Эффект тени

Пролог

Песок помнил всё.

Он помнил,как ветер точил скалы, пока они не превращались в пыль. Помнил караваны, сгинувшие в зыбучих дюнах. Помнил рождение и смерть целых цивилизаций, чьи останки он бережно укрывал под своим золотистым саваном.

Но это место песок запомнил особо.Здесь время текло иначе. Медленнее. Лениво, будто споткнувшись о невидимую преграду. Здесь не летали птицы и не бегали ящерицы. Даже суровые растения пустыни избегали его, оставляя круглую, идеально гладкую проплешину на теле Гоби.

И вот,спустя тысячелетия молчания, песок вновь услышал голоса. И почувствовал удары лопат.

Глава 1

Ад начинался с молчания.

В раскаленной до белизны чаше Гоби, где воздух дрожал, словно желая сбежать от неистового солнца, стояла неестественная, гнетущая тишина. Альба Элиас, сняв защитные очки, смахнула пот со лба тыльной стороной руки. Еë лицо, испещрëнное морщинами, было напряжено. Но в глазах, цвета выцветшей бирюзы, горел тот самый огонь, что гнал еë сюда, на край света, вслепую, доверившись спутниковым снимкам, сулившим аномалию, не объяснимую ни геологией, ни историей.

Она обвела взглядом раскоп. Люди, похожие на муравьев в своих широкополых шляпах и запачканных песком комбинезонах, копались в земле с методичным упорством. Но их обычный шутливый гул сегодня был приглушен. Все они, даже самые необразованные рабочие из Улан-Батора, чувствовали это: место нехорошее. Здесь не пролетали птицы. Не пробегали, шурша чешуей, ящерицы. Даже назойливые мухи, бич пустыни, облетали это место стороной. Воздух над раскопом был неподвижен и густ, словно сироп.

— Профессор! Смотрите!

Голос Лиама, молодого рыжеволосого археолога, сорвался от волнения, нарушая звенящую тишину. Он стоял на коленях в глубокой траншее, его кисть с бережностью виртуоза обнажала край чего-то темного и идеально гладкого, резко контрастирующего с рыхлым, слоистым песчаником. Это не был камень. И не металл. Это было Нечто, будто пришедшее из иного мира или иного времени.

Альба медленно, почти нехотя, подошла к краю траншеи, игнорируя жар, пекший макушку. Она присела на корточки, вглядываясь в находку. Сердце застучало где-то в горле — не от радости, а от смутной тревоги. Она протянула руку в замшевой перчатке, но не прикоснулась. Ладонь замерла в сантиметре от поверхности. В нерешительности она замешкалась, словно стоя на пороге чего-то важного. Пока ещё не осознанного, но определённо, важного.

– Продолжайте! – произнесла она нетерпеливо и отошла в тень натянутого неподалёку тента.

Больше двух часов ушло у рабочих, чтобы бережно откопать находку.

— Обелиск, — тихо произнесла она, и это слово повисло в звенящей тишине, словно камень, брошенный в бездонный колодец.

Еë взгляд, оторвавшись от черной поверхности, скользнул в сторону, к другой, куда более жуткой находке. Частично откопанный гигантский скелет, в три раза превышающий человеческий рост. Ребра были переломаны с чудовищной силой, череп размят, будто по нему ударили божественным молотом. Но самое пугающее — это были не ископаемые кости динозавра. Строение было... почти человеческим, но искаженным, чуждым. И эти кости были покрыты такими же черными, лаково-гладкими наростами, будто их облили смолой, которая навеки застыла. Инфекция? Защита? Или предупреждение, оставленное тем, кто пытался заточить в обелиске его содержимое?

Лиам потянулся за бутылкой с водой, и его лицо внезапно осветилось недоумением, смешанным с облегчением.

—Странно... С утра голова раскалывалась, адская мигрень, знаете, как обычно. А сейчас... будто и не бывало. Тяжесть ушла. Совсем.

Он рассмеялся, счастливый и сбитый с толку, глотнул теплой воды. Альба не ответила. Она смотрела на него, потом на обелиск, и в еë рациональном, выстроенном на незыблемых законах науки мире что-то с треском ломалось. Совпадение? Вряд ли.

С края раскопа, отбрасывая длинную тень, за ними наблюдал Джек Рейнор, начальник безопасности. Бывший военный, он с первого дня невзлюбил это место. Его инстинкты, отточенные в горячих точках, шептали ему об опасности. Слишком тихо. Слишком мертво. Как перед засадой. Его пальцы сжали рацию.

—Всем бдительность. Объект не трогать до моего приказа, — его голос прозвучал как удар хлыста. Затем мягче, обращаясь к Альбе: — Профессор, советую отойти. Мы не знаем, с чем имеем дело.

Но Альба уже не могла отойти. Она была поймана в паутину собственного любопытства. Зов пустоты, едва различимый, но неумолимый, уже прозвучал. И она, как и многие до неë, была обречена его услышать. Она медленно поднялась, еë взгляд уткнулся в черную гладь, поглощавшую свет.

—Мы не уйдем, Джек. Мы только начинаем.

Глава 2

Следующие сорок восемь часов стали временем, выпавшим из нормального течения жизни. Операция по извлечению напоминала не археологические раскопки, а нечто среднее между подготовкой к похоронам и рождением новой жизни. Рейнор, с лицом гранитной маски, настоял на своëм: никакого ручного труда. К раскопу подогнали два бульдозера на радиоуправлении, похожих на неуклюжих железных жуков. Они медленно, с сонной осторожностью, обнажали черный монолит, сгребая тонны песка.

Альба наблюдала за этим, стоя под навесом из брезента, с чашкой остывшего кофе в руках. Она почти не спала. Каждая клеточка её мозга, воспитанного на учебниках физики и химии, кричала о невозможности происходящего. Предварительные замеры показывали: материал не проводил электричество, был абсолютно инертен к кислотам, его температура оставалась стабильно на 15 градусов ниже окружающей среды, независимо от времени суток. Он был воплощенным отрицанием известных законов.

Когда обелиск наконец предстал во всей своей трехметровой высоте, воздух над раскопом сгустился, стал тяжелым для дыхания. Он был идеален, пугающе чужд в своем геометрическом совершенстве. Ни единой царапины, ни малейшего признака эрозии. Его матовая поверхность поглощала солнечный свет, не давая ни единого блика, отчего его контуры в предрассветных сумерках казались размытыми, не принадлежащими этому миру.

— Не может быть, — пробормотал оператор, не отрывая глаз от монитора в палатке управления. — Вес... Всего восемьдесят килограмм. При таких размерах и предполагаемой плотности... это абсурд.

Стропы из сверхпрочного нейлона обхватили обелиск, и он оторвался от земли с неестественной легкостью. Казалось, он не просто невесом, он принципиально не подчиняется гравитации вовсе, а лишь позволяет ей на время удержать себя.

Лиам сиял. За последние двое суток его изнурительные, выматывающие головные боли, мучившие его годами, исчезли без следа. Он чувствовал прилив сил, легкую эйфорию, будто с него сняли тяжелый свинцовый плащ. Он смотрел на обелиск не как на угрозу или аномалию, а как на личное чудо, на избавление. В его журнале появились восторженные записи о «новой эре» и «энергии жизни».

Рейнор, стоя по стойке «смирно», не сводил с объекта холодных, оценивающих глаз. Он игнорировал научные диковинки. Он видел другое: как у одного из рабочих, помогавших устанавливать растяжки, внезапно пошла носом кровь. Как песок вокруг обелиска не хрустел под ногами, а был мягок и беззвучен, как пепел. Он уже мысленно составлял отчет для своих начальников в Лэнгли, подбирая слова, которые передали бы всю глубину его предчувствия беды, не вызвав насмешек.

Транспортировка превратилась в затяжной кошмар. Когда тяжелый транспортный вертолет Ми-8 попытался поднять обелиск на стропе, у пилотов на несколько секунд отказали все системы — навигация, связь, даже часть приборной панели. Машина, рычащая трехсоттонная птица, клюнула носом, едва не врезавшись в землю. Когда системы с жалким писком всё-таки ожили, лицо командира экипажа было серым от ужаса.

— Больше никогда, — сказал он Рейнору по-русски, его пальцы дрожали, зажигая сигарету. — Ни за какие деньги. Это дьявол.

В грузовом отсеке самолета C-130 «Геркулес», летевшего в Швейцарию, царила гнетущая, похоронная атмосфера. Обелиск, закрепленный в специальном амортизирующем каркасе, стоял в центре, как черный алтарь. Датчики, установленные вокруг, показывали аномальное падение температуры. Радиосвязь с землей шипела и прерывалась статическими разрядами, стоило только кому-то приблизиться к нему. Один из техников, дежуривших рядом, внезапно согнулся от приступа мигрени, схватившись за голову, и его вырвало прямо на перфорированный пол. Его сменили, и как только он отошел на несколько метров, симптомы исчезли так же внезапно, как и начались.

Альба провела весь полет, уткнувшись в экран ноутбука, пытаясь найти закономерность в хаосе данных, выстроить гипотезу. Для неë это была величайшая головоломка её жизни, ключ к двери, за которой скрывалась Нобелевская премия и вечная слава. Она лишь мельком взглянула на бледного, потеющего техника, отметив про себя: «Интересный психосоматический эффект».

Лиам же, сидя напротив в кресле-откидушке, чувствовал лишь странный, умиротворяющий покой, исходящий от черного монолита. Шум двигателей был ему не слышен, он был погружен в тишину, что исходила от их находки. Ему казалось, что он нашёл не артефакт, а тихую гавань, убежище от собственного больного тела.

