Эфир. Наследник Чистилища

Глава 1

Отец положил передо мной медвежью лапу. Из обрубка торчала жёлтая кость, между когтями застряла хвоя. Мама велела не пачкать скатерть, поэтому он предусмотрительно подстелил свою рубаху.

— Пап, мне через полчаса выходить. Ты вчера говорил, что до лагеря больше никаких упражнений.

— Я и не собираюсь тебя гонять. Хочу посмотреть, как ты держишь кисть. Приподними немного, высоко не надо.

Я обхватил кость обеими руками и потянул. Лапа сдвинулась, оставив на ткани мокрый след. Отец посмотрел на меня поверх кружки.

— С эфиром, Тони. И не тяни спиной. Сначала укрепи руку, потом берись. Куда ты всё время спешишь?

Я вытер жирную ладонь о штаны, пока мама не видела, и сосредоточился.

Тепло отзывалось в груди неохотно. Пришлось задержать дыхание, поймать тонкую струйку и протолкнуть её в плечо. Дальше было проще: по локтю к кисти, под кожу, до самых кончиков пальцев. Когда на костяшках проступил слабый свет, я снова взялся за лапу.

На этот раз она оторвалась от стола. Когти качнулись у моего живота.

— Смотри, почти не трясётся. Я ещё выше могу.

— Верю. Теперь положи обратно, мне хватило.

Но я мог поднять выше. До груди — точно. Отец даже не успел бы допить, а я уже…

Под рёбрами кольнуло.

Тепло оборвалось между плечом и кистью. Лапа потащила меня вниз; я ударился о край стола и едва не прищемил пальцы. Отец подхватил обрубок одной рукой.

— Тони, ну зачем? Я же попросил положить.

— Она выскользнула. Посмотри, сколько жира.

Я показал ладонь, но он смотрел выше, туда, где ещё секунду назад светилась кожа. Пришлось убрать руку под стол.

В дверях появилась мама.

— Дэвид, я только накрыла, а ты уже притащил сюда половину своей охоты. Убери, пожалуйста. И рубаху сам будешь стирать.

— Постираю, Эмили. Мы уже закончили, я только хотел ему хват поправить.

Отец завернул лапу в ткань и вынес во двор. Снаружи заскреблись когти нашего пса, потом раздался окрик. Видимо, тот тоже решил поучаствовать в утренних упражнениях.

Мама подошла ко мне и взяла за подбородок.

— Ночью ворочался? Я слышала, ты вставал.

— Попить ходил. Мам, я нормально спал, честно.

Она оттянула кожу под моим глазом. Я терпеть не мог, когда она так делала. Особенно при сестре, которая сидела напротив и тут же скорчила такую же рожу.

— Не кривляйся за столом, — сказала мама, даже не обернувшись. — Тони, если не выспался, так и скажи. Обошлись бы утром без упражнений.

— Да просто душно было. Можно я доем? Ты же сама говорила, чтобы не торопился потом.

Она приложила ладонь к моему лбу, потом к шее. Под её пальцами спокойно двигался эфир. У мамы это всегда получалось так легко, будто она вообще ничего не делала.

— Жара нет, — сказала она. — Ешь. И не заглатывай, Юджин никуда без тебя не уедет.

Я придвинул миску. Есть не хотелось, но спорить было опаснее: мама могла решить, что я болен.

А сегодня заболеть было нельзя.

Мне недавно исполнилось тринадцать, и этой поездки я ждал с зимы. Два месяца в настоящем лагере. Выслеживание зверя, оружие, управление эфиром — всё то, чему нас до сих пор учили по вечерам на вытоптанной площадке за кузницей. Только теперь без родителей, которые приходили забирать нас как раз тогда, когда начиналось самое интересное.

Оставаться дома из-за того, что в третий раз за неделю из руки куда-то делось тепло, я не собирался.

