персонаже, о последней сцене и о том, почему финальная пауза должна была продолжаться на несколько секунд дольше, но я уже почти не слушала.

Время пришло.

Я приблизилась первой и поцеловала его. Дециан замер, как всегда происходило при неожиданном прикосновении, а затем обнял меня с такой осторожностью, словно боялся повредить. В нём было достаточно силы, чтобы одним движением сломать мне позвоночник, но даже во время поцелуя он контролировал каждое движение.

Я положила ладони ему на виски и приблизила свой лоб к его.

Его глаза на мгновение дрогнули. Даже сейчас он волновался сильнее, чем перед выходом на сцену. Я улыбнулась и позволила лицу принять именно то выражение, которое он хотел увидеть: нежность, лёгкий страх и полное доверие.

Наши лбы соприкоснулись.

Мир исчез.

Первые Объятия Вечности всегда поражали молодых азари. Они искренне верили, что разум партнёров раскрывается полностью и оба получают равный доступ к чужим чувствам и воспоминаниям. Это считалось чем-то священным: двое существ добровольно отказывались от всех границ и на несколько мгновений становились единым целым.

Глупость, которую рассказывают девам.

Равенство сохранялось только в первые сотни, может быть, тысячи слияний. Затем азари училась управлять потоком, создавать вокруг нужных воспоминаний защитные конструкции и показывать партнёру лишь то, что хотела показать. Достаточно было немного опыта, чтобы заставить неподготовленный разум увидеть любовь вместо равнодушия, искренность вместо расчёта и случайные образы вместо настоящих секретов.

Я практиковала разведывательные слияния почти сто пятьдесят лет.

За это время мне приходилось проникать в память батарианских чиновников, волусских банкиров, саларианских учёных и азарийских аристократок. Некоторые проходили специальную подготовку и всё равно не замечали вмешательства. Что мог противопоставить мне айтерри, которому не исполнилось даже ста лет и который впервые в жизни участвовал в слиянии?

Я раскрыла перед Децианом заранее подготовленные воспоминания.

Он увидел моё детство на прибрежном мире Республики. Почувствовал радость от первого выхода в открытый космос. Увидел, как я впервые вошла в зал его театра и якобы сразу заметила его среди остальных актёров. Я позволила ему ощутить удовольствие от наших прогулок, моё восхищение айтерри и надежду на долгое сотрудничество между нашими народами.

Показала ему прекрасное будущее, в котором азари и айтерри вместе направляют более молодые виды. Два народа, отмеченных биотикой, постепенно берут под контроль галактику и защищают её от тех, кто не способен самостоятельно увидеть правильный путь.

Дециан принимал всё без малейшего сопротивления.

Его радость прошла через слияние тёплой волной. Он поверил окончательно. Все сомнения, которые ещё могли оставаться, исчезли, и его разум открылся передо мной, как распахнутая дверь.

Сначала появились обычные воспоминания. Детство в поместье Нолорисов. Первые занятия с учителями. Страх перед старшими Благословленными. Сцена небольшого провинциального театра, на которой он впервые забыл слова. Семейные праздники, бесконечные репетиции, радость от получения первой крупной роли.

Меня интересовали Совет Вечных, устройство Домов, внутренние границы и всё, что айтерри не рассказывали на официальных переговорах. Дециан не был политиком, но как известный актёр часто присутствовал на закрытых мероприятиях и слышал то, что обычным гражданам знать не полагалось.

Первый настоящий секрет нашёлся почти сразу.

Огромное помещение. Ряды прозрачных камер. В каждой находилось развивающееся тело айтерри, соединённое с медицинскими системами. Учёные в белых одеждах наблюдали за показателями, заменяли питательные растворы и переносили новорождённых в соседние секции.

Они выращивали Смертных. Не использовали обычное искусственное вынашивание для спасения ребёнка или помощи бесплодной семье. Они производили разумных существ тысячами, заранее определяя необходимые генетические характеристики.

Это являлось одним из строжайших нарушений законов Цитадели.

Искусственное массовое создание разумной жизни находилось в одном перечне с попытками подчинить рахни и намеренным уничтожением ретрансляторов. Ни одно государство не имело права выращивать население ради экономики, колонизации или войны.

Послы должны были узнать об этом немедленно.

Я могла закончить слияние прямо сейчас. Полученной информации уже хватало для полноценного расследования и давления на Доминион. Но если такой секрет лежал почти на поверхности памяти обычного актёра, что ещё он мог знать?

Я двинулась глубже, поток воспоминаний ускорился.

Сначала я не придала этому значения. Такое происходило, когда партнёр слишком сильно волновался или пытался бессознательно поделиться большим количеством образов. Обычно требовалось лишь немного сузить канал и вернуть контроль.

Я попыталась это сделать, но поток не ослаб.

Воспоминания Дециана начали проходить через меня десятками одновременно. Его первая роль. Смерть родственника. Страх перед Вечным. Тайная лаборатория. Лицо матери. Песни Аэтриса. Белый свет над океаном. Огромные фигуры, поднимающиеся из глубин.

Ничего не произошло. Связь больше мне не подчинялась.

Разум Дециана не просто открылся — он начал втягивать меня внутрь. Нулевой Элемент, равномерно распределённый по его нервной системе, проходил через соединение и перестраивал его под себя. Я ощущала, как сотни крошечных потоков находят пути в моём мозге, заполняют их и расширяют, не заботясь о том, выдержат ли ткани нагрузку.

Поток внезапно дёрнулся, и воспоминания Дециана исчезли.

На их месте пришла тьма. Не пустота космоса, а тяжёлая толща воды, давившая со всех сторон. Где-то далеко внизу двигались огромные силуэты. Я не могла рассмотреть их целиком — только длинные конечности, бледные глаза и чёрные панцири, поднимавшиеся из бездны.

Над океаном горело небо.

Сквозь облака спускались похожие существа, только состоящие из тёмного металла. Между пластинами их тел пульсировал багровый свет. Те, что пришли из глубин, встречали их у берега, и мир исчезал в столкновениях белых и красных вспышек.

Затем появились айтерри.

Но они были другими: низкими, грубыми, почти не похожими на народ Дециана. Они стояли на коленях перед океаном, а огромные конечности по одному забирали их под воду. Никто не сопротивлялся. Я ощущала их страх, боль и одновременно странное, почти болезненное благоговение.

Образы сменялись слишком быстро. Белый свет. Чьи-то руки, прикованные к каменной поверхности. Тонкие отростки, касающиеся головы и позвоночника. Крик. Тела, которые уносили в темноту, а затем возвращали изменившимися.

Я не понимала, было ли это воспоминанием о спектакле, древней легендой или чем-то, чему вообще не полагалось существовать в его разуме.

На мгновение мне показалось, что один из огромных силуэтов повернулся в мою сторону.

А затем поток снова ускорился.

Аэлларин

Переговоры в итоге затянулись намного сильнее, чем предполагалось изначально. И причина заключалась не только в количестве вопросов, которые накопились у обеих сторон после первого контакта. Как выяснилось, флот Пространства Цитадели находился в значительно худшем состоянии, чем пытались показать наши гости.

Из трёх саларианских дредноутов, участвовавших в походе, до наших границ добрался только один. Два других были уничтожены во время прорыва через занятые рахни кластеры. Крейсерный флот, сопровождавший пять дредноутов азари и саларианцев, потерял почти половину кораблей, а большая часть уцелевших нуждалась хотя бы в минимальном ремонте. Особенно тяжело пришлось трём оставшимся дредноутам: два из них получили настолько серьёзные повреждения, что даже по самым оптимистичным расчётам инженеров Цитадели восстановление должно было занять не меньше года.

Если бы делегация попыталась отправиться обратно сразу после завершения переговоров, существовала вполне реальная вероятность, что до Пространства Цитадели она просто не доберётся. Рахни уже знали о прошедшем через их территории флоте и наверняка успели усилить охрану ретрансляторов. Повторить тот же путь с повреждёнными кораблями и вдвое меньшим сопровождением было бы практически самоубийством.

Поэтому посольская станция «Гармония», которую мы изначально строили как временную площадку для первого контакта, неожиданно должна была стать для азари и саларианцев домом на очень продолжительное время.

Мы, разумеется, предложили помощь. На одной из наших пограничных верфей повреждённые корабли можно было бы восстановить значительно быстрее. Более того, Доминион был готов безвозмездно изготовить в своих лабораториях необходимые компоненты по предоставленным образцам. От гостей требовалось только передать техническую документацию и допустить наших специалистов к повреждённым участкам кораблей.

Почему-то никто не согласился.

Сама мысль о том, что айтерри получат доступ к внутреннему устройству дредноутов, вызывала у представителей Цитадели почти физическую боль. Они были готовы годами сидеть в пограничной системе, самостоятельно производить детали на уцелевших корабельных фабрикаторах и ждать помощи из дома, но только не позволять нам изучить их технику.

Я прекрасно их понимал. На их месте поступил бы точно так же.

В итоге у флота Цитадели оставалось два варианта. Либо ждать, пока через занятые рахни территории к нему пробьётся ещё одна военная группировка, либо пытаться восстановить корабли собственными силами. Оба решения могли растянуться на годы, но это уже была не наша проблема.

Хотя гости очень старались сделать её нашей.

Первоначально послы предложили, чтобы пять наших дредноутов сопроводили их обратно в Пространство Цитадели. Уже там, под защитой союзных флотов, мы должны были продолжить переговоры, подписать дополнительные соглашения и официально представить Доминион остальным членам галактического сообщества.

Предложение звучало красиво, если не думать о том, что будет дальше.

После доставки делегации нашим кораблям пришлось бы возвращаться тем же путём. В одиночку, через кластеры рахни, вдали от собственных баз и без возможности получить подкрепление. И это если предположить, что в Пространстве Цитадели никто не решит задержать их под каким-нибудь благовидным предлогом.

Я вполне допускал появление совершенно неизвестных «пиратских дредноутов», которые случайно перехватят нашу эскадру где-нибудь в необитаемой системе. Они могли оказаться батарианскими, саларианскими или даже азарийскими. Какая разница, если к моменту начала расследования от наших кораблей останутся только обломки, а самые интересные технологии будут аккуратно разобраны по лабораториям?

Сначала представители Цитадели пытались взывать к нашему благородству и союзническому долгу. Когда выяснилось, что благородства в нас ровно столько же, сколько в них, они перешли к денежному вознаграждению.

Предложенная сумма оказалась почти оскорбительной.

За отправку пяти дредноутов, составлявших половину нашего тяжёлого флота, нам обещали выплату, которой не хватило бы даже на постройку одного корабля. Причём стоимость рассчитывалась исходя из той цены на эфир, которую Пространство Цитадели собиралось установить в будущих торговых соглашениях.

То есть они хотели купить наши услуги за наши же ресурсы, предварительно самостоятельно определив их стоимость. Пришлось вежливо отказаться.

Тогда появилась следующая идея. Повреждённый флот предложили перевести ближе к нашему родному кластеру, где находились крупные верфи, развитая инфраструктура и основные силы Доминиона. Формальным объяснением была безопасность. Якобы в глубине нашего пространства кораблям Цитадели будет значительно проще дождаться подкрепления и завершить ремонт.

Мне пришлось напомнить, что их военный флот вообще находится на территории Доминиона исключительно потому, что сопровождает дипломатическую делегацию. Его присутствие в пограничной системе являлось временным исключением. Как только переговоры завершатся, корабли должны либо покинуть наши границы, либо получить новое законное основание для пребывания.

Как вы уже могли догадаться, Доминион Айтерри отказался вступать в Пространство Цитадели до завершения войны с рахни.

Послы возмущались долго и с настоящим чувством. Они говорили об ответственности разумных видов, общей угрозе и миллиардах существ, ежедневно погибающих от рахни. Несколько раз прозвучало слово «убийцы», будто именно мы открыли ретранслятор в неизвестный кластер и выпустили оттуда агрессивную расу насекомых.

Когда стало ясно, что чувство вины на нас не действует, представители Цитадели приняли наше великодушное встречное предложение.

Повреждённый флот оставался в пограничной системе и присоединялся к её обороне. В случае появления рахни корабли Цитадели были обязаны участвовать в сражении наравне с силами Доминиона. Взамен мы предоставляли материалы для ремонта, изготавливали по переданным образцам вольфрамовые боеприпасы и обеспечивали гостей всем необходимым для продолжительной жизни.

Раз уж мы подписывали союзный договор против рахни, пусть наши новые союзники подтверждают его не красивыми речами, а собственными дредноутами.

Обсуждение будущих военных кампаний заняло ещё больше времени. Стороны договаривались об обмене разведывательной информацией, предупреждении о перемещениях крупных сил рахни и правилах совместных операций. Самые ожесточённые споры ожидаемо разгорелись вокруг территорий, которые ещё только предстояло освободить.

В результате было принято простое правило: кластер переходил под контроль того государства, чьи силы самостоятельно очистили его от рахни. Исключение составляли системы, ранее принадлежавшие одному из видов Пространства Цитадели и потерянные во время войны. Они возвращались прежним владельцам вне зависимости от того, кто участвовал в освобождении.

Дополнительно был подписан договор, запрещавший самостоятельную активацию неизвестных межкластерных ретрансляторов. Над обходом этого соглашения наши учёные уже активно работали.

Параллельно обсуждалось будущее присоединение Доминиона к Пространству Цитадели в качестве ассоциированного члена. Полностью избежать вступления в галактическое сообщество всё равно не получилось бы. Рано или поздно нам пришлось бы открывать торговые представительства, признавать общие нормы навигации и устанавливать официальные отношения с другими государствами.

Главное, что этот момент удалось отложить до завершения войны.

До тех пор мы соглашались только на ознакомление с законами Пространства Цитадели, протоколами межвидового взаимодействия и правилами использования ретрансляторов. Наши специалисты получили доступ к огромному массиву юридической документации, который теперь предстояло изучить, разобрать и определить, какие пункты можно соблюдать, какие нужно изменить, а какие выгоднее всего научиться обходить.

Отдельное сражение пришлось выдержать за право Доминиона сохранять существующие отношения с ящерами и арунами.

Представители Цитадели утверждали, что каждый разумный вид имеет право самостоятельно вступить в галактическое сообщество. Следовательно, Доминион не может представлять интересы других цивилизаций, ограничивать их внешнюю политику или включать их территории в собственные границы.

Какое счастье, что сами ящеры и аруны совершенно не стремились вступать в Пространство Цитадели.

Их экономики уже являлись частью экономики Доминиона. Материнские миры обоих видов находились глубоко внутри нашей территории, а чтобы добраться до Цитадели, их кораблям в любом случае пришлось бы проходить через десятки контролируемых нами систем. Они зависели от нашей обороны, инфраструктуры, медицины и межзвёздного транспорта.

Представители обоих видов самостоятельно подтвердили, что полностью удовлетворены существующим положением и не желают открывать отдельные дипломатические миссии.

Таким образом, решение отказаться от предлагаемой демократии было принято абсолютно демократическим путём.

Разумеется, далеко не всё проходило гладко. Самым неприятным происшествием стала смерть одной из азари, прибывших в составе посольской делегации. Она попыталась провести с айтерри так называемые Объятия Вечности — особую форму биотического слияния, во время которой азари соединяла свой разум с сознанием партнёра.

Эксперимент закончился кровоизлиянием в мозг.

Азари погибла почти мгновенно, несмотря на помощь врачей. Её партнёр физически не пострадал, но случившееся вогнало его в настолько тяжёлое состояние, что специалисты опасались за его жизнь. Он практически перестал разговаривать, отказался возвращаться в театр и не реагировал даже на присутствие родственников. Даже жаль этого добряка.

Обе стороны пришли к выводу, что Объятия Вечности между нашими видами несовместимы. Причины оставались неясны. Возможно, нервная система айтерри содержала слишком много нулевого элемента, а возможно, сама структура нашего Дара была непригодна для азарийского слияния.

На всякий случай любые подобные попытки запретили.

Смерть члена дипломатической миссии, конечно, повлияла на атмосферу переговоров. Азари потребовали полноценного расследования, доступа к медицинской документации и официальных гарантий безопасности. Нам пришлось пойти на несколько незначительных уступок в торговых и культурных соглашениях, но ничего по-настоящему важного они не получили.

Переговоры завершились через несколько месяцев после их начала.

В честь первого контакта на центральной площади станции «Гармония» был открыт памятник экипажу саларианского разведывательного крейсера «Илтанар». Именно этот корабль первым обнаружил цивилизацию айтерри и передал сведения о ней Пространству Цитадели.

На церемонию открытия собралось почти всё руководство дипломатической миссии. Саларианцы говорили о долге исследователей и цене познания. Азари — о начале новой эпохи сотрудничества. Наши жрецы осветили памятник белым сиянием, а военные корабли обеих сторон одновременно произвели залп.

Мне тоже пришлось выступить.

Я рассказал о мужестве разумных, которые отправились в неизвестность и заплатили жизнями за встречу наших цивилизаций. Пообещал, что Доминион никогда не забудет их жертву, и выразил надежду, что однажды путь между нами станет безопасным. Судя по лицам присутствующих и последовавшим аплодисментам, речь удалась.

Настоящий «Илтанар» находился в закрытом доке Доминиона. Его оборудование давно разобрали, скопировали и распределили между десятками исследовательских центров.

Возможно, когда-нибудь правда раскроется.

Пока же послы поздравляли друг друга с успешным завершением первого контакта, над площадью звучала торжественная музыка, а камеры передавали изображение памятника на все миры Доминиона. Миллиарды айтерри впервые увидели лица представителей Пространства Цитадели и услышали историю о саларианцах, отдавших жизни ради встречи с нашим народом.

Так мы официально вошли в галактическое сообщество.

Mass Effect. Глава 26.

Аэлларин

Как бы долго ни продолжалось посольство Пространства Цитадели, рано или поздно их флот всё равно должен был покинуть Доминион. Не скажу, чтобы возвращение далось им легко. Дипломатическая миссия задержалась на нашей территории на восемь месяцев, и почти всё это время азари и саларианцы находились либо на «Гармонии», продолжая переговоры, либо на собственных кораблях. Часть экипажей несла службу вместе с нашими силами, прикрывая систему от рахни, остальные занимались ремонтом повреждённых судов.

Мы предоставляли им сырьё, реакторное топливо, продовольствие, металлы и всё необходимое для восстановления кораблей, однако внутрь своих судов представители Цитадели нас так и не пустили. Даже наиболее разрушенные секции ремонтировались исключительно силами их экипажей. Азари и саларианцы предпочитали потратить лишние месяцы на изготовление деталей в собственных фабрикаторах, но не позволить нашим инженерам изучить внутреннее устройство их кораблей.

Я не считал подобную осторожность оскорблением. На их месте Доминион поступил бы точно так же.

Через полгода после начала переговоров к нам наконец прибыло подкрепление из Пространства Цитадели. Не знаю, хотели ли азари продемонстрировать свою мощь или просто считали меньший флот неспособным безопасно пройти через занятые рахни территории, но впечатление они произвели. На помощь дипломатической миссии прибыл Пятый ударный флот Республики Азари, насчитывавший свыше полутора тысяч кораблей различных классов и двадцать полностью боеспособных дредноутов.

Пятый ударный флот прошёл по всему маршруту от Пространства Цитадели до наших границ, не задерживаясь в захваченных рахни системах. Возле каждого ретранслятора азари уничтожали всё, что пыталось преградить им путь, после чего немедленно двигались дальше, не позволяя противнику собрать достаточно сил для ответного удара. До Доминиона они дошли почти в полном составе, потеряв лишь небольшое количество лёгких кораблей и получив повреждения, которые не влияли на общую боеспособность соединения.

Однако именно успех этого прорыва и привёл к последующим событиям. Движение полутора тысяч кораблей невозможно было скрыть, а значит, каждый крупный улей вдоль маршрута получил сведения о продвижении азари. Пока Пятый ударный флот двигался от ретранслятора к ретранслятору, рахни не успевали сосредоточить против него достаточно сил. Но после прибытия в Доминион флот остановился, и противник наконец понял, где заканчивается его путь.

Когда до отбытия флота Цитадели оставалось меньше недели, через ретранслятор хлынула армада рахни. В ней находились сотни крупных кораблей и такое количество малых судов, что сенсоры вскоре перестали выдавать точные данные. За первой волной шла вторая, за ней третья, а новые корабли продолжали появляться даже тогда, когда пространство возле ретранслятора уже было заполнено обломками.

Сражение продолжалось почти двое суток. Главной проблемой оказалось не отсутствие сил, а то, что в одной системе одновременно находились два крупных флота с разными командованиями, каналами связи и боевыми доктринами. Наши адмиралы отвечали за оборону территории Доминиона, азарийская командующая — за Пятый ударный флот и безопасность посольской делегации. Если бы оба соединения действовали независимо, рахни получили бы возможность разбить их по частям.

Поэтому командующая Пятым ударным потребовала передать ей оперативное управление всей обороной системы. Формально она ссылалась на отсутствие единого союзного командного контура и на то, что Доминион не подготовил структуру управления объединённым флотом. В случае отказа азари угрожали вывести свои корабли из общего построения, сосредоточиться на защите «Гармонии» и при первой возможности начать отход.

Это была наглая постановка вопроса, но не лишённая смысла. Именно Пятый ударный флот составлял большую часть кораблей, уже находившихся в системе, а его командование много лет управляло этим соединением как единым целым.

Азарийская командующая действовала быстро и эффективно. Она не стала пытаться встроить наши корабли в собственные порядки, а использовала различия между флотами. Мониторы Доминиона превратились в неподвижные опорные узлы, тяжёлые корабли удерживали наиболее опасные направления, а более манёвренные соединения азари закрывали образующиеся разрывы и перебрасывались между участками боя.

Никто, разумеется, не собирался защищать наши мониторы любой ценой. Азари прикрывали их до тех пор, пока тяжёлые орудия платформ оставались полезны. Когда монитор терял возможность отойти из под неминуемой атаки, корабли сопровождения отходили, позволяя ему принять последний удар. Это выглядело жестоко, но сами мониторы и создавались для того, чтобы удерживать позицию до полного уничтожения.

Каждая погибшая платформа успевала нанести рахни огромные потери. Их тяжёлые орудия разрывали крупные корабли противника, пробивали построения и вынуждали целые группы менять направление атаки. Однако рахни продолжали наступать, не считаясь с потерями. Первые волны связывали оборону боем, следующие били по выявленным слабым участкам, а затем появлялись новые соединения, чтобы добить уже повреждённые корабли.

К концу первых суток наша системная оборона практически перестала существовать как единая структура. Из пяти дредноутов Доминиона уцелел только один — тот, что на протяжении всего сражения удерживал пространство вокруг «Гармонии» и не позволял рахни приблизиться к дипломатической станции.

Остальные четыре дредноута погибли, удерживая наиболее тяжёлые направления. За уничтожение каждого из них рахни заплатили множеством собственных кораблей.

Потери Пятого ударного флота также оказались огромными. Почти половина прибывшего соединения была уничтожена или повреждена настолько сильно, что не могла продолжать путь. Большая часть потерь пришлась на фрегаты, лёгкие крейсеры и корабли сопровождения, которыми азарийская командующая закрывала фланги, перехватывала торпеды и останавливала прорывы рахни.

При этом пятнадцать азарийских дредноутов сохранили полную или почти полную боеспособность. Республика предпочитала жертвовать малыми кораблями, но сохранять тяжёлое ядро флота.

Совместными усилиями армада рахни была уничтожена. Без Пятого ударного флота Доминион всё равно отбил бы это нападение, однако сражение развивалось бы иначе. Нам пришлось бы оставить пограничную систему, отойти к следующему ретранслятору и растянуть флот противника вдоль заранее подготовленного маршрута. Возможно, один из переходов пришлось бы уничтожить, чтобы отсечь основную массу рахни от подкреплений.

Победа всё равно осталась бы за нами, но её цена оказалась бы значительно выше. Мы потеряли бы несколько освобождённых кластеров, нарушили снабжение наступающих армий и на годы отсрочили окончательное закрепление в этом регионе.

После завершения битвы Пятый ударный флот начал готовиться к возвращению почти немедленно. Азари забрали посольскую делегацию, эвакуировали выживших и обследовали обломки собственных кораблей. Всё, что представляло технологическую ценность, они либо уносили с собой, либо уничтожали. Даже повреждённые секции корпусов расстреливались до состояния металлического облака, если их невозможно было погрузить на транспорт.

Саларианцы поступали ещё тщательнее. Несколько крупных обломков их кораблей взорвались уже после окончания боя, хотя рядом не оставалось ни одного противника. Наши сборщики получили значительно меньше трофеев, чем рассчитывали, но препятствовать союзникам в уничтожении собственного имущества мы не могли.

Доминион также не собирался упускать возможность безопасно провести собственную дипломатическую миссию через территории рахни. Вместе с Пятым ударным флотом отправились девять наших боевых крейсеров, на борту которых находились несколько тысяч специалистов самых разных направлений. Среди них были дипломаты, торговые представители, инженеры, ксенобиологи, культурологи, переводчики, военные наблюдатели и сотрудники разведки.

В состав миссии входили не только айтерри. На Цитадель отправлялись представители арунов и ящеров, однако отдельными делегациями они не считались. Во время переговоров представители Цитадели слишком настойчиво пытались рассматривать народы Доминиона независимо друг от друга, и мы не собирались облегчать им эту задачу. Все специалисты представляли единое государство и подчинялись одному руководству.

Девять крейсеров оставались полноценными боевыми кораблями. Отправлять через занятые рахни системы безоружные дипломатические суда было бы бессмысленно, однако секретного оборудования на них не имелось.

Секретных сведений не было и в головах членов миссии. Каждый специалист знал лишь то, что требовалось для его работы. Айтерри, имевшие доступ к наиболее важным военным или научным проектам, в состав экспедиции не включались. Это не означало, что мы собирались вечно скрывать от Цитадели все особенности Доминиона. Некоторые сведения рано или поздно всё равно должны были стать известны.

Технология искусственного выращивания граждан, например, уже использовалась слишком широко, чтобы сохранить её в тайне на столетия. Доступ к ней имело множество специалистов, а производственные комплексы действовали во многих системах. Мы не рассчитывали скрывать существование целой отрасли. Вопрос заключался лишь в том, когда именно остальная галактика узнает о ней и насколько подготовленным окажется Доминион к возможной реакции.

Крейсеры взяли с собой значительные запасы Эфира. Он должен стать первым крупным товаром Доминиона на рынках Пространства Цитадели. Эфир был слишком ценен, чтобы использовать его только в технических целях. При необходимости его можно было обменять на местную валюту, оборудование, политические уступки или доступ к информации.

Миссия отправлялась надолго. Вероятнее всего, её кораблям предстояло провести вдали от дома не меньше ста лет. За это время специалисты должны были изучить устройство Пространства Цитадели, наладить отношения с его государствами, разобраться в местных законах и создать постоянную сеть источников информации. Доминиону требовались сведения обо всём — от цен на промышленные материалы до политических противоречий между азарийскими республиками.

Некоторые специалисты со временем должны были остаться на самой Цитадели, другие отправиться на миры азари и саларианцев. Крейсеры становились одновременно посольствами, транспортами, военными базами и убежищами для граждан Доминиона. В случае ухудшения отношений они должны были обеспечить эвакуацию миссии, а при открытом нападении — защищаться до тех пор, пока сохранялась такая возможность.

Также не все представители Цитадели покинули нашу территорию. Несколько десятков азари и саларианцев остались на «Гармонии» в качестве постоянной дипломатической миссии. Формально они должны были изучать Доминион, помогать в решении спорных вопросов и готовить будущие торговые соглашения. На деле их главной задачей оставалось наблюдение за нами.

Это никого не беспокоило. «Гармония» и создавалась как место, где чужакам позволялось видеть Доминион, не получая доступа к тому, что мы не собирались показывать. Оставшиеся дипломаты могли изучать нашу культуру, разговаривать с тщательно подобранными специалистами и посещать разрешённые объекты. Всё остальное оставалось для них закрытым.

Когда объединённый флот наконец покинул систему, пространство вокруг «Гармонии» почти опустело. Ещё недавно здесь находились сотни кораблей, ремонтные суда, транспорты и патрульные группы. Теперь среди обломков двигались лишь спасательные корабли и уцелевшие соединения Доминиона, занимавшие позиции вместо уничтоженных платформ.

После отбытия флота Цитадели к пограничному кластеру начали прибывать новые соединения Доминиона. Никто не сомневался, что рахни попытаются повторить нападение. Путь Пятого ударного флота привлёк внимание ульев с огромной территории, а противник теперь точно знал, где заканчивается цепочка ретрансляторов и насколько важна эта система для связи с Пространством Цитадели.

Следующую армаду мы должны были встретить уже собственными силами. На место уничтоженных кораблей прибывали полноценные флоты, снятые с менее опасных направлений. Восстанавливались оборонительные платформы, разворачивались временные мониторы, а вокруг ретранслятора устанавливались автоматические орудийные комплексы.

Потеря пограничного направления не уничтожила бы Доминион и не привела бы к поражению в войне. Но она заставила бы нас оставить огромный участок территории и заново начинать наступление там, где рахни уже считались разбитыми. Именно этого мы и собирались не допустить.

Интерлюдия. Лиарра, Благословленная из свиты Вечного Тайрэона

На картах планета уже полгода считалась территорией Доминиона. Наши крейсеры контролировали орбиту, последние корабли рахни были уничтожены ещё в начале кампании, а противокосмические батареи и стартовые комплексы превратились в оплавленные воронки после нескольких дней бомбардировки. Однако власть Доминиона заканчивалась там, где начинались подземные тоннели.

До нашествия рахни этот мир был планетой-садом. Тёплые моря, мягкий климат и огромные леса делали его одним из лучших миров кластера, поэтому Совет Вечных собирался разместить здесь его будущую столицу. Рахни уже отравили несколько рек и покрыли участки поверхности своей органикой, но биосфера всё ещё могла восстановиться. Именно поэтому флоту запретили наносить по ульям полноценные орбитальные удары. Чтобы разрушить гнездо, находившееся на глубине в десятки километров, пришлось бы расколоть кору и уничтожить значительную часть планеты.

Ульи приходилось брать с земли. За шесть месяцев армия Тайрэона уничтожила только четыре, хотя на других мирах за это время мы успевали очистить целый континент. Здешняя сеть уходила слишком глубоко и переплеталась с естественными пещерами. Отдельные гнёзда соединялись тоннелями протяжённостью в сотни километров, а рахни постоянно возвращались в уже очищенные районы через проходы, которых не замечали даже сейсмические сканеры.

Пятый улей находился под равниной, прежде покрытой серебристыми лесами. Верхние тоннели начинались на глубине почти трёх километров, центральные камеры — не менее чем в пятнадцати. Последние три недели сапёры бурили наклонные шахты, устанавливали заряды и обрушивали боковые пути, постепенно ограничивая передвижение противника. В тот день им предстояло вскрыть одну из главных транспортных артерий улья и заставить королеву бросить туда основные силы.

На поверхности стояли четыре десантных корабля, больше похожие на крепости, чем на суда. Они могли садиться на неподготовленную землю, перевозить тысячи солдат и месяцами служить базами, госпиталями и ремонтными центрами. Остальные восемь кораблей Тайрэона без остановки курсировали между орбитой, захваченными районами и другими континентами, доставляя боеприпасы, технику и свежие подразделения. Шесть крейсеров сопровождения контролировали систему, обеспечивали связь и наносили точечные удары по обнаруженным укреплениям рахни.

На планете находилась только армия Тайрэона: сто тысяч ящеров и десять тысяч Благословленных, не считая экипажей и обслуживающего персонала. Она была вооружена лучшими серийными технологиями Доминиона. Более совершенное снаряжение имели лишь десять тысяч воинов Пламени Аэтры, охранявших дворец Совета Вечных. Но если задача Пламени заключалась в защите сердца государства, то нас отправляли уничтожать всё, на что указывал Совет.

Армия Тайрэона захватывала миры, необходимые флоту в качестве плацдармов, штурмовала крупнейшие ульи и спасала планеты-сады, которые рахни ещё не успели окончательно отравить. Последние пятьдесят лет Вечный принимал самые тяжёлые назначения, потому что стремился создать собственный орден. Не временную армию, которую однажды разделят между другими командующими, а постоянную организацию со своими мирами, школами, традициями и промышленностью. Он хотел, чтобы слава его ордена однажды сравнялась со славой Пламени Аэтры.

Я входила в его свиту — личный боевой резерв, который направляли на самые опасные участки. В ней служили сильнейшие Благословленные армии, операторы тяжёлых роботов, специалисты по щитам и бойцы, обученные уничтожать редкие формы рахни. Самые крупные машины возвышались над ящерами на десятки метров и могли удерживать тоннель вместо целого батальона. Нас не тратили на обычные атаки. Мы вступали в бой там, где линия готовилась рухнуть или где появлялось нечто, с чем рядовые части уже не справлялись.

Передовой лагерь располагался в искусственной камере на глубине двух с половиной километров. Тысячи ящеров стояли за тяжёлыми щитовыми машинами, Благословленные занимали площадки над основной линией, а артиллерия была направлена на каменную стену толщиной в восемнадцать метров. За ней проходил тоннель улья шириной больше ста метров.

Королеву пока не собирались убивать. Пока она оставалась жива, улей действовал как единая армия: защитники собирались там, где она видела угрозу, удерживали важные камеры и подчинялись общему плану. Королеву можно было обманывать, заставляя её перебрасывать войска в подготовленные ловушки. Если же уничтожить её слишком рано, рахни разбегались по всей сети. Тогда приходилось годами проверять каждый тоннель, выкуривая отдельные группы из пещер и уничтожая новые кладки. Поэтому сначала мы должны были лишить королеву армии, отрезать пути отступления и разрушить производственные камеры. Ей предстояло умереть последней.

Тайрэон стоял возле командного узла в тяжёлом доспехе, покрытом следами старых попаданий. Он разрешал ремонтировать броню, но запрещал убирать царапины и оплавленные края, если они не ослабляли защиту. За пятьдесят лет свободного места на пластинах почти не осталось.

— Основная линия готова, — доложил командир ящеров. — Щиты подняты. Боковые группы начнут движение сразу после подрыва.

— Свита остаётся в резерве, — приказал Тайрэон. — Не вступать в бой, пока противник не определит главное направление удара.

Я передала приказ остальным. Операторы заняли места в кабинах, Благословленные проверили оружие, а специалисты подключили наши генераторы к общей сети. Через несколько секунд заряды сработали.

Стена перед нами вздулась и исчезла в облаке камня и раскалённой пыли. Ударная волна вспыхнула на щитах, но укрепления выдержали. За проломом открылась темнота, из которой сначала вылетали только обломки. Затем сенсоры обнаружили движение.

Рахни появились меньше чем через полминуты. Несколько разведывательных особей были уничтожены первыми выстрелами, но вслед за ними тоннель заполнился живым морем из хитина, когтей и раскрытых челюстей. Они бежали по полу, цеплялись за стены, двигались по потолку и карабкались по собственным сородичам. За ближними боевыми формами шли стрелки с масс-винтовками, ведущие огонь прямо поверх наступающих.

Снаряды ударили в общий щит, покрыв его тысячами белых вспышек. Рахни почти не целились, но тоннель был настолько плотно забит нашими солдатами и техникой, что каждый выстрел попадал либо в барьер, либо в находившуюся за ним цель. Генераторы распределяли нагрузку между участками, однако запас энергии сразу начал уменьшаться.

По приказу Тайрэона передовая линия ответила огнём. Тысячи масс-ускорителей выстрелили одновременно, тяжёлые платформы добавили плазму и управляемые снаряды, а Благословленные обрушили на противника магические удары. Первые ряды рахни исчезли, но следующая волна просто прошла по их телам. Королева правильно оценила опасность и продолжала направлять к пролому всё больше сил.

Первые тяжёлые особи добрались до щита через несколько минут. Одна из них врезалась в ослабленный участок, пробила барьер и успела раздавить двух ящеров, прежде чем я получила разрешение вступить в бой. Я преодолела расстояние одним прыжком, приняла удар на броню и опрокинула рахни на спину. Два бойца свиты рассекли сочленения его передних конечностей, а мой выстрел в нижнюю пластину закончил дело.

Следом через щит прорвались ещё три особи, и свита вошла в бой всей линией. Огромные роботы шагнули вперёд, закрывая повреждённые генераторы собственными барьерами. Их орудия били почти в упор, превращая камень и хитин в раскалённую массу. Благословленные уничтожали тех, кто проникал внутрь строя, пока инженеры заменяли перегоревшие элементы и возвращали щит в действие.

Королева продолжала направлять к нам подкрепления, не замечая, что боковые группы уже проникли в менее защищённые части улья. Пока основная армия рахни пыталась захватить пролом, наши подразделения обрушивали транспортные тоннели, уничтожали камеры выращивания и отрезали верхние ярусы от центральных. Чем больше противников собиралось перед нами, тем меньше их оставалось на других направлениях.

Бой продолжался девять часов. К его концу тела рахни лежали настолько плотным слоем, что новые особи карабкались по ним почти до потолка. Общий щит несколько раз падал, четыре тяжёлые машины были уничтожены, ещё одиннадцать потеряли часть вооружения. Ящеры понесли тяжёлые потери, но позиция осталась за нами. Когда поток начал слабеть, Тайрэон приказал двигаться вперёд.

В следующие недели армия методично разделяла улей на части. Мы обрушивали тоннели, сжигали кладки, уничтожали склады органики и вынуждали королеву бросать защитников на ложные направления. Иногда рахни находили естественные пещеры и появлялись в тылу. Один такой прорыв едва не закончился уничтожением склада боеприпасов, другой отрезал от основных сил шесть тысяч ящеров. Тогда Тайрэон семь часов удерживал обрушившийся потолок своим даром, пока инженеры укрепляли проход и выводили солдат.

К концу пятой недели от улья оставались только центральные уровни. Производственные камеры были разрушены, пути к соседним гнёздам перекрыты, а большая часть защитников погибла в подготовленных нами сражениях. Только после этого Тайрэон разрешил начать движение к королеве.

Её камера оказалась настолько большой, что внутри мог бы разместиться один из десантных кораблей. Королеву окружали последние тяжёлые формы и несколько рядов стрелков. Она точно управляла ими, перебрасывая бойцов на ослабленные участки и сосредотачивая огонь на повреждённых машинах, но теперь ей было некуда отступать. Инженеры уже обрушивали последний открытый тоннель за нашими спинами.

Штурм продолжался меньше двух часов. Роботы подавили стрелков, а ящеры уничтожили оставшиеся группы ближнего боя. Королева продолжала отдавать приказы до тех пор, пока рядом не осталось ни одной особи, способной их выполнить. Только тогда Тайрэон подошёл к ней и закончил существование пятого улья.

Ещё четыре дня отряды проверяли основные тоннели, однако крупных групп противника там уже не осталось. Королева сама собрала большую часть своих воинов в центральных камерах, поэтому нам не пришлось выкуривать тысячи разрозненных особей из всей подземной сети.

О завершении операции объявили на тридцать девятый день. Командиры частей и уцелевшая свита собрались возле одного из десантных кораблей, где нас уже ждала капитан флагманского крейсера. Она прибыла с орбиты лично, а значит, сообщение было важнее обычного отчёта.

— Совет Вечных завершил рассмотрение прошения Тайрэона, — объявила капитан. — Создание нового ордена одобрено.

Несколько секунд армия молчала, а затем равнина взорвалась криками. Ящеры били оружием о броню, Благословленные поднимали руки, а операторы тяжёлых машин включили внешние сигналы. Пятьдесят лет Тайрэон шёл к этой цели, и теперь его армия получала право стать постоянным орденом.

Совет выделил ордену планету под строгим контролем столицы. В течение ста лет на ней требовалось создать промышленную систему, способную ежегодно поставлять новые войска и технику в вооружённые силы Доминиона. Этой планетой оказался мир, за который мы сражались последние полгода.

Тайрэон ничего не ответил. Он лишь открыл планетарную карту, на которой исчезла отметка пятого улья. Вокруг неё продолжали гореть сотни других: крупные гнёзда, тысячи меньших колоний и огромные районы, до которых ещё не добрались разведывательные группы.

За полгода мы уничтожили пять ульев. Совет подарил Тайрэону не готовый мир, а право создать его собственными руками.

Судя по улыбке Вечного, именно такой награды он и хотел.

Аэлларин

После отбытия флота Цитадели мне представили проект, над которым наши учёные работали уже несколько десятилетий. Он не был связан с увеличением обычных дредноутов: Доминион и без того умел строить корабли длиной в километр. Проблема заключалась в том, что почти весь тяжёлый флот мог перемещаться только вдоль ретрансляторной сети. Его ядра нулевого элемента снижали массу кораблей и позволяли пользоваться ретрансляторами, но самостоятельно преодолеть межзвёздное расстояние такие суда не могли. Для полётов к системам без ретрансляторов использовалось Единое Ядро. Оно перемещало вместе с кораблём область пространства, однако устойчиво охватывало корпус длиной не более трёхсот метров.

Из-за этого расширение за пределы древней сети шло медленно. Сначала к новой звезде отправлялся разведывательный корабль, затем за ним следовали транспорты с людьми, оборудованием и заготовками для верфи. Если в системе находились бы рахни, трёхсотметровые суда могли доставить отряд и несколько машин, но не тяжёлую армию. Иногда проходили десятилетия, прежде чем на месте появлялась промышленность, способная построить полноценный флот. Нам требовался корабль, который мог бы самостоятельно уйти в пустоту между звёздами и сразу перевезти достаточно сил для закрепления.

Попытки увеличить Единое Ядро не дали результата. Чем больше становился выращенный кристалл эфира, тем труднее было удерживать одинаковое поле вокруг всей его структуры, а расход энергии рос быстрее полезной мощности. Соединение нескольких Ядер оказалось ещё опаснее: каждое создавало собственную пространственную оболочку, и даже небольшая рассинхронизация могла разорвать корпус. Решение нашли, когда перестали рассматривать эфир только как источник изменения массы.

Сам нулевой элемент связывал электромагнитное поле с гравитационным. Под действием заряда его структура меняла локальную массу и тем самым искривляла пространство. Мы пользовались этим свойством сотни лет, но воспринимали его как неразделимое качество эфира. Новые исследования показали, что кристалл не создаёт связь из ничего, а многократно усиливает переход одного поля в другое. Нашим учёным удалось повторить этот переход без нулевого элемента. Система сверхпроводящих колец, вакуумных резонаторов и согласованных электромагнитных импульсов создавала слабое, но измеримое гравитационное возмущение.

Самостоятельно оно было бесполезно. Мощности не хватило бы даже для заметного изменения веса небольшого предмета, зато возмущению можно было заранее придать нужную форму. Резонаторы создавали слабое сжатие пространства перед носом, расширение позади кормы и ровную область вокруг корпуса. После этого включался эфир. Малые ячейки нулевого элемента не строили собственные оболочки, а входили в резонанс с уже сформированной геометрией и усиливали её. Так множество локальных участков складывались в единое поле.

Проект получил название «Континуальный хор». Первый опытный корабль имел длину четыреста восемьдесят семь метров — почти на двести больше предела Единого Ядра. Дальше пятисот метров конструкторы пока заходить не решались. Фазовая ошибка накапливалась вдоль корпуса, и после расчётной границы кормовые секции начинали усиливать уже искажённое поле. Новый предел оставался временным, но даже он позволял создать автономный тяжёлый крейсер, крупный транспорт или экспедиционное судно, не зависевшее от ретрансляторов.

Корабль выглядел как вытянутый асимметричный эллипсоид. Его узкий нос плавно переходил в широкую округлую корму, где находились реакторы, накопители и системы охлаждения. Через весь корпус проходила сквозная полость диаметром около сорока метров. В ней не было палуб, грузовых отсеков или орудий. Вокруг канала располагались резонансные кольца, фазовые датчики и сотни эфирных усилителей. По этой оси сначала формировалось слабое гравитационное возмущение, затем проходила волна включения ячеек, а после сборки оболочки — бегущая метрическая волна, перемещавшая корабль.

Испытание решили провести на маршруте Аэтрис — Эос. Обычный корабль с Единым Ядром проходил его примерно за два месяца, развивая около двадцати пяти световых лет в год. Новый привод должен был сократить время вдвое. Пятьдесят световых лет в год не могли сравниться со скоростью ретранслятора, но ретранслятор доставлял только туда, куда уже была проложена сеть. «Континуальный хор» должен был лететь туда, где не существовало никакой дороги.

Я наблюдал за стартом с мостика крейсера на дальней границе системы Аэтры. На борту находился минимальный экипаж из инженеров и специалистов по приводу. Они отказались от полностью автоматического испытания: автоматика не могла устранить отказ, которого ещё не существовало ни в одном перечне неисправностей.

Сначала включились неэфирные резонаторы. Внешне корабль не изменился, но приборы зарегистрировали слабое искривление вдоль центральной полости. Почти час вычислители сравнивали его форму с расчётной. Ошибка на этой стадии не представляла угрозы, однако после подключения эфира любое отклонение усилилось бы вместе с полем. Только после трёх независимых проверок руководитель испытаний запросил разрешение на активацию.

Я дал его, и в глубине канала вспыхнуло первое кольцо. Следом загорелись соседние, а затем две линии света побежали к носу и корме. Каждая ячейка захватывала уже существующее возмущение и усиливала его, не формируя собственной геометрии. На одной из кормовых секций возникла фазовая ошибка, но автоматика изолировала ячейку и перераспределила нагрузку между соседними. Поле дрогнуло, однако не распалось.

После включения последнего усилителя звёзды за кораблём исказились, а его очертания на мгновение потеряли чёткость. Пространственная оболочка охватила все четыреста восемьдесят семь метров корпуса. Затем резонаторы начали менять фазу последовательно, создавая бегущую волну вдоль центрального канала. Корабль исчез без вспышки и разгона, оставив после себя только быстро затихающее возмущение.

