Эфир

Пролог: последний час Лины

Меня зовут Лина, мне двадцать семь лет.

Ещё утром вся жизнь была у меня впереди: я строила планы, копила деньги на отпуск, покупала новые платья, худела к лету, чтобы встреченный у ближайшего супермаркета принц мог носить меня на руках.

Мне казалось, что впереди у меня много счастливых лет, но вдруг я узнала, что сегодня умру. Смешно, да?

Нечасто, но всё же я представляла, как это случится. Иногда представляла, что будет холодный кабинет с белыми стенами, от которых веет могильным склепом и микстурой, доктор в белом халате и бумажка, на которой написано какое-нибудь сложное слово, от которого внутри всё похолодеет и оборвётся.

Или звонок посреди ночи, после которого ты смотришь в потолок до утра и понимаешь, что больше никогда не увидишь, как за окном зажигаются фонари.

Но всё оказалось куда как прозаичнее. Предвестником моей смерти стало приложение на телефоне.

Ровно в семь утра, когда я чистила зубы, телефон тренькнул знакомым звуком ( так приходят уведомления от «Чистого четверга», нашей городской службы уборки, которой мы все немножко гордимся). Зелёный кружок, синяя стрелочка.

Я машинально ткнула пальцем, не вытирая пену с губ, и прочитала:

«Уважаемая Лина! Ваш эфир активирован. Дата: сегодня. Время: 22:00. Канал: общегородской, первый. Пожалуйста, подготовьтесь как следует. С уважением, отдел организации последних слов».

Я выплюнула пасту. Посмотрела в зеркало.

Из зеркала на меня смотрела девушка с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и круглыми, как у филина, глазами. Я ткнула в экран снова, надеясь, что это глюк, сбой, дурацкая реклама новой социальной программы.

Но нет.

В приложении было именно моё фото (идиотское, снятое на прошлогоднем корпоративе, на котором я напилась и танцевала на столе), мой адрес, мой идентификатор и статус: «Подтверждено. Необратимо. Оспариванию не подлежит».

Вот так. Необратимо.

Я села (нет, скорее рухнула) на край ванны. Холодный кафель приятно холодил кожу. Мысли закружились вокруг в каком-то невероятном танце, и первая мысль была не о маме или папе, не о том, что я так и не успела выйти замуж и родить детей. Не о том, что я так и не увидела бескрайний океан, не погладила пингвинов и даже не о том, что не занялась сексом на крыше небоскрёба.

Первая мысль была: «Блин, а кто будет поливать герань?».

Потом пришла вторая: «Значит, всё. Диагноз поставили не врачи, а алгоритм. Интересно, что у меня? Сердце? Сосуд? Или просто статистика?».

Видите ли, у нас уже двадцать лет как отменили тайну смерти. Ну, как отменили. Врачи, конечно, ставят диагнозы, лечат, пытаются вернуть к жизни или хотя бы продлить её на какое-то время.

Но есть специальная государственная программа «Черта» (некоторые называют её «Экватор»). В неё все попадают автоматически, у каждого человека есть риск, что она выберет именно тебя следующей жертвой. Страховые компании, медицинские базы, искусственный интеллект – все они считают твой ресурс. С точностью до девяноста восьми процентов.

И когда до твоего личного «экватора» - той точки, после которой жить осталось меньше суток, приходит уведомление. Чтобы ты успел попрощаться. Чтобы не умер молча, в одиночестве, рыдая в подушку и задавая вопрос «Зачем?».

Бабушка рассказывала что раньше, лет пятьдесят назад, люди умирали внезапно. Просто шли по улице и падали. Или засыпали и не просыпались. Это считалось огромной трагедией, непоправимым горем. Что они там себе знали, наши далёкие предки? Настоящая трагедия — это когда тебе приходит уведомление о последнем эфире, а ты не знаешь, что сказать.

Я работаю в «Чистом четверге» пять лет. Сижу в колл-центре, в огромном зале с тысячей таких же, как я, операторов. Но мы не принимаем звонки, не ведём диалог с позвонившими нам людьми.

Мы их слушаем. Мы слушаем их последние слова.

Наш отдел называется просто и лаконично - отдел посмертной модерации. Мы следим, чтобы во время своего последнего эфира никто не матерился, не призывал к насилию и терроризму, не разглашал государственные тайны и не оскорблял чувства верующих.

На самом деле, от того момента как человек произнёс что-то и до того момента, как его слова услышали зрители, есть задержка в десять секунд. Если человек говорит что-то запрещенное, искусственный интеллект «Цензор» вырезает это с тихим таким писком и только после этого пускает в эфир.

А если совсем уж перегибает палку, то эфир просто обрывается и тогда зрители всего города видят чёрный экран и надпись: «Эфир завершен досрочно в связи с нарушением правил».

Но это позор, которого люди боятся, пожалуй, даже больше чем самой смерти. Умереть и опозориться перед всей страной это пятно на всю семью на поколения вперед.

Я слушаю голоса уходящих уже пять лет. За эти годы я слышала 43800 голосов.

Я слышала, как профессора математики признавались в любви своим школьным учительницам или ученицам.

Я слышала, как бомжи цитировали Ницше: «Бог умер. Ницше. Ницше умер. Бог».

Я слышала, как женщина, которая, как все считали, была счастлива в браке и очень любила мужа, в свой последний час назвала по именам всех любовниц своего мужа и адреса, где он прятал деньги, украденные у государства.

Я слышала, как десятилетний мальчик, умирающий от лейкемии, показывал стране своего хомяка и кормил его семечками. Это был самый длинный час в моей жизни: бесконечный, невероятно болезненный.

И знаете, что я поняла за эти пять лет?

Что последние слова это единственная правда, которая остается от человека. Всё остальное — суета, ложь, социальные маски, отчёты на работе, улыбки соседям. А последний час это обнажение, вывернутая наизнанку душа.

И вот теперь моя очередь.

Сначала я хотела позвонить маме. Но не позвонила. Потому что она тут же примчится, будет рыдать, обнимать меня так крепко. что чуть не переломает все кости и я потрачу свой последний день на то, чтобы успокаивать её, вместо того чтобы понять — а что, собственно, я хочу сказать в свой последний час?

Я хочу сказать правду. Знать бы ещё, что это такое: правда?

Прощение и прощание

Немного поплакав, я умылась, оделась и пошла на работу. Дура, скажите же? В день смерти — на работу.

Но мне нужно было именно туда. Мне нужно было в последний раз спуститься в это дурацкое метро, в котором вечно пахнет потом, дешёвыми дезодорантами и отвратительным кофе в стаканчиках. Я хотела увидеть всех этих людей, каждый из которых о чём-то мечтает – они даже не подозревают, что сегодня вечером они, может быть, включат мой эфир.

Кто-то из них — мой коллега. Кто-то — просто зевака, для которого эти эфиры что-то сродни шоу Малахова или Нагиева, этакая развлекательная программа.

В офисе было тихо. Тысяча человек в наушниках, склонивших головы над мониторами. Как секта, какое-то тайное сообщество.

Мы редко разговариваем друг с другом: слишком много смертей вокруг. Каждый из нас носит в себе архив чужих тайн, а после такого знания не хочется лишний раз ни с кем общаться или что-то обсуждать.

Я села на свое место, 317-Б. Надела наушники. Зелёный огонек замигал — сигнал пошёл в ту же минуту.

Первым сегодня был мужчина, лет шестидесяти. Судя по карточке — сварщик. Он сидел в своей квартире, обклеенной старыми обоями в цветочек, пил чай из огромной кружки и говорил:

— ...значит, так, соседи. Эта квартира не ваша, вы её обманом у предыдущих хозяев выманили. А после стеночку сломали и сделали из своих двух комнат одну, большую. Я тогда в больнице лежал, и вы думали, что я не узнаю, но я знаю всё. И документы у меня есть, и слова ваши все в специальную тетрадочку записаны. Если вы сами не признаетесь во всём, я вам с того света являться буду, поняли, черти рогатые?

Цензор пискнул, вырезав пару слов про чертей, но смысл остался. Человек умирал и восстанавливал справедливость – такую, какой он её себе представлял.

В следующем эфире была девушка: чуть моложе меня, с татуировками на руках и синими волосами. Она сидела на кровати, курила в форточку (это разрешено, курить в эфире можно, это не нарушение, если не в общественном месте) и говорила:

— Чел, который меня бросил год назад, слушай сюда. Ты думал, я страдаю? А я знаешь что сделала? Я твою гитару, которую ты забыл, в комиссионку сдала и купила себе платье. Красное. И в этом платье я трахалась с твоим лучшим другом полгода. И ему нравилось. И мне нравилось. Так что не рыдай там, понял? Живи...

Цензор снова пискнул, вырезав «трахалась». Но мы-то знали, о чём речь.

Я слушала и чувствовала, как внутри нарастает странное спокойствие. Страх ушел. Осталось только любопытство «А что скажу я»?

Я представила, как в десять вечера загорится красная лампочка над монитором, камера включится, и на меня посмотрят миллионы глаз. Что они хотят увидеть? Драму? Слёзы? Покаяние?