Тем более покалывание уже возвращалось в пальцы. Я пошевелил ими под столом и осторожно выдохнул. Наверное, слишком резко потянул.

Отец вернулся, вымыл руки и сел рядом.

— Дай-ка мне ту руку. Ты её всё утро бережёшь.

— Ничего я не берегу. Об стол ударился, когда лапа упала.

Он повернул мою ладонь, проверил запястье. Я выждал, пока он закончит, прежде чем потянуть руку обратно.

— Уже не болит. Пап, ну правда.

— Хорошо. Тогда давай договоримся насчёт лагеря. Там будут ребята с разным запасом. Если кто-то сможет больше тебя, не надо в тот же день повторять. Попроси Юджина объяснить, что у тебя не получается.

— Чтобы он при всех поставил меня отдельно? «Энтони, ты пока отдохни, мы без тебя»?

Отец покосился на маму. Я пожалел, что сказал это достаточно громко: до сих пор она делала вид, будто занята посудой.

— Я не об этом, — произнёс он. — Ты едешь учиться. Никто не ждёт, что ты всё умеешь.

— Ты говоришь так, будто я точно хуже остальных.

— Тони, я вообще не сказал «хуже».

Я уставился в кашу. Он действительно не сказал, но от этого легче не стало.

Отец мог покрыть эфиром всё тело. Мама тоже. Не плотным слоем, как королевские воины в рассказах, но им хватало. У меня хорошо получалась правая кисть. Иногда вся рука. Если распределить силу между руками и ногами, её едва доставало на то, чтобы чуть выше прыгнуть.

Во дворе это ещё сходило за умение.

В лагере со мной будут другие.

Отец подождал, пока я снова на него посмотрю.

— Если тебе хочется заниматься отдельно, скажи. Вернёшься — будем выходить по утрам, до моей работы. Только не прячь от меня, когда больно. Я ведь тогда и помочь не могу.

Я провёл ложкой по дну миски.

— Ты всё равно на охоте пропадаешь. Мы весной тоже собирались.

Он потёр старый порез у основания указательного пальца.

— Да. Тогда не вышло. В этот раз сам с Юджином поговорю, чтобы показал, что тебе давать. Если ты ещё захочешь со мной заниматься.

— Захочу. Только не с утра пораньше.

Отец усмехнулся, но спорить не стал.

— Время найдём. А пока слушай наставника. Заболит что-нибудь — подходишь и говоришь, хоть при всех, хоть без всех. Обещаешь?

Я кивнул и доел кашу.

У двери мама в третий раз проверила мою сумку. Переложила полотенце, поправила свёрток с лепёшками и добавила ещё пару носков.

— Я её потом сам понесу, — напомнил я. — Там уже ремень не сходится.

— Сойдётся, если рубаху свернуть. Я тебе показывала, а ты опять всё комом засунул.

Я взялся за носки, но она придержала их.

— Пожалуйста, возьми. Промочишь ноги — переоденешься, а не будешь ждать, пока на тебе высохнет.

Пришлось отпустить. Мама нашла сбоку ещё немного места, затянула ремень и замерла. На её запястье тихо звякнули камни.

Серебряный браслет я знал с детства. Вдоль ободка тянулись маленькие камни, связанные с каждым из нас. Мой находился у застёжки: сероватый, с зелёной искрой в глубине. Мама повернула браслет так, чтобы я его видел.

— Ты пластинку не переложил? Она должна быть на тебе, не в сумке.

Я вытянул из-под ворота тонкий шнурок с серебряной пластинкой.

— Вот, видишь? Всё помню: влить эфир, представить тебя и сказать. Только коротко, потому что второй раз не получится.

— Не обязательно ждать, пока совсем прижмёт. Если Юджин будет далеко или ты потеряешься…

— Мам, я с ним еду. Ещё Элли и Эрроу будут. Ну куда я потеряюсь?

Она поправила шнурок, чтобы не натирал шею.