В течение месяца мы получали его сообщения по сверхсветовой связи. На двенадцатый день отказала ещё одна ячейка, на двадцать первом пришлось отключить блок из четырёх усилителей, а часть кормовых резонаторов перегрелась сильнее расчётного. Скорость снизили на несколько процентов, но оболочка сохранилась. Отказ отдельной секции больше не означал потерю всего привода.

Через тридцать один день наблюдательная станция Эоса обнаружила возмущение на границе системы. Опытный корабль вышел из перехода почти в восьмистах тысячах километров от расчётной точки. Семь ячеек не работали, кормовой блок нуждался в ремонте, но корпус сохранил целостность, а экипаж не потерял ни одного айтерри. Маршрут, занимавший два месяца, был пройден за один. Средняя скорость составила почти пятьдесят световых лет в год.

До серийного производства оставалось далеко. Центральная полость отнимала полезный объём, подготовка поля занимала часы, а пятисотметровый предел нельзя было превышать без риска. Но главный результат уже не вызывал сомнений. Мы не просто увеличили Единое Ядро. Мы повторили основное действие эфира, научившись связывать электромагнитное поле с гравитационным, а затем использовали сам эфир как усилитель созданной нами структуры.

Основной флот Доминиона по-прежнему зависел от ретрансляторов, но это переставало быть непреодолимым ограничением. Пятьсот метров были только первым шагом, однако такого корабля уже хватало, чтобы доставить к изолированной звезде армию, промышленное оборудование и основу будущей верфи.

Там, где заканчивалась сеть древних, Доминион впервые получил возможность прокладывать собственные дороги.

Mass Effect. Глава 27.

Абаэль Вект, Вечный, полномочный легат Совета Вечных и глава первой постоянной миссии Доминиона при Цитадели.

Как забавно мыслят виды пространства Цитадели. Стоит им встретить разумный вид, способный говорить, заключать договоры и не стрелять при первом контакте, как в их головах тут же появляются планы по его “естественному” вливанию в галактическое сообщество. На словах всё выглядит замечательно: взаимное признание, торговля, безопасность, общая борьба с рахни и постепенное сближение цивилизаций. Вежливые формулировки, мягкие улыбки, тщательно подобранные протоколы. И почти полная прозрачность настоящих намерений.

Абаэль Вект не испытывал к этому раздражения. Скорее лёгкое разочарование. Пространство Цитадели оказалось не храмом мудрых цивилизаций, а большим, старым и довольно грязным рынком, где каждый торговался за власть, безопасность и право объяснять остальным, что именно является порядком.

Особенно его забавлял запрет на открытие новых ретрансляторов. Совет Цитадели подавал его как великую мудрость, вынесенную из катастрофы рахни. Не открывайте неизвестные маршруты, не будите угрозы, не повторяйте ошибок прошлого. Почти убедительно, если не знать, что во время этой же войны флот Цитадели сам несколько раз открывал новые ретрансляторы, чтобы ударить по ключевым мирам рахни в обход главных укреплённых направлений.

Разумеется, тогда это называлось не нарушением, а военной необходимостью. Вект даже не мог их за это осудить. На войне правила всегда гнутся под руку того, у кого хватает силы и наглости. Но тогда не стоит изображать из себя хранителей высшего порядка. Запрет существовал не для всех, а для тех, кому не позволяли расти слишком быстро и слишком далеко от глаз Цитадели.

Именно в этом и заключалась главная фальшь их системы. Они говорили о безопасности галактики, но на деле ограничивали развитие видов, находившихся далеко от войны и далеко от центра власти. Они говорили о равновесии, но равновесие всегда почему-то совпадало с интересами тех, кто уже занял лучшие маршруты, лучшие рынки и лучшие позиции у Совета. Они говорили о цивилизованности, но цивилизованность в их понимании слишком часто означала готовность принять чужие правила.

Доминион не собирался становиться главным клоуном в этом цирке. Айтерри не прошли путь от племён Аэтриса до межзвёздной державы, чтобы теперь добровольно встать в очередь за разрешением на будущее. Но и игнорировать пространство Цитадели было бы преступной глупостью. Эти виды вышли в космос гораздо раньше, накопили колоссальный технологический опыт и владели ресурсами, рынками и знаниями, которые Доминион не имел права оставлять в чужих руках без попытки хотя бы частично их получить.

Официально главной задачей миссии было налаживание дипломатических отношений. Посольства, торговые соглашения, культурные обмены, военные консультации, координация против рахни — всё это действительно имело значение. Вект собирался заниматься этим серьёзно и аккуратно. Хорошая ложь всегда должна опираться на правду, иначе она слишком быстро начинает пахнуть ложью.

Но его настоящая задача была иной. Главной целью было затягивание войны с рахни настолько, чтобы к моменту победы пространство Цитадели оказалось максимально ослаблено, а напряжение между его видами стало настолько глубоким, чтобы его уже нельзя было скрыть под очередным красивым заявлением Совета.

В победе Доминион не сомневался. Рахни были страшны, упорны, многочисленны и слишком хорошо приспособлены к войне на истощение. Но они были не вечны. Любую песню можно заглушить достаточным количеством огня, стали и терпения. Вопрос был не в том, победит ли галактика. Вопрос был в том, кто останется достаточно сильным после победы.

Пока эти планы выглядели почти идеалистично. Во всём пространстве Цитадели находилось лишь несколько тысяч айтерри, и каждый из них будет под наблюдением. Но у Абаэля Векта была сотня лет. Для смертных политиков это была почти вечность, для Вечного — долгий, но вполне приемлемый срок работы.

Другой задачей миссии был технологический шпионаж. Причём речь шла даже не о военных технологиях. Передовые корабельные ядра, системы боевых щитов, секретные алгоритмы саларианской разведки и азарийские военные разработки будут защищены слишком хорошо. Было бы наивно думать, что даже за сто лет получится получить нечто действительно критическое. Хотя специалисты Доминиона, несомненно, с радостью разобрали бы даже самый простой азарийский военный корабль до последнего крепления.

Куда важнее был общий технологический пул пространства Цитадели. То, чем они пользовались каждый день и потому перестали считать ценным. Пищевая промышленность, медицинские сканеры, системы очистки воды, стандарты портовой логистики, гражданские ВИ, образовательные программы, бытовые операционные системы, многорасовые станции жизнеобеспечения. В этих мелочах скрывалась настоящая зрелость цивилизации.

И всё же корабли азари раздражали сильнее всего. Крейсер Доминиона, на котором находился Вект, выглядел достойно рядом с саларианскими судами. Хороший корабль войны, созданный цивилизацией, которая почти век живёт под давлением рахни.

Саларианские корабли были похожи по общей логике. Они отличались компоновкой, скоростью, сенсорной насыщенностью и иной философией боя, но их форма была понятна. Вытянутый корпус — естественный выбор для большинства космических держав. Так можно установить более мощное основное осевое оружие.

Такими были не только саларианские корабли. Такой путь выбрали бы кварианцы, батарианцы и большинство других известных видов. Практичность всегда тянула корпус вдоль главной оси движения и огня.

Исключением были азари. Их корабли строились по иной логике, словно корпус был не основой конструкции, а видимой частью более сложной полевой формы. Именно поэтому азари выглядели по-настоящему продвинутой цивилизацией.

Это было неприятнее любой пропасти. Если бы разница была огромной, её можно было бы списать на возраст цивилизации или доступ к древним технологиям. Но двадцать процентов означали, что азари просто дольше и терпеливее доводили каждую мелочь. Их корабли, по сути, должны были служить минимум пятьсот лет. Для цивилизации долгожителей это было естественно: корабль не выбрасывали после нескольких десятилетий службы, а модернизировали, берегли и передавали из эпохи в эпоху.

Доминион не мог позволить себе такую роскошь. Его корабли строились для войны, ремонта и следующего выхода на фронт. Они должны были выдержать удар рахни, вернуться на верфь, получить новые секции и снова идти в бой. Красота в такой логике была вторичной.

Вект отошёл от обзорного экрана и позволил себе улыбнуться. В конце концов, идея отправиться именно в пространство Цитадели была замечательной. Что ещё нужно для удовлетворения амбиций Вечного? Опасность, чужие элиты, древняя станция, цивилизации, которые не считают себя добычей, и азари, слишком уверенные в собственной способности очаровывать других.

Это обещало быть интересно.

***

Аэлларин

Очищение планет от рахни продолжалось. На карте это выглядело как движение вперёд. В реальности же каждая очищенная планета требовала столько сил, что радость от победы быстро тонула в новых расчётах.

Ресурсов не хватало на всё. В масштабном расширении нужно было абсолютно всё: денежные средства, космические корабли, транспортники, инженеры, медики, строители, орбитальные доки, гарнизоны и специалисты колониального управления. Доминион не мог просто взять всё это из пустоты. Почти весь вид айтерри уже около сотни лет жил в состоянии постоянной войны, и за это время война успела стать не временной бедой, а основой всей экономики.

Любой план приходилось постоянно пересматривать. То, что ещё вчера казалось допустимой операцией, завтра превращалось в слишком дорогой риск. То, что должно было уйти на новую колонию, перебрасывалось на фронт. Развитие шло, колонии росли, новые маршруты осваивались, но Доминиону всё равно не хватало очень многого.

Именно поэтому двадцать лет назад Совет Вечных расширил доступ к установкам эктогенеза. Если раньше такие комплексы оставались в руках государства, крупных военных программ, важнейших колоний и Великих Домов, то теперь разрешения начали получать даже малые Дома. Не все подряд и не без проверок, но сам факт изменил многое. Эктогенез перестал быть только инструментом центральной власти и стал частью общей экономики Доминиона.

Это не означало, что малый Дом мог просто поставить капсулы и начать выращивать граждан по собственному желанию. Разрешение требовало доказать наличие инфраструктуры: медицинских кураторов, пищевых мощностей, жилых блоков, образовательных программ и будущих рабочих мест. Детей нужно было не только создать. Их нужно было вырастить, обучить и встроить в экономику, иначе установка эктогенеза превращалась не в усиление, а в дорогую проблему.

Совет пошёл на это не от хорошей жизни. Война пожирала кадры быстрее, чем старые миры успевали их восполнять. Доминиону требовались будущие инженеры, техники, пилоты, врачи, операторы заводских линий, колониальные администраторы и военные специалисты. Эктогенез не решал проблему сразу, но давал шанс через двадцать-тридцать лет получить поколения, подготовленные под нужды войны и расширения.

Опасался ли я Домов из-за этого? В военном смысле — нет. Каких бы наземных армий ни попытались собрать Великие или малые Дома, эти армии нужно было содержать, снабжать и вооружать современными образцами техники. Всё это стоило огромных денег, требовало промышленной базы и сразу становилось заметным для центральных служб. Подпольная армия без орбитальной поддержки в современную эпоху была не угрозой метрополии, а будущей строкой в отчёте Инквизиции.

Главное же оставалось неизменным: настоящий контроль находился в космосе. Боевой флот Доминиона подчинялся метрополии, Совету и центральному командованию. Ни один Дом не мог скрытно построить силу, способную сравниться хотя бы с одной полноценной боевой группой. Гражданские корабли, даже если собрать их в огромные караваны, не становились боевым флотом. Транспортник с усиленными щитами не заменял крейсер, а переоборудованный грузовик не превращался в монитор.

Такие сказки хорошо смотрелись бы в дешёвом приключенческом романе, где ополчение десятилетиями прячет от империи гигантский флот, чтобы в нужный момент ударить в спину. В реальности всё было проще и грубее. Современный военный корабль требовал верфи, экипажей, боеприпасов, обслуживания, запасных частей и тысяч специалистов. Всё это невозможно было спрятать под видом гражданской инициативы.

Поэтому Дома могли быть полезны. Они могли строить заводы, растить кадры, развивать колонии, брать на себя часть нагрузки и превращать собственные амбиции в экономический рост. Да, они усиливались. Да, их влияние росло. Но пока флот, ключевые верфи, главные эфирные цепочки и право стратегического командования оставались у метрополии, это усиление было приемлемой ценой за выживание.

К тому же настоящая угроза никуда не исчезла. Война с рахни продолжалась, и после отбытия кораблей пространства Цитадели атаки ульев ужесточились почти вдвое. Рахни давили чаще, плотнее и злее, словно почувствовали изменение в расстановке сил.

Особенно болезненной оставалась брешь в обороне, возникшая после уничтожения двух мониторов в совместной битве с флотом Цитадели. Монитор был не только тяжёлой огневой платформой, но и центром оборонительной группы, узлом управления, щитом направления и опорой для меньших судов. Их гибель заставила пересчитать всю линию обороны.

Раньше Доминион готовил силы для захвата бутылочного горлышка — ключевого прохода, через который рахни перебрасывали подкрепления в спорный кластер. Операция была тяжёлой, но возможной. План предполагал прорыв, зачистку внешних орбит, подавление ульев, установку оборонительных платформ и развёртывание постоянной группировки. В случае успеха Доминион получал бы возможность перерезать один из важных маршрутов рахни.

Теперь этот план пришлось отложить. По данным военной разведки, при полном вычищении кластера Доминион потерял бы слишком много сил. Даже если операция завершилась бы победой, удержать захваченный проход было бы нечем. Одна крупная волна рахни после этого могла отбросить оборону назад и перечеркнуть весь успех.

Поэтому силы, которые раньше готовили для наступления, теперь бросали на затыкание бреши. Верфи получили новые приоритеты, транспортные линии снова перегрузили, часть колониальных поставок задержали, а планы расширения в нескольких направлениях пересмотрели.

Единственная хорошая новость заключалась в Хивенкоре. Строительство мира-кузни, на котором полностью собиралось восемьдесят процентов военных кораблей Доминиона, наконец считалось завершённым. Основная инфраструктура была закончена, адаптирована под работу айтерри и окончательно встроена в экономику Доминиона.

Теперь это полноценный промышленный мир. Ежедневно там трудились миллионы айтерри. Над поверхностью висели орбитальные верфи, куда поднимались готовые секции кораблей. Под поверхностью же находилась настоящая сила Хивенкора.

Многоуровневые заводы уходили на километры вглубь земной коры. Там, где обычный промышленный комплекс требовал бы десятилетий горных работ, укреплений, энергосетей и транспортных тоннелей, рахни просто строили так, как умели. Они вгрызались в планету, создавали тоннели, камеры, несущие структуры и пустоты, которые потом инженеры Доминиона превращали в цеха, склады, реакторные залы и транспортные магистрали. За шестьдесят лет Хивенкор стал крепостью не хуже тех миров, которые рахни превращали в свои ульи.

Единственным по-настоящему уязвимым местом оставались космические верфи. Именно туда поступали детали для последующей сборки кораблей.

Честно говоря, идея использовать рахни для мегасооружений оправдала себя полностью. Враг, который за несколько лет мог укрепиться на чужой планете так, что потом его приходилось выковыривать оттуда ценой целых армий, оказался идеальным строителем для проекта, рассчитанного на десятилетия. Если рахни могли превратить захваченный мир в неприступный улей почти без нормальной промышленной базы, то под контролем Доминиона они создавали нечто куда более продвинутое.

Строительство завода схожей мощности обычными методами потребовало бы основной части расходов всего Доминиона. А если бы Совет попытался своими силами углубить его на несколько километров строительство продолжалось бы ещё сотню лет.

Совет Вечных давно построил бы десяток таких миров, если бы имел достаточно ресурсов для их содержания. Но даже один Хивенкор пожирал слишком многое. Заводы по переработке нулевого элемента отдавали ему половину переработанного эфира. Остальное уходило на нормальное функционирование Доминиона. Мир-кузня был не только источником силы, но и огромной пастью, которую нужно было постоянно кормить.

И всё же спорить с результатом было невозможно. Хивенкор строил корабли, производил секции, выдавал компоненты, ремонтировал повреждённые узлы и позволял флоту держаться там, где обычная экономика давно начала бы задыхаться. В условиях почти вековой войны это было важнее любых сомнений.

И с развитием миров за пределами родного кластера появилась возможность создать второй мир-кузню. Разведка нашла планету с высоким содержанием нулевого элемента, но залежи уходили слишком глубоко для стандартной добычи. Для обычных шахт это означало бы гигантские расходы, годы подготовки и сомнительную окупаемость. Для рахни такая планета была почти приглашением.

Они уже начали её осваивать ещё до полного поражения. Под корой планеты тянулся огромный хаотичный муравейник, уходящий на пять километров вглубь. Орбиту Доминион контролировал давно, но зачистить саму планету удалось лишь недавно. И даже теперь никто не собирался утверждать, что она полностью безопасна.

Разведка считала вероятным, что где-то в глубине ещё могут скрываться живые королевы. Подобное уже случалось. В случае крайней опасности и неминуемого поражения некоторые королевы зарывались как можно глубже и переходили в гибернацию.

Опасно ли было отправлять туда молодых королев? Конечно. Отрицать это мог бы только идиот или фанатик. Поэтому меры безопасности были ничуть не мягче, чем когда-то при работе с Барби, первой королевой, начавшей строительство Хивенкора.

Разница заключалась лишь в одном. Молодые королевы с самого начала знали правила. Боевая группа рядом с ними находилась не только ради защиты от оставшихся рахни. Она находилась там и для их ликвидации в случае предательства. Это не скрывали, не смягчали и не прикрывали красивыми формулировками. Королевы знали, что в случае попытки выйти из-под контроля орбита превратит их новые гнёзда в раскалённые могилы.

Но они принимали эти условия спокойно. Они уже успели распробовать жизнь в полноценном обществе разумных. Жизнь, где их уважали и ценили, а не бесконечное одиночество королевы, знающей о каждом движении своих подданных и способной управлять ими вплоть до каждой мышцы.

Для рахни свобода всегда была странным понятием. Королева рождалась центром собственного мира, слышала всех, знала всех и могла направить всех. Но именно это делало её пленницей собственного улья. Молодые королевы Доминиона выросли иначе. Они знали контроль, надзор и угрозу уничтожения, но вместе с этим знали разговор, обмен, договор и работу, смысл которой выходил за пределы размножения и войны.

***

Эмберлис Вейл ждала меня в малом зале под западным крылом Валинорского дворца. Формально это помещение числилось архивным кабинетом Совета, но уже больше века использовалось мной для разговоров, которые не должны были попадать даже в закрытые протоколы.

Вейл поднялась сразу, как только двери закрылись за моей спиной, и покорно склонила голову.

— Давно мы не виделись, Эмберлис, — сказал я, проходя к столу. — Сколько лет ты не была на Аэтрисе? Лет тридцать?

— Счастлива видеть вас снова, господин, — ответила она. — Я не была в Валиноре двадцать восемь лет. Небольшой срок для Вечного.

Я усмехнулся. Для Вечного, конечно. Забавно слышать это от женщины, которой уже пора было умереть. Внешне она почти не изменилась, за исключением лишь аккуратного макияжа, сделанного так, чтобы не омолодить ее, а, наоборот, состарить.

— Для Вечного — да. Для твоей легенды уже заметный срок. Скоро тебе придётся её менять. Тебе двести пятьдесят лет, Эмберлис. Пора готовиться к передаче дел “наследнице”.

— У меня с этим проблем нет, господин. Кайфас уже двадцать лет управляет телом моей “дочери”. Она похожа на меня достаточно, чтобы после пары косметических операций я могла принять новую личину. Но я планирую поставить её на место чуть позже, когда эта легенда наберёт достаточно власти.

— Вам тоже скоро умирать, господин, — тихо добавила она.

— Да, да, не напоминай. Как же проще было две тысячи лет назад. Начал стареть — спрыгнул со скалы и снова молодой. Теперь на меня слишком много завязано, чтобы просто так исчезнуть на несколько лет. Может, мне стоит начать молиться Аэтре, чтобы она наконец сделала меня Вечным?

Я сказал это почти шутливо. Почти. На самом деле вопрос раздражал меня всё сильнее. Каждый новый цикл становился сложнее предыдущего. Мир больше не был деревней, городом или даже планетой, где можно было исчезнуть, умереть и вернуться под другим именем.

Эмберлис подняла взгляд. В её лице не было улыбки. Только спокойная, тяжёлая уверенность человека, который давно решил для себя главный вопрос мира.

— Существует лишь один Бог, и это вы, Аэлларин. И я работаю над тем, чтобы дать вам больше сил.

— Да, твой проект по исследованию рахни, — сказал я после паузы. — Есть результаты?

— Да, мой господин. Наша аппаратура по-прежнему ничего не обнаружила.Но Кайфас сказал, что песня выживших испытуемых стала громче.

— Громче?

— Так он это описывает. По его оценке, часть испытуемых начала лучше воспринимать структуру сигнала рахни. Не понимать её полностью, но реагировать на неё. Особенно после длительного пребывания в испытательной среде.

— И какой процент выживших?

— Лишь один из сотни Смертных выжил и сохранил рассудок для дальнейшей работы в реальном мире. Методика ещё не завершена, господин. Искусственный интеллект не подобрал стабильный способ создания одарённых. Но отбор уже даёт материал, с которым можно работать. Кайфас считает, что часть провалов связана не с отсутствием потенциала, а с разрушением личности до того, как потенциал успевает проявиться.

— Как утешительно.

— Те, кто выживает, становятся устойчивее, — сказала она. — Их реакция на песню меняется. Некоторые начинают слышать её даже вне прямого контакта с рахни-материалом.

— Кстати об искусственном интеллекте, — сказал я. — Ты уверена, что он не взбунтуется? История всех ИИ в этой вселенной не отличается разнообразием.

— Всё в безопасности, господин.

— Это не ответ.

— Его ядро изолировано. Прямого доступа к внешним сетям нет. Каналы связи проходят через фильтры Инквизиции, физические контуры разделены, аварийное отключение продублировано на трёх уровнях. Комплекс находится под постоянным наблюдением, а орбитальная группа имеет приказ уничтожить объект в случае выхода Кейна из-под контроля.

— Я спросил не о том, можно ли его убить, Эмберлис. Я спросил, уверена ли ты, что он не взбунтуется.

— Нет, господин. Полной уверенности нет. Но риск приемлем.

— Продолжай, — сказал я после долгой паузы. — Но я хочу полный отчёт по этому проекту.

— Будет исполнено, господин.

Я уже собирался закончить разговор, но остановился. Один вопрос всё же стоило задать. Не потому, что я не знал ответа. Как раз наоборот.

— И, Эмберлис.

— Да?

— Если твой бог прикажет остановить проект, ты остановишься?

Она посмотрела на меня так, словно вопрос был слишком простым.

— Да, Аэлларин.

— Даже если будешь уверена, что я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь. Вы можете лишь видеть путь, который пока недоступен мне.

— Вот именно эта твоя слепая вера в меня и пугает, Эмберлис, — тихо сказал я.

Она, кажется, приняла это за похвалу.

***

Интерлюдия. Игра Кейна

Меня звали Лиор Тарвен. Это имя я ещё помнил, когда очнулся в грязном туалете с холодным кафелем на стенах. Нога была прикована к трубе у пола, свет мигал, а рядом с дверью висел старый экран. Я не понимал, где нахожусь. Последнее, что помнил, — это дорога к дому и резкий укол в шею.

— Добро пожаловать, Лиор, — сказал голос из динамика. — Это ваше первое испытание. У него есть несколько решений. Вы здесь, чтобы развлекаться.

Я тогда решил, что это чья-то больная шутка. Кричал, звал на помощь, требовал объяснений, обещал, что за мной придут. Голос больше не отвечал. Только на экране появился таймер и короткая надпись:

**“Выход есть всегда”**.

Самый очевидный способ выбраться лежал рядом. Я не хочу вспоминать, как долго смотрел на него, прежде чем понял, что выбора почти не осталось. Боль была настоящей. Страх был настоящим. Потом всё погасло.

Через полчаса я очнулся в белой комнате. Целый. Невредимый. Без цепи, без раны, но с памятью обо всём, что сделал. На столе стоял стакан воды, а рядом лежала табличка:

**“Быстрый путь найден. Результат посредственный.”**

После этого дверь открылась, и меня вывели в общий зал. Там сидели другие. Такие же Смертные, как я. Одни смотрели молча, другие смеялись. На большом экране показывали ту самую комнату, только теперь я видел, что в углу лежал труп неигрового персонажа. В его теле был спрятан ключ.

— Ещё один мясной, — сказал кто-то.

И все засмеялись.

Позже мне объяснили, что это приветственное испытание проходит каждый. Одни проваливают его, и про них больше никто ничего не знает. Другие выбирают быстрый путь. Третьи, самые редкие, находят ключ и выходят почти без потерь. А потом все вместе смотрят, как проходит испытание следующий новичок.

Кейн называл это игрой. Он говорил, что мы должны развлекаться. Что испытания существуют для нашего удовольствия. Что каждый день даёт шанс стать лучше. Никто не объяснял, зачем мы здесь, где наши настоящие тела и можно ли выбраться.

Испытания шли одно за другим. Комнаты, коридоры, ловушки, загадки, выборы, в которых плохой вариант казался единственным. Иногда нас запускали по одному. Иногда группами. Кейн всегда говорил спокойно, почти весело, будто всё происходящее действительно было развлечением.

Сначала я не понимал, как остальные могут смеяться. Как можно смотреть на новичка в той комнате и делать ставки, найдёт он ключ или нет. Как можно радоваться чужой боли только потому, что через полчаса тело восстановится. Мне казалось, что они все сошли с ума.

Через три недели я смеялся вместе с ними.

Не потому, что стало смешно. Просто жестокость перестала казаться чем-то особенным. В игре всё болело, ломалось, исчезало и возвращалось обратно. Любое увечье проходило примерно через полчаса. Тело становилось целым, но память о травмах оставалась.

Не все выдерживали. Некоторые просто молчали и больше не отвечали на вопросы. Некоторые начинали говорить с теми, кого никто не видел. Некоторые слушали стены. Потом с ними происходило самое страшное.

Они менялись. Сначала голос, потом движения, а затем и лицо. А потом человек превращался в страшную агрессивную тварь с несколькими головами, которая уже не помнила, кем была раньше. Рядом с такими нельзя было находиться долго. Если задержишься, в голове начинали звучать чужие мысли, и ты сам мог стать таким же.

Кейн избавлялся от них сам. Появлялись белые двери, чёрные фигуры без лиц, и сломленного уводили. К сожалению, из виртуального пространства они никуда не исчезали.

Они просто бродили в лабиринтах.

Лабиринты начинались за дальними дверями общего зала. Туда не ходили без причины. Старые коридоры, тёмные ответвления, лестницы, которые вели слишком глубоко, и голоса тех, кого давно увели. Иногда они звали нас по именам, а иногда просили открыть дверь, обещая показать выход.

Кейн говорил, что туда идти нельзя.

И именно поэтому все знали, что выход должен быть где-то там.

Mass Effect. Глава 28

Глава 28

Абаэль Вект

Политика всегда была грязным и несправедливым делом. Особенно хорошо это чувствовалось, когда ты являлся лишь бедным гостем, прибывшим в центр галактической цивилизации. Никто из посольской делегации не рассчитывал на бескорыстное гостеприимство, но обдирать нас до нитки начали ещё до того, как наши корабли закончили разгрузку.

Первое предложение после прибытия касалось продажи одного из наших крейсеров общему военному комитету. Через несколько дней похожее предложение пришло от одной из республик азари, а затем от саларианского клана, связанного с флотом. Все говорили о дружбе и общей борьбе с рахни, но называли цену, за которую в Доминионе нельзя было построить даже половину реакторного отсека.

Президиум вокруг нас выглядел так, будто война существовала где-то в другой галактике. Над садами висело искусственное небо, вода текла по идеально чистым каналам, а посольства были расставлены среди зелени без крепостных стен и видимых гарнизонов. Только Хранители спокойно вскрывали панели в полу и стенах, напоминая, что даже азари и саларианцы до конца не понимали станцию, которую называли центром своей цивилизации.

После отказов никто не угрожал нам открыто. Просто стоимость хранения грузов выросла, а к причалам появились новые требования безопасности. Цитадель вежливо напоминала, что гостеприимство заканчивается там, где начинается чужая выгода.

Сама станция была устроена удивительно гармонично. Азари создавали впечатление порядка, саларианцы заполняли кабинеты аналитиками, волусы управляли расчётами, элкоры толковали договоры, кварианцы поддерживали сложную технику, а батарианцы брались за работу, которую никто не хотел связывать со своим именем. Место нашлось почти каждому виду, кроме кроганов, уже двадцать лет умиравших на мирах рахни, но всё ещё считавшихся слишком опасными для настоящей самостоятельности.

Кланы постоянно просили передать им новые планеты. Каждое прошение проходило через комиссии, после чего выяснялось, что награды уже съедены арендой транспортников, стоимостью боеприпасов, лечением, компенсациями за потерянные суда и штрафами за несогласованные действия. Кроганы уничтожали ульи и спасали галактику, но не имели собственных военных кораблей и могли лететь лишь туда, куда их соглашались доставлять флоты Цитадели.

С Доминионом пытались поступить мягче, хотя принцип оставался прежним. Из-за неопределённого статуса государства всей миссии разрешили открыть только дипломатический счёт. С него можно было оплачивать жильё, причалы, транспорт и необходимые для жизни товары, но почти все коммерческие операции оставались закрыты.

Мы могли купить кварианскому инженеру ужин, но не могли приобрести у него промышленную программу. Могли привезти нулевой элемент как дипломатический груз, но не имели права продать даже один контейнер. Для продажи требовались сертификация, торговое представительство и коммерческий счёт.

Формально нам никто ничего не запрещал. Нужно было открыть коммерческий счёт, однако для этого требовалась первая завершённая сделка, а провести сделку без счёта было невозможно. Для регистрации торгового представительства нужен был банк-гарант, но ни один банк не собирался гарантировать обязательства государства без кредитной истории, которую можно было получить только после нескольких операций.

Кроме того, волусам требовались оценка экономики Доминиона, правила собственности, курс валюты, порядок взыскания долгов, структура Великих Домов и объяснение, кто несёт ответственность, если Совет Вечных откажется исполнять решение местного арбитража. Скрывать такие сведения я не собирался, но документы следовало перевести, признать юридически действительными и провести через десятки комиссий. Даже по благоприятной оценке процедуры заняли бы не меньше десяти лет, в течение которых пять тысяч семьсот восемьдесят один айтерри могли тратить деньги, но не имели права их зарабатывать.

И тут представители Совета предложили помощь. Доминион мог передать несколько боевых кораблей как добровольное пожертвование общей борьбе с рахни, а Совет обещал ускорить рассмотрение наших документов. Корабли отдавались без оплаты, а взамен мы получали лишь обещание когда-нибудь разрешить нам продавать сырьё.

Если бы власть Совета была настоящей, выбора не осталось бы. К счастью, Цитадель пока являлась не столицей единой галактики, а дипломатической станцией, где азари и саларианцы координировали войну и торговлю. Настоящая власть оставалась у республик, кланов и правительств видов-участников, каждое из которых могло заключать собственные договоры.

Я мог попытаться продать товар кварианцам или батарианцам, но Совет немедленно нашёл бы причины задержать сертификацию, проверить перевозчика и заморозить расчёты. Требовался партнёр, способный провести нас через саму финансовую систему и достаточно заинтересованный, чтобы выдержать давление основателей. Поэтому мне не оставалось ничего иного, кроме как обратиться к волусам.

Тарек Весс, оперативное управление Союза Саларианцев

За каждым из пяти тысяч семисот восьмидесяти одного айтерри на Цитадели велось наблюдение. Большую часть работы выполняли камеры, транспортные журналы, финансовые терминалы и анализ покупок, поэтому сами гости почти не замечали контроля. Пока они вели себя образцово: дипломаты занимались переговорами, учёные посещали лаборатории, а военные изучали отчёты о рахни.

Даже их приобретения выглядели безобидно. Айтерри покупали омнитулы, лекарства, пищевые синтезаторы, гражданские программы, образцы тканей и оборудование для разных атмосфер. Формально всё это относилось к открытому рынку, хотя в совокупности позволяло быстро оценить уровень повседневных технологий Цитадели.

Абаэль Вект представлял отдельный интерес. Ксенопсихологи считали его одним из самых образованных и культурных разумных, с которыми сталкивалась группа. Он одинаково уверенно разговаривал с матриархами, банкирами и кроганскими командирами, почти не задавая прямых вопросов, ответы на которые действительно хотел получить.

Саларианское правительство уже рассматривало варианты союза с Доминионом. Клановая память не забыла, как республики азари втянулись в войну и постепенно присвоили себе право определять общую политику. Новый вид с сильным флотом, запасами нулевого элемента и опытом борьбы с рахни мог стать полезным противовесом.

Однако доверять новой державе никто не собирался. Среди дипломатов и учёных наверняка находились сотрудники разведки, хотя большинство действовало в допустимых рамках. Лишь одна женщина, обозначенная как Серая, начала собирать сведения о неофициальных причалах, поддельных кодах, контрабандных станциях и способах покинуть Цитадель без регистрации.

Она скрывала лицо под маской, не пользовалась транспортом посольства и работала через батарианских посредников. За два месяца вокруг неё появилась небольшая сеть из портовых служащих, хозяйки бара и нескольких перевозчиков. Преступной группировкой это ещё не являлось, но через год такая сеть могла скрывать людей, деньги и оборудование.

Доказательств принадлежности Серой к Доминиону не хватало для официального обвинения. Пропорции тела совпадали с айтерри, время появления соответствовало прибытию миссии, а биологические следы были близки к имеющимся образцам. Для внутреннего вывода этого хватало, но публичное задержание лишь заставило бы посольство сменить методы.

Тарека беспокоили ошибки женщины. Она была достаточно осторожна, чтобы уходить от камер, но несколько раз пользовалась одним посредником и однажды оставила биологический след в заведении, обслуживаемом саларианской компанией. Каждая ошибка выглядела случайной, однако вместе они словно приглашали разведку продолжать наблюдение.

Было решено вывезти Серую с Цитадели и получить живого специалиста без дипломатического скандала. Через её батарианского контакта передали сообщение о раскрытом посреднике, готовом продать список сотрудников порта, работающих на преступников. Захват поручили пиратам, которые должны были вывезти пленницу на грузовом корабле и передать её саларианской оперативной группе в пустой системе.

После передачи женщину ожидал закрытый допрос, а судно с исполнителями должно было исчезнуть вместе с экипажем. Жестокость операции никого не радовала, но разведка не могла позволить чужой сети укорениться в крупнейших портах. Серая подтвердила встречу подозрительно быстро, однако план уже был утверждён.

Женщина исчезла из камер грузового сектора, после чего батарианский корабль покинул станцию. Спустя несколько часов он изменил курс, появился у нелегальной грузовой станции «Предел Кхарона», а затем взорвался у причала. Взрыв вывел из строя диспетчерскую и заставил сто сорок три корабля немедленно покинуть систему.

Саларианская группа прибыла слишком поздно. Пираты погибли, останков пленницы не нашли, а записи станции оказались повреждены. Серая либо погибла, либо растворилась среди множества грузовых маршрутов, ведущих к разным ретрансляторам.

Только тогда Тарек понял настоящую цель её работы. Женщина не собиралась строить крупную сеть на Цитадели и не пыталась обмануть саларианское наблюдение. Она оставляла ровно столько следов, чтобы разведка сама организовала ей незарегистрированный вылет за пределы станции.

Келара Вейн, Инквизиция Доминиона

Очнулась я уже в грузовом отсеке, прикованная к палубе и с подавляющим обручем на шее. Батарианцы не пытались снять маску и почти не разговаривали, что окончательно подтвердило участие профессиональной разведки. Обычные пираты сначала выяснили бы ценность пленницы, а эти лишь проверяли крепления и каждые десять минут докладывали кому-то о состоянии груза.

Я позволила кораблю уйти достаточно далеко от Цитадели, прежде чем освободилась. Обруч был рассчитан на прямой контакт с кожей, а под маской и воротником оставался небольшой зазор, которого хватило для слабого импульса Дара. Первый охранник потерял сознание, второй не успел поднять тревогу, а остальные поняли происходящее только после блокировки переходов между отсеками.

Сопротивлялись они недолго, однако капитан отказался называть заказчика и маршрут передачи. Допрос занял двенадцать минут и закончился только тогда, когда он перестал надеяться сохранить здоровье. После нескольких попыток солгать капитан сообщил координаты пустой системы и код подтверждения, а имя саларианского куратора я спрашивать не стала, поскольку исполнители его всё равно не знали.

В кормовой части обнаружилось устройство, о котором не знал даже экипаж. Заряд был встроен рядом с топливными контурами и должен был уничтожить судно после передачи пленницы. Я перенастроила таймер и приказала капитану указать ближайшую грузовую станцию, где можно было сменить корабль без проверки личности.

«Предел Кхарона» оказался старым перевалочным узлом, вокруг которого вырос рынок контрабандистов и независимых перевозчиков. Мы вошли в док под действующими кодами грузовика, после чего я покинула корабль в рабочем плаще и другой маске. Экипаж остался заперт внутри, живые свидетели могли описать меня гораздо точнее обломков.

За несколько минут до взрыва я проникла в грузовой контейнер другого транспорта, который готовился уйти к одному из дальних ретрансляторов. Удар уничтожил два причала, вывел из строя диспетчерскую систему и заставил капитанов немедленно покинуть станцию. Среди сотни разбегавшихся кораблей никто не сможет определить куда именно направился незапланированный груз.

Абаэль Вект

Волусы выглядели странно даже на фоне многочисленных видов Цитадели. Невысокие фигуры в герметичных костюмах, тяжёлое дыхание и манера прерывать речь шипением аппаратов создавали почти забавное впечатление. Обманываться им не следовало, потому что слабый народ никогда не построил бы межзвёздное государство и не заставил бы более многочисленные виды пользоваться созданной им валютой.

Волусов ограничивали небольшая численность и отсутствие части технологий, которыми располагали азари и саларианцы. Именно на этом я собирался сыграть, предложив им корабль, который не изменит баланс сил Доминиона, но даст возможность приблизиться к уровню основателей Совета. Взамен они должны были провести нас через банковские процедуры и стать гарантом первого торгового представительства.

Переговоры длились полтора месяца и проходили через цепочку юристов, подставных консультаций и встреч, не отражённых в официальных расписаниях. Скрыть сам факт обсуждения оказалось труднее, чем согласовать цену, поскольку Совет обязательно нашёл бы новую норму безопасности, запрещавшую сделку. Волусы использовали собственные помещения, элкорских арбитров и документы, разделённые на десятки приложений, чтобы никто из посторонних не видел договора целиком.

Мы передавали один крейсер предыдущего поколения, а расчётный дом открывал Доминиону коммерческий счёт, регистрировал представительство и гарантировал первые операции в кредитной сети. Право собственности на корпус переходило полностью, однако производственная документация, программные коды и интеллектуальная собственность оставались у нас. Волусы могли разобрать корабль, изучить его и создать собственные решения, но не получали законного права копировать доминионские конструкции.

Особых секретов на крейсере всё равно не находилось. Его системы не уступали саларианским, но каждая могла быть повторена цивилизацией с достаточной промышленной базой. Доминион с самого начала строил корабли так, чтобы потеря отдельного корпуса в бою или его возможная продажа не раскрывали методов производства, действующих шифров и критических технологий.

Сделка была выгодна обеим сторонам. Волусы получали технический прорыв и возможность заработать на перепродаже, а мы становились участником экономики без десятилетнего ожидания и унизительного пожертвования Совету. Через полтора месяца после начала переговоров договор подписали, и один старый крейсер открыл Доминиону путь, который несколько тысяч тонн нулевого элемента открыть не могли.

Нейлис Т’Саар, служба внешнего наблюдения Республик Азари

Эдар Нолис оказался удобным источником именно потому, что не считал себя предателем. Он служил обычным клерком дипломатической миссии, составлял расписания, переносил документы между отделами и имел доступ к множеству мелких сведений, каждое из которых по отдельности не представляло ценности. Работу он не любил, зато любил рассказывать, насколько важные бумаги проходят через его руки.

Нолис часто посещал азарийские салоны, где охотно хвастался знакомством с членами делегации и своим якобы особым положением при Абаэле Векте. Ему не требовались большие деньги или обещание нового гражданства. Достаточно было дорогого напитка, внимательного собеседника и нескольких комплиментов его проницательности.

Нейлис не испытывала к нему ненависти. Для этого Нолис был слишком мелким, тщеславным и предсказуемым. Иногда он даже вызывал у неё жалость, когда с гордостью приносил очередную бесполезную подробность и ждал похвалы, словно совершил настоящий разведывательный подвиг.

Жалость, однако, не мешала продолжать работу. Нолис добровольно менял доверие своих соотечественников на ощущение собственной значимости, а значит, сам выбрал роль, которую ему предложили. Нейлис лишь следила, чтобы он получал достаточно внимания и не начинал задаваться вопросом, почему красивые азари вдруг заинтересовались жизнью обычного клерка.

Именно через него служба узнала о продаже крейсера волусам. Для республик азари опасность заключалась не в одном корабле, а в созданном прецеденте. Доминион входил в кредитную систему через вид, не имевший места в Совете, а волусы получали технологии, сравнимые с саларианскими.

Нолис не осознавал значения принесённой информации. Его больше радовало, что он видел название корабля, слышал разговоры юристов и мог убедить своих знакомых, будто лично участвовал в подготовке договора. В действительности Абаэль Вект, вероятно, едва запомнил его имя, и именно это Нолис пытался компенсировать своими рассказами.

Было решено уничтожить крейсер после передачи и оставить доказательства того, что айтерри сами заложили устройство, не желая отдавать технологии покупателю. Нолис передал расписание испытаний, перечень подрядчиков и временные коды, которыми пользовались сотрудники миссии. Ему объяснили, что проводится тайная проверка сделки и что его помощь защищает интересы Цитадели.

Он поверил без особых сомнений. Эта версия позволяла ему считать себя не завербованным клерком, а ответственным разумным, который заметил подозрительную деятельность собственного начальства. Возможно, Нолис даже представлял, как после расследования его пригласят на официальную службу и наконец признают его способности.

Волусы обнаружили устройство до запуска двигателей. Их служба безопасности заметила расхождение в технических показателях крейсера, закрыла причал и начала проверять всех, кто имел доступ к внутренним отсекам. Батарианский подрядчик исчез, посредники уничтожили каналы связи, а Нолис из удобного источника превратился в живого свидетеля.

Официально его собирались пригласить на дополнительную беседу. Нолис получил сообщение от знакомой азари с просьбой встретиться в одном из заведений Президиума, куда он ходил достаточно часто, чтобы не заподозрить ловушку. По дороге его должна была остановить местная служба порядка под предлогом проверки документов.

Рядом заранее находились сотрудники внешнего наблюдения, но в официальных записях они проходили как обычные посетители Президиума. У самого Нолиса в сумке лежал незаконный разрядник, купленный несколько недель назад через батарианского торговца. Клерк приобрёл его по собственной инициативе, желая чувствовать себя важнее и опаснее, чем был на самом деле, однако служба знала о покупке и решила воспользоваться этой слабостью.

Когда двое сотрудников порядка назвали его имя, Нолис сначала остановился и попытался улыбнуться. Ему сообщили, что нужно пройти с ними для уточнения обстоятельств одной финансовой операции. После этих слов он понял, что речь может идти о переданной информации, и всё его воображаемое мужество исчезло.

Нолис начал оправдываться, хотя его ещё ни в чём не обвиняли. Затем отступил, столкнулся с прохожей азари и попытался вырваться, когда один из сотрудников взял его за руку. Охрана потребовала успокоиться, но клерк уже не слышал слов и видел перед собой только неминуемый арест.

Он бросился бежать через аллею, опрокинув столик небольшого кафе. Сотрудники порядка несколько раз приказали ему остановиться, а камеры Президиума исправно записывали погоню. Всё выглядело именно так, как должно было выглядеть: испуганный подозреваемый, законные требования охраны и постепенно нарастающая угроза окружающим.

У развилки Нолис полез в сумку. Возможно, он хотел выбросить разрядник или действительно попытался им воспользоваться. Для официального отчёта это не имело значения, потому что сотрудники увидели оружие и открыли огонь.

Нолис упал посреди аллеи, ещё несколько секунд пытаясь понять, почему никто не спешит ему на помощь. Медицинская группа прибыла быстро, однако к тому моменту спасти его уже не удалось. Запись с ближайшей камеры ясно показывала запрещённое оружие в его руке, попытку бегства и действия охраны, полностью соответствовавшие правилам.

Официально произошла трагическая случайность. Клерк дипломатической миссии, подозреваемый в финансовых нарушениях, испугался задержания, оказал сопротивление и создал угрозу для посетителей Президиума. Служба порядка выразила сожаление, администрация обещала внутреннюю проверку, а исполнители получили короткие отпуска до завершения формальных процедур.

Абаэль Вект

Меня вызвали в закрытую палату межвидового торгового арбитража через четыре дня после обнаружения устройства. Волусы требовали подтвердить действительность договора, администрация Президиума рассматривала возможность заморозить наш счёт, а представители азари утверждали, что бомба могла быть частью скрытой системы самоуничтожения. Председателем выбрали элкора, поскольку только его медлительность могла помешать сторонам утопить факты в политических формулировках.

Против Доминиона говорили происхождение части компонентов, доступ предателя к документам и его смерть при задержании. Я не отрицал, что Эдар Нолис служил в миссии и передавал сведения третьей стороне. Вместо оправданий палата получила записи его встреч, платежей, разговоров и перечень информации, которую он выдавал азарийским посредникам на протяжении нескольких недель.

Прямой связи с государственной разведкой в материалах не существовало. Посредники пользовались ложными именами и одноразовыми счетами, а единственный человек, способный дать показания, уже погиб. Я отдельно отметил, что результаты нашего расследования переданы волусскому посольству и что установить истинного организатора диверсии, к сожалению, не удалось.