Рейнор не сомкнул глаз ни на минуту. Он видел страдающего техника и сияющего, безмятежного Лиама. Он видел одержимость, горящую в глазах Альбы. Он чувствовал, как его собственный затылок немеет от напряжения. Достав потрепанный полевой блокнот, он сделал новую лаконичную запись: «Объект избирателен. Одних калечит, других одаривает. Не инструмент. Не артефакт. Хищник. Пробует жертву на вкус».

Когда шасси самолета с оглушительным гулом коснулись посадочной полосы заброшенного швейцарского аэродрома, каждый из них вёз в своём сердце собственную, сокровенную истину об этом черном камне. Двери секретной лаборатории «Прометей», готовые принять их, приветливо распахнулись, впуская археологов с их удивительной находкой.

Глава 3

«Прометей» не был похож ни на одну лабораторию, которую Альба когда-либо видела. Снаружи — это была ничем не примечательная дверь в скале, затерянная среди таких же выветренных склонов Швейцарских Альп. Но за ней скрывался лифт, уносящий их вглубь горы, в мир полированного бетона, матовой стали и приглушенного гула систем жизнеобеспечения.

Воздух здесь пах стерильностью и озоном, полная противоположность пыльному дыханию Гоби. Лифт опускался не секунды, а долгие минуты, и по мере погружения нарастало чувство изоляции, будто они добровольно заточали себя в склеп вместе с своим находкой.

Когда двери наконец разъехались, их встретила делегация. Во главе — человек в безупречном белом халате, с гладко зачесанными серебряными волосами и пронзительным, изучающим взглядом.

— Профессор Элиас? Доктор Финн Штраусс, руководитель проекта «Прометей». Для нас большая честь принять вас и... это, — его голос был бархатным, почти бесстрастным, но его глаза, холодные и острые, как скальпель, жадно скользнули по черному монолиту, который бережно ввозили на гидравлической тележке.

Альба пожала его руку, ощутив сухую, сильную ладонь. «Принимаете не только нас, доктор. Вы принимаете в свои стены загадку, которая, боюсь, не желает быть разгаданной».

— Это Обелиск, — просто сказала она.

— Так и запишем, — мягко улыбнулся Штраусс. — А это — доктор Анна Коваль, наш главный физик-теоретик. Думаю, её больше всего заинтересует наш гость.

Из-за спины Штраусса вышла молодая женщина. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, заляпанный чернилами палец, хлопающие на манер ковбойских сапоги под белым халатом. Но ее глаза... это были глаза, которые видели не предметы, а уравнения, скрытые в их основе. Она не смотрела на Обелиск с благоговением или страхом. Она изучала его, как математик изучает сложную теорему.

— Материал, — проговорила она, не представившись, подходя к тележке. – Что это?

Впоследствии Анна, проведя серию тестов, отметит в своём журнале, что материал Обелиска не отражает фотоны. Он их... словно аннигилирует. Полное поглощение. Никакого отражения, никакого излучения. Словно темнота, что чернее чёрного. Она также отметит в записях акустическую тень. Обелиск поглощает звуковые волны. Совершенный барьер.

Но сейчас, глядя на этот артефакт, и чувствуя лишь лёгкий трепет от предвкушения предстоящих открытий, она не смогла удержаться и достала из кармана небольшой прибор, похожий на лазерный дальномер, и направила его на Обелиск. На маленьком экранчике замигали предупреждающие значки.

—Фоновая радиация вблизи объекта ниже естественного фона. Он не просто инертен. Он... высасывает энергию из пространства. — Она подняла на Альбу взгляд, в котором горел огонь чистого, незамутненного интеллектуального голода. — Что вы привезли, профессор?

В этот момент из-за угла появился Джек Рейнор, уже сменивший пыльную полевую форму на темный тактический комбинезон.

—Периметр оцеплен. Объект переместить в главный испытательный зал. Полный карантин. Никаких несанкционированных контактов, — его голос разрезал научные размышления, возвращая всех к суровой реальности.

Штраусс кивнул, его улыбка стала немного напряженной.

—Конечно, майор. Мы здесь все понимаем протоколы безопасности.

Но Альба поймала взгляд Анны Коваль. В нём не было ни капли понимания. Только вопрос. И этот вопрос был обращён не к ней, а к черному, безмолвному монолиту, который теперь стоял в самом сердце их горы-крепости.

Глава 4

Первая неделя в «Прометее» прошла под знаком лихорадочной, почти религиозной эйфории.

Обелиск установили в центральном зале — цилиндрическом помещении высотой в десять этажей, прозванном «Саркофагом». Его поместили на вращающуюся платформу в самом центре, окружив лесом штативов с камерами, спектрометрами, детекторами частиц и прочей сложной аппаратурой, которая тихо пощелкивала и мигала в полумраке.

И началось волшебство.

Доктор Штраусс, обычно сдержанный и холодный, напоминал теперь алхимика, нашедшего философский камень. Он лично курировал первые биологические эксперименты. Старые, больные лабораторные мыши, помещëнные в специальную камеру вблизи Обелиска, на глазах молодели. Их шерсть, тусклая и клочковатая, вновь становилась густой и блестящей. Помутневшие от катаракты глаза прояснялись. Поведение становилось активным, почти юношеским.

— Смотрите! — восклицал Штраусс, его голос впервые звенел неподдельным восторгом, когда он показывал Альбе и Анне графики и снимки МРТ. — Показатели клеточной регенерации зашкаливают! Теломеры удлиняются! Это не просто лечение, Альба. Он обратил вспять старение! Сам процесс! Мы стоим у истоков вечной молодости!

Альба наблюдала, скрестив руки на груди. Её научный ум был ошеломлëн и восхищëн. Но где-то в глубине шевелилась червоточина сомнения. Это было слишком идеально. Слишком щедро. Природа не делала подарков. Она всегда выставляла счет.

Анна Коваль, в отличие от Штраусса, была мрачна. Она дни и ночи напролёт просиживала за своими консолями, строя многослойные модели и вводя данные. И все ее вычисления сходились к одному и тому же, невозможному результату.

— Он ничего не излучает, Финн, — говорила она Штрауссу, её голос был хриплым от недосыпа. — Никакой энергии. Никаких известных полей. Напротив. Все наши датчики показывают одно: он поглощает. Микроволновый фон, тепловую энергию, даже слабые гравитационные волны. Он — дыра. Аномалия в чистом виде. То, что происходит с мышами... это побочный эффект. Как тень, отбрасываемая объектом. Первичен сам объект, отбрасываемая им тень – вторична. И меня не покидает мысль, что мы наблюдаем всего лишь тень, не имея ни малейшего представления о природе её источника.

— Побочный эффект вечной жизни? — Штраусс снисходительно улыбался. — Что ж, я готов принять такой побочный эффект.

Тем временем, Лиам О’Доннел буквально цвëл. Он вызвался быть «испытателем на ближнем периметре», проводя по несколько часов в день в «Саркофаге», документируя визуальные изменения Обелиска (которых не было) и свои ощущения. И ощущения были прекрасными. Он был полон сил, его сон стал глубоким и безмятежным, а память обо всех тех годах, когда его разум затуманивала боль, казалось, стерлась. Он ловил на себе восхищëнные взгляды младших лаборанток и чувствовал, как его собственная уверенность растет, гранича с дерзостью. Обелиск стал его личным талисманом, его солярием.

Но были и другие, менее заметные симптомы.

Джек Рейнор, чей кабинет находился в двух уровнях выше «Саркофага», начал замечать мелочи. Кофе в кружках остывал быстрее обычного. Экран его монитора иногда мерцал с едва уловимой задержкой. А однажды ночью, обходя периметр, он застал молодого техника, который, замерев перед монитором системы вентиляции, плакал. На вопрос «что случилось?», техник лишь пробормотал что-то о «тишине, которая давит на уши».

Сам Рейнор ловил себя на том, что по вечерам, в полной тишине своей комнаты, он слышал не гул генераторов, а нечто иное. Глухой, низкочастотный гул, который исходил не из стен, а будто из самого черепа. Или, может, ему это только казалось.

Однажды вечером Альба зашла в кафетерий и увидела там Анну. Та сидела одна, уставившись в стену, и медленно вращала в пальцах пустой стакан.

—Данные не сходятся, — тихо сказала Анна, не глядя на Альбу. — Он нарушает второе начало термодинамики. Он создает порядок из хаоса, не производя при этом беспорядка в другом месте. Так не бывает. — Она наконец подняла на Альбу глаза, и в них было не возбуждение первооткрывателя, а тихий ужас. — Если моё уравнение верно... то он не создает порядок. Он лишь... откачивает энтропию. Как насос откачивает воду. И куда-то её девает.

— Куда? — спросила Альба, и ей стало холодно.

— Не знаю, — Анна покачала головой. — Но если насос работает, значит, где-то должен быть... сток. Резервуар. И я очень надеюсь, что он бездонный.

В ту же ночь Альбе приснился сон. Она стояла в пустыне перед Обелиском, а рядом лежал тот самый гигантский скелет. И скелет медленно повернул к ней свой размозженный череп и прошептал безгубым ртом: «Он был первым. Но не последним».

Она проснулась в холодном поту. За окном её каюты, вмурованной в скалу, было темно. Но сквозь звукоизоляцию ей почудился тот самый низкочастотный гул. Будто что-то огромное и голодное перевернулось во сне.