— Письма тоже пиши. Не одно за два месяца: «У меня всё хорошо, заберите тогда-то». Рассказывай, что делаете, с кем подружился.

— Напишу. Только не читай потом всем соседям. Ты моё письмо бабушке даже мяснику показала.

— Потому что ты хорошо написал. Но это не буду, если не хочешь.

Когда человеку грозила смерть, связанный с ним камень краснел и лопался. Сейчас мой был цел. Я смотрел на него, пока мама не опустила руку.

— Ну всё, мне пора. Иначе Юджин точно уедет без меня.

Сестра обняла меня поперёк живота и сунула что-то в боковой карман сумки.

— Сейчас не смотри, — велела она, придерживая карман. — Потом, когда поедете.

— Только скажи, оно живое? А то я сумку поставлю и раздавлю.

— Ничего ты не раздавишь. И не смейся потом, я сама делала.

Я перестал тянуться к карману.

— Ладно, посмотрю в дороге. Тебе привезти что-нибудь?

— Медвежонка. Только маленького, чтобы папа не ругался.

Отец потянулся за моей сумкой.

— На маленького я тоже буду ругаться. Лучше камней красивых наберите, от них хоть мебель цела.

Сестра посмотрела на меня: мол, мы ещё договорим.

Мы вышли на главную улицу. У пекарни ругались из-за сдачи. Двое охотников несли длинный свёрток, с которого капало на пыль. За ними шагал мальчишка с луком и старательно делал вид, что совсем не устал.

Я прибавил шагу. У ворот уже стояла крытая повозка, рядом фыркали две тяжёлые лошади. На ступеньке сидел Эрроу и затягивал ремень на колене.

— Мы тебе место держим, а ты всё не идёшь! — объявил он, увидев меня. — Я уже думал, тебя не отпустили.

— Мама сумку перекладывала. Ты бы видел, сколько она туда положила. Подвинься, болотная тина, я сейчас с ней прямо на тебя упаду.

— Ещё раз так назовёшь — сам понесёшь, — сказал он, приглаживая тёмно-зелёные волосы. — Я ведь помочь собирался.

Он подхватил сумку, но ногу убрать забыл. Я споткнулся, и мы оба дёрнулись на ступеньке.

— Поставьте уже её сюда, — сказала Элли. — Вы сейчас всё высыплете, а собирать опять мне.

Она сидела у заднего края лавки со свёртком на коленях. На носу белела полоска муки. Наверное, помогала дома собирать еду.

Эрроу тут же посторонился.

Я забрался внутрь и пожал ему руку. Он сжал сильнее, чем нужно. Я ответил, и на секунду у нас обоих на пальцах проступил эфир.

В груди опять потянуло.

Я первым разжал ладонь.

— Ты чего так быстро? — Эрроу ещё не отпустил моих пальцев. — Зимой больше держал.

— Плечо утром отбил. Давай потом, а то я только пришёл, а ты уже мериться полез.

Он освободил место рядом с Элли, прежде посмотрев на неё: вдруг попросит остаться.

— Можешь и ты сюда сесть, — сказал я. — Будешь Элли развлекать, пока я сплю.

— Тони, хватит, — вмешалась она. — Мы с рассвета сидим. Он мне место занял, воду принёс. А ты ещё дразнишь его.

Сказано было без злости, но я всё-таки смутился.

— Да ладно вам. Я же не всерьёз.

— Вот и садись. Только на свёрток не плюхнись, там лепёшки.

Я сел рядом и потянулся стереть муку с её носа. Элли перехватила моё запястье.

— Погоди, у тебя же все пальцы жирные. Во что ты влез?

— В медведя. Потом расскажу. У тебя мука, вот здесь.

Она потёрла не ту сторону. Эрроу достал платок, подал ей и отвернулся к выходу. Я решил пока больше его не трогать.

Отец проследил, как он задвинул мою сумку под лавку.

