Эффект матрёшки

Глава 1

Уже минут двадцать безжалостная птица монотонно клевала её левый висок. Ада отбросила в сторону дежурный бестселлер и, чуть прихрамывая на затекшую ногу, поковыляла через коридор в ванную проведать вчерашний прыщ. Зеркало над ней смеялось, а ведь еще каких-нибудь лет десять назад, оно и запотеть в её присутствии не смело! Прыщ вылез некстати и, наливаясь не по дням, а по часам, сигналил о приближении критических дней в спокойной жизни. Ада и без прыща догадывалась – что-то разладилось в ее космосе. С каждым годом она нравилась себе все меньше и меньше. И если бы только себе! Она устала от предсказуемости бытия. В сорок лет жизнь только начинается для тех, кто попал под амнистию или вышел из комы. А если ты женщина и при внешнем достатке в сорок у тебя ничего своего, кроме прыща на подбородке...

Она пыталась радоваться мелочам, убеждая себя в том, что счастье категория скорее философская, чем физиологическая, но холод семейной постели убеждал ее в обратном.

«Иногда лучше оставаться друзьями, – имея ввиду супруга, продолжила внутренний монолог Артемида, прижимая к прыщу наспиртованную одеколоном ватку. – Хотя…» Мысли в её голове громоздились одна на другую, выстраивая шаткую цирковую пирамиду. И когда на верх взлетела самая легкая: «Мужчина всегда дружит с определенным интересом – либо он твой бывший любовник, либо потенциальный», – пирамида рассыпалась, испугав Аду крамольностью и новизной. Ада и во сне ни разу не посмела изменить мужу. А, уж, кто её там только не соблазнял!

Птица совсем обнаглела. Боль становилась невыносимой, но таблеток Ада не признавала. Лучшее лекарство – релакс по магазинам без денег! Светло, красиво, не суетно… Особенно по будням с полудня. Бродишь по лабиринту, от «гробницы к гробнице» (от бутика к бутику). Рассматриваешь неспешно себя в зеркалах. Замираешь восхищенно: «Ан, ещё и ничего себе!»

Магазинные зеркала добрее домашних. Очевидно, что-то подмешивают в тамошнее стекло, чтобы довольный покупатель, отражаясь наилучшими частями натуры, бесконечно потреблял, потреблял, потреблял…

Сладкоголосые сирены от маркета, поднаторевшие в искусстве обольщения, легко могли надругаться над её здравым смыслом, но только не сожрать месячный продуктовый бюджет. Приобретать даже с умопомрачительной скидкой хиты позавчерашнего сезона (пару чешек из меха рептилий) ей просто не на что!

При первых сладких нотах «вам помочь» она залепляла уши радио «Одиссей», и злые демоны искушения и соблазна каменели до новой жертвы.

Зато и при скромном бюджете Артемида умудрялась изрядно выглядеть, ничуть не смущаясь отсутствием бриллиантов в ушах и на пальчиках.

Она презирала драгоценности за безнравственность и бесполезность. За алчный свет вожделеющих глаз торговок и принцесс, отраженный их бесстыдными гранями. А драгоценности, напротив, с ней заигрывали. И когда она проходила мимо, иные вовсе потеряв всякий стыд пошло навязывались. Наивные девушки в белых перчатках, не сомневаясь, наперебой, предлагали ей примерить якутские брильянты и азиатские жемчуга. Она нехотя соглашалась, брала в руки, мечтательно ласкала взглядом и возвращала. Но возвращала так, что продавщицам становилось неловко за попытку втюхать залежалый товар.

Всякий раз, расслабленно прогуливаясь по бутикам торгово-развлекательных ангаров с неразменной трамвайной карточкой, Ада с умилением и тайной завистью подглядывала за самочками, приправлявшими свой необременительный шоппинг киш-мишем, типа, «папочка», «милый», «зая», «малыш». Через каждую минуточку справлявшихся у «барВОSSиков», нравится ли, идет ли, хорошо ли сидит, лежит, к лицу ли, к жопе ли, по ноге ли, по руке ли…

Сию безмозгло-декоративною популяцию дамочек она окрестила: «под доминантным самцом FOREVER», то есть – НАВСЕГДА!

Ритуальные шоппредставления – страсти почище шекспировских! То тон не в масть, то масть не в тон, а иногда и вовсе безразмерная истерика! Но доминантным самцам все по кайфу, все по карману. Они, самцы, всегда довольно урчали, утешали, гладили по задницам, доставали бумажники, кредитки и почти не торговались.

Птица переключилась на темечко и все яростнее долбила кору головного мозга. Ада собралась и вышла на улицу.

Утомленный вечерний проспект жарко дышал, моргая воспаленными глазами светофоров. Нырнув в трубу подземного перехода, Ада благополучно миновала поющего карлика, пожухлую даму с собачками, которым нечего есть, потому что дама много пьет и, бросив в ладошку замшелому старикашке «копеечку», оказалась на другой стороне перед входом в Дом культуры. По будням он именовался «ярмаркой промышленных товаров», а по выходным умело маскировался под ТЕАТР.

Ада вошла. Почетный караул из билетерш заставил вспомнить день недели: «Cуббота!», – огорчилась она.

– Девушка, – окликнул ее пронзительный высокий голос. Худое лицо молодого человека выглядывало из облепившего голову флисового капюшона. Один его глаз внимательно изучал Артемиду, другой собственную переносицу. – В театр не желаете сходить? Весенние скидки!

Подозрительный субъект точно веер раскинул перед ней билеты и, обмахиваясь ими, продолжил манерничать:

– Девушка, я отдам вам за двести, не пожалеете. Вчера был аншлаг, а сегодня вяло идут.

Ада взглянула на билет, уверенно протянутый ей косым типом. На билете отчетливо синело «1000 руб» – это настораживало.

– А что за спектакль? – недоверчиво поинтересовалась она.

– «Евгений Онегин» же, девушка, театр на Тачанке, – закатил живой глаз тип, вроде удивленный ее серостью. – Хотите, я с вами до контроля дойду? – разгоняя сомнение, тянул он.

Где это видано, чтобы на билеты скидку делали! Нет, когда на кофточку – понятно. Или там если у консервов срок зашкаливает, но на пищу духовную…

– Мне позвонить нужно... – пожалев убогого, почти согласилась Артемида.

– Так я вам дам… – обрадованный тип расстегнул чехольчик на поясе.

Мобильника, у Ады не было, хотя муж не раз предлагал купить. «Нафига мне поводок», – думала она и отказывалась.

– Так что? Берёте? – оба его зрачка встретились на переносице и Ада тут же согласилась.

Знакомое фойе было непривычно пусто, если не считать трех столиков, за которыми уже что-то допивали и доедали любители «НАШЕГО ВСЕГО». В животе у Ады давно и неприлично похрюкивало, теперь это могло помешать имиджу светской дамы пришедшей на премьеру.

Белоснежная девица за стойкой пересчитывала наличность. Бутерброды с красноватой рыбкой на вид не внушали подозрений, но Ада все же решила не рисковать.

Она взяла безобидный кекс, упакованный в пленку и чашку чая. Расположившись за столиком, развернула и откусила… Тонкий привкус плесени, бережно сохраненный целлофаном, нельзя было спутать ни с чем. Глотать, только чтобы поддержать имидж не хотелось. С полным ртом и нескрываемой завистью Артемида смотрела на, сидящего напротив, толстоухого мальчика – тот сосредоточенно пережевывал бутербродец с красноватой рыбкой.

Прикрыв рот салфеткой, Ада все же отважилась и выплюнула в тарелку то, что так и не стало ее ужином. Нетронутые слюной остатки бережно завернула в прозрачный саван и направилась к буфету, где уже образовалась тихая очередь из оголодавших театралов.

– Какой у нас сегодня месяц, девушка? – поинтересовалась Ада у белоснежной буфетчицы тоном автоинспектора узревшего просроченный полис ОСАГО.

– Август … – удивленно вскинула брови буфетчица.

Очередь оживилась.

– Так вот, это не «свежие кексы»! Это недоеденные пасхальные куличи!

Белоснежная девица, попыталась что-то возразить, но Ада обернулась к насторожившемуся народу, взор ее горел, как у героини античной трагедии: «Плесень!» Смертный приговор обжалованию не подлежал. Она ловко выбрала несколько пятирублевых дисков из поблескивающей на прилавке мелочи и довольная собой гордо проследовала к столику допивать остывший чай.

«Любите ли вы театр… – вертелось в голове у Артемиды, пока она задом ощупывала сиденья. – Странно, куда они поролон из кресел повынимали, окна, что ли на зиму заделывают…»

Усевшись в пятнадцатом ряду, она стала разглядывать публику. Желающих занять места согласно купленным билетам было не много. Все норовили сесть поближе, и потому в первых рядах партера шло постоянное перемещение народов. Изгоняемые с мест законными владельцами граждане, кочевали с кресла на кресло, из ряда в ряд пока не прозвенел последний звонок, и огромная хрустальная люстра в центре зала не угасла. Аду никто не побеспокоил, и даже место слева оставалось свободным.

Совсем скоро на сцене сделалось светло и шумно. Поглощенная действом она, не сразу обратила внимание на того, кто сел рядом. Но она его почувствовала!

Ада различала мужчин по запаху. Достаточно было нескольких вдохов и все становилось ясно. Вот и сейчас её ноздри напряженно вбирали мятную прохладу разбавленную ароматами лаванды и кедра. Цитрусовые всплески, исходившие от только что подсевшего мужчины – бодрили, кофейный «дым» щекотал воображение. «Он пахнет успехом… – подумала Артемида и скосила глаза в сторону. – Блондин… натуральный. Редкий экземпляр. Хорош, размечталась!» – тут же отдернула она себя.

А тем временем:

«Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей

И тем ее вернее губим

Средь обольстительных сетей»

Утверждал со сцены А.С. (по этому делу) Пушкин и был, как всегда прав.

Сумочка сползла с колен и шлепнулась на пол у ног ароматного блондина. Ада даже не шелохнулась, не сделала попытки поднять её, тем самым давая возможность мужчине проявить себя. Либо он джентльмен со всеми вытекающими последствиями, либо вечер пропал зря.

Ах, мужчины, сколько радостных минут вы можете подарить женщинам-«охотницам»! О чем вы подумали? О сексе? Нет. Главное – азарт. Когда намечена добыча остается лишь выбрать средство, с помощью которого она будет поймана. И чем матёрее зверь, тем сильнее желание подманить к капкану, набросить сетку. Поймать! И совсем не обязательно быть глянцевой красоткой, не умещающей силиконовое «счастье» за пазухой. Можно просто улыбнуться ему навстречу, случайно коснуться руки, обескуражить мимолетным «как вам идет этот небесно-голубой» – когда он весь в черном.

В общем, проявить к нему хоть чуточку внимания. Да, мало ли средств в арсенале опытной амазонки!

Ада не была амазонкой, теоретически она представляла себя на месте таких женщин, но чтобы вот так на практике – никогда! Лучше уж пусть будет все по старинке: петух догоняет, курица убегает, но медленно…

Реакция выдавала в нем матерого зверя. Мужчина поднял сумочку и положил на место. Аде даже показалось, что он слега погладил ее колено. «Показалось», – исподтишка взглянув на блондина, подумала она. Мужчина не проявлял к ней больше интереса, а когда сдавленно кашлянул в темноту, неожиданно окрасив воздух густым перегаром, ее чуть не стошнило. Как же она ошиблась! Принять силосную кучу за альпийскую горку! Но ведь пахло!

Разочарованная, она начала крутить головой, все же надеясь отыскать благоуханный источник, тем более, что бардак и галдеж, творившейся на сцене, занимали ее меньше, чем душистая публика его оплатившая.

За спиной слева, вытянув шеи, двое, похожие на голодных птенцов, широко открывали рты, пережевывая белые плотные сгустки бабл-гума. За спиной справа – мужчина сдирал шкурку с сочного мандарина и засовывал в рот спутнице крохотные дольки. Отвалив нижнюю челюсть и, близоруко щурясь на сцену, та заворожённая сюжетом, не жуя, проглатывала цитрусовый корм. Пьеса её увлекала. Дама не закрывала восторженного рта и случись в руках спутника любая пакость, дама заглотала бы её с наслаждением. «Вот она волшебная сила искусства!» – восхитилась новоиспеченная театралка, не переставая изучать чутким носом близлежащую атмосферу.

Сосед справа – бледный педерастического вида юноша в лягушачьих круглых очках и вязаной, белизны мартовского снега ермолке, шуршал «кофейным дымом». Черные аккуратные квадратики источали назойливый аромат идентичный натуральному.

«А кедр? А лаванда?» – не успокаивалась Артемида.

Но тут, сосед-блондин, намереваясь сменить позу на более интимную, заерзал и, подперев подбородок убедительным кулаком, почти прильнул к Артемиде. От перегарной близости в носу у Ады произошло секундное замешательство. Ей захотелось чихнуть. Она прикрыла нос палантином… и отыскала потерянную ноту! Вот же она! Лаванда! О, этот запах мог вскружить голову любой моли не то, что Артемиде! Все так банально. Раздосадованная, она демонстративно отстранилась в сторону гей-юноши, пахнущего пусть и ненатурально, но безопасно для её здоровья и, отгоняя навязчивые ароматы, бурно замахала перед носом ладонью.

Спектакль гремел вовсю! На сцене в ярком свете пел и ходил колесом Пушкин. Но «кедр» не давал нюхачке покоя. Решив, что «деревом» шибает от блондина, она успокоилась, а успокоившись, сосредоточилась на сцене. К ее радости спектакль через час с небольшим благополучно завершился речитативом в стиле рэп. Бисируя, актеры-рэперы на едином дыхании с фанатским залом проехались от: «Москва! Как много в этом звуке» до «Люблю тебя, Петра творение». Довольными остались и артисты и зрители. Он действительно «НАШЕ» и «ВСЁ» – нет базара! Разбуди русского среди ночи, назови пароль «ПУШКИН», отзыв заучен со школы и на всю жизнь: «мой дядя самых честных правил» – для мальчиков и «я к вам пишу – чего же боле» – для девочек.

На улице заметно похолодало. Ада стояла, раздумывая, идти в метро или на автобус.

– Вас подвезти?

Интимный баритон принадлежал блондину, сперва показавшемуся ей таким привлекательным, а позже отвратительно ароматным. Внезапным айсбергом тот отошел от темной стены и преградил дорогу Артемиде, собравшейся пока нет машин, перемахнуть проезжую часть напрямую, минуя переход. Ей ничего не оставалось, как с разбегу ткнуться в его округлый живот и отпрянуть.

Огромный блондин не сводил с Артемиды задорного взгляда, а еще... Знаете ли вы, что украшает мужчину? Мужчину украшает нос. И нос у него был!

– Пойдемте скорей в машину, вы совсем замерзли, – мужчина протянул ей руку. – Да не бойтесь, я вполне адекватен!

«Адекватен он», – подумала Артемида и зачем-то согласилась, но когда машина тронулась, ей стало нехорошо.

Она почти не слушала Натана (так ей представился блондин), прикидывая, куда шарахнет его, если тот начнет приставать. «И зачем я только села, – корила себя Артемида, глядя на волосатые ручищи. – Ладно, если изнасилует, а вдруг некрофил. И почему я не поехала в метро!»

– Да, расслабьтесь… – улыбнулся Натан. – Я вас не съем…

– Вы уже кем-то закусил, – стараясь выглядеть непринужденно, отшутилась она и, отвернувшись, стала озирать проносившиеся за окном пейзажи. Ее нежелание поддерживать беседу была так очевидно, что на помощь своему обаянию Натан был вынужден призвать музыку. Он включил приемник, но вместо песен в неловкую паузу ворвались позитивные голоса, наперебой смущая добропорядочную жену порнушными стонами. С каменным лицом Артемида ждала, когда начнут агитировать за безопасный секс, уверяя, что только с кондомами их фирмы наслаждение будет, но вместо этого им отчего-то предложили велосипеды с автоматической коробкой передач, а дальше легкий джаз, под который они и проехали большую часть пути.

– Ваша улица, – блондин повернул к Аде носатое лицо, и его зрачки по-кошачьи сверкнули в полумраке. – Вот видите я не людоед, а совсем наоборот.

– Вегетарианец что ли? – она почти успокоилась.

– Хотите проверить? – волосатая ручища протягивала ей глянцевую карточку. – Я знаю один маленький ресторанчик, где подают замечательные морковные котлетки.

Ада раскрыла сумочку – вместо кармашка, визитка упала на дно... Рука дернулась, оттого что блондин настойчиво, но нежно сжал ее в своей, притянул к губам, коснулся языком кончика безымянного пальца… скользнул вниз по боковой его стороне… ненадолго задержался в ложбинке… и также медленно пополз вверх по среднему… Затаив дыхание, Ада растерянно смотрела на голубоглазого Натана, соблазнявшего ее так изощренно и сладостно. Еще немного… Она отдернула руку, открыла дверцу, – под ногами плыла маслянистая лужа, но отступать было некуда.

Глава 2

Сбросив одеяло на пол, муж лежал на спине и скрежетал зубами. Звук был не из приятных, но Ада давно смирилась, убедив себя, что это не глисты, а нервы.

«Только бы не проснулся», - думала она, осторожно ложась рядом и тут же проваливаясь в сон.

… Натан достиг пика указательного пальца и продолжал свое восхождение по ладони, внутренней стороне руки, пока не коснулся подмышки. Приятная щекотка заставила улыбнуться. Ада лежала голой под ярким светом на металлическом столе, покрытом белой простыней.

Язык поднимался все выше и выше, она ощущала его влажные прикосновения на шее, за ухом. Вот он пополз вниз, минуя бугорки сосков, к аккуратному пупку и еще ниже…

– Ну, что нагулялась, курица? – выводя из сонной грезы, пнул ее в бок муж и захрапел дальше.

«На кого я похожа, на кого я стала похожа… – с утра печалилась Артемида, разглядывая себя в зеркальном шкафу. – И почему люди должны непременно толстеть, изнашиваться, разваливаться… И кто придумал мерзкое слово «целлюлит»… Какой такой целлюлит?! Уютная полнота… милые ямочки на нижних щечках... Кустодиевская муза, поди, не ведала, про страх сей… мда… а до рубенсовской мне еще жрать и жрать... – стоя вполоборота, Артемида критически оценивала свой ягодичный профиль. – Главное, душа моя, ты еще молода, а с телом мы как-нибудь договоримся!»

Оглаживая и осматривая выдающиеся части бледного тела, она вплотную подошла к зеркалу, коснулась его грудью и вскрикнула! Обдавшее Артемиду ледяным презрением, зеркало явно не завидовало ее раздобревшей красоте. Тут же втянув живот под ребра, Ада напрягла нижние «щечки» и, строго взглянув на отражение, приказала: «Все! С понедельника – на диету! Худеть!»

Однако, сегодняшний вторник внушал оптимизм. Ей тотчас захотелось собрать все силы и подготовиться к акту самоистязания основательно. Потому набросив халат, она двинулась к еде, сосредоточенно вспоминая популярные методики истощения. Худеть от мочегонного и слабительного негламурно, как его не обзови. Этот способ она отвергла сразу.

Стоя в кухне возле окна и попивая кофе маленькими глотками, она лениво наблюдала за идущей по двору парой, попутно размышляя, о том, что прекрасней всего худеть от любви… или от ревности. Ревность, говорят, прожорливей солитера будет. Так изгрызет!

Мужчина с портфелем держал под руку даму, они шли не торопясь, казалось, благообразная супружеская чета, совершает утренний моцион. Семейную идиллию нарушил мусорный контейнер. Поравнявшись с ним, мужчина вытащил из портфеля палку и начал ловко шуровать ею в контейнерном брюхе. Дама равнодушно наблюдала за происходящим ровно до тех пор, пока из чрева помойки не была извлечена какая-то лохматая дрянь, похожая на дохлую кошку. Встрепенувшаяся дама, тут же сдернув «нечто» с палки, рванула, как хорошей спринтер, но каблук под ней подломился. Попутчик настиг ее, подсечкой уложил на землю и, сев сверху, стал пихать «дрянь» ей в лицо.

«Так это ж моя шапка, из хонурика!» – оживившись, предположила Артемида и, пожелав тотчас увидеть подробности, метнулась в комнату.

Трофейный полевой бинокль свекра, в который она изредка разглядывала чужие вечера в окнах напротив, хранился в кабинете мужа. Только вернувшись, Ада не обнаружила объекта – пара бесследно исчезла, и развлечь ее стало некому. Она пошарила по пустынному пейзажу: садик, помойка, машины рядами – ничего интересного. Приложила к глазам бинокль: окна, окна, окна, ворон терзает рыбью голову в рыжей грязи, цифры автомобильного номера, буквы в серебристом круге с крыльями… На влажном песке автомобильный след, выгоревшая трава… тоска и уныние. Оставалось бесстрашно намазать маслом половину французского батона, наесться и забыться.

Заложив пахучую буженинку между поджаристых и хрустящих горбушек, Ада раскрыла, переполненный слюною рот, но скромный её рот не вместил бутерброда. Как не старалась Артемида просунуть его целиком – не получалось. Отдельно пощипав румяные бока и мясо, она кое-как наелась, оставшись неудовлетворенной и даже слегка раздосадованной процессом. Скучая, прилегла на кухонный диванчик и принялась перебирать кнопки на величайшем изобретении двадцатого века – пульте манипуляционного управления сознанием.

Канал, случайно привлекший ее внимание, обещал избавить от головной боли симметричным прикладыванием к вискам мобильных телефонов в режиме «вибрация». Инновационным народным рецептом делилась потомственная знахарка из деревни Пеньки, поведавшая, что тот достался ей от дедушки-пасечника, и она лишь приспособила его к новым реалиям. «Ну не прикладывать же, в самом деле, к голове ульи», – поддержала смекалистую ведунью Артемида. Она как-то сразу доверилась потомственной заклинательнице мобильных телефонов, твердо решив купить хотя бы один. А пока по совету следующего целителя, выключила телевизор, прикрыла глаза и несколько раз судорожно вздохнув, приготовилась размять подсознание посылами, вроде: «Детка, ты самая лучшая и у тебя все о’кей», но получилось: «В машину, к незнакомцу! Какова дура!» И вместо того, чтобы выругать себя за вчерашнюю беспечность, она вскочила и уже через минуту в руке нагло поблескивала дорогая бумага визитки:

Натан Смирнов. Операции с недвижимостью. Телефон – мейл.

«Что ж, двинем недвижимость, пока она еще имеет приличный фасад!» – щелкнув коготком по фамилии, промурлыкала Артемида, набралась храбрости и позвонила.

После недолгих гудков на другом конце провода бесцеремонным басом ей заявили: «Ляг у телефона!»

– Зачем? – искренне удивилась Артемида, поглядывая в глянцевую карточку – не напутала ли.

– Вам, девушка, кого?

– Мне Натана.

– Смирнов слушает.

– Это Ада. Из театра... Помните?

– Адочка! – обрадовались в трубке.

– А мне тут уже лечь предложили, – хихикнула она кокетливо.

– Так он всем предлагает! Это у них наследственное. Сколько раз ему говорил: именем представляйся! – развеселился в ответ риэлтор Смирнов.

– А как его зовут? – зачем-то поинтересовалась Артемида.

– Ах, Адочка, если я скажу, как его зовут, то с вами точно случится обморок и вы прямо таки и «лягите» у телефона! – каким-то дребезжащим смехом отреагировал на ее вопрос веселый риэлтор. – Так что? Встречаться будем?

Ада согласилась.

Мужчина женщине нужен не столько для секса, сколько для флирта, чтобы ощущать себя полноценной женщиной и не важно, двадцать тебе или шестьдесят. «Мужчина домашний» тире «муж», как музейный экспонат, изученный хранителем интересен разве, что случайному посетителю. И только у него он может вызвать восторг. Да, он бесценен и уникален, как все сотворенное с душой, но пыль привычки, копившаяся годами, скрыла его сияние от близких глаз, и нет времени, а может желания смахнуть ее и приглядеться. Чужой мужчина – тайна! Что там – блеск или мутная вода? Любовь в сорок, в пятьдесят, страшно подумать – в шестьдесят! И если не хотим стареть, мы обречены исполнять ремейки на вечную тему.

Ада безобразно опаздывала. Оставалось каких-то двадцать минут до назначенного времени, а она еще неглиже.

«Что бы надеть… вдруг придется раздеваться», – соображала Артемида, выкидывая из шкафа навьюченные нарядами вешалки. Она никак не могла определить, что ей сегодня к лицу.

Аристократическую бледность спальни «а-ля людовик надцатый» оживляла куча набросанных на кровать разноцветных тряпок, благоухавшая, словно жасминовый куст. Ада вертелась перед зеркалом, прикладывая к груди то блузку, то платье, морщилась, откидывала в сторону очередной наряд и шла к шкафу за следующим. Нога ее попала в бретельку бюстгальтера но, не замечая, Артемида таскала его за собой по всей комнате, пока не споткнулась. «Спокойно! Не суетись! Главное реши чего ты хочешь от встречи, и соответственно выбирай форму одежды!» Надевать в разведку юбку – верх легкомыслия. Ада надела брюки.

Десять минут ожидания для мужчины ценящего свое время слишком большая плата, и не известно окупятся ли они упоительными секундами.

Черные жемчужины ее глаз смотрели вызывающе. Оставляя вмятины на разомлевшем асфальте, самка человека приближалась к жертве на лаковых гвоздях туфель. Высоченные каблуки поднимали ее над плывущей толпой, придавая уверенности. Где-то там далеко внизу остался снующий по делу и без народец.

«Среди миров в мерцании светил. Одной звезды я повторяю имя…» – картинно, продекламировал Натан, припадая к ручке «хищной звезды», протянутой ему для рукопожатия.

«Кобель, – подумала Артемида, – но симпатичный…»

Они сели в машину.

Уж так повелось на Руси, что женщину, перед тем как «хотеть» принято кормить. Без разницы понедельник это или суббота, – женщины предпочитают ресторан, мужчины же больше склонны к интимно-домашним праздникам при свечах и с борщом. Ада была женщиной вполне необычной. Двадцать лет супружества с одним половым партнёром, культивирующим в ней комплекс неполноценности, сделали её верной женой. И вот, наконец-то, ей выпал шанс узнать действительно ли она так безобразна…

– Куда двинемся, – закуривая, спросил Натан.

– Может к тебе, – слету предложила Ада. От нетерпения и страха она гнала волну за двоих.

«Ты» из уст едва знакомой дамы звучало для него, как «да». Натан удивился, но явно обрадовался такому повороту, завел мотор и, лихо закрутив руль, развернулся с визгом. Минут через пять они припарковались в переулке возле особняка затянутого по фасаду зеленой сеткой, сквозь которую проглядывала классическая строгость и аристократическая сдержанность позапрошлого века, допускавшая чугунный ажур лишь в кованых консолях, удерживающих массивный козырек над дверью когда-то парадного подъезда.

Ада выпорхнула из машины. Отвлеченный звонком Натан, остался. Дожидаясь его, она неторопливо прошлась вдоль дома, до следующего, сиамским близнецом прилипшего к тому, что рядился в маскировочную сеть.

Весь переулок состоял из низеньких в два-четыре этажа старинных особнячков, совершенно загаженных, облупленных и униженных вселенским хамом, вроде того, что прогуливался сейчас по переулку со своими меньшими братьями без совка и пакета. Завяленных собачьих «лепех» и «колбасок» на пути ей попалось немало, а под арку, перекрытую кружевной решеткой, она и вовсе зря заглянула. Смрадный дух от переполненных отходами баков погнал ее прочь, не дав насладиться изяществом ковки.

Артемида с прискорбием заметила, что исторический центр – место совершенно неприспособленное не только для выгула собак, но и для проживания хозяев. С виду вроде благополучно оштукатурено, но стоит сделать лишь несколько шагов от нарядной улицы и через прямую кишку подворотни, забитую холмами отбросов, ты неминуемо попадешь в каменное брюхо двора, с торчащим чахлым аппендиксом ствола посередке. Может береза, а может тополь, изъеденный всеми древесными хворями. Здесь застывшая в оконном проеме старуха, целый день глядит из-за тусклого стекла в щербатую стену напротив, терпеливо ожидая смерти. Но вместо неё приходит почтальон, вручает пенсию. А значит нужно жить.

В парадном вестибюле, когда-то по-буржуйски роскошном, хоть и побитом временем и превратившимся нынче в зассанный подъезд, все было основательным и безупречным: от камня лестницы и подоконников, до дуба перил и дверей. В мраморных ступенях по-прежнему сидели медные кольца, сработанные на века, но ставшие ненужными уже через каких-то полтора столетья. Сперли братцы-голодранцы с мраморных ступеней ковры! Растащили материю на революционные подштанники! Подпоясались чужим муаровым шелком, набросали в парадный камин самокруток, да жженой соломы, и пошли по углам гадить!

Так, разжалованный из парадного в проходной и стоял он будто удивленный, с раззявленной каминной пастью полной окурков и жестянок от нынешних швырял-проходимцев.

– У вас прилично… – заметила Ада, минуя камин и взбираясь по изношенным ступеням, все еще хранящим на зашарканных уступах вензельные метки прежних хозяев.

Марш лестницы освещало огромное окно. На мраморном подоконнике сидел мордатый одноглазый кот. Заметив парочку, кот спрыгнул на пол, задрал облезлый ершик хвоста, шерстяная тельняшка на спине его встала дыбом, он изогнулся дугой, сказал «шшш» и пометил стену. Поднимаясь, Ада несколько раз оглянулась – кот смотрел ей вслед, не мигая. Единственный глаз его горел зеленым огнем. Хвост метался из стороны в сторону, казалось, кот ее ненавидит, как революционный матрос анархистов.

Старинная дубовая дверь внушала уважение. Натан вдавил кнопку. Сухой колючий звук похожий на металлический треск старого велосипедного звонка рассыпался по ту сторону и где-то в глубине Аде послышался протяжный и жалобный скрип. Когда дверь открылась, на пороге возникла маленькая старушонка в пурпурном шелковом кимоно, чрезвычайно прямая, с гордо вскинутой головой, наподобие одуванчика покрытой седым пухом. Она рассматривала Аду через лорнетку, словно, пытаясь найти изъян и тут же забраковать. Аде сделалось не по себе от пристального взгляда старухи.

– Артемида! – громко и четко обозначил Натан свою спутницу. – Познакомься, – обратился он к Аде, мнущейся на пороге. – Это моя бабушка Розалия Эммануиловна.

– Очень приятное имя, – почему-то соврала Ада. – Вернее неприятное, то есть красивое…

Она совсем запуталась и растерялась, а старушонка продолжала разглядывать ее в свою бутафорскую штуковину. Затем, ничего не говоря, развернулась и, волоча за собой шлейф из валерьянки, поплыла по коридору, мелко перебирая негнущимися карандашными ножками.

«Ведьма», – решила Ада.

– Забавная бабуся у тебя. Может мы не вовремя? – добавила она вслух, улыбаясь, пропустившему ее вперед Натану.

– Все в порядке, просто бабуля принимает успокоительное, и сама понимаешь, тормозит чуть.

Демонстративно не замечая пыльного войлока музейных тапок, рядком выставленных в прихожей для гостей, Ада процокала по наборному паркету позапрошлого века вслед за переобутым внуком неприветливой бабули.

В просторной «зале», не уступающей площадью однушке в каком-нибудь заспанном районе стояла мебель из дворца. На стенах в золоченых багетах висели картины неописуемой красоты, достойные стен музейных сокровищниц. Конечно, Артемида не была экспертом, но рамы впечатляли.

Присев на край антикварного дивана, Ада чувствовала себя неуютно, нервничала. В таком состоянии с ней нередко случались приступы парафазии. Диалога снова не получалось. Опасаясь произнести нечто дикое, она телячьими глазами смотрела на Натана и улыбалась, как провинциальная дурочка.

Натан не выдержал. Вышел. Вернулся он, держа в руках запотевшие пакетики.

– Хочешь мороженого?

Ада кивнула.

–Ты какое будешь? Эскимо или сахарную трубочку?

–Трахарную срубочку! – прорвало Артемиду.

Хрустальные подвески бра мелодично позвякивали то ли от пушечного хохота Hатана, то ли от того, что он задел их головой плюхаясь на диван рядом с перепуганной гостьей. Ада тоже рассмеялась, и ей стало легче.

– … по мироощущению я поэт, а поэзия сфера тонкая… – увлеченно досасывая эскимо, бесстрастным голосом разъяснял ситуацию хозяин. – Натура у меня чувствительная, потому в энергетическом пространстве способна отыскать эгрегор вдохновения… и установить контакт.

«Кто ж тебе, поэзный, мешает, устанавливай. Затем и пришла», – промелькнуло в голове Артемиды.

Свою трубочку она давно слизала и, освоившись, уже игриво поглядывала на сидящего рядом мужчину. Но Натан, в ответ на ее «амуры» внезапно сделался серьезным, будто на приеме у венеролога. И вопреки ожиданиям вместо приставаний закатил представление.

На фоне гаснущего в оконном проеме дня, поглубже засунув в карманы брюк руки, минуту он стоял, молча, будто собираясь с мыслями. С лица его исчезла радость. Меланхолическим туманом заволокло взгляд и он начал с того, что закрывает глаза (и закрыл таки), пытаясь проникнуть туда, где его не ждут. Многообещающий запев радовал Артемиду недолго. Дальше невероятно быстро ее знакомец съехал с темы и понес что-то про благодать, что снисходит на него, обнимая за плечи нежными ветрами печали и сна…

Это были стихи.

Изображая благодарную слушательницу, Ада сидела смирно, хотя внезапно затянувшаяся самодеятельность ее порядком раздражала. В паху саднило. Новые итальянские трусы, приобретённые для торжественного случая, безжалостно впивались в интимные места. Но она терпела. Получается зря! Она ожидала чего угодно, только не верлибра! «Похоже, моя задница его совсем не волнует. Хороша, идиотка, адюльтеру захотела. Нет, права был философ Кант, нормальный мужик, один, в театр не пойдёт, только извращенец».

Она дёрнула плечом, будто сбрасывая с него воображаемую руку философа, по-дружески советовавшего ей валить отсюда пока не поздно!

– Адочка, тебя не волнует поэзия? – очнулся Натан.

– Последний раз меня волновал хирург больницы, куда я попала с растяжением. Поглаживая мою ляжку, он предложил сделать «лангет», – тон её становился хамским. С тем хирургом тоже ничего не вышло. Правда слово «лангет» она запомнила навсегда.

– Лангет? Ты уверена? Ладно, не сердись. Видишь ли… – присаживаясь рядом, перешел к делу Натан, – … у меня бизнес стоит…

«Хорошо хоть что-то стоит», – желчно ухмыльнулась Артемида.

– Адочка, слышала ли ты про эскорт для состоятельных господ?

«Господин» в его устах отдавал де Садом.

«Все-таки Кант был прав – извращенец! Сейчас прикуёт наручниками к батарее. Вон они у него какие чугунные, слона выдержат! И стены толстые в четыре кирпича. Ори не ори – не услышат. Ведьма глухая, спит, небось, после дозы».

От страха у Ады закололо подмышками.

– Так я тот «господин» и есть, – продолжил Натан. – Клонированные красотки мне не интересны, я в женщине индивидуальность ценю и породу…

«Породу!»

Картины одна живописней другой рисовало её измученное Фройдом воображение: «Я лошадь. Наденет сбрую, будет кормить овсом, стегать нагайкой, а потом… страшно подумать! Будет ездить верхом! А мне прикажет ржать?!»

Какое там «ржать»! Аде было не до смеха.

– А может у них аренда высокая? – съехидничала она, подозревая, что секса не будет, ни в каком виде!

– Дело не в деньгах... Главное взаимопонимание. Ведь так? Мы же понравились друг другу. А это значит, что общение наше будет обоюдоприятным. Сам-то я равнодушен к сексу, – Натан произнес это так, словно речь шла о футболе. – Но у меня много солидных друзей, – заметив разочарование на лице гостьи, тут же поспешил добавить он. – Появиться в обществе с красивой, неглупой женщиной всегда праздник. Или я не прав?

Прав! Тысячу раз прав Конфуций: «У женщины мозгов как у курицы. У умной женщины – как у двух».

Глава 3

На юбилей маститого литератора Ада пошла из любопытства, книг его не читала, но фамилия была на слуху. Деду исполнялось семьдесят. Натан обещал, что будет кой-какой литературный бомонд и даже телевидение. Пару физиономий она действительно узнала. Правда к ее разочарованию всего одна дама оказалась в откровенно вечернем платье. Беспрерывно обмахивая газетой посвященной юбиляру пломбирные телеса, некстати упакованные в шелка перванш, она смущенно-растерянно озиралась на остальную публику, невыразительной массой растекшуюся по залу ожидания банкета. Вид у дамы был такой, словно ее застукали одетой в парилке.

«Да-с… подведение итогов… и неутешительных», – констатировала Артемида, в тусклой тусовке пытаясь разглядеть Натана, притащившего её сюда и бросившего, но пообещавшего, что будет интересно.

Между тем приглашенных становилось все больше. Голоса вокруг крепчали. А совсем рядом и вовсе закипал спор. Ада поневоле прислушалась. Дискурс на «вечные темы» вызывал у нее рефлекторную изжогу. Ей было абсолютно по барабану, является ли убежденность в чем-либо предпосылкой к тому, что индивид станет диктатором, убийцей, в лучшем случае домашним тираном. О том кто милей – демократы или большевики, она и вовсе не задумывалась, как впрочем, и о слезинках замученных детей. И в том, что незачем сочинять и существовать, пока не решён главный вопрос, и не найдено «вещество существования», ей тоже не было охоты разбираться. Однако, разгоряченные литераторы захлебывались, наперебой демонстрируя условные рефлексы не хуже павловской псины. «На самом деле им и мяса не надо, слюнями сыты, – не переставая сканировать зал на предмет интересных мужичков, резюмировала Артемида. – Порассуждать о морали это мы могём. Русский интеллигент тем и отличается от рядового обывателя, что по каждой теме свое мнение имеет, будь то клонирование, зомбирование или зондирование. А государственность и право – любимая еще со времён Марфы Борецкой. Где же Натан?»

В поисках исчезнувшего спутника она пересекла холл и немного поплутав, оказалась в зале поменьше, где возле стола, украшенного изысканной гастрономией и бутылями с зажигательной смесью местного разлива, уже суетилась пара нетрезвых русписов. Её появление их ничуть не смутило.

«Голодаем, мадам…» – непринужденно оправдался тот, что поэлегантней, пряча во внутренний карман блейзера пол литра непочатой «Адмиральской». Вселенская скука колыхались в его прозрачных, как водка глазах, устремленных на случайную свидетельницу кражи задушевного напитка.

«Талант! Не пропить его, не сменять на фантики», – ехидно заметила Артемида, все крепче утверждаясь во мнении, что чем писатель талантливей, тем он свободней от предрассудков. «И все же… не могу понять, как можно надеть клубный пиджак с засаленными джинсовыми порточками и тряпичными мокасинами на зернистой платформе! Все-таки разумно, что в эфир их по пояс запускают… и без водки. Хотя без нее им, небось, тяжко до дна души доныривать. А уж как с водкой нырять начнут – вызывай санитаров!»

Не замечая насмешливых ее глаз, «таланты» продолжали клевать со стола аки непуганые птицы: маслинки, сырок, рыбку. Они закусывали.

«Может и не писатели… – поморщилась Артемида. – Приличные люди сперва пьют, а после заедают, если есть чем. А эти наоборот».

Выяснить не удалось. Шум аплодисментов слишком явственно позвал ее к гостям, где возле кадки с пальмой, она, наконец, отыскала Натана.

– Ты бы мне рассказал кто здесь who ? – раздвигая пыльные листья искусственного дерева, поинтересовалась Артемида. – Это кто спит?

В полукресле, неплотно сомкнув веки, отдыхал мужчина заурядной наружности.

– Это хокку-мастер Трёшкин, – Натан понизил голос до шепота. – Талантлив, но невостребован, оттого горюет и пьет. А вот и оппонент его пожаловал. Ладно, ты приобщайся к прекрасному, а я сейчас вернусь.

– Как? Опять?! – зашлась возмущенным шепотом Артемида. – Ты меня бросаешь?

– Я быстро! А ты пока… дай вон, интервью что ли, – заметив человека с микрофоном, махнул в его сторону Натан.

– Какое интервью! Я ж в литературе, как таджик в филармонии… – не оценив шутки, запаниковала Артемида, в след убегающему Натану.

Тем временем оппонент шагнул на середину паркета, достал из нагрудного кармана сервировочную салфетку с бахромой, не спеша развернул и смачно, с обеих ноздрей сморкнулся, издав устрашающий звук похожий на рёв одинокого слона. Затем, не обращая внимания на окружающих, бережно свернул стилизованный платочек, и изящным движением двух пальцев отправил его обратно в карман.

– Я начинаю цикл под общим названием поwhoезия, заявил он и, сделав отрешённое лицо, неожиданно загнусавил:

на ле-бя-жа-ю ка-нав-ку

вы-пал бе-лень-кий пу-шок

о-ты-мел бом-жи-ху клав-ку

про-меж ста-туй ко-ре-шок

и у-же у-брать со-брал-ся

с глаз не-хи-трый ре-кви-зит

на…

– Кто пустил сюда эту маргинальную харю!!! – взвизгнул из-за пальмы, внезапно проснувшийся хоккуист Трёшкин. – А в амфибрахий?!!

Всё случилось с одного дубля. Выступающий поwhoет развернулся и cо словами: «Японпис! Банзай твою медь!» двинул Трёшкина в ухо.

Увлекая за собой целлулоидное дерево, Трёшкин, молча, сполз с кресла…

Пока переполошенные дамы кудахтали над желчным хоккуистом, уводимый под руки поwhoет, так и не успевший концептуально отыметь доверчивую публику, сорвал в знак солидарности несколько сиротливых хлопков и почти полную бутылку армянского коньяку, которую сунул ему в карман поклонник и которой он обрадовался не меньше, чем бюджетник «джек-поту».

Поверженного Трёшкина отволокли на софу. И чтоб не усугублять, всех тут же пригласили к банкету. Голодная публика, не мешкая, потянулась в сторону Столичного салата.

Если не считать пострадавшего хоккуиста и мужчину, оказывающего ему первую помощь, Ада, единственная из приглашенных игнорировала еду. Полускрытая пальмой она тихо осталась дожидаться Натана, там, где он ее забыл.

Огромный угрюмый мужик (даже в ночном кошмаре она не смогла бы вообразить, на которой из литературных нив пахал этот мамонт!) стоял перед софой на коленях, прижимая к лиловому, расцветшему экзотическим цветком уху несчастного хоккуиста, мокрый носовой платок.

– Кто? Кто привёл эту гадскую сволочь? Я тебя спрашиваю, кто? – дёргая за пиджак мрачного мамонта, не унимался Трёшкин.

– Успокойся, Моня. Никто его не приводил… Он сам. Ты же знаешь Бермудского… Он всегда сам… без приглашения.

– Св-оооо-лочь… – простонал хоккуист. – Почему вы не дали мне его уууу-рыть!

– Ещё не время, – с пробивающейся нежностью, увещевал другана мрачный мамонт.

– Я его задушу его же портянками, – теряя голос от злобы, шипел Трёшкин. – Эта обезьяна вообразила себя поэтом, а в слове педераст три ошибки делает!

– Это концептуально, Моня…

– А сплетни про мою жену распускать, тоже концептуально?!

– Ну… – пожал плечами мамонт.

– Сказать, что у Галы фигли-мигли с Акуловым, это концептуально!? – Трёшкинские глаза красными виноградинами выкатились из орбит, он дышал, как марафонец после забега.

– Какие фигли-мигли, Моня… Никто и не поверил. Ей лет, то сколько… – попытался успокоить Трёшкина мрачный.

– Лееет!? Не-на-ви-жуууу…. – завыл Трёшкин.

– Кого?

– Ро-ди-нуууу…

– А Родину, то за что? – недоумевал мамонт.

– За всё! – и Трёшкин повернулся спиной к собеседнику.

– Ничего, ничего, Моня. Я тебя в садик твой каменный отвезу, успокоишься, хайков насочиняешь, отдохнёшь. А Галы я скажу, что со стремянки упал, ухом стенку задел… лечишься.

Поглаживая хрупкое тельце хоккуиста, мрачный задумался. Морские волны на лбу обозначились резче, и он глубокомысленно изрек: «Родина не там, где больше платят, а там, где меньше содют».

Еле сдерживаясь, чтобы не испортить трагедию смехом, Ада бесшумно выскользнула из укрытия на лестницу. Только удрать не удалось. Натан настиг ее у самого выхода и сгреб в объятья.

– Я тебя везде ищу. Пойдём со мной, познакомлю с настоящим классиком.

– Не хочу… я уже насмотрелась…

Но Натан, не слушая и не разжимая объятий, уже волок ее в какую-то неведомую сторону: мимо нелепой парочки, софы, мимо банкета…

«Кто с Трешкиным?» – только и успела вымолвить Артемида. От ответа она чуть не свернула шею, не в силах оторваться от мамонтообразного банкира-наперсточника и исполнителя собственных блатных песен по кличке «гоп со смыком», так трепетно опекавшего капризного хоккуиста.

В литературной гостиной стоял запах несвежих носков и нонконформизма.

Натан протиснулся к центру, оставив Аду рядом с субтильной девицей и юношей, нервно теребившим прозрачную бородку:

– … еще Апельсинов когда-то казался чем-то свежим, а всякие там тускневичи-немогутины и прочие мастера исповедальной прозы… Меня лично, от них просто тошнит! Я прихожу в ужас от нынешней угрюмой реальности, но больше от ее певцов… Тот же Морокин с Вампировым. Кощунствуют и глумятся. И это нынешние классики! Который год концом литературы пугают. И этим же концом (от неприличного глагола Ада, чуть не зарделась) … мозг читателю. А … (здесь ее вновь ошарашили той же глагольной формой, но в прошедшем времени) довольно посмеиваются над всеми. Типа, мир – говно, я – Че Гевара! А классик потому и классик, что умеет, скрыв художника, раскрыть человека, как рыбье брюхо. Может быть, кишки его собственные; может быть, – нет. Классика – это теперь наши общие кишки...

Аду затошнило. Она ясно представила себе бородатого «классика» наподобие «льва николаича» в кожаном фартуке, с тесаком в мозолистой писательской длани. Перед ним подвешенная за крепкие ноги, точно свиная туша, болтается Анна. Юбки упали, закрыв верхнюю часть тела и обнажив кружевные панталоны. Хрясь! И на пол летит кровавое дерьмо…

Натан раздвинул плотно прижатые друг к другу торсы русписов и поманил Артемиду, явно скисшую от видений и удушья.

«Смелей!» – скомандовал он.

Ада скользнула в образовавшуюся щель.

Неспешно беседуя о тенденциях в литпроцессе, судя по возрасту, на диване сидели сразу два «классика». Публика помоложе внимала стоя.

Лицо одного их «классиков» того, что поживее, украшали модные прямоугольные линзы в клетчатой оправе. Аде очки показались женскими. Сунув руку за пазуху, «клетчатый» извлек сложенный пополам лист.

– Вот что мне принесли… – Он расправил бумажку. – Рецензия!

«Писатель Г, – немного шепелявя начал он, – известный представитель направления вялых интеллектуалов современной русской литературы. Его проза пронизана философией неагрессивного поwhoизма. Этакий взгляд сквозь бутылочное стекло, преломляющее свет и делающее мир кривоватым и косоватым, но безнадежно узнаваемым. Возможно, ты и сам бы написал об этом, только сегодня много пива и по ящику футбол, а завтра свидание или заседание. Все это отвлекает. Писателя Г отвлекать некому. Телевизора у него нет, а на свидания, по словам все того же писателя, ходят только «мудаки» и «бляди». Писатель Г туда не ходит, поэтому имеет время размышлять и писать о «размышленном». Вдохновляется писатель Г исключительно по дороге на работу и обратно, подслушивая разговоры сограждан в общественном транспорте и очередях, а так же читая объявления вроде: «Баня работает. Вход в мужское отделение – через женское».