Был у нас как-то случай: шёл последний эфир важной шишки, политика, который при жизни с экрана телевизора не слезал.

И вот настала очередь его последнего эфира. Все думали, что он будет плакать или каяться, но всё было намного страшнее: в свой час он просто сел в кресло и молчал. Все шестьдесят минут, все 3600 секунд.

Смотрел в камеру и молчал. Город тогда просто сошёл с ума: люди придумывали теории заговора, плакали, злились, писали петиции, чтобы его эфир признали незаконным.

А он просто молчал.

И это молчание сказало больше, чем любые речи.

Я до сих пор не знаю, что он хотел этим сказать. Может быть, он хотел сказать, что ему нечего сказать, что вся его жизнь пустота. А может он просто вспоминал: в те минуты, когда мы входим в тихий сад своей памяти, нам нет никакого дела до посторонних. Мы просто молчим и перебираем важное для нас, самое ценное.

Я не знаю, почему именно он молчал. Но это было страшнее любого крика.

Днём я позвонила отцу. Он живет в другом городе с новой семьей. Мы не виделись лет пять, и всё это время я очень сильно обижалась, думая что он ушёл от меня, потому что я плохая, потому что он не хотел такую дочь. Сегодня же я поняла, что он просто выбрал счастье – не с моей мамой, которую разлюбил, а с другой женщиной. Но его чувства ко мне остались прежними, я всегда буду для него его Линкой, его маленькой девочкой.

— Папа, — сказала я, едва сдерживая слёзы. — У меня сегодня эфир.

Он молчал секунд десять. Потом сказал:

— Я понял, дочка. Я включу телевизор.

— Папочка, я не за этим звоню. Я просто хотела сказать... ты классный. Я тебя люблю.

Он снова замолчал и молчал пару минут. Потом хрипло сказал:

— И ты меня прости, если что не так. Я тоже очень-очень сильно люблю тебя, дочурка.

— Папа, не переживай: значит, так должно было быть.

Я повесила трубку. Вот оно. Я простила его за все. Прямо сейчас, без истерик. И мне стало легко-легко на душе.

В шесть вечера я встала из-за стола и стала собираться домой. Впервые в жизни ровно в шесть часов.

Моя начальница, толстая тётя Зина, которая видела столько смертей, что у неё давно уже перестали дергаться мышцы на лице, посмотрела на меня и сказала:

— Линка, ты чего так рано? Смена до восьми.

— Тётя Зина, у меня сегодня эфир. В десять.

Она замерла. И вдруг её каменное лицо, это застывшее лицо человека, которому всё равно, дрогнуло. Она вылезла из-за своего стола, подошла ко мне и обняла. Крепко, по-матерински. И прошептала на ухо:

— Не бойся, дочка. Это просто переход. Я тебя там встречу.

Я не знаю, что она имела в виду. Тётя Зина — старая, ей под шестьдесят, она верит в Бога, в реинкарнацию, в карму, во всё сразу. Но от её слов стало тепло и не так страшно. Хотя вру – мне по-прежнему было очень страшно….

Я пришла домой. Полила фикус: обильно, чтобы хватило на несколько дней. Протёрла ему листики влажной тряпочкой, погладила его. Сварила кофе и пельмени, последние в моей жизни. Съела их, глядя в окно на вечерний город.

В городе зажигались огни, ехали машины, люди спешили по домам. Обычный вечер, всё как всегда. Только для меня он - последний.

В половине девятого я налила ванну, добавила туда пены и лежала там минут 20. Всегда любила нежиться в ванной, обычно она снимала любые заботы. Но сегодня даже она не смогла снять моё напряжение. Да и могло ли вообще что-то хотя бы на минуту отвлечь меня от этой мысли, пульсирующей каждую минуту в моей голове: я сегодня умру!

Через два с половиной часа я умру!

Помывшись, я села перед зеркалом. Надо было решить, как я буду выглядеть. Косметика? Без косметики? Платье? Халат?

Я решила: буду собой, не хочу фальшивить и показывать себя такой, какой я не являюсь. Надела старый свитер, который мне купила мама лет десять назад, простые голубые джинсы. Волосы просто расчесала – никогда не любила собирать их в причёску, люблю, когда они свободно свисают по спине. Они вообще моя гордость – длинные, золотые, искрящиеся на солнце.

Включила Армстронга «What a Wonderful World»: моя любимая песня, она была в некотором роде моим девизом, напоминающем, что мир прекрасен и удивителен. И вот сейчас этот самый прекрасный мир ускользал от меня, ещё немного и пространство вокруг свернётся. Налила ещё кофе, посмотрела на часы: 21:45.

Пора. Я села в кресло, обняла любимую плюшевую игрушку. Экран телевизора в комнате был выключен, но я знала, что ровно в 22:00 он включится сам, и в углу загорится надпись: «Прямой эфир. Городской канал».

Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я смотрела на часы на стене. Старые, с кукушкой, ещё бабушкины. Секундная стрелка дергалась, отсчитывая последние минуты.

И вдруг я перестала бояться. Совсем.

Я вспомнила всех, кого слушала эти пять лет. Сварщика Петю, который следил за соседями. Девушку с тату, мстящую бывшему. Профессора, признающегося в любви. Мальчика с хомячком.

Я поняла, что хочу сказать им всем спасибо. Они научили меня главному: не врать.

В 21:59 я глубоко вздохнула. Красная лампочка на камере мигнула один раз, предупреждая.

Я посмотрела прямо в объектив.

И в 22:00, когда загорелся экран, я начала говорить.

ПРЯМОЙ ЭФИР ЛИНЫ

Я не знаю, сколько людей меня сейчас видят. Может быть, сто, может миллион или всего пара сотен человек.

Лично я вижу только маленькую красную точку и слышу тишину в своей пустой квартире.

Меня зовут Лина. Мне двадцать семь лет.

Ещё утром вся жизнь была у меня впереди: я строила планы, копила деньги на отпуск, покупала новые платья, худела к лету, чтобы принц мог носить меня на руках. Мне казалось, что впереди у меня много счастливых лет, но вдруг я узнала, что сегодня умру.

Я не знаю от чего, почему, как так вышло. Просто суровый, никогда не ошибающийся алгоритм вынес приговор - сегодня. Его точность 98%, он всегда выносит верные решения. Но мне от этого ничуть не легче.

И знаете, что странное? Я не чувствую боли, совсем.

Нет, где-то глубоко внутри, конечно, есть обида из серии «ну как же так»? Я же только начала жить. У меня нет мужа и детей, я ещё не увидела океан и на море-то была лишь однажды, да я даже кредит ни разу не брала… А ещё фикус останется соседке, а у неё своих цветов полно и она не будет за ним ухаживать, не будет с ним разговаривать и листики протирать. Чёрт, что я несу, какой фикус? Почему в последнюю минуту я говорю о каком-то растении? И где все те сожаления, которые должны быть у меня сейчас?

Странно, но меня переполняет другое чувство: свобода.

Сейчас, в эту самую минуту я могу сказать всё, что думаю. Мне не нужно улыбаться осточертевшему начальнику, который меня бесит настолько, что я едва сдерживаюсь, чтобы не придушить его.

Мне не нужно молчать в тряпочку, когда кто-то рядом спорит о политике. Я могу сказать всё, что думаю о политическом устройстве нашей страны и мне за это ничего не будет.

Мне больше не надо бояться что подумают соседи. Кстати, вот вам мои шесть татуировок и пирсинг в пупке (Лина демонстрирует всё это на камеру и даже показывает язык).

Сейчас я свободна.

И я хочу рассказать вам, как это на самом деле работает, эти самые последние эфиры. Это далеко не то, что пишут в газетах про «право на достойное прощание» и «последний подарок государства».

Я расскажу вам про то, как это выглядит с моей стороны экрана.

Последние пять лет я работала оператором в отделе посмертной модерации. Каждый день я слышала ваши последние слова, по 12 часов в сутки. Я видела и слышала такое, от чего даже самый стойкий психиатр сошёл бы с ума.

Спорим, вы не знали, что два процента людей в свой последний час просто матерятся? Непрерывно, витиевато, на чём свет стоит. Цензору приходится работать без остановки, вырезая мат, и эфир превращается в череду запикиваний, под которую люди в городах пьют чай и думают: «О, опять кто-то ругается, наверное, бывший уголовник».

Спорим, вы не знали, что люди чаще всего врут? Да-да, даже в последний час. Они всегда, повсюду, играют роли. Например: один дяденька, директор завода, полчаса рассуждал о высоких материях и о том, как он любит рабочих, а в последние тридцать секунд, когда уже нечего было терять, прошептал: «Ненавижу всех, сволочи».

И умер. Мы этот шёпот еле услышали. Но всё же - услышали.

Ещё была женщина, которая всю жизнь проработала в библиотеке. Тихая, незаметная, типичная серая мышь, ни разу не побывавшая замужем. Так вот, она села перед камерой и начала читать стихи. Свои.