Эйфория уступала место тревоге. Первый глоток вина был восхитителен. Но теперь, с задержкой, проступало горьковатое, металлическое послевкусие.

Глава 5

Эйфория в «Прометее» имела свой срок годности, и он подходил к концу. Чудо, каким бы великим оно ни было, начинало казаться привычным, а на смену восхищению приходило пристальное, беспокойное изучение.

Анна Коваль практически переселилась в свой аналитический отсек, превратившийся в пещеру алхимика двадцать первого века. Стены были завешаны распечатками спектрограмм и графиков, на которых еë уверенной рукой были выведены сложные уравнения. Еë главной одержимостью стала «Тишина» — тот самый феномен поглощения звука и энергии, что исходил от Обелиска. Она пыталась измерить его глубину, найти предел, понять механизм.

— Он не просто поглощает, — говорила она Альбе, которая зашла к ней с чашкой горячего, горького чая. — Он создает идеальный вакуум, но не в пространстве, а... в свойствах. Вот смотри.

Анна ткнула пальцем в один из графиков. На нем была изображена ровная, горизонтальная линия.

—Это — фоновая радиация. А вот это — показания датчика в метре от объекта. Ноль. Абсолютный ноль. Не «ниже фона», а именно ноль. Такого не бывает! Это как если бы он вырезал кусок пространства-времени и заменил его... пустотой. Дырой в реальности.

Альба молча слушала, глядя на усыпанное формулами стекло маркерной доски. Она понимала, возможно, лучше Анны, что это значит. Они имели дело не с технологией, сколь бы продвинутой она ни была. Они столкнулись с чем-то, что существовало по ту сторону известных законов.

— И что это за дыра, по-твоему? — тихо спросила Альба.

Анна отвернулась, её взгляд утонул в мерцающих экранах.

—Штраусс считает, что это генератор, работающий на принципах, которые мы не можем постичь. Я... я начинаю думать, что это дверь. Или окно. И кто-то... или что-то... смотрит на нас с той стороны. И его взгляд... он холодный. Пустой.

Тем временем, доктор Штраусс перешел к следующей фазе экспериментов. Если мыши демонстрировали феноменальную регенерацию, что же тогда произойдет с более сложными организмами? Он приказал доставить в лабораторию подопытных собак — старых, больных животных, списанных из питомников. Результаты были ошеломляющими и... тревожными.

Старый лабрадор по кличке Бастер, с седой мордой и артритом в задних лапах, через три дня пребывания в камере рядом с Обелиском бегал как щенок. Но его поведение изменилось. Исчезла былая привязанность к заводчику, который привёл его, взгляд стал отстраненным, почти диким. А однажды ночью он, ранее миролюбивый, с яростью набросился на сталь своей клетки, сломав о прутья несколько зубов. Впоследствии заводчик сообщил два очень интересных наблюдения, которые Анна отразила в своём журнале. Когда заводчик повёл пса к ветеринару, чтобы показать и, возможно, вставить импланты вместо сломанных зубов, оказалось, что в этом нет необходимости. Зубы... отрасли заново. А вот второе наблюдение показалось ей не столько интересным, сколько пугающим. Пёс продолжал вести себя агрессивно, даже спустя несколько дней после возвращения в приют. Он рычал на заводчика так, словно видел его впервые, и даже покусал одну из собак, с которой прежде вёл себя всегда дружелюбно.

— Побочный эффект омоложения, — отмахнулся Штраусс, изучая анализы крови. — Гиперактивность нервной системы. Ничего критичного.

Но Джек Рейнор, просматривавший записи с камер наблюдения, думал иначе. Его, как военного, интересовали не медицинские показатели, а поведенческие паттерны. Собака не просто омолодилась. Она одичала. Её инстинкты обострились до противоестественной степени. Это была не та цена, которую он ожидал за бессмертие.

Лиам О’Доннел, проводя всё больше времени в «Саркофаге», тоже менялся. Его первоначальная эйфория сменилась странной, отрешенной сосредоточенностью. Он стал меньше общаться, часто просиживал в одиночестве, глядя на Обелиск. Однажды Альба застала его в кафетерии. Он сидел, уставившись в стену, и его пальцы бессознательно выстукивали по столу странный, прерывистый ритм. Тот самый ритм, что улавливали низкочастотные датчики вблизи артефакта.

— Лиам? С тобой всë в порядке? — спросила Альба.

Он вздрогнул и обернулся. Его глаза были ясными, но в их глубине плавала тень, которой раньше не было.

—Да, профессор. Всё отлично. Просто... думаю. Он же не просто лечит, правда? — его голос звучал тихо и задумчиво. — Он... что-то берёт взамен. Слабость. Сомнения.

— Сомнения — это не слабость, Лиам. Это необходимый защитный механизм, — мягко сказала Альба.

— Возможно, — он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. — А возможно, это просто мусор, который мешает видеть истину.

– Истина у каждого своя. Разве нет? – игриво толкнула его локтëм Альба.

– Ты это о чём? – удивился Лиам.

– Разве не ты мне говорил позавчера, что истина у каждого своя?

Она поймала на себе недоумевающий взгляд собеседника. Это не было притворство. Он действительно не понимал о чём речь. Но разве такое возможно? В лаборатории не так много людей, чтобы парень мог забыть о чём они говорили позавчера. Странно это...

В ту ночь Альба снова не могла уснуть. Она стояла перед зеркалом в своей каюте, вглядываясь в свое отражение. Морщины, седина... следы времени и потерь. Искушение было огромным. Подойти ближе. Провести рядом с Чудом больше времени. Сбросить с себя этот груз.

Но она вспоминала скелет в пустыне. Сломанные кости. Черные наросты. И шепот Анны: «Дыра в реальности».

Она понимала, что они все стоят перед новым открытием. И одни из них ожидали, что открыв эту дверь, они получат дивный новый мир, лишённый старости и болезни. Другие же сомневались. Стоит ли открывать эту дверь.

Глава 6

Инцидент произошел на одиннадцатый день. Не в «Саркофаге», не с одним из главных действующих лиц, а на периферии, в сердце «Прометея» — машинном зале систем охлаждения суперкомпьютера «Гефест», обрабатывавшего данные Анны Коваль.

Техника-электронщика звали Габриэль. Молодой, педантичный швейцарец, влюбленный в свое дело. Он проводил плановый осмотр серверных стоек, когда его напарник, Карл, отлучился на перекур. Позже, на допросе, Карл покажет на вибрирующую перегородку и будет бормотать что-то о «странном гуле», который вдруг стал невыносимым.

Когда Карл вернулся, он нашел Габриэля лежащим на холодном перфорированном полу. Он был без сознания, из носа и ушей сочилась алая, жидкая струйка крови. Но самое жуткое было не это. Прямо над ним, на стойке с высокоточными блоками питания, все индикаторы пылали аварийным красным. А внутренности нескольких блоков — конденсаторы, транзисторы, микросхемы — выглядели так, будто их не спалило короткое замыкание, а... разобрали на молекулы. Они были покрыты инеем и рассыпались в мелкую, однородную пыль при малейшем прикосновении.

Тревога была объявлена мгновенно. «Прометей» погрузился в режим изоляции. Габриэля доставили в лазарет. Первые анализы шокировали врачей: множественные микроскопические кровоизлияния в мозг, симптомы, сходные с кессонной болезнью или последствиями мощного направленного взрыва. Но взрыва не было.

Джек Рейнор был мрачнее тучи. Он лично изучал машинный зал, его холодные глаза сканировали каждую деталь.

—Это не случайность, — сказал он Альбе и Штрауссу, собравшимся на экстренное совещание. — Это была атака. Целенаправленная и избирательная. Пора признать: наш «пациент» не так пассивен, как мы думали.

— Какая атака? — Штраусс, бледный, но собранный, отмахнулся. — Случайный сбой в энергосистеме. Резонанс. Мы имеем дело с неизученными полями. Нужно ужесточить протоколы, а не впадать в паранойю!

— Поля? — в голосе Рейнора прозвучала сталь. — Эти «поля» вывернули наизнанку три блока питания стоимостью с Lamborghini, но не тронули соседние. Они уложили человека с кровоизлиянием в мозг, но камеры показывают — он просто стоял и смотрел на индикаторы. На что он смотрел, доктор? На что именно?

Вопрос повис в воздухе. Все молча смотрели на центральный экран, где висел план «Прометея». Машинный зал находился почти прямо под «Саркофагом», на два уровня ниже. По сути, прямо на одной вертикальной оси с Обелиском.

Именно тогда в дверь постучали. Это была Анна Коваль. Её лицо было восковым от усталости, но глаза горели.

—Я знаю, что произошло, — сказала она, не дожидаясь приглашения. — Или, по крайней мере, могу это смоделировать.

Она подключила свой планшет к проектору. На экране возникла упрощенная 3D-модель «Прометея» с Обелиском в центре.

—Я называю это «Эффектом Тени», — начала Анна. — Обелиск — это насос, откачивающий энтропию. Хаос. Но природа не терпит пустоты. Создавая зону сверхнизкой энтропии вокруг себя, он... смещает баланс. Избыточный хаос должен куда-то деваться. Он вытесняется на периферию. — Она указала на машинный зал. — Вот эта «периферия». Случайность? Нет. «Гефест» — самый мощный и сложный вычислительный комплекс у нас. Квинтэссенция упорядоченности, управляемая хаосом квантовых процессов. Идеальная мишень.