Нездоровые эстетские заигрывания с читателями, детективный конвейер и фэнтезийная толкотня, отвлекают народ от корней. Тогда как писатель Г обращает читателя к живому исконному, сермяжному, как сама правда жизни. На какой стене, скажите мне, последний раз вы видели начертанным самое выразительное слово русского языка?! И не вспомните! Сплошь граффити. В то время, как во всяческих органах и на всяческих уровнях муссируется вопрос «быть или не быть». Писатель Г приходит домой, надевает тапки, закуривает, ставит на газовую плиту чайник со свистком, и пока тот свистит, пишет свои, лишенные всякого пафоса тексты, рассказы, произведения, называя простые вещи простыми словами, и доводя фирменный стиль до полного…

– И при чем тут русская литература?! – возмутился второй «классик». Вопрос, шаровой молнией завис над притихшей аудиторией. – Годами, набивая руку, я входили в профессию… – его неприятный скрипучий голос поднимался все выше. – Трудолюбием, учебой, страстной любовью к своему делу выковывал стиль, форму! А эти новые голиафы от литературы! Выскочки и недоучки! Ни теории, ни практики… ни ценностей, ни разума! – первый ряд вставший во фрунт, затаив дыхание внимал жаркой филиппике «классика» номер два, будто его перо сотворило, как минимум «Войну и мир». – В моем институте я тридцать писателей в год выпускаю! Приходите, учитесь! Рациональный способ. Теория плюс практика. Так нет. Они в носу поковыряют и вытащат… Сюжет! Роман!

Здесь «классик» номер два вскинул натруженный кривоватый перст и сделал вид, что ковыряет им в гипотетической ноздре. Притом гримаса его означала, что этакий «чародей слова» не смеет называться писателем!

– Позвольте не согласиться, коллега. Я уверен, рациональное к литературе имеет то же отношение, что глобус к мышеловке, – первый «классик» уже спрятал бумажку и снял очки. Его живые и хитрющие глазки бегали от взгляда собеседника, фундаментального и основательного. Вот этот «первый» точно не претендовал на гениальность, максимум «Незнайка на Луне».

– Все равно, я решительно не понимаю… Как можно поймать вдохновение на кусочек вонючего сыра? – возразил «второй» раздраженно.

– А ведь ловят, ловят! И многотиражно!

– Время нас рассудит, коллега…

– Я сказал им, что приведу хорошенькую поэтессу, – шепнул Натан Аде в ухо.

– Ты обалдел?! Я же хорея от харлея не отличу…

– Думаешь они с тобой о литературе говорить будут… – гнусно хихикнул он, выдергивая за руку из толпы робкую, недовольную самочку.

– Жуанский, посмотри кого я тебе привёл! – шустро развалясь на диване меж двух «классиков», обратился к тому, что посвежее Натан. – Артемида-охотница!

Сакральный смысл ее имени в устах Натана утратил культурно-мифологический акцент, и Аде впервые стало неловко за греков. С десяток пар глаз, уставилось на нее. А она не знала, как выйти из дурацкого положения. «Натан-болван, – скакала в голове пинг-понговым шариком рифма. – Кастинг мне устроил, сутенёр-общественник!»

Надо было либо провалиться на месте, либо ответит!

– Он ошибся, – злость предала ей сил. – Я не охотница, я укротительница диких ослов! – Она хлестнула Натана взглядом так, что теперь уже ни у кого не было сомнений кто из присутствующих это милейшее животное.

– А Натан уверял, что поэтесса. Может что-нибудь почитаете? – качнул головой Жуанский, одобрительно разглядывая её коленки.

Ада растерялась. Должно быть так теряются школьники после веселых выходных. Когда не могут вспомнить ни то, что задано, ни какое сегодня число! А настырное «учило» непременно желает в твоем исполнении: «Ночь, улица, фонарь, аптека...» Но в голове лишь дискотека и блок. Блок на всю голову. И ты мямлишь что- то бессмысленное…

– Артемида сейчас работает над циклом лимериков под рабочим названием «выйти замуж куда-нибудь в Пизу...» – пришел ей на выручку Натан, ставя ироничную точку в журнале успеваемости нерадивой ученицы.

Она была благодарна ему за спасение, но не за презентацию.

Классики переглянулись. А позади Артемиды, точно весенний ветерок пронесся смех и шепот.

Вечер, не суливший ярких событий, закончился в модном русском ресторане под цыган, борщ с пампушками и стерлядь «по-гусарски». Гусаром оказался модный литератор, сценарист сериалов, бонвиван и сплетник Жуанский. Натан на радостях накушался до «белых лошадей». Куражась, словно купчина, он размахивал перед халдеем вожделенной зеленой купюрой, требуя привести белую лошадь. На удивление самого, через четверть часа у подъезда стоял шарабан. Белый в серых яблоках жеребец, кося черным блестящим глазом на нетрезвого двуногого, от умиления и восторга рыдавшего в его посеребренную гриву, тревожно фыркал и, пытаясь увернуться от пьяных объятий, отводил красивую голову.

Ада впервые видела человека с такой радостью расстающегося с валютой. Держа под руку совсем ослабшего от разгула Натана, Жуанский бережно поцеловал Артемиду в щёчку, попросив не забывать и звонить, когда захочется, при этом взгляд его был похотлив и влажен.

Вдыхая ночную прохладу, Артемида возвращалась домой по притихшему, спящему городу совершенно счастливой оттого, что ни одной мысли не трепыхалось в её невероятно легкой голове.

Глава 4

Сорок первый Новый год она встречала одна, в ослепительно белой шубке, искрящейся, словно, морозный снежок. Шубку принёс Санта Клаус с параноидальной настойчивостью пытавшийся выяснить: есть ли здесь послушные детки. Из «деток» была только Ада. Так называл её супруг, себя же игриво именовавший «папусиком».

Муж, изменял ей недавно и с удовольствием. Хотя нужно отдать должное, папусик по-прежнему был к ней внимателен. В общем, она ему не мешала, где-то даже сочувствовала. Ведь мужчина к пятидесяти, увлекшись старлеткой, рискует оказаться объектом не столько восхищения, сколько насмешек.

Что муж нашел себе отраду, Ада догадалась сразу. И не по тому, что усталость накатывала, и богатырский сон накрывал его, как только голова касалась подушки. И не по тому, что тенденции мужниного гардероба все больше сдвигались в сторону молодежных направлений. Просто в один изумительный вечер он решил отреставрировать свою бородку её крем-краской, а поседевшие лобковые волосы удалить при помощи спрея, для «области бикини». Отчаянный поступок супруга долго не давал ей покоя. «Область бикини! Это вам не Магаданская область! – сокрушалась Артемида. – Раньше мужчины ради женщин на подвиги шли, а сейчас разве что на пластические операции. Не делай трагедии из водевиля, – тут же успокаивала она себя. – Да, изменяет, но не со зла же».

Жизнерадостный дед завалился в прихожую. С его яловых офицерских сапог сразу натекла лужа. Облачен он был на западный легкомысленный манер в курточку, едва прикрывавшую зад, шаровары, колпачок и белоснежную барашковую бороду.

Борясь с равновесием, дед скинул с плеча алый бархатный мешок и вытряхнул из него объёмный, шуршащий пакет.

За ним выпорхнула нарядная открытка с упитанным гномом.

Упираясь головой в стену, фальшивый Санта попытался подцепить открытку, короткими похожими на сардельки пальцами. Та не поддавалась, но и Санта упорствовал, шкрябал по полу, и все-таки победил!

– Как зовут? – строго спросил Клаус, разглядывая картинку.

– Кого? Гнома?

– Тебя!

– Ада…

Нетрезвый мужик, косивший под сказочного деда, сосредоточенно читал, попеременно шевеля то губами, то растрёпанными щетинистыми бровями.

– Так точно, – наконец, отрапортовал Санта. – Так и написано: «Аде-детке с пожеланиями хе-пи ню… ню…» Ню, в общем, счастливого года!

Пошатываясь, он сунул открытку Аде в руку, придвинул ногой пакет, и на манер уездного «коперфильда» достал из уха авторучку, чем сильно развеселил Артемиду.

– Получите – распишитесь! Здравия, как говорится, желаю! Хеппи вам в ню!

– Вы, дедушка, в каких войсках служили? – удостоверяя личность напротив галочки, поинтересовалась Ада.

– В рекламно-ракетных! – расправив плечи, гаркнул в синтетические усы, служивый.

– Небось, спиртом бое… головку промывали?

– Кхе, так точно! – стартуя, к первому этажу уже из лифта громыхнул дед-затейник.

Ада присела возле пакета и задумалась. Откуда-то из дальнего чулана памяти вывалился бюст дикторши, и чётко очерченным голосом напомнил, что двести грамм тротила достаточно, чтобы разнести всё недвижимое имущество и граждан в придачу. Наклонив ухо к пакету, Ада прислушалась, вроде тихо. «Интересно… тратил тикает…» – пронеслось у нее в голове.

Аккуратный подчерк, она сразу узнала:

«Ада-детка! Срочно вылетаю на объект. Будь умницей. Твой папусик.»

«Папусик, – комкая открытку, пнула пакет Артемида. – На объект…»

Она запустила руку в пакет и брезгливо вытянула ненавистный презент… за шиворот. Шубка!

«Откупился, значит, друг спермацетовый. Выкинуть тебя в окно что ли или в мусоропровод спустить...»

Шубка была почти невесомой. Она прильнула к руке, щекоча запястье.

«Ах, ты, сучка ласковая, – Ада слегка встряхнула её, затем погладила. Волоски, до того кое-где топорщившиеся, смирно улеглись. – Знал, что подарить. Красавица ты моя!»

За полчаса до полуночи, спрятав лицо в мягкий, пахнущий изменой воротник, Ада раскачивалась в такт сипловатым рыданиям негритянской дивы: «Сердце не плачь…». Впереди была одинокая ночь с фантастическими вариациями на тему «всё ещё будет».

Она и не заметила, как тягучий ликёр соула резко сменил попкорн отечественной эстрады.

«Делай же, что-нибудь!» – призывал из телевизора аккуратный юноша похожий на клерка похоронной конторы «Новый русский путь».

– Всенепременно, – вздохнула Артемида и обожгла горло вермутом.

«Мечты, мечты… какая разница… всё когда-нибудь становится прошлым… И мечты… Любовный шёпот превращается в кухонную брань, бальное платье в застиранный халат, а возлюбленный в плательщика по счетам, квитанциям и чекам. Вот такая грустная сказочка».

Удерживая полы шубки в раскинутых руках, точно снежинка-переросток, вместе с невеселыми мыслями, кружила она вокруг искусственной ёлки. Вспотела, запыхалась, скинула шубку на пол.

«А ты думала, они жили долго и счастливо? И умерли в один день? – вопрос предназначался шубке. Шубка молчала. – Хрен-ссс… Он умер на личной трехпалубной яхте, когда та дрейфовала в э-ге-гейском море. Да! А она, она… – Ада хлебнула из горла и, морщась, упала на диван, накрест сложила руки на груди, но тут же передумала. – А она совсем не умерла! Она просто уснула в ожидании прЫнца».

Телеприемник демонстрировал мадам с отутюженным лицом: «…будь со мной зайчиком» – вожделела та.

Ада попыталась сфокусировать взгляд, но изображение примадонны расплывалось, и, наконец, приняло очертание темного геометрического предмета. «Чисто Малевич», – перед тем, как отчалить, все же успела подумать Артемида.

Голова, до ушей наполненная шампанским и вермутом, клонилась на бок, стекленеющие очи смотрели в окно. За ним грохотал салют. Разноцветные брызги, похожие на гигантские хризантемы, расцветали на облачном бархате и тут же осыпались в темноту. Она ощущала себя собакой забытой в пустом доме. Хотелось выть и грызть хозяйские тапки.

Ада зевнула.

Лёгкий сон накатил абстрактным пейзажем, точно соринка попала ей в глаз. Тишина постепенно заволакивала сознание, и темная реальность, похожая на мусорный пакет, доверху набитый фрагментами бытия уступила место ровному свету…

– Артемида, ты меня волнуешь, – вожделел Жуанский, вздрагивая, бульдожьими щеками.

Потёртое кожаное кресло поскрипывало под растёкшимся хозяйским задом. Ада, стараясь не касаться почётного члена многих союзов, скромно сидела одной половинкой на артрозных коленях сценариста. Он же изнемогая, продолжал нашёптывать половые нежности в её покрасневшее ушко.

Пора было на что-то решаться.

«Любопытно, на что ещё способен старый ловелас, – прикидывала она, разглядывая лежащую на столе книгу о разведении бабочек в домашних условиях. – Эстет. Баб ему мало, бабочек разводить собрался».

Время от времени Жуанский, норовил присосаться, своими скользкими, похожими на двух жирных гусениц губами к её, тонкокожим и спелым, но промахивался. Ада, смеясь уворачивалась и «чмок» приходился то на щёку, то на шею.

– Ааа-дочка, лапка моя, ты меня совсем не любишь? Ты холодная женщина…

– Вашей резвости, Дон Жуанский, позавидовали бы черепахи, но не бабочки! – она уселась поглубже и раскрыла книгу. – А как любят бабочки?

– О-ооо… – сладостно выдохнул Жуанский.

– Вам нехорошо?

Жуанский постанывал, спрятав глазки во влажные мешочки век, редкие его реснички подрагивали.

– Нет, нет… Мне хорошо, мне очень хорошо… Бабочки… как мне хорошо…

– А правда, что самец находит самку для спаривания по обонянию? Даже за несколько километров? – не успокаивалась Артемида.

– Только если самка не умеет летать, Ааа-дочка. Но если у самца отрезать усики, то он никогда не найдет самку. – Жуанский прикрыл ладошкой грудь в области сердца, как будто не на шутку расстроившись за судьбу безусых.

– Я слышала, у туземцев существует легенда, что души умерших переселяются в ночных бабочек, и того, кто убьёт ночную бабочку, подстерегает страшная смерть – отравленная стрела в живот! А дневные бабочки, там общедоступны, как женщины лёгкого поведения. Нанизывай на булавку, никто слова не скажет.

Жуанский поморщился.

–Ты кровожадна, как юннат, – упрекнул он ее. – Брачные танцы бабочек. Какая одухотворённость! В каждом движении, в каждом взмахе. Эфирные создания. Единственные из живых существ, доставляющие своей близостью, поистине эстетическое наслаждение подглядывающим.

Его рука, в немыслимо модных часах (здесь могла быть ваша реклама) совершала неторопливый променад по аденому бедру. Он продолжал:

– Два прекрасных цветка начинают порхать, поднимаясь всё выше и выше… В струящийся золотой свет, в июльский, звенящий полдень, настоянный на одуряющем разнотравье и… – тут он засунул руку в карман брюк, что-то там проверил и продолжил свой “либидо”-птерологический экскурс. – … кажется, они никогда не устанут от любовного танца. А после, накружившись, нацеловавшись вдоволь, разлетаются в стороны, и почти падают на землю… Самка садится, распластав нежные велюровые крылышки, а самец бережно обмахивая её сверху…

Жуанский изловчился, поймал губу заслушавшейся Артемиды, страстно её помусолил и отвалился, осоловелый.

– … я тебя хочу… Ааа-дочка… – опьяненный желаньем засопел он в её шею. – И если ты промедлишь рискуешь остаться без подарка, бабочка моя… – Ада напряглась. – Я как золотой цветок папоротника, распускаюсь раз в году. В остальное время я примерный муж, отец, дед и даже прадед. Шучу-шучу… – сбивчиво бормотал Жуанский, покрывая влажными поцелуями её плечи. – Лапка моя, ты можешь сказочно разбогатеть, если сумеешь овладеть мною… Ну, давай же, овладевай скорей… чувствуешь мой…

Ада ничего не чувствовала, вернее, чувствовала, но то, что она ощущала, скорее, походило на жалость, нежели страсть…

Сегодня с утра ей было скучно. Но позвонил Натан, и позвал на чаёк к Жуанскому. Сам не пришёл, сославшись на неотложную случку. Его частенько приглашали на собачьи свадьбы в качестве посаженного отца. Клиентами были элитные хозяева породистых собак. Попахивающее перверсией хобби приносило Натану ощутимые деньги. Впрочем, чем сейчас только ни зарабатывают. Натан ничем не гнушался. С детства его приучали – любой труд почетен.

Чаёк у литератора был душистый. С инжиром и медовой курагой они выпили по паре чашек. Потом хозяин показывал ей коллекцию когда-то фривольных открыток. Аде сочла их вполне невинным. Некоторые забавными.

Как-то незаметно она оказалась на коленях у Жуанского, и теперь тот недвусмысленно требовал продолжения.

«Я, конечно, не собес, чтобы «трахаться» с пенсионерами, – слегка прикусив жёваное литераторское ухо, цинично рассуждала она, – но с детства нас учили уважать старость. Уважим разок. – Ада поднялась. – Каков он, особенный писательский талант? Секс, собственно, и есть творчество, – медленно расстёгивая, одну за другой маленькие блестящие пуговки джокондово улыбалась она, и отражение её покачивалось в дурноватых глазках старого паганеля. – Говорят, с возрастом угасают таланты…»

Жуанский замер.

Скинув кофточку, Ада эффектно раскрутила её над головой и метнула куда-то ввысь.

«Сейчас бы музончик для драйва…»

Жуанский, словно взволнованный пёс, судорожно облизнулся.

Изящными пальчиками, схватив язычок молнии, она потянула ее вниз, змейка разошлась, демонстрируя кружевное бедро.

Жуанский смотрел, не мигая.

«Способна ли ты на половой поступок?» – не прекращая внутреннего монолога, Ада завела руки за спину и разъединила полоски бюстгальтера. Придерживая ладонями кружевные чашечки, неожиданно для зрителя, она втянула живот. Юбка соскользнула вниз по тонким чёрным чулкам, и упала на пол, обнажив точёные ноги. Переступив ее, носком туфельки она поддела юбку и отбросила в сторону обалдевшего сценариста.

В этот миг Артемида, казалась ему соблазнительней рекламной рагаццы с постера итальянской чулочно-носочной фабрики.

Жуанский ахнул.

– Ну, же!!! – взмолился он.

Ада повернулась вызывающе круглой попкой, и метнула бюстгальтер, прицельно, в семейный портрет, упакованный в «счастливую» рамку с глиняными сердечками и голубками. Голубки разлетелись по углам, но Жуанский не заметил. Ревевший в нем гормон, разорвавшись, точно глубинная бомба, оглушил хозяина, лишив ориентации и кислорода. Изображая лицом неимоверную похоть, Жуанский хватал ртом воздух. Казалось ещё чуть, и он достигнет вершины, не вставая из кресла, точно путешественник-заочник, от одного лишь видеоряда.

Последняя деталь цвета коралла, в простонародье именуемая стрингами отделяла их от древнейшего из наслаждений.

Неожиданно Жуанский вскочил и потрусил мимо, к входной двери. Tам долго лязгал замками, гремел цепочкой, торопливо приговаривая: «ща-ща-ща».

Когда он вернулся, Ада сидела на диване, целомудренно прикрывшись пяткой. Длинная майка несвежего оттенка, натянутая на арбузный живот литератора, не прибавляла сексапильности её обладателю. И ей захотелось бежать!

Но она осталась.

«Мне ничего не стоит сделать тебя счастливым, – гладя Жуанского по лаковой макушке, думала Артемида. – Нет! Не быть тебе больше «шопеном» в любви, не пролиться на шёлк и бархат девственниц. А вот мемориал… торжественный и величественный, мы еще попробуем возвести».

В дверь резко позвонили. И почти сразу Жуанский, издав протяжное «ы-ы-ы-ы», похожее на гудок отходящего парохода, закатил глаза и повалился на бок. С резвостью «неотложной помощи» Ада метнулась в кухню, схватила со стола початую бутылку минералки и, давясь пузырями, выпила всё до последней капли. Центрифуга её мозга безумно вращалась. Обрывки мыслей мелькали в сознании: «… дядя… не в шутку занемог… не смог… не смог…»

Голая, с пустой бутылкой в руке, вместо того чтобы принять меры по спасению, она пристально рассматривала бабочколюба. Тот тихо лежал на боку, подтянув к животу ноги. Со стороны казалось, пожилой натурист отдыхает после обеда.

Солнечный луч, просочившийся между штор, золотил кудрявые литераторские ягодицы.

И тут опять позвонили, настойчиво и резко.

Пластиковые иглы коридорного коврика терзали босые ступни. Не дыша, Ада прильнула к глазку. Лицо немолодого мужчины, обрамлённое длинными прядями, было искажено отечественной оптикой до такой степени, что находись по ту сторону родный ее папа, она бы вряд ли его узнала. Мужчина уходить не собирался. Он сунул в рот сигарету и прикурил. Надо было решаться.

Накинув на себя первое, что нашарила рука – пиджак Жуанского, Ада попыталась совладать с дрожью и стаей «керберов», охраняющих писательский «аид». Через пару минут ей это удалось. Артемида толкнула дверь, и та плавно поплыла навстречу неизвестному.

Он вошел. Кривоватая ухмылка, жёлто-мутный свет, отраженный болезненными очами гостя, длинное пальто кромешного цвета. Все это пугало.

Пытаясь спрятаться в клетчатый пиджак, Ада втянула голову.

– Великий дома? – спросил незнакомец серьёзно.

Называть живого «великим»! Ответить не хватило сил. Она лишь мотнула головой себе за спину. Незнакомец уверенно направился в ту комнату, где ненасытный Жуанский был так недавно жив. Ада зашуршала следом.

«Зачем я открыла, зачем…»

Ей вдруг почудилось, что за мужчиной тянется хвост… и не мужчина он вовсе, а…

Аде сделалось дурно, она прислонилась к стене, и мгновенно растворились в чёрном кофе обморока.

Из глубины, из вязкой гущи, переливаясь, медленно, приближалась, нарастала вертикальная радуга. Постепенно она приобрела очертания женского профиля. Женщина повернула к Артемиде некрасивое лицо, и капризные губы стали выпускать перламутровые пузыри, в каждом из которых, словно в люльке покачивалось словечко:

«И… пусть… земля… ему… будет… холлофайбером…»

Как только последнее слово было изречено, пузырьки полопались с наинежнейшем звуком «пук». Губы, огненной бабочкой вспорхнули с изумлённого лица женщины… зелёное махровое полотенце, обмотанное вокруг её головы, развязалось и живой травкой упало на тёмное поле сознания… потоки волос заскользили тихой речкой… пиявки бровей извиваясь, плыли над серыми пескариками ее глаз … а нос, обернувшись сгорбленным рыбаком, тихо дремал под колыбельную тростника… «Шур-шур, шур-шур» рассекая хрупкими крыльями студенистый рассвет, стрекоза присела на застрявшей в прибрежной тине, разбухший, словно, утопленник, батон. Соты ее глаз отразили воду, ряску и лягушачью лапку, запутавшуюся в негодном презервативе…

Очнувшись, Артемида поняла, – прошло не больше минуты. Мужчина даже не заметил её припадка.

Вид неодетого литератора нисколько не смутил посетителя. Почти равнодушно он склонился над телом и тремя пальцами нащупал признаки жизни на дряблой шее Жуанского. Сверив трепетание жилки с секундомером часов, незнакомец воскликнул: «Трабахо мучо!» и его бедра изобразили что-то, наподобие самбы де Жанейро.

– Да, забыл представиться! Зверолюдов. Друг семьи, – рука его потянулась к телефону. – Сейчас позвоним супруге и в скорую. А вы дуйте отсюда. И побыстрее. У неё темперамент, знаете ли, и бомба.

– Какая бомба? – тупо переспросила Ада. – Ах, да «бомба»…

– Идите к мужу, сударыня, идите…

– С чего это вы взяли, что у меня есть муж? – возмутилась вдруг Артемида.

– У всякой порядочной женщины должен быть муж. Я нисколько не сомневаюсь в вашей порядочности, – казалось, без тени иронии настаивал друг семьи.

Беспутная Артемида возмущалась недолго. Положение, в котором она теперь оказалась, не позволяло ей изображать оскорбленную невинность. Она собирала, разбросанную по комнате одежду, стараясь не наклоняться и не распахиваться.

Зверолюдов наблюдал.

«Юбка на шкафу», – бесстрастно указал он. Ада подкатила кресло, забралась и стащила пыльную юбку. Её пугало холоднокровие странного друга, больше, чем лежащей у его ног, полумертвый Жуанский.

Тем временем, решивший выжить Жуанский, громко икнул.

– Жить будешь, но не часто. Раз в месяц, три в квартал, – по-дружески приговорил Жуанского Зверолюдов.

В ответ предательская влага омыла порозовевшие писательские щеки. Ада даже ощутила что-то похожее на сострадание. В носу у неё защипало, взгляд затуманился слезами. Она отвернулась, ей было невыносимо жаль Жуанского, но себя еще больше. Ведь у Жуанского была жена, которая непременно станет, кормить его куриным бульоном и дежурить у постели, пока тот не обретет силы для новых творческих встреч. А у Ады не было никого… Никого. Даже муж ее бросил.

Покачиваясь в метрошном вагоне, Артемида разглядывала свое отражение в стекле напротив. Незнакомая женщина глядела на неё из темноты. Но Ада была спокойна. Пусть время для неё бежит теперь быстрее, она не станет его обгонять. Её задача не отстать.

Глава 5

Телефон не желал умолкать, настойчиво и резко требуя внимания. Ада не открывая глаз, нащупала трубку. Сказать ничего не успела.

– Как настроение, детка? – голос мужа звучал бодро.

– Как всегда отменно-депрессивное.

– У меня для тебя новость. Понимаешь…

– Понимаю.

– Ну, это ты брось… Я решил…

– Сменить автомобиль, заодно и жену. Как? Угадала? – Ада зевнула и, повернувшись с бока на спину, уставилась в потолок.

– Нет…

– Значит только жену, – безразличным тоном перебила она мужа, давно готовая к такому финалу. – Ложки- вилки делить будем?

– Нет, конечно.

– Тогда, что от меня нужно?

– Почтовый ящик опустошай вовремя, а то подумают, что никого нет, и обнесут.

– Да, меня по жизни обнесли, куда уж больше, – философски заметила Артемида, примеряя на нос обручальное кольцо, валявшееся без дела на прикроватной тумбочке.

– Ладно, хочу зайти забрать се…

– Сервиз что ли, фамильный? – Ада опять не дослушала. – Так я его уже упаковала в коробку из под бананов.

– Упаковала? Кого? Билет? – искренне удивился папусик.

– Какой билет – сервиз! – начала раздражаться Артемида.

– Я билет хочу забрать. Партийный. Сегодня. Ты не помнишь, где он лежит?

– Я даже помню, что за последние двадцать лет у тебя взносы не уплачены. Но если настаиваешь, положу билет к сервизу. Чаю попьёте с товарищами из фарфора буржуйского.

– Ты все шутишь, а дело серьезное. Я зайду.

– Заходи. Главное конспирация. Пароль-то помнишь?

На другом конце так же резко отключились.

«Как далеко нужно было уйти от обезьяны, что бы понять, что мы не всё еще от неё переняли», – Артемида выхватила из рук мужа свой крошечный блокнот. Под невзрачной картонной обложкой с некоторых пор она собирала собственные, как она их называла «мыследумы».

– Тебе разве не говорили, что читать чужие дневники некрасиво?

– Ой-ой-ой. Я случайно заглянул. И вообще у некоторых после прочтения ваших сентенций наступает коллапс мозжечка и катарсис копчика.

– Не у вас ли? – Ада вытащила из лаковой шкатулки, забитой разными бумагами бордовую книжицу, протянула мужу:

– Вот билет. Там еще удостоверение киномеханика имеется. Не нужно?

Папусик, молча, сунул билет в нагрудный карман куртки и бережно застегнул пуговку.

– Зачем он тебе?

– Пусть будет...

Передвигаясь по квартире с огромной сумкой, папусик кидал в нее извлеченные из шкафов свитеры, джинсы, рубахи. Видимо, для поддержания диалога, Ада ходила следом. С блина, смазанного клубничным джемом, капало на пол. Выдвинув очередной ящик, папусик искренне удивился обилию исподнего, лежавшего вперемешку с носками. Разметав в стороны майки-трусы, он вытащил два запаянных комплекта, придирчиво осмотрел целостность пломб на упаковке и кинул в сумку. Очевидно, носки и поношенное белье уходящий муж решил оставить покинутой жене на долгую память.

– Знаешь, о чем я подумала, – облизывая сладкие пальцы начала Артемида, определенно надеясь на диалог. – Никогда не дарите нижнего белья своим возлюбленным. Срок его годности может быть дольше, чем срок любви. И тогда вполне вероятно, что чьи-то чужие руки будут стаскивать ваш подарок, с когда-то возлюбленного тела.

– Умничаешь много… и жрёшь, – ответил ещё муж, на корточках утрамбовывая вещи. Он вдруг резко обернулся и, глядя на Аду с укором, тихо спросил:

– Признайся, ты ж никогда меня не любила? – взвизгнула молния, щелкнули замки. – Зачем тогда замуж пошла? – Папусик поднялся, вплотную подошел к еще жене. Желваки на скулах угрожающе напряглись. – Жизнь себе испортила. Назло ведь пошла, – в голосе закипала ревность. - Дуры вы все бабы, даже умные – дуры! Жила бы сейчас в хрущебе со своим, как там его… Лелик? Петик? Трудилась бы бухгалтером. До старшего, уже б дослужилась. Кредиты бы отбивали. В плазму футбол болели. Мужу бы борщ к ужину. Меня-то от твоего борща всю жизнь пучило. Любили бы друг дружку, как положено с субботы на воскресенье… На подарки мои купилась… На шапку из хонурика, любовь сменяла… Ты с ним спала?! Ну, признайся, спала ведь!? Крови твоей я так и не видел…

Ада опешила. Можно подумать, что это она уходила от мужа к любовнику, а не наоборот. «Крови моей захотел!» – на всякий случай Артемида отступила на шаг. Кто знает, что в голове у недолюбленного мужчины. Оказывается и у мужчин в голове не все так просто…

– Забыл, как нас на родительской тахте застукали?! До свадьбы! – Осмелев, горячо и страстно заговорила уже почти не жена. – Скажи спасибо, что мама зашла. А то первая кровь была бы твоя! Ладно. Не любила и что?! Зато, как мне легко с тобой расставаться! Я улыбаюсь, я радуюсь твоему счастью! – Она попыталась изобразить на лице радость расставания, да разве изобразишь… хотелась уязвить пообидней. И ей удалось. Муж глядел на нее с дикой, животной ненавистью. Видно, ее действительно разлюбили.

Почувствовав угрозу в его сжатых, бескровных кулаках, в прыгающих желваках, в воздухе, что отрывисто вырывался из напряженных ноздрей, Ада сдрейфила.

– Мурзика помнишь? – снять напряжение нелепым вопросом получилось. Муж разжал кулаки и губы.

– Какого Мурзика?

– Бабушкиного кота, который мне в ридикюль нассал, в прихожей оставленный. Прям на свежевыданный паспорт и нассал. Неужели не помнишь? Менять паспорт тогда отказались. Первый мой паспорт. Помнишь?

– И что? – сухо бросил папусик и, отвернувшись, стал вытряхивать содержимое шкатулки на стол. Ада не верила глазам – муж выбрал свои любовные письма к ней, написанные еще до свадьбы, положил, в медную вазу, что стояла тут же, и подпалил зажигалкой! Письма корчились, но горели. Огонь поднимался все выше, в комнате стоял резкий запах жженой бумаги.

– …от паспорта так воняло… – рассеянно проговорила Артемида, не в силах оторваться от костра ненависти. – … что пришлось срочно выходить замуж…

Костер пылал. Ада стояла завороженная. Пол вокруг нее был закапан кроваво-красными пятнами клубничного джема, медленно вытекающего из блина, зажатого в безвольно опущенной руке.

– Помню, у меня еще до кота в эту сумку… целый флакон французских духов вытек, так пахло ровно два дня... – вяло докончила она, и тут, перехватив поражающий, уничтожающий взгляд, бросила почти безразлично:

– Она блондинка? Молодая?

– Неважно. Лучше собой займись.

Пламя сникло, муж подхватил сумку и понес к выходу.

Ада потащилась следом.

– Тебе сколько лет? Работать попытайся, что ли. Труд он облагораживает, запиши там в своем блокнотике. Специально для тебя Дарвин заметил. Вот ты вроде обезьяну обогнала, а трудиться не научилась. Делом займись.

– Мне работать вредно. Я пробовала. И ты мне не хами! – плаксиво взвизгнула Артемида, поняв, что ее реально бросают. И это не шутки!

Чтобы заткнуть рыдания, она засунула недоеденный кусок в рот и стала сосредоточенно пережевывать.

– Я не хамлю. Беспокоюсь за тебя… – равнодушно бросил мужчина, пытаясь снять с кольца ключи от чужой уже квартиры и жизни.

– Не стоит за меня переживать! – комок теста во рту придал её голосу глухие, угрожающие нотки. – Я буду богата и знаменита! – выкрикнула она отчаянную глупость, в которую и сама-то не верила. – Все таблоиды мира украсит мое фото в подвенечном наряде от Гуччи! – Отчего именно Гуччи попался ей на язык в тот момент, она не поняла. Её перехлестывало и уносило. – Я стану посещать светские рауты, как ты корпоративные пикники! Я… я…

– Неужто герцог Абрамович-Виндзорский овдовел? – бесцеремонно осадил ее заклинания папусик. – Дверь закрой, мечтательница.

Дверь хлопнула, точно привела приговор в исполнение: «Свободна!»

Ада стояла в коридоре с застрявшим в глотке «Я» и боялась глубоко вдохнуть, чтобы не поперхнуться собственным красноречием. Теперь уже бесполезным. «Что дальше… что дальше…» – будто судорогой свело её беспечный мозг. А ведь совсем недавно муж подарил ей огромный букет изнеженных тюльпанов. Их было больше сорока. Она, как всегда отругала его за бездарную трату денег, а на утро тюльпаны сбросили фарфоровые лепестки и пол возле их постели был услан жёлтыми осколками.

Желтые цветы к измене, но осколки-то к счастью!

Глава 6

Утро понедельника выдалось неласковым. Мозгосос и тот не подавал признаков жизни. По всем каналам профилактика, работают люди, профилактируют. Все суетятся, а ты вроде как бы и не при делах. Все серьезны и озадачены новыми планами. А тебя и развлечь некому.

Не найдя чем ментально отравиться Артемида шагнула от синего экрана в сторону холодильника. И когда она повернулась спиной к немому эфиру, тот на мгновение ожил, озадачив ее фантастической синкопой:

«Людвиг Ван Бетховен долго мечтал положить на музыку...»

Удивленная, она медленно развернулась, но экран по-прежнему был непорочен и беззвучно улыбался ей строкою «нет сигнала».

И тут она на минуту представила: «а если бы положил!» Мысль была не нова, но интересна вроде вырванного звена из цепи культурной эволюции.

« … и не видать нам тогда ни гениальной прозы Толстого, – рассуждала Артемида, сосредоточенно взбивая омлет из десятка игрушечных пестрых яичек, – ни просветленного вождя мирового пролетариата, ни широкоэкранного очарования пса. А скольких европейских закусочных названных лдвигвановским именем лишилось бы человечество – подумать страшно! А какие в тех закусочных штрудели! Ах, слюнки, слюнки…»

Наевшись и напившись чаю, она все-таки решила изменить жизнь, и начать не с понедельника, а с антресолей. Если уж меняться, то основательно, – беспощадно расставаясь со старыми вещами и привычками.

Первой преградой на пути к переменам стала объемная картонная коробка. Разумней было бы обстоятельно подготовиться, притащить стремянку, но Ада была нетерпелива во всем, за что не раз получала по голове.

Вот и теперь, подпрыгнув, она дернула за ручку. Дверца открылась. Перепуганной курицей коробка сорвалась с насиженного годами места, и вскользь ударив потревожившую ее по лбу, глухо ухнула об пол, вывалив содержимое. Потирая ушибленное место, Артемида опустилась на колени рядом с рассыпавшимися фотографиями и принялась разгребать потускневшую бумагу, силясь вспомнить, – кто эти люди.

«Для чего столько?» – недоумевала она, перебирая черно-белые секунды, старательно выхваченные объективом доморощенного папарацци. Ада не спешила. Слой за слоем из «родовой породы» бережно извлекались неопознанные мужчины, женщины дети, собаки. Словно шлак они шли в отвалы. По обе стороны от Артемиды возвышались небольшие холмики, но под тонким слоем чужаков уже угадывались, мерцали драгоценные пласты родимых лиц и пейзажей. Мамочка-мама! Молодая, красивая, веселая. И папа – серьезный, солидный, придерживает её за локоток. Из плечистого модного драпа торчит худая, мальчишеская шея. Коротко стриженая голова с аккуратно прижатыми ушами прикрыта мутоновым «пирожком». Ада гордилась своими ушами, ушами она пошла в папу. Когда нечаянно повзрослевшие одноклассницы вдруг обнаруживали, что уши совершенно лишняя часть лица и всячески пытались их завуалировать, она остригла волосы под модный тогда «сессун», явив миру идеальную форму. Но никто не оценил. Недозревший мальчишеский пол тогда привлекали девочки с большими ушами. В классе их было две. Одну звали Виола, другую Танечка. Безжалостные мальчишки так и норовили крикнуть гадкие слова в их бледно-невинные оттопыренные и замысловатые ушные раковины. Предательские уши вспыхивали в цвет пионерскому галстуку, еще больше веселя одноклассников. Укрыть их за волосами удалось только Танечке. К выпускному оба ее уха были надежно спрятаны под тяжелыми прядями, и про них все забыли. Танечку считали красавицей. А Виолу спасла самодеятельность. С пятого класса свои жидкие волосенки она прилежно зачесывала на уши, прикрывала атласной лентой или бисерным кокошником и настойчиво пела про «люли-люли, да, во поле береза…» лишь бы не сделаться изгоем и невротиком. Она ездила по стране в составе русского хора и была солисткой. А позже заслуженной артисткой, хотя Ада бы присвоила ей сразу народную, за репертуар и характер.

Ада заботливо сковырнула со снимка засохшую крошечку, кто знает, сколько ей лет…

Голый пупс на другом снимке, с черными, похожими на отборные маслины глазищами, как положено фотомодели молочного возраста, лежал на животе и был не по-детски серьезен. Она себя не узнала, но химический карандаш аккуратно сохранил и имя и время. «Ада. 3 месяца» – значилось на обороте. И Ада не поверила. «У всех младенцев такие огромные глаза, куда потом все девается…»

Улыбающаяся беззубая первоклассница смотрела на неё с другой карточки – в кривых косицах по капроновому банту-пропеллеру, белый фартучек, три гладиолуса зажаты в руке. Рядом подружка Лена. Она вспомнила фамилию подружки, и первый сентябрьский день, разлинованный в косую полоску дождя. Этот день, как бумажный кораблик, белый и чистый, словно проплыл по волнам ее памяти. Неужели все это было... и детство и огромное счастье, оттого, что вся жизнь впереди, и ты еще не представляешь, что жить – это тяжелый труд.

Вот они, вот они: выпускные, групповые, итоговые, цветные. Чтобы не забыть, что училась девочка, чтобы не забыть с кем дружила девочка. Свадьба, муж, новые родственники – все как у всех. И снова – голый пупс. Все в той же кукольной позе. Круг замкнулся. Чей это сын? Ада перевернула фотографию «Ксенюшка 3 месяца». Кто такая эта Ксенюшка…

Она оставила несколько самых счастливых фото, остальные, бережно сгребла в коробку и отправила назад на антресоли.

Опять не вышло начать новую жизнь. Не хватило сил расстаться ни с привычками, ни с фотографическими родственниками. «Мои привычки мне дороги. Если вырвать прежние, я постепенно обрасту новыми. И где уверенность, что они будут прекрасней утраченных», – оправдывала себя Артемида. Лукавый дух её логики был таким соблазнительным. Он не насиловал ни души, ни тела, предоставляя последним максимум удовольствий при минимуме затрат. На все находилось и оправдание и утешение. Я ем, а кто-то голодает, я сплю, а кто-то работает, я мыслю, а кто-то даун. Я счастлива, оттого что ем, сплю и мыслю, А что я ем, с кем сплю, о чем мыслю – не важно. Главное – я счастлива. Так пусть счастье станет моей привычкой!

Как бы ни так! Бессилие и лень крепче.

И все же, злясь на себя, Артемида не отступала, всей душой желая перемен. Сознательно изнуряя мозг, она проштудировала от корки до корки купленную накануне газету для безработных. Уборщицы, секретарши, бухгалтерши… Бестолку! Желание работать так и не разгорелось.

Корпоративный муравейник, в котором однажды с тоски она имела неудовольствие трудиться, надолго подорвал её веру в светлое человечество. Ада была неамбициозна, независтлива и независима. Потому выжить в нем не могла априори. Осознавать себя корпоративным муравьем, изо дня в день созидающим чей-то успешный бизнес, смиренно перетаскивая листочки ведомостей, отчетов и докладных записок из кабинета в кабинет, ей надоело уже через месяц. В том, что на её теперешнее место, да за такую зарплату, найдутся полсотни более старательных муравьев, она не сомневалась. «Заменят и не заметят. Стоило ли пробиваться на свет Божий человеком, чтобы по-муравьиному покорно предаваться коллективному бессознательному, – думала она в минуты мысленного перекура. – Неужели мое предназначение в том, чтобы охотиться за клиентами, как индеец за скальпами, а после с тупой кровожадностью, напевая корпоративный гимн, забивать и забивать… ими базу данных. Здесь даже цветы в утвержденной сине-зеленой гамме. Мда… Отчаянная мимикрия живых организмов. Лишь бы выжить, лишь бы остаться».

Ада была яркая. Таких не любят, таким завидуют. Она и раньше не верила в сахарную пудру женской дружбы. Оголодавшие тетки не могли простить ей мужа, достатка, физической привлекательности, а более – независимости от бонусов и слухов. Мужчины поначалу норовили пригреть её взглядом и не только. Это будоражило зависть и возбуждало злословие обделенной половины коллектива. Но она пренебрегла их плотоядным вниманием и поплатилась. В конце концов, её сожрали, тихо выпили кровь, улыбаясь, лишили праны. Ещё бы чуть-чуть… Она физически ощутила, что такое «сглаз и порча» в отдельно взятом обществе с ограниченной ответственностью. Она не смогла приспособиться. Каждодневные прения по гендерной проблеме за чашкой чая с кофе Ада считала ещё одним возмутительно бездарным занятием, и потому прослыла высокомерной и нечуткой. И она ушла, подразнив на прощание унылых теток тем, что женщина не должна бояться замужества. Совершенно не нужно долго раздумывать, взвешивая все «за» и «против». Нужно смело выходить замуж и разводиться, выходить и разводиться... И так до тех пор, пока не обретешь гармонию.

И вот она, воплощенная идея! Разведенная и ничья…

Последняя страница газеты, которую теперь просматривала Артемида, предлагала креативно заработать на антирекламе, точнее – партия «синих» организовала всемирный конкурс АНТИРЕКЛАМЫ. Призом для победителя значилась поездка на ближайшей саммит всемирный и торговый. Вот там-то победитель и развернет свой призовой плакат, с придуманным им же антирекламным слоганом. И станет пикетировать до посинения, выражая протест и просто нецензурно выражаясь по поводу глобализации и опасной, предположим, колбасы. Колбасу Ада пригвоздила сразу, выбрав её из перечня прилагаемых продуктов и событий. Она давно не уважала ее за повышенную канцерогенность и запятнанное коммунистическое «вчера». Строчки явились сами собой. Вышло задорно, по-молодежному:

Забей на колбасу, дружище!

Она отрава, а не пища!

С таким резюме можно было запросто претендовать на вакансию антиглобалиста, готовить загранпаспорт и рисовать плакат. Ада «намылила» вдохновенное письмо организаторам и заодно «ку-кукнула» Натану.

После приключения с Жуанским, она прибывала в меланхолии и на все натановы предложения отвечала отказом. Теперь же имея полный карт-бланш от мужа и новую шубку от него же, Ада желала развлечься, если уж не удалось измениться!

Праздничный ярлык напротив «ника» уверенно сигналил о дне рождения Натана. Это был отличный повод возобновить контакт. Правда она немного удивилась, ей помнилось, что по этому поводу поэт уже напивался.

Натан оказался «онлайн» и так обрадовался, что немедленно пригласил ее к себе поиграть в нарды и поесть фисташковой халвы. Артемида с удовольствием приняла предложение, несмотря на то, что халву не переваривала, а нарды считала настольной игрой драгдилеров.

Весна только проклевывалась, но на улице уже вовсю торговали солнечным товаром. По пути Артемида примерила пару-тройку очков, и ничего не купила.

Настроение было отличное. Резвый ветерок, веселясь и радуясь вместе с ней ясному дню, задорно гонял по бесснежному тротуару разноцветные обертки и жестянки.

Из привычного хаоса городских звуков слух ее выудил музыку, живую и какую-то залихватски печальную. Музыка была так невообразимо хороша, что Ада пошла на ее призыв вроде очарованного гамельнского ребенка.

Музыка привела ее к метро.

Курносый блондин в узорчатом пончо и с огромным кольцом в ухе прижимал к нижней губе дудку, выдувая из глубины тонкого тростникового горла необычайно густые, какие-то простужено–протяжные заунывные и вместе с тем чарующие мелодии. Бледная женщина в яркой грубой накидке вроде индейской, стояла рядом и сосредоточенно перебирала струны укулеле, подвешенной на расписной широкой ленте.

Экзотический дуэт собрал немного сочувствующих. Люди спешили мимо – своих печалей хоть отбавляй! Но стоило музыкантам прибавить оборотов, и тут же редкие молчаливые слушатели, превратились в зрителей страшных танцев. Не понятно откуда взявшиеся полупьяные баба и похожий на шлагбаум мужик в камуфляже, разметали народ по сторонам, включив перпетуум мобиле своих конечностей.

В шаманской первобытной дикости, парочка самозабвенно скакала вкруг музыкантов под ритмичную мелодию, беспорядочно выбрасывая в стороны руки с уродливыми растопыренными пальцами. И делала это так азартно, что иные сочувствующие искусству личности из зевак, поддавшись куражу, резво впрыгивали в круг безумного перепляса.

Под эквадорскую народную одни выкаблучивали «барыню», другие брейк, а некоторые и вовсе степировали. Чтобы скрыться от пахабных танцев соотечественников, Артемида прислонилась спиной к стеклянной стене ларька, закрыла глаза и отдалась солнцу точно ласковому любовнику.

Сиплый голос печальной дудки уносил ее все выше и дальше… к другому краю неба. Туда, где, прячась в легкие меха туманов, царственные Анды безмолвно взирали на каменистую дорогу, серой рекой скользящую по солнечному склону… на греющих шелковые бока пугливых викуньий… на…

– Почем кал? – заслонив пейзаж, вопрос повис поперек музыки, и перед очнувшейся Адой возникло огромное, мясистое ухо, проход в которое зарос седой щетиной. Мужчина, такими в час пик забит весь общественный транспорт, высматривал за стеклом ларька нужную книжицу. И видно нашел.

– Двести, – лениво ответила ничуть не смутившаяся продавщица, небрежно бросив на прилавок «экскременты» в твердой обложке.

– Беру! – обрадовался библиофил, перебирая засаленные купюры. Через мгновение говнокнижица нырнула в его наплечную торбу, к пивку и пельмешкам.

Мужик, так бесцеремонно опустивший ее с Анд на землю, унес радость. Музыка смолкла. Да и солнце играло недолго. Неожиданно небо нахмурилось, опустилось ближе к земле, и стало выдувать снежные хлопья. Холодные, скучные они летели вдоль улицы, натыкаясь на такие же лица прохожих, не радуя и не удивляя. Ада подняла воротник и, скрывшись до глаз в уютном тепле шубки, побрела на остановку.

Объявление, прилепленное скотчем к остановочной беседке, выглядело абсурдно:

«Требуются писатели…»

Два бумажных язычка с номером были оторваны. Этот факт позабавил Артемиду и она, отрывая третий, подумала: а не податься ли ей в писательши. «Тоже работа, не хуже остальных. Ноги в тепле. Почет, слава, уважение. Станут интервью брать, – размышляла она. – На шоу приглашать, советов спрашивать, мнений…» Сейчас ее кому интересно. Если только барышням из службы обзвона: «Как вы относитесь к тренажеру «тонкая талия?» А никак я не отношусь к хала хупу… А будь она модной писательшей, тот же вопрос звучал бы на порядок значительней, что-нибудь вроде: «Сегодня вы на стороне гламура или антигламура?» – а по сути тот же хала хуп…

Нынешняя литература все больше напоминала Артемиде публичный акт дефекации. «А вдруг и у меня получится… если поднапрячься… Может попробовать… может что-нибудь выйдет… этакое… в духе социального порно… назвать позабористей… вроде «Блудни гламурной падонши». А что? Главное продать подороже… А потом ещё и ещё. Так и втянусь…»

Глава 7

Натан был пьян. Он спал, разметавшись в кресле. Из расстегнутой рубахи торчал круглый гладкий живот. Его бледная кожа была густо усыпана родинками, отчего живот походил на звездный глобус. Разомкнутая брючная молния демонстрировала веселенький нательный трикотаж. На полу валялись: пиджак, ботинки, галстук и связка ключей. Непосвященный мог бы заподозрить Натана в бурном сексе, но не Артемида.