Это были гениальные стихи. О любви, о смерти, о пыльных дорогах и синих глазах, о мечтах и ожидании любви, счастья. Город рыдал. А потом выяснилось, что она никогда их никому не показывала – боялась, что не понравятся, что её высмеют. Боялась. Ждала последнего часа. А ведь могла бы напечатать и стать известной поэтессой – стихи были безгранично талантливыми.

Я слушала их исповеди и думала: а что скажу я? У меня нет гениальных стихов. Я не хочу никому мстить. Мне не в чем каяться, наверное. Или есть?

Знаете, есть одна вещь: я хочу сказать спасибо человеку, который этого не услышит. Моя учительница сценической речи, Иветта Вячеславовна. Она умерла пять лет назад, ещё до того, как программа «Экватор» стала обязательной. Она просто упала в коридоре школы, и всё.

Она не успела ничего никому сказать, а ведь могла бы. И я не успела сказать ей спасибо за то, что она привила мне любовь к стихам, научила декламировать их, научила держать спину прямо и выступать перед большим количеством людей, не боясь ничего. Я не успела сказать ей, что она - моя самая любимая учительница, что именно она научила меня думать, а не зубрить бездушно. Иветта Вячеславовна, если там что-то есть – спасибо вам.

Ещё хочу сказать маме, что я её люблю. Мама, ты, наверное, смотришь сейчас. Или не смотришь, потому что боишься. Но ты всё равно самая лучшая. Прости меня за то, что я редко звонила и приезжала: всё было некогда. А теперь целая вечность впереди, а позвонить уже не смогу. Никогда.

Хочу сказать папе, что я его простила. За все. Я позвонила ему лично и сказала самые важные слова в мире, но повторю: папа, люблю тебя и прощаю. И позаботься о маме - пусть редко, но вдруг ей что-то будет надо.

Я хочу сказать тёте Зине, моей начальнице спасибо за объятия. Вы и представить себе не можете насколько это важно чтобы тебя обняли перед смертью. Даже если тебя обнимает не родной человек, а просто коллега по работе.

А еще я хочу сказать вам, кто смотрит: не ждите последнего часа.

Не копите обиды.

Не молчите о важном.

Не надейтесь, что успеете сказать за шестьдесят минут то, что копили двадцать, шестьдесят или даже девяносто лет. Не успеете. Времени мало, его всегда так мало….

Я вот сейчас говорю, а сама думаю — а всё ли я сказала? Нет. Наверное, не всё.

Наверное, есть еще тысяча мелочей, которые я забыла. Почему-то сейчас вспоминается запах бабушкиных пирожков.

Как мы с подружкой в детстве лазали по стройкам.

Как я впервые целовалась в парке, и у меня кружилась голова.

Как я плакала в подушку, когда меня бросил парень.

Как я смеялась до икоты над глупым фильмом и как плакала навзрыд над фильмом, в котором пушистый рыжий пёс девять лет ждал своего хозяина.

Это всё и есть жизнь. Не слова. А жизнь, самая что ни на есть настоящая.

И сейчас, глядя в эту красную точку, я понимаю, что самое страшное это не смерть. Самое страшное это понять, что ты - не жил, а просто существовал.

Что жил серой скучной жизнью: ходил на работу, платил налоги и коммуналку, листал ленту новостей в социальных сетях, заказывал пиццу и суши, иногда пел в караоке с друзьями. Но жил ли? Можно ли это назвать жизнью?

Я не знаю, жила ли я. Но последние пять лет, слушая вас, я точно чувствовала, что живу. Потому что чужая боль - она настоящая. Она не дает уснуть. Она так больно бьёт по чему-то живому внутри тебя, что хочется жить здесь и сейчас, что хочется оставить после себя хотя бы какой-то след, не хочется умирать не сотворив ничего значимого, не оставив после себя следа.

И знаете, что ещё странно? Я сейчас совсем не боюсь.

Вот честно. Было страшно, невероятно страшно утром, когда пришло уведомление – тогда была только серая пелена и пульсация в висках.

А сейчас — нет, не страшно. Сейчас я как будто уже наполовину там, где-то за тонкой плёнкой, где слышны голоса всех, кого я слушала.

Может быть, тётя Зина права и это просто переход в новую форму жизни, в новое тело. По крайней мере, её версия звучит лучше – так есть хотя бы надежда что ты вернёшься на эту прекрасную землю (чёрт, как же сильно я любила эту классную штуку – жизнь).

Я смотрю на часы. Прошло уже сорок минут, осталось двадцать. Мне нужно торопиться. Но я не знаю, что ещё сказать, в голове так много и так мало слов одновременно.

Я могла бы рассказать вам историю каждой смерти, которую слышала. Но на это не хватит и ста жизней, тысячи эфиров.

Я могла бы попросить вас заботиться друг о друге. Но это банально, вы и сами знаете, хотя и не делаете этого.

Я могла бы пожелать вам долгих лет. Но долгие — не значит счастливые, некоторые мучаются так сильно, что вот их бы на моё место и они счастливы были бы.

Сейчас я могу пожелать вам только одно: чтобы, когда придёт ваш час, вам было что сказать. И чтобы это было правдой.

Не играйте ролей, срывайте маски сейчас, при жизни.

Давайте отпор тем, кто вас обижает. Обнимайте и целуйте тех, кого любите. Уходите от ненавистных и стаптывайте тысячи черевичек на пути к тем, кого любите всем сердцем.

Делайте глупости, не бойтесь падать и обязательно вставайте.

Живите полной жизнью, здесь и сейчас – другой жизни у вас не будет.

А мне пора.

За окном темно: шумит город, где-то горько плачет ребёнок, у которого режутся зубки и сейчас ему очень больно (это первая боль в его жизни, а сколько её ещё будет).

Где-то влюблённые шутят, щекочут друг друга, целуются, занимаются любовью. Жизнь продолжается, и это - правильно.

Я кладу руки на колени. Смотрю прямо в объектив. Улыбаюсь.

Спасибо, что были со мной этот час. Мне было не одиноко.

Прощайте.

Красная лампочка мигнула два раза и погасла. Экран погас.

В комнате стало тихо.

Я сижу в кресле и смотрю, как за окном медленно гаснут огни большого города. Сердце бьется ровно, спокойно, размеренно.

Странно. Я думала, будет по-другому. Всё гадала: будет больно или страшно? Оказывается – никак. Есть только лёгкая опустошённость, которая всегда бывает после долгих разговоров.

Я встаю, подхожу к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За ним — моя жизнь. Целая жизнь, которую я только что прожила заново за эти шестьдесят минут.

Сзади раздаётся какой-то негромкий щелчок. Я оборачиваюсь и вижу, что на экране моего телефона загорается зелёный кружок с белой метелочкой. Новое уведомление.

Я беру телефон, смотрю на экран. Пальцы не дрожат, я уже отбоялась своё. Читаю:

«Уважаемая Лина, поздравляем! Ваш эфир признан соответствующим стандартам качества. Статус: завершен. Рейтинг: 98.7% положительных отзывов. Вы вошли в топ-10 лучших эфиров недели. С уважением, отдел организации последних слов».

Я смотрю на это сообщение, несколько раз перечитываю его и вдруг начинаю смеяться. Тихо, потом громче, потом в голос.

Рейтинг. Они ставят рейтинг смерти!

Конечно. Как я могла забыть? Ведь это шоу. Великое шоу «Судный день». И я только что выступила там и выступила, судя по рейтингу, очень даже неплохо.

Смех затихает так же внезапно, как начался. Я смотрю на свои руки. Они живые, теплые. Я чувствую стекло, холодное и гладкое. Всё это означает лишь одно – я жива.

Но уведомление не может врать, алгоритм никогда не ошибается. Значит, люди умирают не сразу после эфира: видимо, это произойдёт в полночь. Значит, у меня есть ещё 1 час.

Я переодеваюсь в любимую пижаму: зелёную, с нелепыми мишками, но такую уютную. Наливаю последнюю кружку кофе (как же я любила этот напиток, могла литрами его пить!), включаю музыку и танцую минут десять. А после подхожу к висящему на стене зеркалу: оттуда на меня смотрит та же девушка, что и утром.

Только глаза какие-то другие. Пустые? Нет. Спокойные. Очень спокойные.

Я подхожу к дивану, сажусь, беру в руки старого плюшевого зайца, который живет у меня с детства. Прижимаю его к груди.

И жду.

Тишина. Только часы тикают. Кукушка молчит, она кукует только днём. Проходит минута. Две. Пять. Десять.

Ничего не происходит.

Я смотрю на телефон. Экран погас. Я нажимаю кнопку. Он включается. Обычное меню, приложения, погода на завтра (обещают дождь). Никаких новых уведомлений.

Я жива.

Или это и есть смерть? Просто сидеть в тишине с игрушечным зайцем в руках и ждать?

Я не знаю. Но мне почему-то всё равно.

За окном начинает моросить дождь. Капли стекают по стеклу, искажая огни города. Красиво.

Я закрываю глаза.

И в этой тишине, в этом спокойствии, я вдруг слышу голос. Не внутри головы, а как будто рядом. Тётя Зина.

«Не бойся, дочка. Это просто переход. Я тебя там встречу».

Я открываю глаза. В комнате никого. Только дождь и мой верный плюшевый заяц.

