Эфириум

ПРОЛОГ

Дно никогда не спит.

Оно лишь дышит тяжелее по ночам — когда гасятся лавки, захлопываются ставни и последние честные люди запираются на все засовы. Тогда улицы принадлежат только туману, эфирным испарениям и тем, кому нечего терять.

Сайлас был из последних.

Он сидел на крыше старого склада, там, где кончались ровные булыжники купеческого квартала и начинался хаос трущоб. Внизу дымили трубы, мерцали синие огни эфирных фонарей — тех, что гильдия устанавливала не из заботы о жителях Дна, а чтобы видеть, что происходит в тёмных углах. Сайлас это знал. Он знал много чего, чего лучше бы не знал.

На колене у него лежал потрёпанный блокнот. Левая рука — не из плоти — сжимала его слишком крепко. Бронза и сталь, суставы из полированного камня, в каждом углублении — рунные насечки тоньше волоса. При определённом освещении они светились. Сейчас они молчали.

— Искра, — сказал он тихо.

Что-то зашевелилось у него за спиной. Маленькая фигурка — кошачий силуэт из потемневшего металла — переступила с лапы на лапу и потёрлась о его плечо. Из груди зверька доносилось мерное урчание: работал кристалл — крошечное сердце из эфира, вписанное в руну, которую Сайлас чертил ночи напролет, пока у него не начали неметь пальцы. Те, что ещё могли неметь.

— Всё нормально, — солгал он ей.

Искра посмотрела на него янтарными линзами и мотнула головой.

Где-то внизу упала бутылка. Пьяный смех. Короткий крик. Тишина. Дно жило своей жизнью, не спрашивая разрешения.

На секунду туман внизу застыл — не просто задержался, а именно застыл, как будто задержал дыхание. Сайлас всмотрелся. Ничего. Обычный туман, обычная ночь. Он потёр глаза механической ладонью и списал это на третью бессонную ночь подряд.

Сайлас открыл блокнот на странице, исписанной формулами. В центре листа — схема, которую он рисовал и перерисовывал уже больше двадцати раз. Идеальный стабилизатор. Источник энергии, который не взрывается. Лечение, которое не убивает.

Он мог бы рассказать, почему это важно. Мог бы объяснить про сестру, про отца, про руку — про обугленную плоть, которой больше нет. Но он не любил объяснять. Объяснения — это слова. А слова не лечат эфирную чахотку.

Он закрыл блокнот.

Убрал его в сумку, потрепал Искру за металлическое ухо и посмотрел вниз — туда, где светилось окно таверны «Последний свет». Там его не ждали. Он туда и ходил без дела — сесть где-нибудь с кружкой, смотреть на людей. Просто смотреть.

Сайлас встал.

Протез поймал свет фонаря, вспыхнул рунами на долю секунды — и погас.

Он прыгнул вниз.

Глава 1. Последний свет

«Последний свет» оправдывал своё название — не потому что здесь было светло, а потому что горел. Всегда. В любую погоду, в любое время суток. Когда Дно тонуло в кислотных туманах и эфирные фонари на улице гасли один за другим — над дверью таверны всё равно теплился белый огонёк. Не приглашение. Скорее — обещание. Мол, заходи. Хуже не будет.

Сайлас толкнул дверь.

Внутри было пусто — почти. Поздний час, или слишком ранний: граница стирается, когда не спишь достаточно долго. Эфирные светильники под потолком горели вполнакала, бросая тёплые зелено-жёлтые полосы на деревянные столы. Пахло горьким элем, воском и чем-то травяным.

На сцене в дальнем конце зала кто-то танцевал.

Сайлас остановился у порога.

Галатаэль — эльф с движениями, которые выглядели издевательски легко, как будто кости у него были сделаны из другого материала, — кружился в центре пустой сцены. Плащ летел за ним. Чёрные волосы качались у щёк — короткие, как и всё на нём: доспех из тёмной кожи, портупея, штаны без лишней детали. Ни одной вещи, которая бы мешала. Клан «Танцующий клинок» воспитывал убийц, способных слиться с тенью и нанести удар между ударами сердца. Галатаэль воспринял это слишком буквально и добавил к философии клинка нечто своё: он просто любил танцевать. Везде. Всегда.

Сайлас проследил за ним взглядом секунду и пошёл дальше.

У барной стойки, навалившись на локти, сидел Марвин. Друид был в своей обычной позе — задумчиво уставившись в кружку, как будто там можно было прочитать что-то важное. Напротив него Барлог — полуорк с кожей бледно-зелёной, что переходила в бледно-коричневый ближе к ладоням, и руками, которыми удобнее было бы ломать заборы, чем протирать стаканы, — методично полировал очередной бокал. Разговор у них шёл неспешный, из тех, что начинаются ни о чём и заканчиваются тоже.

Третий звук в помещении был другим.

— Ну давай же, — буркнул Грог. — Давай, я сказал.

Он стоял в углу перед аудиальной машиной — высокий ящик из тёмного дерева и бронзы, с рядом кристаллических слотов вдоль боковой панели. Машина умела извлекать звук из аудиальных кристаллов и воспроизводить его так, что казалось — музыканты где-то рядом. Замечательное устройство. Сейчас оно светилось, жужжало, подмигивало зелёным — и упорно не желало играть то, что Грог от него хотел.

Грог ударил по корпусу ладонью.

Машина мигнула и замолчала.

— Ты её сломаешь, — сказал Барлог, не оборачиваясь.

— Она сама виновата.

— У неё нет вины. Это машина.

— Значит, плохая машина.

Барлог вздохнул. Посмотрел в сторону входа — увидел Сайласа, который как раз снимал с плеча сумку, — и поднял тяжёлую руку. Указал на аудиальную машину в углу. Потом на Сайласа. Коротко, без слов.

Жест был красноречив: сначала туда, потом сюда.

Сайлас посмотрел на Грога. Посмотрел на машину. Обратно на Барлога.

— Нальешь?

— Первая — за починку.

Сайлас подошёл к машине. Грог посторонился — не слишком охотно, но посторонился. Он смотрел на Сайласа так, как смотрят люди, которые не понимают, как именно происходит что-то умное, но ценят результат.

— Чего ты хотел?

— Песню, — сказал Грог. — Ту, про море. Там в начале такой... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...такой звук.

— Про море, — повторил Сайлас.

— Ну да.

Сайлас снял заднюю крышку — четыре бронзовых зажима, один немного перекошен, это он заметил ещё в прошлый раз. Внутри машины теснились кристаллические гнёзда, тонкие нити передаточных рун, маленький эфирный преобразователь в центре. Один из кристаллов сидел в гнезде под углом. Контакт терялся при вибрации — при каждом ударе Демьяна пропадал сигнал и машина сбрасывалась на первый трек.

Механическая рука зашла в корпус. Пальцы — которые чувствовали по-другому, не теплом, а давлением и сопротивлением — нашли гнездо, выровняли кристалл, зафиксировали.

Сайлас закрыл крышку.

— Готово.

Машина ожила. Поискала. Нашла. Из бронзовых решёток полился звук — действительно похожий на море, если море было сделано из эфира и струн.

Грог медленно кивнул — с видом человека, чья правота только что подтвердилась.

Сайлас подошёл к стойке и сел рядом с Марвином. Барлог уже тянулся к нужной бутылке — без вопросов, по памяти. Налил.

Некоторое время они молчали. Галатаэль на сцене поменял темп — теперь двигался медленнее, прислушиваясь к новой мелодии. Грог осел на скамейку у стены с видом глубокого удовлетворения. Марвин смотрел в кружку.

— Значит, так, — сказал Барлог.

Тон был другой. Не «спасибо», не «налить ещё?» — другой.

Он поставил локти на стойку и наклонился чуть вперёд. Негромко, но так, чтобы слышали все, кому надо.

— Я знаю вас уже давно. Всех, кто сейчас здесь. И я знаю, что вы держите слово, когда его даёте.

— Поэтому я хочу предложить вам работу. Не совсем честную.

Галатаэль остановился посреди движения. Медленно повернул голову со сцены.

Грог приоткрыл один глаз.

Марвин наконец оторвался от кружки.

Барлог положил на стойку небольшой кожаный мешочек. Завязанный. Тяжёлый — судя по звуку, с которым лёг на дерево.

— У меня есть десять эфирных камней. Необработанных. Мощность — неизвестна. Мне нужно, чтобы их отнесли в Межень.

Он произнёс это название так, как произносят вещи, о которых лучше не говорить вслух лишний раз.

— Там найдёте женщину. Тифлинга. Её зовут Колючка.

Герои переглянулись.

Марвин уже открыл рот — и не успел.

Дверь таверны слетела с петель.

Восемь дварфов вошли так, как входят люди, которым не нужно спрашивать разрешения. Широкие, низкие, в броне цвета белёного камня — с эмблемой Эфириума на нагрудниках. Три мушкета подняты. Остальные — с короткими тесаками наголо. Командир встал в центре дверного проёма и оглядел зал без спешки, как оглядывает человек, уже знающий ответ на вопрос.

— Приказ сто тринадцать, — произнёс он ровно. — Задержать всех, без исключения, находящихся в таверне «Последний свет». При попытке сопротивления — огонь на поражение.

Тишина.

Музыка из аудиальной машины всё ещё играла — про море, — и это было почти смешно.

Время как будто сгустилось. Сайлас почувствовал, как взгляды вокруг него медленно ищут друг друга: Марвин — на него, он — на Грога, Грог — на сцену. Четыре человека, каждый со своей мыслью, и каждая мысль — одна и та же.

Не сегодня.

Первым сорвался Галатаэль.

Он прыгнул со сцены ещё до того, как командир договорил последнее слово — вверх и вперёд, без разбега, без крика. В воздухе его рука нашла небольшой прибор на поясе и щёлкнула переключателем.

Звук появился раньше, чем он приземлился.

Это нельзя было назвать музыкой. Это нельзя было назвать шумом. Что-то среднее между скрипом раздираемого металла и воем, который слышишь не ушами, а где-то за глазами. Галатаэль называл это «Какофонией» — с той теплотой в голосе, с которой называют любимые вещи. Все, кто оказывался рядом, получали её как удар изнутри черепа.

Командир успел сделать полшага назад и поднял руку к голове.

Галатаэль уже стоял за его спиной.

Захват — чёткий, профессиональный, с предплечьем поперёк горла. Командир дёрнулся, попытался достать оружие — рука эльфа перехватила запястье и завела его за спину. Всё это заняло меньше времени, чем нужно, чтобы это описать.

— Тихо, — шепнул Галатаэль ему в ухо почти ласково. — Какофония не любит резких движений.

Грог к этому моменту уже встал. Скамейка опрокинулась за ним. Меч вышел из ножен с тем коротким певучим звуком, который бывает только у хорошо наточенной стали, — и он пошёл на стражников с видом человека, у которого не было никаких сомнений никогда в жизни.

— Марвин.

Барлог говорил тихо и быстро, почти не двигая губами, глазами показывая куда-то за стойку.

— Под печью. Люк. Ведёт в канализацию. Выход — на улицу «тёртый медяк».

Марвин запомнил.

Сайлас не слушал. Он уже снял с пояса маленькую отвёртку и работал с запястьем механической руки — там, где сходились три передаточных узла. Что-то нужно было переключить. Что-то нужно было успеть.

Один из стражников — тот, что стоял у правой стены с мушкетом, — видел всё это. Захват. Командира. Грога, летящего на строй. Рука нажала раньше, чем голова успела что-то решить. Он развернул мушкет к барной стойке.

Выстрел был коротким и очень громким.

Пуля вошла в грудь — чуть правее центра. Звук был такой, что Сайлас почувствовал его раньше, чем услышал. Полуорк сделал шаг назад, опрокинул бутылку, медленно осел спиной вдоль стойки — и сполз на пол, не выпуская из руки тряпку для стаканов.

Мешочек с камнями остался лежать на стойке.

Сайлас опустил отвёртку.

Посмотрел на Барлога.

Посмотрел на стражника, который уже перезаряжал мушкет.

Что-то в механической руке тихо щёлкнуло — не сломалось. Встало на место.

Сайлас посмотрел на Барлога.

На тряпку в его руке. На то, как она медленно темнеет.

Просто уйти уже не получится.

Он нагнулся, не глядя нашёл Искру рукой — та стояла у его ног, прижав уши, янтарные линзы переключились в боевой режим. Он нажал за ушами — одновременно, двумя пальцами. Кошка издала короткий звук, почти вздох, и начала складываться: лапы, хвост, голова — всё убралось внутрь с тихим металлическим шелестом, пока в руке не осталась небольшая бронзовая коробка с клепками и двумя острыми ушами сверху. Он защёлкнул её на ремне.

Развернулся.

Галатаэль поймал его взгляд через зал. Сайлас едва заметно мотнул головой — резко, вбок. Отпусти. Прыгай.

Эльф понял.

Командир получил свободу ровно на столько, сколько ему было нужно, чтобы упасть на колени. Галатаэль уже был в воздухе — далеко, в сторону, за опрокинутые столы.

Грог уже несся к строю — спиной к Сайласу, между ним и стражниками оставалось шага три. Крикнуть? Не услышит в этом грохоте. Махнуть рукой? Не увидит.

Сайлас поднял руку. Не ту, что из плоти. Ту, что из металла и рун — и пистолет вместе с ней: рунные насечки вдоль всего ствола, от рукояти до дула. Не волшебная палочка. Не мушкет. Что-то, чему ещё не придумали названия — и чему не нужны были патроны. Где-то в груди — не в механизме, а глубже — что-то резко сжалось. Не страх. Злость. Чистая, как эфирный ожог.

Он взглянул на Барлога, сидящего на полу без признаков жизни.

И сквозь него — как сквозь стекло — он вдруг увидел другое.

Он вышел всего на минуту.

Когда вернулся, в щели под дверью горел свет. Заглянул в окно — отец стоял у дальней стены, спиной к нему, склонившись над механизмом на столе. Работал. Как всегда работал. Протез царапнул раму — два медных пальца, холодных, грубых, — когда Сайлас потянулся к ручке двери.

Потом всё стало белым.

Когда свет рассеялся, дома почти не было. Стены — наружу. Что-то ещё горело. Он шёл по обломкам, не чувствуя, как они режут ноги, пока не остановился.

Три силуэта на полу. Выжженные. Как тени без людей.

И рядом — маленький камень. Ярко-зелёный. Почти нетронутый среди всего этого.

Конец воспоминания.

Он нажал на курок.

Свет повёл себя странно.

Он не вырвался наружу — он начал падать внутрь. Из воздуха, из эфирных ламп под потолком, из самого пространства между вещами — тонкие нити потянулись к дулу, как будто что-то очень большое и очень тихое делало первый вдох. Абсолютно беззвучно.

Из ствола вышел шар.

С медяк размером, красный — как солнце, когда оно почти ушло за горизонт. Он не летел как пуля. Он разгонялся. Медленно, потом быстрее, потом ещё — и сжимался на ходу. К середине зала — уже меньше. У строя стражников — почти ничего, едва заметная точка. Ни звука. Ни вибрации. Чистая, немая энергия.

Потом он пропал.

Полсекунды тишины.

От стражников почти не осталось следа. Ботинки. Несколько металлических деталей. Стена за ними вылетела на улицу целиком.

Взрыв был не громкий — он был объёмный. Не хлопок, а толчок изнутри, как будто само здание чихнуло. Камень, балки, штукатурка — всё это вылетело наружу аккуратным веером и осыпалось на мостовую. Бочки с «огневухой» лопнули разом, жидкость разлетелось и загорелось.

Грога снесло взрывной волной. Он пролетел над тремя столами и остановился о четвёртый. Полежал секунду. Сел. Потряс головой.

— Нормально, — сообщил он в никуда.

Барлог дышал — коротко, с хрипом, но дышал. Кровь на рубашке успела потемнеть по краям. Сайлас подхватил его под мышку, кивнул Марвину — тот уже отодвигал печь, успел, пока всё горело.

Люк был там, где Барлог и говорил.

— Быстро, — сказал Марвин.

Галатаэль появился из ниоткуда, подхватил полуорка со второй стороны. Лестница уходила в темноту — длинная, железная, с запахом снизу таким, что Галатаэль немедленно зажал нос свободной рукой.

— Я вниз не пойду.

— Придется, — сказал Сайлас.

Пошёл.

Спускались молча, в темноте, только металл лестницы под руками и звук капель откуда-то снизу. Барлог не стонал — это было или хорошим знаком, или плохим. Марвин считал ступени шёпотом. Галатаэль держался в стороне от стены, чтобы не испачкаться.

Последним шёл Грог.

Он был тяжёлым всегда. Полез последним, потянулся закрыть люк — и на второй ступени оступился. Руки ушли. Все остальные были ниже.

Он упал со всем своим весом — прямо вниз, на всех, кто стоял под ним.

Звук был такой, что птицы, наверное, снялись с крыш по всей улице «Тертого медяка».

Потом была тишина.

Потом — медленно — из темноты донёсся голос Галатаэля. Очень тихий. Очень ровный.

— Грог.

— Да?

— Я тебя убью.

— Руки соскользнули.

— Это не меняет моего решения.

Сайлас сидел по пояс в том, о чём лучше не думать, держал на руках бессознательного полуорка и смотрел вверх — туда, где в щели люка мигало оранжевое. Таверна горела.

Мешочек с камнями успел схватить Марвин.

Сайлас закрыл глаза.

Десять эфирных камней. Межень. Женщина по имени Колючка.

Течение несло их медленно, без спроса.

Сайлас держал Барлога на весу — тот дышал, хрипло, через раз. Рана в груди не выглядела лучше от темноты. Просто темнее.

Марвин подплыл ближе. Достал из-за пазухи мешочек — каким-то образом сухой, — высыпал на ладонь горсть трав и без предисловий сунул их в рану большим пальцем. Методично. Глубоко.

— Это поможет? — спросил Сайлас.

— Задержит. — Марвин не отрывал взгляда от раны. — Здесь ему нельзя кровоточить.

Это был медицинский факт. Это также было единственным, что шестисотлетний друид мог сделать в темноте, по пояс в том, о чём лучше не думать, с горстью сушёных трав и одним большим пальцем.

Он вдавил чуть глубже. Барлог застонал.

— Живой, — сказал Марвин. Это тоже прозвучало как медицинский факт.

Где-то за спиной Грог отплёвывался. Галатаэль плыл молча, с видом существа, которое приняло все решения сразу и больше не намерено их обсуждать.

Шум нарастал.

Никто не понял откуда — просто впереди что-то гудело, низко, равномерно. Галатаэль прислушался. Марвин нахмурился. Грог сплюнул.

Потом под ногами не стало дна.

За те секунды пока они летели вниз, Сайлас уже шарил рукой в сумке — глубоко, не глядя. Выхватил горсть чего-то плоского, размером с десяток монет, и резким размашистым броском швырнул их в стороны.

Падение замедлилось.

Не остановилось — замедлилось. Как будто воздух вдруг стал гуще. Над каждым раскрылось что-то маленькое и круглое, почти игрушечное.

— Что это?! — крикнул Галатаэль.

Никто не ответил. Некогда.

В темноте внизу обозначились две трубы. Одна уходила на север, другая — на восток. Широкие. Выбора не было — только направление и секунда на решение.

Сайлас оттолкнул Марвина с Барлогом в сторону восточной. Грог ушёл следом — не потому что понял, а потому что так получилось.

Сайлас по инерции влетел в северную.

Темнота сомкнулась. В восточной трубе Грог что-то прокричал — слова уже не разобрать.

Команда разделилась.

Идти можно было только вперёд. Сайлас шёл.

Через какое-то время он почувствовал взгляд.

Не услышал — почувствовал. Сзади. Он остановился, присел, развернулся. Потёр пальцем руну на запястье — протез отозвался тусклым холодным светом.

В нескольких шагах за ним сидело что-то.

То ли собака. То ли куча земли и глины, которая однажды решила стать собакой и остановилась на полпути. Глаза у неё были отчётливые. Очертание рта — тоже. Всё остальное — вопрос.

Оно не двигалось. Не издавало звука. Просто смотрело.

Сайлас повернулся и сделал шаг.

Обернулся. Существо тоже сделало шаг. Замерло.

Он сделал ещё один. Оно — тоже.

Сайлас остановился и подумал, что это, вероятно, не к добру.

Поворачиваться спиной больше не хотелось. Он присел, медленно вытянул руку вперёд — раскрытую, ладонью вниз. Так делают с собаками. Дают обнюхать. Проявляют уважение.

Существо цапнуло его за пальцы.

Не до крови. Не сильно. Но достаточно резко, чтобы почувствовать боль.

Он убрал руку. Посмотрел на неё. Посмотрел на существо. Существо смотрело в ответ. Оружие он доставать не стал — труба вокруг была узкая, каменная, и идея взрыва в замкнутом пространстве его не вдохновляла. Да и существо больше не нападало. Просто ждало.

Прошло несколько минут.

Оно приблизилось первым — медленно, бочком. Сайлас присел. Существо ткнулось мордой ему в лицо и провело языком по правой щеке.

Запах был такой, что у него едва не закрылись глаза.

Он поднялся. Провёл рукой по щеке. Повернулся.

Ну и ладно, — подумал он. — Бывает.

Он сделал шаг вперёд.

Резкое движение сзади. Рывок ткани.

Сайлас обернулся. В темноте коллектора угасал слабый плеск. Существа не было. Штанов — тоже. На поясе одиноко висел ремень.

Трубы сходились. Голоса впереди становились всё отчётливее.

Сайлас вышел к остальным с сумкой на бёдрах, двумя прорезанными отверстиями под ноги и ремнём поверх всего этого.

Галатаэль посмотрел на него.

— Весенняя коллекция? — спросил он наконец.

— Меня ограбили.

— В канализации.

— Да.

Галатаэль перевёл взгляд на правую щеку Сайласа, где темнел широкий влажный след. Потом решил не уточнять.

Марвин мельком взглянул на укус. Потом на то, что их окружало. Потом снова на Сайласа.

— «Гов_ед», подумал он. Осадочный падальщик, — он произнес. — Ты для него пах как ужин.

— Понятно, — сказал Сайлас.

Галатаэль достал из-за спины свёрнутые штаны и протянул молча.

— Откуда у тебя запасные? — спросил Сайлас.

— Профессиональная привычка.

— Танцоры носят запасные штаны?

— Танцоры носят всё, что может понадобиться, — сказал Галатаэль тоном человека, закрывающего тему.

Грог посмотрел на штаны. Потом на Галатаэля. Потом снова на штаны.

— Подождите, — сказал он. — Он что, всегда ходит с двумя штанами?

Никто не ответил.

— Это же странно, — добавил Грог.

Шахта расходилась в стороны — широкая, каменная, с нишей у восточной стены, откуда уходила вверх ржавая лестница.

Они остановились здесь.

Барлог пришёл в себя тихо. Сначала — хрип. Потом — попытка сесть. Марвин положил руку ему на плечо.

— Лежи.

Барлог лёг. Уставился в потолок. Потом осмотрел всех по очереди — мокрых, вонючих, с травами, торчащими у него из раны. Взгляд остановился на том, что было надето на Сайласе. Барлог открыл рот.

Закрыл.

Не время.

— Слушайте, — сказал он. Голос хрипел, но держался. — В городе есть схрон. Отсюда недалеко. Через этот люк выйдете — разберётесь.

— Твой? — спросил Сайлас.

— Мой. Доставьте меня туда. Там лягу, приду в себя. А вы...

Он снова окинул их взглядом.

— ...помоетесь.

Галатаэль закрыл глаза. Открыл. И произнёс с чувством, которого не испытывал уже несколько часов:

— Веди.

Носилки собирали молча — доски от ящиков у стены, ремни, меч Грога поперёк для жёсткости, посох Марвина вдоль. Барлог наблюдал за процессом с видом человека, которому всё это не нравится, но сил возражать нет.

Подняли. Почти аккуратно.

Наверху пахло городом — сыростью, дымом, чем-то жареным где-то вдалеке. После канализации это казалось почти роскошью.

Барлог указал подбородком на дверь в конце переулка. На ней был выжжен знак — две кружки, чокающиеся над чертой.

— Ударьте один раз, — сказал он. — Сильно.

— Это пароль? — спросил Сайлас.

— Это пароль.

Грог постучал. Дверь вздрогнула в петлях.

Засов отошёл. Обе створки распахнулись разом.

На пороге стоял кот.

Точнее — табакси. Рыжий, в расстёгнутой жилетке, с остановившимся взглядом и тихим урчанием, которое он, судя по всему, сам не замечал. В лапе — небольшой мешочек. В воздухе плавал сладковатый запах, не имевший никакого отношения к алкоголю.

Рядом стоял полурослик. Ростом — чуть выше пояса. Лицом — совершенный ребёнок: круглые щёки, курносый нос, большие глаза. Если бы не взгляд, которым он сейчас смотрел на вошедших, его можно было бы принять за потерявшегося мальчика.

Грог осмотрел обоих.

— Подождите, — сказал он. — Нам поможет кот и ребёнок?

Полурослик посмотрел на него.

Мгновение.

Грог сидел на земле и хлопал глазами. Не больно. Просто — только что стоял, и вот уже сидит. Он посмотрел на полурослика. Потом на кота, кот ухмыльнулся и поднес мешочек к лицу.

Не понял. Подумал Грог. Они занесли Барлога внутрь.

Тот лёг на широкую лавку у стены, закрыл глаза и долго молчал. Потом сказал — тихо, не открывая глаз:

— Я остаюсь здесь. Пока не заживёт. — Пауза. — Если всё ещё хотите заработать — найдите Колючку.

Глава 2. Бойцовые ямы

Ночь отступила неохотно.

Не как уходит ночь наверху — где первые лучи уже касаются черепицы, пока внизу ещё темно. На Дне ночь просто... переставала давить. Фонари горели всегда. Туман не рассеивался никогда. В какой-то момент становилось просто ясно, что уже утро.

Они вышли из схрона за час до того, как город окончательно проснулся.

Сайлас шёл первым. Искра трусила рядом — слева, чуть позади. Иногда он забывал, что это не настоящая кошка. Потом она делала что-нибудь, что напоминало об этом. Сегодня трижды останавливалась, поворачивала голову к водосточной трубе — и снова шла без объяснений.

Марвин держался в конце. Не отставал, но и не торопился. Заложил руки за спину, смотрел вверх — туда, где трубы смыкались над улицей. Изучал. Или думал. С ним никогда было не понять.

Галатаэль шёл в середине и молчал, что уже само по себе говорило кое-что о прошлой ночи в схроне Барлога.

Грог время от времени задевал плечом здания. Не специально.

Большая часть города ещё спала. Позади иногда — хлопок двери, далёкий кашель, звон бутылки о мостовую. До Межени шли молча около часа.

Сайлас услышал её раньше, чем увидел.

Звон металла. Мерный стук чего-то тяжёлого о что-то пустое. Тихое шипение, которое не было паром — или было, но другого сорта. И под всем этим — ровный, низкий гул. Как гудит большой двигатель, когда не знает, что его слушают.

Потом из тумана выступили крыши.

Нет, не крыши — надстройки. Башенки, трубы, кожухи вентиляции, антенны непонятного назначения. Всё медное, местами позеленевшее, местами натёртое до блеска. Заклёпки через каждые несколько сантиметров. Трубы уходили вниз в мостовую и поднимались к другим трубам — между ними не было ничего похожего на план, только накопленная годами необходимость что-то куда-то соединить.

Грог остановился.

— Это что, весь город из труб?

— Почти, — сказал Сайлас.

Межень.

Небольшой. Грязный. Медный насквозь — даже воздух здесь пах по-другому: металл, горелое масло, что-то кисловатое, что Сайлас не стал идентифицировать. Улицы были узкими, а постройки стояли так близко друг к другу, что местами их соединяли переходные мостики — не деревянные, медные — с перилами и всем прочим. Как будто строители в какой-то момент решили, что проще соединить дома, чем добавлять лестницы.

Торговля шла прямо на улице. Не рынок — назвать так не получилось бы. Скорее: несколько человек, которые вынесли свои дела наружу. У стены — длинный стол под провощённым брезентом, под которым угадывались очертания предметов. Рядом открытый ящик, полный чего-то поблёскивающего. Человек с повязкой на глазу жевал не торопясь и смотрел в никуда. Обычные люди сюда не заходили.

Это было видно не по вывескам и не по заборам. Это было видно по тому, как никто не смотрел на Искру.

На Искру всегда смотрели. Дети тыкали пальцем. Взрослые останавливались. Здесь — никакого интереса. Механическая кошка на улице? Нормально. Мало ли.

Сайлас замедлил шаг.

— Нам нужен кто-то разговорчивый, — сказал он негромко. — Но не тот, кто разговаривает со всеми.

— Вон тот, — сказал Марвин.

Торговец стоял у угла. Невысокий, широкоплечий, с бородой в три цвета — рыжий снизу, серый к вискам, что-то неопределённое посередине. На ремне висело с десяток небольших ключей. Перед ним на складном столике — устройства, каждое непонятно для чего, но явно работающее: что-то жужжало, что-то медленно вращалось, в одном приборе по стеклянным трубкам двигалась жидкость синего цвета.

Торговец что-то регулировал отвёрткой. Не торопясь. Как человек, у которого нет причин торопиться.

Сайлас подошёл.

— Ищу человека.

Торговец не поднял голову.

— Здесь все кого-то ищут.

— Женщина-тифлинг. Её называют Колючка.

Теперь поднял. Оглядел Сайласа. Механическую руку. Искру. Снова Сайласа.

— Знаю такую.

— Где её найти?

— Хороший вопрос. — Торговец вернулся к отвёртке. — Что дашь?

Сайлас открыл рот.

— Одно ожерелье, — сказал Марвин, выйдя вперёд.

Торговец снова поднял глаза. Чуть внимательнее.

Марвин действительно носил несколько ожерелий — разных, некоторые явно старые, некоторые с камнями, которых Сайлас не когда не видел. Одно Марвин снял и положил на край столика. Медленно, без спешки.

Торговец смотрел.

— Не возьму, — сказал он наконец. — Откуда мне знать, чего оно стоит. Лучше монеты.

— Монет нет, — сказал Марвин. — Но у меня есть предложение лучше. Одна партия. Ты выигрываешь — ожерелье твоё, и ты можешь ничего не говорить.

— А если проиграешь?

— Расскажешь, где найти Колючку, и ожерелье всё равно твоё.

Торговец опустил отвёртку. Смотрел на Марвина — уже иначе. Взвешивал. Люди, которые предлагают такие условия, либо очень уверены, либо очень глупы. Этот старик выглядел скорее как первое, но кто его знает.

— В какую игру? — спросил торговец.

— Драконья пасть, — сказал Марвин.

Что-то в лице торговца чуть изменилось. Не улыбка. Но близко.

— Берёшь кости?

Стол освободили. Ожерелье положили рядом, у столба. Торговец вытащил из-под прилавка мешочек. Высыпал — десять двадцатигранных костей, белых, чуть пожелтевших от времени, с чёрными цифрами. Разделил по-быстрому: пять и пять.

Галатаэль встал сбоку, скрестил руки. Грог навис сзади — больше некуда было деваться.

— Кто первый бросает? — спросил торговец.

— Ты, — сказал Марвин.

Торговец накрыл свои кости ладонью, встряхнул и бросил под брезентовый козырёк — так, чтобы результат был виден только ему. Смотрел секунду. Ещё секунду.

— Нижняя — семь. Верхняя — семнадцать.

Марвин взял свои кости. Не встряхивал — просто опустил ладонь и поднял одним движением, будто это было не броском, а формальностью. Смотрел долго.

— Нижняя — девять. Верхняя — шестнадцать.

Пасть сжалась.

Торговец глянул на свои кости. Пасть: от девяти до шестнадцати. Его числа, которые в неё попадали — восемь не подходило, восемь было снаружи. Двенадцать — да. Пятнадцать — да.

— Нижняя — двенадцать. Верхняя — пятнадцать.

Пасть снова сжалась. Торговец чуть откинулся назад, переложил пальцы. Жест маленький, почти незаметный — но он успел. Торговец думал, что поймал.

Марвин смотрел на свои кости. Один взгляд вниз. Один.

— Нижняя — тринадцать, — сказал он тихо. — Верхняя — четырнадцать.

Грог сзади громко выдохнул.

Торговец наклонился над своими костями. Долго. Пасть: тринадцать — четырнадцать. Его числа в этом промежутке... двенадцать — снаружи, слева. Пятнадцать — снаружи, справа. Пустота.

Тишина.

— Нет хода, — сказал торговец.

Сказал почти спокойно. Только отвёртку поднял — и положил в другое место.

Марвин кивнул.

— Где Колючка?

Торговец помолчал ещё секунду.

— Бойцовые ямы. Западный край Межени. Обычно там ближе к вечеру. — Пауза. — Раньше трёх не ходите. Раньше трёх там другие люди.

Он взял ожерелье и убрал под прилавок.

Марвин уже поворачивался.

— Погоди, — сказал Сайлас. — Что значит «другие люди»?

Торговец посмотрел на него без выражения.

— Значит — другие люди. — И снова взялся за отвёртку.

Они отошли достаточно далеко, прежде чем Галатаэль открыл рот.

— Когда ты вообще научился играть в драконью пасть?

— Я не учился, — сказал Марвин. — Я наблюдал, как в неё играют. Лет двести назад. Приблизительно.

Грог подумал.

— Это нечестно.

— Это опыт, — сказал Марвин. — Разница есть.

Сайлас шёл вперёд и смотрел на западный край Межени. Бойцовые ямы. До вечера оставалось часа четыре, нужно было где-то переждать.

Искра прошла через лужу медного масла и не заметила.

Сайлас шёл рядом с Марвином около минуты, прежде чем спросил.

— Что это было за ожерелье?

Марвин не ответил сразу. Достал оставшиеся с пояса, перебрал пальцами. Нащупал пустое место и сказал.

— Путеводная звезда. Когда заходит солнце — возвращается ко мне. Всегда. Куда бы ни ушло.

Сайлас посмотрел на него.

— Само?

— Само.

Сзади.

— Ну, — сказал Грог. — Это точно обман.

Марвин обернулся.

— Нет, Грог. — Пауза. — Это тоже опыт. Только другого рода.

Грог открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— То есть ты знал, что оно вернётся.

— Я всегда это знаю.

— А торговец не знал.

— Нет.

Грог ещё немного шёл молча. Потом:

— Это всё равно обман.

— Возможно, — согласился Марвин. — Но торговец получил ожерелье. До захода солнца оно его.

Галатаэль вышел вперёд и молча показал рукой на узкий проход между двумя постройками — достаточно широкий, чтобы сесть, достаточно тёмный, чтобы не бросаться в глаза. С одной стороны — глухая медная стена, с другой — труба, которая что-то негромко гнала внутри себя. Тепло. Почти уютно, если не думать об остальном.

Они уселись. Ждать оставалось часа три.

Сайлас вытащил отвёртку.

Искра легла на бок, позволила — привыкла. Он нашёл панель под левой лопаткой, поддел, открыл. Внутри что-то чуть потрескивало. Не тревожно, просто — потрескивало. Он начал смотреть, где именно.

Галатаэль встал.

Никто ничего не сказал. Он просто встал и ушёл за угол. Тихо — не потому что старался, а потому что иначе не умел. Шаги у него были как у кошки, которая решила, что пол сегодня не заслуживает звука.

Марвин смотрел в стену напротив.

Грог сидел, вытянув ноги.

Минут через пять за углом послышался сытый запах — жареный лук, мясо, что-то пряное. Галатаэль вернулся с четырьмя булками, завёрнутыми в промасленную бумагу. Тёплые. Раздал молча. Сел. Откусил.

Грог уже жевал, когда до него дошло.

— Стой. Ты платил?

Галатаэль посмотрел на него.

— За что?

— За булки.

— За чужие булки не платят, — сказал Галатаэль. — Их берут.

Грог открыл рот. Закрыл. Посмотрел на булку.

— Это воровство.

— Это обед.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал Галатаэль терпеливо. — Воровство — это когда тебя видят. — И снова откусил.

Грог ещё секунду смотрел на булку. Потом тоже откусил. Думать об этом дольше не имело смысла.

Галатаэль доел, скомкал бумагу, лег на ящики, положил под голову и закрыл глаза.

— Ты давно так ходишь? — спросил Грог у Марвина.

— Давно.

— Откуда ты?

— Была долина. — Марвин помолчал. — Хорошая. Там росло всё, что должно расти. Я следил за ней. — Пауза. — Пришли эльфы. Нашли под ней камни, захотели добывать. Я не дал разрешения.

— И что?

— Сначала забрали невесту. Чтобы я передумал. — Голос ровный. — Я не передумал.

Грог перестал жевать.

— Тогда пустили слух. Что Эфирная Чахотка в той округе — моя вина. Что я не уследил за долиной, что природа взбунтовалась, что люди болеют из-за меня. — Марвин посмотрел на посох, на жёлтый кристалл. — Люди верят таким слухам быстро. Особенно когда рядом болеют дети.

— А невеста?

— Не нашёл.

— А они всё равно добыли?

— Да. — Марвин убрал взгляд от посоха. — И пока добывали — выделения разъели корни. Теперь там ничего не растёт. То, чего они хотели уберечь добычей — уничтожили.

Грог долго молчал.

— Паршиво, — сказал он наконец.

— Да, — согласился Марвин. — Паршиво.

Он не добавил ничего. Грог не спросил. Этого было достаточно.

— А ты? — спросил Марвин.

Грог пожал плечами.

— Я ничего. Хожу. Работаю. — Откусил от булки. — Барлог платил нормально, вот и задержался.

— Откуда пришёл до Дна?

— Не помню. — Сказал легко, как говорят о погоде. — Вообще не помню. Ни детства, ни откуда. Помню, что уже дерусь. Потом ещё дерусь. Потом деньги. Потом снова дерусь.

Марвин смотрел на него чуть дольше, чем обычно.

— Ничего не помнишь?

— Нет. — Грог доел булку, скомкал бумагу. — Не задумывался особо. Зачем? Что было — было.

— Что-нибудь чувствуешь? — спросил Марвин. — Внутри.

Грог замер на секунду. Посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Иногда. Что-то вроде гудит. Или бьёт — не больно, просто так. Привык уже. — Пожал плечами. — А что?

— Ничего, — сказал Марвин. — Просто спросил.

Он снова посмотрел в стену. Грог тоже посмотрел в стену. Думать об этом он не стал.

Галатаэль встал.

Искра моргнула ещё раз и закрыла глаза.

Сайлас закрыл панель и убрал отвёртку.

До бойцовых ям остался час. Они выдвинулись.

Западный край Межени оказался тише остального. Меньше торговли, меньше труб, меньше движения. Зато больше теней. Улица сужалась постепенно, пока не стала подворотней — узкой, медной, с решёткой где-то в глубине.

И двумя фигурами у входа.

Сайлас замедлил шаг.

Ростом почти под два метра каждый. Широкие, тяжёлые — не от жира, от всего сразу. Тёмная жёсткая шерсть покрывала их с головы до пят, местами сбитая в колтуны, местами примятая ремнями кожаной сбруи с медными бляхами. Уши — широкие, заострённые, чуть развёрнутые в стороны. Глаза жёлтые, почти без белков. Носы приплюснутые, с широкими ноздрями. У одного на поясе висела дубина с намотанной по рукояти цепью, у второго — ничего видимого, что само по себе настораживало больше.

Багбиры. Стояли у входа так, будто выросли здесь вместе с подворотней.

Один из них посмотрел на группу. Медленно, без спешки — так смотрят, когда уже заранее знают, что ничего интересного.

— Закрыто, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, как гравий под сапогом. — Вход только для дерущихся. Зрителей пустим через час. Без поручительства — не войти.

Галатаэль уже открывал рот.

— Так я бойцов привёл, — сказал он, почти не дав договорить. — Колючка велела. — И указал на Грога и Марвина.

Оба багбира посмотрели на Грога. Потом на Марвина с посохом. Потом снова на Грога.

Это, кажется, сочли приемлемым.

Второй багбир скосил жёлтый глаз на Сайласа. На Искру. Снова на Сайласа.

— А это кто? — В голосе не было вопроса. Только наблюдение. — С живым тостером.

Искра посмотрела на него. Багбир не отвёл взгляд.

— Это наш врач, — сказал Галатаэль.

Сайлас помолчал секунду. Потом молча полез в сумку, достал эндоскоп — тонкая гибкая трубка с линзой на конце, внутри слабо светилось — и поднял так, чтобы было видно.

— Если бой окажется сложным, — сказал он ровно, — тостер поможет прийти в сознание.

Багбиры переглянулись.

Первый шумно выдохнул через нос. Почесал за ухом — медленно, когтем.

— Ну, — сказал он. — Раз уж Колючка сказала.

— Прямо и налево, — добавил второй. И отступил в сторону ровно настолько, чтобы пройти можно было, но не удобно.

Коридор был низким — Грог шёл чуть пригнувшись. Медные стены, клёпаные, без единого окна. Эфирные лампы через каждые несколько метров — тусклые, жёлтые, как зубы старика. Под ногами — утоптанная земля с металлической крошкой. Пахло потом, горелым маслом и чем-то железисто-сладким.

Потом коридор кончился — и открылось.

Яма была большой. Не в том смысле, что просторной — в том смысле, что она давила сверху и тянула вниз одновременно. Почти круглая, метров пятнадцать в поперечнике, уходящая вглубь на три человеческих роста. Стены — медные листы, кое-где погнутые, кое-где покрытые бурыми пятнами, которые никто не удосужился отмыть. По периметру сверху — грубые перила из труб, за ними ступени вниз, в несколько ярусов. Дно ямы — плотно убитая земля, тёмная от старых пятен.

Эфирные лампы здесь были ярче. Направлены вниз. Свет резкий, без теней — чтобы было хорошо видно всё, что происходит на дне.

Трибуны пустовали.

Почти.

В дальнем секторе сидели люди — человек восемь, не больше. Тихо, кучкой. Говорили вполголоса, что-то передавали из рук в руки. На вошедших покосились — и отвернулись. Не враждебно. Просто дали понять, что не интересно.

Другие люди, — вспомнил Сайлас. Торговец говорил именно так. Без объяснений.

— Надо было подождать час, — сказал Галатаэль негромко.

— Мы уже здесь, — ответил Сайлас.

Шаги сзади.

Лёгкие. Быстрые. Такие, которых не должно быть слышно — но были слышны ровно настолько, чтобы успеть обернуться.

— Ого. Новые бойцы?

Небольшой. Едва до плеча Грогу. Но первое, что замечалось — не рост. Кожа пепельно-серая, как угли после того, как огонь давно ушёл. Уши острые, вытянутые — не короткие гоблинские, а длиннее, с наследственным изгибом тёмных эльфов. Глаза бледно-лиловые, почти белёсые, с узкими зрачками. Волосы — пегие, грязно-белые с прядями цвета мокрого пепла, стянуты в короткий хвост.

Гоблин. Но не тот, каким гоблин должен быть.

Лицо мелкое, острое — скулы, подбородок, нос — всё будто вырезанное, а не слепленное. Зубы, когда он улыбнулся, были мелкими и частыми. Морщины у глаз и рта — не те, что от возраста, а те, что от долгой привычки что-то просчитывать. Жил он явно дольше, чем должен был. Дроу не торопятся умирать — и эта кровь своего не отдала.

Ну и мерзость, — подумал Галатаэль. Не брезгливо. Скорее — как думают о вещи, которую видишь и которая тебе неприятна, но ты слишком воспитан, чтобы это сказать вслух.

Пока что.

— Кто из вас будет драться? — спросил гоблин.

Галатаэль кивнул на Грога и Марвина.

Гоблин посмотрел на Грога — кивнул, как кивают при виде подходящего инструмента. Потом посмотрел на Марвина. И засмеялся.

Негромко, но искренне.

— Вот этот? — Он мотнул подбородком в сторону друида. — Да он с бешеным петухом не совладает. Петух пнёт — и готово.

— Тебя это не должно волновать, — сказал Марвин.

Сухо. Коротко. Как закрывают дверь.

Гоблин перестал смеяться. Не обиделся — просто убрал смех обратно, как убирают инструмент, который не понадобился.

Сайлас шагнул вперёд.

— Нам нужна Колючка. Где её найти?

Гоблин поднял взгляд на него. Бледно-лиловые глаза чуть прищурились.

— Аудиенция с Колючкой — не сушёная рыба. С лотка не берут. — Он сложил руки за спиной. — У неё нет времени на каждого, кто ноги переставляет. Не того она поля ягода, чтобы со всяким сбродом встречаться.

— Как тогда?

— Победить.

Гоблин повернулся к яме. Обвёл её взглядом — с видом хозяина, который смотрит на своё имущество.

— Сегодня два турнира. Оба — лесенкой. Кто сильней — дерётся дальше, вот и весь принцип. К финалу выходят истинные фавориты. Измотанные — но истинные. — Пауза. — Кулачный бой и костяной упор.

— Что такое костяной упор? — спросил Грог.

— Садишься напротив. Кладёшь локоть. Берёшь руку. Давишь пока чья-то не коснётся стола. Просто. — Гоблин улыбнулся мелкими частыми зубами. — Честно. Почти всегда.

Он снова оглядел группу. Взгляд скользнул по Грогу, по Марвину — задержался, снова скользнул.

— У вас как раз два бойца. Пустите каждого в свой турнир — шансов больше. Один берёт кулак, другой — упор. — Потёр ладони. Медленно, с удовольствием. — И заработать сможете, если голова работает. Ставку правильно поставите — выйдете отсюда не с пустыми руками.

— У кого ставки? — спросил Сайлас.

Гоблин развёл руки в стороны. Скромный жест человека, которого только что раскрыли, но он совершенно не против.

— У Ямса. — Пауза. — Ямс не обманывает. — Он выждал ещё секунду, явно наслаждаясь моментом. — Будем знакомы. Ямс.

Галатаэль смотрел на него с выражением, которое вслух произносить не стал.

Они отошли к дальней стене.

Сайлас посмотрел на Марвина. Потом на Грога.

— Сможете?

Марвин ничего не сказал. Просто кивнул — коротко, без лишнего.

Грог пожал плечами. Для него это, судя по всему, звучало как вопрос из разряда «ты дышишь?».

Сайлас посмотрел на Галатаэля.

— А у нас с тобой другое задание.

Гоблин уже маячил неподалёку — терпеливо, с видом человека, которому торопиться некуда, но который всё равно немного торопится. Марвин и Грог двинулись следом. Гоблин соизволил их проводить — пошёл чуть впереди, покачиваясь на ходу, что-то негромко насвистывая.

Галатаэль проводил их взглядом. Потом повернулся.

— Ну что? Что за идея?

— Деньги нужны, — сказал Сайлас. — У Ямса воровать опасно. Быстро поймёт что к чему.

Зал начинал наполняться. Медленно, но уже заметно — с верхних ярусов спускались люди, занимали места у перил, переговаривались вполголоса. Кто-то тащил кружку. Кто-то уже кому-то что-то доказывал.

— Присмотрись к остальным, — сказал Сайлас. — Раз Ямс сказал «ставки лучше делать у меня» — значит, букмекер тут не только он. Найди их. — Пауза. — А я пока смастерю кое-что.

Он полез в сумку. Галатаэль смотрел на него секунду — потом развернулся и пошёл в толпу.

Первые два яруса он прошёл не спеша. Смотрел.

Букмекеры нашлись быстро — двое, у разных секторов. Узнать несложно: стоят на одном месте, к ним подходят, что-то говорят тихо, те кивают и что-то записывают. Не Ямс. Значит — конкуренты, которых Ямс явно не жалует.

Но сначала нужны деньги.

Галатаэль остановился у перил. Огляделся.

И нашёл.

Во втором ярусе, в центре, сидел мужчина — широкий, как комод, в дорогом камзоле из тёмно-бордовой ткани, явно не купленном на Дне. Пальцы унизаны перстнями — не для красоты, а чтобы было видно. На поясе кошель размером с небольшой кулак. Рядом с ним стоял молодой парень — худой, со свежим синяком под глазом, держался так, словно хотел занять как можно меньше места. Мужчина говорил ему что-то негромко, не глядя — парень кивал часто, как кивают не от согласия, а от страха.

Галатаэль смотрел несколько секунд.

Ясно. Не долг — заработок. Паренька выставят в бою уже сегодня: тощий, испуганный, драться явно не умеет — таких пускают в ямы не побеждать, а эффектно проигрывать, для тех, кто ставит против него по-крупному. Синяк под глазом — не с улицы, а для верности: чтобы выглядел уже битым ещё до боя. Камзол дорогой, а взгляд — как у человека, который давно привык считать чужую боль в монетах.

Жалеть было не о чём.

Галатаэль начал двигаться.

Не быстро. Именно так — не быстро. Быстрое движение замечают. Он шёл как человек, которому просто нужно пройти мимо, и пространство расступалось перед ним само — он не обходил людей, он между ними просачивался, не задевая, не притрагиваясь ни к кому лишний раз. Шаги беззвучные. Плащ не цеплялся за углы.

В тот момент, когда толпа у перил чуть качнулась — где-то сзади с грохотом опрокинулся поднос с кружками, кто-то выругался, взгляды на секунду метнулись туда — Галатаэль прошёл в полуметре от мужчины в камзоле.

Кошель перекочевал за долю секунды. Два пальца, одно движение, никакого звука.

Галатаэль уже стоял на три человека дальше, когда мужчина снова повернулся к парню.

Ямса он нашёл у нижнего яруса. Тот стоял, опершись о перила, смотрел на яму с видом человека, пересчитывающего в уме чужие деньги.

— Ямс.

Гоблин повернулся.

— О. Новый друг. — Улыбка мелкими зубами. — Надумал?

— Сто золотых, — сказал Галатаэль. — На победу обоих. Сразу в двух турнирах.

Ямс моргнул. Потом посмотрел на него чуть внимательнее — не с подозрением, а с интересом, каким смотрят на человека, который только что сказал что-то очень глупое или очень смешное.

— Обоих? Твой старик и твой громила — оба победят?

— Да.

Гоблин помолчал секунду. Потом достал из-за пазухи потрёпанную книжицу, раскрыл.

— Двадцать к одному, — сказал он. — Новички, никто их не видел, оба сразу — это почти невозможно. Двадцать к одному, и я, честно говоря, добрый сегодня.

Галатаэль достал кошель. Отсчитал сто монет. Положил на перила между ними.

Ямс смотрел на золото. Потом убрал в карман — быстро, привычно, как убирают то, что уже считают своим.

— Имя?

— Галатаэль.

Гоблин что-то черкнул в книжице. Закрыл. Снова улыбнулся — на этот раз шире.

— Приятно иметь дело, Галатаэль.

Сайлас смотрел на яму.

Металл везде. Медные стены, медные перила, медные скобы на ступенях. Заклёпки, трубы, решётки. Место, где всё сделано из металла, — это место, где у нужного человека есть соблазн этим воспользоваться.

Кулачный бой. Костяной упор.

Он подумал ещё секунду. Потом сел на нижнюю ступеньку, Искру поставил на верхнюю.

Нажал ей за ухо — не оба, одно. Она не сложилась. Вместо этого спина между лопатками чуть приподнялась, разошлась по шву — и открылась небольшим ящиком. Внутри, в пазах, лежали инструменты: тонкие, подобранные по размеру. Рядом — компоненты, завёрнутые в кожу, каждый на своём месте.

Искра сидела смирно. Только голова медленно повернулась — посмотреть, что он берёт.

Сайлас работал быстро.

Два браслета из тонкой металлической полосы — загнул, закрепил, выровнял. Незатейливые, грубоватые, но держат форму. Потом взял резец — тонкий, почти игольный — и наклонился над первым.

На внутренней стороне, там, где металл касается кожи, он прочертил руну. Медленно, без спешки — здесь спешки быть не должно. Символ плюса, но не арифметического: четыре черты, центральная точка, два замыкающих штриха. Не декоративно. Функционально.

На втором браслете — другой символ. Та же структура, обратный порядок штрихов. Знак минуса.

Он отложил резец. Взял оба браслета в механическую руку.

Рунные насечки на его пальцах чуть потеплели — он это чувствовал не как тепло, а как изменение давления. Тихо. Браслеты в ладони тоже отозвались — слабо, тускло, почти незаметно. Руны на их внутренней стороне засветились. Не ярко — как угли под пеплом.

Он убрал руку.

Браслеты молниеносно прыгнули друг к другу — звонкий металлический удар, и они намертво сошлись в ладони.

— Готово, — сказал Сайлас.

Разъединил их. Убрал в карман — по отдельности, подальше друг от друга.

Закрыл Искре спину. Та моргнула. Он снял её со ступеньки и сложил убрав на пояс — здесь слишком людно, не нужно лишних взглядов.

Встал. Огляделся.

Марвин и Грог нашлись у входа в коридор бойцов — уже переодетые, с номерками на запястьях, привязанными грубой бечёвкой.

Сайлас подошёл, будто просто поздороваться. Разжал кулак — на ладони лежали два серебрянных браслета.

— Наденьте. Что бы ни случилось — не снимайте, пока не выйдете из ямы.

Грог повертел свой в пальцах, не понимая. Марвин просто надел — молча, как надевают то, чему доверяют не задавая вопросов.

— А делает он что? — спросил Грог.

— Увидишь, — сказал Сайлас. И больше ничего не объяснил.

Зал продолжал наполняться.

Где-то наверху коротко и сипло взревел рог.

Толпа откликнулась разом — свист, топот по деревянным настилам, выкрики с разных ярусов, будто ждали только этого сигнала.

Диктор что-то прокричал сверху — быстро, невнятно, явно не в первый раз за вечер. Разобрать можно было только последнее слово: «Начали!»

Бои шли один за другим — по всей яме сразу, на разных пятачках, лесенкой, как и обещал гоблин: взял верх — остаёшься, нет — уходишь в толпу мимо задних рядов, не оглядываясь.

Грог отвоевал свой первый круг быстро — соперник лёг раньше, чем толпа успела как следует разглядеть, кто перед ней. Марвин, за соседним столом, сделал то же самое — тише, руками, без единого слова.

К вечеру от обоих турниров остались единицы.

У края ямы стоял длинный стол, заваленный тем, что оружием называть было нельзя. Тупые тесаки со сколотыми лезвиями. Треснувшие дубинки, перемотанные проволокой. Ничего целого.

Тролль подошёл первым — взял не со стола, а из ниши позади, отдельно: массивную шипастую булаву, без единой щербины. Никто ему слова не сказал.

Грог порылся в куче на столе. Нашёл два кастета — оба гнутые, костяшки сбиты, металл в трещинах. Один держался на честном слове, второй развалился прямо в руках. Отбросил тот, что разваливался. Второй натянул на правую руку — ту, где сидел браслет.

Грог вышел в яму с одной стороны. С другой уже ждал тролль.

Тролль поднял свободную руку. Медленно. Указал куда-то за Грога — на трибуну.

Грог обернулся.

На медной стене второго яруса было пятно. Большое, почти чёрное, с потёками вниз. Старое — но не настолько, чтобы его успели отмыть.

— Сейчас, — сказал тролль на ломаном общем, с трудом складывая слова, — я тебя буду вбивать.

Грог смотрел на пятно. Потом на тролля. Сглотнул — один раз, коротко.

И рванул вперёд.

Сайлас на верхнем ярусе положил ладонь на коробочку у пояса. Тихо. Не привлекая внимания.

Ждал.

Грог летел к троллю — тот даже не сдвинулся с места, просто занёс булаву. Три метра. Два. Полметра.

Рука с кастетом сама ушла вниз — к ноге, к поножи.

Грог почувствовал это в долю секунды раньше, чем понял: что-то тянет. Не он выбирал направление — его вело. Резко, уверенно, как будто кто-то взял за запястье и дёрнул именно туда. Он не стал сопротивляться.

Сайлас нажал.

Удар получился таким, каким не должен быть удар кулаком.

Резкий, хлёсткий, с визгом металла о металл — и стальная поножь разлетелась. Не согнулась, не слетела — именно разлетелась, как щепки при рубке сырого дерева, в разные стороны, с грохотом об медные стены ямы.

Толпа издала звук.

Не крик — именно звук. Один общий выдох, который бывает только тогда, когда никто не ожидал увидеть то, что увидел.

Тролль опустился на одно колено.

Медленно, как падает что-то очень тяжёлое. Посмотрел на ногу — там, где была броня, осталась только кожа с вмятиной. Потом посмотрел на Грога. В глазах было что-то новое — не боль, нет. Удивление.

Он замахнулся.

Булава пошла широко, с разворота — Грог уже не был там. Три шага в сторону, ещё два — к стене. Нога оттолкнулась от медного листа, тело развернулось в воздухе. Траектория была одна — вверх и вперёд, к голове, к правому уху, туда, где шлем сидел плотно.

Сайлас нажал снова. Сильнее.

Браслет рванул руку к металлу так, что Грог почувствовал это плечом.

Удар пришёлся точно.

Шлем не слетел. Он вошёл — глубже, чем должен, — вдавленный в основание черепа с коротким тяжёлым звуком, после которого тролль перестал двигаться ещё в воздухе.

Он упал.

Яма вздрогнула.

Пыль поднялась с утоптанного дна и долго не оседала.

Грог стоял рядом. Дышал. Посмотрел на кастет — тот держался. На удивление.

Потом посмотрел наверх.

Нашёл Сайласа в толпе.

Сайлас убрал руку с коробочки.

Грог не ждал, пока осядет пыль.

Толпа ещё только начинала кричать — где-то наверху кто-то вскочил, кто-то опрокинул кружку, вой и свист катился по ярусам волной — а он уже шёл к коридору. Спокойно, не спеша. Дымка от поднятой пыли стелилась низко, скрывала дно ямы, скрывала его.

Он снял браслет с правой руки. Покрутил в пальцах секунду.

И бросил в темноту коридора, не оборачиваясь.

Больше мне это не пригодится, — подумал он.

Шум за спиной не утихал.

Пыль осела.

Тролля убирали долго — не потому что было тяжело, а потому что никто особо не торопился. Несколько человек тащили его волоком, пока ещё двое переставляли стол.

Новый стол был другим. Массивнее, ниже. Столешницу облицевали железным листом — ровным, без щелей. Сайлас улыбнулся.

Диктор что-то объявил сверху.

Толпа отозвалась.

Марвин вышел первым.

Из противоположного коридора — второй. Орк, но не такой, каким орк должен быть. Крупный, да — но двигался иначе, слишком мягко для своей комплекции. По рукам от запястий до плеч шли трубки — тонкие, плотно прижатые к коже, закреплённые металлическими кольцами. Внутри трубок — жёлтая жидкость, густая, чуть маслянистая. За спиной — небольшой баллон, из которого трубки и тянулись.

Марвин посмотрел на толпу.

Толпа знала. Это было видно по тому, как люди смотрели на трубки — не с удивлением, а с ожиданием. Прозвище «Красный Пресс» не требовало объяснений. Здесь не принято было говорить, если кто-то жульничает — особенно в финале, особенно когда финалист давно привык выходить победителем.

Они сели.

Взялись за руки.

Удар по железному листу — начали.

Пресс играл.

Это было видно сразу — он не давил, он держал. Позволял Марвину делать попытки, чуть отступал, снова держал. Смотрел на него с выражением человека, которому интересно, сколько это продлится. Толпа смеялась — не зло, скорее как смеются над хорошей шуткой.

Марвин сделал три попытки. Четвёртую.

Тогда Пресс сжал пальцы.

Рука Марвина пошла вниз ровно, почти бесшумно — как идёт что-то тяжёлое, которое больше не держат. Удар о железный лист.

— Один-ноль, — объявил диктор. — Три боя. Кто возьмёт два — победил.

Дали минуту.

Марвин посмотрел на Сайласа.

Тот сделал короткий жест — подожди.

Марвин смотрел на него секунду. Потом отвёл взгляд.

Понял.

Рассчитывать нужно на себя.

Он опустил взгляд на свои руки. Сложил пальцы. Сделал один неполный жест, второй — будто начал что-то и не закончил. Потом закончил.