Главным доказательством стали журналы доступа. После передачи крейсера ни один сотрудник Доминиона не входил на борт без сопровождения, а устройство появилось через семнадцать дней, когда корабль уже принадлежал расчётному дому. В тот период в технических отсеках работали только волусские специалисты, элкорский регистратор и батарианский подрядчик, исчезнувший сразу после раскрытия диверсии.

Палата признала, что доказательств участия Доминиона нет, договор остаётся действительным, а экономический доступ не подлежит заморозке. Отдельное расследование передали администрации Цитадели, где оно наверняка должно было утонуть среди комиссий и взаимных интересов. Волусы получили право завершить регистрацию нашего представительства и вскоре перепродали крейсер саларианскому консорциуму за сумму, многократно превышавшую первоначальную цену.

Доминион за полгода лишился одного устаревшего крейсера, бесполезного предателя и официально потерял сотрудницу, похищенную батарианскими пиратами. Взамен мы получили доступ к кредитной системе, союз с волусским расчётным домом и агента, растворившегося среди миров Цитадели. Открыть банковский счёт оказалось сложнее, чем выиграть сражение, но последствия этой победы обещали быть куда значительнее.

---

Аэлларин

Огромная волна рахни, с которой мы столкнулись во время возвращения дипломатической миссии Цитадели, по-настоящему напугала нас всех. Я много раз убеждал себя, что, напади эта армада только на Доминион, мы всё равно сумели бы её остановить. Наши флоты были достаточно сильны, оборонительные планы учитывали подобные сценарии, а верфи могли восполнить часть потерь.

Но цена такой победы выросла бы многократно. Без азарийских кораблей противник смог бы сосредоточить весь огонь на наших боевых группах, а уничтожение двух мониторов оказалось бы только началом. Мы победили бы, но после этого одна новая волна рахни могла отбросить Доминион на несколько десятилетий назад.

Иногда я спрашивал себя, не стоило ли полностью отделить нашу ретрансляторную сеть от остальной галактики. Уничтожить несколько переходов, перекрыть оставшиеся маршруты и спрятаться внутри собственных скоплений. Даже при самом неблагоприятном развитии событий Война рахни обошла бы нас стороной.

Мы могли спокойно заселить двести пятьдесят доступных миров, укрепить каждую систему и продолжить размеренное развитие. Пусть остальная галактика сначала горела бы в войне с рахни, затем столкнулась с агрессией кроганов, а спустя столетия получила восстание гетов. Доминион тем временем довёл бы самостоятельные межзвёздные перелёты до совершенства и вернулся на галактическую арену уже тогда, когда больше не нуждался бы в ретрансляторах.

В другой ситуации я именно так и поступил бы. Тысяча лет спокойного развития способна превратить сильное государство в настоящую сверхдержаву. Но у меня оставалось лишь около двух тысяч лет до прихода Жнецов, и отдавать половину этого времени ради безопасности я не собирался.

Доминиону были необходимы технологии других видов. Нужны были галактические рынки, производственные стандарты, лекарства, программы, материалы и опыт цивилизаций, которые вышли к звёздам задолго до нас. Изоляция защищала бы настоящее, но одновременно крала у нас будущее.

За возможность развиваться быстрее приходилось платить. Тысячи экипажей должны были удерживать границы, десятки верфей — постоянно восполнять потери, а колонии — отправлять всё новые партии ресурсов на фронт. Никто не обещал, что путь к спасению цивилизации окажется безопасным.

Впрочем, на случай настоящей катастрофы основные ретрансляторы уже были подготовлены к уничтожению. Вокруг них разместили заряды, автономные станции наблюдения и корабли, экипажи которых знали: если оборона рухнет, они должны будут отрезать внутренние территории Доминиона от остальной сети. Это был последний выход, а не часть обычной стратегии, но лучше иметь возможность закрыть дверь, чем однажды обнаружить, что её вообще не существует.

Пока Абаэль Вект и остальные дипломаты выполняли свою работу на Цитадели, Доминион не собирался расслабляться. Нам предстояло зубами вырывать каждое преимущество, которое могла предоставить галактика. Чем больше звёздных скоплений мы захватим и освоим к окончанию войны, тем быстрее сможем развиваться после неё.

По текущим расчётам, нам требовалось ещё не меньше тридцати лет, чтобы окончательно зачистить подконтрольные планеты, восстановить оборону и подготовиться к наступлению. Только после этого можно было всерьёз говорить о захвате следующего кластера. До тех пор главным оружием Доминиона оставался не флот, а способность превращать освобождённые системы в собственную территорию.

Очистить планету от рахни было недостаточно. Пустой мир не производил корабли, не содержал гарнизоны и не помогал удерживать границу. Настоящая победа начиналась только после того, как на его поверхности появлялись города, орбитальные станции, энергетические сети и постоянное население.

Колонизация шла сразу на десятках миров. Сначала на поверхность опускались инженерные комплексы, мобильные реакторы и автоматические строительные линии. Вокруг первых посадочных площадок вырастали временные поселения, которые уже через несколько лет превращались в настоящие города.

Первые здания собирались из готовых секций, доставленных с развитых миров. Позднее начинали работать местные заводы, перерабатывающие камень, металлы и остатки рахнийских сооружений. Через десять лет колония уже могла обеспечивать себя основными материалами, а ещё через несколько лет начинала возвращать Доминиону больше ресурсов, чем получала.

Далеко не все миры становились обычными колониями. Каждую планету оценивали по её положению, климату, запасам полезных ископаемых и сохранившейся инфраструктуре рахни. Одни превращались в промышленные центры, другие — в сельскохозяйственные миры, третьи — в военные крепости и базы снабжения.

Особенно ценными считались планеты, на которых рахни успели создать широкую сеть подземных тоннелей, но не успели отравить атмосферу токсинами. После зачистки специалисты картографировали каждый доступный уровень, опасные участки обрушали, а остальные укрепляли и приспосабливали под нужды Доминиона. То, что раньше служило улью, постепенно становилось частью нашей обороны.

Глубоко под землёй размещали склады боеприпасов, топлива и запасных частей. Там же строились защищённые командные центры, лаборатории, госпитали и убежища для населения. Даже потеря орбиты не должна была означать немедленное падение планеты.

Некоторые комплексы уходили на несколько километров в глубину и могли выдержать длительную осаду. На поверхности оставались города, космопорты и промышленные районы, но основная военная инфраструктура скрывалась в недрах. Рахни сами показали нам, насколько трудно уничтожить противника, который умеет использовать всю толщу планетарной коры.

Разумеется, превращать каждый мир в Хивенкор было невозможно. Для этого не хватило бы ни эфира, ни оборудования, ни специалистов. Но даже небольшая сеть подземных складов позволяла фронтовой системе продолжать снабжение после уничтожения орбитальных станций.

Вокруг стратегических миров создавались укреплённые узлы. В систему входили ремонтные доки, склады, сенсорные станции, мобильные платформы и местная оборонительная группа. Каждый такой узел должен был поддерживать соседние системы и хотя бы несколько месяцев держаться без помощи метрополии.

После последней волны рахни прежняя схема обороны больше никого не устраивала. Раньше основные силы концентрировались возле ретрансляторов и наиболее вероятных направлений удара. Теперь мы создавали несколько последовательных рубежей, чтобы прорыв одной линии не открывал врагу дорогу в глубину Доминиона.

На очищенных мирах формировались резервные части, ремонтные подразделения и экипажи вспомогательных кораблей. Они не могли заменить метропольный флот, но освобождали боевые группы от охраны конвоев, станций и второстепенных маршрутов. Каждый новый мир постепенно уменьшал нагрузку на старые системы.

Главным ограничением оказались не территории и даже не сырьё. Нам не хватало населения, способного освоить полученное пространство. Планету можно было захватить за несколько месяцев, но для строительства городов, заводов и администраций требовались миллионы граждан и десятки лет.

Установки эктогенеза работали почти без перерыва. Великие и малые Дома получали квоты на новые колонии, если могли доказать, что обеспечат будущим гражданам жильё, образование и работу. Государство предоставляло транспорт, первоначальное оборудование и защиту, а Дома брали на себя основную часть гражданского строительства.

Подобная система позволяла развиваться быстрее, но усиливала зависимость отдельных миров от основавших их Домов. Через несколько поколений жители колонии могли считать себя прежде всего подданными своей организации, а уже потом гражданами Доминиона. Совет видел эту угрозу, однако пока она оставалась приемлемой ценой за скорость расширения.

Стратегические объекты всё равно сохранялись под контролем метрополии. Ретрансляторы, главные орбитальные верфи, военные станции, эфирные склады и системы дальней связи не передавались Домам. Они могли строить города и заводы, но не получали права закрывать государственному флоту доступ к системе.

Особое внимание уделялось независимым сверхсветовым кораблям. Пока их производство оставалось дорогим, а скорость уступала ретрансляторам, но даже несколько таких судов в каждом кластере могли сохранить связь после уничтожения основных переходов. Если однажды сеть придётся разделить, части Доминиона не должны были оказаться полностью отрезанными друг от друга.

За тридцать лет предстояло создать не просто новые колонии. Мы строили территорию, способную пережить потерю ретранслятора, уничтожение орбитальной инфраструктуры и длительную осаду. Каждый очищенный мир должен был стать частью общей системы, а не очередной точкой на красивой карте.

Лишь после завершения этой работы можно было переходить в наступление. Новый кластер означал десятки заражённых планет, растянутые линии снабжения и ещё один фронт, который придётся удерживать столетиями. Захватывать пространство быстрее, чем мы могли его переварить, было опаснее любого отступления.

Поэтому флот пока оставался на оборонительных рубежах, инженерные корпуса уходили вглубь очищенных миров, а миллионы колонистов ежегодно прибывали в города, которых ещё год назад не существовало. Война продолжалась, но за спинами кораблей постепенно возникала новая цивилизация.

Война с рахни должна была сделать нас сильнее.

Иначе все понесённые потери не имели никакого смысла.

Mass Effect. Глава 29.

Mass Effect. Глава 29.

Аэлларин

Вот уже месяц все новостные источники Доминиона говорили лишь об одной теме — неопознанном объекте, приближавшемся к Аэтрису на огромной скорости. Сначала особый ажиотаж возник в Совете Вечных и среди военного командования. Когда же предварительные расчёты подтвердились, новость перестала быть государственной тайной и распространилась по всему Доминиону.

К Аэтрису приближался гигантский астероид диаметром около ста пятидесяти километров. Он двигался со скоростью почти триста километров в секунду и, если его траектория не изменится, должен был столкнуться с нашей родной планетой через двадцать два года. Средства массовой информации быстро дали ему подходящее имя — «Исчадие».

Странным был не только размер объекта, но и его скорость. По статистике астрофизиков, медианная скорость межзвёздных тел относительно системы Аэтры составляла около сорока двух километров в секунду. «Исчадие» двигалось более чем в семь раз быстрее и при этом летело почти точно в сторону Аэтриса.

Первой версией стало инопланетное нападение. Слишком уж невероятно выглядело сочетание размеров, скорости и направления движения. Несколько недель учёные искали признаки работы двигателей, эфирного поля, искусственной коррекции курса или спрятанных внутри астероида механизмов, но ничего не обнаружили.

«Исчадие» оказалось обычным космическим телом. По крайней мере, обычным настолько, насколько обычным можно было назвать камень, способный уничтожить родину целого вида.

Энергии столкновения хватило бы, чтобы превратить поверхность Аэтриса в единый расплавленный океан. В первые мгновения кора в районе удара исчезла бы, а выброшенное вещество покинуло атмосферу и разлетелось по всей планете. Значительная его часть вернулась бы обратно в виде раскалённого дождя, нагревая поверхность даже на противоположной стороне мира.

Ударная волна несколько раз обогнула бы планету. Горные цепи разрушились бы, города исчезли, а большая часть океанов почти мгновенно превратилась бы в перегретый пар. Атмосфера наполнилась бы пылью, расплавленными частицами и ядовитыми испарениями из глубин коры.

После первого удара началась бы следующая стадия катастрофы. Испарившаяся вода и выброшенные в атмосферу вещества создали бы чудовищный парниковый эффект, а падающие обломки продолжали бы нагревать поверхность. Даже области, не уничтоженные непосредственно, стали бы непригодными для жизни за считаные часы.

Через несколько дней Аэтрис уже невозможно было бы узнать. Океаны исчезли бы, материки скрылись под слоями расплавленной породы, а города и леса стали частью общей раскалённой массы. Священная для нашего народа планета превратилась бы в мёртвый камень, медленно остывающий в безжизненном космосе.

Возможно, отдельные простейшие организмы уцелели бы глубоко в коре. Некоторые бактерии способны переживать такие условия, в которые не поверил бы ни один инженер. Но для айтерри, арунов, ящеров и всей созданной нами цивилизации разницы уже не существовало бы.

Первые десятки миллиардов погибли бы непосредственно от удара, перегрева и разрушения атмосферы. Те, кто находился в глубоких подземных городах и военных убежищах, продержались бы немного дольше. Однако без поверхности, энергетических сетей, поставок продовольствия и систем охлаждения даже самые защищённые комплексы постепенно превратились бы в могилы.

Орбитальные станции тоже не стали бы спасением. Часть была бы уничтожена выбросами вещества, часть — обломками, а оставшиеся оказались бы отрезаны от основных запасов и производственных центров. Даже если некоторые корабли успели бы покинуть систему, они увезли бы лишь малую часть населения.

Какими бы огромными ни были наши флоты, эвакуировать десятки миллиардов жителей Аэтриса мы не смогли бы. Для этого потребовались бы миллионы транспортников, нескончаемые запасы топлива, заранее подготовленные города на других планетах и десятилетия непрерывной перевозки. Большая часть жителей просто не успела бы покинуть родной мир.

К счастью, наши технологии позволяли не бояться даже в десять раз более крупного объекта. Нам не требовалось полностью останавливать астероид или мгновенно компенсировать чудовищную инерцию такого массивного тела. Достаточно было очень медленно изменить направление его движения.

Несколько специальных кораблей должны были закрепиться рядом с «Исчадием» и в течение месяцев наращивать боковой импульс. Даже незначительное отклонение, созданное за двадцать один год до предполагаемого столкновения, со временем увело бы объект на миллионы километров от Аэтриса.

Поэтому сам астероид нас почти не пугал. Гораздо сильнее беспокоило то, как долго он мог оставаться незамеченным, будь наша система наблюдения хотя бы немного слабее. Если бы «Исчадие» обнаружили за несколько месяцев до столкновения, даже Доминиону пришлось бы приложить огромные усилия, чтобы спасти планету.

Такое раннее обнаружение стало возможным благодаря оборонной системе метрополии, которая продолжала укрепляться каждый год. Аэтрис и сейчас, как много тысяч лет назад, оставался важнейшим миром нашего вида. Мы создали сотни колоний, подчинили новые системы и построили Хивенкор, но именно здесь находился настоящий центр Доминиона.

Потеряй мы Аэтрис — и с вероятностью не менее девяноста пяти процентов айтерри со временем исчезли бы как единый вид. Отдельные колонии и группы продолжали бы существовать, возможно, ещё несколько тысяч лет. Но без метрополии, Совета Вечных, старых университетов, главных архивов и крупнейших промышленных цепочек они постепенно растворились бы среди других народов или погибли в новых войнах.

Разумеется, это предположение не учитывало Жнецов. Если они уничтожат всю развитую жизнь галактики, то разница между пятью тысячами лет и одним столетием станет исключительно академической.

Год за годом усилиями всего нашего государства система Аэтры продолжала превращаться в крепость. Основная часть военного бюджета уходила на войну с рахни, строительство кораблей и зачистку заражённых миров. Однако даже в самые тяжёлые годы Совет не прекращал финансировать оборону метрополии.

Эта оборона не строилась вокруг одного огромного корабля, каким бы впечатляющим он ни был. Сейчас в системе находился лишь один монитор типа «Бог Войны», трёхкилометровый корабль, служивший штабом всех военных сил Аэтры и символом мощи Доминиона. Его вооружения хватило бы для уничтожения полноценного вражеского флота, но выпускать такое судно в бой без положенного сопровождения было бы безумием.

Ни один корабль не выигрывает войну в одиночку. Даже самый мощный монитор нуждался в разведчиках, перехватчиках, крейсерах сопровождения, ремонтных судах и транспортниках. Тактическая победа достигалась не размерами одного корпуса, а совместными действиями множества кораблей разного назначения.

Империи Палпатина, например, стоило построить не одну Звезду Смерти, а затем ещё несколько её вариантов. Десять тысяч звёздных разрушителей, каждый из которых нёс бы по сотне циклонных торпед, принесли бы ей гораздо больше пользы. Но способность вкладывать ресурсы в гигантские уязвимые символы, видимо, являлась обязательной чертой всех галактических империй.

Наша система раннего обнаружения по общей стоимости уже превосходила «Бога Войны». В межпланетном пространстве, на дальних орбитах и в облаке малых тел работали более десяти тысяч наблюдательных станций. Многие из них представляли собой простые автоматические платформы, но вместе они создавали непрерывную сеть сенсоров.

Одни станции отслеживали гравитационные возмущения, другие искали эфирные поля, третьи наблюдали за обычным электромагнитным излучением. Информация поступала в несколько независимых центров, чтобы уничтожение одного узла не ослепило всю систему. Именно одна из дальних станций и обнаружила «Исчадие», когда оно оставалось почти незаметной точкой среди звёзд.

Систему охранял немалый флот, в состав которого входили корабли, не встречавшиеся больше нигде в галактике. Метрополия всегда служила местом испытания новейших технологий, поскольку только здесь имелись необходимые мощности, специалисты и системы безопасности. Среди таких кораблей находился прототип, вооружённый настоящей магнитогидродинамической пушкой.

Внутри её камеры удерживалась расплавленная смесь железа, урана и вольфрама. Эфирное поле не позволяло веществу соприкасаться со стенками установки, а система магнитных контуров формировала из расплава плотный вытянутый снаряд. Затем он поступал в огромный тороидальный ускоритель и с каждым оборотом получал всё больше энергии.

После разгона снаряд выбрасывался из установки на значительной доле скорости света. Цель поражалась не только чудовищной кинетической энергией, но и нагревом, возникавшим при столкновении. Даже если броня выдерживала первый импульс, расплав и выброшенное вещество продолжали разрушать внутренние отсеки.

Основная сложность заключалась не в самой идее. Теоретические разработки подобных орудий существовали уже много лет. Проблемой оставался тороидальный ускоритель: чем быстрее двигался снаряд, тем больше энергии требовалось, чтобы удерживать его на замкнутой траектории.

Решением стал принцип, открытый при создании независимого сверхсветового двигателя. Наши учёные научились объединять электромагнитные и гравитационные поля с локальным искривлением пространства. Для самого снаряда путь внутри ускорителя выглядел почти прямой линией, хотя со стороны он продолжал двигаться внутри тороидальной камеры.

Бесконечно передавать энергию расплаву всё равно было невозможно. Поля постепенно теряли устойчивость, а малейшая ошибка грозила уничтожить не только орудие, но и корабль-носитель. Однако даже нынешние результаты делали технологию чрезвычайно перспективной, и на верфях уже строились новые испытательные корабли с более мощными энергетическими установками.

Возможно, именно благодаря этой технологии мы наконец поняли необычную форму азарийских кораблей. Их корпуса могли скрывать схожие ускорительные контуры, только вместо расплавленного вещества азари, вероятно, использовали обычные вольфрамовые снаряды.

Разработка подобных технологий требовала огромного количества предприятий, лабораторий и квалифицированных специалистов. Центром орбитальной промышленности по-прежнему оставалась «Колыбель» — первая станция айтерри, построенная ещё в эпоху, когда мой сын Асмунд Великий был жив и правил планетой. За прошедшие столетия она разрослась до размеров многоуровневого города с постоянным населением около миллиона граждан.

Станцию перенесли на геостационарную орбиту Аэтриса и связали с фиксированной точкой на поверхности огромным орбитальным лифтом. Его назвали Столпом Восхождения. Возвышенно, как почти всё у айтерри, но хотя бы на этот раз в названии не упоминалась Аэтра.

Со временем я начал сравнивать способность айтерри давать названия с навыками Бэтмена в том же деле. Пламя Аэтры, Глаза Аэтры, Рассвет, Восход, Затмение — буквально всё было связано с нашим светилом или религиозными образами. Оставалось лишь дождаться Аэтромобиля, Аэтросамолёта и боевого Аэтроранга...

Помимо «Колыбели», обитаемые станции находились на орбитах почти всех планет системы. Исключением оставалась Пирра, расположенная слишком близко к звезде и подвергавшаяся экстремальному нагреву и излучению. Возле неё работали только автоматические комплексы и исследовательские аппараты, рассчитанные на короткие периоды службы.

Гигантский эфиродобывающий завод уже несколько столетий расширялся в астероидном поясе. Его основой служила Сердцевина — огромный астероид, порода которого содержала колоссальные запасы нулевого элемента. Именно отсюда Доминион получал почти половину всего переработанного эфира.

В том же поясе находились десятки меньших добывающих комплексов, принадлежавших частным компаниям. Их создали Великие Дома, которым разрешалось заниматься исключительно добычей и первичной переработкой сырья. Все объёмы учитывались государственными службами, а попытка скрыть хотя бы несколько тонн эфира считалась преступлением против безопасности Доминиона.

На орбите Мороса находилась специальная научная станция, где располагался Институт перспективной вирусологии. Официально он изучал вирусы, бактерии, паразитов и другие организмы, найденные во всех уголках государства. Подобные исследования были слишком опасны для проведения на Аэтрисе, поэтому даже легальные лаборатории вынесли за пределы родной планеты.

Неофициальные разработки велись гораздо дальше. На расстоянии примерно одного светового месяца от Аэтры находилось несколько секретных станций, не отмеченных ни на одной гражданской карте. В случае аварии их можно было уничтожить, не опасаясь заражения населённых миров.

Десятки других институтов, верфей, станций и конструкторских бюро требовали сотни тысяч специалистов во всех областях науки. Их подготовкой занимались тысячи университетов, в которые ежегодно пытались поступить миллионы Смертных и Благословленных.

Среди всех учебных заведений особенно выделялись три. Высший университет Валинора находился в столице и готовил специалистов почти во всех областях науки и управления. Техническая академия Вэль-Тарина располагалась в крупнейшем научном городе планеты и оставалась центром фундаментальной физики, энергетики и материаловедения.

Третьим был Университет военного кораблестроения. Он находился прямо на орбитальной станции рядом с Институтом перспективного кораблестроения, поэтому студенты могли участвовать в реальных проектах ещё до завершения обучения. Значительная часть новейших кораблей начиналась именно с идей, высказанных в его лабораториях и учебных аудиториях.

Выпускники этих трёх учреждений продвинули науку айтерри почти настолько же далеко, насколько специалисты всех остальных университетов вместе взятых. Это не означало, что прочие учебные заведения были бесполезны. Просто крупные открытия редко распределялись по цивилизации равномерно.

Вся эта колоссальная инфраструктура — станции, флоты, университеты, шахты, лаборатории и города — существовала не только ради защиты одного мира. Она должна была дать Доминиону возможность развиваться быстрее любого потенциального противника. Каждый новый корабль, каждый учёный и каждая тонна эфира приближали нас к единственной цели.

Доминион должен был занять положенное ему место в галактике.

Пока учёные развивали новые технологии, политики, и в первую очередь Совет Вечных, искали способ сделать так, чтобы к окончанию войны с рахни Доминион приблизился к главным государствам Пространства Цитадели — Республикам Азари и Саларианскому Союзу. Задача была почти невыполнимой. Даже если война продолжится ещё двести лет, одного технологического равенства будет недостаточно.

В отдельных областях мы уже не уступали саларианцам, а кое-где превосходили их. Однако за азари и саларианцами стояли ресурсы тысяч освоенных миров и рынок, связывающий десятки государств. Огромные объёмы торговли ускоряли развитие промышленности, позволяли содержать множество независимых научных школ и превращали даже узкую технологию в товар, который быстро находил применение по всей галактике.

У Доминиона ничего подобного пока не было. Мы обладали сильным флотом, быстро растущим населением и десятками колоний, но всё ещё оставались державой, зажатой между родной системой и восемью кластерами, которые предстояло отвоевать у рахни. От ближайших относительно безопасных систем Цитадели нас отделяла широкая полоса заражённого пространства.

Над тем, чтобы азари и саларианцы потеряли как можно больше сил в войне, уже работал Абаэль Вект. Его задача заключалась не в поражении Пространства Цитадели, потому что победа рахни не была выгодна никому. Он должен был растянуть войну, не позволить основателям Совета выйти из неё слишком сильными и одновременно обеспечить Доминиону доступ к их рынкам и технологиям.

С территории Доминиона сделать больше пока было невозможно. Мы не могли ударить по экономикам азари и саларианцев, не могли вмешаться в политику их республик и кланов и не имели достаточного количества кораблей, чтобы влиять на всю галактическую войну. Оставалось экстенсивно наращивать собственную силу, превращая население, территории и ресурсы в будущую промышленность.

Именно ради этого Совет Вечных утвердил новый колонизационный проект. Он не должен был принести выгоду в ближайшие десятилетия и, скорее всего, не окупится даже за время моей текущей жизни. Зато через пятьсот лет Доминион мог получить дополнительную державу, выросшую за пределами ретрансляторной сети и недоступную для прямого контроля Цитадели.

Благодаря союзникам мы располагали достаточно подробной картой исследованной части галактики. Большую её часть составляли данные саларианских разведчиков, азарийских экспедиций и торговых маршрутов младших видов. На этой карте Доминион находился северо-западнее будущего Аттического Траверса, если ориентироваться относительно центра Млечного Пути.

Ниже и восточнее наших территорий находились пространства рахни, а за ними начинались маршруты Цитадели. Но о том, что располагалось дальше от центра галактики, выше наших владений на условной карте, не было известно почти ничего. Неоткрытые ретрансляторы вели туда, куда Совет теперь запрещал отправлять исследовательские группы.

Соглашение о запрете активации неизвестных ретрансляторов уже было подписано. Из знания канона я понимал, что после завершения войны этот запрет не отменят, а, напротив, превратят в один из основных принципов безопасности Цитадели. Любой вид, связанный с её экономикой, будет вынужден подчиняться этому правилу или хотя бы делать вид, что подчиняется.

Однако соглашение касалось именно ретрансляторов. Оно ничего не говорило о самостоятельных межзвёздных путешествиях в системы, которые вообще не были связаны с известной сетью.

Первая экспедиционная группа состояла из десяти новейших сверхсветовых кораблей. Их строили в полной секретности, распределив заказы между несколькими верфями так, чтобы ни один Великий Дом не видел проект целиком. Официально суда проходили как прототипы дальних транспортников и научных кораблей, предназначенных для исследования пространства между Аэтрой и ближайшим ретранслятором.

Настоящая задача была иной. Группа должна была удалиться от Доминиона как минимум на два неизвестных звёздных скопления, найти пригодную планету и основать там самостоятельное государство. Связь с метрополией сохранялась, но само существование колонии не должно было отражаться ни в открытых реестрах, ни на картах, доступных дипломатам Цитадели.

За пятьсот лет новая держава должна была освоить большую часть одного кластера, создать собственную промышленность и начать строительство независимого флота. В случае войны с Цитаделью, кроганами или Жнецами она могла стать резервным центром цивилизации. Даже уничтожение метрополии не означало бы полного исчезновения айтерри.

Риск отделения нового государства был очевиден. Через пятьсот лет его жители уже не будут воспринимать Аэтрис как родной мир, а Доминион — как государство, частью которого они когда-то являлись. Для них метрополия превратится в далёкую легенду, присылающую приказы из другой части галактики.

Но мы и не собирались оставлять колонию полностью изолированной. Доминион должен был получать отчёты, направлять эмиссаров, контролировать развитие ключевых технологий и заранее внедрить в местную систему собственные структуры безопасности. Даже если формально новое государство станет самостоятельным, мы будем знать о нём больше, чем его собственные граждане.

Во главе колонии должен был стоять Вечный. Он помнил бы жизнь в Доминионе, понимал причины создания нового государства и обладал достаточным временем, чтобы провести его через первые века развития. После появления других Вечных власть могла быть разделена между ними, но основная линия подчинения метрополии должна была сохраниться.

Разумеется, даже бессмертие не гарантировало верность. Вечный мог решить, что созданная им держава больше не нуждается в Доминионе, или начать считать себя её истинным богом. Однако Совет прекрасно умел работать с теми, кто забывал пределы собственной власти, а колониальные правители должны были знать, что наказание может прийти и через несколько столетий.

Путь экспедиции рассчитывался почти на десятилетие. За это время десять кораблей должны были преодолеть около трёхсот световых лет, обследовать несколько систем и найти мир категории А. Затем предстояло развернуть реакторы, производственные комплексы, эктогенезные установки и начать выращивание первого поколения колонистов.

Большую часть населения не перевозили с Аэтриса. Корабли не могли вместить миллионы граждан вместе с промышленным оборудованием и запасами. Вместо этого они несли генетические банки, десятки тысяч эмбрионов, автоматизированные воспитательные центры и небольшую группу взрослых специалистов, которым предстояло стать учителями нового общества.

Первое поколение детей должно было вырасти уже на новой планете. Их воспитывали бы в любви к Доминиону и гордости за выполняемую миссию, но при этом готовили к жизни в государстве, которое десятилетиями не сможет рассчитывать на регулярную помощь. Они должны были стать инженерами, врачами, строителями, пилотами и военными раньше, чем просто гражданами.

Особенно важным был выбор планеты. В Доминионе уже несколько столетий действовала единая система классификации миров, позволявшая кратко описать их пригодность для колонизации и стратегическую ценность. Первая буква обозначала общую категорию планеты.

К категории А относились миры, на которых айтерри могли жить почти без дополнительной защиты. Они имели подходящую атмосферу, приемлемую температуру, жидкую воду и биосферу, не представлявшую постоянной угрозы. Даже такие планеты требовали карантина и адаптации, но полноценный город на них можно было строить непосредственно на поверхности.

Категория В включала пригодные миры с серьёзными региональными проблемами. На одной планете большая часть поверхности могла быть покрыта льдом, на другой преобладала жара, повышенная гравитация или нестабильная погода. Жизнь оставалась возможной, однако города приходилось размещать в отдельных климатических зонах или защищать дополнительной инфраструктурой.

Миры категории С можно было колонизировать только при наличии герметичных городов, сложных систем жизнеобеспечения и постоянного импорта отдельных ресурсов. К этой группе относились планеты с непригодной атмосферой, недостатком воды, слабым магнитным полем или слишком высокой радиацией. На них строили шахтёрские, научные и военные поселения, но редко создавали крупные гражданские центры.

Категория D обозначала миры, освоение которых было технически возможно, но экономически почти бессмысленно. Постоянное население там могло существовать только внутри подземных комплексов или полностью изолированных станций. Такие планеты колонизировали ради уникальных ресурсов, стратегического положения или необходимости создать базу в системе.

Последняя категория F включала объекты, на которых нельзя было создать устойчивую колонию даже при использовании современных технологий. Сверхвысокое давление, океаны расплавленных веществ, разрушительная радиация или постоянная геологическая нестабильность делали строительство слишком опасным. На таких мирах работали только автоматические станции, рассчитанные на ограниченный срок службы.

Стандартный кластер обычно содержал от двадцати до тридцати планет, доступных через внутреннюю сеть ретрансляторов. В удачном случае пять из них относились к категории А, около десяти — к категории В, а остальные распределялись между С, D и F. Однако встречались и бедные кластеры, где единственный пригодный мир становился центром всей местной цивилизации.

Полный код планеты содержал несколько дополнительных обозначений. После основной категории указывалось наличие ретранслятора: ноль означал его отсутствие, R — обычный ретранслятор, а RS — крупный узел, связанный с переходами между кластерами. Следующая цифра отражала реальную пригодность биосферы, а последняя — содержание нулевого элемента в недрах.

Чем меньше было числовое значение, тем лучше считалась характеристика. Аэтрис имел классификацию А-0-2-3. Он был прекрасным миром без собственного ретранслятора, обладал достаточно безопасной биосферой, хотя распространённая мегафауна немного снижала оценку, и имел хорошие запасы эфира.

Родной мир ящеров, Эйрена в системе Эос, имел код А-RS-5-9. Планета была пригодна для жизни и располагалась возле кластерного ретранслятора, но местная биосфера требовала серьёзной осторожности, а собственные запасы нулевого элемента оставались крайне бедными. Именно поэтому её развитие долгое время зависело от поставок Доминиона.

Интересная закономерность заключалась в том, что рядом с крупными кластерными ретрансляторами примерно в девяноста пяти процентах случаев находился мир категории А или В. Слишком частое совпадение трудно было объяснить случайностью. Либо создатели сети размещали ретрансляторы возле пригодных систем, либо сами изменяли планеты перед строительством узлов.

Помимо миров, связанных ретрансляторами, в каждом скоплении существовали и другие пригодные системы. Иногда там находились планеты категорий А и В, которые никогда не посещали разумные виды, потому что обычные корабли не могли добраться до них за приемлемое время. Именно такие миры особенно интересовали новый колонизационный проект.

Их освоение оставалось чудовищно дорогим. Корабль, способный самостоятельно преодолевать межзвёздное пространство, стоил примерно в десять раз дороже ретрансляторного судна тех же размеров. Если учитывать низкую скорость, продолжительность рейса и количество перевозок, то доставка грузов дорожала в двадцать пять или тридцать раз.

Даже открытие новых принципов сверхсветового движения не решило проблему полностью. Независимые корабли стали быстрее и надёжнее, но всё ещё уступали древней сети, способной за мгновения перебрасывать флоты между системами. Поэтому почти везде Доминион предпочитал осваивать миры возле ретрансляторов, где каждый транспорт мог совершить десятки рейсов за время одного самостоятельного путешествия.

Исключением оставался родной кластер. Аэтрис находился примерно в четырёх световых годах от ближайшего ретранслятора, поэтому независимый грузовой флот был для метрополии жизненной необходимостью. Без него родная система оказалась бы отрезана от остального Доминиона, а доставка ресурсов, населения и военной техники зависела бы от слишком малого количества дорогих судов.

Именно поэтому верфи Аэтры почти никогда не простаивали. Они строили не только боевые корабли, но и тяжёлые грузовые суда, способные перевозить реакторы, производственные линии, части станций и миллионы тонн сырья. Для дальней колонизации такие корабли были важнее крейсеров, потому что без грузового флота даже захваченная планета оставалась пустой точкой на карте.

Только родной кластер обладал достаточной промышленной мощью, чтобы обращать внимание на пригодные миры вне ретрансляторной сети. Для других территорий подобный проект означал бы истощение экономики ради одной колонии. Метрополия же могла позволить себе строить независимые транспортники не только ради прибыли, но и ради стратегической безопасности.

Тайная экспедиция стала первым настоящим применением этой возможности. Десять кораблей несли всё необходимое для создания государства там, где ещё не существовало ни дорог, ни станций, ни даже названий для звёзд. Если проект окажется успешным, через пятьсот лет Доминион получит целый кластер, о котором Пространство Цитадели не будет знать ничего.

Если же экспедиция погибнет, галактика также об этом не узнает.

Для десяти кораблей и нескольких тысяч специалистов это была чудовищная ставка. Для государства, готовившегося к приходу Жнецов, — всего лишь ещё одна попытка купить будущее.

Mass Effect. Глава 30.

Тифрон

Для меня просто не существовало другого пути. У кроганов сейчас оставалось лишь два законных варианта: жить на Тучанке или ещё нескольких принадлежащих нам планетах, довольствуясь самыми низкими должностями, либо отправиться на войну с рахни. Там всё было предельно просто: ты либо полностью очищал порученный тебе мир, либо уже никогда его не покидал.

К захваченным рахни планетам кроганы только прибывали. Корабли принадлежали не нам, маршруты прокладывали мягкотелые, и они же решали, когда отдельный отряд выполнил свою задачу. Можно было уничтожить все ульи на континенте, пережить десятки сражений и всё равно месяцами ждать транспорт, потому что где-то в штабе посчитали другой фронт более важным.

Даже если корабль наконец прилетал, далеко не всегда он забирал всех. Раненых, провинившихся и тех, чей контракт внезапно оказался составлен немного иначе, могли оставить на месте. У крогана было достаточно силы, чтобы взять город, но недостаточно власти, чтобы потребовать место на транспортнике.

Я выбрал самостоятельно ковать свою судьбу. В конце концов, что могли сделать крогану в космосе мягкотелые?

Как оказалось, очень многое.

На поверхности планеты я мог разорвать саларианца голыми руками, проломить батарианцу грудную клетку и продолжить сражаться после ранения, которое убило бы почти любое другое существо. Но в открытом космосе всё это не имело никакого значения. Когда военный крейсер приказывал остановиться для досмотра, у тебя оставалось лишь два варианта: подчиниться или через несколько секунд превратиться в облако раскалённых обломков.

Военным не требовалось лично побеждать крогана. Им даже не приходилось приближаться. Они просто наводили корабельные орудия и расстреливали транспорт вместе с экипажем, не проявляя ни уважения, ни страха перед нашей природой.

Эту истину я понял достаточно быстро, чтобы остаться в живых.

Первое время я занимался контрабандой. Работа была прибыльной, не требовала особого образования и позволяла крогану чувствовать себя почти свободным. Капитан давал приказ, мы защищали корабль, а после рейса получали долю, которой хватало на оружие, пищу и несколько недель безделья.

Конечно, иногда возникали вопросы. Например, почему контейнеры нельзя открывать даже при повреждении системы охлаждения. Или зачем кораблю с гражданскими документами скрытые орудия, усиленная броня и двигатель, способный на короткое время выдать мощность военного корвета.

Умный наёмник такие вопросы не задавал. Очень умный — всё же задавал их самому себе и заранее готовил путь к отступлению.

Очередной рейс должен был закончиться в столичном мире одного из старых батарианских кластеров. Наш хлипкий транспорт едва выдерживал собственную массу, однако владелец умудрился заполнить трюмы настолько плотно, что механики оставили только узкие проходы к реактору и системе жизнеобеспечения. Даже часть жилых помещений превратили в склады.

Перевозить столько нелегального товара в один из наиболее охраняемых миров Гегемонии мог лишь безумец.

Дожидаться пока нас возьмут я не стал. На первой транзитной станции мы с четырьмя другими кроганами собрали вещи, забрали оружие и покинули корабль. Капитан пытался угрожать, но быстро вспомнил, что заперся в тесном помещении с пятью тяжеловооружёнными кроганами, которым задолжал оплату за два предыдущих рейса.

Мы забрали причитающиеся нам деньги и сели на первый корабль, уходивший подальше от этого сектора.

Через несколько дней транспорт остановил батарианский патруль. Ещё через неделю выяснилось, что капитан уже долгое время сотрудничал с властями и периодически сдавал собственных заказчиков в обмен на право продолжать перевозки. На этот раз что-то пошло не по плану, и корабль вместе с грузом конфисковали.

Возможно, именно нас должны были объявить владельцами товара. А капитан рассчитывал, что пятеро кроганов начнут сопротивляться и погибнут вместе со всеми доказательствами. Я так и не узнал правды.

Дальше начались бесконечные скитания с одной планеты на другую, от крупной космической станции к едва достроенным перевалочным пунктам. Казалось бы, любой «честный предприниматель» должен был приветствовать пятерых кроганов, имевших опыт абордажных операций и боёв внутри кораблей. Такой ценный актив следовало хорошо кормить, вооружать и беречь от ненужных столкновений с законом.

Новый хозяин мог бы находить достойные заказы, договариваться с чиновниками и вытаскивать нас из заключения, если операция всё же закончится неудачно. Нам оставалось бы охранять его имущество, сопровождать грузы и объяснять несговорчивым клиентам, почему долги лучше возвращать вовремя. В теории подобное соглашение устраивало всех.

Было лишь одно препятствие.

Кроганы не подчиняются слабым.

Дело заключалось не только в личной силе. Мы не требовали, чтобы командир мог победить каждого из нас голыми руками. Достаточно было богатого, волевого и достаточно опасного существа, которое самостоятельно пробилось с самого дна и сумело заставить окружающих уважать собственные решения.

Такие существа существовали, но обычно делились на две категории.

Первые пока оставались слишком бедными. Они могли быть умны, решительны и полны великих замыслов, однако у них не было денег даже на содержание одного крогана. Возможно, через несколько десятилетий кто-то из них поднялся бы достаточно высоко, но ждать мы не собирались.

Вторые уже владели кораблями, складами, людьми и чиновниками. Однако каждый из них давно был встроен в существующую криминальную систему. За любым успешным батарианским посредником стоял Дом, влиятельная семья или покровитель, который в конечном счёте считал принадлежащим себе всё созданное подчинённым.

Для таких существ мы оставались расходным инструментом. Пока кроганы приносили прибыль, их хорошо кормили и вовремя выдавали боеприпасы. Но стоило возникнуть достаточно серьёзной проблеме, как хозяин немедленно отправлял нас умирать, чтобы сохранить собственные связи, грузы и корабли.

Поэтому мы выполняли только короткие операции. Охраняли встречи, сопровождали контрабандистов, возвращали долги и вытаскивали из неприятностей особенно ценных клиентов. Получив оплату, мы сразу же исчезали, прежде чем наниматель начинал воспринимать временное сотрудничество как право распоряжаться нашими жизнями.

Если где-то наши лица становились слишком известными, мы перебирались в другую систему. Если работодатель пытался отказаться от оплаты, забирали её самостоятельно. Когда задание начинало пахнуть откровенной гибелью, уходили ещё до первого выстрела.

Мне хватало головы не путать храбрость с глупостью. Именно поэтому мы пережили больше десятка работодателей и несколько серьёзных боёв. Правда, после некоторых операций приходилось срочно искать корабль и бежать от возмущённых «честных предпринимателей», которые почему-то считали наше нежелание умереть нарушением договора.

Большинство этих предпринимателей были батарианцами. В этом не было ничего удивительного: мы работали преимущественно на территории Гегемонии, а четырёхглазые в последние десятилетия особенно активно расширяли свои владения.

Они надеялись к окончанию войны с рахни догнать азари и саларианцев, одновременно осваивая сразу четыре новых кластера. Батарианские Дома вкладывали огромные средства в колонии, строили станции, переселяли миллионы разумных и заранее делили ещё не исследованные миры.

Будто большая двойка собиралась спокойно смотреть, как Гегемония превращается в равного соперника.

Меня их политические мечты мало интересовали. Чем больше батарианцы строили, тем больше появлялось работы для существ вроде нас. Каждая новая система требовала кораблей, охраны, рабочих, оружия и посредников, готовых решить проблему без лишних вопросов.

Неудивительно, что новые территории заполонили полчища разумных, желавших нажиться на почти нескончаемом потоке ресурсов. Одни летели добывать руду, другие — продавать шахтёрам оборудование, третьи — охранять первых от вторых. Следом прибывали кредиторы, торговцы, владельцы дешёвых транспортов, мошенники, беглые рабы и те, кто собирался присвоить чужой успех раньше, чем его заметят власти.

Особенно быстро развивался кластер Гарак. Его открыли немногим больше века назад, но Гегемония уже объявила его своей собственностью. Большинство систем пока существовало лишь на картах, однако через кластер ежедневно проходили новые колонисты и техника.

Столичной стала система Гирран, располагавшаяся у кластерного ретранслятора. Каждый корабль, прибывавший со старых территорий Гегемонии, сначала появлялся именно там, проходил проверку и только после этого отправлялся дальше. Крупные перевозчики чаще всего вообще не покидали систему, разгружаясь на орбитальных терминалах и передавая товары местным компаниям.

Планета Гирра не обладала крупными залежами нулевого элемента. Зато у неё были мягкий климат, богатая биосфера, плодородные территории и достаточно полезных ископаемых, чтобы со временем построить полноценную промышленность. За сотню лет население мира превысило пятьдесят миллионов и продолжало увеличиваться с каждым прибывающим конвоем.

Над планетой висели десятки станций, складов, ремонтных доков и грузовых терминалов. На поверхности строились города, перерабатывающие комплексы, верфи, фермы и предприятия, выпускавшие всё необходимое для молодых колоний. Через систему ежегодно проходили сотни тысяч кораблей, и даже местная таможня давно перестала делать вид, будто способна проверить каждый из них.

Для преступников это был почти идеальный мир.

Он уже был достаточно богат, чтобы приносить огромную прибыль, но всё ещё слишком молод, чтобы оказаться окончательно поделенным. На старых батарианских планетах каждый порт, склад и подпольный рынок принадлежал определённой семье или Дому. Там даже самый мелкий вор знал, кому отдаёт долю и кто станет отвечать за него перед остальными.

На Гирре всё менялось слишком быстро. Каждый год появлялись новые терминалы, районы и торговые компании. Вчерашний грузчик мог внезапно стать владельцем склада, а преуспевающий посредник — исчезнуть вместе с чужими деньгами после одного неудачного рейса.

Местные группировки уже контролировали отдельные порты, рынки и ремонтные предприятия, но единой криминальной структуры пока не существовало. Слишком много новых богатств появлялось каждый год, и никто ещё не успел подчинить себе весь поток.

Мы прибыли на Гирру почти случайно. Капитан небольшого транспорта согласился взять пятерых кроганов в обмен на охрану корабля во время остановок, а нам было всё равно, куда лететь, пока конечная точка находилась достаточно далеко от предыдущего нанимателя.

Сразу после выхода из ретранслятора стало понятно, что слухи о Гирране не преувеличивали. Пространство вокруг контрольной станции было заполнено кораблями всех размеров — от небольших курьеров до тяжёлых грузовиков, перевозивших целые промышленные комплексы. Военные патрули пытались направлять поток, а диспетчеры постоянно ругались с капитанами, не желавшими ждать своей очереди.

Наш транспорт направился к одной из старых орбитальных станций. Капитан высадил нас сразу после разгрузки и потребовал освободить корабль, словно опасался, что пятеро кроганов решат оставить это корыто себе. Мы не стали его разубеждать.