Я улыбаюсь.

Ну что ж. Встретимся, тетя Зина.

Когда-нибудь.

А пока — дождь, тишина и старый плюшевый заяц.

И это, наверное, не так уж плохо.

Конец пролога

Глава 1. Не добравшаяся до того света

После эфира я не умерла.

Это, знаете ли, такой странный когнитивный диссонанс — тебе сказали, что ты умрёшь сегодня, ты попрощалась со всеми, сказала самые важные слова, а наутро просыпаешься от того, что сосед сверху снова долбит перфоратором в субботу в восемь утра.

Я лежала и смотрела в потолок. Сквозь бетон пробивалось это равномерное, бесящее до невозможности: др-др-др-др. Ремонт, чёрт бы его побрал! У кого-то там, наверху, жизнь продолжается, и ему непременно сейчас, этим ранним утром нужны новые розетки или натяжные потолки.

А у меня — утро после собственной смерти. После последнего эфира.

Я села на кровати. Заяц валялся на полу — видимо, ночью я его скинула во сне. Значит, я уснула. Люди, которым остался час жизни, спят? Оказывается, да. Организм неизменно берёт свое, хотим мы того или нет.

Телефон, точно: я потянулась за ним, как тонущий хватается за протянутое весло или руку. На экране горела куча уведомлений и пропущенных вызовов. Всего 283 .

От мамы: «Доченька, ты живая??? Я всю ночь не спала, позвони скорее, я умираю от тревоги за тебя!!!»

От папы: «Лина, я горжусь тобой. Ты была прекрасна, моя малышка».

И ещё добрая сотня сообщений от друзей, знакомых, полузнакомых людей из социальных сетей, которых я видела раз в жизни и даже не помню при каких именно обстоятельствах. «Ты жива или нет?», «Это было мощно», «Ты как?», «Поздравляю, ты теперь звезда!»

Звезда. Ага. Звезда, которой по ошибке выдали индульгенцию на ещё один день.

Среди всех этих тревожных посланий выделялось одно, и было оно очень странным. Тётя Зина написала мне: «Знаю, что ты жива. Жду на работе. Кофе уже сварила. Придёшь — не придёшь, решай сама, но к кофе я испекла дивный пирог».

Я встала, налила воды. Руки дрожали, но не от страха. О непонимания того, как это работает? Почему произошла ошибка? Что, чёрт возьми, произошло? Сбился алгоритм?

Но такого не может быть, ведь великий алгоритм никогда не ошибается. За все эти годы статистика ошибок программы «Экватор» равнялась 0, 2%. И то, это были не ошибки в диагнозе, а сбои в системе, когда человек умирал ещё до того, как ему пришло уведомление о последнем эфире.

Чтобы алгоритм ошибся в обратную сторону — такого не было никогда.

Я налила кофе, собралась с духом и позвонила маме.

— Лина! — закричала она в трубку и заплакала. — Линочка, родная! Я думала, с ума сойду! Я твой эфир смотрела, ревела, потом ночью лежала, думала — всё, дочка. А ты... ты живая!

— Живая, мам. — Я сама не верила в это. — Не знаю, как так вышло. Наверное, какой-то сбой в системе.

— Сбой? — Мамин голос дрогнул. — Лина, а может... может, это не сбой? Может, тебе второй шанс дали? Ты же там такие слова говорила... про жизнь, про правду. Может, Вселенная услышала?

Я вздохнула. Мама у меня человек верующий, и сейчас меня удивило, каким образом в её картине мира смогли ужиться Вселенная, Бог и программа «Экватор».

— Не знаю, мам. Я пойду на работу, разберусь.

— На работу? — ахнула она. — В такой день? Лина, ты с ума сошла? Посиди дома, отдохни, выпей валерьянки или даже вина...

— Мам, я пять лет хожу на работу каждый день. И сегодня пойду. Мне надо прогуляться, попытаться понять, проанализировать.

Я надела ту же одежду, что и вчера, наскоро умылась и вышла на улицу.

Город встретил меня обычным утренним гомоном. Всё по-накатанной: метро, толпа, тошнотворный запах дешёвого кофе и выхлопных газов. Всё как обычно, только теперь на меня смотрели. Люди в вагоне отводили глаза, но я чувствовала эти взгляды.

Кто-то шептался. Девушка, сидящая напротив, уткнулась в телефон, но (я видела отражение в стекле) она меня разглядывала. Словом, сейчас я была кем-то вроде зверушки в зоопарке, которая сделала что-то забавное и привлекла всеобщее внимание.

Я стала знаменитостью. Знаменитостью на один день, которая не умерла.

В колл-центре было тихо, как всегда. Тысяча человек в наушниках, им никогда нет никакого дела ни до кого. Они будто роботы, монотонно выполняющие изо дня в день одни и те же функции.

Тётя Зина сидела на своем месте и пила кофе из большой кружки с надписью «Лучшей бабушке». Увидев меня, она не удивилась. Только кивнула на стул рядом.

— Садись. Кофе тебе налила.

Я села, сделала глоток. Кофе был горячий, крепкий, с сахаром — именно такой, как я люблю.

— Тётя Зин, — сказала я, — Что происходит? Почему я жива?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Глаза у неё были светлые, выцветшие, как старая фотография. И в них плескалось что-то такое... какое-то глубокое знание.

— А ты сама как думаешь?

— Я думаю, что алгоритм ошибся. Но этого не может быть.

— Не может, — кивнула она. — Алгоритм не ошибается. Значит, дело не в алгоритме.

— А в чём?

Она отставила свою кружку, сцепила пальцы в замок.

— Лина, ты пять лет здесь работаешь. Ты слышала тысячи смертей, тысячи исповедей. Скажи мне: люди, которые умирают, — они все умирают вовремя?

Я задумалась. Странный вопрос.

— Ну... программа же предсказывает. Значит, вовремя.

— Программа, — усмехнулась тетя Зина. — А ты представь, что программа это не истина в последней инстанции, а простой инструмент. Да, он считает ресурс (сердце там, сосуды, генетика), но есть вещи, которые она не считает.

— Какие?

— Желание. — Тётя Зина понизила голос. — Человеческое желание жить. Или не жить. Ты вчера в эфире что сказала? Что свобода — это главное. Что ты свободна. А знаешь, что делает свобода с организмом?

Я молчала.

— Она запускает такие процессы, которые никакой алгоритм не просчитает. — Она ткнула пальцем мне в грудь. — Ты вчера перестала бояться, приняла тот факт, что скоро умрёшь и в тот самый момент, девочка моя, ты стала сильнее самой смерти. Понимаешь?

— Не очень, — честно сказала я.

— И не надо понимать. Просто живи дальше. А хочешь понять, так иди и работай. Сегодня будет интересный день.

Она надела наушники и отвернулась к монитору, давая понять, что разговор окончен. Впрочем, за эти десять минут мы и так говорили больше, чем за предыдущие пять лет.

Я прошла на своё место, 317-Б. Надела наушники, поставила рядом бокал с недопитым кофе. Зелёный огонек замигал, приглашая в мир чужих последних слов.

Первый эфир дня.

Мужчина лет сорока. Обычная квартира, обычный ремонт, на стене фотография женщины и двух детей. Он сидит за столом, перед ним бутылка водки и стакан. Руки трясутся.

— Значит, так, — говорит он заплетающимся языком. — Я, Вадим Трусов, гражданин города, в свой последний час хочу сказать... хочу сказать... — Он всхлипывает. — Я не хочу умирать, мужики! Не хочу! Мне сказали — завтра в десять утра. А у меня дети! Сын в школу идет, дочка маленькая... Я им ничего не оставлю, кроме долгов за эту халупу...

Цензор молчит, мата нет. Только слёзы и водка.

— Люди, помогите! — вдруг кричит он в камеру. — Может, кто-то может помочь? Деньги там, лекарство? Я всё отдам, всю жизнь на вас работать буду... У меня руки золотые, я сантехник, любую трубу починю...

Я смотрю на его руки. Золотые руки, да. Грязные, в мозолях, с въевшейся в кожу ржавчиной. Руки человека, который реально умеет чинить трубы, умеет работать.

— Ленка! — кричит он, оборачиваясь куда-то в сторону. — Ленка, иди сюда! Скажи им!

В кадр входит женщина, худая, заплаканная, в старом халате. Она садится рядом, обнимает его за плечи.

— Вадик, ну тихо, тихо...

— Не тихо! — орет он. — Я жить хочу! Я не готов! Я...

Она зажимает ему рот рукой и смотрит в камеру. Глаза сухие, злые.

— Люди добрые, — говорит она тихо, но отчётливо. — Не слушайте вы его. Он пьяный. У него рак, последняя стадия, врачи неделю назад про диагноз сказали, а сегодня пришло подтверждение от программы. Я его просила — скажи что-нибудь детям, запиши видео, а он... — Она всхлипывает. — Он ничего не хочет. Только водку жрать и орать, что не готов. А кто готов, скажите? Как к такому вообще можно быть готовым?