Ничего отвратительного в пьяно–спящем она не находила. Напротив, солидная емкость по имени Натан, вместо храпа быка задыхающегося в петле, воспроизводила интимную мягкость барочной флейты. Ада приблизилась к инструменту почти вплотную и навострила ухо. И тут, давая проход выдыхаемому воздуху, губы Натана слегка зашевелились. Виртуозное джазовое глиссандо её поразило. Но больше, – светлая грусть очередного звукоизлияния, напомнившая заслушавшейся Артемиде саундтрек к кинофильму «Однажды в Америке».

«Браво, Натан, брависсимо!» – поощрила она именинника, слегка хлопнув ладошкой по его голому пузу.

Натан медленно раскрыл глаза и тут же зашторил. «На-та-аан… С днем рождения…» – щелкнула его по носу Артемида. Натан проснулся окончательно и, спохватившись, стал неловко задергивать ширинку.

– Да ладно, тебе! Что там скрывать-то? Не посягну! – зафиксировав поцелуй на примятой, душистой щеке приятеля она протянула подарок.

– Спасибо, спасибо… положи вон на столик… Я что заснул? – истово растирая ладонями и без того красное лицо, поинтересовался именинник.

– Ты в каком состоянии был, что дверь не закрыл входную? Хорошо я пришла, а если бы серый волк!

– Чо-то сегодня, сильно… На фирме поздравили… Потом вроде довезли… Дальше – занавес… Ох… У тебя пива нет?

– Пива нет, есть квас… бонусный, – Ада достала из сумки двухсот пятидесяти граммовый пластик бесплатно и неожиданно доставшейся ей в магазине, где она покупала подарок.

– Все равно… Давай. – Натан залил в рот жидкость, стряхнул последние капли на обложенный желтоватым налетом язык, сглотнул и посмотрел на бутылку. Квас назывался «После бала».

– Совсем распоясались криэйторы… или мне с бодуна померещилось?

– Нет, не мерещится... Креаторы, Натан, – циничные боги консьюмеризма! – гордо выдала Артемида и помотала перед носом Натана маленькой брошюркой на ниточке, только что снятой ею с пластикового горла бутылки. – Глянь что придумали…

– Я не вижу ничего, мелко… сама… – с трудом выговорил именинник, прикрывая глаза, и отвалился на спинку кресла.

– Ладно, сама зачту. Это не простой вынос мозга, а художественный! Слушай и вникай, как нужно увеличивать продажи:

«Мы рады, что вы приобрели НАШ продукт! Мы гарантируем вам традиционное качество и новые возможности!

Серия русских классических напитков, разработанная совместно с министерством образования и рекомендованная к употреблению министерством здравоохранения включает в себя морс, квас, медовуху. Напитки выпускаются в емкостях по 0,25 и 0,5 литра. И предназначены, соответственно, для младших, средних и старших школьников. К каждому из напитков прикреплена краткая аннотация литературного произведения или стихотворный текст. Теперь школьнику не составит труда самостоятельно сформировать «библиотечку» изучаемых произведений. Мы предлагаем освежиться и освежить в памяти любимые литературные произведения вместе с НАШИМ продуктом! Классика – пейте с удовольствием!»

– Каков слоган! В чистоте своей незамутненной! «Классика. Пейте с удовольствием!» Вот то, что ты выпил, – Ада указала брошюркой на пустую бутылку, – «послебало–освежило» для девятого класса. И это не все… – она наспех штудировала синопсис на ниточке. – Во! Нашла! Ты хоть помнишь в чём суть? – вдруг засомневалась Артемида.

– Чего суть? Послебало? Что-то про неуставные… – неуверенно вспомнил Натан.

– Автора-то припоминаешь? – подозрительно глядя на свинскую рожу поэта, уточнила она.

– Чего там припоминать… Если не Пушкин, то Толстой… Голова раскалывается… Кого-то там херачил полковник после бала… Чо ж так плохо-то… Ох…

– Угадал! А гениальный спонсор этого пересказа никогда не догадаешься кто! Креативно–юридическая фирма «Отмазник». Тут и мейл и телефон имеются. Вник?

– Не то, слово… Гарнизонными ужасами запугивают молодежь… на классических примерах так сказать… Представляю, что там ещё… Хмельной «идиот» и клюквенное «обломово»… Что ж так плохо-то…

Натан взял со стола бутылку, в надежде высмотреть хоть каплю, покачал из стороны в сторону.

– На дне есть!

– Не-а… – роняя бутылку, возразил он печально. – Пусто…

– «На дне» – медовуха для одиннадцатого, – продолжала щуриться в текст Артемида. – С градусами! Опс, тут еще из поэзии есть! «Мцыри» – пейте охлажденным!

– «Мцыри»! – оживился Натан, – «Мцыри»… хорош наверное со льда… Минералочка? Ох… Может, сходишь на кухню за водичкой… из-под крана хоть…

– А может тебе головушку под водичку? Давай-ка вставай, вставай… пойдем…

Через четверть часа, смахивая со лба последние капли холодного душа в комнату вошел Натан. Он был практически трезв. Махровая мантилья ультрамаринового цвета, покрывающая его голову и плечи, золотилась логотипами Гранд Отеля страны, которую недавно посетил смекалистый турист.

– Так как? Работаем?

Ада была готова к сотрудничеству, но можно ли доверять человеку, увозящему с курортов подобные сувениры. И все же она кивнула, как всегда простодушно надеясь на лучше.

– Тогда слетай вниз к машине. Там пакет, принеси. Договор о намерениях подписывать будем.

– Может, хватит тебе подписывать…

– Все нормально. Там бумаги, – Натан подобрал с пола ключи и кинул Аде.

– Машина у подъезда… Должна быть… Длинный от входной двери, короткий от зажигания. Смотри не перепутай, – заржал он, – и на красную кнопку не нажимай! Микрорайон обесточишь…

Спускаясь по лестнице вниз, Ада лишь на минуту допустила мысль о побеге. Через десять она вернулась с пакетом и протянула Натану ключи.

– Значит так. От квартиры себе оставь. У меня командировки случаются. Придется тебе за бабусей присмотреть. – Ада попыталась возразить, но Натан не позволил. – Это первый и обязательный пункт договора.

Неожиданно-гранитный тон ее слегка удивил. Но она решила выслушать все условия работодателя, молча и стоя.

– Готовить есть кому. С тебя только продукты по списку. Командировки не часто, но случаются. Бабуся вся моя семья. Понятно?

Ада поняла.

– Обязанности, – он вытащил из пакета папку, достал бумаги и стал быстро перебирать. - Вот.

Ада пробежала глазами текст, и с сердцем сделался такой аллюр-карьер, будто хватили её нагайкой промеж лопаток. Листочек дрожал в руке, листочек выдавал её «био»: от группы крови и даты последнего аборта до размера ноги и количества запломбированных зубов. Где, когда, с кем, по какому поводу. Ей стало жутко. Словно вынули из неё секретный чип, о котором она не догадывалась, и считали информацию. «Так вот почему мне доверены ключи!» Номер паспорта, свидетельства о браке, страховки и даже номер бюста! Им было известно все!

– Чего делать-то? – осипнув от ужаса, выдавила Артемида, не сомневаясь, что вписалась в серьезный проект, а бабуся только прикрытие.

– Ничего, – Натан впервые улыбнулся. – Вот тебе подъемные. – Он извлек из папки пачку банкнот, перетянутых тонкой резинкой, и бросил на столик. - Здесь пятнадцать тысяч. Родными, конечно… На кино хватит… Как понадобишься дам знать. И вот ещё… – Натан подошел к инкрустированному черным деревом, яшмой и позолоченной бронзой бюро, поочередно открыл малюсенькие ящички, – что-то искал. Небольшой прямоугольник в радостной бумаге и с бантиком на боку был извлечен из последнего и водружен на стол, который Артемида за роскошность и вычурность уже успела окрестить «помпадуром».

– Это мой тебе алаверды. Подарок. Владей!

– Нее…– проблеяла Артемида, все еще крепко сжимая в руках собственное досье.

– А за бритву спасибо, – Ада действительно купила ее в подарок, но Натан так и не вскрыл упаковку. Как узнал!? – Только я опасную пользую… мне привычней…

При этих словах завербованная гостья сделалась такой бледной, вроде ей уже пустили кровь, той самой опасной бритвой. Натан остановился напротив оцепеневший от страха Артемиды и оглядел ее заботливо, точно доктор платной клиники.

– Если тебе тяжело стоять, присядь. В ногах правды нет, – работодатель наложил ей на плечи свинцовые ладони и слегка придавил. «Началось!» Артемида плюхнулась на стул. Натан выдернул досье из ее онемевших пальцев и вложил обратно в папочку. Папочку спрятал в бюро. И продолжил с печальным вздохом:

– Правды вообще нет… нигде… Но тема эта закрыта, потому как бесперспективная. Что загрустила? Завтра я уезжаю. На недельку. Послезавтра приходи с продуктами. Список и деньги на провиант у Маруси Аполлоновны возьмешь. Гомеопат и клизмы оплачены. Тебе только поприсутствовать…

– Это обязательно? – патронаж над бабусей не входил в её беззаботные планы. Ада не представляла себя в качестве подставки для кружки Эсмарха. Но пятнадцать штук плюс таинственная штучка с бантиком… Артемида скосила глаз на презент. – Я согласна, – и штучки переместились в её сумочку.

Они еще выпили по чашечке отвратительного зеленого чая. Из породы пакетированных. Чай пах махоркой, и вкус у него был таким же странным, точно собирали его не на высокогорных плантациях, а в ближайшем пригороде, с полу, во время уборки цеха по расфасовки чайного листа.

Артемида пила его лишь из уважения к драгоценному порцелану.

Когда Натан торжественно внес на подносе прямоугольного урода заправленного кипятком и парой пакетиков, рекламные бирки которых являлись единственным украшением больнично–белых фарфоровых боков, она не зашлась от восторга. Да и пара чашек рубленного дизайна не вызвали в ней священного трепета. Но Натан настаивал на антикварной ценности, утверждая, что это «супрематизм». Ада не спорила. Высшую этимологию она поняла по-своему, когда тихо матерясь, громко прихлебывала угощение. Чашки напоминали поилки для мелких животных. У них не было ручек, чай был горячим, и Ада не могла держать чашку в руке. Чтобы хлебнуть она вытягивала шею, губы, всякий раз склоняясь в поклоне перед, стоящей на низком столике, намоленной авангардистской чудью. И обладай она хоть начатками высокой культуры, «матизм» в её устах был бы более изыскан. Натан же нахваливал и чай, и фарфор, а в промежутках пытался рассмешить гостью кошерными анекдотами.

Пыльная бутылочка, за разговором на ощупь извлеченная уверенной хозяйской рукой из-под канапе, еще хранила в себе стакана полтора коньяку. Часть жидкости перетекла в его чашку, и беседа приобрела доверительный вектор.

– Я пью и ем из музейного фарфора! У меня кусок хозяйственного мыла на кухне и тот в плевательнице от Фаберже киснет.

Ада лишь лениво удивлялась:

– Богатство… Коллекционеры вроде шифруются.

– Я не коллекционер. Наследник! Все это богатство, – Натан обвел рукой стены, увешенные и подпертые сокровищами – бабусины! Ты знаешь, что за ковер на стене? – Ада для приличия обернулась. Чтобы порадовать хозяина даже встала и подошла поближе. – Позапрошлый век!

Она неуверенно потерла между пальцев «лысое» сокровище, а потом осторожно приподняла. Удивительно, но с изнанки тряпица нечем не отличалась от парадной стороны. «Да-аа… – Ада старательно выражала восхищение. – Да-аа…» На самом деле ничего особо выдающегося она в нем не увидела. Рисуночек так себе меленький, вид поюзанный… «Да-аа…» – еще раз повторила Ада и вернулась к чаю.

– Килим! Чистейший воды! Ручной работы! Подлинный перс!

– Только он, какой-то… плешивый… – робко усомнилась Артемида.

– Плешивый Иван Петрович, сосед мой по лестничной площадке. А ковер безворсовый. Темная ты, Артемида, как ночь египетская.

Уже изрядно захмелевший Натан, сделав неловкое движение, задел локтем бутылку. Та мягко шлепнулась на бесценный (в этом Артемида теперь не сомневалась) экземпляр, застилавший пол под ее ногами, оставив на кожаной обивке канапе скромную лужицу. Хозяин, не церемонясь, вывалил язык, ловко слизнул жидкость, а затем и все содержимое из поднятой бутылки в несколько глотков ушло в неопалимую Натанову глотку.

– Виртуозно у тебя получается. Из бутылки Клейна пить не пробовал? – поинтересовалась Ада, пытаясь уязвить шефа, а заодно и поразить эрудицией. Но не тут-то было!

Она давно подметила, что напившись, ее приятель-работодатель совершенно не терял ни разума, ни языка. На этот раз он удивил ее в ответ не только интеллектом, но и рифмой:

– Только Пидо пьет келейно виски из бутылки Клейна.

– Пидо? – с недоверием переспросила Артемида. Экспромт показался ей рискованным.

– Пидо – это математик, а не то, что ты подумала. Я ж говорю… темная, как ночь египетская. Вот, ты какую книжку сейчас читаешь?

– Еще про любимого литературного героя спроси, – оскорбилась Артемида, параллельно читающая, как правило, книги три-четыре, но никогда не дочитывающая до конца хотя бы одну.

– И спрошу… Я ж тебя в приличные места вывожу…

– Колобок.

– Почему?

– Идеальный герой. Придраться не к чему! Я взгляну, что в коробочке? – попыталась она мягко съехать с литературной темы.

– Чёрт там в коробочке…

Ада достала презент, сорвала обертку. Открыла серебряный, расцвеченный перламутровой эмалью, футлярчик и… разочаровалась, обнаружив в нем молочно–зеленый, мундштук. Вещица, конечно, изысканная, но ненужная.

– Спасибо… Но нафига?

– Что значит «нафига». Курить будешь. Это ж Фаберже! – Натан выхватил из ее рук футляр и отошел. Вернулся с лупой. – Орла видишь? Клеймо Карла Фаберже. Скорее всего подлинное. Поставлено только полоховато, по–холодному. Полно подделок с подлинными клеймами… лет сто тридцать как подделывают и клеймят. Взгляни-ка! – Страшно увеличенный лупой натанов глаз, не мигая, смотрел на Артемиду.

Недовольная подарком, еще и поддельным она, закинула на плечо сумку, и поднялась, собираясь уйти.

– Возьми-возьми. Не ломайся. Хоть и подделка, но изящная. Курить – не курить, хоть во рту держать, а образ создает! Или ты думаешь, кого голыми пятками соблазнишь?

Возмущенная Артемида выхватила из рук Натана бестолковый подарок с твердым намереньем сдать его в ближайшую скупку и вышла не прощаясь. Дверь хлопнула, шаги растаяли.

Натан сидел с неподвижным лицом, казалось, он спит с открытыми глазами, но это только казалось! В мозгу его, точно мальки на мелководье шныряли мысли. Молча и терпеливо, ожидал он серьезной рыбы, и как только та приплыла, Натан ухватил ее под самые жабры – фиг сорвешься!

Медленно поднявшись, он направился к бюро, раскрыл ноутбук, вышел в сеть и отстучал неизвестному:

«МАТРЁШКА ГОТОВА».

Глава 8

Через день, как и было велено, Артемида барахталась в густой темноте прихожей, тщетно пытаясь отыскать выключатель. Не найдя, так и поплыла вдоль стенки, шурша пересохшими обоями, сметая древние паутины, считая локтями и коленями неприветливые углы.

Из-под бабусиной двери сочился рассеянный, зеленоватый свет. Ада вошла без стука.

Приподняв мешки пергаментных грудей, Розалия сидела на постели. О чём думала неизвестно, но сердце ее стучало разборчиво и уверенно.

Внимательный доктор, в голубом халате, что-то выслушивал в дряхлеющем организме, попутно блуждая взглядом по передвижникам, плотно засидевшим стены бабусиной опочивальни.

Но если бы он поднял голову выше, к потолку, то ужаснулся бы, как Артемида, взглянув в пустые глаза чудовищ. Их железные челюсти, сжимали золоченые цепи, крылья были угрожающе раскинуты. Подвешенные на цепях, изумрудно сахарные головы светильников, покрывали комнату таинственно – зловещим светом. Без сомнений, рихтовали югендштиль-монстров на заре прошлого века, в одной из буржуйских столиц Европы для какого-нибудь миллионщика-фабриканта. Уж слишком хищны и эксклюзивны были они на вид.

– Неплохо, неплохо… слыхал я и похуже, – отрываясь от Розиного тела, заключил эскулап и заставил бабушку открыть рот. – Неплохо… Ложитесь.

Он нажал на живот. Живот откликнулся.

– Стул давно был? – обратился он к Аде. Вопрос поставил её в тупик. – Так, понятно.

Врач присел к столу и стал быстро исписывать амбулаторный листок, изредка озирая стены.

– Какого года?

Ада снова не нашлась, что ответить, попеременно глядя то на «айболита», то на настенные шедевры.

– Бабушка ваша? – доктор пошел на вторую страницу мелким убористым подчерком. – Ваша бабушка? – он размахнулся и, поставив загогулину подписи, развернулся к Аде.

– Нет. Я… знакомая…

– Неплохо…

Доктор возвратился к Розалии, все в той же позе прибывающей на своем ложе, нацепил манжету на предплечную кость, вставил себе в уши макаронины фонендоскопа и стал энергично тискать резиновую грушу тонометра.

– Готовьте кружку! – приказал эскулап. Но Ада даже не представляла, что за кружка и где её искать. Раз кружка, должна быть на кухне.

В кухне у раковины Маруся возилась с посудой. Брызги, разлетаясь по сторонам, влажным ковром оседали на пол.

– Маруся Аполлоновна, Розалии Эммануиловне нужна кружка.

Маруся безучастная к её просьбе, благоговея, надраивала алюминиевый бок сотейника, словно с сегодняшнего дня убогий ширпотреб предприятия «Металл-Посуда», объявили царским столовым серебром и назначили на должность ведра для шампанского к столу олигарха средней руки.

– Маруся Аполоннаааа… – повторила Артемида, пальцами ощущая прохладную влагу, щедро напитавшую войлочные подошвы. Трюк с оглохшей бабушкой удавался приживалке отлично. Таким образом, она демонстрировала свое скверное расположение духа и нежелание общаться. Но Ада была настойчива.

Маруся молча протянула ей бокал с розой.

– Эсмарха… – донеслось из комнаты.

Маруся не удивилась и не переспросила, а вяло махнула рукой в сторону кладовки – темного пещерного образования на кухонной площади.

Кладовка не имела дверей и напоминала глубокий грот. В нем доживало не первый век множество непонятного, ветхозаветного хлама проросшего из пола сталагмитами сундуков, чемоданов, шляпных коробок… Кое-где эти реликтовые столбы смыкались со сталактитами поношенных платьев, жакетов и расшитых драконами шлафроков, болтающихся под потолком на перекладине.

Ада растерялась.

Она открыла наугад круглую коробку и чуть не лишилась чувств. Шерстяной капор, отороченный горностаем, был изрыт насекомыми, и когда её палец коснулся меха, вся шляпная конструкция, подняв небольшое облачко, осела пылью на дно, где и упокоилась. Ада захлопнула картонный гробик и, раздвинув одежду, взглядом пошарила по верхам: журналы, граммофонные пластинки, коробки, коробки, коробочки – клизма не просматривалась.

Ну, где-то она была! Ногу на сундук, рукой за торчавший из стены крюк и подтянулась. Видавший жизнь крюк, под тихий шелест водопада старой штукатурки без сожаления вырвался из стены.

Теряя равновесие, Артемида зацепила рукой какую-то тесемку и, обрушив на пол вековой хлам, благополучно выскочила из кладовой.

Маруся Аполлоновна даже не обернулась.

За пыльной завесой маячил саквояж. Он одиноко стоял на полке и выглядел вполне докторским. Наверняка с таким экземпляром в позапрошлом веке совершал визиты к своим чахоточным музам Антон Павлович. Ада была уверена – клистир там!

– Знакомая, где же вы пропали? – зажав губами сигаретку, доктор наклонился к газовой плите, сдвинул в сторону кастрюльку с пыхтящей кашей и прикурил. – Я вас жду. Возьмите вот. – Он протянул Аде резиновую грелку со шлангом. – Водички, лучше бы кипяченой. Но можно и из-под крана, тепленькую.

Ада попросила Марусю отойти, и сделала все, как прописал доктор. Он сунул палец под струю, одобрительно кивнул и, положив на край стола визитку, уверенно продолжил:

– Вот вам моя карточка… звоните в любое время. У меня отличные специалисты. Никаких геморроев. Оплата валютой… любой. Или по курсу. Договоримся.

Кружка раздулась от воды. Аналогия с экономикой никогда не пришла бы Артемиде в голову, если бы не услужливый доктор. Глобальный запор, устраняемый посредством валютных вливаний имитирующих нормальный процесс пищеварения, представлялся панацеей скорее врачу, чем пациенту. Но долго ли протянет бабушка…

У самой Ады пищеварение было отличное. Ничего лишнего и неприглядного в ней не задерживалось. Цвет лица был изумительным, кожные покровы чистыми, язык розовым, дыхание свежим, глаза ясными, взгляд обворожительным. Зачем ей визитка клистирных дел мастера, да еще и валютного, она не понимала.

– Врубеля я бы взял… – продолжал настаивать эскулап, распахивая перед ней дверь и пропуская вперед.

«Душный какой, – осудила доктора Ада, осторожно занося сосуд в комнату. – Уже и в рубелях согласен, лишь бы заработать дали. Никакого достоинства…»

– Вот этого, – он указал пальцем, на средних размеров картину, исполненную маслом: под пыльной вуалью несколько кораблей в бухте южного города. Натюрморт с двумя марципановыми булочками и стаканом в серебряном подстаканнике, висевший рядом, выглядел аппетитней. Ада только осуждающе хмыкнула.

– Может быть, начнем? – предложила она, обнажая наконечник и нарочито игнорируя докторский интерес.

Процесс прошел более-менее успешно, но для себя она решила, что валютные вливания иногда бывают оправданы. После клозета бабуся порозовела и попросила кушать.

В молчаливом негодовании Ада проводила навязчивого эскулапа и вернулась на кухню. Ей предстояла грязная работа в кладовой.

Заткнув за пояс край юбки, она принялась разгребать пластинки и штабелировать журналы «Нива» за четырнадцатый год. Настроения не было. Более того, какое-то беспокойство поселилось в груди, будто прохватило её сквозняком обреченности. Она долгим взглядом оценила саквояж и, изловчившись, сняла с полки.

Внутри были миллионы! Рассованные по полотняным мешочкам, они наполняли собой металлическую кружку с дырою в днище – подлинное творение Фридрих Август фон Эсмарха! Ада сразу узнала самоуверенные камни. На содержимое одного из мешочков, небрежно высыпанное ею на журнальный разворот, не торгуясь можно было прикупить скромную виллу на теплом взморье. «Всего одна браслетка! Ведь ты так любишь море. Никто и не заметит… Никто и не подумает…» – подстрекали совесть бесы алчности, но совесть была нерешительна и пуглива.

«Чур, меня, чур…» – разогнала брильянтовый морок Артемида и вернула на прежнее место всё до последней страницы. Вроде, как и не было ничего. Будто и померещилось.

Глава 9

Бабуся оказалась привередливой. К утреннему «кофэ» она требовала свежий глазированный сырок. Маркировка вчерашним числом вызывал в ней волнение желчи, оттого Артемиде всю неделю приходилось вставать неприлично рано и обегать дозором ближайшие продуктовые центры в поисках единственного девственно – свежего молочного продукта.

Раньше полудня Розалия не просыпалась. А последние двадцать лет утро встречала бодрым: «Что б я сдохла – не дождетесь!» Непродолжительный аутотренинг наэлектризовывал пространство вокруг, да так, что редкий пушок на голове бабки, вставал дыбом, словно макушку её отполировали эбонитовой палочкой. Она цеплялась за жизнь, будто знала – на том свете её ждет котёл и пламя. Подзарядившись, Розалия била током, иногда искрила. В её комнате, по рассказам приживалки, сами по себе загорались лампочки, двигались вещи. И вообще творилась всякая чертовщина… Хвала небесам, Ада не соприкасалась со старухой, и даже не виделась, кроме того единственного раза, когда ей пришлось ассистировать при клизме. Да и то у порога она предусмотрительно подстраховалась крестным знамением.

Примирившись с войлочными тапками бабушки Розы, нагруженная продуктами из ближайшего гастронома, Ада бесшумно скользила на кухню вслед за впустившей её домработницей.

Маруся Аполлоновна, возможно, не имела плоти. Лишь скорбный дух скрывался под её сатиновым халатом. Дух был силен крепкой и долгой ненавистью к большевикам. Казалось, она не упокоится с миром, пока на Родине останется живым хоть один ленинец.

Кто бы мог подумать, глядя на дымный призрак, что он был когда-то любимой ученицей императорской балетной школы, что эту женщину обожали и носили на руках блистательные и талантливейшие мужчины минувшего века.

Ада наблюдала, за Марусей Аполлоновной, как та брезгливо зачерпывает из кастрюли потрескавшейся эмалированной кружечкой ею же сваренный суп. Как ест его из той же кружечки кукольной ложкой, священнодействуя. Сколько ей лет? Около ста, наверное.

Маруся не была разговорчива. Она негласно презирала людей, приютивших её, тайно вернувшуюся из долгой ссылки, к сыну и мужу. Сын отрекся. Муж предал. Одна. Так и осталась жить у Розы в приживалках-прислугах в темной комнате, выгороженной из кухни. Без документов. Вроде есть человек, а присмотришься – и нет.

В Аде она нашла благодарного слушателя. Иногда на Марусю Аполлоновну находило просветление, и экс-прима выдавала апокрифы понаваристей мемуарных бестселлеров. Но чаще прислуга, молча, выполняла кухонную работу. Движения её были скупы. Лагерная закалка удивительным образом продлила жизнь, но лишила её смысла. Вот и сегодня Маруся Аполлоновна беззвучно перемещалась по кухне в точно таких же, как у Ады тишайших тапках.

Сегодня Маруся стряпала на пару куриные кнели, и кухня напоминала турецкую баню. К готовке она никого не допускала, отвечая на все предложения помощи: «барыня не велят». И столько было в этой фразе пренебрежения, что становилось ясно – Маруся готовила для себя. А остальные пусть думают как хотят.

Покачиваясь на скрипучем стуле у запотевшего окна, Ада размышляла о саквояже. Знает ли приживалка о сокровищах. Половину жизни быть рядом и не знать? Или знать, но…

– Нанчик когда приезжает? – равнодушно спросила Маруся, твердой рукой строгая морковку.

– Сегодня. Ночью.

– Тогда я приготовлю его любимый цимус. И пусть тот цимус станет ему поперек глотки, – зловеще напутствовала еще несотворенное блюдо стряпуха.

– Зачем вы так… Натан милый. Он мне на свой день рождения подарок сделал.

– На день рождения… на день рождения… День рождения у него летом.

– А на прошлой неделе, что было?

– У нас Светлая седмица. А у него День мелиоратора... главный праздник. Какой год празднует… не просыхая. Глаза б мои… – она уронила луковую слезу в бульон и, неторопливо дребезжа изношенными связками, продолжила. – Такой хороший был мальчонка… ласковый. Да, бабка его сгубила. Как родители утонули, так и...

Испещренное морщинами лицо Маруси Аполлоновны своей живостью напоминало посмертную маску. Когда-то прекрасные, как лепестки незабудок глаза, превратившиеся теперь в два мутных стеклышка, увлажнились. Она вытащила из рукава батистовый платочек с монограммой и промокнула соленую росу.

Нежданно нарисовавшийся сюжет с утопшими родственникам, отвлек Аду от вяло текущих мыслей о бриллиантах. Она перестала раскачивать стул и, подперев кулачками подбородок, с печалью посмотрела на Марусю:

– А что случилось?

Маруся прошмыгнула на табурет, втиснутый меж столов, запустила два иссохших пальца в кружечку и вытянула черносливину. Одинокий её клык впилась в разбухшую плоть. Она пошамкала окостеневшими деснами сухофрукт, погоняла от щеки к щеке, сладко почмокала и сглотнула.

– А то… переходили реку… в неположенном месте.

Ещё раз удивившуюся Аду стало разбирать нешуточное любопытство.

– Реку? В неположенном месте?

– Весной дело было. Помню Гагарина на орбиту запустили… – Маруся часто останавливалась, с присвистом набирала воздуху в истрепанные легкие и неспешно продолжала. – Он пока летал, Вовка, зять Розы, решил в гастроном сбегать, чтоб отметить. По-царски. Он любил по-царски. Сам-то из плебеев. Мать из-под Бердичева. Изумительной красоты была жидовочка … Её отец Вовкин с голодомору вывез. Комиссарил он там в заградотряде… Сам из здешних. Гегемон пролетарский. С гонором. Прости, Господи… – Маруся перекрестила воспоминания. – Пьяница в еврейской семье такая редкость, такая редкость… Вот раньше зимы так зимы. В зоосад меня девчонкой по реке возили. На трамвайчике с маман…

Неожиданно в кронах натанова генеалогического древа нарисовалась трухлявая ветка покойного папаши. Хранительница семейных тайн достала вторую черносливину и, заложив за щеку, продолжила:

– А Маара за ним. Не пущу одного, говорит. Он когда упивался, дебоширил. Все ему жиды мерещились. Христопродавцы, орал хитрожидые… Сам-то нехристь, наполовину еврей, но орал… Видно пер из него папаша посконный. Хам и мазурик. И били Вовку… ох, сильно били… Помню, раз башку ему проломили, за фиоритуры матерные. Жиды и проломили… Точно. Только Розалия с Нанчиком и Маарой за порог, а он дружков с помойки в дом. Журфиксы по ночам устраивать… – Маруся облокотилась о стол, обхватила рукой лоб, и, прикрыла глаза, словно пытаясь оживить воспоминания в цвете, вкусе и запахе. Изъеденные морщинами губы, точно баянные меха растянулись в недолгой улыбке. – Раз Розалия раньше с дачи вернулась. А у него бонбоньерка в рюшах. Водку хлещут. Дружок там еще его был. Не помню, как звали…. Одна на двоих… Так Розалия ему такой карамболь учинила!

Внезапное крещендо недолго колебало воздух. Колоратура поникла, и повествование потекло все в том же русле равнодушных воспоминаний.

– Розалия Вовку не жаловала. Она только цыкнет, он сразу в плие со страху. Вошью его звала… и все свинтить грозилась. Свинчу, говорила, башку, как гайку. Боялся её… Маара то, еще до свадьбы натанцевала Нанчика… набугивугила. Она у Розы поздняя … и неизвестно кто папаша. Роза её перед войной родила. До войны в буфете работала… исполкомовском. Вроде с самим замом путалась. Профурсетка ещё та была. А потом к интендантскому начальнику в штаны залезла… Так, что в голодуху повидлу сумками таскала…

То, что от сокровищ несло мертвечиной, Ада почувствовала еще в кладовке, глядя на рыжий саквояж из буйволиной кожи. А теперь она почти не сомневалась в истинном происхождении богатств натановой бабки.

– … последний с которым валандалась, еще тот оказался разложенец-ленинец. Друг детей. – Куриные лапки Марусиных конечностей усыпанные старческой гречкой мелко перебирали передник. – Над Маарой тряслась, тряслась… пылинки сдувала, никуда не пускала. А ублюдок от сожителя оказался. Ох, Роза её к стенкам башкой прикладывала, ох прикладывала... Орала, что сама ублюдка выскребет. Мааре тогда шестнадцать только исполнилось. Потом смирилась. Сожителя – вон... Нашла вот Вовку, на свою голову. Сосватали. Лишь бы срам прикрыть. Он за Маару автомобиль получил «Волгу-ГАЗ». Правда этот дурак так и не научился ездить. Он у него в гараже во дворе стоял. Он и сейчас там стоит, поди. Если Нанчик не пристроил.

Маруся так увлеклась, что забыла про кнели. Запахло горелым. Ада сняла с огня подкопченную кастрюльку.

– Теперь дымком попахивать будут. Роза закочевряжиться может… и ладно…

– Так Натан значит, и сын и внук Розе получается?

Приживалка задумалась.

– Не совсем, но получается…

– А утонули как?

– Да так. Она за ним, он за водкой. Нанчик следом увязался. Думали, что в гастроном на набережной. А он не работал. А может, водка кончилась. Вовка напрямик решил. На тот берег. По реке. Чтоб побыстрее… Обычное дело. Там за зиму дорога натоптана. Да, только коммунисты праздничный сброс в реку сделали. С краснознаменного завода своего. Видно подмыло какой химией лед. Дальше не знаю. Оба в полынью ушли или как там… Нанчика соседка домой принесла. Он долго молчал. Бабка его на все лето в Анапу пристроила. Вроде забылся там… Вот у него теперь в один день и поминки и рождение. Открой-ка форточку. Парит.

Ада потянулась к форточке. Её так и распирало спросить у старой кобры о происхождении ценностей, что захламили квартиру, когда-то благоухавшей чувственностью Розы. Но Маруся её опередила.

– Откуда все думаешь … – Ада на всякий случай пожала плечами. – Все любовники натаскали. Упыри, прости Господи, идейные. Она у них окормлялась… духовно. – Беккер. Для австрийского императора делан… клавиши слоновой кости... последний раз пол века назад Нанчик перебирал… ножками… Весь инструмент проссал… с тех пор и не открывали.

«А бриллианты, бриллианты!?» Бабка точно считала немой вопрос с губ раскрасневшейся Артемиды.

– … заначки бриллиантовые до сих пор по антресолям распиханы. Ненавижу. Гниль комиссарская…

Все. Точно знает. Ада даже успокоилась. В конце концов, эти дары, принесенные на алтарь алчности и страсти, в голодный год могли хоть кому-то спасти жизнь. В другое время они совершенно бесполезны и сомнительно ценны лишь тем, что украшали чьё-то пленительное декольте, ручки и ушки, вызывая восхищение и вожделение.

Хотя… Вилла на берегу теплого моря… пусть не вилла… уютный домик в зарослях тюльпанного дерева… А почему не вилла… «Так, – одернула себя Артемида, – пора сваливать, пока эти гнусные камни не довели меня до лоботомии».

Но прежде чем уйти она подкралась к дверям комнаты бабушки Розы и приложила ухо. Ничего. Тишина. Ей безумно хотелось заглянуть за дверь, но было страшно. Всё равно, что заглянуть в свою старость. Отгоняя мрачные мысли, Ада перекрестилась и поскорей побежала в реальность, где ждал её шумный город. В реальность, которая еще звучала.

Глава 10

К женщинам он относился с пониманием. Только так к ним могут относиться истинные философы, используя по назначению и с удовольствием. К судьбе – снисходительно: никого не винил, ни с кого не требовал. Правда, пара дрожащих фобий, иногда вырывались на свободу, яростно компрометируя хозяина. Та, что повитальней – «гомо» не претендовала на уникальность, зато вторая была эксклюзивна – гольфофобия. Вид их всякий раз доводил несчастного до эректильной дисфункции, и сопровождался истеричным требованием «снять немедленно!» Бороться со своими фобиями не хватало мотивации. Легче было сменить партнершу и исключить гей-каналы из списка TV просмотров.

Звали его Вилен Вилорович Зверолюдов. Ничего так имя для вполне преуспевающего мужчины средних лет, европейской наружности и либеральных взглядов.

Родители Вилена Вилоровича были идейными коммунистами, знатными производственниками на одном из химических гигантов, выпускавших ДДТ для травли колорадского жука, оттого и назвали мальчика именем не православным, а искусственным и ядовитым. Мальчик рос, рос и вырос до решения жить отдельно от папы с мамой. Мальчик решил уехать на запад, так он оказался на его севере в Славгороде, где понятие «разводка» имеет оттенок не криминальный, а романтический. Там, несмотря на происхождение и замысловатое имя с коммунистическим прищуром, он поступил и вовремя закончил психологический факультет, попав по распределению в колонию строгого режима в качестве штатного психолога.

Работа в колонии была хуже каторги, но лучше тюрьмы. Вилен Вилорович не мог смириться со статусом духовника душегубов, оттого и задержался в должности ровно семь месяцев и три дня, предпочтя внутреннему распорядку фройдовскую свободу.

Вилен Вилорович сменил камеру на кабинет, приличный костюм и почти неприличную профессию практикующего психолога-сексолога.

Наличие у него харизмы притягивало женские тела и души. Оттого топчан в кабинете Вилен Вилоровича был глубоко продавлен психоанализом, а прием расписан на полгода вперед.

«Ложитесь. Расслабьтесь. Я помогу вам отыскать путь. Ваш путь. Шаг за шагом мы будем продвигаться к намеченной цели. Я научу вас любить себя. Мы выстроим матрицу абсолютного счастья».

Пациентки платили неплохие деньги за возможность пооткровенничать об интимных провалах не с подружками, а с привлекательным самцом, выдающим себя за доктора. Вилен Вилорович, несомненно, был мастером своего дела. Дамы уходили просветленные, некоторые оплодотворенные. Но без претензий к Вилен Вилоровичу, поскольку оплодотворял он их исключительно по средством слова и мысли, внушаемой на безобидном расстоянии.

Утешая и наставляя, он все чаще задумывался о смысле личного бытия. И поскольку был Зверолюдов атеистом по крови, то свято верил, – после него ничего не останется. А оставить хотелось. Богатый жизненный опыт, необузданное воображение и патологическое тщеславие определили выбор – он писатель!

Зверолюдов забросил психоанализ. Фригидные стервы и трогательные нимфоманки, не дождавшись своей очереди за оргазмами, возмутились, но… Одни нашли другого доктора, другие осели тиной на лямурных сайтах и приват-чатах, пополнив сообщество эксгибиционистов-надомников.

Зверолюдов писал, писал, как раб на галерах. Господин ТАЛАНТ, так подгонял его хлыстом вдохновения, что из-под писательского весла в год выходило по два увесистых романа, не считая рассказух, эссешек, стихотекстов и прочих спичей. Вот только издатели – собаки так и норовили содрать с его задницы последние штаны, отшлепать конструктивно и больно, вместо того чтобы дать заработать на новые. Как философ он понимал, что на всех штанов не хватит. Но смириться с тем, что вожделенные «штаны успеха» снова пронесли мимо его носа к чей-то позолоченной заднице, он не мог и постепенно подсел на самого себя.

Отныне все человечество, включая женщин и детей, делилось на «читавших» и «не читавших». Последним, если это не было принципиальной позицией по отношению к автору, благосклонно презентовалась, из привезенного домой тиража, книга с автографом. Зверолюдов был уверен: автор состоялся, если хотя бы один читатель желает получить от него росчерк на форзаце.

День сиял. Пел Благовест. Сотни две тифози кучковались в загаженном сквере перед собором. Мужики пили дешевое пиво из пластиковых стаканов и бутылок, орали речевки, размахивали флагами и дудели в дудки. Первый раз в жизни Ада видела длиннющую очередь в мужской сортир! Она смотрела и думала, что же должно случиться, чтобы все они повалили в храм, а не на стадион.

Каких только испытаний не выпадало на долю нашей многострадальной родины. И вот ещё одно – пробки! Они стояли уже минут пятнадцать. Фиолетовая толпа болельщиков-кричальщиков омывала со всех сторон приунывший транспорт и утекала через просветы улиц в чашу стадиона. Ада заметила, что фиолетовый цвет (ей больше нравился его гламурный синоним – цвет фуксии), все больше притягивал её в последнее время. Всякие бытовые мелочи от разделочной доски до зубной щетки выбирались ею именно этого напряженного цвета. Где-то она прочла, что психологи объясняют тягу к конкретному цвету душевным состоянием. С недавних пор оно стало фиолетовым. А плохо это или хорошо Ада не понимала. Одним в таком пристрастии виделись признаки шизофрении, другим склонность к мистике и чистоте помыслов. Последнее ей казалось более привлекательным.

Работа с Натаном не слишком ее напрягала. В тандеме с очередным заезжим купцом сегодня она весь день колесили по городу, показывая красоты с воды и суши, а вечером отбивала ладоши в концерте. Сделка близилась к финалу, и оттого у купца было игривое настроение. Он считал, что удачно купил. Натан, – что удачно продал. И оба счастливо заблуждались.

Около девяти вечера целомудренные развлечения окончились. Нехитрый райдер недоолигарха состоял из трех пунктов «есть», «пить» и «разврат». Поскольку в оргиях Ада не участвовала, то на сегодня была свободна. Её ждал с отчетом Натан, а провинциальному гостю предстояла ночная сессия со связыванием и поркой.

«Бюро фрау Лол» – дочернее предприятие Натана, находилось на двенадцатом этаже фешенебельного бизнес центра «Президент» и функционировало бесперебойно. Возле двери на стене была привернута медная табличка «Бюро фрау Лол». Как и во всех остальных офисах, его работа начиналась в девять утра и кипела до последнего клиента. Хозяйка, она же Госпожа, она же, Domina Лолита Полторыдядько произрастала из местечка Жабокрич, что в Крыжопольском плодородном районе Украины. Еще в прошлом веке её немногочисленная родня, наслушавшись «голосов», потянулась за еврейским счастьем, прихватив с собой всего понемножку. Дедушка, – заслуженный работник культуры,– немножко Левитана, мама,– зубной техник – немножко золотого лома, а Лола – любимого плюшевого Михалыча с черной бусиной единственного глаза. На таможне Михалычу вспороли живот, и человек в форме вывалил на стол игрушечные мишкины кишки. Комок серой ваты и печальный глаз Михалыча последнее, что, теряя сознание, запомнила Лола. Но перед тем как отключиться она накрепко впилась зубами в волосатую руку таможенника чуть пониже накрахмаленного манжета. Очнулась она на деревянной скамейке. Мама сидела рядом и гладила её по голове. «Пей, девочка…» – дед протягивал колпачок от термоса доверху наполненный сладким-пресладким чаем. Она до сих пор не забыла его приторный вкус и свой последний день на Родине. Было ей тогда пять лет, а зим на одну меньше…

В суматохе и Левитан и зубной лом, незамеченными проскочили границу. Левитан ушел с аукциона за хорошие деньги и обеспечил приличное существование репатриантам.

Прошли годы, и подросшая девочка Лола таки сбежала из земли обетованной в Европу. Не одна, с «наставником». Европа их не ждала и когда у «наставника» кончились деньги, он сдал ученицу в рабство в один из берлинских садо-мазо борделей. Фрау Лол успешно делала карьеру в Теме и уже дослужилась до плетки и лаковых сапог, как случилось ужасное. Ужасное, даже по меркам содомского театра.

Во время очередного представления сквозь прорези полумаски она узнала ошейник. Его ошейник!

Это была любовь. Любовь с первого взгляда. Лола взяла его из приюта. Boss был славным псом, но совершенно не выносил одиночества. Так бывает не только у людей. Одинокими ночами он выл по хозяйке. Возмущенные соседи не раз пытались урезонить животное. Выкрикивать бесполезные приказы на собачьем языке стало доброй традицией обитателей подъезда, проходящих мимо квартиры на первом этаже. Но ни «Фу!» ни «Сука, заткнись!» ни пинки в запертую дверь, не могли надолго отвлечь Bossa от страданий.

Лола приглашала собачьего психолога, по его совету они вместе посещали тренинги и пили успокоительное. Бесполезно! Каждый вечер перед уходом Лола взывала к собачьей совести, клялась в любви и умоляла держать эмоции под контролем. Раз она все же сорвалась и ударила пса. А после, зарывшись лицом в мягкую шерсть, просила прощение и плакала, плакала, о песьей своей жизни… Умные глаза все понимали. Пес слизывал слезы с ее щек и, простив, всё так же выл, лишь только за Лолой защелкивалась входная дверь.

Как-то нежным утром, в начале лета, вернувшись домой, она его не нашла. Его не было. Нигде. Она, молча, обошла квартиру. Заглянула под диван, куда и тапок-то с трудом прошмыгнет, и поняла: жизнь кончалась.

Собачьи приюты, объявления, расспросы – все тщетно. Теперь она уходила и приходила при полной тишине. Соседи были довольны, но больше всех хаус-мастер.

По утрам, теряя окончание, и широко улыбаясь, он все так же выплевывал ей навстречу резкое «мони» и, не дожидаясь ответа, отгораживался глухой спиной. Она подозревала свиноподобного управдома в гнусном преступлении против добряги боксера. Но кто ей поверит. Бесправной эмигрантке сомнительного происхождения и рода занятий. Оставалось терпеть и ненавидеть.

Опустив голову и волоча поросший рыжей шерстью живот по зеркальному кафелю, «нижний», с грациозностью тюленя, подполз к ногам фрау Лол и подобострастно лизнул кончик лакового ботинка. Раб уважал орднунг! Поднять глаза на Хозяйку по собственной воле – нарушить субординацию. Массивный ошейник в два ряда металлических сегментов соединенных между собой стяжками в виде букв «B» «O» «S» «S» сдавливал шею извращенца, изрядно диссонируя с рабским пиететом. Рыжие редкие усы топорщились, ламбрекены век стыдливо прикрывали взор. Фрау Лол подошла с тыла и, разогревая клиента, слегка ощупала стеком битую веснушками спину. Удар… еще… и еще… Она охаживала хауз-мастера по вытертому заду и сальным бокам, с наслаждением и аппетитом истинного садиста. Как в прописях у отличницы, кровавые борозды аккуратно ложились на конопатую шкуру домоуправа. Довольный Раб лишь вожделенно вздрагивал упитанной спиной. Он оплатил унижения, но не порку. Смекнув свою выгоду и расслабившись, мазохист отдался халявному наслаждению… Но тут случился экшен!

Избивая ненавистную тушу уже не хлыстом, а тростью, первый раз за всю практику она ощутила опьянение, восторг и наслаждение. Игры кончались! Размеренное, глубокое дыхание Раба сменилось на прерывистое. Сливаясь с воплями «нижнего», ротанг не свистел – выл!

Её насилу оттащили.

Оставляя кровавый след, хауз-мастер пополз к выходу и, прижавшись щекой к металлической двери, стал тонко визжать и царапать её ногтями.

С переломом копчика его увезли в больницу. Через неделю её списали за профнепригодность.

И тогда Лола решила вернуться.

Обновленная родина напоминала пустой вареник в бурлящем котле, возле которого толкутся повара, яростно споря, что ж заложить внутрь, в то время как вареник уже начал расползаться. Не сомневаясь ни хвылыны, Лола отметила транзит и рванула на север, поближе к привычной стабильности.

Тридцать семь лет возраст спелости тела. Её роскошные конфигурации, затянутые в латексное белье еще будоражили, оставаясь востребованными в рамках избранной профессии. Так зачем, подтирать за богатыми говнюками в их родовых коттеджах, прикинула Лола, если в другом месте те же говнюки охотно доплачивали за удовольствие быть тряпкой у её ног. И тогда щедро закатав силикона в обе губы, она вернулась все к той же теме.

Для рабского наслаждения с утра к Фрау Лол уже доставили десять метров капронового шнура местной крутильно-сетевязальной фабрики имени Максима Горького. Садо-мазо инвентарем Госпожу снабжал Натан – офис-менеджер, завхоз и хозяин в одном лице.

– Практически bondage-special снасть! – нахваливал веревки Натан. – Ты пощупай, пощупай... Сердечник поролоновый… легкая, стирается отлично. Капрон сто процентов! Загляденье! Не намокает, не травмирует… и вязать и по деньгам – одно удовольствие!

Он деловито пересчитывал метраж локтями, озвучивая себе под нос намотанные полуметры. Лола подхватила свободный конец веревки и покатала межу пальцев.

– Синтетика? – вроде разочарованно произнесла она. Натан кивнул. – Синтетикой «под японию» нельзя. – Она говорила совсем без акцента.

– Под Японию… Да хоть под бибигонию! Только смотри мне, Лолка… чтоб ВИПа до смерти не замотали!

– Мы будем делать европейский бандаж? Он в Теме?