Трансформация пошла от плеч — вниз, по всей длине рук. Медленно, с тихим хрустом, который услышали только те, кто сидел близко. Плечи расширились, предплечья налились, пальцы удлинились. Кожа от плеча до кончиков пальцев потемнела, покрылась жёстким волосом. Когти — короткие, тупые, не боевые. Медвежьи лапы от плеча до кисти — всё остальное осталось человеческим.

Толпа завыла.

Не восторженно — неодобрительно, с присвистом. Несколько голосов что-то выкрикнули.

Пресс поднял руку — открытой ладонью к трибунам.

— Тихо, — сказал он. И улыбнулся — широко, с удовольствием. — Так интереснее.

Толпа не утихла, но немного сбавила.

Второй бой был другим.

Медвежья лапа держала иначе — глубже, с другим распределением веса. Пресс это почувствовал — перестал играть, начал работать. Они боролись почти две минуты. Стол скрипел. Лапа Марвина медленно, с усилием, положила руку орка на железо.

Удар о лист.

— Один-один.

Финальный бой начался без слов.

Сели. Взялись. Удар.

С первой секунды было ясно, что никто не собирается ждать. Пресс давил сразу — без разведки, без игры. Марвин держал. Стол скрипел сильнее. Лапа против руки орка — два давления, два упрямства, и ни то, ни другое не отступало.

Минута.

Марвин начал брать.

Медленно, на волоске — но брать. Рука Пресса пошла чуть назад, потом ещё чуть. Угол изменился. Ещё немного — и всё.

Пресс сжал что-то левой рукой.

Негромкий щелчок. По трубкам побежала жидкость — быстрее, с пузырьками. Баллон за спиной тихо зашипел. Рука орка вдруг стала другой — тяжелее, тверже. Будто не человек — механизм.

Марвин почувствовал это раньше, чем увидел. Посмотрел на Сайласа.

Не сейчас, — качнул тот головой.

Марвин держал. Лапа медленно шла вниз — сантиметр, ещё сантиметр. Пресс смотрел на него в упор, спокойно, уверенно. Ещё немного. Ещё.

Лапа была почти у листа.

Сайлас поднёс руку к коробочке. Нажал.

Резко.

Изнутри запястья — импульс. Резкий, против всего, что давило вниз. Лапа рванула обратно. Силы столкнулись в одной точке — давление Пресса, жидкость в трубках под давлением, и этот внезапный удар навстречу.

Трубка на запястье орка лопнула с коротким хлопком. Жёлтая жидкость брызнула на железный лист.

Рука Пресса сразу стала другой. Легкой. Пустой.

Марвин это почувствовал — и надавил.

Медвежья лапа пошла вперёд ровно, неостановимо. Пресс тянул из последнего — закрытые глаза, тихое рычание сквозь зубы. Не хватило.

Рука ударилась об лист.

Удар диктора.

— Два-один. Победитель — Марвин.

Тишина была недолгой.

Потом толпа взорвалась.

Толпа ещё не утихла, когда Марвин поднялся из-за стола.

Не спеша. Потёр правую лапу о левую — медленно, как трут руки от холода. Посмотрел на Пресса. Тот сидел, глядя на лопнувшую трубку, на жёлтое пятно на железе. Ничего не сказал.

Марвин тоже ничего не сказал.

Они нашлись у нижнего яруса — все четверо. Грог с рассечением над бровью и совершенно невозмутимым видом. Галатаэль сложил руки, оглядел Марвина с ног до головы — задержался на лапах.

— Ты так и будешь ходить?

Марвин посмотрел на руки. Трансформация ушла сама — тихо, пока он спускался. Обычные пальцы, обычные ладони. Он сжал их и разжал.

— Нет.

Сайлас уже смотрел в сторону — туда, где у перил нижнего яруса стоял Ямс. Гоблин не смотрел на них. Смотрел на яму. Но по тому, как он держал руки — сложенными, спокойно — было ясно, что ждёт.

— Идём, — сказал Сайлас.

Они подошли.

Ямс выслушал их, не перебивая.

Потом помолчал. Посмотрел на яму — на железный стол, на мокрое пятно от жёлтой жидкости, которое уже кто-то вытирал тряпкой. Потом снова на Сайласа.

— Красивые бои, — сказал он негромко. — Очень красивые. Особенно финалы. — Пауза. — Я в этом деле давно. Кое-что замечаю.

Сайлас смотрел на него молча.

— Колючка тоже давно, — продолжил Ямс. — И тоже замечает. Если она узнает как именно вы победили — аудиенции не будет. Будет кое-что другое. — Он развёл руками с видом человека, которому искренне жаль. — Я мог бы ей рассказать. Или мог бы не рассказывать. Сам проводить вас к ней, лично, как добрый знакомый который рекомендует хороших бойцов.

— Сколько? — спросил Сайлас.

— Тысяча. Из выигрыша. — Ямс улыбнулся мелкими зубами. — И вам хорошо, и мне. Всем хорошо. А Колючка так ничего и не узнает.

Они отошли в сторону.

Грог молчал — для него это был простой вопрос. Галатаэль смотрел в потолок. Марвин смотрел на свои руки — медленно, почти незаметно трансформировал их обратно. Хруст тихий, будто где-то далеко ломают ветку.

Сайлас кивнул.

Подошли к Ямсу.

— Согласны.

Гоблин потёр ладони.

— Ямс всегда в выигрыше, — сказал он. — Ямс просто иногда позволяет другим думать, что они выиграли первыми.

И пошёл к лестнице.

Верхние этажи были другими.

Тише. Коридор — узкий, но без запаха пота и горелого масла. Стены всё те же медные, но начищенные. Эфирные лампы здесь висели в небольших фигурных кронштейнах, не на скобах.

У двери в конце стояли двое. Не Багбиры — люди, но с таким выражением лиц, что разница была несущественной.

Обыскали молча, без лишних слов. У Галатаэля забрали три ножа, четвёртый, судя по всему, не нашли. У Грога — что-то тяжёлое с пояса. Марвина осмотрели, нашли посох — подержали, переглянулись, вернули. Палка и палка. Сайласа оглядели, задержались на механической руке — один из стражников что-то спросил взглядом у второго. Тот пожал плечами. Оставили.

Один из них постучал. Открыл дверь.

Кабинет был не тем, чего можно было ожидать.

Большой — неожиданно большой для этого здания. Стены обиты тёмно-бордовым бархатом, местами с медными накладками в виде тонких побегов — не грубыми, литыми, а изящными. Пол застелен коврами, тяжёлыми, с геометрическим узором. Два высоких кресла у низкого стола, диван вдоль стены — всё тёмное дерево и мягкая обивка. На стенах — не гвозди с оружием, а рамы: внутри одной — старая карта без подписей, в другой — засушенное нечто с крыльями, явно не птица. На отдельной полке за стеклом стояли предметы: маленький кристалл, пульсирующий тёмно-синим, флакон с чем-то, что не хотело оседать на дно, небольшая рука из чёрного камня со сжатыми пальцами — явно не декоративная. В углу — эфирный светильник в виде стеклянного шара, внутри которого медленно двигалось что-то похожее на туман. Свет от него был мягким, почти тёплым.

За столом сидела женщина.

Тифлинг. Кожа фиолетовая — глубокая, ровная, без оттенков. Волосы тёмные, собраны небрежно, несколько прядей спадали на плечо. Платье тёмно-зелёное, закрытое, с медными пуговицами. Из-за спины медленно двигался хвост — тонкий, с острой пикой на конце, как у чертёнка с дешёвой гравюры. Только дешёвого здесь не было ничего.

Она смотрела на вошедших.

Потом её взгляд остановился на Галатаэле.

Задержался.

Галатаэль встретил этот взгляд — и не отвёл.

— Присаживайтесь, — сказала Колючка. Голос низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. — Редко вижу четырёх человек сразу, которые умеют ходить тихо.

Она посмотрела на Галатаэля ещё раз. Мимолётно — но он заметил.

— Итак. Зачем пожаловали?

Сайлас сделал шаг вперёд.

— Барлог дал нам камни. Сказал, ты можешь за них заплатить.

Колючка рассмеялась. Не громко — коротко, искренне, как смеются над чем-то действительно нелепым.

— Глупый орк. — Она покачала головой. — Платить будете вы, не я. Камни необработанные, нестабильные — с такими не каждый торговец возьмётся. Я могу продать вам информацию о том, кто возьмётся. Дело опасное. Цена соответствующая.

— Сколько? — спросил Сайлас.

Колючка открыла рот.

— Ты знаешь эльфийский род Старфилд?

Марвин. Он не повысил голос — но в нём было что-то, чего раньше не было. Настойчивость. Как будто этот вопрос он держал долго и решил наконец выпустить.

— Меня интересует Сильвер.

В кабинете стало тише.

Колючка смотрела на него несколько секунд. Потом медленно перевела взгляд обратно на Галатаэля. Оглядела его — спокойно, сверху вниз, снова вверх. Остановилась на лице.

— Тысяча золотых, — сказала она. — И вот этот мальчик. На пару часов.

У Галатаэля в глазах что-то загорелось.

Сайлас посмотрел на него. Потом на Марвина. Потом на Колючку.

И кивнул.

Колючка помолчала секунду. Потом посмотрела на Марвина — внимательно, как смотрят на человека, который только что задал вопрос не по делу, но задал его правильно.

— Старфилд, — сказала она ровно. — Знаю такой род. — Пауза. — Сильдар сейчас не в городе. Есть порт, называется Мокрый узел. При нём небольшой городок — Большой палец. Несколько дней от него — пещера. Он использует её как полевой штаб. Проводит там опыты.

Марвин не двигался.

— Надолго он там?

— Этого я не знаю.

Он кивнул. Медленно, один раз. Убрал взгляд в сторону — не на стены, не на артефакты. Просто в сторону. Туда, где ничего не было.

— Мне нужно туда, — сказал он тихо. Не группе. Себе.

Никто не ответил.

Колючка встала из-за стола.

Подошла к Галатаэлю — не торопясь, с той же уверенностью, с какой двигаются в собственном пространстве. Взяла его за руку. Слегка.

И повела к двери в глубине кабинета.

У порога обернулась к остальным.

— В соседнем здании есть комнаты. Оно моё — переночуете там. — Взгляд скользнул по Сайласу, по Грогу, по Марвину. Остановился на мгновение на Галатаэле — и чуть потеплел. — Вы хорошо заплатили. Я сегодня добрая.

Прищурилась. Полушёпотом — почти для себя:

— Не со всеми.

Дверь закрылась.

Грог смотрел на дверь несколько секунд.

— Про скупщика она так и не сказала.

— Утром, — ответил Сайлас.

Грог подумал. Кивнул. Это его устроило.

Глава 3. Мокрое дело

Марвин спал.

Чаша висела на небе.

Не созвездие — форма. Семь звёзд, сложенных в контур, который не мог быть случайным. Марвин смотрел на неё снизу, лёжа на спине в траве, которую не помнил, не видел уже много лет — мягкой, живой, чуть влажной от ночного воздуха. Трава пахла долиной. Его долиной.

Он знал, что спит. Это не меняло ничего.

Потом пришёл звук — раньше, чем образ. Тихий, с хрипотцой, которая не портила — украшала. Она пела что-то без слов. Просто мотив. Просто дыхание, ставшее музыкой.

Марвин сел.

Костёр горел в нескольких шагах. Искры поднимались и таяли — каждая как маленькая смерть, слишком красивая, чтобы о ней жалеть. В этом свете и в свете луны Эквоя танцевала.

Не так, как танцуют на площадях. Не для чужих глаз.

Она двигалась, как двигается то, что не думает о движении — морской ветер, качающий ветви молодой чинары. Стройной и лёгкой. Каждый наклон шеи, каждый шаг по траве — не жест, а продолжение чего-то большего. Пламя тянулось за ней, будто тоже хотело быть рядом.

Марвин не дышал.

Он вспомнил, как они познакомились.

Не дату. Не слова. Он помнил свет — послеполуденный, густой, сквозь листву старых дубов, когда тени на земле похожи на письмена. Он сидел у корня самого старого — того, что рос раньше, чем появился посёлок, раньше, чем люди вообще пришли в долину. Просто сидел. Не медитировал, не лечил, не принимал решений. Просто был.

Остальные в роще никогда не подходили к нему просто так. Ученики — только с вопросами, заранее обдуманными и тихо произнесёнными. Старейшины — с осторожным почтением, которое Марвин давно научился не замечать, потому что оно говорило не о нём, а о его возрасте. Люди из посёлка держались поодаль, как держатся вблизи вещей, которые не понимают, но уважают.

Она просто пришла и села рядом.

Без предупреждения. Без «можно?». Без взгляда снизу вверх, которым обычно спрашивают разрешения у тех, кто прожил шестьсот лет. Она опустилась в траву в шаге от него, обхватила колени руками и тоже посмотрела вверх — в листву, в свет, в ничего конкретного.

Они молчали долго.

Потом она сказала:

— Ты вообще когда-нибудь скучаешь?

Не «учитель». Не «друид». Просто — ты.

Марвин посмотрел на неё. Она смотрела на листья. Профиль спокойный, чуть серьёзный — не от страха, а от настоящего интереса. Будто вопрос был важным. Будто ответ её действительно интересовал.

— Да, — сказал он.

Она кивнула. Как будто это было именно то, что она хотела услышать.

Во сне она продолжала танцевать.

Марвин встал с травы и шагнул к костру. Искры летели вверх. Она почувствовала его присутствие — не остановилась, просто медленно повернулась, и её глаза нашли его лицо. В них не было вопроса. Только признание.

Она протянула руку.

Он сделал шаг.

Ещё один.

Тепло костра было настоящим. Трава под ногами — настоящей. Её пальцы коснулись его ладони, и он почувствовал её кожу, тёплую, живую —

Что-то ударило его в грудь изнутри.

Не боль. Разрыв.

Мир сорвался назад.

Её рука исчезла первой. Потом огонь — втянулся в кольцо углей, угли погасли. Трава под ногами побледнела и свернулась. Дубы сжались и пропали. Искры полетели обратно вниз. Всё, что было — понеслось мимо него задом наперёд, слишком быстро, чтобы удержать, и Марвин только успевал видеть краем: её спину, её волосы, её профиль в свете которого уже не было, — и долину, которую он не видел столько лет, что уже почти забыл, как она выглядела утром.

Потом всё остановилось.

Небо снова было перед ним. То же. Те же семь звёзд в форме чаши.

Но теперь они светились.

Не белым — каждая своим. Мутный зеленовато-жёлтый. Тускло-синий с прожилкой. Холодный серый, почти прозрачный. Он смотрел и не сразу понял, почему они кажутся знакомыми — а потом понял. Он видел эти цвета сегодня. Держал их в руках. Нёс в мешочке за пазухой.

Необработанные эфирные камни светились в форме чаши на ночном небе.

Одна звезда мигнула.

Потемнела.

По её краю поползло что-то тёмное — медленно, как смола. Потом быстрее. Потом соседняя. Потом все семь разом — и небо стало кровоточить сверху вниз, тихо, без звука, чёрным по чёрному —

Грохот разорвал его надвое.

Марвин сидел. Сердце билось раньше, чем пришло понимание где он. Потолок. Чужой. Запах дерева и чужого города. Темнота комнаты оседала вокруг него медленно, как пыль.

Пыль.

Она ещё падала — с потолка, с нар, с воздуха — оседала на одеяло, на пол, на дыру в полу, которой раньше не было.

Тишина.

Потом — снизу, глухо, через доски:

— Нормально.

Внизу Грог разгрёб доски локтем. Сел. Над головой — дыра, из которой сыпалась пыль. Он посмотрел на неё без особого интереса.

Внутри что-то качнулось.

Не больно. Просто — как будто в груди стоит большая бочка, и кто-то её толкнул. Жидкость плеснула о стенки и затихла.

Он моргнул.

Чьи-то руки. Маленькие. Не его. Они что-то держат — он не видит что. Только пальцы, сжатые вокруг чего-то тёплого.

Грог потряс головой. Поднял щепку, отбросил в сторону.

Жидкость снова качнулась — сама, без толчка.

Звук. Ровный, низкий, как далёкий колокол под водой. Или не колокол. Что-то живое. Он знал этот звук. Откуда — не знал.

Грог постоял секунду. Потёр висок ладонью.

— Нормально, — сказал он, уже никому.

И начал выбираться наверх.

Марвин посмотрел на верхние нары. Пустые. Посмотрел на дыру. На пыль, которая всё ещё падала в неё, как песок в клепсидру.

Лёг обратно. Закрыл глаза.

За веками было темно. Чаша ушла.

Сайлас вышел из соседней комнаты, когда Грог как раз пролезал обратно в дыру — медленно, с достоинством человека, который делает это намеренно.

Они встретились взглядами. Все трое. Сайлас. Грог. Марвин.

Никто ничего не сказал.

С балкона скрипнула дверь.

Галатаэль вышел в проём — взъерошенный, в штанах и одном сапоге, второй нёс в руке. Рубашки не было. Зато по шее, ключице и скуле шли отпечатки губной помады — небрежные, живые, яркие. Он обвёл взглядом комнату. Комната обвела взглядом его.

— Кажется, — сказал он задумчиво, — я провёл ночь с самой Венерой.

— Венера часто дарит не только поцелуи... — сказал Сайлас.

Галатаэль медленно повернул к нему голову.

— Тебе обязательно нужно было это говорить?

Он фыркнул. Поставил сапог на пол. Немного помолчал — с видом человека, который всё-таки невольно задумался.

Дверь открылась без стука. Вошёл кто-то из людей Колючки — молча положил на спинку кресла рубашку, камзол и перчатки. Так же молча ушёл.

Галатаэль оделся. Причесал волосы пальцами — не особенно тщательно. Помада осталась.

Марвин стоял у стены. По привычке перебирал пальцами амулеты и медальоны на груди — один за другим, как чётки. Остановился.

Ожерелье было на месте.

Он подержал его в ладони секунду. Тихо улыбнулся — не всем, только себе.

— Я знал, что ты найдёшь дорогу, — сказал он, почти беззвучно.

Никто не услышал. Да он и не говорил для чужих ушей.

Колючка вошла через несколько минут.

Тёмно-зелёное платье, медные пуговицы застёгнуты до горла. Волосы собраны. Она выглядела так, будто выспалась, позавтракала и уже успела о чём-то договориться — всё до того, как остальные продрали глаза.

Она подошла к Галатаэлю и мельком поцеловала его в губы — коротко, как ставят точку.

— Итак, мои дорогие. — Она обвела взглядом всю компанию. — Информация подтверждена. Сильдар там, где я и сказала. Отправляйтесь в Мокрый узел — там найдёте паромщика. Скажите, что от меня. Перевезёт за мой счёт, без лишних вопросов.

— А то мне кажется, — добавила она, — что я немного испортила вашего мальчика.

Она посмотрела на Галатаэля. Галатаэль посмотрел в сторону.

— На этом будем в расчёте.

Двери на улицу открылись. Утренний свет вошёл в комнату сразу и без предупреждения. Команда потянулась к выходу.

Галатаэль был последним. Колючка стояла у дверного косяка — спокойная, с едва заметной улыбкой.

— Заходи, как заживёт...

Она не договорила. Дверь закрылась.

Галатаэль постоял секунду на улице. Грог шёл уже впереди. Сайлас смотрел куда-то в сторону с видом человека, который изо всех сил не улыбается.

Галатаэль потрогал скулу — там, где была помада.

Щёки у него были чуть розовее обычного.

— Идём, — сказал он.

Дорога вниз заняла меньше часа.

Порт открылся раньше, чем они к нему спустились — сверху, с горного изгиба, где тропа делала поворот и вдруг переставала быть тропой в никуда. Отсюда его было видно целиком, как макет на столе.

Мокрый узел стоял прямо посередине — там, где водная дорога, идущая слева направо, вдруг упиралась в широкий открытый плёс и уходила вперёд. Как буква «Т», брошенная на карту. Порт жался к этому перекрёстку с обеих сторон — деревянные причалы, потемневшие от соли и времени, тянулись вдоль поперечины и немного заходили за угол, будто не решались пустить корни дальше.

Рыбацкий, насквозь. Это чувствовалось даже сверху.

Сети сохли на кольях вдоль берега — бурые, тяжёлые, в бахроме водорослей. Лодки стояли вплотную, борт к борту, покачивались и поскрипывали. Между ними сновали фигурки — маленькие отсюда, занятые, без лишних движений. На деревянном настиле у рыбного склада блестело что-то мокрое. Чайки кружили над крышами и орали так, будто им за это платили.

Эфирных ламп здесь было мало. Те что были — простые, коптящие, на кривых столбах. Не для красоты. Чтобы просто было видно.

А дальше — за плёсом, там куда уходила вода — темнел Большой палец.

Так его и хотелось назвать — именно так. Скала выступала из берега неровно, с наклоном, как будто кто-то огромный упёрся в землю и застыл. Вокруг неё лепился маленький городок — крыши, трубы, дым. Обычный. Тихий.

А над ним — высоко, почти неправдоподобно высоко — белело.

Эфириум.

Он висел над всем этим как отдельный мир. Белый камень ловил свет так, что казалось — стены сами светятся изнутри. Башни уходили в облака, и не сразу понимаешь, где заканчивается архитектура и начинается небо. Снизу он, наверное, выглядел недостижимым. Отсюда — просто далёким. Холодным. Красивым так, как бывают красивы вещи, которые к тебе не относятся.

Там жили эльфы. Знать. Те, кто понял эфир раньше всех — и с тех пор не торопился делиться этим пониманием.

— Ну, — сказал Грог, глядя вниз. — Рыбой пахнет.

Они пошли вниз.

Сайлас шёл и не видел ни порта, ни дороги.

Иногда с ним такое бывало. Тело продолжало идти, ноги обходили камни, рука в кармане перебирала ничего. А сам он был уже в другом месте.

Сколько дней прошло — он не помнил точно. Может, три. Может, пять. Ел что попадалось, спал где застигало. Не думал. Точнее — не мог думать. Как будто то, что случилось, было слишком большим, чтобы войти сразу, и просто лежало снаружи, ждало, пока он сам не откроет дверь.

Дверь открылась ночью. Неожиданно.

Он проснулся на чьём-то крыльце с ощущением, что только что понял что-то важное — и тут же вскочил и побежал. Просто побежал. Сам не зная зачем, только зная — куда.

Пепелище встретило его тишиной и запахом сырой золы. Стен не было. Были балки, почерневшие, осевшие внутрь, и то, что от них осталось. Место, где он рос, где знал каждую половицу — теперь просто провал в земле.

Он увидел венки не сразу. Они лежали в ряд у того, что когда-то было порогом. Четыре. Аккуратные, свежие — кто-то принёс их недавно. На каждом была лента. Он читал имена медленно, будто не доверял глазам.

Эрвин. Дейра. Лира. Микки.

Он долго стоял и смотрел на своё имя.

Потом — на пепелище. Потом снова на венки.

Три силуэта. Он помнил точно. В тот день, в дыму, он видел троих на полу. Три. Не четыре.

Тот, кто клал эти венки, тоже это видел. Не мог не увидеть. И всё равно положил четвёртый.

Не ошибся.

Знал.

Что-то хрустнуло.

Сайлас опустил взгляд. Пальцы левой руки были сжаты — один загнулся внутрь под углом, которого раньше не было. Бронза. Он разогнул его другой рукой. Медленно. Усилие потребовалось.

Порт был уже близко. Грог что-то говорил впереди. Марвин шёл рядом, молча.

Сайлас убрал руку в карман.

Порт встретил их тишиной.

Почти никого. Рыбаки ушли с рассветом — остались только чайки, бродили по мосткам с деловитым видом хозяев, которым никто не мешает.

Сверху казалось — порт как порт. Но вблизи картина была другой. Сети, которые сохли на кольях, оказались рваными — дыры не залатаны, края обтрёпаны. Лодки у причала стояли криво, и теперь было видно почему: борта в щелях, одна сидела заметно ниже остальных. Ещё держалась. Пока.

Из всех строений только одно подавало признаки жизни. Небольшое, деревянное, с двумя окнами по центру — стояло чуть в стороне от причалов, как будто само себя считало главным зданием порта. На вывеске над дверью было написано: «Сутками с утками».

Они переглянулись. Других вариантов не было.

Марвин подошёл первым — и остановился у косяка.

Знак был вырезан прямо в дереве, не нарисован. Старый, потемневший — но отчётливый. Дубовый лист в круге. Перечёркнутый крест-накрест.

Марвин смотрел на него секунду. Две.

Взялся за ручку и вошёл.

Остальные — следом, молча. Никто не спросил. Тот, кто захочет объяснений, получит их позже. Или не получит — и это тоже будет ответом.

Внутри было тесно и по-своему уютно.

Полки вдоль стен от пола до потолка — снасти, верёвки, сушёная рыба в связках, бутыли с чем-то тёмным, мешки с чем-то тяжёлым. Но между этим всем — вещи, которым здесь было не место: небольшой эфирный фонарь в медной оправе, стеклянный компас с раздвоенной стрелкой, шкатулка с замком в виде рыбьего хвоста. Кто-то явно торговал всем подряд и не видел в этом противоречия.

За прилавком стоял человек в возрасте — с большим животом, который он носил без всякого смущения, и с лицом, которое, кажется, всю жизнь было обращено к морскому ветру.

— Доброе утро, — сказал он. — Чем могу?

Марвин подошёл к прилавку. Помолчал секунду.

— Знак на косяке. Что означает?

Хозяин посмотрел на него. Потом на посох. Потом снова на него. Что-то в его лице чуть изменилось — не страх, скорее неловкость человека, которого поймали на чужом поступке.

— Друидам вход запрещён, — сказал он. — Политика высших эльфов.

— Меня, если честно, никто не спрашивал. — Он сказал это негромко, но без попытки скрыть. — Просто пришли. Вырезали. Сказали — друидов не обслуживать, иначе будут проблемы. — Он пожал плечами — тяжело, как человек, который давно перестал удивляться. — Я торгую снастями и фонарями. Мне проблем не нужно.

Марвин смотрел на него ровно.

— Понятно, — сказал он.

Больше ничего не сказал. Но Сайлас, стоявший чуть позади, заметил — пальцы Марвина на посохе сжались. Один раз. И отпустили.

Продавец уже собирался что-то добавить, когда взгляд его зацепился за Галатаэля. Остановился. Прошёлся по нему ещё раз — от сапог до взъерошенных волос и следов помады на скуле, которые тот так и не удосужился стереть.

— Погодите... — Он прищурился. — Вы же Галатаэль?

— Он самый, — сказал Галатаэль.

Продавец всплеснул руками и прижал ладони друг к другу — быстро, крепко, как человек, который боится что радость выскочит и убежит.

— Матерь морская! — Он едва не подпрыгнул. — Я же на каждое ваше выступление ходил. Каждое! На Дне, у фонтана, помните — там ещё крыша над сценой покосилась и все думали что упадёт, а вы всё равно танцевали? Я жене говорил — вот человек, который знает что такое ритм. Она не верила. Я её привёл. Теперь верит.

— Хорошая история, — сказал Галатаэль с улыбкой. — У вашей жены хороший вкус.

— Да у неё вообще всё хорошее! — Продавец махнул рукой. — Кроме характера, но это не в тему. А вы тут как? Это же — вы! Здесь!

Галатаэль огляделся — верёвки, снасти, связки сушёной рыбы, между ними эфирный фонарь в медной оправе. Потолок низкий. Три шага в одну сторону, четыре в другую.

— Знаете, — сказал он, — я могу станцевать прямо здесь. Но мне нужна музыка.

Продавец открыл рот. Закрыл. Посмотрел вокруг с видом человека, у которого нет аудиальной машины и он об этом только что пожалел всей душой.

Сайлас уже присел на корточки. Поставил Искру на пол, нажал левое ухо — спина между лопатками открылась. Он достал аудиальный кристалл, вставил на место, закрыл.

Из Искры пошла музыка.

Галатаэль закрыл глаза на секунду. Поймал ритм — как ловят нитку в темноте, на ощупь, уверенно. Потом открыл.

И начал.

В три шага в одну сторону, четыре в другую — он умудрился сделать пространство. Каждое движение огибало полки, не задевая. Плащ чертил воздух. Продавец замер у прилавка с таким лицом, будто ему только что вернули что-то давно потерянное.

Марвин посмотрел на Сайласа. Сайлас не смотрел — он уже стоял у прилавка и изучал то, что лежало за стеклом. Марвин негромко хлопнул в ладони раз, второй, поймал такт. Грог посмотрел на него, на Галатаэля, на свои руки — и тоже захлопал. Чуть громче, чем нужно. Но в такт.

Сайлас тем временем наклонился ближе к витрине. За стеклом лежали навигационные инструменты — компас с раздвоенной стрелкой, угломер со сломанной осью, что-то завёрнутое в холстину. Он скосил взгляд за прилавок.

Там, в углу, лежал ковёр. Небольшой, потёртый — такой кладут не для красоты. Край чуть загнут, и из-под него едва проглядывало кольцо. Железное. Вделанное в пол. А так же кипа листовок с перечеркнутым дубовым листом.

Люк.

Сайлас выпрямился. Убрал руки в карманы. Там точно что-то хранится.

Музыка смолкла.

Продавец захлопал так, что с ближайшей полки упала бутыль с чем-то тёмным. Он поймал её не глядя — движением человека, у которого это уже случалось.

— Вот это я понимаю! — Он поставил бутыль обратно и широко развёл руками. — После такого — скидка на всё. Всё что в лавке, всё ваше по хорошей цене. Говорите что нужно.

— Паромщик. Где его найти?

— А, Тучный Вэйн. — Продавец махнул рукой в сторону причалов. — Уплыл на ту сторону, не так давно. Должен вернуться скоро, он долго там не задерживается. Подождите — никуда не денется.

Дверь открылась.

Вошли двое.

Лица закрыты — у одного шарф намотан до переносицы, у другого низко надвинут капюшон. Одежда, судя по всему, подбиралась намеренно попроще: грубая куртка, тёмные штаны без украшений, сапоги без пряжек. Для жителя Дна — почти невидимка.

Почти.

Куртка была грубой, но сшита так, что сидела безупречно — ни одной лишней складки. Штаны без украшений, но из ткани, которую на Дне не видели бы даже на самом зажиточном торговце. Сапоги без пряжек начищены до состояния, которое требует либо слуги, либо нездорового усердия. И всё это — идеально подобрано друг к другу. Тон в тон. Силуэт к силуэту.

Жители Дна так не одевались. Жители Дна вообще не думали об этом. Они надевали то, что есть, и шли.

Эти двое, пытаясь выглядеть как все, выглядели как люди, которые никогда в жизни не видели «как все».

Галатаэль покосился на них. Ничего не сказал. Только чуть сдвинулся так, чтобы видеть обоих сразу.

Марвин посмотрел на них.

Не так, как смотрят на незнакомцев. Иначе. Взгляд остановился раньше, чем мысль — будто что-то внутри узнало раньше головы. Злость пришла быстро, тихо, как приходит то, что давно ждало повода.

— Вы эльфы? — сказал он. — Сверху?

В лавке стало тихо. Продавец медленно отодвинулся за прилавок.

— Я, это... — Он уже двигался к двери за прилавком. — Мне надо кое-что проверить. В кладовой. Срочно.

Дверь закрылась. За ней немедленно воцарилась тишина — слишком полная для человека, который что-то проверяет.

Тот, что был в капюшоне, даже не повернулся сразу. Закончил разглядывать полку с компасами. Потом — не торопясь — бросил взгляд через плечо.

— Это тебя не касается, — сказал он. Голос ровный, без интонации. Как у человека, которому неинтересно даже злиться. — И вообще. Такому, как ты, место на улице — стоять и ждать своих хозяев.

Второй эльф чуть склонил голову — едва заметно. То ли согласился. То ли просто не возразил.

Сайлас не смотрел на эльфов. Смотрел на Марвина.

Марвин стоял совершенно неподвижно. Только челюсть сжалась. И рука на посохе — не сжатая, просто лежащая. Как лежит рука перед тем, как принять решение.

Марвин ударил посохом о пол.

Из-под половиц выскользнули лианы — шипастые, быстрые. Первый эльф среагировал раньше, чем они добрались до щиколоток. Кинжал прошёл в два движения — чисто, профессионально. Лианы упали срезанными.

Второй не успел. Лианы схватили его за запястья, за пояс, потянули вниз.

Свободной рукой он начал чертить в воздухе — медленно, уверенно, будто его не держали. Губы едва двигались.

Лианы начали бледнеть.

Не сразу — постепенно, от основания к кончикам. Зелёное уходило, как уходит цвет из осенней травы, только в десять раз быстрее. Шипы поникли. Стебли стали прозрачными, потом серыми, потом просто рассыпались.

Марвин смотрел на это.

Он знал этот цвет. Знал это ощущение — когда что-то живое становится ничем. Он видел его однажды. В роще. В своей роще, когда эльфы пришли и взяли то, что им не принадлежало.

Все в комнате поняли одновременно.

Первый эльф свистнул — резко, высоко.

В окнах появились силуэты.

— Обожаю драться по утрам, — сказал Грог.

Галатаэль двигался раньше, чем Грог договорил. Он не шёл к противнику — он шёл в пространство между, создавая углы, которых секунду назад не было. Клинок лёг в руку как продолжение движения. Первый эльф-боец принял удар на предплечье, ушёл в сторону — и обнаружил, что Галатаэль уже там. Это был не бой. Это был танец, в котором противник просто не успевал за ритмом.

Силуэт в левом окне полез внутрь.

Сайлас подбросил искру на подоконник справа. Стекло разбилось. Янтарные линзы вспыхнули боевым режимом. Пасть открылась — и струя огня вышла узкая, прицельная. Фигура снаружи вспыхнула и исчезла с криком.

Эльф после истлевающей лианы поднял руку.

Марвин почувствовал это раньше, чем увидел. Не снаружи — изнутри. Как будто что-то потянуло за нити, которые связывают его с землёй под ногами. Потянуло и начало рвать.

Мир качнулся.

Он опустился на колено. Посох удержал — но земля продолжала плыть, и сосредоточиться на чём-то было всё труднее.

Галатаэль увидел.

Он бросил бойца — резко, без завершения фразы — и прыгнул к магу. Удар с разворота, сразу второй, третий — быстрые, жёсткие, без паузы. Не колющие — бьющие. Маг принял их телом: под одеждой что-то играло, нити перераспределяли силу, кровь не шла. Но руки — руки сбились.

Шёпот прервался.

Давление в голове Марвина чуть отпустило. Он выровнял дыхание. Встал.

Галатаэль не останавливался — пятый удар, шестой, маг уже отступал к стене, прикрывался руками.

— Рубашка держит, — сказал Галатаэль, — но ты — нет.

Грог взял ближайшего за шиворот и отправил в дверь. Дверь вылетела вместе с косяком — тем самым, с перечёркнутым дубовым листом — и все оказались снаружи.

Серое утро. Запах гнилых водорослей. Причал слева, улица справа.

Снаружи ждали ещё четверо. Простые, нанятые, с дубинками.

Грог не замедлился. Он врезался в двоих одновременно, те разлетелись в стороны. Третий ударил его дубинкой по плечу — Грог посмотрел на него с лёгким удивлением и отправил в стену складского сарая.

Сайлас отступил к стене лавки. Огляделся. Открытое пространство — наконец. Он поднял левую руку, пальцы чуть раздвинулись, фиксируя угол. Галатаэль гнал мага вдоль причала. Марвин — справа. Грог — впереди.

Он ждал.

Угол открылся на две секунды.

Утренний свет над причалом дрогнул — как будто его потянули к дулу. Серое небо стало чуть серее. Тишина упала раньше взрыва.

Белая точка вышла из ствола и разорвала воздух. За ней — тонкая трещина, след на пространстве. У цели она почти пропала. Стала невидимой.

Полсекунды тишины.

Взрыв разнёс угол улицы. Маг и двое рядом исчезли в пыли и досках. Взрывная волна прокатилась по причалу горизонтальным ударом.

Грога снесло вперёд. Он налетел на деревянный столб причала — грудью, с полного хода.

Столб устоял.

— Нормально, — сказал Грог в столб.

Боец-эльф оказался последним. Без мага, без подмоги — он держался ещё немного, потом Галатаэль нашёл угол под коленом, куда нити не доставали. Эльф осел на мостовую.

Марвин подошёл медленно. Встал над ним.

— Эквоя, — сказал он тихо. — Где её держат.

Эльф смотрел на него. Дышал с трудом. В глазах — не страх. Что-то холоднее.

Он собрал последнее что у него осталось — и сплюнул кровью в лицо.

Марвин не вытер.

Он выпрямился. Посмотрел на воду у причала. Постоял.

Ударил посохом о доски.

Вода вспенилась у свай. Из глубины — тёмные, пахнущие илом лианы — вышли быстро и нашли эльфа без колебаний. Оплели. Потянули вниз.

Марвин смотрел. Не двигался. Где-то за рёбрами что-то отпускало — медленно, как узел, который развязывали слишком долго.

Потом — крик с воды.

Небольшую плоскую лодку тащило к краю причала рывками. Лиана зацепила канат, канат — лодку. На лодке стоял человек в высоких сапогах, с веслом, и кричал что-то очень искреннее.

Лодка ушла под воду за несколько секунд.

Человек остался на поверхности. Плыл в страхе. От причала.

Марвин смотрел на это. Закрыл глаза. Выдохнул.

— Это Тучный Вэйн? — сказал Сайлас.

Долгая пауза.

— Да, — сказал Марвин. — И это была его лодка.

В лавке было тихо.

Дверного проёма не было — только дыра, через которую тянуло утренним ветром. Оба окна зияли пустыми рамами, один подоконник обгорел до черноты. Пол у прилавка вспучился там, где лианы шли снизу — доски торчали щепой.

Из кладовой послышались осторожные шаги. Хозяин выглянул. Убедился что звуки смолкли. Вышел за прилавок.

Обвёл взглядом комнату.

Лицо у него было лицом человека, который в уме перемножает числа и ни одно из них ему не нравится.

Он открыл рот.

— Ты говорил о скидке? — сказал Сайлас.

Продавец закрыл рот. Помолчал. Кивнул — медленно, с видом человека, которого жизнь давно перестала удивлять, но всё ещё умудряется.

— Тогда нам, пожалуйста, — Сайлас указал пальцем за прилавок, — вот оттуда.

Продавец посмотрел туда. На ковёр. На едва видное кольцо под загнутым краем.

Поднял взгляд на Сайласа.

— Или, — добавил Сайлас, — мы можем попросить Грога станцевать.

Грог улыбнулся во все зубы.

Продавец посмотрел на Грога. На улыбку. На руки размером с небольшие вёсла.

Молча нагнулся и потянул за кольцо.

Из люка появилось оружие.

Продавец поставил его на прилавок с осторожностью человека, который не вполне уверен в своей покупке. Внешне — что-то среднее между арбалетом и мечтой механика. По бокам — две большие катушки, явно для подачи боеприпаса. Между ними — ствол с раструбом.

Рядом легла упаковка. Жестяная, потёртая. На крышке — нарисованная рыба с хвостом крысы и надпись крупными буквами: КРЫСОШПРОТЫ.

На дне такие консервы ели все. Всегда. Потому что дешевле не было ничего. Половина — рыба, половина — крыса, и никто не уточнял в каких пропорциях. Слоган на банке гласил просто и честно: «Не рыба, не мясо». Производитель, судя по всему, считал это достоинством.

Сайлас посмотрел на устройство. Потом на упаковку. Потом снова на устройство.

— Это что?

— Шпротомет, — сказал продавец.

Сайлас почесал подбородок механическим пальцем. Помолчал секунду. Взял устройство, взял упаковку, убрал под мышку.

— Интересно.

— А оплата? — сказал продавец.

Сайлас обернулся к Галатаэлю.

— Расплатись.

И вышел.

Галатаэль посмотрел на продавца. На разбитые окна. На обгоревший подоконник. На дыры в полу. На дверной проём без двери.

Сделал два плавных жеста руками — будто раскланивался перед залом. Потом пируэт. И в конце — красивое, неторопливое движение кистью, будто монеты одна за другой ложились на прилавок. Их не было. Но выглядело убедительно.

— Сдачи не надо.

И вышел последним.

— Чем ты ему заплатил? — спросил Грог, когда они вышли на улицу. — Денег же нет.

— Танец лучше денег, — сказал Галатаэль.

— Да и потом, — добавил Сайлас, не останавливаясь, — продавец солгал. Когда сказал, что не имеет отношения к знаку на косяке.

— Заметил пока ты танцевал, — сказал он Галатаэлю. — Люк не закрывается на замок изнутри. Только снаружи. Кто-то приходит к нему. Регулярно.

Он поправил шпротомёт под мышкой и пошёл дальше.

Грог шёл и молчал.

Потом остановился.

Рядом с причалом стояла бочка — большая, с рыбой, из-под крышки текло. Он поднял её без видимых усилий. Посмотрел на лавку. На последнее целое окно.

— Мне кажется, там чего-то не хватает.

Бочка полетела. Окно не устояло. Изнутри донёсся грохот, рыба и что-то ещё.

Грог опустил руки.

Никто ничего не сказал. Но все подумали об одном — о люке, который закрывается только снаружи. О знаке на косяке, который не просят — ставят. О том, что в таких люках могут хранить не только вещи...

Контрабанду. Или того хуже.

Намного хуже.

Искра не пошла за остальными.

Сайлас заметил это краем глаза — она свернула к разрушенному зданию у края причала. Рыбацкий склад, судя по запаху. Или то, что от него осталось — стены просели, крыша провалилась внутрь, из щелей торчали чужие вещи, давно забытые и давно ничьи.

Искра сидела у пролома в стене и смотрела внутрь. Хвост не двигался. Уши — вперёд.

Сайлас подошёл и заглянул.

В тени, между сломанным ящиком и мотком прогнившей верёвки, что-то двигалось. Маленькое, восьминогое — размером с ладонь. Механический паук. Корпус потемневший, но суставы двигались плавно, без люфта. Кто-то знал что делал.

Сайлас присел на корточки. Протянул левую руку — медленно, ладонью вверх.

Паук замер на секунду.

Потом — мгновенно, без колебаний — побежал по пальцам вверх, перебрался на запястье, поднялся к плечу и там остановился. Сел. Сложил передние лапы.

Искра ощетинилась.

Хвост дёрнулся — раз, другой. Она попятилась на полшага, выгнула спину и зашипела — коротко, зло, звук, которого Сайлас не слышал от неё уже очень давно.

Не на паука.

На него.

— Эй, — сказал он. — Тихо, тихо.

Она не успокоилась. Смотрела на его плечо, на восьминогую нашлёпку, устроившуюся там как у себя дома, — и в её янтарных линзах горело что-то, очень похожее на предупреждение.

Сайлас потрепал её по загривку свободной рукой.

Искра не расслабилась.

С воды донёсся низкий гудок.

Пароход шёл к причалу прямо, без раздумий — большой, закопчённый, с потрёпанным зелёным флагом на корме, — будто заранее знал, куда нужно пристать. Пока Сайлас поднимался с корточек, судно уже разворачивалось бортом, скрипя канатами.

На палубе, скрестив руки, стояла Колючка.

Она оглядела причал — разбитое окно лавки, доски, рыбу, разлетевшуюся по мосткам, — и перевела взгляд на Грога.

— Вы всегда всё разносите? — спросила она без особого удивления, скорее с усталым интересом.

— Всегда, — сказал Грог с достоинством.

Колючка кивнула, будто это всё объясняло, и махнула рукой. Сходни с грохотом легли на причал.

— Залезайте. Разговор на воде дешевле, чем на суше — меньше лишних ушей.

Они поднялись на борт. Сходни убрали, едва последний сапог оторвался от досок причала.

Какое-то время она молчала — стояла у штурвала, смотрела на воду впереди, и заговорила только когда порт остался далеко за кормой. Не оборачиваясь — будто разговаривала больше с рекой, чем с ними.

— Я знаю дорогу к пещере Сильдара не потому что подслушала, — сказала она. — Я возила ему припасы. Годами. Каждую неделю — лодка туда, лодка обратно, мешки с провизией, ящики с реагентами, что он там заказывал. Дорога знакома мне лучше, чем этот причал.

— И что случилось? — спросил Сайлас.

Она усмехнулась — коротко, без веселья.

— Случилось то, что случается всегда. Сначала платил вовремя. Потом с задержкой. Потом — обещаниями. — Она наконец обернулась. — Уже почти полгода ни монеты. Сумма набежала такая, что я могла бы купить второй корабль. Или третий.

Грог присвистнул.

— И вы просто терпели?

— Терпела, — сказала Колючка. — Пока не надоело. — Помолчала, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Тогда я взяла контракт. На его голову. Официальный, с печатью, всё как надо. Так я и долг покрою, и сверху заработаю. Красиво, если подумать.

Она снова посмотрела на них — на каждого по очереди.

— А тут являетесь вы, с тем же именем на языке. — Пожала плечами. — Совпадение такое, что грех не воспользоваться. Помогу вам — вы поможете мне.

— Чем именно? — спросил Марвин.

Колючка облокотилась на планширь. Задумалась на секунду, будто выбирая, с чего начать.

— Есть два пути, — сказала она. — Первый — довезу вас прямо до пещеры. Высажу у входа, и дальше сами. Быстро, просто, и вы там раньше, чем стемнеет.

Пауза.

— Второй — сложнее, но лучше. У меня есть всё для бомбы, кроме одного. Огнецвет. Растёт на болотах, недалеко отсюда, я как раз могу подбросить вас туда по пути. Принесёте цветок — доделаю бомбу. А с бомбой то, что не хочет открываться, — откроется. Двери, стены, что угодно.

— И вы предлагаете нам выбрать, — сказал Сайлас.

— Предлагаю. Быстро и налегке. Или дольше — но с чем-то, что действительно поможет.

Марвин молчал недолго.

— Сначала — Эквоя, — сказал он. — Потом всё остальное. Если бомба даст нам шанс дойти до неё быстрее — идём за цветком.

Колючка посмотрела на него секунду. Пожала плечами — как будто ей было в целом всё равно, в каком порядке умрут её враги, лишь бы умерли.

— Болота, значит. — Она снова повернулась к штурвалу. — Как достанете цветок — возвращайтесь ко мне. Буду ждать у берега. Закончу бомбу.

Кивнули все, по очереди, без долгих обсуждений.

Галатаэль протянул руку. Колючка пожала её, задержав на секунду дольше необходимого. Пальцы у него потом ещё немного двигались сами по себе, будто пытались вспомнить, о чём вообще думали.

Корабль взял курс.

Двигатель гудел ровно, палуба чуть дрожала под ногами. Берег медленно отходил назад.

Сайлас стоял у носового борта и смотрел на воду.

Сначала он не понял что именно видит. Потом присел — ближе к поверхности. Буро-чёрные пятна расходились по реке широкими кругами, один за другим, как будто кто-то плеснул сверху. Запах — машинный, тяжёлый.

Он обернулся. За кормой — чисто. Вода чистая, след от винта белый и пенный, никакого масла.

Впереди — пятна.

Он выпрямился. Проследил взглядом по поверхности — пятна шли не хаотично. Они шли полосой. С интервалом.

Как шаги.

Сайлас сжал поручень. Что бы это ни было — оно шло впереди них. И то, что оставляет такие пятна с таким интервалом, не может быть маленьким.

Он пока ничего не сказал.

Просто смотрел вперёд.

Паук на плече шевельнулся.

Сайлас не двигался — он это почувствовал, не увидел. Маленькие лапки чуть сместились, корпус повернулся. Туда, вперёд. Туда, где на воде расходились буро-чёрные пятна.

Сайлас посмотрел на паука. Паук смотрел на реку.

С кормы донёсся голос Грога — он что-то говорил Галатаэлю, тот отвечал коротко. Марвин стоял у левого борта один. Не смотрел ни на берег, ни на воду. Просто стоял, держа посох двумя руками, как держат что-то, что нельзя выпустить.

Двигатель гудел ровно. Труба дымила.

Корабль шёл вперёд — туда, где река расширялась, где Большой палец темнел на горизонте низкой тёмной точкой, а над ним, высоко, почти в облаках, белел Эфириум. Недостижимый. Холодный. Чужой.

И где-то между кораблём и горизонтом — пятна на воде. С интервалом. Полосой.

Как шаги.

Сайлас сказал про себя «пойду разберу шпротомет».

Паук не отвернулся.

Глава 4. Огнецвет, симпатия, выброс

Два часа они шли по воде.

Сайлас стоял у борта и смотрел вниз. Пятна появились ещё в первый час — небольшие, радужные, почти красивые. Теперь их стало больше. Намного больше. Они растекались по поверхности реки широкими кругами, сходились, перекрывали друг друга, и там где они встречались вода исчезала совсем — оставалось только масло, густое и чёрное, как смола из печи.

Паук на его плече не двигался. Просто смотрел вперёд.

Впереди по курсу чернела лужа размером с небольшое поле.

Колючка вышла на палубу, скрестила руки, постояла молча. Потом сплюнула за борт и сказала:

— Пришвартовываемся.

Никто не спорил.

Когда пароход ткнулся бортом в илистый берег и заскрипели швартовочные канаты, Сайлас поднял взгляд на линию деревьев впереди. Колючка говорила — недалеко. Он ей верил ровно настолько насколько верил чужим словам в незнакомых местах.

Будем считать это совпадением, подумал он. И почти поверил.

— Винты не хочу гробить, — сказала Колючка, не оборачиваясь. — Да и передать вам цветок будет ближе отсюда. Как достанете — возвращайтесь. Буду ждать.

Она повернулась к отряду. Взгляд скользнул по Марвину, по Грогу, по Сайласу — деловито, быстро. Потом остановился на Галатаэле чуть дольше чем нужно. Колючка поднесла два пальца к губам и отправила в его сторону воздушный поцелуй — мельком, почти небрежно, как будто просто так.

Галатаэль поймал его двумя пальцами и убрал в карман.

Жара ударила сразу как только они вошли под деревья.

Не та жара что бывает летом в городе — душная, застоявшаяся, пахнущая горячим камнем. Другая. Влажная, живая, плотная как ткань. Сайлас почувствовал как рубашка прилипла к спине уже через несколько минут.

— Жарко, — сказал Марвин.

— Наблюдательно, — ответил Галатаэль.

Марвин посмотрел на него. Потом посмотрел на деревья.

Это были не те болота которые он знал. Болота пахнут гнилью и стоячей водой, они серые и плоские и молчаливые. Здесь всё было иначе. Лианы свисали с веток в три обхвата толщиной — живые, тёмно-зелёные, покрытые чем-то влажным и блестящим. Корни деревьев вздымались из земли как рёбра каких-то чудовищных существ. Земля под ногами менялась с каждым шагом: сухая, потрескавшаяся, почти пыльная — и вдруг по щиколотку в бурой воде, без предупреждения.

А растения...

Марвин остановился перед листом размером с дверь таверны. Потрогал край. Лист был плотный, почти как кожа.

— Я такого не встречал, — сказал он тихо. Не жалуясь. Просто констатируя.

— Это хорошо или плохо? — спросил Грог.

— Не знаю.

Грог кивнул с видом человека которому этого достаточно, и пошёл дальше.

Огнецвет они увидели через четверть часа.

Он рос на краю небольшой прогалины — низкий куст с тёмными стеблями и цветами цвета раскалённого угля, оранжево-алыми, почти светящимися в полутени джунглей. Марвин присел рядом, потянулся рукой.

Мошкара здесь была размером с небольших птиц. Они висели в воздухе неторопливо, почти лениво, и гудели так что в ушах начинало давить.

Грог отмахнулся от одной.

Потом от второй.

Потом земля под ним исчезла.

Был глухой удар, треск сухих веток, короткое падение — и тишина. Потом снизу, из темноты, донёсся знакомый голос:

— Нормально.

Яма была глубокая. Судя по звуку — заготовленная заранее, укрытая ветками и листьями, с заострёнными кольями на дне — кто-то охотился здесь на крупных животных. Грог сломал большую часть кольев при падении.

Сайлас посмотрел вниз. Потом посмотрел на прогалину вокруг.

Грог выбрался сам — схватился за край, подтянулся, вывалился на траву и встал отряхиваясь. На спине была щепа. На лице — полное спокойствие.

Треск веток расходился кругами по лесу. Как круги от камня в воде.

С краёв прогалины начало двигаться.

Первым вышел скорпион. Большой — с хорошую лошадь — панцирь тёмно-бурый, хвост загнут высоко над спиной, клешни ползут по земле с тихим скребущим звуком. За ним из-под корней выползла — сороконожка, длинная и текучая как река, каждая пара ног касалась земли беззвучно. И с другой стороны, из тени между деревьями — два силуэта приземистых и широких. Хищные клопы. Их ротовые части двигались.

Прогалина сжалась.

Герои стояли в центре как на арене. Насекомые не спешили. Они просто... окружали. Методично. Как будто делали это не первый раз.

Паук на плече Сайласа развернулся.

Грог поднял меч.

— Ну, — сказал Грог. — Будет жарко.

Все всё поняли.

Марвин уже не смотрел на насекомых. Он смотрел под ноги. Левой рукой он нырнул в сумку, достал небольшой мешочек, высыпал щепоть серого пепла на навершие посоха. Что-то произнёс — тихо, почти без интонации, как будто просто напомнил земле о чём-то что она давно знала. И ударил посохом о землю.

Почва между двумя клопами вздрогнула — и разошлась. Глубокая трещина, рваная и резкая, как будто кто-то разрезал болото пополам. Один клоп не успел — передние лапы скребанули по краю и он ушёл вниз с тяжёлым влажным звуком. Трещина схлопнулась.

Грог уже летел.

Прыжок с двумя руками на рукояти — меч над головой, приземление на броню скорпиона между панцирями. Удар пришёлся в область перехода головы в спину. Скорпион издал резкий трескучий звук — высокий, почти механический — и чуть просел к земле всем телом. Не упал. Просто дал понять что ему не понравилось.

Грог приземлился рядом, уже замахиваясь снова. Второй удар ушёл точно в сочленение хвоста — в узкую щель между пластинами брони где они не сходились вплотную. Хвост упал на землю отдельно. Дёрнулся пару раз и затих.

Галатаэль посмотрел на это. Потом посмотрел на оставшегося клопа. Потом на сороконожку.

Нет, решил он. Решительно нет. Он не так давно помылся. И он, если честно, никогда особо не любил насекомых — ни маленьких, ни тем более таких. Лучшая позиция — это позиция с которой видно больше и пахнет меньше.

Галатаэль сделал шаг назад. Потом ещё один. И растворился в зарослях — бесшумно, как умеют только те кто много лет уходил от людей которым был должен.

Зайду с фланга, скажет он потом.

Сайлас не стрелял.

Он стоял, оценивал, и не стрелял. Болота. Стоячая вода, разлагающаяся органика, карманы газа под землёй — выстрел из пистолета в такой обстановке мог закончить бой сразу для всех сторон. Не лучший исход.

Он опустил взгляд на пояс.

Шпротомёт был громоздкий, неудобный и выглядел как что-то что собрали из запчастей трёх разных устройств — потому что так оно и было. Но Сайлас успел с ним поработать. Приклад теперь был покрыт рунами — мелкими, точными, нанесёнными иглой в два слоя. Магический патрон, самовосстанавливающийся. Перезарядка не нужна.

Рядом с рунами, чуть в сторону, он нацарапал два слова: Большая Берта.

Повариха с улицы Медников. Большая, громкая, всегда пахла тмином и жареным луком. Единственная на всём Дне кто улыбалась детям просто так, без причины. Он не думал о ней лет десять.

Сайлас присел, упёр приклад в плечо и прицелился в сороконожку.

Выстрел был негромкий — глухой хлопок, почти мягкий. Из ствола вылетело что-то фиолетово-красное, продолговатое, подозрительно похожее на банку крысошпрот. Снаряд прошёл по низкой дуге и врезался в левый бок сороконожки примерно на середине тела.

Попадание.

С левой стороны снесло около дюжины ног — чисто, как ножом. На землю хлынула зелёная кровь, густая и дымящаяся. Сороконожка дёрнулась всем телом, правые ноги заработали вразнобой пытаясь компенсировать, существо накренилось и поволокло себя по земле боком.

Паук на плече Сайласа дёрнул одной лапой. Что-то вроде одобрения.

Насекомые ответили.

Скорпион без хвоста — злее. Потеря хвоста не убила его, она убила в нём осторожность. Он бросился на Грога боком, клешня пошла широким захватом метя не в тело а в ноги — подсечь, повалить, прижать к земле. Движение было быстрым, почти умным. Не атака существа которое нападает. Атака существа которое охотится.

Сороконожка не остановилась. Половина ног — это всё ещё половина ног. Она развернулась на уцелевшей стороне и хлестнула задней частью тела как кнутом, метя в Сайласа — не укусить, просто смести. Туловище было длинное и тяжёлое и удар мог переломать рёбра даже вскользь.

Второй клоп — тот что выжил — не спешил. Он обошёл трещину стороной и встал напротив Марвина. Низко. Ротовые части двигались ритмично. Он смотрел на посох.

Из трещины донеслось скребущее. Первый клоп карабкался обратно.

И тут Марвин почувствовал кое-что странное.

Жара шла не сверху. Не от солнца — его здесь почти не было видно сквозь полог листьев. Жара шла оттуда — от огнецвета на краю прогалины. Марвин почувствовал это спиной, потом развернулся и посмотрел.

Цветы горели тихим внутренним светом. Почти незаметным днём. Почти.

Он посмотрел на лианы вокруг — они тянулись к огнецвету. На огромные листья — они разворачивались в его сторону. На сороконожку, на скорпиона, на клопа. На то как они стоят. На то что они не пытались уйти. Только окружали. Держали периметр.

— Они его охраняют, — сказал Марвин.

Никто не спросил что он имеет в виду. Не было времени.

— Цветок даёт эту жару. Из-за него всё здесь такое. — Он кивнул на деревья-великаны, на лианы в три обхвата. — Они выросли рядом с ним. И теперь не подпускают никого.

Сайлас перевёл взгляд с сороконожки на огнецвет. Потом обратно.

— Это что-то меняет?

— Нет, — сказал Марвин. — Просто все объясняет.

Марвин поднял левую руку в сторону трещины. Медленно. Почти лениво. И сжал кулак.

Земля вздрогнула и сошлась.

Звук был короткий и влажный. Клоп не успел даже издать звука — трещина захлопнулась как рот, и всё стихло. Только зелёная кровь выступила по линии шва в земле, тонкой ровной полосой.

Марвин повернулся ко второму клопу. Тот смотрел на него не двигаясь. Ротовые части замерли.

Марвин что-то произнёс — низко, гортанно, слова на языке который не предназначен для человеческого горла. Тело начало меняться — плечи пошли вширь, спина изогнулась, пальцы на руках укоротились и потемнели.

— Прикройте, — бросил он через плечо. И последнее слово вышло уже не совсем человеческим.

Грог к тому моменту уже катился по земле.

Клешня скорпиона прошла над ним с тяжёлым свистом — там где только что была его голова. Он вышел из переката, встал, развернулся. Меч поднялся двумя руками к правой стороне лица — локоть назад, лезвие чуть вперёд, вес на левой ноге.

Скорпион навис над ним. Большой. Злой. Без хвоста, без половины достоинства и с явным намерением это компенсировать.

Грог посмотрел на него. Потом на клешни. Потом на расколотый панцирь где отвалился хвост.

— Ну, — сказал он серьёзно. — У тебя клешни кривые. Обе.

И ударил.

Слева направо, на отмашь, всем весом тела. Меч прошёл по широкой дуге — сквозь левую клешню, сквозь правую, сквозь полголовы скорпиона — одним непрерывным движением, как будто там не было брони вообще. Всё осталось на месте. Клешни не упали. Голова не раскололась. Всё просто... осталось прикреплено к туловищу.

Но скорпион осел. Медленно, без звука, всеми шестью ногами одновременно — и лёг на землю.

Грог опустил меч и отступил на шаг.

Сайлас не успел.