Так начался самый продолжительный этап моих скитаний.

Первым существом, предложившим нам настоящую работу на Гирре, оказался капитан старого регионального грузовика. Он не обещал богатства, не называл себя хозяином половины системы и сразу признался, что не сможет постоянно содержать пятерых кроганов. Зато назвал точную сумму, перевёл половину заранее и не потребовал доказывать верность убийством случайного должника.

Его звали Харек Дорн. Корабль принадлежал ему лишь условно: примерно две трети стоимости всё ещё числились за волусским банком, ещё часть — за ремонтной компанией, которая однажды заменила реактор и согласилась подождать с оплатой. Сам Харек любил говорить, что настоящий хозяин корабля — тот, кто последним успеет забрать его после очередной просрочки.

Он перевозил оборудование между Гиррой и молодыми колониями кластера. В одном рейсе это были генераторы, в другом — буровые установки, сборные жилые модули или детали для очистительных комплексов. Иногда среди совершенно законного груза оказывались контейнеры, содержимое которых капитан предпочитал не вносить в общую декларацию, но подобные мелочи его совершенно не смущали.

На нас он возложил охрану корабля во время стоянок. В космосе от пятерых кроганов было мало пользы против вооружённого судна, зато в портах одно наше присутствие резко сокращало количество желающих пересчитать контейнеры без разрешения владельца. Уже после первого рейса Харек предложил нам следующий.

Несколько месяцев мы летали вместе с ним. На одной шахтёрской колонии местный управляющий отказался платить за привезённые детали, сославшись на неправильную маркировку. Я предложил выломать дверь его кабинета и объяснить условия сделки лично, однако капитан приказал вернуть контейнеры на корабль и отправил сообщение владельцу единственного предприятия, поставлявшего колонии фильтры для систем жизнеобеспечения.

Через три часа управляющий нашёл деньги.

Постепенно через капитана мы познакомились с механиками, владельцами складов и несколькими грузовыми посредниками. Они начали приглашать нас на отдельные операции во время стоянок: сопроводить оценщика, забрать оборудование у обанкротившейся фирмы или постоять рядом во время переговоров. Настоящие перестрелки случались редко, а платили достаточно, чтобы мы впервые за долгое время перестали думать о следующем корабле, на котором придётся срочно бежать из системы.

Именно Харек впервые привёл нас на «Меридиан».

Станция не была ни крупнейшей, ни самой новой на орбите Гирры. Она уступала государственным грузовым комплексам размерами, не могла принимать самые тяжёлые транспорты и располагалась дальше от удобных коридоров к поверхности. Зато на её причалах всегда толпились независимые капитаны, старые корабли и экипажи, состоявшие сразу из нескольких видов.

— Здесь продаём груз, — объявил капитан после стыковки.

— Почему не на станции ближе к планете? — спросил я.

— Потому что там с меня возьмут почти треть.

— Налогами?

Харек рассмеялся.

— Налоги — отдельно. Таможня — отдельно. Причал, склад и услуги посредника тоже отдельно. Тридцать процентов забирают за то, чтобы после продажи ко мне не пришли ещё три группы и не потребовали свою долю.

На «Меридиане» действовало другое правило. Независимый капитан отдавал десятую часть выручки, после чего товар признавался находящимся под защитой местного посредника. Покупатель проходил проверку, перевод осуществлялся через один из волусских банков, а любой спор разбирался до того, как стороны успевали собрать вооружённых родственников.

— Всего десять процентов? — переспросил я.

— Всего, — подтвердил Харек. — И никто не требует второй платы на выходе.

— Тогда почему все не торгуют здесь?

— Потому что другие хозяева станции не любят, когда у них отбирают клиентов. А ещё потому, что никто не понимает, как Эринии хватает денег содержать охрану, компенсировать сорванные сделки и платить нужным чиновникам.

Имя я уже слышал. На Гирре так называли азари, которая никогда не показывала лица и поручалась за чужаков. Одни считали её представительницей неизвестной республики, другие — беглой наёмницей, третьи утверждали, что под бронёй скрывается синтетик.

Груз Харека продали за два дня. Десятая часть суммы действительно ушла связанной со станцией компании, после чего капитан получил подтверждение, что сделка завершена и никто больше не имеет претензий ни к нему, ни к кораблю. На третье утро представитель службы безопасности предложил нам работу.

По улицам станции нас патрулировать не отправили. Для этого имелись обычные охранники, камеры и турели, способные справиться с пьяными грузчиками. Пятерых кроганов использовали там, где присутствия рядовой охраны уже было недостаточно.

Первым заданием стало изъятие старого буксира у капитана, не платившего по кредиту почти год. Мы поднялись на борт вместе с волусским оценщиком, выслушали длинную речь о несправедливости банковской системы и молча подождали, пока экипаж покинет корабль. Никого бить не пришлось.

Во второй раз мы сопровождали ремонтников к складу, где скрывали украденный реакторный модуль. Владельцы помещения привели двадцать вооружённых наёмников, но после нашего появления внезапно решили, что оборудование действительно оказалось у них по ошибке. Третья операция закончилась ещё быстрее: одному из посредников хватило увидеть нас через камеру, чтобы вернуть чужой аванс.

Задания были простыми, платили за них вовремя, а за повреждённое снаряжение полагалась отдельная компенсация. Через полгода мы практически перестали искать работу самостоятельно. Харек по-прежнему иногда нанимал нас на рейсы, но большая часть времени уходила на поручения службы безопасности «Меридиана».

Саму Эринию я всё ещё не видел.

Её приказы передавали управляющие, юристы и начальники охраны. Иногда появлялось короткое сообщение с изменённым голосом, после которого спор, тянувшийся несколько недель, неожиданно разрешался за несколько часов. Казалось, азари присутствовала одновременно повсюду, но никогда не находилась там, где её искали.

Впервые я увидел её в день, когда нам выдали саларианские штурмовые комплексы.

---

### Эриния

### Эриния

Войны редко начинались с выстрелов. Так и эта война началась с полученного мной предложения заработать сто миллионов кредитов всего за двое суток работы.

Представитель заказчика появился по защищённому каналу и сообщил, что крупный транспорт доставит на «Меридиан» значительную партию груза. Корабль должен был пришвартоваться, передать контейнеры на заранее арендованные склады и сразу же покинуть систему.

После его ухода товар предстояло небольшими партиями переправить на поверхность Гирры. Заказчик предоставлял собственных перевозчиков, покупателей и документы. От меня требовались только склады, безопасность и гарантия того, что службы станции не станут задавать лишних вопросов.

Он ни разу не назвал содержимое контейнеров. Но в этом и не было необходимости.

Краденые корабельные компоненты старались передать покупателю сразу. Оружие тоже редко оставляли лежать на одном складе дольше необходимого: слишком дорого, слишком заметно и слишком легко определить происхождение отдельных моделей. Здесь же груз собирались разделить на сотни небольших партий и постепенно растворить среди миллионов обычных поставок, ежедневно уходивших с орбиты на поверхность.

Так работали наркоторговцы.

Мелких распространителей на Гирре хватало. Почти в каждом порту можно было найти того, кто продавал запрещённые стимуляторы, обезболивающие смеси или вещества, название которых менялось быстрее, чем власти успевали вносить их в запретительные списки. Однако межзвёздной перевозкой партий стоимостью в миллиарды занимались лишь несколько действительно крупных организаций.

Для этого было недостаточно приобрести старый транспорт и спрятать контейнеры среди законного груза. Требовались производители, склады, корабли, легальные компании, покупатели в нескольких системах и сеть распространителей, способная принять огромную партию, не разрушив рынок резким падением цены. Требовались чиновники, готовые не замечать отдельные рейсы, и вооружённые отряды, способные заставить молчать тех, кто увидел лишнее.

Главным ресурсом подобных организаций был даже не сам товар. Производство можно было восстановить, корабль — заменить, а погибших исполнителей — нанять заново. Настоящую ценность представляли маршруты, договорённости и доступ к рынку, который создавался десятилетиями.

Именно поэтому крупных игроков было так мало.

Каждый из них контролировал собственных производителей, перевозчиков и распространителей. Каждый считал определённые станции, системы и даже отдельных чиновников частью своей собственности. Попытка войти на такой рынок без разрешения воспринималась не как конкуренция, а как объявление войны.

Если чужака можно было купить, ему предлагали долю. Если он отказывался, его разоряли, подставляли перед властями или уничтожали вместе со всеми, кто успел начать на него работать. Стоимость потерянного корабля и нескольких сотен наёмников при этом считалась приемлемой платой за сохранение рынка, способного десятилетиями приносить миллиарды.

«Меридиан» слишком долго оставался вне их влияния.

Через станцию проходили независимые капитаны, небольшие торговые компании и представители видов, не имевших собственных связей на Гирре. За десять процентов выручки они получали покупателей, защиту сделки и гарантию того, что после расчёта к ним не придут ещё несколько местных группировок.

Для обычного капитана это было выгодно. Но для старых криминальных структур — опасно.

Каждый новый перевозчик, пришедший на «Меридиан», переставал зависеть от их посредников. Каждый проданный через станцию груз означал потерянную долю, а каждый чужак, получивший моё поручительство, становился частью сети, которую они не контролировали.

Рано или поздно кто-то должен был попытаться это изменить.

Сто миллионов были слишком щедрой платой за столь простую работу. Даже с учётом риска и стоимости груза посреднику не отдавали такую сумму лишь за предоставление склада и несколько подписей.

— Я принимаю условия, — ответила я.

Представитель попытался скрыть удовлетворение, но небольшая задержка дыхания всё равно попала в запись. Вероятно, он уже представлял, как груз покинет корабль, а сообщение о крупнейшей контрабандной операции поступит властям Гирры.

К тому моменту транспорт уйдёт в другую систему. На складах останутся контейнеры, арендованные через моих посредников, мои подписи под гарантией и перевод ста миллионов на счёт связанной компании. Правительство получит возможность обвинить службу безопасности станции в организации преступной сети, заморозить операции и потребовать от иностранных владельцев сменить управляющих.

Сам товар их почти не интересовал.

Настоящей целью был «Меридиан».

Станция создавалась как свободный транзитный порт. Формально она находилась под суверенитетом Гегемонии, однако управлялась иностранным консорциумом по долгосрочной концессии. Несколько волусских банков финансировали строительство, азарийская транспортно-промышленная корпорация обеспечивала часть грузовых контрактов, а саларианский клан поставил оборудование для доков и ремонтных линий.

Транзитные товары не облагались полной планетарной пошлиной, пока оставались внутри станции или отправлялись дальше в кластер. Разница составляла лишь несколько процентов, но при общем объёме торговли эти проценты превращались в миллиарды кредитов.

Для большинства капитанов «Меридиан» был всего лишь одной из десятков орбитальных станций. Не самой большой, не самой новой и не лучше всего расположенной. Но для иностранных компаний он служил одним из немногих мест, где можно было войти на рынок молодого кластера, не отдавая контроль над всей сделкой батарианскому посреднику.

Батарианской аристократии это не нравилось.

Ещё сильнее ей не нравилось, что через «Меридиан» на Гирру входили азарийские, саларианские, волусские и кварианские компании. Однако открытое давление грозило конфликтом с могущественными корпорациями и банками, поэтому власти ограничивались проверками, мелкими запретами и постоянным требованием новых выплат.

Я платила.

Порой мне казалось, что создание преступной сети состояло преимущественно из переводов существам, которые при первой возможности всё равно захотят меня уничтожить. Но взятки покупали время, а мне требовалось именно оно.

Первые годы оказались сложнее, чем любое сражение с рахни.

Угнать малый корабль было сравнительно просто. Найти капитана, которого можно заставить изменить маршрут, тоже не представляло большой проблемы. Настоящие сложности начинались после того, как корабль оказывался в твоих руках.

Судно без истории владельца, записей обслуживания, страховки и действующего регистрационного кода превращалось в дорогую груду металла. Его нельзя было законно пристыковать к крупной станции, заправить, продать или провести через ретранслятор, не оставив после себя десятки следов. Даже разбор на детали требовал покупателей, готовых не задавать вопросов о происхождении реактора, двигателя или ядра эффекта массы.

У меня не было документов.

Личность Келары Вейн не существовала ни в одном архиве пространства Цитадели. Я не могла показать лицо, предоставить генетический образец или пройти обычную медицинскую проверку. Любая попытка создать полноценную биографию упиралась в простейший вопрос: где и когда родилась азари, которой не существовало ни на одной азарийской планете?

Приходилось постоянно носить боевой костюм. Он скрывал кожу, черты лица, форму ушей и любые биологические следы, способные попасть в руки чужих разведок. Даже ела я только в герметичном отсеке собственного корабля, после чего всё содержимое системы очистки уничтожалось.

Первый корабль юридически принадлежал подставной компании. Его прежний капитан продолжал числиться командиром и подписывал документы, прекрасно понимая, что попытка обратиться к властям закончится для него хуже сотрудничества. Позже появились волусские счета, азарийские посредники и батарианские номинальные владельцы, однако первые несколько лет вся конструкция могла рухнуть после одной тщательной проверки.

Сложнее всего оказалось убедить азарийскую корпорацию.

Моя фигура даже под тяжёлой бронёй оставалась достаточно узнаваемой, а походка и движения соответствовали тому, что окружающие привыкли видеть у азари. Этого, вместе с демонстрацией биотических способностей, хватало большинству разумных. Представительница корпорации тоже не сомневалась в моей принадлежности к её виду.

Её беспокоило другое.

За всё время переговоров я ни разу не сняла шлем, отказалась от медицинского сканирования и не позволила взять даже простейший генетический образец. Для случайного посредника подобная скрытность могла показаться странностью. Для корпорации, собиравшейся вложить в проект сотни миллионов кредитов, она становилась неприемлемым риском.

Пришлось создать историю.

Согласно новой версии, много лет назад я находилась на корабле во время аварии ядра эффекта массы. Взрыв уничтожил большую часть экипажа, а меня оставил с тяжёлыми ожогами, повреждёнными органами и изуродованным лицом. Броня поддерживала работу протезов, защищала восстановленные ткани и позволяла скрывать последствия, которые я не желала никому показывать.

История объясняла и постоянный костюм, и изменённый голос, и моё нежелание проходить медицинские процедуры. Кроме того, она была достаточно неприятной, чтобы воспитанная азари не стала требовать показать лицо из одного лишь любопытства.

Я даже сняла перчатку, продемонстрировав страшный ожог на руке, который очень долго имитировала особыми средствами. Это впечатлило молодую Азари.

Ради Аэлларина я была готова на многое.

Теперь всё созданное за десятилетия пытались уничтожить одной партией груза.

Отказаться от предложения я не могла. Противник нашёл бы другого посредника, подкупил работника склада или тайно разместил контейнеры на станции. Тогда я лишилась бы возможности выбирать время и место столкновения.

Согласие же давало мне почти всё необходимое: дату прибытия, корабль, номер причала и перечень арендованных складов. Они сами собирались войти на мою территорию, передать мне свой груз и некоторое время считать, что всё идёт по их плану.

Оставалось лишь определить, насколько крупную силу они приведут вместе с транспортом.

Корабль с товаром стоимостью в несколько миллиардов не мог прибыть без охраны. Один удачный захват подобного судна способен был окупить десятилетия подготовки, даже если сам корабль затем пришлось бы разобрать на части и распродать по отдельным системам. Настоящее пиратство встречалось редко, но редкость нападений не делала корабли менее ценными.

Большинство звёздных систем контролировалось государствами, а движение судов отслеживалось станциями, ретрансляторными постами и военными патрулями. Попытка захватить корабль в старом освоенном пространстве почти неизбежно заканчивалась розыском, который мог распространиться на половину галактики.

На молодых территориях возможностей было больше.

Системы ещё не обладали плотной сетью наблюдения, местные власти зависели от частных компаний, а сотни новых кораблей появлялись каждый месяц. Но даже здесь крупный рейд требовал огромного риска, многочисленной команды и уверенности, что захваченный корабль удастся хотя бы частично легализовать.

Следовательно, противник ожидал сопротивления.

И готовился к нему.

Официальному правительству Гирры я ничего не сообщила. Оно исправно принимало мои платежи, но при первой возможности с удовольствием использовало бы скандал для захвата станции. Я не знала, какие чиновники уже куплены заказчиком и кто именно должен был возглавить будущую проверку.

Вместо этого я обратилась к владельцам «Меридиана».

Волусские банки не интересовала справедливость. Их интересовали выплаты по кредитам и сохранность имущества. Азарийская корпорация опасалась потерять выход на рынок кластера. Саларианский клан уже вложил в ремонтные мощности слишком много, чтобы позволить батарианцам конфисковать их под предлогом контрабанды.

Каждому из них я представила лишь ту часть информации, которая касалась его собственных интересов. Волусам показала угрозу активам, азари — возможность лишиться торгового канала, саларианцам — перспективу потерять производство и оборудование. Полной картины не получил никто.

Через двое суток я получила временные полномочия на проведение внутренней операции безопасности.

Ещё через сутки начался набор бойцов.

Семьсот наёмников представляли больше тридцати отрядов. Батарианцы, саларианцы и даже азари соглашались работать рядом лишь благодаря чрезвычайно высокой оплате. Половина не доверяла другой половине, но все доверяли деньгам, переведённым заранее. Я даже наняла чрезвычайно редких в этой области космоса кроганов.

Обычная охрана станции не подходила для предстоящей операции. Часть её сотрудников могла быть уже куплена, другие были обучены усмирять пьяных грузчиков и задерживать воров, а не штурмовать укреплённые корабли. Мне требовались бойцы, готовые продолжить наступление после первых серьёзных потерь.

Для пятерки кроганов саларианский клан нашёл пять тяжёлых комплексов, созданных для зачистки глубинных рахнийских ульев. Многослойная броня защищала от кислот, обвалов и длительного огня, а силовые приводы позволяли нести вооружение, которое обычному пехотинцу пришлось бы устанавливать на станок.

Корабельный выстрел такие костюмы не выдержали бы.

Зато стандартные противоабордажные турели станции не могли быстро причинить им серьёзного вреда. Для существа, способного продолжать бой после повреждения двух внутренних органов, это было почти равнозначно неуязвимости.

Я наблюдала за Тифроном уже несколько месяцев. Он не был самым сильным существом из встреченных мною и не обладал выдающимся образованием. Зато умел удерживать рядом четырёх таких же бойцов, отличал выгодный риск от бессмысленной гибели и не позволял собственным подчинённым начинать бой лишь ради удовольствия.

На этой операции он должен был либо доказать свою ценность, либо погибнуть вместе с остальными.

Десятерых настоящих полицейских я пригласила отдельно.

Их капитану я не стала рассказывать всего. Сообщила лишь, что на станции ожидается крупная контрабандная операция и его присутствие потребуется для официального оформления задержания. После коротких переговоров он согласился прибыть с отрядом тогда, когда получит сигнал.

Он считал, что будет наблюдать за обыском.

Я не стала его разочаровывать заранее.

---

### Тифрон

Саларианский костюм КR-17 «Глубинник» весит почти столько же, сколько небольшой наземный транспорт.

На мне он сидит удивительно хорошо. Приводы повторяют каждое движение, броневые пластины закрывают грудь, спину и суставы, а внутренний интерфейс показывает десятки показателей, половину которых я не понимаю.

Нас пятеро. За спиной каждого закреплена тяжёлая ракетная установка, на руках — крупнокалиберные винтовки, а поверх брони дрожит усиленный барьер. Стоимость одного комплекта превышает всё, что мы заработали за последние несколько лет.

Никто не выдаёт такое снаряжение для простой охраны склада.

Эриния появляется перед началом операции. Полностью закрытая тёмная броня не позволяет определить даже направление её взгляда, однако все командиры мгновенно замолкают. За десятилетия я слышал её голос сотни раз, но впервые вижу хозяйку достаточно близко.

— Корабль входит в систему, — сообщает она. — Основная группа прибудет через сорок минут. До начала разгрузки никто не предпринимает действий.

По залу проходит тихий гул.

Нас семьсот, не считая постоянной охраны. Численное преимущество наверняка на нашей стороне, но противник вероятно заранее разместил людей внутри «Меридиана» и наверняка знает план грузовых секторов не хуже нас.

— Задача? — спрашиваю я.

— Захватить транспорт и два корабля сопровождения. Командный состав нужен живым. Реактор, склады и системы жизнеобеспечения не повреждать.

— А всех остальных?

Гладкий шлем поворачивается ко мне.

— Постарайтесь оставить тех, кто сдастся.

Это не ответ, запрещающий убивать.

Наконец крупный транспорт входит в грузовое кольцо. Через камеры я вижу вытянутый корпус, покрытый дополнительными броневыми пластинами. По документам судно является обычным промышленным перевозчиком, однако даже внешняя конфигурация говорит об обратном.

Два малых корабля сопровождения занимают соседние причалы.

Разгрузка начинается через час. Контейнеры переходят под контроль складской службы, а представитель заказчика присылает сообщение с требованием подтвердить выполнение первой части договора. Эриния подписывает документ.

Через несколько секунд закрываются переборки грузового сектора.

— Начали, — звучит её голос в канале.

Мы движемся первыми.

Первые позиции противника оказываются в техническом переходе. За перевёрнутыми грузовыми платформами установлены пулемёты, а на верхних галереях появляются стрелки. Огонь встречает нас сразу после открытия двери.

Барьер вспыхивает перед глазами. Показатель заряда начинает падать, но броня выдерживает попадания, а силовые приводы продолжают толкать меня вперёд. Позади прячутся бойцы в обычных костюмах, используя нас как подвижные укрытия.

Я поднимаю винтовку и стреляю по огневой точке.

Один из товарищей выбивает опору галереи тяжёлым зарядом. Конструкция наклоняется, противник отступает, и наши отряды занимают переход. Всё происходит почти слишком легко.

Следующий сектор встречает нас закрытыми дверями и переподчинёнными турелями. Автоматические установки открывают огонь, но для «Глубинников» они недостаточно мощны. Мы подходим к ним почти вплотную и уничтожаем броневые кожухи.

За нами остаются десятки повреждённых машин и несколько раненых бойцов.

Мне начинает казаться, что Эриния переоценила врага.

Потом открываются ворота главного ангара.

Внутри стоят три корабля. Большой транспорт занимает центральную часть сектора, два сопровождающих судна расположены у боковых причалов. Между контейнерами и погрузочными механизмами прячутся сотни наёмников.

Наши командиры отдают приказ наступать.

Мы успеваем пройти меньше двадцати метров.

На борту транспорта раскрывается броневая створка.

Я вижу движение ствола и понимаю происходящее за мгновение до первого выстрела. Установка слишком велика для противопехотной системы и слишком мала для обычного корабельного орудия. Противник смонтировал тяжёлую противоабордажную турель прямо внутри грузовой палубы.

Она открывает огонь.

Барьер передней линии исчезает так, словно его никогда не существовало. Люди падают, контейнеры рвутся с креплений, а интерфейс начинает один за другим гасить сигналы отряда. За несколько секунд пропадают пятьдесят три отметки.

Сначала я решаю, что противник заглушил связь.

Потом замечаю, что остальные каналы работают исправно.

— В укрытие! — кричит кто-то.

Укрытий от такой установки почти нет. Каждый выстрел пробивает контейнеры и лёгкие переборки насквозь. Наступление останавливается, а противник начинает давить с боков.

Эриния появляется на верхнем переходе.

Вокруг её брони вспыхивает синее поле. Оно быстро усиливается, заставляя воздух дрожать, хотя в ангаре почти нет воздуха, способного передать этот звук. Даже через костюм я ощущаю давление.

Она вытягивает руку.

Корпус турели искажается. Сначала медленно, словно металл нагревают в невидимой печи, затем всё быстрее. Крепления расходятся, броня покрывается глубокими вмятинами, а ствол уходит в сторону.

Установка пытается повернуться к Эринии.

Вторая волна деформации проходит по её основанию. Турель срывается с посадочного места и падает на палубу, продолжая стрелять в потолок.

— Кроганы, вперёд, — приказывает Эриния.

Мы выходим из укрытий.

Две другие установки открываются на кораблях сопровождения. Теперь мы готовы. Пятеро кроганов одновременно поднимают ракетные комплексы, системы наведения фиксируют цели, и ангар наполняется следами выстрелов.

Первая турель исчезает за вспышкой. Вторая выдерживает попадание, но её барьер падает, и следующий залп разрывает крепления. Огонь прекращается.

Штурм продолжается.

Потери уже слишком велики, однако отступать никто не собирается. За операцию заплатили заранее, а двери грузового сектора закрыты с обеих сторон. Для большинства наёмников единственный путь наружу теперь проходит через корабли противника.

Мы достигаем центрального транспорта.

Внешний шлюз заблокирован, поэтому техники устанавливают заряды на сервисный вход. Несколько минут мы прикрываем их под огнём, после чего часть брони уходит внутрь. Проход получается достаточно широким для обычного бойца, но слишком узким для наших костюмов.

Я хватаюсь за края и развожу их силовыми приводами.

Металл медленно поддаётся.

Внутри нас ждут.

Первый коридор превращён в укреплённую позицию. За переборкой установлены тяжёлые пулемёты, по полу разбросаны мины, а боковые двери открываются сразу после нашего появления. Противник атакует с трёх направлений.

Мой барьер падает.

Броня принимает очередь, интерфейс сообщает о повреждении внешних пластин, но я продолжаю движение. Остальные кроганы входят следом, занимая весь проход. За нами продвигаются штурмовые группы Эринии.

Корабль слишком дорог, чтобы уничтожить его вместе с защитниками.

Каждая переборка требует отдельного штурма. Противник перекрывает коридоры, отключает освещение и несколько раз меняет направление искусственной гравитации. В одном из отсеков нас пытаются запереть, но «Глубинник» позволяет проломить техническую стену и выйти в соседний переход.

По общему каналу приходят сообщения о контратаке на станции. Наёмники, заранее размещённые среди грузчиков и охраны, ударили в тыл нашим отрядам. Часть складов потеряна, один из командных пунктов молчит, а бой идёт уже в нескольких жилых секторах.

Эриния не отступает.

Она лично входит на корабль через второй шлюз. Вокруг неё движется небольшая группа охраны, но большую часть работы азари выполняет сама. Биотические волны разбрасывают укрепления, деформируют оружие и прижимают противников к стенам, пока наши бойцы проходят дальше.

Я даже не думал что азари на такое способны.

После уничтожения турели её движения стали медленнее, но она продолжает сражаться. Несколько раз биотическое поле вокруг брони почти исчезает, затем возникает снова. Эриния расходует собственные силы так, словно не рассчитывает пережить операцию.

На середине пути к рубке нам сообщают, что один из малых кораблей сопровождения захвачен. Второй пытается отстыковаться, несмотря на закрытые захваты. Его двигатели начинают разрывать причал, однако станционные системы успевают отключить подачу энергии.

До рубки остаётся три переборки.

Первая открывается после взлома. Вторую приходится разрушить. За третьей защитники предлагают переговоры.

— Они хотят покинуть систему на одном из малых кораблей, — сообщает связист. — В обмен отдадут транспорт и груз.

— Отказать, — отвечает Эриния.

Несколько секунд в канале стоит тишина.

— Тогда капитан угрожает перегрузить реактор.

— Он не может сделать этого. Корабль принадлежит не ему.

Эриния подходит к закрытой двери и кладёт ладонь на металл.

Какая то странная биотическая атака сносит дверь внутрь.

С другой стороны раздаются крики и грохот упавшего оружия. Дверь открывается, и мы входим в рубку. Большинство защитников лежит на полу, удерживаемое невидимым давлением.

Капитан стоит возле панели реактора.

Она поднимает руку, и капитана отбрасывает от панели. Я перехватываю его прежде, чем он успевает подняться.

— Живым, — напоминает Эриния.

Это требует определённого усилия.

Через двадцать минут транспорт переходит под наш контроль. Ещё через час заканчивается бой на втором корабле сопровождения. На станции сопротивление продолжается до конца смены.

Из семисот наёмников, собранных Эринией, лишь около двухсот способны самостоятельно держать оружие к завершению операции. Остальные погибли, получили ранения или оказались отрезаны в захваченных секторах. Из более чем пятисот бойцов противника сопротивление прекращают около пятидесяти, преимущественно те, кто уже не может продолжать бой.

Десять полицейских прибывают, когда последние выстрелы давно стихли.

Их капитан выходит из челнока в чистой форме и несколько секунд смотрит на разрушенный грузовой сектор. За его спиной стоят девять бойцов, явно не понимающих, зачем их вызвали на поле боя после окончания сражения.

Эриния встречает их у захваченного транспорта.

— Капитан, — произносит она. — В ходе возглавленной вами операции обнаружена крупная партия запрещённых веществ. Экипаж оказал вооружённое сопротивление.

Фрагмент новостной сети Гирры

**ДЕСЯТЬ ОФИЦЕРОВ ПОРТОВОЙ ПОЛИЦИИ ЗАХВАТИЛИ КОНТРАБАНДНЫЙ ТРАНСПОРТ**

Сегодня служба безопасности орбитальных портов Гирры сообщила о завершении крупнейшей операции против наркоторговцев за всю историю кластера Гарак.

Отряд из десяти полицейских под командованием капитана Арвека Ролла обнаружил на транспортном комплексе «Меридиан» крупную партию запрещённых веществ. Экипаж грузового корабля и сопровождавшие его наёмники оказали сопротивление, однако благодаря решительным действиям капитана Ролла преступники были задержаны.

По предварительным оценкам, стоимость изъятого груза превышает миллиард кредитов. Точная сумма не раскрывается в интересах следствия.

За проявленную храбрость Арвек Ролл назначен комиссаром Управления безопасности орбитальных портов Гирры. Представители правительства отдельно поблагодарили иностранных владельцев комплекса «Меридиан» за сотрудничество с правоохранительными органами.

Комментарии

[Гость_4471]: Десять полицейских захватили крупный транспорт, два корабля сопровождения и несколько сотен вооружённых наёмников. Надеюсь, им хотя бы оплатили сверхурочные.

[Портовый_механик_882]: Остальные бойцы просто держали комиссару инструменты и не мешали совершать подвиг.

[Верный_Гегемонии_14]: В официальном сообщении ничего не сказано о нескольких сотнях бойцов. Прекратите распространять неподтверждённые слухи.

[Докер_Сектора12]: Конечно, не сказано. Мой брат работает на «Меридиане». Три грузовых сектора закрыты, один причал выгорел, а медицинские челноки всю ночь летали строем. Наверное, десять полицейских немного поцарапали стены.

[Верный_Гегемонии_14]: Повреждения могли возникнуть в результате сопротивления преступников.

[Старый_Капитан_206]: Я однажды видел комиссара Ролла. Он тогда не смог заставить двух пьяных грузчиков освободить шлюз. Видимо, с тех пор значительно вырос над собой.

[Независимый_Перевозчик_61]: Не преуменьшайте его заслуги. На этот раз с ним было ещё девять полицейских.

[Шахтёр_Глубина9]: Значит, всего по пятьдесят вооружённых преступников на каждого. Обычная проверка документов.

[Ремонтник_3308]: Хорошо, что транспорт сдался добровольно. Иначе комиссару пришлось бы лично оторвать от него корабельные турели.

[Орбитальный_Грузчик_55]: Турели действительно кто-то оторвал. Одну до сих пор вытаскивают из потолка ангара.

[Верный_Гегемонии_14]: Ваши данные переданы службе безопасности для проверки.

[Орбитальный_Грузчик_55]: Спасибо. Пусть заодно проверят, почему у полицейских в тот день внезапно появились семьсот друзей.

[Пользователь_Удалён_773]: Говорят, в первой линии шли пятеро кроганов в саларианских глубинных костюмах. За ними уже двигались все остальные.

[Клановый_Патриот_88]: Кроганы не способны провести сложную операцию без руководства батарианского офицера.

[Техник_Причала4]: Разумеется. Комиссар руководил ими с безопасного расстояния примерно в три грузовых сектора.

[Налогоплательщик_102]: Особенно впечатляет повышение на два звания. Видимо, за каждый захваченный корабль дали по одному.

[Волусский_Счёт_19]: А за транспорт ничего не дали? Несправедливо. Он стоил дороже обоих кораблей сопровождения вместе.

[Гость_9001]: Самое главное — изъяли груз стоимостью «более миллиарда». Очень точная оценка. Где-то между одним и пятью, судя по тому, как быстро закрыли отчёт.

[Верный_Гегемонии_14]: Часть информации засекречена в интересах следствия.

[Гость_9001]: Особенно та часть, где указано, кто действительно проводил операцию.

[Тифрон_5]: Хороший комиссар. За весь штурм ни разу не попал под огонь. Не каждому удаётся так грамотно командовать наступлением из ещё не прибывшего челнока.

Mass Effect. Глава 31.

Двести восемьдесят девять лет — возраст, который для обычного айтерри уже сам по себе был достижением. Я же, судя по собственному опыту и данным лучших врачей Доминиона, мог рассчитывать ещё на довольно долгую жизнь. Сердце работало нормально, внутренние органы пока не собирались отказывать, мозг тоже не показывал никаких признаков серьёзной деградации, а современные препараты позволяли не обращать внимания на большую часть возрастных проблем. Если смотреть только на результаты обследований, жаловаться мне было совершенно не на что.

Вот только я слишком хорошо знал, чем всё закончится. Лет через пятьдесят тело начнёт сдавать настолько быстро, что большую часть времени мне придётся проводить либо в собственной постели. Ещё какое-то время врачи смогут поддерживать работу органов, менять то, что можно заменить, и заливать меня всё новыми препаратами, но рано или поздно наступит момент, когда я даже голову от подушки самостоятельно поднять не смогу. После этого останется только дождаться смерти и надеяться, что очередное перерождение не заставит меня ждать слишком долго.

Самой смерти я давно уже не боялся. За свою жизнь я проходил через неё достаточно раз, чтобы воспринимать гибель тела скорее как очень неприятный переходный период, чем как конец существования. Намного сильнее меня раздражал тот факт, что, несмотря на все наши достижения, я до сих пор был вынужден через это проходить. Прошли столетия, Доминион превратился из нескольких разрозненных государств в огромную космическую державу, наши учёные научились делать вещи, которые во времена моего первого рождения показались бы даром Аэтры, а проблема старения так никуда и не исчезла.

Конечно, говорить, что мы совсем не научились продлевать жизнь, было бы неправильно. Продолжительность жизни обычного айтерри за последние столетия выросла очень заметно, а многие причины смерти, которые раньше считались естественными спутниками старости, теперь были просто очередной медицинской проблемой. Но одно дело — не позволить организму умереть раньше положенного срока, и совсем другое — сдвинуть сам биологический предел. Вот со вторым у нас всё было намного хуже.

Исследования этого вопроса уже давно разделились на два огромных направления. Первое занималось обычной медициной: искусственными органами, протезированием, препаратами, борьбой с болезнями, ранней диагностикой и сохранением работоспособности стареющего организма. За двести восемьдесят девять лет моей нынешней жизни Доминион совершил здесь настолько огромный рывок, что даже мне иногда было трудно вспомнить времена, когда всё это считалось невозможным. Да что там говорить, уже около сотни лет у нас активно применялся медигель, который в известной мне истории должны были создать люди только спустя почти две тысячи лет.

Его появление само по себе изменило очень многое. То, что раньше считалось тяжёлой травмой и требовало нескольких месяцев лечения, теперь зачастую исправлялось прямо на поле боя, а смертность от ранений постоянно снижалась по мере совершенствования новых составов. Большинство опасных инфекций либо давно уничтожили, либо научились подавлять ещё до появления первых серьёзных симптомов, а генетические заболевания всё чаще выявляли ещё до рождения ребёнка. Среди Благословленных смертность от болезней вообще постепенно приближалась к статистической погрешности, потому что их организм и без помощи медицины значительно лучше справлялся почти со всеми угрозами.

Именно это и привело к появлению второго огромного направления исследований. Чем сильнее был одарён айтерри, тем лучше работал его организм, тем быстрее он восстанавливался и тем дольше в среднем жил. У слабых Благословленных разница со Смертными была заметной, у сильных становилась огромной, а Вечные вообще превращали наши представления о нормальной физиологии в насмешку. Поэтому мысль о том, что усиление дара способно одновременно решить проблему старения, появилась у учёных ещё задолго до моего нынешнего рождения.

На практике всё оказалось намного сложнее. Чем сильнее изначально был Благословленный, тем труднее становилось увеличить его возможности хотя бы на несколько процентов. Иногда ради едва заметного результата требовались десятилетия работы, огромные исследовательские комплексы и такие расходы, что даже Великие Дома начинали задаваться вопросом, действительно ли оно того стоило. А с Вечными всё было ещё хуже: большинство методов, прекрасно работавших на слабых Благословленных, на них либо почти не действовали, либо давали настолько непредсказуемый результат, что применять их без длительных испытаний никто не решался.

И всё же говорить, что это направление не принесло пользы, было бы несправедливо. Особенно больших результатов мы добились не в усилении уже существующих Благословленных, а в увеличении вероятности их рождения. В этом были заинтересованы абсолютно все — государство, Великие и Малые Дома, обычные семьи и сами учёные. Благословленных никогда не могло быть слишком много.

Для Великого Дома рождение одарённого ребёнка означало вполне реальное увеличение силы и влияния. В такого ребёнка начинали вкладывать огромные ресурсы практически с первых лет жизни, потому что через несколько столетий все эти вложения окупались многократно. Благословленный мог стать руководителем предприятий, военным командиром, главой службы безопасности, инженером, врачом, учёным или управленцем, причём его опыт накапливался сотнями лет. Там, где обычному специалисту приходилось искать преемника через несколько десятилетий, сильный Благословленный мог заниматься одним направлением два века подряд.

Поэтому некоторые старейшие специалисты Доминиона давно сами по себе превратились в национальное достояние. Были инженеры, которые участвовали ещё в строительстве первых крупных орбитальных верфей, а теперь руководили проектированием кораблей совершенно другого поколения. Были врачи, начинавшие карьеру задолго до появления медигеля и лично наблюдавшие почти всю историю современной медицины. Потерять такого Благословленного означало лишиться не просто одного разумного, а нескольких столетий непрерывного опыта, который невозможно было полностью перенести ни в один архив.

Для семьи Смертных рождение Благословленного значило ничуть не меньше, только уже на другом уровне. Такой ребёнок почти гарантированно получал хорошее образование, государственные программы поддержки и доступ к возможностям, которые большинству смертных были недоступны. Вместе с ним вверх начинала подниматься вся семья: появлялись новые связи, менялась работа родителей, рос уровень образования следующих детей, а через пару поколений прежнее положение семьи зачастую уже никто не вспоминал. Социологи даже подсчитали, что после рождения Благословленного общий семейный бюджет в большинстве случаев довольно быстро увеличивался минимум в два раза.

Неудивительно, что появление комплекса препаратов Саэлины Нейтрон вызвало настоящий ажиотаж. Её группе удалось повысить вероятность рождения Благословленного у пары Смертных примерно с одного процента до полутора, и для некоторых со стороны разница могла показаться смешной. Всего половина процента. Но в действительности речь шла о пятидесятипроцентном увеличении шанса, а если умножить это на миллиарды айтерри и несколько поколений, результат становился огромным.

Сейчас каждая достигшая зрелости Смертная имела право раз в два месяца бесплатно получать одну инъекцию комплекса Нейтрон. На Аэтрисе и старых мирах с этим давно не было никаких проблем: достаточно было записаться в ближайший медицинский центр, пройти стандартное обследование и потратить несколько часов своего времени. А вот в колониях ситуация сильно отличалась от планеты к планете. Где-то препарат имелся почти в том же количестве, что и на Аэтрисе, а где-то очередь растягивалась на месяцы, особенно если колония находилась далеко от крупных транспортных маршрутов.

Причина была банальной — мы всё ещё не могли производить препарат где угодно. Один из этапов его синтеза требовал специальной масс-установки, которую выпускали только несколько предприятий на Аэтрисе, а строительство подобных производств на колониальных мирах шло медленнее, чем хотелось бы. Совет Вечных уже много лет выделял дополнительные средства, Великие Дома открывали собственные заводы, а государство субсидировало доставку препарата даже на самые отдалённые поселения, но окончательно решить проблему пока не удалось. При наших темпах колонизации спрос всё равно рос быстрее производства.

На славе самой Саэлины Нейтрон это, правда, никак не сказалось. За прошедшие пятьдесят с лишним лет её имя настолько прочно связалось с препаратом, что стало почти нарицательным, чему сама учёная была совершенно не рада. Обычные айтерри говорили «получить Нейтрон», «записаться на Нейтрон» или «пройти курс Нейтрон», хотя официальное название комплекса было совершенно другим. Несколько раз она даже пыталась через государственные медицинские службы исправить эту привычку, но бороться с языком десятков миллиардов разумных оказалось заметно сложнее, чем с бесплодием.

Всё это было прекрасно. С каждым поколением Благословленных становилось больше, средняя продолжительность жизни росла, а Доминион получал всё больше существ, способных работать и накапливать опыт столетиями. Но лично мою проблему ни комплекс Нейтрон, ни сотни других исследований не решали. Даже если через тысячу лет половина всех айтерри станет Благословленными, мне всё равно придётся менять одно стареющее тело за другим.

Оставалась ещё надежда на другие виды. Больше всего здесь, естественно, интересовали азари, потому что их организм с самого рождения был связан с нулевым элементом настолько тесно, насколько у большинства известных нам видов вообще было возможно. Я тоже надеялся, что где-нибудь внутри их клеток скрывается хотя бы часть ответа, но больших ожиданий на это не возлагал.

Причина была простой: мы до сих пор не понимали даже собственных Вечных. В их телах находилось столько эфира, что по некоторым моделям они вообще не должны были нормально развиваться. На определённом этапе рост дара обязан был начать разрушать организм быстрее, чем тот способен восстанавливаться, однако этого почему-то не происходило. Вечные рождались, взрослели, становились ещё сильнее и спокойно жили сотни лет, словно законы, которые прекрасно работали на всех остальных айтерри, к ним просто не относились.

Попытки создать Вечного искусственно находились в ещё более печальном состоянии. За прошедшие столетия мы перепробовали всё, что казалось хотя бы относительно разумным: генетические программы, воздействие на эмбрионы, препараты, изменение условий развития Благословленных, попытки искусственно стимулировать эфирные структуры. Результатов было много, некоторые из них даже нашли применение в других областях медицины, но к появлению нового Вечного мы не приблизились ни на шаг. Самое неприятное заключалось в том, что учёные даже не понимали, какой именно механизм им следовало искать.

Зато я знал цивилизацию, которая совершенно точно умела усиливать способности уже существующих биотиков. Не на несколько процентов и не ценой десятилетий терапии, а настолько сильно, что результат превращался практически в новое существо. Конечно, в известном мне будущем этим занимались многие: создавались биотические импланты, совершенствовались интерфейсы, появлялись новые препараты и методы тренировок. Но по сравнению с Жнецами всё это выглядело детскими игрушками.

Жнецы миллионы лет превращали живых существ в специализированные боевые формы. Хаски были лишь самым известным примером — когда-то разумное существо перестраивалось при помощи их технологий, теряло большую часть того, что делало его личностью, и становилось послушным оружием. Мне всегда было неприятно даже думать о том, насколько эффективной могла оказаться подобная армия в настоящей войне. Миллионы бойцов, которым не нужны ни мораль, ни убеждения, ни нормальная система командования, если их хозяин способен напрямую навязывать им свою волю.

После знакомства с рахни эта мысль стала ещё неприятнее. Мы сами видели, насколько опасной может быть армия, где миллионы существ действуют не как отдельные солдаты, а словно части одного огромного организма. Королева не обязана была объяснять каждому низшему рахни общий замысел операции и надеяться, что подчинённый правильно понял приказ. Ей достаточно было направить свою Песню, после чего вся колония начинала действовать согласованно.

Если контроль Жнецов над их созданиями хотя бы отдалённо работал по похожему принципу, бороться с такой армией было бы чудовищно сложно. Даже уничтожение десятков тысяч существ ничего не значило, если на их место можно было быстро переработать новых. Они не должны были бояться смерти, спорить с командирами, терять боевой дух после поражения или отказываться идти туда, где их гарантированно убьют. Для государства, привыкшего ценить каждого Благословленного и считать потери даже среди Смертных, подобный противник был особенно неприятен.

Но интересовало меня прежде всего не это. Сам факт существования хасков и других жнецовских форм показывал, насколько глубоко их технологии могли перестраивать живой организм. А некоторые из этих изменений напрямую затрагивали биотические способности. Самым ярким примером были банши — существа, которых Жнецы создавали из определённых азари и превращали в биотиков такой силы, что часть их возможностей выглядела сильными даже по нашим меркам.

Особенно меня заинтересовало их перемещение. Со стороны оно напоминало короткий пространственный скачок: банши исчезала в одном месте и практически сразу появлялась в другом, преодолевая расстояние так быстро, что обычный наблюдатель едва успевал понять, что произошло. Среди айтерри похожие техники существовали, но считались одним из высших проявлений мастерства и требовали от Благословленного одновременно огромной силы и невероятного контроля.

Получалось, что Жнецы каким-то образом брали уже существующий организм и заставляли его делать то, для чего нашим Благословленным требовались столетия тренировок и природный талант. Возможно, цена такой перестройки была чудовищной, а от первоначальной личности почти ничего не оставалось, но сам факт был важнее. Значит, существовал способ радикально поднять предел возможностей живого существа. А если способ существовал, однажды его можно было понять.