– Разбирайтесь сами. Человек желает быть униженным. Так унизь его красиво! Пусть поймет, чем отличается миндаль от жопы! Хы-ыы…

В кармане зазвенело. С трубкой у уха Натан вышел в коридор, а возвратившись, решил задержаться. Потирая бугристый затылок, он погрузился в уютное кресло и приказал, копошащейся возле веревок Лоле, сварить кофе. Прихватив веревки, Лола послушно направилась в подсобное помещение. Её круглый, загорелый зад, точно солнце проглядывал сквозь молочную органзу юбки.

– Ты чего так и по улице ходишь? Без трусов? – в след удаляющейся хозяйке равнодушно заметил Натан, дернул узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу и запрокинул голову к потолку, туда, где огромная перламутровая муха прибывала в состоянии экзистенциального покоя. – Жопу прикрой… – чуть повысив голос и не сводя глаз с мухи, добавил он. – Слышь? Ко мне сейчас люди зайдут… Ты тут не сверкай, а то ослеп…

Он не успел договорить, как электронный привратник запищал, сообщая о приходе гостя. Мужчины, обменявшись рукопожатиями, прошли вглубь комнаты.

Тихий уголок. Что еще нужно для дружеской беседы? Разве что взаимопонимание и отсутствие проблем.

– Садись, Вилорыч. Все, что от меня зависит, конечно, сделаю. В план вобьет – обещаю! А, откажет в пыточную не пущу! – Секунд тридцать Натана разрывало от удачной шутки. Его затылок мелко бился о спинку дивана, а когда смех иссяк, и взор очистился от слез, он посмотрел вверх. Муха была на месте. Тогда он зачем-то представил себя на потолке… и тут же, упорно раздувая сосуды, кровь прилила к голове, а вместе с ней густая, тягучая боль.

– Вот же тварь! – выругался Натан, потирая морщинистый загривок, – и не болит, небось... всю жизнь вот так вот вниз головой. А я шнурки завязать не могу… Отъезжаю…

Муха вроде как осознала, дернула лапкой, вяло двинулась, проползла десятка два сантиметров и замерла прислушиваясь. Но диалога не вышло. Натан схватил со стола блестящий журнальчик и, неожиданно легко вспорхнув на диван, чиркнул по потолку, спугнув насекомое. Конец казался неизбежным. С каким-то трагическим надломом муха совершила прощальный облет территории, несколько раз шумно боднула равнодушное стекло и затихла, очевидно, сознавая хрупкость и конечность бытия.

Она лопнула, как перезревшая клюква, размазав темные потроха по глянцевой физиономии скандальной блондинки.

– Смотри-ка! У неё тоже кровь есть! Прям как у нас. – Натан сложил журнал пополам и опустил в мусорную корзину. – А я думал, там говно только…

– Каково ей в корзине? – задумчиво произнес гость.

– Мухе? – удивился Натан.

– Девушке… Безвестность – есть подлинный путь к свободе. А это… – Зверолюдов указал пальцем на стоящую в углу емкость для мусора, куда только что полетел журнал, – экзистенциальный тупик.

Взгляд Натана проследовал за пальцем и уперся в темные буквы обложки: «О чем думает подруга, делая тебе это…» – гламурная передовица манила полуоткрытым ртом, вымазанным мушиной кровью.

– Хее-х… – всего-то и смог выдавить из себя Натан, и тема повисла в воздухе, но перебитая, доплывшим до собеседников, возбуждающим ароматом молотых кофейных зерен, была тот час забыта, как неудачный дебют.

– Будешь? – поводя носом, спросил хозяин гостя и, не дождавшись ответа, заорал. – Лолка, две чашки тащи! И сахар!

– Значит, здесь ты перформансы устраиваешь… – с любопытством оглядел мазохистскую студию Зверолюдов.

Лола вплыла с подносом, молча, разлила из кофейника по чашкам горячий напиток, и так же молча, удалилась, бесстыдно сверкая задом.

– Какая задница! – Не удержался гость и, обернувшись, задорно добавил вслед. – Драл бы и драл!

– Ты это брось! Фрау Лол у нас сама кого хочешь, в лучшем виде оформит! – усмехаясь, Натан поднес к губам фарфоровую скорлупку и, сделав единственный шумный глоток, потянулся за добавкой. – А то может того… хочешь? Будет, что вспомнить на старости лет! Лолка, иди сюда! Лолка у нас с европейским патентом. Профи! Лолка, иди сюда! Зверолюдов влюбился в твою задницу! Хочет жениться!

Зверолюдов вроде смутился. Смутилась ли фрау, понятно не было. Лола сидела в подсобке тихо.

– У нас пыточная по высшему классу оборудована. И дыба и крест и лавка для порки! – Всерьез расхвастался Натан, а уловив заинтересованный взгляд приятеля, приосанился. – Показать?

В другом конце комнаты, за дверью, отгороженной бумажной ширмой, располагался альтернативный будуар метров на двадцать. В приглушенном свете электроканделябров, на пурпурном бархате садистский инвентарь казался страшно прекрасным.

– Ничего так, готишно. – Зверолюдов подошел к низкой деревянной лавке, оборудованной цепями и манжетами для удержания истязаемых в фиксированном состоянии блаженства и, задумчиво глядя на хлыст, почти простонал: «Ба-сти-на-до»

– Чего говоришь?

Продолжая разглядывать экспозицию, Зверолюдов, одобрительно покачал головой:

– Говорю, как это у тебя все оформлено…

– Нормально оформлено, – не понимая, удивился Натан. – Предприниматель без образования юридического лица оформлено. Все законно. Это у меня шоу-рум!

По Натанову лицу не было понятно, шутит он или говорит серьезно. Да гость и не смотрел в его сторону.

– Шоу-рум… – повторил Зверолюдов, рассеянно беря кнут. Рука его взлетела и резким движением хлестнула застоявшийся воздух. Электросвечи вздрогнули, пурпурный лоскут, прикрывавший дыбу, колыхнулся и, откуда-то сверху, к ногам Зверолюдова, упала деревянная бельевая прищепка, затрапезным своим видом спугнув эротический восторг.

– Напряжение, итить…– принимая из рук приятеля содомитский девайс, выругался Натан. Он бережно возвратил плетку на крюк, – сколько раз я им говорил, чтоб запитывались от...

– …и все ж… – поглаживая пах, оборвал его Зверолюдов, – между кнутом и фрикциями я выберу… женщину. А из девайсов – длань… Она всегда при мне.

– Эт мудро! А мы недавно тут впотьмах сидели. Делать нечего, читать невозможно, интернета нет. В туалет на ощупь! Канделябры и те электрические! Кхее-х… И как люди раньше жили… Оказалось зависим то мы, не только от власти, но и от электричества! Ладно. Пошли, по рюмахе кофию хлопнем.

Приятели вернулись в офис. За время их отсутствия Лола подсуетилась. На столике появились бутерброды с ветчиной. Зверолюдов жадно запихнул в себя парочку сэндвичей.

– Пришла мне в голову… правда давно… мы-ысль… одна… – начал было он, но бутерброд застряв в пищеводе, блокировал мысль, не давая ей пробиться к внимательному слушателю. Зверолюдов отхлебнул кофе и, вошел в голос:

– Самые надежные отношения построены на подчинении и доминировании. Семья, общество… Если бы власти предержащие изверги любили своих рабов, чувствуя ответственность за каждый удар, то ванильная демократия не случилась бы, как предтеча конца света.

Развалившись на диване, прихлебывая, он беспечно философствовал, уверенный в том, что спорить с ним никто не собирается. Зверолюдов знал как уважает его приятель за независимость мнения и неординарность суждений. Сам Натан хоть и имел высшее образование, но мыслил узко. Ни в политику, ни в философию не лез, считая, что жизнь и без того муторна!

Зато всякий раз слушал приятеля со вниманием.

– Освободили народ от подчинения, заодно и себя от ответственности за этот народ… – вещал Зверолюдов, – а чтоб приличнее выглядело пару костылей выдали: толерантность и плюрализм. Но народ это так, отступление. Я вот фильм про «Неуловимых» вспомнил. Там две роскошные сцены порки! Помнишь? Бурнаш и Данька?! Домспейс и Красная армия! До сих пор не пойму, как пропустили.

– Вчерашний день часу в шестом зашел я на Сенную. Там били женщину кнутом крестьянку молодую. Ни звука из её груди, лишь бич свистел, играя… – интеллигентно поддержал разговор Натан.

Зверолюдов ухмыльнулся, потер щетинистую щеку, глотнул еще и, интонируя, точно лектора общества «Знание» изрек:

– Дух боли и удовольствия витал над лапотной страной еще до книжных вольтерьянцев разврата. – Он хлопнул себя по ляжкам. – Эх, разгулялась вошь в корсете! Куда им до нас с их немытым антуражем и изыском! У русских если баба начинала дурить, муж хватал её за лохмы и прописывал успокоительное вожжами поперек спины и дури. И баба, повизжав, успокаивалась. И крепко любила мужа, как и было завещано. По-божески, по-людски… Мы ж темные, мы ж непросвещенные, революциями не охваченные были… и добродетели своей не скрывали.

– Бьет значит любит.

– Чем крепче, тем сильнее! Мы ж не звери какие, не уроды…

– Не свингеры, – продолжил логический ряд Натан.

– Да, да, свингеры… Содомиты под просвещенным европейским соусом!

– O tempero, o mores! – притворно засмущавшись, интеллигентно пожурил свой бизнес Натан.

Но, как говорится, деньги ни только не пахнут, но еще не видят и не слышат. Совесть против денег вещь эфемерная. На нее не купишь даже вчерашний хлеб. А брать бесплатно – совесть не велит. При таких раскладах легко умереть с голоду. Потому Натан свой выбор давно сделал. Ясно, что не в пользу исхудавшей совести. И оттого голос его звучал бодро:

– Точно! Кругом одни извращенцы. Под тихих обывателей маскируются. С виду такое недоразумение в очечках. Видал я таких. Встретишь в булочной, и в голову не придет, что по воскресениям он бычьей плеткой размахивает. Вот с мазохистами сложнее… дааа… Слушай, Вилен, мне денег закинуть за аренду нужно. Подождешь минут десять-пятнадцать? Вернусь, вместе поедем. А может, ко мне? Я там набросал кое-что… Хе-х… Трансцендентное… Хотел твое ценное мнение услышать. Меня тиснуть в журнал обещал тут один… главный редактор… – Натан кивнул в сторону ширмы.

– Оки, – немедленно согласился Зверолюдов, будто только и ждал, этого приглашения, будто только за ним и приехал.

Понять женщину невозможно ни то, что за пятнадцать минут – за всю жизнь! Возможно, понимание и вовсе излишне. Быть понятым женщиной несложно, иногда опасно.

Не прошло и трех минут, как Лола услышала за спиной сопение, а через мгновение ощутила горячие пальцы у себя под юбкой. Резко выставив локоть назад, так, что треснула легкая ткань блузки, она попыталась ударить нападавшего поддых, но промахнулась. Локоть был перехвачен, рука вывернута и прижата по всем правилам захвата к позвоночнику. Наложив огромную пятерню на белокурую голову, Зверолюдов наклонил Лолу и прилепил щекой к столешнице. С отклячанным задом она покорно ждала своей участи. «Третья рука не помешала б» мелькнуло в голове Зверолюдова. Он судорожно дергал змейку на джинсах, но ее заклинило. Случайная заминка с гульфиком заставила на секунду отпустить жертву. Изловчившись, Лола пнула в живот насильника, и выскользнула из-под контроля. Убегать не стала. Чисто тореро перед быком,– встала напротив, неприкрытой грудью дразня мужчину.

Из быка он превратился во льва и со страшным рыком прижал Лолу к стене. Но жертва успела закрыться рукой. Не позволяя приблизиться вплотную, она изо всех сил давила захватчику на кадык. Желание обладать побороло сопротивление. Хрипя и обдавая добычу страстным дыханием, Зверолюдов сделал рывок. Прижался нижней частью живота к Лоле, ухватив ее одной рукой за ягодицу, другой, уткнул лицом в свое плечо. Слегка придушенная Лолита, не шевелилась. Казалось, она сдалась и смирилась. Зря! Внезапная боль, откинула Зверолюдова к противоположной стенке. Фрау вогнала под кожу обидчику расписанный под хохлому, остро заточенный акриловый стилет ноготка.

Самка человека была великолепна: щеки ее раскраснелись, волосы растрепались, изумруды глаз сверкали, как у перепуганной кошки. Зверолюдов проиграл схватку, но остался доволен.

– Строгая госпожа ищет спонсора… – подмигнул он Лоле. – Интим не предлагать.

Быколев пригладил волосы и вышел. «Главное не победа, а участие» – девиз неудачников, не был его девизом. Он отступил не из-за слабости, просто вернулся Натан. Не получилось, бывает…

Глава 11

– Привет!

Торшер в двадцати пяти метровой комнате был заправлен лампочкой свечей в сорок. Натан был экономен, если не сказать скуп.

– Здорово, дорогая! Как наши дела? – он встал навстречу и приложился к щечке. – Вот познакомься.

Мужчина, скрывавшийся в вольтеровском кресле выглянул из-за спинки. Ада словно на гвоздь наступила – друг Зверолюдов! Стараясь не показать своего удивления и растерянности, она опустила глаза:

– Приятно.

– Аналогично. Так вас Ада зовут…

– Я ему про тебя рассказал… только хорошее.

«Не сомневаюсь. Об остальном он сам догадался. Что ж будем прикидываться дальше».

Присев в кресло напротив, притворно-озабоченная Артемида сразу полезла в сумочку, пытаясь скрыть свой конфуз в ее недрах, как тогда ощущая себя, абсолютно голой под пристальным взглядом «друга семьи». Она копошилась в сумке, вроде искала необходимую вещь. В первый момент ей даже захотелось прыгнуть в эту сумку с головой, да чтоб кто-нибудь подхватил и поскорее унес ее отсюда! Серебряная коробочка – подарок Натана, так кстати, не сданная в скупку, оказалась ее спасением. Поборов неловкость, Артемида непринужденно извлекла спасительный футляр и, вынув драгоценный мундштук, с невозмутимым видом стала прилаживать сигаретку.

– Давай, поведай нам, как прошло? – обращенный к ней вопрос остался без ответа.

Тогда Натан, торжествующе глядя на приятеля, произнес: «Билеты дорогие, но он мне нужен!»

Коробочка и мундштук для придания запоминающегося образа, не подвели! Зверолюдов, ни разу не сморгнув, прилип взглядом к сидящей напротив женщине. Натан же, не замечая их переглядок, продолжил:

– Помнишь? Я тебе говорил, с севера перец. Хочет у Грязной речки пентхаус. Точнее он еще не знает, хочет ли, но мы уже решили – хочет! – Натан подмигнул Артемиде. – Будем дожимать. Пентхаус последний. Застоялся чего-то, как сглазили. Местным, видите ли, не нравится, что трамваи там под окнами ходят. Во, люди! Трамваи с тридцатого-то этажа – гусеницы! А то, что на крыше вертолетная площадка – это ничего, это им нравится. Утомился я, честно скажу, но чую деньги. Ты знаешь, я осечек не даю. Ещё чуток и уломаем. Артемида вот, культурную программу обеспечивает.

Зверолюдов понимающе кивнул.

– Давай, давай рассказывай, как прошло? А я пока коньячку откушаю. Зверолюдову не предлагаю, ибо не пьет!

– Как прошло… – рассеянно повторила Ада, разглядывая Зверолюдова. Зверолюдов ей нравился. Длинные слегка вьющиеся светлые пряди, падая на лицо, почти скрывали глаза с голубыми зрачками-топазами. Может, он намеренно прятал взгляд… От кого? От неё?

Артемида заправила мундштук и грациозно наклонившись, прикурила от лежащей на столе серебряной зажигалки-ящерицы. Дымящаяся сигарета в перламутровом мундштуке, манерная поза, взгляд, исполненный роковой тайны. Она вошла в образ: полный декаданс и фам фаталь, если бы не фетровые тапки цвета пожилой мыши.

– Как прошло… – повторила она еще раз, не отводя взгляд от гостя, и пытаясь спрятать ноги под ампиристый столик. – Славно прошло. Правда ор самого Египетского слегка подпортил впечатление от теноров, басов и прочих альтино… – Она говорила нараспев, томно обволакивая звуками сидящего напротив мужчину. – Вот только на высоких нотах, уши пришлось затыкать, дабы не порезаться о металл в голосе маэстро…

– Причём тут Египетский. Ты лучше расскажи, что нарьянмарский крендель говорит. Доволен показом? Как у него настрой? Я тебя, дорогая, не музыкальным критиком нанимал. Я тебе совсем другие деньги плачу. Ты у меня на проценте от сделки или забыла?

– Остынь. Пусть поделится впечатлениями.

– Да вроде и все… – нарочито не замечала упреков Артемида, изображая модель ар нуво от Альфонса Мухи, только вместо легендарной самокрутки JOB в ее мундштук была заправлена беспонтовая сигаретка-лайт «Отдых». – Блистательные академические проститутки. Дали всем... – Затянувшись, она картинно пустила дым в глаза Зверолюдову. Зверолюдов выдержал, глядел не моргая. - Дали всем послушать, чего им больше хотелось. Всех обслужили от «царицы ночи» до «маруси климовой». Легче перечислить чего не исполнили…

– Вот и не надо, ­– вмешался Натан. – Знаем мы их еврейские молитвы на музыку советских композиторов, слышали, – недовольно бурчал он, наливая коньяк.

– А что зал? – попытался поддержать беседу Зверолюдов, вроде был записным театралом.

– Зал плакал, зал смеялся, зал танцевал… Полный апофеоз с раздачей автографов. А что касается клиента, так он завтра улетает.

– Как улетает?! Куда?! Почему я не в курсе?! – не успев донести до рта рюмку, возмутился Натан.

– Не знаю…

– Но что-то он тебе сказал?

– Сказал… Сказал, что у меня красивые плечи. И пригласил в баню.

Зверолюдов продолжал гипнотизировать Артемиду, она отвечала взаимностью. Третий здесь был явно лишним. Предназначенные Натану реплики, Ада подавала, не обращая на него ни малейшего внимания.

– Вернется в понедельник. Будем оформлять.

– Фу-х! – облегченно выдохнул хозяин. – Ну, и стервь же ты. Дай, поцелую.

Натан целовался чаще, чем хотелось. Но желание работодателя – закон. Ада подставила щеку.

– А в баню напрасно не пошла. Была бы выпаренная… – довольный и расслабленный Натан потянулся за отставленной рюмкой и на радостях выпил три подряд.

– Что делать, ну, не люблю я баню. Даже мыться в ней не люблю.

Зверолюдов оценил шутку, Натан не заметил.

– Это ты зря, сауна и правильная русская парная…

– Вот только не надо меня парить. Я и так все понимаю, – перебила Артемида разомлевшего хозяина. – Помню купалась как-то в остатках пара… Представляю, что испытывают первопарильцы! Русский и баня - это как японец и сеппуку.

– Не права ты. Вода на камушки и веничек… в горячей, сухой парилке такой кайф…

– Аха. Кайф. А баня – наркотик. Баняманам эти процедуры здоровья не прибавляют. По знакомыми сужу. По тебе хотя бы.

– Да брось ты… Баня привычка, но не вредная. Пусть здоровья не прибавляет, но настроение создаёт.

– Баня – сублимация садо-маза, поддавки суевериям о выводе шлаков и, наконец, законный повод попить шайтан-воды после помывки… – решил присоединиться Зверолюдов.

– Вот, Артемида, мнение профи… анала… – язык его отяжелел. Натан зевнул, и отключился мгновенно, как ребенок. Откинувшись на спинку дивана, и отвалив челюсть, он спал, нежно посвистывая.

Артемида вытащила сигаретку из мундштука, загасила в пепельнице, поместила «бесценного фаберже» в футлярчик и спрятала в сумку.

Наступило молчание. В ожидании мелодрамотической развязки они смотрели друг на друга. Человек, сидящий напротив, хранитель ее тайны загадочно улыбался и она, не в силах устоять, улыбнулась в ответ.

– У вас есть имя? – тихо спросила Артемида, уже не сомневаясь, что уйдет отсюда с этим мужчиной.

– Да, но…

– Как вас зовут?

– Вилен Вилорович.

– Это французское?

– Почти. Владимир Ильич Ленин и Октябрьская революция с ним.

– Бывает… Я знаю женское. Даздраперма. На греческое похоже. Правда?

– Похоже… тоже из коммунистических святцев?

– Да, здравствует первое мая! Можно я буду звать тебя Ви-Ви?

– Какое монпансье… – сардоническая ухмылка тронула губы Зверолюдова. – Валяй!

– Тогда пошли. – Ада поднялась и взяла его за руку. Рука была неожиданно мягкой. – Пошли тихо… я дверь захлопну…

Дул легкий ветерок. Тополиный пух, прибившейся к бордюрам, покачивался, словно морской прибой. Теплый вечер белым фрегатом плыл под свежими парусами садов и скверов. Стоял июнь.

Ада достала тонкую сигаретку, и вопросительно глядя на мужчину, протянула раскрытую пачку. Но ее спутник в ответ лишь поморщился. Сам он неделю, как не курил сигарет, тем более дамских.

– Надо бы бросить... – в который раз пообещала себе Артемида, щелкая клавишей пластикового огнива. – С понедельника что ли…

Зверолюдов расправил плечи до хруста, шумно хлебнул густого воздуха. Его атлетическая грудь подалась вверх и плавно опустилась.

– Э-ээ зачем тянуть? Прямо с этой минуты. А? – выдохнул он. Яркий огонек зажигалки взметнулся и тут же погас.

– Не-ее, так резко я не могу-уу… можно получить растяжение воли, – трепеща голубыми ресницами, почти пропела Артемида.

То, что Зверолюдов бесцеремонно задул огонек, ей польстило. Заботится!

Излишние иллюзии украшают романтических девушек, вот только пожившей даме они не к лицу. Малознакомому мужчине, конечно, и дела не было до ее здоровья. Он рьяно опекал свое. Но так внезапно и очаровательно, что Артемида поддалась и растаяла.

– Дело твое. А как насчет, поесть? – оглядывая перспективу, поинтересовался Зверолюдов. Обтягивающая торс, черная с красным отложным воротничком рубашка-поло очень ему шла. Ада залюбовалась.

– Оригинальная идея! Поддерживаю!

– Тогда сейчас мы пойдем к «дедушке Хо».

– Согласна. Если там подают макароны, то пусть будет дедушка!

Опасно сманеврировав перед маршруткой, они перебежали дорогу и, свернув на тихую пустынную улочку, побрели непринужденно болтая.

– Я обожаю макароны. Я даже хотела создать партию «любителей макарон». Да-да… С такой партией мы б легко перешагнули какой там пяти – пятидесятипроцентный барьер! И надолго засели б в Госдуме. Я уверена «МАКАРОНЫ» наша национальная еда, – они же идея!

Зверолюдов настороженно посмотрел Артемиде в лицо. А она, не обращая внимания, вся в своих тезисах, продолжала уходить дальше и дальше:

– Макароны прозрачны, в них невозможно что-то утаить. Загляните внутрь – там свет, свет в конце тоннеля! Голосуя за «МАКАРОНЫ», ты голосуешь за будущее без лжи, лицемерия и насилия!

Зверолюдов терпеливо слушал кипучий бред, в конце концов, в свободной стране все возможно. И если уж дамы подались в политику, то просто обязаны отличать «черный пояс» по карате от всех остальных видов галантереи.

– … а партийные собрания вы проводили бы в итальянских ресторанах, – предположил он, беззлобно усмехаясь, –… а Чиполлино спонсировали бы вашу избирательную компанию.

– Я точно знаю: выбирать депутатов нужно по любимым в детстве игрушкам! – пропуская мимо ушей иронию, заявила Артемида с таким воодушевлением, что Зверолюдову показалось, – она и не шутит вовсе! Тогда, впадая в строгость голосом и лицом, он лихо подыграл собеседнице:

– И чтобы электорату предъявили вместе со списком нажитого имущества. А если у одного в любимых барабан и жаба, у другого электрическая железная дорога, а у третьего набор юный химик… Может, лучше за девочек голосовать будем?

Вариант с девочками Артемиде как-то сразу не понравился. Она косо взглянула на спутника, давая понять, что с ним все ясно.

– Какие девочки?! У них, то мигрень, то менструации, а то и вовсе муж голодный!

– Резонно! – вывернулся Зверолюдов, делая умильное лицо.

За беседой они не заметили, как вечернее солнце укатилось так далеко, что уже не грело. А тут и ветер разгулялся. Раздувая легкую ткань платья, он все быстрее гнал Артемиду, как под парусом лодочку. Сложив на груди руки крест на крест, она обняла себя, вроде стало теплее. Зато горячий и здоровый Зверолюдов, будто не замечал ветра, плыл рядом, разрезая потоки могучей грудью, чисто атомоход!

– Ну и где ж твой дедушка? Я вся изголодалась.

– Сударыня, за придание формы национальной идее вы, несомненно, достойны горячей пищи! Как насчет двойной порции лапши? – плотнее швартуясь возле Артемиденого бока, игриво поинтересовался Зверолюдов. Женщина сдалась, прижалась к его плечу, ухватила под руку.

– Если ты про макароны, - то да! А про идею… Если государственная идея совпадает с личной идеей каждого гражданина, только тогда она становится национальной. А поскольку народ и государство заодно только в редкие периоды глобальных потрясений, разговоры о нацидее лишены фундамента. И слава Богу!

После таких слов Зверолюдов почувствовал в животе невероятную тоску, будто вместо обещанного сочного стейка его накормили зефиром. «Этакая безмятежная глупость в кружевах, а подишь ты, про нацидею рассуждает», – возмутился он про себя, сурово оглядывая невыдающийся бюст спутницы.

Баб, заморачивающихся политикой он имел – подозрительные и фригидные стервы! Их декларациями не охмуришь. «Эта вроде не похожа на феминисточку. Глазками пуляет. Глупость продувная… Жуанского чуть не уморила…»

Так, находясь в легком недоумении, Зверолюдов благополучно довел спутницу до дедушки Хо.

Над входной дверью, охраняемой восточным чудовищем, пурпурным с золотой гривой и отбитым, вроде рыбьим хвостом, прилепилась, будто бы от руки намалеванная убогая вывеска «У дедушки Хо».

Внутри было не лучше. Внутри Артемиду ждало разочарование и небольшой, тесно набитый публикой зал. А когда вылезший из-за стола детина, попер им навстречу и огромными ручищами сграбастал Зверолюдова в объятья, – она испугалась. А Зверолюдов, сделав каменное лицо, затаился. Парень жал его бока, приговаривая: «Я рад, как я рад…», потом отпустил и протянул Аде ладонь диаметром с малую сковородку. «Хорошо хоть целоваться не полез. Циклоп!» Она сразу дала ему прозвище. Глаза у Циклопа были парные, но на один постоянно наползала длинная засаленная чёлка, которую тот ежеминутно отводил огромной влажной ладонью. «Пошли, пошли… там наши… празднуют закрытие фестиваля поэзии...» Циклоп, встал позади и, искренне улыбаясь, перекрыл путь к отступлению.

– Давай посидим недолго, неудобно отказываться.

Делать нечего. Ей так хотелось проверить на Ви-Ви свои чары, да и поесть с аппетитом, а придется с умным лицом выслушивать, одурманенных тщеславием и алкоголем сочинителей.

– Садитесь вот тут есть место.

Деревянная скамья с изогнутой резной спинкой, придвинутая к длинному столу, без проблем уместила бы пару вьетнамцев, – но только не двух еврочеловеков! Зверолюдов с Артемидой еле втиснулись. Скованные в движениях, испытывая техническую неловкость от внезапной близости они, как-то сразу, потеряли интерес друг к другу. Да и окружающие не обращали на них никакого внимания. Ада даже засомневалась: а знают ли они Зверолюдова!

– Ви-Ви, ты уверен, что это твои друзья?

– Я нет, они – да. Все нормально. Классический творческий сходняк. Все слушают только себя. Вернее, разговаривают сами с собой, вслух. Оттого такой гул и рокот.

– Не верю я тебе, Ви-Ви…

Ада настороженно разглядывала деликатесы под соусами несусветных оттенков, которые увлеченно поглощали гости дедушки Хо. Надо заметить великим аскетом был этот дедушка. Порции настолько крохотные, что не насытили бы и карликового пинчера, опечалили Артемиду.

«Сейчас борща б, да с румяной кулебякой», – подумала она с грустью.

И тут вняв ее молчаливому призыву, точно из гашишного сна рядом с проголодавшейся материализовалась официантка экзотической красоты и произношения: «Пазаласта мюню. Захазывать». Она так обворожительно улыбалась Зверолюдову, что Ада не сомневалась «захазывал» он сюда часто.

– И часто ты сюда захаживаешь, Ви-Ви? – подозрительно поинтересовалась Артемида.

– Что ты! Второй раз… с тобой...

– Очевидно, в первое «захазывание» ты произвел на неё неизгладимое впечатление.

Ада нахально разглядывала гастарбайтершу в расшитом цветами и аистами шелке. Та ничуть не смущалась, рта не закрывала. Видно, улыбка вместе с шелковым платьем выдавалась ей работодателем перед сменой.

– Она предлагает не «захаживать», а «заказывать».

– Ну-ну… – Ада никогда не доверяла работникам общепита, впрочем, мужчинам тоже.

– Так что ты будешь? – Зверолюдов уткнулся в меню.

– Думаю, макароны здесь не подают.

– Может кролика в сливочном соусе?

– Мне все равно, лишь бы побыстрее.

Сделав заказ, Зверолюдов вышел из зала вслед за улыбчивой азиаткой. Может, действительно по нужде. Хотя у мужиков нужда разная бывает. «Ладно, кто он мне, что это за ревность вдруг на пустом месте, я сюда есть пришла!» – урезонила себя Артемида, продолжая равнодушно и бесстрастно разглядывать гостей дедушки Хо.

Захмелевшая публика жевала, смеялась и беспечно переговаривалась. Ничто не предвещало песен, как вдруг откуда-то с дальнего края стола заунывно-протяжный и неожиданно высокий женский голос затянул про колокольчик. Ада встрепенулась. Гитарный перебор, такой же нежданный, подхватил мелодию и вот уже дружное «динь-динь-динь» припева, колыхая легкие бамбуковые занавески, взлетало к сине-звездному потолку. Так хорошо, так душевно, так слаженно пели со всех сторон, что Артемиде почудилось, будто и сам лаковый Шакьямуни, на деревянном столбе медитирующий посреди банкетного зала, пробудившись от своей молчаливой нирваны, со всеми вместе звенит «дзен-дзен-дзен».

Исполнив пару куплетов, все разом умолкли. И в образовавшейся пустоте вдруг отчетливо прозвучало:

«Проблема «еврей – русский» рождена Советским Союзом. Прежде были иудеи и православные…»

Сидевшая напротив угрюмая тетка, с лицом, точно рубленным из березовой чурки, тяжелым взглядом и кривым алым ртом, отчего-то уставилась на Артемиду, будто ждала возражений.

Ада осмелела и ответила за всех:

«Еврей – русский» вообще не проблема – это форма жизни».

– Кто это? – обозначив Артемиду вилкой, нарочито громко поинтересовалась угрюмая у жующего рядом товарища. «Это» Аде не понравилось. Ссутулившийся над тарелкой сосед, гладкий, розовый, с редкими торчащими вперед усиками, безмятежный, как перемороженная креветка, оторвал от еды черные перчинки глаз, озадаченно прищурился, видно пытаясь отыскать в сидящей напротив даме признаки интеллекта, но не обнаружив ничего кроме тщательного макияжа, покачал головой: «Не знаю».

«Что за снобство! Так меня еще не опускали! – молча, негодовала Артемида. – Могли бы и имя спросить. Как же скучны и неприятны все эти интеллектуалы-философы. А философы, пытающиеся еще и рифмовать свои мысли (тут она опалила взглядом духоизбранную компанию), действуют на меня, как наждачная бумага на анус! Всё! В окололитературные споры больше ни ногой!»

Ви-Ви вернулся повеселевшим или Аде показалось.

Официантка принесла заказ.

– Я палочками азиатскую пищу не ем! – с вызовом заявила Артемида непонятно кому, нагнулась над тарелкой и понюхала кролика. Кролик пах морем. Она ткнула мясо вилкой. Мясо сопротивлялось всеми жилами.

– Правильно… – причмокивая от удовольствия, Зверолюдов наворачивал ложкой жижицу из пиалы, – Азиатскую пищу палочками – понты! Вилка – вот истинное оружие пролетария от поэзии. Посмотри на них, хоть у одного ты видишь в руках палочки?

– У них в руках стопки. Вон у того рыжего – баба.

– Это, Ада, не баба, это шлен… – Зверолюдов обсасывал косточку, – член союза писателей. Умолю я твою жажду… утолю… Я любовью сладкой ночи напою… Заласкаю, зацелую, залюблю… Утолю я твою жажду… Удавлю!

– Это что она написала? – Баба была ядреной, страсти в ней на все сто килограмм, так что не верить, что «удавит» не было никаких оснований, и все же Ада засомневалась по поводу авторства. Ей казалось, что так сочинять могла какая-нибудь экзальтированная, фемина из прошлого посеребрённого века. – Интересно, кто ведется на такие вирши?

– Зверолюдов, не морочь голову девушке, лучше познакомь!

Зверолюдов управился с жидким, и теперь довольный вытирал уста.

– Тереза Блиц. Артемида, – представил он дам.

Ада была нелюбезна. Как-то не приглянулась ей эта интеллектуальная курва. Мало того, что недавно с дружком окатили ее презрением, так теперь и смотрит… не по-женски…

– Тереза у нас тоже член… союза…

Тереза кивнула. Ничуть не смущаясь, а даже бравируя, навострила зубочистку в недосягаемую щель между резцами и заработала там, нахмурившись. Долгий взгляд поэтессы произвел обратное впечатление.

Испытав неприятные чувства, Артемида подумала о том, какая все-таки мерзость ковырять в зубах у всех на виду! Воспитанный человек не станет этого делать, даже если у него по дуплу в каждом зубе! Так какого огурца, они на каждом столе! Мало того что вирулентный фаст-фут совратил человечество, так он ещё подкинул ему обоюдоострый артефакт! Тьфу! Смотреть на публику противно. Все ковыряют. И русские, и немцы, и америкосы. Нет, чтобы негромко, родным морсом прополоскать...

Окончив изыскания, Тереза Блиц подалась вперед, поближе к сидящей напротив спутнице Зверолюдова, и, кривя алый рот, насмешливо взвыла:

Я хо-хотела б чего-нибудь бодрого,

Для развития се-се-секса на-родного

И еще бы чего-нибудь п-плотского

Для исхода ж-жжелания сс-котского…

Было ясно, для кого эта мелодекламация, но Ада пренебрегла и уткнулась в кролика, зато Зверолюдов решил ответить:

– Забористо! Налицо интеллект и потенция. Я бы однозначно заинтересовался автором данных строк, невзирая на рифму «бодрого-народного».

– Не привередничай, Зверолюдов! Нормальная рифма, ей сносу еще долго не будет. И запомни: женщины прекрасны, но жизнь наша построена на контрастах, потому в ней есть место мужчинам.

Ада решила не пикироваться, а приговорить кролика. И поскорее. Кролик в зеленом густом соусе оказался так мускулист и жилист, что ей подумалось: к месту своего последнего приюта он прибежал прямиком из Вьетнама. Но она с ним справилась.

Когда принесли счет, оказалось, что восемь кусочков скрюченной плоти стоили, как два кг парной вырезки.

– Однако, цены тут столичные, – заметил Зверолюдов и, демонстрируя спутнице сексизм, раскрыл портмоне. Расплачивался он кэшем, золотых карт не наблюдалось, разве парочка кондомов, хотя может, она и обозналась.

Они шли к метро. Потом мимо. Ветер стих. Летняя ночь, совсем не то, что зимняя. Спать не хотелось совсем, расставаться тоже. По крайней мере, Артемиде, все еще не оставляющей намерения, подправив глазки и губки, продолжить сеанс обольщения.

– Смотри, работает. Зайдем?

За огромными окнами кафе, в подсвеченных витринах томились сладкие грезы нашпигованные шоколадом, цукатами, сливками... Пара официанток, облокотившись о стойку, неспешно беседовала между собой.

Зверолюдову не по душе была идея с ночной кондитерской, но прежде, чем он ответил отказом, Ада успела сделать предупреждающей маневр:

– Мне нужно в туалет.

– Хорошо, – нехотя согласился он.

Пока, уединившись в дамской комнате, Артемида карандашом зеленым, как купорос придавала глазам кошачий абрис и оживляла скулы персиковой пыльцой, Зверолюдов заказал два кофе, и сел у окна тупо глядя в белую ночь. Он думал о том, что смертельно устал, что пора ему отдохнуть. Очередной романа, который отнял у него почти год жизни, окончен, записан на «память» и положен в стол. Сочинять он умел, но пристраивать… этот момент унижал его и бесил. Переговоры, встречи, уговоры прочесть и ожидания, ожидания, ожидания…

«А тетка ничего себе, ладная. И не дура, кажется. Позволить ей, что ли поухаживать за собой. Похоть из глаз, так и брызжет. Жуанский, видно, надорвался. Надо будет навестить… и новый роман показать заодно… Может через него…»

– А вот и я! Ви-Ви, ты еще не уснул?

Зверолюдов был ошеломлен. Недавний лав-сит во вьетнамской закусочной с прижиманием бедер и плеч не отозвался в нем ничем хоть отдаленно напоминающим любовный трепет. Но сейчас… Он видел её глаза. Он ощущал, физически ощущал отчаянный призыв её глаз. Её глаза желали. Желали его. И этого нельзя было скрыть. И это его заводило.

Сонная девушка в длинном цвета кофе фартуке сняла с подноса дымящиеся чашки: «Вы не против, – спросила она, за ладонью скрывая зевоту, – если мы принесем вам на дегустацию парочку новых коктейлей? За счёт заведения. Руководство озадачило нас расширением ассортимента. Нам важно знать мнение посетителей».

Как предписано уставом, она глядела на гостей силясь улыбнуться, но вместо улыбки опять выходила зевота.

– Это что ж вы над нами эксперименты ставить будете? – Ада сделала глоточек. – Только безалкогольные, мы с другом не пьём.

– Хорошо, хорошо. Щас Вася замутит.

– Нет, уж, вы, пожалуйста, не мутите.

Зверолюдов не отводил глаз от Артемиды.

Она ликовала.

– Сегодня самая короткая ночь в году… – Ада отвернулась к окну, – а я еще не ложилась… а уже светает и мосты разводят… и влюбленные, наверное, бродят вдоль каналов... И лето еще не успело запылиться… Удивительно, но я никогда не гуляла белой ночью по городу, и не каталась по воде на катере… и не смотрела на размыкающиеся темные пролеты… А может я и не любила…

– Вот попробуйте, – девушка со скучным лицом, поставила перед ними два высоких стакана. В одном была жидкость кислотного цвета, прикрытая сверху крошечным бумажным зонтиком. В другом, уложенную, разноцветными слоями субстанцию украшала половинка цитрусовой дольки. – Потом скажете, чего не хватает.

– А если чего в избытке, то уже и не скажем, – рискнул пошутить Зверолюдов. Но вялая официантка, безучастная к гостям и иронии, молча, отошла к стойке. Ей было все равно на ком ставить опыты. Да, и результаты её вряд ли интересовали.

Пододвинув к себе стаканы, Зверолюдов шумно отхлебнул из каждого.

– Если слить все в один, результат был бы тот же, – заметил он, морщась, – мучительно сладко и химически необоснованно. Попробуй.

Поддразнивая мужчину, Ада медленно высунула язык и осторожно, едва касаясь засахаренной кромки стакана, обвела окружность.

– Знаешь, как называется это заведение? – взгляд Зверолюдова пронзил её до металлических набоек. – «ПИКАП-БАР».

«Какие безумно–голубые глаза и невозможно холодные… – Ей хотелось отвести свои, но не моглось. – Женщине говорят про красивые глаза, но мужчине... Такого не бывает. Нет-нет… Я боюсь этих нечеловеческих глаз…»

«Эта женщина будет моей. Я так решил».

Он пересел на ее диванчик, привлек к себе. Она не сопротивлялась – мотылек, в паутине объятий.

– Перестань… увидят… ну, перестань…

– Никого нет… все спят…

Зверолюдов тянул её за руку: «… Пойдем… пойдём…»

Ада упиралась. Разве об этом она мечтала.

«Что делать, что делать?»

Ноги дрожали, в мозгах потемнело. Сортир… Тесный, грязный…

То, что случилось, было омерзительно, непристойно и восхитительно!

Под ногами лужа. В углу возле бочка обрывки нечистой бумаги. На стене зеркало. В нём мужчина, плещет себе в лицо ледяную воду. А рядом… это… я?

Унижение страстью. Животной, плотской страстью. Ада обняла его, прижавшись щекой к спине. Она была оглушена тем, что только что пережила с этим мужчиной, прочувствовала каждым своим нервом. Она целовала его спину. Через чёрную рубашку проступал жар и пот. Жар и пот. Так вот что такое страсть!

– Пойдем уже… Спать охота… – зевнул Зверолюдов и небрежно поцеловал край ее рта.

И это все, что он нашел для нее в качестве благодарности за унижение! Она ждала других слов. Ада плохо соображала. Единственное, чего ей сейчас хотелось так это залезть в ванну и отмыться. Отмыться от похоти, дегтем въевшейся в ее кожу, в ее душу... Но не так-то просто, отмыться от дегтя... Он не только пачкает, он сжигает.

Глава 12

Как же раздражает, когда к тебе обращаются «женщина». Ада пристроилась в хвост молчаливой очереди, состоявшей из трех таких «женщин». Сегодня она была «девушкой». Целых два раза. Сказочные дни иногда случаются у женщин за сорок. Выспавшиеся и влюбленные они превращаются в «девушек» не только для продавцов и инспекторов ГАИ, но и для мужчин со стопроцентным зрением. Она вспомнила как лет в шестнадцать, в троллейбусе нетрезвый джентльмен ошеломил её, обратившись «мадам». А теперь окликнут на рынке «дамой» и не удивишься. Земля русская такими дамами полнится. Среднестатистическая «дама» за один подход берет «рывком» по пять кг еды с каждой руки. Вы ей «сударыня», а у неё рюкзак за спиной. «Милая» – а она на вас в суд за домогательства. «Мать», «тётенька», «хозяюшка»… Так как же, как?

Ада уже отчаялась подыскать что-то достойное, но тут, пахнущей едким похмельем, дед отодвинул её пластмассовой корзинкой: «ВЫ ЗДЕСЬ НЕ СТОЯЛИ!»

Вот она! Единственно приемлемая форма обращения к социальной единице. Ада отошла, пропуская деда вперёд.

– Мне бы картошечки, розовой.

– Как всегда две штуки? – Издевательская улыбка не смутила деда.

– Ну, я не знаю… А сколько у вас есть?

– У меня есть двести семьдесят пять кг. Всю брать будете?

– Тьфу, ты… – злобно выругался в пол дед. - Килограмм давай!

– Хлеб посвежей какой? – Тест на честность.

– Весь ночного привоза. – Ада знала их так просто не возьмёшь! – Тогда дайте пощупать «Пролетарский». Он с дрожжами? Не знает? Дайте, я почитаю. – Хлеб походил на булыжник и цветом и весом. – Нет, лучше вон тот, белковый «Гусарский». – Ада сдавила его и тут же отпустила. Несмотря на истекший срок, хлеб отчаянно пружинил, изображая свежесть. «Искусственных добавок напихали», - подумала она, и вернула на прилавок. – Я, пожалуй, «Фантазию» возьму. С изюмом говорите. Ох, от изюма у меня аллергия...

Ада рассеянно разглядывала стеллажи за спиной продавщицы.

Где вы, где вы милые сердцу названия. Конфеты «Кавказские», почти шоколадные, сделанные из отборной сои и сахара. Где вы бананы, крепкие, как дружба народов и сладкие, как поцелуй генсека! Где вы гастрономы застоя! Вспомните, как в их унылых декорациях, исполненный презрения и упакованный в когда-то белые одежды, редкостный огузок на телячьих ножках, избавлял вас от аппетита и веры в коммунистические идеалы дежурной инвективой: «А кости кто есть будет? Пушкин?» И ваш робкий демарш по поводу слишком большой кости, играючи разбивался о перспективу: «она сахарная», как бутылка шампанского о ракетный крейсер. И если вы все ещё сомневались по поводу килограмма «одного из важнейших продуктов питания, обладающего прекрасными кулинарными качествами» – вам выдавали бонус: «не хотите – не берите». И вы брали! И за настоящую упаковочную бумагу макулатурного происхождения с вас не требовали ни копейки! Вспомните, как дома вы бережно отскабливали с масла, сыра и своего языка её безвкусные фрагменты. А пельменно-котлетные содрогания желудка? И говорить нечего – мечта эссеиста! Где вы, замужние весталки соцторговли с нетрезвым человеческим лицом? Ваша смена с конфетно–приторным оскалом, по-прежнему блюдёт ценомудрие – обвесами, обсчетами и гнилой пересортицей поддерживая огонь в храме розницы!

Сеанс медитации оборвался так же неожиданно, как и начался.

– Девушка, вы хлеб прям, как мужа выбираете! На всю жизнь что ли?

Такого Ада не ожидала. Парировать было нечем, и она взяла «Столичный».

Глава 13

– Синьорина, чао! – голос Натана звучал бравурно.

– И вам хенде хох, добрый человек, – вяло отозвалась Артемида, демонстрируя дурное настроение и неплохое знание иностранного.

– Ты что не в духе?

– В духе.

– Тогда часиков в семнадцать жду тебя как обычно в кафе на углу. У меня для тебя кое–что имеется.

– Может в другой раз?

– Ну, что ты, в самом деле, я ж не на свидание тебя приглашаю. Это приказ. Понятно? Давай, не опаздывай…

Ада много ходила пешком. В любую погоду, на любые расстояния, лишь бы была удобная обувь и хорошее настроение. В плохом – это было проверено, – лучше залезть под душ, именно под душ, а не таиться крокодилом в ароматной пене. Струи бьющие в макушку выгоняют дурь из головы, смывают грехи с тела и весело утекают в сливное отверстие, – отверстие для слива негатива, как именовала его Артемида.

Нынешним летом погода в Славгороде второй месяц била рекорды жары и засухи. Первые пару недель горожане радостно раздевались, доверяя бледные носы и животы солнечному агрессору. К третьей неделе их торсы зашелушились, словно стволы молодых берёзок. А через месяц, вконец осоловевшие славгородцы, поверили в парниковый эффект, как в таблицу умножения, и объявили сиесту. Их места на улицах заняли туристы. Тут уж хочешь – не хочешь, шагай и восхищайся!

Привычные к солнечному произволу итальянцы, живые и шумные, передвигались по центру стайками, напоминая гусей элитной породы. Вожак такой стайки держался чуть впереди. Время от времени он вытягивал шею и призывно выкрикивал, на языке Петрарки и Данте что-то вроде «пойдем-пойдем». И стайка, одобрительно галдела в ответ, направляясь в музей, а может пиццерию.

Проходя мимо кондитерской, Артемида заметила неприветливого, плохо одетого человека заросшего седой бородой с картонкой на груди. Сидел он на низком раскладном табурете. Подумалось: нищий, из тех, что «сам я побираюсь и в чужом кафтане хожу», каких немало в немилосердном этом мире, но неприветливый, неулыбчивый оказался поэтом. «Стихи о Славгороде. Книгу продает автор» – прочла она, подойдя поближе.

Тележка с сумкой, вроде той, в которой обычные пенсионеры тягают всякую муру, стояла рядом. На сумке лежала тощая брошюрка. Поэт продавал стихи. Клетчатая сумка была полна поэзией. Пыльная обложка выцвела. «Не первый день, видно, сидит», – посочувствовала Артемида скучному, никому не нужному поэту.

Зато совсем рядом, через пару домов, девочка в красном – ушлая штучка со скрипочкой лет тринадцати по-хозяйски облагораживала пространство, типа, музыкой. Ее Артемида заприметила еще в начале лета, подозревая, что она и играть то не умеет. И что? А то, что каждый день эта мошенница выходила на панель и пилила-пилила-пилила… без остановки. Возле ног раскрытый футляр, в нём купюрки, подрагивают на ветерке… Вот и сегодня та же красная юбочка-кофточка, тот же фальшивый наив в глазах и скрип в ушах. И не одной чистой ноты! «Ладно уж! Пусть попиликает до заморозков. Куколка-нимфетка…» – сжалилась Артемида и бросила в футляр десятку.

Ада шла привычным маршрутом: по Державному мосту, после вдоль строгой линии домов и оград, мимо позеленевшего, похожего на гороховый стручок, памятника диссиденту Солеву. Набережная. Еще мост. И вот он – Безымянный проспекте, где в кафе на углу ее ждал Натан.