Он видел удар боковым зрением — сороконожка хлестнула задней третью тела широко и горизонтально, как маятник. Он попытался уйти назад но земля под ногами была сырая и нога поехала. Удар пришёлся вскользь по левому боку и этого хватило.

Несколько метров воздуха. Потом ствол дерева.

Сайлас сполз по нему на землю и на секунду просто сидел — воздуха не было, в ребрах что-то горело, в ушах шумело. Паук слетел с плеча при ударе и теперь сидел рядом в траве, смотрел на него восемью глазами.

Искра смотрела тоже.

Одну секунду.

Потом в ней что-то щёлкнуло — тихо, механически — и включилось.

Из-за лопаток, раздвигая металлические пластины корпуса, начало выдвигаться орудие — пластины разошлись в стороны, конструкция развернулась, встала на фиксаторы с коротким лязгом. Балиста. Небольшая, но с болтом толщиной в два пальца, натянутым на тетиву из чего-то тёмного и тонкого.

Искра опустила голову. Прицелилась.

Потом — медленно, намеренно — выпустила когти.

Все четыре лапы вошли в землю до основания, глубоко, с тихим хрустом влажной почвы. Металлические когти зарылись и зафиксировались. Она весила меньше хорошей кошки, а отдача у балисты была такая что могла отбросить ее на пару метров после выстрела.

Тетива щёлкнула.

Болт прошёл через сороконожку насквозь — вошёл с левой стороны чуть позади головы и вышел через правый бок. Существо развернуло в воздухе и впечатало в ствол ближайшего дерева. Оно ещё дёргалось — длинное тело билось и извивалось — но болт держал. Сороконожка не могла ползти.

Искра убрала когти из земли. Встряхнула лапой. Посмотрела на Сайласа.

Сайлас посмотрел на неё.

— Где ты это прятала, — сказал он. Не вопрос. Просто вслух.

Искра моргнула и отвернулась с видом существа у которого есть свои секреты.

Галатаэль вышел из зарослей бесшумно.

Клоп стоял в трёх шагах — широкий, приземистый, покрытый тёмно-бурым хитином. Галатаэль обошёл его сзади и остановился. Смотрел. Брезгливо, но методично — как смотрят на задачу которую нужно решить не запачкавшись.

Между пластинами на спине был просвет. Узкий, но был. Галатаэль прикинул угол, длину кинжала, расстояние до чего-нибудь важного внутри.

Нет. Не достанет. И вообще — он сегодня уже вполне достаточно поучаствовал.

Он нагнулся, поднял с земли камень размером с кулак, взвесил в руке. Потом швырнул клопу в бок и закричал — громко, резко, почти радостно.

Клоп развернулся.

Марвин к тому моменту уже не был Марвином.

Медведь встал на задние лапы — медленно, как что-то очень тяжёлое которое не торопится. Ростом он вымахал больше скорпиона, что вышел из-под корней раньше. В холке он был такой, что без усилий заглянул бы в окно второго этажа — просто из любопытства, если бы у медведей было любопытство к окнам второго этажа.

Клоп смотрел на Галатаэля.

Медведь опустил лапу.

Левой — наотмашь. Правой — следом. Левой снова — уже вниз, с весом всего тела. Клоп не устоял после первого удара, после второго и третьего он просто лежал, и медведь встал над ним и зарычал — низко, с грудным резонансом который почувствовался в рёбрах у всех присутствующих.

Зелёная слизь покрывала лапы до локтей.

Медведь посмотрел на это. Рыкнул ещё раз — теперь уже как будто недовольно.

Галатаэль выдохнул и повернулся к огнецвету.

Вот он. Рукой подать. Сорвать — и уходить отсюда, желательно быстро и желательно навсегда.

Он сделал шаг.

И услышал.

Сначала щелчок. Одиночный, металлический, как взведённый курок. Потом ещё один. Потом они начали множиться — щелчки переходили в стрекот, стрекот в лязг, лязг в скрежет металла о металл, нарастающий снизу, из-под земли, как будто что-то огромное и механическое просыпалось прямо под ногами.

Земля между Галатаэлем и огнецветом вздыбилась.

Не взорвалась — именно вздыбилась, пошла волной, корни деревьев лопнули и разлетелись в стороны, болотная вода брызнула из трещин, и из земли — медленно, с тяжёлым скрежетом сочленений — полезло оно.

Голова была первой. Круглая, бронированная, с рядами вращающихся зубьев по краю — они всё ещё крутились, сбрасывая землю и куски корней. За ней шло тело — сегмент за сегментом, каждый с лязгом стыкуясь с предыдущим, бесконечное, тёмное, покрытое чем-то маслянистым и блестящим.

Масло капало на землю.

Галатаэль смотрел на эти капли.

Потом земля под ним ушла — волна от выхода червя докатилась мгновенно, ударила снизу — и он полетел назад. Несколько метров воздуха, плащ хлопнул за спиной.

Приземление вышло мягким.

Он открыл глаза. Грог держал его двумя руками как что-то некрупное и не очень тяжёлое, смотрел на червя.

— Нооооормально, — сказал Грог.

— Огромный, — уточнил Галатаэль, и в его голосе не было ни грамма иронии.

Червь поднял голову над прогалиной. Зубья вращались вхолостую. Между ним и огнецветом не было ничего.

Паук появился у ног Сайласа — неслышно, как будто всегда там и был. Сел, посмотрел вверх.

Сайлас посмотрел на червя. Потом на паука.

— Поможешь?

Паук щёлкнул — один короткий звук, почти утвердительный — и прыгнул в сторону, растворяясь в траве у корней. Обходит, понял Сайлас. Значит у него есть план.

Он поднял взгляд на червя и начал думать.

Дварфийская горнодобывающая машина. Старая конструкция — такие использовали ещё до того как Эфириум монополизировал эфирные камни. Принцип простой и жестокий: пропускай камни через себя, забирай энергию, иди дальше. Двигатель питается от того что добывает. Но без камней — стоит. Нужен завод. Без завода машина засыпает.

Эта не спала.

— Он не выключается, — сказал Сайлас вслух. — Что-то внутри повреждено. Работает без остановки.

Никто не ответил. Некогда было.

Червь прыгнул на Марвина.

Не пополз — именно прыгнул, всем корпусом. Медведь среагировал — поднял обе лапы и поймал пасть. Не пустил.

Но остановить не смог сразу.

Лапы упёрлись, когти пропахали борозды в земле, медведь пятился — медленно, сантиметр за сантиметром, пока не прошёл метр. Потом встал. Мышцы под шкурой шли волнами, пасть червя дрожала в нескольких сантиметрах от морды.

Медведь зарычал.

Не от боли. Сигнал.

Галатаэль уже был на хвосте.

Он запрыгнул легко — первый сегмент, второй, третий — небольшими точными прыжками, почти небрежно, как будто поднимался по лестнице в хорошо знакомом доме. Плащ не зацепился ни за одну пластину.

Грог бил в корпус.

Серия — левой, правой, снова левой — каждый удар с плеча, с весом. Лязг. Лязг. Лязг. Металл о металл, без результата, меч скользил по сегментам как по броне потому что это и была броня. Грог бил снова. Лязг.

— Не берёт, — сообщил он.

Сайлас это уже понял.

Он стоял в стороне и смотрел. Не на червя — на землю вокруг него. На влажную почву, на лужи болотной воды у основания сегментов. На то как масло с корпуса капает в воду и растекается кругами.

Мысль пришла чёткая.

Электрический разряд. Вся эта влага — усилитель. Один хороший удар по корпусу — и по всей цепи сегментов. Но откуда взять электричество на болоте в окружении деревьев и насекомых.

Он пока не знал.

— Слабость к электричеству, — крикнул он. — Если есть способ — ищите. Я попробую нагреть металл. Отходите, добавил он.

Галатаэль услышал. Кивнул себе под нос и продолжил двигаться вперёд по сегментам — к голове. Смотрел под ноги, смотрел по сторонам. Искал шов. Люк. Смотровое отверстие. Хоть что-нибудь.

Добрался до шеи.

Остановился.

На задней части черепа — там где должна была быть броневая пластина — её не было. Вместо металла в пазу сидела древесная кора. Тёмная, плотная, вросшая намертво — как будто дерево проросло в пробоину и застывало там годами.

Галатаэль присел. Потрогал пальцем.

Кора была живая.

— Сайлас, — позвал он негромко, не отрывая взгляда. — У него нет части черепа. Здесь кора.

Сайлас поднял руку и начал считать вслух.

— Три. Два. Один.

Грог уже бежал. Галатаэль прыгнул с червя — два сегмента, земля, перекат — и отошёл за ближайший корень. Марвин собрал всю силу что была в медвежьих лапах, мотнул головой червя в сторону — металл заскрипел, зубья на мгновение перестали крутиться — и отпрыгнул сам.

Сайлас произнёс заклинание.

Тихо. Почти буднично.

Червь начал темнеть. Потом — краснеть. Сегмент за сегментом, от середины к краям, металл раскалялся изнутри. Масло на корпусе зашипело, вспузырилось, занялось — и червь запылал. Огонь шёл по всей длине тела синевато-оранжевыми языками, масло горело жирно и густо.

Червь не издал ни звука.

Зубья продолжали вращаться.

Галатаэль смотрел на это несколько секунд.

— И это твой план? — спросил он. — Теперь это огненный механический червь.

Сайлас не ответил. Потому что Галатаэль был прав.

Червь нырнул.

Без предупреждения — голова вошла в землю, сегменты потянулись следом, огонь погас мгновенно, проглоченный почвой. Земля сомкнулась. Стало тихо.

Потом в двух шагах от Сайласа она снова вздыбилась.

Червь вышел из земли медленно на этот раз. Металл снова был тёмным и холодным, ни следа огня. Голова повернулась. Зубья крутились.

Сайлас не отступил. Некуда было особо.

Сверху что-то упало на голову червя — лёгкое, быстрое, почти неслышное.

Паук.

Он спустился с дерева прямо на то место где раньше была кора. Теперь там было отверстие — тёмное, с рваными краями металла. Паук заглянул внутрь. Потом не колеблясь ни секунды — залез.

Червь дёрнул головой.

Паук не вылетел.

Несколько секунд ничего. Зубья крутились. Червь медленно двигался в сторону Сайласа.

Потом изнутри что-то щёлкнуло.

Потом ещё раз.

Потом из отверстия вылетел опал — ярко-красный, размером с пол кулака, почти светящийся — и упал в траву у основания червя. Червь встал. Зубья остановились. Сегменты замерли каждый отдельно, как будто между ними разом пропало всё что их связывало.

Тишина.

Паук выбрался из отверстия не торопясь. Спустился вниз по корпусу замершего червя, прошёл по земле, нашёл опал в траве. Подхватил — водрузил на спину между пластинами — и подошёл к Сайласу. Сел у его ног.

Поднял голову.

Сайлас смотрел на опал. На паука. Снова на опал.

— Умная тварь, — сказал Грог за спиной.

Сайлас потянулся к опалу.

— Не смей трогать.

Он остановил руку.

Голос пришёл из-за спины — негромкий, но твёрдый, без колебания. Сайлас обернулся медленно. Остальные тоже — Грог посередине шага, Галатаэль с рукой на рукояти кинжала. Марвин застыл между двумя обличиями — медведь на полпути к человеку, что-то среднее и неудобное.

На краю прогалины стояла девушка.

Лет восемнадцати, не больше. Белые волосы — не седые, именно белые, как будто такими и родилась — собраны небрежно, и в них где-то у виска был вплетён голубой цветок, живой, не завядший. Осанка прямая, лёгкая — такая бывает у тех кто вырос в лесу и никогда не горбился над городским столом. Одежда простая, под цвет коры и мха. В руке — посох из виноградной лозы, застывшей и потемневшей, с узлами и изгибами которые никто намеренно не делал — они просто так выросли.

Она смотрела на опал в траве. Спокойно. Без страха.

— Кто ты, — сказал Сайлас. Не грубо. Просто вопрос. — И почему я не могу взять камень.

— Меня зовут Тростинка, — ответила она. — А камень — это его мозг.

Она кивнула на замершего червя.

— Он помогает нашей земле. Пока он ползает — почва дышит. Аэрация. Поэтому здесь всё так растёт. — Она обвела взглядом великанские деревья, лианы, листья размером с дверь. — Огнецвет даёт жар. Если его не сдерживать — он сожжёт всё вокруг. Червь сдерживает. Они существуют вместе уже очень долго. — Пауза. — Если вы его убьёте, моей деревне придёт конец. Он часть того чем мы живём.

Тишина.

Марвин наконец завершил превращение — человек, мокрый, тяжело дышащий, с остатками зелёной слизи на руках. Он смотрел на Тростинку с выражением которое бывает когда природа говорит что-то правильное устами кого-то неожиданного.

Грог смотрел тоже.

Просто смотрел. Не на червя, не на опал — на неё. Стоял как огромный ребёнок который увидел что-то чего не умеет объяснить и не торопится. Что-то прошло внутри него — тихо, незнакомо. Он таких вещей раньше не чувствовал. Не знал даже как это называется.

Сайлас убрал руку от опала.

— Ладно, — сказал Сайлас. — Оставим его. Но нам нужен огнецвет. И место для отдыха.

Он поднял взгляд на небо. Между кронами деревьев темнело — медленно, но верно. День уходил.

Тростинка посмотрела на замершего червя. На опал в траве. Потом кивнула.

— В деревне есть сушёный. Дам сколько нужно.

Деревня оказалась небольшой — несколько домов из живого дерева, врощенных в стволы, с мостками между ними и фонарями из матового стекла. Тихо. Пахло дымом и чем-то травяным.

Тростинка привела их к старосте — пожилой человек с руками садовника и взглядом человека который видел многое и давно перестал удивляться. Она рассказала всё. Червь, бой, опал, огнецвет. Он слушал не перебивая.

Пока Сайлас, Галатаэль и Марвин говорили со старостой, Грог отошёл в сторону.

Тростинка подошла к нему негромко. Встала рядом. Помолчала секунду — чуть застенчиво, как будто подбирала слова.

— Ты другой, — сказала она наконец. — Не как червь. Не как природа. И, по-моему, не как человек.

Она посмотрела на него.

— Что же ты?

Грог улыбался во все зубы. Широко, искренне, как умеют только те у кого нет причин скрывать что им хорошо. Он не слышал слов — он слышал музыку. Что-то лилось в уши и было тепло и незнакомо и очень хорошо.

— А? — сказал он, встряхнув головой.

Тростинка повторила. Тише, но терпеливо.

— Кто ты?

Грог выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз с видом человека который сейчас скажет что-то очень важное.

— Грог, — сообщил он довольно.

И снова улыбнулся.

Она тоже улыбнулась. Не из вежливости — просто так вышло.

Героям показали дом на краю деревни — низкий, тёплый, с охапками сушёных трав под потолком. Проводили, оставили еду и ушли.

Сайлас сел у стены и посмотрел на Искру. Та сидела рядом, балиста уже убрана, корпус как обычно — ничего лишнего.

— Сходи к Колючке, — сказал он тихо. — Знаешь зачем.

Искра посмотрела на него секунду. Потом встала, развернулась и вышла в темноту без лишних движений. Сайлас проводил её взглядом. Огнецвет у них есть. К утру будет и бомба.

Он лёг и закрыл глаза.

Грог уснул раньше всех. Тяжело, без движения.

И увидел поле.

Большое — края терялись в тумане с обеих сторон. Земля серая, утоптанная, без травы. Небо низкое, цвета старого железа. И по этому полю шла армия.

Грог смотрел на них с какого-то возвышения — не понимал с какого, просто смотрел.

Воины шли строем. Ряд за рядом, плечо к плечу, шаг в шаг — идеально, как механизм. На них была тёмная броня, глухая, без знаков и гербов. Но страннее брони были лица. Точнее — их отсутствие. Гладкий металл там где должно быть лицо. Никаких прорезей для глаз. Ничего.

Они шли молча.

Не было звука шагов. Не было лязга доспехов. Тысячи воинов двигались в полной тишине — и от этой тишины становилось холодно глубже чем от любого мороза.

Потом в облаках над армией что-то сдвинулось.

Эльф.

Белые волосы, острый нос, тонкое лицо с выражением человека у которого никогда не бывает сомнений. Он стоял в облаках как будто это был пол. Смотрел вниз — не на армию. Куда-то вперёд, за горизонт.

Потом медленно поднял руку.

И указал пальцем.

Армия не ускорилась. Не издала боевого клича. Просто — повернула. Всё так же молча, всё так же в шаг. И там куда они пошли Грог увидел людей. Обычных — с телегами, с детьми, с оружием и без. Воины и не воины, старые и молодые.

Безликие дошли до них.

И начали рубить.

Без злобы. Без спешки. Без усталости. Методично — как жнецы в поле, которым не важно что именно косить. Люди кричали. Армия молчала. Эльф в облаках смотрел на это с тем же выражением — спокойным, отстранённым, как будто наблюдал за чем-то давно решённым.

Грог смотрел на всё это.

И проснулся.

Лежал, смотрел в потолок. За окном было темно, в углу возился во сне Марвин.

Грог почесал затылок.

Странный сон, подумал он. Бывает.

Повернулся на бок и снова закрыл глаза.

Сайлас вышел за полночь.

Не спалось — рёбра ныли там где сороконожка приложила его к дереву, и мысли не желали укладываться вместе со всем остальным. Он открыл дверь и остановился.

Галатаэль сидел на пороге. Смотрел в темноту между деревьями. В руках ничего — ни инструмента, ни фляги, что было для него непривычно.

— Не спится, — сказал Сайлас. Не вопрос.

— Ага, — ответил Галатаэль. — Тебе?

— Тоже.

Сайлас сел рядом. Помолчали. Деревня спала. Где-то в ветвях что-то тихо скрипело — живое дерево, просто дышало.

— О чём думаешь? — спросил Сайлас.

Галатаэль помолчал секунду. Не для эффекта — просто подбирал.

— О клане. О том что от него осталось.

— Преследуют?

— До сих пор, — сказал он ровно. — Танцующие клинки. Слышал?

Сайлас покачал головой.

— Не удивительно. Мы старались чтобы о нас не слышали. — Галатаэль смотрел прямо перед собой. — Хорошие были люди. Умелые. Я вырос среди них. Они были мне ближе семьи — если честно, они и были семьёй.

— Что случилось?

— Пришёл приказ. — Он не уточнил от кого. — Убить девушку. Не воина, не врага — просто девушку. Не знаю за что. Может знала что-то, может просто оказалась не там. Мне не объяснили, мне редко объясняли — я должен был просто сделать.

Тишина.

— Со мной пошли двое. У двери я поднял руку — ждите здесь. Вошёл один.

— И?

— Увидел её. — Голос стал тише. — Не могу объяснить что случилось. Что-то во мне... разжалось. — Он покачал головой. — Вышел, не сказав ни слова. Приказал своим уходить.

Сайлас смотрел в темноту леса.

— Они не ушли.

— Один спросил прямо — выполнил ли я приказ. Я не ответил. — В его голосе не было гордости. Просто факт. — Этого хватило. Клинки были в воздухе раньше, чем я успел бы сказать «нет», если бы решил ответить.

Пауза была долгой.

— Я убил обоих. Там же, на улице. Быстро. Без злобы.

Он произнёс это так же ровно как всё остальное. Без надрыва. Что было, может, страшнее надрыва.

— А она? — спросил Сайлас.

Галатаэль помолчал.

— Потом я вошёл в дом, — сказал он.

Больше ничего не добавил.

Сайлас не стал спрашивать дальше.

— Клан этого не простил.

— Клан этого не простил, — согласился Галатаэль. — Я убил своих братьев. С их точки зрения они просто выполняли работу. — Он помолчал. — С моей — другое.

Сайлас не сказал что он поступил правильно. Не сказал что неправильно. Просто сидел.

— Она всё время стоит, — сказал Галатаэль после долгой паузы. Тише. — Вот здесь. — Он не показал куда. Было понятно и так. — Я не знал её имени. До сих пор не знаю.

Больше он ничего не добавил.

Они сидели ещё долго — пока холодный воздух болот не начал забираться под одежду. Потом молча встали и вернулись внутрь.

Некоторые разговоры не нуждаются в конце.

Сайлас проснулся раньше остальных. Искра сидела у порога — вернулась ночью, бесшумно как всегда. На спине между пластинами был закреплён небольшой тёмный цилиндр, плотно примотанный. Бомба.

Рядом с бомбой, примотанный отдельной нитью, — сложенный вчетверо листок. Сайлас развернул его.

Почерк был быстрым, уверенным — писала явно на весу, одной рукой.

«У меня нашлись неотложные дела, задерживаться не могу. Корабль уже уходит. Дорогу до пещеры отмечу как смогу — дальше сами».

Ниже — карта. Неровная, но подробная: тропа через болото, выход к соснам, дальше вдоль берега.

Он кивнул ей. Она моргнула.

Утром Тростинка пришла первой.

В руках у неё был холщовый мешок — небольшой, завязанный простым узлом. Она развязала его и достала палку.

Непримечательную с первого взгляда. Длинную, тёмную, с живыми узлами лозы по всей длине. Но когда свет лёг на неё правильно — по поверхности прошла волна, серебряно-голубая, медленная, как отражение неба в воде.

— Это тебе, — сказала она, глядя на Грога. — Пока ты спал, староста осмотрел твой меч. Он уже никуда не годится. — Она протянула палку. — Это лоза из Стального леса. В руках воина она становится оружием.

Грог смотрел на неё. Потом на лозу.

Протянул руку.

Как только пальцы сомкнулись — лоза изменилась. Без звука, без вспышки — просто стала другой. Меч. Большой, под его руку, с лезвием цвета той же серебряно-голубой волны. Грог поднял его.

Лёгкий.

Он нахмурился — недоверчиво, как человек которого обманули в хорошую сторону — и взмахнул им раз. Потом ещё раз.

Посмотрел на Тростинку.

— Хороший, — сказал он.

Это было самое большее что он умел сказать про что-то что ему нравилось. Она, кажется, поняла.

Тростинка опустила голову. Посмотрела вниз — секунду, не больше.

Потом резко встала на цыпочки, быстро поцеловала его в щеку и убежала. Не оглядываясь.

Грог не двинулся с места.

Стоял. Меч в руке, глаза широко открыты, ноздри раздуты — как будто пытался запомнить что-то важное пока оно не ушло. Где-то внутри снова играла та музыка. Громче чем вчера.

— Грог, — позвал Сайлас от двери.

Грог не ответил.

— Грог.

— Тихо, — сказал он серьёзно. — Я запоминаю.

Деревня отпустила их тихо.

Никаких проводов, никаких речей — только запах дыма и трав, который держался ещё долго после того как мостки остались позади. Грог шёл последним. Новый меч висел на поясе — непривычно лёгкий, почти невесомый — и он раз за разом невольно клал на него ладонь, как проверяют: на месте ли.

На месте.

Марвин шёл рядом и молчал. Он вообще умел молчать так, что это не давило. Просто шёл и смотрел как меняется земля под ногами — с мягкой болотной на более плотную, с травяной подушки на смешанный грунт с примесью песка.

— Далеко? — спросил Грог.

— К вечеру дойдём, — сказал Сайлас не оборачиваясь. — Карта Колючки точная.

Грог кивнул. Помолчал. Снова коснулся рукояти.

— У меня старый сломался, — сказал он наконец — ни к кому конкретно. — Я с ним лет восемь ходил. Привык.

— Новый лучше, — сказал Галатаэль.

— Это не то же самое.

Никто не спорить.

К полудню болото кончилось.

Земля пошла тверже, воздух — суше и солонее. Сосны начали попадаться между деревьями, а между соснами — белёсые валуны, обветренные, с оранжевыми лишайниками по бокам. Где-то впереди звук моря — ещё не слышный, но уже угадываемый в том как ветер менял направление.

Шли в основном молча. Не потому что нечего было сказать — просто день был длинный, дорога ровная, и слова не требовались.

Потом Галатаэль, который шёл с аудиальным кристаллом на поясе и что-то тихо напевал, вдруг остановился.

— Она сказала лично знает.

— Кто? — спросил Грог.

— Колючка. Про Сильдара. Она сказала «знакома лично». Не «слышала», не «имею сведения» — лично.

Сайлас поднял взгляд от карты.

— И?

— И мне интересно насколько лично. — Галатаэль сделал паузу. — Она не уточнила. Я не спросил. Это была неловкая минута.

— Ты был занят, — сухо сказал Сайлас.

— Я был очень занят, да.

Марвин не изменился в лице. Грог хмыкнул.

Сайлас убрал карту в сумку, но мысль осталась. Он шёл и думал.

— Нам нужен план, — сказал Сайлас. — Не просто «войти и найти его».

Грог остановился.

— А что не так с «войти и найти его»?

— То что там может быть не только он. У таких как Сильдар обычно есть охрана. Помощники. Кто-то, кто варит зелья пока хозяин думает. Войдём просто так — придётся драться со всеми разом, а он тем временем сбежит или спрячется глубже.

Марвин кивнул.

— Значит нужно выманить.

— Именно. Бомбу можно закопать у входа,— рвануть когда все окажутся снаружи. Но сначала им нужна причина выйти.

— Если она его знает, — сказал он наконец, — он выйдет на её голос. Рефлекс. Даже если насторожён — проверит.

— А если не выйдет?

— Выйдет. Люди всегда проверяют. Особенно те кто думает что умнее остальных. Они не верят в опасность — они верят в своё превосходство. Он решит что знает что происходит.

Галатаэль медленно обернулся.

— Ты только что описал меня.

— Я знаю.

Галатаэль подумал секунду.

— Это оскорбление?

— Это наблюдение.

Они шли дальше.

Идею с иллюзией предложил сам Галатаэль — позже, когда солнце начало клониться и воздух окончательно запах морем.

— Я могу дать ему то что он ожидает увидеть, — сказал он. — голос и образ. Чтобы он вышел и увидел её спиной к нему. Достаточно правдоподобно чтобы он сделал несколько шагов не думая.

— Ты её помнишь достаточно хорошо? — спросил Марвин.

— Да, — сказал Галатаэль коротко. — Достаточно хорошо.

Грог посмотрел на него. Потом на Марвина. Потом снова вперёд.

— Тридцать метров от входа, — сказал Сайлас. — Центр пляжа. Он выйдет, увидит её — она уже отойдет далеко. Пойдёт следом. Люди всегда проверяют. Особенно те кто считает что знает что происходит. Мы сядем за брёвна — достаточно близко чтобы видеть, достаточно далеко чтобы нас не накрыло.

Марвин остановился на гребне последнего холма раньше остальных.

Море открылось внезапно — как всегда бывает когда долго идёшь через лес: деревья, деревья, деревья — и вдруг горизонт. Далеко, синий, неподвижный на расстоянии. Внизу берег изгибался — белый песок, скала в дальнем конце, у основания тёмный провал арки.

Марвин смотрел на воду.

Что-то в этом пейзаже — не здесь, не сейчас — зацепилось за что-то старое. Он не дал этому развернуться в полную картину. Просто постоял секунду и пошёл вниз.

Грог догнал его на спуске.

— Ты бывал у моря?

— Давно, — ответил Марвин.

— И как?

— По-другому выглядело. — Пауза. — Море не меняется. Я меняюсь.

Грог подумал об этом. Кивнул — медленно, как человек который что-то понял но не знает точно что.

— Это философия?

— Ага.

— Ладно.

Они спустились к песку уже в сумерках.

Пещера нашлась сразу — береговая скала, вход в форме арки. Белый песок тянулся от воды до подножия утёса. Посередине пляжа лежали поваленные деревья, старые, обросшие мхом — корни торчали из земли как чьи-то пальцы. Внутри пещеры горел свет. Тусклый, эфирный — голубоватое марево сочилось из-за поворота.

Сайлас остановился. Посмотрел на вход. Посмотрел на брёвна.

— Тридцать метров примерно, — сказал он тихо. — Хорошее место.

Паук на его плече повернулся в сторону пещеры и замер.

— Закапываем у брёвен, — продолжил Сайлас. — Она стоит в центре и ходит взад-вперёд. Просто ждёт. Он выйдет — увидит её — и сам пойдёт к ней. Не надо его уводить. Люди идут к тому кто ждёт.

— А как он выйдет? — спросил Грог.

— Я крикну его имя. Один раз.

Грог кивнул. Переварил.

Копал Грог — без лопаты, руками, быстро. Песок мягкий, влажный у основания. Бомба легла в ямку у корней среднего бревна. Сайлас разровнял сверху. Следов почти не осталось.

— Теперь ты, — сказал он Галатаэлю.

Галатаэль не ответил сразу.

Он стоял и думал о Колючке.

Не о сделке. Не о корабле. Именно о ней — о том как она стоит, как держит руку когда говорит, как хвост слегка покачивается в ритм дыханию. Фиолетовая кожа в темноте кажется почти чёрной. Волосы собраны небрежно — одна прядь всегда выбивается у виска. Плечи расслаблены, но спина прямая. Она никогда не горбится. Даже когда думает что её никто не видит.

Как она ходит. Вот что важно. Лёгкая, с едва заметной задержкой на правой ноге. Не хромота. Просто ритм. Её ритм.

Он закрыл глаза на секунду.

Между ладонями собралось что-то тёплое — не свет, не звук, просто присутствие. Навык из другой жизни. Клан не учил этому словами — учил практикой: стань тем кого ждут, стань настолько убедительным чтобы жертва сама сделала шаг навстречу.

Он разжал руки.

В центре пляжа появился силуэт.

Не яркий, не резкий — размытый по краям, как воспоминание. Но живой: три шага в одну сторону, три обратно. Хвост покачивался. Прядь выбивалась у виска. Человек который ждёт и не привык ждать долго.

Марвин тихо выдохнул.

Грог смотрел.

— Похожа, — сказал он наконец.

— Молчи.

Все четверо залегли за брёвнами.

Сайлас набрал воздух — и изменил голос. Только тембр, только нижний регистр. Голос Колючки был низкий, ровный, с лёгкой насмешкой даже в нейтральных словах.

— Сильдар.

Потом свет внутри пещеры сдвинулся.

Шаги.

Сильдар вышел.

Высокий. Белые волосы убраны назад. Острый нос, узкое лицо. Тёмный камзол, перчатки. Посох несёт небрежно — не как оружие, как привычку.

Увидел силуэт в центре пляжа. Остановился в арке входа.

Смотрел.

Иллюзия прохаживалась по своим трём шагам — спокойно, без спешки, как человек который приехал по делу и готов подождать ещё немного.

Он сошёл с порога и пошёл к ней.

Десять метров. Двадцать.

— Зачем ты здесь? — голос спокойный, почти мягкий. — Я говорил что не надо приходить на объект.

Иллюзия не ответила. Три шага туда. Три обратно.

— Колючка.

Молчание.

Двадцать пять метров. Почти у точки.

Он шёл — и смотрел под ноги.

Не на неё. Под ноги.

Белый песок был мягким, влажным у поверхности. Его собственные следы тянулись чёткой цепочкой от арки пещеры — глубокие, с отпечатком каблука. Он посмотрел вперёд. На песок перед силуэтом. На песок под ним.

Ни одного следа.

Три шага туда. Три обратно. И ни одной вмятины.

Он остановился.

Метр от бомбы.

Посох поднялся в руке чуть выше. Он больше не смотрел на силуэт — смотрел на пустой песок вокруг него. Секунду. Молча.

Потом медленно начал разворачиваться к пещере — без спешки, без паники, с холодной неторопливостью человека который всё понял и уже принял решение.

Сайлас прыгнул из-за бревна.

Один шаг по песку. Второй. Рука уже поднята.

Сильдар повернулся — и увидел его.

Выстрел был беззвучным.

Шар размером с медяк вышел из дула красным — почти оранжевым, как угасающая кузнечная жаровня. Полетел без звука, без дыма. По пути уменьшался и темнел, сжимался сам в себя — и к тому моменту как достиг точки над закопанной бомбой был почти невидим.

Потом всё стало одним.

Взрыв от патрона — резкий, направленный вниз. И следом из-под песка — удар снизу вверх, тугой и глухой, как кулак из-под земли. Огнецвет давал не просто огонь — он давал жар, тот самый что поднимал насекомых до размеров лошадей, и сейчас он вырвался оранжевым столбом в ночное небо.

Волна прошла по песку кругами. Брёвна заскрипели. Грог присел. Марвин закрыл посохом лицо.

Когда осело — от точки детонации ничего не осталось. Только оплавленная воронка, чёрная в центре, рыжеватая по краям.

Галатаэль отпустил иллюзию. Она растворилась без следа.

— Вот и всё, — сказал Грог.

Из воронки поднимался дым.

Фиолетово-чёрный. Плотный. Не рассеивающийся — столб, идущий вертикально вверх как нить из иглы. Потом он начал двигаться. Не вверх. Горизонтально. Медленно, с ленивой уверенностью существа которое никуда не торопится потому что знает: торопиться незачем.

Он повернулся в сторону героев.

Сайлас не двигался.

Дым стоял над воронкой — и смотрел на них. Без глаз. Без лица. Но смотрел — и это чувствовалось в воздухе, в песке под ногами, в том как вдруг стало тише.

— Это, — сказал Марвин тихо и ровно, — не человек.

Он никогда не был человеком.

Дым не рассеивался.

Он сгущался.

Фиолетово-чёрные клубы начали стягиваться к центру воронки — медленно, как живые, с той же ленивой уверенностью. Потом из этого центра начало расти что-то тёмное. Не фигура. Не силуэт. Просто масса — бугры и куски, плоть нарастающая хаотично, без плана, без симметрии. Один выступ похожий на плечо. Что-то длинное там где должна быть рука. Ничего похожего на лицо — только тёмная поверхность, пульсирующая изнутри фиолетовым.

Из этой поверхности раздался голос.

Спокойный. Почти вежливый.

— Отличный выстрел, — сказал он. — Я вижу что ты преуспел в рунической магии.

Пока он говорил — масса продолжала расти. Новые бугры. Новые куски. Ничего что складывалось бы в привычный облик — просто тёмная плоть прибывала и прибывала, не торопясь принимать форму.

— Ты понимаешь что делаешь с эфиром, — продолжил голос. — Лучше чем большинство. Это редкость. — Пауза. — Перейди на мою сторону. Ты получишь то что ищешь быстрее чем думаешь.

Сайлас молчал.

Просто смотрел на тёмную массу. Механическая рука медленно поднималась.

Существо подождало ответа ещё секунду.

— Жаль, — сказал голос.

И масса двинулась.

Галатаэль прыгнул первым.

Два клинка вышли из ножен одним движением — он уже был в воздухе, заходил сбоку, целился туда где у существа должна была быть шея. Лезвия вошли — и вышли без сопротивления, как сквозь густой туман. Тёмная плоть сомкнулась за ними мгновенно.

Существо не заметило.

Галатаэль приземлился, отпрыгнул назад, включил Какофонию. Режущий скрежет разорвал воздух над пляжем — достаточно чтобы у любого противника зубы заскрепели.

Масса чуть замедлилась. На секунду. Потом одно из тёмных образований — то что было похоже на руку — качнулось в сторону Галатаэля и ударило.

Он увернулся — почти. Краем задело плечо.

Галатаэль улетел на три метра и врезался в мокрый песок.

— Нормально, — прохрипел он — и сразу поправился: — Нет, не нормально. Больно.

Марвин ударил посохом в землю.

Лианы вышли из-под песка — густые, с шипами, обвились вокруг нижней части существа. Рванули вниз, попытались пригвоздить к земле.

Тёмная плоть потемнела там где лианы касались её — и лианы начали сохнуть. Прямо на глазах. Шипы побелели, стебли скрутились, и через секунду от них осталась труха.

Марвин знал этот эффект.

Та же магия. Та же что в роще.

— Это не работает, — сказал он тихо. — Оно иссушает.

— А что работает? — крикнул Сайлас.

— Не знаю.

Существо повернулось к Марвину — медленно, без спешки — и выбросило в его сторону тёмный сгусток. Марвин поставил посох перед собой. Жёлтый кристалл вспыхнул, принял удар — и посох вырвало из рук, отбросило на пять метров. Самого Марвина сбило с ног. Он упал, перекатился, встал — лицо в крови от песка.

Пошёл подбирать посох не останавливаясь.

Сайлас стрелял.

Второй выстрел. Третий. Каждый уходил в тёмную массу и там гас — вспышка внутри, короткое свечение — и ничего. Существо поглощало. Оно не горело, не разрывалось, просто принимало удар как губка и продолжало двигаться.

Паук на плече Сайласа вцепился в броню и не двигался — только смотрел в сторону существа обоими рядами глаз.

Сайлас переключился. Механическая рука вскинулась — руны по запястью вспыхнули синим — тепловой удар, направленный в центр массы. Существо отшатнулось. Впервые. Один шаг назад.

Потом ответило.

Удар тёмной плетью из того что было рукой — Сайлас увидел его поздно. Принял на механическую руку, перехватил — рука выдержала, но импульс прошёл через плечо в корпус. Он отлетел, приземлился на спину, несколько секунд смотрел в ночное небо и не мог вдохнуть.

Рёбра.

Встал.

Грог бил.

Новый меч — лёгкий, серебряно-голубой перелив вдоль лезвия — входил в тёмную плоть лучше чем клинки Галатаэля. Не насквозь, но оставлял след. Тёмная поверхность там где касался меч мерцала и медленно восстанавливалась — но медленнее чем после других ударов.

Существо это заметило.

Оно повернулось к Грогу.

Следующий удар Грог поймал на меч — клинок выдержал, но ноги ушли в песок по щиколотку от силы. Второй удар — грудь. Грог отлетел назад, перевернулся, встал на колено, сплюнул кровь.

Встал.

Пошёл снова.

Его это не останавливало — но внутри что-то изменилось. Не боль. Что-то другое.

Вибрация.

Та самая — резонанс, микроудары, привычный фон который всегда был где-то внутри и на который он никогда не обращал внимания. Только сейчас она была другой. Громче. Ритмичнее. Как будто откликалась на что-то снаружи.

Грог сделал ещё шаг к существу.

Громче.

Ещё шаг.

Ещё громче.

Он остановился и просто постоял секунду — впервые за весь бой — и прислушался к себе. Не к звукам снаружи. Внутрь.

Чем ближе — тем сильнее.

Существо занесло удар над Марвином.

Марвин видел его — видел что не успевает, что посох не поставить, что этот удар другой, тяжелее предыдущих. Галатаэль был далеко. Сайлас поднимал руку но поздно.

Грог уже бежал.

Не к Марвину. К существу.

Меч за голову — двумя руками — и внутри что-то сдвинулось, что-то открылось без ключа, как дверь которая всегда была заперта и вдруг просто стала открытой. Вибрация стала ударом. Резонанс — волной. Что-то белое вспыхнуло где-то глубоко — и вышло наружу через руки, через меч, через всё тело разом.

Он ударил.

Ударная волна прошла по пляжу кругом.

Галатаэль улетел в сторону моря — приземлился, покатился, замер лицом в песке. Марвин — назад, к скале, врезался спиной, сполз. Сайлас упал на спину, механическая рука воткнулась в песок по локоть.

Воронка от бомбы стала вдвое глубже.

Грог сидел на её дне — в позе удара, меч воткнут перед собой, колено в песке, голова опущена. Медленно поднял взгляд.

Его глаза светились белым.

Ровным, холодным, без зрачков — чистый белый свет, как эфирный фонарь изнутри. Он смотрел на то место где только что было существо — и там ничего не было. Только тёмный песок и запах горелого.

Сильдар исчез.

Никто не двигался.

Марвин смотрел на Грога из-под брови разбитой об скалу. Галатаэль приподнялся на локте — смотрел. Сайлас сидел в песке и смотрел.

Грог моргнул.

Белый свет угас. Обычные глаза. Он посмотрел на свои руки. На воронку вокруг себя. На меч торчащий из песка перед ним.

Потом на всех.

Галатаэль лежал на спине в пяти метрах. Марвин сидел у скалы, держась за голову. Сайлас — в песке, механическая рука по локоть в почве. Все живые. Все смотрели на него.

Никто ничего не говорил.

Грог медленно огляделся ещё раз. Потом посмотрел туда где только что было существо. Пусто. Только тёмный оплавленный песок и запах горелого.

Он это сделал.

Несколько секунд он просто сидел в воронке и осознавал.

— Нооооормально, — сказал он наконец — тихо, почти себе под нос. Не как обычно. Не после падения или удара. Иначе. Как человек который первый раз в жизни не знает что ещё сказать.

Галатаэль с земли поднял на него взгляд.

— Это было... — начал он — и замолчал. Слов не нашлось.

— Нормально, — повторил Грог. Уже увереннее. И кивнул сам себе.

Марвин смотрел на него долго. Молчал.

Он знал.

Никто больше ничего не сказал. Все так и остались — кто в песке, кто у скалы — и просто смотрели в темноту перед собой.

А потом — одновременно — подняли взгляд.

На тёмном ночном небе, без луны, медленно проступали буквы. Одна за другой. Большие. На общем языке.

Убейте Эквою.

Глава 5. Пока другие спят

Грог сидел в своей воронке. Меч — поперёк колен. Белый свет в глазах давно угас, только саднило за грудиной — там, где резонанс вспыхнул и откатился назад. Он не думал об этом. Он думал, что очень хочет есть.

— Кто-нибудь видел сухари? — спросил он.

Галатаэль медленно повернул голову.

— У тебя только что светились глаза, — сказал он. — Белым. Ты уничтожил кого то 1 ударом.

— И?

— И ты думаешь о сухарях.

— Я голодный.

— Без комментариев — сказал Галатаэль.

Тишина растянулась. Никто больше не вышел.

Сайлас поднялся, отряхнул песок с колен, посмотрел на арку входа — свет внутри всё так же ровно горел, без движения, без теней.

— Ждём ещё? — спросил Грог.

— Нет смысла. — Сайлас покачал головой. — Если бы там был кто-то ещё, он бы уже вышел. Взрыв, крик, свет в небе — этого достаточно чтобы выманить даже осторожного.

Галатаэль поднялся следом, отряхивая песок с плаща.

— Или они просто не отвечают на провокации так же глупо, как ожидалось.

— Значит узнаем внутри.

Марвин первым двинулся к пещере. Посох чертил по белому песку борозду — Сайлас смотрел на неё секунду, потом пошёл следом.

Пещера оказалась глубже, чем выглядела снаружи.

За аркой входа коридор сужался и шел вниз. Потолок опускался. Эфирные светильники на стенах горели ровно и бесстрастно — как будто снаружи ничего не взрывалось. Один, ближний к выходу, был наполовину погашен: в резервуаре на донышке булькала синеватая жидкость.

Сайлас остановился у него. Поднёс обычную руку — почувствовал слабое тепло.

Стабилизированные. Не высший класс. Но добротные.

Дальше пещера разветвлялась.

Левая ветка — здесь жили. Три топчана — резные ножки, толстые стёганые покрывала, слишком хороши для походной ночёвки. Рядом стол красного дерева, на нём — тяжёлые латунные кружки с чеканкой, ни одна не похожа на другую, будто собирали по одной в разных местах. Один топчан перевёрнут — трещина в стене над ним сыпала известняковой пылью.

Правая ветка — здесь работали.

Туда первым прошёл Сайлас.

Полки от пола до потолка — тёмного дерева, тщательно подогнанные, явно не самодельные. Ящики на медных защёлках, не замках. Работали — не хранили. В центре комнаты — массивный дубовый стол, отполированный до блеска, с резными ножками в форме львиных лап; на таком не стыдно было бы принимать послов, а не смешивать реагенты. На нём — три стеклянных колбы с осадком, доска с цифрами мелом, стопка листов под треснувшей линзой. Под линзой — карта. Старая, чернила расплылись. Рядом — кожаное кресло, потёртое на подлокотниках от долгого использования, и небольшой ковёр под ногами — единственное мягкое пятно на каменном полу.

Сайлас взял верхний лист.

Рунический язык. Древний диалект — такой не преподают в Гильдии. Читается только если сам нашёл источник и разобрал.

Он разобрал. Четыре года назад, когда искал что угодно об эфирных камнях в закрытых архивах.

Тогда пригодилось один раз. Теперь — второй.

Он не стал ничего говорить. Сложил листы аккуратно и сунул под мышку.

Галатаэль нашёл одежду в левой ветке.

Она висела в нише на крюке. Не тайник — просто оставили. Чёрная кожаная портупея, мягкие сапоги с узкими носами, пояс с пустыми кольцами для клинков. Всё потёртое, ношеное. Чужое.

Он остановился перед ней. Не шагнул ближе. Просто смотрел.

Грог тоже посмотрел. Посмотрел на Галатаэля. Снова на одежду.

— Твоя? — спросил он, потому что это было первое что пришло в голову.

— Нет.

— А чья?

Галатаэль снял с пояса перчатку — заткнутую за кольцо, отдельно от всего. Посмотрел на внутреннюю сторону запястья. Там, где мягкая кожа переходит в жёсткую — маленький символ, вытисненный горячим металлом. Не герб. Не монограмма.

Метка.

Он не повесил её обратно. Молча закрепил на собственном поясе, рядом с ножнами.

— Кто-то из клана был здесь, — сказал он. — Недавно. Неделю, может меньше.

— Живой? — спросил Марвин.

— Одежда на месте. Следов крови нет. — Пауза. — Значит ушёл сам. Снял и ушёл.

— Зачем снимают одежду? — спросил Грог.

— Когда хотят что бы их не узнали свои, — сказал Сайлас из правой ветки, не поднимая взгляда от бумаг. — Или когда хотят совершить безымянное убийство.

Тишина.

— Они знают где я, — сказал Галатаэль.

Повисла тишина.

Деньги нашёл Марвин.

Под дальним топчаном — деревянный ящик, окованный по углам. Без замка, только щеколда. Внутри: стопка монет в кожаных мешочках, несколько банкнот Эфириума и небольшой сверток с тремя самоцветами невнятного цвета.

— Полевой фонд, — сказал Сайлас, не оборачиваясь.

— Сильдара больше нет, — сказал Грог.

— Вот именно.

Марвин пересчитал. Разделил на четыре части. Грог сразу убрал свою в карман. Галатаэль взял не торопясь, без комментариев — как человек, который привык находить деньги в неожиданных местах.

Спали на топчанах. Один поставили нормально — и то скрипел. Грог улёгся на полу, подложил под голову сапог и заснул раньше, чем Сайлас успел сесть у стола. За следующие несколько секунд со стороны Грога донёсся звук, похожий на то, как трубопровод стравливает давление.

— Нормально, — произнёс кто-то голосом Грога.

Сам Грог при этом уже спал.

Марвин сел у входа. Смотреть на ночное море. Посох поперёк колен, жёлтый кристалл тихо пульсировал.

Галатаэль лёг. Руки сложены на груди. Глаза в потолок. Сайлас видел — не спит. Взгляд иногда уходил в сторону ниши, туда где висела одежда. Потом возвращался к потолку.

Там, где обычно был ритм — тишина.

Сайлас открыл первую страницу.

Заголовка не было.

Только дата — древний рунический счёт лет — и аббревиатура из четырёх букв. Сайлас не знал что она означает. Но запомнил.

Дальше шли колонки.

Это был классификатор. Методичный, сухой — ни слова лишнего, как будто тот, кто писал, боялся занять лишнее место. Или боялся что его читают. Буквы мелкие, ровные, ни одной помарки — переписывал с черновика. Значит черновик был. Значит ещё есть где-то.

Искра свернулась у его колена. Янтарные глаза закрыты — почти невидные щели. Паук сидел на стопке бумаг слева и не шевелился. Сайлас привык к нему быстро. Слишком быстро. Хорошее устройство учит доверять раньше, чем успеваешь задать вопросы.

Он листал. Записывал на полях механической рукой — нажим твёрдый, буквы некрасивые.

Документ был разбит на три части.

Первая — «Низкочастотные. Эр от 0 до 10² МГц».

Нулевая позиция. Фантомный опал. Эр: ноль.

Сайлас остановился.

Ноль — не ошибка. Это категория. Камень, который не излучает ничего — потому что поглощает всё. Весь спектр эфирного излучения внутрь, без отдачи. Невидимые поля. Защита от сканирования.

Дальше — Земной обсидиан. Земля, защита, укрепление. Огненный рубин — огонь, физическая сила. Сайлас это знал. На Дне такие камни продают открыто, не дёшево — но открыто. Он перелистнул не останавливаясь.

Вторая часть — «Среднечастотные. Эр от 10³ до 10⁵ МГц».

Здесь он замедлился.

Приливной аквамарин. Стихия воды и эмоций. Управление водой, исцеление ран, успокоение или нагнетание эмоций, создание иллюзий — основанных на желаниях и страхах.

Небесный сапфир. Воздух и иллюзии. Полёт, управление погодой, миражи.

Лунный аметист. Ментальная и астральная сферы. Прорицание, психометрия, укрепление разума.

Он отложил перо. Потёр обычную руку о бедро.

Среднечастотные не продают нигде. Не потому что редкие — а потому что Эфириум делает так, чтобы их не было в обороте. Раньше он думал: цена. Теперь думал иначе.

Храп Грога на секунду сбился с ритма — взял паузу, набрал воздуха гораздо громче обычного и продолжил с удвоенной силой, будто решил наверстать упущенное. Галатаэль, не открывая глаз, кинул в его сторону сапог. Попал. Храп не прекратился — просто ненадолго сменил тональность.

Третья часть — «Высокочастотные. Эр от 10⁶ до 10⁸ МГц».

Каждый раздел — дважды.

Теневой оникс. Сфера теней и границ. Магия тьмы, телепортация через тени, проникновение в план теней, создание и разрыв магических уз.

Штормовой топаз. Молния и кинетика. Мгновенные выбросы энергии, телекинез, ускорение.

Живой изумруд. Стихия жизни. Целительство, биомагия, общение с природой.

Он долго смотрел на последний.

Стихия жизни.

Подумал о пульсирующем камне в мешочке. О вздохе в механической ладони.

Перелистнул.

Четвёртая часть называлась «Уникальные и гипотетические».

Здесь почерк становился мельче. Как будто автор не был уверен что имеет право это писать.

Бездонный жемчуг. Жемчуг Душ. Эр: 10⁹ МГц. Резонирует с Планом Душ и Памятью. Крайне опасен. Применяется для связи с душами умерших, хранения воспоминаний или фрагментов сознания, создания ловушек для душ, ритуалов починки повреждённой души. Субстанция аффинити — высшая. Целостность субстанции при использовании — нарушается необратимо.

Сайлас перестал писать.

Субстанция.

Он листнул назад. Потом ещё раз. Слово появлялось несколько раз — каждый раз без объяснений, как само собой разумеющееся. Как будто те кто писал это — знали что за ним стоит, и решили не уточнять.

Субстанция аффинити — высшая.

Целостность субстанции при использовании — нарушается необратимо.

Он написал это слово на полях. Обвёл дважды.

Потом долго смотрел на него.

Последняя строка была короткой.

Арканитовое ядро. Эр: 10¹⁰ МГц. Один триллион. Способно искажать пространство-время. Существование не подтверждено.

Больше ничего.

Сайлас смотрел на эту строку дольше, чем на всё остальное.

Потом закрыл документ. Поднял взгляд — пещера, ночь, Грог храпит, Искра дышит у колена.

— Заснуть не судьба, — пробормотал Галатаэль, не открывая глаз, куда-то в потолок. — Даже когда молчишь, слышно, как ты думаешь. Громко.

— Извини, — сказал Сайлас.

— Не извиняйся. Думай тише.

Он достал мешочек с камнями высыпал на стол.

Примерно через три часа запах чернил и старой бумаги сделал что-то с головой.

Запах был домашний.

Отец сидит за столом. Спина широкая, плечи опущены — третья ночь подряд. Голос в дверях — незнакомый, а потом сразу знакомый, потому что он всегда был. Дядя Сайлас. Смеётся чему-то. Хлопает отца по плечу.

— Эрвин, ты опять всю ночь?

— Иначе не успею.

— Когда ты поймёшь что успеть нельзя. Можно только начать.

Тепло. Восьмилетний Микки смотрит из-за угла двери. Дядя всегда пахнет табаком и смазкой. Всегда знает где купить хороший инструмент и по какой цене. Когда уходит — ерошит волосы.

Микки это не нравится.

Он никогда не говорил об этом.

Сайлас поднял голову. Пещера. Ночь.

Подержал перо над бумагой — секунду, не больше — и написал дальше.

К четвертому часу он сверил камни с описаниями. Разложил на столе по порядку.

Семь — первый и второй уровень. Земной обсидиан и огненный рубин. Импульсные, предсказуемые. На Дне такие уходят быстро — но дорогими не считаются.

Два — третий-четвёртый уровень. Приливной аквамарин и небесный сапфир. Вот это уже серьёзные деньги. На рынке таких не бывает — только через посредников, и то с объяснениями.

Один — он держал его последним.

По описанию в документе — предположительно пятый или шестой уровень. Лунный аметист или теневой оникс. Ментальная сфера, или сфера теней. Эфириум такие не выпускает в оборот. Никогда. Это уже не товар — это причина для допроса.

Камень лежал в механической ладони и не делал ничего особенного.

Сайлас смотрел на него.

Потом камень вздрогнул. Один раз. Медленно. Как вздох.

Он не мигнул. Смотрел дальше.

На полях написал: пятый или шестой. Или нет.

Убрал всё в мешочек. Мешочек — под куртку.

На последних страницах нашлась ремарка — другой почерк, более торопливый, будто вставленный второпях:

(Десять единиц. Происхождение — нижние кварталы. Текущее местонахождение — перемещаются. Один образец — поведение аномальное, уровень не установлен. Предположительно выше пятого. Рекомендуется изъять. Немедленно.)

Сайлас перечитал последнее слово.

Немедленно.

Кто-то уже знал об этих камнях. До того, как они взяли их у Барлога. И очень торопился.

Это не было совпадением.

Приказ сто тринадцать, — вспомнил он. Не облава. Не проверка документов на удачу. Кто-то знал заранее, что именно лежит на стойке в «Последнем свете» той ночью, и послал восемь дварфов забрать это первыми.

Барлога подстрелили не за компанию.

К 5 часу он нашёл то, что не искал.

В дальнем углу архива — отдельная папка. Без пометок. Он открыл её последней, почти машинально.

Внутри — один лист. Не технический. Бюрократический — с чёрным печатным заголовком:

«ВНУТРЕННЯЯ ЗАЯВКА НА ПЕРЕВОД. №117»

Ниже:

Содержание: живой экспонат. Ж. Природная аффинити. Категория «устойчивый».

Текущее местонахождение: полевое хранение.

Место назначения: Нижний ярус — сектор «Корень» — Белый шпиль.

Статус перевода: завершён.

Ответственный: Н.

Сайлас прочёл ещё раз.

Живой экспонат.

Не «образец». Не «груз». Живой.

Он взял лист. Аккуратно вложил в свои записи.

Рассветало.

Море за входом порозовело. Грог зашевелился — топчан крякнул — и снова засопел. Марвин не двигался. Галатаэль лежал в той же позе, только теперь глаза закрыты.

Сайлас встал. Размял механическую руку — суставы щёлкнули по одному, как клавиши. Искра приоткрыла один янтарный глаз, убедилась что всё в порядке, закрыла.

Он подошёл к Марвину. Положил перед ним заявку №117.

Марвин взял. Прочёл. Лицо не изменилось — только стиснул зубы.

— «Природная аффинити», — сказал Сайлас тихо. — Женщина. Живая. Хранится где-то под названием Белый шпиль. Сектор «Корень» — значит нижний ярус.

— Я понимаю, — сказал Марвин.

— Это может быть кто угодно.

— Да. — Пауза. — Может быть.

Он сложил лист вчетверо. Убрал за пазуху.

Больше ни слова.

Позавтракали тем что осталось с болот — жёсткое, но горячее, над небольшим костром на пляже.

— Я читал всю ночь, — сказал Сайлас.

— Мы знаем, — сказал Галатаэль. — Ты скрипел пером как зубами.

— В документах — классификация камней. Та, что эльфы не публикуют. Из наших десяти — три представляют интерес. Один — не понимаю пока. Ведёт себя иначе. — Он помолчал. — Ещё в архиве есть запись о нашей партии. Кто-то отслеживал камни до того, как мы их взяли.

Тишина.

— То есть мы идём туда, где нас ждут, — сказал Грог. — С камнями, которые они хотят взять.

— Да.

Грог переварил. Откусил кусок.

— Нормально. Бывало хуже.

Пещеру покинули после завтрака.

Белый песок был совершенно чист — воронок от взрывов не осталось. Марвин прошёлся посохом низко над землёй, и песок сам лёг ровными волнами, будто его никогда не трогали. Сайлас не стал на это смотреть долго.

Дорога к Большому пальцу шла вдоль берега, потом забирала в гору через редкий хвойный лес. Воздух пах солью и смолой.

Галатаэль шёл чуть позади. Он никогда не шёл позади если это не был бой.

Сайлас замедлился. Поравнялся.

— Перчатка, — сказал Сайлас. — Зачем взял?

Галатаэль не сразу ответил.

— Кажется, я знаю чья она, — сказал он наконец. — Носит только одну. Правая рука сломана давно, срослась криво — перчатка на ней просто не держится как надо. Неудобно. Проще снять совсем.

— Значит здесь была она, — сказал Сайлас.

— Может быть. — Галатаэль тронул перчатку на поясе, не глядя. — Если я прав — и мы когда-нибудь встретимся — перчаток на ней не будет вообще. Ни одной.

Шли молча.

К обеду лес кончился.

Большой палец оказался больше, чем они ожидали. Не город — крупный посёлок, который сам себя давно считает городом. Деревянные дома с каменными основаниями, кривые улочки, рыночная площадь в центре. Запах жареного, крики торговцев. Живой.

На столбе у въезда — листовка.

Большая. Белая. Чернила свежие.

Сайлас остановился. Прочёл.

«Эфирный камень может исцелить каждого. Приходите. Главная площадь. 10 числа. Учёный Намбо.»

Ниже — гравюра. Не машина — цветок. Огромный бутон, ещё не раскрытый, с толстыми округлыми лепестками и трубками у основания. Красиво. Почти нежно.

— Кто такой Намбо? — спросил Грог.

— Колючка назвала его скупщиком, — сказал Марвин.

— Скупщик камней устраивает демонстрации на площади. — Галатаэль смотрел на листовку. — Интересная карьера.

— Пять дней, — сказал Марвин.

Сайлас снял листовку со столба. Аккуратно. Свернул. Положил в карман.

— Идём, — сказал он.

Мимо ночлежки прошли не останавливаясь.

— Устал, — сказал Грог. — Пойду посплю.

Остальные кивнули. Договорились встретиться там же вечером.

Грог свернул к двери. Остальные пошли дальше.

Галатаэль шёл по рыночной улочке без цели — это была его любимая скорость: неторопливо, с видом человека у которого нет никаких дел, у которого поэтому всегда есть дела. Пальцы скользили по краям прилавков, глаза замечали всё.

Рынок был обычным. Рыба, нитки, глиняная посуда, чей-то крикливый сын на ящике. Галатаэль шёл дальше.

Потом замедлился.

В дальнем конце ряда стоял прилавок, который не вязался с остальными. Не размером — скорее тишиной. Вокруг него не толпились, не торговались, не тянули руки к товару. Просто обходили стороной — чуть шире, чем нужно. Как обходят что-то, о чём не хочется думать.

Галатаэль пошёл туда.

Тифлинг. Молодая — с тифлингами сложно сказать точнее. Кожа пепельно-белая, почти без оттенка — не болезнь, просто такая. Небольшие рога уходили назад, едва заметные. Через глаза — чёрная повязка. Плотная, без щелей. Волосы тёмные, распущены. Серый плащ, пояс с сумками.

На левом плече — ворон.

Крупный. Блестящий, как политая дождём дорога. Смотрел на Галатаэля одним глазом.

Девушка не смотрела.

Галатаэль заметил прилавок издалека — и ворона на нём раньше, чем девушку.

— Твоя хозяйка что-нибудь продаёт? — спросил он птицу, скорее забавы ради, чем всерьёз.

— Смотря кому, — сказал ворон.