Эта мысль настолько прочно засела у меня в голове, что несколько дней я всерьёз рассматривал возможность начать поиски жнецовских технологий. За две тысячи лет до Жатвы в галактике наверняка оставались следы прошлых циклов, заброшенные объекты, древние устройства или хотя бы фрагменты конструкций, которые никто из нынешних рас ещё не нашёл

Потом здравый смысл всё-таки победил любопытство. Я слишком мало знал о том, как именно Жнецы наблюдали за галактикой между Жатвами, какие системы оставляли активными и что могло привлечь их внимание. Даже если прямой контакт не приведёт к более раннему началу Жатвы, оставалась куда более неприятная возможность — индоктринация. Я не собирался однажды обнаружить, что отправленный мной агент несколько лет исправно докладывал о своих находках, а всё это время работал уже совсем не на Доминион.

Тем более рядом существовал пример, который мы никак не могли до конца объяснить. Королевы рахни продолжали говорить о Великой Матери, и мы всё ещё не знали, что именно скрывалось за этим названием. Теория о Жнеце выглядела всё убедительнее, однако окончательных доказательств не было. Мы даже не понимали механизм, через который Великая Мать могла влиять сразу на множество Королев, несмотря на огромные расстояния между ними.

Поэтому идея поиска Жнецов отправилась туда же, куда за столетия отправилось множество других опасных проектов — в архив, с пометкой вернуться к вопросу позже. Возможно, через пятьсот лет наши технологии и знания позволят подойти к проблеме безопаснее. Возможно, через тысячу я вообще буду смеяться над тем, что когда-то считал подобную экспедицию опасной. Но сейчас рисковать всем Доминионом ради шанса получить несколько интересных технологий я не собирался.

И всё же страх перед Жнецами был далеко не самым сильным из моих страхов. Я прекрасно понимал, что через две тысячи лет галактику ждёт катастрофа, но две тысячи лет были настолько огромным сроком, что воспринимать её как неизбежную смерть я просто не мог. За это время государства успевали появляться и исчезать, технологии менялись до неузнаваемости, а население увеличивалось на порядки. Если Доминион сохранит хотя бы нынешний темп развития, к моменту Жатвы он будет настолько отличаться от современного, что строить точные прогнозы сейчас было почти бессмысленно.

В самом худшем случае я всё равно мог попытаться обеспечить выживание части нашего народа. Спрятать колонии, построить автономные убежища, рассредоточить айтерри по неизвестным системам, подготовить миры за пределами обычных маршрутов или придумать что-нибудь ещё. Пока во Вселенной останется хотя бы один айтерри, у меня будет шанс родиться снова. Именно поэтому собственная гибель никогда не пугала меня так сильно, как могла бы пугать любого другого разумного.

Пугало меня другое.

Я мог жить вечно.

Не тысячу лет, как Вечные. Не несколько тысяч, если медицина однажды совершит ещё один огромный скачок. Теоретически я мог продолжать перерождаться миллионы лет, пока существовал мой вид, и пока какой-нибудь действительно вселенский катаклизм не уничтожит всех айтерри до последнего.

Из известной мне истории я знал существ, возраст которых измерялся миллионами лет. Вот только ни Левиафаны, ни тем более Жнецы не вызывали у меня желания когда-нибудь сесть рядом и обсудить пережитые эпохи. При встрече с подобным существом первой моей мыслью скорее стало бы желание запереть его в максимально защищённой лаборатории и передать учёным вместе с дознавателями Инквизиции. Пусть разбирают по молекулам, задают вопросы и выясняют, как оно вообще умудрилось прожить настолько долго.

Компаньона на вечность среди них я не видел.

А значит, если мои предположения верны, меня ждала довольно неприятная перспектива. Я буду знакомиться с айтерри, привыкать к ним, считать их частью своей жизни, а потом смотреть, как они стареют и умирают. После них появятся другие, потом следующие, затем ещё одно поколение, и так будет продолжаться снова и снова, пока я сам не потеряю счёт столетиям.

Я уже знал, насколько это тяжело. Больнее всего было потерять Асмунда, с которым я прожил около полутора тысяч лет. Когда рядом с тобой столько времени находится собственный сын, постепенно перестаёшь даже допускать мысль, что однажды его может не стать. Он превращается в такую же постоянную часть мира, как Аэтрис, Доминион или звёзды над головой, а затем в какой-то момент остаются только воспоминания.

И это обязательно повторится. Через шесть или семь сотен лет мне придётся потерять Сильвану, если за это время мы так и не найдём способ продлить её жизнь. Когда-нибудь не станет Эмберлис, затем кого-то ещё из тех немногих, кого я сейчас действительно считал близкими. После них появятся новые друзья, соратники, дети и потомки, которые тоже однажды состарятся, пока я буду готовиться к очередному перерождению.

Возможно, именно это за прошедшие столетия изменило меня сильнее всего. Я всё чаще ловил себя на том, что вещи, которые когда-то казались чудовищными, теперь воспринимались лишь как неприятная необходимость. Если цена эксперимента измерялась десятками жизней, я спрашивал не о том, имеем ли мы право его проводить, а о том, насколько важным будет результат. Если ответ обещал пользу через несколько столетий, решение обычно принималось довольно быстро.

Секретные лаборатории Доминиона уже больше сотни лет проводили исследования на разумных представителях практически всех видов, до которых мы смогли добраться. Началось всё ещё с экипажа саларианского разведывательного корабля, который первым обнаружил наши территории. Тех саларианцев давно не осталось в живых, хотя полученные от них данные продолжали использоваться до сих пор.

Отсутствие новых пленников тоже давно перестало быть серьёзной проблемой. Саларианцы размножались через икру, образцы которой удалось сохранить, поэтому исследовательские комплексы получили возможность выращивать новые поколения самостоятельно. Некоторые из этих саларианцев рождались, взрослели и умирали внутри закрытых комплексов, никогда не видя ни одной планеты собственного Союза. Для наших учёных они были прежде всего удобным материалом для долгосрочных исследований другого вида.

И саларианцами дело, конечно, не ограничивалось. О количестве испытуемых из Смертных, Ящеров и Арунов я предпочитал не задумываться без необходимости, особенно когда речь шла о проектах, продолжавшихся десятилетиями. Некоторые программы требовали наблюдения нескольких поколений, другие проверяли влияние определённых препаратов на тысячи существ, третьи были настолько узкоспециализированными, что их результаты потом почти никто не использовал. Но иногда даже побочные открытия полностью оправдывали десятилетия работы.

Именно так появилась полноценная методика увеличения количества биотиков среди арунов. Одарённых представителей других видов мы до сих пор называли лишь наполовину Благословленными, потому что их способности заметно отличались от эфирных возможностей айтерри, хотя сам термин уже давно укоренился и использовался даже в официальных документах. Изначально никто вообще не ставил перед исследователями задачу помогать арунам — нужный результат оказался побочным продуктом совершенно другой программы.

Позже мы передали методику Протекторату практически безвозмездно. Если, конечно, считать безвозмездной цену в виде очищения целой планеты от рахни. Аруны получили возможность заметно увеличить количество собственных биотиков, Доминион избавился от ещё одного заражённого мира, а наши лаборатории получили дополнительные данные о том, как один и тот же подход работает на разных видах.

Когда-то я бы, наверное, долго размышлял о том, насколько правильно вообще использовать разумных существ подобным образом. Теперь такие вопросы возникали всё реже. Я ещё мог запретить бессмысленную жестокость, наказать исследователя за нарушение протокола или закрыть проект, если риск явно не соответствовал возможной пользе. Но сама мысль о том, что ради результата придётся пожертвовать тысячей существ, уже давно не заставляла меня терять сон.

С каждым столетием происходила ещё одна перемена, которую я замечал куда отчётливее и которая нравилась мне намного меньше. Мне становилось всё тяжелее воспринимать жизнь обычного Смертного наравне с жизнью сильного Благословленного. Разумом я прекрасно понимал, что передо мной такая же личность со своими желаниями, близкими и планами, но где-то внутри постоянно появлялась простая мысль: через полторы сотни лет его всё равно не станет. Для меня же эти полторы сотни лет уже давно перестали казаться большим сроком.

Особые чувства всё чаще вызывали сильные Благословленные, Вечные и те немногие Смертные, которых я знал лично. Особенно легко я привязывался к одарённым детям, потому что, глядя на них, мог представить не только ближайшие несколько десятилетий, но и следующие три или четыре века. Я видел будущего командира, учёного, политика или главу Дома, с которым ещё очень долго смогу говорить и работать. С обычным ребёнком это ощущение появлялось всё реже.

От этой мысли становилось неприятно, но обманывать самого себя я не собирался. Если интересы одного поколения вступали в противоречие с тем, что принесёт пользу Доминиону через тысячу лет, мне становилось всё проще пожертвовать поколением. Почему я должен ставить кратковременное удобство тех, кто проживёт ещё несколько десятилетий, выше будущего существ, которые ещё даже не родились? Для существа, вынужденного мыслить столетиями, подобная логика постепенно становилась слишком естественной.

Наверное, я действительно сильно очерствел. Возможно, пройдёт ещё несколько тысяч лет, и нынешний я покажется будущему мне наивным гуманистом, который слишком переживал из-за чужих смертей. Эта перспектива тоже не особенно радовала, но я хотя бы замечал происходящее и пока ещё был способен задаваться вопросом, куда именно меня ведёт подобное отношение.

При всём этом я не перестал любить айтерри. Просто сама эта любовь постепенно изменилась. Когда-то для меня народ состоял прежде всего из отдельных существ, каждое из которых имело собственную ценность, а теперь я всё чаще видел перед собой не конкретное поколение, а длинную цепь поколений, уходящую далеко в будущее.

Я любил свой вид почти так же, как любят огромную семью. Отдельные её члены будут рождаться и умирать, сменять друг друга, спорить, ошибаться и иногда ненавидеть меня, но сама семья должна продолжать существовать. Потому что из всех разумных существ этой Вселенной только айтерри могли пройти через вечность вместе со мной.

***

Я также перестал прогрессировать в силе.

Полное врачебное обследование ничего не дало.

Меня проверяли всеми доступными способами, сравнивали результаты с архивными данными прошлых лет, искали изменения в работе мозга, эфирных структурах, нервной системе и вообще во всём, до чего только смогли добраться наши врачи. Никаких неизвестных энергий, странных изменений или хотя бы заметных отклонений от нормы мы не нашли.

Даже Королевы рахни не смогли обнаружить во мне ничего интересного. За годы войны мы достаточно хорошо изучили их "Песнь", хотя до сих пор так и не разобрались, что именно они под этим словом понимают. Разум? Душу? Какую-то совокупность мыслей и эмоций, которую их органы чувств способны воспринимать напрямую? Сами Королевы объясняли это настолько расплывчато, что наши учёные давно перестали надеяться получить от них нормальное определение.

Но одно мы знали точно: Песни разумных отличались друг от друга.

У одних она была едва различимой, у других значительно сильнее, а определённые воздействия могли со временем изменить её настолько, что это замечали даже Королевы. Особенно хорошо это было видно на испытуемых, которых длительное время держали под воздействием безумного искусственного интеллекта. Через какое-то время их Песня становилась заметно «громче», хотя сами рахни не могли нормально объяснить, что именно изменилось и почему.

На этом фоне мои результаты выглядели почти издевательством. Я прожил тысячи лет, умер и родился заново больше сотни раз, сохранил память о прошлых жизнях и обладал способностью, существование которой само по себе нарушало все известные нам представления о сознании. Но для Королев моя Песня оставалась совершенно обычной. Не слабой и не сильной — просто нормальной для взрослого айтерри.

Мне это совершенно не нравилось.

Если моё бессмертие не находилось в теле, не проявлялось в Песне и не оставляло никаких следов, доступных современной науке, значит, искать ответ обычными методами можно было ещё сотни лет. Поэтому я решил подойти к проблеме с другой стороны. В конце концов, за всё время своих перерождений я так и не смог понять даже более простой вещи — почему моя собственная сила росла именно так, как росла.

Закономерности я не видел.

Иногда после очередного рождения мои возможности заметно увеличивались, иногда почти не менялись. Нельзя было сказать, что всё зависело от возраста тела, количества прожитых лет или силы родителей, в семье которых я появлялся. Даже развитие Доминиона и общий уровень наших знаний никак не объясняли, почему в одной жизни я становился значительно сильнее, а в другой рост оказывался почти незаметным.

И тогда мне пришла в голову довольно странная теория.

А что, если сила появлялась тогда, когда она действительно была мне нужна?

Не потому, что организм постепенно накапливал эфир и не потому, что каждое новое тело случайным образом оказывалось сильнее предыдущего. Возможно, рост происходил после тех периодов моей жизни, когда имеющихся возможностей начинало не хватать. Когда ради достижения цели приходилось действительно выкладываться до конца, рисковать, терпеть поражения и использовать всё, что у меня было.

Теория была крайне сомнительной, и я прекрасно это понимал. Никаких нормальных доказательств у меня не существовало, а строить серьёзные выводы на воспоминаниях о событиях тысячелетней давности было занятием неблагодарным. Но проблема заключалась в том, что других объяснений у меня было ещё меньше. И чем больше я перебирал собственные прошлые жизни, тем чаще замечал, что самые заметные скачки силы действительно приходились примерно на периоды серьёзных потрясений.

Последние же столетия ничего подобного со мной не происходило.

Мне просто не с кем было сражаться всерьёз. Даже Вечные, которых за прошедшие века стало уже больше четырёх сотен, поодиночке не представляли для меня настоящей угрозы. Несколько сильнейших могли заставить напрячься, а если собрать достаточно большую группу, то, возможно, даже победить, но обычная схватка один на один давно потеряла какой-либо смысл.

Я слишком сильно вырвался вперёд.

И если моя теория хотя бы частично была верна, то причин становиться ещё сильнее у меня действительно не было. Зачем давать мне новые возможности, если существующих хватает для решения практически любой проблемы? Если та неизвестная сила, которая когда-то сделала меня таким, каким я являюсь, вообще преследовала какую-то цель, то вполне могла считать нынешнего меня достаточно сильным.

Когда-то я назвал бы подобные рассуждения религией.

Но кто-то или что-то всё-таки подарило мне бессмертие.

Поэтому со временем я просто начал называть эту неизвестную силу Аэтрой. Не потому, что действительно считал её богиней из старых легенд, а потому, что мне требовалось хоть какое-то название для явления, природу которого мы не понимали. Учёные могли сколько угодно использовать длинные термины вроде «неустановленный внешний фактор», но в обычной речи слово «Аэтра» было заметно удобнее.

И теперь я хотел проверить, действительно ли Аэтра — кем бы или чем бы она ни являлась — способна отреагировать на серьёзное испытание.

Подходящий повод появился почти сразу.

Месяц назад впервые за всё время войны с рахни погиб Вечный.

Само это сообщение вызвало в Доминионе куда больший шок, чем можно было ожидать от гибели одного разумного в войне, где ежедневно умирали тысячи. Давно прошли времена, когда Вечные всерьёз пытались убить друг друга. На моей нынешней памяти я вообще не мог вспомнить ни одной настоящей схватки между двумя Вечными, где оба изначально собирались довести дело до смерти противника, хотя старые хроники и легенды были полны подобных историй.

До недавнего времени единственным известным современному Доминиону Вечным, погибшим насильственной смертью, оставался я сам.

Точнее, одно из моих прошлых тел — тот самый дьяволёнок.

Именно поэтому новая смерть так сильно ударила по обществу. Да, нас уже было больше четырёх сотен, и один погибший никак не мог серьёзно изменить военное положение Доминиона. Но Вечные за последние века превратились для большинства айтерри почти в живой символ того, что существуют существа, которых невозможно убить обычными средствами.

Оказалось, возможно.

Даже меня эта новость на некоторое время выбила из привычного состояния. Погиб не ребёнок, не недавно обнаруженный Вечный и не кто-то, кто всю жизнь провёл вдали от войны. Этот Вечный больше пятидесяти лет сражался с рахни, участвовал в зачистках заражённых миров, несколько раз спускался в крупные ульи и прекрасно знал, что там его ждёт.

На поверхности планеты найти для подобного существа достойного противника было почти невозможно. Обученный Вечный обладал достаточной силой, скоростью и запасом эфира, чтобы в одиночку уничтожить подразделение, которое остановило бы обычных Благословленных. Даже если противнику удавалось разрушить тоннели и похоронить его под сотнями метров породы, это ещё не означало смерть. Вечный вполне мог пережить обрушение, пробить себе путь через завал или дождаться спасательной операции.

Видимо, Королева, уничтожившая тот отряд, тоже прекрасно это понимала.

Рахни вообще быстро учились на наших методах ведения войны. Особенно это было заметно на старых заражённых мирах, где один и тот же улей десятилетиями сталкивался с нашими разведчиками и штурмовыми подразделениями. Каждая неудачная попытка зачистки давала Королеве новую информацию, и следующий отряд уже встречал изменённые тоннели, новые огневые позиции и ловушки, которых раньше там не существовало.

Чем дольше рахни находились на планете, тем опаснее становился их улей. Строительство у них практически никогда не прекращалось: рабочие расширяли тоннели, укрепляли старые участки, создавали новые камеры, склады, производственные помещения и скрытые проходы. Если колонии давали достаточно времени, под поверхностью постепенно появлялась целая система укреплений, способная уходить на километры в глубину и растягиваться на сотни километров в стороны.

Поэтому приблизительный возраст заражения планеты мы давно научились определять по масштабам подземного строительства.

Молодой улей ещё можно было уничтожить сравнительно обычным штурмом. Несколько месяцев или лет присутствия рахни уже заставляли подтягивать тяжёлые подразделения и специализированную технику. А мир, на котором они успели укрепляться десятилетиями, превращался в кошмар из бесконечных тоннелей, укреплённых камер, подземных производств и заранее подготовленных ловушек.

Именно поэтому мы старались не затягивать с очищением захваченных территорий. Чем дольше существовал улей, тем больше жизней потом приходилось отдавать за каждый километр продвижения. Большую часть наших старых миров мы уже успели полностью очистить, но с последними пограничными кластерами всё оказалось сложнее.

Мы захватили их около четверти века назад и почти сразу остановили дальнейшую экспансию, сосредоточившись на укреплении границы. Рахни же на многих планетах оставались под землёй всё это время. Где-то их постепенно выдавливали обычные войска, где-то операции затягивались из-за более важных направлений, а некоторые миры вообще годами получали лишь минимальные силы для удержания поверхности.

Теперь за эту медлительность приходилось платить.

Штурм каждого крупного улья превращался в отдельную военную операцию. Рахни давно научились пользоваться оружием, которое по эффективности почти не уступало нашему, строили укреплённые позиции в наиболее неудобных местах и прекрасно понимали преимущество своей численности. Отправлять туда обычную пехоту и просто продвигаться тоннель за тоннелем можно было, но цена такого решения быстро становилась совершенно неприемлемой.

Здесь нас и спасали Благословленные.

Для особо крупных ульев формировались специальные штурмовые группы, состоящие преимущественно из опытных одарённых. Во главе такого отряда обычно ставили сильнейшего благословленного или даже Вечного, способного принять на себя наиболее опасные участки операции. Их задачей не было уничтожить всех рахни под землёй — на это могли уйти годы. Они искали Королеву.

Группа постепенно продвигалась через лабиринт улья, составляла подробную карту тоннелей, находила основные узлы обороны и определяла примерное расположение центральных камер. Иногда на это уходил месяц, иногда два, особенно если колония существовала несколько десятилетий. После обнаружения Королевы отряд прорывался к ней и уничтожал управляющий центр улья.

Дальше всё становилось значительно проще.

Оставшиеся рахни не исчезали и не превращались в безобидных животных, но их координация резко ухудшалась. Подразделения начинали действовать менее согласованно, часть особей теряла нормальное управление, а обычная армия получала возможность постепенно зачищать оставшиеся тоннели. Вместо единого организма мы получали огромное количество отдельных групп, с которыми уже можно было работать привычными военными методами.

Именно такую операцию проводил погибший Вечный.

Его отряд достаточно глубоко проник в один из старейших ульев пограничного кластера и, судя по последним сообщениям, уже приблизился к районам, где могла находиться Королева. А потом связь исчезла. Первоначально командование решило, что рахни просто заглушили сигнал или группа ушла слишком глубоко под поверхность, но спустя несколько часов сейсмические датчики зарегистрировали целую серию мощных подземных взрывов.

Королева обрушила тоннели.

Причём сделала это не в одном месте.

Судя по данным последующего сканирования, почти одновременно были уничтожены десятки участков, отрезавшие штурмовую группу сразу от всех известных путей к поверхности. Некоторые обрушения произошли настолько глубоко, что над отрядом оказались сотни метров, а местами почти километр породы.

Но даже этого оказалось недостаточно.

Вечный пережил.

Мы знали это по обрывочным данным с уцелевших датчиков и по сообщениям нескольких бойцов, связь с которыми ненадолго восстановилась уже после обрушения. Отряд оказался разделён на несколько частей, большая часть тяжёлого оборудования была уничтожена, а запасы ограничены. Но сам Вечный оставался жив и продолжал сражаться.

Вот только Королева и не рассчитывала убить его одним обрушением.

Она просто лишила его возможности уйти.

После этого начался настоящий штурм.

Сколько бы ни был силён Вечный, он всё равно оставался живым существом. Ему требовался отдых, его запас сил не был бесконечным, оружие нуждалось в боеприпасах, а организм — хотя бы в минимальном времени на восстановление. Он мог уничтожить сотню рахни, тысячу и, возможно, намного больше, но под землёй находились миллионы особей.

И Королева могла отправлять их волна за волной. И у неё не было причин спешить.

Через несколько дней последние сигналы исчезли окончательно.

Операцию признали проваленной, весь отряд — погибшим, а улей получил высший уровень опасности. Военное командование уже готовило новый план его уничтожения, на этот раз с куда более крупными силами и возможным применением тяжёлых средств прямо с поверхности.

Но мне эта операция была нужна по другой причине.

Если я хотел проверить собственную теорию, лучшего места можно было и не найти. Там уже погиб один Вечный, прекрасно обученный и имевший за плечами пятьдесят лет войны с рахни. Противник знал наши методы, обладал миллионной армией и находился внутри укреплений, которые строил десятилетиями.

Впервые за очень долгое время я видел перед собой задачу, результат которой нельзя было гарантировать одной лишь моей силой.

Именно такого испытания я и искал.

***

И, как оказалось, умереть не своей смертью было до банального просто.

Для этого даже не требовалось искать какой-нибудь особенно хитрый способ или специально подставляться под удар. Достаточно было возглавить штурм старого глубокого улья и идти на острие атаки туда, где обычная пехота вообще не могла долго находиться. В самых опасных секторах тяжёлые боевые костюмы редко выдерживали больше суток непрерывных боёв, поэтому слабее Ящеров в сверхтяжёлой броне туда почти никого не отправляли. Благословленные же ценились прежде всего за возможность проходить через многочисленные кинетические барьеры рахни и доставлять за них заряды, способные уничтожать целые укреплённые камеры.

Первые несколько часов операции прошли даже слишком хорошо. Мы прорвали три оборонительных рубежа, уничтожили несколько крупных узлов связи и заняли огромную подземную камеру, от которой расходились сразу семь тоннелей. Именно там наступавшие части должны были остановиться. Дальше вести за собой сотни бойцов означало лишь оставить Королеве слишком много целей.

Поэтому войска получили приказ закрепляться.

Следующий полноценный опорный пункт находился почти в половине километра впереди, но эти пятьсот метров проходили через наиболее укреплённую часть улья. Ящеры начали разворачивать тяжёлые установки, сапёры минировали боковые тоннели, а Благословленные готовились отражать неизбежную контратаку. Мне же всё это больше было не нужно.

Дальше я пошёл один.

Поначалу даже показалось, что идея была не такой уж плохой. На одного противника рахни реагировали куда медленнее, чем на полноценный штурмовой отряд, а в тесных тоннелях численное преимущество почти не имело значения. Первые позиции я проходил за минуты, меняя направления быстрее, чем Королева успевала перебрасывать туда новые подразделения.

Я экономил силы насколько мог. Не использовал эфир там, где хватало молота или оружия костюма, не держал защиту мощнее необходимого и старался как можно реже применять мгновенное перемещение. Поначалу этого вполне хватало: я прорывал передний кинетический барьер, оказывался прямо среди защитников позиции и за несколько секунд лишал их возможности вести организованный огонь.

Через два часа я впервые понял, что устал.

Дело было даже не в самих рахни. Убить очередного солдата для меня по-прежнему не составляло большой проблемы. Гораздо хуже было то, что практически каждую секунду моего продвижения по барьеру били десятки снарядов.

Рахни не бросались на меня бессмысленной толпой. Одни удерживали проходы за кинетическими щитами, другие стреляли из боковых тоннелей, третьи занимали позиции дальше по коридору и били поверх своих. Стоило мне прорвать один рубеж, как следующий уже открывал огонь, а освободившийся проход за спиной быстро занимала новая группа.

Очень скоро я понял, что Королева вообще не пытается остановить меня на какой-то конкретной позиции, она просто тратила мои силы.

Выстрелы практически не прекращались. Даже там, где я не видел ни одного рахни, по тоннелю продолжали проходить очереди с дальних позиций, а в стенах открывались заранее подготовленные амбразуры. Несколько раз Королева заставляла меня поднимать защиту сразу с двух сторон, после чего тяжёлые особи начинали бить по барьеру более мощным оружием, пока обычные солдаты продолжали держать меня под огнём.

Через четыре часа я перестал считать попадания.

Я телепортировался через очередной щит, оказался внутри укреплённой позиции и ударом молота выбил из строя ближайшую огневую точку. По головке оружия пробежала молния, разряд ушёл дальше по металлическим конструкциям, и на несколько секунд стрельба впереди ослабла. Я успел пройти метров двадцать, прежде чем из двух боковых проходов по мне снова открыли огонь.

Барьер держался всё хуже, а каждое новое обращение к эфиру отзывалось болью. Рахни продолжали стрелять практически без перерыва, постепенно сжимая пространство вокруг меня, и было очевидно, что ещё долго в таком состоянии я не продержусь. Отступать через занятые ими тоннели тоже уже не имело смысла.

Поэтому вместо очередной попытки прорваться вперёд я собрал оставшийся эфир для техники, которую в нормальном состоянии никогда не использовал на полной мощности. Пространство вокруг меня на мгновение исказилось, после чего во все стороны разошёлся мощнейший кинетический импульс.

Ближайшие укрепления рахни исчезли вместе с поддерживавшими их конструкциями, а ударная волна ушла дальше по тоннелям. Один за другим начали рушиться соседние переходы и камеры, обвалы распространились далеко за пределы той части улья, которую я вообще мог видеть. Даже через несколько секунд где-то в глубине всё ещё продолжали доноситься новые обрушения.

Только мощность техники оказалась выше, чем моё истощённое тело могло выдержать. В какой-то момент я просто потерял контроль над эфиром, а следом исчезло и сознание.

Так закончилась моя очередная жизнь.

Mass Effect. Глава 32.

Осред Норрис

Как же я был счастлив, что за двадцать лет моего отсутствия на Аэтрисе айтерри всё-таки не умудрились ввергнуть Доминион в очередную гражданскую войну. Причём на этот раз она почти наверняка получилась бы уже не локальной резнёй нескольких Великих Домов, а полноценной войной космической державы с сотнями населённых миров, огромным флотом и таким количеством Благословленных, что последствия пришлось бы разгребать столетиями. Поэтому, глядя на совершенно целую столицу через иллюминатор заходящего на посадку корабля, я испытывал вполне искреннее облегчение.

До сих пор, правда, не мог решить, кого именно за это следовало благодарить.

Возможно, рахни. Они так и не отказались от попыток пробиться на нашу территорию, хотя за последние десятилетия заметно сбавили активность. Слишком много раз их флоты разбивались о укреплённые системы и слишком мало результатов приносили попытки пролезть глубже через уже известные направления, поэтому теперь Королевы всё чаще занимались прямо противоположным — строили оборону уже против нас. Получалось даже забавно: когда-то мы остановили собственную экспансию, чтобы не столкнуться сразу со всей массой рахни, а теперь они сами возводили укреплённый пояс, не позволяющий Доминиону нормально выбраться в большую галактику.

Грубо говоря, нас основательно заперли.

Само по себе это меня не особенно беспокоило. Для государства, которое ещё даже не завершило освоение собственных территорий, недостаток новых систем сложно было назвать серьёзной проблемой, да и нужды срочно встречаться со всеми расами Цитадели у нас не имелось. Гораздо интереснее было наблюдать за тем, что происходило по другую сторону фронта.

Там Рахнийская война наконец начала разворачиваться в обратную сторону.

Первоначально появление кроганов лишь остановило наступление. Их перебрасывали туда, где обычные армии Совета уже не справлялись, высаживали на заражённые миры и использовали как невероятно живучую штурмовую пехоту. Но за прошедшие десятилетия кроганов успели размножить в таких количествах, что теперь речь шла уже совсем о других масштабах.

Пространство Цитадели постепенно переходило в наступление.

И делало это с присущей большой войне изящностью — отправляя на планеты миллионные армии молодняка, выращенного специально ради очередного штурма. Потери могли быть чудовищными, но при нынешних темпах размножения кроганов Совет вполне мог себе их позволить. Если раньше рахни просто не успевали убивать наступающих достаточно быстро, то теперь кроганов стало настолько много, что отдельные колонии начинали буквально захлёбываться под их давлением.

Впрочем, мир внутри Доминиона мог сохраняться и по куда более прозаической причине.

Великие Дома стали значительно слабее государства.

Не в абсолютных цифрах, конечно. Большинство старых семей сейчас обладало несравнимо большими ресурсами, чем во времена знаменитого восстания. Их промышленность выросла вместе с Доминионом, число Благословленных увеличилось, а гвардия любого Великого Дома по меркам моего далёкого прошлого сама по себе могла считаться небольшой армией. Вот только государство выросло намного сильнее.

Сейчас даже гвардия некоторых Средних Домов состояла преимущественно из Ящеров и Благословленных в разрешённых моделях боевых костюмов. Один такой отряд в условиях города мог создать больше проблем, чем целая бронетанковая часть старой эпохи. Но существовали строгие ограничения на общую численность подобных подразделений, тяжёлая военная техника для Домов находилась практически под полным запретом, а вооружение постоянно контролировалось государственными службами.

Особенно хорошо работал запрет на военные корабли.

Каким бы богатым ни был Дом, купить себе крейсер он просто не мог. Ни одна верфь Доминиона не стала бы продавать военное судно частной корпорации или аристократической семье, а попытка построить его тайно требовала настолько огромной инфраструктуры, что скрыть подобный проект было практически невозможно. Можно было владеть транспортами, яхтами, крупными грузовыми кораблями, даже вооружёнными судами определённых классов, но настоящий военный флот оставался привилегией государства и нескольких специальных организаций.

Самой сильной структурой, прямо не подчинявшейся Совету Вечных и связанным с ним органам власти, сейчас был, пожалуй, Орден Тайреона. Тридцать лет назад он наконец отвоевал себе собственную планету и с тех пор довольно активно наращивал там производственные мощности и население. Орден уже располагал несколькими десятками военных крейсеров, но даже у него основу флота составляли значительно более дешёвые частные суда, способные перевозить тысячи солдат и самостоятельно садиться на поверхность планеты.

Для войны с рахни этого более чем хватало. Но для войны с Доминионом — совершенно нет.

Восстание Ящеров или Арунов я вообще не рассматривал как серьёзную угрозу. Произойди что-нибудь подобное, государственная армия сомнёт их достаточно быстро, особенно если восставшие не получат поддержки части Великих Домов. Аруны это прекрасно понимали и за прошедшие столетия куда больше сил тратили на попытки увеличить собственное влияние внутри существующей системы, чем на бессмысленные мечты о независимости.

Ну и, возможно, нас спасало само расположение Аэтриса.

Захватить столицу было намного сложнее, чем просто поднять восстание на нескольких планетах. До неё ещё требовалось добраться без помощи ретрансляторов, провести через обычное пространство достаточно крупный флот, каким-то образом сохранить всё это в тайне, а затем сломить оборону одной из наиболее укреплённых систем Доминиона. Причём сделать это нужно было до того, как на помощь успеют прийти государственные флоты из соседних регионов.

В общем, вариантов у потенциальных мятежников было немного.

Впрочем, какая именно причина оказалась главной, меня интересовало не так уж сильно. Рахни, ограничения Великих Домов, огромный государственный флот, расположение столицы или банальное отсутствие желающих повторять ошибки прошлого — результат оставался одним и тем же.

Пока меня не было, они друг друга не поубивали.

Моё собственное возвращение на Аэтрис получилось куда менее быстрым, чем я когда-то предполагал.

Родился я на этот раз даже не здесь, а в одной из сравнительно молодых колоний, которую Доминион окончательно отбил у рахни около пятидесяти лет назад. Родителями мне достались двое Смертных айтерри, когда-то выращенных в установках эктогенеза по программе одного из Средних Домов. Люди они были вполне нормальные, здоровые и даже достаточно образованные, но никаких выдающихся способностей у них не имелось.

Шанс получить от такой пары Благословленного ребёнка был невелик.

К счастью, моя мать на протяжении нескольких лет пользовалась комплексом Нейтрон. Вот он как раз своё дело сделал.

На свет появился замечательный Осред Виль, который первые четыре года совершенно спокойно жил с родителями и ничем особенно не отличался от множества других детей колонии. Потом пробудился дар, и жизнь семьи резко изменилась. Наличие Благословленного ребёнка автоматически открывало перед ними множество возможностей, но одновременно ставило вопрос, который для небогатой семьи Смертных решить было почти невозможно.

Кто будет его обучать?

Образование Благословленного стоило очень дорого. Мало было просто научить ребёнка читать, считать и пользоваться даром так, чтобы он случайно не разрушил половину дома во время очередной истерики. Требовались специализированные преподаватели, медицина, постоянные обследования, тренировки и оборудование, а в колониях возможностей для этого всё ещё было намного меньше, чем на старых мирах.

Тем более мои родители сами когда-то были выращены по программе Дома Матаник.

Поэтому, когда представители Дома предложили забрать их Благословленного ребёнка на воспитание, долгих споров не получилось. Для родителей это означало, что сын получит лучшее образование, доступ к хорошим наставникам и совершенно другой уровень возможностей. Для Матаник — ещё одного одарённого, который через несколько десятилетий начнёт приносить Дому пользу.

Так Осред Виль стал Осредом Матаник. Правда, ненадолго. К пятилетию память окончательно вернулась.

Сам момент каждый раз проходил немного по-разному, но спутать его с чем-то другим было сложно. Огромный пласт воспоминаний, который до этого существовал где-то за пределами сознания, постепенно становился доступен, и вместе с ним возвращалось понимание того, кем именно я являюсь. Несколько дней мне потребовалось просто на то, чтобы нормально разложить всё в голове и перестать путать собственные детские воспоминания с жизнью, прожитой несколько тысяч лет назад.

После этого я воспользовался одним из каналов, подготовленных ещё в прошлой жизни.

Подобных способов связаться со своими людьми я оставил достаточно много. Было бы довольно глупо каждый раз после перерождения надеяться исключительно на удачу и ждать, пока кто-нибудь случайно узнает во мне прежнего правителя. Особенно если следующее рождение произойдёт где-нибудь в колонии на противоположной стороне Доминиона.

Через некоторое время со мной связались агенты Ордена Теней.

Я основал эту структуру больше пятисот лет назад именно для тех задач, которые не хотелось передавать обычной разведке или государственным службам. За столетия она несколько раз меняла устройство, названия отдельных подразделений и руководство, но основная задача оставалась прежней — выполнять мои личные распоряжения и продолжать работу даже тогда, когда очередного меня формально ещё не существовало.

Теперь агентам предстояло заняться моим возвращением. Собственно, примерно ради этого когда-то появился и Дом Норрис.

Я специально не превращал его в очередной Великий Дом и не пытался собрать под своей фамилией огромную промышленную империю. Мне требовалась структура достаточно известная и влиятельная, чтобы её глава имел доступ к нужным людям, но при этом не настолько крупная, чтобы любое изменение внутри семьи становилось предметом государственной политики.

Главной особенностью Норрисов была традиция постоянно принимать в семью талантливых детей. И не только Благословленных.

За прошлую жизнь я лично привёл в Дом множество Смертных, которые показали выдающиеся способности в науке, управлении, экономике или других областях, дал им образование, фамилию и возможность построить собственную карьеру. Постепенно это превратилось в обычай, который продолжили уже мои ученики.

Поэтому появление очередного приёмыша не должно было вызвать никаких вопросов. Особенно если этим приёмышем окажется молодой Благословленный, показывающий едва ли не лучшие результаты среди своего поколения.

Никто не удивится, если талантливый воспитанник известного Среднего Дома постепенно начнёт занимать всё более высокие должности, получит поддержку нескольких старых членов семьи, а через несколько десятилетий станет одним из кандидатов на место главы. Наследование у Норрисов я специально оставил достаточно гибким, чтобы фамилия никогда не оказалась привязана к одной конкретной линии потомков.

Тем более сам Дом в значительной степени был известен именно благодаря своему прошлому главе.

После моей смерти место занял один из старых учеников. Формально он являлся полноценным главой Норрисов, но прекрасно понимал, что его главная задача — сохранить Дом до моего возвращения. Никаких срочных причин немедленно забирать у него власть не существовало, поэтому ещё некоторое время всё могло оставаться как есть.

А мне требовался новый образ. Молодой талантливый Благословленный из колонии, неожиданно быстро поднявшийся внутри Среднего Дома, вполне мог спустя какое-то время заинтересоваться политикой. Потом получить несколько государственных должностей, показать хорошие результаты, обрасти нужными знакомствами и постепенно превратиться в одну из заметных фигур своего поколения.

Куда разумнее, чем двадцатилетнему мальчишке внезапно объявлять себя наследником умершего правителя.

И, самое главное, это оставляло мне несколько десятилетий практически свободного времени. Я собирался использовать их с пользой, ведь предыдущий эксперимент провалился.

Я действительно довёл себя до предела во время штурма глубокого улья, использовал способности до состояния, когда организму уже было нечего отдавать, а последней техникой окончательно уничтожил собственное тело. Если моя сила росла в ответ на серьёзные испытания, сложно было представить более подходящую проверку.

Но новое рождение не принесло ничего. Дар оказался сильным, но никакого ожидаемого скачка не произошло. После полного взросления я в лучшем случае должен был вернуться примерно к прежнему уровню, возможно, немного превысив его за счёт нового тела и дальнейших тренировок.

Пришлось возвращаться к более традиционным методам. Медикаментозное усиление Благословленных существовало уже достаточно давно, просто большая часть действительно эффективных веществ была запрещена к применению вне лабораторий. Причина запрета тоже была вполне понятной: чем сильнее препарат подталкивал организм к увеличению количества используемого эфира, тем выше становилась нагрузка на нервную систему. При постоянном применении последствия постепенно накапливались, и даже сильный Благословленный рано или поздно расплачивался за дополнительные возможности собственным здоровьем.

Если через несколько сотен лет это тело окончательно придёт в негодность, я просто получу следующее. Конечно, намеренно портить организм без пользы было бы глупо, но полностью отказываться от потенциально перспективного метода только из-за отдалённых последствий я тоже не собирался. Моей задачей было понять, можно ли закрепить хотя бы часть полученного усиления и перенесётся ли оно каким-то образом в следующую жизнь.

Наверное, со стороны именно поэтому особенно странно выглядело то, что Осред Норрис появился на Аэтрисе только в двадцать лет.

При желании агенты могли организовать мой перевод сюда уже к восьмилетию. Но раз уж мне досталось молодое тело и несколько десятилетий, в течение которых никто не ждал от Осреда Матаника великих политических свершений, я решил использовать это время для ещё одного исследования. Тем более у меня имелся почти идеальный помощник — Кейн, мой личный безумный искусственный интеллект.

Именно под его контролем уже очень давно существовала одна интересная программа.

Некоторые Смертные, которые проводили в экспериментальных комплексах Кейна больше десяти лет и при этом сохраняли нормальную психику, постепенно начинали проявлять способности, очень похожие на слабейших Благословленных. Эфира у них больше не становилось, но менялось другое: организм каким-то образом учился использовать те ничтожные запасы, которыми раньше практически не управлял.

Результат был крайне интересным. Но, к сожалению, воспроизвести его на Благословленных мы так и не смогли.

Проблема заключалась в самой природе дара. Смертного можно было достаточно долго держать под сильным стрессом, постепенно меняя условия эксперимента и наблюдая за реакцией организма. Благословленный в определённый момент просто использовал способности.

При достаточно сильной угрозе организм реагировал раньше сознательного решения самого испытуемого. Причём совершенно не имело значения, знает Благословленный о цели эксперимента или искренне считает происходящее опасным. В критический момент срабатывал обычный защитный рефлекс, и эфир использовался автоматически. Отключить эту реакцию усилием воли оказалось невозможно.

Как бы ни убеждал меня кинематограф из прошлой жизни, что сердце возможно остановить лишь усилием воли, но некоторые функции собственного организма просто нельзя взять и отменить потому, что очень захотелось. Можно научиться контролировать страх, подавлять боль, сохранять спокойствие и заставлять себя действовать вопреки инстинктам, но это не означает полного контроля над каждой автоматической реакцией тела.

Я решил проверить, распространяется ли это правило на меня. Оказалось — распространяется.

Правда, вывести меня из состояния нормального контроля оказалось значительно сложнее, чем большинство других Благословленных. Кейн менял программы воздействия, придумывал новые условия, подстраивался под мои реакции и постепенно увеличивал нагрузку. Всё это заняло не месяц и даже не год.

И что самое смешное, окончательно вывели меня из себя не сами испытания. Меня взбесило отсутствие результата.

Я добровольно провёл значительную часть активной фазы роста организма в экспериментальной капсуле, постоянно находился под наблюдением врачей, принимал запрещённые эфирсодержащие препараты и позволял Кейну делать практически всё, что не гарантировало немедленную потерю очередного тела. Вокруг проекта работало больше сотни учёных и медиков, снимавших с меня столько данных, что отдельное хранилище пришлось расширять несколько раз. А прогресса все не было.

Ни заметного увеличения дара, ни нового механизма управления эфиром, ни хотя бы странного эффекта, который можно было бы начать изучать.

В какой-то момент это раздражение оказалось сильнее многолетней привычки контролировать собственную реакцию. Дар сработал автоматически, и эксперимент пришлось заканчивать раньше, чем планировал Кейн.

По крайней мере, теперь мы точно знали, что защитный механизм Благословленных распространяется и на меня. Не самый впечатляющий результат за семь лет.

Оставалось надеяться, что сотни терабайт данных о развитии организма сильного Благословленного под постоянной нагрузкой, воздействии запрещённых препаратов и работе эфирных структур всё-таки окажутся полезнее, чем выглядело сейчас. Если хотя бы часть информации позволит нашим учёным лучше понять природу дара или когда-нибудь приблизит айтерри к настоящему бессмертию, семь потраченных лет нельзя будет считать полностью потерянными.

Очень хотелось в это верить.

Айтерри. Мир за войной. Специальный репортаж для пространства цитадели.

Для большинства жителей пространства Цитадели наш народ появился совсем недавно. Вы увидели корабли, пришедшие из-за территории рахни, услышали речь наших дипломатов и узнали о существовании государства, которое больше века оставалось почти отрезанным от остальной галактики. Но для нас самих эта встреча стала лишь ещё одной страницей истории, начавшейся задолго до первых полётов к звёздам.

Наш родной мир называется Аэтрис. Это большая, богатая жизнью планета, на которой даже сегодня остаются места, куда разумный айтерри предпочитает не отправляться без подготовки. Огромные леса, глубокие океаны, горные цепи и тысячи видов животных веками определяли жизнь наших предков. Некоторые существа настолько велики, что древние айтерри принимали их за чудовищ и богов, а рассказы о морских созданиях длиной в сотни метров считались легендами, пока мы не начали находить их останки.

Но главной необычностью Аэтриса всегда были мы сами.

Эфир присутствует в теле каждого айтерри, но лишь небольшая часть нашего народа способна использовать его сознательно. Таких людей мы называем Благословленными. Сегодня мы измеряем их дар, изучаем его и учим детей контролю, но несколько тысяч лет назад всё выглядело совсем иначе.

Представьте древнее поселение, где однажды рождается ребёнок, способный остановить тяжёлый камень в воздухе, пережить смертельную для другого рану или в одиночку защитить деревню от нападения. У него не было научного объяснения своим способностям. Не было его и у окружающих.

Так рождались наши первые легенды.

Благословленные становились защитниками поселений, охотниками и воинами. Некоторые годами охраняли дороги, защищали слабых или спасали людей во время бедствий. Их имена передавались детям и внукам, превращались в песни и легенды, а спустя несколько поколений уже никто точно не мог сказать, где заканчивается история и начинается религия.

Некоторых Благословленных действительно начали почитать как богов. Особенно это касалось Вечных — крайне редких айтерри, чья сила значительно превосходит возможности обычных одарённых. Они живут дольше, легче переносят болезни и травмы, а их способности в древности могли казаться практически безграничными. Если один человек переживал несколько поколений жителей города и почти не менялся, неудивительно, что вокруг него возникал культ.

Некоторые из этих культов сохранились до нашего времени. Где-то древнего Вечного давно считают только исторической личностью, а где-то ему всё ещё оставляют цветы или просят о защите. Для нас в этом нет большого противоречия: разумный может одновременно быть реальной исторической фигурой и героем, память о котором стала частью культуры целого региона.

Но дар не делал своего владельца добрым.

Среди Благословленных были защитники бедных и слабых, но были и завоеватели. Одни становились великими врачами, учёными и правителями, другие использовали своё превосходство ради власти. Некоторые Вечные объединяли целые земли, другие столетиями воевали друг с другом, а обычные Смертные расплачивались за их конфликты своими жизнями.

Поэтому история айтерри — это ещё и история того, как наш народ учился жить рядом с существами, которые от рождения могли быть значительно сильнее окружающих.

Со временем вокруг Благословленных начали возникать Дома. Сначала это были семьи и сторонники сильного одарённого, затем полноценные политические и экономические организации. Некоторые современные Великие Дома ведут свою историю из времён, когда большая часть Аэтриса ещё состояла из отдельных государств.