Времени до встречи оставалось столько, что она запросто могла запереть себя в темный зал кинотеатра и отключить мозги. Все что случилось недавно с ней и Ви-Ви, собственный кинопроектор прокручивал в подробностях не один десяток раз. Безжалостно, беспристрастно. Ада не понимала, где прокололась. Она сделала все, что в её чарах. Она и мысли не допускала, что не понравилась. Отчего тогда тишина? Телефон молчал. И вдруг ее осенило: никакого звонка и быть не может! Она не дала ему номер. Свой номер. А он не спросил…

…и чувства у него, как мотыльки

с цветочка на цветок, а дальше нети

на память пассиям оставил он стихи

могло быть хуже, завяжись в них дети…

В ожидании сеанса в баре кинотеатра Артемида разгоняла грусть черным кофе, уже по привычке держа в руке не сигарету – авторучку. С недавних пор ей сочинялось. Точно шастая по «литературным салонам» она подхватила стиховирус. Строчки, будто слепые черви после теплого дождичка ползли на свет божий, захватывая свободное пространство любого листка, появлявшегося в ее руках. Обильно нарождавшиеся вирши чаще были несовершенны и беззащитны. Бывало, растрогавшись, Артемида окропляла их слезами умиления, но чаще безжалостно давила!

Вот и на этот раз она скомкала салфетку и бросила в пепельницу бумажный комок с прописными рифмами, глотнула приторный остывший кофе и отправилась в зал на пару часов утешаться чужой придуманной жизнью.

В назначенное время в назначенном месте ее ждал Натан.

– Хорошо выглядишь для пятницы тринадцатого! – приветствовал он, по традиции отмечаясь на её душистой щечке. – Как время проводишь?

– В кино была. Смотрела ужасы.

– Понравилось?

– Да! Теперь я знаю, что такое «долби». Это когда слышен свист крови, хлынувшей из вскрытой артерии, – Артемида выпучила глаза и полоснула себя по горлу ребром ладони.

Натан не испугался. Невозмутимый и торжественный, как ода «К радости», он вынул из-за пазухи затертый конверт с картинкой (шары – цветы, в гущу которых был вбит ритуальный «кол» с подписью «май»), положил на стол и тяжело припечатал рукой.

Он ликовал! Он светился! Но прежде чем пояснить причину ликования Артемиде, Натан попытался отсечь ненужных свидетелей.

Легко свернуть короткую багровую шею в сторону единственных посетителей, которые могли бы их подслушать – не вышло. Тугой воротничок и застарелый «хондроз» стояли насмерть! Тогда, не справившись с шеей, он подключил к развороту корпус.

За его спиной две старушки одинаковые, как пара серых кузнечиков, синхронно дергали острыми подбородкам, работали челюстями. Чистенькие и праздничные «двойняшки» в одинаковых льняных панамках, с одинаковыми пластиковыми бусиками на пергаментных декольте, под тихий стрекот безмятежно жевали чиз-кейки.

Неповоротливая шея все ж лишила Натаново лицо лучезарности, к Артемиде оно возвратилось поскучневшим от боли.

–З-з-з…– потирая загривок, процедил он сквозь зубы и конверт под его пальцами медленно заскользил к адресату.

Ада приняла его и, не глядя, отправила в сумку.

– Так дело не пойдет. Ты хоть загляни. Мне даже обидно. Как-никак первый гонорар.

В конверте зеленели деньги.

– Нет, ты посчитай… Пошевели пальчиками. Там, – Натан понизил голос. – Штука.

– Отлично. Можно убирать?

– Убирай, будто и не рада… Что случилось-то?

– Ты телефон Зверолюдова знаешь?

– Тебе не на кого больше потратить? – подмигнул ей Натан, и Артемида показалось, что омерзительнее голоса и рожи на свете не сыскать.

– Он мне книжку обещал подписать.

– Читать-то умеешь? – еще гаже ухмыльнулся благодетель, доставая мобильник.

– Умею. По складам.

– Записывай и слушай, что скажу. Держись от Зверолюдова подальше. Женщины для него предмет обихода, типа, зубной щетки. Износилась. Не соответствует. Заменить! А влюбишься – считай праздник Хелоуин всегда с тобой.

– Спасибо, я учту.

– Вот и умница.

Благодетель-работодатель продиктовал номер, и положил перед Артемидой второй желтоватый «первомайский» конверт, на этот раз, извлеченный из солидной кожаной папки, сопровождавшей Натана повсюду.

– Это, Артемида, билет на завтра, – пояснил он, и конверт пополз по известному маршруту. Артемида безучастно наблюдала за манипуляциями шефа, все думы ее были о Ви-Ви. – Пойдешь на балет. Пойдешь не одна, а с нашим новым другом и партнером Меридиано Фортунатто. Выходим на международный уровень! Мои дела, это мои дела. Твои – досуг. Мужчина он перспективный во всех отношениях. Хоть и родился в первой половине прошлого века.

– Отчего не позапрошлого? – возмутилась Артемида, живо представив «сундук древностей», с которым ей предстояло таскаться по адской жаре.

– Ты еще спасибо мне скажешь, неблагодарная. Замуж хотела? Вот он! Вдовец – итальянец. Темпераментный … Сама знаешь.. Море-солнце… баларе… кантаре… аморе…

– Чего делать-то с ним? – без энтузиазма поинтересовалась сотрудница, глядя в ненавистное, блестящее от пота лицо шефа. Из-под потемневших намокших волос, капли выползали так часто, что уже в районе висков, догоняя друг друга, превращались в живые ручейки. Натан смахнул их рукой и протянул телефон:

– Смотри! – На дисплее старикан лет семидесяти, но чувствовалась мужчина напористый. Седые волосы присутствовали обильно и слегка волновались над ушами и в бачках. Взгляд живой, игривый. Ада, поняла – скучно не будет. – Он по-русски слегка парлакает, так что не пропадешь, не пугайся. Можешь поддать интеллекту. Учебники поштудируй. Кто чего построил-слепил. У нас полгорода считай их гастарбайтеры сваяли. И смотри, что б фаччей в грязь не получилось!

– Чем-чем? – оживилась Артемида.

– Фаччья – лицо итальянское. – И Натан заржал, как малолеток в секс-шоппе. Успокоившись и утерев кулаками слезы, посерьезнел:

– Я тоже там буду. С ним приду. Может, опоздаем. У нас дела-делищи. Смотреть будем балерину Бычкову, – тон его стал деловым.

– Мне без разницы, только не на балкон. Я высоты боюсь.

– Как ты могла подумать! Билеты в партере! За каждый по сто зеленых денег уплачено!

«О! Щедро», – возвращая портрет итальянца, с притворным изумлением произнесла Артемида. Завтрашний день не обещал ей ничего, кроме нудного труда на благо мутного дела.

– Если у тебя все, я, пожалуй, пойду, а то мне еще это… пачку гладить.

Натан удивленно вскинул брови, вроде требуя объяснений.

– «Гладить пачку» на балетной фене – приводить в порядок лицо. - Кончиками пальцев Ада отбила дробь на своем лбу. – Пару огурчиков на фаччью не повредит. – Тускло улыбнулась она личности сидящей напротив, похоже, ничего не смыслящей ни в огурцах, ни в балете, ни в любви.

Натан не стал ее задерживать, отпустил кивком головы, продолжая безмятежно листать телефонные страницы. Артемида цапнула конверт и, стараясь не расплескать по дороге радостного смятения, наполнившего ее сердце, бросилась домой. Казалось бы сущая ерунда, вереница цифр, номер.

Но это был его номер!

Глава 14

С утра Артемиду мучило чувство глубокой неудовлетворенности всем. Она понимала, что достойна большего, но догадывалось ли об этом «большее».

Отныне номер Зверолюдова хранился в памяти её новенького мобильника. С ума сойти! Она его приобрела! Можно набрать доступную комбинацию и трубка оживет манерным «алло» или сухим «слушаю», а может… Но «перст судьбы» не спешил давить на заветные кнопки. Услужливый стажер-продавец долго объяснял дикой покупательнице, не знавшей куда вставлять «симку», что к чему и даже по ее просьбе внес в записную книжку номер с обрывка салфетки.

Теперь вялый и безобразно взмокший на спине и под мышками от первой своей продажи, он через стекло наблюдал за нерешительной теткой уже минут десять в раздумьях топтавшейся у магазина. Перламутровую ракушку, которую он ей только что так удачно «впарил», она перекидывала с одной руки на другую, словно та жгла ей ладони.

Откуда знать стажеру, за какой драмой следил он с тупой насмешкой, что за великая битвой ума и сердца полыхала внутри странной тетки!

Сердце билось жутко, но проиграло. Малодушно сунув покупку в карман, Артемида вздохнула и поплелась нога за ногу к ближайшей остановке.

В капкане полуденного зноя, город дрожал, переливался и оплывал, как свеча. Все живое призывало воду. О, если бы небеса услышали! Плеснули бы на раскаленные камни! На перегретые темечки!

Липкие от пота сограждане, изнывающие в транспорте, мечтали о воде, пиве, мороженом, о холодной женщине, наконец!

Чувствуя себя гадюкой на солнцепеке, не шевелясь и практически не дыша, Ада ждала трамвая. Тот возник, на горизонте, бронтозавром, неспешно ползущим по металлической лыжне.

«Рынок», – на мгновенье, встрепенувшись, объявил одуревший от духоты старик-кондуктор, но тут же глаза его сузились, шея подкосилась, и голова заболталась в такт трамвайному танцу.

Ада не стала его будить, но кондуктор приоткрыл глаз:

– У вас что? Карточка? Пенсионный?

Ей бы возмутиться, но жара примиряла. Она сунула под нос «ослепшему» проездной и, пошатываясь, двинулась к открытому окну, надеясь ощутить хоть призрак прохлады.

– … мне тут сноха рассказала. Человек пошел стричься в хотеле в салон. Ему предложили голову помыть. Он, пинжак-то таво и на вешалку… У двери. А как расплачиваться полез… Пять тысяч деньгами, три карты по 300 тысяч в еврах таво… Так он еще и цифры тайные на бумажке написал и держал там же, в партмане... Молодые, а память таво…

Ада лениво обернулась на сказительницу – сильно немолодую тетку из базарного сословия, нездорово мясистую и одетую в чём попало. Разрисованная «факами» бандана на ее голове была повязана по сталинской моде комбайнерши-ударницы. На балахонистом сарафане паслись синие зебры и порхали посиневшие какаду. Кудрявый укроп лез из всех четырех пакетов, что терлись у ног сказительницы, нежно щекоча ее слоновьи колени.

Нижней губой, смахнув в рот бесполезную воду из-под носа, тетка подхватила пакеты, тяжело поднялась и потащилась к выходу, точно жерновами ворочая ягодицами. Уже на нижней ступеньке перед закрытой дверью, она вдруг опомнилась и продолжила громко сокрушаться:

– У соседки моей на рынке сумку таво... чуть отвлеклась и таво… Хоть и прижимала к груди, как дите малое, а таво… Тыщу рублей и кошелек кримпленовый… Вместе с иголкой цыганской. Еще еный дед валенки подшивал. Крепкая была иголка. Разве щас такую найдешь... Ничего святого…

– Деньги в трусах носить надо, туда не полезут… – приоткрыв на тетку глаз, резюмировал кондуктор. – Рынок. Выходим граждане, не задерживаемся на выходе. Следующая вокзал.

Ада шла по теневой стороне Речного проспекта. Разницы не было. Она думала о том, что реальней всего стать счастливым в жару. Если до того казалось, что счастья нет – найдите кондиционер и, как минимум, час полноценного счастья вам обеспечен.

И не стоит долго и мучительно философствовать на эту тему. Счастье не бывает мужским или женским. Оно бесполо и сиюминутно, как дуновение.

Неспешно передвигаясь вдоль раскаленных фасадов, Артемида, шла к месту, где «СЧАСТЬЕ ЕСТЬ!».

На роскошную жизнь подсаживаются быстрее, чем на кокс. Артемида была не робкой женщиной, но наличные сделали её просто решительной!

Она уже не сомневалась в том, что в общепите прекрасным должно быть все: от еды и до лица официанта намекающего на чаевые. Как говорится, встречают по винной карте, а провожают до туалета.

В силу своих диетических пристрастий Аду не очень-то занимала всякая фуа гра, но бывая в модных едальнях, она непременно оценивала дизайн заведений, и особо туалетный.

Жмись – не жмись, только непременно настает момент, когда организм хочет расстаться с шампанским «Кристалл», как бы дорого оно вам ни было. И вы отправляетесь туда, в места покоя и уединения, где иной раз вас подстерегают открытия оглушительные и непредсказуемые.

Пафос места не всегда гарантировал сортирный эксклюзив. В старинном отеле сортирчик мог оказаться в стиле банального евроремонта, а вот в модной траттории, напротив, поразить заглянувшего огромным, насаженным на крюк антикварным зеркалом в роскошной палисандровой раме.

А в иных местах публику и вовсе развлекали матовой стеклянной стеной, вроде экрана. Оказавшись в таком туалете-ловушке, отклячив зад, со спущенными штанами, вы увлеченно разглядываете, невозмутимо плавающих в прозрачном сливном бочке золотых рыбок и мысли не допуская, что в тот самый миг жующие зрители потешается над вами, как над кожаной марионеткой театра теней. Балаганный аттракцион раз увиденный, настолько потряс Артемиду, что теперь она наполнялась и опустошалась исключительно гламурно, стараясь и над унитазом выглядеть, как «девушка месяца».

После шума и духоты проспекта джин денег перенёс-таки в сказку голодную Артемиду. Не дойдя до «стейка», она спуститься в пещеру «Сим-Сим» и тут же окунулась в оазис прохлады – это ли не счастье!

Под низкими карминными потолками увитыми орнаментом из птиц и винограда, откинувшись на подушки, ели, пили, дымили кальянами избранные счастливцы. Сквозь анфиладу малых залов, где в нишах таинственно мерцали волшебные лампы, а вдоль стен тянулись парчовые диваны, манящие усталого путника россыпью подушек, Артемида проследовала вглубь. И в последнем, пустом, густо окутанном ароматным полумраком персидской неги, наконец-то, возлегла и забылась.

Под негромкие заклинания тараб, сладкие и тягучие, словно мед, она разнежилась и размечталась, представляя себя, то обольстительной Ширин, то Шахерезадой в объятьях сахиба. Тысяча и одна ночь любви! «Почти два с половиной года!» – быстро прикинула в уме Артемида. Одна она… и никаких одалисок, наложниц, жён… Она и сахиб… Зверолюдов…

И тут в монотонном пении, сквозь бесстыжие грезы ей вдруг почудился звон. Звон приближался и, наконец, смолк возле ее уха. Девушка с наведенным сурьмой взглядом, в шальварах и серебряных башмаках с загнутыми вверх носами прижимала к груди меню в сафьяновой «рубашке».

«Здесь зал для некурящих», – приветливо сообщила она. И на крутых бедрах ресторанной гурии звякнули нитки монисто. Она положила на столик расписание еды и растаяла, точно дымка.

Отгоняя дрему, Ада часто заморгала, приподнялась, протянула руку, но не к меню. Рука ее осторожно вынула из ниши лампу, и водрузила на стол. Она ненадолго задумалась. А после наклонилась. Брошенные внутрь словечки бесшумно упали на дно. Замирая сердцем, Артемида быстро потерла медный бок, и вернула лампу на место. Все!

Сглатывая нетерпеливую слюну, оголодавшая раскрыла меню и голодным Синдбадом, готовым сожрать не то, что слона – птицу Рух на гриле! – отправилась путешествовать по страницам, мечтая поскорее предаться чревоугодию по-восточному изысканно и обильно.

Но отыскать «изысканный шашлык» затертый меж суш и ролл, как дервиш среди менеджеров, было не просто. Цена ее взбесила! «Это ж как нужно обкуриться, чтоб назначить такую цену! Совсем опупели в своей гашишочной!» – листая меню, бормотала она. Знай, Артемида самые гневные вавилонские ругательства, обильно бы присыпала ими теперь голову жадного чайханщика, повара и самого барашка! Но отрываться от колорита все же не стала. Морщась, добавила в заказ к шашлыку – пахлаву и кофе, а когда смуглая гурия удалилась, сунула сумку под подушку, успокоилась и расслабилась, заметив, что восток дело не только тонкое, но и прибыльное, а поймать восточную негу нужно успеть пока не принесли счет.

Глава 15

Встреча с очередным клиентом, пусть и заграничным, представлялась Артемиде обычным рабочим моментом. Ада приучила себя не опаздывать, по мелочам не капризничать и «не гнать левака», разводя клиентов на всякие бытовые мелочи, типа, скоропостижно скончавшегося любимого песика недешевой породы, без которого жизнь потеряла смысл, – но лучше деньгами!

Рабочие моменты приходили и уходили не вызывая чувственных желаний, словно она совсем и не женщина, а уролог с тридцатилетним стажем. На интим был наложен запрет. Легкое кокетство – максимум, что она могла позволить себе на службе.

Ада не была против секса и даже относилась к нему с пиететом. Но с некоторых пор, секс для неё стал не самоцелью, а лишь продолжением познания интересного ей человека. Таких среди клиентов Натана не попадалось.

Джентльмены, с которыми ей приходилось иметь дело, уверенные в силе своего обаяния ниже пояса и считающие секс мерилом всего сущего и альфой и омегой бытия, были неприятны ей априори. Она хотела верить, что подлинные отношения между мужчиной и женщиной лежат не в горизонтальной плоскости. И что духовная близость, то есть вертикаль общения, ещё не превратилась в рудимент. Ей хотелось возвышенного, без пошлой выгоды – но королевича! В конце концов, даже в сказке Иван, как бы дурак, женится все ж не на лягушке, а на царевне!

Осознание, что мужчин разделяющих ее убеждение практически нет в природе, далось нелегко, но она старалась не осуждать, а уважать их либидо. С Ви-Ви полетели в тартар все запреты и правила. «Ты слишком высоко себя ценила, потому так низко пала», – останавливала она себя всякий раз от попытки набрать заветные цифры.

За полчаса до представления, в брючном костюме цвета бешеной вишни, Артемида расхаживала по фойе, всякий раз норовя продефилировать мимо зеркальной стены, чтобы еще раз взглянуть на невероятной красоты женщину! И это была не картинка Бычковой в белых трико и бордовой пачке, налепленная на зеркало, а она, – Артемида!

В очаге культуры бойко торговали модельным ликом балерины, размноженным на футболках, постерах, билетиках, плакатах, открытках.

Артемида нехотя полистала журнал, красноречиво представлявший бенефициантку балериной безграничных возможностей.

Хоть и была она далека от балета, но про Бычкову слышала из светских новостей. Мнение профессионалов ее интересовало, но свое было дороже. Ада любила думать по всякому поводу, и балет не являлся исключением. Природный ум ее, не огранённый образованием, не был нагружен чужими мыслями, и потому непрерывно генерировал собственные: «Пока не увижу ее танцующей – не поверю, что балерина».

Ада приобрела глянцевую программку с фото Бычковой, но лишь потому, что та ложилась в тон с ее сегодняшним нарядом, и теперь прогуливаясь в ожидании начала представления, снисходительно разглядывала затянутые в белое трико мускулистые, как у страуса ноги балерины.

Первое отделение прошло без спутников и особых впечатлений. На сцене двое огромных мужиков в обтягивающем, искрящемся и белом выкручивали такой же огромной белой и искрящейся Бычковой ноги. Танцоры напоминали, оживших в парке культуры и отдыха, статуй. То ли фигуристов, то ли космонавтов, поймавших «девушку с веслом» и теперь гнусно до нее домогавшихся. Музыка усыпляла. Ада скучала. Она даже успела чуток вздремнуть, но к аплодисментам проснулась и вместе с остальными бойко отхлопала положенное.

К счастью современными балетными экзерсисами их пытали недолго и после смены декораций настоящие балеринки запорхали по сцене. Изящные и воздушные они демонстрировали классическое мастерство полета в отсутствии крыльев. Сама же бенефициантка на их фоне выглядела громоздко, и порхать совсем не желала. А вместо этого вяло, подпрыгнув пару раз, исполнила соло для бубна на локтях и пятках. Правда, Артемида не преминула заметить, что изумрудная с золотом пачка, была Бычковой к лицу.

Объявили антракт.

Провести антракт в самой длинной очереди – привычное театральное развлечение. Ада покорно пристроилась в её хвост, бесцеремонно выставленный на обозрение фланирующему и распивающему коньяк зрителю. Очередь ползла по ступенькам вниз, то быстро, то замирая.

На площадке перед туалетом две изможденные балетные старухи, сморщенные, костлявые, но все еще крепко держащие стальные спины и надменные головы, выпуская из хищных лиловых ртов дымные струи и закатывая подведенные мраком глаза, недоумевали по поводу всего увиденного и услышанного: «Ты видела ее бессмысленные руки?! – возмущалась одна грубым, прокуренным голосом. При этом ее собственная, прежде взлетавшая лебединым крылом, теперь же обтянутая высохшей жабьей шкуркой, украшенной вязью сухожилий, вен, серебряных амулетов, перстней, браслетов и заточенных пикой когтей, взмыла, описав в воздухе не дугу, не ломаную, – рваную линию за которой тянулся дымок, будто от только что сбитого истребителя. – А фуэте?!»

Вторая понимающе качала зализанной седой головой в прическе а ля «пучок Агриппины».

«… оркестр играет из рук вон плохо. Играют не вместе, разница чуть ли не в полтона… Виолончель во втором акте вступила без всякого участия на то дирижера… интересно, что публика взирает на все…» Ада не дослушала. Освободилась кабинка. А ее так и подмывало, вступиться за рабочее-крестьянский вариант публики, который не только не почувствует разницу в тон, но и запросто не отличит виолончель от валторны.

Два затылка она увидела издалека. Один был знакомый, другой итальянский, кудрявый. Мужчины сидели в креслах. Артемида протиснулась к ним и тихо умостилась рядом.

– Артемида, это Меди.

Итальянский друг оказался мелким, щуплым и улыбчивым. Выглянув из-за натанова пуза, он пискнул: «Чао!» «Чао!» – протянула ему руку Ада. Меди схватился обеими, энергично потряс и тут же скрылся за тушей приятеля.

– Проголодался я, стосковался по пище духовной, – хлопая себя по животу, сообщил Натан. – Что там на второе? – кивая на программку, поинтересовался он.

– Сладкое на второе. Безе на второе. А ты смотрю, нарядился. Не вспотеешь в двух-то?

Довольный Натан, развернувшись, выкатил внушительные рекламные площади своего живота. Натянутая балерина выглядела безобразно! Она была ему явно мала!

– Это хорошо. Сладкое я люблю. Закончится, поедем знакомиться.

– Куда?

– В «Вермишель», куда ж еще.

Представление завершилось. Публика бисировала. Балерина дивно кланялась. Восторженные зрители несли и несли корзины цветов, а принимавший дары вице-губернатор возлагал их к знаменитым ногам. Его белоснежные манжеты еще долго кружились бабочками над розовыми кустами, заполонившими авансцену.

– Как к вам Бычкова? – на сносном русском поинтересовался Меди, беря Аду под руку. Они вышли на воздух, намериваясь прогуляться. Аде хотелось спать, вот только живые глаза итальянца разгорались все ярче.

– Бычкова очень… – она старательно подбирала слово, так чтоб и итальянец понял, – секси!

Ада смутилась, потому что слово подействовало на итальянского друга, как возбуждающая пилюля. Он подскочил и, отчаянно жестикулируя, взорвался родным диалектом. Откуда столько экспрессии, силы в голосе и живости в руках в такие-то годы, удивлялась Артемида, а итальянец скакал вкруг нее альпийским козлом, бил копытом, выкрикивал слова восхищения: резкие, но приятные.

– Вы так хорошо говорите… – попыталась унять его спутница, вновь беря под руку.

– Кстати, анекдот вспомнил про балерину, политический.

Ада недоверчиво покосилась в сторону Натана, сопровождавшего ее с другого боку.

– У президента спрашивают: «В какой партии Бычкова произвела на вас наибольшее впечатление?» «Единая Ро… ро…» – не дождавшись реакции, захлебнулся тихим смехом Натан. Секунд тридцать его трясло. Он, то всхлипывал, то повизгивал, да и сама Бычкова, оценив смелую шутку, одобрительно колыхалась на животе юмориста. Успокоившись, утерев слезы, он обратил к замершей парочке серьезное лицо и жестко резюмировал свое отношение к балету: «Балерина не должна иметь большой бюст – это отвлекает!»

Меди недоуменно пожал плечами, Ада нарочито зевнула. Светская беседа была при смерти. Реанимировать её в «Веселой Вермишели» оказалось отличной идеей.

Милый итальянский ресторанчик раскинулся под полосатым шатром и источал подлинный средиземноморский дух. Устроившись на освещенной террасе, компания заказала много разнообразной еды: от морских фруктов до сладкой пасты. Артемида пила спуманте и ординарное винцо, Натан пиво с водкой, а итальянец и вовсе детский напиток, без градусов, звучащий на итальянском совершенно по-идиотски: «бибита».

– Глупо отключать телефон из-за какого-то там, предположим, Глюка. Когда в двадцать смычков наяривают, какой там телефон – соседа не услышишь! Особенно в опере. А в филар…филармонии? – Язык его уже заплетался. – Шляются туда-сюда… туда-сюда… – Натан поддел на вилку сразу три лоскутка пармской ветчины и отправил в рот, вдогонку полетел ломтик дыни и рюмка водки. – Чем лично меня раздражают всякие финал… филармонии с консерва… толиями – там постоянно кашляют! Только закимаришь на каком-нибудь адажио интермеццо – бац! – он подмигнул Аде и, опрокинув бутылку в стакан, продолжил под бульканье:

– Пусть ценят, что публика вечерами музыкой наполняется! А могла бы… вот… пивом! Лично я пивом с большей радостью.

После столь ошеломляющих признаний он хватанул рюмку водки, и двумя пальцами полез было в тарелку за закуской, но тут запнулся, уставившись на чопорную Артемиду ножом и вилкой расчленявшую салатный листочек. Внезапно, безразлично-пьяное лицо Натана оживилось обезьяньей гримасой: «А то некоторые сразу в интеллектуальный обморок сползают от заявления, что у классической скрипки три струны! - Он сгреб с тарелки всю ветчину и, продолжая недовольно бурчать, отправил себе в рот. – Может, они её с балалайкой путают!»

Ехидный упрек нисколько не задел Артемиду, с постным лицом она продолжала препарировать листик. Натан махнул на нее рукой и заказал еще водки.

Итальянец наблюдал за монологом, неторопливо потягивая водичку без газа. Как только стакан отлипал от его губ, они тут же растягивались в дежурной улыбке бывшей здесь совсем некстати. Отчего Артемида сделала вывод, что заграничный дед ни черта не понимает в «филармонии».

Ризотто он не ел. Его порция ракушек с рисом стояла не тронутой.

Зато Натан, ничуть не стыдясь, вовсю и с аппетитом уплетал водочку, закусывая сентенциями, как солеными огурцами. Пока он был трезв, безобидные шуточки Аду даже не смешили, но чем выше поднимался градус, тем угрожающе становился юмор.

– Вот скажи мне, Артемида, – сделавшись красным и по-рачьи выкатив водянистые бусины глаз, допытывался он, – что определяет стоимость билетов на представление? Вот, что? Что определяет стоимость отдыха, я понимаю… море, отель, страна, транс… трансфер… – с трудом, но выговорил Натан. – А культурного… Вот возьмем, к примеру, артиста как его там? Тришковца. Надеюсь, слышала? Так вот, его стоимость мне кажется завышенной невероятно! Он же не Хилтон и не Рэдиссон какой. Согласен, монотонностью отдаленно напоминает прибой, но! – Натан жестом подманил официанта и показал на пустой графинчик вилкой. – Но! Отчего билеты так по-подозрительно дороги!? По-покажите мне публику, которая выкладывает по пятнадцать тысяч за билет! Мне интересна эта публика больше чем сам по-псовый автор!

Натан стал заикаться, лицо перекосило злобой, будто его уже обчистили жрицы Мельпомены.

«С чего так взбеленился», – не понимала Артемида.

Дойдя до точки кипения, размахивая вилкой, он наступал, готовый проткнуть любой ее аргумент. Теперь главным было подавить пьяный бунт до того, как накатит подкрепление – двойная водка с перцем. От количества внутри оппонента сего напитка зависел исход дебатов, и потому Артемида поспешила внедрить незамысловатые свои аргументы в головной мозг еще вменяемого амико:

– Есть, такие представления, – вкрадчиво начала она, – которые назначают событиями. Или ты не знал? На них присутствовать модно и обязательно. Они вроде атрибута успешного человечьего существования.

Водку принесли, но Натан проигнорировал. По-наполеоновски скрестив руки, он лишь мотнул головой – желаю слушать! И Ада продолжила:

– Иные позиционируются, как элитарные, скрывая за элитарностью откровенную порнографию или редкостную философскую гниль.

«Элитарные», «позиционируют» – чего несу?! Хотела ж попроще», – боясь спугнуть наметившуюся амбивалентность, занервничала Артемида, и поспешила добавить:

– Таким выгодней объявить себя событием, и сорвать аншлаг в зале на сто мест, заходясь от собственной гениальности и ценности. Вот ты, к примеру, не станешь копить весь год на билет в какой-нибудь театрик одного режиссера, чтобы тебя послали со сцены, показали голую жопу, а потом долго и витиевато убеждали в том, что солнце сияет для всех, а золото для избранных. И потому билеты так дороги. Может богатые лохи и поведутся, они ж привыкли напоказ. Но мы ж с тобой знаем, что все уже давно придумано и рассказано! А что не показано, то ищи на торрентах! – завершила она диетической шуткой свою тираду.

– Вы как хотите… а я за те же деньги в Хургаду… – поддался Натан.

– Жрать-то всем охота. Все как-то устраиваются. Одни симфониями кормятся, другие пьесами. Ты вот недвижимостью. А если вас передёргивает от похмельной интерпретации Бартока ивановским оркестром, слушайте «La donna e mobile» в исполнении мобильного телефона, – подмигнула она невозмутимому итальянцу, упорно подозревая его в лингвистической провокации – вдруг он все понимает!

Так и случилось! Услышав родные звуки, Меди неожиданно «дал тенора». Песенка герцога в его исполнении ни разу не сфальшивила и получила искреннее «брависсимо» от Артемиды. Старикан её приятно удивил. И вроде трезвый совсем. Вот только она, как-то незаметно напилась.

Лишь только Ада оторвала зад от стула, желая прогуляться до дамской комнаты, опасное, как бомба замедленного действия итальянское винцо, взорвало голову. Она чуть не упала, но удержавшись за край стола, только уронила на пол нож. Вместо того, что бы подозвать официанта, неприлично хрюкая, сама полезла под стол, боднув столешницу, уронила к ножу вилку, и опрокинула на брюки Натану морские деликатесы. Привлеченный шумом юноша в белой сорочке, попытался ей помочь. Но Ада вежливо оттуттобенела официанта, («tutto bene» итальянское о’кей) и самостоятельно вернулась в общество слегка удивленных мужчин.

Но ненадолго. При первых звуках знакомой сладко-певучей композиции, разгоряченная сеньора, схватив со стола бутылку спуманте и пританцовывая, заорала в нее, как в микрофон запетые до боли слова альтернативного российского гимна: «Лашаааа-тами-иии кантаре… – орала она, – кон ла гитааа-раа мааа- нооо… лашатамиии кантареее … соно итальяноооо». Ее необузданный вой привел в восторг итальянцев, по случаю оказавшихся на той же террасе. Они хлопали в ладоши и выкрикивали, кажется:«Жарь!» И Артемида жарила что есть мочи: «… концоне пьяяяяно… пьяяяяно…» Сеньора словила кураж и теперь не хотела уходить, а главное замолкнуть. Официанты с невозмутимыми лицами наблюдали за пьяной женщиной. Им было заплачено.

Когда Ада пошла на пятый круг Меди и Натан подхватили ее под руки и хором вывели на улицу. Потрясенный итальянский друг, выглядевший совершеннейшим марсианином среди землян, еще и оттого что был абсолютно трезв в ночь с субботы на воскресенье, восхищенно глядел на русскую женщину, думая о ней намного лучше, чем случайные прохожие.

Глава 16

Мерседес был немолодым, но резвым. Отрезками он развивал скорость не меньшую, чем у половозрелого ягуара. На заднем сидении, прикрыв глаза и подставив пылающие после спуманте щечки ненавязчивому ветерку, Ада курила беспонтовую сигаретку. Она устала. Бомбила лет пятидесяти, костлявый и синий от «партачек», что-то рассказывал ей, под песни дорожного радио. Единственное слово «трахаться» с частотой раз в три минуты долетающее до её затуманенного сознания, нисколько не пугало – бомбила делился с ней личной жизнью своего сына.

Машина притормозила на перекрестке. Нехотя разомкнув веки, Артемида взглянула в окно. На противоположной стороне улицы, под темным кустом, точно фонариками обсыпанным белоснежными цветками, лохматая овчарка справляла малую нужду. Рядом стоял он. Крупная голова на короткой мощной шее, длинные патлы, широкие плечи, коренастая фигура… Зверолюдов! Она узнала бы его даже в водолазном костюме! Но Зверолюдов был одет вполне по-домашнему, в шлепанцах на голы пятки, джинсах и футболке.

Сердце галопом рвануло навстречу любимому, да и сама Артемида, ломая ногти, дергала дверную ручку, пытаясь вырваться наружу. Ей казалось, чуть промедли – и Зверолюдов, точно сказочный морок, разойдется, растает между домами. «Э-э-э, остановите!» – взмолилась она, грубо ткнув водителя в спину. Машина тронулась, но тут же резко встала. Водила выругался, выпустил пассажирку, завел мотор и сгинул.

Не помня себя от радости, и не разбирая дороги, она припустила к скверу. С разбега закрыла ладошками глаза Ви-Ви.

Пес отреагировал быстрее хозяина. Подбежал и, молча, хапнул подозрительную тетку за ближайшую конечность. Ада негромко ойкнула, отдернула руки и остолбенела.

– Фу, Рамсес! Сидеть! – Зверолюдов обернулся, и жарко дыша в лицо ополоумевшей от счастья Артемиде чесночным перегаром, схватил за плечи, встряхнул, да так, что из неглубоких карманов её выходного наряда, выпрыгнула мелочь, и со звоном разбежалась по тротуару.

Пес, стараясь не смотреть в сторону пострадавшей, дрожа и нервно облизываясь, всё плотнее прижимался к хозяйской ноге.

«Псих, точно псих… – подавив более смачный эпитет, Зверолюдов присел и потрогал атакованную ногу. –Стой, дай, посмотрю. Больно?»

Рваная брючина поверженным штандартом мела заплеванный тротуар. Аккуратно закатав покусанную штанину до колена, Зверолюдов осмотрел ногу – крови не было.

– Считай, тебе повезло, – успокоил он, поднялся и с садистской гордостью добавил: – У Рамсеса клыки по пять сантиметров!

– Привет, Ви-Ви… – прошелестели ее губы и нежными, легкими поцелуйчиками прошлись по его губам, дразня и лаская.

Рамсес громко, нетерпеливо зевнул. Зверолюдов на секунду освободил рот и скомандовал: «Гуляй!».

Радостный пес с лаем рванул вкруговую.

Конец поцелуйному прессингу, Зверолюдов положил решительно: взял Артемиду за подбородок и, удерживая на почтительном расстоянии, минуту рассматривал её глуповатое лицо с чмокающим ртом, а после неожиданно поцеловал. Серьезно, взасос. Не желая отпускать терпких губ возлюбленного, она впилась в них блаженно дурея. Зверолюдов насилу оторвался. «Сумасшедшая…» – прошипел он, прижимая ладонь ко рту. На ее тыльной стороне темнела кровь. «Сумасшедшая…» – повторил, смягчаясь, и, с мгновенно вспухшей верхней губы, кончиком языка смахнул в рот кровинку.

При виде сглатываемой капли, Аду замутило. Она осела на газон, и её вырвало в сиреневый куст. Утробный рев привлек Рамсеса. Пес жалобно поскуливал рядом, пытаясь лизнуть сизым языком лицо страдалицы.

– Да вы, сударыня, как я погляжу, полны деликатесами, – пытаясь сунуть ей несвежий платок, ухмыльнулся Зверолюдов. Ада отмахнулась и, сорвав пучок травы, вытерла им измученный рот. – С работы что ли?

Она не отвечала. На четвереньках, копошилась в кустах. Рамсес крутился рядом. Мимо пролетела тонированная «беха», обдав их выхлопными газами и шансоном.

– Да, ты совсем пьяная… – Бережно взяв даму подмышки, он придал вертикальное положение ее ослабевшему телу. Ада не сопротивлялась, не было сил. Руки безвольно болтались по обе стороны туловища, а щека давила зверолюдовское плечо. Она была похожа на огромную куклу театра марионеток. Растерянный Зверолюдов, прижимая, гладил куклу по голове, не понимая, что с ней делать. На мгновенье отпустил, подобрал блестевшую в траве сумку, и ловко повесил ей на шею, на манер кондукторской. Артемида встрепенулась, полезла в ридикюль, достала зеркальце. Пытаясь в нем что-то рассмотреть, оттянула нижнее веко. С черными подглазьями от растекшейся туши и воспаленными губами на мертвенно бледном лице, похожая на невесту Франкинштейна, женщина была так ужасна, что Зверолюдов выхватил из ее рук зеркальце и бросил далеко в кусты. Обрадованный Рамсес, метнулся в след, на поиски.

Вконец раскисшая Артемида, еле стояла. По правой ее щеке ползла мрачная хвостатая слеза. Вид у Ады был жалкий. Она часто шмыгала носом, и казалось вот-вот расплачется.

Пьяными женщинами Зверолюдов брезговал, их общества избегал. И теперь бы отправил домой, но поблизости не было ничего, что бы могло гарантировать транспортировку тела в сохранности. Пусть она сейчас и не Мальвина, да и он не деревянный…

«Извольте ко мне, сударыня, извольте…» – Зверолюдов подхватил её на руки, и тотчас в темных кронах нежно зашелестели крыльями ангелы.

«Ты явился судьбой среди ночи … в свете фар меж фонарных столбов… мое сердце от счастья хохочет… и не нужно заветренных слов…» – икая и запинаясь от счастья, на ходу сочиняла Артемида, пока возлюбленный тащил ее к дому.

Внутри зверолюдовского жилища стоял сырой полумрак, словно после благоуханной ночи, ее опустили в склеп.

– Чем это у тебя пахнет? – стены в палевых розах плавно кружили вокруг Артемиды, пол казался зыбкими.

– Чем? Я не чувствую… – Зверолюдов по собачий ощупал ноздрями воздух.

В углу под раковиной из ржавой миски Рамсес жадно лакала воду. Напившись, ушел в коридор и затих.

– Я тоже хочу…

– Сок будешь? – глядя в пустой холодильник, предложил Зверолюдов.

– Давай.

Он взял с подоконника пыльный стакан, дунул в него и наполнил оранжевым нектаром.

Ада стояла в центре кухни медленно пила и трезвела...

Похоже, обширная кухня служила Зверолюдову и кабинетом и спальней. Напротив плиты со следами сбежавшей пищи, стоял диван на погрызенных ножках. Прикрывавшее его постельное белье, заспанное, в линялых тиграх, было местами подрано, то ли Рамсесом, то ли самими тиграми. Массивный стол-тумба, будто крашеный зеленкой, вполне себе винтажный, времен хрущевской оттепели, прикрытый прожженной клеенкой в сисястых русалках и прочей нечисти, служил подставкой для телевизора неизвестной марки. К другой стене прилепилось поджарое, длинноногое чудо времен развитого застоя – на пластиковой столешнице пыльный монитор. Шикарное черной кожи кресло хай-тек на хромированной ноге, смотрелось троном на свалке! Ада медленно созерцала весь этот внезапный фьюжен и на лице её проступала брезгливая жалость.

Зверолюдов опустился в кресло и нажал «пуск». Комп заурчал, приветствуя повелителя.

– Иди ко мне… – хлопнул себя по коленке Зверолюдов. – Показывай что там.

Она припала к широкой мужской груди: «ту-дух, ту-дух, ту-дух» уверенно отстукивало сердце возлюбленного.

– Что затихла?

– Да… так… Увидела тебя… И бабочки в животе… танцуют… – она обняла его за шею. «Тх-тх-тх-тх…» металось её сердечко. – Любовь…

– Постой, постой, – одной рукой Зверолюдов еще придерживал Аду за попу, но средний палец другой уже танцевал по клавиатуре. – «А» убираем... Пять-семь-пять… Вуаля!

«увидел тебя

и бабочки в животе

танцуют любовь»

– Что это? – обернувшись к экрану, Ада разглядывала буквы.

– А вот кому хокку трехстрочные, недорогие, но сочные! Да, у тебя талант, дорогая моя, – острый, насмешливый взгляд лишь на мгновение коснулся ее лица. – Плюс типичная влюбленность. Тут и к Нострадамус не ходи!

C восторгом ювелира, подарившего блистательное будущее неприметному алмазу, Зверолюдов любовался крошками букв, только что так ловко сложенных им в слова и смыслы. Аде показалось, что про неё забыли.

– Ви-Ви… – Слегка потянула она за ухо возлюбленного, пытаясь оттащить от экрана. – Ви-Ви...

Она прижала его руку к своей груди: «Научи моё сердце рисовать хокку».

Её пальчик потянулся к кнопке, и монитор погас.

Всего-то несколько часов вместе, но ей показалось – целая жизнь! Ви-Ви, теперь её. Навсегда! А он… посмотрел на часы и намекнул – пора домой.

Нехотя проводил к открывшемуся метро, уворачиваясь от восторженных ее губ, кажется, сказал «созвонимся» и ушел не оглядываясь. Она стояла не шелохнувшись. Ждала, вдруг обернется, но нет, не обернулся.

День навалился тяжестью и болью.

Артемида лежала, уткнувшись лицом в подушку. «Мой номер… он так и не спросил мой номер…как же тогда созвонимся…» Давя предательские всхлипы, боясь разрыдаться, она сунула руку в сумку, брошенную тут же у кровати, нащупала телефон – позвонить! Но вместо него вытащила глянцевый прямоугольник – пробник нового аромата для соблазнения и флирта. На ладошке лежал «РАЙ и АД». Она надорвала пакетик, и отпустила горьковато-тревожный запах на волю. В комнате было душно, и голова ее кружилась вместе с мыслями. Теперь все они было о Ви-Ви.

Сегодня ей предстояло развлекать Меди: выставка, речная прогулка, пешая, обед-ужин. О том, что дальше, ей не хотелось думать.

Ада встала. Подошла к зеркалу. Поцеловала себя в губы, и как могла, успокоила. «Как ты спала, дорогая? Сегодня дождь. Не забудь взять зонтик». Ей было досадно и грустно, оттого что слова эти произносит не он, ее возлюбленный. Она опустилась в кресло, томно вздохнула и вытерла нос подолом ночнушки.

«Чем дольше не даешь, тем интеллектуальнее беседы», – мысль эта неспешно прогуливалась по нарядным галереям её мозга, пока не уткнулась в табличку «SALE».

Чего хочет женщина? Нет-нет и еще раз… да! Талант «держать паузу» даже на сцене дается не всякой. Главное не передержать! Мужчины «хотят», уверенные в том, что все бабы – …ляди! А женщины «хотят», уверенные в том, что все мужики – …злы! Злы и порочны. И только породистые делают «это» красиво! С выездами на живописные римские развалины, с катанием на лошадях, гондолах, яхтах… Остальные «рыцари» ангажируют своих «дам» на послебанный шашлык, где-нибудь в родовом замке, между Большими Мурлами и Свистопалкино.

Ада явно не додержала паузу. Но ведь он хотел… и она была искренне покорной.

Она вспоминала его профиль… его влажные, прилипшие ко лбу пряди… руки, которые гладили ее голову…

«Я хочу, чтобы он был рядом, спал рядом, складывал на меня ноги, разговаривал во сне, обнимал, стаскивал одеяло, храпел под ухо, ворочался... Я хочу прижиматься к нему, слышать ровный стук его сердца, хочу целовать его… Да, что там – я хочу от него ребенка!»

Невинная мысль перекрыла кислород. От ужаса, Артемида вскочила и снова рухнула в кресло. Часы показывали три пополудни. Похоже, она задремала. Немного успокоившись, и снова погрузившись в сонное оцепенение, Ада, как наяву услышала бесстрастный голос Зверолюдова: «cозвонимся». Слово, булыжником утянувшее ее на самое дно отчаяния, туда, где затаясь на кривых крокодильих лапах, безответно влюбленную давно поджидала депрессия.

Помня, что несколько капель цинизма на стакан отчаяния, отличный антидепрессант, получше белого цвета, яркого солнца и шоколада, Артемида, не желавшая больше терзаться, вырвала зад из кресла и отправилась возвращать себя к жизни надежным, проверенным способом:

«Пойду-ка, сварю ей макарон, – подумала она. – Может, отвалит».

На кухне, помешивая фигурные макароны в эмалированной кастрюльке, заметно повеселевшая, Ада рассматривала трофейный журнальчик, для продвинутых домохозяек, который улыбчивая девушка, всучили ей на входе в гипермаркет «ТРИ КОРОЧКИ». Журнал, расширяющий сознание домохозяек назывался вульгарно, но с юмором: «Проблемы бытия». Проблемы гламурного бытия, по мнению Артемиды, были сильно преувеличены. Да и было их всего две: где взять и куда потратить.

Очередная рекламная акция, занимавшая глянцевый разворот, продвигала фирменное изделие гастрономического оазиса – три корочки хлеба с чесночной отдушкой.

Вполне банально. И кто б их брал! Но чеснок, как утверждал в рекламной статье производитель, был родом с орбитальной станции и сильно бодрил либидо. Его прародитель был зачат в невесомости, а там, как известно все стоит. Через это свое свойство, три корочки в чесночном флёре пользовались удивительным спросом. Мелочь, пиарская финтифлюшка, а не помешало бы проверить! Закусывать коллекционные напитки в этом сезоне полагалось только так.

Цены в грандиозном магазине были внушительными настолько, что случайно забредший туда рядовой гражданин, закипал решимостью, не отходя от кассы совершить следующую по счету революцию.

По вечерам, когда на город накатывал сумрак, и вывеска над магазином оживала огнями, две первые буквы регулярно манкировали, меняя смысл и игриво приглашая публику к гастрономическому разгуляю.

Сытая публика охотно откликалась на стихийный креатив, парковалась у гастронома, шутила и не скупилась, в гурманском своем беспределе.

Ада помнила, как одним коротким серым днем, бригада ремонтников, ведомая штатным творцом, вместо того чтобы чинить свет, решила узаконить кустарный ребрендинг. Ребята споро навесила за последней буквой дополнительную секцию. А ночью, взглянув из окна на привычную вывеску, Артемида обнаружила в конце прихотливый знак и с изумлением прочла: «И КОРОЧКИ?».

Российская ментальность эмоциональна более, чем разумна и оттого малопонятна остальному свету. О, эти загадочные русские! С их русской душой и креативом, замешанным на отечественных реалиях, когда клеймо «теплая водка» отражает не состояние жидкости, а отношение к ней!

Не поспевая за аппетитом и не переставая помешивать в кастрюльке Артемида, уже роняла слюни на следующий глянцевый листочек с низкокалорийным штруделем. Заморский пирог манил ароматом корицы и яблока. Румяный кусочек теста, обсыпанный сахарной пудрой, точно невеста в фате лежал на белоснежном блюде, как на брачном ложе готовый к обожанию, восхищению и поглощению! Хотелось тут же все бросить и бежать по ближайшему адресу, где его подают с шариком фисташкового пломбира. Журнал был красивый и вкусный, но читать там было нечего. Разве в начале Ада заметила много букв. Это была колонка редактора.

Читать статью она не стала, а щедро отмерила себе итальянской еды и не просчиталась. Паста, так Ада с недавних пор уважительно именовала посыпанные тертым сыром макароны, была проглочена ею с оргазмическим удовольствием. И жизнь уже не казалась пустой и бессмысленной.

Глава 17

Накрапывавший весь день дождь затих вовремя. Как только Ада ступила на мокрый тротуар, серую подкладку небес вспорол первый острый луч. И через минуту свет хлынул через прореху, заливая отмытый город, где еще вовсю цвели приметы лета: короткие рукава и кабриолеты.

Наполняясь солнечным позитивом, она спустилась в метро.