— Учителя слушайтесь, молодёжь. Мы с Юджином вместе выросли, он плохому не научит.

— Ты при мне это говори, Дэвид, — отозвался наставник из-за повозки. — А то потом придётся слушать: отец разрешал, отец сам так делал.

Он подошёл к нам в потёртой дорожной куртке, с мечом у левого бедра и короткой дубинкой у правого.

— В погреб через дымоход я сына лазить не учил, — ответил отец. — Это к тебе, если захочет научиться.

— Вы ещё расскажите, кто вас потом отмывал, — сказала мама. — Пока вы друг на друга сваливали.

Юджин рассмеялся.

Я посмотрел на отца с интересом, но тот уже отвернулся к лошадям.

К повозке подошли последние двое. Сноу нёс небольшой сундук, за ним торопилась девочка с заплетёнными вокруг головы косами. Имени её я не помнил. На занятиях мы стояли в разных рядах.

Сноу поставил сундук на ступеньку и, забираясь внутрь, задел мой сапог.

— Осторожнее, ты мне сейчас ногу отдавишь.

Он даже не обернулся.

Сноу мне не нравился ещё с зимы. На тренировке он заметил, что я подпираю ослабевшую руку второй, и спросил, не принести ли мне третью. Все засмеялись. Я тоже — будто шутка была хорошая.

До сих пор помнил.

Юджин вытащил список, пересчитал нас и постучал костяшками по борту.

— Теперь слушаем. До лагеря полтора дня. Приедем завтра к вечеру. Ночуем на дорожном постоялом дворе. Если не задержимся, к ужину успеем.

— А если опоздаем, там хоть поесть дадут? — спросил Эрроу. — Отец сказал, на том дворе после темноты никого не ждут.

— Нас подождут, я договорился. Но еду до вечера не съедайте, в дороге всякое бывает. А твоему отцу передай: в прошлый раз мы хозяина разбудили за полночь. Потому он и ругался.

Наставник оглядел лавки.

— От повозки отходите с моего разрешения. Даже если увидели очень интересный гриб. Даже если вам срочно нужно за куст. Сначала предупреждаете.

— Вы нам уже на занятиях рассказывали, — заметил кто-то с передней лавки.

— Рассказывал. Но потом всё равно приходится вас искать. Ещё раз: прежде чем отойти, дождались ответа. Оружие до лагеря лежит в ящике, на остановках без команды не достаём.

Он посмотрел на моих друзей, и Эрроу тут же оживился:

— Мы за Тони присмотрим. Вдвоём уж как-нибудь удержим.

— Да сколько можно вспоминать? — не выдержал я. — Мне семь было. Я и не собирался его трогать, просто посмотреть хотел.

— Я знаю, — ответил Юджин уже спокойнее. — Потому и напоминаю. Ты тогда тоже был уверен, что недалеко отошёл. А медведице всё равно, сколько тебе лет.

Отец снаружи перестал улыбаться.

Я вспомнил мокрые листья у лица, запах медвежьей шерсти и его голос — совсем не такой, как обычно. Потом я долго спал с открытой дверью.

— Я больше так не делаю, — сказал я, глядя на наставника. — Можно уже не рассказывать всем каждый раз?

Юджин задержал на мне взгляд, затем кивнул.

— Можно. Только правила всё-таки выполняй.

Родителям он объяснил, что на обратном пути мы задержимся у тёплых источников, поэтому дорога займёт на два дня больше. Кто-то спросил про письма. Мама — про запас чистых повязок.

Отец тем временем подошёл к моему месту. Я наклонился к нему через борт.

— Не дуйся на Юджина. Он тогда тоже испугался, мы ведь долго тебя найти не могли.

— Пап, я понимаю. Только они теперь всю дорогу вспоминать будут. Можно было мне одному сказать.