Галатаэль моргнул. Посмотрел на ворона ещё секунду — тот смотрел в ответ, невозмутимо, будто ничего необычного не произошло.

Девушка стояла за прилавком — руки сложены, голова чуть наклонена в сторону голоса. Повязка плотная, без щелей. Она не смотрела — слушала.

— Украшения? — спросил Галатаэль.

— Среди прочего, — сказал ворон.

Галатаэль подошёл ближе. Окинул взглядом прилавок — кольца, подвески, несколько вещей неочевидного назначения. Потом посмотрел на неё.

— Она красивая, — сказал он.

— Я передам, — сказал ворон.

Девушка чуть повернула голову. Медленно протянула руку и положила пальцы на его запястье — легко, как будто просто проверяя что он стоит именно здесь.

В голове у Галатаэля раздался голос.

- Так будет удобнее.

Он не двинулся. Посмотрел на ворона.

— Кто сейчас говорил?

— Я — сказал ворон.

Галатаэль посмотрел на неё. На лицо — спокойное, закрытое. Уголок губ чуть дрогнул.

— У тебя красивый голос, — сказал он.

Девушка убрала руку. Открыла одну из сумок — точным движением, без поиска — и достала ожерелье. Протянула.

Галатаэль взял не раздумывая. Надел.

Теперь мы можем общаться напрямую.

— Значит, наконец, ты, — сказал он. — Как тебя зовут?

Рейвен.

Рейвен улыбнулась. Первый раз — настоящая, не дрогнувший уголок.

Галатаэль помолчал секунду.

— Мне нужны ещё четыре кольца. Для друзей. С радиусом побольше.

Рейвен уже доставала их из другой сумки.

Он заплатил. Убрал кольца в карман.

— До свидания, — сказал он.

Ворон покосился.

До свидания, — сказал голос в голове.

Марвин шёл вдоль ряда торговцев — медленно, ни на что не смотря — и почувствовал что замедляется. Не остановился. Просто шаг стал короче, потом ещё короче, потом ноги встали сами.

Прилавок был обычным. Торговец — пожилой, с бородой, торговал всем подряд: замки, нитки, глиняная посуда, несколько потрёпанных книг в стопке.

Марвин смотрел на стопку.

Верхняя книга — обычная, потрёпанная. Под ней — ещё одна. Под ней — ещё.

И одна — четвёртая снизу — светилась.

Не ярко. Не вспышкой. Просто чуть теплее чем должна быть старая книга на уличном прилавке в серый день. Как угли под золой.

Торговец смотрел без интереса.

— Что это? — спросил Марвин.

— Книга, — сказал торговец.

— Я вижу. Какая?

— Старая.

Марвин вытащил её из-под стопки. Обложка без названия — тёмная кожа, мягкая, без видимых швов, как будто не сшита, а выращена. По углам — равномерная потёртость, как у вещи которую долго носили в руках. Страницы плотные, с желтоватым отливом.

Он открыл наугад.

Растение — детальный рисунок, до каждого прожилка. Рядом текст на языке, который он знал, но видел редко. Один из первых языков, те что появились раньше государств и алфавитов.

Прочёл три строки. Закрыл.

— Откуда у вас это?

— Взял с партией. — Торговец пожал плечами. — Чужого добра не брал — за товар заплачено.

— Сколько?

Назвал цену — смешную. Не понимая что продает.

Марвин заплатил. Не торгуясь.

Пошёл дальше. На первой же лавочке в тупике сел, открыл снова.

Одно касание к нарисованному растению — и в голове что-то щёлкало. Польза. Вред. Применение. Противопоказания. Быстро, точно — как будто кто-то вложил это прямо в мысли.

Он попробовал на огнецвете.

Жар второго порядка. Разрушает клеточные связи при длительном контакте. При строгой дозировке — активирует иммунный отклик. Антагонист: белый мох.

Марвин закрыл книгу.

Как она оказалась на этом прилавке — непонятно.

Как нашла именно этот момент — тем более.

Сайлас шёл в другую сторону.

В документах из архива Сильдара — на полях одной из страниц — был набросан знак. Три угла, острые, без подписи. Рядом — пометка одним словом: заинтересован.

Сайлас тогда не понял кто и в чём. Но запомнил.

На рынке знак нашёл за десять минут — царапина на столбе у прилавка, небольшая, как будто случайная. Он остановился перед ней. Подумал.

Зашёл.

Торговец был немолодым, в кожаном фартуке. На правом глазу — монокль, но не простой: несколько линз на шарнирах, каждую можно откинуть или сложить. Для разных увеличений. Для разных материалов. Такой носят люди, которые смотрят очень внимательно.

Сайлас положил на прилавок один камень.

Торговец взял. Откинул верхнюю линзу. Посмотрел.

— Не интересно.

Сайлас положил ещё два.

Торговец посмотрел. Отложил.

— Не интересно.

Сайлас добавил ещё три. Потом ещё два.

— Не интересно.

Молчание. Сайлас смотрел на торговца. Тот смотрел на камни — без выражения, как человек который привык ждать.

Сайлас достал последний.

Положил на прилавок.

Торговец взял. Откинул вторую линзу. Потом третью — самую тонкую, почти прозрачную. Смотрел долго. Чуть дольше, чем следовало.

Потом опустил монокль. Взял все камни и смахнул их обратно к Сайласу.

— Не интересно, — сказал он. — Но если хочешь — могу предложить обмен.

Нагнулся за прилавок. Достал что-то без спешки, завёрнутое в ткань. Развернул.

Камень был простым. Без огранки. Идеально круглый — почти неестественно, как будто кто-то очень долго и терпеливо убирал всё лишнее. Цвет — никакой. Как хрустальный шар с прилавка магических ингредиентов, только тяжелее на вид.

— Все десять, — сказал торговец. — За один этот.

Сайлас смотрел на камень.

Арканитовое ядро. Эр: 10¹⁰ МГц. Способно искажать пространство-время. Существование не подтверждено.

Ни огранки. Идеально круглое. Никакого свечения.

Не активировано.

— Согласен, — сказал Сайлас.

Торговец не изменился в лице. Убрал камни в ящик под прилавком — спокойно, без спешки. Протянул круглый камень.

Сайлас взял. Камень был тяжелее, чем выглядел. Никакого тепла. Никакого пульса. Просто вес.

Он убрал его во внутренний карман.

Почувствовал как что-то тёплое легло ему на плечо.

— Микки?

Сайлас замер.

Голос пришёл из-за спины. Незнакомый — и одновременно понятный. Что-то в тембре, в том как произнесло это имя — зацепило что-то давнее.

Он обернулся.

Мужчина был высоким. Лысая голова, серая кожа полуорка — не тёмная, именно серая, как пепел остывшего очага. Широкие плечи. На плечах — мантия. Не лабораторный халат, не рабочая одежда — именно мантия: тёмная, с широкими рукавами, с тонкой отделкой по воротнику. Такие носят люди, которые привыкли чтобы их слушали.

Мужчина смотрел на него — чуть растерянно, как человек который сам не уверен в том что видит.

— Простите, — сказал он. — Шёл мимо, услышал голос с улицы. Подумал — а вдруг? — Шаг вперёд. — Это ты, Микки?

Сайлас смотрел на него.

Потом на его лице начала расплываться улыбка — медленно, как что-то что долго лежало под слоями и вдруг нашло путь наружу.

— Дядюшка Сайлас?

Мужчина выдохнул. Улыбнулся широко — и в этой улыбке было что-то настоящее, тёплое, слишком живое для такого лица.

— Чудеса всё-таки случаются, — сказал он.

Они стояли у края улицы. Мимо шли люди.

— Как ты, мальчик мой? Я думал — все думали — что ты погиб вместе с ними. Четыре венка. Я сам видел. — Пауза. — Где ты был всё это время?

— Был сам не свой, — сказал Сайлас. — Долго. А потом уже казалось — поздно.

— Поздно, — повторил мужчина тихо. Покачал головой. — Никогда не поздно.

Помолчали.

— Я не верю что это был несчастный случай, — сказал Сайлас. Ровно, без надлома — как о чём-то что давно перегорело и стало просто фактом. — Отец не мог ошибиться. Не с тем что делал. Кто-то знал. Кто-то помог этому случиться.

Мужчина слушал внимательно — голова чуть наклонена, не перебивал.

Потом достал часы. Посмотрел.

— Мой дорогой, — сказал он с сожалением. — Мне нужно бежать. Лекция, очень важная, не могу перенести. — Убрал часы. Положил руку Сайласу на плечо — тяжело, как кладут люди которые привыкли что их прикосновение что-то значит. — Но я хочу продолжить. Приходи завтра утром к институту — здесь, в городе, найдёшь. Сядем, поговорим. Может вместе что-нибудь и надумаем.

Сайлас кивнул.

Мужчина повернулся. Пошёл — широким шагом, мантия качнулась.

Сайлас смотрел ему вслед.

К ночлежке добрался когда уже темнело.

Галатаэль лежал поверх одеяла. Смотрел в потолок. Руки сложены на груди, пальцы касались камня на ожерелье — не намеренно, просто оказались там.

Голос пришёл без предупреждения.

Ты не спишь.

Галатаэль не пошевелился. Смотрел в потолок.

— Нет, — сказал он тихо. Почти беззвучно — просто движение губ.

Выйди. Я у фонтана. Восточный переулок, за рынком.

Он подождал секунду. Потом встал — бесшумно, не потому что скрывался, просто так ходил всегда. Накинул плащ. Вышел.

Переулок был пустым. Фонтан не работал — чаша сухая, дно в листьях. Рейвен сидела на краю. Плащ серый, волосы распущены. Ворон дремал у неё на колене.

Галатаэль остановился в двух шагах.

Она не повернулась — но голова чуть качнулась в его сторону. Слушала шаги.

— Красиво здесь ночью, — сказал он.

Не знаю, — сказал голос в голове. — Но тихо. Это лучше.

Он сел рядом на край фонтана. Не вплотную. Ворон приоткрыл один глаз — посмотрел — закрыл.

Молчали.

Галатаэль привык к голосу в голове — к тому, другому. Он жил там давно: иногда шептал, иногда смеялся холодно, иногда молчал неделями. Галатаэль никогда не знал — память, дух, или то что бывает с людьми которые слишком долго живут одни.

Этот голос был другим.

Тот — из него. Этот — к нему.

Ты думаешь о чём-то плохом, — сказала она.

— Нет, — сказал он. — О чём-то старом.

Это одно и то же?

— Иногда.

Она протянула руку — не к нему, просто вперёд. Раскрытая ладонь. Ждала.

Он посмотрел на неё секунду. Потом вложил свою руку в её.

Она не сжала. Просто держала — легко, как держат что-то хрупкое. Пальцы прошлись по тыльной стороне его ладони. Медленно. Читала.

У тебя много шрамов, — сказала она.

— Старая профессия.

Ты скучаешь по ней?

Галатаэль подумал. По-настоящему подумал — не как отвечают на вежливый вопрос.

— По движению — да, — сказал он наконец. — По остальному — нет.

Она кивнула. Как будто это был ответ который она ожидала.

Ворон снова приоткрыл глаз. Посмотрел на их сцепленные руки. Закрыл — с видом птицы которая уже всё видела и давно потеряла интерес.

Галатаэль улыбнулся.

— Он всегда такой?

Хуже, — сказала она. — Он притворяется.

Смеялась тихо — или это только в голове было смехом, а лицо оставалось спокойным. Он не мог сказать точно. Это было странно. Приятно странно.

Помолчали ещё немного. Потом ворон переступил лапами на её плече.

— Холодно сегодня, — сказал он (птичьим голосом). — Тут недалеко, пойдем. Если хочешь.

Галатаэль посмотрел на неё. Она улыбнулась.

Он встал. Не отпустил руку.

Она тоже не отпустила. Поднялась и повела.

Позже.

Ворон сидел в клетке с открытой дверцей. Молчал.

Кровать в такт билась о стену — негромко, методично.

— Дааааа, — сказал ворон. Птичьим голосом. — Ещё. Не останавливайся.

Галатаэль поднял голову.

Посмотрел на ворона. Ворон смотрел на него. Невозмутимо. Абсолютно. Как существо у которого нет ни одной причины для смущения и никогда не было.

Галатаэль замедлился. Смотрел на птицу с лёгким недоумением.

Не останавливайся, — сказал голос в голове.

Галатаэль подумал секунду.

— Прикольно, — сказал он.

И ускорил темп.

Когда всё закончилось ворон молчал. Галатаэль лежал на спине. Рейвен рядом — голова на его плече.

Ты почти остановился, — сказал голос в голове.

— Адаптировался, — сказал он.

— Отлично держишь темп, — сказал ворон.

Галатаэль посмотрел на птицу.

— Это он сам или ты?

Ворон отвернулся.

В голове засмеялась Рейвен.

Он лежал ещё немного — пока дыхание рядом не стало ровным и глубоким. Рейвен спала. Рука соскользнула с его груди.

Галатаэль осторожно переложил её голову на подушку. Встал. Оделся в темноте — молча, по памяти, каждая вещь на своём месте.

Ворон не спал.

Смотрел с жёрдочки одним глазом — не осуждающе, просто фиксировал.

Галатаэль остановился у двери. Посмотрел на Рейвен. Потом на птицу.

— Никому, — сказал он тихо.

Ворон отвернулся.

Галатаэль вышел.

Вернулся в ночлежку лёг поверх одеяла. Закрыл глаза.

Впервые за долгое время голос в голове — тот, другой — молчал. Просто молчал. Как будто отступил куда-то и решил не мешать. Галатаэль уснул.

Марвин сидел на краю кровати с книгой на коленях. Не читал — просто держал. Смотрел в одну точку, как человек который думает о чём-то хорошем и не хочет спугнуть.

Грог спал. Давно и крепко. С таким видом, будто у него никогда не было лишних мыслей.

Сайлас лёг.

Лежал в темноте. Думал о голосе. О широкой улыбке. О том как просто было стоять на той улице и чувствовать что одна маленькая часть мира вернулась на место.

Впервые за очень долгое время — ничего не давило.

Он закрыл глаза.

Но не смог уснуть из-за мыслей.

Он лежал в темноте ночлежки. Рядом — Галатаэль, ровное дыхание. Грог храпел с нижней полки так, что слегка дрожала стена. Марвин не спал — или спал так тихо, что не отличить.

Сайлас сел у изголовья с чертежами на коленях. Карандаш шёл быстро, почти без остановок — руны по периметру, схема крепления, расчёт резонансного отклика.

Арканитовое ядро он держал в обычной руке долго. Без тепла, без пульса. Просто вес и идеальная округлость.

Потом открыл панель на локте механической руки — там, где сходятся три пластины. Сделал небольшую выемку инструментом из ящика Искры. Положил камень внутрь. Закрыл.

Рука не изменилась снаружи.

Изнутри — что-то сдвинулось. Едва уловимо, как первая нота перед мелодией.

Сайлас закрыл чертежи.

Сайлас встал.

Внизу горела одна лампа — маленькая, на стойке. Больше никого. Только девушка за стойкой протирала кружки — методично, без спешки, как человек который делает это уже много лет и давно перестал считать.

Сайлас сел у окна.

Смотрел на улицу. Думал о дядюшке Сайласе — о том как он узнал его голос с первого слова, после стольких лет. О том как тот сказал Микки — и мир на секунду стал меньше и теплее. Сколько лет он не слышал своего настоящего имени от человека которому можно верить.

Завтра утром — институт. Вместе порассуждаем, сказал он.

Сайлас смотрел на огни улицы и думал что, может, не всё потеряно.

Взгляд соскользнул со стекла — и зацепился за ружьё на стене.

Старое. Ложе потемнело от времени, металл кое-где тронула ржавчина — давняя, не запущенная. Но начищено до блеска. Каждая деталь, каждый изгиб металла. Кто-то снимал его, протирал, вешал обратно — не потому что нужно, а потому что не мог иначе.

— Красивое ружьё, — сказал он.

Девушка не обернулась сразу. Потом посмотрела на стену.

— Было. Давно не работает. — Пауза. — Последнее что осталось от родителей. Ружьё и эта ночлежка.

— От чего умерли?

— Эфирная чахотка. Оба.

Сайлас помолчал.

— Дай посмотрю.

Она сняла его без лишних слов — как человек который давно не ждёт что это поможет, но отказать не может.

Сайлас взял. Повернул к свету. Переломил — посмотрел в ствол. Пощупал боёк. Понял через несколько секунд. Нагар в канале бойка, окислившийся до корки. Снаружи — идеально. Внутри — годы без стрельбы.

Поискал на столе. Нож, вилка. Больше ничего не понадобилось.

Два движения ножом. Одно вилкой.

Протянул обратно.

— Готово.

Девушка взяла. Посмотрела на него — потом на ружьё. Переломила сама, так же как он. Что-то в лице изменилось — тихо, почти незаметно. Улыбнулась — редко, как человек который умеет, но не часто.

— Меня зовут Лейсан.

Синие волосы, короткие, чуть взъерошенные со сна или с работы — не поймёшь. Взгляд умный, прямой. Ростом около ста семидесяти. Кожаные штаны, старый халат поверх белой рубашки — мужской, с закатанными рукавами. Одежда изношенная, но чистая. Выглаженная. Сайлас заметил это отдельно — как и ружьё. Она ухаживала за тем что любила, даже когда это не работало.

— Сайлас, — сказал он.

Лейсан повесила ружьё обратно на стену. Посмотрела на него ещё раз — без вопроса и улыбнулась.

Потом взяла следующую кружку и продолжила протирать.

Сайлас посидел ещё немного.

Лейсан протирала кружки. Ружьё висело на стене — теперь рабочее.

Он встал.

— Спокойной ночи.

— И тебе, — сказала она, не поднимая взгляда улыбнувшись снова.

Утро началось с Галатаэля.

Он разложил четыре кольца на столе — без предисловий, по одному.

— Надеваешь, думаешь к кому — слышат. Три квартала, дальше глохнет. — Пауза. — Не кричать в голове. Я проверял — неприятно.

— Как ты проверял? — спросил Марвин.

— Не важно.

Грог надел кольцо. Долго смотрел на него. Потом посмотрел на Галатаэля с видом человека который что-то обдумывает.

— Не надо, — сказал Галатаэль.

— Я ещё ничего не сделал.

— Именно поэтому.

Грог убрал руку.

— А у тебя? — спросил он, кивнув на шею Галатаэля.

— Ожерелье.

— Откуда?

— Купил.

Грог кивнул с видом человека который не планирует задавать следующий вопрос.

Сайлас сказал коротко — пока завтракали.

— Вчера встретил кое-кого. Друга семьи. Из детства, очень давно. Дядюшка Сайлас.

Галатаэль поднял взгляд.

— Дядюшка — кто?

— Сайлас.

Тишина.

— Тебя так же зовут, — сказал Грог.

— Да.

— Почему?

Сайлас помолчал секунду.

— Когда всё случилось — мне нужно было имя. Чужое, чтобы ходить в библиотеки без вопросов, работать с архивами. — Он смотрел в кружку. — Взял его. Потом оно прижилось. А потом... это было последнее тёплое что у меня осталось. Последнее живое.

Никто не сказал ничего.

Марвин смотрел на него долго. Потом — снова в свою кружку.

— Он знает что мы придём? — спросил Галатаэль.

— Я сказал что приду. Про вас — нет.

— Ничего, — сказал Галатаэль. — Сюрприз.

До института шли молча.

Он стоял в центре города — каменное здание, два этажа, высокие окна. Ничего лишнего. Ничего что выдавало бы что внутри происходит что-то важное.

У входа ждал высокий человек в тёмной мантии.

Увидел их издалека. Поднял руку в приветствии.

— Это твои друзья? — спросил он, когда они подошли ближе. Взгляд — по лицам, спокойный, внимательный.

— Да, — сказал Сайлас.

Мужчина кивнул. Улыбнулся — широко, тепло.

— Прекрасно, — сказал он. — Прошу.

И открыл дверь.

Эфир и воск. Горячий металл. Что-то острее — химия, без названия.

Они вошли в большую общую мастерскую. Студенты работали за длинными верстаками — кто паял, кто правил руны на пластинах, кто возился с разобранным прибором, разложив детали на промасленной тряпке. На полках вдоль стен — бытовые эфирные устройства в разной степени готовности: нагреватели воды, маленькие фонари с регулировкой яркости, что-то похожее на кухонную плиту с кристаллом вместо горелки. Над одним верстаком висела доска с чертежами — схема «Эфирного котла», написано мелкими буквами на полях.

Студенты косились на гостей. Потом на Грога. Потом снова на работу.

— Здесь учатся, — сказал Намбо. — Практика, в основном. Ничего сложного пока.

Грог задержался у верстака, где стоял небольшой прибор — два цилиндра, трубка, синий кристалл в зажиме.

— Что это?

— Охладитель воздуха, — сказал один из студентов. Замялся. — Пока не работает.

— Нормально, — сказал Грог, и пошёл дальше.

Студент смотрел ему вслед.

Они прошли через мастерскую и вышли в коридор. Здесь уже было тише — кованые светильники вдоль стен, ковёр с вытертой серединой. В конце коридора — тёмного дерева дверь. Над ней — большая табличка, медные буквы.

ПРОФЕССОР НАМБО.

Сайлас остановился перед ней.

Напротив двери — зеркало. Узкое, рабочее, без рамы. Висело так, чтобы видеть коридор за спиной.

Сайлас посмотрел в зеркало.

В отражении — табличка.

ОБМАН.

Он не сразу понял. Потом понял.

— Твой дядюшка взял плохой псевдоним, — смеялся отец. Стоял у стола, что-то чинил, не глядя на Сайласа — на Микки тогда, маленького. — Прочитай наоборот. Вот тебе и вся цена слова.

— А он знает? — спросил Микки.

— Не думаю. Умный человек, а таких вещей не замечает.

Отец смеялся. Он любил его. Доверял ему. Первый человек которому доверял после матери.

Сайлас смотрел в зеркало ещё секунду.

Потом Искра прыгнула.

Она не предупредила — просто оттолкнулась с пола и махнула лапой, точно, без замаха. Паук слетел с плеча Сайласа и упал на ковёр. При падении брюшко щёлкнуло — часть крышки отошла сама.

Сайлас поднял его.

Семь точек крепежа. Его собственный шаблон — он узнал не думая, руки узнали раньше. Механическая рука открыла брюшко до конца.

Внутри — маленькая пластина. Тонкий кристалл размером с ноготь. Одна рунная насечка — передающая, не приёмная. Он мог отличить по форме. Всегда мог.

Кто-то слушал.

С самого Мокрого узла — слушал каждое слово.

Сайлас убрал паука в карман.

— Что-то не так? — спросил Намбо.

— Нет, — сказал Сайлас. — Просто смотрю.

Намбо открыл дверь кабинета.

Внутри было просторно. Один большой стол — покрытый слоем бумаг в каком-то только ему понятном порядке. Книжные полки. Кресло. На отдельной подставке у окна — небольшая модель из стекла и трубок, что-то демонстрационное.

На столе, под стеклянным пресс-папье, лежали чертежи.

— Посмотри, — сказал Намбо.

Сайлас подошёл.

Большой лист. Чернила потемнели от времени — бумаге было не меньше тридцати лет. Центральный элемент — большой бутон цветка. Лепестки расходились от сердцевины, от каждого шёл трубчатый канал к основанию, там — ряд раструбов. Рунические пометки вдоль линий, мелкие, торопливые.

Тот почерк.

Буква «д» с хвостиком вправо. Цифра «3» без нижней петли.

Отец всегда так писал — с тех пор как заболели пальцы.

— Твой отец был близок, — сказал Намбо. Он говорил легко, как о давнем и решённом. — Идея была его. Я лишь довёл до конца. Представь, Микки — машина, которая лечит. За неделю, без боли, без эльфийских целителей. Люди платят разумную цену. Мы ставим их в каждом городе. Монополия рухнет сама собой, и мы оба с этого живём. Твой отец мог бы стать богат.

Сайлас смотрел на чертёж.

— Если я когда-нибудь доделаю эту машину, — говорил отец когда-то. Голос был ровный, но в нём было что-то твёрдое, что Микки тогда не умел называть. — Я подарю её. Всем. Без цены. Потому что я видел как болела Лира. Я знаю как это — смотреть на ребёнка и не иметь ничего чтобы помочь. Такое не продают.

— Он так не хотел, — сказал Сайлас.

— Знаю, — сказал Намбо. — Именно поэтому он не успел.

Сайлас смотрел на чертёж.

Откуда он здесь?

Дом сгорел дотла. Микки видел это собственными глазами — не руины, не пепелище, а то, что остаётся когда огонь работал намеренно и долго. Там не было ничего целого. Только зола. Только обугленные балки. Только то, что не горит.

Откуда здесь эти документы?

Кусочки в голове начали складываться — он не просил их, не искал, они просто пошли один за другим, как детали рассыпанного механизма, которые сами находят своё место. Щелчок. Ещё один. Он бы предпочёл чтобы они не складывались.

Дядюшка Сайлас приходил к отцу часто. Знал где лежат чертежи. Знал о машине раньше всех. Говорил — давай продадим, давай заработаем — отец качал головой, дядюшка улыбался и говорил ну как знаешь, и приходил снова. Щелчок.

Потом семья погибла. Щелчок.

Потом переезд. Щелчок.

Потом — институт. Щелчок.

Потом — Профессор Намбо, со старыми чертежами под стеклянным пресс-папье. Последний кусочек лёг на место — и картина стала целой. Он смотрел на неё и не хотел верить.

Только ему это было выгодно.

— ...и если мы поставим точки распределения в каждом крупном городе, — говорил Намбо, — то уже через год...

Он потянулся к верхней полке, вставляя книгу на место. Говорил не оборачиваясь — легко, с улыбкой в голосе, как человек который давно обдумал каждое слово.

Сайлас медленно снял Шпротомёт с пояса.

Взял в руки. Поднял. Прицелился в затылок.

За полсекунды — щелчок. Тихий. Магический патрон встал в гнездо сам.

Сайлас нажал курок.

Намбо упал между полкой и столом. Книга — за ним.

Стук тела о пол ударил громче самого выстрела. Грог дёрнул головой, будто от удара. Галатаэль отступил на полшага, рука метнулась к поясу — и замерла на полпути. У Марвина на лице на миг мелькнул неприкрытый страх, тут же спрятанный за каменное лицо.

Никто из них не смотрел на Намбо. Все — на Сайласа.

Тишина.

Грог смотрел на тело. Потом на Сайласа. Потом снова на тело.

— Это... зачем?

Никто не ответил.

Галатаэль стоял с руками в карманах. Смотрел на Сайласа — долго, спокойно, как смотрят на человека которого только что увидели по-настоящему. Потом чуть опустил голову. Один раз. Одобрение без слов.

Марвин подошёл к столу. Взял чертёж — тот, с почерком Эрвина. Посмотрел. Положил обратно. Ничего не сказал.

Шпротомёт дымился в руке Сайласа.

Он смотрел на тело.

Ждал чего-то — ярости, облегчения, чего угодно. Ничего не пришло. Только тишина, и запах горячего металла, и три кусочка пазла которые не сложатся уже никогда — отец, мать, Лира.

— Что теперь? — сказал Грог.

— Ищем другой выход, — сказал Сайлас.

Марвин начал.

Он не ответил — просто начал обходить кабинет, тихо, методично. Отодвинул кресло. Заглянул за стол. Опустился на колено и провёл ладонью по ковру у стены — почувствовал шов.

Потянул.

Ковёр отошёл. Под ним — металлическое кольцо, вбитое в доску.

Марвин поднял крышку.

Холодный воздух ударил снизу.

Никто не сказал ничего. Сайлас взял со стола рабочий фонарь — маленький, эфирный. Первым пошёл вниз.

За ним — остальные.

Внизу было темно и сыро. Низкий потолок, вдоль стен — клетки из толстых прутьев.

Марвин нашёл её первым. Третья клетка справа — замок сорвал посохом ещё до того как Галатаэль успел предложить помощь.

Он помнил её другой. Светло-зелёная коса до пояса, тяжёлая и живая, будто сплетена не из волос, а из молодых лоз — на свету отливала то золотом, то нефритом. Голубые глаза, вечно прищуренные, будто она уже знает что-то смешное про тебя. Сто пятьдесят лет — а выглядела на двадцать пять: невысокая, чуть больше полутора метров, лёгкая на ногу, как будто сама земля подстраивалась под её шаг.

Женщина в клетке не была на неё похожа.

Волосы слиплись колтунами, потеряли цвет — не поймёшь, зелёные или просто грязные. Мешковатая роба висела с плеч, как с чужого тела. Босые ступни в цыпках и ссадинах. Марвин на миг застыл — не сразу поверил, что смотрит на ту же Эквою.

Эквоя почти не держалась на ногах. Марвин подхватил её, опустил на пол, прислонил к стене — живая, дышит, просто нет сил.

Сайлас огляделся. Остальные клетки — пустые.

— Нужно подняться, — сказал он. — Забыл чертежи.

Галатаэль открыл рот.

— Быстрее.

Кабинет встретил тишиной.

Сайлас подошёл к столу. Взял чертёж — тот самый, с хвостиком у «д» и без петли у «3». Свернул. Убрал в сумку.

Потом обернулся.

Хотел посмотреть на тело. Просто посмотреть — может, тогда что-нибудь придёт. Злость. Облегчение. Хоть что-нибудь.

На полу — синяя лужа. Фиолетовая по краям, там где подсыхала.

Тела не было.

Сайлас стоял.

Потом на плечо упала капля.

Тяжёлая. Тёплая. Зелёная.

Он поднял голову.

Под потолком — что-то в лохмотьях профессорской мантии. Тело распухло до размеров шкафа, швы разошлись по всем сторонам. Там где должна была быть голова — пасть. Только пасть. Ни носа, ни глаз, ни лба — просто разверстая яма с клыками. Их было много. Очень много. Некоторые загибались назад, некоторые торчали вбок, один длинный огибал полголовы снаружи. Они не помещались — и всё равно были там.

Тварь медленно повернула пасть в его сторону.

Сайлас оттолкнулся от стола.

Влетел спиной в люк.

Он падал и видел снизу: Марвин сидел на полу, Эквоя — у него на руках, голова запрокинута, без сознания. Марвин наклонился и поцеловал её в лоб — тихо, как будто они были одни во всём мире и ни о чём больше не нужно думать.

Потом услышал падение.

Поднял голову. Удивлённые глаза.

— Всё в порядке?

Сайлас приземлился. Кивнул — нет.

Из люка сверху пришёл крик.

Не человеческий. Не звериный. Что-то между — слишком много звука сразу, как будто несколько глоток кричали одновременно из одного места.

Тварь протиснулась в люк.

Дерево треснуло. Края проёма разошлись — туша вломилась в подвал, одним движением снесла потолочную балку. Пыль. Щепки. Галатаэль отпрыгнул влево, Грог — вправо.

Марвин не отпрыгнул.

Он положил Эквою ближе к стене.

Воткнул посох рядом с ней в земляной пол — наполовину. Опустился на колено. Слова пришли не на общем — на старом, который Сайлас не понял. Посох вздрогнул. От него пошли ветки — быстро, без звука, серебристо-голубые, как тот меч Грога. Ветки смыкались над Эквоей, переплетались, уплотнялись — и через несколько секунд её не было видно. Только кокон из стального дерева, плотный, без щелей.

Марвин выпрямился.

Начал меняться.

Тварь плюнула первой.

Сгусток зелёного — быстро и резко. Галатаэль уклонился, но второй сгусток догнал — залепил ему руку от локтя до кисти. Клинок выпал. Галатаэль рвал ткань другой рукой, пальцы не слушались.

— Какофония! — крикнул Сайлас.

Галатаэль дотянулся до прибора на поясе. Нажал.

Звук ударил по стенам — скрежет, резкий, физический. Тварь дёрнула пастью. Замедлилась на секунду.

Галатаэль попробовал другое. Голос — мягкий, низкий, тот которым берут внимание раньше чем успеешь понять. Слова обворожения, старые, проверенные.

Тварь посмотрела на него.

Повернула пасть.

Плюнула.

Галатаэль едва ушёл. Сгусток впечатался в стену за его спиной — и остался там, медленно стекая вниз.

— Не работает, — сказал он.

— Вижу.

Марвин к этому моменту уже не был Марвином.

Медведь врезался в тварь с левого бока, пытаясь снести её с ног.

Марвин весил в этом виде немало — но тварь только качнулась. Устояла. Развернулась и ударила лапой — Марвин принял удар на плечо, отъехал по земляному полу метра на два, встал.

Грог зашёл справа.

Новый меч оставил след — полоса поперёк бока, глубокая. Тварь взвыла из всех глоток сразу. Рана затягивалась — медленнее чем у Сильдара, но затягивалась.

— Она восстанавливается, — сказал Грог.

Сайлас стрелял. Патрон за патроном — каждый попадал, каждый уходил в плоть и там гас. Тварь на выстрелы почти не реагировала. Обернулась на него — пасть открылась шире.

Сгусток.

Сайлас прыгнул за опрокинутый стеллаж. Жидкость ударила в дерево — и дерево начало дымиться. Едкая. Не просто клейкая — едкая.

Марвин получил удар в бок — человеческий бы не встал. Медведь встал, но медленно.

Галатаэль с залитой рукой работал одним клинком. Попадал — без толку.

Грог пропустил удар снизу. Улетел в потолок. Упал.

Сайлас лёг.

Просто лёг на земляной пол — вытянулся, Шпротомёт в руках, ствол вверх. Ноги твари перед ним — огромные, раздутые, переступают в десяти метрах от него.

— Грог. Левая нога.

Грог поднялся. Посмотрел. Понял.

Меч вошёл в пол рядом с левой ногой — насквозь, через плоть, в землю. Тварь дёрнулась, завыла.

— Марвин. Правая.

Три удара лапами — быстро, методично. Правая нога твари разошлась по шву, толща плоти лопнула. Тварь упала на колено.

Сайлас смотрел на локтевой сустав механической руки.

Арканитовое ядро — там, внутри. Что-то сдвинулось, подумал тогда.

Сейчас оно светилось.

И тогда пришли эмоции. Не раньше — именно сейчас, на полу подвала, с монстром рядом. Не злость и не ярость — что-то тише. Спокойнее. Облегчение, как выдох после долгой задержки. Семья будет отмщена. Наконец.

Сайлас нажал курок.

Без звука.

Отдача пришла раньше чем он успел понять — не толчок, не удар, а что-то другое, как будто мир на долю секунды решил двигаться в обратную сторону. Сайласа потащило назад по земляному полу — на животе, руки вперёд, Шпротомёт в руках. Он проехал метра три прежде чем упёрся спиной в стену.

Лежал.

Смотрел в потолок.

Из дула всё ещё шёл свет.

Конус рос на ходу. К тому моменту как достиг твари — был уже с голову. Встреча была беззвучной. Тварь упала без головы второй раз — и на этот раз не встала.

Конус не остановился.

Ушёл дальше — сквозь потолок подвала, сквозь пол кабинета, сквозь крышу. Прямо вверх. Всё что было на пути исчезло чисто, как срезанное бритвой. Пыль ещё оседала когда уже было видно небо.

Галатаэль первым обернулся на Сайласа.

Грог — за ним.

Правая рука.

Плоть исчезла — не сгорела, не разошлась, просто ушла. Осталось что-то светло-голубое, полупрозрачное. Пальцы есть. Движение есть. Кости и кровь — нет. Как будто кто-то нарисовал руку светом, и этот свет решил остаться.

Сайлас посмотрел на неё.

Пошевелил пальцами.

Чувствовал — нормально.

Сверху, через пробитый проход — лязг металла. Шаги. Много.

Марвин уже поднимал кокон. Ветки разошлись — Эквоя внутри, живая, дышит. Марвин взял её на руки.

— Уходим.

Они поднялись наверх, через образовавшийся проем.

На улице — утро. Тихое, ясное.

И дома срезаны как бритвой. Ровный срез, без обломков, без пыли — просто половина стены есть, а выше — нет. Несколько домов подряд, по прямой линии туда куда ушёл конус.

Люди стояли и смотрели вверх.

Грог посмотрел.

— Нормально, — сказал он.

Галатаэль посмотрел на Сайласа.

— Это как?

— Незнаю, — сказал Сайлас.

Лязг доспехов нарастал.

— Бежим, — сказал Марвин.

Глава 6. Одна ночь

Сайлас бежал и смотрел на правую руку. Она светилась на бегу — слабо, голубоватым, как эфирный фонарь через три слоя ткани. Пальцы двигались. Нормально двигались. Просто их больше не было видно насквозь в темноте. Здесь, при свете — было видно.

Он убрал её за спину.

Галатаэль бежал первым. Не потому что знал куда — просто он всегда бежал первым, когда не было другого варианта. Один рукав разрезан по шву — там, где зелёная дрянь прихватила кожу. Рука работала. Двигалась медленнее чем обычно, но работала.

Марвин нёс Эквою. Обе руки заняты. Посох за спиной.

Грог бежал последним. Периодически оглядывался — с видом человека который не против если его догонят.

За поворотом — переулок. За переулком — ещё один. Лязг доспехов нарастал, потом стих, потом снова — то ли ветер, то ли эхо от стен.

Дверь они увидели на третьем переулке.

«ЛАБОРАТОРНЫЙ ЦЕХ» — большие буквы, облупившаяся краска. Рядом — знак. Маленький, вбитый прямо в дерево косяка. Перечёркнутый дубовый лист.

Галатаэль не останавливаясь показал на неё глазами — Грогу.

Грог посмотрел. Кивнул.

Дверь он не открывал.

Дверь он прошиб плечом — не замедляясь, не выставляя руки. Просто врезался в неё с полного хода. Дерево сухое, петли старые — дверь ушла внутрь с коротким хрустом и исчезла в темноте.

Грог вошёл следом. Не споткнулся.

— Нормально, — сказал он темноте.

Внутри пахло воском, металлом и чем-то кислым — не едкое, просто старое. Как в архиве, только с другим осадком.

Темнота была не полной. Чуть вдалеке — очертания: высокие стойки, пробирки рядами, изогнутые спирали трубок, шестерни на вертикальных стержнях. Всё неподвижное, всё в полумраке, всё ждущее.

Они просто разошлись — молча, каждый в свою сторону. Марвин нашёл горизонтальную поверхность — широкий рабочий стол без приборов — и аккуратно опустил Эквою. Проверил дыхание. Выпрямился.

Сайлас остановился у ближней стойки. Поднял правую руку — медленно, как будто сам себе не доверял. Повернул. Смотрел как сквозь неё проходит тусклый свет из-за стены. Пошевелил пальцами. Все пять откликнулись.

Галатаэль шёл — не быстро, не тихо. Просто шёл. К центру комнаты.

Грог дошёл до дальней стены. Провёл рукой по поверхности — кирпич, кирпич, кирпич, рычаг. Потянул.

Свет загорелся сразу во всей комнате.

Все посмотрели на Галатаэля.

Она стояла за его спиной — вышла из-за стойки бесшумно, пока они расходились по темноте. Или была там с самого начала. Расстояние — ноль. Нож у горла — не прижат, просто стоит. Рука твёрдая. Лезвие не дрожит.

Человек. Невысокая. Каштановые волосы — ровное каре, чуть ниже ушей, ни одного лишнего движения в стрижке. Повязка через правый глаз — плотная, узкая, кожаная. Левый — тёмный, неподвижный, смотрит на Галатаэля в упор.

Ни перчатки на одной руке, ни на другой. Правое запястье чуть шире левого — сустав сросся неровно, старый перелом, заживший криво, без лекаря.

Одежда: чёрный кожаный доспех, тонкий. Без украшений. На левом плече — маленький знак. Два пересечённых клинка в движении — как будто один только что закончил удар, второй только начинает. «Танцующие клинки».

Никто из них не двинулся.

Галатаэль смотрел прямо.

— Предатель должен умереть, — сказала она. Голос ровный — без ненависти, без торжества. Просто факт. Как название улицы или прогноз погоды.

Молчание.

Потом Галатаэль улыбнулся.

Не широко. Не нагло. Просто — той самой улыбкой, которую он умел надевать в любой ситуации: чуть правым углом, чуть прикрытые веки. Маска, за которой всегда что-то двигалось. Сейчас за ней было что-то другое — спокойное, твёрдое, старое.

— Не пожалел, — сказал он. — Ни разу.

Тишина стала чуть плотнее.

— Даже у наёмников, — продолжил он, — должен быть кодекс. Детей не трогать. Это не правило клана. Это правило мира.

Девушка не изменилась в лице.

— Клан решает что правило.

— Клан ошибся.

Лезвие слегка сдвинулось — не убрано, не прижато. Просто другое положение. Как перед следующей фразой, которая так и не прозвучала.

Потом она прыгнула.

Не на Галатаэля — в сторону. Один шаг назад, разворот, нож сменил хват на обратный. Она не атаковала — она вышла из захвата, заняла позицию. Три метра между ней и Галатаэлем. Спина к стойке. Все четверо в поле зрения.

Профессионал. Не фанатик.

— Вас пятеро, — сказала она. — Один несёт женщину. Один потерял руку — не ту, которую видно. Один едва держит правую.

Сайлас убрал правую руку.

— И Грог, — сказал Грог.

Она посмотрела на него.

— Да, — сказала она. — И Грог…

Галатаэль взял уцелевший клинок — медленно, без угрозы. Просто показал что он есть.

— Ты пришла к Намбо, — сказал он.

Пауза. Короткая — но она была.

— Намбо мёртв, — сказал Галатаэль. — Час назад. Там. — Кивок в сторону улицы. — И дыры в домах — тоже оттуда.

Левый глаз девушки не изменился. Но что-то в позе — сдвинулось.

— Сильдара тоже нет, — добавил Галатаэль. — Первый бой. Тело сжёг — Грог.

Тишина.

Грог переступил с ноги на ногу.

— Мы можем подраться, — сказал он. Не угрожающе — почти предложением. — Или не драться и разойтись. Решай.

Девушка смотрела на Галатаэля.

— Тебя зовут Клокс, — сказал он. — Одежду ты оставила в пещере Сильдара — неделю назад, когда ходила в город. Я узнал метку.

Она не подтвердила. Не опровергла.

— Ты вернулась, — продолжил он. — Твоего нанимателя нет. Клановый контакт мёртв. Приказ не выполнен. — Пауза. — И я всё ещё стою.

Нож не опустился.

Но она не атаковала.

Марвин стоял у стола. Одна рука на краю — там, где лежала Эквоя. Смотрел на девушку. Спокойно, как смотрит человек с шестью сотнями лет за плечами — без страха, без спешки, с ровным пониманием что следующая секунда сложится так или иначе.

Сайлас смотрел на нож.

Думал.

Правая рука чуть светилась сквозь куртку.

— Станцуем? — сказал Галатаэль.

Смотрел в пол — в сторону, не на неё. Потом поднял взгляд. Улыбка уже была там — та самая, правым углом, прикрытые веки.

Клокс смотрела на него секунду.

— Я думал ты не предложишь, — сказала она.

Первый клинок пришёл снизу — не рубящий, скользящий. Галатаэль ушёл назад на полшага. Ответил — нож прочертил воздух в сантиметре от её плеча. Она не отклонилась. Просто её плечо уже было в другом месте.

Они двигались по кругу.

Медленно сначала — как будто оба проверяли пол под ногами. Потом быстрее. Клинки мелькали — не широко, не с замахом. Маленькие точные движения, каждое в полсекунды. Галатаэль работал одной рукой — правой, той что уцелела. Левая висела вдоль тела, пальцы чуть согнуты.

Клокс заметила. Не подала виду.

Первый порез — запястье Галатаэля. Тонкий, почти декоративный. Он не дёрнулся. Сделал выпад — она подставила предплечье, взяла удар на кожу доспеха, ответила. Красная линия легла ему под ключицей.

Марвин смотрел.

Тысяча порезов.

Он видел этот стиль один раз — очень давно, в другом городе, у человека который потом долго не мог понять почему не может встать. Никакой раны не было — только сорок семь маленьких красных линий по всему телу. Клан не убивал сразу. Клан резал — аккуратно, терпеливо, как скрипач играет гамму. Каждый порез — ничто. Десятый — начинаешь чувствовать. Двадцатый — тело начинает считать. Тридцатый — ноги становятся чуть тяжелее. Сороковой — голова начинает делать ошибки, потому что боль идёт отовсюду и мозг не успевает распределить.

Стиль «Танцующего клинка». Не убийство — истощение. Не рана — приговор.

Марвин не вмешивался. Галатаэль бы не простил.

Сайлас не смотрел на бой.

Он смотрел вверх.

Под потолком — большая катушка. Медная обмотка в три слоя, шина заземления уходит в стену, два толстых провода вниз к распределительному щитку на стойке. Электромагнитная. Промышленная — не для лабораторных опытов, для чего-то серьёзнее. Если активировать — разряд пойдёт конусом вниз, прямо в центр комнаты.

Прямо туда, где они кружили.

Он опустил взгляд. Достал коробочку с пояса. Нажал за оба уха одновременно.

Искра разложилась — и тут же развернулась. Щелчок, щелчок, щелчок — пластины встали на место. Янтарные линзы. Балиста между лопатками. Рабочий режим.

Сайлас показал вверх.

Искра проследила взглядом. Смотрела на катушку. Смотрела на провода. Смотрела на щиток.

Подумала — секунды три, дольше чем обычно.

Кивнула.

Она разбежалась — мягко, без звука — и прыгнула на ближний верстак. Со стола — на полку. С полки — на стойку с пробирками, та чуть качнулась но устояла. Дальше по стене, по выступам кирпича, по краю шкафа. Вверх, по диагонали, как кошка которая нашла маршрут раньше чем начала двигаться. Добралась до горизонтальной балки под потолком. Замерла там — рядом с катушкой, лапа на проводе.

Смотрела на Сайласа.

Ждала.

В центре комнаты Галатаэль начал двигаться медленнее.

Не сильно — со стороны почти не заметно. Но Сайлас заметил. И Клокс заметила.

Она ускорилась.

Не резко — плавно, как будто прибавила темп в музыке на пол-такта. Выпад — порез под рёбра. Уход — контратака — порез на внешней стороне бедра. Галатаэль парировал, ушёл, контратаковал — клинок прошёл в сантиметре от её шеи, она даже не наклонилась.

Он потерял полшага.

Она взяла их.

Галатаэль улыбался — всё ещё. Но улыбка стала чуть уже.

Сайлас поднёс кольцо к губам.

— Есть план. Как скажу — прыгай в сторону. Влево.

— Далеко, — добавил он.

Галатаэль не изменился в лице. Продолжал двигаться — парировал, уходил, отвечал. Оценивал. Левая рука почти не слушалась — час после зелёной дряни, мышца едва держала форму. Ноги работали. Голова работала. Но тело начинало сбоить.

Он понял.

Один не справится.

Это было неприятное понимание. Спокойное, но неприятное.

Клокс зашла справа — ложный выпад, уход влево, лезвие пошло к предплечью. Галатаэль принял удар плоскостью своего клинка, отвёл. На долю секунды они стояли лезвие в лезвие — лицом к лицу, близко.

Она смотрела на него одним глазом. Без злобы. Работа.

— Давай, — сказал Сайлас.

Искра перекусила провод.

Не оба — один, нижний, у щитка. Короткое замыкание прошло по шине за полсекунды — катушка вспыхнула изнутри, загудела на низкой ноте, и разряд пошёл вниз конусом.

Жёлтый. Не белый, не синий — именно жёлтый, густой, с запахом раскалённого металла.

Галатаэль прыгнул влево.

Не красиво — из-за усталости он приземлился на колено, рука не успела выставиться, плечо приняло удар о пол. Но он был в стороне.

Клокс не успела.

Разряд ударил в центр — туда, где она стояла. Она не закричала. Просто упала — сразу, без промежутка, как выключенный механизм. Нож остался в руке.

Тишина.

Потом — снаружи, через стены — лязг. Много. Ближе чем раньше.

Грог посмотрел в сторону.

— Идут.

— Слышу, — сказал Сайлас.

Марвин уже поднимал Эквою. Галатаэль встал с колена — медленно, без помощи. Провёл ладонью по рёбрам. Посмотрел на ладонь. Красная — но не сильно.

— Живой? — спросил Грог.

— Относительно, — сказал Галатаэль.

На противоположной стене — окно. Высокое, узкое, закрытое деревянной ставней. Не на улицу — в переулок. Тёмный, судя по отсутствию света в щелях.

Грог посмотрел на окно.

— Нормально, — сказал он — и пошёл первым.

Ставня вылетела с первого удара — плечом, без замаха. Грог не останавливался. Просто вошёл в окно как в дверь.

Снаружи был переулок. Узкий, тёмный, между двумя каменными стенами — свет не добирался, только серые полосы неба сверху. Под ногами — мокрый булыжник.

Марвин передал Эквою Сайласу через подоконник, перелез сам, забрал обратно. Галатаэль вышел последним — правой рукой не опирался, просто перешагнул. За стеной гудел разряд, потом стих. Потом начался лязг.

— Куда? — спросил Грог.

Сайлас огляделся. Переулок шёл прямо, метров тридцать, и там что-то светлело — не фонарь, шире. Открытое пространство.

— Туда.

Переулок заканчивался резко — будто кто-то просто убрал дома и забыл поставить новые. Впереди открывалась вода. Не весь порт — только его край, последние несколько причалов, где стояли лодки с облезшей краской и никто особо не спрашивал кто ты и откуда.

Они побежали туда.

Марвин нёс Эквою не останавливаясь, посох за спиной. Галатаэль держался у него за плечом — правая рука прижата к боку, левая свободна. Грог бежал первым.

У поворота на пристань — Лейсан.

Она стояла с корзиной, по виду только что с рынка. Увидела Сайласа — увидела правую руку — на секунду лицо стало совсем другим. Потом лязг доспехов за спинами, и лицо вернулось обратно.

Она не спросила ничего. Просто повернулась и показала на корабль в конце причала.

Корабль Колючки. Уже отвязанный, уже разводил пары.

Лейсан побежала с ними.

Колючка стояла на верхней палубе, облокотившись на поручень. Смотрела как они несутся по пристани — знакомые четверо, один с кем-то на руках, и рядом незнакомая женщина с корзиной — и выражение у неё было такое, как у человека который открыл дверь и обнаружил что заказывал одно, а привезли другое.

Стража высыпала на набережную.

Колючка помолчала секунду. Потом махнула рукой.

Пристань ожила.

Из-за тюков, из-за лодок, из подворотни — рыбаки, пьяницы, бродяги в одежде цвета всего сразу, человек двадцать, не меньше. Встали в два ряда, плечо к плечу, от края причала до трапа. Не воины — просто люди, которые знали на кого работают.

Колючка махнула второй раз — героям.

Они влетели в коридор живых тел, пробежали насквозь, взлетели по трапу. Грог последним — обернулся на секунду, увидел как строй смыкается за его спиной. Стража притормозила.

— Задержат, — сказала Колючка сверху, не поворачиваясь. — Ненадолго, но хватит.

Трап подняли. Корабль пошёл.

Колючка оглядела всех — медленно, без спешки, как осматривают товар после доставки.

— Обзавелись подругами? — Взгляд на Марвина. Потом на Сайласа.

Никто не ответил.

— Что же. — Она отлепилась от поручня. — Предлагаю всем отдохнуть, места хватит. А вас, мальчики, жду в каюте через несколько часов. Есть разговор.

Развернулась и ушла вниз.

У мачты, на бухте канатов, сидела Тростинка. Не подошла — просто смотрела на него, чуть застенчиво, как тогда у старосты. Как она оказалась на корабле Колючки — никто не спросил, и она не стала объяснять.

Грог не кивнул. Грог вообще не пошевелился. Покраснел от ушей до ключиц и просто стоял, и было видно что внутри у него происходит что-то важное и сложное, а снаружи — ничего, просто большой человек смотрит на того кого больше всего хотел увидеть.

— Ну и шуму вы навели, — сказал голос в голове Галатаэля. — Даже я услышала.

Он обернулся.

Рейвен поднималась по лестнице с нижней палубы — серый плащ, чёрная повязка, ворон на плече. Ворон посмотрел на Галатаэля и ничего не сказал. Просто посмотрел.

Галатаэль посмотрел в ответ.

— Ты знала что мы здесь будем? — спросил он вслух.

Я знала где корабль, — в голову. — Остальное было несложно.

Она прошла мимо него к борту и встала рядом, глядя на воду — или в том направлении, где была вода.

Ворон сказал: — Хорошо выглядишь.

Рейвен опустила голову. Галатаэль решил что это смех.

Марвин нашёл каюту в конце коридора. Положил Эквою на кровать, сел рядом на пол, прислонился спиной к стене. Качка была ровной.

Эквоя открыла глаза.

— Мы на корабле.

— Да.

— Плывём куда?

— Пока — просто прочь.

Она помолчала. Потом нашла его руку и сжала.

— Хорошо.

На палубе осталось двое.

Сайлас и Лейсан смотрели друг на друга. Корзина всё ещё была у неё в руках — она так и не поставила её за всё это время.

— Похоже, осталась одна каюта, — сказала Лейсан.

Сайлас открыл рот. Закрыл. Снял цилиндр, почесал затылок — жест настолько несвойственный ему, что Искра на плече повернула голову и уставилась.

— Я мог бы... — начал он.

Лейсан взяла его за механическую руку — спокойно, как берут за обычную — и повернула ладонью вверх. Потом посмотрела на правую, эфирную, светящуюся сквозь ткань плаща.

— Пойдём, — сказала она. — Хочу посмотреть.

Сайлас посмотрел на неё. Потом на руку. Потом снова надел цилиндр и пошёл.

Около одиннадцати Колючка собрала их в своей каюте.

Стол, четыре свечи, бокалы — у неё одной с вином, у остальных пустые. Она не предложила налить.

— Сразу скажу, — начала она, — обольщаться не стоит. Это не помощь. Это плата за выполненный контракт. Сильдар мёртв — значит, я вам должна. Квиты.

Никто не возражал.

— Дальше. — Она сцепила пальцы. — Вы снесли полквартала в Большом пальце. Через сутки ваши лица будут на каждом столбе от Большого пальца до Эфириума.

— А ты? — спросил Галатаэль.

— Я уплываю к себе. Бойцовые ямы — не лучшее место, зато хорошо укреплённое. Пересижу пока всё не уляжется.

Сайлас достал чертежи и положил на стол.

— Машина. Намбо планировал публичную демонстрацию на главной площади Большого пальца. Послезавтра. Знаешь что-нибудь про неё?

Колючка посмотрела на чертежи — не взяла, только посмотрела.

— Слышала. — Она откинулась назад. — Говорили про заброшенную таверну. Её хранили там, пока не придёт время вывозить. — Пауза. — На Мизинце. Городок ниже по воде, на полдня пути. Мне по пути — могу подвезти.

Марвин встал.

Все посмотрели на него. Он снял с шеи одно из ожерелий — старое, потёртое, с маленьким жёлтым камнем — и положил перед Колючкой на стол.

— Прошу об услуге, — сказал он. — Возьми с собой Эквою. И других, спрячь. До тех пор пока мы не разберёмся с машиной.

Колючка посмотрела на ожерелье. Потом на Марвина.

— Это не плата, — сказал он. — Это просьба.

Долгое молчание.

Колючка взяла ожерелье.

— Не потеряйтесь, — сказала она. — и с улыбкой посмотрела на Галатаэля.

На палубе было тихо. Большой палец давно скрылся за горизонтом, и теперь позади висел только Эфириум — далёкий, высокий, светился в ночном небе как что-то не отсюда.

— Я иду дальше в любом случае, — сказал Сайлас. — Машина — это продолжение того, что начал мой отец, того, что с ним сделали. Это моё дело. Если кто-то хочет сойти с Колючкой в бойцовых ямах — пойму.

Галатаэль посмотрел на него. Потом посмотрел в воду.

— Я уже видел что они делают с людьми, — сказал он. — С живыми.

Грог почесал затылок.

— Я иду. — Пауза. — Там же не будет насекомых?

— Нет.

— Тогда нормально.

Марвин ничего не сказал. Просто кивнул — один раз, как ставят точку.

Грог почесал шею.

— А тот выстрел. В подвале. — Он неопределённо махнул рукой. — Что это было?

Сайлас посмотрел на свою правую руку — светящуюся, полупрозрачную.

— Арканитовое ядро, — сказал он. — Нашёл упоминание в чертежах Сильдара. Камень настолько редкий, что даже существование его не подтверждено — там было только короткое описание, никто толком не знает, как он выглядит. Выменял его в Большом пальце. За все десять камней Барлога.

Тишина.

— Все десять? — переспросил Галатаэль.

— Продавать их больше было некому. И, как оказалось, стоили они не так много, как мы думали. — Сайлас помолчал. — Хотел разобраться, что это такое.

Галатаэль долго молчал.

— Будешь должен, — сказал он наконец. Не сердито. Но и не в шутку.

Утром — Мизинец. Девушки плывут дальше с Колючкой. Всё.

Разошлись по каютам.

Марвин сидел на полу у кровати Эквои и толок что-то в маленькой деревянной ступке — травы, сухие, пахли горько и немного сладко. Она спала. Он работал тихо, чтобы не разбудить.

Дверь была приоткрыта. В щель он увидел Галатаэля — тот шёл по коридору, держа правую руку чуть на отлёте, как держат что-то мокрое.

Марвин поставил ступку. Вышел.

— Руку покажи.

Галатаэль показал. От локтя до запястья — тёмное, местами запёкшееся, кожа натянута не так.

Марвин вернулся в каюту, порылся в сумке, вышел с бутылкой тёмного стекла.

— Выпей. Поможет.

— Знаменитый эликсир друидов? — Галатаэль взял бутылку, понюхал.

— Не совсем. Настойка на хвое, мандарине и кое-чём лечебном. Рука за ночь не восстановится полностью. Но спать будешь хорошо.

Галатаэль посмотрел через его плечо — туда, где за поворотом коридора была каюта Рейвен.

— Да, — сказал он тихо. — Спать я буду хорошо.

Марвин ничего не ссказал. Вернулся к своей ступке.

Тростинка нашла Грога на носу. Теперь он сидел на бухте каната, смотрел на воду, меч лежал рядом.

Она села рядом и начала рассказывать — про болота, про то как растут деревья над водой, про червя, про то что у него нет имени, хотя она давно хотела ему одно придумать. Грог слушал. Не перебивал. Иногда кивал — медленно, серьёзно, как кивают когда слова доходят до дна.

Они говорили почти до рассвета.

В каюте горела одна свеча. Сайлас сидел за столом — без рубашки, инструменты разложены по порядку — и возился с катушечным механизмом Шпротомёта, примеряя прицельную планку. Искра дремала на подоконнике, свернувшись. Переделанный паук устроился на голове у искры приняв позу небольшой короны.

Пока руки были заняты Шпротомётом, взгляд то и дело возвращался к пауку. Сайлас отложил планку, протянул руку — тот сам скатился с головы Искры на ладонь, послушно.

Снял верхнюю пластину на брюшке — просто проверить, не осталось ли внутри что-то от старой начинки Намбо.

Осколок эфирного камня. Маленький, тусклый, вживленный в самый центр — там, где раньше крепилась передающая руна.

Сайлас смотрел на него долго. Потом закрыл панель — аккуратно, как закрывал бы рану.

— Раньше кто-то решал за тебя, что слушать и куда идти, — сказал он тихо. — Я это убрал. Осталось решить самому.

Паук не двигался. Смотрел всеми глазами разом.

— Можешь остаться. Со мной и Искрой. Или иди своей дорогой.

Он подождал секунду. Кивнул, потом медленно вернулся на голову Искры и снова свернулся в ту же корону.

Лейсан сидела в углу со швейной иглой и курткой Сайласа на коленях. Вшивала изнутри в рукав дополнительный слой — плотная тёмная ткань, ровные стежки. Чтобы не светилось.

Она работала молча. Он работал молча. Свеча покачивалась.

Потом она встала, подошла, коснулась его плеча.

— Готово.

Он обернулся. Взял куртку. Посмотрел на неё — на то как она стоит, без страха, ровно, как человек который видел уже достаточно чтобы не пугаться лишнего.