Параллельный мир жил упорно поддерживая миф о самой читающей стране. За умы его обитателей серийные бандитские бестселлеры сражались с гламурными выкидышами дамских романов. Их блестящие тела, плотно прижатые друг к другу, держали оборону, занавешивая стеклянные стены ларьков метрополитеновских просветителей. Вот только подземный народец чаще прикрывал глаза бесплатной прессой или откровенно спал, сидя на местах для пассажиров с детьми и инвалидов.

Ада боялась этой текучей, ртутной, мрачно-серой массы с пивными бутылками, тележками, баулами… Бугаёв, вонючих, потных даже зимой сограждан, сумасшедших разрисовщиц японских малоинтеллектуальных кроссвордов, с остервенением закрашивающих квадрат за квадратом, горластых роботов, с закромами набитыми азиатским чудо-товаром. Ей было страшно смотреть в эти тусклые подземные лица, лица без будущего.

Почему она здесь? У неё тоже нет будущего? Она одна из них? Предложи ей метрошный коробейник пару меховых стелек или бананодержатель, за «смех» рублей – приобрела бы, не задумываясь?

Похожий на самца орангутанга юноша, перекинув через верхний поручень огромные немытые руки, завис над чистенькой Артемидой, угрожая пролить на нее баночную «амброзию», что ухитрялся удерживать двумя пальцами, над головами «неприкасаемых» отрешенно покачивающихся рядом с ней в своей подземной нирване.

Он тоже дремал, но раз в минуту просыпался, отхлебывал, ронял бритую башку на грудь, громко отрыгивал и, снова засыпал. Ада с опаской следила за человекообразным и наконец, не выдержала: «Садитесь, – сказала она поднимаясь и тронула парня за плечо, – может качнуть, и вы нечаянно прольете на меня пиво, а потом будете расстраиваться». Юноша поднес было банку ко рту, но после таких слов, пить передумал и, пошатываясь, отошел в конец вагона, видно, приняв её за ненормальную.

Так и не присев, Ада тряслась в переполненном вагоне.

А когда вышла из-под земли, просияла так, будто вышла из комы.

Она вдохнула вкусный воздух, плывший из раскрытых окон расположенной поблизости конфетной фабрики, и ей, как в детстве захотелось конфет с белым хрустящим снегом в шоколадной глазури.

Рядом, в продуктовом такие нашлись, с медведем на картинке. Комкая в кулаке знакомые обертки, она стояла возле магазинчика с туго набитым ртом, точно диатезный ребенок, дорвавшийся, до спрятанных под ключ сластей, не замечая, что с противоположной стороны неширокой улицы на нее таращился цыганенок лет четырех. Неожиданно, тот сиганул через дорогу, к лопающей тетке. Подбежал и, ощерившись, показал сгнившие мелкие зубки: «Дай!» – потребовал чумазый волчонок, нахально протягивая обе руки ей навстречу. Ада присела. Приглашая мальчишку угоститься, раскрыла пакет. Смуглыми от грязи ручонками цыганенок схватил пригоршню и дернул назад к раскормленной цыганке, усердно обирающей очередного простака, оттого и не заметившей временного отсутствия дитяти.

Часть добычи он распихал по карманам, остальную, содрав обертки, тут же засунул в рот. Перепачканный шоколадом, звонко хохоча, мальчонка увивался вокруг огромной мамки, дергал болтавшиеся на цыганке платки за шелковые нитки бахромы, корча рожицы то исчезал, то выглядывал из-за пестрых юбок-оборок, вроде играя с Адой в прятки.

Разобравшись с доверчивым прохожим, цыганка взяла на руки разбаловавшегося отпрыска, и стала шумно отчитывать. Мальчонка тут же завыл, указывая пальцем на Артемиду.

«А, красавица!» – закричала цыганка, явно желая расплатиться за доброту предсказанием. Она попыталась переправиться через дорогу к Артемиде, проезжая часть была неширокой, но машины были настроены враждебно: гудели, не останавливаясь, и не позволил ей перейти. Обрадованная заминкой, Ада прибавила шаг, но предсказательница не унималась. Следуя параллельным курсом за благотворительницей, она упорно старалась перекричать рычащие моторы и голосящего на ее руках мальчишку.

«Замуж выйдешь… счастливая… в газетах писать будут…» – только и услышала Артемиды, спешащая подальше от предсказаний.

Перспектива стать медийной фигурой развесела ее настолько, что очередная конфетка вместо собственного рта была предложена, идущему навстречу парню. Что ж нужно привыкать – пусть «пиплы хавают». Парень, ничуть не смутившись, улыбнулся и принял подарок. Неожиданно ей понравилось раздавать конфеты. Люди пугались и улыбались, брали и категорически отказывались. Строгие дамы били по рукам своих спутников, выхватывали из их ртов «отраву». Кричали, что она «полоумная дура». Но Ада продолжала бесстыдно предлагать конфеты незнакомцам, пренебрегая нормами общественной нравственности. И только дети тянули ручки и благодарили.

«Никого не удивляет когда на улице, молодые люди в униформе что-то, раздают безвозмездно. Нет? Правильно! – пыталась объяснить свое неадекватное поведение Ада, группке привязавшейся к ней нахальных оболтусов, явно решивших, что тётя ушла в себя и заблудилась. – Сограждане! Люди! Это вам! – С детской радостью на лице, она пыталась одарить конфетам каждого встречного. – Господа! Примерьте улыбку! Акция под названием «Карнавал Души!»

Но люди, шедшие навстречу, выглядели так, словно накануне зарплату им выдали трамвайными билетами. И хоть бы один счастливый! Зато оболтусы веселились за всю общественность. Самый смелый, точно приклеился к Артемиде. Следуя за ней почти вплотную, отпускал сальные шуточки, пытаясь на ощупь определить «психологические детерминанты» странного поведения.

Изображать городскую сумасшедшую, конечно же, удобнее в шляпке с вуалеткой, галошах на босу ногу, и портретом Блока на шее. Тогда есть вероятность, что тебя тихо обойдут стороной. Когда же ты в обтягивающих брючках и декольтированной блузке, улыбаешься и раздаешь конфеты, как автографы, потенциальные самцы, приняв это за промо акцию мужского журнала, могут нечаянно «помудиться» рассудком!

В ответ на туше, все ж исполненное на ягодицах Артемиды, юный соблазнитель получил затрещину сумкой. Чокнутая дамочка неожиданно и больно приложила юношу. Два его товарища согнулись от хохота, сам же неудачливый пикапер, обхватив руками голову, присел на корточки и затрясся.

«Плачет что ли…» – подумала Артемида, но подходить не стала. Она спешила к иностранцу, уверенная, что идея с «карнавалом души» – чуждая русским идея. Душами мы для карнавала не вышли.

Итальянский клиент был импозантен и точен. Он не кричал, а спокойно убеждал всем своим видом, что аристократы моды родом с Апеннин. И семидесятилетний мужчина может быть не менее привлекателен, чем модельный самец вполовину младше. Что не говорите, но Италия держится на трех китах: футболе, еде и моде.

«В такую жару и так элегантен», – издалека оценила итальянского знакомца Артемида. Общая гамма – бордо с серым ей явно импонировала. И темно-жемчужный несклип на загорелой шее, и отсутствие в руках барсетки с сейфовым замком, все выдавало – мужик не наш! «Что ж, хоть жени!» – одобрительно заключила она, выходя навстречу поджидавшему ее итальянцу.

План культурной программы был утвержден свыше. Выглядел он примерно так: сначала легкий променад по историческим точкам, затем ужин тоже легкий, а дальше… тяжелый секс. Натан настаивал на этом с какой-то маниакальной одержимостью, угрожая увольнением с должности и нищетой.

Вечер был необыкновенно теплым. Солнце укрылось за бело-розовыми перьями облаков, точно за стаей фламинго. От пахнущей тиной воды, под фугу Баха взмывали в воздух подсвеченные струи большого речного фонтана, демонстрируя зевакам чудеса светопредставления на фоне державного благолепия. Ада думала о Ви -Ви. Ей совершенно не хотелось, да что там, – она твердо решила, что не допустит последнего пункта заявленной программы! Зачем она только просила Натана подыскать ей заграничного мужа.

Артемида покосилась на Меди. Облокотившись на гранитный парапет тот, наблюдал игру фонтана. Лоск сошел с итальянца, как солнце с небосвода. Мазки усталости густо легли на подсушенное на южном ветру лицо. И весь он стал похож на вяленую рыбку. Меди бодрился. Но хронической улыбкой, и восклицаниями «Bellisimo!» ее не обмануть.

«Пора итальяшке спать, программа минимум выполнена. Исторический променад вдоль каналов исполнен. Созерцание музейных шедевров, типа, «Бахус», пропивающий свою сексапильность – тоже зачет. Легкий ужин под тентом и на сладкое – фонтан! Думаю, достаточная нагрузка на сегодня…»

Она и сама утомилась, хотела спать.

Чтобы избежать производственного конфликта полчаса назад Артемида отослала Натану семь слов: «забирай устали ждем напротив дворца на набережной». Ей не терпелось предъявить усталость клиента, и отменить последний пункт.

А пока, в ожидании давя локтями гранит, они наслаждались водной феерией.

– Артэмида, – сказал Меди, – я хочу приглашать тебя Венеция. В Новый год. У нас очень красиво. Как у вас. - Он попытался обнять ее за плечи. – Bene?

– А на какой? Старый или новый? – вяло поинтересовалась Ада, поводя плечами, тем самым давая понят, что объятья ее не греют.

– Какие вы… – Итальянец подбирал слово, наконец, нашел. - Китрые русские! Два новых года – два желания!

Неожиданно сильно он притиснул к себе Аду, ошпарив обнаженный её живот металлическим холодом пряжки.

«Фигасе, резво дед кадрится!» – заволновалась Артемида.

– Так у нас еще и Рождество… два… – зажатая, выдавила она. – Так, что как минимум три желания.

– А у Артэмиды есть желание?

Объятия крепчали. Теперь итальянец жег ее взглядом. Поняв, что физически проигрывает, она решительно обмякла и перешла на юмор:

– Хочу жить в палаццо и что бы непременно патио… и в гараже много гондолов. Только последних моделей!

– Гондолов там полно! – подхватил Натан, неожиданно вырулив из-за спины Артемиды. – Ну, что владычица морская, корыто подано. Поехали!

Старикан разжал клещи. Освободившись от страстного итальянца Ада, раскрасневшаяся и обеспокоенная, схватила Натана за руку и отвела в сторону.

– Я домой, – заскулила она. – Скажи, что дама устала, мол… А завтра могу снова понянчить.

– Отчего это, ты устала? - Натан недоверчиво посмотрел на Аду. Поняв, что на жалость его не пробить она, мгновенно изменила тактику:

– Ты на него взгляни, – убеждала Артемида, – он же все силы в музее оставил, а если не получится? Знаешь, какая трагедия. Для вас для муж… – она осеклась, вспомнив, что Натана свободен от предрассудков и давно заменил секс спиртосодержащими жидкостями. – …чин, – все же договорила она. - Лучше завтра, с утра… Выспится. Я его на кораблике покатать обещала. Bene?

Натан ей не верил. Это было написано плакатными буквами на его обильном, в бусинках пота, лице.

Угроза надвигающейся экспроприации будоражила сознание, и в Артемиде вдруг проснулось чувство собственника, которое впопыхах она попутала с чувством собственного достоинства.

– В конце концов… Я – это моя частная собственность и вам может быть отказано без объяснения причин! – бросила она с достоинством королевы Наваррской. Но Натан не оценив порыва, заподозрил в Артемиде левою уклонистку и грубо отрезал:

– Что сказала-то, въезжаешь? Там такие суммы вырисовываются, что на них ткацкую фабрику поиметь можно, а ты тут со своей чахлой собственностью. Да, кому она кроме… – тут он понизил голос, – кому она кроме, нашего общего друга сдалась. Хорош институтку рисовать. У клиента должно быть отличное настроение. Обеспечь! О тебе ж забочусь, дура! Сама ж замуж хотела. И что?

– У меня критические дни! – последний аргумент казался Аде обреченным, но он сработал.

– Тьфу, ты! Что вы бабы за народ такой… cуки… Суки и те раз в пол года текут, а вы каждый месяц отлыниваете. Что я ему скажу? Может как-нибудь…

– Как-нибудь это к сукам. А у меня имидж. Фам фаталь… Ну, подумай, у тебя ж интеллигентное лицо… – снова заскулила она.

– Фаталь, вашу девизою. Ладно, иди к машине.

По дороге к дому трагическое молчание распирало салон. Пытаясь реабилитироваться, на прощание, Ада пару раз чмокнула воздух возле щеки Меди и бросив на ходу: «Ci vediamo!» упорхнула чистейшей прелести чистейшим образцом.

Глава 18

Она стояла за занавеской, под душем. Теплые струи ласкали. Гель с изумительным запахом марокканского апельсина, выпущенный из причудливой прозрачной баночки, не растекался и холодил ладонь. Закрыв глаза, она растирала его по телу – возбуждающее путешествие! Гель чуть пенился, пальцы медленно скользили…

Дверь щелкнула. Со сквознячком потянуло жареной картошечкой. За занавеской был он, долгожданный и любящий.

«Почему же ты медлишь? Я не могу сдержать желания… Скорей же, милый, ты не забыл какой сегодня день? Сегодня тридцатое июня и скоро полночь…»

Время тянулось мучительно долго. Она отодвинула шторку.

Напевая арию Ленского, он стоял у раковины и собирался стирать носки.

Она улыбнулась ему мокрыми губами, взяла его руку «Иди ко мне…» – чувственно поманила, отстраняясь…

Пар оплетал их своими щупальцами, в раковину била струя кипятка…

Он стал судорожно стягивать треники и когда их близость казалась неотвратимо-фатальной… Откуда-то сверху раздался рев и скрежет, вода окрасилась в цвет тусклого золота, и через несколько секунд иссякла.

Последнее время её сон стал похож на бег с препятствиями. Препятствие – резкое пробуждение, после которого Ада помнила сон в невероятных подробностях и расцветках, но ровно до момента нового погружения.

Иногда сны восхищали абсурдностью, иногда пугали.

Ада открыла глаза. Спать расхотелось. Она нащупала на полу тапки, ступни нырнули в овечий жар и ноги понесли к окну. За отдернутой портьерой в бессонном небе болталась отекшая морда Луны. Луна смотрела на неё мутным взглядом, и вроде как просила на опохмел.

«Умойся!» – отказала ей Артемида и решила навестить туалет.

Кран в ванной, прикинувшись лебедем, злобно шикнул на хозяйку.

«А ведь есть на свете страны, где никогда не отключают горячую воду, – мечтательно произнесла хозяйка, пару раз стукнув по длинной хромированной шее. Кран затих, но воды не отдал. – Тридцать первое… Сон в руку. Теперь недели на три».

Ада легла, но уснуть не удавалось. Слова разноцветными осколками вращались в калейдоскопе сознания, пока не сложились в гениальные по простоте строчки, явив Артемиде невозможную щедрость подлинного вдохновения. Она включила свет, взяла мобильник и набрала в окне текстового сообщения:

«уснуло лето

бабочкой на асфальте

июньский вечер»

В записной книжке отыскала его номер, замирая, отправила. Не прошло и пары минут, как перламутровая ракушка ее телефончика затряслась и со словами «Ну, что дождалась! Хватай трубку! А то передумаю» поползла к краю тумбочки. Разволновавшаяся она подхватила мобильник и открыла, не успев сказать вводного слова.

– Сударыня, вы научились пользоваться телефоном?

– Привет… Откуда ты узнал что это я?

– По почерку.

– Тебе понравилось?

– Талантливо.

Аде хотелось сказать ещё что-то оригинальное, чтобы зацепить собеседника. Варианты её разговора с Ви-Ви множество раз были ею отрепетированы. Но как всегда все пошло не по её сценарию.

– Ты чем сейчас занят? Пишешь? – спросила она, подозревая, что вопрос выглядит не совсем оригинально, а ей так хотелось удержать его, заинтересовать, дать почувствовать важность звонка. Но беспорядочный шум, на фоне которого голос возлюбленного то удалялся, то становился ближе, подсказывал ей, что Ви-Ви сейчас не жжет ароматных свечей и не пьет шампанское в ванне. В трубке пронзительно свистнуло, словно обрадованный инспектор, наконец-то дождался нарушителя.

– Воду грею, голову мыть и бриться.

– Как! У вас тоже отключили!

– Угу, а чем мы хуже.

– А я думала к тебе приехать помыться… – наполняя голос обворожительной томностью, проворковала она.

– Приезжай. Я и на тебя нагрею, – бодро отозвался любимый, гремя тазами и кастрюлями.

– Завтра…

– До завтра остынет. Да и я запачкаюсь, – едва расслышала сквозь шум воды Артемида.

– Я тебя и грязного люблю… теперь тебе от меня никуда не деться!

– Вот за это – спасибо!

– Ты рад?

– Угу. Выпятил грудь и хожу себе улыбаюсь.

– Смешно…

– Ладно… Аж страшно за дело браться… волосы длинные, вода холодная…

– Так ты холодной все делаешь? – цепляя его пустыми фразами, она пыталась продлить разговор.

– Пока говорил с тобой – остыла…

– Герой… Смотри, чресла не отморозь…

– Что ты, я к ним бережно, чутко... все, пойду... Завтра созвонимся, – оборвал Зверолюдов.

– Ариведерчи Ви-Ви… – разочарованно попрощалась Артемида и захлопнула телефончик.

Спать расхотелось окончательно. Она представила его рядом – властного, горячего и точно кошка, свернулась клубочком в огромной своей постели. Так бы и спала в его ногах, а прикажет, так и рядом, на коврике… Но тут же опомнившись, принялась корить себя за отсутствие женской гордости, за навязчивость и неуверенность. За то, что человек о существовании, которого совсем недавно и не догадывалась, нежданно завладел всеми ее мыслями и поступками. Воистину влюбленные глупы!

Страдая от сдержанной холодности возлюбленного, граничащей с безразличием, она задумалась о будущем, но будущее заволокло туманом.

Желая его немедленно прояснить, Артемида выпрыгнула из постели и кинулась в гостиную. Перед стеллажом с книгами зажмурилась, протянула руку, пробежалась пальчиками по корешкам и вытащила томик совсем не походивший на Книгу Перемен.

С замирающим, полным сладостных предчувствий сердцем, она возвратилась в спальню под ночник, раскрыла наугад страницу и впилась в текст: третьего абзаца левой страницы.

«Снимите грелку. Правую руку положите на область печени. Заткните левую ноздрю и дышите через правую. Желательно смотреть на Луну, при этом представляйте, что вы вдыхаете серебристый лунный свет…»

Ада посмотрела в окно, но там уже всходило солнце.

Глава 19

Город просыпается рано. Около пяти. Дребезжащими звуками первых трамваев разрывает сонный кокон, и предвестник будничных дневных судорог – слабое золотистое сияние ненадолго зависает над его телом. Ближе к полудню он станет истерить, нервно подергивать мышцами, дымить в пробках, а к вечеру жаловаться на усталость и тошноту. Но пока свежо дыхание и не замутнен взор в его черемуховой душе еще можно услыхать соловья.

Ада спешила к любимому. Она шла через парк. Так было короче и приятней.

Почти до рассвета она думала о нем, о Зверолюдове. Нежные мысли не отпускали её ни на минуту. Всегда осторожная и недоверчивая она вдруг сделалась отважной до безрассудности. В восемь утра! В пустынном парке!

Точно девчонка, вприпрыжку и напевая, она пролетела половину пути, пока автоматная очередь птичьей трели, внезапно прошившая воздух над ее ухом не заставила остановиться. Ей непременно захотелось увидеть певуна. Ада осторожно приблизилась к засаде – усыпанному гроздьями благоухающих цветов кусту, и заглянула в его сердце. Там сидел соловей! Маленький, серенький, перья на кадыке дыбом – воробей воробьём, а как поет!

«Влюбленный», – улыбнулась Артемида и поскакала дальше.

– Чао, детка, – запахивая халат, заспанным басом приветствовал её Зверолюдов. Ранний визит, похоже, не сильно обрадовал любимого, но она ничуть не смутилась. Зашла. Рамсес, осуждающе взглянул на гостью. « Не сердись…» – потрепала его по загривку Артемида, пес в ответ только хвостом отмахнулся.

– Ты спал? – она присела на край дивана.

– Уже нет…– ответил Зверолюдов, беря табуретку и устраиваясь напротив. Он грубо запустил руку меж её ляжек.

– Не нужно… – тихо попросила Ада, отстраняясь. Она ждала, она хотела близости, пусть брутальной, она готова была принять и отдать все, но для затравки слегка поломавшись и изобразив жертву. – Поцелуй меня…

– Начинается… – перестав скрывать раздражения, Зверолюдов поднялся, что-то высматривая пошарил глазами по комнате.

Он стоял, уперев руки в бока, халат распахнулся, сполз с плеча, открывая развитый торс и черные боксеры. Во взгляде решительная надменность – калька с автопортрета Дейнеки. Этакий сноб от сохи.

Джинсы отыскались на полу за диваном, – вроде упали, но Аде показалось, то было их привычное место.

Перед куском прислоненного к стене зеркала, втискивая себя в крепкие хлопковые штаны потертые и грязноватые, Зверолюдов втянул живот и замкнул молнию. Довольный неотразимой сексапильностью он подмигнул невыспавшимся, красноватым глазом Артемиде, в ответ она лишь простонала от восхищения. Ей хотелось поцеловать каждый сантиметр возлюбленного. Она обожала белоснежный торс и крепкие руки, с бицепсов до кончиков пальцев подернутые размытой бронзой северного рубашечного загара. Ей хотелось поцеловать каждый сантиметр… Но она не пыталась, знала – он не позволит. Он не позволял ей многое, что казалось таким естественным между любящими людьми и потому, она лишь тихо стонала.

– Чаю хочешь? – соображая нехитрый завтрак, возлюбленный копошился у плиты.

– Нет, – гонять подкрашенный кипяток ей не хотелось. Артемида подошла сзади, желая обнять, но вместо этого нежно подула в спину, белую, гладкую. – Как твои дела? Я по поводу судьбы ребеночка?

– Какого ребеночка? – вздрогнул Зверолюдов.

– Которого литература от тебя прижила.

– А-а-а… На «графомане» народ читает, как бешенный!

– Так бесплатно у нас и рецепты читают, – не удержалась Артемида. – А что насчет издания?

– Пока ничего.

– Так его ж пристроить нужно.

– Эх! ненавижу эту стадию.

– Ты не пробовал работать с литагентами?

– Да шижголь одна…

– Что? – удивилась Артемида.

– Это бранное слово по отношению к несерьезным людям.

– Понятно…

Она отошла к окну. Сквозь замызганное стекло рассеянно взглянула на улицу. Взяла с подоконника листок и пробежала глазами:

я забыл, кем я был

я не вспомню, кем стал

я не ту полюбил

оттого так устал

эту женщину бог

в райской скуке лепил

словно утлый челнок

мне навстречу пустил

ей холодный покой

разрывающий грудь

мне блуждающий зной

не дающий уснуть

открывал не спеша

робких губ лепестки

подчинялась дрожа

без любви от тоски

безответно нагой

и привычной, как ночь

под моею рукой

сон унес её прочь

– Робких губ лепестки? – язвительно усмехнулась Ада, желая поддеть Зверолюдова. – И кто же эта неведомая соперница, чьи лепестки робких губ пытался открывать мой Ви-Ви?

От накатившей ревности глаза ее сузились.

– Жена!

– Жена… – растерялась Артемида.

– Адама, Адама жена… – Зверолюдов выхватил листок. – Стихи не мои. Дали на рецензирование. – Небрежно брошенная на подоконник бумажка спланировала на пол.

– Критикуешь значит… – глухо произнесла Артемида, укоризненно разглядывая жирные пятна, оставленные рукою мастера на листке. Но в этот момент на сковороде так громко заскворчало, что Зверолюдов не разобрал ее слов. Запахло жареным яйцом и салом. Не надеясь перекричать яичницу, Ада подобрала листок и села к столу. – А откуда тебе знать хорошо или плохо? Поэзия, по-моему, вещь настолько субъективная, что от одного и того же шедевра «иванова» накрывает катарсис, а «сидорова» тошнит!

– Экая вы вумен занозистая, как пожилой Буратино! – выкладывая на тарелку желтоглазую лепешку, одобрительно заметил Мастер.

– Для меня люди, отвечающие на вопрос «Ваш любимы поэт? – Пушкин!» – вообще не любят поэзии! Она им просто не ин-те-рес-на. А ведь поэзия в современном мире, вроде антидота. Вещь для внутреннего потребления. Типа, алкоголя при радиационном заражении. А иначе вымрем все или мутируем головой и превратимся в воинов джедаев.

Невозмутимый Зверолюдов был изумлен. Он не ожидал услышать столь обжигающего и складного филиппика из уст обильно увлажненных розовым блеском.

– У вас не только с экстерьером, но и с разумом все в порядке, оказывается! – резюмировал он и, наполняя бадью кипятком, уточнил: «Умная, симпатичная, добальзаковская... Прочитай вот, пока я трапезничаю».

Бесценный комплимент нужно было отрабатывать. Ада нехотя села за комп, и принялась читать выделенный в файле отрывок.

– Что скажешь? Каково? – минут через двадцать, будто небрежно поинтересовался автор, уверенный в том, что лучше и не возможно.

– Мало секса, – подбодрила она милого. – А что издатели говорят?

– Мало?! – притворно удивился автор, с выпученными глазами хватая Артемиду за грудь, и тут же отпустив, озабоченно добавил: «Теперь порнографией и голубя не удивишь». – Он подал знак рукой, требуя освободить место перед монитором. Покорно уступая вращающейся трон императору российской словесности, Ада переместилась на стоящий рядом табурет. – Все им нравится … и язык и сюжет неизбитый… Но надо бы сократить, говорят. Много ненужных длиннот, говорят… А это утяжеляет не только текст, но и массу издания. Читателям по электричкам тяжело таскать, говорят. Заботливые…

– А по-моему замечательно, – на голубом глазу похвалила она. И зря! Ей не нравился роман, ей нравился автор. Но писатели доверчивы и безжалостны, как дети.

– А вот послушай… – взволнованно подхватил Зверолюдов, неожиданно обнажая провинциальный говорок, досель искусно скрываемый за амбициями. Щурясь, он стал читать. Читал быстро, без пауз, точно боясь, что его прервут, время от времени нежно поглаживал колесико мышки грубым, в заусенцах пальцем.

Выделенный текст голубоватой лентой Мёбиуса скользил по экрану. Казалось ему конца-края не будет.

– Ты слушаешь? – на секунду повернул к ней голову Зверолюдов.

Зачарованно следившая за писательским пальцем Артемида, встрепенулась и согласно кивнула.

Роман был скучный. Многостраничная сказка для взрослых склонных впадать в эскапизм, претендовала, по замыслу автора, даже не на ролевую игру – на религию! Ада давно запуталась в неудобоваримых именах героев, а их сказочные перипетии волновали ее не более чем смена конституционного строя в Буркина-Фасо. Но все же время от времени она глубоко вздыхала, шепча «волшебно», про себя недоумевая по поводу издателей, печатающих этакую тягомотину. «Может они там, в издательствах деньги отмывают… А потом лежат книжки на уличных распродажах по цене туалетной бумаги… Какой у Ви-Ви аккуратный носик… И форма правильная… Не ломали видно ни разу… Осторожный красавчик. Неконфликтный. И правильно ему издатели сказали. Зачем такие толстые писать… Писать нужно легко, простыми, нераспространенными предложениями, и вас переведут на все языки мира. А то мы ж хотим все слова в роман вставить, чтоб ни одного неохваченного не осталось! Да и своих еще навыдумываем! Рекламу бы лучше вставил … – Она нежно взглянула на Зверолюдова. – Плейсмент ненавязчивый изобразил, что ли, вроде: и был у царя волшебный гонец. Бывалочи, не успеет царь рта раскрыть, а приказ его уже на все четыре стороны разнесся, до всех медвежьих углов долетел, и даже в тридевятом царстве в курсе! А кликали того чудо-гонца ТеЛеТу…»

Ада, аж, хихикнула от удовольствия! Зверолюдов обернулся:

– Вижу, тебе нравится!

– Волшебно!

«Ох, права дорогая редакция – тяжеловесная литература, писанная для удовольствия автора, никогда не принесет прибыли. Правильно говорят, кто такую тяжесть таскать будет… по электричкам…чую не принесет эпопея барышей ни писателю, ни издателю… Интересно Ви-Ви красит волосы… У корней вроде темнее… Умелый пиар и маркетинг, заменят нам поиски смысла и пути выхода! Купил за раз три книжки какой-нибудь богини чиклита – получи абонемент в солярий! В «ЗлаТоТело», например… Обжаривайся, цыпочка! Вмиг разметут. Только успевай допечатывать. Вот это бизнес! Вот это нацбест! Вот это кура-гриль! Куда там ихним комиксам! Мы все ж пока читающая нация!» – Войдя в раж, от таких своих разухабистых мыслей, она машинально шлепнула Зверолюдова по коленке, тот удивленно осекся: «Что? Нравится?». В ответ её губы прошептали одно лишь слово: «волшебно».

Следующие десять минут она покорно рассматривала ободранные кончики своих туфель, честно пытаясь настроиться на авторскую волну. Не вышло. Опершись на каблуки, Ада задрала вверх ступни и заметила на чулках стрелку, медленно выползающую из-под пятки. От скуки она принялась перекатываться с носка на каблук. При каждом движении стрелка подрастала на пол сантиметра: «Подумать только! Совсем новые …только сегодня надела…»

Зверолюдов был упоен. Ада, уверенная в том, что если сейчас встанет и тихонечко уйдет, он и не заметит, поднялась с табуретки и, не делая резких движений, переместилась за спину Ви-Ви. Реакции - ноль. «А сколько леса переводят! – бросила Артемида молчаливый упрек всей писательской общине. – Скоро нечем дышать из-за писателей будет... Моя б воля замкнутый цикл им организовала. Пусть за очередной шедевр пять предыдущих на заклание тащат! Переработаем и по новой! Твори автор! А по мне, то лучше бы и вовсе не тревожь космос логосом... – Она тяжко вздохнула и мысленно погладила Зверолюдова по затылку. Уже сорок минут Ви-Ви бесстрастно наговаривал в её послушные уши страшную сказку. – … как же вас много развелось… уже и слов на всех не хватает… к тому же воры везде мерещатся… Так и норовят совершить покражу интеллектуальной собственности. Раньше фурами воровали… вагонами, чем там еще? Мешками… Теперь абзацами воруют, синопсисами … Ох, много книг, много… пока еще мокнут они на развалах… но пора, пора разжигать костры…»

От спонтанно посетившего ее экстремизма Артемиду отвлек сам автор:

– Ничтоже сумняшеся Транстирар взвалил на плечо волшебное седло и, взяв под уздцы вороного Сорвиногу, взглянул в немигающий глаз коня. «Теперь мы подданные Ее Величества!» Конь одобрительно фыркнул. «Ура!» разнеслось над легионами.

«Неужели все?» – тихо обрадовалась слушательница и незаметно вернулась на место.

– Все! – откатываясь от монитора, выдохнул Зверолюдов.

– Вол… – открыла было рот Артемида, но её опередил звонок.

Зверолюдов вышел в коридор. Некоторые время она напряженно вслушивалась: «Предлагаю сменить с унылого имя-фамилия на глумливо-ироничное… Да, да … Шишел-Мышел… Вам подойдет? Да ещё не забудьте добавить труп. Труп нужен обязательно! Для запева! А то тугие груди уже не катят. Вот если бы тугие груди были на трупе выловленном деревенскими парубками в озере Tитикака. Вот это запев...» Дальше она не расслышала. Зверолюдов зашел в туалет и спустил воду.

«…потому что мне не нравится, как написано… и если пойдет жесткач, то предъяви на контрасте! – через минуту донеслось из сортира отчетливо и громко. – А если этакими перламутрово-розовыми пузырями автор намерен выписывать освежеванную действительность, то я точно даже не возьму в руки данный экземпляр!»

– Все. Мне нужно бежать! – натягивая носки, огорчил Зверолюдов Артемиду.

– Как? А…

– Срочно! Вечером созвонимся.

Ада еле сдерживала слезы.

– Не дуйся. У меня срочные дела. Давай-давай. До вечера! – хлопая по заду, точно телку подгонял её Зверолюдов. Ада из последних сил делала вид, что не очень то и надо.

– Не знаю… смогу ли вечером…

– Ну, как сможешь, так и позвони. Только обязательно позвони, прежде чем приходить! Слышишь!

Ревность подружка страсти, они дружат против любви. Она решила не звонить. Но телефон держала включенным и ночью. А вдруг… «Может у меня что не так? – жрала себя Артемида. – Может, я не так причесана, одета, накрашена? Может, у меня ноги коротковаты или бюст маловат? Комплексы. У меня туча комплексов. А кто без них? Дети малые, да животные. За что мой мозг залили сахарным сиропом бесы- психологи: «бери, Ада, от жизни всё, будет что вспомнить!» О-о-о, психологи! Секта несчастных, пытающихся осчастливить человечество, если не удалось осчастливить себя! Делай, как велят, Ада! Да-да! И останешься на старости лет с одними воспоминаниями, как беззубая бабка с сушками. И не сожрать, и выкинуть жалко».

«… быть добрее... добрее… добрее… – точно заучивая домашнее задание повторяла Ада. – Я же стерва какая-то! Так и норовлю ядом в глаз плюнуть! Оттого, наверное, недолюбленная, а может, потому и недолюбленная. Ну, почему, почему я не умею говорить мужчинам простые слова: ангел, гений, герой…»

Зверолюдов позвонил через три дня, и через тридцать минут она была у него в постели.

– Может, в кино сходим… – робко предложила счастливая Артемида, заглядывая в мутноватые глаза возлюбленного.

Уговаривать пришлось долго. Ви-Ви считал кинотеатры не слишком удачным местом для секса, искренне удивляясь фантастическому числу посещающих эти заведения. Сам он давно уже пользовался персональным компьютером и личным креслом для просмотра бюджетных копий с дорогих оригиналов, не замечая особой разницы в восприятии.

– Ты что не любишь кино? – спросила Ада и, прильнув к любимому, соврала: «А я билеты купила…»

– Ну, во-первых фильмы не Родина, с чего бы мне их любить. А во-вторых, нынешнее российское кино еще до премьеры раздражает меня навязчивостью. - Брови его сошлись у переносицы, морщина мыслителя прорезала лоб до середины. С предельно сосредоточенным выражением лица Зверолюдов сунул руку под подушку, вынул деревянный гребешок, аккуратно, на обе стороны, разложил им взмокшие пряди, дунул меж зубцов и, привстав, заглянул в зеркало. Удовлетворенный, вернулся в исходное положение, обнажая расслабленные члены, отбросил ногой простыню и, заложив руки за голову, продолжил:

– Хотя… иной промоушн выглядит талантливее самого шедевра. Сейчас много дурных денег вкладывается в такие же дурные фильмы. Я бы сказал, что рынок формируется под влиянием дурного вкуса обладателей дурных денег. Совершенно бездарные рожи кочуют из блокбастера в блокбастер, из сериала в сериал, меняя разве что жанр. Боевик на нуар, нуар на фентези, фентези на рекламу очередной избирательной компании… Кино транзитом проходит сквозь мозг потребителя. В лучшем случае, понарошку испугав, в худшем – беззастенчиво искусив. Комедии-трагедии положений подменили собой смысл: а ради чего все это?

Ада слушала затаив дыхание. Что-что, а излагал Зверолюдов аргументировано, как дьявол.

– И как всегда бабло побеждает добро, – подхватила Артемида, нежась, точно кошка под бритой подмышкой возлюбленного.

– Именно так! Я не трачу денег на премьеры, потому что рано или поздно мне подгонят их прямо к вечернему чаю, – он кивнул головой в угол, где отбывал срок, подернутый пылью бартарный японец. – Кинопрокату давно уже пора захлебнуться в ужасах, трагедиях и катастрофах. Ан, нет! Навострил паруса долларовые и плывет себе.

– Но это хороший фильм. Я рецензии читала.

– Угу, хороший, но о плохом, – зевнул Зверолюдов и полез на Артемиду. Она, шутливо протестуя, оттолкнула любовника. Он не настаивал. Повернулся спиной и стал глядеть в окно.

– … про любовь там… – прижимаясь, прошептала в ухо милому Ада.

– Еще не легче… Все! Встаем. У меня сегодня встреча с издателем. Я и так выбился из графика.

– А как же кино?

Отображенный почтительным зеркалом, славгородский приап поднялся с постели возгордившийся и довольный, натянул мятую рубаху, поутюжил ладонями грудь, пытаясь расправить съежившуюся ткань и, удаляясь в кухню, бросил через плечо:

– Так сходи с подружкой.

Откуда ему знать, что у Ады не было подружки.

Глава 20

«Апартаменты!» – Если так вы представите итальянцу свое убогое жилище с совмещенным санузлом и кухней в шесть квадратов, он не удивится и не похлопает вас снисходительно по плечу. В Италии случаются апартаменты и вовсе без удобств, потому что «аppartamento» в переводе с итальянского – квартира. Просто квартира. Без пафоса и наворотов. Но как часто краденное из других языков слово, обретает в родном, непререкаемую ценность, уважение и почет. Заискивать перед иностранцами не на деле, так на словах, все еще осталось русской привычкой.

Меди остановился в роскошных апартаментах с видом на реку, напоминавшую похоронную процессию, тянущуюся за гробом тирана. Время от времени налетающий мелкий дождичек, подгонял её, сек скорбные воды. Смотреть на свинцовую воду, что в пасмурный, что в солнечный день было одинаково тягостно.

– Русские удивительно бесстрашные люди. Назначить столицей город, где солнечных дней за год не больше, чем сухих. - Итальянец отдернул штору. Но чахлый свет, вползший через высокие окна особняка, не добавил настроения. – Amigo mio, я тут много дней. Но не видеть диаманте! Время не ждать! Если мои гарантии тебя сомневают… Баста! Я терять reputazione, но ты терять миллионе! За пять лет я подводил тебя?

Меди ждал ответа. Натан, отводя глаза, пожимал плечами, соглашаясь, что не подвел, но все же мучительно сомневаясь. Те дела маржовые, привычные. Купил-продал – разница в кармане. Антиквариат или недвижимость – значение не имеет. А тут можно сказать кровное, свое. Боязно! А вдруг кинут.

– Я твой гарантия! Я подтверждать, что есть камень и бумаги идут тебе. Хорошо?

Натан кивнул, и все же переспросил:

– Так ты гарантируешь?

– Che palle! Che cazzo vuoi da me?! – с жаром начал гнуть пальцы перед натановым носом амиго. Итальянская «мама» вперемешку с отечественной минуты три висели в воздухе. Аргументы не требовали перевода. Натан сразу проникся, успокоился лицом, и тут же вышел из комнаты.

– Вот! – изрек он, вернувшись, и опустил на стол стакан, доверху наполненный прозрачной жидкостью. Победоносная улыбка не сходила с его губ. Меди наклонился над стаканом. – Che cosa e? – недоверчиво спросил итальянец, подозревая, что «это» не водка.

– Он там!

– Кто? – переспросил Меди, прилаживая на нос хрупкие окуляры в изящной золотой оправе.

– Солитер! – просеявший Натан, бережно погрузил два пальца в воду и медленно извлек прозрачный кристалл размером с крупную фейхоа.

Умытый брильянт влажно искрился. Пытаясь стряхнуть лишние капельки, амиго махнул рукой и… упустил диамант!

– Idiota! – взвился итальянец. И оба, не сговариваясь, бросились на пол. Елозя по паркету щеками и резво загребая руками, друзья пытались извлечь солитер из-под потертой тушу имперского дивана, напоминавшего гиппопотама, отчего-то на львиных лапах.

Камень блестел в поддиванной пыли, как одинокий глаз наполненный слезами.

Поняв, что своими руками не обойтись, Натан притащил из ванной банную щетку с длинной ручкой и, кряхтя, улегся рядом с распластанным итальянцем. Он попытался выудить брильянт, но прежде чем тот появился из укрытия, к носам приятелей вылетели: три обертки от презервативов, клубок пыли размером с теннисный мяч, засохший яблочный огрызок и билет в зоопарк. Как-только появился камушек, старикан сцапал его бронзовой пятерней и на коленках побежал к окну с такой скоростью, точно был мировым рекордсменом в этой неспортивной дисциплине.

Удерживая диамант на ладошке, а другой, уцепившись за подоконник, итальянец шустро вскочил. Дьявольски сверкая стеклами окуляров, он цокал языком, бормотал и недоверчиво качал головой из стороны в сторону.

– Да настоящий, настоящий! Не сомневайся! Чистейшей воды выродок! Вернее этот… самородок… – хохотнул Натан, и точно озорного сынишку пару раз нахлобучил камушек указательным пальцем. – Я вот тут… – он достал из пиджака бумажник, где меж родных пятитысячных и долларовой мелочи затесался шершавый прямоугольник. – Я вот наждачку прихватил… на восемьсот. Потри бочок-то! – Натан потянулся к камушку с шершавой бумажкой, но Меди завопил и отпрыгнул, крепко сжав брильянт в кулаке.

– Idiota! – проорал он. – Как можно быть такой варвар! Ты мог его убить!

– А что с ним будет-то? Он же твердый.

– Твердый твой голова! – Меди ткнул брильянтовым кулаком в лобную кость приятеля, и стал озираться, соображая, куда бы пристроить драгоценность. Прижимая кулак к груди, он метался по комнате, точно обезумевшее насекомое в поисках выхода и, наконец, выскочил в коридор!

Легендарный камень, переживший множество хозяев и за свою беспокойную жизнь повидавший чуть ли не пол света, впрочем, в Китае он, кажется, не был, покорно угнездился на кухонном столе в скромной пашотнице. И теперь обрамленный белым фарфором неизвестного азиатского производителя, смотрелся не хуже чем во времена своей мудрости, когда, будучи алмазом чистейшей воды, исправно соединял основателя династии Туглаков – Гийас-уд-дина через седьмую чакру с Космосом.

В ту пору «Царь камней», вправленный в серебряную подкову, обещал обладателю непобедимость, силу и власть. Но, как оказалось, был абсолютно бессилен против подлости, зависти и лжи.

Не спас он и бесстрашного султана. Его нашли мертвым под развалинами непрочно сработанного навеса, где могущественный восседал, принимая парад в честь своей победы над Бенгалией. Строительством руководил возлюбленный сын – Джаун-хан. Так «павлиний трон Великих Моголов» вместе с огромным государством и вожделенным кристаллом отошел коварному отпрыску, коронованному Мухаммед-шахом.

Через пару сотен лет, уморив с десяток обладателей, алмаз добрался и до Европы. Герцог Бургундский приказал обточить сокровище по новейшей фламандской технологии. Потеряв сорок восемь карат драгоценной пыли, в свет явился брильянт ослепительной красоты и силы! Смелый Карл закрепил его на своем шлеме, наивно полагая, что брильянт поможет ему завоевать Европу, напрочь забыв о том, что «Царь камней» помогает лишь достигнуть просветления. А если у тебя другие цели – он твой смертельный враг! Карл был убит, так и не совершив ни одной завидной победы. Шлем, слетевший с царственной головы, подобрал на поле брани швейцарский солдат. Он был доволен находкой и приспособил камушек, что вытащил из шлема, в качестве огнива.

Тот альпийский стрелок прожил долгую и счастливую жизнь, оттого, наверное, что не верил в просветление при помощи камня.

Не задумываясь, за один гульден и отпущенные грехи, он отдал его протестантскому священнику. И пошло- поехало: от священника к купцу, от купца к королю, от короля к ростовщику-банкиру, другому, третьему…

Очередной обладатель камня, давший ему свое имя, и не подозревал, что возвратившись под монаршее крыло, и в очередной раз, став талисманом, брильянт укокошит еще пару воинствующих французских королей – третьего и четвертого по счету Генрихов.

Вскоре дискредитировавший себя талисман по демпинговой цене и в рассрочку ненадолго покинул Францию. Он был продан через подставных лиц в соседнее королевство, но через некоторое время возвратился к сиятельному интригану и умнику Мазарини. «Твой свет не сможет затмить моего. Ты отражаешь, я –повиливаю!», – Посмеивался над камнем блистательный игрок, с таким же блеском выступавший в свете и игравший в нем не менее заметную роль. Кардинал не верил в мистические свойства камня, но верил в сильную королевскую власть и ставил интересы государства выше личных. Продвигая своего кандидата Людовика XIV на освободившийся германский трон, расчетливый Мазарини не жалел средств, и обменял камень на приличный мешок ливров, лишь бы поддержать кандидатуру воспитанника. Но проиграл. А что ж адамант? Недолго погуляв по ларцам европейских монархов, брильянт вновь вернулся во Францию. Людовик Солнце отвел ему почетное место в аграфе своей щегольской шляпы.

Король не переоценивал камень, не предъявлял к нему каких-либо серьезных требований, как, впрочем, и к фавориткам – их удел повиноваться и услаждать! Сиятельный монарх, процарствовав семьдесят два года, галантно прижил от герцогинь, маркиз и прочих мамзелей множество законных и незаконных детишек: мальчиков и девочек. Но на старости лет оглядевшись, понял, что наследники странным образом – а мы, то догадываемся отчего! – повымирали, государство разорилось, могущество закончилось. Королевство не на кого оставить! Разве на двухлетнего малютку, единственного правнучка – сиротку Людовика XV. Что оставить на память от деда? Ведь, в самом деле, не венчать же на престол мушкетерской шляпой, хоть и роскошно украшенной! И король повелел вправить брильянт в монаршую корону.

Так великий адамант из Восточной Индии, со дна змеиного ущелья, возле затерявшейся в горах крепости Голконда вознесся и засверкал в венце французских королей, чтобы слететь вместе с головой последнего из них.

Вот он! Повелитель! В подставке для яиц камень смотрелся тупым магическим кристаллом, каких в любом эзотерическом бутике по накладной штук пять в наличии.

Меди порылся в огромной дорожной сумке и вытащил пенал с металлическим карандашом-прибором внутри. Натан, молча, наблюдал как мастеровито тот ощупывает диамант странным инструментом.

Несколько раз повторив процедуру, удовлетворенный итальянец свернул свою лабораторию и торжественно объявил: «Оriginale!»

Свершилось! Натан, не сдерживал радости. Теперь его заветная мечта – старинное поместье с виноградниками, что прошлым летом он приглядел, гостя у Меди – в кармане! Он представил себя на солнечной террасе за стаканчиком «дольче вино», и позабытое блаженство махнуло на него своим опахалом.

Склонившись, растроганный и благодарный он расцеловал солитер в холодные грани, точно в остывшие губы богатого родственника, нечаянно обретенного, и тут же потерянного, но успевшего завещавшего ему – все!

– Я же говорил… я же…

Меди не слушал, он еще раз нырнул головой в сумку и вынырнул с новым инструментом – миниатюрными электронными весами.

Электронное табло высветило несколько цифр. Натан помнил их так же точно, как пин-код своего мобильного телефона, до граммулечки. «Он! Точно он! Все караты при нем! Ни одного не растерял!» – глядя на крошечный дисплей, не переставал ликовать Натан.

«Санси!» – резюмировал итальянец устало и пристально посмотрел сквозь брильянт на хмурое славгородское небо.

Натан как-то неожиданно разволновался, в сердце сделалась невообразимая дрожь и, постанывая, он опустился на краешек дивана.

По всем раскладам получалось, камень магараджей и королей молчавший больше ста лет, половину из них провел над бабусиной оттоманкой! Кому сказать не поверят. Он и сам себе не верил, вспоминая, что год назад решил вытряхнуть пыль из плюшевых занавесок в комнате Розы. Такая странная идея не приходила ему в голову с тех пор, как он прятался за ними, играя с соседскими пацанами. Тогда естественным образом пыль вылетала от возни и дерганья, заставляя чихать раз по десять к ряду и его и его приятелей. Бабуся и не догадывалась, что в ее отсутствии вытворял любимый внучок. При ней же никто не мог войти в комнату без спросу. А войдя, оставался в ней лишь столько, сколько позволит хозяйка.

Случай – универсальный бог ленивых и деятельных, а жизнь – цепь закономерных случайностей или случайных закономерностей, что, в общем, не меняет нашего к ней отношения.