Она смотрит прямо в объектив, и мне становится не по себе. Этот взгляд — он не про смерть, он про жизнь. Про то, как тяжело тащить на себе умирающего мужа и двоих детей, когда у самой руки опускаются. да надо быть сильной.

— Вы не смотрите, что он сантехник, — продолжает она. — Он хороший мужик, честный. Никогда не пил, всё в дом нес. А тут сломался. И я его не виню. Я просто хочу сказать... всем вам, кто смотрит... если у вас есть время — скажите своим близким, что вы их любите. Не ждите последнего часа. Потому что в последний час может быть уже поздно. И захочется напиться до поросячьего визга, а не о любви говорить.

Она гладит мужа по голове, а он уткнулся лицом в стол и трясется. От его всхлипываний не по себе становится, тем более что я тоже прошла через это, прекрасно понимаю, что он чувствует сейчас там, по ту сторону экрана.

— Вадик, пойдём спать, — говорит она ласково. — Завтра тяжёлый день. Я и рубашку тебе погладила белую, в которой ты в ЗАГС ходил. Помнишь?

Он поднимает голову, смотрит на неё мутными глазами и впервые за весь эфир на его лице мелькает подобие улыбки, глаза светлеют.

— Помню, Лен. Ты красивая была.

— Я и сейчас красивая, — улыбается она сквозь слёзы. — Просто устала немного.

Они уходят из кадра. Слышно, как скрипит кровать, как она шепчет что-то успокаивающее.

Эфир продолжается, но камера смотрит в пустую комнату. На столе — недопитая бутылка, стакан, фотография счастливой семьи.

Я сижу и не могу отвести взгляд. Это же самое страшное. Не крики, не истерики. А вот эта тишина, в которой два человека просто пытаются провести последние часы вместе.

В наушниках раздается тихий голос Лены:

— Если меня кто-то слышит... я его люблю. Очень. И никому не отдам. Даже смерти.

Я снимаю наушники. Руки трясутся. Я зажимаю рукой себе рот, чтобы не закричать от захватившей меня боли. Да, сейчас мне больно за этих двоих, которые так хотят быть вместе, но не могут.

Я смотрю на свое рабочее место, на монитор, на зелёный огонек, и думаю: а что, если тетя Зина права? Что, если дело не в алгоритме, а в желании? Вадим не хочет умирать. Он боится, он пьет, он орет. А Лена его любит. Так, что готова со всем миром бороться, даже с алгоритмом.

Это как в песне у Белова:

«Время резко рванёт курок,

По секундам пронзая тело,

И мы будем с тобой любить

От расстрела и до расстрела».

Он – боится, а я вчера не боялась. Я приняла тот факт, что скоро умру. И осталась жива.

Совпадение?

Я снова надеваю наушники и слушаю следующий эфир.

Старушка. Лет восемьдесят, на вид божий одуванчик. Комната в коммуналке, старая мебель, на стене иконы. Она сидит на табуретке, сложив руки на коленях, и улыбается.

— Здравствуйте, люди добрые, — говорит она тихо, певучим деревенским говором. — Меня зовут баба Шура, мне восемьдесят три года. Сегодня я помру, так мне сказали. Ну и ладно, пора уж, загостилась на этом свете.

Она крестится на иконы.

— Я вам сказать хочу вот что: вы не бойтесь смерти-то. Она не страшная. Я вон в войну ребёнком была, смерть каждый день рядом ходила, сколько я её нагляделась, вам и не снилось.

И ничего, выжила я тогда, несмотря на голод и холод. А теперь вот пришла моя очередь. И я смерть встречаю, как гостью долгожданную: самовар вот поставила, пирожков напекла. Может, она со мной за стол сядет, попьёт чайку, поговорит по душам.

Она смеётся, беззубым ртом, но так заразительно, что я невольно улыбаюсь.

— Вы, главное, не держитесь за жизнь руками и ногами, сумейте уйти с достоинством когда придёт ваш час. Я вот детей вырастила, внуков понянчила, правнуков видела. Всё, мое дело сделано. Теперь можно и отдохнуть.

Она замолкает, смотрит куда-то в угол комнаты.

— Ой, — говорит она вдруг. — А вон и мама моя пришла. И батя. Стоят, улыбаются. Зовут меня к себе. Ну, я пошла, люди добрые. Живите с миром.

Она встает, поправляет платок, делает шаг к углу комнаты и... падает. Тихо, без крика - просто оседает на пол.

Камера продолжает снимать пустую комнату, на столе дымится чай, в духовке, наверное, подгорают пирожки.

Эфир обрывается автоматически — биометрические датчики зафиксировали остановку сердца.

Я снимаю наушники. В ушах тишина. А перед глазами — баба Шура, которая ушла к маме и папе, попрощавшись с человечеством за чашкой чая.

Два эфира подряд. Два разных человека. Один орёт и не хочет умирать, отчаянно цепляется за жизнь, вторая улыбается и идёт смерти навстречу. И алгоритм дал им обоим один и тот же срок.

Я смотрю на часы. Полдень. Впереди еще полсмены. И целая жизнь, которую мне почему-то подарили.

Я беру телефон и пишу маме: «Мамуль, я люблю тебя. Очень. Мы сегодня увидимся?»

Ответ приходит через секунду: «Конечно, доченька! Я и пирог испекла - твой любимый, с вишней. Приходи после работы».

Я улыбаюсь. И снова надеваю наушники.

В конце концов, это моя работа. Слушать чужие последние слова. И, может быть, учиться у них жить.

Глава 2. Девочка с синими волосами

К вечеру голова гудела так, будто внутри поселился рой пчел, непрерывно жужжащих и мотающихся из стороны в сторону. Шесть невероятно долгих эфиров, закончившихся смертью.

Шесть жизней, уместившихся в шесть часов.

Домой я шла пешком: мне не хотелось в вечную давку, запах немытых тел и грязных носков. Сейчас мне особенно важно было понять, почувствовать каждой клеточкой тела, что я - жива, что этот огромный прекрасный мир по-прежнему рад мне. Мне хотелось воздуха, тишины, звёзд над головой.

Город готовился к ночи: неспешно, один за одним, зажигались фонари, витрины магазинов переливались огнями, люди спешили по своим делам. Обычный вечер. Только для меня он был необычным — вторым вечером после конца света, который начался для меня в тот миг, когда я прочитала на экране «Приготовьтесь, ваш последний эфир сегодня в 22:00».

У подъезда кто-то сидел на скамейке. Я сначала не обратила внимания, мало ли — соседи вышли покурить, влюблённые целуются или подростки по баночке запретного (и оттого ещё более вкусного) пива решили выпить.

Но, когда подошла ближе, меня будто током ударило: на лавочке видела девушка лет восемнадцати, с синими волосами. Она подняла голову и я тут же узнала её: да, это та самая мстительница из вчерашнего эфира. Которая ненавидела бывшего и рассказала всё про его гитару, своё новое платье и его лучшего друга, с которым она отлично развлекалась целых полгода. Обычная история молодой злой девчонки.

Я замерла.

— Вы Лина? — спросила она хрипло.

— Да, — ответила я, чувствуя, как внутри все сжимается. — А ты...

— Алина. — Она усмехнулась. – Почти тёзка, я в эфире вчера была. За семь часов до тебя.

Я кивнула.

— Ты как? — спросила я, не зная, что еще сказать. — Зачем ты здесь?

Она посмотрела на меня странным взглядом. в котором смешались вызов и отчаяние.

— А ты как думаешь? Я жива, — сказала она. — Как и ты. Мне тоже пришло уведомление, я попрощалась со всеми, наговорила всякого... а утром проснулась. И не знаю, что делать дальше, как жить.

— Как нашла меня?

— Легко. Твой эфир вчера все смотрели, ты теперь знаменитость. Я пробила по соцсетям, где ты работаешь, и села ждать у подъезда. Долго ждала, кстати.

Я молчала. Передо мной стояло моё собственное отражение — только моложе, злее и с синими волосами.

— Пойдём, — сказала я. — Чай попьём. Или что покрепче.

Она кивнула и встала.

Моя квартира маленькая, однушка в хрущевке, её явно не впечатлила. Алина огляделась, хмыкнула, но ничего не сказала. Села на диван, закинула ногу на ногу. Я пошла на кухню ставить чайник.

— Слушай, — крикнула я из кухни. — А чего ты ко мне пришла? У тебя друзья есть? Родители?

— Друзья, — усмехнулась она. — Эти лохи вчера весь день звонили, рыдали, прощались. А сегодня... сегодня они пишут: «О, ты жива? Круто! А пойдём сегодня в клуб?» Как будто ничего не было. Как будто я не говорила им вчера, что люблю их, сволочей.

Она замолчала. Я принесла две кружки, поставила на стол.

— А родители?

— Мать звонила утром. Сказала: «Я же говорила, что синие волосы до добра не доведут, это Бог тебя наказал». Представляешь? Я неё вчера в эфире полчаса прощения просила за то, что грубила, а она мне про волосы.

Я вздохнула. Знакомая история. Только у меня мама нормальная, а у этой...

— А отец?