— Вы говорите, будто у этого... насоса... есть разум, — скептически заметил Штраусс.

— Я говорю, что у него есть природа! — парировала Анна. — Представьте, что вы — воронка. В вас льется вода. Вы не «разумно» решаете, куда ее направить. Вы просто ее направляете, следуя своей форме. Его «форма»... такова. Он создает порядок здесь, порождая хаос там. И чем больше порядка он создает, тем сильнее будет хаос на окраинах. Габриэль... он просто оказался на его пути.

В этот момент в лазарет позвонили. Габриэль пришел в себя. Его первыми словами, едва слышными, были: «Тишина... она такая... тяжелая... давит...» А потом он добавил нечто, заставившее похолодеть даже Рейнора: «И в ней... кто-то шепчет...»

Лиам О’Доннел, присутствовавший на совещании, слушал все это с странным, отрешëнным спокойствием.

—Может, он просто... чистит? — тихо произнес он. Все взгляды устремились на него. — «Гефест» шумит, вибрирует. Создает помехи. Может, он просто... убирает лишний шум?

Альба смотрела на своего протеже, и сердце её сжалось от леденящего предчувствия. Он говорил не как ученый, а как адепт, оправдывающий действия своего божества.

Инцидент с Габриэлем был не несчастным случаем. Это был предупредительный выстрел. Первое предупреждение. Обелиск переставал быть объектом изучения. Он начинал диктовать свои условия. И его первый урок был прост и жесток: за всё дарованное приходится платить. И платит за чужое исцеление всегда кто-то другой.

Глава 7

Тишина, воцарившаяся в «Прометее» после инцидента с Габриэлем, была иного качества. Прежняя, мертвая тишина Обелиска сменилась напряженным, звенящим безмолвием людей, осознавших, что они заперты в клетке с хищником, природу которого не могут постичь.

Именно в этой атмосфере доктор Финн Штраусс и принял своё решение.

Он сидел в своём кабинете, залитом холодным светом экранов, и смотрел на томографические снимки собственного мозга. Небольшая, но коварная глиома, обнаруженная полгода назад. «Неоперабельная», — сказали лучшие специалисты. «Год, может, два», — уточнили они, избегая его взгляда. Бессмертие было для него не абстрактной научной целью. Оно было вопросом личного выживания.

Он видел данные. Видел омоложëнных мышей, исцеленных собак. Он слышал предостережения Анны, но в его ушах они звучали как зависть неудачника к тому, кто дерзнул прикоснуться к великому. «Эффект Тени»? Плата? Всякое великое открытие требует жертв. Прогресс никогда не давался даром.

Его план был прост и безумен. Он не стал бы ждать, пока подопытные животные сходят с ума. Он не стал бы просить разрешения у комитета по этике, которого здесь и не было. Он станет первым человеком, кто добровольно подвергнет себя целенаправленному и продолжительному воздействию Обелиска. Он докажет его безопасность и эффективность на себе. Личный подвиг во имя науки. И во имя жизни.

Он выбрал время — глубокая ночь, когда большая часть персонала спала, а в «Саркофаге» дежурил лишь один техник, которого он под предлогом проверки калибровки отправил за кофе.

Когда тяжелая дверь в «Саркофаг» закрылась за ним, Штраусс почувствовал прилив не страха, а торжественности. Он стоял один в огромном, слабо освещëнном зале. В центре, на платформе, неподвижно парил Чёрный Обелиск. Он казался ещё больше, ещё незыблемее в ночной тишине.

Штраусс медленно подошёл, преодолевая слабое, но настойчивое сопротивление, будто воздух вокруг артефакта сгустился. Он достал складной походный стул, поставил его в пятнадцати шагах от монолита — на расстоянии, которое, по его расчетам, было оптимальным для терапевтического эффекта, — и сел.

Первые минуты ничего не происходило. Лишь давящее ощущение пустоты и тот самый низкочастотный гул, который он теперь слышал явственно, будто внутри его собственных костей.

А потом это началось.

Сначала — тепло. Приятная, согревающая волна, разлившаяся по телу. Усталость, копившаяся неделями, исчезла, сменившись ощущением легкости и силы. Острота восприятия возросла до головокружения. Он видел каждую пылинку в воздухе, слышал тиканье своих наручных часов через два слоя звукоизоляции.

«Да... вот оно...» — подумал он, и его губы растянулись в блаженной улыбке.

Затем пришло чувство ясности. Сложнейшие уравнения, над которыми он бился месяцами, вдруг предстали в его сознании в законченной, совершенной форме. Он понимал. Всё. От квантовой механики до биологии старения. Казалось, все знания мира протекали через него, и Обелиск был тем шлюзом, что открывал ему доступ.

«Я был слеп... Все они слепы... Они боятся силы, которую не в состоянии постичь...»

Он не знал, сколько прошло времени. Часы его замерли. Но он чувствовал, как меняется его тело. Исчезали мелкие боли в спине, зрение становилось кристально четким. Он чувствовал себя... обновленным.

Именно в этот момент эйфории его взгляд упал на блестящую стальную ручку двери. И он увидел нечто, от чего кровь застыла в жилах. Его собственное отражение. Но не то, что он видел утром. Его лицо... помолодело. Морщины разгладились, кожа подтянулась. Но это была не естественная молодость. Это была жуткая, маскарадная пародия. Кожа была слишком гладкой, словно восковой, а глаза... Глубокие, старые глаза пятидесятилетнего человека смотрели на него из лица тридцатилетнего. Это был взгляд незнакомца, чужого, поселившегося в его теле.

И тут он его услышал. Не гул. А голос.

Он возник не в ушах, а прямо в сознании, холодный, безличный и бесконечно древний. В нём не было ни слов, ни языка. Это был чистый смысл, обрушившийся на Штраусса лавиной.

ГОЛОД... ДОЛГИЙ СОН... ЗДЕСЬ... ЕСТЬ... ВКУС...

Волна панического ужаса, первобытного и всепоглощающего, накатила на Штраусса. Он вскочил, пытаясь закричать, но смог издать лишь хриплый, беззвучный стон. Его тело, мгновение назад полное силы, вдруг предало его. Ноги стали ватными, сердце заколотилось, выпрыгивая из груди. Он увидел, как молодеющая кожа на его руках начала покрываться сетью темных, едва заметных прожилок, похожих на те самые наросты на скелете в пустыне.

Он понял. Понял всё. Это не исцеление. Это ассимиляция. Это метка. Он не получал жизнь. Он становился её проводником, сосудом, пищей.

Собрав последние силы, он попятился от Обелиска, споткнулся о стул и рухнул на холодный пол. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание покинуло его, был неподвижный черный монолит, безразличный к его агонии. Он принёс себя в жертву на алтарь Прометея. Но огонь, который он надеялся украсть, оказался холодным пламенем вечного голода.

Тревогу поднял вернувшийся техник, обнаруживший доктора Штраусса без сознания на полу «Саркофага». Но к тому моменту, когда дежурная бригада ворвалась внутрь, было уже поздно. Цена первого контакта была уплачена. И Лигада, вечно голодная сущность по ту сторону Обелиска, впервые вкусила человеческую надежду. И ей понравилось.

Глава 8

Тишину «Прометея» разорвал рев сирен. Не предупредительный гул, а пронзительный, панический вой, оповещающий о критическом инциденте уровня «Омега». Для Джекоба Рейнора этот звук был как выстрел стартового пистолета. Его худшие опасения материализовались.

Он ворвался в «Саркофаг» с двумя своими людьми, вооруженными портативными биодатчиками и средствами экстренной эвакуации. Воздух в зале был ледяным, и Рейнор почувствовал, как стынет не кожа, а сама кость. В центре, на полу, лежало тело Штраусса, скрюченное в неестественной позе. Но это был не тот Штраусс, которого они знали.

— Святые угодники... — прошептал один из солдат, замирая на месте.

Лицо доктора было молодо. До жути молодо. Кожа гладкая, без единой морщины, как у двадцатипятилетнего. Но эта молодость была мертвенной, восковой, словно у куклы. И контраст с его седыми, внезапно побелевшими как лунь волосами, делал зрелище сюрреалистичным и отвратительным. Но самое пугающее скрывалось под расстегнутым воротником халата. По шее и ключицам, подобно тонким черным змейкам, ползла сеть темных, почти угольных прожилок. Они пульсировали, впитывая свет, точь-в-точь как материал Обелиска.

Альба и Анна примчались следом, их лица были искажены ужасом.

—Не трогайте его! — крикнула Анна, увидев, как солдат наклоняется. — Мы не знаем, заразно ли это!

— Он жив, — сквозь зубы процедил Рейнор, глядя на показания портативного сканера. — Но его мозговая активность... это не сон и не кома. Это что-то другое. Волновая картина... хаотическая. Как белый шум.

Альба, превозмогая отвращение, подошла ближе. Она смотрела на это жалкое, искаженное подобие своего коллеги, и её охватывала леденящая ярость. Ярость на Штраусса за его глупость, на Обелиск за его коварство, и на себя — за то, что позволила этому случиться.

—Что он сделал? — прошептала она. — Что, черт возьми, он сделал?

— Он попробовал пир первым, — мрачно констатировал Рейнор. — И его вырвало.

Именно в этот момент Лиам О’Доннел вошел в «Саркофаг». Он не бежал, как все. Он вошел медленно, почти небрежно. Его взгляд скользнул по телу Штраусса без тени удивления или страха. Он смотрел на Обелиск.