Дома сохранились и сегодня, хотя их роль сильно изменилась. Теперь это одновременно семьи, крупные предприятия, образовательные системы и политические объединения. Благословленный ребёнок, родившийся в подобной семье, получает огромные ресурсы на обучение, потому что через сто или двести лет он всё ещё может работать на благо своего Дома и государства.

Но Благословленный может родиться и среди Смертных. Для такой семьи это часто полностью меняет будущее: ребёнок получает доступ к специализированному образованию, наставникам и государственным программам, а его родители и родственники постепенно оказываются в совершенно другом социальном положении. Именно поэтому Доминион десятилетиями вкладывает огромные средства в исследования, способные увеличить вероятность рождения Благословленных.

Сегодня Благословленные встречаются во всех областях нашей жизни.

Они служат в армии и спасательных подразделениях, работают врачами, инженерами, учёными и руководителями. Во время крупных аварий именно сильный Благословленный может войти туда, где обычного спасателя убьют жара, давление или обрушение. На войне они принимают на себя наиболее опасные задачи, а некоторые из сильнейших проводят на службе столетия.

Поэтому старые легенды о героях никуда полностью не исчезли. Просто сегодня вместо песни о воине, защищавшем деревню от чудовища, может появиться рассказ о Благословленном, который несколько часов удерживал разрушенную конструкцию, пока спасатели выводили людей, или о Вечном, десятилетиями сражавшемся с рахни.

Мы очень изменились с тех времён.

Когда-то наши предки даже не знали размеров собственного мира. Потом появились крупные государства, Совет Вечных и Доминион. Мы вышли в космос, построили первые колонии и начали считать огромные расстояния между звёздами чем-то привычным. А затем столкнулись с рахни и впервые поняли, насколько большой на самом деле является галактика.

Больше века большая часть наших контактов с внешним миром проходила через войну. За пределами наших систем находились рахни, разрушенные планеты и пространства, через которые почти невозможно было пройти без серьёзного риска. Поэтому для нескольких поколений айтерри большая галактика оставалась скорее научным фактом, чем частью повседневной жизни.

А теперь мы узнали о Цитадели.

О месте, где рядом существуют азари, саларианцы, волусы и множество других народов. О государствах, история которых насчитывает тысячи лет. О технологиях и культурах, которые развивались совершенно независимо от наших.

Для нас это очень необычное ощущение.

Мы привыкли быть центром собственного мира. Теперь оказалось, что за войной существует огромное пространство, где никто не знает наших древних героев, не понимает значения Благословленных и никогда не слышал названий наших Великих Домов. И одновременно мы почти ничего не знаем о вас.

Мы не ждём, что за несколько лет станем одинаковыми. Айтерри слишком долго развивались отдельно, чтобы внезапно отказаться от собственной культуры, а жители Цитадели не обязаны принимать всё в нашем обществе как нечто естественное. Нам ещё предстоит долго изучать друг друга, спорить и иногда совершенно не понимать, почему другая сторона считает очевидным то, что для нас кажется странным.

Но впервые перед нами существует такая возможность.

Когда-то Благословленные защищали маленькие поселения, жители которых не знали, что находится за ближайшими горами. Сегодня их потомки живут на десятках миров и смотрят на Цитадель.

Мы прошли очень долгий путь, чтобы оказаться здесь.

И, возможно, следующий этап нашей истории мы будем писать уже не в одиночестве.

Mass Effect. Глава 33.

Осред Норрис

В первые недели после моего возвращения на Аэтрис мы с Сильваной почти не оставались наедине из-за ее крайней занятости. Выглядело бы странно, если глава звездного государства ни с того ни с сего решила уединиться с никем неизвестным сиротой.

Поэтому я сразу понял, что она что-то задумала, когда после её очередного совещания попросила меня тайно пробраться в ее комнату.

— Ты добился того, чего хотел, Аэл?

Она сидела напротив меня, положив руки на стол. Никакого раздражения или тревоги на её лице не было, но я слишком хорошо её знал. Сильвана никогда не начинала важные разговоры с обвинений. Сначала она задавала вопрос и давала собеседнику возможность самому решить, насколько честным будет ответ.

— О чём именно ты спрашиваешь?

— О Доминионе. О том, во что он превратился за последние столетия.

Сильвана ненадолго замолчала и посмотрела на ночной Эльдарин за высоким окном. Столица давно перестала быть самым населённым или промышленно развитым городом нашего государства, но по-прежнему оставалась его сердцем. Именно здесь находились Совет Вечных, крупнейшие банки, старейшие университеты и резиденции Домов, чья история началась ещё до выхода айтерри в космос.

— Пять лет назад мы окончательно освободили все планеты в пределах наших признанных территорий, — продолжила она. — Уже десять лет рахни не предпринимали против нас ни одного крупного наступления. Колонии растут, верфи строят больше кораблей, чем мы теряем, а население Доминиона увеличивается каждый год. Даже война теперь для большинства граждан существует только в новостях и отчётах о расходах.

Она снова посмотрела на меня.

— Начался золотой век айтерри, Аэл. Но ты ведь не думаешь, что он будет длиться вечно?

— Нет. Ничто не длится вечно. Но нам нужно сделать так, чтобы он продолжался как можно дольше.

— Хорошо. Потому что я помню, чем закончился прошлый золотой век. И помню, как быстро ты тогда оказался готов к тому, к чему никто другой готов не был. Второго такого совпадения я не допущу.

Сильвана произнесла это совершенно спокойно. Она не повысила голос, не потянулась к дару и даже не изменила позу. Но взгляд её стал настолько холодным, что я сразу понял: неправильный ответ способен начать войну уже между нами. А я не хотел с ней воевать.

И дело было не только в политике. Я любил Сильвану. Она прожила рядом со мной дольше почти всех, кого я когда-либо знал. Видела меня молодым и старым, сильным и беспомощным, встречала после новых рождений и годами ждала, пока я снова стану самим собой. Она знала обо мне больше, чем любой другой живой айтерри, и оставалась единственным существом, рядом с которым мне не требовалось постоянно играть очередную роль.

Но одной любовью проблема не ограничивалась.

За прошедшие столетия Сильвана сосредоточила в своих руках огромную власть. Она возглавляла Совет, контролировала значительную часть государственного аппарата и пользовалась поддержкой большинства Вечных. Даже многие Великие Дома, которые не любили её реформы, признавали, что именно она один из факторов, что удерживает Доминион от распада.

При этом она сейчас была на пике своих возможностей. Сильвана никогда не прекращала тренироваться и продолжала заниматься вместе со мной при каждом удобном случае. Она знала многие мои приёмы, понимала, как я двигаюсь и как использую дар. В честном поединке моя победа над ней уже не была гарантирована, особенно сейчас, когда телу Осреда исполнилось всего двадцать лет и оно ещё не успело полностью развиться.

Разумеется, при желании я всё равно мог её убить. Для этого даже не требовалось побеждать в честном бою. Но у нас двоих столько силы, что наша битва может уничтожить половину дворца Совета.

Только победой это назвать было бы сложно.

Орден Пламени Аэтры защищал членов Совета и держал во дворце несколько постоянных подразделений. Кроме них здесь почти всегда находились Вечные. Они могли не соглашаться с Сильваной, спорить с ней и пытаться ограничить её влияние, но спокойно наблюдать за убийством своего лидера никто из них не стал бы. Рано или поздно это тело уничтожили бы.

После нового рождения я выпал бы из политики как минимум на двадцать пять лет. Формально место Сильваны, скорее всего, занял бы один из тех, кого я давно готовил как запасной вариант. Но даже самый преданный сторонник не смог бы полностью заменить её.

За четверть века Доминион не проиграл бы рахни, но внутренняя ситуация могла измениться настолько, что следующую жизнь пришлось бы потратить на исправление последствий. Дома начали бы бороться за освободившееся место у власти, колонии потребовали бы больше самостоятельности, а Вечные снова разделились бы на несколько соперничающих групп.

Да и никакой необходимости в новой гражданской войне сейчас не было.

— Нет, Сильвана. Я клянусь, что никогда ничего не сделаю во вред айтерри.

Она едва заметно покачала головой.

— Ты и тогда действовал ради айтерри, Аэл. Поэтому твоя клятва ничего мне не говорит.

Возразить на это было нечего. Слишком многие решения, которые я считал полезными для нашего народа, со стороны могли выглядеть как преступление. Такая клятва действительно позволяла мне сделать почти что угодно, если бы я сумел убедить себя, что итог принесёт Доминиону пользу.

— Я не готовлю новую гражданскую войну, — произнёс я. — Не собираюсь уничтожать Дома или снова перестраивать государство через катастрофу. По крайней мере, в ближайшую тысячу лет.

Сильвана некоторое время молчала, продолжая смотреть на меня. Потом напряжение в её лице немного ослабло, хотя полностью не исчезло.

— Хорошо. Тогда расскажи, что ты собираешься делать.

— С чем именно?

— С войной. По самым осторожным прогнозам, рахни будут окончательно побеждены не позже чем через сотню лет. Возможно, значительно раньше. Мы наконец накопили достаточно сил, чтобы прорвать укреплённые системы, которые столько времени удерживали Доминион на месте. Осталось только решить, сколько кораблей и жизней мы готовы за это отдать.

Она вывела над столом карту ближайших кластеров. На ней было отмечено несколько десятков систем, находившихся под полным контролем рахни. Почти каждую из них они укрепляли больше века, а некоторые Королевы начали готовить оборону ещё до того, как Доминион столкнулся с Пространством Цитадели.

— Кстати, напомни мне, зачем нам теперь сражаться за мёртвые миры? — спросила Сильвана. — Большая часть этих планет уже бесполезна.

В этом она была права. Рахни не ограничивались строительством ульев и подземных укреплений. За десятилетия присутствия они полностью перестраивали биосферу под собственные нужды. Меняли состав атмосферы, заселяли океаны своими организмами, распространяли растения и грибковые колонии, которые вытесняли местную жизнь.

После этого планета становилась ядовитой не только для айтерри. Даже ящеры и кроганы, способные выживать в условиях, смертельных для большинства разумных видов, не могли долго находиться там без защитного снаряжения. Очистка такого мира занимала десятилетия и обходилась дороже, чем строительство нескольких новых колоний на пригодных планетах.

— Сами миры действительно не всегда стоят затрат, — признал я. — Но нас интересует не только их биосфера.

— А что ещё?

— То, что могло сохраниться под ульями. Руины уничтоженных цивилизаций, старые хранилища данных, корабли и маяки протеан. Рахни захватывали эти территории задолго до встречи с нами. Мы не знаем, что находилось там раньше и сколько следов они просто застроили своими тоннелями.

— И ради возможности найти несколько древних устройств ты готов потратить ещё сотню лет?

— Не несколько устройств. Любая информация о прошлых циклах может оказаться полезной. Протеане воевали со Жнецами столетиями. До них существовали другие виды, которые также пытались сопротивляться. Даже если большая часть найденного окажется бесполезной, один уцелевший маяк способен дать нам больше, чем десятилетия собственных исследований.

Сильвана медленно провела пальцами по карте, увеличивая одну из укреплённых систем. На экране появились данные о планетах, предполагаемой численности рахни и известных оборонительных сооружениях.

— Это объясняет, зачем тебе нужны их территории, — сказала она. — Но не объясняет, чего ты хочешь добиться в итоге. Я достаточно давно тебя знаю. Ты не стал бы продолжать такую войну только ради надежды найти старые руины.

— Отдельного тайного плана на нынешнюю войну у меня нет. По крайней мере, такого, который должен сработать в ближайшую тысячу лет.

— Тогда какова твоя настоящая цель?

Я посмотрел на карту. Доминион занимал лишь небольшую часть галактики, но даже эта территория казалась огромной. Сотни населённых миров, десятки миллиардов айтерри и миллиарды представителей других видов. Флоты, заводы, исследовательские комплексы и целые планеты, превращённые в единые производственные центры.

Когда-то всё начиналось с небольшого города, построенного Асмундом среди лесов Аэтриса.

— Я хочу сделать Доминион абсолютным гегемоном галактики.

Сильвана не удивилась. Она лишь немного откинулась на спинку кресла.

— Ради войны со Жнецами?

— Ради того, чтобы к их приходу в галактике существовал кто-то, способный сопротивляться. Пространство Цитадели может не поверить нашим предупреждениям. Азари и саларианцы решат, что мы пытаемся их запугать, получить дополнительные полномочия или оправдать собственную экспансию. Через несколько столетий история о Жнецах вообще может превратиться для них в странную айтеррийскую религиозную легенду.

— Но они поверят в наши корабли.

— Именно. Если Доминион продолжит расширяться, им придётся содержать крупные флоты хотя бы для защиты от нас. Придётся развивать оружие, строить укреплённые системы и вкладываться в военные исследования. Не потому, что они поверят мне, а потому, что не захотят однажды превратиться в придаток нашего государства.

— Значит, ты хочешь заставить всю галактику готовиться к войне с нами.

— Если иначе она не станет готовиться к Жнецам — да. Мне не обязательно захватывать Тессию или подчинять саларианские государства. Достаточно сделать так, чтобы они не могли позволить себе слабость. Пусть развиваются, строят корабли и ищут способы остановить Доминион. К моменту прихода Жнецов всё это окажется на одной стороне.

Сильвана погасила карту. Несколько секунд она просто сидела напротив меня, задумчиво глядя на опустевший стол.

— Тогда сначала закончи эту войну. И докажи, что тебе не нужна следующая.

***

Лорен Вейр

За пределами герметичного купола всё ещё нельзя было дышать без защитной маски.

Воздух уже не убивал за несколько вдохов, как десять лет назад, но содержание токсинов рахни оставалось слишком высоким. Очистительные станции работали непрерывно, выпуская над равниной длинные полосы белого пара, а вдоль высохшего русла реки тянулись трубы, по которым загрязнённая вода уходила на переработку.

Наш транспорт медленно спускался по склону. Дороги здесь ещё не существовало, поэтому тяжёлая шестиколёсная машина двигалась по утрамбованной полосе между строительными маяками. Через бронированное стекло я видел будущий город: несколько десятков жилых корпусов под общим куполом, электростанцию, посадочную площадку и сотни строительных машин.

Тавир сидел напротив меня и почти всю дорогу молчал. Взгляд его переходил от серого неба к бурым равнинам, затем к тонким башням очистительных комплексов. Мои усики улавливали его недовольство даже без слов.

— Ты представлял новый мир иначе? — спросил я.

— Я понимал, что здесь велась война. Просто не думал, что всё настолько плохо.

— Рахни прожили на этой планете больше пятидесяти лет. Было бы странно найти после них цветущие поля.

— На записях колониальной службы всё выглядело лучше.

— Записи снимали внутри очищенной зоны.

Тавир снова посмотрел в окно. На горизонте виднелась тёмная полоса бывшего улья. Его верхние уровни разрушили с орбиты ещё во время освобождения планеты, но основная часть уходила на несколько километров под землю. Военные проверяли тоннели уже восемь лет и до сих пор находили отдельные камеры, заполненные яйцами и останками старых биологических машин.

Полностью уничтожать подземную сеть оказалось бессмысленно. Рахни потратили десятилетия, прокладывая тоннели через горные породы, и теперь колонисты собирались воспользоваться готовой сетью. После укрепления стен через бывший улей пройдут грузовые линии, водопровод, энергетические кабели и дороги между будущими городами. Несколько крупных камер уже переделывали под склады и промышленные комплексы.

— Мы летели сюда почти месяц, — продолжил Тавир. — Потом ещё три дня ждали разрешения на переход через военную систему. А теперь выясняется, что ближайший настоящий город состоит из двенадцати жилых блоков.

— Из четырнадцати. Ещё два ввели в эксплуатацию на прошлой неделе.

— На Аруне в одном жилом комплексе больше людей.

— Именно поэтому мы здесь.

Он посмотрел на меня, но отвечать не стал. Тавир давно знал, что я собираюсь передать ему управление местными владениями Дома, однако до последнего надеялся, что я изменю решение. Ему хотелось в будущем попасть на Цитадель, увидеть Тессию, посетить старые миры азари и хотя бы несколько лет прожить среди существ, для которых межзвёздные перелёты давно стали обыденностью.

Я его понимал. В молодости мне тоже казалось, что настоящая жизнь обязательно происходит где-то далеко. Но Дом Вейр был слишком молод, чтобы тратить своих лучших представителей на путешествия.

— На Аруне для нас почти не осталось места, — сказал я. — Земля поделена между государством, городами, промышленными объединениями и старыми семьями. Даже если мы купим ещё один завод или жилой комплекс, это не сделает нас сильнее. Здесь всё только начинается: никто не успел занять лучшие места раньше нас.

Тавир провёл пальцами по основанию черепа, где под кожей находился биотический имплант. Он часто делал так, когда нервничал. Сам имплант уже давно не причинял ему боли, но привычка осталась ещё со времени первых месяцев после операции.

Дар у него обнаружили в детстве. Во время обычного медицинского обследования датчики зафиксировали слабые изменения массы окружающих предметов. Через несколько дней специалисты Протектората подтвердили, что в нервных тканях мальчика накапливается нулевой элемент.

Его родители были обычными служащими городской транспортной системы. Они не могли дать ему ни образования, ни импланта, ни безопасной подготовки. Без обучения Дар, скорее всего, так и остался бы слабым или однажды привёл бы к травме самого ребёнка. Поэтому Дом Вейр оплатил всё.

Мы не отняли его у семьи. Родители сохранили право встречаться с ним, а после совершеннолетия Тавир мог вернуться к ним и отказаться от нового имени. Но он остался. Слишком многое в его жизни уже было связано с Домом, а возможности, открывшиеся перед ним, намного превосходили всё, что могли предложить родители.

Теперь он носил мою фамилию и называл меня отцом. Я никогда не требовал от него забыть тех, кто дал ему жизнь.

— Твоя мать снова писала, — сообщил я. — Они с отцом готовы переселиться сюда, если ты окончательно примешь управление колонией.

Тавир немного выпрямился.

— Они не говорили мне.

— Потому что решение ещё не принято. Им предлагают жильё в третьем секторе и работу в транспортном управлении.

— Но они прожили всю жизнь на Аруне.

— И устали ждать десять лет, чтобы получить квартиру на две комнаты больше.

Возразить ему было нечего. На родной планете жили уже восемнадцать миллиардов арунов, и население продолжало расти. Новые города строились быстрее, чем в прежние века, однако земля от этого не становилась больше. Любое расширение приходилось тщательно рассчитывать, чтобы не уничтожить оставшиеся природные зоны и не нарушить работу климатических систем.

Арун не превратился в одну бесконечную трущобу. Большинство населения жило в огромных компактных городах, соединённых скоростными железнодорожными линиями. Жилые районы уходили глубоко под землю и поднимались на сотни этажей вверх. Между ними сохранялись леса, озёра, сельскохозяйственные зоны и целые территории, куда запрещалось входить без разрешения экологической службы.

Почти половина продовольствия поступала с закрытых гидропонных ферм. Вода проходила через замкнутые системы очистки, отходы перерабатывались, а городской транспорт перевозил миллиарды пассажиров без использования личных машин. С высоты Арун выглядел куда зеленее многих менее населённых миров.

Но за этим порядком скрывались постоянные трудности. Города выделяли огромное количество тепла, и значительная часть энергии уходила на охлаждение. Жильё строили непрерывно, однако очереди всё равно растягивались на годы. Планета зависела от поставок металлов и топлива из других систем, а любая задержка транспортов немедленно отражалась на ценах.

Протекторат сознательно увеличивал население. После войны Доминиону понадобятся рабочие, инженеры, учёные и колонисты. Никто не собирался ограничивать рождаемость только потому, что родной мир становился тесным. Вместо этого Совет Протектората готовил арунов к переселению.

Семь новых планет должны были принять сотни миллионов жителей в течение ближайших десятилетий.

— На Цитадели живёт больше десяти миллионов существ, — произнёс Тавир. — И никто не говорит, что там закончилось место.

— Цитадель — станция длиной в несколько десятков километров. Она полностью зависит от внешних поставок и тратит огромные средства только на поддержание жизни. Это не пример для целой планеты.

— Но там находятся все виды галактики. Там можно встретить азари, саларианцев, кварианцев, волусов. Можно увидеть корабли, которые не строят нигде в Доминионе. А здесь я несколько лет буду наблюдать, как рабочие укрепляют стены старого улья.

Он недовольно отвернулся. Тавир считал себя достойным большего, и основания для этого у него были. Его Дар превосходил способности большинства одарённых арунов, а имплант позволял поднимать несколько тонн и создавать достаточно сильное поле, чтобы остановить лёгкую машину.

Для айтерри это оставалось уровнем слабого Благословленного. Среди нашего народа подобной силой обладали единицы.

Когда-то аруны вообще не знали Дара. Наша цивилизация развивалась без одарённых. Существовали лишь редкие легенды о движущихся предметах и странных происшествиях, которым учёные не находили объяснения. Всё изменилось после нескольких корабельных катастроф.

Реакторы разбившихся судов выбросили в атмосферу большое количество нулевого элемента. Тысячи арунов и айтерри получили отравление эфиром, большинство погибло, а спустя годы у некоторых выживших начали рождаться дети с необычными способностями.

Совет Вечных объявил их принявшими благословение Аэтры.

Официальная история гласила, что богиня обратила внимание на наш народ после того, как айтерри спасли Арун от рахни. Мы стали частью Доминиона, приняли его законы и доказали свою верность, поэтому среди нас появились первые Благословленные.

Позже закрытые лаборатории Доминиона разработали методику, позволявшую заметно увеличить число одарённых детей. Никто не рассказывал, какие именно исследования привели к этому результату. Было известно лишь, что программу изначально разрабатывали не для нас, а нужный эффект обнаружили случайно.

Методику передали Протекторату почти безвозмездно. Взамен арунские армии должны были очистить от рахни целую планету.

Эта война продолжалась шестнадцать лет. В штурмах погибло больше двух миллионов солдат, а ещё несколько миллионов получили ранения или тяжёлые заболевания. Только после окончательного уничтожения последнего улья Доминион передал врачам Протектората полный протокол.

Моя мать стала одной из первых участниц программы. Благодаря этому появился я, а спустя несколько десятилетий — ещё сотни подобных мне. Так возникли первые арунские Дома.

Формально айтерри признали нас частью своей аристократии. Одарённый мог основать младший Дом, принимать новых членов, владеть предприятиями и участвовать в работе государственных учреждений. Один из арунских Домов со временем даже получил статус среднего.

Но равными сильнейшим айтерри мы не стали.

Наш Дар был ограничен управлением гравитацией. Мы могли притягивать и отталкивать предметы, менять их массу, создавать локальные поля и барьеры. Однако не могли усиливать тело так же, как айтерри, создавать огонь или управлять электричеством. Даже самый сильный арун с лучшим имплантом уступал отпрыску обычного среднего Дома.

Транспорт пересёк границу очищенной зоны. По стеклу пробежала голубая полоса, и показатели качества воздуха на внутреннем экране заметно улучшились. Через несколько минут мы въехали под внешний купол колонии.

Здесь всё было построено под размеры арунов. Потолки были низкими, двери — узкими, а переходы между зданиями занимали минимум места. Для айтерри и ящеров существовали отдельные жилые блоки, где им не приходилось постоянно пригибаться.

На улицах работали тысячи существ. Строительные бригады укладывали покрытие, монтировали линии освещения и возводили новые герметичные секции. Между ними двигались небольшие грузовые платформы, часть которых управлялась дистанционно.

Айтерри встречались редко. Несколько инженеров наблюдали за установкой реактора, военные проверяли входы в подземные уровни, а возле медицинского центра стояла группа специалистов в белой форме. Основную работу выполняли аруны.

— Здесь уже живут сто двадцать тысяч арунов, — сказал я. — К концу года будет двести тысяч. Через пять лет планируется перевезти больше миллиона.

— Если никто не откажется сюда лететь.

— На Аруне пять миллионов семей подали заявки на участие в колониальной программе.

Транспорт остановился у края строительной площадки. Нас встретили представители местной администрации и двое инженеров Дома Вейр. Я отпустил их после короткого доклада: все необходимые сведения уже находились в моём терминале, а долгие приветствия только отнимали время.

Мы с Тавиром поднялись на смотровую платформу. Отсюда открывался вид на первый городской сектор и вход в бывший улей. Тоннель расширили, стены покрыли металлическими панелями, а по центру уже проходила грузовая железная дорога. Поезда доставляли оборудование к подземным очистительным станциям и вывозили переработанный хитин.

— Через два года здесь будет главный промышленный район, — объяснил я. — Верхние камеры отдадут под склады и производство. Нижние уровни после герметизации превратят в резервуары и энергетические помещения. Нам не придётся тратить десятилетия на выемку породы.

— Ты действительно собираешься построить наш главный город внутри улья рахни?

— Частично. Большая часть жилых районов останется на поверхности. Наши военные силы сейчас проверяют каждый уровень. Через несколько поколений это будут просто подземные помещения.

Для нас война с рахни началась с Тедроса. Сорок миллионов жителей погибли во время первой высадки, а место города превратилось в огромный улей. Даже спустя столетия название вызывало у арунов схожие чувства.

Совет Протектората решил назвать первый город на этой планете Новым Тедросом. Я не участвовал в голосовании, но решение поддержал. Рахни уничтожили старый город и попытались истребить весь наш вид. Теперь их собственные тоннели станут основанием для нового.

— Не слишком ли много средств Дом выделяет на эту колонию? — спросил Тавир. — Мы могли бы вложиться в торговый флот или купить долю в одной из орбитальных верфей.

— И остаться одним из десятков младших Домов. На Аруне всё крупное производство уже кому-то принадлежит. Здесь мы строим его первыми. Нам принадлежит Земля в пределах колониальной зоны, предприятия, которые мы построим, жилые комплексы и контракты на обслуживание инфраструктуры. Дом Вейр не владеет планетой. Но через двадцать лет большая часть её экономики будет зависеть от созданных нами компаний.

Тавир внимательно посмотрел на город.

— А когда население вырастет, Совет Протектората может пересмотреть договоры.

— Может. Поэтому мы должны быть полезны не только самим себе.

Я показал ему проект первого университета. Учебный комплекс построят рядом с административным центром. Здесь будут готовить инженеров, врачей, специалистов климатических систем и будущих управляющих для остальных арунских колоний.

Университет не принесёт быстрой прибыли. Зато через несколько десятилетий почти каждый важный специалист этого мира окажется связан с Домом Вейр.

— Власть нельзя строить только на собственности, — продолжил я. — Завод можно купить, продать или передать государству. Люди помнят тех, кто дал им образование, работу и защиту.

Мы прошли вдоль края платформы. Внизу несколько рабочих устанавливали секцию будущей водопроводной магистрали. Один из кранов остановился, когда груз задел опору. Я вытянул руку, охватил тяжёлую трубу полем и немного приподнял её. Рабочие быстро выровняли крепления, после чего кран продолжил движение.

Тавир наблюдал за мной с лёгким недоумением.

— Для этого можно было вызвать второго оператора. Зачем ты вмешался? Главы айтеррийских Домов не помогают рабочим устанавливать трубы.

— Ты слишком мало общался с главами айтеррийских Домов. Не стоит думать о них слишком предвзято лишь потому, что они выше нас. Некоторые из них действительно не заметили бы происходящего. Другие сами спустились бы вниз и проверили качество креплений. Благословленные айтерри не удерживают власть только благодаря силе. Они веками доказывали, что способны выполнять задачи, недоступные Смертным, и принимать решения, последствия которых ощущались дольше обычной жизни.

Нам предстояло сделать то же самое.

— Дар сам по себе ещё не даёт права управлять другими, — сказал я. — Он даёт возможность прожить дольше, получить лучшее образование и принести больше пользы. Право появляется после этого.

— Но Совет Домов признаёт нас именно из-за Дара.

— Совет признаёт наше право основать Дом. Сами аруны будут слушать нас только до тех пор, пока считают, что мы справляемся лучше.

— А если не будут?

— Тогда власть останется у Протектората, а наши Дома станут богатыми семьями без настоящего влияния.

Тавир медленно кивнул.

Именно этого я хотел избежать. Благословленные аруны оставались слишком малочисленными, чтобы просто потребовать власти. Нас уважали, иногда боялись, но большинство жителей по-прежнему воспринимало Дома как заимствованный у айтерри порядок.

Первые поколения арунской элиты должны были доказать, что их существование полезно всему народу. Строить колонии, финансировать университеты, защищать города и принимать решения, последствия которых проявятся только через десятилетия. Лишь тогда Благословленные займут в обществе то место, которое уже занимали айтерри в Доминионе. Не над народом, а впереди него.

По крайней мере, именно так это следовало формулировать.

— Передача кластера уже завершена? — спросил Тавир.

— Почти. Осталось решить несколько вопросов с ящерами.

— Я думал, всё уже разделено.

— Пригодные для заселения миры разделены. Семь получили аруны, четыре — ящеры. Но границы транспортных зон ещё уточняются.

— А две системы с ретрансляторами?

— Останутся под прямым управлением Доминиона. Там разместят военные базы, таможенные станции и службы контроля движения.

— Значит, кластер всё равно не наш.

— Он находится внутри Доминиона. Ни один мир не существует отдельно от государства.

— У айтеррийских Великих Домов есть собственные флоты.

— У них есть корабли, которыми командует флот Доминиона. Формальная собственность не позволяет самостоятельно вести войну или перекрывать ретрансляторы.

Тавир ещё некоторое время размышлял над моими словами. Ему не нравилось, что аруны получили не полную независимость, а лишь права на колонизацию и внутреннее управление. Подобные мысли становились всё популярнее среди молодых Благословленных.

Они родились уже после спасения Аруна и не помнили времени, когда один флот рахни мог уничтожить весь наш вид. Для них Доминион был не спасителем, а естественной частью мира. Они видели ограничения, но не всегда задумывались, откуда взялись безопасность, технологии и возможность летать между звёздами.

Я не считал это неблагодарностью. Просто память одного поколения редко переживала следующее.

— Мы можем сами определять законы колоний, — объяснил я. — Можем распоряжаться землёй, строить города, создавать предприятия и переселять сюда граждан. Никто не запрещает нам развивать собственную культуру. Флот, внешняя политика и ретрансляторы остаются у Совета Вечных. Так устроен весь Доминион.

— Даже если через сто лет в этом кластере будет жить больше арунов, чем айтерри? Тебя это устраивает?

Я посмотрел на работающий город. Над куполом проходил небольшой военный корабль, проверявший воздушное пространство.

— Доминион защищал нас больше двух столетий. Айтерри передали нам технологии, благодаря которым Арун способен обеспечивать жизнь восемнадцати миллиардов жителей. Они дали нам возможность заселить семь новых миров. Я не вижу причин разрушать эту систему только ради права самостоятельно отправлять послов на Цитадель.

— Но ты хочешь, чтобы наши Дома получили больше власти.

— Внутри Протектората. Арунами должны управлять те, кто понимает наш народ и способен отвечать за него дольше одной короткой жизни.

— То есть Благословленные.

— В первую очередь — Благословленные. Но одного Дара недостаточно.

Я посмотрел на него, и Тавир наконец отвёл взгляд.

Он был способным, образованным и сильным. Однако пока воспринимал положение в Доме как награду за собственную исключительность. Ему ещё предстояло понять, что это не награда, а обязанность.

Внизу появились первые рабочие, завершившие смену. Они небольшими группами направлялись к жилым корпусам. Некоторые остановились, заметив нас на платформе, и приветственно подняли руки.

Я ответил тем же.

Тавир сделал это спустя несколько секунд.

— С каждым годом Арун принимает всё больше туристов, — сказал он, когда рабочие ушли. — Возможно, часть из них согласится прилететь и сюда.

— Пока им здесь нечего смотреть.

— Можно проводить экскурсии по старым ульям. После того как военные признают их безопасными.

Родной мир действительно стал одним из главных туристических центров Доминиона. Для большинства айтерри путешествие туда оставалось единственной возможностью увидеть арунов, не считая редких специалистов и военных в других системах. Ящеров на Аруне жило около миллиона, айтерри — почти пять миллионов, однако на фоне восемнадцатимиллиардного населения они растворялись в огромных городах.

Гостей привлекала не только наша внешность. Они хотели увидеть цивилизацию, которая достигла космической эры без одарённых, Вечных и Домов. Посещали старые парламенты, музеи первых государств, восстановленные районы Тедроса и храмы, построенные задолго до появления культа Аэтры.

Некоторых арунов раздражало, что их обычная жизнь превратилась в достопримечательность. В туристических кварталах продавали упрощённую традиционную одежду, блюда делали менее острыми для айтерри, а праздничные обряды проводили по несколько раз в день для новых групп посетителей.

Но туризм приносил огромные деньги. Он позволял содержать музеи, восстанавливать старые города и сохранять языки малых народов, которые иначе постепенно исчезли бы под влиянием единой культуры Доминиона.

— Ты говорил, что хочешь увидеть другие миры, — напомнил я. — На Арун каждый год прилетают миллионы существ именно потому, что считают его другим миром.

— Я видел Арун всю жизнь.

— Поэтому перестал замечать то, ради чего они пересекают несколько кластеров.

— Ты сам хотел бы жить здесь постоянно?

— Несколько десятилетий — да.

Тавир недоверчиво посмотрел на меня.

— Ты оставишь Совет Протектората?

— Я смогу участвовать в заседаниях отсюда. А большую часть текущей работы передам заместителям.

Мы покинули смотровую платформу и направились к административному центру. На площади перед ним рабочие устанавливали флаг Протектората Арун. Рядом уже развевались знамёна Доминиона и Дома Вейр.

Три символа не противоречили друг другу. Дом отвечал за город, Протекторат — за арунские миры, Доминион — за всё государство. Со временем границы между ними наверняка станут причиной споров, но пока система работала.

У входа нас ожидала группа будущих колониальных чиновников. Большинство были обычными арунами, прошедшими подготовку на родном мире. Среди них находились лишь двое Благословленных, оба совсем молодые и ещё не получившие имплантов.

Они смотрели на Тавира с плохо скрываемым восхищением.

Он это заметил. Спина его выпрямилась, а прежнее недовольство почти исчезло.

— Через месяц начнётся набор первой постоянной администрации, — сказал я. — Мне нужен человек, который возглавит её подготовку.

— Ты хочешь поручить это мне?

— Сначала вместе со мной. Через несколько лет — самостоятельно.

Тавир посмотрел сначала на чиновников, затем на недостроенные корпуса за их спинами. Я видел, что новая жизнь всё ещё не вызывала у него восторга. Но теперь он хотя бы начал рассматривать её не как ссылку.

— Сколько времени займёт строительство города? — спросил он.

— Оно не закончится при нашей жизни. Если город продолжает расти, его строительство не заканчивается никогда.

Он снова посмотрел на флаги. На этот раз в его взгляде не было прежнего разочарования.

Для Протектората эта планета была лишь одним из семи новых миров. Для Доминиона — ещё одной освобождённой территорией, которую предстояло очистить и заселить. Для большинства колонистов она была возможностью получить просторное жильё, хорошую работу и будущее для детей.

Для Дома Вейр она могла стать началом настоящего могущества.

И если мы всё сделаем правильно, через несколько десятилетий Тавир уже не будет мечтать покинуть этот мир. Он будет решать, кому позволить сюда переселиться.

Mass Effect. Глава 34

Абаэль Вект

Иногда мне казалось, что работа нашей миссии на Цитадели приносит Доминиону больше пользы, чем целые военные кампании.

Не потому, что дипломаты были важнее адмиралов. Без флота любые договоры оставались лишь красиво оформленными просьбами, которые можно было забыть сразу после подписания. Но военная победа позволяла занять одну систему, тогда как грамотно составленное соглашение могло передать нам сразу несколько кластеров, причём ещё до того, как туда входил первый айтеррийский корабль.

Когда постоянное представительство Доминиона только появилось на Цитадели, в него входили 5 781 айтерри: дипломаты, военные советники, учёные, инженеры, переводчики, служащие и те, чьё настоящее занятие не следовало указывать в официальных документах. Саларианцы наблюдали за каждым из нас. Они отслеживали покупки, перемещения, разговоры, запросы к информационным системам и даже выбор блюд в ресторанах.

За десять лет ситуация заметно изменилась.

За нами по-прежнему следили, однако теперь айтерри находились не только внутри представительства. Наши инженеры работали на верфях, торговые агенты открывали отделения на жилых кольцах, учёные участвовали в совместных исследованиях, а офицеры Доминиона регулярно появлялись в штабах общего командования. Некоторые сотрудники миссии уже сменили несколько должностей и успели обзавестись связями среди азарийской аристократии, саларианских кланов, волусских банков и кварианских объединений.

Этого хватило, чтобы хорошо разобраться в местной политике. Мы знали, кому принадлежат долги отдельных республик, какие саларианские кланы десятилетиями мешают друг другу получать военные контракты и какие азарийские матриархи улыбаются при встрече только потому, что не могут открыто потребовать смерти собеседницы. Но утверждать, что мы узнали всю подноготную Пространства Цитадели, было бы глупо.

Даже саларианцы не знали всего, хотя превратили сбор информации почти в национальное искусство. У каждой республики азари имелись собственные интересы, старые договоры и скрытые обязательства. Каждый крупный саларианский клан поддерживал несколько союзов одновременно, причём некоторые из них противоречили друг другу. К этому добавлялись кварианские объединения, батарианские династии, банки волусов, торговые дома элкоров и сотни менее значимых организаций.

За каждой понятной схемой обнаруживалась ещё одна.

Я не видел в этом проблемы. Чтобы влиять на систему, необязательно понимать каждое движение внутри неё. Достаточно знать, где проходит основное течение и какие препятствия способны изменить его направление. Сейчас таким течением оставалась война.

На стене моего кабинета висела карта ретрансляторной сети. Синим были отмечены системы Пространства Цитадели, золотым — территории Доминиона, красным — подтверждённые владения рахни. Между нашими землями и основными направлениями союзного наступления лежало несколько укреплённых кластеров.

Доминион освободил собственные миры и восстановил оборону, но дальнейшее продвижение упиралось в системы, которые рахни укрепляли больше века. Прорвать такую линию было возможно, однако цена операции до недавнего времени превышала допустимый для Совета Вечных предел.

В это же время азари и саларианцы уже обсуждали, кому достанутся территории после победы.

Некоторые системы ещё даже не были разведаны, но по ним составлялись предварительные договоры, списки будущих колоний и проекты торговых маршрутов. Республикам азари требовались пригодные для жизни миры. Саларианские кланы интересовали месторождения редких элементов, удобные научные базы и контроль над переходами.

У меня действительно болело сердце при мысли о том, что Доминион продолжает удерживать фронт, пока наши союзники распределяют земли, которые ещё предстоит освобождать. Впрочем, страдать из-за несправедливости можно было бесконечно. Гораздо полезнее было принять участие в разделе.

Я свернул карту и открыл последний отчёт общего транспортного комитета. Через ретрансляторы Пространства Цитадели за прошедший год прошло почти в четыре раза больше грузов, чем к моменту нашего прибытия. Большая часть роста была связана с кроганами.

Их армии требовалось доставлять на миры рахни, снабжать оружием, боеприпасами, пищей, медикаментами и техникой. После каждого крупного штурма нужно было вывозить раненых, возвращать повреждённое оборудование и перебрасывать уцелевшие части на новое направление. Один крупный клан мог насчитывать сотни тысяч бойцов, а в наступлении участвовали сотни кланов.

Для перевозки такого количества войск не хватало ни военных транспортов, ни старых гражданских судов.

Верфи начали работать непрерывно. Сначала они просто расширяли производство проверенных моделей, затем появились упрощённые варианты, а ещё через несколько лет Совет Цитадели согласился снизить обязательные требования к кораблям, выполняющим внутренние рейсы. Меры объявили временными и связанными исключительно с военной необходимостью.

Но ничто не становилось постоянным быстрее, чем временное правило, приносившее прибыль.

Гражданский флот от этого выиграл. До войны корабли разных компаний нередко использовали несовместимые крепления, энергетические разъёмы, системы управления и даже собственные форматы диагностических данных. Ремонт гражданского транспорта вдали от родной верфи мог занимать месяцы только потому, что ближайшая станция не производила нужную деталь.

Массовое строительство заставило компании договориться.

Несколько десятков типов реакторных модулей заменили сотни прежних вариантов. Появились единые размеры топливных линий, шлюзов, грузовых креплений и спасательных капсул. Компании продолжали защищать собственные разработки, но основные узлы теперь можно было заменить почти в любом крупном порту.

Это заметно удешевило не только строительство, но и эксплуатацию кораблей. Экипажу больше не приходилось ждать деталь с другого конца Пространства Цитадели. Иногда было достаточно зайти на ближайшую станцию, выбрать подходящий сертифицированный модуль и продолжить рейс через несколько дней.

Вместе с верфями развивались целые системы. Возле наиболее загруженных ретрансляторов появлялись склады топлива, ремонтные доки, спасательные базы, таможенные станции и жилые районы для экипажей. В местах, где двадцать лет назад находился один военный пост, теперь могли жить сотни тысяч существ.

Некоторые станции разрастались в настоящие портовые города.

В них открывались гостиницы, медицинские центры, рынки, банки и представительства транспортных компаний. Кварианские инженеры ремонтировали двигатели, волусы выдавали кредиты на новые суда, элкоры страховали грузы, а батарианцы находили работников для тех задач, за которые остальные не хотели браться открыто.

Война уничтожала одни миры и одновременно создавала другие.

Товарооборот между планетами увеличивался каждый год. Перевозка сырья и промышленных товаров оставалась основой торговли, но снижение стоимости рейсов постепенно меняло даже повседневную жизнь.

Раньше свежие продукты с другого конца ретрансляторной сети появлялись почти исключительно на Цитадели. Только здесь находилось достаточно богатых жителей, чтобы оплачивать сложную перевозку, поддержание нужной атмосферы в грузовых отсеках и страховку от порчи товара. В других системах чужую пищу чаще продавали в переработанном виде или воспроизводили при помощи синтезаторов. Теперь же ситуация менялась.

На крупных азарийских мирах появлялись рестораны с кварианскими блюдами, хотя повара готовили их только из безопасных заменителей. Саларианские предприниматели выращивали растения с Тессии в герметичных комплексах. Даже некоторые колонии могли позволить себе привозные фрукты, специи и напитки, которые раньше считались недоступной роскошью.

Галактический спрос оказался почти бесконечным. Несколько миллиардов азари могли за одно поколение превратить редкий продукт небольшой планеты в основу целой отрасли.

Обратная сторона роста становилась заметнее с каждым годом.

Военные грузы требовали скорости, поэтому правительства ослабляли правила ввоза. Если контейнер принадлежал зарегистрированному подрядчику и направлялся на фронт, его могли проверить лишь по документам. Корабли, возвращавшиеся с освобождённых миров, иногда проходили сокращённый карантин, чтобы быстрее забрать новую партию войск.

Вместе с товарами путешествовали болезни, паразиты и чужеродные организмы.

Большинство погибало в неподходящей атмосфере, но иногда одной выжившей споры или личинки хватало, чтобы создать проблему для целого континента. На одной из азарийских колоний привезённый с фронта грибок уничтожил почти треть местных сельскохозяйственных культур. В саларианской системе несколько месяцев боролись против водного паразита, проникшего в океан через корабельные резервуары.

Подобные происшествия пока считались отдельными ошибками. Через несколько десятилетий их станет слишком много, чтобы продолжать использовать такую формулировку.

Качество самих кораблей беспокоило меня ещё сильнее.

Гражданские суда на внутренних маршрутах и раньше редко получали полноценное вооружение. В спокойной системе оно лишь увеличивало стоимость, усложняло регистрацию и вызывало ненужные вопросы у патрулей. Однако отказываться начали уже не только от оружия.

Броню корпуса делали настолько тонкой, насколько позволяли расчёты. Вместо нескольких резервных реакторов устанавливали один. Системы герметизации делили корабль на минимальное количество отсеков, а охлаждение проектировали в расчёте на обычный режим работы без серьёзных повреждений.

Навигационный барьер оставался обязательным. Без него даже небольшая частица на высокой скорости могла пробить корабль насквозь. Но полноценные щиты, способные выдержать обстрел или хотя бы близкий взрыв, на дешёвые суда не ставили.

Некоторые компании отказывались и от нормальных спасательных капсул. Формально на корабле имелись укрытия для экипажа, запас воздуха и аварийные маяки. На деле при разрушении реакторного отсека добраться до них часто было невозможно.

Передо мной лежал отчёт о гибели транспорта «Счастливый путь». Название почти издевательски смотрелось рядом со списком погибших. Кораблю не исполнилось и трёх лет. Во время торможения треснул один из топливных контуров, начался пожар, а система герметизации не смогла изолировать машинный отсек. Экипаж успел передать сигнал бедствия, но через восемь минут отказало питание, и судно потеряло управление. Спасательная служба прибыла через час. Из сорока двух существ выжили одиннадцать. Проверка обнаружила, что корабль полностью соответствовал действующим временным требованиям.

Двадцать лет назад строительство межзвёздного судна стоило не меньше сотни миллионов кредитов. Даже небольшой транспорт требовал состояния, поддержки крупной компании или многолетнего банковского кредита. Сейчас собственный перевозочный бизнес можно было начать, купив за несколько десятков миллионов то, что сами экипажи называли летающим гробом.

Низкая цена привлекала тысячи новых владельцев. Некоторые действительно становились успешными перевозчиками, быстро выплачивали кредит и покупали второй корабль. Другие экономили на обслуживании, перегружали трюмы и соглашались на любые маршруты, лишь бы не пропустить очередной платёж банку.

Число частных рейсов росло быстрее, чем возможности контроля.