— Можно было, — согласился он. — Я поговорю с ним. А ты про руку не забудь. Подойди на остановке, если при всех не хочешь.

— Подойду. Ну не стой с таким лицом, я ещё никуда не уехал.

Он попытался улыбнуться и поправил мой ворот, хотя тот лежал ровно.

— Вот уедешь — тогда и отстану.

Раньше ворот мне поправляла только мама. Я почему-то не стал отстраняться.

На секунду захотелось рассказать про холод в груди. Про то, как иногда просыпаюсь и не могу согреть правую руку, хотя лежу под двумя одеялами. Но отец позвал бы маму, мама — лекаря. Юджин сказал бы, что поеду в следующий раз.

А снаружи уже снимали колодку из-под колеса.

— Юджин, за моим пригляди, — сказал отец. — Он, если что, до последнего будет говорить, что всё в порядке.

Мне стало жарко. Наставник посмотрел на меня, потом снова на отца.

— Пригляжу, Дэвид. Мы с тобой это уже обсудили. Дай мальчишке попрощаться спокойно.

Мама обняла меня через борт. Неловко, коротко, чтобы не смущать перед остальными. От этого стало почему-то хуже, чем если бы она начала целовать меня при всех.

— Ты пиши, как доедете. Не откладывай на потом, ладно?

— Ладно. А ты мне пришли… ну, про дом. Что сестра делает. Всё подряд.

— Пришлю. Ты и соскучиться не успеешь, уже письмо будет.

Повозка дёрнулась. Сестра побежала рядом, держась за мамину юбку. Отец шёл ещё несколько шагов, потом остановился.

Я махал, пока поворот не закрыл ворота.

Когда сел, Элли протянула мне половину лепёшки.

— Ты себе оставила? — спросил я. — Мы с Эром сейчас всё съедим.

— Оставила. Мама столько напекла, будто сама с нами собралась. Сказала: мальчишек всё равно никто не накормит.

— Передай ей, очень вкусно, — попросил Эрроу. — Нам отец только сухарей и мяса дал, чтоб не испортилось.

— Сам передашь, когда вернёмся.

Я откусил лепёшку. Внутри был мягкий сыр с зеленью.

За стеной дорога нырнула в редкий лес. Через щели тента мелькали белые стволы и полосы солнца. Под лавкой Сноу постукивала петля сундука. Он придерживал его ногой, но тот съезжал на каждом ухабе.

— Куртку подложи, а то он тебе все ноги отобьёт, — сказал я.

— Она чистая, — ответил Сноу, не глядя на меня. — Сейчас привяжу, только верёвку достану.

Я отвернулся к дороге.

Дома к этому времени уже убрали бы со стола. Мама пошла бы к соседке, отец занялся снаряжением. Всё продолжалось бы как обычно, только моей сумки под кроватью не было бы и за завтраком освободилось бы одно место.

Я доел лепёшку слишком быстро и теперь жалел, что не оставил половину на потом.

Юджин откинул край тента.

— Кто оставил мешок на задней решётке незатянутым?

Все посмотрели друг на друга.

— Он уже почти решил ехать отдельно. Тони, у тебя ближе всех. Подтяни ремень.

Я стряхнул крошки с ладоней и развернулся на лавке. За короткой дверцей покачивался багаж. У одного мешка расстегнулась пряжка, угол сползал между прутьями.

Я зацепился левой рукой за стойку, правой взял ремень. На кочке мешок качнулся вниз.

Привычно потянул эфир к пальцам.

Холод ударил под рёбра. Коротко и сильно, будто я глотнул ледяной воды и она застряла внутри. Дыхание перехватило, ремень выскользнул.

— Тони!

Эрроу схватил меня за пояс. Я стукнулся плечом о стойку, мешок повис на одном углу. Из раскрытого горла высыпались деревянная миска и клубок верёвки.

Лошади остановились. Было слышно, как по дороге катится миска.