— А отца у меня нет. Был, да сплыл. — Она отхлебнула чай, поморщилась. — Слушай, а покрепче есть? Не, чай хороший и даже вкусный, но мне бы...

Я достала из шкафа початую бутылку коньяка, налила ей полстакана. Себе капнула чуть-чуть, для компании.

— Спасибо, — сказала она и залпом выпила. Поморщилась, закусила шоколадкой, которую я поставила на стол. — Ты извини, что я врываюсь. Просто... я не знаю, к кому идти. А ты в эфире говорила такие вещи... про свободу, про то, что не надо бояться. Я подумала — может, ты поймёшь.

— Понимаю, — кивнула я. — Сама в той же лодке.

Мы сидели и молчали. За окном стемнело, фонари светили желтым, в соседней квартире играла музыка — кто-то слушал старый русский рок:

«И наш бледный, нездоровый вид кому-то мешал заснуть Нам взламывали двери и - с погонами в наш андеграунд, И у кого-то оказался уж слишком коротким его творческий путь Но мы верили в то, что за нами - последний раунд…»

— Такие дела, брат — вдруг прервала тишину Алина. — Знаешь, что самое хреновое? Я ведь в эфире не то говорила, что думаю, не то, что хотела на самом деле сказать. Врала, получается – в свою последнюю минуту, стоя на краю черты, где свет сливается с тьмой.

— А что хотела?

— Я про бывшего этого... про лучшего друга... Это всё правда, да. Я действительно спала с его лучшим другом – думала, он приревнует и вернётся ко мне, поняв, кого потерял. А он не понимал и на коленях не приполз, вот я и решила позлить его напоследок. Только вот самое главное я не сказала.

Я молча ждала.

— Я его люблю, — выдохнула она. — Бывшего этого. Диму. До сих пор люблю, хоть и прошло полгода. А он меня бросил, потому что я... потому что я дура была. Ревновала, скандалила, лезла не в свое дело, нотации по любому поводу ему читала. На рыбалку с друзьями не отпускала, думала он к девкам едет. Он устал и ушёл. А я назло ему с его другом... дура, да? — Она посмотрела на меня, в глазах блестели слезы. — Я думала, если сделаю больно ему, мне легче станет. А стало только хуже. И вчера, когда пришло уведомление, я хотела ему позвонить. Сказать, что дура, что прости, что... А не позвонила. Гордость, блин. Взяла и наговорила в эфире про то, какой он козел. А сама...

Она замолчала, уткнулась в кружку.

Я смотрела на нее и думала: вот она, правда. Не та, что в эфире, а та, что внутри.

Мы все врём в последний час. Играем роли, надеваем маски.

Даже когда кажется, что мы честны до дна, мы все равно что-то прячем. Самое главное.

— А ты? — спросила она, поднимая глаза. — Ты вчера всё сказала, что хотела?

Я задумалась. Вспомнила свой эфир, свои слова. Про учителя физики, про маму с папой, про свободу.

— Не знаю, — честно ответила я. — Тогда мне казалось, что да. А сейчас... сейчас я тоже не уверена.

— Так в чём дело? — Алина вдруг подалась вперед. — Мы же живые! Мы получили второй шанс! Почему мы сидим и ноем, вместо того чтобы... ну, чтобы делать?

— Что делать?

— Идти и говорить! Прямо сейчас! Кому надо!

Она вскочила, заходила по комнате. Синие волосы развевались, как знамя.

— Я пойду к нему. Прямо сейчас. Скажу всё. А он пусть посылает, пусть смеется, пусть дверью хлопает — мне плевать! Я не хочу быть, как та бабка, которая в старости пожалеет, что не сказала!

— Какая бабка? — не поняла я.

— Да вон, у тебя в подъезде! Сидит на лавочке каждый день, семечки лузгает, на всех собачится. Я сегодня подошла к твоему подъёзду, села рядом с ней, а она вдруг и говорит: «А у меня муж был, хороший, я его пилила всю жизнь, а он взял и умер. И теперь сижу одна, семечки грызу и думаю — зачем я его пилила? Глупая была». Понимаешь? Она всю жизнь не то говорила! А теперь поздно!

Алина схватила рюкзак.

— Ты со мной?

— Куда?

— Ко мне! Я позвоню ему, он в соседнем дворе живет. Посидишь рядом, за руку подержишь. А то я струшу одна.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то давно забытое. Азарт. Молодость. Желание жить.

— Пошли, — сказала я и встала.

Ночь встретила нас холодом. Мы шли по дворам, Алина нервно теребила телефон.

— Ты ему написала?

— Написала. Сказала — выйди, надо поговорить. Молчит, гад. Но я знаю, он дома, у него свет горит.

Мы подошли к девятиэтажке. На третьем этаже горело окно.

— Вон его квартира, — кивнула Алина. — Сейчас...

Она набрала номер. Я стояла рядом и смотрела на окно. Трубку взяли.

— Дима, привет, — сказала Алина дрогнувшим голосом. — Это я. Не бросай трубку, пожалуйста. Я внизу, под окнами. Можно я поднимусь? Мне надо сказать тебе одну вещь. Всего одну. И я уйду.

Пауза. Она слушала, закусив губу.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поднимусь.

Она сунула телефон в карман и посмотрела на меня.

— Идем?

— Идем.

Подъезд вонял кошками и сыростью. Лифт не работал. Мы попёрлись пешком на третий этаж. Алина стучала каблуками по ступенькам, и этот стук отдавался у меня в висках.

Дверь открылась сразу. На пороге стоял парень, высокий, худой, в растянутой футболке. Лицо усталое, глаза красные — то ли плакал, то ли не спал.

— Заходи, — сказал он глухо.

Алина шагнула внутрь, я за ней.

Квартира обычная, холостяцкая. Диван, телевизор, на стене гитара — та самая, которую она продала. Дима проследил за её взглядом и усмехнулся.

— Новую купил, — сказал он. — Старую ты в комиссионку сдала, я знаю. Деньги были нужны?

— Не нужны, — прошептала Алина. — Назло тебе.

— Я понял.

Они стояли друг напротив друга, как два боксера перед боем. Я чувствовала себя лишней, но уйти не могла — Алина вцепилась в мою руку мертвой хваткой.

— Дима, — начала она. — Я вчера в эфире была. Ты смотрел?

— Смотрел, — кивнул он. — Ты там про меня много чего сказала. Про гитару, про друга...

— Это всё неправда! — выпалила она. — Вернее, правда, но не главное. Главное я не сказала.

— И что же главное?

Она глубоко вздохнула, посмотрела ему в глаза.

— Я люблю тебя, дурака. И никогда не переставала любить, думала про тебя каждую секунду. И то, что я с твоим другом... это от боли, от дури. Я думала, если сделаю тебе больно, мне легче станет. А стало только хуже. Я прощения хочу попросить. Не чтобы ты меня простил, а чтобы я сама себя простила. Потому что я жива, Дима. Я должна была умереть вчера, но я жива. И я не хочу тащить этот камень дальше.

Дима молчал. Смотрел на неё, и лицо его медленно менялось. От усталости к удивлению, от удивления к... батюшки, да ведь это нежность?

— Алина, — сказал он тихо. — Ты дура, да?

— Дура, — кивнула она.

— Я тоже смотрел твой эфир. И я тоже не спал всю ночь. И я тоже думал — вот дура, ну зачем она про друга? А потом понял... я тоже виноват. Я тебя бросил, даже не попытавшись понять. Ты молодая, ты глупая, ты ревновала — ну и что? Я тоже ревновал бы. А я просто сбежал, как трус.

Он шагнул к ней.

— Ты жива, — сказал он. — Мы оба живы. Может, попробуем ещё раз?

Алина всхлипнула и кинулась ему на шею. Они стояли, обнявшись, посреди захламленной комнаты, а я смотрела на них и чувствовала, как у меня самой щиплет в носу.

Я тихонько вышла, прикрыв дверь.

На лестнице было холодно. Я села на подоконник и закурила, хотя бросила год назад. Сигареты нашлись в кармане куртки — видимо, когда-то оставила их там и забыла про них.

За окном горели огни. Где-то лаяла собака, где-то смеялись люди. Жизнь кипела, бурлила.

Я сидела и думала о том, что тетя Зина сказала про желание. Может, она права? Может, дело действительно не в алгоритме, а в нас? В том, насколько мы готовы жить дальше?

Алина вышла через полчаса. Счастливая, заплаканная, с размазанной тушью по щекам.

— Спасибо, — сказала она. — Ты не представляешь, как помогла.

— Представляю, — улыбнулась я. — Я же тоже там была.

Мы спустились вниз, вышли во двор.

— Ты как? — спросила она. — Домой?

— Наверное.

— Слушай, — она вдруг остановилась. — А у тебя есть кто-то, кому ты не сказала главное?

Я замерла. Вопрос повис в воздухе, как тот дым от моей сигареты.

— Есть, — сказала я тихо. — Наверное.

— Так иди и скажи. Не жди. Второго шанса может не быть.

Она обняла меня на прощание и убежала в темноту, размахивая рюкзаком.

Я осталась одна посреди двора. Где-то высоко, на третьем этаже, горел свет. Дима, наверное, уже ставит чайник или достает ту самую новую гитару.