—Он сопротивлялся, — тихо сказал Лиам. Его голос был ровным, лишенным эмоций. — Нужно было принять дар, а не бороться с ним. Он испугался. Страх — это яд.

Все замерли, глядя на него. Впервые они увидели Лима не энергичным археологом, а кем-то другим. Его глаза были пустыми и в то же время знающими, как у того самого омолодившегося лабрадора.

— О’Доннел, — резко сказал Рейнор. — Покинуть зал. Немедленно.

Лиам медленно повернул голову в его сторону. На его лице на мгновение мелькнуло что-то древнее и холодное.

—Вы все ещё командуете, майор? — он мягко улыбнулся. — Здесь командует он.

Анна, дрожа, подняла руку и указала на Обелиск.

—Смотрите...

Поверхность монолита, до этого идеально матовая, теперь едва заметно мерцала. Не светилась, а будто вибрировала, искажая пространство вокруг себя, словно жар, поднимающийся от раскаленного асфальта. Воздух затрепетал, и тот самый низкочастотный гул, знакомый им всем, усилился, наполнив зал невыносимым давлением. Камеры наблюдения на стенах одна за другой вышли из строя с короткими вспышками искр.

— Всех вон! — заревел Рейнор, хватая Альбу за руку. — Немедленная эвакуация из «Саркофага»! Герметизация!

Его люди, преодолевая оцепенение, схватили тело Штраусса и потащили к выходу. Оно было на удивление легким, почти невесомым. Анна, бросив последний взгляд на мерцающий Обелиск и стоящего перед ним как часовой Лиама, позволила вытолкнуть себя из зала.

Когда тяжелая дверь «Саркофага» с грохотом захлопнулась, они остались в коридоре, дыша как после марафона. Тело Штраусса положили на носилки. Темные прожилки на его шее, казалось, стали чуть темнее и гуще.

— Что теперь? — со стоном прошептала Альба, глядя на запечатанную дверь. За ней оставался её одержимый протеже и пробудившееся нечто.

— Теперь, профессор, — голос Рейнора был хриплым, но твердым, — мы находимся в состоянии войны с объектом, который мы не понимаем, который калечит наш персонал и, похоже, обладает разумом. Я ввожу военное положение. Лаборатория переходит на автономное энергоснабжение. Все несущественные системы отключаются. И мы начинаем искать способ либо уничтожить эту штуку, либо снова усыпить.

— Уничтожить? — Анна смотрела на дверь с гипнотическим ужасом. — Вы не понимаете... Он не «здесь». Обелиск — это лишь... точка доступа. Дверь. Вы не можете убить дверь. Вы можете лишь закрыть ее.

— Тогда мы её закроем, — бросил Рейнор. — Но сначала нам нужно вытащить оттуда нашего мальчика. И понять, что он теперь такое.

Он был солдатом. Он видел угрозу и готовился к бою. Но как сражаться с врагом, который не пулями, а мыслями калечит твоих людей? Который предлагает тебе все твои мечты в обмен на твою душу?

За дверью «Саркофага» мерцающий гул стих. Воцарилась знакомая, давящая тишина. Но все теперь знали — это была тишина перед бурей. Бурей, которая придет не извне, а изнутри.

Глава 9

«Прометей» больше не был лабораторией. Он стал крепостью, осажденной невидимым врагом. После инцидента в «Саркофаге» Рейнор ввел протокол «Горгон» — полную изоляцию всех секторов. Гермозатворы, похожие на двери банковского хранилища, с грохотом опустились, разделив подземный комплекс на герметичные отсеки. Система жизнеобеспечения перешла на автономные контуры. Эфир заполнила трескучая, лишенная всяких эмоций речь автоматического оповещения: «Протокол «Горгон» активирован. Оставайтесь в ваших секторах. Ожидайте дальнейших инструкций».

В медотсеке, куда доставили Штраусса, царила атмосфера, близкая к панике. Врачи в биозащитных костюмах, похожие на астронавтов, бессильно метались вокруг его тела. Все показатели были в норме — сердце, давление, насыщение крови кислородом. Сверхнормы. Они были идеальными, как у двадцатилетнего атлета. Но сам он не приходил в сознание. А те самые черные прожилки на его коже продолжали медленно, но неотвратимо расползаться, будто корневая система какого-то чужеродного растения. Попытки взять образец ткани для анализа заканчивались провалом — игла ломалась о его кожу, как о закаленную сталь.

Альба и Анна находились в центральном диспетчерском пункте, превращенном Рейнором в командный центр. На огромной карте «Прометея» сектор «Саркофаг» горел зловещим красным цветом. Оттуда не поступало никаких данных. Камеры молчали. Датчики — тоже.

— Мы не можем его там оставить, — сказала Альба, глядя на горящую точку. Она имела в виду Лиама.

— Он там не один, — мрачно парировал Рейнор, изучая схему вентиляционных шахт. — И пока мы не поймем, что с ним произошло, любая попытка штурма будет самоубийством. Он... оно... уже продемонстрировало способность воздействовать на технику и разум.

— Воздействие на разум... — Анна, бледная, но собранная, вызвала на экран запись с камеры в «Саркофаге» за несколько минут до инцидента. — Смотрите. Штраусс не просто сидел. Он... общался. Смотрите на его лицо. Эйфория, озарение, а потом — ужас. Он что-то услышал. Или понял.

— Лигада, — прошептала Альба, впервые произнеся это имя вслух, почерпнутое из ее кошмаров и безумных догадок.

— Назовите это как хотите, — Рейнор отодвинул планшет. — Факт в том, что Обелиск — это передатчик. И теперь у него есть... ретранслятор. — Он кивнул в сторону красного сектора.

Именно тогда замигал тревожный индикатор на коммуникаторе. Это был запрос на связь. Источник — «Саркофаг».

Все замерли. Рейнор медленно нажал кнопку.

—Говорит майор Рейнор.

В динамиках раздалось лишь ровное, мерное дыхание. Затем — голос Лиама. Спокойный, ясный, но с чуждыми, металлическими обертонами.

—Майор. Вы напрасно волнуетесь. И напрасно тратите энергию. Гермозатворы... это такая грубая работа. Стены... они ведь не сплошные. В них есть ток. Информация. Время.

— О’Доннел, доложите ваше состояние, — холодно приказал Рейнор.

— Состояние? — Лиам мягко рассмеялся. — Я в порядке. Лучше, чем когда-либо. Я наконец-то начал видеть. Он показывает мне... устройство всего. Хаос — это просто язык, который я не понимал. А он... он — великий Переводчик.

— Переводчик? Что он переводит? — вклинилась Альба, подходя ближе.

На секунду воцарилась тишина.

—Профессор Элиас... — голос Лиама стал почти ласковым. — Он переводит вашу боль. Ваше горе. Ваше время. В нечто... более полезное. В пищу. Вы так хотели понять его? Поняли бы вы солнце, поднеся к нему руку и сгорев?

Внезапно свет в диспетчерской померк, и все экраны на секунду погасли. Генераторы на центральном пульте взвыли, показывая скачок энергопотребления в совершенно другом секторе — в жилом блоке «Б». Оттуда посыпались отчеты о сбоях: отключился свет, перегрелись компьютеры, а у нескольких сотрудников начались приступы мигрени и носовые кровотечения.

— Эффект Тени... — прошептала Анна. — Он смещает хаос. Целенаправленно. Он демонстрирует свою силу.

— Это не демонстрация силы, доктор, — голос Лиама вновь зазвучал в динамиках, словно он слышал их. — Это... гигиена. Вы создаете слишком много шума. Слишком много беспорядка. Мы наводим порядок.

Слово «мы» прозвучало леденяще.

— Что вы хотите, Лиам? — спросила Альба, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Лиам... — он произнес это имя с легкой насмешкой. — Лиам был сосудом. Треснутым, шумным, полным боли. Сейчас он... очищается. А мы хотим то, чего хотели всегда. Продолжения. Мы голодны. И вы принесли себя к нашему порогу. Откройте двери, профессор. Дайте нам закончить нашу работу.

Связь прервалась. В диспетчерской воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом аварийных систем и тяжелым дыханием Рейнора.

— Все ясно, — он отодвинулся от пульта, его лицо было каменным. — Они рассматривают нас как ресурс. Как стадо. Карантин не сработает. Он показал, что может бить через стены. Нам нужен иной план.

— Какой? — спросила Анна.

— Если мы не можем запереть его снаружи... — Рейнор посмотрел на схему вентиляционных шахт, ведущих в «Саркофаг», — значит, нам нужно проникнуть внутрь и уничтожить угрозу в зародыше.

Альба смотрела на красную метку на карте. Там был её мальчик. Её протеже. Или то, что от него осталось. И она понимала, что Рейнор прав. Но легче от этого не становилось. Они готовились к штурму. Но штурму чего? Комнаты? Или сознания своего бывшего друга?

Глава 10

План Рейнора был безумием. Но в мире, где законы физики превратились в условности, лишь безумие сохраняло черты здравого смысла.

Он предложил проникнуть в «Саркофаг» через систему технических тоннелей, опоясывавших зал на уровне потолка. Там проходили линии охлаждения и электромагнитной экранировки. Это был путь, рассчитанный не на людей, а на роботов-ремонтников. Тесный, темный, опасный.

— Мы не сможем пронести оружие, — констатировал Рейнор, собирая добровольцев из своего отряда. Их осталось всего пятеро. Остальные либо находились в других заблокированных секторах, либо были выведены из строя внезапными приступами мигрени или паники. — Стандартное вооружение бесполезно. Но мы можем попробовать создать помеху. Анна?