— Тони, посмотри на меня. Ты голову не ударил? — Элли держала меня за здоровое плечо и пыталась заглянуть в лицо.

— Только плечом зацепился. Пусти, я сяду нормально.

Юджин спрыгнул на землю, обошёл повозку и посмотрел на мешок. Потом взял меня за правое запястье.

— Ты за ремень держался или за сам мешок? Пальцы почему трясутся?

— На кочке дёрнуло, я и не удержал. Плечом об стойку зацепился.

Он проверил локоть, надавил чуть ниже ключицы. Я дёрнулся.

— Вот здесь. Дайте минуту, пройдёт.

Юджин повернул мою ладонь к свету.

— Немного эфира в кисть направь. Не торопись, я подожду.

Я попробовал.

Тепло дошло до кисти. Слабо, с задержкой, но дошло. Я расправил пальцы, чтобы он лучше видел, и только тогда наставник отпустил мою руку.

— На сегодня с упражнениями закончили. Посиди спокойно, воды попей. Если снова затрясёт или голова закружится, позовёшь меня. Сразу, Тони.

— Да я не упражнялся, я мешок ловил. Вы же сами сказали…

— Я сказал ремень подтянуть. Не надо было хвататься, когда он уже падал. Лучше бы мешок на дороге остался.

Он говорил тихо, но остальные всё равно слушали. Даже те, кто сидел впереди, повернулись к нам.

— Я не нарочно, — пробормотал я.

Юджин вздохнул.

— Знаю. Плечом двигать можешь? Хорошо. Элли, дай ему прислониться, чтобы не мотало.

Он собрал упавшие вещи. Миску протёр пучком травы, убрал обратно и перетянул багаж запасной верёвкой.

— Чей мешок? Это надо затягивать через обе прорези, тогда не выскочит.

Девочка с косами подняла руку.

— Мой. Я утром развязывала, куртку достать. Думала, обратно так же сделала.

— На остановке покажу. И остальные посмотрите, пригодится.

Когда мы тронулись, она наклонилась ко мне:

— Прости. Я думала, он хорошо держится.

— Я сам полез, ты-то при чём? Вон, даже миска цела.

Она покрутила миску, проверяя, и убрала её в мешок, который Юджин велел пока держать внутри.

Эрроу сел рядом, потирая ладонь.

— Ты в другой раз скажи, что держать надо. Я чуть вместе с тобой не вылетел.

— Я за стойку держался. Не выпал бы.

— Ну да, конечно. А ремень у тебя сам назад потянулся.

Я заметил красную полосу на его пальцах и замолчал. Потом ткнул его кулаком в колено.

— Спасибо. Только локтем ты мне хорошо приложил.

— Не понравилось — в следующий раз лови мешки с кем-нибудь другим.

Он улыбался, но дышал ещё часто. Я подвинулся, освобождая место.

Элли убрала свой свёрток.

— Вот сюда обопрись. Ты совсем серый, и не надо говорить, что это от тени.

— Я ничего и не говорю. Просто не смотрите все разом, хуже только.

Она повернулась к Эрроу:

— Дай ему флягу. Своя у него под лавкой, сейчас опять полезет.

В груди понемногу отпускало. Я сделал несколько больших глотков. Вода была тёплой и пахла кожей, но я пил бы ещё, если бы Элли не придержала мою руку.

— Не залпом. На следующей яме подавишься.

Сноу сидел напротив. Я ждал шутки о том, как меня спасли от мешка, и уже придумывал, что отвечу.

Он промолчал.

Сундук тоже затих: под ним лежала свёрнутая куртка.

Разговоры вернулись. Эрроу доказывал, что в лагере нам дадут настоящие клинки, иначе незачем было тащиться так далеко. Элли спросила, умеет ли он хотя бы чистить настоящий клинок, не обрезав себе пальцы. Он заявил, что отец давно разрешает ему следить за своим оружием.