А я стояла и думала: кому я не сказала главное?

И вдруг поняла.

Глава 3. Папа

До моего звонка я не видела и не слышал отца пять лет.

Это не была ссора. Не было никакой драмы, хлопанья дверьми и взаимных обвинений. Всё было гораздо прозаичнее и оттого больнее.

Он просто взял и ушёл к другой женщине, когда мне было двадцать два. Ушел тихо, интеллигентно, собрав чемодан и сказав: «Дочка, я тебя люблю, но так сложилось. Мы будем видеться,обещаю».

Мы не виделись.

Сначала я злилась, потом злость трансформировалась в обиду, а после осталась лишь пустота. Нет, мы не прекратили общение окончательно: время от времени созванивались, поздравляли друг друга с праздниками, отправляли сообщения. Каждый праздник он присылал мне на карточку крупную сумму, и каждый раз я тут же шла тратить их – от обиды, мне эти деньги руки жгли.

Казалось, прежние тёплые чувства, любовь, которая была между нами все эти годы, угасла насовсем. Но вчера, перед эфиром, я ему позвонила.

И сказала: «Ты классный. Я тебя люблю».

И он ответил: «И ты меня прости, если что не так, люблю тебя, дочка».

Я думала, этого достаточно. Я думала, я всё сказала.

Но сейчас, стоя посреди чужого двора, с сигаретой в руке и чувством, что внутри что-то не так, я поняла: нет. Не всё.

Я сказала ему «я тебя люблю» по телефону. Как в пустоту. Я не видела его глаза, не чувствовала его рук, не сидела с ним рядом на кухне, как в детстве, когда он наливал мне чай с лимоном и рассказывал про свои командировки, не ощущала его запах, вечно исходивший от него аромат вишнёвого табака.

Я не сказала ему главного. Я не спросила: «Пап, а ты сам как? Как ты жил все эти годы? Ты счастлив? Ты не жалеешь? Что происходит в твоей жизни?». Я думала только про себя, про свои эмоции. Но он ведь тоже живой, из плоти и крови.

Я достала телефон, нашла в записной книжке его номер и посмотрела на часы. Два часа ночи. Интересно, спит или нет? Может, он тоже лежит и смотрит в потолок, думает, вспоминает?

Я нажала вызов.

Гудок. Второй. Третий. Четвертый.

— Алло? — сонный, хриплый голос. — Лина? Ты чего? Случилось что?

— Пап, прости, что разбудила. Можно я приеду?

Пауза. Потом:

— Сейчас? Ночь ведь.

— Сейчас. Пожалуйста.

Он молчал несколько секунд. Потом вздохнул:

— Приезжай. Я адрес скину.

Я поймала такси через приложение. Ехать через весь город, минут сорок. Сидела на заднем сиденье, смотрела в окно на ночные улицы и думала: а что я ему скажу? Что вообще можно сказать человеку, которого не видел пять лет?

Такси остановилось у новостройки на окраине. Район спальный, свежий, пахнет стройкой и свежепосаженными деревьями. Я набрала код на домофоне, поднялась на седьмой этаж.

Дверь открылась сразу. Отец стоял на пороге в старом халате, лысый, с седой щетиной на щеках. Постарел. Сильно постарел за пять лет.

— Заходи, — сказал он просто.

Я вошла. Квартира светлая, чистая, пахнет кофе и ещё чем-то незнакомым. Женскими духами? Наверное, её.

— Проходи на кухню, — сказал отец. — Я кофе сварю. Или чай?

— Кофе, — ответила я. — Спасибо.

Мы сидели на кухне, пили кофе и молчали. За окном занимался рассвет — серый, осенний, с мелким дождем.

— Ты вчера была... — начал он.

— Да. Была. И не умерла.

— Я видел. — Он отхлебнул кофе. — Ты говорила про меня. Спасибо.

— Пап, я не за этим приехала.

— А зачем?

Я посмотрела на него. В упор, впервые за пять лет.

— Я хочу знать, ты счастлив?

Он отвел глаза. Долго молчал. Потом сказал тихо:

— Сложный вопрос, дочка.

— А ты ответь просто. Да или нет?

— Нет, — сказал он вдруг. — Не счастлив.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Почему?

Он встал, подошел к окну, закурил (он всегда курил, сколько я себя помню, и мама за это его пилила).

— Потому что счастье — это не то, что ты думаешь. Я думал, уйду от твоей мамы, начну новую жизнь, буду свободным, молодым... А оказалось, что я просто старый дурак, который испугался ответственности. Мама... она хорошая. Она тебя растила, она за мной ухаживала, когда я болел. А я... я просто устал от быта, понимаешь? Думал, там трава зеленее. А она не зеленее. Она такая же, только чужая.

— Ты жалеешь?

— Каждый день, — выдохнул он. — Каждый день, Лина. Но поздно. Я сделал выбор, и теперь живу с ним. И твоя мама... она замуж вышла, я знаю. У неё всё хорошо. А я... я просто доживаю свои дни с чужой женщиной, которая меня не понимает и даже не делает вид, что ей есть какое-то дело до моих переживаний. Страсть, которая была между нами тогда, закончилась через несколько месяцев после того, как я ушёл от вас.

Я смотрела на его сгорбленную спину и чувствовала, как внутри закипает злость. Не на него. На жизнь.

— Пап, — сказала я. — А ты маме говорил?

— Что?

— Что жалеешь. Что любишь. Что дурак.

Он обернулся, глаза у него были мокрые.

— Зачем? У неё своя семья. Я только разрушу всё.

— А ты не думаешь, что она тоже, может быть, не счастлива? Что она тоже жалеет? Что ей не хватает тебя? Вы же любили друг друга, а такая сильная любовь не проходит бесследно. Вы же для меня всегда были даже круче Мастера и Маргариты, ваша любовь тоже вечная.

— Лина, не надо. — Он покачал головой. — Прошло пять лет. У неё муж, у неё своя счастливая жизнь. Я не имею права.

— Имеешь! — Я вскочила. — Ты имеешь право сказать правду! Потому что завтра может быть поздно! Ты видел мой эфир? Ты видел, как люди умирают с невысказанными словами? Ты хочешь умереть с этим грузом?

Он молчал, только курил одну за одной, не глядя на меня. Скоро пепельница наполнилась окурками под завязку, они падали на стол, но ни я, ни папа, увлечённые разговором, не замечали этого.

— Пап, — я подошла к нему, взяла за руку. — Я не знаю, сколько мне осталось. Мне уже однажды сказали — сегодня. Я пережила этот день. Но второго шанса может не быть. И у тебя тоже. Не жди.

Он посмотрел на меня. Впервые за весь вечер — по-настоящему, как в детстве, когда я была маленькая и он смотрел на меня с той самой любовью, с какой все папы смотрят на своих маленьких принцесс.

— Ты очень выросла, дочка, — сказал он тихо. — И очень похожа на меня. Упрямая.

— Это плохо?

— Это хорошо. Это значит, ты не сдашься.

Он обнял меня. Крепко, по-отцовски. От него пахло табаком и знакомым с детства одеколоном.

— Я подумаю, — сказал он. — Обещаю.

— Не подумаешь. Сделаешь. Завтра. — Я отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Ты понял?

— Понял, — улыбнулся он сквозь слезы. — Командирша.

Я уехала от него утром. когда рассвет озарил город, раскрасил его своими яркими красками. В такси смотрела в окно на просыпающийся город и думала: а что, если он правда позвонит маме? Что, если они встретятся? Что, если...

Я запретила себе додумывать. Это их жизнь. Я сделала, что могла.

Дома рухнула на кровать и провалилась в сон без сновидений.

Глава 4. Архив

Утром меня разбудил звонок телефона: на том конце провода была тётя Зина:

— Лина, бросай все свои дела и срочно приезжай. дело вселенской важности.

— Тёть Зин, ну выходной же, я поспать хотела подольше, потом ванну принять, масочку там на лицо сделать...

Тётя Зина перебила мои попытки остаться в тёплом уютном коконе, который принято называть квартирой:

— Дело, говорю. Срочно. В архиве, через полчаса.

Я вздохнула, залезла под одеяло с головой, но сон куда-то делся. В самом деле, лучший способ разбудить человека это пообещать рассказать ему что-то интересное. Я встала, пошла в душ и включила ледяную воду – чтобы гарантировано проснуться.

Вода помогла, но голова после ночных бдений всё равно была как чугунная. Не помогли даже две кружки свежесваренного лавандового рафа, который я так люблю. Я вызвала такси и уже через десять минут была в колл-центре.

Там царила идеальная тишина. Это такая тишина, в которой слышно даже танцующую в воздухе муху и паука, поймавшего в свои объятья очередную жертву и танцующего вокруг неё свой ритуальный танец. Только я, тёть Зина и охранник, который был так занят просмотром футбольного матча, что не обратил на меня никакого внимания.

Тетя Зина уже ждала меня у входа в архив: огромное помещение в подвале, где хранились записи всех эфиров за двадцать лет. Тысячи жёстких дисков с записями последних слов обречённых на смерть людей.