Он накрыл её руку своей — механической, бронзовой, с рунами тоньше волоса. И почувствовал — то самое. Давнее. То, что казалось ушло вместе с домом и тремя силуэтами на полу — и он уже почти перестал верить что оно вообще было настоящим.

Просто покой. Просто — хорошо.

Они смотрели друг на друга.

— Слушай, — сказала Лейсан. Голос тихий, ровный. Опустила глаза чуть вниз, прикусила краешек губы. — А у тебя все части тела металлические?

Сайлас встал.

Взял её за шею — осторожно, механическими пальцами, которые умели чинить маленькие вещи — и поцеловал.

Корабль шёл по тёмной воде. На носу — двое, почти до рассвета. В одной каюте — тихий смех в голове и ворон, который деликатно отвернулся. В другой — спящая женщина и мужчина рядом, рука в руке. В третьей — просто свеча и двое, и больше ничего лишнего.

Эфириум давно скрылся за горизонтом.

Впереди была ночь. А утром — Мизинец.

Глава 7. Пьяный тролль

Под утро корабль стих.

Плеск за бортом сделался тихим и ровным — не раздражающим, а таким, что проваливаешься. Грог чувствовал как разговор закончился сам собой, не в слова — просто в тишину, и Тростинка прислонилась к его плечу, и он не отодвинулся, и это было последнее что он помнил прежде чем закрыл глаза.

Серое поле. Снова.

Он узнал его сразу — тот же пепел под ногами, то же беззвучное небо, тот же низкий горизонт без единого ориентира. Армия шла вдалеке. Беззвучная, идеальная, как механизм который никогда не ломается. Грог уже видел это.

Но что-то было не так.

Он опустил взгляд.

В руках — меч. Не его. Тяжёлый, старый, без переливов. Ещё тёплый.

А впереди — не вдалеке. Прямо перед ним.

Женщина с корзиной в пыли. Мужчина с открытым ртом, который уже не закроется. Ребёнок, не успевший убежать.

Грог убивал.

Не думая. Не замечая. Движение — удар — движение — удар. Тело само знало что делать. Давно знало. Как будто это не он выучился, а так было вложено — с самого начала, до первого воспоминания, до первого слова, до первого «нормально» после первого падения.

Именно это его и остановило.

Не кровь. Не крики. Спокойствие.

Своё собственное, ровное, как вода. Он убивал — и не чувствовал ничего. Это было неправильно. Что-то внутри знало что это неправильно — и это знание пришло не умом, оно пришло чем-то ниже, глубже, чем-то откуда исходил тот резонанс который он всегда принимал за особенность тела.

Грог остановился.

Армия прошла мимо него — сквозь него — не замечая. Механизм не замечает вышедшего из строя зубца. Продолжала идти. Продолжала рубить. Беззвучно, без усталости, без злобы.

Он посмотрел на руки.

Кровь. По локоть. Ещё горячая.

Но под ней — другое.

Сквозь суставы. Между пальцами. По тыльной стороне ладони — сквозь кровь, сквозь кожу — что-то светилось. Ровно. Белым. Тем же светом, который он уже видел однажды — в пещере, на берегу, когда что-то внутри него сдвинулось и он прыгнул с мечом над головой и не понял как.

Тогда не понял.

И сейчас не понял.

Только смотрел.

Голос пришёл из боя.

Не слово — звук. Низкий и ровный, как колокол под водой. Грог слышал такое раньше — где-то очень глубоко, где не было образов, только ощущение. Он всегда думал что это он сам. Что это просто такой у него звук внутри.

Сейчас этот звук шёл оттуда — из середины поля, из самой гущи.

Грог обернулся.

Кто-то сражался с армией.

Он увидел его в просвете между строями — вспышкой, на долю секунды. Белые волосы. Посох в движении. Фигура среди безликих, только в другую сторону — не с ними. Против. Рубил, отступал, снова рубил. Безликие падали и вставали и падали снова. Он не отступал.

Грог не успел разглядеть лицо.

Только силуэт — и ощущение что это лицо он знает. Не сейчас. Откуда-то раньше. Из места которого у него нет, из времени которого он не помнит.

Безликие сомкнулись.

Силуэт исчез.

Звук колокола начал гаснуть — медленно, как уходит тепло из металла.

— Подъём.

Один голос. Один раз. Без интонации.

Грог открыл глаза.

Деревянные доски нижней палубы. Запах масла и соли. Тихий плеск за бортом. Небо в иллюминаторе ещё синее — не серое, не розовое. Совсем раннее.

Что-то тёплое у плеча.

Тростинка спала. Щека на его груди, ладонь на боку, белые волосы разбросаны. Дышала ровно.

Грог не двигался.

Смотрел в потолок.

Потом поднял руки и посмотрел на них.

Мозоли. Старые шрамы. Ничего больше.

«Странный сон», — подумал он.

Встал осторожно. Осторожнее чем обычно. Переложил её голову на сложенную куртку. Тростинка нахмурилась — не проснулась, только произнесла что-то. Не слова. Просто звук.

Грог посмотрел на неё секунду.

Потом поднял меч и вышел на палубу.

Грог прошёл мимо закрытых дверей.

Девушки не просыпались.

Герои не прощались.

Колючка стояла у трапа.

Тёмно-зелёное платье сменила на что-то практичное — тот же оттенок, но без пуговиц, с широким поясом и короткими рукавами. Хвост с пикой слегка покачивался. Она оглядела их всех — оценивающе, коротко, как смотрят на людей которых отправляют в неудобное место.

— Мизинец, — сказала она. — Три часа вдоль берега. Это коса — узкая, далеко в море уходит, а потом заворачивает крюком — и почти смыкается с Эфириумом с другой стороны залива. Оттуда до города напрямик ближе, чем плыть обратно к нам. Там одна деревня, Дырявый Крюк. Пройдёте её насквозь, не задерживайтесь — там не любят чужих. За деревней старая дорога уходит вглубь косы. Она приведёт к таверне, но идти долго — около дня. Пауза.

— Таверна называется «Пьяный тролль». Давно закрыта. Снаружи это видно — доски на окнах, табличка упала.

Сайлас спросил:

— Откуда знаешь?

Колючка посмотрела на него без особого выражения.

— Потому что я возила туда расходники два года подряд. — Голос ровный, деловой. — Сильдар платил хорошо. До тех пор пока не перестал платить вообще.

Никто не ответил. Именно такая пауза — которую не надо заполнять.

— Прототип там, — добавила она. — И он работает. Это всё что мне известно.

Галатаэль сказал:

— Благодарю.

Не «спасибо» — именно «благодарю». Чуть иначе. Колючка не обернулась — но хвост качнулся по-другому.

Этого было достаточно.

Солнце ещё не встало. Только обещало себя — бледная полоса над горизонтом, мутная, как вода в которую добавили молока. Берег был пустой. Слева — скалы в тумане. Справа — море.

Грог шёл первым.

Он думал о руках в крови. О белом свечении под ней. О фигуре с белыми волосами которую он не знал — но что-то в нём знало.

«Бывает. Приснилось».

Меч покачивался за плечом. Лёгкий, как всегда. Серебряно-голубой перелив едва заметен в раннем свете.

Марвин поравнялся с ним. Молча. Как обычно — руки на посохе, взгляд вперёд, в туман.

Грог покосился на него.

Белые волосы. Посох с жёлтым кристаллом. Линии на лице, которые появляются от долгого молчания и ещё более долгого ожидания.

Грог смотрел секунду. Две.

Потом отвёл взгляд на дорогу.

«Бывает».

Берег уходил под ноги ровно и тихо. Туман ещё держался над водой — не плотный, а такой, что сквозь него просвечивало утреннее небо, серо-розовое, без единого облака. Волны лениво перекатывали гальку. Ветер был прохладным и пах морем и хвоей.

Никто особо не разговаривал.

Не потому что было не о чём — просто утро было таким что говорить не хотелось. Галатаэль шёл с лёгкой улыбкой, которая появлялась у него сама по себе когда мир выглядел красиво. Марвин смотрел на воду. Сайлас — на горизонт, чуть прищурившись, как будто пытался разглядеть что-то чего там ещё не было.

Грог просто шёл.

Три часа пролетели незаметно.

Они завернули за скалу — и деревня оказалась прямо перед ними.

Не «показалась вдали». Именно оказалась — мгновенно, без предупреждения. Тесные домики из серых досок, верёвки с вяленой рыбой поперёк улицы, прилавки вплотную друг к другу, запах дыма и жареного лука. Гомон. Толчея. Утренний базар в полном разгаре.

И гоблины. Везде.

Маленькие, зеленоватые, громкие. Торговали, спорили, тащили корзины, стояли кучками. Несколько обернулись на чужаков — и тут же отвернулись обратно к своим делам.

Грог огляделся.

— Много их.

— Угу, — сказал Галатаэль.

Марвин молча отметил знаки на деревянных столбах у входа — выжженный контур языка пламени, повторённый несколько раз. Грубо, но намеренно. Не украшение.

Метка.

Он ничего не сказал. Они пошли сквозь базар.

Галатаэль заметил её краем глаза — у прилавка с верёвками, чуть в стороне от основного потока.

Маленькая даже по меркам гоблинов. Кожаная шляпа с широкими полями, слегка помятая с одного бока. Очки на пол-лица. В руках — книга, толстая, с потрёпанным корешком. Она явно что-то в неё записывала, поглядывая при этом на героев поверх очков с нарочитой небрежностью.

Слишком нарочитой.

Галатаэль чуть замедлил шаг. Потом свернул к ней.

— Доброе утро.

Она захлопнула книгу. Резко, обеими руками.

— Ничего, — сказала она.

— Я не спросил.

— И правильно.

Она шагнула в сторону — хотела уйти. Галатаэль положил руку ей на плечо, легко, без усилия.

Девочка закричала.

Не от боли — слишком громко для боли. Именно так кричат когда хотят чтобы услышали.

Её услышали.

Трое гоблинов материализовались из толпы за четыре секунды — как будто стояли рядом и ждали. Крупнее среднего. Одежда грязная, с прожжёнными пятнами. На запястьях — те же знаки огня, только татуированные. Они обступили Галатаэля широким треугольником, не торопясь, уверенно, как люди которые проделывали это много раз.

Галатаэль посмотрел на них. Потом на девочку.

Та уже плакала. Без звука — только по щекам, очень убедительно. Книгу прижала к груди.

«Ах», — подумал Галатаэль.

Подошли остальные. Базар вокруг продолжал гудеть — пока.

Марвин остановился чуть позади. Посмотрел на знаки на запястьях. На знаки на столбах. На лица местных гоблинов которые держались от этих троих чуть дальше чем нужно.

Картина сложилась.

Главный — с широким лицом и сломанным носом, перебитым не один раз — заговорил на общем языке с тяжёлым акцентом:

— Напугали девочку. Моральный ущерб. Сто золотых.

— Мы её не напугали, — сказал Галатаэль.

— Она плачет.

— Она плакала раньше чем я открыл рот.

Главный пожал плечами — жест который означал «не важно».

— Сто золотых.

Галатаэль вздохнул с видом человека у которого есть дела и которому это всё неинтересно.

— Мы ничего не должны, нас ждёт дорога, и платить мы не будем. — Он чуть повернул голову. — Нам просто нужно пройти.

Второй гоблин достал скимитар.

Лезвие было ржавым. На треть ржавым — не с краю, а по середине, рыжими пятнами. Он поднёс кончик к горлу Галатаэля медленно, с расстановкой, как делают те, кто привык что этот жест работает.

Галатаэль посмотрел на лезвие. Потом на гоблина.

В его взгляде не было ни страха, ни злости. Только лёгкое любопытство — как у человека который видит что-то занятное но не слишком.

— Не советую.

Это сказал Сайлас.

Он стоял на шаг позади, одна рука лежала на Шпротомёте на поясе. Не сжимала — просто лежала. Катушки на оружии начали слабо светиться — не ярко, не угрожающе. Просто тихое голубоватое мерцание.

Главный посмотрел на это. Потом на Сайласа.

— Я тоже, — сказал он. И щёлкнул пальцами.

Базар замер.

Не постепенно — разом. Гомон оборвался. Торговцы остановились. Покупатели обернулись. Все гоблины в пределах видимости — молча, без суеты — повернулись в сторону чужаков и смотрели. Просто смотрели.

Стало слышно как колышется верёвка тряпками на ветру.

— Довольно, — сказал Марвин.

Он шагнул вперёд. Не быстро — спокойно, как человек у которого есть предложение.

— Сыграем в ко—

— В жребий, — перебил главный.

Марвин остановился. Посмотрел на него секунду.

— Хорошо. Только отойдем.

Подворотня между двумя домами была узкой и пахла сырым деревом. Четыре деревянных ящика — два стула, один стол, один запасной. Вокруг встали остальные: гоблины с одной стороны, герои с другой.

Девочка устроилась на ящике у стены и открыла книгу.

Главный сел напротив Марвина. Достал из куртки стаканчик и три кубика — пожелтевшие, с затёртыми точками.

— Компенсация девочке — сто золотых, — сказал он. — Ставка по двадцать пять.

Марвин кивнул.

— Денег нет, — сказал Марвин ровно.

Он повернулся к своим — негромко, почти без движения губ:

— Кольца.

Галатаэль снял первым, не спрашивая. Грог посмотрел на свой палец, потом на Марвина, потом снял тоже. Сайлас — последним, чуть медленнее.

Три кольца легли на ящик.

Главный гоблин наклонился. Взял одно, покрутил. Обычное с виду — медное, без украшений.

— Что это?

Марвин протянул одно кольцо через ящик.

— Надень.

Гоблин посмотрел на него подозрительно. Потом надел. Марвин надел своё.

— Слышишь?

Гоблин вздрогнул. Уставился на Марвина — рот открыт, рука дёрнулась к уху.

Марвин снял кольцо с его пальца.

— По двадцать пять каждое.

— Мало.

— Знаю.

Марвин полез за пазуху. Достал шнурок — тёмный, кожаный, потёртый. На нём висел камень размером с большой палец, глубокого зелёного цвета, почти чёрного в тени — с прожилками которые при свете меняли оттенок, как будто внутри что-то медленно двигалось. Огранки не было. Просто камень, но такой, что взгляд останавливался сам.

Гоблин посмотрел на него. Потом на Марвина.

— Что делает?

— Возвращается к хозяину, — сказал Марвин.

— Куда бы ни попало.

Главный гоблин больше на камень не смотрел. Смотрел куда-то в сторону, с видом человека который считает в уме. Потом потянулся и взял шнурок — не спрашивая, просто взял.

Покрутил в пальцах.

— Сто, — сказал Марвин. — Итого на ваши условия.

Гоблин положил шнурок обратно на ящик. Рядом легли кольца. Он смотрел на них ещё секунду — потом достал стаканчик и кубики.

— Идёт.

Правила были простые. Три одинаковых бьют всё — кроме одного исключения: три единицы считались проклятым броском, мгновенным проигрышем, неважно что выпало у соперника. Дальше — тройка любых других чисел, потом три подряд, потом просто пара. Всё остальное — пустой бросок.

Первый раунд прошёл тихо.

Оба бросали под стаканчик, смотрели, поднимали. Главный показал пару. Марвин показал тропу. Кольца остались лежать перед ним.

Главный смотрел на них секунду.

— Ещё раз, — сказал он. — Ставлю семьдесят пять против всего что ты выиграл. Моя победа — забираю долг и выигрыш. Твоя — забираешь выигрыш.

Марвин понял арифметику сразу. Асимметрично. Нечестно по условиям.

— Идёт.

Второй раунд.

Один из гоблинов за спиной вдруг покачнулся — неловко, всем весом — и навалился на главного. Тот дёрнулся, выругался вполголоса. Рука второго на долю секунды прошла над ящиком.

Они бросили.

Главный поднял стаканчик медленно. Протянул руку к ставкам — раньше чем показал кубики.

Марвин ударил его по руке. Резко. Коротко. Ладонью сверху.

Один из гоблинов за спиной зашипел. Оскалился — мелкие зубы, нижняя губа дёрнулась вниз. Жест был недвусмысленный.

Марвин не посмотрел на него.

Главный поднял стаканчик.

Три шестёрки.

Марвин поднял свой.

Три шестёрки.

В подворотне стало тихо.

— Ничья, — сказал Марвин. — Играем третий раз?

Главный смотрел на ящик. На кольца. На ожерелье. На Марвина.

Что-то в его лице сдвинулось — не страх, злость. Всё шло не так.

— Да, — сказал он громче чем нужно. — Но ставку хочу выше. — Он кивнул на посох. — Вот это. Я ставлю ещё сто.

Марвин посмотрел на посох. Потом на главного. Потом засмеялся.

Не громко — коротко, как выдох. Но по-настоящему.

— Этот посох старше твоего рода от начала начал, — сказал он. — Ну насмешил.

— Дам пятьсот. Единолично решил вожак.

Гоблины за спиной главного немедленно зашептались. Он обернулся к ним — огрызнулся что-то на гоблинском, резко. Те не замолчали. Шептали дальше, один ткнул пальцем в сторону ставок на ящике. Главный поморщился. Потёр ладони.

— Хорошо.

Он кивнул второму. Тот нырнул куда-то за ящики в глубину подворотни — и вернулся с мешком. Поставил на ящик рядом со ставками. Металл внутри глухо звякнул.

Марвин смотрел на мешок.

Ставки выросли — а вместе с ними и соблазн. Марвин видел этот момент сотни раз, в сотне разных подворотен: чем больше на кону, тем быстрее переходят от рук к рукавам.

— Только проверим честность, — сказал он. — Я играю твоими кубиками. Ты — моими.

Главный поднял взгляд. Помолчал секунду. Потом улыбнулся — широко, неприятно.

— Хорошо.

Он аккуратно собрал свои кубики с ящика — медленно, по одному — и смахнул их на пол. Рука чуть задержалась у края. Из кармана на ящик легли три других. Такие же на вид. Он придвинул их к Марвину.

Марвин заметил движение. Ничего не сказал.

Сделал то же самое — так же аккуратно, так же не торопясь. Придвинул свои кубики через ящик.

Гоблин взял их. Покрутил один в пальцах. Хмыкнул.

Они бросили.

Главный даже не посмотрел на свой стаканчик. Смотрел на стаканчик Марвина — прямо, не мигая, с видом человека который уже знает чем кончится. Зачем смотреть на свои кости если те которые у противника всё равно проиграют. А если нет, то их всегда можно убить и ограбить.

Марвин приподнял стаканчик.

Пара.

— Показывай, — сказал он.

Гоблин улыбнулся. Потянулся к своему стаканчику — медленно, со вкусом — и открыл его от себя.

Смотрел на результат последним.

Три единицы лежали ровно.

Улыбка не ушла сразу. Просто задержалась на лице чуть дольше чем нужна была. Потом он посмотрел на Марвина. Потом снова на кости.

Рука метнулась к скимитару.

Грог уже стоял за спинами двух гоблинов.

Он взял их головы и столкнул — коротко, без замаха. Оба осели на землю не сказав ни слова.

Главный успел обхватить рукоять. Не успел выдернуть.

Галатаэль вошёл в пространство с двух ног — обеими ступнями в грудь, чисто. Главный опрокинулся назад и затих.

Галатаэль приземлился. Отряхнул рукав.

— Фух. — Он выдохнул с искренним облегчением. — Я уже думал не дождусь.

Гоблинов связали быстро. Галатаэль обыскал главного — профессионально, без лишних движений. Выложил на ящик: нож, ещё один кошелёк, сложенный вчетверо кусок бумаги.

Развернул.

Грубый набросок — несколько линий, явно не художник. В центре что-то похожее на фонтан. Рядом, кривыми буквами: схрон.

Галатаэль посмотрел на бумагу. Потом на девочку у стены.

Убрал за пазуху.

Марвин собрал ставки, кольца раздал обратно. Ожерелье убрал за пазуху.

Девочка стояла у стены подворотни.

Она больше не плакала для вида. Плакала по-настоящему — тихо, без звука, просто стояла и смотрела на троих связанных гоблинов и четверых чужаков которые только что это сделали.

Марвин подошёл к ней.

— Выйдем.

На центральной улице деревни было шумно как прежде. Никто в их сторону особо не смотрел.

Девочка жалась рядом — шляпа съехала на одно ухо, книгу прижимала обеими руками. — Помоги нам, — сказал Марвин. — Нам нужно добраться до «Пьяного тролля». Знаешь дорогу — покажи. Сделаешь это, и иди куда хочешь. Она смотрела на него поверх очков. Потом кивнула.

Девочка вытерла щёку рукавом. Показала рукой в сторону берега.

Отсюда было видно небольшой порт — два причала, несколько лодок, сети на столбах. Почти игрушечный по размеру.

— Пешком через лес и болото — около дня, — сказала она. — Но есть канал. Рыбаки по нему ходят. Течение в нужную сторону, болото обходит стороной — выйдет несколько часов.

Она опустила руку.

— Заплатите — отвезут.

Галатаэль к этому моменту уже стоял рядом.

Он аккуратно положил руку на книгу которую она прижимала к груди.

— Посмотрю?

Она не отдала. Просто смотрела на него — исподлобья, поверх очков. Потом медленно ослабила хватку.

Галатаэль взял. Открыл наугад.

Страница была покрыта каракулями — что-то отдалённо напоминающее буквы, между ними схемы, стрелки, зачёркнутые строчки. Много зачёркнутых строчек.

— Что это?

Девочка помолчала.

— Я поступлю в институт Прикладной Эфирики. — Голос тихий, без вызова. — В Эфириуме. Пытаюсь заработать на первый год.

Галатаэль посмотрел на неё. Потом на страницу. Потом снова на неё.

— Через тернии к звёздам, — сказал он. — Интересный путь ты выбрала. — Он закрыл книгу и вернул. — Грабить и обманывать — чтобы учиться и писать. Интересно.

Он не сказал это осуждающе. Просто констатировал. Что было почти хуже.

Первый рыбак сидел на носу ближней лодки и смотрел в воду с выражением человека, который давно со всем смирился.

Гоблин. Старый, морщинистый, в куртке из чего-то неопределённого.

— По каналу, — сказал Марвин. — До «Пьяного тролля».

Гоблин поднял взгляд.

— Пять золотых с каждого.

Герои переглянулись. Двадцать пять золотых за несколько часов пути по каналу — это было много. Но была и демонстрация. И машина. И время которого не было.

— По рукам, — сказал Марвин.

Гоблин кивнул. Протянул ладонь.

Марвин отсчитал монеты. Гоблин взял одну, поднёс к губам и с видом знатока прикусил.

Гоблин убрал монету от рта. Посмотрел на неё. Потом на Марвина. Потом снова на монету.

Во рту у него не было ни одного зуба.

— Подделка, — произнёс он с достоинством.

И швырнул все двадцать пять монет в канал.

— Значит так со мной? — пробурчал он, отталкиваясь веслом от причала. — Думали найти старого дурака? Я тут сорок лет! Сорок! А они с подделками! Бесстыжие!

Лодка медленно уходила. Гоблин всё бурчал — тише, тише, пока голос не слился с плеском воды.

Герои стояли на краю причала.

Смотрели на пузыри, которые поднимались со дна канала там, где упали монеты.

Пузыри кончились.

— Серьёзно? — сказал Галатаэль.

Второй рыбак сидел на корме дальней лодки и чинил сеть. Тоже гоблин. Моложе. Без куртки — просто рубаха и подтяжки.

— По каналу. До «Пьяного тролля», — сказал Марвин.

— Пять золотых с каждого.

Марвин достал монеты. Медленно. Встал чуть ближе к лодке — на тот случай если придётся быстро тянуться за рукой с монетами в сторону воды.

Протянул.

Гоблин взял одну монету. Посмотрел на неё. Поднёс к зубам — крепким, жёлтым, с лишним клыком слева. Прикусил.

— Плата принята, — сказал он. — Располагайтесь.

Лодка оказалась неожиданно интересной. Не вёсла — в центре стояла рама с педалями, как у велосипеда, только шире. От рамы шла цепь — уходила под дно лодки к корме, где под водой висели лопасти. Небольшие, под углом, как у мельницы положенной набок.

Грог сел на педали. Крутанул один раз, но резко. Цепь провернулась, лопасти толкнули воду. Канат привязанный к пирсу лопнул, Лодка дёрнулась вперёд.

— О, — сказал Грог.

— Не надо, пожалуйста, — встревоженно сказал рыбак.

Грог убрал ноги.

Когда отплыли и причал скрылся за поворотом тростника, Галатаэль спросил у рыбака:

— Первый — он всегда такой?

— Который? — Рыбак работал педалями ровно, без усилий — за годы выработал темп.

— Который монеты в воду выбросил.

— А. Тот. — Рыбак чуть скривился. — Местный дурачок. Трактирщик платит ему шоколадными монетами в золотой фольге. Тот думает что золото съедобно.

Галатаэль закрыл глаза.

Марвин смотрел на воду.

Сайлас кивнул медленно.

Грог смотрел на остальных. Потом на рыбака. Потом снова на остальных.

— Не понял.

— Потом объясним, — сказал Галатаэль.

Канал шёл ровно. Тростник по обе стороны. Небо полосой сверху.

Грог молчал минут десять. Потом не выдержал.

— Марвин.

— Да.

— Как ты выиграл.

— Он подменил в третьем раунде, — сказал Марвин. — Я сам предложил обмен — специально. Такие, как он, никогда не отдают свои кости просто так. Я хотел посмотреть, как он попытается обхитрить обмен — и был готов заранее.

Он полез в сумку. Достал небольшой кожаный мешочек. Высыпал на ладонь три кубика. Обычные с виду. Кость, чуть пожелтевшая.

— Смещённый центр тяжести, — сказал он. — Всегда падают на единицу.

Грог взял один. Повертел. Бросил на дно лодки.

Единица.

— И когда ты их... — начал Галатаэль.

— Ношу с собой давно. На такой случай.

— На какой?

— Когда кто-то предлагает обмен не по-настоящему, — сказал Марвин. — Он забрал свои кости со стола, спрятал, а мне подложил другие — из кармана. Я сделал то же самое в ту же секунду. Только вместо запасных отдал ему вот эти.

Тишина.

— Три единицы, — продолжил он. — Проклятый бросок. Правило он знал не хуже меня — потому и рванул к скимитару в ту же секунду, как увидел, что выпало. Против моей пары шансов не было, даже если бы у него в руках была тройка шестёрок.

— Я так наказывал шулеров, — добавил он. — Долго. Прежде чем всё это. — Он кивнул куда-то вперёд, в сторону куда плыла лодка.

Грог подумал.

— Нормально, — сказал он.

Тростник шелестел. Рыбак крутил педали. Лодка шла по каналу.

Сайлас встал и прошёл на корму. Сел на край. Достал Искру.

Повернул её спиной к себе. Нажал у основания хвоста — там где пластины сходились чуть плотнее остальных. Хвост щёлкнул и раскрылся секциями: одна, вторая, третья — каждая тоньше предыдущей. Телескопическая удочка длиной почти в два метра.

Искра покосилась на него янтарным глазом.

Сайлас полез в карман. Достал тонкий металлический прутик — обрезок, какие всегда находятся в карманах у людей вроде него. Два движения пальцами механической руки. Крючок.

Примотал к леске. Забросил в канал.

Леска легла на воду. Поплавка не было — просто прутик на поверхности.

— Вдруг поймаем что, — добавил Сайлас.

Никто не ответил.

Искра смотрела на воду вместе с ним.

Леска дёрнулась.

Не рывком — тяжело, будто крючок за что-то зацепился на самом дне.

Сайлас потянул. Не поддалось. Потянул сильнее — леска натянулась струной, механическая рука загудела, вгрызаясь в прутик.

— Ого, — сказал Грог.

Лодка шла дальше. Гоблин на педалях не сбавлял хода. Сайлас упёрся ногой в борт, тянул всем весом — человеческим плечом и механическим одновременно. Пот на виске, зубы сжаты.

— Держит крепко, — выдавил он.

Марвин смотрел с интересом. Галатаэль — с азартом, как на бой. Минуты тянулись, Сайлас тянул тоже — рывками, отступая, наматывая леску на кулак.

Наконец что-то поддалось. Рвануло вверх, обдало брызгами.

Сайлас упал на спину в лодку, тяжело дыша — и в поднятой над головой руке держал улов.

Тишина. Потом смех — сначала Галатаэль, следом Грог басом, следом даже Марвин фыркнул в кулак.

Сайлас посмотрел вверх, на свою добычу.

Старые рваные трусы. Бурое пятно сбоку.

Он опустил руку. Долго смотрел. Аккуратно снял находку с крючка двумя пальцами — будто она могла укусить — и без единого слова швырнул обратно в канал.

— Не повезло, — сказал он себе под нос.

Здание выступило из-за поворота не сразу — сперва вывеска, покосившаяся, буквы облупились до состояния «Пьный тр ль», потом и сама громада.

«Пьяный тролль» строили не для красоты — для дела. Два этажа, бревно на бревне, а понизу — каменный цоколь вровень с водой, чтобы судно покрупнее рыбацкой лодки могло встать бортом прямо к стене и разгрузиться, не намокнув. В своё время это было единственное место на всей косе, куда добраться можно было и посуху, и по воде — потому и таверна внизу гудела до утра, и комнаты наверху не пустовали: усталый шкипер поднимался спать по внутренней лестнице, даже не выходя на улицу. Тогда русло шло иначе, вода стояла выше, и любой, кто плыл с той стороны залива, знал: раньше «Тролля» причала не найдёшь.

Потом вода ушла. Не сразу — годами, палец за пальцем, пока канал, что раньше был рекой, не превратился в то, чем был сейчас: ленивую нитку, по которой только гоблин на педалях и протиснется. Причал обмелел, цоколь треснул. Здание осталось стоять — упрямое, как старик, который отказывается верить, что дом опустел.

Теперь оно было заколочено всюду, кроме нескольких окон на втором этаже и одной двери на первом — узкие полоски света в остальном мёртвом фасаде.

Лодка ткнулась носом в берег без звука — гоблин знал своё дело. Отряд скользнул за огромный валун в десятке шагов от здания.

Галатаэль поднял ладонь. Замер, прислушиваясь.

Тишина оказалась обманчивой.

У самого здания, по обе стороны от заколоченной двери, стояли клинки — неподвижно, как часть стены. Форма их Сайлас узнал сразу: та же, что была на топчане в пещере Сильдара. Танцующие клинки. Здесь, снаружи, охраняли открыто.

Ближе к воде, за покосившейся вывеской, прятались четверо гоблинов — и один не гоблин, хотя ростом почти с человека: худой, весь в жгутах мышц под кожей, с клыками, торчащими из-под нижней губы наружу. Гоблин-тролль.

На поясе у него висела коробочка — небольшая, ничем не примечательная на первый взгляд. Но Сайлас смотрел на неё дольше, чем нужно.

На всех пятерых — тот же знак, что был на столбах и запястьях в Дырявом Крюке.

Огонь.

Мысли легли одна за другой — кольца передавали ровно, без искажений голосов, будто все сидели плечом к плечу, хотя никто не шевельнулся за камнем.

«Гоблины прячутся отдельно от клинков», — начал Марвин. «Значит, не заодно. Они хотят напасть».

«А мы враги и тем, и другим», — добавил Сайлас. Взгляд не отрывался от коробочки на поясе гоблина-тролля.

«Мне не терпится подраться», — коротко бросил Грог. Рука уже лежала на рукояти нового меча.

Последним заговорил Галатаэль — и в мыслях у него была ухмылка, даже без лица.

«Гоблины нападут на клинков первыми. Если после этого мы вступим в бой и будем бить гоблинов — по кодексу мы деремся на стороне клинков в этой битве. А значит, в рамках сегодняшнего дня даже то, что я для них предатель, не будет иметь значения. Они нас не тронут».

«У меня есть план», — сказал он вслух, шёпотом.

Пальцы сложились в знак. Слово на языке, которого никто из отряда не знал, — и Галатаэль растворился в воздухе прямо за камнем, как будто его туда никогда и не ставили.

Вожак-тролль поднял руку первым. Не сказал ни слова — просто размахнулся и метнул небольшой сосуд с жидким огнём прямо в двух клинков, стоявших у двери.

Пузырёк ударился о нагрудник первого и лопнул. Жидкий огонь растёкся по броне мгновенно, будто ждал повода.

Вожак дёрнул рукой к коробочке на поясе. Большой палец вдавил что-то внутрь.

Пламя взревело — не вспыхнуло, а именно взревело, вдвое, втрое ярче, чем должно было от одного пузырька.

Первый клинок упал замертво раньше, чем успел закричать.

Второй не остался ждать. Тело согнулось, шагнуло вбок — не бегом, а танцем, будто ветер сам нёс его через огонь. Три движения, и он вынырнул из лужи пламени с другой стороны, откатился ещё дальше. Одежда всё ещё блестела жидким огнём, но не горела — сбил на лету, одним движением плеча, как сбивают пыль с рукава.

Бой начался.

Гоблины бросились вперёд с воем. Оставшиеся шесть клинков клана двинулись навстречу единым фронтом, без единого лишнего звука.

За камнем отряд смотрел минуту. Ровно минуту — считал каждый по-своему.

— Пора, — сказал Грог.

Марвин первым бросил лианы — не в клинков, в гоблина, что заходил сбоку с факелом. Спутал ноги, дёрнул на землю. Второй гоблин прыгнул с занесённым скимитаром — руки Марвина уже наливались тяжестью, шерсть проступала от локтя, но превращение ещё не завершилось. Клинок чиркнул по предплечью раньше, чем кость и мышцы успели дорасти до медвежьих, — тонкий порез, кровь тут же смешалась с проступающей шерстью. Марвин довершил движение на выдохе сквозь боль — рука была уже медвежьей, когда он впечатал гоблина в землю.

Пока Марвин разбирался со своими двумя, остальные клинки схлестнулись с оставшимися гоблинами.

Один зашёл сзади, без замаха, одним движением перерезал сухожилие под коленом — гоблин рухнул, взвыл, но остался жив. Просто больше не боец.

Второму повезло меньше. Гоблин с алхимическими сосудами на поясе разбил один прямо у него под ногами — клинок метнулся в сторону, но на долю секунды опоздал. Пламя взяло его целиком. Он не закричал — сгорел стоя, молча.

Третий клинок бросился в свалку — получил удар в бок наугад, осел на колено, зажимая рану ладонью. Живой, но из боя вышел, никого не добив.

Хаос густел с каждой секундой.

Искра сорвалась с плеча Сайласа раньше, чем он успел прицелиться сам, — вскарабкалась на обломки вывески, развернула хвост-балисту. Болт ушёл в последнего гоблина — того, с сосудами огня, — пригвоздил рукав к дереву за спиной.

Тем временем — пока внизу горело и звенело железо — Галатаэль обходил здание со стороны воды, там, где стена была темнее и ближе к воде. Прошептал слово, и рядом с ним соткалась из воздуха фигура — почти прозрачная, с руками длиннее, чем нужно, и без лица. Невидимый слуга ждал, склонив голову.

Стало понятно что машина на втором этаже — по двум лучникам, что били вниз, по гоблинам и вожаку, не сводя глаз с боя. Такое не сторожат просто так, но сейчас им было не до окна за спиной.

Слуга поднялся по стене бесшумно, будто она была ровной, как пол. Толкнул ту самую дверь, что охраняли лучники, — прямо у них за спиной. Дерево поддалось с сухим треском, звук утонул в грохоте снизу. Никто из двоих даже не повернул головы.

Внутри — машина.

Железный цветок, бутон, закрытый, как кувшинка на ночь. Металлические лепестки сходились в острие. За ним, вплотную к стене, — панель с рычагами и мутным стеклом индикатора.

Галатаэль подошёл, положил руку на ближайший лепесток. Прикинул, куда бить, чтобы сломать наверняка.

«Вижу машину», — передал он по кольцу. «Железный цветок, закрытый бутон. Сзади панель. Хочу сломать».

«Стой», — тут же ответил Сайлас, не отрываясь от боя внизу — рука уже снова легла на Шпротомёт, но выстрела не было. «Если там панель управления — значит, машину не выключали, её настраивали. Сломаешь — просто оставишь как есть, и они соберут новую. Опиши, что внутри панели».

Галатаэль откинул крышку — под ней ряды медных контактов, две катушки, обмотанные проволокой в разные стороны, между ними — стержень с меткой в виде стрелки.

«Две катушки. Проволока намотана зеркально. Между ними стержень со стрелкой».

Сайлас на миг замер — узнал схему сразу, по чертежам с пресс-папье Намбо.

«Не ломай. Поменяй полярность — полностью, на противоположную. Провода с левой катушки на правую клемму, с правой — на левую. Стрелку не трогай. Если я прав, всё будет выглядеть исправным — заведётся, стрелка встанет как надо, никто ничего не заметит на пробе. Но сработает она наоборот — ровно в тот момент, когда должна показать себя перед всеми на площади. И только тогда станет ясно, что она сломана. Когда чинить будет уже поздно».

Галатаэль хмыкнул одними мыслями и потянулся к проводам.

Внизу вожак-тролль наконец вступил сам.

Он не бежал — шёл, тяжело, будто под грузом, и в каждой руке держал по копью. Веки его сомкнулись на миг — и наконечники обоих копий занялись огнём, без искры, без причины, просто вспыхнули изнутри.

Первое копьё ушло в клинка слева — пробило нагрудник насквозь, вышло со спины дымящейся дырой. Клинок упал, не издав звука.

Второе — вожак довернул руку у самого броска, коробочка на поясе снова щёлкнула под пальцем — и жар с ней вместе. Копьё прошло сквозь второго клинка, как раскалённый прут сквозь масло, прожгло броню и то, что было под ней.

Двое легли рядом.

Остальные клинки таяли и дальше — кто-то падал под ногами вожака, кто-то не поднимался после его копий, — пока их не осталось совсем немного.

Марвин добил своего гоблина, отступил на шаг, прижимая порезанную руку, — не глубоко, но саднило. Грог стоял над обрубком последнего из своей пары, тяжело дыша, кровь из рассечённого предплечья стекала по руке и липла на рукоять меча. Искра спрыгнула с вывески, устроилась на плече Сайласа, хвост-балиста снова свернулся в обычный хвост.

Гоблины — все четверо — больше не поднимались.

На пляже перед «Пьяным троллем» остались: четверо героев, вожак-тролль с дымящимися копьями — и один-единственный клинок, отступающий на полшага, оценивающий, кто теперь опаснее.

Сайлас поднял руку с Шпротомётом.

Вожак-тролль стоял среди догорающего пламени и смотрел на них так, будто исход уже был ему известен. Не страх — кураж, до самых костей.

Сайлас вскинул Шпротомёт.

В тот же миг тролль перехватил копьё двумя руками. Глаза его вспыхнули на мгновение — и наконечник занялся огнём сам собой, без искры, без причины.

Рука скользнула к поясу — к коробочке.

Пальцы нашли пустоту.

Тролль замер, удивлённо опустил взгляд.

Секундой раньше механический паук тихо взобрался троллю на бедро, снял коробочку двумя лапками и был уже далеко. Никто из дерущихся даже не заметил кражи.

Сайлас воспользовался мгновением.

В барабане Шпротомёта закрутилась банка — не обычная, тускло-жестяная, а ярко-алая, будто консерву окунули в кровь. Сайлас свёл усилие воли в одну точку — направил магический снаряд и жар из собственной ладони в одно русло, слил их силой мысли в единый разряд.

В момент выстрела паук взобрался Сайласу на плечо и что было сил ударил украденной коробочкой его по шее — кнопкой вперёд, вжимая её о кожу.

Жар хлынул в него чужим потоком. Сайлас не оттолкнул — забрал. Тем же усилием, каким сводил воедино снаряд и собственное тепло, вытянул из коробочки всё до последней капли и влил в патрон.

Коробочка обвисла в лапках паука — пустая, мёртвая. Из шва потянулся дымок.

Разряд ушёл вперёд алой вспышкой.

Банка ударила тролля плашмя — не пробила, влетела всей плоскостью — и в груди у него открылась дыра размером с колесо телеги. Тролль осел на месте, ещё не понимая, что уже мёртв. Банку понесло дальше — она прошла насквозь через стену дома позади него и скрылась где-то за деревьями.

— Нормально, — сказал Грог.

Марвин посмотрел на пробитую стену, потом на разрушенный причал, потом на дымящиеся остатки таверны. — Такими темпами, — заметил он ровным голосом, — скоро во всей округе не останется ни одного целого дома. Только дырявые или взорванные.

Сверху, не торопясь, спустился Галатаэль.

Последний клинок обернулся первым.

Узнавание пришло сразу — и следом за ним ярость, быстрая, беззвучная. Рука дёрнулась к рукояти, лезвие взлетело к горлу Галатаэля прежде, чем тот успел договорить хоть слово.

Клинок замер в дюйме от кожи.

Не милосердие остановило руку — кодекс. Команда дралась плечом к плечу с клинками против гоблинов — а значит, по закону клана, на сегодня они союзники. Даже предатель под защитой этого дня. Убить его сейчас, своей рукой, — самому нарушить кодекс, стать таким же предателем, как Галатаэль.

Рука дрожала от того, как сильно хотелось довести удар до конца, — и от того, как сильно нельзя было.

Лезвие опустилось. Через силу, медленно, будто каждый сантиметр стоил ему чего-то.

Галатаэль смотрел на это молча. Не с превосходством — с пониманием. Он знал эту цену лучше, чем кто-либо здесь.

— Что вы здесь делаете? — спросил клинок. Голос ровный, но за ровностью — стиснутые зубы.

— Пришли за деньгами для Колючки, — ответил Галатаэль, разводя руками. — Сильдар перестал выходить на связь.

— Ну тогда у меня для вас плохие новости, — ответил клинок.

Где-то наверху, невидимый никому, слуга Галатаэля осторожно прикрыл дверь к железному цветку — так же тихо, как открыл.

— Наш гарнизон должен был сняться отсюда ещё этим утром, — продолжил клинок. — Задержались из-за просроченной оплаты. И заодно решили посмотреть, кто придёт.

Он смотрел на Галатаэля дольше, чем нужно.

— Я обязан доложить своим о том, что здесь случилось. И о том, что встретил тебя. — Пауза. — Завтра мы снова враги.

— Понимаю, — сказал Галатаэль. Никакой обиды в голосе.

Герои изобразили должное разочарование — денег не будет, путь оказался напрасным. Но задерживаться не стали. Развернулись и ушли тем же путём, что пришли, быстрее, чем позволяли приличия.

Через милю пути они увидели знакомую лодку. Тот самый гоблин, что вёз их сюда, сидел на носу и хмуро смотрел на воду — судно село на мель.

Договорились быстро: помощь в обмен на обратную дорогу.

Стянуть лодку с мели заняло не больше десяти минут. На пути назад Сайлас снова размотал леску, забросил прутик в канал.

На этот раз клюнуло почти сразу.

Он потянул — без борьбы, без натуги — и вынул из воды золотого карпа, тяжёлого, отливающего настоящим металлом на солнце.

Сайлас долго смотрел на него. Не сказал ни слова. Убрал в сумку.

Пока плыли назад, солнце садилось медленно, тяжело — сначала стало оранжевым, потом бордовым, потом просто пропало за деревьями вдоль канала. Тени вытянулись, слились друг с другом. К тому времени, как впереди показались знакомые огни причала, снаружи уже царили глубокие сумерки.

Лодка ткнулась о тот же причал, с которого отплывала утром.

Галатаэль замер на трапе, будто что-то вспомнил, и хлопнул себя по груди — там, за пазухой, всё ещё лежала карта, снятая с главного гоблина. Набросок фонтана, кривая надпись «схрон».

— Раз уж мы всё равно здесь, — сказал он взглянув на карту.

Пошли через пару кварталов, к фонтану. С одной стороны он уже показался — сухой, растрескавшийся камень, — а с другой отряд заметил движение в проулке: несколько знакомых лиц. Те самые гоблины, что проиграли Марвину в кости.

Они окружили старика.

Тот сидел на земле спиной к стене, седые, до желтизны выцветшие волосы падали на плечи, борода клочковатая, нестриженная. На нём — мантия учёного, некогда тёмно-синяя, а теперь пыльная и рваная на плече, с потёртыми до блеска локтями от долгих лет за письменным столом. Пальцы, тонкие, узловатые, все в чернильных пятнах — и в свежих ссадинах. Кожаная сумка для свитков валялась рядом, распахнутая, пустая.

Гоблины пинали его по бокам, требовали денег, которых явно не было.

— Я сейчас, — сказал Грог и свернул в подворотню, не ускоряя шага.

Гоблины увидели его раньше, чем он успел подойти вплотную, — и бросились врассыпную в другую сторону переулка, спотыкаясь друг о друга.

Грог наклонился, аккуратно, будто боялся сломать, поднял старика под руки. Поставил на ноги.

Старик покачнулся и снова осел на землю — сил не хватило даже стоять.

В той же подворотне, за перевёрнутым ящиком, Грог заметил ещё одну знакомую фигуру. Зэй. Та самая девочка-гоблин, что подставила их в деревне. Сжалась в комок, рыдала беззвучно, вжавшись в угол.

Грог подошёл, взял её за шкирку — без злобы, просто как берут котёнка, — и поднял.

Из подворотни он вышел с двумя ношами: в одной руке старик, обмякший, но живой, в другой — Зэй, которая перестала плакать от неожиданности и висела молча, болтая ногами в воздухе.

— Рассказывай, — сказал Грог, глядя на Зэй сверху вниз.

— Это профессор Кензи, — она снова всхлипнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Я коплю деньги, чтобы поступить к нему в институт. Встретила его тут случайно, остановилась поговорить. А мои — увидели нас вместе, решили, что я подготовила им новую жертву для грабежа. Я этого не хотела. Начали его бить, требовать денег. Я просила прекратить, но их было не остановить. Знаю, вы мне не поверите. Но честное слово, всё так и было.

Галатаэль посмотрел на неё долгим взглядом.

— Не поверим, — сказал он.

— Пойдёшь с нами, — сказал Сайлас, не давая ей времени возразить. — Грог, тащи пока старика. Надо бы его в безопасное место положить.

Отряд двинулся к фонтану.

Галатаэль присел, отодвинул один из камней у основания — под ним оказалась неказистая дощечка с тремя рукоятками. От каждой тянулась верёвка, уходящая куда-то внутрь. Над рукоятками — три знака: огонь, вода, воздух.

— Глупые гоблины, — пробормотал Галатаэль и потянул за рукоятку с огнём.

Дощечка провалилась вниз. Внутри — два сосуда с огнём, соединённые с другими рукоятками проводами и тросиками.

— Выбери неправильно — и всё взлетело бы на воздух, — заметил Сайлас, глядя в яму без особого энтузиазма.

На дне, между сосудами, лежал небольшой сундук. Закрытый.

Галатаэль уже потянулся за ним, когда сзади раздался вопль:

— ВОТ ОНИ! ДАВАЙТЕ ВСПОРЕМ ИМ КИШКИ!

Одним движением, не глядя, Галатаэль подхватил сундук и забросил в сумку.

Отряд обернулся.

Они стояли посреди рыночной площади — и площадь была полна гоблинов. Со всех сторон.

Профессор Кензи, всё это время безвольно висевший на плече у Грога, вдруг приподнял голову. Дрожащей рукой указал куда-то вперёд, через весь рынок.

— Телега… там, — выдавил он.

И снова обмяк. Силы кончились.

На площади было больше пятидесяти гоблинов. По одному — проще простого. Пятьдесят — это уже реальный шанс не выжить.

Галатаэль обвёл взглядом толпу с ухмылкой, сложил пальцы в знакомый символ.

— Встретимся у телеги, — сказал он, растворяясь в воздухе.

Грог посмотрел на пустое место, где тот только что стоял.

— Он меня уже начинает бесить.

Он по-прежнему держал Зэй за шкирку одной рукой, старика на плече — другой.

Драться было не вариантом, это понимали все. Но как добраться до телеги сквозь такую толпу?

Сайлас повернулся к Марвину.

— Сможешь построить стены?

Марвин посмотрел на него.

— Да. Но только одну.

— Отлично, — сказал Сайлас. — Вторую сделаю я.

Руны на его эфирной руке вспыхнули бледным светом. Он зашептал что-то — слова путались, будто шли не изо рта, а откуда-то глубже. Вокруг начал подниматься ветер, закручиваясь у ног. Сайлас махнул рукой вперёд — и в воздухе выросла стена из дымки, ветер внутри неё был будто закольцован, вращался сам в себе. Стену было видно — но сквозь неё тоже было видно, почти прозрачная, дрожащая на границе.

По другую сторону Марвин взял чётки в одну руку, посох — в другую. Свободными пальцами достал из-за пояса пучок травы, растёр между ладонями, произнёс слова, обращённые не то к земле, не то к чему-то за ней — к матери-природе.

Из земли выстрелил бамбук. Длинная, узкая стена — стебли вылетали вверх, как стрелы, что протыкают мишень, смыкаясь плотным частоколом.

Две стены встали по обе стороны — коридор, отрезанный от толпы.

— Бееееежим? — растерянно протянул Грог.

— БЕЖИИИИИМ! — заорала Зэй.

Коридор получился футов пятьдесят.

Гоблины стреляли в ветряную стену — стрелы били в дымку и отскакивали назад, будто наткнувшись на камень. Кто-то попытался разрубить её мечом — клинок вошёл и застрял, как в пне, а через миг вылетел обратно, отброшенный.

С другой стороны часть гоблинов уже вскарабкалась на самый верх бамбукового частокола и теперь пыталась слезть, не сорвавшись.

Рядом ударилась склянка с жидким огнём — пламя разлилось позади, отрезая путь назад.

Грог бежал, так и не разжав пальцы на шкирке Зэй — она болталась у него сбоку в воздухе всю дорогу, ноги мотались, не находя опоры, а из горла рвался непрерывный вопль ужаса. Он даже не сбавил шаг.

Добежали до телеги.

— Кто умеет ей управлять?! — крикнул Грог.

На месте кучера, будто был там всегда, соткался Галатаэль.

— Я умею, — сказал он. — Дай мне девчонку.

Грог швырнул Зэй в его сторону без предупреждения. Галатаэль поймал её одной рукой, посадил рядом.

— Я тебе по-прежнему не доверяю, — сказал он тихо. — Сиди рядом. Рыпнешься — в институт так и не поступишь.

Зэй сглотнула, осунулась и молча кивнула.

Тем временем Грог закинул старика под навес телеги. Сам, Марвин и Сайлас запрыгнули следом.

— Поехали! — крикнул кто-то.

Галатаэль посмотрел вперёд — и понял, что впереди нет лошадей. Только пара металлических статуй в форме лошадей, неподвижных, немых. На лице у него отразились досада и полное непонимание одновременно.

Профессор Кензи, лежащий на полу телеги, вдруг приподнял дрожащую руку — и начертил пальцем символ прямо на досках пола, под собой. Обмяк, теряя сознание снова.

Статуи впереди дёрнулись. Задвигались. Пошли, как обычные лошади.

— Едем мы или нет?! — крикнул Сайлас, не видевший, что творится спереди.

Позади толпа гоблинов уже вовсю бежала по коридору. Стрелы то и дело втыкались в борта телеги — в героев, чудом, не попала ни одна.

Марвин увидел летящую в их сторону склянку жидкого огня. Выставил два пальца вперёд, выкрикнул слово. Из руки вырвалась магическая сова — перехватила склянку прямо в воздухе, тут же разжала когти, отпустив её по другой траектории. Огонь пролетел мимо, разбился где-то за телегой.

Телега рванула вперёд.

Они неслись через переулки, всё ближе и ближе к стене, что вела в Эфириум.

Стена была такой высоты, что казалось — построить такое просто невозможно. Настолько массивная, настолько белая и высокая, что стоя у её подножия, неба было не разглядеть.

Скорость была уже огромной. Свернуть некуда — улица больше не имела ни развилок, ни ответвлений. Всё вело прямо в стену.

— Впереди стена! — заорал Галатаэль. — Мы сейчас разобьёмся!

Грог зачем-то решил, что может придать телеге ещё ускорения. Попытался вытащить ногу за борт, оттолкнуться от земли — но с первой же попытки нога попала прямо в колесо, и его вырвало из телеги. Он закрутился на колесе, вцепившись в спицы изнутри, вопя от страха и бешеной карусели вокруг себя.

Сайлас протянул руку и рывком вернул его на край телеги.

Во всём этом шуме, скорости и криках — как ни странно — очнулся Кензи.

— Не тормози, — сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Всё будет хорошо.

Галатаэль схватил Зэй, посадил себе на колени, зафиксировал её голову перед собой.

— Я тебе всё равно не доверяяяю! — проорал он.

Зэй снова заплакала — теперь уже в голос, от чистого ужаса.

— АААААА! — Галатаэль бил поводьями по железным лошадям всё чаще, всё сильнее. За миг до столкновения он даже зажмурился.

Удара не последовало.

Все, кто был в телеге, разом почувствовали, как резко сменился наклон движения. Все инстинктивно вцепились в первое попавшееся. Грог тоже пытался ухватиться — но со стороны казалось, будто он просто пытается схватиться за воздух.

Сайлас заметил это краем глаза.

— ИСКРА! — крикнул он.

Искра вонзила когти в борт телеги и выстрелила хвостом-балистой в сторону Грога. Тот в последний момент успел вцепиться в болт — на конце его была намотана верёвка.

Телега уже бежала по отвесной стене.

Грог болтался на верёвке между телегой и землёй, мало что понимая.

Грог подтянулся по верёвке обратно в телегу, упёрся плечом в борт, вбил себя в угол распоркой, а свободной рукой обмотал канат, что был закреплён внутри повозки от борта до борта. На всякий случай.

Марвин обернулся, кивнул сам себе.

— Это, похоже, ещё не всё!

Герои обернулись назад.

Позади, чуть выше, шли три параплана. На каждом — двое гоблинов: один держал управление, второй стоял у большой рогатки, закреплённой на раме, — метал склянки с жидким огнём далеко вперёд по курсу полёта.

В таком положении сложно было что-то понять или предпринять — кроме одного: к этому их не готовила жизнь, никого. Кроме, разве что, Сайласа. За долгие годы он научился одним усилием выключать всё лишнее — страх, панику, суету — и оставлять внутри только холодный расчёт.

Склянки летели одна за другой, чудом минуя телегу. Все понимали: хватит одного попадания — и на этом всё.

Первый параплан подошёл слишком близко.

Марвин начертил в воздухе круг тремя пальцами, открыл рот — и оттуда вырвался рой саранчи, тёмным облаком облепивший лицо пилота. Тот дёрнул рычаги вслепую, потерял высоту, врезался прямо в стену. Параплан разлетелся щепками и рваной тканью, гоблины пропали в облаке пыли и обломков.

Двое других держались подальше, но огонь не прекращали — ровный, прицельный.

— Что там у вас происходит?! — крикнул спереди Галатаэль, не понимая, что творится позади него.

Ответа не последовало.

Сайлас считал.

Два параплана шли по косой траектории — почти параллельно друг другу, с небольшим сдвигом. Если попасть в ближайший — тот кувырком пойдёт во второй.

Один выстрел. Главное попасть.

Он закрыл глаза. Вскинул Шпротомёт. Отдался смеси удачи, холодного расчёта и памяти механических мышц, которые за долгие годы запомнили больше, чем разум успевал осознать.

Выстрел ушёл в темноту.

Снаряд врезался в первый параплан — тот вспыхнул сразу, ткань крыла загорелась мгновенно, и пылающая машина, теряя управление, по касательной задела второй, зацепив его крылом. Оба заскользили вниз, ударившись о стену, оставляя за собой полосу огня в воздухе.

Пламя коснулось белоснежной стены — лизнуло камень, оставило на нём короткую вспышку, тут же погасшую. Ночь снова сомкнулась над всем.

Тишина легла тяжело — после стольких минут криков, свиста стрел и рёва пламени она ощущалась почти физически.

Первым не выдержал Грог.

— Живой, — сказал он в пустоту, как будто уточнял это для себя самого.

— Пока да, — отозвался Марвин, разжимая пальцы на борту телеги один за другим — они не сразу послушались.

Галатаэль обернулся с козел, всё ещё держа поводья, всё ещё с Зэй, вцепившейся в его рукав мёртвой хваткой.

— Может, кто-нибудь наконец объяснит мне, что творилось за моей спиной?

— Позже, — коротко бросил Сайлас. Руки у него подрагивали — не от страха, а от того, что напряжение наконец начало отпускать.

Зэй тихо всхлипнула в последний раз и замолчала, повернувшись и уткнувшись лбом в грудь Галатаэля.

Телега шла медленнее теперь — стена под колёсами выравнивалась, наклон таял с каждой секундой. Ещё немного — и вот, наконец, они перевалили через край.

С той стороны стены оказалась подворотня.

Но не такая, какие они видели раньше — ни в одном из городов, где успели побывать.

Мусорные баки здесь были отлиты из серебристого металла — гладкого, без единой вмятины. Каждый угол, каждая щель между стенами были залиты мягким искусственным светом — ровным, тёплым, почти неощутимым, но не оставляющим ни одной тени, несмотря на то что снаружи стояла глубокая ночь. Белый камень стен ловил этот свет и отражал его дальше, во все стороны разом, — казалось, светилось само пространство, а не отдельные лампы.

Профессор Кензи, всё ещё бледный, но уже сидящий, слабо махнул рукой.

— Переночуйте здесь, в повозке, — сказал он тихо. — Утром я что-нибудь придумаю.

Все были согласны. Они заметно устали за этот день.

Герои просто улеглись штабелями прямо в телеге — кто где нашёл место — и уснули почти мгновенно, один за другим, как будто кто-то разом вытащил из-под них последнюю опору.

Глава 8. Второе дно

Проснулись не сразу и не все вместе — сначала зашевелился Марвин, потом Грог заворчал спросонья и попытался откатиться в сторону, но откатиться было некуда: телега была маленькой, а героев в ней — много.

Утренний свет здесь был другим. Не серым, не резким — мягким, ровным, будто просачивался через сам камень.

Галатаэль не спал.

Он сидел на краю телеги, отвернувшись, обхватив колени руками — поза, которую за ним прежде никто не замечал. Взгляд смотрел в одну точку на белой стене напротив, и в этой точке явно ничего не было.

— Эй, — Марвин тронул его за плечо. — Всё в порядке?

Галатаэль не сразу ответил. Когда заговорил — голос был тише обычного, без привычной насмешки.

— Мне снилось, — сказал он.

Ночь отказа вернулась — так, как возвращалась всегда: девушка на коленях, слова приказа за спиной, его собственное «нет», сказанное вслух впервые за много лет. Но в этот раз, когда она подняла голову, лицо на миг качнулось, поплыло — и на долю секунды это было не её лицо. Это было лицо Рейвен. Чёрная повязка. А потом снова её — настоящее, забытое, никогда не названное по имени.

Голос — тот самый, что молчал с ночи в переулке, — вернулся не звуком в этот раз. Он стоял в темноте, за спиной девушки, и у него было лицо. Её лицо. Мёртвой девушки.

Они говорили — обе, или одна, или уже не разобрать, — говорили что-то, слова рассыпались раньше, чем успевали сложиться в смысл. Сквозь весь этот шум пробивался только один образ, снова и снова: чёрная вода, неподвижная, как стекло. Белый мрамор вокруг неё. Колонны, уходящие вверх, в темноту, которой не должно было быть внутри здания.

Он спросил — как звали тебя? Ответ каждый раз рассыпался в воздухе раньше, чем долетал до него. Три слога, четыре, потом ни одного.

В последний момент сна вода стала зеркалом. В отражении — три лица разом, наложенные одно на другое, сливающиеся по краям. А из-под воды, где не должно было быть ничего, открылся глаз. Смотрел прямо на него.

Галатаэль проснулся молча — не вскрикнул, просто открыл глаза и долго не двигался.

— Мне снилось, — сказал он теперь уже вслух, для всех. Голос дрожал едва заметно, и он, кажется, сам это слышал и злился на себя за это.