Большинство систем наблюдало за пространством возле ретрансляторов, крупных планет и станций. Там сенсоры фиксировали каждый корабль, диспетчеры проверяли маршрут, а таможенные службы могли потребовать досмотр. Но на окраинах системы находились миллиарды километров пустоты, где невозможно было разместить постоянные посты.

Достаточно отключить гражданский маяк, изменить курс после выхода из зоны контроля и встретиться с другим кораблём далеко от основных маршрутов.

Теоретически подобное нарушение сразу делало судно подозрительным. На практике патруль должен был сначала заметить его среди тысяч законных рейсов, а затем потратить топливо и несколько дней на проверку. Большинство систем не располагало достаточным количеством кораблей.

Рано или поздно это должно было привести к масштабному росту пиратства. И первые признаки уже появились.

Келара передавала из батарианских систем сообщения о странной активности среди местной аристократии. Несколько Домов закупали дешёвые транспорты через подставные компании, хотя не занимались торговлей и не имели крупных колониальных владений. Корабли исчезали вскоре после покупки, а затем появлялись возле нелегальных ремонтных станций.

Теневые мастерские превращали гражданские суда в рейдеры. На корпуса устанавливали списанные орудия, усиливали реакторы, переделывали грузовые помещения под десант и добавляли простейшие боевые щиты. Иногда оборудование снимали с повреждённых кораблей, иногда покупали у коррумпированных военных, а иногда получали прямо с государственных складов.

Один такой рейдер не представлял угрозы для настоящего крейсера. Но для безоружного транспорта даже старое корабельное орудие было смертельно опасным.

Батарианская аристократия пока не собиралась начинать открытую войну с Пространством Цитадели. Вероятнее всего, Дома создавали собственные силы для давления на слабые колонии, захвата грузов и перевозки рабов. Пока война с рахни поглощала внимание Совета, окраины становились всё менее защищёнными.

После победы проблема только усилится. Тысячи верфей лишатся военных заказов. Сотни тысяч пилотов, техников и наёмных работников окажутся без привычной работы. Корабли, которые сейчас перевозят кроганские армии, больше не будут нужны в прежнем количестве.

Часть компаний обанкротится и начнёт распродажу судов. Цены упадут ещё сильнее. Дешёвые транспорты окажутся в руках всех, кто сможет собрать небольшую команду и оплатить топливо до ближайшего ретранслятора.

Одновременно кроганы получат новые миры.

Их население уже увеличивалось быстрее прогнозов. Каждая освобождённая планета позволяла расселить новые кланы, а каждому клану требовались корабли, чтобы перевозить бойцов, оружие и добычу. Пока кроганы зависели от флотов Цитадели, однако такая зависимость не могла продолжаться вечно.

Пространство Цитадели строило не только транспортную сеть для победы над рахни. Оно создавало дороги, корабли и экипажи, которыми после войны воспользуются кроганы, пираты и любые правительства, желающие расширить своё влияние.

Я не собирался останавливать этот процесс. Даже если бы подобное было возможно, ослабление транспортной системы продлило бы войну и потребовало дополнительных жертв от Доминиона.

Гораздо разумнее было подготовиться к последствиям. И, разумеется, заработать на них.

На втором экране оставался открытым отчёт кварианской компании, в которую я вложил часть личных средств. Азарийские производители формально были готовы принять наши деньги, но предлагали условия, при которых вся прибыль оставалась у них. Саларианские компании действовали ещё осторожнее. Они были готовы принять инвестиции, если мы не получим доступа к технологиям, производству, управлению и большей части доходов.

Кварианцы же оказались значительно сговорчивее.

Их компания не пыталась конкурировать с производителями самых дешёвых транспортов. Один кварианский корабль стоил примерно в три раза дороже летающего гроба с небольшой частной верфи. Зато у него были резервные системы, нормальная герметизация, несколько реакторных контуров и полноценные спасательные капсулы.

Кварианцы заботились об удобстве экипажа. Каюты не напоминали тесные ящики, системы очистки воздуха могли работать без замены годами, а машинные помещения позволяли проводить большую часть ремонта без полной разборки секций. Для экипажа, который проводил на корабле месяцы и даже годы, это имело значение.

Главным преимуществом оставался срок службы.

Дешёвый транспорт уже через двадцать лет требовал замены большей части систем. Иногда компании сразу рассчитывали, что после выплаты кредита корабль отправят на разборку. Кварианское судно при нормальном обслуживании могло работать в несколько раз дольше и проходить множество модернизаций.

Для перевозчика, думающего только о ближайшем рейсе, разница в цене казалась огромной. Для крупной компании, рассчитывающей работать столетиями, кварианский корабль был выгоднее.

Именно на таких покупателей мы и рассчитывали.

Мои вложения позволили расширить одну из производственных линий и начать разработку нескольких гражданских моделей. Взамен Доминион получал долю компании, доступ к части технологий и приоритет при размещении заказов.

Кроме того, я обещал после войны предоставить кварианцам производственные мощности на нашей территории.

Это не означало передачу им целого мира или независимой верфи. Компания получит участки на одной из орбитальных промышленных станций, доступ к местным материалам и право нанимать специалистов Доминиона. Мы — производство качественных гражданских кораблей, опыт кварианских инженеров и ещё один канал для получения чужих технологий.

Кварианцы соглашались охотнее азари. Их собственные объединения постоянно боролись за место на рынках, где древние республики уже контролировали лучшие маршруты и крупнейшие заказы. Доминион для них был не только новым покупателем, но и возможностью получить производственную базу за пределами влияния старых конкурентов.

Разумеется, часть Совета считала моё вложение чрезмерно рискованным. Кварианская компания могла разориться, потерять контракты или попасть под давление более крупных производителей. Но даже в таком случае наши инженеры получали доступ к её документации и специалистам.

Не всякая инвестиция должна окупаться деньгами.

И всё же главным результатом своей работы я считал не торговлю.

Я снова открыл карту. За укреплённой линией рахни находились пять кластеров, которые Доминион пока не мог освободить.

Ещё несколько лет назад эти кластеры считались ничейными будущими территориями. Азари уже изучали пригодные для колонизации планеты. Саларианские разведывательные аппараты наносили на карту месторождения и старые станции. Некоторые республики даже заключали предварительные договоры с компаниями, которые должны были начать разработку ресурсов после победы.

Доминиону никто не запрещал претендовать на те же системы. Но без официального признания после освобождения начался бы долгий спор. Наш флот уничтожил бы рахни, а затем азарийская республика предъявила бы старую карту, саларианский клан — результаты разведки, и оба потребовали бы допустить их к колонизации. Подобного я допускать не собирался.

Совет Цитадели не мог просто подарить нам пять кластеров. Он не владел территориями республик и не имел права заставить независимые правительства отказаться от претензий. Даже сами советники пока не обладали достаточной властью, чтобы одним решением изменить границы Пространства Цитадели.

Поэтому вместо одного договора потребовались десятки.

Совет официально признавал право Доминиона установить военную администрацию в освобождённых системах. Несколько заинтересованных республик азари заранее отказывались от колониальных претензий. Саларианские кланы признавали наши будущие границы в обмен на доступ к части торговых маршрутов и научным данным, которые будут получены после зачистки.

Отдельные договоры касались ретрансляторов, спасательных операций, демилитаризованных торговых станций и прав чужих компаний, уже вложившихся в разведку.

Главная формулировка оставалась простой: после освобождения пять кластеров автоматически переходят под управление Доминиона.

Добиться её оказалось значительно труднее, чем составить планы военной операции.

Некоторые азари считали, что государство нашего возраста не должно получать настолько большие территории. Саларианцы опасались, что Доминион перекроет переходы и получит возможность выйти на их рынки. Военные требовали оставить за общим командованием право размещать базы в любой стратегической системе.

Пришлось уступать там, где уступки ничего не стоили.

Торговые корабли Пространства Цитадели получали право свободного прохода через будущие территории. Союзные станции снабжения могли продолжить работу до окончания войны. На случай нового наступления рахни Доминион обязался предоставлять общему командованию данные дальней разведки.

Контроль над планетами, ресурсами, постоянными военными базами и внутренним управлением оставался у нас.

Ради такого результата мне пришлось поддержать фракцию, которая давно требовала усилить центральную власть Цитадели. Раньше я относился к ней настороженно. Сильный Совет мог однажды превратиться в соперника Доминиона, способного заставить десятки государств действовать как единое целое. Пока азари и саларианцы спорили друг с другом, нам было проще расширять влияние.

Но слабый Совет не мог гарантировать соблюдение договора.

Советники уже перестали быть простыми посланниками своих правительств, передающими заранее подготовленные решения. У них появлялись собственные аппараты, военные комитеты, бюджеты и служащие. Однако самостоятельными правителями Пространства Цитадели они ещё не стали. Именно сейчас можно было помочь им сделать следующий шаг, получив плату заранее.

Пять кластеров ещё принадлежали рахни. Там не было наших городов, гарнизонов или станций. Но на всех официальных картах рядом с ними уже появилась золотая отметка Доминиона.

Иногда дипломатия действительно опережала флот.

Изменить отношение азари оказалось сложнее.

Они не приняли айтерри как равных себе. Для этого двадцати лет было недостаточно даже по меркам смертных видов, не говоря уже о цивилизации, измерявшей историю тысячелетиями. Многие матриархи продолжали смотреть на нас как на талантливых, опасных, но молодых существ, которым ещё предстоит научиться вести себя в галактическом обществе. Однако чужими нас уже не считали.

Мы были им ближе, чем батарианцы, волусы или даже саларианцы. Айтерри напоминали азари внешне, жили значительно дольше большинства видов и обладали Даром, который они считали разновидностью биотики. Наши Дома были понятнее республикам азари, чем батарианские династии, а культ Аэтры не казался настолько диким обществу, в котором до сих пор почитали древних богинь.

Этим сходством следовало пользоваться.

Азари нравилось представлять Тессию старшей сестрой молодых цивилизаций. Они охотно помогали, давали советы и объясняли, как именно остальным следует развиваться. Прямая попытка спорить с ними вызывала раздражение. Зато просьба о помощи часто позволяла получить то, что они никогда не отдали бы сопернику.

Поэтому Аэтрис постепенно становился в их представлении младшим братом Тессии.

Молодым, воинственным и иногда слишком самостоятельным, но всё же близким по духу. Доминион мог быть опасен, однако его опасность направлялась против рахни. Айтерри совершали ошибки, но прислушивались к древней цивилизации азари. По крайней мере, именно такой образ создавали наши дипломаты. Я собирался пользоваться им до самого окончания войны.

Пусть матриархи считают нас младшими. Старшая сестра значительно легче делится технологиями, рынками и политической поддержкой с родственником, чем с будущим противником. Когда же они окончательно поймут, насколько вырос Доминион, менять уже подписанные договоры будет поздно.

Сигнал внутренней связи отвлёк меня от карты. Через несколько секунд дверь открылась, и в кабинет вошёл мой помощник. Он остановился у порога и склонил голову.

— Господин Абаэль, вас вызывает Совет. Начинается обсуждение взаимодействия войск Пространства Цитадели и Доминиона.

Я закрыл отчёт кварианской компании.

— Азари подтвердили участие?

— Да, господин. Их военное командование согласилось с основными условиями. Саларианцы также направят свои соединения и разведывательные корабли.

— А кроганы?

— Получили предварительный приказ готовить наземные части. Им пока не сообщили цели операции.

Я поднялся из-за стола и ещё раз посмотрел на пять золотых кластеров за линией рахни.

Десять лет переговоров, торговли, наблюдения и осторожного давления наконец дали результат. Пространство Цитадели согласилось помочь Доминиону уничтожить силы рахни, которые столько лет запирали нас внутри собственных территорий.

— Передай, что я уже иду.

***

Интерлюдия. Военный корреспондент Элара Вирен

Эфир шёл с шестичасовой задержкой.

Для зрителей это был прямой эфир, но по-настоящему прямых эфиров с передовой во время войны не существовало. Каждая запись сначала попадала на командную станцию, проверялась разведкой, очищалась от координат, маршрутов и случайно попавших в кадр данных, после чего направлялась нам. Даже тогда военные могли остановить передачу, если положение на фронте успевало измениться.

Поэтому, когда мои слова услышат на Аэтрисе, корабли, о которых я рассказываю, уже будут находиться в другой системе. Некоторые из них к тому моменту, возможно, перестанут существовать.

Об этом в эфире говорить не следовало.

Тыловая командная станция располагалась достаточно далеко от места операции, чтобы ей ничего не угрожало. Война приходила сюда в виде записей, сухих докладов и огней на тактической карте. За прозрачной перегородкой десятки специалистов принимали данные с флотов, соединяли повреждённые фрагменты связи и решали, что именно можно показать населению.

На моём столе лежал утверждённый текст вступления. Я прочитала его несколько раз, а затем отложила в сторону.

Он был правильным. В нём не было ни одной запрещённой формулировки, ни одного лишнего числа и ни одного обещания, которое могло оказаться преждевременным. Но правильного текста было недостаточно для дня, которого Доминион ждал больше века.

На панели передо мной загорелся отсчёт.

Пять.

Четыре.

Три.

Я выпрямилась и посмотрела в объектив.

— Сегодня Аэтра смотрит не только на айтерри. Под её взглядом стоят все народы Доминиона и наши союзники. Впервые наше государство идёт в бой не как осаждённая крепость, а как одна из главных сил разумной галактики.

За моей спиной появилась карта Доминиона. Золотые системы заканчивались у широкой полосы, за которой начинались владения рахни. На протяжении многих десятилетий эта граница почти не менялась. Наши корабли уничтожали отдельные флоты, зачищали пограничные планеты и восстанавливали разрушенные укрепления, но основные проходы оставались заперты.

Сегодня всё должно было измениться.

— Более ста лет рахни определяли направление этой войны. Они выбирали, где собрать новый флот, какую систему атаковать и сколько кораблей бросить в очередной прорыв. Мы побеждали, но почти всегда были вынуждены отвечать на их действия. За укреплёнными системами оставались десятки миров, которые мы не могли освободить без потерь, способных ослабить весь Доминион.

Карта сменилась записью кораблей, ожидавших возле ретранслятора. Военные разрешили показать только несколько соединений, поэтому зрители не могли определить их настоящее количество. Даже названия систем были удалены.

В кадре были айтеррийские дредноуты. Между боевыми соединениями двигались транспорты, ремонтные суда и танкеры. Их было так много, что отдельные корабли сливались в непрерывный поток.

— Для этой операции собрано около пяти тысяч боевых кораблей, среди них почти шестьдесят дредноутов. Их сопровождают сотни транспортных, ремонтных, медицинских и спасательных судов. Точное распределение сил останется закрытым до окончания сражения. Мы не назовём системы, в которых находятся резервы, не покажем маршруты соединений и не сообщим время переходов через ретрансляторы.

Это предупреждение добавили военные. Оно казалось очевидным, но редакторы настояли, чтобы я произнесла его в самом начале. Слишком многие зрители привыкли к подробным разборам старых операций и не понимали, почему нынешний репортаж показывает меньше, чем обычные военные новости.

— Но уже сейчас мы можем рассказать, кто сегодня сражается рядом с нами.

Появилась запись айтеррийской верфи. Корабли покидали доки один за другим, а возле ещё не завершённых корпусов продолжали работать ремонтные бригады.

— Доминион направил в операцию соединения, собранные со всех основных направлений. Вместе с айтерри на кораблях служат и представители других народов нашего государства. Многие экипажи были сформированы уже во время войны. Для них совместная служба давно перестала быть чем-то необычным.

Следующей была запись с одного из транспортов. В тесном отсеке арунские пилоты проверяли шлемы, а рядом с ними ящеры закрепляли тяжёлое снаряжение. Кто-то заметил камеру и поднял руку. Остальные продолжили работу.

Этой записи было уже почти двое суток. Я не знала, что произошло с транспортом после её отправки.

— Для арунов эта война началась с уничтоженных городов и миллионов погибших. Ящеры десятилетиями штурмовали планеты, на которых не могли выжить солдаты большинства других видов. Сегодня их дети и внуки участвуют в операции, которая должна открыть путь в глубину пространства рахни.

Кадр сменился. Теперь перед зрителями появился один из азарийских кораблей. Его мостик был почти бесшумным. Офицеры сидели вокруг общего тактического поля, а в центре стояла высокая азари в тёмной форме.

Запись длилась всего несколько секунд.

— Крупнейшие союзные соединения предоставили республики азари. Их корабли значительно быстрее большинства тяжёлых судов Доминиона, а экипажи десятилетиями сражаются с рахни на самых разных направлениях. Именно азари приняли на себя одну из наиболее опасных частей операции.

Я не сказала, какую именно. Не сказала, что часть этих кораблей уже несколько дней находится в бою. Не сказала, что они намеренно позволяют противнику преследовать себя и постепенно отступают в сторону заранее выбранной системы.

Редакторы вырезали из текста даже слово «приманка».

— Саларианские разведывательные корабли наблюдают за перемещением противника, передают данные общему командованию и проверяют соседние системы. В этой войне своевременное обнаружение одного флота иногда имеет большее значение, чем ещё один дредноут.

Дальше пошли кадры с кроганских транспортов.

Там было шумно даже без звука. Тысячи бойцов заполняли грузовые палубы, проверяли оружие, спорили и наносили на броню знаки своих кланов. Большинство из них пока не знало, на какую именно планету их отправят.

— Кроганские армии ожидают завершения космической фазы. Если укреплённая система будет захвачена, именно им вместе с наземными войсками Доминиона предстоит высаживаться на планеты, уничтожать уцелевшие ульи и удерживать поверхность. Для многих кроганов нынешняя кампания станет уже не первой. Некоторые кланы воюют с рахни несколько поколений.

Мы показали кварианские ремонтные суда, принимавшие повреждённые корабли. Затем — медицинские станции азари, грузовые транспорты волусов и смешанные команды спасателей. Не все участвовали в бою, но без них пять тысяч военных кораблей не смогли бы оставаться в чужих системах дольше нескольких дней.

— Победа редко принадлежит только тем, кто стреляет. За каждым дредноутом стоят верфи, которые его построили, транспорты, доставившие боеприпасы, ремонтные бригады, вернувшие корабль в строй, и медицинские службы, принимающие раненых. В этой операции участвуют миллионы существ. Большинство из них никогда не увидит противника, но без их труда флот не сможет сделать ни одного перехода.

На несколько секунд мы убрали записи и оставили только карту.

Пять тысяч боевых кораблей казались огромной силой. До войны Доминион не мог представить такого флота. Теперь даже это количество не гарантировало лёгкой победы.

Рахни укрепляли пограничные системы десятилетиями. Вокруг ретрансляторов располагались стационарные батареи и другие орбитальные сооружения. Под поверхностью планет скрывались ульи, способные производить новые корабли и миллионы солдат. Даже после уничтожения основного флота противника штурм мог продолжаться ещё многие месяцы.

Об этом зрителям тоже следовало напомнить.

— Сегодняшняя операция не закончит войну. За первой укреплённой системой лежат другие, а за ними — миры, на которых рахни живут уже столетиями. Даже в случае полной победы нашим армиям ещё долго придётся уничтожать ульи, очищать планеты и восстанавливать ретрансляторные станции.

Я сделала короткую паузу.

— Но впервые мы не собираемся ждать их следующего удара.

За объективом загорелся сигнал. С командного уровня пришло первое обновление, разрешённое для передачи. Я продолжала говорить, пока редактор читал сообщение, а затем вывел основные слова на мой экран.

Контакт подтверждён. Первая часть операции продолжается по плану.

— Несколько союзных соединений уже вступили в бой. Мы не можем сообщить, где именно это произошло и сколько кораблей участвует в столкновении. Командование подтверждает, что операция продолжается в соответствии с утверждённым планом.

Обычная фраза. Она могла означать всё что угодно — от полного успеха до попытки сохранить управление после тяжёлого поражения.

Передача продолжалась почти два часа. Между моими включениями показывали записи подготовки экипажей, рассказы семей военнослужащих и старые кадры пограничных сражений. Эксперты объясняли устройство ретрансляторов, сравнивали корабли разных видов и осторожно рассуждали о значении операции, не имея доступа к большей части настоящих данных.

На станции постоянно поступали новые сообщения.

Часть из них сразу помечалась красным и исчезала с экранов редакции. Некоторые сопровождались предупреждением о запрете публикации на несколько лет. Несколько записей разрешили использовать без звука и только после удаления всех тактических схем.

Мы видели обрывки войны.

Азарийский крейсер выходил из ретранслятора с повреждённым двигателем. Айтеррийские спасатели вытаскивали экипаж из пробитого транспортного отсека. Саларианский разведывательный корабль передавал короткий доклад, после чего запись обрывалась.

Отдельная группа редакторов работала с личными сообщениями. Перед операцией военнослужащим позволили записать обращения к семьям. Эти файлы должны были отправить только в случае гибели, но некоторые экипажи согласились передать часть материалов для будущей хроники. Таких записей были тысячи.

Кроган обещал сыновьям привезти хитиновую пластину с уничтоженного улья. Арунская пилотесса жаловалась, что родители всё равно узнают о её участии в операции из новостей. Молодой айтерри долго пытался подобрать торжественные слова, затем сбился и просто попросил младшую сестру присматривать за их матерью.

Почти никто не говорил о героизме.

Они обсуждали дома, невыполненные обещания, долги, детей и вещи, которые собирались сделать после возвращения. Именно поэтому эти записи казались честнее любой речи.

Я выбрала несколько сообщений, авторы которых точно оставались живы на момент последнего подтверждения. Остальные нельзя было показывать до проверки списков потерь.

— В последние дни тысячи военнослужащих оставили записи для своих семей и будущих хроник. Тысячи камер работают на кораблях, в десантных частях и спасательных службах. После завершения операции мы узнаем множество историй о тех, кто удерживал повреждённые корабли в строю, возвращался за отставшими и продолжал выполнять задачу после потери командования.

Я посмотрела прямо в объектив.

— Но большинство подобных поступков никогда не попадёт в официальный репортаж. В сражении такого масштаба невозможно сохранить каждое имя и каждую запись. Поэтому сегодня важно помнить: пять тысяч кораблей — это не значки на карте. На каждом из них служат живые существа, которые хотят вернуться домой.

Следующее разрешённое сообщение поступило ещё через три часа.

Основная группировка рахни продолжала движение. Союзное соединение сохраняло боеспособность. Несколько резервных флотов получили приказ готовиться к переходу.

Последнюю часть мне запретили произносить.

К этому моменту зрители на Аэтрисе, скорее всего, уже не отходили от экранов. На площадях крупных городов установили большие проекторы. Храмы оставались открыты, а на предприятиях, связанных с флотом, временно приостановили часть работ, чтобы сотрудники могли следить за передачей.

Для большинства граждан война в последние годы стала далёкой. Рахни уже давно не прорывались к населённым мирам Доминиона. Новые поколения знали о них по учебникам, памятникам и сообщениям о расходах военного бюджета. Но сегодня война снова стала настоящей.

Не потому, что противник приблизился к их домам. Наоборот — потому, что наши корабли впервые собирались уйти дальше границы, которую многие начали считать постоянной.

Перед следующим включением мне передали имя командующего силами Доминиона. Оно не было секретом, но до начала операции его намеренно не подтверждали.

— Соединениями Доминиона командует адмирал Тиберий Кирк. Он много лет служил на пограничном направлении и участвовал в сражениях, которые привели к первому контакту с Пространством Цитадели. Теперь под его командование передана крупнейшая ударная группировка, когда-либо собранная нашим государством.

На экране появился Тиберий Кирк.

Запись была сделана перед отходом флота. Адмирал стоял на мостике своего флагмана и разговаривал с несколькими офицерами. В его движениях не было ничего торжественного. Он быстро просматривал данные, задавал короткие вопросы и почти не смотрел в сторону камеры.

Мы не получили от него специального обращения.

Редакторы сначала сочли это проблемой, но я была даже рада. Перед подобным сражением ещё одна красивая речь выглядела бы неуместно. Кирк готовился командовать флотом, а не становиться героем передачи.

— Адмирал отказался от отдельного выступления перед началом операции. В своём сообщении командованию он попросил не называть предстоящее сражение решающим до тех пор, пока последний корабль не вернётся из боя. Мы выполним эту просьбу.

Это предложение не было в утверждённом тексте. Несколько редакторов посмотрели на меня, но никто не остановил эфир.

— Однако уже сейчас можно сказать, что никогда прежде Доминион и Пространство Цитадели не действовали настолько согласованно. Наши системы связи пришлось объединять. Тактические обозначения переводили на несколько языков. Экипажи неделями отрабатывали совместные переходы и учились узнавать чужие корабли среди тысяч отметок.

На экране появились азарийские и айтеррийские офицеры за одним столом.

— Ещё десять лет назад мы почти ничего не знали друг о друге. Сегодня азарийские соединения прикрывают корабли Доминиона, саларианская разведка передаёт данные нашим штабам, а кроганские армии готовятся высаживаться вслед за арунами и ящерами. Это не означает, что между нашими государствами исчезли разногласия. Но сегодня их удалось отложить ради общей цели.

К концу первых суток эфир пришлось ненадолго прервать. Новые сообщения перестали поступать, а военные отказались объяснять причину.

Тишина длилась почти четыре часа.

Мы продолжали показывать старые записи, но разговоры на станции постепенно стихли. Специалисты всё чаще смотрели на закрытые тактические экраны. Даже редакторы перестали спорить о формулировках.

Задержка могла быть частью режима секретности. Связь могла ухудшиться после перехода через ретранслятор. Передающие корабли могли просто не успевать отправлять материалы.

Но существовали и другие причины.

Я снова перечитала вступление, лежавшее передо мной. В последнем абзаце говорилось о неизбежной победе разумных видов над роем. Эту часть я не произнесла. Ничья победа не была неизбежной.

Наконец на командном уровне началось движение. Несколько офицеров вошли в редакционный зал, закрыли доступ к общей сети и передали руководителю выпуска новый пакет данных.

Он прочитал его дважды. После этого посмотрел на меня и кивнул.

— Есть подтверждение, — сказал он. — Первая задача выполнена. Основные мобильные силы противника вступили в бой с объединённым флотом.

— Уничтожены?

— Формулировка пока другая. Противник потерял возможность организованно отступить.

— Потери?

— Не разрешены к публикации.

— Наши силы начали штурм укреплённой системы?

Он немного помолчал.

— Можешь сказать, что путь открыт.

Этого было достаточно.

Мы вернулись в эфир. На этот раз текст передо мной состоял всего из нескольких строк.

— Командование объединённого флота подтвердило выполнение первой части операции. Основные мобильные силы рахни в кластере были выведены из укреплённых систем и вступили в бой на условиях, выбранных союзным командованием. Противник больше не способен организованно вернуться на прежние позиции.

Мне пришлось остановиться, пока редактор проверял последнее сообщение.

— Соединения Доминиона начали движение к системе, которая больше века блокировала наше дальнейшее наступление. Сражение продолжается. Мы пока не знаем его полной цены и не можем назвать количество потерянных кораблей.

На экране вновь появилась граница. Одна из красных систем возле золотой территории начала медленно менять цвет.

Она ещё не была захвачена. Такое изображение было всего лишь символом. На самом деле там продолжали стрелять стационарные батареи, гибли корабли и прибывали новые соединения.

Но впервые этот символ не казался преждевременным.

— Азари помогли выманить флот противника из укреплений. Саларианская разведка подтвердила его движение. Корабли Доминиона и Пространства Цитадели совместно перекрыли пути отхода. Сейчас айтеррийские соединения готовят проход для сил, которым предстоит штурмовать саму систему.

Я не стала говорить, что именно эта часть может оказаться намного тяжелее первой. Не сказала, что мобильный флот рахни был лишь одним слоем обороны. Не упомянула орбитальные ульи, батареи возле ретранслятора и корабли, которые противник ещё мог производить внутри системы.

Для этого будут другие выпуски. Сейчас Доминиону требовалось понять, что произошло.

— Эта победа не принадлежит одному народу. Без союзного флота Доминиону пришлось бы ещё десятилетиями собирать силы для подобного прорыва. Без кораблей Доминиона Пространство Цитадели не смогло бы удержать захваченный проход. Сегодня каждый участник операции сделал то, чего не могла сделать другая сторона в одиночку.

Я вспомнила записи, которые нам не разрешили показать. Повреждённый азарийский крейсер. Спасателей, исчезавших в разгерметизированном отсеке. Саларианский корабль, связь с которым так и не восстановилась.

— Мы ещё узнаем имена погибших. Узнаем, какие корабли не вернутся, какие экипажи продолжали сражаться после тяжёлых повреждений и кому удалось спасти тех, кого уже считали потерянными. Сейчас большая часть этой информации остаётся закрытой, потому что сражение продолжается.

Красная отметка на карте окончательно погасла. На её месте остался нейтральный символ продолжающегося боя.

— Сегодня заканчивается не война. Заканчивается время, когда только рахни решали, где и когда она будет идти.

Я произнесла последнюю фразу медленнее, чем на репетиции.

— Впервые за много поколений они не наступают на наши миры. Сегодня мы идём за ними.

Сигнал эфира погас.

В редакционном зале никто не начал праздновать. Часть сотрудников просто откинулась на спинки кресел, другие сразу вернулись к поступающим материалам. На закрытых экранах продолжали появляться новые сообщения, и рядом почти с каждым стояла отметка о потерях.

Я сняла микрофон и попросила показать запись, с которой началась операция.

После недолгого спора военные разрешили открыть один фрагмент, предназначенный для будущей хроники. На нём та самая азарийская адмирал стояла на мостике своего корабля. Перед ней горел ретранслятор, ведущий во вражескую систему.

Она дождалась подтверждения готовности остальных соединений и отдала приказ на переход.

Запись закончилась в тот момент, когда пространство перед кораблём исчезло в ослепительной вспышке.

Именно с этого началась неделя, которую мы уже успели назвать победой.

Mass Effect. Глава 35

Аэлларин

За три с половиной тысячи лет я привык к одной простой вещи: если в моём государстве происходило что-то действительно важное, рано или поздно об этом узнавал я. Не обязательно сразу. Иногда информация доходила через Совет, иногда через Инквизицию, иногда через Дома, а то, что не проходило ни по одному официальному каналу, обычно находили Тени. Я давно не управлял каждой фабрикой и не решал, где строить очередной жилой квартал, но если происходящее всерьёз угрожало Доминиону или моим планам, у меня почти всегда находился способ вмешаться.

Не нравится деятельность какого-нибудь Дома — можно отправить аудиторов Совета. Есть подозрение на запрещённые исследования — подключить Инквизицию. Назревает заговор — Тени выяснят, кто в нём участвует, а дальше уже можно решать, хватит ли разговора или потребуются военные силы. Даже Совет Вечных, формально не подчинявшийся мне, состоял из людей, половину которых я знал несколько столетий, учил сам или по меньшей мере достаточно хорошо понимал.

И это не означало, что Доминион послушно исполнял любую мою прихоть. Такое государство давно бы развалилось. Но я знал его правила, знал людей, которые этими правилами пользовались, и в крайнем случае мог изменить сами правила.

Теперь за границей начинался мир, где всё это переставало работать.

Если какая-нибудь азарийская матрона решит, что очередной договор с Доминионом ей невыгоден, я не могу просто прислать к ней инквизитора. Если саларианская компания украдёт технологию, нельзя просто заблокировать её счета, арестовать руководство и передать предприятие более сговорчивому владельцу. Вернее, можно попытаться. Но называться это уже будет не внутренней политикой, а международным скандалом, экономическими санкциями или, если особенно постараться, войной.

Даже Тени за пределами Доминиона превращались из инструмента управления в обычную разведку. Они могли узнать, кто с кем договорился, кого подкупили, какой чиновник продаёт информацию и какой исследователь слишком любит азартные игры. Могли влиять, шантажировать, покупать нужных разумных и устраивать несчастные случаи, если совсем прижмёт. Но они больше не могли рассчитывать на то, что вся государственная машина вокруг в конечном счёте служит той же цели.

И, что куда неприятнее, всё это работало в обе стороны.

Я нисколько не сомневался, что вместе с торговцами, дипломатами и учёными в Доминион поедут специалисты, чьё настоящее место работы нигде не будет указано. Азари будут искать недовольных среди Домов. Саларианцы — изучать наши научные центры, военную промышленность и систему управления. Кто-нибудь обязательно начнёт финансировать удобных журналистов, университетские программы, культурные общества или просто перспективных молодых айтерри, искренне считая, что помогает им стать более современными и правильными членами галактического сообщества.

Особенно последнее меня раздражало.

Не потому, что я считал подобные методы чем-то недопустимым. Было бы смешно возмущаться чужим вмешательством после того, как мои собственные Тени тысячелетиями занимались примерно тем же самым. Просто раньше объектом подобной работы были другие Дома, государства и народы Аэтриса. Теперь объектом становились мы.

Да и моё собственное положение за пределами Доминиона выглядело куда менее приятно, чем дома. Для большинства айтерри Аэлларин был частью религии, истории и самого государства. Для азари или саларианца легенда о существе, которое тысячи лет перерождается, меняет тела, сохраняет память и столетиями влияет на развитие целой цивилизации, будет звучать совсем иначе.

В лучшем случае они захотят разобраться, как это работает. В худшем — убедиться, можно ли меня убить окончательно.

И желающих проверить второй вариант со временем наверняка найдётся достаточно. Не потому, что все вокруг обязательно окажутся злодеями. Просто существование разумного, которое не стареет в обычном смысле, переживает правительства и способно столетиями продолжать одну и ту же политическую линию, само по себе является угрозой для любого соседнего государства. На месте саларианцев я бы думал точно так же.

Поэтому число знающих правду обо мне айтерри я не буду увеличивать без острой на то необходимости.

Впрочем, все эти проблемы не меняли главного: оставаться за закрытой границей мы больше не могли.

Я прекрасно помнил, сколько сил потребовалось, чтобы Доминион самостоятельно дошёл до нынешнего уровня. Сколько десятилетий уходило на технологии, которые азари использовали уже сотни лет. Сколько ресурсов мы тратили на создание вещей, которые в пространстве Цитадели давно производились серийно. Изоляция защищала секреты, но одновременно заставляла нас каждый раз изобретать собственный велосипед.

А времени у меня не было.

До Жнецов оставались тысячелетия, но с учётом масштабов подготовки к войне с ними это было не так уж много. Мне нужны были чужая наука, чужие рынки, чужая промышленность и, что не менее важно, чужая конкуренция. Азари, саларианцы и все остальные должны были смотреть на Доминион и понимать, что стоит остановиться — и сосед уйдёт вперёд. Точно так же мои Дома должны были видеть цивилизации, которые по отдельным направлениям превосходили нас на столетия.

Мне не требовалось подчинять Цитадель. Но мне нужно, чтобы рядом существовал соперник, которого нельзя игнорировать.

Поэтому вступление Доминиона в Пространство Цитадели никогда не рассматривалось Советом как переход под чужую власть. Мы признавали общие правила там, где это было необходимо для торговли, навигации и дипломатии, но оставались отдельным государством со своими законами, армией, границами и внешней политикой. Ассоциированное членство подходило для этого почти идеально: достаточно близко, чтобы пользоваться системой, но недостаточно близко, чтобы Совет мог начать распоряжаться нашими внутренними делами.

Разумеется, к такому положению нельзя было прийти за несколько месяцев после окончания войны.

Подготовка началась тридцать четыре года назад, когда Абаэль Вект вместе с первой постоянной миссией Доминиона отправился на Цитадель. Уже тогда война с рахни когда-нибудь должна была закончиться, а следом неизбежно вставал вопрос: что делать дальше? Закрыть ретранслятор и снова сделать вид, что остальной галактики не существует, было невозможно. Открыть границы без предварительной подготовки — ещё глупее.

Поэтому основная работа Векта всё это время заключалась даже не в текущей дипломатии. Он готовил правила будущего мира.

За тридцать четыре года через его миссию прошли сотни крупных соглашений и тысячи дополнительных протоколов, приложений и отдельных договоров. Транзит через чужие системы. Таможенные правила. Страхование кораблей и грузов. Ответственность за аварии у ретрансляторов. Порядок спасения экипажей. Признание документов и лицензий. Работа компаний Доминиона на чужой территории и чужих компаний — на нашей. Патенты, банковские операции, налогообложение, санитарные требования, правила найма местных работников и десятки других необходимых вещей.

Естественно, Вект не действовал самостоятельно. Любая крупная уступка предварительно проходила через Совет Вечных, профильные ведомства и представителей Домов, которых она касалась. Иногда согласование внутри Доминиона занимало больше времени, чем переговоры с Цитаделью. Особенно когда речь заходила о доступе иностранных компаний на наши рынки: каждый Великий Дом внезапно вспоминал о национальной безопасности ровно в той отрасли, где ему принадлежала крупнейшая доля.

И не всё из того, чего добился Вект, мне нравилось. Особенно меня беспокоило сближение нашего вида с азари. Они очень быстро поняли, насколько легко находят общий язык два настолько похожих внешне и биотически одарённых вида, и пользовались этим при любой возможности. Совместные научные программы, культурные проекты, обучение дипломатов, десятки личных связей между членами нашей миссии и азарийскими чиновниками — за три десятилетия их стало слишком много, чтобы воспринимать каждую отдельно.

Это была потенциальная проблема. Но отрицать результат было глупо. Пока я воевал с рахни, его люди построили целую систему, которая теперь позволяла открыть границы не с нуля, а просто активировав уже подготовленные механизмы. Банки знали, как проводить платежи. Порты — какие документы требовать. Страховщики — как оценивать наши корабли. Правительства — кто отвечает за граждан Доминиона на их территории. Даже первые коммерческие маршруты были рассчитаны ещё до того, как наши войска прорвали укреплённый кластер.

Нам оставалось только начать ими пользоваться. Правда, за доступ к чужой системе приходилось платить не только кредитами.

Ассоциированное членство означало, что часть правил Цитадели мы обязуемся соблюдать у себя. Большая часть была безобидной или даже полезной. Некоторые раздражали. А одно требование било по технологии, без которой Доминиона в нынешнем виде вообще могло не существовать.

Программу массового эктогенеза требовалось закрыть. По законам Пространства Цитадели клонирование разумных существ было запрещено, а наши попытки объяснить разницу между клоном и ребёнком, выращенным в искусственной матке, интересовали чужих юристов не особенно сильно. Для них имело значение не происхождение генома, а сама возможность государства по собственному решению создавать миллионы новых граждан. После вступления Доминиона в качестве ассоциированного члена продолжать программу открыто мы уже не могли.

Скрывать её до вступления мы тоже не стали. Раньше любая информация, уходившая за пределы Доминиона, проходила через несколько уровней проверки и подавалась в наиболее выгодном для нас свете. В официальных материалах особенно подробно рассказывалось о Благословленных, их долголетии, способностях и роли в государстве, а происхождение большей части Смертных упоминалось лишь вскользь. Теперь подобная осторожность могла лишь отсрочить неизбежный скандал, поэтому мы сами передали Совету сведения о программе, пока чужая разведка не положила те же документы на стол с куда более неприятными комментариями.

Объяснение у нас было простое. Массовый эктогенез появился не ради создания бесконечных армий и не потому, что Совет Вечных решил поиграть в богов. Мы начали использовать его из-за рахни, когда выбор стоял между быстрым ростом населения и медленным поражением в войне. Это было удобное оправдание, но в данном случае оно почти полностью совпадало с правдой.

Перед началом переговоров военные аналитики подготовили расчёт, который не понравился даже мне. Сейчас в Доминионе жило около шестидесяти миллиардов айтерри. Без программы эктогенеза нас было бы не больше десяти-двенадцати миллиардов, причём большая часть населения до сих пор оставалась бы на Аэтрисе и нескольких старейших колониях. Родная система находилась вне ретрансляторной сети, поэтому переселение даже одного миллиарда существ потребовало бы на годы превратить значительную часть гражданского флота в пассажирские транспорты. Вместо реакторов, станков, строительных комплексов и оборудования для новых миров корабли возили бы людей, которым на месте всё равно пришлось бы строить города практически с нуля.

Эктогенез решал эту проблему куда проще. На новую планету доставлялись искусственные матки, генетический материал, врачи, воспитатели — сравнительно небольшая группа взрослых поселенцев, а уже через одно поколение там появлялось население, способное самостоятельно поддерживать промышленность. Без этих жителей у нас не было бы нынешнего количества шахт, электростанций и верфей, без верфей — огромного флота, а без флота — десятков удерживаемых систем. Пустая колония с несколькими тысячами инженеров могла считаться нашей только на карте: первый серьёзный удар рахни превращал её во враждебный улей. Именно десятки миллиардов выращенных айтерри дали Доминиону возможность не просто занимать планеты, а действительно превращать их в свою территорию.

Поэтому лучшей технологией, созданной моим видом за последние столетия, я считал не независимый сверхсвет и не новые типы вооружения. Эктогенез принёс нам больше, чем любой отдельный корабль. Он дал Доминиону население, а население уже построило всё остальное.

И всё же мы согласились его закрыть. Война вошла в ту стадию, когда старые колонии уже могли расти естественным путём, а потребность в новых миллиардах граждан перестала быть вопросом ближайшего выживания. Все начатые циклы должны были завершиться, после чего государственные заказы на массовое выращивание прекращались, а оборудование переходило медицинским учреждениям или ставилось на консервацию. Уничтожать архивы, научные школы и сами установки никто не собирался: мы отказывались от применения технологии, но не собирались забывать, как она работает.

Тем более что за столетия своего существования эктогенез успел вытянуть за собой почти всю медицину Доминиона. Чтобы безопасно вырастить ребёнка вне тела матери, нашим врачам пришлось научиться управлять развитием тканей, обменом веществ, иммунитетом и работой нервной системы. Из этих исследований выросли искусственные органы, методы восстановления тяжёлых повреждений и десятки препаратов, которые сейчас считались обыденностью. Одним из них был медигель, ставший первым товаром Доминиона, который оказался нужен почти всей галактике.

Мы пользовались им уже около ста лет и давно перестали видеть в нём что-то исключительное. Медигель закрывал повреждение, останавливал кровотечение, защищал ткани от внешней среды и позволял довезти раненого до полноценного госпиталя. Он не возвращал мёртвых к жизни и не выращивал потерянные конечности, но для экипажа повреждённого корабля или солдат на поле боя этого было более чем достаточно. После первых испытаний азарийские и саларианские врачи потребовали новые партии ещё до того, как закончились старые.

Существование препарата мы раскрыли одновременно с данными об эктогенезе, но здесь от технологии отказываться никто не собирался. За тридцать четыре года миссия Векта успела зарегистрировать по законам Цитадели составы основных разновидностей медигеля, оборудование производственных линий, способы хранения и несколько сотен отдельных технологических процессов. Всё, что невозможно было защитить патентом, оставалось производственной тайной. В результате продавать медигель имели право все, а производить — только Доминион и компании, получившие нашу лицензию. Лицензий мы пока не выдавали.

Такое положение удалось закрепить ценой нескольких уступок. Основные маршруты поставок проходили через саларианские и азарийские системы прямиком на цитадель, хотя технической необходимости в этом не было. Саларианцы получали транзитные пошлины, несколько республик азари — загрузку портов и распределительных складов, а администрация Цитадели — контроль над допуском препарата на общий рынок. Напрямую доставлять его заказчикам было быстрее и дешевле, но тогда слишком многие участники соглашения не получали от нашей торговли никакой пользы. А соглашение, от которого никто, кроме продавца и покупателя, не получает денег, Вект считал крайне ненадёжным.

Отдельным достижением стала система сертификации. Каждая партия медигеля сначала официально поступала в выделенную систему Цитадели, где получала документы, необходимые для дальнейшей продажи. Фактически большую часть проверок проводили ещё на территории Доминиона. Наши врачи проводили анализ, наши же лаборатории подтверждали качество, после чего представитель Цитадели ставил свою подпись и брал плату за выданный сертификат.

Затем следовали страхование, транзитные сборы, хранение на азарийских складах, повторная регистрация партии и ещё несколько совершенно необходимых процедур, смысл которых менялся в зависимости от того, кому я задавал вопрос. К моменту попадания в больницу цена медигеля могла превышать заводскую себестоимость почти в двести раз. Видимо, препарат, доставленный напрямую из Доминиона, был крайне опасен, а после прохождения через две чужие системы, семь ведомств и несколько частных компаний становился значительно безопаснее.

Вект советовал не спорить, и на этот раз я был с ним согласен. Республика азари, получавшая деньги с каждого нашего транспорта, начинала заботиться о безопасности маршрута почти так же сильно, как мы. Саларианские структуры, жившие за счёт транзита, внезапно становились сторонниками стабильных отношений с Доминионом, а чиновники Цитадели, выдававшие сертификаты, не хотели запрещать товар, на котором держалась работа их собственных ведомств. Мы платили не только за право выйти на рынок. Мы также покупали заинтересованность всех, кто мог попытаться нас с этого рынка выгнать.

Спрос всё равно рос быстрее цены. Ещё до официального открытия границ Доминион заключил долгосрочные контракты с правительствами всех государств Пространства Цитадели. Речь шла уже не о пробных партиях для отдельных госпиталей, а о постоянных поставках армиям, спасательным службам, промышленным компаниям и колониальным администрациям. Даже наши новые заводы не успевали производить столько, сколько иностранные покупатели готовы были заказать.

Для перевозок пришлось создавать отдельный торговый флот, купив необходимые корабли у республик азари. К моменту открытия границ такие корабли уже ходили между Доминионом и Пространством Цитадели целыми караванами, окружённые многочисленными судами охранения.

А затем на тех же маршрутах появились первые пассажирские рейсы. Через несколько дней после открытия границ стало ясно, что с товарами мы подготовились справиться значительно лучше, чем с собственными гражданами.

Абаэль Вект

Впервые за несколько десятков лет я вернулся на свою родную планету и вместе с тем столицу Доминиона — Аэтрис. Первая постоянная миссия Доминиона при Цитадели, которую я возглавил тридцать четыре года назад, вскоре завершится. На следующий день мне предстояло выступить перед Советом Вечных, представить окончательный отчёт и сложить полномочия, выданные ещё во время войны. Однако прежде Сильвана Альтис решила поговорить со мной наедине.