Плюшевые гардины свисали с потолка высотой в три с лишним метра и были настолько внушительны, что связываться с ними не было никакого желания. Бабуся уверяла, что родным домом им был царский дворец и оттого в них благородная пыль, которую и вытряхивать-то грех. Но Натан был полон решимости, тем более, что три из десяти зажимов, на которых крепилось бордовое полотнище, упустили кусок ткани. Взобравшись под потолок, он понял, как непомерно тяжелы придворные мастодонты. Балансируя на стремянке, Натан решил, что если снимет, то донесет их только до помойки, потому легче приладить держатели и забыть.

Задумчивая Роза, сидела за круглым столом с застывшей у рта ложкой. С ложки свисала капустная бахрома. Пролетарский суп ей подавали исключительно в аристократических тарелках, о чем сигналил герб на ободке.

– Так-то лучше, – Натан закрепил, конец гардины и уже хотел спустить ногу на нижнюю ступень, но тут заметил часы – нелепый скворечник среди бесценных картин. Чтобы они тикали или куковали, он не припомнил. Весят-молчат – значит так и нужно! Часы висели высоко и оттого редко попадались на глаза. Теперь, стоя на стремянке, он с любопытством разглядывал укрытую плотной пылью конструкцию. На небольшом уступе лежал ключ.

– Может, заведем? – робко спросил он, вытирая о штаны запылившийся ключик. Роза доела борщ, нащупала возле стула трость и, призывая Марусю со вторым блюдом, дважды ударила серебряной рукояткой в виде оскаленной львиной морды, об пол.

– Так что?

Бабуся молчала. Натан понял – ответа не будет. Он задумчиво провел пальцем по циферблату, подергал гирьки и толкнул маятник: «тик-так» отозвались часы, отворились ставенки и прямо к его переносице, на маленькой платформе выехал предмет, даже отдаленно не напоминающий птичку. Натан не просто удивился, оторопь лягнула его так, что чуть не сшибла со стремянки! Придя в себя, он осторожно снял мешочек и заинтригованный спустился за разъяснениями.

– Роза, что это?! – удивленно спросил внучек, вытряхнув на стол камень.

Невозмутимая бабуся подцепила на вилку кусочек бледной котлетки и недрогнувшим голосом ответила: «Чухонец».

Роза была скупа воспоминаниями. Но её незамутненная память все еще хранила прошлое в подробностях и красках, мимолетных улыбках, тихих словах и громких праздниках. Она помнила все мелочи из прежней жизни, где была молода, прекрасна и благоуханна, как цветок, имя которого когда-то заслуженно носила.

Перед зимней войной в их буфет стал захаживать молодой мужчина, светловолосый, с бесцветными ресницами и бровями, точно его забыли солнечным летом во дворе, и он выгорел до степени совершенной невыразительности. Мужчина приходил всегда в одно и то же время. Брал кисель и садился так, чтобы видеть Розу. Пил медленно, маленькими глоточками, не сводя глаз с прекрасной буфетчицы. А та была совершенно очарована его лаковыми ботинками! Так продолжалось неделю. На следующую, когда предупредительная Роза, играя улыбкой, потянулась за тягучим напитком, странный молчаливый посетитель осмелел: «Меня зовут Tойво», – сказал он и тут же встревожено оглянулся, точно за ним следили.

Они встречались почти месяц. Тайно. Никто не должен был знать! Теперь он не появлялся в буфете, а выходил на связь в условленном месте. Место было забытое, гнусное, славившееся бандитскими малинами – славгородский центр, прозванный в народе Фиговкой.

Пробираясь до конспиративной квартиры через сквозные дворы перегороженные бельевыми веревками и спиленными стволами, Роза за все время лишь раз увидала там человека. Животный ужас той давней встречи накатил на бабусю, рябою рожей татарин, глядевшего на нее исподлобья. «Но-жжжи… но-жжжи… но-жжжи…» – визжало колесо у его ног. Напуганная до икоты, она помнила, как тогда метнулась через двор в следующую подворотню, прижимая к груди сумочку под застежку набитую вчерашними беляшами.

Все, что Роза знала о своем любовнике – он финн и очень страстный. Встречались они через день. На свидание Тойво приносил плитку шоколада и пару заграничных чулок. Шелковых, со стрелкой! В загашнике у Розалии скопилось четырнадцать пар! Так что она могла не штопать дыры на пятках, чувствуя себя Любовь Орловой! Стопроцентный шелк – не фильдеперс или фильдекос какой. Да, за такой шик любая безыдейная гражданка с упоением отдалась бы последнему буржую! А Тойво, оказался финским товарищем, коммунистом. На прощанье они напились. Пили шампанское, крымское «Новый свет», три бутылки которого, принес с собой любвеобильный финн. Роза, правда, водку предпочитала. Водка она как-то больше сближала, а вот буржуйские напитки ей не очень нравились. Но пришлось наворачивать. И повод случился кстати – День Парижской Коммуны. В итоге их Коммуна, представляющая собой блок пролетарских революционеров и мелкобуржуазных демократов, за которых выступала обутая в шелковые чулки Роза, чудно повеселилась. Наутро, Тойво заставил подругу перемножить в уме несколько простых чисел. Убедившись, что Роза трезва и мозг заработал в оптимальном для буфетчицы режиме, он отвел ее в какой-то темный закуток и с заговорщицким видом произнес: «Мне поручено ответственное задание. Моя жизнь… А теперь и твоя… Зависит от этой вещи! – Розалия вспомнила, как он вложил бархатный мешочек в ее безвольную руку. И тут ей стало ясно, – за все в этой жизни нужно платить… и за шелковые чулки в первую очередь! – К тебе придут. А пока спрячь и забудь».

Она спрятала и забыла.

Глава 21

Раскачиваясь взад-вперед Меди пристально разглядывал брильянт. Камень все еще не желал признаваться. Но тут славгородское солнце обернулось против него, и отраженный луч полоснул по глазам итальянца: «Cavolo!» – прикрываясь рукой, воскликнул тот изумленно.

– Ты видел?! Нет, ты видел! Не обманул чухна! – ошеломленный Натан, задыхаясь от переполнявших его восторгов подскочил к камню и, бережно высвободив из фарфоровой подставки, живо упаковал в бархатный мешочек, а мешочек спрятал на груди. – Тут надежней, возле сердца… – настороженно улыбнулся он, хлопая по внутреннему кармашку пиджака.

– Чух-на? – разрубил незнакомое слово итальянец.

– А-а так... – отмахнулся от любознательного приятеля Натан. – Лучше скажи, когда я бумаги получу?

– Бумаги получаешь на место. Сегодня я звонить и подтверждать, что камень подлинный. Мы едем Италия. Ты, я и матрешка.

Меди развернулся к волшебной сумке, из которой точно ярмарочный фокусник он вытягивал все новые и новые чудеса. На этот раз – роскошная золотая коробка, в которой лежала дамская сумка – мечта модницы! Фальшивый блеск камней, рассыпанных по золотой сумочной коже, застал Натана врасплох! Да что там, он его потряс!

– Имитация, – перехватив недоуменный взгляд приятеля, пояснил итальянец.

– Как же так! – возмутился Натан, пристально рассматривая центральный камень, на вид близнец его «чухонца». – Это же не брильянт? – внезапное открытие неприятно поразило его в самое сердце! – В чем разница? – разочарованно произнес он, возвращая сумку.

– Цена, – засмеялся Меди. – Цена. Этот хрусталь. Варовски. Он делать огранка, как бриллиант. Меняем один за другой и баста!

– Баста… А? – Натан ткнул пальцем в прибор на столе.

– Я проверять физический смысл камня! Его природа. Много искусных камней. Муассанит, цирконит, фианит…

– Искусственных… – упавшим голосом поправил Натан.

– Искусные дешевле половина. Муассанит играть лучше брильянт. Нужен опыт и прибор отличить finto.

– Finto?

– Фальшивый.

– Как же так… как же так… И не отличишь с разбегу… – теребя нижнюю губу, повторял Натан, изумленный и раздосадованный, точно ребенок, нечаянно подсмотревший, как Дед Мороз отлепляет бороду, на глазах превращаясь в двоюродного кузена.

– Выпьем? – неожиданно предложил Меди.

В баре нашелся коньяк. Разлили. Натан пил молча, с тупым остервенением. Одну-вторую. Напротив итальянца стояла полная рюмка. Натан махнул и ее. А потом поведал приятелю все, что знал, со слов Розы о камне.

– И как тебе история c кукушкой?

– За такая история денег не платят! Пусть останется в твои стены. Мой клиент покопать история. Но не твой assurdo!

– Покупать… – автоматически подкорректировал Натан.– Может он и не Санси…

– Назови «чухонец» и попробуй продать. Половина цена такой драгоценность. Разве это история? Надо придумать история. Достойная история!

Натан не стал возражать. В комнате воцарилась тишина. Разморенный коньяком, он и не заметил, как кротко сопя, ненадолго забылся, в то время, как амико соображал за двоих.

«Не спать!» – метким тычком в эпигастральную область итальянец призвал друга из царства Морфея. Натан замычал и, словно ушибленный о дерево бык, замотал головой, пытаясь яснее разглядеть обидчика. Он медленно разлепил веки, но храбрый итальянский тореро, работая в классической манере, тут же налил ему еще и придвинул под мутны очи.

– Bene! – довольно кивнул Меди, глядя на приходящее в сознание «животное». – Слушай! Я додумал!

Здесь он сделал многозначительную паузу, после которой набросал конспективно версию, по которой банальный водевиль с Розой в главной роли превращался в историческую драму.

Талантливо перелицованная легенда, произвела впечатление на творческую натуру поэта и алкоголика. Натан так проникся мистификацией, что при помощи Интернета живенько набросал детали и подробности. Теперь получалось, что камень, не затерялся в декольте Авроры Карловны Демидовой-Карамзиной, а перед смертью был тайно передан ею настоятельнице гельсингфорского общества сестер милосердия, созданного на средства самой Авроры. И якобы напутствовала она его словами новозаветной притчи о горчичном зерне.

Натан погуглил ещё. Оказалось, что остаток жизни, довольно приличный, Карамзина-Демидова провела в Финляндии, где и скончалась в начале двадцатого века почти столетней старухой.

Меди настаивал на том, что камень до войны хранился в сестринском обществе. Однако, натанова фантазия разыгралась чрезвычайно. Ему непременно хотелось, нагнав готического ужаса, поместить диамант в мрачный замок местного кровососа, запрятать в пасти химеры, стерегущей камин в дубовом зале, изрытом грибком и жучками...

Но автор, счел такие детали излишним украшательством. «Пусть хранится сейф! Национальный Банк. Так правдоудобней!» – припечатал Меди, ледяным тоном. Натан же не мог успокоиться, продолжая выпрашивать, хотя бы тайник в обветшавшем склепе! Только Меди был непреклонен. Поэтизирование легенды и всякие метафоры, только отвлекали их от сути.

«Весной сорокового брильянт был предложен в качестве контрибуции по итогам зимней войны…» – отбил на своем нетбуке разочарованный амико, но не удержавшись, добавил: «…и перекочевал в закрома Родины».

Вечерело. Плотно нашпигованные жиринками полупрозрачные ломтики копченой колбасы, один за другим исчезали с тарелки. Незаметно, под скудную закуску, Натан уплел и оставшийся коньячок. Его задумчивая печаль, разбавленная, неаполитанской мелодией, тихо льющейся из бумбокса, настраивала на умиротворяющую волну. Получасовое одиночество пока не принесло результатов. Меди отправился на свидание с «матрешкой», приказав Натану «додумывать» и без всяких там куплетов и сонетов.

Привольно раскинувшись в гостиной на диване, Натан перелистывал варианты. Мозг его неторопливо работал. К приходу подельника легенда, должна была вызреть как горгонзола, а плесень подробностей придать ей пикантный вкус и острый аромат. Да так, чтоб на весь мир воняло!

Со временем они определились, с местом – тоже. Оставалась сущая мелочь – действующие лица. И он полез на самый верх, вспомнив, что рыба гниет с головы.

Для Верховного Вождя народ был всем. Однако, отдельный гражданин-винтик особой ценности не имел. Осознание того, что только множество винтиков закрученных в верном направлении смогут удержать махину, суверенного многонационального государства явилось Верховному Вождю (ВВ) не в марксистско-ленинских откровениях. А потому всю свою жизнь он посвятил налаживанию и подгонке нестандартного механизма, по сути, став для него ВО – Великой Отверткой.

Рискованный образ понравился Натану сразу. С какой-то несвойственной ему мазохистской радостью он подумал, о том, как бы эта Отвертка открутила его голову, лет эдак пятьдесят назад. А теперь совсем другое дело – плюрализм! Ах, как славно, валяться на диване и, посасывая колбасную шкурку, придаваться рассуждениям, будучи уверенным на сто один процент, что за тобой не приедет работник в штатском и вежливо не попросит с узелком на выход.

Мужчине скромному и неженатому бриллиант был не нужен. Про то, что после смерти наследство ВВ состояло из пары разношенных сапог, да нескольких курительных трубок, – учили в школе. Чертово колесо натановых мыслей, не спеша, совершало круг за кругом, и каждая из них, поднимаясь на самую высшую точку, озирала исторический ландшафт с беспечностью дающейся уму в нетрезвой голове. На смену опустившимся в темноту мыслям, всплывали новые… Пустая рюмка выпала из ослабевшей руки и, недалеко откатившись, хрустально звякнула о металлическую ножку столика. Комнату заволокло плотным сумраком, Натан искал опору взгляду, чтоб удержаться от одолевающего его сна. Подсвеченные снаружи неживым голубоватым светом великолепные просторы ночного города колыхались за тюлевой занавеской.

«… закрома… закрома… необъятные российские сусеки… чего в них только не было… и быть не могло…» – сбившись в журавлиный клин, прокурлыкали последние из натановых мыслей и скрылись за горизонтом сознания.

В дверь резко постучали…

– Товарищ Верховный Вождь! К вам комиссар Подозрений и Наказаний товарищ Империя, – отрапортовал вышколенный полковник с решетками на лычках и замер в ожидании.

– Пусть зайдет, – не отрываясь от бумаг, кивнул Хозяин кабинета, втыкая в усатый рот глиняную свистульку напоминавшую курительную трубку.

В двери бочком протиснулся круглолицый человечек в черепаховом пенсне и толстовке подпоясанной витым конопляным ремешком. Он сорвал с головы ковбойскую шляпу и, нервно тиская ее в пухлых ручках, заискивающе пропел:

– Вы-зы-ва-ли?

– Что ж ты, морда протокольная, товарищей по партии надуть решил!? – сверкнул очами ВВ.

Человечек, упал на колени и бросился лобызать сапоги Хозяина.

– Как же ты мог без меня? Без товарищей своих, посмотреть «Самый Смешной Фильм»? Да, кто ты после этого!

– Виноват… виноват… – клевал носом хозяйский сапог круглолицый.

Вождь присвистнул и по-отечески пнул его ногой в атласный череп.

– А не дрянь ли картина? Поди, безвкусица и дрянь изрядная? – продолжил небольно пытать Вождь Империю. – Такая ж пошлятина, как прошлый «Баян», небось? Не по Мопассану ли?

– Никак нет, о Великий! Картина исключительная! Со звуууком! – завывая и обмахивая шляпой яловые голенища Хозяина, оправдывался человечек.

– Со звуком?! – вскинув нахмуренные брови, удивленно повторил Великий Вождь.

– И чудачат они там изрядно! – воскликнул комиссар Подозрений и Наказаний. На его губах, как червячок на крючке дергалась идиотская улыбочка.

ВВ снова коротко свистнул в глиняную трубку и жестом приказал комиссару подняться.

Разулыбавшись во всю ивановскую, человечек резво вскочил. Быстро отряхнул галифе. И робея, попросил испить водички. Заметив одобрительный кивок, ухватил графин за узкое горло, и попытался прокричать здравицу, но был грубо прерван Хозяином. «Хватит!» – осадил его Верховный Вождь. Комиссар Подозрений и Наказаний на одном дыхании вылакал содержимое и тут же безобразно вспотел. Крупные капли срывались с его голого подбородка, но он будто и не замечал случившегося с лицом конфуза.

– И что? У нас делана? Со звуком говоришь… – коротко посвистывая глиняной трубочкой, ВВ неторопливо мерил кабинет шагами.

– Так точно. На фабрике культпросвета. Все наше: и аппаратура, и режиссура, и конъюнктура!

– А генеральная линия? – страшно шевеля усами, уставился на человечка Великий Вождь.

– Никакого разлагающего влияния… никаких карикатур и высмеиваний положительных героев! Никакого космополитизма, низкопоклонства, иностранщины и подрывной деятельности иностранных разведок! – как по заученному, отрапортовал Империя.

– Так про что картина?

– Про быдло-с!

– Про какое-такое быдло?! – навел Хозяин потемневший взор на Империю.

– Про стадо-с веселых ребят… – хихикнул человечек и тотчас от ужаса прикрыл рот ладошкой.

– Интригуешь? Распорядись-ка сегодня доставить. Посмотрим. Эээ… досмеешься… – добрея, погрозил пальцем Великий Вождь Империи. – Что у нас по текущим вопросам? Доставили?

– Доставили-доставили! В приемной. Ожидает-с…

– Как его?

– Козодрюк! Натан Козодрюк!

– Еврей? – прищурившись, переспросил Хозяин.

– Молдаванин!

– Хорошо, – кивнул Вождь. Он поднялся навстречу вошедшему и обнял его по-братски, точно 3-й Интернационал. Смущенный Козодрюк оправил гимнастерку, откашлялся и выпятил грудь.

– Товарищ Верховный Вождь, задание партии выполнено!

– Хорошо, товарищ Козодрюк. Покажите нам диверсанта!

Натан расстегнул кобуру и вытащил бархатный мешочек. Вождь придирчиво оглядел лежащий на столе камень, постучал по нему мундштуком трубки-свистульки, и обратился к комиссару Подозрений и Наказаний:

– А что, товарищ Империя, думает по этому поводу?

– Вражеская разведка пыталась внедрить своего агента, чтоб узнать сколько кое-чего в закромах Родины! Но товарищ Козодрюк проявил бдительность! Вовремя распознал и обезвредил!

– Козодрюка представить к ордену. Мемориз со смайлами первой степени, думаю, в самый раз будет, как считаешь, товарищ Империя? А шпиона запечь по статье.

ВВ повернулся спиной, давая понять, что аудиенция окончена. Оставшись в одиночестве, Великий Вождь надавил в стене секретную кнопочку. Разъехавшиеся шторки обнажили глянцевое полотно под названием «КАРТА ПОЛУШАРИЙ». Мозг слева был плотно утыкан дротиками.

Вождь отошел на три шага, достал из кармана чесучового френча жестяную коробочку…

На улице завыла сигнализация, Натан заворочался, попытался разлепить веки, но они намертво приклеились к глазным яблокам, точно изнутри их залили клеем. Тогда он повернулся на другой бок и продолжил…

На расшитом лебедями рушнике, подобострастный Империя, торжественно внес круглую буханку черного изразчатого хлеба украшенную серпом и молотом в колосьях. На хлебной макушке в виде лысой бородатой головы белел фарфоровый бюстик. «Хлеб да соль! – держа сооружение на вытянутых руках, прогнулся в пояснице комиссар Подозрений и Наказаний. – Упе… запекли, вот, по 58 часть первая. За шпионаж!» Почуяв запах свежеиспеченной ржаной корочки, рябой нос дернул ноздрями и здоровый сермяжный дух, вошел в Хозяина. Великий Вождь с усмешкой пересчитал дырочки в бородатой солонке и отщипнул кусочек от каравая. «Хорошо, товарищ Империя! – сказал Хозяин, с наслаждением разминая податливую массу. Казалось, в этот момент весь мир, разинув рот, застыл в ожидании! – Теперь, я думаю, для всех ясно, что шпионам, диверсантам и прочей контрреволюционной сволочи, не удастся уйти от ответа».

Он перевернул бюстик, вверх бородой, посолил черный шарик и закинул в рот.

Проснулся Натан от скрежета. В замочной скважине ворочался ключ. Сон моментально сдуло. Прежде чем Меди оказался в комнате, амико успел переместиться в кресло и застыть со сложенными на коленях руками, устремив осоловевший взгляд в неведомые дали. Когда вспыхнул свет Натан напоминал памятник основателю Славгорода, установленный благодарными потомками в тюремном дворике одной из крепостей, с той лишь разницей, что на императорских ногах имелись кованные башмаки, в то время, как натановы разношенные сандалии, стояли рядом.

– Почему без обувь? – поднимая с полу рюмку, поинтересовался Меди. От него, несло духами, точно он, собачонкой весь вечер отирался на руках безмозглой блондинки.

– Думаю…

– Додумал? – недоверчиво спросил итальянец.

– Решил я, что не доехал наш «чухонц» до «закромов»…

– Закромов? Кто есть «закромов»? – делая ударение на предпоследний слог, поинтересовался Меди.

В ответ Натан лишь устрашающе зевнул, обнажая бледно-розовую пасть до звенящего язычка, и с хрустом потянувшись, стал растирать ладонью макушку. Сон, немного мутный, постепенно обретал ясность и логику. Так, по крайней мере, казалось Натану, и он выпалил на едином дыхании:

– Диамант был представлен Сталину. Тот тайно распорядился запечь его в каравай. Позже выставить в музее подарков Великому Себе. Когда демократы разнесли музей, каравай вместе с остальным барахлом вывезли до ближайшей помойки. Там его и нашел оголодавший бомж. И отдал за жирную шаверму доброму хачику… по фамилии Закромов. – С последним он явно перебрал.

– Ты много пьешь, mio caro, – укоризненно глядя на друга, произнес Меди.

– Но это не важно… Я опять не получать согласие. Это важно! У нас мало дней. Я пойти на крайний мер! Я предлагать быть жена!

Такой поворот событий не укладывался в сценарий совместного предприятия. Жертвенность компаньона, невероятно удивила Натана. Точно желчный камень шевельнулось в нем подозрение, распространяя жгучие волны недоверия по всему организму. Похоже, итальянский подельник, что-то не договаривал в условных единицах и банально хотел сделать с ним тоже, что Верховный Вождь инкриминировал товарищу Империя. Иного объяснения Натан не видел.

– Ты должен ее согласить! Я свое слово ценю больше диаманте! Думай, mio caro, думай… – запахивая на седой груди шелковый халат, настаивал Меди.

– Тут такое дело… – замялся Натан. – Влюбилась она… Дура! Предупреждал же … Что делать-то? Что делать? – багровея от напряжения, бормотал озадаченный «mio caro». – Может её припугнуть? Она меня боится! Я на нее целое досье собрал. По сайтам, да блогам за ней таскался. Людей подключал. Она у меня со всеми паролями и логинами – здесь! – Натан сунул под нос итальянцу немытый, пахнущий копченой колбаской кулак.

– Вздор! – морщась, не согласился итальянец.

– Тогда… тогда… тогда… Точно! – вдруг осенило Натана. Он схватил мобильник, но тот отказался соединять, исполнив похоронный марш для сдохнувшего аккумулятора. – Где… где? – ощупывая пиджак приятеля, нервничал Натан. И, наконец, обнаружив, стал тыкать кнопки пальцем.

– Что делаешь?!

– Я знаю! Знаю… Что делаю… Алё, Лолка? Когда у тебя там «окно»? Значит после… Сиди, жди! Я подъеду!

– Ты додумал?

– Я на него Лолку натравлю! Есть у меня одна сука-bella…

– Он будет ее хотеть? – слету разгадал план приятеля Меди. Полулежа на диване, он полировал выпуклый ноготь, краем глаза отслеживая челночные перемещения друга по гостиной.

– Захочет… Куда денется… – Натан отер рукавом струящийся с багрового лица пот. – Перед лолкиными чарами только банкомат устоит… потому что железный! – итальянец не понял. Не переставая полировать, он на секунду вскинул бровь, выражая недоумение по поводу последнего аргумента. – Не дрейф, амико. Все будет забебенно!

Неприлично развеселившийся Натан наклонился к приятелю, стиснул его хрупкие плечи и звонко поцеловал в ухо.

Лаская взором свой отполированный мизинец, Меди согласно кивнул, спрятал пилочку в несессер и поднялся проводить подельника.

«Bene», – напутствовал его Меди и, закрыв двери, приник к глазку.

Натан спустился вниз. Грузно осел на подоконник. Из нагрудного кармана пиджака достал прозрачную капсулу с таблетками. Одну вытряхнул на ладонь и отправил в рот. Тяжело дыша, он попытался открыть окно, дергал шпингалеты, ручку, но насмерть приваренная к раме густой масленой краской створка, не поддавалась. Посидев минуты три в задумчивости, он вдруг быстро поднялся, расправил плечи и, обгоняя собственные мысли, припустил по лестнице, виртуозно насвистывая инфернальный шлягер, про то, как люди гибнут за металл.

Коварный план, по разлучению влюбленных был незатейлив и обкатан от античной трагедии до современной мелодрамы. Суть взаимоотношений полов, точнее половых инстинктов не менялась тысячелетиями.

Почти все мужчины и женщины изменяют в мыслях, но это не вызывает таких приступов ревности, как только косвенный намек на телесную измену.

Лоле предстояло соблазнить Зверолюдова, да так чтобы у «матрешки» не было сомнений, что соблазн случился со всеми отягчающими. Поскольку для обеих дам, Натан являлся работодателем – административный ресурс облегчал задачу. Уговорить Аду не составляло труда, ей достаточно было приказать быть в определенное время в определенном месте. С Лолой было сложнее. А в Зверолюдове он и вовсе был уверен!

– Сколько раз я просил тебя не запаривать бич-лапшу в офисе! – разгоняя ладонью воздух, вместо приветствия заорал с порога Натан.

Перепуганная Лола высунулась из своего подсобного закутка с поллитровым бумажным стаканом, над которым зависло перистое облачко пара. – Эту вонь потом никаким «морским бризом» не вытравишь! Кондиционер включи! – заваливаясь в подсобку, распорядился шеф и, презрительно обозрев убогий ланч фрау Лол, поинтересовался:

– Что это мы тут делаем? Что едим? Суп чаем запиваем? Прям, русская смекалка! Чтоб сытнее было? Да… Смотрю совсем ты, Лола, ассимилировалась… пора тебя постоянно регистрировать.

При этих словах Лола опустила контейнер с супом на стол и по-бабьи засуетилась вокруг Натана. Она стряхнула со стола крошки, освободила единственный стул и пододвинула под дорогого гостя, то есть хозяина. Сама же, опустив глаза, послушно встала напротив.

– Вот, вот… покорность тебе к лицу, – похвалил ее Натан. Прикрыв блюдцем плебейскую еду, он брезгливо отодвинул ее подальше и без вихляний и экивоков рубанул: – А потому если хочешь иметь самый лучший в мире паспорт, придется переспать с одним троглодитом. Да, да! И не смотри на меня так! Выбирать тебе не приходится. Там за дверью очередь на твое место! Один раз! Я уважаю тебя, как профессионала, но жизнь полна компромиссов! Короче, дашь и свободна! Но. Но! Он еще не в курсе… что хочет тебя, как… как… – Натан, подыскивал сравнение, вертя головой, точно сравнения порхали в воздухе и оставалось только схватить самое жирное. – О! – радостно выпалил он, – как Нобелевскую премию!

– Троглодит это кто? – робко поинтересовалась Лола.

– Кто, кто… мужчина такой… пером промышляющий. Есть такие люди, знаешь ли, пером живущие... – находясь в легкой задумчивости, пояснил Натан, не замечая испуга, округлившего изумительно изумрудные глаза Лолиты.

– Пером?! – переспросила та шепотом, видно вспомнив нехорошее из прежней жизни.

– Да! Не приведи будда, встретить такого ночью в подворотне! – простодушная фрау, не ведающая иронии, напряженно затихла. – Что? Сдрейфила? Домина хренова! Писатель он, писатель… Талант! И не просто «талант». Талант с яйцами! – Да он сюда заходил… Не помнишь что ли? Волосатый такой… в джинсах.

Такого она не припоминала. Её клиентами были исключительно приличные люди в костюмах и при галстуках. Да пусть хоть сам черт, лишь бы с пропиской, судорожно сглотнув слюну, подумала Лола. С клиентами она не спала. На это был запрет. Да и вообще, она не помнила, когда в последний раз с кем-то спала! Работа занимала все её время, не оставляя и часа на личную жизнь.

– Так что вот тебе телефон. Вот адрес. Поедешь, вернешь рукопись. Я брал почитать… Она где-то там… – Натан небрежно махнул в сторону двери. – Посмотришь на полках. Кажется, «Рожден героем» называется … Я завтра вернуть обещал… Но поедешь ты! Вечером он дома будет. И смотри мне! Чтоб захотел, как Нобелевскую премию! А утром пусть проводит тебя до метро. В одиннадцать. В вестибюле «Шестеркино». Внизу у первой скамейки задержи его под любым предлогом. Поцелуй, похохочи громко. Короче, чтобы люди на вас внимание обратили. Завтра можешь взять выходной. И не забудь инвентарь!

Натан ушел. Беззвучно рыдая, Лола шарила по офисным полкам в поисках романа неизвестного автора-троглодита. Между каталогами недвижимости она отыскала пачку листков прошитых суровой нитью. На титульном значилось: В. В. Зверолюдов «Друг друга». Она еще поискала, но никаких рукописей больше не обнаружила. Размазывая по щекам слезы, Лола раскрыла ту, что нашла и, шмыгая распухшим носом, прочла первый абзац.

Последнее, что читала фрау Лол, было руководство по пользованию посудомоечной машиной. Фантастически ненужная вещь была ее мечтой! Себестоимость помывки пары тарелок и одной чашки априори приравнивала её держателей к среднему классу. Она не мыслила своего семейного гнезда без этой чудо-машины. И иногда заходила полюбоваться на её чистую работу в ближайший демонстрационный центр.

Роман с первых строк показался ей увлекательней знакомой инструкции, и Лола, пожирая страницу за страницей, не заметила, как пролетело два часа. Затем еще два… Под утро книжка о сказочном рыцаре, полная фантастических приключений был проглочен с аппетитом изголодавшейся неандерталки. Доверчивая Лола бесповоротно влюбилась и в героев и в автора!

С тем и заснула.

Глава 22

Красивая женщина не профессия, а вредное производство, с которого рано уходят на пенсию.

Не смотря на природную лень и зверский утренний голод, с недавних пор Ада выполняла комплекс бодифлекса, принимала контрастный душ и не ела всего того, что бы съела с огромным удовольствием.

За это каждое утро она себя очень уважала.

Чем меньше ешь, тем меньше хочется. Говорят, желудочный мешок скукоживается до такой степени, что можно обойтись, как Дюймовочка кусочком ячменного зернышка. Правда одна знакомая дама недавно намекнула Артемиде, какая та стала худая и страшная. Видимо рассчитывая на взаимный комплимент. В ответ, глядя на то, как дама, облизывая пухлые пальчики, расправлялась с обернутой в гофрированную бумагу булочкой шу, Ада лишь голодно оскалилась, мысленно пожелав даме заворота кишок.

С продуктами Артемида находилась в перманентном состоянии войны. Эти мерзавцы так и норовили поразить её в самую печень, почки и поджелудочную! При ближайшем рассмотрении изобилия, оказывалось – все вредно! А потому, что обработано химией, выращено на гидропонике, кормлено антибиотиками и сверху присыпано глютаматом натрия. Чтоб добавки хотелось! Концентраты, полуфабрикаты, консервы, кулинария, диспепсия…

Экзоты, типа, манго, папайи, рамбутанов и прочих не к ночи будет сказано, маракуй, мало того, что снаружи выглядели устрашающе, так еще и внутри были практически не съедобны – либо одна большая «косточко», либо стадо мелких. Зато стоили за штуку, как три кило родной репы!

Лежа в постели, она вспоминала, как в детстве бабушка вкусно кормила ее, аж три раза в день! В их семье по женской линии вопрос стоял всегда остро: либо лицо, либо фигура.

Оставаясь полной, красивой и моложавой до старости, мама уверяла её, что мужчины смотрят в первую очередь в лицо, а потом уже на все остальное.

Бывший муж утверждал обратное – главное фигура, а лицо, ну, типа, оно у всех есть. Кто прав, до сих пор не понятно, но когда Ада худела, ей нравилась фигура, когда толстела – лицо. Увы, совместить никак не удавалось.

Вот и сегодня она проснулась с благими мыслями, и сладко потягиваясь в постели, подумала, как приятно быть музой, пусть и для графомана. Вчера Ви-Ви, обмолвился, что новый сиквел он посвящает ей. Определенно, то был знак с его стороны! Знак привязанности. За время, что они встречались, их было не так уж и много. Но это не помешало ей влюбиться до обмирания. От одного лишь звука его голоса, его походки, его взгляда она готова была лишиться чувств. От того, что уходя, он никогда не оглядывался, не махал рукой на прощание, не целовал ее и не давал целовать небритого своего подбородка, Ада страдала. Показное безразличие Ви-Ви разъедало сердце, как сок кислого плода разъедает воспаленные губы.

Наивное и нарочитое мужское коварство, все эти усвоенные из школьной программы уловки: «чем меньше женщину мы…» больше разрушали, нежели созидали в ней прекрасное чувство, поднимая со дна ее души эмоциональную муть, вовсе не похожую на любовь.

Кто сказал, что умная женщина наказание для мужчины? Умная женщина сама для себя наказание. Но и ей хочется построить свой дом счастья не по уму, а по сердцу.

Любовь без слез, без обид, без ревности, возможна ли она, спрашивала себя Артемида и тут же отвечала, что это и есть любовь. Все остальное – страсть. И только страсть проходит. А вы думали, что каждого в этом мире посещает любовь? Да еще и не по разу? Нет. Любовь – это дар. Это как идеальный слух! Подчиниться страсти, и не быть ею униженной, без взаимной любви невозможно!

Ада сползла с кровати и, разминая пальцами уши, неласково взглянула на зеркало. Что она самая прекрасная говорить не стала, а только плюнула в него с досады и растерла плевок куском газеты. Благодарное зеркало засияло в ответ. Держать отражение в строгости казалось ей логичнее, чем, нахваливая себя, промывать подсознание в надежде обрести не существующую в мире гармонию.

Весы сегодня, тоже не радовали. Откуда полкило!? Словно бока ее толстела от одних мыслей о жирной селедочке или поджаристом гусике.

Вяло переругиваясь с мозгом, желудок требовал пищи. Невыносимо хотелось жрать. Ада несколько раз хлопнула дверкой холодильника, где одиночество молочного кабачка скрашивал лишь пучок повядшего укропа. Но она твердо решила – укроп есть не станет! Ну не овца ж, в самом деле! Безнравственно лишать себя полноценной пищи по собственной прихоти, когда миллионы людей на планете лишены ее по праву рождения.

Из окна дул теплый ветерок. Как-то незаметно наступил август. На углу возле остановки металлическую клетку перебинтовали плодово-овощной рекламой и заселили бахчевыми. Из припаркованного рядом расписного фургончика, два субъекта маргинальной наружности разгружали арбузы. Сверху из окна ей было видно, как внутри чернявый продавец бережно укладывал их в зеленый гурт.

«А ведь совсем недавно на том же месте торговали елками. Арбузы – елки, арбузы – елки… так год за годом проходит жизнь…» – философски заметила Артемида.

Из ослабленных рук одного из мужичков выпал и, хлопнувшись об асфальт, разбился арбузный шар. Уцелевшая половина арбуза, влажно поблескивала карминной, с сахарным налетом плотью и была ужасна, как разверзнутая драконья пасть!

«Ва-а-а!», – взревел торговец, глядя на утраченный товар. Злющий, он выскочил из загончика намереваясь вздрючить нечаянно промахнувшегося, но боковым зрением, а может спинным мозгом, заметив в распахнутом окне хорошенькую женщину, обрамленную игривыми рюшами пеньюара, запричитал приторным голосом, сладко зачмокал губами и, искушая, поманил к арбузному изобилию.

Она не сопротивлялась.

Мечтая, поскорее, наполнить прохладной свежестью пустую утробу, голодная Ада живо переоделась и спустилась к клетке. Долго не выбирала, взяла тот, что по силам и, расплатившись, потащила к себе.

Намыв в ванной полосатые бока, выставила на стол в эмалированном тазике.

Обливаясь приторным соком и слезами, запричитала о несчастной своей доле: «Я одна... ем арбуз... арбуз неравномерно сладкий… я беру ложку и выедаю сладкую середину... мне хорошо...» – Семечки мешались во рту. Она делала паузы, чтобы сплюнуть их темную, скользкую гальку в тазик и вновь принималась страдать: «…а если нас двое… и он, как и я неравнодушен к арбузу... и ему, как и мне хочется сладкой середины… но он отдает ложку мне и ему хорошо оттого, что сладкую середину ем я... это любовь… я тоже его люблю... Я достаю вторую ложку и предлагаю присоединиться… нам хорошо вместе…» – Точно над невинно убиенным чувством ревела Артемида над арбузом.

У них с Ви-Ви все было иначе. Он ел ее любовь ложкой, резал на кусочки и ел, оставляя ей лишь кислые корки. Так ей казалось, и она страдала.

Из напитанной страстной тоской души, словно шальная ботва по весне перли рифмы. С недавних пор электронный ящик Ви-Ви, ломился от криво скроенных стихов Артемиды. Ни одного не отверг любимый. Наоборот – поощрял, терпеливо прочитывал, по ходу делая замечания. От такого внимания к неоформившимся виршам, ей почудилась любовь. Да, так настойчиво, что однажды, она посягнула на личную свободу возлюбленного и, уходя, оставила в замызганном коридоре рядом с его разношлепанцами свою отороченную розовым пухом пару.

Любимый не стал возражать, лишь усмехнулся куда-то вбок, а ей почудилось: «пока смерть не разлучит нас…»

За грустными мыслями прошел долгий и душный день. К вечеру небо стремительно потемнело, опускаясь все ниже и ниже, черным куполом накрыло город. Вдалеке громыхнуло, прошило тьму первым огненным стежком. И вот они посыпались, один за другим, будто, невидимый артист поднебесного цирка, играл серебряными клинками, пытаясь развлечь несчастную Артемиду.

«Не любит он меня… Вот и сегодня сказал, что занят… занят… занят…»

В доме напротив, бились в истерике неприкрытые рамы, срывались с балконных веревок пакеты и тряпки, деревья кряхтели и гнулись. Где-то звякнуло разбившееся стекло. Дальше ей было не интересно. Она закрыла окно и задернула штору.

Глава 23

Не решаясь позвонить, Лола стояла возле квартиры. Намокшее платье прилипло к спине. Ее колотило, но не от холода, от неизвестности. Увидеть писателя, да еще и соблазнить! Казалось, легче прописаться в Белом Доме или выиграть миллион в «крестики-нолики»!

Розовая спортивная сумка упала с плеча к ногам Лолы. Дрожащими руками она достала рукопись и, точно присягая на верность, благоговейно припала губами к титульному листу. Сейчас! Сейчас она увидит «творца»! За этой, обитой жжеными реечками дверью вершатся судьбы рыцарей и красавиц, злодеев и героев. Там гадкий мир превращается в потрясающе притягательный, справедливый и прекрасный!

Дорогой она подбирала слова, восторга и поклонения, те, что скажет автору перевернувшего ее душу романа.

Звонок не работал. Лола постучала в дверь кулачком, но звук получился не громче стука собственного сердца. Тогда, недолго думая, она пустила в ход драгоценную кормилицу – кожаную плетку, настойчиво забарабанив по деревянной обшивке внушительной рукояткой. Внутри послышалось шуршание, вроде кто-то стоял за дверью. Мгновенно волнение окрасило щечки Лолы в цвет ветреного заката. Она бросила плетку в сумку, порывисто вскинула ее на плечо и вся приготовилась к необыкновенному!

Дверь распахнулась почти одновременно с челюстью, из которой уже готова была выпасть банальная заготовка экзальтированной почитательницы. Но!

«Вы бо-ооо… – пятясь от радости узнавания, только и успела вымолвить Лолита. Но было поздно! Творец бесцеремонно цапнул Лолу за руку. Точно паук. Словно ждал. – … ох! – выдохнула она в тесной прихожей, роняя на пол сумку с инвентарем.

Ловушка захлопнулась.

– Бога нет, – отрезал фантазер хрипло.

Неяркий свет, проникал в прихожую с кухни, отчего волосы, халат и глаза писателя были одинакового, бесконечно тусклого оттенка. Застывшие в желтушных склерах серые, гранитные, кругляшки зрачков, смотрели с лица облепленного желтоватыми прядями. Махровый халат в бахроме затяжек был в ту же унылую желто-серую полоску. В первый момент Зверолюдов показался Лоле хмурым оголодавшим пауком.

Лола рассматривала Зверолюдова, а он не сводил глаз с матовых леденцов ее голых пальчиков, выглядывавших из босоножек. О, это взгляд не был невинным! Бывалая Лолита смутилась, поджала пальчики, тщетно пытаясь спрятать их под замшевыми лепестками, украшавшими ее обувь.

– Веришь? – отойдя за спину, шепнул в ухо обескураженной гостье «паук».

– Верю… – повторила она, дрожа от волнения, и еще крепче прижала к груди возлюбленный роман.

– Замерзла? – спросил он, ледяным прикосновением, ожигая дрожащую шею красавицы. Запредельный ужас истекал с кончиков его пальцев. Ладонь сползла вдоль спины, на миг задержалась возле копчика и тут будто морок вошла в нее страстная тоска. Она приняла ее покорно, будто околдовали ее, словно заворожили.

Не давая опомниться «паук» увлек Лолу в кухню и сам немало удивленный явлению строптивой фрау в своих неприбранных пенатах.

Свежий ночной ветерок, залетая в открытую форточку трепал кусочки липкой ленты, застрявшей с зимы на немытой раме, и от этого кухню наполняли таинственные шорохи. Прекрасная Лолита стояла посредине в мокром платье цвета невинного флердоранжа. От ее тела шел слабый запах летнего дождя. Подсыхающие прядки трогательными завитками обрамляли чистый лоб и смуглые скулы. Она была так невозможно светла и невинна, что Зверолюдов ничуть не удивился бы, обнаружив под тончайшим креп-жоржетом ее платья шуршащие крылышки эльфа. Робкая, умытая теплым дождем ночная фея, так растрогала бывалого тролля, что тот очарованный и выпавший из времени и сознания, молча, любовался совершенным творением природы по имени Лолита Полторыдядько. Так влюбляются в юности – вдруг и без памяти, когда немного опыта и много тестостерона. Вздор! Все вздор! Он только, что проверял – крыльев нет! Собственноручно убедился – спина ее горяча и гладка. А как бы хотелось… Зверолюдов устыдился невольной слабости и, отвернувшись от феи, добровольно спустившейся в его паутину, поспешил накинуть тенета на свое некстати встрепенувшееся сердечко.

– Может кофе? – предложил он, кивая в сторону сверкающей хромированными боками новенькой кофемашины. – Приобрел вот… В счет будущих гонораров. А то грызть зерна зубами уже не концептуально. – Попытался он за иронией скрыть непрошенные, нежные чувства, но попытка не удалась. В ответ Лола лишь испуганно затрепетала ресничками, и Зверолюдов понял, что слова, типа «концептуально» в беседе с фрау феей употреблять так же бесполезно, как делать фондю из сала.

Значит, как всегда – доминировать! Он вырвал рукопись из ее онемевших пальцев и, молча, подтолкнул к кофеварке. Лола подчинилась мгновенно и навсегда. Через десять минут все было готово, словно зеленоглазая фея всегда была хозяйкой в его доме. Удивительным образом в шкафах и на полках отыскалось все нужное. Под только что намытые кружки легли салфетки. Сладкие кубики из бумажной коробки перекочевали в сахарницу, тонко нарезанные ломтики батона лежали на тарелке. И самое невероятное – масло в масленке!

Физиономию Зверолюдова распирало от удовольствия, когда он наблюдал за сноровистой, красивой женщиной в полупрозрачном платье, молча сервирующей стол. Прицелясь неприкрытым глазом в ложбинку между ее грудями, он подумал: «Определенно удачный вариант для брака…» – И поощряя кивком пятый сахарный кубик, послушно отправляемый Лолой в его поллитровый сосуд для кофе, повторил: «определенно…»

Мысль соблазнила его незаметно и целомудренно. Но как истинный стоик, он тут, же ее отверг.

– Читала? – поинтересовался Зверолюдов, небрежно стряхивая со стола засохшие крошки. Гостья, приоткрыв сочные губки, сказала «да» и, бросилась к стоящей в углу швабре, вдвойне удивив автора.

Уверенно и красиво она кружила в приватном танце, заметая недельный мусор.

Зверолюдов исподлобья следил за гибким, чувственным тело фрау, за ее смуглыми руки, обхватившими черенок, и снулое его естество наполнялось силой и крепостью. Не выдержав, он схватил Лолу в охапку и, прижав к стене, утолил нахлынувшее желание грубо, молча и коротко.

Кофе давно остыл. А они все говорили и говорили. Зачем им кофе! Зверолюдов полулежал на кровати, шелестя страницами рукописи. Из-под халата торчали кривоватые, безволосые ноги в черных хлопчатых носках. Круглую дырочку на пятке Лолита не замечала. Она взахлеб пересказывала полюбившиеся подробности зверолюдовского романа. Лола жонглировала именами героев так ловко, что возбужденный автор, еле успевал сверяться с оригиналом, хотя выговорить чудные имена с лету было не легче чем упражнение для развития речи, что-нибудь вроде, «образовывались, образовывались, да не выобразовывались».

Странная особенность Лолы, раз и навсегда запоминать однажды услышанные имена-отчества изумляла еще покойного дедушку. Лола помнила, как звали не только соседей, их многочисленных родственников, но и приезжавших с ними собак, кошек и попугайчиков. Она могла пофамильно перечесть всех участников жилищного кооператива, которым рулил любимый дед. Вот только, сколько он не бился с внучкой над стихами и правилами правописания – без толку! Знал бы дедуля, для чего пригодится бесполезная опция ее памяти!

Глава 24

Эскалатор гонял вниз почти пустые ступени. Основная масса схлынула часа два назад. Деревянные скамейки нижнего вестибюля, организованные вокруг светильников, были свободны. Ожидающие рассеялись вдоль края платформы и Ада присела, взглянула на часы – одиннадцать.

Место, назначенное Натаном ей не нравилось, но перенести встречу в более приличное не удалось.

Прибывшая электричка выплюнула пассажиров, те плотным косяком поплыли к выходу. Один отстал, и вроде, предчувствую, что там, наверху, его не ждет ни манна небесная, ни прибавка к зарплате, с озабоченным лицом присел возле Артемиды, положил на колени плоский портфель и еще глубже задумался. Его бритый череп, обтянутый безупречной кожей, так изумительно сиял в электрическом свете, что Ада, бросив случайный взгляд, уже не смогла его отвести, смотрела любуясь. Череп был совершенной формы: без бугров и морщин. «Случись погожий день, он мог бы отбрасывать солнечных зайчиков», – улыбнулась своей догадке Артемида. Ни лица, ни возраста мужчины она не заметила. Только черный плащ, как постамент к сияющему черепу.

Гул приближающего состава сдернул бритого со скамейки. Развернувшись вслед за ним, Ада краем глаза зацепила оживленно беседующую парочку, та двигались в конец платформы. Джинсы, рубаха, волосы… Зверолюдов! В удаляющемся мужчине она узнала своего Ви-Ви! На его плече висела розовая спортивная сумка, а на свободной руке брюнетка, в вызывающе коротком платье!

Состав разъял двери, пассажиры устремились в пустые вагоны. Опомнившись, Артемида успела вскочить вслед за парочкой. Еле сдерживая клокочущую ревность, села напротив.

Зверолюдов стоял спиной. Время от времени он прижимался к спутнице, пытаясь что-то сказать в ее маленькое украшенное серебряным колечком ушко. На губах соперницы светилась мягкая улыбка покоя и счастья. Аду чуть не разорвало! Ви-Ви! Ее Ви-Ви с красивой бабой! Утром! Негодяй! Мерзавец! Наконец, ей удалось застать его с поличным! Она подозревала! Догадывалась! Аду захлестнуло яростное отчаяние, не помешавшее, однако, заметить, что коленки у девицы мослатые, да и лет ей не меньше, чем градусов подмышкой ее кавалера.

Короткая рокировка и… доселе лучистая физиономия Ви-Ви закатилась. Тотемная маска козла смотрелась бы живее, чем лицо застигнутого врасплох изменщика! Впрочем, Зверолюдов быстро оправился от шока и, не мешкая, поднес указательный палец к сомкнутым губам – молчи! Взгляд его поверх темных очечков а-ля Джон Леннон был кротким и растерянным. Так глядят на хозяев злобные псы, навалившие в гостиной. Ничего не подозревающая спутница стояла спиной, рассматривая свое отражение в стекле с надписью «не прислоняться». Аде захотелось дернуть стоп-кран, выйти, пропасть, раствориться в темном туннеле! Но поезд докатил до ближайшей станции, открыл двери и равнодушно выпустил двух женщин и мужчину.