— Та ночь. С девушкой. Я снова стоял там, слышал приказ, снова сказал «нет» — как тогда, слово в слово. Но когда она подняла голову… — он замолчал на секунду, — её лицо на миг стало чужим. Рейвен. Повязка на лице — на долю секунды это была она, не девушка. А потом снова вернулось её лицо. Настоящее. То, что я помню.

Все слушали.

— И голос был там. Тот, что замолчал не так давно. Только в этот раз у него было лицо. Её лицо — девушки. Не своё.

Он потёр переносицу, будто хотел выдавить из головы остаток образов.

— Они говорили что-то. Обе. Или одна — я не понимаю. Слова рассыпались раньше, чем я успевал их разобрать. Я пытался спросить имя. Столько лет пытаюсь вспомнить его сам — а тут появилась возможность спросить прямо у неё. И каждый раз ответ рассыпался в воздухе. Три слога, потом четыре, потом ничего.

— А озеро? — тихо спросил Марвин.

— Это было единственное, что не рассыпалось, — сказал Галатаэль. — Чёрная вода. Неподвижная, как стекло. Вокруг — белый мрамор, колонны, уходящие в темноту, которой не должно быть внутри здания. Оно повторялось снова и снова, сквозь весь этот шум. А в конце — вода стала зеркалом. Три лица разом, в отражении, слитые по краям. И под водой открылся глаз. Смотрел прямо на меня.

Он поднял голову, посмотрел на друзей — впервые за весь рассказ.

— Оно звало меня туда. Все они звали.

— Кто «они»? — спросил Марвин.

Галатаэль помолчал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но это было не просто во сне. Что-то внутри меня знает, где это. Не помню как. Просто знает.

Грог слушал молча, не двигаясь.

Слова про озеро — чёрную воду, белый камень, зов — что-то шевельнулось у него внутри. Тот самый знакомый гул, вибрация, к которой он давно привык не приглядываться. Только в этот раз ощущение было другим, острее. Как будто он не слышал про озеро со стороны — как будто на миг сам оказался там, под водой, и смотрел оттуда наружу.

Он ничего не сказал. Лицо осталось таким же, как всегда.

Никто не заметил, когда именно у переднего края телеги появился профессор Кензи.

Он стоял там уже какое-то время — выпрямившись, бодрый, будто вчерашнего избиения на нём не осталось и следа. Мантия приведена в порядок, борода расчёсана. Только глаза выдавали, что он всё это время слушал.

— Озеро, — повторил он вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь. — Белый камень. Колонны.

Все обернулись.

Кензи не стал делать вид, что не расслышал. Он поймал только обрывки — конец разговора, самые яркие образы, — но и этого хватило, чтобы на его лице что-то дрогнуло.

— Я слышал не всё, — признался он. — Но достаточно.

Кензи подошёл ближе, оглядел Галатаэля внимательным, цепким взглядом — так смотрят на редкий экспонат, а не на уставшего человека после дурного сна.

— Расскажи ещё раз, — попросил он. — Медленнее. Что именно она сказала? Что именно ты видел за колоннами?

Галатаэль попытался — но чем дольше говорил, тем яснее становилось: деталей не хватало. Образы рассыпались точно так же наяву, как рассыпались во сне.

Кензи покачал головой, но не разочарованно — задумчиво.

— Этого недостаточно, чтобы сделать выводы. Но и недостаточно, чтобы списать на простой сон.

Он помолчал, взвешивая что-то про себя.

— Я могу помочь. В институте есть машина — она показывает воспоминания как есть, голограммой, в воздухе, так что видеть их может сразу несколько человек. Если то, что тебе снилось, — не просто сон, машина покажет это без искажений. Заодно, — добавил он тише, — так я хоть немного отплачу вам за вчерашнее.

Зэй всё это время стояла у него за спиной, глядя в землю. Плечи опущены, будто она до сих пор ждала, что её вот-вот прогонят.

Кензи обернулся к ней.

— Пойдём, — сказал он просто. — Я зачислю тебя в институт.

Зэй подняла голову резко, как будто ослышалась.

— А как же деньги? — тихо спросила она. — Я же не успела накопить и половины…

— Об этом не беспокойся, — отмахнулся Кензи, и в голосе у него прозвучало что-то похожее на гордость. — С моим наставничеством ты вполне сможешь сдать экзамен на бесплатное место.

Зэй подпрыгнула на месте от радости, не удержавшись, — а в следующий миг перевела сияющий взгляд на Галатаэля, будто ждала от него подтверждения, что всё это по-настоящему.

Но тут же снова опустила глаза в пол. Виновато.

Никто ничего не сказал по этому поводу.

— Кстати, — сказал Кензи, будто вспомнив что-то попутное, — мне ещё нужно забрать несколько костюмов для института. Друг попросил — заказал форму заранее, а забрать сам не может. И это, — он посмотрел на героев, — как раз то, что нам нужно.

— Форма? — переспросил Марвин.

— Форму можно купить только после зачисления, — объяснил Кензи. — А значит, если на тебе форма — ты уже студент. Проверять по спискам просто не принято. Само наличие формы и есть пропуск.

Кензи достал талон, вложил его в руку Марвину — как самому основательному из четверых.

— Отнесите его в «Острую иглу», — сказал он. — Тут недалеко, вывеска с иглой — не пропустите. Спросите четыре костюма, портной в курсе.

— Встретимся на кафедре интеллектуального преломления и мыслеведения, — сказал он и, заметив, как вытянулись лица героев, махнул рукой в сторону здания. — Найти несложно: третий поворот от главного входа, дверь без таблички, но с фреской — эльф, смотрящий одновременно в трёх направлениях. Дальше по коридору, где перестаёт пахнуть пылью старых книг и начинает пахнуть озоном. Не ошибётесь.

Больше объяснять не стал.

Развернулся и пошёл — неспешно, с прежним достоинством, будто вчера его никто и не избивал. Зэй засеменила следом, то и дело оглядываясь на героев с сияющей, всё ещё немного виноватой улыбкой.

Через мгновение оба скрылись за поворотом переулка.

Улицы Эфириума оказались шире, чем можно было представить снизу.

Белый камень был везде — под ногами, в стенах, в арках над головой, — и от этого казалось, что весь город сделан из одного цельного куска, отполированного веками. Даже пыль здесь будто не оседала как следует, а лежала тонким, почти уважительным слоем.

Прохожие — почти сплошь эльфы. Светлые волосы, белые до почти прозрачной седины, хотя лица оставались молодыми. Одежда лёгкая, свободная, без единой лишней детали — здесь умели показывать достаток отсутствием вещей, а не их количеством.

На героев смотрели. Не открыто — скорее краем глаза, мельком, и тут же отводили взгляд, будто прикосновение взглядом могло что-то испачкать. Недоверие читалось в самой манере — в том, как эльфы чуть смещались в сторону, освобождая дорогу шире, чем требовалось.

Других видов здесь было немного. Те, кто попадался, — либо в форме прислуги, с одинаковыми серыми передниками, либо совсем другого сорта люди: настороженные, с быстрым цепким взглядом, одетые практично, без эльфийской лёгкости в силуэте. Марвин догадался первым.

— Контактёры, — тихо сказал он. — Те, кто спускается вниз вместо них.

Эльфы, как оказалось, вниз не ходили. Гордость ли, брезгливость, привычка — но за контрабандой, за грязной работой, за всем, что требовало спуститься в места вроде Дна или Межени, отправляли проверенных людей. Тех, кому доверяли — ровно настолько, чтобы пускать в город с чёрного хода.

Сам город не переставал удивлять.

У одного из домов рабочий занимался остеклением оконного проёма — но не так, как это делали внизу. Деревянную раму он уложил в специальную форму, залил в неё прозрачную жидкость из бидона, а затем поднёс небольшой эфирный фонарик, направив свет прямо на неё. Жидкость застыла за секунду — не помутнела, не пошла трещинами, просто стала стеклом, идеально ровным, будто его вырезали строго по форме проема.

Чуть дальше другой рабочий орудовал странным молотком — тот сам вбивал гвозди, короткими, точными щелчками, без замаха, без единого лишнего удара. Рука рабочего лишь направляла его, будто вела на поводке.

Сайлас замедлил шаг у обоих мест — задержался дольше, чем следовало бы для простого любопытства.

Вывеску они увидели ещё издалека — тонкая серебряная игла, продетая ниткой, а нить складывалась в буквы, изгибаясь плавно, будто её вышили прямо по воздуху: «Острая игла».

За широкой витриной стояли манекены — неподвижные, безупречно ровные, одетые в костюмы такой выделки, что даже издалека было видно: ни один из героев за всю жизнь не держал в руках ничего настолько дорогого.

У входа в «Острую иглу» стояли двое — огромные, в полной броне, лиц под шлемами было не разглядеть. Типичная охрана для таких мест: неподвижная, безмолвная, будто вросшая в камень.

Отряд подошёл. Талон протянули сразу.

Рыцари даже не шевельнулись. Пропускать не собирались — ни талон, ни объяснения не имели значения. Герои выглядели не так. Этого хватало.

Галатаэль вышел вперёд.

— Дорогие блюстители порядка, — начал он, склоняясь в глубоком реверансе, — вы наверняка устали стоять здесь сутками напролёт, в тишине, никем не замеченные. Не соблаговолите ли пропустить нас?

Рыцари в ответ дважды топнули и скрестили алебарды прямо перед дверью. Однозначнее не бывает.

— Тогда, может, анекдот? — не сдавался Галатаэль. — Помогу скоротать смену.

Рыцари переглянулись. Один коротко кивнул другому.

Галатаэль откашлялся и рассказал анекдот: будто один часовой простоял на посту сто лет без единой смены. Правда, умер он ещё на втором году службы — просто ни живым, ни мёртвым он не двигался, так что разницы никто и не заметил.

Алебарды сжались ещё крепче.

— А можно я попробую? — подал голос Сайлас.

Ближайший рыцарь пожал плечами. Валяй.

— Школа загорелась, — начал Сайлас ровным голосом, без всякого артистизма. — Пожарные прибыли, разделились: часть полезла наверх, часть расстелила внизу тент — ловить тех, кто прыгает. Так и сделали. В конце пожарные спустились сверху и спросили тех, кто был внизу: «А почему вы дроу не ловите?» А те им: «А мы думали, это горелые».

Один из рыцарей медленно поднял руку и снял шлем.

Под ним оказалось лицо — тёмно-серая кожа, белые волосы, и оскал, не предвещавший ничего хорошего.

Дроу. Оба рыцаря — дроу.

Момент был максимально плохим из всех возможных.

Но в ту же секунду дверь за их спинами распахнулась, и на пороге показался человек с сантиметровой лентой на шее и десятком иголок, воткнутых в манжету, — портной.

— Что тут происходит? — спросил он резко.

— Мы по поручению профессора, — быстро ответил Марвин, доставая документ. — Забрать четыре костюма.

Портной перевёл взгляд на рыцаря без шлема, и лицо его тут же скривилось.

— Шлем надень, непослушный пёс, — рявкнул он, будто отчитывал провинившегося щенка, а не вооружённого дроу вдвое выше себя.

Рыцарь послушно нахлобучил шлем обратно.

Портной махнул героям рукой в сторону двери.

— Добро пожаловать в «Острую иглу».

Внутри пахло не пылью и не сукном, а чем-то тонким — воском и лавандой, будто сам воздух здесь тоже был частью пошива.

Ткани лежали рулонами вдоль стен — шёлк, бархат, что-то переливающееся, чему герои не знали названия, и всё это на вид было мягче, чем самая лучшая перина в лучшей ночлежке Дна. На отдельных столиках, под стеклянными колпаками, покоились аксессуары: запонки с камнями, тонкие как игла булавки для воротника, пряжки, в которых явно билось что-то эфирное — едва заметное свечение изнутри металла.

К каждой вещи была приколота маленькая карточка, выведенная убористым каллиграфическим почерком. Марвин наклонился прочитать одну — и тут же выпрямился.

Цифры на ценниках шли не сотнями. Тысячами золотых.

Грог присмотрелся к запонке размером с ноготь мизинца, и цена на карточке возле неё превышала всё, что он когда-либо держал в руках за всю жизнь наёмника.

— Нормально, — пробормотал он себе под нос, явно не веря собственным глазам.

Портной забрал талон, коротко кивнул и скрылся в подсобном помещении — дверь за ним закрылась мягко, без единого скрипа, даже петли здесь были дороже, чем то, на чём герои привыкли спать.

«Костюм на Грога вряд ли налезет», — передал Сайлас по кольцу, ни к кому конкретно не обращаясь, просто озвучивая очевидное.

Никто не ответил — но по общему молчанию было ясно, что все подумали о том же.

Галатаэль тем временем не сдвинулся с места — вернее, сдвинулся, но плавно, почти незаметно, не отрывая взгляда от двери подсобки. Он подошёл к ближайшему рулону ткани — тёмно-синий бархат, тяжёлый, с проблеском металлической нити, — вытащил кинжал и одним движением отхватил несколько метров.

Ткань исчезла в его сумке так же плавно, как он к ней подошёл.

Клёпка сумки защёлкнулась.

В ту же секунду дверь подсобки открылась, и вышел портной с тюком в руках, перевязанным толстой шёлковой нитью.

Портной протянул тюк Марвину — тот принял его обеими руками, как принимают что-то хрупкое.

— Вот, — сказал портной. — Передайте архимагистру Джослин, что заказ выполнен в срок, лично проверен и упакован мной. И передавайте ему моё почтение.

Марвин кивнул, забрал свёрток, и они вышли из «Острой иглы» — мимо всё тех же неподвижных дроу у входа, один из которых, кажется, проводил их взглядом чуть дольше положенного.

У телеги паук Сайласа уже вовсю работал маленькими лапками, растягивая украденный отрез ткани, подворачивая края, скручивая что-то наподобие узлов там, где не хватало ниток. Получившееся больше всего напоминало пончо — кривое, мешковатое, сшитое из двух разных кусков ткани, которые явно не должны были соседствовать друг с другом ни по цвету, ни по фактуре.

Зато Грог был полностью одет. Формально.

Галатаэль вышел из-за телеги последним. На ногах у него красовались остроносые мокасины — новёхонькие, из того же тёмно-синего бархата.

Грог уставился на них с искренним недоумением.

— Когда успел? — спросил он. — Я тоже хочу!

Галатаэль оглядел его сверху донизу, задержавшись взглядом на размере грогова сапога.

— На твои ноги, — сказал он серьёзно, — даже лучшие мастера мира не смогли бы сшить такую обувь. — Пауза. — Ткани бы не хватило.

Грог насупился, но не расстроился.

Остальные тихо посмеялись, и отряд двинулся в сторону института.

Институт показался задолго до того, как отряд подошёл к нему вплотную.

Он не был построен — он был вырезан. Прямо в теле скалы, что вставала над северной частью Эфириума, огромными арками и колоннами, будто камень сам согласился принять такую форму много веков назад и с тех пор её не менял. С высоты, там, где скала переходила в отвесную стену, срывался водопад — тонкий у истока, он расширялся книзу, разбиваясь на туман, и в этом тумане, если приглядеться, стояла едва заметная радуга, не сходившая, кажется, никогда.

У главных ворот — снова рыцари. Такие же, как у «Острой иглы»: неподвижные, в тяжёлой броне, лиц не разобрать. Только здесь их было вчетверо больше, и рядом с каждым стоял небольшой пюпитр со списками.

Документы проверяли у всех. У всех, кроме тех, кто был в форме.

Отряд, переодетый наспех — Грог в перекошенном пончо, остальные в костюмах, сидящих кто лучше, кто хуже, — прошёл мимо пюпитров, не встретив ни единого взгляда, направленного дольше положенной секунды. Форма делала своё дело исправно, будто была сильнее любого документа.

За воротами открылось всё разом — не постепенно, как бывает в коридорах, а сразу, одним широким вдохом. Территория института оказалась огромнее, чем можно было представить снаружи, и вся — под открытым небом: двор, вымощенный тем же белым камнем, тянулся до самого подножия скалы с водопадом, а над головой — просто небо, ничем не закрытое.

Первое, что бросалось в глаза, — сколько тут было разных лиц. В городе, за стенами института, почти всюду встречались только эльфы, длинноволосые и белокурые, смотревшие свысока даже когда не хотели. Здесь — иначе. Полуорки в мантиях с меховой оторочкой что-то яростно обсуждали у одной из колонн. Дворфы толкали тележки с книгами, толстыми, как кирпичи. Мелькали тифлинги, гномы, кто-то с чешуёй вместо кожи — и никто из них не выглядел здесь чужим.

Институт считался одним из лучших в мире не просто так. Эльфы жили веками — а значит, могли учить так, как не мог позволить себе никто из недолговечных рас: без спешки, без страха не успеть, без необходимости передавать знание наспех, пока не поздно.

Двор был живым. По правую руку тянулись открытые лавки под лёгкими навесами — продавали письменные приборы с самозаправляющимися перьями, свитки, которые сворачивались сами стоило их отпустить, амулеты для концентрации внимания на экзаменах. Дальше, за лавками, виднелась просторная площадка, размеченная под спортивные занятия, — несколько студентов отрабатывали удары посохами друг против друга под присмотром преподавателя, парящего над землёй в полулотосе.

Над всем этим — флагштоки, десятки, каждый со своим знаменем: раскрытая книга в пламени, три сплетённых кольца, глаз в круге рун, распахнутое крыло над каплей воды и прочие. Полотнища колыхались на настоящем ветру, с гор, — здесь, в отличие от узких улиц города, ветру было где разгуляться.

Марвин задрал голову, разглядывая скалу и водопад над ней, и не сразу заметил, что остальные уже пошли вперёд, вглубь территории — туда, где, если верить словам Кензи, пыль старых книг постепенно сменялась запахом озона.

Что-то ударило Грога в затылок.

Он остановился, обернулся, посмотрел под ноги. На камнях лежал мяч — толстый, кожаный, не особо крупный, со швами, прошитыми серебристой нитью, поблёскивающей на солнце.

Грог наклонился, поднял его.

К нему уже бежал студент в спортивной форме одного из факультетов — молодой, широкий в плечах, на две головы выше самого Грога. Голиаф.

— Давай сюда, — бросил тот, останавливаясь. — Чего уставился, нам тренироваться нужно.

Грог опешил от такой наглости — не каждый день кто-то разговаривал с ним свысока в буквальном смысле.

— Как тебя зовут? — спросил он, прищурившись.

— Грог, — ответил голиаф, не понимая вопроса.

— О как, — сказал Грог, растерянно, и тут же улыбнулся, пытаясь сгладить неловкость. —Меня тоже Грог.

Голиаф смерил его взглядом сверху вниз.

— Тебе бы сменить имя, — сказал он без тени улыбки. — В институте мало места для двоих Грогов.

Остальные герои стояли чуть поодаль, ожидая, когда странный разговор закончится сам собой.

Грог понял, с кем имеет дело. Задиристый тон, взгляд свысока, компания позади, ждущая повода посмеяться, — местный забияка, из тех, что есть в любом месте, где собираются молодые и сильные.

— Мяч, говорю, давай! — рявкнул голиаф, теряя терпение.

Грог улыбнулся.

— Лови, — сказал он и швырнул мяч.

Бросок выглядел лёгким — почти небрежным взмахом руки. Но силы в нём было куда больше, чем ожидал голиаф, привыкший, видимо, что все вокруг мельче и слабее.

Мяч врезался ему прямо в челюсть.

Голиаф рухнул на мостовую как подкошенный. Несколько зубов, выбитых начисто, разлетелись по камню с сухим стуком.

Грог обернулся к своей команде и виновато пожал плечами — жест, говоривший «я не хотел, но и не жалею» одновременно.

В этот момент рядом раздалось тихое поскрипывание колёс.

К ним подъехал кто-то в инвалидной коляске — существо преклонных лет, змееподобное, с зелёной чешуйчатой кожей и раздвоенным языком, то и дело мелькавшим между тонких губ. Хвост свисал с края коляски, свёрнутый кольцом, — на первый взгляд казалось, что ног нет вовсе. Но они были: тонкие, высохшие, явно не касавшиеся земли уже много лет.

— Профессор медицинского факультета, — представился он спокойным, слегка шипящим голосом, оглядывая лежащего без сознания голиафа с профессиональным равнодушием. — Раз уж ты это сделал, — обратился он к Грогу, — ты его и понесёшь. В медпункт.

Спорить не было ни повода, ни смысла.

Грог наклонился, взвалил бесчувственного голиафа на плечо — тот оказался тяжелее, чем выглядел, — и все двинулись за коляской, вместо кафедры интеллектуального преломления направляясь теперь в медицинский пункт.

От открытого двора отряд свернул к одному из входов, ведущих внутрь самого здания. Тяжёлая резная дверь открылась сама, стоило коляске приблизиться. Дневной свет двора остался позади; здесь, внутри скалы, царил тот же ровный тёплый полумрак, что и на улицах города, только гуще, будто впитавшийся в камень за века.

— Странно, — сказал профессор, катя коляску вперёд неспешно, но уверенно. — Раньше я вас здесь не видел. И выглядите вы как-то иначе.

— Мы с факультета Интеллектуального преломления, — быстро вставил Сайлас, не дав повиснуть паузе дольше необходимого. — Работаем под руководством профессора Кензи.

— А, Кензи, — протянул профессор, и в голосе явно послышалось облегчение узнавания. — Знаю такого.

Разговор потёк дальше сам собой, будто вопрос был снят одним именем.

Коридор вывел их к небольшой нише в стене, где стояла фигура — металлическая, в половину человеческого роста, сделанная в форме цветка, бутона на изогнутом стебле. Но не целого. В разрезе — половина лепестков снята, обнажая внутренности: катушки, стержни, ряды контактов, всё аккуратно подписано мелкими рунами.

Сайлас замедлил шаг, глядя на неё дольше, чем следовало бы случайному прохожему.

Профессор заметил.

— Интересный образец, не так ли? — сказал он, останавливая коляску рядом. Потом, без перехода, кивнул на механическую руку Сайласа. — Я заметил вашу руку. Весьма искусный протез. А вторая — тоже такая же?

Он смотрел на правую руку, перемотанную тканью, спрятанную в перчатку.

— Нет, — тихо ответил Сайлас, отводя взгляд от макета в сторону, куда угодно, лишь бы не на цветок.

Профессор не стал допытываться. Развернулся обратно к экспонату, будто вспомнив о нём заново.

— Этот прототип построил мой старый друг Эрвин, — сказал он спокойно, буднично, как говорят о человеке, которого давно не видели, но всё ещё тепло вспоминают. Помолчал. — Жаль, конечно, что не успел закончить.

Сайлас не издал ни звука. Не изменился в лице. Только пальцы механической руки на миг сжались чуть плотнее, чем обычно.

Профессор, кажется, ничего не заметил — мысли его уже унеслись дальше.

— Но Намбо закончил, — добавил он, разворачивая коляску обратно в сторону коридора. — Завтра презентация. Уверяю вас, её возможности невообразимы.

Он покатил дальше как ни в чём не бывало.

«Он с ними? — беззвучно спросил Марвин через кольцо. — Или просто не в курсе, о ком говорит?»

Никто не ответил. Вопрос повис между ними, никуда не денясь.

Дошли до медпункта в молчании. Грог уложил всё ещё не пришедшего в себя голиафа на свободную кровать — осторожно, насколько позволяли его размеры и сила.

Профессор развернул коляску к нему на прощание.

— А ты больше так не делай, — сказал он строго, разворачивая коляску к Грогу. — Ещё одна такая выходка — и я отчислю тебя без разговоров. И плевать, будь ты хоть из самого знатного рода.

Грог молча кивнул.

Отряд вышел из медпункта и побрёл дальше по коридорам, задумчиво, каждый явно пережёвывая одно и то же имя про себя.

К кафедре интеллектуального преломления и мыслеведения.

Отряд немного поплутал по коридорам — здесь, вдали от главного двора, они начинали путаться, все повороты выглядели одинаково, — но в конце концов нашли ту самую дверь, про которую говорил Кензи: без таблички, с фреской над косяком — эльф, смотрящий одновременно в трёх направлениях.

Сайлас поднял руку, чтобы постучать.

Дверь открылась сама, раньше, чем пальцы коснулись дерева.

За ней, у кафедры в дальнем конце комнаты, уже стоял Кензи — будто ждал их там всё это время.

— А вот и вы, — сказал он, отступая в сторону. — Проходите.

Герои вошли.

Аудитория оказалась ничем не похожа на строгие лекционные залы, какими их представлял Сайлас. Круглая комната без единого прямого угла, стены — тёмный, почти чёрный камень, испещрённый вкраплениями чего-то, слабо мерцающего изнутри, будто в породу были вплавлены звёзды. Никаких рядов парт — вместо них несколько низких скамей полукругом, обращённых к центру, где на постаменте из белого камня покоилась сфера. Не эфирный камень — что-то другое, стеклянное изнутри, с медными кольцами, охватывающими её на разной высоте, как орбиты. Свет в комнате не шёл ни от ламп, ни от окон — его не было вовсе, кроме мягкого сияния самой сферы и вкраплений в стенах, но этого хватало, чтобы видеть всё без труда, будто зрение здесь работало иначе.

Кензи проводил их взглядом, потом поднял руку в сторону двери у них за спиной.

Дверь закрылась сама — плавно, без хлопка, и тут же раздался тихий щелчок, как будто где-то глубоко внутри полотна провернулся и встал на место засов.

— Присядь вот сюда, — сказал Кензи, указывая на ближайшую скамью.

Галатаэль сел. Профессор вложил ему в ладонь камень — небольшой, ромбовидной формы, гладкий, будто отшлифованный тысячей рук до него.

— Возьми его и постарайся расслабиться, — сказал Кензи, отступая на шаг.

Галатаэль закрыл глаза. Плечи опустились, дыхание выровнялось.

Внутри сферы тут же появилось изображение.

Не то.

В воздухе, объёмно, во всех деталях, повисла обнажённая Колючка — держала в руках длинный продолговатый предмет, постукивая им о раскрытую ладонь другой руки, с выражением лица, не оставлявшим никаких сомнений в происходящем дальше.

Повисла тишина.

— Оооу, — тихо протянул Грог, ни к кому конкретно не обращаясь. — Теперь понятно, почему он был такой потрёпанный тем утром.

Галатаэль резко открыл глаза, пытаясь понять, что именно все успели увидеть.

Сфера в ту же секунду погасла, стала пустой.

— Попытайся подумать о сне, — сказал Сайлас, улыбаясь краем рта, — а не о том, о чём ты сейчас подумал.

Галатаэль снова закрыл глаза.

Сначала — то же самое: обрывки, невнятные, сменяющие друг друга слишком быстро, чтобы за ними уследить. Но на этот раз сквозь них начало пробиваться что-то устойчивое.

Озеро.

Оно возникло не сразу — сперва растения вокруг него: странные, с листьями, тонкими и прозрачными, как слюда, а внутри каждого листа что-то текло, двигалось, светилось изнутри — не сок, не вода, а нечто похожее на саму жизнь, увиденную напрямую. То же свечение шло и от остальных растений вокруг, будто вся эта роща дышала одним общим ритмом.

Потом — само озеро.

Небольшое. Настолько небольшое и настолько правильной формы, что больше напоминало купель, чем природный водоём. Вокруг — четыре белые колонны, ровно по сторонам света, и белый камень, гладкий, без единой трещины, спускающийся прямо к воде.

Вода не двигалась. Ни ряби, ни отражения облаков — просто чёрная неподвижная поверхность.

А потом в центре, на одно мгновение, открылся глаз.

Огромный. Настолько огромный, что казалось — озеро было лишь его частью, а не наоборот. И настолько чужой, что смотреть на него было физически неприятно, будто сам воздух в комнате стал плотнее. Зрачок — не круглый, а сложенный из трёх квадратов, поставленных один над другим, вертикально, будто три отдельных окна в одной раме.

Галатаэль дёрнул головой в сторону — инстинктивно, не думая, лишь бы не смотреть в этот глаз ещё хоть секунду.

Изображение в сфере тут же сместилось — послушное движению его взгляда даже во сне.

Все увидели дверь.

Не дверь в привычном смысле — портал, овальный проём, из которого сочилась не пустота и не свет, а что-то среднее. По обе стороны от него поднимались резные лозы, тонкие, будто выточенные из стекла, того же полупрозрачного оттенка, что и растения у озера, — обрамляя проход, как рама обрамляет картину.

Галатаэль открыл глаза. Медленно выдохнул, глядя куда-то в сторону, не на сферу и не на друзей, — будто ещё не до конца вернулся из того места.

Кензи молчал дольше обычного.

— Очень интересно, — сказал он наконец. — Ничего подобного я никогда не ви… — он осёкся на середине слова, замер. — Хотя нет. Видел. Но я думал, это сказки.

Договорив, он отдалился от героев, будто фраза сама вытолкнула его в сторону, и подошёл к стене — тёмной, испещрённой всё теми же мерцающими вкраплениями, что и по всей комнате.

Он провёл пальцами по камню, задержавшись на одном из вкраплений, чуть ярче остальных. Свечение под пальцами усилилось, потекло вдоль трещины в породе — и часть стены дрогнула, будто была не камнем вовсе, а застывшей водой. Из неё выступил, будто вытолкнутый изнутри, плоский предмет — сборник рисунков, переплетённых кое-как, разного возраста бумаги под одной обложкой, тёплый на вид, словно только что рождённый из самого камня.

Кензи взял его, и стена за его спиной снова застыла, гладкая, будто ничего и не происходило.

Пока Кензи листал страницы, Марвин стоял чуть в стороне, задрав голову к куполу — разглядывал мерцающие вкрапления в камне так, будто одновременно слушал разговор и что-то вспоминал.

Он поднял руку. Коснулся одной из «звёзд» — не той, к которой прикасался Кензи, — и провёл пальцами по камню несколько линий подряд, уверенно, без единой заминки, будто делал это уже тысячу раз.

Стена в этом месте отозвалась так же, как и минуту назад, — застыла водой, потом стала прозрачной насквозь.

Кензи обернулся резко, чуть возмущённо.

— Друид Круга Звёзд? — спросил он, глядя на Марвина уже другими глазами.

Марвин молча кивнул. Улыбнулся — коротко, почти незаметно.

Внутри него на миг шевельнулась радость — тихая, неожиданная, от того что он вдруг почувствовал что-то очень давно забытое в самом себе.

Кензи листал торопливо, ковыряя пальцами края страниц, откладывая одни, возвращаясь к другим.

— Вот.

Он вытащил один лист и повернул его к героям.

Портал — тот самый, схематично набросанный: овальный проём, обрамлённый резными лозами. Но это был не простой чёрно-белый чертёж. Рисунок был выполнен в цвете, и именно это делало его страшным по-настоящему — сквозь обрамление портала на бумаге тянулись мазки, показывающие, как внутри проёма течёт что-то разноцветное, живое, не статичное даже на плоском листе.

Под рисунком — подпись, выведенная старым, витиеватым почерком:

Старфилд.

— Старфилд, — повторил Кензи вслух, будто пробуя слово на вкус. — Это название древнейшего рода высших эльфов. Они управляют институтом. И Эфириумом — тоже они, с самого основания.

Кензи внимательно оглядел их всех — измождённых, всё ещё немного не в себе от увиденного, — и, кажется, только теперь по-настоящему понял, через что они прошли, чтобы просто оказаться сегодня в этой комнате.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он твёрдо, не оставляя места для возражений. — По-настоящему. Идёмте.

За кафедрой, там, где стена казалась глухой, обнаружился проход — узкий, но достаточный, чтобы пройти не пригибаясь. Он вёл прямиком в личные покои профессора: несколько комнат, обставленных скромно для человека его положения, но безопасных, тёплых, отгороженных от всего института этим единственным потайным ходом.

— Здесь вас никто не потревожит, — сказал Кензи, обводя рукой комнаты. — Ешьте, отдыхайте, займитесь своими делами. Заслужили.

Так и разошлись каждый по своему углу.

Сайлас первым делом снял со спины сложенную в коробочку Искру и разложил на столе всё, что успел накопить за последние дни, — давно не было времени разобрать её как следует. Внутренние пружины немного разболтались, один из контактов на лапе окислился. Рядом, чуть в стороне, ждал своей очереди механический паук — суставы у него начали заедать после стольких приключений, и Сайлас, посадив его на ладонь, аккуратно подкрутил каждую лапку по очереди, слушая, как щелчки становятся ровнее.

Галатаэль устроился у окна с сундуком из гоблинского схрона — тем самым, что забросил в сумку за миг до того, как их чуть не разорвали на площади. Замок оказался с секретом, но не сложнее многих, что ему доводилось вскрывать раньше. Пальцы двигались привычно, почти не задумываясь, — годы подготовки, которых он не мог стереть, даже если бы захотел.

Грог тем временем боролся с собственным пончо. Стянул его через голову, попытался расправить, снова натянул — жарко было в нём одинаково что снятым, что надетым, да и тесно тоже. В конце концов он просто сел у стены, оставив пончо валяться рядом, и решил, что голая правда честнее кривого шитья.

Марвин же нашёл себе место у дальнего окна и не двигался долго.

Мысли уходили сами, без спроса, — туда, где когда-то стояла его роща, туда, где чаша семи звёзд ещё не начала кровоточить. Он вспоминал не худшее — почему-то именно сейчас всплывало светлое: свет сквозь листву по утрам, тишина, которую не нужно было заполнять словами, Эквоя, сидящая рядом без приглашения. Мысль о том, что стоило бы остаться там подольше — не в воспоминании, а по-настоящему, — держалась дольше, чем он готов был себе в этом признаться.

Кензи заглянул к ним под вечер — коротко, не задерживаясь.

— Я иду завтра на площадь, — сказал он. — Дела Намбо теперь и мои дела, хочешь не хочешь. Могу взять вас с собой — если вы собирались туда.

Никто не ответил сразу, но и не отказался.

Ночь прошла тихо. Слишком тихо, может быть, — как проходит время перед чем-то, что ещё не случилось, но уже нависло.

Проснулись рано, ещё затемно, когда даже институт, живущий на многовековом спокойствии, спал крепче обычного. Собрались молча, без единого лишнего звука, и один за другим выскользнули через потайной ход обратно в опустевшие коридоры.

Шли быстро, держась теней между колоннами, мимо спящих стражей, мимо тёмных окон кафедр, — туда, во двор, а оттуда, через ворота, к переулку, где всё ещё стояла телега с двумя неподвижными железными лошадьми, ожидающими то ли команды, то ли утра, то ли того и другого сразу.

Кензи остановился у телеги, провёл ладонью вдоль лошадиных боков — металл на глазах потемнел, обрёл текстуру шерсти, спрятал швы и клёпки под гладкой мастью. Через пару секунд на месте механических коней стояла обычная пара — гнедая и серая, усталые с виду, ничем не примечательные.

— Так надёжнее, — сказал он, забираясь внутрь. — Железные лошади посреди улицы привлекли бы больше внимания, чем мы сами.

Через какое то время телега вкатилась в предместья Большого пальца и остановилась поодаль от главной площади — достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания, достаточно близко, чтобы видеть происходящее.

Кензи обернулся к героям и провёл рукой в воздухе, бормоча что-то — и черты каждого из них едва заметно поплыли, смазались, осели в нечто более обыденное, не запоминающееся. Магическая маскировка, простая, но действенная: не привлекать взглядов было сейчас важнее всего.

Сам профессор тоже успел переодеться — снял приметную мантию, накинул что-то попроще, серое, ничем не выделяющееся из толпы.

Из телеги решили не выходить.

Причина обнаружилась быстро. По краям площади, среди обычных зевак, стояли люди — на первый взгляд неотличимые от прочего сброда, стекающегося поглазеть на зрелище. Но Галатаэль всмотрелся и понял раньше остальных.

— Двигаются не так, — сказал он тихо. — Сброд толкается, топчется, глазеет по сторонам. А эти — стоят. Ждут.

Клинки. Расставлены по площади, замаскированные под толпу, но выдающие себя одной лишь неподвижностью там, где все вокруг суетились.

Решили наблюдать изнутри телеги.

Толпа собиралась быстро — площадь заполнялась людьми со всех окрестных улиц, привлечёнными обещанием чуда. В центре, на возвышении, кто-то начал выкатывать крупную фигуру — обтянутую плотной тканью, угловатую под покровом, но узнаваемую по форме даже сквозь материю. Машина.

Спустя ещё немного времени на сцене появился он — тот самый профессор со змеиным хвостом, с кафедры здоровья и лечения, всё в той же инвалидной коляске, только теперь в парадной мантии, расшитой серебром.

Герои дёрнулись одновременно — почти разом, инстинктивно, — порываясь выпрыгнуть из телеги и предупредить его о том, что что то должно случиться.

Но расстояние было слишком велико, а толпа — слишком густой, чтобы пробиться сквозь неё вовремя.

— Не надо, — тихо сказал Галатаэль, удерживая рукой ближайшего к нему. — Только выдадим себя. А предупредить всё равно не успеем.

Он помолчал, глядя на сцену.

— Придётся надеяться на лучшее.

Толпа взорвалась аплодисментами, загудела в предвкушении.

А потом на сцену вышел Намбо.

Герои замерли. Никто не понимал, что видит, — потому что понимать это было нельзя, невозможно, недопустимо. Сайлас сжал механическую руку в кулак, суставы отозвались тихим скрежетом металла о металл.

Марвин смотрел на фигуру на сцене дольше остальных — и где-то на дне сознания у него шевельнулась мысль, холодная и ясная: то, что не умирает по-настоящему, обычно не человек. Он не сказал этого вслух. Не сейчас.

На сцену вышли ещё несколько человек — ассистенты, в одинаковых сюртуках, суетливые от важности момента. Они взялись за края покрывала и одним слаженным движением сдёрнули его.

Толпа выдохнула разом.

Под тканью оказался металлический лотос — тот самый цветок, который Галатаэль трогал в заброшенной таверне на Мизинце, только теперь неузнаваемо преображённый: лепестки переливались десятком цветов сразу, слишком ровно и слишком ярко для обычной покраски — явно эфирная, магическая обработка, а не кисть и лак. На такое не нужны были дни. Достаточно было знать нужное заклинание.

Ассистенты подошли к профессору Сеймо, замершему в коляске у края сцены.

— Сейчас вы увидите, как случится чудо! — провозгласил он, и голос его разнёсся над площадью, усиленный чем-то магическим. — Машина исцелит профессора Сеймо! Он сможет встать и пойти!

Толпа ахнула.

Ассистенты подняли профессора из коляски — бережно, вдвоём — и усадили в раскрытый цветок. Сеймо улыбался приветливо, доверчиво, обводя взглядом толпу перед собой, — он, всю жизнь ждал именно этого момента и наконец его дождался.

Намбо поднял руку к рычагу.

— Три… — начал он, и толпа подхватила хором, — два… один…

Рычаг щёлкнул вниз.

Из-под лепестков, снизу вверх, вырвался луч — тот самый, узнаваемый до дрожи в животе тип энергии, каким Сайлас когда-то прошёл сквозь Намбо-монстра и срезал добрую половину квартала в Большом пальце.

Только в этот раз он ударил в живого человека.

Сеймо закричал — коротко, страшно, звук оборвался раньше, чем толпа успела понять, что происходит что-то не то. За долю мгновения его тело покрылось горелой коркой, глаза закрылись, лицо застыло в гримасе, которую невозможно было спутать ни с чем другим.

Он был мёртв. Мгновенно.

Ассистенты бросились к машине в панике, толкая друг друга, — пытались утащить её со сцены, даже не вынув тело изнутри, будто это могло что-то исправить.

Толпа взревела — не восторгом, а яростью. Полетели камни. Гнилые овощи шлёпались о доски сцены, о ткань покрывала, о спины убегающих ассистентов.

Героям стало физически дурно.

Это сделали они.

Они меняли полярность, чтобы машина просто не сработала перед толпой, — обычный саботаж, срыв показа, ничего больше. Никто из них не мог предположить, что «не сработать» обернётся так. Что вместо провала будет смерть. Что они станут соучастниками убийства человека, который накануне спокойно катил рядом с ними по коридору и вспоминал отца Сайласа добрым словом.

Грог стоял неподвижно — и впервые за всю дорогу не сказал «нормально». Просто смотрел, как толпа рвёт в клочья ткань, которой укрывали машину, будто ткань была виновата больше машины.

Галатаэль тихо выругался на эльфийском. Не зло — глухо, себе под нос, как ругаются, когда слово нужно не для кого-то, а просто чтобы был звук вместо тишины.

— Мы хотели, чтобы она не сработала, — сказал Марвин. Голос ровный, но что-то в нём треснуло. — Не это.

Никто не ответил. Отвечать было нечего.

Сайлас, кажется, даже не видел того, что произошло на сцене по-настоящему.

Он смотрел только на одну фигуру среди дыма и криков.

Намбо. Снова живой. Снова здесь.

В голове билась одна мысль, вытеснившая всё остальное: он видел его. Опять.

На площади началось настоящее безумие. Клинки, до этого стоявшие неподвижными островками в толпе, разом пришли в движение — расталкивали людей, хватали за плечи, кто-то уже получил древком по рёбрам. Толпа брызнула в стороны, крича, спотыкаясь друг о друга.

Сайлас всё ещё смотрел на сцену, не в силах отвести взгляд от места, где стоял Намбо, — когда мысли его прервал голос совсем рядом, снаружи телеги.

Женский. Знакомый.

— Кто ты? — спросила она у Кензи. — Что здесь делаешь?

Клокс.

— Просто торговец, — спокойно ответил профессор.

— Открой тент. Покажи, что внутри.

Герои внутри замерли. Руки сами потянулись к оружию — к рукояти меча, к Шпротомёту, к клинку за поясом. Все понимали: ещё секунда, и придётся драться прямо здесь, посреди разгоняемой толпы, с одной из лучших убийц клана в паре шагов.

Клокс и Кензи подошли ближе.

В последний момент, за долю секунды до того как откинуть полог, профессор незаметно коснулся пальцами борта телеги — там, где дерево стыковалось с медной оковкой, — и, будто закашлявшись, тихо произнёс одно слово. Чужое, шершавое на слух, ни на что не похожее.

Он откинул тент.

Герои увидели её — так близко, что можно было разглядеть каждую чёрточку спокойного, ничего не выражающего лица, — и замерли, не дыша, готовые к худшему.

Клокс заглянула внутрь.

Она увидела наполовину заполненную телегу: бочки, перевязанные тюки, несколько отрезов ткани, брошенных сверху небрежно, как попало.

— Уезжайте отсюда, — сказала она, ровно, без интереса. — Нечего вам тут задерживаться.

Развернулась и ушла обратно в толпу, туда, где продолжали кричать и разбегаться люди.

Герои переглянулись — молча, боясь спугнуть то, что только что произошло.

Их не видели. Совсем.

Кензи опустил тент, задержал взгляд на том месте в толпе, куда ушла Клокс, — и тихо, почти неслышно, произнёс:

— Хорошо.

Телега тронулась, медленно выбираясь из-под шум толпы, прочь от площади, прочь из города.

— Это заходит слишком далеко, — сказал Кензи, не оборачиваясь, когда они уже катили по спокойной дороге. — Я не могу больше подвергать себя такой опасности. Довезу вас до пригорода — того, что граничит с лесом. Дальше вам придётся своим ходом.

Герои молча согласились.

Галатаэль подался вперёд.

— Ты что-нибудь знаешь про род Старфилд?

Кензи задумался, будто решая, стоит ли делиться даже этим.

— Немногое, — сказал он наконец. — Слышал, что эльфы иногда выходят на царскую охоту — в лес, где охотиться запрещено всем, кроме них. Сейчас там опасно, — добавил он тише. — Говорят, в этот лес забрался крупный тролль. Возможно, кто-то из Старфилдов сейчас там — они считают такое личным вызовом. Кто убьёт тролля — получит вес на ежегодном семейном голосовании.

Больше он ничего не сказал, и вопросов больше не задавали.

Дорога заняла около часа — тихая, без происшествий, слишком спокойная после всего, что случилось на площади.

Телега остановилась на границе пригорода и леса — там, где мощёная дорога обрывалась, переходя в утоптанную тропу между первыми деревьями.

Кензи попрощался с ними — не то с облегчением, не то с досадой, сложно было сказать наверняка, — и, судя по всему, сам не до конца понимал, что чувствует.

Глава 9. Сны

Дорога в лес началась спокойно — тропа сузилась, деревья по обеим сторонам сомкнулись плотнее, свет стал зеленоватым, процеженным сквозь кроны. Шли молча — каждый ещё пережёвывал то, что случилось на площади.

Через какое-то время деревья расступились, и перед героями открылся овраг — неглубокий, явно бывшее русло реки, давно пересохшее. Низина уходила вниз футов на пять, широкая — шагов пятнадцать поперёк, — а на другой стороне земля снова поднималась пологим склоном, теряясь в деревьях.

Внизу стоял лагерь.

Не разбитый в смысле обустроенный — разбитый в смысле уничтоженный. Несколько тряпичных палаток обвисли, разорванные. Две телеги лежали на боку, колёса всё ещё медленно, лениво покачивались на ветру. Вокруг телег — следы драки: борозды в земле, куски чего-то, что раньше было телом, следы волочения, расходящиеся в разные стороны, будто что-то тащило добычу по кускам.

На одной из телег, чудом уцелевший, стоял сундук — тяжёлый, окованный золотом, рядом с ним несколько амфор, запечатанных воском.

Галатаэль и Марвин переглянулись одновременно.

— Эльфийская пыль, — тихо сказал Марвин.

Печати на амфорах были узнаваемы — характерный знак, который ни с чем не спутать. Трансмутоген. На эльфов действовал мягко: лёгкое опьянение, случайная мутация тела, проходящая за сутки, — организм справлялся сам. На всех остальных — навсегда. Кто вдыхал эту пыль не будучи эльфом, уже не возвращался прежним.

— Было бы интересно посмотреть, что в сундуке, — заметил Галатаэль, разглядывая золотые оковки издалека. — Путь вроде безопасный.

— Подождите, — сказал Марвин, не двигаясь с места.

Он смотрел под ноги — не на лагерь, а на саму землю низины.

— Она чем-то пропитана. Гниль. И масло.

Сайлас присел на корточки, поднял что-то с земли, растёр между пальцами механической руки, понюхал. Кивнул, подтверждая слова Марвина.

Он снял со спины паука, шепнул ему несколько слов, указал в сторону ближайшей палатки. Тот сорвался с ладони и метнулся вниз по склону быстрее, чем можно было ожидать от механизма такого размера.

Паук скользнул под полог, замер на секунду — и тут же выскочил обратно, бросился назад вверх по склону прямо к Сайласу.

Забравшись на плечо, он засуетился, размахивая передними лапками — то замирал, изображая неподвижность, то снова начинал мелко перебирать ими, будто что-то ползущее и живое. Потом растопырил все восемь лап разом, широко, каждую в свою сторону, — явно пытаясь показать не одно, а многое.

— Спит, — предположил Галатаэль, наблюдая за представлением.

— Или лежит, — добавил Марвин.

Паук замотал корпусом из стороны в сторону — не то, не то.

Сайлас прищурился, вглядываясь в движения.

— Их там много, — сказал он наконец. — И они не мертвы. Просто... не активны. Пока.

Все посмотрели на сундук, потом на палатки, потом снова на сундук.

Соблазн тянул вниз. Неизвестность внутри палаток отталкивала не хуже.

Грог не стал дожидаться, чем закончится спор.

— Хватит думать, — буркнул он и первым шагнул вниз по склону, в низину.

Земля под его сапогом чавкнула — влажно, гнило, — и в тот же миг вся низина будто ожила.

Из палаток разом полезли фигуры. Гнилая, лоснящаяся маслом плоть, неровная поступь, суставы, скрипящие при каждом шаге, — гули, дюжина, а то и больше, все разом, будто их разбудил один общий сигнал тревоги.

По периметру лагеря, там где раньше горели костры, всё ещё тлели угли — не пламя, просто жар под пеплом, и несколько воткнутых в землю факелов, погасших, но с ещё дымящимися головками.

— Назад! — крикнул Марвин, но Грог уже был внизу, среди них.

Бой начался мгновенно, без лишних слов.

Сайлас выстрелил первым — разрядом из ладони, тем самым чистым сгустком энергии, что вырывал свет из воздуха вокруг него. Заряд пробил ближайшего гуля насквозь, тот покачнулся — и лопнул, разбрызгивая маслянистую жижу дугой в стороны. Капля упала точно на тлеющий уголь.

Огонь загорелся тихо, почти незаметно, лизнув край ближайшей палатки.

Галатаэль, оставшись наверху, вскинул обе руки — и вокруг них соткалось с десяток тонких клинков, вращающихся быстро, как спицы веера. Резкий взмах — и всё это облако сорвалось вперёд, к трём гулям, что шли прямо на его позицию.

Кинжалы прошлись по гнилой плоти, кроя её на ленты — раз, другой, третий заход, кружа над целями и возвращаясь для нового удара. Гули замедлились, изрубленные, но не падали, продолжали переть вперёд, утыканные сталью, как подушечки для булавок.

— Они не чувствуют боли! — крикнул он вниз. — Бейте насмерть или не тратьте силы!

Марвин вскинул посох, пробормотал слова — из земли рядом с двумя гулями рванулись шипастые лианы, спутали ноги, повалили. Он тут же вскинул свободную руку с чётками, начертил в воздухе символ — из ладони вырвался силуэт совы, метнулся к третьему гулю, что подбирался к Грогу со спины, вцепился когтями в плечо, дёрнул назад достаточно, чтобы Грог успел развернуться.

Грог рубил не глядя, наотмашь, меч оставлял на гниющей плоти те же тёмные, незаживающие полосы, что и на Сильдаре когда-то. Один гуль упал пополам. Второй, третий — падали медленнее, тяжелее, каждый удар вырывал из плоти комья гнили, но не убивал сразу.

Один из гулей, уже раненый, шатнулся прямо на тлеющий факел рядом с собой.

Взрыв — небольшой, локальный, но достаточный.

Грога отбросило волной в сторону, он впечатался в перевёрнутую телегу, сполз на землю, помотал головой.

— Нормально! — прохрипел он, поднимаясь.

Огонь тем временем полз дальше — от тлеющей палатки к соседней, от угля к пропитанной маслом земле, разгораясь быстрее, чем кто-либо успевал заметить.

Сайлас, отступая на шаг, вдруг замер.

— Бочка! — крикнул он, указывая на одну из бочек у перевёрнутой телеги, ту, что странно подрагивала.

Крышка приоткрылась на дюйм — из щели выглянуло перепуганное детское на вид лицо. Полурослик. Живой, прячущийся здесь, судя по всему, уже очень давно.

— Не задеть его! — крикнул Марвин, тут же меняя цель заклинания — лианы метнулись не в гуля, а вокруг бочки, оплетая её защитным коконом.

Бой продолжался — Галатаэль спрыгнул вниз, включившись в ближний бой, клинки замелькали, вспарывая гнилую плоть в тех местах, что он определил на глаз как уязвимые. Один из гулей, уже почти разваленный пополам, дёрнулся в последней конвульсии — скрюченные пальцы, острые, как крючья, полоснули по колену, зацепив сустав сквозь ткань штанов. Галатаэль зашипел, отшатнулся, тут же добил тварь коротким выпадом, но нога уже начала подводить, отзываясь острой болью при каждом шаге. Сайлас бил из Шпротомёта по дальним целям, стараясь не подпускать новых гулей к бочке. Марвин переключился на исцеление — коротким касанием посоха закрыл рану на боку у Грога, тут же снова отступил, вплетая новые лианы в землю.

Огонь тем временем добрался до второй амфоры с пылью — та лопнула с шипением, выпустив в воздух облако мерцающей пыльцы, тут же занявшейся сама по себе, будто масло на сковороде.

Земля под ногами загудела — весь овраг, пропитанный маслом и гнилью на протяжении многих ярдов, превращался в одну сплошную бомбу замедленного действия.

— Уходим! Все наверх! — заорал Сайлас.

Марвин рванул к бочке, разорвал кокон лиан, подхватил полурослика на руки — тот вцепился в него мёртвой хваткой, не издавая ни звука от ужаса. Грог прикрывал их со спины, отбивая последних гулей, что ещё держались на ногах. Галатаэль тащил за шиворот последнего раненого — не гуля, себя самого, прихрамывая после удачного, но болезненного удара по колену.

Земля позади них взорвалась разом — весь овраг превратился в стену огня и масляного чёрного дыма, поднимающегося к кронам деревьев.

И тогда Сайлас вспомнил про сундук.

Тот всё ещё стоял на телеге, в самом центре разгорающегося ада, — секунды, может, две, прежде чем огонь доберётся и до него.

— Искра!

Она была уже наготове — стояла рядом на краю склона, когти глубоко впились в землю, ища упор. Хвост-удочка раскрылся мгновенно, металлическими секциями, со свистом. Одним широким взмахом, будто заброс спиннинга через всю реку, крюк на конце лески метнулся вниз, через весь пылающий овраг, зацепился за оковку сундука.

Рывок — резкий, сильный — когти под ней прочертили две глубокие борозды в земле, но не соскользнули. Сундук взлетел по дуге прямо в руки Сайласу, за миг до того как телега под ним провалилась в огненную яму с оглушительным треском.

Тишина после этого показалась почти абсолютной — только треск пламени позади и хриплое дыхание пятерых выживших.

Гули были мертвы — все до одного, догорая вместе с остальным лагерем внизу.

Полурослик, всё ещё вцепившийся в Марвина, медленно поднял голову, огляделся широко раскрытыми глазами и, кажется, только сейчас поверил, что жив.

Сундук лежал у ног Сайласа, тёплый от близости к огню, но целый.

Полурослик закричал — что-то невнятное, полное ужаса и облегчения разом.

— Спааасибо, — выдохнул он наконец, всё ещё дрожа.

Марвин, заживляя рану на колене Галатаэля коротким касанием посоха, не поднимая головы, сказал:

— Самое время рассказать. Что случилось. И что в сундуке.

— Меня зовут Конья, — выдавил полурослик, глядя перед собой в одну точку, будто всё ещё видел там что-то, чего не было. — Мы везли груз в Эфириум. К главному зданию. Решили срезать через овраг — путь короче.

Он сглотнул, помолчал.

— Остановились на ночлег. Место казалось идеальным — сухо, тихо, укрыто со всех сторон. Кто же знал, что старое русло реки — это могильник для скота.

Голос у него дрогнул.

— Ночью я услышал крики. Такие, что до сих пор в ушах. Спрятался в бочку — не думал, просто нырнул. Потом стало тихо. Я боялся вылезти. А потом, кажется, уснул. Не знаю, сколько прошло.

— Что в сундуке? — перебил Сайлас, не тратя времени на сочувствие.

— Не знаю, — признался Конья. — Открыть можешь?

— Нет, — покачал головой полурослик. — Ключ остался внизу. Он был у старшего каравана.

Сайлас присел рядом с сундуком, разглядывая замочную скважину — узкую, с фигурным вырезом. Тихо шепнул что-то пауку, кивнул в сторону скважины.

Тот послушно забрался внутрь, поворочался с полминуты — были слышны едва различимые скрежещущие звуки, — потом выбрался обратно и молча замер на ладони Сайласа, поджав лапки в странную, изломанную форму, точь-в-точь как контур ключа.

— Молодец, — сказал Сайлас, разглядывая застывшую фигурку со всех сторон.

Он открыл Искру — щёлкнул по ушкам одновременно, спина между лопатками разошлась ящичком с инструментами, — покопался внутри, достал тонкую полоску металла и, сверяясь с формой, в которой держался паук, начал подгибать её пассатижами, деталь за деталью.

Через несколько минут в руках у него был грубый, но вполне годный ключ.

Сундук открылся с тихим щелчком.

Внутри, на бархатной подложке, лежали четыре сферы — прозрачные, размером с кулак, а внутри каждой лениво клубился фиолетовый дым, будто запертый в стекле. Рядом — ещё одна амфора с эльфийской пылью, целая.

Марвин наклонился, разглядывая сферы.

— Сферы хаоса, — сказал он. — Меняют внешний вид вещи. Кажется, случайным образом. Хотя, — добавил он, чуть помедлив, — может, и так, как хочет владелец вещи. Точно никто не знает.

Сайлас не смог удержаться.

Не говоря ни слова, он снял со спины Шпротомёт, положил его на землю перед собой и бросил в него одну из сфер.

Стекло лопнуло беззвучно, фиолетовый дым впитался в металл оружия — и то на глазах начало меняться: катушки по бокам вытянулись, слились в единый корпус, сверху вырос оптический прицел, а сама конструкция стала уже, длиннее, изящнее. Винтовка-мушкет — с прицелом и съёмными навесными частями, которые, судя по виду, можно было снять, превратив громоздкое оружие в куда более мобильный длинный пистолет.

Грог присвистнул.

— Ты так и хотел? — спросил он.

— Да, — кивнул Сайлас, поднимая новое оружие, взвешивая его в руке с явным удовольствием. — Надоело таскать эту махину.

Никто не притронулся к оставшимся сферам.

Галатаэль покрутил одну в пальцах, поднёс к свету — фиолетовый дым внутри качнулся, будто что-то там проснулось и посмотрело в ответ. Он быстро убрал руку в карман.

— Знаете, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — я слишком привязан к собственному лицу. Не хочу проснуться однажды с ним на затылке.

Марвин молча забрал амфору из рук Грога — тот уже принюхивался к горлышку с явным научным интересом.

— Не трогай, — сказал друид. — На тебе это не будет «лёгким удовольствием».

Грог убрал руку, пожал плечами. — Я просто нюхал.

Сайлас закинул новое оружие за спину — оно легло иначе, чем старый Шпротомёт: легче, длиннее, с непривычным балансом у плеча. Поправил ремень, обвёл взглядом остальных.

— Пойдёмте.

Повернулся к Конье — тот всё ещё сидел у бочки, будто боялся, что она снова ему пригодится.

— Болота. Где-то в этих краях. Знаешь дорогу?

Конья закивал слишком быстро, вскочил, вытянул руку — палец подрагивал, но направление было твёрдым.

— Туда. Полдня, может меньше. Сначала вдоль русла, потом... — он замолчал, вспоминая, — потом запах сам подскажет.

Пауза — та самая, в которой все понимают: пора решить, что делать с полуросликом.

— Дальше сам, — сказал Сайлас. — Ты нас не видел. Мы тебя не видели.

Конья моргнул. Лицо исказилось — не от обиды, от ужаса совсем другого рода.

— Я никому не скажу. Даже если... — он не договорил, просто провёл пальцем по горлу, — даже тогда. Я вам жизнью обязан. Такое не забывают.

Грог хлопнул его по плечу — не рассчитал силу, Конья присел на пол-фута. — Нормально, — сказал Грог сам себе, будто извиняясь за чужую боль.

Полурослик, пошатываясь, побрёл прочь, то и дело оглядываясь, пока не скрылся за краем оврага.

Дорога петляла между стволами, забирала выше, потом ныряла в низину, где воздух густел и пах тиной ещё до того, как под ногами захлюпало. Разговоров не было — усталость последних дней въелась глубже, чем хотелось признавать. Только Галатаэль тихо напевал что-то без слов, в такт шагам, и через час этого уже никто не замечал.

Прогалина открылась внезапно — и все замерли.

На другом конце, шагах в тридцати, — двое.

Девушка. Эльфийка, совсем юная по эльфийским меркам — на вид лет двадцать по человеческому счёту, значит вчера ещё была ребёнком по счёту своего народа. Светлые волосы стянуты в тугой хвост, ни одна прядь не выбилась — дисциплина, вросшая в тело, не привычка. Лёгкая кольчуга, новая, каждое кольцо блестит, ни царапины, будто выковали вчера, специально под неё. Стойка правильная. Слишком правильная — кто-то ставил её годами повторения.