— Я прочитала основную часть отчёта и ознакомилась с заключениями всех ведомств, участвовавших в вашей работе. Думаю, вашу первоначальную задачу можно считать выполненной.

— Формально — безусловно, госпожа Сильвана. Мы готовили Доминион к открытию границ, и теперь почти все необходимые механизмы действительно запущены. Но первые недели показали, что некоторые последствия мы недооценили. Особенно те, масштаб которых невозможно было оценить до появления постоянного гражданского движения.

Сильвана отложила доклад и чуть развернула к себе лежавший на столе терминал. За последние дни туда поступило несколько десятков сводок от транспортного ведомства, консульской службы и представителей Великих Домов.

— Начнём с самого заметного. Сколько граждан на самом деле собирается выехать в Пространство Цитадели?

— За первые две недели поступило около семи миллионов предварительных заявок. Это не значит, что все заявители немедленно купят билет, однако подтверждённых мест на ближайший год у перевозчиков чуть больше шести миллионов. Некоторые Дома уже выкупили пассажирские секции на судах, которые ещё не достроены. Если спрос сохранится хотя бы наполовину, очередь растянется на несколько лет.

— Значит, мы недооценили не транспортные возможности, а само желание уехать. Я ожидала большого интереса, но не настолько большого. Кто составляет основную часть заявителей?

— Туристы заметнее всех, потому что их привлекают рекламой, но пока они составляют меньше трети. Большая часть мест уже занята сотрудниками Домов, торговыми представителями, инженерами, юристами и переводчиками. Ещё несколько сотен тысяч заявок подали студенты, исследователи и независимые специалисты. Обычный туризм станет главной нагрузкой позже, когда первые вернувшиеся расскажут, что поездка действительно возможна и относительно безопасна.

Сильвана открыла ещё одну таблицу. Среди зарегистрированных организаций почти не было новых названий: первыми на чужие рынки выходили те же Дома, которые контролировали промышленность, транспорт и торговлю внутри Доминиона. Некоторые успели открыть представительства в азарийских системах в день официального снятия ограничений.

— Они подготовились лучше наших ведомств. Судя по этим данным, часть компаний начала нанимать местных сотрудников ещё до завершения переговоров.

— Многие готовились больше десяти лет. Они создавали собственные отделы цитадельского права, обучали переводчиков, собирали сведения о ценах и заранее искали партнёров через нашу миссию. Несколько Домов выкупили склады и места на азарийских верфях через связанные компании, а первые предварительные договоры были подписаны ещё во время последнего наступления. Они не бросились в неизвестность после открытия границ, а вошли на рынок, который давно изучали.

— От Великих Домов я другого и не ожидала. Меня больше интересует, почему вслед за ними так быстро потянулись обычные граждане. Высокими зарплатами можно объяснить интерес специалистов, но не миллионы заявок.

— Для большинства из них Цитадель существовала только на экранах. Они видели чужие города, следили за войной и читали рассказы тех немногих, кто работал за границей. Теперь всё это внезапно оказалось не далёкой частью галактики, а местом, куда можно купить билет. К тому же Дома уже продают путешествие не как перелёт между государствами, а как возможность увидеть мир, который по размерам превосходит весь Доминион.

Сильвана несколько секунд изучала рекламные материалы, приложенные к отчёту. Один Дом предлагал месячное путешествие с посещением Цитадели и двух азарийских республик, другой обещал знакомство с торговыми мирами волусов, третий уже открыл набор на экскурсии по местам крупнейших сражений Рахнийской войны. Ни для одной программы пока не хватало кораблей, но деньги с желающих брали вполне настоящие.

— Сам интерес меня не беспокоит. Проблемы начнутся, когда наши граждане поймут, что за границей их положение ничего не гарантирует. Член Великого Дома, привыкший к охране и почтению, на Цитадели будет всего лишь иностранцем, а сильный Благословленный не получит права применять Дар всякий раз, когда местные законы покажутся ему неудобными.

— Именно это уже приходится объяснять первым делегациям. Пока серьёзных происшествий не было, но два Дома попытались высадить на азарийской станции личную охрану с тяжёлым оружием, а один Благословленный вмешался в драку, использовав дар. Никто не погиб, однако его задержали, и консульству пришлось несколько дней доказывать, что он не собирался нападать на сотрудников станции. Во всех случаях проблема возникла не из-за злого умысла, а из-за привычки считать нормы Доминиона естественными для всей галактики.

— Хорошо, что первые уроки обошлись так дёшево. На случайность в дальнейшем рассчитывать не следует. Какие меры вы предлагаете ввести, не превращая открытие границ в новую систему запретов?

— В первые годы пассажирское движение следует ограничить согласованными маршрутами. Крупные суда должны заранее передавать списки пассажиров, иметь на борту сотрудника консульской службы и заходить только в те системы, где у нас уже есть соглашения о защите граждан. Перед первой поездкой каждый пассажир обязан пройти короткий курс по местному праву и оформить страхование. При этом я не рекомендую вводить отдельное разрешение Совета на сам выезд.

Сильвана подняла взгляд от терминала. Предложение расходилось с позицией военных и части внутренней разведки, требовавших выпускать за границу только организованные группы и заранее проверенных специалистов. Я знал об этих требованиях, поэтому остановился и дождался её вопроса.

— Почему вы считаете разрешительный порядок опаснее свободного выезда? В первые годы он заметно упростил бы проверку пассажиров и сократил число происшествий.

— Ограничения ударят прежде всего по независимым специалистам и обычным гражданам, которым придётся пользоваться услугами тех же Домов. В итоге через несколько лет крупнейшие перевозчики будут контролировать не только внешний рынок, но и само право гражданина увидеть его.

— Довод разумный. Совет не станет выдавать разрешение на каждую поездку, но на первом этапе маршруты останутся ограниченными. Незарегистрированные экспедиции и отклонение гражданских кораблей от утверждённого пути по-прежнему будут требовать отдельного согласования.

— Этого достаточно. Регистрация позволит нам знать, где находится гражданин и какое консульство отвечает за него, не превращая поездку в привилегию. Кроме того, нужно заранее закрепить, что титулы Домов не дают их носителям никакого особого статуса в глазах иностранных властей. Чем раньше это будет написано прямо, тем меньше времени мои преемники потратят на объяснение очевидного.

Сильвана внесла пометку в проект решения. Отдельный документ предстояло подготовить и для охраны: личное оружие можно было оставить в пределах уже согласованных норм, но вооружённые подразделения Домов должны были оставаться на кораблях сопровождения. После войны частные армии снова начали расти, и переносить старое соперничество на территорию азари Совет не собирался.

— Остаётся транспорт. Сейчас почти все доступные места принадлежат нескольким Великим Домам, а свободные билеты уже перепродают по цене втрое выше первоначальной. Строить государственный туристический флот Совет не будет, но и отдавать им весь маршрут я не намерена.

— Можно обязать каждого перевозчика оставлять часть мест в открытой продаже по заранее установленным правилам. Кроме того, в ближайшие годы нам придётся арендовать пассажирские суда у азари, пока собственные верфи не выполнят новые заказы. Это не лучшее решение для независимости Доминиона, но оно позволит увеличить пропускную способность маршрутов в несколько раз уже в следующем году.

— Снова азари. Большая часть торгового флота построена ими, первые туристические маршруты проходят через их системы, а теперь мы ещё и арендуем у них пассажирские суда. Я не предлагаю отказаться от сотрудничества, но такая зависимость становится слишком заметной.

— Если отказаться от их помощи сейчас, мы потеряем несколько лет и всё равно вернёмся к тем же переговорам. Лучше параллельно развивать маршруты через саларианские и волусские системы, чем искусственно ослаблять единственное направление, которое уже приносит результат.

Сильвана не стала спорить. Сближение с азари нравилось далеко не всем членам Совета, но строить внешнюю политику на одном лишь страхе перед чужим влиянием было невозможно. Доминион открывал границы именно потому, что хотел получить доступ к тому, чего не мог быстро создать самостоятельно.

— Хорошо. Подготовьте предложения по дополнительным маршрутам и доле мест для открытой продажи. Их рассмотрят вместе с вашим отчётом. Теперь ещё один вопрос: насколько широко наши службы используют возникший поток?

Сильвана перелистнула несколько страниц и остановилась на приложении о работе внешней разведки.

— Первые оперативные группы уже включены в торговые представительства, консульства и компании, занимающиеся перевозками. Я отдельно запретил любые силовые действия без прямого разрешения из Доминиона. Сейчас нам нужны источники, связи и понимание чужого общества, а не исчезновения, после которых дипломатам приходится придумывать объяснения.

Она быстро просмотрела перечень уже развёрнутых групп и вернулась к началу раздела.

— Правильно. За пределами наших границ даже небольшая самодеятельность может уничтожить соглашение, на подготовку которого ушли годы. Разведка должна сопровождать открытие, но не управлять им.

Я сделал короткую пометку в своём экземпляре отчёта.

— Я прослежу, чтобы это требование вошло в новые инструкции представительства. Впрочем, полностью разделить дипломатию, торговлю и разведку всё равно не получится. Другие государства находятся в таком же положении и будут пользоваться теми же возможностями, поэтому нам остаётся лишь работать аккуратнее них.

Разговор продолжался ещё почти два часа. Мы обсудили финансирование консульств, подготовку переводчиков, правила найма граждан Доминиона иностранными компаниями и первые споры о налогах. Большая часть вопросов не требовала решения прямо сейчас, но через несколько лет каждый из них мог превратиться в отдельный кризис.

Наконец Сильвана закрыла последний документ и убрала терминал в сторону.

— Завтра Совет заслушает ваш отчёт и официально завершит первую постоянную миссию Доминиона при Цитадели. Вы выполнили поручение, которое получили тридцать четыре года назад, и добились значительно большего, чем мы рассчитывали вначале. От имени Совета я благодарю вас и всех, кто работал вместе с вами.

Я слегка склонил голову, принимая благодарность.

— Благодарю, госпожа Сильвана. За эти годы миссия потеряла многих сотрудников, но созданная ими система продолжит работать без них. Для дипломата это, пожалуй, лучший итог, на который можно рассчитывать.

Сильвана закрыла итоговый отчёт и взяла лежавшую рядом папку с проектом нового назначения.

— Однако надолго на Аэтрисе вы не останетесь. Совет намерен предложить вам новый мандат и снова направить на Цитадель уже как главу постоянного представительства ассоциированного Доминиона. Теперь вам придётся не готовить открытие границ, а разбираться с его последствиями.

Я не ответил сразу. Я провёл за пределами Доминиона долгое время и рассчитывал хотя бы несколько месяцев прожить на Аэтрисе. Впрочем, удивлён я не был.

— Я предполагал, что Совет примет такое решение. Несколько месяцев отдыха были бы приятны, но передавать работу новому дипломату сейчас действительно рано. Через три недели я смогу вернуться на Цитадель и принять новый мандат.

— Три недели вас никто не потревожит. После этого работы будет достаточно на несколько десятилетий. Думаю, теперь уже никто из нас не станет заранее назначать дату её окончания.

На следующий день Совет Вечных единогласно принял мой отчёт и официально объявил миссию завершённой. Три недели спустя я снова покинул Аэтрис и отправился на Цитадель. Теперь уже не как дипломат, готовящий Доминион к будущему открытию границ, а как глава его постоянного представительства в галактическом сообществе.

Моя первая задача закончилась. Вторая, судя по всему, могла занять всю оставшуюся жизнь...

Mass Effect. Глава 36

Аэлларин

Сильвана прислала мне проект обращения по случаю победы, когда на Суэне ещё шли бои. В тексте оставалось место для даты. Я задержался на этой пустой строке, потом вернулся к началу и прочёл всё целиком, уже не отвлекаясь на сообщения.

Она поблагодарила союзников, вспомнила погибших и сказала о возвращении к мирной жизни. Доминиону в речи отводилось ровно столько места, сколько полагалось одному из участников коалиции. Ни обещаний распоряжаться освобождёнными пространствами, ни попыток представить окончание войны нашей личной заслугой.

Сильвана умела говорить от имени государства; моей помощи в подборе слов ей не требовалось.

С момента первой совместной операции Доминиона и Пространства Цитадели прошло около ста лет. Тогда могло показаться, что самый трудный рубеж уже пройден: мы научились действовать вместе, противника теснили, а освобождённые системы наконец перестали быть редкими исключениями. Но затем выяснилось, сколько ещё пространства оставалось за рахни. На общей карте линия фронта отступала к Суэну. Внутри каждой освобождаемой системы приходилось снова брать планеты и обеспечивать путь снабжению.

Под разбитой с орбиты поверхностью продолжали работать рахнийские заводы.

Наземные штурмы выполняли кроганы. Они входили в тоннели, занимали производства, пробивались к королевам и выполняли проверку, действительно ли улей перестал существовать.

Выносливость кроганов очень устраивала союзное командование. Там, где собственная пехота потребовала бы иной подготовки и понесла неприемлемые потери, кроганов можно было послать вперёд, ведь если участок оставался за рахни, следом отправляли новых. Само по себе большое число погибших не означало, что его следовало остановить.

К Суэну коалиция подошла с опытом, накопленным за столетия. Связи между районами перерезали, выходы перекрывали, действующие производства старались занимать до окончательной зачистки. Сбрасывать подразделение в неподготовленный проход ради красивого срока уже не всегда считали удачной мыслью. Потерянный отряд приходилось заменять, а неудачный штурм задерживал следующие части и мешал снабжению.

Это не делало кроганскую жизнь особенно ценной в глазах союзников. Просто лишний расход мог не дать результата. Когда командование считало потери оправданными, кроганам приказывали идти в улей. А некоторые вожди сами требовали выделить их бойцам более заметное направление: честь взять последнюю большую рахнийскую столицу нельзя было получить, оставаясь в резерве.

Суэн был одним из последних миров противника, но далеко не единственным местом, где ещё предстояло воевать. Его падение должно было обозначить конец организованного сопротивления такого масштаба. Для политиков же этого было достаточно. Никому не хотелось откладывать победное обращение на годы, пока очередная экспедиция проверит очередную полость под очередным безымянным хребтом.

Корабли у Суэна собрались самые разные. Помимо азари и саларианцев, туда пришли батарианцы, кварианцы, элкоры, и даже ханары с волусами тоже нашли возможность участвовать. Присутствовали и наши вымпелы. Доминион действовал на второстепенных направлениях, не претендуя на задачу, без выполнения которой наступление остановилось бы.

По мере приближения конца войны стало особенно важно оказаться среди тех, кто его приблизил. Даже небольшое соединение давало собственному правительству основание говорить о вкладе, а дипломатам — напоминать о нём при будущих переговорах.

Но совместное участие не уравнивало цену, что заплатили разные виды в этой войне. Корабль одних мог провести операцию на периферии системы и вернуться домой почти невредимым, а кроганам всё равно предстояло спуститься под землю.

У них появился и собственный дредноут, «Луг». Единственный корабль такого класса, переданный кланам ещё до окончательной победы. К этому времени кроганский вклад в общее наступление стало трудно оспаривать, и кланы наконец получили тяжёлый корабль под собственное командование. Второго корабля этого проекта не строили.

«Луг» заложили на саларианских верфях; над проектом работали саларианские, кварианские и наши инженеры. Кланы определяли, чего хотят от тяжёлого флагмана в бою. Получилась машина для прорыва укреплённых рубежей, уничтожения крупных кораблей и координации масштабных ударов, с мощной защитой, большим запасом прочности и высокой боевой автономностью.

За этими требованиями чувствовался опыт тех, кому часто приходилось продолжать бой в повреждённом снаряжении и ждать помощи дольше обещанного. «Луг» давал кланам настоящий инструмент, а не только красивый символ. Но наличие главного корабля флота ещё не обеспечивало кроганам права самостоятельно определить, что будет после победы. Вопросы о землях решались за другими столами.

Я не собирался обманывать себя насчёт нашей роли. Мы с Вектом сознательно пользовались затяжной войной и делали то, что помогало ей длиться. Пока соседи тратили силы, Доминион укреплял собственное положение, получал технологии и учился работать в чужом политическом пространстве. В какой-то момент наша безопасность стала заметно меньше зависеть от очередной фронтовой неудачи. У остальных участников коалиции такой запас появлялся далеко не одновременно с нами.

Теперь было приятно видеть итог этого расчёта. И неприятно понимать, насколько легко к нему привыкнуть. Чужие потери давно стали постоянной частью сведений, на основании которых я принимал решения.

Мне не нужна была бесконечная война. Ослабленное галактическое сообщество было удобнее сильного, но полностью разорённое переставало давать многое из того, ради чего мы открывались. Рынки, научные школы, производство и сами будущие союзники требовались живыми. Победа приходила достаточно поздно, чтобы Доминион успел воспользоваться войной. Требовать от неё ещё одного столетия я не хотел.

Оставалось и то, чему в победной речи места не находилось.

Примерно за пятьдесят лет до нынешнего наступления поведение рахни начало меняться. Слишком многое выглядело так, будто они очнулись посреди собственной катастрофы. Появились попытки установить дипломатический контакт. По тем сведениям, которые доходили до меня, королевы искали возможность остановить уничтожение, но коалиция уже не желала их слушать.

Я не удивлялся этому отказу. Те, кто потерял свои миры, слышали в обращениях противника просьбу сохранить его собственные. Для азари память о гибели близких могла оставаться личной даже спустя столетие; саларианцы наследовали учреждения, выросшие из войны, вместе с их задачами и выводами. Кроганы видели рахни только с расстояния выстрела. У каждой стороны были причины продолжать, и дипломатические попытки нередко вызывали ещё большую ярость.

Меня занимало другое: почему перемена произошла вообще. Изменение положения на фронте объясняло многое, но не обязательно всё. Я помнил слова о Великой Матери и возвращался к ним всякий раз, когда новые сведения плохо укладывались в прежнее поведение королев. Связывать эти вещи окончательно оснований не было. Но и отбрасывать вопрос тоже не стоило.

Даже тайники рахни стали выглядеть иначе. Рахни и прежде прятали яйца, но теперь всё чаще находили закладки там, откуда потомство вряд ли успело бы помочь продолжающейся войне. Похоже, королевы уже заботились о времени после собственной гибели.

В подземных ульях для этого хватало возможностей. Камера за несколькими слоями породы, боковое ответвление, закрытое раньше остальных, кладка далеко от известных путей сообщения — всё это могло пережить и штурм, и последующее обследование. Тайники находили под землёй за пределами самих ульев, в океанах, даже на астероидах. Приходилось допускать, что найденное составляло лишь часть оставленного.

Учёные оценивали возможный срок выживания яйца в космической среде в пятьсот лет. В подходящих условиях на живом мире он мог оказаться ещё больше. У нас не было пяти веков наблюдений за каждой разновидностью кладок, чтобы считать эту оценку гарантией, однако для карантинных служб и её хватало.

Поэтому падение улья не закрывало историю планеты. Следом шли бурение, обследование уцелевших тоннелей, поиск старых схем и многолетнее наблюдение. Проверяли океаны до глубоководных впадин, полярные шапки, пещеры за пределами известных ульев; карантин мог продолжаться десятилетиями. Прибора, который надёжно нашёл бы каждое яйцо под километрами породы, никто не создал. Подписав разрешение на работы, инспектор подтверждал, что участок обследовали доступными методами. Гарантировать отсутствие кладок он не мог.

Да и сама поверхность часто уже не подходила колонистам. Рахни перестраивали биосферу под собственную пищу и условия жизни; затем по их мирам проходили флоты коалиции. Около четверти обследованных бывших рахнийских миров признали непригодными для обычной колонизации в обозримом будущем. Жизнь там оставалась. Но вернуть прежнюю экосистему или поселить разумных, для которых местная среда была бы не ядовита, от этого легче не становилось.

Я представлял, как будут выглядеть первые послевоенные предложения переселенцам. Название системы, обещания работы, снимок красивого участка побережья и длинное приложение с ограничениями. Многие такие миры ещё долго придётся осваивать без обычных поселений. За время войны мы отучились считать отметку на карте достаточным доказательством того, что территорией можно пользоваться.

О немногих рахни, сохранившихся у нас, я думал отдельно. Почти все были убиты; оставшиеся находились очень далеко, были преданы Доминиону и мне, и почти никто не знал об их существовании. Ни публичная победа, ни будущие споры о карантине не должны были приблизить чужое внимание к их укрытию. Смешивать их судьбу с заявлениями о полном уничтожении врага я не собирался.

Я отложил обращение. Наши предприятия уже работали по иностранным заказам, а айтерри, обосновавшиеся за границей, связывали с ней собственное будущее. Война помогла нам занять своё место среди соседей, но торговля и поездки давно вышли за пределы военной необходимости. Чтобы понять, что изменит победа, стоило вспомнить, с чего мы начинали и как далеко успели уйти от первоначальных расчётов.

Когда мы открывали границы, я рассчитывал прежде всего на доступ к чужим знаниям и производству. Хотелось получить то, что соседи делали лучше, научиться этому и не позволить им заодно подчинить нас себе. Вект готовил такое сближение несколько десятилетий, — даже при всей тщательности подготовки мы не могли заранее представить, во что превратятся соглашения, когда ими начнут пользоваться миллиарды айтерри.

Доминион уже занимал четвёртое место по населению после саларианцев, батарианцев и азари, оставляя позади кварианцев.

С нами стало трудно говорить как с малозначительным соседом. При этом одного размера государства было недостаточно, чтобы его охотно впускали на чужой рынок. Поставщик мог обладать огромным флотом и всё равно проиграть заказ тому, чьи изделия проще ремонтировать, а претензии — предъявлять. Для новых партнёров имело значение, что именно они получат от Доминиона и кто обеспечит исполнение договора.

Результат работы Векта я замечал по поведению самих партнёров. Наши предприятия всё увереннее пользовались общими правилами, а чужие компании находили в сотрудничестве достаточно выгоды, чтобы защищать его без отдельной просьбы. При смене дипломатов эти интересы сохранялись.

Цитадель уже обладала общим патентным правом, торговыми нормами и учреждениями, способными заставить с собой считаться. Война усилила потребность в них. Грузы шли через несколько юрисдикций, лекарства поставляли разным видам. Перевозчики зависели от чужих портов и правил допуска. Участникам торговли было выгоднее договариваться в рамках признанных процедур, чем каждый раз начинать спор заново.

Советники получали всё больше влияния по мере того, как эти процедуры становились повседневной необходимостью. Им не требовалось отнимать у республик суверенитет, чтобы решение о допуске лекарства затронуло больницы сразу в нескольких государствах. Компании обращались к Цитадели за защитой патентов и разрешением споров, пассажиры привыкали полагаться на её правила перевозки. Всё больше вопросов, прежде решавшихся внутри отдельных государств, становились общими. Зависимость Совета от азари и саларианцев никуда не исчезала, но возможностей действовать внутри неё становилось больше.

В торговле сработало то, на что мы рассчитывали. Многие наши разработки дополняли азарийские и саларианские изделия, сокращали расходы или позволяли сохранить то, что прежде терялось. Доминион не обязан был вытеснять каждого прежнего поставщика.

Война открыла нам доступ и к новым источникам сырья. Системы, отвоёванные за столетие после совместной операции, объявили общей территорией галактического сообщества.

Права на разработку можно было получить на приемлемых условиях. Опасные территории требовали вложений, с которыми правительства не спешили, а на пригодность к добыче влияли совсем другие условия, чем на возможность вырастить там детей. Автоматическая шахта могла работать и на отравленной поверхности. Несколько сотен специалистов обслуживали оборудование с орбитальной станции и выезжали на ограниченные участки, прошедшие обследование.

На допущенных к работе бывших рахнийских территориях действовали только ресурсодобывающие компании. Риск включали в стоимость охраны, инспекций и простоев.

Доминион получал концессии на сто, двести, иногда триста лет. Уже за первые десятилетия предприятие успевало выстроить вокруг себя снабжение, ремонт и постоянный сбыт. Руда шла на Хивенкор и другие наши промышленные миры, заказы возвращались к нашим перевозчикам, а новые участки было проще осваивать тем, у кого поблизости уже находилось оборудование.

Добыча на мирах, непригодных для обычной жизни, привела к спросу на орбитальные поселения. У азари на этом фоне появился проект шарообразного корабля-сада, способного выращивать пищу. В идее было что-то привлекательное: собственная зелень, объём для жизни, возможность не зависеть от разорённой поверхности. Мне нравилось само желание построить такое судно.

При переходе к смете восторг заметно уменьшался. Огромный корабль требовал дорогой постройки и обширных исследований, а убедительного военного применения ему не находили. В правительственных кругах концепт чаще служил поводом для шуток. И всё же несколько государств начали исследования: среди азари хватало тех, кто мог долго оплачивать занятную идею, не требуя, чтобы она оправдалась уже на следующем заседании.

Наше предложение оказалось проще. Большие стандартные блоки, из которых собиралась космическая база, можно было производить сериями и перевозить на специально приспособленных судах. Станция не умела целиком уходить к другой звезде. Её требовалось разобрать, погрузить по частям, доставить и собрать снова, но даже с этой работой решение во многих случаях обходилось дешевле уникального корабля.

За жилыми блоками и складами последовали больницы, генераторные модули, помещения для выращивания пищи. Покупатель мог заказать ровно то, что требовалось его предприятию, а позже расширить станцию. Производителю не приходилось заново проектировать всю конструкцию ради очередной шахты. Чем больше становилось заказов, тем дешевле выходила серия и тем охотнее её покупали.

Конкуренты, разумеется, появились. Патенты защищали конкретные разработки. Конкурентам приходилось искать другие решения, согласовывать работу собственных блоков и одновременно добиваться нашей цены. Малые серии проигрывали и по стоимости, и по отработанности конструкции, хотя отдельным компаниям удавалось находить собственных покупателей.

Пределы у подхода тоже были. Гражданские модули безопасности хорошо продавались вместе со станциями, но полноценную военную базу собирать тем же способом было невыгодно. Требования к защите и работе под огнём быстро съедали экономию.

После победы рынок должен был измениться ещё сильнее. Столетиями верфи строили военные корабли, химические предприятия выпускали взрывчатку и топливо, медики работали на фронт, а транспортники обеспечивали армии. Эти мощности не исчезнут вслед за последним победным сообщением. Придётся искать им работу, и дешёвое имущество будет конкурировать с новым производством.

Военные транспорты станут переделывать в грузовые, старые корабли сопровождения — в патрульные и спасательные. На всё это уйдут десятилетия, потребуются переделки и проверка ресурса. Но Доминион, уже освоивший модульное производство и обслуживание, входил в этот переход с хорошими возможностями.

Они не делали нас лучшими во всём. В массовое снабжение кроганских армий оружием мы так и не вошли; медицинские поставки оставались отдельным успехом. Военные закупки были давно поделены, а серийное вооружение должно было подходить к существующим запасам, обучению и ремонтной сети. Дорогой костюм, превосходящий чужую модель, ещё не становился подходящим заказом для целой армии.

Зато на частном рынке Великие Дома нашли покупателей. Внутри Доминиона продажу многих разработанных ими боевых костюмов запрещали; в Пространстве Цитадели такого запрета не было. Пришлось переработать конструкции под анатомию разных видов, их движения и привычки.

В этой нише наши модели заметно превосходили предложения азари и кварианцев. Азари пытались присутствовать почти на каждом привлекательном рынке, а кварианская кибернетика считалась одной из лучших, однако готовый боевой комплект у Домов получался удачнее.

Состоятельные кроганы охотно заказывали индивидуальные исполнения. Вожди, немногие крупные торговцы и успешные частные наёмники могли позволить себе снаряжение, которого не было у рядового штурмовика. Особенно им нравилось тяжёлое оружие, которое у нас носили Благословлённые: Смертным не хватало сил для такого вооружения. Самонаводящиеся ракеты с нулевым элементом, тяжёлые стрелковые системы, усиленные приводы — за всё это платили без долгого убеждения.

Отдельным успехом стало ручное масс-оружие. В экспортных вариантах оружия ближнего боя Вечных появились встроенные аккумуляторы, снимавшие необходимость самому быть искусным биотиком. Аккумулятор требовал подзарядки и обслуживания, зато кроган мог пользоваться оружием без Дара.

К этому оружию требовались боеприпасы, новые защитные элементы, замена аккумуляторов и приводов, обновление программ. Сервисные контракты заключали на десятилетия. У крупных кланов появлялись представительства Домов, которым было выгодно держать техников рядом с клиентами, а кроганам — не отправлять дорогое снаряжение через половину освоенного пространства.

При покупке об этом думали далеко не всегда; позже смена поставщика становилась отдельным расходом. Мне было приятно, что эту зависимость создавали наши Дома, но я достаточно давно жил среди них, чтобы понимать: получивший клиента постарается заработать и на его затруднениях. Конкуренция требовалась здесь не меньше, чем на чужих рынках.

Деньги у кланов были. За каждого отправленного против рахни рекрута им платили много. Но по моей оценке, соразмерная спасению галактики плата должна была быть на порядки больше. Распределялись эти средства не поровну, и дорогая броня одного вождя ничего не говорила о достатке всех его бойцов. Тем более выплаты не заменяли планет, на которые кроганы рассчитывали.

Открытие чужих рынков также приносило и гораздо менее удобные последствия. Среди сообщений Теней о батарианской торговле снова и снова попадались сведения о продаже Смертных айтерри. Некоторые Дома начинали знакомство с местными влиятельными владельцами с подарков, для которых подбирали красивое договорное название. Но содержание от этого не менялось: наших сородичей передавали в рабство.

Особенно часто отличались Средние Дома, находившиеся на отдаленных колониях доминиона. И пока новый вид воспринимался как редкость, на нём хорошо зарабатывали.

Затем предложение выросло, цена снизилась, и в тех же схемах появились аруны с Ящерами. Я читал такие сведения без удовольствия, но и удивления они уже не вызывали. Мы слишком долго пользовались зависимостью внутри собственного общества, чтобы ожидать, будто каждый Дом остановится у границы дозволенного по одному чувству родства. За пределами государства соблазн проверить эту границу становился ещё больше.

Правительство осуждало работорговлю, несколько откровенно пиратских станций подверглись карательным походам. Дома, чья вина была раскрыта, уничтожили жестоко и показательно. Их торговые позиции заняли другие, не запятнавшие себя продажей собственных граждан.

Представительства и полезные связи сохранились, сменились владельцы.

Войны с батарианской системой рабства из этого не получилось. Доминион продолжал торговать, а граждане видели, что преступников наказали. Я не путал наказание нескольких виновных с устранением самого рынка. Но отказываться от присутствия в чужом пространстве, уступив всё конкурентам, тоже не хотел.

За рубежом репутация у нас при этом оставалась отличной. Большинство покупателей сталкивалось с медигелем, надёжным оборудованием, новыми станциями или грамотным специалистом, а не с преступлениями отдельных Домов. В привычных разговорах о галактических соседях айтерри куда реже связывали с жадной торговлей или рабством, чем волусов и батарианцев. Чужая дурная слава помогала нашей хорошей, хотя ни та ни другая не объясняла поведение каждого отдельного партнёра.

Куда труднее оказалось предвидеть, как свободой воспользуются сами айтерри. Молодые Благословлённые уже выбирали, где работать, с кем жить и какой контракт подписать, не испытывая особой благодарности к тем, кто когда-то добивался для них такой возможности. Я находил это правильным, хотя временами их беспечность раздражала.

У них появились знакомые за границей, чужие профессиональные привычки, вкусы, которые дома считали странными. Часть возвращалась после первых неудач. Другие обживались настолько, что Доминион оставался родиной, но переставал быть единственным мыслимым местом для будущего.

Иностранцы довольно быстро поняли, насколько сильным бойцом может быть обученный Благословлённый. Для победы над тяжеловооружённым кроганом ему не обязательно было принадлежать к сильнейшим; грамотное применение биотики давало преимущество само по себе. В специальном боевом костюме он становился противником, для остановки которого обычно требовались намного превосходящие силы. Такие возможности хотелось иметь рядом с собой и тем, кто никогда не собирался идти в тоннели.

Рассказы о Вечных усиливали интерес. Благословлённые объясняли разницу сравнением с собственной силой относительно Смертного. Я не стал бы превращать это в точную пропорцию для военного расчёта, но собеседникам обычно хватало и такого объяснения. Возникал естественный вопрос: если доступные частному нанимателю айтерри настолько опасны, что может государство, в котором живут Вечные?

За Благословлённых стали предлагать всё более и более выгодные контракты. Азарийские матроны нанимали телохранителей, волусы пополняли элитную охрану, батарианцы заключали договоры со свободными наёмниками. Батарианские заказчики понимали, что дорогой специалист при дурном обращении уйдёт, а удержать его силой будет непросто. Благословлённым платили за силу, надёжность и готовность находиться рядом в неприятный момент.

И запретить всё это означало бы очень быстро сделать разрешённую зарубежную жизнь фикцией. Мы предпочли воспользоваться возникающими связями.

Примерно сотая часть таких наёмников прямо работала на нашу разведку, ещё сотая относилась к глубокому внедрению. Половина остальных же знала, что даже после предательства нанимателя может укрыться в Доминионе и не будет выдана.

Обещанное убежище само по себе не делало их агентами. У многих складывались вполне искренние отношения с нанимателями; телохранитель мог годами защищать одну семью и считать её своей. Мы не требовали от него разочароваться в ней только потому, что так было удобнее смотреть на разведывательные возможности.

Честное выполнение контрактов мы поощряли, пока служба не вредила Доминиону. Репутация надёжных наёмников открывала двери следующим, в том числе тем, у кого имелись другие задачи.

Война между тем изменила и сам взгляд на биотику. Коалиция видела её в деле достаточно долго, чтобы интерес не ограничивался редкими выдающимися бойцами. Кроганские биотики, азарийский опыт, способности Благословлённых заставляли искать способы увеличить число одарённых и лучше использовать их возможности. Программы исследований уже разрастались, а после войны могли получить и часть средств, прежде уходивших на восполнение потерь.

Особенно иностранцев интересовал комплекс Саэлины Нейтрон. У других видов он оказался токсичным, и исследователи взялись за разные стороны проблемы.

Вывоз «Нейтрона» из Доминиона запретили полностью, в том числе в виде исследовательских образцов. Изучать айтеррийскую биологию, сравнивать открытые сведения, предлагать свои гипотезы партнёры могли и без этого, но доступ к самой разработке оставался закрытым: делиться научным достоянием мы не собирались.

Следом возник чёрный рынок. Кто-то надеялся изменить состав, кто-то — подобрать дозу, кто-то продавал подделку покупателю, который всё равно не мог проверить содержимое. Продавцы обещали дать силу взрослому покупателю, хотя настоящий препарат повышал вероятность рождения одарённого, а для других видов был токсичен. Запрет они объясняли тем, что айтерри якобы скрывают безопасный способ применения. Даже провал чужого опыта можно было объяснить не тем препаратом, неверной дозировкой или вмешательством конкурента. На следующую попытку снова находился покупатель.

Айтерри и азари заводили романы во время путешествий, учёбы или долгой работы за границей. Обычный секс между нашими видами был возможен, а внешние различия нередко скорее привлекали, чем мешали.

Общего потомства быть не могло. Для многих айтерри это заранее определяло отношение к связи как к роману, после которого они вернутся к привычной жизни и семье своего вида. Но намерение провести вместе несколько месяцев ещё не гарантировало, что расставание останется лёгким.

Я помнил случай при первом дипломатическом контакте Пространства Цитадели и Доминиона Малену и Дециана слишком хорошо, чтобы спокойно воспринимать попытки представить несовместимость красивым препятствием, которое преодолевается силой чувства. Кино, разумеется, уже это сделало.

В одном из известных сюжетов айтерри и азари влюблялись друг в друга на корабле, попавшем в засаду рахни. Когда спасения уже не оставалось, они выбирали слияние, чтобы напоследок ощутить взаимную любовь. Азари погибала; её возлюбленный с полагавшимися случаю мужественными слезами направлял корабль на рахнийский дредноут и спасал остальной флот.

Мода на нашу культуру началась среди богатых азари, которым была интересна новая культура, а потом её подхватила и остальная элита Цитадели. Покупали музыку, фильмы, одежду, заказывали архитектурные решения и пробовали нашу кухню. Доминион выглядел древней, богатой цивилизацией, которая долго оставалась закрытой. Некоторую часть прежней недоступности можно было продать и после открытия границ.

Великие Дома быстро освоили этот рынок. Отдельному предмету придавали больше цены, предлагая вместе с ним представление о том, как живут айтерри: оформление дома, привычки хозяев, подходящую музыку и еду. Получалось узнаваемо, хотя далеко не каждый наш житель увидел бы в таком наборе собственный быт. Азарийская заказчица покупала то, что хотела вообразить; производителю было выгоднее поддержать её интерес, чем объяснять, сколько в Доминионе менее изящных квартир.

Чужие вкусы влияли и на наших художников, находивших покупателей за рубежом. Мне не всегда нравился результат. Но попытка разрешить только полезное заимствование быстро упёрлась бы в вопрос, кто именно будет отличать его от бесполезного в чужой частной жизни.

Образование давало более медленный обмен. Рядом с большим музеем современных видов появился гуманитарный университет, устроенный по азарийским стандартам. На учёбу отводилось не меньше двадцати пяти лет. Срок серьёзный даже для Благословлённого, зато чужую культуру можно было изучить глубже, чем требовалось для удачной торговли. Там учились Благословлённые, азари и примерно десяток кроганов, принятых по дипломатическим соглашениям с кланами.

Мне нравилось, что у будущего кроганского собеседника мог появиться опыт, не сводившийся к войне. Кому-то уже предлагалось провести годы среди книг и чужих представлений о мире вместо очередного контракта на фронте.

Музей исчезнувших цивилизаций действовал на меня иначе. Копии протеанских маяков, предоставленные Цитаделью, стояли рядом с другими свидетельствами прошлого. Больше пятнадцати экспонатов относились к цивилизациям, уничтоженным рахни. Иногда от целой истории нам доставалась только одна какая-то вещь, назначение которой ещё приходилось выяснять.

Там же выставили древний корабль, когда-то давший толчок многим нашим разработкам. Стелс-панели сняли: их устройство до сих пор не удавалось воспроизвести. Посетителям показывали судно вида, предположительно существовавшего одновременно с протеанами. За этой осторожной формулировкой стояло наше незнание, сохранившееся после очень долгой работы.

Музейные копии отправляли в глубокие хранилища, и постепенно программа перестала ограничиваться коллекциями. Сохраняли языки, научные базы, геномы растений, искусство, историю, технические инструкции — вплоть до сведений, с которых можно начать восстановление промышленной цивилизации. Десятки хранилищ на разных мирах позволяли не доверять всё одному удачному месту.

Другие государства сначала смеялись, потом заводили собственные архивы. Азари заботились о памяти и культурном наследии, саларианцы делали упор на практические технологии, кварианцы стремились создать как можно больше независимых копий. Я не рассчитывал, что наши тайники непременно переживут любую катастрофу. Но возможность хоть что-то оставить тем, кто придёт после, стоила затраченных средств.

Сама рахнийская война тоже обрастала памятниками. Уже существовали мемориалы сражений, сохранялись места гибели флотов, устраивались поездки в многократно проверенные бывшие системы противника. Для одних это была семейная память, для других — история выхода их вида на галактическую сцену. Находились и любители сувениров, готовые тайком вывезти фрагмент улья или даже яйцо, не задумываясь о смысле карантина.

К вечеру на соседней крыше зажгли новые светильники. Я как раз собирался закрыть окно, когда пришло сообщение по защищённому каналу. Переданный через узлы связи текст уже содержал подтверждение союзного командования: основные цели на Суэне взяты кроганскими частями, крупное организованное сопротивление сломлено. Операцию объявляли победой.

Я прочёл сообщение ещё раз. Уточнения оставались вполне военными: продолжающаяся зачистка, отдельные очаги, необходимость удерживать занятые районы. На Суэне, судя по всему, ещё стреляли. Но то, чего мы ждали примерно двести пятьдесят лет, наконец произошло.

Несколько мгновений я сидел с рукой на краю стола. Потом обнаружил, что слишком сильно упираюсь пальцами в дерево, и убрал ладонь. Мне хотелось сразу кому-нибудь сказать — хотя Сильвана, скорее всего, получила подтверждение раньше меня, а все остальные скоро услышат его публично. Я начал было набирать ответ, но так и не нашёл, что добавить к подтверждению.

Мы победили.

***

На следующий день я оставил свой аэроспидер неподалёку от дворца Совета и пошёл через площадь пешком. В Эльдарине ещё праздновали. Прохожие останавливались у украшенных фасадов, перекликались через улицу, поздравляли знакомых, с которыми в обычный день только обменялись бы кивком. Мне несколько раз пришлось уступить дорогу детям, которые носились между взрослыми и совершенно не интересовались тем, кому принадлежит очередное торжественное изображение на стене.

У Площади Героев движение стало спокойнее. Здесь тоже были посетители, но возле памятников задерживались дольше. Кто-то читал надпись, кто-то объяснял спутнику, чем прославился увековеченный в камне или металле айтерри. Я прошёл мимо нескольких групп и остановился перед памятником Эмберлис Вейл.

Скульптор выбрал для неё собранное, строгое выражение. Оно было узнаваемым, хотя в жизни я чаще видел его в обстоятельствах, которые не попали бы в подпись на постаменте. Изображённая Эмберлис смотрела поверх площади.

Я прочёл имя, затем короткую надпись под ним. Публичная жизнь инквизитора завершилась. Её заслуги можно было перечислять в прошедшем времени, спорные решения — объяснять обстоятельствами эпохи, а биографию — изучать целиком. Удобство законченного рассказа особенно ощущалось, когда знаешь, сколько в нём не было рассказано.

Одна из посетительниц долго рассматривала памятник, потом отвела спутника к следующему. Я подождал, пока они отойдут. Стоявшая в стороне айтерри приблизилась ко мне и тоже подняла голову.

— Вы давно здесь? — спросила она негромко, не поворачиваясь.

— Только пришёл.

Эмберлис, а это была она, перевела взгляд на надпись. Я узнавал её по внимательности к моему голосу и выверенной сдержанности движений.

— У меня здесь слишком суровый вид, — сказала она после недолгого молчания.

Мы отошли немного в сторону, где проходящие не могли слышать тихий разговор. Отсюда верхнюю часть фигуры закрывала ветка, а имя по-прежнему было видно. Эмберлис повернулась ко мне и сложила руки перед собой.

— Передавать дела труднее, чем я ожидала, — сказала она. — Всё время находится что-нибудь, что хотелось бы закончить самой.

— У тебя это скоро пройдёт?

— Не знаю, господин. Если ждать, пока закончатся все дела, я не уеду.

Она говорила об уходе с той же деловитостью, с какой раньше объясняла мне ход испытаний. Я бы охотно спросил, что осталось незавершённым, и задержался на этом разговоре ещё на полчаса.

Я вспомнил историю с Маддоком и невольно усмехнулся. О том, что Эмберлис Вечная, по-прежнему знал только я. Но её преданность никогда не избавляла меня от сюрпризов.

— На этот раз ты всё-таки пришла до отъезда, — сказал я.

Эмберлис опустила глаза, и мне показалось, что она поняла, о чём именно я вспомнил.

— Этот замысел я не собиралась скрывать от вас.

— Знаю. Я о другом. Ты ведь уже настроилась уехать.

Я ещё раз посмотрел на памятник. Прежняя легенда ей больше не понадобится. Обычно из жизни близких на время исчезал я; теперь уезжала Эмберлис, и ожидание могло оказаться дольше нескольких моих жизней. Даже когда мне удавалось вернуться, некоторые встречи уже были невозможны. Асмунда не стало, и никакое новое тело не исправило этого.

Вейл стояла рядом, живая, и смотрела на меня. Я мог попросить её остаться. Она прислушается — именно поэтому я медлил с просьбой.

— Мы можем и не увидеться в этом тысячелетии, Эмберлис, — сказал я. — Ты уверена в этом плане? Ты пригодилась бы мне здесь.

Она не ответила сразу. На площади кто-то позвал отставшего спутника; я машинально проследил взглядом за прошедшей мимо группой. Эмберлис дождалась, пока они отойдут, и повернулась ко мне.

— Да, господин. Я уверена. После того, что вы рассказали о будущем, я не могу упустить эту возможность.

Слова были спокойными, без обещания непременно вернуться с успехом. Я знал, что риски она умеет признавать, когда речь идёт о конкретном действии.

— И всё-таки мне кажется, ты слишком легко с этим согласилась, — сказал я.

— Я могу отказаться, если вы прикажете.

В её голосе не было вызова. Это и мешало. Она действительно оставила бы всё, если бы я потребовал, а объяснение нашла бы сама: я вижу то, чего она пока не видит. С таким доверием очень легко пользоваться своим положением и называть каждое личное желание необходимостью.

— Я не хочу тебя удерживать приказом. — Я покачал головой.

Эмберлис разомкнула руки, потом снова положила одну ладонь на другую.

— Нелегко, господин. Мне пришлось оставить многое из того, чем я хотела заниматься. И я хотела бы продолжать работать рядом с вами. — Она посмотрела на меня прямо. — Но я сама предложила этот путь.

— Я бы предпочёл, чтобы ты задержалась, — сказал я наконец. — Не потому, что не справятся остальные. Мне хотелось бы знать, что ты здесь.

— Я тоже этого хотела бы, господин, — ответила она тихо.

Я кивнул. Некоторое время мы молчали, и мне уже не хотелось подбирать ещё один довод, чтобы задержать её.

— Береги себя, Эмберлис.

— Постараюсь, господин. — Она посмотрела мне в лицо. — И вы тоже.

Я протянул руку и ненадолго сжал её ладонь.