Девочка с косами оказалась Марой. От неё мы узнали про загон для раненых зверей, куда всем сразу захотелось попасть.

— Мой брат там был в прошлом году, — рассказывала она. — Говорит, у них жил трёхглазый олень со сломанной ногой. Его каждый день выводили, чтобы заново учился ходить.

— Олень сам умеет ходить, — заметил Сноу. — У них ноги зарастают быстрее наших.

— Если неправильно срастётся, потом опять ломать приходится. Брат держал его, когда лекарь повязку менял.

— Прямо сам держал? Взрослого оленя?

Мара нахмурилась.

— Вместе с остальными. Я же не сказала, что один.

Я слушал и старался дышать ровно. Обычно я обязательно вставил бы что-нибудь про Сноу, который, конечно, лучше всех знает, как держать оленей. Сейчас даже говорить не хотелось.

Я нащупал под рубахой серебряную пластинку. Она была тёплой.

Холод шёл глубже, из груди. Я прижал туда ладонь, и под рёбрами что-то дёрнулось навстречу пальцам.

— Опять плечо? — спросила Элли. — Ты всё время за рубаху хватаешься.

— Ремень давит. Сейчас расстегну, ничего страшного.

Она посмотрела на ремень, проходивший гораздо ниже, и понизила голос:

— Тони, если больно, так и скажи. Я не побегу всем рассказывать. Только Юджину надо, он же помочь может.

Я отвёл глаза и взялся за пряжку, хотя ослаблять её не требовалось.

— Оно уже проходит.

— Ты и в прошлый раз так сказал.

Я не ответил. За нашими спинами хрустели ветки под колёсами, кто-то пересыпал сухари из одного мешочка в другой. Мне вдруг захотелось, чтобы Элли продолжила спорить. Позвала наставника сама, отняла флягу, заставила рассказать. Тогда можно было бы сердиться на неё, а не решать самому, насколько всё плохо.

Но она молчала и ждала.

Отец ведь просил. Я сам обещал ему сказать.

Я подался вперёд.

— Учитель…

Юджин повернулся, и в этот момент холод исчез.

Грудь отпустило. Я свободно вдохнул, потом ещё раз, проверяя. Наверное, пережал что-нибудь, когда тянулся за мешком. Или утром не надо было трогать эту проклятую лапу.

— Что случилось? — спросил наставник. — Опять рука?

— Нет, я хотел узнать, долго до остановки. Укачало немного.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Сейчас как? Тошнит, голова болит?

Я прислушался к себе. Сердце билось ровно, руки больше не дрожали.

— Уже прошло. Можно я полежу? Наверное, зря ел на ходу.

— Ложись. Через четверть часа будет ручей, там остановимся, я тебя ещё посмотрю. Эрроу, пересядь пока сюда, дай ему вытянуться.

Эрроу перебрался напротив. Я вытащил из сумки куртку, Элли свернула её и положила у стойки. Спорить с ней уже не хотелось, так я устал.

Из бокового кармана выпал маленький деревянный медведь.

Я наклонился его поднять.

У него было две головы. Одна кривая, другая очень кривая. Между ними торчал не до конца срезанный сучок.

— Сестра положила, — объяснил я Элли. — Просила дома не смотреть.

Я повернул фигурку. На животе медведя неровными буквами было выцарапано: «ЭТОГО МОЖНО».

— Сама сделала? У неё неплохо получилось, — сказала Элли, наклонившись поближе.

— Она неделю от меня что-то прятала. А я ещё ругался, что мой нож берёт.

На задней лапе осталась глубокая зарубка. Наверное, нож соскочил. Я представил, как сестра сидит за сараем, прячет работу под юбку, едва услышав шаги, а потом снова принимается срезать дерево понемногу, чтобы не испортить.

Надо было дома посмотреть. Сказать ей что-нибудь нормальное, а не спрашивать, живое ли оно.