Рядом — мужчина. Не эльф. Крупнее, ниже ростом, чем кажется с первого взгляда — из-за того, как он держит плечи, будто вес на них лежит давно и он перестал его замечать. Одежда простая, кожа и грубая ткань — но не бедная, сшита на совесть, держать удар, не красоваться. В нескольких местах свежие затяжки — будто когти прошлись по плечу и не достали до кожи. Через бровь и щёку — старый шрам, светлее кожи, тянет уголок глаза вниз. Друид. Сайлас понял это раньше, чем Марвин успел открыть рот — по тому, как земля под ногами мужчины будто ждала команды.

Несколько секунд никто не двигался. Тишина стояла так плотно, что было слышно, как хрустнула сухая ветка под Грогом — просто от переноса веса.

Мужчина заговорил первым. Голос низкий, без угрозы в тоне — но с полной готовностью её туда добавить.

— Вам сюда нельзя. Уходите, пока я не решил проводить вас силой.

Девушка рядом не сдвинулась ни на дюйм — только взгляд скользнул по каждому из героев по очереди, быстро, оценивающе. На Гроге задержался на секунду дольше положенного.

Марвин вышел вперёд раньше, чем кто-либо успел ответить. Не спешил. Друид всегда узнаёт друида — не по запаху и не по силе, а по тому, как тот стоит на земле: будто она принадлежит ему не больше и не меньше, чем он сам ей.

— Мы не за вами, — сказал Марвин спокойно. — И не за тем, что вы охраняете.

Плечи мужчины едва заметно осели.

— Круг Звёзд, — сказал он. Не вопрос.

— Был. Давно.

Пауза. Потом мужчина шагнул вперёд, протянул руку — не как равному, но и не как угрозу.

— Тар.

Марвин пожал. — Марвин.

Девушка за его спиной чуть отпустила стойку — ровно настолько, чтобы стало видно: она тоже всё это время была готова сорваться с места.

— Ксенокс, — сказала она сама, не дожидаясь представления. Голос ровный, поставленный, как и стойка. — Дом Сайленскрафт.

Галатаэль тихо присвистнул сквозь зубы.

— Звучит как название духов, а не рода.

Ксенокс посмотрела на него ровно столько, сколько нужно, чтобы дать понять: услышала. Не впечатлена.

— Второй по величине дом в этих краях, — сказал Тар, не то с гордостью, не то с усталостью человека, который повторял это уже тысячу раз. — После Старфилд. Кровь тоже древняя. Достаточно, чтобы никого не удивляла эта её манера.

Ксенокс дёрнула подбородком — не оскорблена, просто подтвердила факт.

Марвин обвёл взглядом прогалину — вытоптанную землю, сломанные ветки на высоте роста, следы, которые оставляет не прогулка, а тренировка.

— Далеко от чужих глаз забрались, — заметил он.

Тар не ответил сразу. Посмотрел на Ксенокс, потом снова на Марвина.

— Не все в её доме одобрили бы то, чему я её учу, — сказал он наконец. — Чем меньше свидетелей — тем меньше вопросов, на которые мне придётся врать.

Ксенокс за его спиной ничего не добавила — но подбородок чуть приподнялся, будто фраза была ей знакома и она давно смирилась с тем, что за неё отвечают.

— И потом, — добавил Тар, кивнув куда-то в сторону чащи за своей спиной, — в последнее время в этих лесах неспокойно. Само по себе. Ничего, что касалось бы вас.

Он не смотрел на них, когда это говорил — смотрел мимо, в деревья, будто прислушивался к чему-то, чего сам до конца не понимал.

Тар вдруг замолчал, глядя не в сторону чащи, а прямо на Марвина — внимательнее, чем того требовал обычный разговор. Взгляд задержался на посохе, потом на лице, будто искал под годами что-то знакомое.

— Скажи, — произнёс он, и вопрос прозвучал так, будто был обращён только к Марвину, будто остальных на прогалине не было вовсе, — та битва. Светящаяся орда, что шла строем, не зная усталости. Ты был там?

Марвин застыл.

— И шкура, — продолжил Тар медленнее. — Белый волк. Носил её один друид, которого я знал. Это был ты?

— Да, — сказал Марвин. Одно слово, тяжёлое, будто вытащенное клещами.

Лицо Тара расплылось в тёплой, почти детской улыбке. Он шагнул вперёд, раскинул руки для объятия.

— Дружище. Ты меня не узнал? Таргал. Таргал из Рощи Цветущей Розы. Вспомнил?

Марвин молчал с минуту, вглядываясь — годы, шрам, чужая осанка ломали память по кускам, пока она не сложилась обратно.

— Вспомнил, — сказал он наконец. Пальцы на посохе сжались так, что побелели костяшки. — Вы тогда повернули назад. Когда вы были нужны. В самый разгар.

Тар опустил взгляд.

— Прости. Я должен был спасти свою семью любой ценой. Мне доложили, что в тот момент в нашей роще уже был второй отряд. Я не мог поступить иначе. — Он снова поднял глаза, виновато. — Прими это в знак моей верности. И не держи зла.

Он достал меч — серебряный, невозможно красивый, будто его только что натёрли куском шерсти и клинок всё ещё хранил тепло чужой руки. На рукояти — знакомый символ: кленовый лист, а внутри него отпечаток медвежьей лапы.

Марвин смотрел на него дольше, чем на самого Тара.

— Он наконец нашёл тебя, — добавил Тар мягче. — Я уверен, отец был бы счастлив узнать...

— Довольно, — перебил Марвин. Голос ровный, без эмоций — тем страшнее. — Меч возьму. Но слышать больше ничего не стану.

Тар кивнул, не споря, протянул клинок рукоятью вперёд.

Пока это происходило, Галатаэль времени не терял — уже обхаживал Ксенокс, вопросы сыпались один за другим, лёгкие, ни к чему не обязывающие, тем и опасные.

— Так что же такая занятая особа делает в лесу, где даже птицы боятся петь?

Ксенокс смерила его взглядом.

— Охотимся. На тролля. Его голова кое-чего стоит на собрании.

— На собрании, — повторил Галатаэль, будто пробуя слово на вкус.

— Не тебе объяснять, — ответила она без раздражения, скорее забавляясь его настойчивостью.

Сайлас, подошедший ближе, включился в разговор.

— Мы могли бы вам помочь. С троллем.

Ксенокс приподняла бровь. — А что взамен?

— Нам нужно попасть в главное здание Эфириума, — ответил Сайлас, не тратя времени на предисловия. — Тихо. Незаметно.

Она задумалась — недолго, ровно столько, сколько нужно, чтобы это выглядело раздумьем, а не готовностью согласиться сразу.

— По рукам, — сказала наконец. — Не то чтобы мне так уж хотелось марать руки об тролля лично.

Тар за её спиной хмыкнул, ни к кому не обращаясь.

— Лучше потренируемся, — сказал он тихо, почти нежно, как говорят о ребёнке, которого давно раскусили и всё равно любят.

Ксенокс сделала вид, что не расслышала.

Ксенокс достала карту — старую, потёртую на сгибах, подписанную аккуратным уверенным почерком. Ткнула пальцем в точку у самого края.

— Здесь. Небольшое имение нашего дома — по меркам замка скромное, но вы не ошибётесь. — Свернула карту, протянула Марвину. — Буду ждать там до рассвета. Не придёте — уговор теряет силу.

Тар за её спиной коротко кивнул на прощание — по-солдатски, без лишних слов.

Отряд не успел отойти далеко, когда впереди, за деревьями, глухо ухнуло — будто рухнул ствол в два обхвата. Следом — крик. Едва различимый, но настоящий.

Пошли на звук.

С каждым шагом звуки становились отчётливее — лязг металла, треск ломающихся деревьев, ещё один крик, короче первого. Лес редел, впереди проступила блёклая зелень болота.

Они вышли на край трясины — и остановились разом.

Перед ними, разбросанные по грязи и мху, лежали куски тел. Много. Кровь уже потемнела, впиталась в мох чёрными пятнами.

Оглушительная отрыжка раздалась где-то сбоку, за деревьями.

Там, привалившись плечом к вывернутому с корнем дубу, тролль дожёвывал кусок безжизненного эльфа.

Существо было огромным — с высокое дерево, не меньше. На спине — булыжник размером с телегу, примотанный верёвками, впившимися в кожу. На голове — что-то вроде шлема, грубого, клёпаного, по которому то и дело пробегали искры тока. Тролль дёргался, взрыкивал от боли каждый раз, когда разряд проходил через череп.

— Нооооормально, — протянул Грог, растягивая слово так, будто само по себе оно могло удержать реальность на месте.

Тролль заметил их. Поднял голову, принюхался — и пошёл в их сторону, с каждым шагом ускоряясь.

— Стой! — крикнул Сайлас, вскинув руку. Не то чтобы рассчитывал, что это сработает — но тролль вдруг остановился, будто сам не понял почему.

— Я знаю, как тебе помочь, — сказал Сайлас, чётко, медленно, как говорят с тем, кто едва понимает язык.

Тролль наклонил голову, ответил ломано:

— Больно. — Огромная лапа поднялась, ткнула в шлем.

Сайлас всмотрелся — и тогда заметил у него за поясом ещё кое-что. Оторванная часть туловища — всё, что осталось от одного из эльфов — с изорванным плащом. На плаще эмблема: поле, а над ним парит одинокая звезда.

Старфилд.

Сайлас на секунду замер. Потом заговорил снова, тише, но так же ровно.

— Я избавлю тебя от боли. Но взамен — отдай мне вот это. — Кивнул на тело за поясом тролля.

Тролль посмотрел на добычу, потом снова на Сайласа — и кивнул, тяжело, как кивают, когда боль перевешивает всё остальное.

Сайлас забрался на ближайший валун, повыше, чтобы разглядеть шлем целиком — искал, за что зацепиться, понять, как снять устройство, не убив тролля разрядом в процессе.

Валун оказался достаточно высоким, чтобы дотянуться до затылка тролля, не наступая ему на плечи. Сайлас присел на самом краю, балансируя на корточках, стараясь не касаться металла — только разглядывал швы, вёл взглядом вдоль клёпок. Провода уходили под кожу тролля в трёх местах, скручивались узлом ближе к макушке.

На затылке, почти скрытая спутанной шерстью, нашлась небольшая коробочка — размером с кулак, с рядом простых контактов сбоку. «Блок питания», — решил он. Логично: разряды шли ровными интервалами, кто-то должен был их подпитывать.

Потянулся к ней одной механической рукой — аккуратно, стараясь не задеть провода и не потерять равновесие на валуне, — и коснулся контактов.

Щёлкнул. Коротко, сухо — будто что-то внутри коробочки решило, что игра закончена.

Разряд ударил тролля сильнее прежнего — не просто по черепу, по всему телу, до самых пяток. Тролль взвыл, спина выгнулась дугой, и в этом рывке рука сама метнулась к камню на верёвке за спиной — сорвала его, занесла для удара.

Сайлас, всё ещё вцепившись механической рукой в шлем, не успевал спрыгнуть. Вместо этого сжал кулак, прошептал слово, выученное не по книгам — по документам из пещеры Сильдара. Камень в воздухе, на середине замаха, вдруг потерял форму — рассыпался на лету, тонкой струёй песка обрушился туда, где секунду назад была угроза размозжить голову.

Тролль замер на долю секунды, глядя на пустую верёвку в кулаке.

Этой доли секунды хватило, чтобы бой начался.

Грог рванул первым — как всегда, не дожидаясь плана. Меч из Стального леса вспорол воздух, врезался троллю в бедро, глубоко, до кости. Тролль взревел, тыльной стороной лапы врезал в ответ — Грога отбросило на добрый десяток футов, прямо в трясину.

— Нормально, — прохрипел он из грязи, уже пытаясь встать.

Посох Марвина воткнулся в землю, тело пошло рябью — перья прорастали сквозь кожу, лапы вытягивались в когтистые, медвежьи, на месте лица остался немигающий жёлтый взгляд совы. Совомед прыгнул троллю на спину, вцепился когтями в плечо, где кожа тоньше.

Тролль дёрнулся, стряхнул зверя одним движением — Марвин прокатился по мху, взвыл не по-человечески, тут же снова встал на четыре лапы.

Галатаэль скользнул сбоку, клинки замелькали — два быстрых пореза по голени. Тролль даже не заметил.

— Кожа как броня, — процедил Галатаэль, отскакивая от следующего замаха.

Сайлас вскинул новое оружие. Оптика поймала цель — точку на боку, где шкура тоньше, между рёбрами. Выстрел ушёл без вспышки, без огня — чистый удар силы, вырвавший клок плоти. Тролль пошатнулся, но устоял.

Шлем на его голове снова затрещал — разряд длиннее прежнего. Тролль зарычал, замотал головой, будто пытался вытрясти боль наружу, и рванул вперёд, уже не разбирая, в кого бить.

Грог поднялся из трясины, весь в грязи, и снова пошёл в лоб. На этот раз удар пришёлся троллю в локоть — сустав хрустнул неправильно, лапа на миг обвисла. Но тролль тут же перехватил инициативу — свободной рукой сгрёб Грога за грудки и швырнул в ближайший ствол. Дерево затрещало, посыпалась кора.

— …нормально, — выдохнул Грог уже тише, сползая по стволу.

Марвин-совомед зашёл со спины, использовал момент — вонзил когти в раненое плечо, разодрал глубже. Кровь тролля хлынула чёрной, густой, пахнущей гнилью болота. Ответный удар всё же зацепил зверя вскользь — Марвина отшвырнуло, перья на боку слиплись от крови, но он тут же вскочил, тряхнул головой, снова готовый.

Галатаэль на этот раз не тратил силы на широкие удары — зашёл под колено, точным движением рассёк сухожилие сзади. Тролль качнулся, нога подломилась — впервые за весь бой он потерял равновесие.

Сайлас использовал момент без раздумий. Второй выстрел ушёл в тот же участок бока, что и первый, — усиливая рану, а не открывая новую. Оптика, спокойная рука, никакой спешки. Пуля прошла глубже прежнего.

Тролль рухнул на одно колено.

Электрический шлем не переставал работать — разряды теперь шли почти без пауз, дёргая тролля изнутри, не давая ему ни отступить, ни собраться. Это же било и по героям: обезумевшая от боли туша дёргалась непредсказуемо, и каждый удар оказывался то слабее, то в разы страшнее, чем мгновение назад.

Тролль, стоя на одном колене, всё ещё пытался подняться — и тогда Галатаэль сделал то, для чего берёг последние силы.

Метнулся к обрывку верёвки — той самой, что раньше держала камень, — подхватил с земли, вскочил троллю на плечи в момент, когда тот терял равновесие, и захлестнул петлю вокруг шеи и морды разом. Упёрся ногами в спину, потянул назад всем весом.

— Держите, — выдохнул он, — долго не продержу!

Марвин, уже снова на четырёх лапах, врезался в грудь троллю всем весом совомеда — и вместе с рывком Галатаэля этого хватило. Тролль повалился на бок, придавленный к земле собственным весом, дёргаясь, но уже не способный подняться.

Грог поднялся из-под дерева — шатаясь, весь в крови, не только своей, — и уже бежал. Не к ногам, не к рукам — к голове, зажатой верёвкой у самой земли.

Прыжок. Меч из Стального леса, лёгкий даже в занесённой руке, обрушился сверху одним движением — без замаха, без второй попытки.

Голова тролля отделилась от тела и покатилась по мху. Шлем на затылке дёрнулся, выпустил последний, короткий разряд — и погас навсегда.

Несколько секунд никто не двигался. Только болото продолжало дышать, будто ничего не заметило.

Они отряхнулись, кто как мог — грязь, кровь, ошмётки коры одно на другое, отодрать всё разом было уже не судьба. Марвин пустил по кругу связку сухих трав, растёртых в кашицу между ладонями — прижимал к ссадинам, шептал что-то короткое на древнем языке. Боль тупела, не уходила совсем, но становилась терпимой.

Сайлас молчал, закидывая новое оружие за спину. В голове крутилась одна и та же мысль, неприятная, как заусенец: он инженер. Он всю жизнь чинил вещи, а не ломал их. Коробочка на затылке тролля была устройством — простым, почти примитивным, он должен был разобрать её за минуту, без единой жертвы. Не разобрал. Тролль погиб не потому что так было нужно — а потому что Сайлас не справился.

Он не сказал этого вслух. Просто закинул оружие на плечо чуть резче, чем требовалось.

Сразу после того, как голова тролля откатилась в мох, где-то в стороне, среди соседних деревьев, на полсекунды прошёл шорох. Слишком короткий и тихий для зверя — и слишком точный, чтобы быть случайным.

Галатаэль дёрнул головой в ту сторону, замер на миг.

— Там кто-то был, — сказал он тихо, без паники, просто факт. — Секунду назад. Ушёл.

Никто не ответил. Грог сидел на земле, привалившись к дереву, стирал кровь с лица тыльной стороной ладони. Марвин посмотрел в ту сторону долгим взглядом друида, умеющего читать лес — и покачал головой.

— Если убежать — убежит. У нас сил на погоню не осталось.

Никто не спорил. Проверять каждый шорох в лесу, который весь последний час норовил их убить, было уже не по силам — ни физическим, ни каким-либо ещё.

Тело эльфа трогать не стали. Вместо этого Марвин отрезал кусок плаща — там, где кровь оставила лишь небольшой тёмный след, не пропитав ткань насквозь — свернул, протянул Сайласу.

Тот взял двумя пальцами, будто боялся испачкаться, и молча убрал в сумку — туда же, где уже лежала голова тролля. Плотнее завязал ремешок.

— Не самое приятное, что там побывало, — заметил Галатаэль.

— Поверь, — не поднимая глаз, ответил Сайлас, — там бывало и хуже. До имения шли по памяти. Через редколесье, вдоль поля, по смутному силуэту дороги. Разговор иссяк сам собой: ноги гудели, раны тянули с каждым шагом сильнее, чем в начале пути, а тишина требовала меньше сил, чем слова. Стены показались уже глубокой ночью.

Поместье встретило их светом нескольких окон и тишиной, в которой различался только далёкий стрёкот ночных насекомых. Слуга — пожилой, невозмутимый, будто гости в перемазанной кровью одежде посреди ночи были для него обычным делом, — проводил их наверх без единого вопроса.

— Комната для двоих, — сказал он, останавливаясь у первой двери, кивнул Галатаэлю и Марвину. Прошёл дальше по коридору, к следующей. — Здесь — для вас, — это уже Сайласу и Грогу.

Разошлись без разговоров — сил на них не осталось ни у кого.

Горячая вода в этом доме была настоящей роскошью — не кипяток из бочки, а тонкие струи, бьющие прямо из стены, будто по волшебству (здесь это, возможно, и было волшебством в чистом виде). Грязь и запёкшаяся кровь смывались медленно, слоями, будто вместе с ними уходил и сам этот бесконечный день.

Ужин принесли прямо в комнаты — хлеб, мясо, что-то тёплое в глиняных мисках. Ели молча, с большим аппетитом.

Сон настиг каждого почти мгновенно — не через дрёму, а как обрыв, будто кто-то одним движением выключил свет.

Сон Сайласа

Он не понял, когда сон стал этим. Просто до этого была темнота, а потом — огонь.

Огонь был везде: полз по стенам, стекал по потолку, будто гравитация здесь работала неправильно. В пламени двигались силуэты — не люди, что-то тлеющее, кричащее без голоса, только жаром. Разруха вокруг казалась старой и новой одновременно — обугленные балки, оплавленный металл, и посреди всего этого сам Сайлас, неподвижный, руки опущены, механическая ладонь блестит в отсветах пламени.

Голос заговорил ниоткуда и отовсюду сразу.

— Ты знаешь, чья это вина.

Сайлас не ответил. Пламя подступало ближе, не обжигая, просто существуя рядом.

— Библиотека, — сказал голос, и в этом слове было что-то до тошноты знакомое. — Ты помнишь библиотеку. Мальчишеская глупость, свеча, оставленная без присмотра. Одна ночь — и полквартала архивов Гильдии превратились в пепел.

Перед глазами вспыхнуло — не память, а будто голос рисовал её заново, ярче, чем было на самом деле.

— Тебя простили. Записали в должники. А твой отец взял ту работу, чтобы расплатиться за тебя. Он мог отказаться. Но взял её. Из-за тебя.

Голос набирал силу, срывался в шёпот и снова в крик, будто несколько ртов пытались произнести одно и то же.

— ЕСЛИ БЫ ТЫ НЕ СЖЁГ ЭТУ БИБЛИОТЕКУ — ОН БЫ НЕ ВЗЯЛ РАБОТУ ДОМОЙ. ЕСЛИ БЫ ОН НЕ ВЗЯЛ ЕЁ — НЕ БЫЛО БЫ ВЗРЫВА. ТВОЯ МАТЬ. ТВОЯ СЕСТРА. ТВОЙ ОТЕЦ. ВСЕ ОНИ БЫЛИ БЫ ЖИВЫ, ЕСЛИ БЫ НЕ ТЫ.

Огонь вспыхнул ярче, существа в пламени завыли громче, будто повторяя слова голоса собственными сгорающими глотками.

Слёзы текли по щекам Сайласа, не спрашивая разрешения — горячие, бессмысленные в этом жаре, но настоящие. Он слушал. Каждое слово входило под кожу, туда, где годами копилась вина без формы, — а голос давал ей форму, имя, причину.

Потом что-то внутри него не сломалось — отвердело.

— Довольно, — сказал он тихо. Потом громче: — ДОВОЛЬНО.

Пламя дрогнуло.

— Это всё ложь, — выкрикнул он в темноту, в голос, в огонь. — Я читал их архивы. Я видел документ — «изъять немедленно». Это не было случайностью. Это было убийство. МОЮ СЕМЬЮ УБИЛИ.

Огонь погас разом, будто кто-то задул тысячу свечей одним вдохом.

Сон Марвина

Роща встретила его так, как встречала всегда — тишиной, пахнущей смолой и влажной корой. Он сидел у своего дерева, того самого, с которым разговаривал больше, чем с иными живыми существами. Плетёная корзина стояла рядом, полная яблок — тёмно-красных, тяжёлых, налитых соком.

Он взял одно, откусил.

Внутри — черви. Белые, извивающиеся, копошащиеся в мякоти так, будто плод был мёртв уже много дней.

Марвин медленно перевёл взгляд на корзину. Все яблоки внутри уже не были яблоками — бурая гниль, чёрные подтёки, шевелящаяся масса под тонкой обманчивой кожурой.

Небо потемнело без перехода. И начался дождь.

Кровь. Тёплая, густая, падала на листья, на плечи, впитывалась в кору дерева, которое он любил больше всех прочих. Всё, к чему прикасался дождь, чернело — сначала листья, потом трава, потом сама земля, будто мир вокруг гнил заживо от одного касания.

Голос пришёл вместе с дождём — не сверху, изнутри земли, из корней, будто роща заговорила его устами.

— Ты знаешь, с чего началась та война.

Марвин не отвечал. Кровь стекала по лицу, он не вытирал её.

— Всего лишь земля. Кусок земли, который они просили. Ты мог отдать. Мог склонить голову один раз — и сохранить всё это. — Голос помолчал, будто наслаждаясь тишиной. — Но твоя гордыня была дороже, чем твой народ.

Дерево, у которого он сидел, начало крениться, корни выворачивались из почерневшей земли с влажным, рвущимся звуком.

— Они прислали воинов не потому что хотели войны. Они прислали их, потому что ты не оставил им выбора. А из того, что осталось после — родилась болезнь. Чахотка, что и теперь иссушает бедняков на Дне, — она родилась из твоей гордыни, друид. Из земли, которую ты не отдал.

Дерево рухнуло. Марвин не двинулся.

— Сами звёзды отвернулись от тебя в ту ночь, — прошептал голос, и в этом шёпоте было не злорадство — уверенность. — Спроси их. Спроси, помнят ли они ещё твоё имя как имя друга.

Кровавый дождь усиливался, лился уже не с неба — будто изнутри самих глаз.

Марвин закрыл их — и по щекам, смешиваясь с кровью, потекло что-то ещё, что-то, чему он не позволял себе быть уже очень, очень давно.

Сон Галатаэля

Приказ пришёл, как всегда, без объяснений — только адрес и одно слово вместо задачи: «завершить».

Он помнил дорогу туда так отчётливо, будто шёл по ней вживую. Двое бойцов за спиной, молчаливые, привычные. У двери поднял руку — короткий жест: «ждите здесь». Толкнул дверь один.

Внутри пахло травами и хлебом.

Девочка сидела у окна. Молодая, лет пятнадцать — и что-то в изгибе её плеч, в том, как она подняла голову на скрип двери, ударило сильнее любого клинка. Он не видел эти черты пятнадцать лет — но узнал мгновенно, всем телом, раньше, чем разум успел возразить, что это невозможно.

Его дочь.

Ту, что выкрали у него много лет назад — прямо из колыбели, средь ночи, без следа, без выкупа, без единой весточки с тех пор. Он искал. Годами — города, рынки, дальние земли, каждый слух, каждую нить, пока поиски сами не превратились в рану, которая не заживает, а просто перестаёт кровоточить настолько, чтобы можно было жить дальше.

Он так и не нашёл её.

А теперь смотрел на девочку у окна и не мог отделаться от мысли — если бы искал ещё немного дольше, именно так она бы сейчас и выглядела.

Что-то внутри не сломалось — разжалось, будто годами сжатый кулак наконец расправил пальцы.

Развернулся, вышел, не сказав ни слова, приказал своим уходить немедленно.

Один из них — тот, что всегда смотрел слишком внимательно — уловил в его лице то, чего там не должно было быть.

— Ты выполнил приказ? — спросил он прямо.

Галатаэль посмотрел на него. Не ответил.

Этого хватило.

Оба поняли одновременно — по глазам, по тишине, по тому, как дрогнула его рука на рукояти. Три клинка вылетели из ножен в одно мгновение.

Но Галатаэль был быстрее.

Хирургически точно, без замаха, без злобы — только необходимость. Первый упал раньше, чем успел закончить движение. Второй — секундой позже, так же чисто, будто он хотел избавить их даже от боли собственной смерти.

Вернулся в дом.

Дверь была приоткрыта так же, как он её оставил. Но внутри — по-другому.

Кровь на полу, на стенах, на подоконнике, где она сидела.

Она лежала там же, у окна — и лицо застыло с выражением ужаса, которое не разгладит уже ничто.

Голос раздался не откуда-то извне — изнутри её неподвижных губ, юный, дрожащий, полный боли без срока давности.

— Ты не защитил меня, папа. Как ты мог бросить своё дитя?

Галатаэль упал на колени рядом с телом — во сне это не было метафорой, он в самом деле почувствовал, как ноги подкосились, как камень пола врезался в кости.

Он закричал — но не было звука. Только тишина и голос, повторяющий один и тот же вопрос, снова и снова, пока сон не рассыпался в пепел.

Сон Грога

Сначала был свет — не солнечный, не огненный, какой-то иной, вытянутый то ли из земли, то ли из самого неба, тягучий, белый, живой. Свет собирался в форму медленно, наматываясь слой за слоем, пока не сложился в тело.

Его тело.

Грог смотрел на свои руки — новые, ещё будто не до конца принадлежащие ему, — сжимал и разжимал пальцы, чувствуя, как под кожей вместо крови течёт что-то плотнее, светлее, живее.

Он осознал себя.

Огляделся — увидел таких же, как он. Десятки, сотни — стояли рядами, один в один, лица одинаковые, тела одинаковые, только он один шевелился. Остальные стояли неподвижно, ждали.

Вспышка.

Меч в его руке. Занесённый над кем-то, кто не поднимал оружия в ответ, не пытался бежать — просто стоял, безоружный, в простой одежде друида, среди деревьев рощи.

Грог смотрел на это своими глазами — но не управлял рукой. Тело двигалось само, будто кто-то другой надел его, как перчатку.

— Рубить! — сказал голос откуда-то сверху, из-за облаков, безжалостный, спокойный, привыкший, что ему подчиняются без вопросов. — Убейте всех! Не щадите никого!

Вспышка.

Сила поднималась в нём — огромная, распирающая рёбра изнутри, и вместе с ней боль, такая, что тело должно было развалиться, но не разваливалось, потому что не было создано, чтобы жалеть себя.

Ужас затопил его — не перед врагом, перед тем, что тело не принадлежит ему, что руки убивают, а он лишь пассажир внутри собственной плоти.

Вокруг — крики, которые не затихали. Лязг эфирной брони, ровный, механический. Лужи крови между корнями деревьев.

Грог не мог остановить руки. Не мог остановить ноги. Не мог даже закрыть глаза.

Но что-то внутри — там, где должна быть душа, если она у него вообще была, — сломалось.

Щелчок. Тихий, внутренний, будто что-то приняло решение за него: хватит существовать. Хватит быть оружием. Пусть земля заберёт его, пусть он провалится сквозь неё, лишь бы не быть тем, чем его сделали.

Он захотел исчезнуть — по-настоящему, до основания, без остатка.

Вспышка.

Что-то внутри лопнуло — не больно, а освобождающе, будто панцирь треснул и выпустил наружу то, что пряталось всю жизнь.

Свет, из которого он был соткан, качнулся, потемнел, стал другим — гуще, теплее, смертнее.

Он открыл глаза человеком.

Не понял этого сразу — просто тело вдруг стало тяжелее, кожа мягче, дыхание сбивчивым, неровным, как у существа, которому это в новинку. Сердце колотилось по-настоящему — не резонансом, не эфирным гулом, а обычным, живым, испуганным стуком.

Он очнулся один, посреди кратера.

Голый, без брони, без меча, без остальных, стоявших в строю. Кратер расходился во все стороны, насколько хватало глаз — не меньше километра в поперечнике, — и вся его чаша была усыпана камнями. Разноцветными, мерцающими под тем же тягучим белым светом, что когда-то сложил его самого из ничего.

Он не помнил, кто он. Не помнил, что было до этой минуты. Не понимал, почему стоит здесь, голый, среди камней, в теле, которое казалось одновременно родным и совершенно новым.

Просто стоял. Дышал. Живой — и абсолютно один.

Глава 10. Эфирное озеро

Камера была каменной со всех сторон — пол, стены, низкий свод. Факел за решёткой давал больше теней, чем света. Цепи держали каждого у своей стены, за запястья, вживлённые в камень скобы держать крепко. Одежды не было. Инструментов — тоже.

Галатаэль пришёл в себя первым.

Уже минуту он ковырялся в замке кандалов чем-то тонким и погнутым — то ли гвоздь, то ли обломок скобы, найденный на ощупь в темноте. Один глаз прищурен, язык зажат в уголке рта, набок. Замок не поддавался.

Грог, чуть дальше, тянул цепь на разрыв — плечом вперёд, вся сила в спину, зубы стиснуты. Камень вокруг скобы крошился медленно, по чуть-чуть, недостаточно быстро.

Марвин не двигался вообще.

Сидел у своей стены с закрытыми глазами, спина прямая, дыхание ровное, будто камера была не темницей, а его любимой рощей в час рассвета. Шестьсот лет учат ждать. Он умел это лучше всех.

Сайлас очнулся последним.

Голова гудела, во рту — привкус металла и чего-то сладкого, чужого. Он моргнул раз, другой, попытался сесть — цепь не пустила.

— Что… — Он оглядел камеру. — Что мы тут делаем? Как?

Марвин приоткрыл один глаз. Голос — тихий, ровный, без тени спешки.

— Ты ещё не заметил?

— Что?

— Всем снилось что-то ужасное, — спросил Галатаэль, не отрываясь от замка, — или только мне?

Сайлас не успел ответить. Взгляд зацепился за что-то за спиной Грога — два небольших, кожистых, перепончатых силуэта, торчащих из спины, подрагивающих в такт его усилиям.

— Грог… что это?

— Где? — Грог завертелся на месте, пытаясь заглянуть за собственное плечо, и естественно не преуспел.

Марвин, всё так же с одним закрытым глазом, произнёс это тем же ровным тоном, каким сообщал бы прогноз погоды:

— По всей видимости, Ксенокс не очень хотела показывать нам вход. Ночью я заметил, что нашу дверь заперли снаружи. На полу — тонкий слой серебристой пыльцы. Потом я потерял сознание.

— Эльфийская пыль, — добавил Галатаэль, не поднимая головы от замка. — Вот почему это всем снилось.

Сайлас наконец почувствовал.

Опустил взгляд на собственное туловище — и закричал.

Из боков, чуть выше пояса, росли щупальца. Тонкие, влажно поблёскивающие, шевелящиеся сами по себе, будто у них были свои собственные, отдельные от него намерения.

— Что это?! Как? Почему?!

— Руки как руки, — заметил Марвин, не открывая второй глаз.

— А у меня что? — Грог всё ещё крутился на месте. — У меня тоже что-то есть?

— Есть, — сказал Галатаэль. — Но тебе не поможет.

И улыбнулся — так, будто уже знал ответ на вопрос, который никто не задал.

Сайлас медленно выдохнул. Ужас отступил ровно настолько, чтобы вернуться способность думать. Он оглядел камеру — Галатаэля, всё ещё безуспешно ковыряющего замок, Грога, который наконец перестал вращаться и теперь просто стоял, тяжело дыша.

Потом посмотрел на свою руку — эфирную, светло-голубую, без костей и крови — и на камень, державший скобу цепи.

Приложил ладонь.

Что-то в трактате Сильдара, что-то из ночей над архивом — слово всплыло само, не потребовав усилия. Он произнёс его тихо.

Камень под пальцами осыпался — не расколовшись, а рассыпавшись, будто никогда не был ничем твёрже песка. Скоба качнулась и упала. Цепь с лязгом ударилась о пол.

Сайлас развернулся. Все смотрели на него.

Марвин открыл второй глаз и закончил медитацию — просто так, без объявления, как закрывают книгу на нужной странице.

— Кому ещё помочь? — спросил Сайлас.

— Нет, — сказал Галатаэль, не отрываясь от своего замка. — Это личное. Я сам должен его вскрыть.

Сайлас не стал спорить. Тем же способом освободил Грога, потом Марвина — ладонь на камень, слово, песок, лязг цепи.

— А у вас что же, ничего? — спросил он, глядя то на Галатаэля, то на Марвина.

— Ну как, — сказал Галатаэль, наконец подняв голову от замка. — Кое-что есть.

Он моргнул — и его глаза вытянулись вперёд на стеблях, гибких, влажных, на добрую длину вытянутой руки, качнулись, оглядывая камеру с новой высоты, и втянулись обратно, будто ничего и не было.

— Оо, — сказал Грог, тыча пальцем. — Глаза как у улитки.

— А у тебя? — Сайлас повернулся к Марвину.

Тот молча вытянул кисть из-под того, что осталось от одежды. Кожа на ней была каменной, в трещинах — тонких, редких, — и в каждой трещине что-то текло, медленно, красным, тёплым настолько, что воздух над рукой едва заметно дрожал.

— Каменная кожа, — сказал он.

Никто не сказал ничего ещё какое-то время. Замок под пальцами Галатаэля тихо щёлкнул — и тут же снова нет.

— Личное, значит, — пробормотал Грог себе под нос, снова покосившись на собственную спину, до которой всё ещё не мог дотянуться взглядом.

Щелчок.

Галатаэль открыл замок и стряхнул кандалы с запястий — те упали на пол с глухим звоном. Оглядел остальных, их цепи, свои свободные руки.

— Что, Сайлас, — сказал он с ухмылкой, — кому-нибудь ещё помочь?

Все ответили утвердительно, почти хором.

— Надо как-то выбираться, — заметил Сайлас, освобождая последнюю скобу.

Дверь камеры была деревянной, окованной по краям, с небольшим зарешёченным окошком — толстые металлические прутья, слишком частые для головы, достаточно редкие для кое-чего другого.

— Момент, — сказал Галатаэль.

Подошёл вплотную. Моргнул — и два тонких, длинных стебля с глазами на концах выскользнули между прутьями, вытянулись в темноту коридора, покачиваясь, оглядываясь сами по себе.

— Вижу, — сказал он тихо. — Ключи. Висят на стене напротив. Как глупо.

Сайлас подошёл следом, встал плечом к двери. Тонкое щупальце — одно из тех, что росли теперь у него из боков, — скользнуло между теми же прутьями, поползло по камню коридора, нащупывая путь на ощупь, слепо.

— Левее, — командовал Галатаэль, не отрываясь взглядом от собственных вытянутых глаз. — Ещё левее. Теперь вверх. Стоп — дальше. Ещё чуть дальше…

Щупальце дотянулось, обвилось вокруг тяжёлого кольца с ключами, потянуло. Кольцо соскользнуло с крюка со звоном, который в тишине темницы прозвучал оглушительно. Сайлас втащил его обратно через прутья, поморщившись — ощущение было такое, будто он тянул чем-то, что не должно было ничего чувствовать, но чувствовало.

Отперли камеру. Высунулись в коридор.

Пусто. Только лестница в дальнем конце, ведущая наверх, откуда доносился глухой гул шагов и обрывки разговоров — далеко, но не настолько, чтобы расслабиться. По обе стороны коридора — ещё несколько таких же дверей, таких же зарешёченных окошек, таких же камер.

Совещались коротко, шёпотом.

Наверх — риск. Слишком много голосов, слишком мало понимания, что там вообще происходит.

— Комната с вещами обычно где-то рядом, — заметил Марвин, разглядывая ближайшие двери. — Возможно, за одной из них.

Сайлас кивнул, поднял руку — и начал считать. Голос вышел тише, чем он рассчитывал, но ровно, слово за словом, старой считалочкой, которую помнил ещё с Дна, с тех пор когда сам не понимал, что она значит:

Вышел гоблин из тумана, вынул ножик из кармана, буду грабить буду бить, все равно в канаве жить.

Палец скользил от двери к двери в такт словам, и на последнем слоге остановился — на двери, соседней с их собственной камерой.

— Стало быть, эта, — сказал он. — Открывай.

Дверь распахнулась внутрь.

За ней — не комната. Дыра в стене, грубо прорубленная, с осыпающимися по краям камнями, и трое дуэргаров, уже почти скрывшихся в собственном тоннеле.

Двое — в потрёпанной робе землекопов, с ног до головы в глине и пыли, будто вросшие в породу, которую только что прогрызли насквозь. Кирки и лопаты в узловатых серых руках, кожа пепельно-серая, безволосая, туго обтягивающая жилистые тела — те самые тела, которые веками умели работать в темноте и не жаловаться. На головах — клёпаные шлемы, к каждому спереди прикручен коротенький толстый цилиндр из мутного стекла, а внутри — свеча, огонёк ровный, не гаснущий даже от сквозняка. У одного поверх шлема — очки с толстыми синими стёклами, надвинутые на переносицу, будто он давно отвык от любого света ярче свечного.

Третий отличался разительно. Ни брони, ни инструмента — тощий, весь в старых шрамах, кожа ещё бледнее, чем у остальных, рёбра проступали при каждом вдохе. Он держался чуть позади двоих других, налегке, будто был здесь не работником, а кем-то другим.

Все трое обернулись одновременно.

На миг никто не двигался.

Дуэргар в очках оскалился — зубы мелкие, острые, стёртые от многолетней привычки грызть камень не только киркой.

Герои были без оружия, без брони, вымотаны до предела — драка означала бы поражение раньше, чем кто-то успел бы замахнуться.

— Стойте! — полукриком выпалил Марвин, поднимая раскрытые ладони. — Никто никого не видел. Мы просто хотим воспользоваться тоннелем. Только пройти.

Дуэргары переглянулись. Один из них, тот что с киркой, ответил на ломаном общем — слова падали тяжело, с каменным акцентом:

— Не надо нам это. Завалим тоннель, как выйдем.

Марвин на секунду задумался.

— Тогда предложение, — сказал он. — Ваш свет. Могу сделать его ярче. Навсегда. Это единственное, что я могу предложить.

Дуэргары посовещались взглядами — коротко, без слов, как умеют только те, кто прожил бок о бок десятилетиями.

Тощий, без снаряжения, шагнул вперёд, разглядывая героев внимательнее. Взгляд остановился на крыльях за спиной Грога. Потом на глазах Галатаэля, всё ещё слегка вытянутых после темницы. Потом на щупальцах Сайласа, на его металлической руке с одной стороны и светло-голубой, эфирной — с другой.

— Вы циркачи, что ли? — спросил он. — Люблю цирк.

— Да, — ответили все четверо разом, почти не сговариваясь.

— Докажите.

Галатаэль не стал раздумывать.

Глаза выскользнули вперёд на стеблях — качнулись влево-вправо, как маятник, потом свернулись в спираль, обвиваясь друг вокруг друга, будто две нити одной верёвки, — и всё это время он мягко покачивался в такт, приплясывая на месте.

Грог замахал крыльями изо всех сил, пытаясь оторваться от земли — получалось только высоко подпрыгивать, снова и снова, с каждым разом чуть выше, но неизменно приземляясь.

Сайлас схватил несколько камней у входа в тоннель, попытался подбросить их по очереди — один, второй, третий — и уже на четвёртом броске всё посыпалось на пол с гулким стуком.

Главный дуэргар перевёл взгляд на Марвина.

— А ты что же?

Марвин выдержал паузу ровно секунду.

— А я их хозяин.

Дуэргар смотрел на него ещё пару секунд — оценивающе, будто взвешивая монету на подлинность.

— Худший цирк, что я видел, — сказал он наконец, и расхохотался — громко, каркающе, эхом отдаваясь в тоннеле. Остальные двое подхватили следом, почти синхронно.

— Ладно, — отсмеявшись, махнул рукой. — Делайте свечи ярче. Мы уходим.

Он поставил на пол у входа в тоннель что-то круглое, тяжёлое на вид, с выступающей сбоку кнопкой.

— Вот вам бомба. Как войдёте в тоннель — жмёте сюда и бегите со всех ног. Хочу сравнять это место с землёй.

Дуэргары развернулись и исчезли в темноте прохода, не прощаясь.

Грог перестал прыгать, шумно выдохнул.

— А одежда-то где?

Сайлас уже открыл было рот — считалочка просилась сама, — но Галатаэль поднёс палец к губам.

— Тсс, — сказал он. — Пойду лучше посмотрю.

Прошёлся вдоль ряда камер, заглядывая в каждое зарешёченное окошко по очереди, и почти сразу остановился у одной из дверей.

— Эта, — сказал он и повернул ключ в замке.

За дверью — их вещи, сваленные грудой: одежда, сумки, оружие, всё как было до темницы. Оделись наспех, молча, торопливо — руки путались в рукавах, никто не тратил время на аккуратность. Перед входом Галатаэль ненадолго задержался — вызвал невидимого слугу, оставил его у самой бомбы.

— Нажмёшь, когда дам сигнал, — сказал он ему тихо.

Тоннель оказался тесным. Марвину и Грогу пришлось ползти на животе, остальные шли пригнувшись, гуськом, друг за другом, в темноте, нарушаемой только редким отблеском рун на руке Сайласа.

Ползли около часа. Спины затекли, ладони стёрлись о камень, воздух становился всё гуще и суше.

Когда тоннель наконец вывел их наружу, солнце ударило по глазам так, что все зажмурились разом — грязные, ободранные, щурящиеся, как кроты, вытолкнутые из-под земли на свет.

Галатаэль обернулся, глядя туда, откуда они выползли, и сказал вслух:

— Нажимай.

Стены поместья Сайленскрафтов сложились внутрь с оглушительным взрывом — пыль, камень, обломки взметнулись столбом, эхо покатилось по округе.

Грог, отряхивая с волос землю, спросил:

— Это что же получается — дуэргары убрали таймер?

Галатаэль отряхнул собственную одежду, не оборачиваясь.

— Как будто от них можно было ожидать чего-то другого.

Стена Эфириума была совсем рядом — настолько, что задирая голову, её верхний край терялся не из-за расстояния, а из-за угла обзора. Штурмовать её в лоб означало бы обнаружить себя раньше, чем они успеют сделать шаг внутрь.

Решение нашлось не наверху, а внизу.

Решётка ливневого стока у самого подножия стены поддалась быстро — Сайлас на неё едва взглянул. Спустились по узкой шахте, потом ещё ниже, туда, где сырость сменилась сухим гулом машин, а темнота — ровным сиянием эфирных ламп, вживленных прямо в камень.

То, что открылось внизу, не было канализацией.

Огромный свод уходил вверх и в стороны дальше, чем позволяло разглядеть освещение, — целый второй город, зеркально повторяющий Эфириум, только вывернутый под землю. Трубы толщиной в человеческий рост тянулись во всех направлениях, часть — прозрачные, и внутри них густым синим светом тёк сам эфир, живой, пульсирующий, как кровь по венам огромного спящего существа. Вентили размером с телегу. Лифтовые шахты, уходящие и вверх, к городу, и глубже вниз, туда, где гул становился совсем низким, утробным. Дворфы и эльфийские инженеры сновали между всем этим по узким мосткам — вместе, не обращая друг на друга внимания, как две расы, которых свело в одном деле слишком много лет назад, чтобы теперь удивляться.

— Снаружи стена казалась огромной, — тихо сказал Марвин, глядя вверх, в переплетение труб. — А оказывается, под землёй спрятана точно такая же.

— Разумно, — так же тихо ответил Сайлас. — Если вся эта добыча и переработка взорвётся — пусть лучше здесь, под городом, а не в городе…

Договорить не успел.

Шаги. Мерные, уверенные, приближающиеся из-за поворота трубопровода.

Марвин исчез за опорной колонной. Галатаэль слился с тенью между двух труб, будто никогда там и не стоял. Сайлас втиснулся в нишу под лестницей.

Грог замешкался на долю секунды дольше, чем следовало.

Единственное укрытие в пределах прыжка — узкий проём в стене за большим вентилем, и то едва вмещавший его голову. Он втиснулся туда буквально — лицом вперёд, макушкой в стену, — и замер. Всё остальное осталось торчать наружу: широкие плечи, туловище, ноги, и — что хуже всего — крылья, которые никак не желали складываться до конца и топорщились по обе стороны трубы, как два кожаных паруса.

Со стороны это выглядело так, будто кто-то приколотил к стене статую воина в полный рост, забыв спрятать половину экспоната.

Инженер — эльф в форменном сюртуке, поглощённый разложенным на весу чертежом, — вышел из-за поворота, что-то бормоча себе под нос про пропускную способность третьего контура. Шёл, не поднимая головы. Прошёл в шаге от торчащей крылатой спины Грога, задел локтем перепонку крыла — даже не заметил, машинально отряхнул рукав, решив, что это труба, — и скрылся за следующим поворотом, так и не оторвавшись от чертежа.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Грог вытащил голову обратно.

— Получилось, — сообщил он с явной гордостью.

Дальше тоннель расходился на два рукава.

— Разделимся, — сказал Сайлас. — Быстрее осмотрим оба пути.

Один вёл к гулу настолько плотному, что его чувствовали грудью раньше, чем слышали ушами, — там, за поворотом, ворочались вентиляционные лопасти размером с трёхэтажный дом, и рядом с ними толпились рабочие с самодельными табличками, требуя прибавки к жалованью и грозя не выходить на смену, пока лопасти не остановят. Лопасти, впрочем, никто не останавливал — крутились они с такой яростью, что воздух в проходе гудел, как перед бурей.

Туда свернули Грог и Сайлас.

Другой рукав вёл в сторону, тише, суше, и заканчивался тем, чего в техническом подземелье быть не должно было вовсе: двустворчатой дверью из красного дерева, с резьбой, отполированной до блеска, — нелепо роскошной среди голого камня и труб.

Галатаэль и Марвин переглянулись.

— Открываем? — спросил Галатаэль.

— Открываем, — согласился Марвин.

Внутри — никого.

Кабинет, обставленный так, будто его перенесли сюда прямо из Эфириума наверху: тяжёлый стол, полки, ковёр, приглушённый свет. Галатаэль сделал шаг — и застыл, задрав голову.

Под потолком, почти невидимая на фоне тёмного дерева балок, висела тонкая склянка на волоске проволоки — мутно-зелёная жидкость внутри, покачивающаяся от малейшего сквозняка. Проволока уходила вдоль потолка, петляла между балками и спускалась вниз, к столу.

— Не двигайся, — тихо сказал Галатаэль. — Яд. Над головой. Что-то там, — он повёл взглядом вдоль проволоки, — запускает падение.

Марвин уже стоял у стола — не заметив, увлечённый совсем другим. Разложенные бумаги, знакомый почерк — тот самый, что подписывал приказ доставить Эквою в подвал института. Внизу, под последней строкой, — размашистая подпись.

Сильдар.

— Это его кабинет, — сказал Марвин почти шёпотом.

Галатаэль медленно, дюйм за дюймом, проследил проволоку взглядом от склянки вниз — та огибала балку, спускалась по задней стенке стола и уходила прямо в верхний ящик, туда, где полагалось быть замку.

— Ящик, — сказал он. — Откроешь — она падает.

Марвин отдёрнул руку, которая уже почти легла на ручку ящика.

Разобрались быстро — механизм был грубым, почти детским, если знать куда смотреть: противовес внутри ящика держал проволоку натянутой, пока ящик закрыт; стоило потянуть — противовес срывался, проволока отпускала защёлку у потолка, и склянка падала сама. Достаточно было не открывать ящик — и ловушка молчала. Достаточно было понять это — и её можно было развернуть в другую сторону.

— Откроем сами, — решил Галатаэль. — Осторожно.

Он удержал противовес пальцами, пока Марвин потянул ящик на себя — медленно, на волосок за раз. Проволока над головой не дрогнула.

Внутри лежала небольшая коробочка — металлическая, с окошком посередине, а в окошке — камень, белёсый, почти прозрачный, без единого блика, будто свет вокруг него просто гас.

— Сайлас бы объяснил, что это, — сказал Марвин, подзывая его по кольцу и коротко описывая находку.

Голос Сайласа в голове отозвался мгновенно, узнавание в нём прозвучало отчётливо даже без интонации на слух:

«Фантомный опал. Нулевой уровень по классификации. Поглощает весь спектр — эфирную энергию, поля, любое сканирование. Это глушилка.»

Марвин отступил от коробочки на шаг, будто она могла укусить, и вернулся взглядом к двери.

Ждать оставалось недолго.

Гул ударил в грудь раньше, чем показался поворот.

Сайлас и Грог вышли из тоннеля в зал, от которого перехватывало дыхание — не от красоты, а от масштаба. Лопасти, каждая размером со стену полутораэтажного дома, вращались так яростно, что воздух вокруг них дрожал видимой рябью, а край зала за ними размывался, будто смотришь сквозь бегущую воду.

Перед лопастями толпились рабочие — дворфы, десятки дворфов, с самодельными табличками на палках и явно нездешним боевым запалом в глазах.

На небольшом деревянном постаменте, чуть возвышаясь над толпой, стоял их бригадир — коренастый, борода заплетена в тугую косу, кулак поднят над головой.

— Чего хотим?! — прогрохотал он.

— СПРАВЕДЛИВОЙ ПЛАТЫ! — рявкнула толпа.

— Когда хотим?!

— ВЧЕРА!

Бригадир набрал воздуха для следующего залпа — и вдруг замолчал, взглянул на эфирные часы на запястье.

— Обед! — объявил он буднично, будто и не кричал секунду назад.

Забастовка прекратилась мгновенно. Таблички опустились, толпа развернулась разом и организованно потекла в сторону дальнего прохода, откуда пахло чем-то жареным.

— Через час продолжаем бастовать! — крикнул бригадир вслед, спрыгнул с постамента и первым зашагал за остальными.

Сайлас и Грог переглянулись и пошли наперерез.

— Что случилось? — спросил Сайлас, догоняя. — Почему они крутятся так сильно?

Бригадир смерил его взглядом — чужаки, не форменные, но и не похожи на начальство — и, видимо, решил, что хуже уже не будет.

— Эльфы наверху зачем-то подняли мощность. — Он мотнул головой в сторону лопастей. — Раньше крутились как крутились, все привыкли. Теперь — вон как. На той неделе Хорна затянуло за руку, еле выдернули, пальцев не досчитались. Позавчера — ещё одного, насмерть.

— Соболезную, — сказал Сайлас.

— Соболезнования зарплату не поднимают, — отрезал бригадир. — Раз уж повод такой подвернулся, заодно и страховку требуем — если покалечит, чтобы семье было на что жить. Эльфы наверху сидят, у них всё это, — он широким жестом обвёл зал, — само крутится. А здесь эльфов нет ни одного. Только мы.

Сайлас кивнул, помолчал секунду, взвешивая.

— Я мог бы кое-что придумать. С лопастями. — Он бросил взгляд на бригадира. — А ты, случайно, не знаешь мест, куда дворфов не пускают? Куда вообще никого, кроме эльфов, не пускают. Может, видел где-нибудь тут эльфов в нарядной одежде — не в рабочей, как у инженеров?

Бригадир схватился за бороду, свёл брови, думал пару секунд.

— Да… было. Вспомнил. Есть тут одно местечко. — Он мотнул подбородком в сторону лопастей. — Сперва турбины.

Сайлас развернулся к лопастям, прищурился. Взгляд заскользил по трубам, что тянулись от турбины вдоль стены — где они изгибались, где расходились на два потока, где висели вентили с рычагами. Он мысленно прочерчивал путь эфира от источника к лопастям, прикидывая, какой из вентилей отвечает за подачу мощности и в какую сторону его нужно повернуть.

Пока он считал, Грог молча подошёл к железному контейнеру у стены — ёмкость для сломанных деталей, наполовину полная погнутого металлолома. Поднял её без видимого усилия.

И со всего размаха швырнул в турбину.

Треск. Скрежет металла о металл, протяжный, режущий уши, — лопасти дрогнули, замедлились рывками, будто давясь, и встали. Гул оборвался разом, оставив за собой звенящую тишину.

Сайлас вжал голову в плечи от неожиданности и медленно обернулся.

Грог смотрел на него, улыбаясь во все зубы.

— Готово, — сказал он.

Сайлас несколько секунд молча смотрел на застывшие лопасти, на разбросанные по полу обломки контейнера, на довольное лицо Грога.

— Нормально… — выдавил он наконец, сам не заметив, что произнёс это чужим словом.

Бригадир смотрел на всё это с открытым ртом — потрясение на лице медленно уступало место одобрению.

— Так и я бы смог, — сказал он, впрочем, без особой уверенности в голосе. — Ладно. Всё будут искать виноватого, мне придется сказать, что это кто то чужой, так что поторопитесь. — Он махнул рукой в сторону остановившихся лопастей. — Вам вон туда. Там странный лифт. Как им управлять — не знаю, но точно видел, кто-то на нём ездил.

Сайлас и Грог не стали переспрашивать. Пробежали через замершие лопасти — за ними, в глубине ниши, действительно ждал лифт.

Пока где-то в глубине тоннелей грохотали лопасти и спорили дворфы, за дверью красного дерева время текло иначе — тише, медленнее, натянутой тетивой.

Галатаэль перетянул ловушку заново — тонкая леска теперь шла не к столу, а к самой входной двери, туго натянутая на уровне щиколотки, почти невидимая в приглушённом свете.

Коробочку с опалом разобрали отдельно — сняли металлический корпус, что сдерживал его силу. Голый камень закатили под стол, в самую тень — не увидеть, если не искать специально.

План сложился быстро, между двумя короткими фразами.

Стол разворошили — часть бумаг спрятали, часть разбросали по столешнице и полу, как будто здесь уже кто-то рылся второпях.

Логика была простой: хозяин кабинета увидит распахнутую дверь, зайдёт, увидит беспорядок на столе — и не сможет не подойти проверить, что искали. К этому моменту эфир в комнате будет уже глушить его, тихо, незаметно. А из-за двери останется лишь дёрнуть за леску.

Марвин и Галатаэль встали каждый за своей створкой — двери открывались внутрь кабинета, и, прижавшись спинами к дереву, оба пропали из виду для того, кто войдёт с порога.

Шаги пришли быстрее, чем они ожидали.

В кабинет вошёл кто-то — высокий, в тёмном, с движениями, слишком плавными для живого существа. Очень похожий на Сильдара. Не остановился у двери, сразу пошёл к столу, к беспорядку на нём.

Марвин и Галатаэль вышли из-за створок одновременно, беззвучно, и метнулись к порогу.

Галатаэль потянул леску.

Флакон под потолком качнулся, сорвался с крючка и разбился об пол — не хрупким звоном, а глухим шлепком, — и в ту же секунду по полу поползли клубы светло-зелёного газа, густые, тяжёлые, стелющиеся понизу, а не поднимающиеся вверх.

Выскочили за порог и захлопнули дверь за собой — вдвоём, одним движением, — и тут же вцепились в ручки, держа изо всех сил.

С той стороны кто-то бросился на дверь — раз, другой, ручка задёргалась, послышался кашель, резкий, рвущийся, сменившийся хрипом. Галатаэль держал ручку двумя руками, упёршись ногой в косяк. Марвин держал вторую, чувствуя, как каменная кожа на предплечье отзывается странным теплом изнутри.

Потом всё стихло.

Не постепенно — разом, будто кто-то одним движением выключил звук.

Подождали ещё немного, не разжимая рук, считая про себя, не сговариваясь, до одной и той же цифры.

Открыли дверь осторожно.

Газа внутри почти не осталось — то, что не осело, вытянуло куда-то вверх, через решётку вентиляции под потолком. У самой двери, там, где упал, лежало тело.

Очень похожее на Сильдара и Намбо одновременно, что то что не закончило трансформацию.

Марвин присел, прижал два пальца к шее, подождал, хотя уже понимал ответ по неподвижности грудной клетки.

— Оно мёртво.

— Легко, — заметил Галатаэль, отпуская наконец дверную ручку. — Потому что план был идеальным.

Марвин промолчал, глядя на неподвижное лицо у своих ног.

«Странно», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

Пока Марвин молча смотрел на неподвижное тело у своих ног, Сайлас и Грог уже стояли перед лифтом — по другую сторону остановленных лопастей, там, где гул сменился звенящей тишиной их же собственной работы.

Лифт оказался странным даже по меркам всего увиденного за жизнь.

Кабина без крыши, открытая сверху, с приборной панелью у входа: три кнопки — зелёная, красная, жёлтая — и два рычага, каждый в своей нише. Один — в углублении, вырезанном в форме буквы «Х». Другой — в узкой прорези в форме плюса, позволявшей качнуть рычаг в любую из четырёх сторон: вверх, вниз, влево, вправо.

Сайлас взялся за ближайший рычаг, попробовал сдвинуть. Тот не поддался — будто вмёрз намертво.

Пришлось думать.

Методом тыка — в буквальном смысле — он нашёл ответ: жёлтая кнопка отпускала рычаги, позволяя им двигаться. Зелёная запускала лифт. Красная останавливала.

Но куда ехать?

Логика подсказывала — лифт может двигаться только вверх или вниз. Сайлас оставил рычаг в нише «Х» без изменений, а тот, что в форме плюса, потянул вниз.

Кабина не тронулась с места. Только приподнялась на пару сантиметров и снова осела на стопорные механизмы с глухим лязгом — будто примерялась и передумала.

Грог, устав ждать, отодвинул его плечом в сторону.

Дальше произошло то, что произошло, когда Грог решает, что достаточно подумал: он начал давить на все кнопки подряд и дёргать оба рычага одновременно, без всякой системы.

Лифт поехал.

Не вверх. Не вниз. В сторону — с такой скоростью, что Сайласа впечатало в заднюю стенку кабины, а мир вокруг превратился в смазанную полосу камня и труб.

Грог, вцепившись в рычаги мёртвой хваткой, застыл с открытым ртом — то ли от ступора, то ли от полного непонимания происходящего — и больше ничего не трогал.

Кабина с треском врезалась в стену.

Обоих качнуло вперёд. Выпрямились, огляделись — и поняли, где оказались.

Перед ними, застыв от изумления, стояло около двадцати бойцов эльфийской стражи. Ещё десяток автоматонов замерли чуть поодаль, в стенных нишах, — до этой секунды выключенных.

Тренировочное пространство. Не то казарма, не то полигон.

Сайлас понял одно сразу и без сомнений: сейчас им не поздоровится.

Изумление стражи длилось недолго. Кто-то закричал. Кто-то ударил по рычагу сирены — звук взвыл, разнёсся по всему помещению. Автоматоны ожили один за другим: глаза вспыхнули ровным янтарным светом, эфирные пушки на предплечьях с тихим гудением начали подниматься, прицеливаясь.