Анна Коваль, стоя у маркерной доски, выглядела как профессор, читающая лекцию о конце света. Ее доска была испещрена уравнениями и диаграммами.

—Моя теория, — начала она, — заключается в том, что Обелиск и... Лиам... существуют в состоянии сверхнизкой энтропии. Они — точка абсолюта. Порядка. Чтобы нарушить эту стабильность, нужен контролируемый, направленный хаос. — Она обвела кружком несколько формул. — Мы можем попробовать создать импульсную электромагнитную бомбу. Примитивную, но мощную. Взрыв заряда создаст кратковременный, невероятно мощный электромагнитный импульс. Это не нанесет вреда людям, но выведет из строя всю электронику в радиусе действия. И, что важнее, это — чистый, неструктурированный хаос. Возможно, этого хватит, чтобы «ослепить» их на время, дезориентировать.

— Возможно? — переспросил один из солдат.

— В нашей ситуации «возможно» — это уже блестящая перспектива, — сухо парировал Рейнор.

Альба молча наблюдала за подготовкой. Ее роль в этом военном совете была неясной. Она была мозгом всей операции, первооткрывателем, но теперь ее научный авторитет был бессилен перед лицом того, во что превратилась ее находка. Она чувствовала себя виноватой. Она привела их всех сюда. Она позволила Лиаму погрузиться в эту пучину.

— Я пойду с вами, — тихо сказала она.

Рейнор обернулся, его взгляд был тяжелым и неумолимым.

—Нет.

— Он мой сотрудник. Мой... протеже. Я должна это сделать.

— Вы — гражданское лицо, профессор. И ваш эмоциональный ресурс нестабилен. Там, внизу, нет места сомнениям и угрызениям совести. Там есть только цель. — Он повернулся к Анне. — Сколько времени на изготовление вашей «игрушки»?

— Два часа. Мне нужен доступ к силовым конденсаторам из машинного зала.

— У вас есть час.

Пока Анна и два техника, преодолевая суеверный ужас, собирали импровизированное ЭМИ-устройство в заброшенной лаборатории, Альба уединилась в своем кабинете. Она достала свой полевой дневник, тот самый, что вела еще в Гоби. Она перечитывала первые записи: «Обнаружен объект неизвестного происхождения... Материал не поддается классификации...» Как же все это было далеко и наивно.

Она открыла ящик стола и достала маленькую, потрепанную фотографию. На ней она и молодой Лиам стояли на раскопках в Месопотамии. Он смеялся, заслоняясь от солнца киркой, а она смотрела на него с доброй, снисходительной улыбкой. Это было до Гоби. До Обелиска. До того, как она потеряла сына, и ее стремление найти нечто великое стало навязчивой идеей.

«Я привела тебя сюда, Лиам, — прошептала она, проводя пальцем по его залитому солнцем лицу. — И я должна тебя вытащить».

Ее размышления прервал странный звук. Тихий, металлический скрежет. Он доносился из вентиляционной решетки. Альба насторожилась. Это не было похоже на обычные шумы «Прометея». Скрежет повторился, теперь уже ближе. Будто что-то большое и тяжелое медленно, с усилием ползло по узким воздуховодам. Сердце ее бешено заколотилось. Она вспомнила слова Лиама: «Стены... они ведь не сплошные».

Она медленно подошла к решетке, не дыша. Сквозь щели ничего не было видно, лишь чернота. Но оттуда пахло. Не озоном и не пылью. Пахло холодным камнем и пустотой. Пахло пустыней Гоби.

И тут скрежет стих. Воцарилась абсолютная тишина. Альба отступила на шаг, и в этот момент её взгляд упал на монитор её компьютера. Экран был чист, лишь в центре мигало одно-единственное слово, набранное шрифтом, которого не было в системных настройках. Слово было древним, забытым, но она его узнала. Она видела его в своих кошмарах.

ЛИГАДА

Оно мигнуло еще раз и погасло. Компьютер с тихим щелчком вернулся в нормальный режим.

Это было не предупреждение. Это было напоминание. Напоминание о том, что карантин — это иллюзия. Что клетка не удерживает зверя. Она лишь определяет территорию, на которой он охотится.

Час спустя Рейнор и трое его добровольцев в полной боевой экипировке, но без огнестрельного оружия, стояли у люка, ведущего в вентиляционные тоннели. В руках у одного из них была коробка с ЭМИ-устройством. Анна протянула Рейнору портативный планшет.

—Там всё просто. Красная кнопка. Только отойдите на достаточное расстояние. Импульс не разбирает своих и чужих.

Рейнор кивнул. Его взгляд встретился с взглядом Альбы, стоявшей в отдалении. В нём была лишь решимость.

— Открывай, — приказал он.

Люк с скрипом отъехал в сторону, открыв черный, безвоздушный провал. Оттуда пахнуло холодом и старым железом. Рейнор первым вставил в проем карабины и исчез в темноте.

Альба смотрела, как за ним один за другим исчезают солдаты. Она чувствовала, как что-то сжимается у неё внутри. Это было начало конца. Они вставляли ключ в замок, надеясь, что дверь удастся закрыть.

Глава 11

Тоннель был тесным и дышал смертью. Холодный конденсат капал на кевларовые шлемы солдат, а их дыхание вырывалось густым паром в ледяном воздухе. Рейнор полз первым, прижимая к груди ЭМИ-устройство. Его тактический фонарь выхватывал из тьмы паутину кабелей и зазубренные края конструкций.

Они продвигались мучительно медленно. Каждый скрежет металла, каждый случайный удар о балку отдавался в тишине громоподобным эхом. И сквозь этот шум Рейнор слышал иное – нарастающий, низкочастотный гул, исходивший не извне, а будто из самого его черепа. Он сжимал челюсти, заставляя себя двигаться вперед.

Позади, в диспетчерской, Альба и Анна с замиранием сердца следили за их продвижением через датчики жизнеобеспечения на их костюмах. Маленькие зеленые точки медленно ползли по схеме тоннеля к цели.

— Температура падает, — тихо проговорила Анна, глядя на показания. — Минус пять... минус десять... Они приближаются к эпицентру.

Альба не отвечала. Она смотрела на экран, но видела лицо Лиама – того, каким он был. Веселого, увлеченного, полного жизни. Что они там найдут? И что она предпочтет увидеть – спасенного ученика или уничтоженного монстра?

В тоннеле Рейнор поднял руку, сигнализируя остановку. Они достигли смотрового люка, ведущего прямо в "Саркофаг". Сквозь бронированное стекло в пол струился тусклый, синеватый свет.

Рейнор примагнитил коробку с ЭМИ-устройством к стене рядом с люком и достал пульт с единственной красной кнопкой. Затем он медленно, бесшумно отодвинул засов люка.

Он заглянул внутрь.

И его дыхание прервалось.

"Саркофаг" преобразился. Свет был не искусственным – он исходил от самого Обелиска. Монолит больше не был матово-черным. Он просвечивал изнутри мертвенным, фосфоресцирующим сиянием, напоминающим свет далекой нейтронной звезды. В воздухе плавали мириады мерцающих пылинок, застывшие в сложных, фрактальных узорах, будто сама реальность кристаллизовалась вокруг артефакта.

А в центре зала, прямо перед Обелиском, стоял Лиам.

Но это был призрак Лиама. Его фигура была полупрозрачной, мерцающей. Сквозь него были видны узоры на стенах. Он парил в сантиметре от пола, его руки были раскинуты, а голова запрокинута. Его глаза были закрыты, но по лицу бежали судороги – то блаженства, то невыразимой муки. От его кожи исходило то же сияние, что и от Обелиска. Он был не человеком, а проекцией. Антенной.

— Господи... — прошептал один из солдат, глядя через другое окно.

Рейнор сглотнул. Он видел цель. Но его пальцы не слушались. Ударить по этой... этой картине? По этому призраку его товарища?

И в этот момент Лиам открыл глаза.

Это были не глаза человека. Это были две крошечные черные дыры, втягивающие в себя свет и, казалось, саму душу смотрящего. Его голова медленно повернулась в их сторону. Губы не двигались, но голос прозвучал прямо в сознании Рейнора, холодный и безграничный, как космический вакуум.

«МАЙОР. ВЫ ПРИНЕСЛИ ШУМ. ВЫ ПРИНЕСЛИ ХАОС. ЭТО... НЕВЕЖЕСТВЕННО»

Рейнор почувствовал, как волна тошноты и физической боли прокатывается по нему. У него из носа потекла кровь. Позади него один из солдат рухнул без сознания.

«ВЫ – ИСКАЖЕНИЕ. ПЯТНО НА ПОЛОТНЕ. МЫ ИСПРАВИМ»

Рейнор увидел, как стены тоннеля вокруг них начали менять цвет. Сталь покрывалась инеем и начинала рассыпаться в мелкую пыль, точно так же, как блоки питания в машинном зале. Эффект Тени. Он действовал на них напрямую.

Инстинкт взял верх над ужасом. Его палец нашел красную кнопку.

— Прости, сынок, — прохрипел он и нажал.

Сначала ничего не произошло. Лиам-призрак смотрел на него без всякого выражения.

А потом мир взорвался.

Не звуком. Молчанием.

Абсолютным, всепоглощающим, физически давящим молчанием, которое поглотило даже гул в собственной голове Рейнора. Свет от Обелиска погас, погрузив зал в кромешную тьму. Мерцающие пылинки в воздухе исчезли.