— Заходи, — сказала она и открыла дверь.

Внутри пахло пылью и старой бумагой, сыростью и мышами. Даже странно, с учётом того, что все архивы здесь были исключительно цифровыми: сплошные серверы, стойки с жёсткими дисками и несколько мониторов, на которых непрерывно мерцали индикаторы.

Тётя Зина взяла меня за руку и подвела к терминалу:

— Смотри, я тут покопалась ночью в архивах смертей и нашла кое-что интересное. Ты знаешь, что ты не первая кто остался в живых после полученного уведомления?

— Знаю, даже лично знакома с такой же выжившей.

Тётя Зина удивлённо посмотрела на меня, но, решив не задавать вопросов, продолжила:

- Линка, система все эти 20 лет давала сбои. За эти годы было 500 выживших!

— Пятьсот человек? — переспросила я. — Это же... это статистическая погрешность. Ноль целых хрен знает сколько.

— Погрешность, — кивнула тётя Зина. — Только вот что интересно. Все эти люди куда-то исчезли, и никакой информации о их местонахождении я так и не нашла.

— Как исчезли?, - у меня перехватило дыхание и по спине поползли противные мурашки, которые обычно не предвещают ничего хорошего.

— А вот так. После того как не умирали, они жили дальше. Кто-то неделю, кто-то месяц, кто-то год, а потом ... — Она развела руками. — Пропадали из системы. Не умирали, нет, просто исчезали бесследно. Никаких паспортов и банковских карт, никакой регистрации по месту пребывания, никаких соцсетей. На связь с родными и друзьями не выходили, телефонных звонков не совершали. Как будто бы и не было их никогда.

Я смотрела на экран, и внутри разрастался холод.

— Тётя Зин, это же...

Она тяжело вздохнула, притянула меня к себе и обняла так крепко. будто хотела от всего мира защитить:

— Это значит, что ты, девочка моя, в группе риска. И та синеволосая подружка твоя — тоже.

— Откуда ты про Алину знаешь?

— Я всё знаю, — усмехнулась она. — Я десять лет за смертями слежу. Думаешь, я не замечу, что две "воскресшие" встретились? Точно знаю, что ночью вы не спали, пили вино и много разговаривали.

Я только кивнула, переваривая информацию.

— И что нам делать? Неужели совсем никого не удастся найти?

— А вот это самое интересное. — Тётя Зина понизила голос. — Я нашла одного из них, из тех самых пятисот человек. Он совершенно точно жив и я знаю, где он прячется.

— Где?

— Неподалёку от нашего офиса. В пригороде, в небольшом посёлке, в котором осталось человек пять, и те глубокие старики, которые из домов почти не выходят. Хочешь съездить?

— Сейчас?

— А чего тянуть? Ты же хотела понять, почему ты жива, так вот тебе шанс, воспользуйся им.

Мы вышли из архива, сели в старую «шестёрку» тёти Зиныи поехали за город. Дорога заняла почти три часа, мы умудрились собрать все светофоры, да ещё повернули не на том перекрёстке, и пришлось поплутать, прежде чем добрались до пункта назначения.

Деревня и правда производила впечатление давно забытого и людьми, и Богом местечка. Покосившиеся домики, оборванные провода, густые заросли травы на тех местах, где ещё лет 20 назад были огороды. И ни души, лишь две исхудавшие собаки, каким-то чудом забежавшие сюда.

Оглядываясь по сторонам, я спросила:

— Тёть Зин, а вы сами-то как? — спросила я. — Вы столько лет с этим...

— А никак, — ответила она. — Привыкла. Смерть — она ведь везде, дочка, и в эфире, и в жизни. К тому же я ведь одна совсем: пять лет назад муж умер от рака, два года назад сына потеряла. Если бы не работа, то и жить бы мне было незачем, а так чувствую себя нужной.

— Сына? — переспросила я. — А… от чего он умер?

Она помолчала, потом сказала тихо, еле слышно:

— От программы, он как и ты получил уведомление. И тоже не умер. Мы так радовались, думали, что ему второй шанс дали. Планы строили, но им не суждено было сбыться: через месяц он пропал. И с тех пор я ничего не знаю про него.

У меня перехватило дыхание.

— Тётя Зин... вы поэтому ищете, потому мне помогаете? Из-за сына, да?

— Поэтому, — кивнула она. — Я хочу знать, что с ним стало, живой или нет. И, если жив, то почему знать о себе не даёт.

За разговором мы и не заметили, как подошли к нужному дому. На фоне остальных выглядел он вполне себе прилично: колодец, прополотый огород, даже теплица, сооружённая из старых досок, имелась на участке. Тетя Зина толкнула калитку:

— Здесь, — сказала она. — Пойдём.

Мы пошли по тропинке к дому. Дверь открыл пожилой мужчина, лет семидесяти. Седой, с палкой, но весьма бодрый. Посмотрел на нас и рявкнул:

— Чего надо?

— Вы Миронов Дмитрий? — спросила тётя Зина.

— Ну, я.

— Мы по поводу программы. Если точнее, то по поводу тех, кто не умер.

Мужчина долго смотрел на нас, решая достойны ли мы его внимания. Наконец посторонился, пропуская нас в дом:

— Заходите, раз уж приехали. Чаем с травами и мёдом напою.

Внутри было бедно, но чисто. Пахло травами и старостью. Мужчина усадил нас на лавку, сам сел напротив.

— Сколько лет прошло, — сказал он. — Думал, уже забыли про меня все, ан нет – вы каким-то чудом нашли меня.

Тётя Зина не стала долго ходить вокруг да около, а спросила напрямую:

— Расскажите, как вы выжили?

Дедушка вздохнул, потёр переносицу, помолчал и решил ответить:

— А никак не выжил. Я же умер, для всех умер: для друзей, близких, для системы. Меня как будто и не было, даже информации обо мне не найти в открытом доступе. Знаете, как странно: ты жив, но для всех тебя не существует?

Он снова помолчал, сделал глоток чая и продолжил:

Я ведь с того самого момента как получил уведомление только об одном и мог думать: на кого же я сад свой оставлю? Я ведь всю жизнь растениями занимался, садовником работал. И вот подумал я во время эфира: как же я могу уйти? Я ведь ещё последнее дерево не посадил, точнее сад – для пользы людей, чтобы они гуляли там и радовались. После эфира лёг было в кровать, приготовился умирать, да уснул. А наутро понял: второй шанс жизнь мне дала.

Тётя Зина дотронулась до его руки и заглянула ему прямо в глаза:

— И что вы сделали?

Мужчина улыбнулся:

— А ничего. Просто собрал самые любимые вещи: фотографии родных, украшения, которые маме моей принадлежали, платье умершей жены, от которого ещё её духами пахло, да запас семян и ушёл искать новый дом. Проехал несколько деревень, и наконец нашёл ту, в которой никому до меня нет никакого дела. Меня даже не искал никто: система сказала, что я мёртв и всем стало безразлично, умер ли я на самом деле.

Он посмотрел на меня в упор:

— А ты, девка, тоже из таких? Из живых мертвецов?

— Из таких, — кивнула я. — Мне вчера сказали что я умру, но я осталась жива.

— Ну, держись, — усмехнулся он. — Теперь оглядываться будешь всю жизнь. Система - она ведь ошибок не прощает.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что вас, таких, ищут. Не люди — система. Она ведь считает вас багом, сбоем, который необходимо срочно исправить, ибо без него не получится нормального функционирования всей системы. Это меня она особенно не искала потому, что не нужен я, старый уже. А тебя, девка, будет. Мой тебе совет – спрячься, беги как можно дальше, на другой конец света. Туда, где ни людей, ни техники: тогда, глядишь, и в живых останешься.

Мы переглянулись с тётей Зиной и она задала вопрос, который мучил её всю дорогу сюда:

— А мой сын, он тоже пропал. Вы не встречали случайно?

Мужчина покачал головой:

— Много вас тут шастает, были и живые мертвецы, которых система списала, а они выжили. Но я никого не привечаю, ни с кем не хочу общаться. Мне бы только век свой дожить, как можно дольше растениями своими наслаждаться, и ладно. А посторонние люди… Они внимание привлекут, а мне этого не нужно. Так что, даже если и был какой парень здесь, то ушёл давно.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

Мы вышли на крыльцо. Солнце клонилось к закату, пахло прелой листвой и чем-то, что характерно для деревни.

— Что думаешь? — спросила тётя Зина.

— Думаю, что он прав. — Я посмотрела на нее. — И что мы влипли, точнее я. Про вас никто не знает, а вот меня будут искать. И лучше бы вам держаться от меня подальше, чтобы и вас не списали из системы.

Всю обратную дорогу до города мы молчали, и каждая думала о чём-то своём. Я смотрела в окно на мелькающие поля и думала: что теперь будет, как жить? Затаиться и не светиться? Уйти в деревню и прятаться от людей всю жизнь? Или... В моей голове промелькнула шальная мысль, противоречащая здравому смыслу: а что, если я продолжу искать правду?

Пока я не знала, что буду делать дальше. Но точно знала, что это – только начало.