Сайлас что было сил оттолкнул Грога от панели управления.

— Искра! Огнемёт!

Искра сорвалась с пояса, развернулась в воздухе, пасть распахнулась — и оттуда ударила густая конусообразная струя огня, заливая переднюю линию автоматонов и застилая обзор всем сразу.

Сайлас лихорадочно пытался понять принцип. Плюс — направление: вверх, вниз, влево, вправо, четыре стороны креста. С «Х» всё оказалось иначе: не плавная шкала, а четыре фиксированных положения, каждое — своя передача. Верхнее левое — первая. Нижнее левое — вторая. Верхнее правое — третья. Нижнее правое — четвёртая, самая быстрая из всех.

Он рванул оба рычага разом зажимая оранжевую кнопку — плюс в обратную сторону, Х на максимум. Затем нажал на зеленую.

Лифт рванул с места, будто из него самого вышибло пробку.

Со стороны это выглядело как полуразрушенная кабина, летящая по тоннелю на реактивной тяге, — потому что Искра, ослеплённая собственным пламенем, так и не поняла, что пора прекращать, и продолжала поливать огнём всё позади них.

Сирена ревела по всей округе.

Они долетели до точки старта за секунды. Сайлас увидел внизу, под кабиной, смыкающуюся горизонтальную дверь — кто-то там, наверху, уже перекрывал шахту.

Выбора не было. Он до предела вдавил направление вниз и скорость на максимум.

Полуразбитая кабина пронеслась вниз, задевая бортами о края смыкающихся створок, искры брызнули по металлу — и они полетели дальше, в темноту шахты, почти без опоры, будто просто падали, а не ехали.

За мгновение до удара о дно Сайлас нырнул рукой в сумку, выхватил горсть микропарашютов — тех самых, плоских, размером с монету, — и размашистым броском накрыл ими Искру и Грога. Себе не забыл тоже — коротко произнёс слово заклинания.

Падение замедлилось за долю секунды до удара.

Они мягко осели на груду обломков разбитого лифта — своего собственного, того же, что вёз их сюда.

«Хорошо, что у лифта нет крыши», — успел подумать Сайлас.

Грог, отряхиваясь, огляделся по сторонам — темнота, сырость, далёкий гул города наверху.

— Мы что, опять на Дне? — спросил он.

Впереди, чуть поодаль в темноте, темнел свод.

Тот самый. Оба узнали его сразу — не наяву они его видели впервые, а в чужом воспоминании, вытянутом голограммой Кензи из головы Галатаэля. Сейчас это была просто пустая рама в камне: ни двери, ни преграды, по бокам — тонкие резные лозы, вырезанные из полупрозрачного камня, изгибающиеся, как настоящие ветви застывшего растения. Сейчас они были мертвы — тусклые, без единого проблеска внутри.

Сайлас полез в сумку. Нашёл на ощупь свёрток — тот самый кусок плаща, пропитанный кровью, со знаком Старфилд, который Марвин срезал у тела на болоте и молча передал ему тогда, несколько дней назад.

Подошли ближе. Поднесли ткань к самому проёму.

Лозы вспыхнули.

Свет побежал по резным изгибам, как кровь по венам, — сперва тусклым золотом, потом ярче, потом сразу множеством цветов, перетекающих друг в друга, разноцветных, живых, будто внутри камня текла сама радуга, зажатая в форму лозы. Свечение густело, разрасталось, пока весь проём не залился этим потоком света насквозь.

Портал раскрылся перед ними.

Портал выпустил их не в комнату и не в пещеру — в пространство, которому не было аналога ни на Дне, ни в Эфириуме, ни где-либо, что кто-то из них видел прежде.

Неба здесь не было. На его месте висело бледное, перламутровое марево без солнца и без звёзд, переливающееся оттенками, для которых ни у Сайласа, ни у Грога не нашлось бы слов. Свет шёл отовсюду разом и ниоткуда конкретно — мягкий, ровный, не отбрасывающий теней.

Четыре колонны — белый мрамор, отполированный так, что казался живым, дышащим, — уходили вверх настолько высоко, что взгляд терялся задолго до вершины, растворяясь в перламутровой дымке. Между ними, вписанное в идеальный круг тёсаного белого камня, лежало озеро. Не озеро даже — купель, слишком правильная по форме, чтобы быть творением природы, слишком огромная, чтобы быть творением рук.

Вода в ней была чёрной — не тёмной, именно чёрной, как беззвёздная ночь, налитая в чашу до краёв. Но чернота эта не была мёртвой. Внутри неё что-то переливалось — медленно, лениво, будто под поверхностью двигались тысячи цветных нитей одновременно, каждая своим путём, ни разу не пересекаясь: то фиолетовый проблеск, то зеленоватая вспышка, то что-то похожее на золото, тонущее обратно в темноту раньше, чем успевало засиять по-настоящему.

По краю купели, там, где белый камень уступал место чему-то похожему на почву, росли деревья — если это слово вообще подходило. Стволы были прозрачными, как выдутое стекло, и внутри каждого, кольцами, будто кровь по венам, текла та же цветная энергия, что и в озере — снизу вверх, медленно, не останавливаясь ни на секунду. Листья на голых ветвях звенели друг о друга при полном безветрии — тонкий, стеклянный, ни на что не похожий звук.

Между стволами двигались существа — не звери, не птицы, хотя отдалённо напоминали и тех, и других. Полупрозрачные силуэты, парящие над землёй, а не идущие по ней, сотканные будто из того же света, что и озеро. Одно, похожее на оленя с рогами из чистого мерцания, подняло голову на пришельцев, долго смотрело — не враждебно, не приветливо, просто с любопытством, — и вернулось к своим делам. Другое, размером с ладонь, кружило в воздухе, как мотылёк, оставляя за собой короткий цветной след, таявший через секунду.

Угрозы здесь не чувствовалось. Чувствовалась только чуждость — настолько полная, что тело само собой ждало опасности там, где её, возможно, не было вовсе.

Сайлас подошёл к самой кромке купели. Что-то в нём — привычка, въевшаяся глубже мысли, — заставило руку нырнуть в сумку и вынуть маленькую стеклянную склянку. Зачерпнул немного воды, не думая зачем, просто потому что не мог пройти мимо чего-то настолько нового, не унеся с собой хоть каплю. Закрыл пробкой. Убрал в сумку.

Голос пришёл не снаружи и не изнутри — отовсюду разом. Тот же голос, что говорил с каждым из них во сне в поместье Ксенокс, только теперь без злобы, без попытки сломать. Мягкий. Почти нежный.

«Иди сюда. Я ждала тебя. Теперь мы снова будем вместе, и ничто нас больше не разлучит. Как долго я была неполной… Я была частью. Я должна быть целым. Иди же сюда».

Сайлас обернулся на движение позади себя.

Грог не шёл — парил, оторвавшись от земли на ладонь, руки вытянуты вперёд, взгляд стеклянный, устремлённый в одну точку — в центр озера.

— Стой! — закричал Сайлас, рванувшись следом, вытягивая руку.

Опоздал.

Грог рванулся вперёд быстрее, чем Сайлос успел бы среагировать, и вошёл в воду без всплеска — будто озеро само его втянуло. Тело ушло вниз, к невидимому дну, не борясь, не всплывая.

Сайлас не раздумывал. Щупальца — всё ещё чужие, всё ещё пугавшие его самого, — метнулись вперёд и погрузились в воду следом, длинные, цепкие, единственное, что могло дотянуться так далеко и так быстро.

На миг он что-то почувствовал — тяжесть, сопротивление, будто нащупал плечо, руку, что-то живое.

Тьма не отступила. Она просто перестала лгать.

Свет вернулся другим — маленьким, живым, дрожащим. Свеча.

Архив Гильдии стоял так, как Микки помнил его всегда: полки выше человеческого роста, запах пыли и воска, тишина, в которой слышно собственное дыхание. Ему было четырнадцать. Чертёж лежал на коленях — украденный, свёрнутый вчетверо, — а рядом раскрытая книга про резонансные контуры, которую он читал уже третий час, забыв, что ночь снаружи давно перевалила за середину.

Свеча оплыла до половины. Он не заметил.

Не заметил и шагов — тяжёлых, мерных, за дверью зала. Стража обходила архив по третьему кругу за ночь, как обходила всегда. Заметил только свет фонаря, скользнувший под дверью, и голос, слишком близкий, слишком уверенный: «Здесь кто-то есть».

Дёрнулся. Локоть смахнул свечу со стола.

Она упала в кучу набросков — годами копившихся, неубранных, ничьих. Никто не успел сказать даже «нет».

Огонь взялся быстро. Слишком быстро для того, что должно было просто потухнуть на каменном полу.

Он побежал. Не потому что был трусом. Потому что было четырнадцать лет, и архив уже было не спасти в одиночку — только предупредить, только кричать, только бежать домой и рассказать то, что нельзя было не рассказать.

Отец слушал молча. Потом надел куртку и ушёл — прямо ночью, прямо к тем, кто уже считал ущерб.

Вернулся под утро. Сел за стол. Долго молчал.

— Я всё уладил, — сказал он наконец. — Тебя простили. Записали в должники Гильдии. — Пауза. — Я взял работу. Расплачусь сам.

— Какую работу?

Отец не ответил сразу.

— Устройство. Никто не хочет к нему прикасаться. — Он смотрел не на сына, а куда-то мимо. — Происхождение неизвестно. Условие одно: с ним нельзя работать в институте. И никто не должен знать, что оно вообще существует.

В тот же день он принёс его домой — завёрнутым в мешковину, тяжёлым настолько, что нёс на двух руках, хотя размером было не больше сундука. Поставил в дальний угол мастерской. Не открыл. Не тронул.

Оно стояло там неделями. Забытое — или просто отложенное, потому что были дела важнее.

У Микки было своё важное.

Лира к тому времени не вставала с кровати вообще. Эфирная чахотка не спрашивает разрешения — она просто забирает, медленно, по капле, и ничего в мире, кроме баснословных денег на эльфийского целителя, этого не останавливало. Денег не было. Никогда не было.

Микки торопился.

В голове всё уже было готово — механизм, схема, каждый контур на своём месте, идеально, стройно, будто он не собирал это, а вспоминал. Руки успевали за мыслью через раз. Он не спал толком неделю. Не отрегулировал мощность — не успел, не подумал, не поверил, что это может иметь значение при такой цели.

Ночью, когда в доме стихло, он затащил собранное в комнату Лиры. Она не проснулась — или проснулась, но не нашла сил спросить, что происходит.

Он включил.

И в ту же секунду понял — мощность была неправильной. Слишком много. Рука уже тянулась к выключателю, когда свет вырвался — не вспышкой, а потоком, ровным и белым, залившим комнату, дом, будто на миг всё Дно осветилось одним источником.

Он упал.

Очнулся на полу. Перед глазами — лицо. Мокрое, в слезах, дрожащие пальцы гладят его по щеке, будто проверяют, настоящий ли он.

— Лира.

Она стояла. Сама. На своих ногах, впервые за месяцы, и плакала так, что не могла выговорить ни слова, только его имя, снова и снова.

Он улыбнулся. Так широко, как не улыбался никогда — ни до, ни после.

Только потом, много позже, скосив взгляд, он увидел собственную руку — вернее то, что от неё осталось. Не почувствовал боли сразу. Только тепло, и звон в ушах, и лицо сестры перед собой — единственное, что имело значение в ту секунду.

Про устройство в мастерской он не подумал ни разу. Ни в ту ночь, ни неделями после.

Заметил только однажды — гораздо позже, проходя мимо дальнего угла, — что свёрток стоит чуть иначе, чем стоял все эти недели. Что от мешковины тянет едва уловимым теплом, которого раньше не было. Списал на сквозняк. На усталость. На что угодно, кроме единственного вопроса, который не хотел задавать даже себе.

Он так никогда и не узнал, тронул ли его свет ту ночь чужого механизма в углу мастерской. Разбудил ли что-то, что раньше спало.

Озеро не дало ответа. Не могло дать — оно показывало только то, что помнил он сам, а не то, что случилось на самом деле.

А потом потянуло его самого.

Сначала легко, почти незаметно. Потом сильнее — вода будто обрела вес и решимость, утягивая его вперёд, к кромке, дальше, глубже.

«Пойдём, — сказал голос, обращаясь теперь к нему. — Для тебя во мне тоже найдётся место».

Сайлас не стал раздумывать.

Рука нырнула в сумку, выхватила кинжал — и одним движением, наотмашь, он рассёк собственные щупальца у самого основания.

Боль пришла не сразу. А потом — разом, оглушительная, разрывающая. Он упал на белый камень у кромки озера и провалился в темноту, не успев понять, спас он Грога или потерял и его тоже.

Пока Сайлас без сознания лежал у кромки озера, где-то дальше по ярусам сирена настигла Марвина и Галатаэля — раньше, чем те успели решить, куда бежать дальше. Следом — лязг доспехов, десятки шагов, слаженных, тяжёлых, приближающихся по коридору технического яруса прямиком к красной двери.

Выбор был не из богатых.

— Сюда, — бросил Галатаэль, и они оба ввалились обратно в кабинет Сильдара, тот самый, где на полу ещё лежали остатки битого стекла от разбитой ампулы.

Дверь захлопнули. Марвин навалился спиной, Галатаэль — тут же следом.

— Этого не хватит, — сказал Марвин, оглядывая комнату.

Хватать пришлось всё подряд.

Тяжёлый стол — на бок, к двери, ножками вперёд. Следом — шкаф с полками, оба навалились, пропихивая его через комнату дюйм за дюймом, роняя по пути остатки бумаг Сильдара, которые теперь уже было решительно всё равно кому принадлежали. Кресло. Второе кресло. К тому моменту, как снаружи раздался первый удар, в комнате не осталось ни одного предмета мебели, который стоял бы там, где ему полагалось.

Удар пришёлся в дверь глухим, тяжёлым звуком — что-то вроде тарана или окованного щита, брошенного всем весом. Баррикада вздрогнула, но выстояла.

— Долго она выдержит, думаешь? — спросил Галатаэль, упираясь ногой в перевёрнутый стол.

— Не так долго, как хотелось бы.

Второй удар. Третий. Дерево застонало где-то в районе петель — тонкий, скрипучий звук, предвещающий худшее. С той стороны кто-то отдавал команды — коротко, по-военному, эльфийский голос, слишком спокойный для того, что происходило.

Марвин закрыл глаза на секунду, положил ладонь на ближайшую перевёрнутую ножку стола — та, выточенная из настоящего дерева, а не мёртвого металла, отозвалась едва заметной дрожью. Тонкие корешки, невидимые прежде, пробились из среза, впились в щели каменного пола, оплетая заодно и соседние обломки шкафа, стягивая их друг с другом в единую спутанную массу. Импровизированная баррикада, ещё секунду назад просто грудой хлама, начала срастаться в нечто более цельное.

— Так продержится дольше, — сказал он, чуть бледнее обычного. Магия такого рода забирала больше, чем хотелось признавать вслух.

Удары не прекращались — размеренные, один за другим, с интервалом ровно в несколько ударов сердца. Дверь трещала между каждым из них, всё громче, всё ближе к тому моменту, когда трещины перестанут быть просто трещинами.

Галатаэль от нечего делать — а может, чтобы не думать о том, что происходило снаружи, — принялся полировать рукоять клинка о рукав, глядя на дверь с видом человека, ожидающего опоздавшего гостя.

— Знаешь, — сказал он, — из всех кабинетов, в которых нас чуть не убили, этот определённо лучший по мебели.

Марвин улыбнулся.

Ещё удар — и в верхней части двери, там, где дерево было тоньше, показалась узкая щель, остриё копья скользнуло внутрь, пробуя пространство, и тут же отдёрнулось.

— Минуту, может, две, — сказал Марвин тихо, будто произнесение этого вслух могло ускорить неизбежное. — Потом эта щель станет дверью.

Галатаэль перестал полировать клинок.

Следующий удар пришёлся точно в то же место — щель расползлась шире, дерево завизжало, и сквозь неё на секунду мелькнул свет факела с той стороны, десятки теней, множащихся в узком проёме.

Баррикада держалась. Пока держалась.

Голос пришёл по кольцу хриплым, ломаным — но живым.

Сайлас.

— Галатаэль. — Каждое слово стоило ему отдельного усилия, будто вытаскивал их из себя силой. — Заклинание. «Дверь в пространство». Ты его учил.

— Каким образом? — донёсся ответ, глухо, между двумя ударами в баррикаду.

— Помнишь его? Ты учил.

— Помню. — Голос дрогнул, но не от страха — от честности. — Я ни разу не смог сделать его правильно. Мне нужно видеть конечную точку своими глазами, а не с чужих слов.

— Тогда слушай внимательно, — сказал Сайлас, и даже эти слова дались ему с трудом. — Я опишу. Так, как умею только я.

— По твоему описанию шанс на успех близок к нулю, — предупредил Галатаэль, но не отказался, уже поднимая руки.

— Если есть шанс убраться отсюда куда угодно, — рявкнул Марвин, не оборачиваясь, всем весом держа то, что осталось от баррикады, — делай!

Сайлас начал говорить — не красотами, а деталями, теми самыми, что въедаются в инженера глубже любых чувств: расстояние между колоннами, высота свода, форма камня под ногами, направление, в котором, как ему казалось, тянуло воздух.

Галатаэль слушал молча, не перебивая.

Сайлас продолжал — четыре колонны, высота, форма купели, положение относительно портала, каждая деталь, каждое слово, — а потом голос стих сам собой, оборвавшись на середине фразы. Не связь пропала. Просто у того, кто говорил, не осталось сил договорить.

Дверь за спиной уже не была дверью.

Стража рубила лианы Марвина — те самые, что срослись с обломками мебели в единую баррикаду, — клинками, топорами, чем придётся, кроша живое дерево вперемешку со столом и шкафом в мелкую щепу. То, что ещё недавно держалось монолитом, расползалось на куски быстрее, чем кто-либо успевал это остановить. Марвин развернулся к проёму спиной, посохом вперёд, готовясь принять первый удар.

Галатаэль поднял руки.

Пальцы задвигались в воздухе — резко, точно, будто вырезали контур того, что должно было появиться. С губ полился эльфийский, быстрый, гортанный, каждое слово — с усилием, с полной, без остатка, отдачей, какой Марвин никогда прежде у него не видел. Жилы на шее вздулись. Глаза — оба, ещё человеческие на вид, — сузились до предела концентрации.

Ничего не происходило.

Ещё удар — и баррикада не выдержала вовсе. Первый из стражи протиснулся в пролом, клинок уже на взлёте.

Галатаэль почувствовал, как что-то внутри него готово было сорваться — не заклинание, а вера в него. Снова не получится. Как и всегда.

И тут воздух перед ним треснул.

Не разорвался — треснул, как лёд по весне, тонкими светящимися линиями, разбегающимися от одной точки, а из трещин хлынул свет: жёлто-оранжевый, дымчатый, сворачивающийся в контур двери — резной, металлической, будто выкованной прямо из тумана и закатного света.

Галатаэль не поверил собственным глазам.

Раздумывать было некогда.

Одной рукой он рванул створку портала на себя. Другой — вцепился в плечо Марвина и дёрнул его назад, в дымящийся проём, всем телом, не разбирая, готов тот или нет.

Копьё одного стражника и стрела другого сошлись в воздухе в ту же долю секунды, метя точно туда, где мгновение назад стоял Марвин.

Портал схлопнулся раньше, чем оба успели долететь до пустого места.

Портал вытолкнул их наружу без предупреждения — один миг стражи и рубленого дерева, следующий миг перламутровое марево над головой и запах чужого, незнакомого воздуха.

Марвин пошатнулся, устоял. Оглядел небо, которого не было, четыре колонны, купель.

И тут же увидел Сайласа.

Тот лежал на белом камне у самой кромки воды — неподвижно, лицом вверх, вокруг него растекалось тёмное пятно, слишком большое, слишком быстро растущее. Там, где должны были быть щупальца, остались только рваные, кровоточащие обрубки.

— Сайлас! — Марвин рванулся вперёд, упал на колени, подхватил его на руки — лёгкого, слишком лёгкого для человека, в котором ещё недавно было столько жизни.

Пульс бился — редко, слабо, но бился.

Марвин не тратил время на слова.

Свободная рука легла на грудь Сайласа, пальцы задрожали — не от страха, от того усилия, которое требовалось поднять из глубины себя нечто, к чему он прибегал крайне редко, потому что оно стоило дорого даже ему, шестисотлетнему. Он закрыл глаза, и на миг перед внутренним взором вспыхнули не корни, не листья, а звёзды — те, что помнил ещё Круг, тот самый, из которого он вышел когда-то и о котором позволял себе не думать годами.

— Свет Первой Звезды, — прошептал он на языке, которого не понимал уже никто из живущих, кроме, быть может, него самого.

Воздух над телом Сайласа задрожал.

Из ладони Марвина хлынул свет — не золотой, не зелёный, каким исцелял обычно, а холодный, серебристо-белый, будто он зачерпнул его прямо из ночного неба, которого здесь не было, и вытянул из памяти о том небе, что было когда-то. Свет стекал вниз, к обрубкам щупалец, к бледной коже, растекаясь по венам Сайласа тонкими светящимися нитями, как трещины по льду, только наоборот — не разрушающими, а сшивающими.

Кровь на камне перестала течь.

Раны затягивались на глазах — не мгновенно, рвано, мучительно, плоть срасталась узлами и рубцами там, где раньше были ровные обрубки, — но затягивались. Сайлас застонал сквозь беспамятство, тело выгнулось один раз и обмякло снова, уже спокойнее.

Марвин держал его, не разжимая рук, пока последняя нить света не впиталась в кожу и не погасла.

Он выдохнул — тяжело, будто сам только что вынырнул из-подо льда.

— Жив, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но не проснётся ещё какое-то время.

Галатаэль опустился рядом на одно колено, оглядывая берег, воду, тишину вокруг.

— А Грог?

Марвин посмотрел на озеро — чёрное, тихое, безучастное, будто и не было в нём мгновение назад никого.

Сайлас открыл глаза сам, спустя едва ли пару минут — и сел рывком, будто ничего не случилось. Оглядел собственные руки, обрубки на месте щупалец, кровь, уже засохшую на камне.

— Что… — Он посмотрел на Марвина, на Галатаэля. — Портал. Вы прошли. Грог — где Грог, он вошёл в воду, я пытался его достать, а потом голос сказал…

Договорить он не успел.

Голос заговорил сам — звонкий и громкий одновременно, будто звучал в двух регистрах сразу, изнутри черепа и снаружи, из самого воздуха над озером. Не то само озеро. Не то его хозяин.

Он знал их. Всех.

Он назвал Сайласу отца, мать, сестру — по именам, спокойно, буднично, будто зачитывал список покупок. Он напомнил Галатаэлю лицо девушки в окне. Он произнёс имя рощи, которую Марвин так и не смог защитить, и имя Эквои, которую защитить смог, но слишком поздно для всего остального. Он перечислил их так, словно каждая смерть, каждая рана были не случайностью, не чужой волей — а виной тех, кто сейчас стоял на берегу.

Напомнил и про венок. Четвёртый — тот, что лежал у порога сгоревшего дома рядом с тремя телами, хотя тел было три, не четыре. Тот, которого не должно было появиться, если бы никто не знал заранее, что мальчик выжил.

Сайлас почувствовал, как что-то внутри него подкосилось — не от боли. От понимания. Они знали. Всегда знали. С самой первой ночи.

— Вы сами всё это сделали, — сказал голос без злобы, почти с сожалением. — Вы приносите смерть всюду, куда идёте. Спросите себя — многие ли остались живы после встречи с вами?

Никто не ответил.

— У меня есть для вас лучшее, — продолжил голос. — Просто шагните в воду. Никакой боли. Никаких страданий. Никаких воспоминаний о плохом. Только тишина. Только покой. Рай, которого вы не заслуживаете — но который я всё равно вам предложу.

Тишина растянулась на несколько ударов сердца.

Потом все трое, не сговариваясь, не обменявшись ни словом, ни взглядом, сделали шаг.

Не к озеру.

От него.

— Что ж, — сказал голос, и звонкость в нём впервые сменилась чем-то более тяжёлым, ледяным. — Вы сделали свой выбор. Я заберу вас так или иначе.

Вода взорвалась.

Не всплеском — исходом. Чёрная поверхность вспучилась, разошлась в стороны, будто нечто, дремавшее на дне века, наконец решило проснуться, и из глубины поднялось то, чему на этом берегу белого камня не было названия.

Глаз поднялся над водой — огромный, могущественный, шире самой купели, — и Галатаэль узнал его сразу, всем телом, ещё до того, как успел подумать. Тот самый. Из видения, что вырвала голограмма Кензи у него из головы много дней назад: не обычный глаз, зрачок — не круглый, а три квадрата, поставленных один над другим строгим вертикальным рядом, будто три двери, ведущие одна в другую, каждая глубже предыдущей. Вокруг зрачка — радужная, слоящаяся плёнка, переливающаяся тем же безымянным перламутром, что и небо этого плана, роняющая с себя вниз, обратно в озеро, густые потоки черноты.

Над глазом, будто удерживаемые невидимой паутиной, висели капсулы — полупрозрачные, светящиеся изнутри, и в каждой замер силуэт. Намбо. Сильдар. Ещё какие-то тени, которых не удавалось разглядеть, но которые узнавались нутром — те, кого герои убили, кого не смогли спасти, кого просто видели однажды и забыли.

В самом центре, выше всех капсул, парил Грог.

Обмякший, бесчувственный, опутанный сотнями тончайших нитей, тянущихся от его тела вниз, к зрачку глаза, и вверх, к каждой из капсул. Каждая нить оканчивалась крошечным светящимся коконом — яйцом, в котором виднелось лицо. Незнакомое. Знакомое. Стражник из таверны. Маг в Мокром узле. Тролль с электрическим шлемом. Десятки лиц, сотни — всё, что герои когда-либо забрали или не смогли уберечь, подвешенное над центром существа, как урожай на невидимой лозе.

Сайлас потянулся к поясу за Искрой — та не отозвалась. Кристалл внутри неё молчал, тусклый, безжизненный, будто сам воздух этого плана вытягивал из неё всё, чем она была. Он поднял механическую руку, попытался активировать удлинённый пистолет — рунные насечки не засветились. Ничего.

— Эфирные камни не работают, — крикнул он.

— Значит, будем без него, — ответил Галатаэль, уже доставая клинки.

Глаз содрогнулся.

Из зрачка вырвался конус белого света — тот самый, что Сайлас однажды выпустил в Намбо, только неизмеримо больше, сметающий белый камень дымящейся бороздой. Галатаэль откатился в сторону. Марвин вздёрнул из-под земли стену корней — та приняла край луча на себя и рассыпалась пеплом.

Галатаэль рванулся вперёд по дуге, глаза вытянулись на стеблях, прочерчивая линию для клинков. Облако кинжалов сорвалось с пальцев веером стали, впиваясь в радужную плёнку вокруг зрачка. Плёнка выдержала — но дрогнула, будто от пощёчины.

Из капсулы Намбо потянулась чёрная жижа, наполовину оживляя силуэт, — тот бросился на Марвина с оскаленной, неполной пастью. Марвин принял удар предплечьем — каменная кожа с прожилками лавы зашипела, но не порвалась.

Не разжимая захвата, Марвин перетёк в совомеда прямо на месте — перья, когти, совиный взгляд — и одним движением свернул иллюзорную шею твари. Та осыпалась обратно чёрной жижей, утекая назад к капсуле.

Тысячи нитей над водой дёрнулись разом. Десяток хлестнул вниз, как плети, целясь в Сайласа — каждая несла на конце вспышку чужого лица, чужого крика, врезаясь не столько в тело, сколько в память. Он закричал не от боли — от того, что на миг снова стоял на пепелище, перед четырьмя венками.

Стиснув зубы, он полоснул кинжалом по ближайшим нитям — плоть механической руки лязгнула о них, три нити лопнули, брызнув светом, лица в них погасли. Дался этот удар дорого — он упал на одно колено, тяжело дыша.

Глаз сосредоточил свет в зрачке, три квадрата сузились в одну точку — и ударил разом по всем троим широким веерным лучом, не оставляя пространства для манёвра.

Галатаэль метнулся между лучом и Сайласом, принимая часть удара на скрещенные клинки — металл раскалился, обжигая ладони, но выдержал. В тот же миг Марвин швырнул стену бамбука из-под земли, дробя оставшуюся часть луча в стороны. Оба устояли — но едва.

Капсула с Сильдаром лопнула, выпуская фигуру целиком — высокую, плавную, слишком плавную для живого. Она обрушилась на Марвина мгновенным, почти неразличимым движением, отбросив его на добрых десять метров, к самой кромке колонн.

Галатаэль и Сайлас бросились одновременно. Галатаэль резал фигуру по ногам сериями коротких порезов, отвлекая. Сайлас нырнул под руку, всадил кинжал в то место, где у живого существа было бы сердце. Фигура застыла, дрогнула — и растворилась обратно в свет, утекая наверх, к разбитой капсуле.

Вода озера вспенилась. Из неё поднялись десятки рук — не отдельных существ, просто рук, бледных, тянущихся, хватающих за лодыжки всех троих разом, утягивая к кромке.

Они держались друг за друга — в буквальном смысле, спина к спине, рубя, вырывая, выжигая последними каплями сил каждую руку, что дотягивалась. Марвин зарычал голосом зверя, которым наполовину был. Галатаэль кричал что-то на эльфийском — не заклинание, просто крик. Сайлас бил механической рукой, пока костяшки не начали гнуться.

Руки исчезли. Ненадолго.

К этому моменту все трое были на пределе — раны кровоточили, дыхание рвалось, силы почти иссякли. Луч Глаза снова начал собираться в зрачке для нового, вероятно последнего удара.

И тогда Сайлас увидел.

Не капсулы. Не нити. Центр.

— Грог, — выдохнул он. — Источник — он. Всё остальное просто… держится за него.

Марвин, едва стоящий на ногах, поднял голову — туда, к неподвижному телу в центре, оплетённому сотнями нитей.

— Тогда бьём туда, — сказал Галатаэль. Голос его был тише обычного, без привычной лёгкости. — Все разом.

Они не сговаривались дольше секунды. Не было времени на план — только на то немногое, что осталось от них самих.

Сайлас думал о Лире, о её лице в слезах, о том, что всё это — весь долгий путь, вся боль — было ради того, чтобы никто больше не платил такую цену.

Галатаэль думал о дочери — о том, что искал её годами и всё равно не успел, не спас, не защитил, когда это было важнее всего на свете.

Марвин думал о роще, о войне, в которой когда-то уже участвовал, о светящейся орде, шедшей по земле, не разбирая своих и чужих, — и о том, что не допустит, чтобы это повторилось снова. О том, что остатки его рощи, его народа нужно спасти любой ценой, даже этой.

Втроём, из последнего, что оставалось, — они ударили в одну точку.

Галатаэль швырнул последнее облако клинков, вложив в него всё, что мог. Марвин обрушил на скорлупу, державшую Грога, лавину корней и камня разом — землю и кровь. Сайлас, не имея больше ни оружия, ни магии, просто прыгнул — вложил в удар кулака механической руки весь остаток себя.

Скорлупа вокруг Грога треснула.

Внутри — Грог понял.

Не разумом — глубже, тем местом, где раньше не было ничего, кроме резонанса и вибрации, а теперь была ясность, острая и внезапная, как удар. Тело снова переставало быть его собственным. Снова двигалось чужой волей — так же, как двигалось когда-то, давно, в жизни, которой у него толком никогда не было: серое поле, безликие ряды, приказ рубить не разбирая, кто перед тобой.

Но в этот раз он дрался не с чужими.

Он дрался со своими друзьями.

И в тот же миг, вместо того чтобы захлестнуть его окончательно, чужая воля вдруг наткнулась на то, чего не было в нём раньше — не было в том, кто когда-то родился из белого света посреди безымянного кратера. Воспоминания. Настоящие. Его собственные.

Подворотня в Межени — запах украденных Галатаэлем булок, ещё тёплых, стащенных прямо с чужой кухни. Марвин качает головой, но берёт свою половину. Сайлас чинит Искру одной рукой, жуёт другой. Никто не спрашивает, откуда еда — просто едят, все вместе, впервые за долгое время не поодиночке. Канализация, падение, Галатаэль сквозь зубы: «Я тебя убью» — «руки соскользнули» — «это не меняет моего решения», и почему-то от этого стало легче, хотя вокруг были только вонь и темнота. Барлог, наливающий без вопросов, потому что запомнил с первого раза, как он пьёт. Каждое «нормально», сказанное после падения, удара, катастрофы, — и то, как никто ни разу не потребовал объяснений, просто кивали и шли дальше, будто одного этого слова было достаточно, чтобы всё и правда было в порядке.

Тростинка.

Голубой цветок в белых волосах. Лоза Стального леса, ставшая мечом в его руках, — потому что кто-то заметил, что старый меч вышел из строя, и позаботился, не спросив. Поцелуй в щёку, её шаги, убегающие прочь, и то, как он замер тогда, не в силах пошевелиться, и смог сказать только: «Тихо. Я запоминаю». Ночь на корабле, её голова у него на плече, дыхание, тёплое и ровное, впервые в его — в этой — жизни принадлежащее ему одному, никому больше не нужное объяснять.

Он не помнил детства. Не было ни одной живой души, которая знала бы его ребёнком, — потому что ребёнком он не был никогда, был создан сразу взрослым, сразу оружием, сразу без права на память. Но теперь у него были эти лица. Эти голоса. Этот дырявый, ворчливый, преданный отряд, ставший единственной семьёй, которую он вообще успел узнать за всю свою короткую, украденную у эфира жизнь.

И он не отдаст это. Некогда.

Что-то внутри него — то самое, что однажды уже отказалось быть оружием, там, в роще, среди чужих приказов и чужой ярости, — свернулось в тугой, раскалённый узел и разжалось разом. Не покорность. Не чужая воля. Ярость — но своя собственная, впервые полностью его, — во имя всего, что успело стать важным: во имя Тростинки, во имя булок, украденных в подворотне, во имя каждого произнесённого «нормально», во имя друзей, которые прямо сейчас, на пределе последних сил, всё ещё бились за него — не зная наверняка, спасут ли они его.

Если тело больше не принадлежало ему — пусть оно хотя бы сгорит за то, ради чего стоило сгореть.

Грог закричал — не от боли, а так же, как тогда, в момент своего первого и единственного отказа.

И взорвался светом.

Сознание вернулось не рывком, а медленно, как прилив.

Поле. Обычное поле, из тех, что не удостаиваются названия на картах, — трава по колено, редкие деревья на горизонте, небо над головой настоящее, серое, в тучах, с настоящим солнцем где-то за ними. Их мир. Тот самый.

И снег.

Не белый — переливающийся, каждая снежинка ловила несуществующий свет и разбивала его на цвета, которых не должно было быть у снега: фиолетовый, зелёный, тонкая нить золота, тающая раньше, чем долетала до земли. Он падал медленно, беззвучно, устилая поле тонким мерцающим слоем, будто небо просыпало через прореху остаток того, что осталось от плана душ.

Марвин сел первым. Огляделся — раз, другой, медленнее на третий.

— У нас получилось? — спросил он в пустоту.

Никто не ответил.

Галатаэль поднялся следом, пошатываясь, ощупывая рёбра. Сайлас — последним, всё ещё слабый после исцеления, поломанная механическая рука тяжело легла в снег, оставляя в нём тёмный отпечаток.

Грога с ними не было.

Никто не сказал этого вслух. Не нужно было — трое оглядели поле, друг друга, пустое место там, где по всем законам должен был находиться четвёртый, и поняли одинаково, без слов.

Неясно было, что именно произошло. Неясно, куда делся Грог — сгорел ли он вместе со взрывом, растворился ли в том свете, который разорвал скорлупу и Глаз заодно, или ушёл туда, куда прежде уходил каждый эфирный воин до него. Ответа не было. Может, не будет никогда.

Но кое-что стало ясно почти сразу.

Галатаэль поднёс ладонь к лицу — глаза остались на месте, обычные, без стеблей. Провёл рукой за спину — гладкая кожа, ни следа щупалец-отростков, которые ещё вчера слушались одной лишь мысли. Пожал плечами — почти с сожалением.

Марвин сжал кулак — обычная кожа, тёплая, без трещин, без текущего под ней жара.

Сайлас поднял правую руку и не узнал её — не сразу. Светло-голубое сияние, к которому он успел привыкнуть за последние дни, погасло без следа. На его месте — обычная кожа, обычные пальцы, тёплая кровь под ними, когда он сжал кулак. Та самая рука, которую забрал выстрел в Намбо, вернулась так же незаметно, как когда-то ушла — будто эфир, уходя из мира насовсем, забрал с собой и то, что когда-то ей дал.

Сайлас поднял с земли эфирный камешек, машинально, по привычке инженера, который не может пройти мимо материала. Камень был мёртв — не в смысле трещины или разлома, а в самом простом, окончательном смысле: свечения не было. Он потёр его пальцами, поднёс ближе. Ничего.

Он проверил ещё один. И ещё.

— Они пустые, — сказал он тихо. — Все.

Не разрушенные. Просто — обычные камни. Красивые, местами гранёные, ничего не значащие больше.

Рядом, там, где снег уже почти замёл небольшую впадину в траве, лежала Искра — свернувшаяся, неподвижная, едва тёплая. На голове у неё, свернувшись в неподвижную корону, замер механический паук — тоже тихий, тоже потухший. Сайлас упал на колени, поднял её на руки бережно, как поднимают то, что боишься уронить дважды.

Сердце внутри неё билось — редко, слабо, но билось.

— Потерпи немного, сестрёнка, — сказал он тихо, прижимая её к груди механической рукой, никто не спросил, почему он назвал механическую кошку именно так.

Дорога назад заняла не один день.

Эфириум встретил их снизу иначе, чем прежде, — темнее. Эфирные огни, которые прежде горели в каждом окне, каждой башне, каждом уличном столбе, теперь молчали одинаково по всему городу — от нижних кварталов до самой высокой крыши. Автоматоны на постах стояли неподвижно, глаза погашены, руки опущены, будто их всех разом усыпили одной командой.

По улицам Дна дети играли с эфирными камнями так, как играют с обычной галькой, — бросали, собирали в кучки, меняли на другие безделушки, не понимая, да и не желая понимать, чем эти камни были ещё недавно.

Это была победа.

Не громкая, без фанфар, без флагов над разрушенным вражеским замком — просто мир, в котором монополия, державшая целые кварталы в темноте и страхе, перестала существовать сама собой. Энергия больше не принадлежала избранным. Она не принадлежала теперь, по сути, никому — и в этом было куда больше справедливости, чем в любом законе, который герои могли бы написать сами.

У Колючки их ждали.

Рейвен подняла голову раньше, чем открылась дверь — почувствовала, не видя, — и, вопреки обычной сдержанности, первой шагнула навстречу. Ворон на её плече каркнул один раз, коротко, и замолчал — то ли из такта, то ли просто не нашёл слов.

В голове у Галатаэля зазвучал знакомый голос.

Живой.

— Более-менее, — ответил он и обнял её так, что ворону пришлось перелететь на другое плечо.

Эквоя вскрикнула и бросилась к Марвину так, что чуть не сбила его с ног — он поймал её на середине разбега, оторвал от земли, и она уткнулась лицом ему в шею, дыша быстро и часто, будто всё это время, что он отсутствовал, задерживала дыхание.

Лейсан замерла на пороге на секунду дольше, чем требовалось — разглядывая его сверху вниз, будто сверяла по списку, всё ли на месте, — а потом просто обняла Сайласа так крепко, что он не сразу вспомнил, как дышать.

Все смеялись. Все плакали одновременно, тем особенным образом, каким плачут, когда бояться больше нечего.

Только Тростинка стояла чуть в стороне, обводя взглядом каждого — раз, другой, третий, — и лицо её медленно менялось, пока она не досчитала до конца и не поняла, кого не хватает.

Она не закричала. Не спросила.

Просто опустила голову, и слёзы покатились по щекам молча, без единого звука, — так, как плачут те, кто уже понял ответ и не хочет заставлять других произносить его вслух.

Через несколько дней, когда первые слёзы высохли настолько, что можно было снова говорить не только шёпотом, все четверо — Сайлас, Марвин, Галатаэль и Тростинка — спустились на Дно, туда, где раньше стояла таверна «Последний свет».

Барлог отстроил её заново. Другое дерево, другая крыша, даже вывеска другая — но огонёк над дверью, вопреки всякой логике постройки, он оставил точно таким же, каким тот был всегда: белым, тёплым, горящим в любую погоду, только уже это была обычная масляная лампа.

Он узнал их ещё с порога — не по лицам, по тому, как тихо они вошли. Слишком тихо для победителей.

Не спросил ничего. Просто вынес из-под стойки бутылку, которую берёг на случай, для которого сам никогда не подбирал слов, и расставил пять кружек в ряд. Посмотрел на пятую. Помолчал секунду.

— Ему бы всё равно не досталась, — сказал Галатаэль тихо. — Он пил бы из чужой. Не разобравшись.

Барлог хмыкнул — коротко, через силу — но кружку не убрал.

Они просидели до утра.

Марвин рассказал про подворотню в Межени — про булки, украденные из-под носа у целого квартала, и про то, как Грог полчаса убеждал себя, что воровство и обед — не одно и то же, а потом съел свою половину быстрее всех. Галатаэль рассказал про штаны, украденные осадочным падальщиком в канализации, и про совершенно серьёзный вопрос, всегда ли убийцы носят при себе запасные. Сайлас долго молчал, а потом сказал только одно: что Грог первым лез в любую темноту, где могло оказаться что угодно, просто потому что кто-то должен был пойти первым, а вопрос «кто именно» между ними никогда всерьёз не обсуждался.

Тростинка не рассказывала историй. Она сидела, обхватив кружку двумя руками, слушала — и один раз, когда Галатаэль показал, как Грог крутился на месте в темнице, пытаясь увидеть собственные крылья, она рассмеялась вслух, коротко, неожиданно для себя самой, — и тут же снова заплакала, потому что в ту ночь смех и слёзы были, кажется, одним и тем же движением лица.

Ближе к рассвету Барлог убрал со стола четыре кружки. Пятую, кружку Грога, оставил — отодвинул её напротив стула, где обычно сидел Грог, и наполнил до краёв.

— Убирать не буду, — сказал он, ни у кого не спрашивая разрешения. — Пусть всегда стоит. Всегда полной.

Никто не спорил. Традиция родилась в ту же секунду, без голосования и без единого возражения — просто потому что так было правильно.

Годы спустя новые посетители таверны — под новым именем, но со старым огоньком над дверью — иногда спрашивали Барлога, почему одна кружка на стойке всегда стоит полная и никогда не пустеет.

Он неизменно отвечал одно и то же:

— Друг задерживается.

Искра слабела с того самого дня, когда озеро забрало силу у каждого эфирного камня в мире.

Сначала — почти незаметно: сердце билось чуть тише, движения — на долю секунды медленнее обычного. Потом она перестала складываться. Сайлас чинил, подстраивал, менял контакты — но чинить было нечего. Она не ломалась. Просто силы, что раньше её двигала, больше не было — эфир иссяк вместе со всем остальным миром. Что держало её теперь на плаву, Сайлас не понимал и сам. Может, что-то похожее на любовь — раз она всё ещё не остановилась до конца.

Пауку в этом смысле повезло меньше. Он замер тихо, без борьбы — всё в той же позе короны у неё на голове — и больше не пошевелился.

Он тянул сколько мог. Потом понял — тянуть больше нельзя, если он хочет успеть.

Спустя несколько месяцев, вечером, в маленькой мастерской на Дне, Сайлас достал из Искры зелёный камень.

Тот самый, что она носила в себе с самого начала, с той ночи среди руин сгоревшего дома, — сердце, вокруг которого он выстроил своё первое и самое любимое творение, ни разу не задумавшись, откуда оно взялось на самом деле.

Она не сопротивлялась. Смотрела на него янтарными линзами до самого конца — спокойно, как смотрят те, кто давно всё для себя решили.

Он вложил камень в цветок машины — усовершенствованной, тихой, ничем не напоминающей то чудовище, которым она была в руках Намбо, — и запустил её.

Свет собрался медленно, соткался в очертания.

Три силуэта.

Эрвин. Дейра. И — впервые за долгие годы, ясно, отчётливо, не в воспоминаниях, не в венках на пепелище — Лира. Все трое, вместе.

Он всегда думал, что говорит с сестрой одной. Что камень хранит её и только её, что каждый вечер последних недель он зажигал машину ради одного лица. Только сейчас, глядя на три фигуры разом, он понял — сколько лет носил на поясе не одну душу, а всю свою семью целиком, и ни разу не догадался.

Понял и другое — то, чего не было в архиве Сильдара прямым текстом, но что теперь читалось само собой, без записей на полях. Субстанция аффинити. Он обвёл это слово дважды тогда, ночью в пещере, так и не разобрав, что оно значит. Теперь значило. Эфирные камни не хранили силу — они хранили то, что оставалось, когда сила забирала с собой чью-то жизнь. Чем крепче камень — тем больше он держал внутри. Не мощность. Горе.

Слеза скатилась по щеке, и он не стал её вытирать.

Пустую бронзовую скорлупу — то, что осталось от Искры без сердца, — он не выбросил. Не смог. Поставил на полку в мастерской, на самом видном месте, начистил каждую пластину до блеска, как чистят вещь, которую не чинят, а помнят. Иногда, поздно ночью, ему казалось, что янтарные линзы на миг вспыхивают — тускло, почти незаметно, как будто что-то внутри всё ещё узнавало его шаги. Списывал на усталость.

Лейсан стояла рядом — тяжёлая, на позднем сроке, с животом настолько большим, что казалось, будто внутри неё поместилось сразу двое. Положила руку ему на плечо, ничего не сказала. Не нужно было.

Сайлас смотрел на родителей, на сестру — и прощался. Не спеша, не торопя ни себя, ни их.

Они улыбались. Все трое, одинаково, будто улыбка была последней вещью, которую они могли ему оставить.

А потом растворились в дымке — тихо, вверх, туда, куда полагается уходить тем, кто наконец свободен. Годы шли, и город менялся вместе с ним.

Сайлас жил в Башне Резонанса — здании, которое спроектировал сам и которое стало символом нового города. Не дворец, не крепость — нечто среднее между маяком и лабораторией. Семь этажей светлого камня, пронизанных медными трубками, по которым текла стабилизированная эфирная энергия, — они светились мягким янтарным светом даже ночью, и жители Дна говорили, что башня никогда не спит, потому что её хозяин тоже никогда не спит.

На верхнем этаже — его кабинет и лаборатория. Огромные окна смотрели на город. Стены были увешаны чертежами, рунными схемами, засушенными эфирными кристаллами в стеклянных колбах. Стол посередине — размером с небольшую лодку, всегда заваленный бумагами.

Постепенно, год за годом, под его руководством произошло то, во что раньше никто не верил.

Систему распределённых стабилизирующих рун, вмонтированных прямо в фундамент зданий на Дне, поначалу никто не принимал всерьёз — половина города была уверена, что нестабильный эфир так просто не приручить. Но энергия начала выравниваться сама, уходить в общую сеть вместо того, чтобы взрываться и иссушать жильцов, и рано или поздно спорить с этим перестали, потому что спорить было уже не с чем — оно просто работало.

Сайлас открыл институт — сперва небольшой, всего на горстку учеников, три комнаты и один общий верстак на всех. Через несколько лет тот разросся в настоящий университет с тремя факультетами: Прикладная эфирика, Руническое начертание, Механика живых систем. Последний был его личной гордостью — туда принимали всех, кто хотел создавать протезы, исцеляющие устройства, медицинские инструменты. Первый выпуск состоял из двенадцати человек. Теперь их было больше трёхсот, и с каждым годом всё больше.

Среди первых учеников была остроглазая девочка-гоблин с рынка у Дырявого Крюка — та самая, что когда-то устроила слёзы напоказ, чтобы подставить их под гоблинские кулаки. Кензи сдержал слово и довёл Зэй до диплома; сама она осталась потом преподавать — по слухам, честнее любого профессора в институте, хоть характер за эти годы не смягчился ни на грамм.

По районам Дна один за другим появились лечебные резонаторы — то, что он когда-то пытался сделать в ту ночь с Лирой, только теперь правильно, без взрыва, без жертв. Справлялись не со всем — но список того, что могли вылечить, он пополнял до сих пор.

Открытая публикация рунных формул сломала хребет старым гильдиям — не сразу, но верно. Некоторые мастера ненавидят его за это до сих пор. Большинство горожан были благодарны.

На главной площади Дна теперь стоял бронзовый памятник — Грог, во весь рост, меч за спиной, с той самой широкой улыбкой, с которой он встречал любую беду. На постаменте — ни рода, ни дат, только одна строка: «Последний эфирный воин с человеческим сердцем».

Он носил белый плащ с золотой вышивкой на воротнике — узор повторял те самые стабилизирующие руны, что он впервые начертил для своего первого протеза. Плащ всегда был чуть помят у правого плеча — привычка облокачиваться на механическую руку, когда он думал. Цилиндр носил набок — что-то среднее между профессором и изобретателем-чудаком, как говорила Лейсан.

Рука была теперь третьего поколения. Пальцы двигались почти как живые. Но главным открытием стала не сама рука, а принцип, который он назвал тактильным резонансом: эфирная энергия, пропущенная через настроенные руны в контакте с живой тканью, передавала обратный сигнал. Он чувствовал этой рукой. Не так, как чувствует живая, — но достаточно, чтобы ощутить фактуру бумаги под пальцами, тепло чашки чая.

Именно этой рукой он впервые держал своего ребёнка. И почувствовал это.

Эмир и Рина — двойняшки, шесть лет. Эмир — старший на двенадцать минут, никогда об этом не забывал, — внешность отца, характер Лейсан: упрямый, громкий, обаятельный. Уже сломал два его прибора. Один починил сам. Рина — внешность Лейсан, характер отцовский: тихая, наблюдательная, говорила редко, но метко. Однажды указала пальцем на ошибку в его чертеже. Была права. Гладила его механическую руку, когда думала, что он не смотрит.

Лейсан говорила, что они вдвоём умнее любого взрослого в комнате.

О землях, куда вернулся Марвин, теперь рассказывают совсем иначе, чем рассказывали в год его возвращения.

Многие ждали, что его правление будет жёстким — после устроенных им когда-то казней, после войны, после всего, что он оставил за спиной. Случилось обратное.

Он посвятил себя землям, отравленным старой порчей, — используя знания Круга Звёзд, начал создавать Звёздные Рощи, места силы, где энергия звёзд и природы сплеталась воедино. Земли, считавшиеся мёртвыми десятилетиями, понемногу начали плодоносить снова. Реки очистились. Болезни отступили — не разом, но одна за другой.

Со временем он организовал Союз Рощ — объединение соседних поселений друидов, охотников, лесных общин, отменив старые запреты, мешавшие простым жителям пользоваться дарами друидов. Любой нуждающийся получал лечение, пищу, помощь без платы.

Именно тогда его народ начал видеть в нём не просто правителя. Защитника.

Дом Сайленскрафт так и не получил платы за ту сделку у стены Эфириума. Ксенокс однажды прислала короткую записку без подписи: «Мы в расчёте — стена всё равно оказалась нашей». Марвин долго смеялся, впервые за очень долгое время — искренне, не грустно.

Была и Великая Засуха — он заранее увидел предупреждение в звёздных картах и распорядился создать подземные хранилища воды и запасов. Пока соседние земли голодали, его народ пережил бедствие без единой смерти.

Были и чудовища из дальних земель. Он лично возглавил оборону, принял Звёздный Облик и сражался рядом с обычными жителями, не за их спинами. История о том, как глава поселения собственным телом прикрыл группу детей, разошлась по всей округе быстрее, чем успела осесть пыль после битвы.

После этого его стали звать Звёздным Отцом.

Со временем поселение стало самым процветающим за всю свою историю — переселялись друиды, ремесленники, охотники, даже бывшие изгнанники. Он ввёл закон: ни один ребёнок не останется сиротой, ни один старик — без помощи, ни один путник — без еды и ночлега.

Люди, знавшие его прежде под другим именем, теперь снова зовут его Марвином — тем именем, которое было у него до всего, до рощи, до войны, до потери. Он не спорит. Пусть будет так, если это имя вернулось к нему заслуженно.

Народ боготворит его не из страха.

Из благодарности.

По вечерам, когда дела откладывались до утра, он доставал из ножен один клинок — не тот, которым сражался. Серебряный, с кленовым листом на рукояти и отпечатком медвежьей лапы внутри него. Не точил. Не проверял баланс. Просто держал.

Тар больше ни разу не заговаривал о той ночи — как и просил Марвин. Но одного сказанного тогда хватило, чтобы память сама достроила остальное, без чужих слов: отец, на том самом поле битвы, умирая, вложил этот меч в руки Тара — единственного, кто оказался рядом в его последние минуты. Не на хранение. Знал, что Тар знаком с сыном. Просил одно: донеси. Если найдёшь.

Марвин не плакал по этому поводу — разучился задолго до того, как это стало бы облегчением. Просто сидел иногда, держал меч в руках, и позволял себе на несколько минут быть не Звёздным Отцом, не главой Союза Рощ, не легендой — а сыном, вспоминающем о своем отце.

О Галатаэле рассказывают меньше — он сам никогда не давал рассказывать о себе много.

Он не занял трон, не построил башню, не открыл институт. Первые несколько лет он провёл в дороге — не как беглец, а как человек, у которого накопился длинный список должников: клан, который когда-то был его семьёй, город, полный лиц, которые он когда-то знал под чужими именами. Одних он находил и говорил с ними коротко. Других находил и не говорил ничего — просто смотрел, стали ли они жить праведнее или нет.

Дочь он не нашёл. Ни через год, ни через пять. Он продолжал искать — не отчаянно, как раньше, а спокойно, между делом, будто это стало не раной, а частью походки, привычным весом на левом боку, там, где раньше висел лишний клинок. Иногда он останавливался у окна чужого дома на секунду дольше, чем нужно, если внутри мелькали светлые волосы того же оттенка. Потом шёл дальше.

С Рейвен у них не сложилось — не сразу, а постепенно, как остывает то, что никогда не горело слишком жарко. Порознь получалось честнее, чем вместе. Она так и не перестала читать его на ощупь — не лицо, а руки, костяшки, свежие царапины. Говорила, что руки не врут, в отличие от голоса.

Он не мог объяснить даже себе, почему не позволял ничему длиться дольше нескольких месяцев — ни дому, ни ей. Просто знал: чем крепче что-то держишь, тем больнее будет тому, кто окажется рядом, если однажды за ним всё-таки придут.

Но он приходил. Не часто — раз в несколько месяцев, без предупреждения. Садился у её прилавка или у порога и молчал. Она не прогоняла. Не спрашивала зачем. Просто клала руку ему на запястье — легко, как в первый раз — и молчала вместе с ним. Понимала без объяснений, что внутри него всё ещё лежит что-то тяжёлое, чему некуда деться, и что человеку иногда нужно просто посидеть рядом с тем, кто не будет спрашивать.

Работу он нашёл сам — вернее, она нашла его.

Город по-прежнему жил на эфире, а камни, все до единого, опустели в тот день у озера. Сайлас нашёл выход — не тот, которым гордился бы вслух, но рабочий: научился превращать в энергию не камень, а то, что покидает тело в момент казни. Не любое тело. Только тех, кто заслужил — по приговору, по закону, который город вёл сам, честно, у всех на виду.

Убийство. Кража с отягчающими. Счёт был коротким, суд — быстрым. Многие на Дне поначалу называли это дикостью — слишком похоже на то, от чего они сами когда-то бежали, слишком напоминало эльфов наверху, качавших силу из чужих жизней. Но те же самые люди, что осуждали это вслух, ночами спали в тепле, при свете, без страха, что фонарь на углу погаснет вместе с последним камнем в округе. Через год роптать было почти не о чем — Дно за всю свою историю не знало улиц спокойнее.

Кто-то должен был следить, чтобы счёт вёлся честно. Галатаэль возглавил отряд.

Ему нужно было куда-то девать то, что копилось внутри с той самой ночи с девочкой, — и работа взяла это на себя, не спрашивая разрешения. Он не притворялся, что это хорошая работа. Знал, что она годится не каждому и что многие отвернулись бы, узнав в подробностях, чем именно он занят по вечерам. Но, проходя по улицам после смены и видя в окнах свет, тепло, детей за столом, стариков у очага, он знал и другое: город стоит на этом свете не просто так. И если кто-то должен держать баланс, честнее, чтобы это делал человек, который уже знает цену собственной ошибки, чем тот, кто ещё нет.

Так он и платил — не словами, не раскаянием, а единственным, что у него осталось: работой, которую больше никто не хотел делать честно.

Клокс он больше не встречал. Слухи доходили разные — что выжила и ушла из клана сама, что стала охотницей на таких же перебежчиков, как он, что разряд забрал у неё память о той ночи целиком. Он не проверял, какой из слухов правда. Некоторые долги лучше оставлять непогашенными — тогда хотя бы остаётся шанс, что жизнь продолжится на обеих сторонах сразу.

Он всё ещё танцевал. На площадях, у фонтанов, в тавернах — иногда за деньги, иногда просто потому что музыка была хорошей, а тело помнило то, чему его учили задолго до того, как научили убивать. Дети на Дне, если верить слухам, до сих пор рассказывают про эльфа, который станцевал под падающей крышей и ни разу не сбился с ритма.

Клан не простил его — и, кажется, не собирался. Но однажды, годы спустя, у порога его временного жилья кто-то оставил перчатку с меткой на запястье, аккуратно сложенную, без записки. Он долго на неё смотрел. Потом убрал на пояс — рядом с той, первой, что нашёл когда-то в пещере Сильдара. Кто оставил её — гадать не приходилось: перчатка была второй, значит, Клокс знала, где его искать. Было ли это предупреждением или, наоборот, знаком что он не один — он так и не узнал. Решил, что в любом случае это значит достаточно.

О Гроге не рассказывают историй — потому что рассказывать особо нечего: ни рода, ни детства, ни могилы, на которую можно прийти.

Тростинка осталась на Дне дольше, чем кто-либо ожидал от девушки, выросшей среди деревьев-исполинов и живых листьев. Она не вернулась в свою деревню — не сразу. Сначала она ходила туда, где раньше была таверна «Последний свет». Она садилась напротив с кружкой, которую не допивала, и уходила, когда понимала, что мысленно наговорилась с Грогом.

Через два года она посадила дерево. Не в память — она сама так говорила, когда её спрашивали, — а потому что дереву нужно было где-то расти, а ей нужно было место, куда возвращаться. Стальная лоза, та самая, что однажды стала мечом, пустила рядом корни и переплелась с обычным деревом так плотно, что через несколько лет никто уже не мог сказать, где кончается одно и начинается другое. Серебристо-голубые прожилки в коре были видны только тем, кто знал, куда смотреть.

Иногда, по вечерам, дети на Дне рассказывали, что видели, как между листьями пробегает белый свет — короткий, тёплый, без источника. Взрослые говорили — отражение фонарей. Тростинка думала иначе.

Сайлас каждый год, в годовщину боя у эфирного озера, приходил под это дерево с одним эфирным камнем — самым обычным, ничего не значащим, из тех, что теперь дети собирают горстями на улицах. Клал его в корни. Никогда не забирал обратно. К утру камень всегда исчезал — Тростинка объясняла это лисами. Сайлас в это не верил потому что не когда не видел их тут.

Ответа на вопрос, что случилось с Грогом в ту секунду, когда скорлупа треснула, а свет вырвался наружу, не нашёл никто. Может, его и не существует. А может — сказал однажды Марвин, глядя на светящиеся прожилки в коре, — не каждый вопрос заслуживает ответа. Некоторые заслуживают только того, чтобы их продолжали задавать.

Он бы, наверное, ответил на это одним словом.

Они говорили его за него — каждый раз, когда что-то падало, ломалось или заканчивалось не так, как думали.

— Нормально. Конец.