И затем – ответный удар.

Ослепительная вспышка белого света, не имеющая источника, ударила по их сетчатке даже сквозь закрытые веки. Звуковая волна, состоящая из чистого, неструктурированного хаоса, обрушилась на них, выбивая люк из рамы и швыряя солдат вглубь тоннеля. Датчики на их костюмах взвыли, фиксируя невозможные перегрузки.

Рейнор, оглушенный и ослепленный, отчаянно пополз назад, волоча за собой бесчувственное тело своего подчиненного. Он не видел, что произошло в "Саркофаге". Но чувствовал это – ярость. Древнюю, холодную и безмерную ярость оскорбленного божества.

Обелиск не был уничтожен. Он был оскорблен. И теперь он собирался ответить.

Глава 12

Возвращение штурмовой группы было похоже на отступление после ядерного взрыва. Рейнор, полуослепший, с кровавыми подтеками из носа и ушей, волок за собой бесчувственного солдата. Двое других, шатаясь, шли сзади, их лица были серыми от шока и боли. За ними, через вырванный люк, в тоннель лился не свет, а сама тьма — густая, тяжелая, словно жидкий асфальт.

Альба и Анна бросились им навстречу.

—Джек! Боже мой, что случилось? — Альба попыталась поддержать Рейнора, но он отшатнулся, его взгляд был затуманенным и диким.

— Не... не трогай! — он просипел, отшатываясь. — Он... в голове... Голос...

Анна тем временем с ужасом смотрела на показания датчиков, которые все ещë передавались с костюмов солдат. Мозговая активность Рейнора и его людей напоминала электроэнцефалограмму во время эпилептического припадка. Но что ещë страшнее — та же аномальная активность начала появляться у персонала в других, казалось бы, изолированных секторах. Словно вирус, пробудившийся после ЭМИ-вспышки, начал мгновенно распространяться по нейронной сети «Прометея».

— Он не остановился, — прошептала Анна. — Мы его разозлили. И теперь он... просыпается повсюду.

В этот момент погас свет. На несколько секунд воцарилась абсолютная тьма, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и стонами раненых. Затем аварийное освещение залило диспетчерскую кроваво-красным светом. Но главный экран, показывавший карту комплекса, был жив. И на нем творилось нечто невообразимое.

Сектор «Саркофаг» больше не горел красным. Он стал черной дырой, которая медленно, неумолимо начала расползаться по карте, поглощая соседние отсеки. Один за другим, сектора переходили в состояние «НЕТ ДАННЫХ». Система жизнеобеспечения выдавала хаотичные ошибки. Давление в трубах падало, температура скакала, а в некоторых коридорах срабатывали датчики утечки неизвестного вещества.

— Он выжил, — голос Рейнора был хриплым, но в нëм появилась привычная стальная твердость. Он оперся на консоль, вытирая кровь с губ. — Наша атака была для него как укус комара. И он... ответил. Не О’Доннел. Не обелиск. Оно. Лигада. Оно сейчас везде. В системах. В воздухе. В наших головах.

Как бы в подтверждение его слов, из динамиков раздался голос. Но это был уже не голос Лиама. Это был хор. Десятки, сотни голосов, слившихся воедино — мужские, женские, детские, древние и современные. И все они говорили в унисон, с той же леденящей душу безличностью.

«ШАЛОСТЬ ЗАКОНЧЕНА. ВРЕМЯ ИГР ПРОШЛО. ВАША СУЩНОСТЬ – ЭТО ХАОС. НАША СУЩНОСТЬ – ПОРЯДОК. МЫ ПРИВЕДЕМ ВАС К ГАРМОНИИ. К БЕЗМОЛВИЮ. К ЕДИНСТВУ»

По всему «Прометею» люди замирали на местах. Техники, сидевшие за мониторами, вдруг переставали двигаться, их глаза заволакивались белесой пеленой. Врачи в лазарете опускали инструменты и начинали синхронно раскачиваться на месте. Даже тело Штраусса на койке вдруг выгнулось в немой судороге, а его веки подрагивали, будто пытаясь открыться.

— Ментальное заражение... — Анна смотрела на экраны наблюдения, фиксирующие это коллективное помешательство. — Он не просто говорит с нами. Он переписывает нейронные связи. Превращает нас в... в часть себя. В биологических ретрансляторов.

Альба стояла, сжимая в руках планшет, на котором ещë несколько минут назад были данные по Обелиску. Теперь на экране был лишь бесконечно повторяющийся фрактальный узор, гипнотический и чужой.

—Мы не можем сражаться с этим, — тихо сказала она. — Мы не можем запереть это. Мы не можем уничтожить это. Что нам делать?

Рейнор медленно выпрямился. Его взгляд был устремлен на чернеющую на карте зону, которая уже поглотила треть комплекса.

—Есть старый военный принцип, профессор, — сказал он. — Если крепость нельзя удержать, её нужно уничтожить, чтобы она не досталась врагу.

Анна резко обернулась к нему.

—Что вы предлагаете? Ядерный заряд? У нас его нет!

— Но у нас есть кое-что похуже, — Рейнор перевел взгляд на Анну. — Вы сказали, что он питается энергией. Что он — насос. Что будет, если мы лишим его источника? Если мы создадим такую... дыру, такую пустоту, что ему будет нечего поглощать?

Анна замерла, её ум уже начал прорабатывать эту безумную идею.

—Самоуничтожение реактора... Каскадный коллапс... — она пробормотала. — Теоретически... да. Термоядерная реакция в момент распада... это абсолютный, неконтролируемый хаос. Антипод порядка, который он пытается навязать. Это может... «отравить» его. Сломать его механизм. Но это убьет всех нас!

— Мы уже мертвы, доктор, — холодно парировал Рейнор. — Просто ещё не легли. А так... так мы сможем запереть дверь. Навсегда.

В диспетчерской повисла тяжелая тишина. Красный свет аварийных ламп мерцал на их лицах, делая их похожими на призраков. Принять такое решение... Обречь на смерть себя и всех, кто еще оставался в живых в других секторах.

Альба смотрела на экран, на бесконечно ползущую черноту. Она думала о Лиаме. О своем сыне. О всех, кого она потеряла в прошлои и кого предстоит потерять сейчас. И понимала, что Рейнор прав.

Она медленно кивнула.

—Делайте.

Решение было принято. Они собирались принести в жертву не только себя. Они собирались принести в жертву сам «Прометей», чтобы похоронить демона, которого сами же и разбудили.

Глава 14

Путь к реакторному отсеку стал дорогой через ад. Красный свет аварийных ламп отбрасывал неверные, пляшущие тени. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим озоном, страхом и чем-то еще — сладковатым и гнилостным, как запах разложения времени itself.

Их было трое: Рейнор, Альба и Анна. Остальные либо поддались ментальному заражению, либо были заблокированы в других секторах. Рейнор шел первым, его пистолет был наизготовку, хотя он и понимал его бесполезность. Он стрелял не в людей, а в иллюзии, что возникали на их пути.

Стены потекли, как расплавленный воск, обнажая костяные структуры, похожие на ребра гигантского зверя. Пол под ногами то становился упругим, как кожа, то проваливался в зыбучие пески воспоминаний. Альба видела на мгновение лицо своего умершего сына, улыбающееся ей из тени. Анна слышала шепот своих давно забытых наставников, читающих ей лекцию по квантовой механике на мертвом языке.

— Не смотрите! — кричал Рейнор, пробиваясь сквозь кошмар. — Это не реально! Это оно в наших головах!

«РЕАЛЬНОСТЬ — ЭТО ШУМ, МАЙОР, — звучал в их сознании хор голосов. «МЫ ПРЕДЛАГАЕМ ТИШИНУ. ВЕЧНУЮ. БЕЗБОЛЕЗНЕННУЮ»

Они повернули за угол и замерли. Коридор, ведущий к реактору, был заполнен людьми. Сотрудники лаборатории, техники, врачи. Они стояли неподвижно, плечом к плечу, их глаза были закрыты, а на лицах застыли блаженные, отсутствующие улыбки. Они не атаковали. Они просто стояли. Живая стена. Последний рубеж, который Лигада поставила на их пути.

— Боже... — прошептала Анна. — Они... они уже с ним. Полностью.

Рейнор поднял пистолет, но рука его дрогнула. Стрелять в этих людей? Они были жертвами, такими же, как и он.

— Мы не можем пройти, — сказала Альба, и в ее голосе впервые прозвучала нота отчаяния.

И тут стена из людей расступилась. Из ее центра медленно вышел Лиам. Настоящий, из плоти и крови. Но его движения были плавными, неестественными, будто его марионеточными движениями управлял невидимый кукловод. Его глаза были по-прежнему черными безднами.

— Профессор, — его голос был его собственным, но интонации — чужими, многослойными. — Зачем бороться? Вы хотели открытий. Я даю вам величайшее. Конец всякой боли. Конец одиночества. Мы станем едины. Целы. Вечны.

— Это не вечность, Лиам! — крикнула Альба, делая шаг вперед. — Это рабство! Это конец всего, что делает нас людьми!

— Человечество — это болезнь, профессор, — мягко сказал Лиам. — Шумный, хаотичный, болезненный сбой в тихой симфонии вселенной. Мы — лекарство. — Он протянул к ней руку. — Присоединяйся к нам. Я сохраню тебя. Твои знания. Твою любовь к сыну. Все, что было ценного в тебе, будет сохранено в тишине. Навеки.