Я провёл пальцем по шершавой спине медведя и убрал его в сумку, поглубже, чтобы не потерялся.

Потом лёг.

Под щекой пахло домом: мылом, дымом из печи и сухой травой, которую мама клала в сундук с одеждой. Колёса стучали всё ровнее. Сквозь опущенные ресницы я видел руки Элли — она распутывала бахрому на свёртке.

— Разбуди у ручья, — попросил я. — Даже если буду ругаться. Не хочу до вечера здесь пролежать.

— Разбужу, не переживай. И сумку твою уберу, чтобы никто на неё не наступил.

Я закрыл глаза.

Тепло потекло из правой руки к плечу.

Я нахмурился. Я ведь не звал его обратно.

Поток дошёл до груди и оборвался. Следом туда же потянулось тепло из левой руки, из ног, от самого живота. Слишком быстро. Как вода, когда выдёргиваешь пробку из бочки.

Я попытался сесть.

Тело не послушалось.

— Элли…

Кажется, губы шевельнулись. Я не услышал собственного голоса.

Чья-то ладонь легла мне на лоб.

— Тони, ты что-то сказал? Тебе воды?

Я вцепился в этот голос. Попытался открыть глаза, хотя бы пошевелить пальцем.

Под рёбрами сильно толкнуло.

Стук колёс исчез.

Сначала я почувствовал холодную землю под щекой.

Потом — травинку во рту.

Я выплюнул её и поднял голову. Сумки рядом не было. Лавки тоже. Под ладонью крошилась сухая земля, а чуть ниже по склону шевелилась высокая трава.

— Элли?

Голос прозвучал хрипло.

Я сел. На мне была та же рубаха, те же штаны с пятном от медвежьего жира. Над головой стояло солнце, но свет шёл с другой стороны.

Наверное, уже остановились у ручья. Я не проснулся, они вытащили меня из повозки и оставили здесь. Эрроу бы до такого додумался. Потом будет неделю рассказывать, что нёс меня на себе, а я даже глаз не открыл.

— Эрроу! Хватит, я проснулся!

Я повернулся, ожидая увидеть его за спиной. Или Элли, которая уже не выдержала и смеётся, закрыв рот ладонью.

Но вокруг был только холм.

Дальше лежал лес — густой, тёмный, без просеки. Ни тележного следа, ни крыши постоялого двора. Я не видел даже полоски дороги.

Вскочив, я едва удержался на ногах.

— Учитель! Вы где?

Ветер прошёл по траве. Я замер, прислушиваясь, и различил слабое журчание где-то внизу.

Ручей.

Значит, всё нормально. Он говорил про ручей. Повозка должна стоять за холмом, просто я смотрю не туда.

Я обошёл вершину, запутываясь ногами в высокой траве.

На другой стороне склон спускался к деревьям. Между стволами темнела земля. Ни людей, ни лошадей. Никакой дороги.

Я попятился, потом остановился. Зачем пятиться? От кого?

— Элли! — крикнул я ещё раз. — Мне не смешно!

Последние слова вышли почти жалобно. Я разозлился на себя, набрал воздуха, собираясь позвать громче, и вдруг понял, что не хочу кричать.

Если они здесь, то уже услышали бы.

Я полез под ворот и вытащил серебряную пластинку. Пальцы никак не попадали на её край. Нужно было влить совсем немного эфира. Мама услышит. Скажет отцу. Они знают, что делать.

Только сначала надо придумать, что ей сказать :

«Я потерялся» — она испугается.

«Не вижу повозку» — решит, что я опять куда-то отошёл.

Я зажал пластинку обеими ладонями. Пусть испугается. Пусть отец потом ругается сколько угодно. Лишь бы она услышала. Я потянул тепло к пальцам, а в груди что-то хрустнуло.

Я согнулся, разжимая руки, и вместе с первым судорожным выдохом на траву упала густая фиолетовая капля.