Искушение было чудовищным. Избавиться от боли утрат. От страха. От сомнений. Стать частью чего-то большего, вечного.

Альба смотрела на его протянутую руку. Она видела в его лице и своего ученика, и тень своего ребенка. И она поняла, что это — последний и самый страшный тест.

— Нет, — её голос был тихим, но твердым, как сталь. — Я предпочитаю быть человеком. Со всей его болью. Со всем его шумом. Это мой выбор.

На лице Лиама что-то дрогнуло. На мгновение в его черных глазах мелькнула искра — отчаяние, ужас, мольба.

—Альба... помоги... — это был его собственный, настоящий голос, полный страдания.

И тут же его лицо снова застыло в безразличной маске.

«ОШИБОЧНЫЙ ВЫБОР»

Рейнор воспользовался этим мгновением. Он не стал стрелять. Он бросил в толпу дымовую шашку. Плотный, удушливый дым заполнил коридор. Среди стоящих людей началась паника — не от дыма, а от нарушения их статичного порядка. Они забеспокоились, их синхронность распадалась.

— Бежим! — скомандовал Рейнор и, схватив Альбу и Анну за руки, рванул вперед, пробиваясь сквозь дезориентированную толпу.

Они бежали, отталкивая бредящих, как во сне, людей, спотыкаясь о их неподвижные тела. Сзади на них надвигалась стена тьмы — физическое воплощение Лигады, поглощавшее пространство. Сталь стен скручивалась и рассыпалась, попадая в эту черноту.

Наконец, они ворвались в реакторный отсек. Массивная дверь с грохотом захлопнулась за ними. Рейнор запер ее на все засовы, зная, что это ненадолго.

Перед ними возвышался термоядерный реактор «Феникс» — сердце «Прометея». Цилиндр из полированной стали и титана, опутанный паутиной трубопроводов и кабелей. Он тихо гудел, обеспечивая энергией безумие, которое сам же и помог породить.

Анна бросилась к главному компьютеру.

—Я могу инициировать каскадный распад! Но мне нужно время! Системы безопасности будут сопротивляться!

— Сколько? — спросил Рейнор, прислонившись к двери. Снаружи по ней уже начали бить. Сначала тихо, потом все сильнее. Это были не кулаки. Это было тихое шипение растворяющегося металла.

— Пять минут! Может, семь!

— У нас нет и двух! — Рейнор посмотрел на дверь. Черные, маслянистые пятна уже проступали на ее поверхности.

Альба подошла к пульту и стала помогать Анне, её пальцы летали по клавиатуре. Она нашла в себе неведомые резервы спокойствия. Они дошли до конца.

— Профессор, — сказал Рейнор, не отрывая взгляда от двери. — Было честью.

— Для меня тоже, майор, — ответила Альба, и в её голосе впервые зазвучала теплота.

Дверь начала плавиться, как лед на горячей плите. Из-за нее хлынул поток абсолютной черноты и леденящего холода. В проеме показалась фигура Лиама, его тело было искажено и сливалось с этой тьмой.

«ВСЕГО ЛИШЬ МГНОВЕНИЕ, — прошептали голоса. «И ВЕЧНОСТЬ НАЧНЕТСЯ»

— Готово! — крикнула Анна, ее палец завис над клавишей подтверждения. — После этого обратного пути не будет. Реактор взорвется через девяносто секунд.

Рейнор обернулся. Его взгляд встретился с ее взглядом. Он кивнул.

—Делай.

Анна нажала клавишу.

На табло загорелись красные предупреждения. Гул реактора сменился нарастающим, яростным ревом. Свет погас, и их ослепили вспышки аварийных ламп. Судорога прошла по всему комплексу.

Лигада почувствовала это. Чернота в дверном проеме отхлынула, и в ней послышался звук — не голос, а первобытный рык бесконечной, оскорбленной ярости. Фигура Лиама исказилась в гримасе боли.

Альба смотрела на него, и её сердце разрывалось.

—Прости, мой мальчик. Прости.

Тишина, которую они так хотели обрести, была уже не за гранью. Она была здесь. В ревущем хаосе умирающего сердца «Прометея». В их последнем, добровольном выборе остаться людьми.

Рев реактора стал оглушительным.

Глава 15

ГЛАВА 14

Жертвоприношение Прометея

Последние девяносто секунды жизни «Прометея» стали вечностью, спрессованной в адский интервал. Реактор «Феникс», лишенный всех систем сдерживания, из источника жизни превратился в сердце сверхновой. Металлические стены отсека начали издавать пронзительный вой, вибрируя в такт нарастающему гулу. Воздух зарядился статикой, волосы на руках встали дыбом.

Перед расплавленной дверью тьма колыхнулась, отступив на мгновение, будто живое существо, почувствовавшее боль. Искаженная фигура Лиама затрепетала, его черные глаза на миг вернули себе человеческий блеск — в них читался невыразимый ужас и бесконечное облегчение.

«НЕТ... ЭТОТ ХАОС... ЭТОТ ШУМ...» — прорычал голос Лигады, но в нем впервые слышались надлом и нечто, похожее на страх.

— Он боится! — крикнула Анна, ее пальцы в последний раз пролетали по клавиатуре, пытаясь направить энергию распада в самый эпицентр аномалии. — Хаос... он не может его переварить! Это для него яд!

Рейнор, прислонившись к трещащей стене, смотрел на Альбу. Она стояла, не шелохнувшись, глядя на Лиама. В ее глазах не было страха. Была лишь бесконечная скорбь и странное умиротворение. Они сделали все, что могли.

— Альба! — прошептал Лиам его собственным, надломленным голосом. — Прости... я не смог...

— Тихо, сынок, — тихо ответила она. — Все скоро закончится.

Стена тьмы снова рванулась к ним, но теперь ее движение было отчаянным, яростным. Она не стремилась поглотить — она пыталась уничтожить источник боли. Черные щупальца, состоящие из чистой негативной энергии, потянулись к пульту управления, к Анне.

Рейнор с ревом бросился вперед, закрывая ее собой. Чернота коснулась его бронежилета, и ткань мгновенно рассыпалась в пыль, а затем начала крошиться и сам кевлар. Он закричал от боли, но не отступил, впиваясь пальцами в металл консоли.

— Еще... немного! — крикнула Анна.

Гул перерос в оглушительный рев. Свет погас, и их ослепила единственная вспышка — не белая, а абсолютно черная. Это была тьма, поглощающая саму себя. Сверхкритическая сингулярность хаоса.

Альба почувствовала, как реальность вокруг начала схлопываться. Пол под ногами перестал существовать. Стены растворились. Она падала в бесконечность, где не было ни света, ни звука, ни времени.

И в этой пустоте она снова увидела Лиама. Но теперь он был самим собой — молодым, испуганным археологом с ясными глазами. Он смотрел на нее с благодарностью.

— Спасибо, — его голос был едва слышен. — Вы освободили меня.

Он протянул к ней руку, и его пальцы начали рассыпаться в миллионы сверкающих пылинок, уносимых неведомым ветром.

Затем волна небытия накрыла и ее.

---

Они не умерли. Они перестали существовать.

Термоядерный распад, встретившись с аномальной низкоэнергетической зоной Обелиска, породил не взрыв, а нечто иное. Фундаментальный разрыв в ткани реальности. Микроскопическую черную дыру, которая на долю секунды поглотила все в радиусе нескольких сотен метров — материю, энергию, время, саму память об этом месте.

А потом коллапсировала, оставив после себя лишь идеальную пустоту.

Эпилог

Спустя год. Цюрих.

Анна Коваль сидела на берегу озера, глядя на заходящее солнце. Ее лицо было покрыто шрамами — не физическими, а теми, что остаются внутри. Она была единственной, кто выжил. Ее нашли в нескольких километрах от эпицентра, в состоянии шока, с полной амнезией последних сорока восьми часов. Все, что осталось от «Прометея» — это идеально гладкая сфера из оплавленного гранита на глубине двух километров. Ни тел, ни обломков. Ничего.

Правительства списали все на трагическую аварию. Утечку экспериментального вируса. Что угодно, лишь бы не признавать страшную правду.

Анна взяла с скамейки потрепанный блокнот. Его нашел в своих вещах Рейнор за день до штурма. Последняя запись Альбы Элиас.

«Они искали вечную жизнь, но нашли вечного паразита. Он не дает бессмертие. Он лишь позволяет тебе увидеть, как дорого твое время, в момент, когда ты его навсегда теряешь. Мы загнали его обратно в клетку. Но я чувствую — их было много. Этот обелиск — лишь одна ячейка в бесконечной тюрьме. И некоторые ячейки... уже пусты. Будьте осторожны в своих поисках. Ибо пустота не просто ждет. Она голодна».

Анна закрыла блокнот и посмотрела на озеро. Вода была неподвижной и черной. Где-то в её глубине ей почудилось знакомое мерцание. Всего лишь отблеск заходящего солнца. Всего лишь игра света.

Но она знала. Дверь была закрыта, но не навсегда. Где-то в песках, во льдах, в глубинах океана ждали другие ключи. Другие Обелиски.

И рано или поздно любопытство или жадность снова заставят кого-то постучаться в тишину.

Она встала и пошла прочь от озера, в сгущающиеся сумерки. Ей нужно было жить. Помнить. И быть готовой.

Ибо Зов Пустоты, едва слышный, никогда не умолкает полностью. Он лишь ждет того, у кого есть уши, чтобы услышать.