Свет таял. Ада стояла посреди платформы. Сквозь слезную призму, гирлянды огней прибывающих электричек, казались ей хвостами ошалевших комет, снующих под землей в поисках выхода. И сама она ошалевшая, внезапно потерявшаяся, не понимала что делать…

Ви-Ви снял с плеча сумку и быстро распрощавшись, оставил свою спутницу. Девица мгновенно затерялась в людской гуще. Все смешалось в глазах у Ады… Зверолюдов… разлучница… розовая сумка…

Тоска, что вчера весь вечер кусала ее сердце, оказалась не предчувствием непогоды, а предчувствием беды.

Ее предали.

– … всем не то, что ты думаешь! – Ви-Ви заискивающе улыбался. Его слова тонули в гуле отходящих и прибывающих составов. Он стоял напротив и отчаянно жестикулируя, пытался оправдываться. Ада не слушала. Она смотрела поверх его плеча. Розовую сумку соперницы уносило все дальше. Вот она последний раз мелькнула на идущем вверх эскалаторе… и тут, словно очнувшись, Артемида оттолкнула Зверолюдова.

Она бежала по платформе, задыхаясь. Расталкивая плотно стоящих на ступенях граждан, она карабкалась вверх, пока розовый кошмар не преградила ей дорогу.

«Граждане пассажиры, будьте взаимно вежливы!» – словно что-то заподозрив, предупредил голос сверху. Только теперь ей было ни до политесу. Точно боксерскую грушу, ее кулак атаковал ненавистную сумку. Девица качнулась, но удержалась.

– Поаккуратней там… – не оборачиваясь, отозвалась она и, соскочив с эскалаторной ленты, застучала каблучками по мраморному полу вестибюля. Разъяренной львицей, готовой отстаивать добычу налетела Ада на голоногую, схватила за руку, с силой развернула к себе.

– Ты с ним спала?!

– С кем?! – изумилась соперница, демонстрируя помимо страшных коленок еще и вселенскую тупость! Если рядом с тобой Зверолюдов разве могут быть иные варианты!

– Зверолюдовым!

– Да, кто ты такая?! – разлучница смотрела на разгоряченную женщину в упор и с любопытством.

– Я… я… девушка Ви-Ви… – чуть не плача, взвизгнула Артемида.

– Девушка?! – хмыкнула голоногая, измерив ее презрительным взглядом. – Лошадь ты сумасшедшая, а не девушка…

Она собрала расплескавшиеся по плечам смоляные волны, откинула их назад, так чтобы сопернице был виден подогнанный, к смуглой ее шее узкий кожаный ремешок с двумя хромированными ромбами по центру, оравший всему свету: «у меня есть хозяин!» Ада узнала ошейник, который так и не смог приладить на нее Зверолюдов.

– Сама … сука! – выкрикнула в след уходящей девице Артемида, и лицо ее свело плаксивой гримасой. Но слезы отказались выкатываться. Она попробовала зарыдать, но вместо этого всхлипнула, точно соленая вода попала ей в нос и, подхваченная спешащим к выходу «коллективным бессознательным», выплыла из вестибюля на залитую солнцем площадь.

Оглушенная горем и светом она не сразу поняла, что попала на праздник.

Посреди площади красовалась огромная яма. Пластиковую сетку, отгораживающую любознательных граждан от опасного объекта украшали разноцветные шары и лент, черным по золоту предупреждавшие грамотных, что это «ЯмА». Какая трогательная забота об электорате, дивясь на нарядную яму, не без желчи заметила Артемида, понемногу начавшая приходить в себя и оттого прекратившая всхлипывать и глотать невкусный воздух улицы.

Под ее ногами, точно осенние листья, шуршали золотистые листовки. Она подняла одну. Приуроченная к выборам акция-галлюцинация называлась «Конкурс социальной частушки». Генеральным спонсором конкурса значилась валютно-фондовая биржа «ЯмА». Неожиданное открытие вызвало у Ады легкое недоумение. По ее мнению, держатели такого рода бизнеса вряд ли мыслили аллегориями, скорее объемами и потому их бездонна «ЯмА», наверняка, была лишь случайной игрой аббревиатур, а не гибридом творческой фантазии и холодного цинизма.

Она скомкала бумажку и не найдя урны, сунула в карман.

Сбоку от ямы, там, где вчера еще в пробке томились автострадальцы, возвышалась сцена. Движение наземного транспорта не наблюдалось. Толпа, выходящая из метро, растекалась на два рукава. Одни, деловито, через систему деревянных лабиринтов с навесами, примыкавших к фасадам, покидали площадь, спешно отправляясь через проходные дворы на соседние улицы. Остальные бездельники тонким ручейком текли к сцене, возле которой в несколько рядов стояли скамейки.

Площадь была старой, с положенными в таком месте храмом и торжищем. Праздные рыночные джигиты, игнорируя скамейки, сидели против сцены на корточках и лузгали семечки. У ног их паслись упитанные голуби.

Отстоявшие литургию прихожане, крестясь и чертыхаясь, перебирались по хлипким мосткам через центр ямы. Другого выхода из храма не было.

Ада пересекла площадь и примкнула к праздной публике, что веселилась, шумела и материлась стоя.

Народ прибывал. Плотность зевак увеличилась настолько, что «входа-выхода» метро уже не было видно. Представление никак не начиналось. На сцене за столом сидели трое скоморохов с жирно напомаженными красным губами и щеками. Головы их, в рогатых колпаках с бубенцами при каждом движении издавали легкое позвякивание, точно кто-то встряхивал мелочь в стеклянной банке. Ада пригляделась – дорогие скоморошьи костюмы в тощую полоску, и уморительные ботинки из эксклюзивных коллекций. Скоморохи явно глумились над собравшейся поглазеть на них публикой, одетой сплошь в последние миланские новинки от китайских закройщиков.

Рядом с ней остановилось семейство. Девчушка лет четырех сидела на руках у отца и, тыча пальчиком, в сторону сцены громко требовала сфотографировать с «кловунами». Мама затыкала ей рот шоколадом. Но девчушка плевалась коричневой слюной и все громче скандалила, требуя непременно фотосессию с «кловунами». «Фотоглафилуй! Фотоглафилуй!» – визжала и выгибалась она. Огромный папаша пока справлялся с дочей одной левой. Прижав к накаченной груди свое белокурое сокровище, он с гордостью поведал окружающим: «Звезда растет!»

«Тьфу ты, пакость… – прошипела не пойми, откуда взявшаяся крошечная старушка в сером рабочем халате до пят и шляпе пчеловода. – Даст еще прозвездиться… всем…» При каждом движении огромный полупустой рюкзак, с логотипом известного мирового бренда, дребезжал на ее сухеньких плечиках.

Умиленные родители, наперебой нацеловывавшие свою принцессу в кукольные синие-пресиние глазки со слипшимися от слез ресничками, похоже, не услышали напутствия злобной феи. Бормоча под нос проклятья, шустрая старушенция не забывала закидывать найденные банки в заплечный мешок, предварительно сплющив их маленькой ступней одетой в изящные, цвета звездного неба баретки со сверкающей пряжкой в виде рогатого полумесяца. Ада так и ахнула, от удивления, когда старушка приподняла подол застиранного халата, засветив сказочную обувь!

Ветхая с виду фея застыла на мгновенье с поднятой ногой, и тут же нечеловеческой силой удар превратил только что литровую банку в аккуратный блестящий блинчик. Изящно, точно вуалетку на дамской шляпке, старуха откинула с глаз противомоскитную сетку и с неуместным кокетством стала рассматривать свою обезьянью мордочку в сплющенную банку точно в зеркальце.

Тем временем приуроченный к выборам балаган, набирал обороты. По чьему сценарию ваялся фарс, было известно одному «творцу». Но потому как все вокруг обличало и высмеивало, похоже, он был талантливым малым.

Из подкатившего автобуса с надписью «Журавли» свистя и пританцовывая, высыпала ватага в атласных рубаха и сарафанах. Свистульки, бубны, трещотки. Крепко пахнущие воблой и пивом «Журавли » закружили и понесли Аду к деревянному помосту. Она испугалась, уцепилась за металлическую стойку и завопила что-то непотребное, а иначе уволокли бы на сцену! Отгудев и отплясав положенное, заполошный ансамбль, не мешкая, загрузился в автобус и убыл в неизвестном направлении. Минуты на три сделалось удивительно тихо. Но этого времени Аде хватило, чтобы понять, чем отличается балаган от художественного театра – размерами ущерба! Театр лишь плавная смена декораций тогда, как балаган всегда революция.

Мысли становились все гуще, от этого ли начала болеть ее голова или от нахлынувшей ненависти к Зверолюдову, но сделалось ей совсем худо, и она присела, на ближайшую скамью, безучастно наблюдая за актом предвыборной горячки, проистекавшим на сцене.

«Слово предоставляется руководителю муниципального образования «Укуркино» господину Пузану», – доложил в микрофон один из скоморохов и захлопал в ладоши. Некоторые из собравшихся не дожидаясь частушек, тут же попадали под лавки от хохота, остальные подхватили аплодисменты и дружно заулюлюкали, застучали, кто чем мог.

«Прикинь, а заместитель у него Пузиков! – гоготал нечесаный парень, тыча отдавленным черным ногтем в листочек с расписанием мероприятия. – Пузиков-Пузан! Во! А ты б замуж пошла за такого? Гыы…»

«Не надо гнать, Шурочка! Дай позырить…» – отбрила его девица. За дымчатыми, в пол лица стеклами очков не было понятно куда, собственно, она зрит.

Равнодушный к живому фольклору Шурочка препираться не стал, забил себе в ухо заглушку, вторую заботливо ввинтил в подружкино и дал звук такой силы, что Ада вздрогнула. Инфернальные обезьяны, на заморском языке бушевавшие в его раскаленном плеере, не шуточно вставляли Шурочку! Куда там частушкам! Закурив, он начал энергично трясти хаером, но закашлялся и уронил сигарету. Видимо, чтобы никому не досталась, прицельно плюнул на нее. Промахнулся. Плюнул еще и опять мимо. В то время как «форма жизни» по имени Шурочка, примерно воспроизводя спинозовскую философию жизненной этики – плевать, где и сколько хочу, аккуратно укладывал плевки на сигаретный валик, Ада беспокойно поглядывала на свои туфли, опасаясь, что биологический сгусток замарает пурпурную замшу накладного бантика. И все- таки не выдержав, она поднялась, и отошла поближе к сцене, где господин Пузан развязным баритоном уже вовсю представлял развеселый президиум.

Одного из заместителей-скоморохов точно кликали Пузиковым, а второй носил фамилию абсолютно неприличную для чиновника, фатовскую и легкомысленную, с налетом провинциального актерского шика.

В ответ на жидкие приветствия, представленный кругленький Разлюбов-Малинин приторно улыбнулся собравшимся и помахал пухлой ручкой. Аду, аж, передернуло!

«Рожа сладкая… точно пидар…» – ничуть не смущаясь, поставила она диагноз представителю власти.

Во вступительном слове господин Пузан пытался острить. Он пообещал победителю самовар на ядерном топливе и годовой запас баранок с маком, чем вызвал очередной приступ хохота. Усердно хохотали первый и последний ряды. Первые «заливались» за деньги, списанные муниципальной бухгалтерией по статье «озеленение», последние – за свои кровные, и преимущественно дешевым солодом.

Веселье набирало обороты. Возле приставленной к сцене лесенки толпились добровольные участники, облаченные организаторами в оранжевые жилеты с надписью через всю спину «Укуркино – наш дом».

Под вспышки мобикамер на сцену взобрался первый дуэт – толстенная баба и мальчик-гармонист. Мальчик растянул меха своей игрушечной гармошки, баба взвизгнула и заорала первую частушку:

В нашем округе народ

Замечательно живет!

Все у нас по-честному

Спасибо, власти местные!

Эээ-эх!

Тут она развернулась лицом к президиуму и отвесила земной поклон, продемонстрировав остальным зрителям, выползший из-под жилета, необъятный, обтянутый черными лосинами зад. Часть публики с криками «жопа!!!» вторично опрокинулась под скамейки. Когда баба, дробя немытыми кроссовками сцену, оказалась у края, Ада успела рассмотреть меж полочек распахнутого жилета, совокупляющихся божьих коровок, беспощадно распятых на обширных грудях певуньи. Надпись по-английски призывала к охране окружающей среды, а может к безопасному сексу. Точнее понять было невозможно. Баба нарезала круги по сцене, не давая прочесть месседж производителя, да и в школе Ада учила немецкий. Футболка была коротковата и непослушна, она постоянно сбивалась вверх, выставляя честному народу на обозрение увесистый кусок дряблого живота, исполнявшего свой отдельный танец над тугой резинкою штанов. Не замечая игривого брюха, баба продолжала задорно орать и отбивать чечетку:

Саша Машу полюбил

в сильном опьянении!

И теперь растет дебил

Всем на удивление!

Эээ-ух!

Сквозь подземный переход

Бодро шествует народ!

Мариванне на дороге

Оторвало обе ноги!

«Ох-ох-ох-ох!» – подхватил гармонист, точно ему прострелило поясницу и, согнувшись, попятился к президиуму, на все лады терзая гармошку. Малютка, оказался улыбчивым рослым карликом с морщинистым, смахивающим на растрескавшийся коржик лицом. Аде сделалось совсем тошно. Зато публике его выкрутасы нравились. Скоморошье начальство и то вошло в резонанс – бодро стучало по струганным доскам валютными каблуками, жарко поддерживая предвыборный экстаз своим задорным «эээх!» да «ууух!»

«ОСАГО свою страхуй, если есть прописка. Пусть другой получит… – баба выразительно подмигнула публике, и даже те, кто ни рыла, ни уха не смыслил в рифмах, попал в самую точную. – Фиг!» – удивила она доверчивый электорат и, обернувшись к укуркинскому начальству, закончила в мажоре: «…от любого риска!»

Тут началась повальная хохотуха! Всем было весело. Всем кроме Ады. В ее кармане зажужжал, задергался телефон. Она вспомнила, что не дождалась Натана в метро и приготовилась выслушать упеки. Он что-то кричал в трубку, возможно, ругался, только переорать сводный хор дворников грянувший гимн муниципального образования «Укуркино» Аде не удалось. Натан не услышал ответа.

«Все в порядке у нас, укурчане… лифты в шахтах и в трубах вода… отключения нет в нашем плане… тада-да, тада-да, тада-да…» – плыло над площадью разноголосье старательных смуглых мужчины и женщин.

Ада раздвигала народ. Она уже пробиралась к метро. Потом передумала, метнулась дощатыми галереями на соседнюю улицу. Тормознула машину. На сидение забилась в угол, согнулась, прижала лоб к коленям и обхватила руками голову. Минуты три ехала молча. Вдруг, словно спохватившись, вытащила из кармана мятую листовку, и на обратной стороне нервным мелким подчерком стала писать: «…мы не вернемся друг к другу… даже живя в двух шагах… мы заслужили разлуку… наша любовь тлен и прах… мир обеднел вполовину…»

С недавних пор она стала ловить кайф от страданий. Ей даже казалось, чем больше она страдала, тем лучше у нее выходило писать. Вот и теперешние страдания, наполнявшие ее под самый кадык, грозились излиться, неслыханной и упоительно печальной поэмой.

– Куда прешь, дура?! – от резкой остановки Ада ткнулась головой в переднее сидение. – Понаехали… Столицы им мало!!!

Мужик за рулем грубо вспугнул вдохновение. И оно исчезло неожиданно, как икота. Впрочем, появлялось оно так же неожиданно, а потревоженное неохотно возвращалось. Ада подождала немного и успокоилась

Шофер поехал именно там, где меньше всего хотелось – мимо дома Ви-Ви. Она подняла глаза, ища его окна. В проеме приоткрытой балконной двери шевелилась занавеска. Лицо Артемиды сделалось некрасивым и злым:

«Тапки! Эта тварь наверняка ходила в них! Совала свои мослатые ходули! А вдруг… она и сейчас в них!»

У подъезда парни в ярко синих комбинезонах выгружали из фургона огромный диван. Дверь была раскрыта настежь. Ада отпустила машину и взбежала по ступенькам. Теперь оставалось дождаться лифта, подняться в квартиру и высказать все! Отхлестать по морде, разбить о голову что попадется, расцарапать, уничтожить…

Забыть, как убить! И больше не вспомнить ни сердцем, ни умом!

Зверолюдов открыл сразу. Она оттолкнула преграждающую проход руку и вошла. Пыльные тапки небрежно валялись у входа. Ада схватила их и запустила в открытое окно!

– Мадонн миа! Сколько огня в этой порции мороженого! – скрестив на груди руки, Зверолюдов наблюдал за происходящим с беспощадной улыбкой. – Мне нравятся бунтарихи! – он попытался зажать ее в угол, но Ада увернулась и рванула к скомканной постели. Сдернула простыню, вырвала из пододеяльника одеяло, сгребла все в кучу. Прижав к клокочущей груди бесстыдные тряпки, она вдруг поняла, что кроме этой кучки белья пропахшего похотью у них ничего общего … их ничего не связывает…

По щекам ползли слезы. Ада тихо прошла мимо изменника, пустым взглядом проводившего ее до лестничной площадки, спустилась на один пролет, молча, забила белье в вонючий ковш мусоропровода, и села на холодную ступеньку. Чувство физической боли разгоралось под левой лопаткой, словно туда медленно забивали гвоздь. Она еще ждала, что он кинется ее догонять и тогда… может быть… Но все, как прежде – не бросился. И даже не посмотрел ей вслед из окна…

Да и она впервые не оглянулась.

Глава 25

Она любила такую погоду. Длинными очередями дождь стучал о металлический подоконник. За окном мерзость славгородская: холод, ветер, серость беспросветная и дождь, дождь, дождь… А она дома, и чуть слышный Kim Waters создает настроение, где тепло, уютно без мыслей, без желаний, без слов… время пустоты и отрешенности… и только иногда чайка сверкнёт в оконном проеме. Кажется, просидела бы так всю жизнь.

Зачем человек суетится, ползёт, карабкается, цепляется, копит, умножает, стяжает, вожделеет… Покой и независимость, что может быть ценнее в этом насквозь материальном, продажном и порочном мире. И для чего нам жизнь? Возможно, она лишь повод узнать себя с лучшей стороны. Как бы прожить ее так, чтоб и на том свете не было стыдно.

Мысли… Мысли одолевали ее точно комары на болоте. Кусали и вытягивали силы. После разрыва пошла вторая неделя. Совсем недавно ее искристые глаза притягивали взгляды, а в теперешние, разве окулист заглянет, и то только за деньги. Выцвели от слез, остыли, опустели. Она страдала. Но страдала продуктивно. Раскрытая тетрадь, исписанная неразборчивыми крючочками, лежала рядом на подоконнике. Ада только что закончила писать. Еще раз пробежалась по строчкам, закрыла и с чувством, медленно, прочла вслух:

Свободна и не нужна никому…

Луна половины лишенная светит,

Прямо в сердце, похожее на тюрьму

Где недавно цепями был скован ветер…

Прекрасна и не нужна никому…

Звезды выужу из небесного студня

Разрисую осень под хохлому.

Да, сгину сном, рассказанным до полудня…

Чужие мысли отпугивают не так, как собственные. Это Ада заметила давно, но поделать с собой ничего не могла. Записывать их в виртуальный дневник, стало ее привычкой. Открытый на задворках «сети», он жил жизнью отшельника без просмотров и комментариев. Да и зачем ему посторонние глаза. Хотелось просто выкричаться, выплакаться в него, как в колодец.

«Что-то происходит в атмосфере… А может во мне? Интересные мужчины, мне стали не интересны. Я перестала испытывать эмоций, хоть отдаленно напоминающих сексуальный задор. И теперь, рассматривая мужчин с придирчивостью независимого эксперта, я нахожу, чаще подделку, чем подлинное произведение искусства. Руки, голоса, мысли – все фальшиво. Разве такими руками пишут стихи? Ими рубят лес, где-нибудь в Заполярье. А эти тонкие, с выхоленными ноготками пальчики – барабанные палочки, отстукивающие на кейсе воображаемую мелодию. Совсем недавно они перелистывали купюры – вознаграждение за сомнительные услуги, потом писали предвыборную речь, а до того ласкали приятеля.

Мысли? Зачем мне ваши мысли – у меня есть свои. И кто сказал, что они хуже ваших. Меня они устраивают. Я не спешу поделиться с человечеством каждым своим умозрительным выдохом.

Задумчивые мудрецы красноречивей блистательных болтунов.

Голоса? Опять обман. Манипуляция. В застольной ли беседе, изображая простодушного собеседника, с высоких ли трибун, раскатываясь громом, шелестя ли на ухо при лунном свете … Звуки, лишь звуки.

Вот тот, что напротив, уверен, что лучше меня, потому что от природы ему дано больше, чем мне. На член больше! А я, для него, так и останусь с гендерной затычкой в причинном месте.

Невероятно, но женщине все время приходится доказывать, что она не хуже. На самом деле она лучше, выносливей, совершенней. И нет того, чего бы ни смогла совершить женщина! Она может даже то, что не сможет ни один мужчина - женщина может его родить, а может… не родить…»

«Сударыня, вы сбросили иго, проклятое мужское шовинистическое иго?!»

Оставленный на ее страницы анонимом коммент, удивил Артемиду.

«Я разочарована…» - тут же откликнулась она.

«Сударыня, вам рано разочаровываться в окружающей действительности…»

Аде захотелось тут же поделиться со случайным гостем самым сокровенным – стихами, но пока она набирала текст, незнакомец, не дождавшись, сгинул, возможно, навсегда утонув в мутной бездне «инета». И теперь горькие ее стихи – безответные, бесприютные дети тоски, тихими висельниками болтались на странице никем не замеченные и не оплаканные.

Не жалею, не зову, не плачу (с)

все пройдет, если нельзя иначе

все пройдет – сухим листом о воду

унесет и скуку и заботу

и воспоминания словно птицы

станут в клетках памяти томиться

биться сердца аленький цветочек

а души обугленный комочек

вздрагивать от сквозняка печали

по любви, которую украли...

Глава 26

Гениальные непризнанные писатели есть хотят не меньше сезонных грузчиков. Только они научились скрывать голод и бытовую разруху за туманом таинственности, так привлекающим романтических дамочек. Теперь, когда некуда было спешит, и не на что надеяться, Ада перебирая четки воспоминаний, пыталась оценить умом метафизику страсти. Выходило, что загадочного в Зверолюдове было не больше, чем в таблице умножения. Банальный кобель, каких тьма. Но отчего-то ей не давали покоя воспоминания: прогулки по продувным набережным, кормление белок в безлюдном парке, долгий взгляд и свежей ветер с залива, обжигающий чай в пластиковом стаканчике… Тогда, рядом с возлюбленным все наполнялось радостным смыслом.

Он оставил ее, так и не показав никому. Этого она не могла ни простить, ни понять. Задрипанная литтусовка, где флуд и блуд рулил процессом взаимопонимания, была нужна ей не больше чем венский бал чукче. Но отчего-то Аде хотелось попасть туда именно с любимым Ви-Ви. Войти под руку. Покружить по залу… И чтоб шепот шлейфом: «…подружка… это его подружка…подружка…» Только Зверолюдов убедил ее, что большой писатель принадлежит народу, а потому не стоит афишировать, трубить и бить в литавры по поводу невозможной удачи, что выпала на ее долю. Здесь Зверолюдов, непременно, ухмылялся и не брал Аду на «бал». Вероятно, он оставлял место для надежды и другим почитательницам таланта.

Она пыталась забыть своего Ви-Ви, но так и не сумев, решила мстить. Как, еще не придумала, но месть ее, необыкновенно талантливая, заставит и его рукоплескать стоя!

Знакомое кафе, свидетель и невольный соучастник ее унижения и счастья, где теперь назначил ей встречу работодатель, отныне ржавым якорем станет терзать сердце Артемиды.

Столик у окна, кофе, музыка, официантки, – все напоминало ей о Ви-Ви.

Она не здороваясь, подсела к читающему Натану и заказала водки.

Конечно же, место им было выбрано случайно, вернее, не случайно: уютное, недорогое, с приличной кухней заведение, да еще и недалеко от дома. Натан здесь частенько обедал.

Пока они сидели, молча, но ему предстояло уговорить Артемиду забыться с итальянцем, а главное уехать, улететь немедленно!

Обхватив подбородок тонкими пальцами, вроде любительницы выпить с известной картины, Ада смотрела сквозь стоящий перед ней графин темным, точно земля взглядом.

Давно известно, женщина выглядит на столько, сколько ей сегодня к лицу. Мрачным переменам, произошедшим с Артемидой за пару недель, Натана удивился больше, чем известию о благополучных родах в космосе. Причем не у какой-нибудь морской свинки, а у американской астронавтки! Натан отложил газету и принялся настороженно изучать новый образ приятельницы.

Выглядела она скверно. Резче обозначились скулы, нос вылез, а уголки губ прорезали заметные морщинки, да и губы будто высохли. Косметикой и не пахло! Шеф даже забеспокоился об исходе предприятия. Хотя с другой стороны солнечный день, внезапно ставший черно-свинцовым и был целью его плана. Теперешний ее траур мог только ускорить дело. Мысленно потирая руки, Натан предположил, что «матрешка» готова и пора начинять!

– Я позвал тебя, чтоб сообщить… – расчищая горизонт для общения, он ребром ладони сдвинул графинчик на край стола.

– Пренеприятное известие... – вяло процитировала Артемида.

– Почему это?! – искренне удивился шеф. – Я к тебе с предложением… И не куда-то там… на соседнюю улицу. В Италию! Рада?

Не заметив и искры вдохновения в глазах собеседницы, Натан не смутился, а принялся расхваливать жениха. Пока он витийствовал, безучастная к панегирикам Артемида выпускала кровь из поданного бифштекса, нанося точечные ножевые ранения его непрожаренной плоти.

– Не люблю… – бросая на стол нож, голосом полным слез оборвала она славословия, – … скажи, пусть унесут.

– Зачем уносить-то… Я съем. Может сладенького? – ласково поинтересовался незадачливый сват, заглядывая в лицо «матрешке» и на всякий случай прикрыл нож салфеткой.

Ада молчала. Натан кликнул официанта и заказал на свой вкус. Теперь безучастная она, задумчиво ковыряла кофейной ложечкой огромный, в кокосовой стружке, кусок торта.

Слезодавильная историю любви итальянца, похоже, ее совсем не трогала, хотя Натан и старался по-гамбургскому счету, выбрав из мировой классики лучшее – Ромео и Джульетту! Только там все умерли, а здесь – выжили и жили долго и счастливо, еще лет сорок. Пока Ману (так звали жену Меди) не переехал пьяный велосипедист, из украинцев-нелегалов, возвращавшийся с поминок тещи. С переломанной шейкой бедра она промучилась еще пять лет. И все это время Меди был рядом. Овдовев, он стал нелюдим, замкнут. И только русская сеньора вернула его к жизни! С ней он встрепенулся душой! История была насквозь ложью. Натан упоительно импровизировал, пока Артемида не удивилась. До того, итальянец, утомлявший ее своей белозубой улыбкой по-любому поводу, казался вполне успешным и счастливым господином. А вот ведь, за показной жизнерадостностью какое горе!

Ада непритворно посочувствовала. И только.

Заподозрив, что одной жалости для брака недостаточно, Натан по ходу импровизации решил повысить статус жениха и одарил Меди профессорским чином, определив его в искусствоведы, и специалисты по краскам и фрескам. Ада не сдавалась. Натан сулил ей все прелести жизни в Италии – от дармового вина до беспрепятственного пересечения границы в рамках шенгенского соглашения! Ада никуда не хотела уезжать. Натан настаивал, что настоящий любовник тот, кто улавливает желание партнера с полувздоха, и не обязательно сексуальное! Что Меди еще о-го-го! И может часами, без остановки, нырять и плавать хоть на утренней, хоть на вечерней зорьке! Что он, наконец, богат!

Тщетно.

– Знаю я, чего ты хочешь… Кого… – перегнувшись через стол, угрожающе зашипел Натан. – Ты вот в сладких «габанах» вся сидишь. – Двумя пальцами он оттянул трикотажную кофточку на ее груди. Ада отшатнулась. – А писатель твой себе только пакет от «версачи» позволить может. Ууу… Дура! В мешке джутовом с ним ходить будешь… Дура!

«Дура!» – точно молотом по наковальне. Ада внутренне сжалась, приготовилась к физической боли, и Натан не замедлил. Последний аргумент, выхваченный им из-за пазухи был хлещи пощечины!

Измена – это похоть, помноженная на эгоизм.

Карточка дрожала в нетвердых руках или дрожала влага в глазах Артемиды. Но ни тремор, ни слезы не помешали разглядеть на размытом фото, ненавистные коленки и знакомую спину – на фотографии Зверолюдов обхаживал фрау Лол на офисной кухне.

Натан все же добился своего.

Мужчины, имеющие цели, непременно их достигают. Будь то глобальные или мелкие, бытовые. Разница лишь в размере усилий и времени. Мужчина, добившийся цели вызывает уважение, женщина – раздражение. Что делать, мы до сих пор живем в патриархальном мире, не смотря, на беременных министров обороны и астрономические доходы целеустремленных дам.

Но мужчины все-таки удивительно простодушны. Обмануть даже самого умного из них любой женщине не представляет труда. Так вот те, кто научились делать это, никогда не останутся в одиночестве.

Не желающие же обманывать женщины рискуют так и не найти своего идеального героя, но зато они честнее и счастливее расчетливых лгуний, потому что осознанное одиночество пережить легче, чем умученное ложью.

И если у тебя совсем не складываются взаимоотношения с мужчинами, а очень хочется, то лучше выходить замуж за иностранца. Языковой барьер в этом случае может служить хоть слабым утешением тотального непонимания. Я не пойму что он глуп, а он что я умна. Или наоборот. Как хотите…

Глава 27

Встав утром Ада безжалостно придавила жучка уныния, точившего последнее время ее мозг и заказала сразу две пиццы на дом.

«Похудела как…» – проводя по волосам расческой, удивилась она, словно и не видела себя все эти две бесцветные недели одиночества.

Пять минут назад она стала невестой. Возможно, в последний раз. Смена эпох сулила море денег и престарелого синьора в придачу. Ужин по случаю перемены судьбы и обстановки намечался в апартаментах жениха. Когда твоему избраннику семьдесят – о нем или хорошо или ничего.

«Теперь только о себе, – стараясь не разреветься, твердо пообещала Артемида, невыносимо жутким воспоминаниям. – И только шиншиллово!»

Деньги, ссуженные Натаном под бракосочетание, решено было потратить на феерические глупости.

Обутая в виньетку реклама студии красоты «Георгин на Гороховой» зазывала скидками. Но только владелиц годового абонемента ПМС. Раз пять перечитав текст, Ада решила, что мир сходит с ума. И все же сомневаясь, дозвонилась до обители красоты. К счастью выяснилось, что буква «Ш» прикинулась «П» только в слезящихся глазах Ады, и за ее ПМС ничего кроме головной боли не положено.

На другом конце диалога выдрессированная сотрудница, с ходу предложила обслужиться не просто так, за деньги, а еще и заполучить абонемент «Школы молодых стерв», (оказывается, так расшифровывалась загадочная аббревиатура) с «беспрецНедентными» скидками, уточнила она.

Маркетинговый ход с лишней согласной Ада оценила, как еще один щедрый бонус, но призадумавшись, все же решила остаться при своем ПМСе, и поблагодарив, повесила трубку.

Раскормленная в центнер негритянка с бутербродом в руке и детективом под носом, сидела за рецепцией. Рядом на табуреточке, прилепившись к ее жаркому боку, дремал впалогрудый и тонкорукий мужичок- охранник, облаченный в форменную рубаху с гордой надписью «Титан» на накладном кармане.

– Арлекина Петровна! – с ходу обратилась к ней вошедшая. – Я бы хотела перекраситься, постричься… Короче, украсить себя незабываемо. И вот здесь вот… – Ада большим пальцем указала себе за спину, – что- нибудь этакое затейливое… Где у вас прейскурант? – Она огляделась. Нашла на стене в рамочке перечень предоставляемых услуг. Проехалась пальцем сверху вниз. – Вот это. Тыщи на три-четыре, думаю, в самый раз.

Арлекина Петровна, ошалело смотрела на нежданную клиентку метеором ворвавшуюся в их сонный салон, но быстро опомнившись, бросила недоеденный бутерброд в ящик, и проворно вскочив, чуть не уронила охранника. Весь ее вид выражал недоумение. Ада поняла ее вопрошающий взгляд и, улыбаясь, указала на бейдж, где значилось: «Арлекина Петровна Глобус. Администратор».

Не дожидаясь приглашения, внезапная клиентка устремилась в зал с фаянсовыми лоханками, энергичным топотом ненадолго вспугнув, прибывающих в мирной дреме парикмахерш. Деловито осмотрелась, подошла к той, чьи волосы послушно лежали вокруг головы, образуя геометрически выверенную форму, и спросила, кто это сотворил. Девушка обернулась вместе с креслом и указала на тень возле окна.

Стоявшее вполоборота создание неопределяемого пола со всклоченными по моде волосами Артемида сразу и не приметила. Теперь же с любопытством разглядывала смуглое личико. Нежное, безволосое. Точеный носик. Маленькое ушко. Джинсы, повисшие на тощей жопенке мешочком. Майка обтягивала хрупкое тельце. Хрупкое плечико, украшал диковинный цветочек на тонком стебельке, такой же хрупкий.

Создание оказалось стилистом Стасиком.

Легкими ручками за час с небольшим Стасик сотворил на голове у Артемиды восторг и назвал «золотым вихрем». Довольная, она дала ему сто рублей на чай и, пересаживаясь на стул к маникюрше, искренне пожелала Стасику стать мега звездой.

Френч на ногти совсем не то, что френч на плечи – выглядит нежно, романтично и подходит к любому случаю жизни. Ада одобрительно кивнула, глядя на приросшие сантиметрами молочные кончики.

Оставался последний штрих. Под левой лопаткой. Вроде прививки от несчастной любви. Парочка иероглифов. Каждый размером с пятачок. На большее она не отважилась. В каталоге ей приглянулись два. Первый походил на лодочку под парусом, второй на тройку, вставших на дыбы сперматозоидов. Тут Ада замешкалась. Измученная ее нерешительностью Арлекина Петровна, по совместительству мастерица по росписи тела, взглянула на крохотные часики, металлическим обручем впившиеся в ее ожиревшее запястье, и предложила «запартачить» оба.

Так и сделали.

В соседней комнате, куда пригласила ее Арлекина, за компом сидел шоколадны пацанчик лет десяти и азартно мочил монстров. «Ну, мааа-а…» – заныл он, не отрывая глаз от монитора.

Арлекина Петровна, взяла его за шкирку и со словами «миссия не выполнима» выставила, закрыв дверь на ключ. Не согласный с таким произволом мальчик, пару раз злобно пнул двери ногой, но успокоился.

Кушетка у окна застеленная голубой одноразовой простынкой напоминала больничную. Заботливая Глобус, поверх нее постелила свежую и предложила лечь. Обнажив девственную спину, Ада улеглась. Арлекина грузным задом придавила низкую пластиковую табуреточку рядом с лежаком так, что заплывшее жиром молочно-белое ее колено, затянутое черной сеткой чулка нарисовалось аккурат возле носа Артемиды. Ей захотелось отодвинуться, но тут машинка в руках татуировщицы пронзительно взвизгнув, нанесла первый укол в спину. Ада вздрогнула, закрыла глаза и не отрывала их уже до финального укуса. А когда открыла, то первое, что увидала – четкий отпечаток табуретки на обтянутом трикотажной юбкой заду Арлекин Петровны. Это ее развеселило.

«Можно вставать?»

«Вставайте», – разрешила тату-мастерица и сунула ей в руку зеркало.

Извертевшуюся возле зеркала клиентку, но так и не разглядевшую, что за заразу привила себе под лопатку, Арлекина успокоила, щелкнув пару раз за ее спиной фотоаппаратом, и предложила обозреть детально, а после причитать и охать.

На мониторе иероглифы уже не напоминали следы побоев, а будоража воображение, смотрелись полноценной экзотикой. Артемида залюбовалась. Не эти ли знаки трепетали на нежных, словно цветки сакуры, телах молоденьких наложниц. Не к таким ли припадал губами сегун, наслаждаясь глубиною огненных недр жриц любви.

Заметив во взгляде одобрение, Арлекина Петровна оживилась и, источая елейные ноты, предложила «посадить» насекомое еще и на свод стопы, уверяя, что более сексуального места в «организме», – так и сказала «в организме» – женщины нет. Не давая Аде возразить, она вскинула свою увесистую конечность на табуреточку и, спустив чулок, ткнула пальцем в район отекшей лодыжки. Действительно, там сидела какая- то жужелица. Арлекина Петровна начала было уговаривать Аду, но та мягко отказалась, молча предположив, что за выслугой лет бабочки-жучки на пергаментной коже превратятся в сизые, наподобие, синяков или варикозных узлов пятна. Да и татуированные напоказ старухи – все же слишком. Мы ж не индейцы. Погрустневшая Арлекина отворила двери, и мальчик, вбегая, чуть не сшиб, выходящую из «наколочной» Артемиду.

Расплачиваясь, Ада вдруг, вспомнила, что прикольные знаки кроме формы имеют и содержание. Она потянулась с вопросом к Арлекине и, та перебирая шустрыми пальцами накрахмаленные купюры, огорошила ее внезапным дзеном: «Жизнь… Река…»

Изумленная Ада вышла, забыв взять сдачу. Под левой лопаткой, там, где совсем недавно жгло и болело, теперь текла «река жизни».

Глава 28

Дразня голодные желудки, запахи наперегонки носились по кухне.

Навалившись животом на обеденный стол и подперев кулаками щеки, Натан смотрел в экран телевизора. Казалось, он в каталепсии. Светлые глаза, подернутые пеленою отрешенности, не моргали. Закрепленная на стене плазменная панель транслировала выступление президента. Звука не было.

Хозяин апартаментов, в набедренной повязке из банного полотенца, возился около стола – творил праздничный ужин. Собственноручно исполненный итальянцем ужин был почти готов. В духовке запекалась сальмоне с паприкой и брокколи. В холодильнике остывало спуманте, а на разделочном столе, в трех креманках молочно сияли пломбирные шарики. Со страстью достойной возлюбленной, Меди выжимал на них взбитые сливки из металлического баллончика. Занятие это явно нравилось новоиспеченному жениху.

– Матрешка знать, что сочетаться oggi? – убирая десерт в морозильник, поинтересовался Меди и не получив ответа, оглянулся на приятеля. Натан помутневшим взором наблюдал за беззвучно артикулирующим президентом.

Взяв тот же курс, что и амико – на экран, Меди ощутил державный трепет и врубил с пульта звук.

«…этот вопрос не закрыт, я лично готов к его обсуждению и надеюсь…» – взревел на предельной мощности президент и экран погас.

– Разумеется! – встрепенулся Натан, точно и не терялся вовсе. – Встречаемся у ЗАГСа в три.

– Мы не забирать невеста дома? – скорее возмутился, нежели удивился итальянец, закрыл баллончик и поставил его на стол возле амико. Натан зачем-то схватил металлический цилиндрик и с любознательностью бабуина стал вертеть в руках. Встряхнуть и легкомысленно «пшикнуть» в рот, – до такого не додумалась бы самая умная обезьяна! Белая масса, вроде монтажной пены, мгновенно заполнила все пространство рта и, выйдя за его пределы, потекла по подбородку. Чтобы не замарать штаны, он едва успел расставить ноги и, недолго думая, сорвав полотенце с Мединой задницы, заткнул им рот.

В ответ на невнятное мычание, итальянец сочно выругался на родном певучем и, сверкая поджарыми ягодицами, удалился в спальню.

Через короткое время в ослепительно белых штанах, которым позавидовал бы сам великий комбинатор и оливковой рубахе расшитой серебряными осами, он появился в гостиной, приплясывая. Три верхних пуговки были расстегнуты, обнажая подкопченную, сморщенную кожу в седой шерсти и золотых побрякушках. Искрящийся прищур мачо-мучо не уступал рубашечному люрексу.

– Bene?! – игриво поинтересовался итальянец, вспахивая пятерней жирно напомаженные волосы, облепившие безупречный, как лампочка Эдисона череп.

«Abbastanza!!!» – восхищенно оглядывая жениха, воскликнул амико.

Когда-то услышав от итальянского приятеля знакомое созвучие, Натан, как чуткий к слову версификатор, не мог пропустить мимо этакий зубодробильный эвфемизм и теперь только им выражал наивысшую точку эмоционального накала. Для более сдержанных эмоций припасая им же сконструированный итало-русский неологизм – «забебенно».

Ошеломленно глядя на сияющего жениха, Натан поглаживал свой скромный фисташковый галстук, расшитый логотипами общеевропейской валюты. Его собственный небесно-синий костюм с золотыми пуговицами, купленный, по случаю, лет пятнадцать назад на колхозном рынке у старушки, выдававшей себя за мать атташе по культуре, не утратил былого лоска и шика, разве только пиджак чуть разъезжался в шлице на подросшем заду обладателя. Но ведь всегда можно расстегнуть пуговицы и почувствовать себя свободней! Пожилая дама, когда-то продавшая ему костюм, уверяла, что тот был «одеван» сыном, всего-то раз, по случаю коронации африканского вождя. Он помнил, как для большей убедительности мать атташе совала ему в нос журнал «Политическое обозрение», где пиджак позировал рядом с леопардовой шкурой свежеизбранного тирана. Сей аргумент окончательно лишил Натана воли и он, поддавшись на уговоры, решился на покупку. С тех пор ни одно торжественное мероприятие не обходилось без царственного наряда.

Свадьба намечалась не пышная, скорее камерная, а уж после, в Италии, Меди обещал Аде фейерверк и фокусы.

Натан наблюдал за довольным амико с тайной завистью подружки невесты. Разумеется, жениться ему не хотелось. И пока Меди орошал грудь и скулы, чем-то сладко-пряным, Натан думал о том, что меньше чем через сутки, они сойдут в Леонардо да Винчи по трапу и, амико, обливаясь под расшитой своей рубахой душистым романским потом, предъявит миру его сокровище!

– За два часа нужно быть в аэропорту. Вылет в 23-45. Значит в десять. Час на ЗАГС и шесть часов на свадебный кипиш.

– Зачем кипишь? – засовывая голые стопы в мокасины, переспросил итальянец.

Разжевывать семантику с этимологией Натану не хотелось, оттого он перевел разговор в знакомое мелководье понятных слов и выражений.

– Шесть часов на свадебный секс!

– O! – понимающе подмигнул итальянец и проверил ногтем щетину на подбородке.

Районный ЗАГС о трех этажах располагался в особнячке девятнадцатого века. Зажатый между серыми домами повыше и постарше, он смотрелся милой безделицей, чей-то давнишней прихотью. Лавандовый цвет был ему к фасаду, а завитушки и игривые амурчики, с фронтона целившиеся в каждое проходящее мимо сердце, вызывали трогательные воспоминания о бывшей или не сбывшейся любви у всех, кто не разучился смотреть выше витрин.

Лимузин, смахивающего на таксу-альбиноса, остановился возле входа. Одетый в смокинг водитель, открыл дверцу, выпуская невесту… еще одну и еще… Ада стояла поодаль и считала невест. Их было пять. Подбирая с асфальта подолы одинаковых платьев, невесты заплывали в двери, так и не дождавшись женихов.

Ее собственный жених должен был подъехать с минуты на минуту. Смотреть на невест в кринолинах было неловко. Не «осьмнадцатый» же век на дворе, в самом деле! Сама Ада оделась по-походному (в конце концов, брак, затея непредсказуемая), но целомудрие в цвете соблюла. Белые брючки, майка, и тренч с искрой придавали наряду подобающую моменту торжественность, а отсвечивающая рядом внушительных размеров чемодан на колесах, обозначал серьезность намерений, во всяком случае, со стороны невесты. Ада держала его под выдвинутую вверх ручку, так что издали чемодан вполне могла сойти за низкорослого жениха в черном фраке.

Путешественница нервничала и постоянно поглядывала на часы. Прошло еще минут двадцать. Из дверей так же чинно вышли все пять невест. Лимузин с кольцами и неувядающими розами на капоте принял их в свои покои и, тихо шурша шинами, укатил вдаль, оставив легкое недоумение и концентрированный запах чего-то парфюмерно-химического.

Жених опаздывал. Солнце жарило. Хотелось пить и писать. Чего больше, она не понимала. Ада вообще не понимала зачем она здесь… с огромным чемоданом, набитым черт знает чем и с набитой тем же головой! Какой жених!? Какая невеста!? Что ты творишь, деточка? От кого бежишь? От судьбы? От судьбы не убежишь! Можешь убежать от грозы, от судьбы – никогда! Она достала телефон и… тут же спрятала. Из-за поворота показалась знакомая машина.

Расплескивая комплименты и лучезарно улыбаясь, жених подскочил к заждавшейся невесте, схватил обе ее руки и, приложив к своему сердцу, забормотал: «bella… bella donna… mio cara…» Чарующие звуки каскадами срывающиеся с его языка сменило чмоканье – жених принялся осыпать поцелуями ладошки невесты. Ада снисходительно разглядывала седую макушку сеньора Фортунатто так легкомысленно-галантно сцеловывавшего бациллы с ее немытых рук.

– Хорош мусолить, – перебил амико приятеля, неласково глядя на чемодан и, обойдя его с тылу, осторожно пощупал носком ботинка. Тут и Меди заметил «конкурента», чуть уступавшего ему в росте. Глаза итальянца вопросительно округлились: «Grande! Baule grande!» – выкрикнул он, наполняя баритон поддельной тревогой. Приняв боксерскую стойку, жених сделал пару хуков по корпусу соперника и, срываясь в фальцет, выразительно топнул ножкой. Но «я ревновать!» все равно прозвучало неубедительно.

Натан остался безучастным к сцене ревности, похоже, его больше занимал баул.

– А что это у донны в чемодане? – качнув мизинцем крохотный замочек, сцеплявший две боковые молнии, с подозрительностью таможенного инспектора, поинтересовался он.

– Приданое… – огрызнулась Ада, прижимаясь к баульему боку, словно пытаясь его защитить.

– Ясно-понятно… Значит таз медный, валенки, да лебяжья перина… А мы уж с товарищем женихом, (он кивнул в сторону переливающегося амико) подумали баллистическая ракета «земля-воздух»!

– Ваши ядерные шуточки оставьте для таможни! Я устала и хочу пи…

Договорить не дали. Натан бесцеремонно дернул чемодан и покатил к машине. Возле багажника он замешкался, ища куда бы пристроить новенькую, бывшую с ним папку. Статус папки определяла роскошная текстура под аллигатора. Возможно, аллигатор был настоящим китайским, что повышало ценность изделия, потому как в Европе рептилии не прижились, предпочитая просторную Янцзы водопроводным трубам Рейна или Тибра. Бормоча, что-то, вроде, «приданое-чемоданное», он сунул папку подмышку Меди и рванул баул. Болезненная гримаса на миг исказила лицо, но тут же сошла, только щеки раскраснелись, будто морозом прихватило.

– Сорок минут в заторе профукали, – недовольно буркнул он, глядя на часы. – Времени в обрез. Так. Идем сочетаться. Невеста, дайте руку жениху! Мендельсон вас заждался!

Меди сорвался открывать перед невестой дверь, но Натан отстранил его и ввалился первым. Озираясь, замешкался, соображая, куда двигаться дальше.

Бронзовые букеты, исполненные многоваттным свечением, терзали глаза. Натан, прикрылся козырьком из папки и оглядел место.

«Стойте тут…» – приказал он, направляясь вверх, куда уходили мраморные ступени крутой и узкой лестницы карликового дворца.

Если смотреть снизу, то кроме глухой стены, из которой торчали две бронзовые загогулины подсвечников, ничего не было видно. Тупик был фальшивым. Справа и слева оказались арки с лесенками поменьше.

Натан решительно свернул налево.

Тщетно дергая попадавшиеся на пути дверные ручки, он все же нашел ту, что поддалась.

– Занято! – заверещал женский голос.

– Никого не найти… – громко возмутился Натан, поняв, что отыскать здесь живых редкостная удача. – Мне бы Анджелину Степановну… – теряя терпение и нарушая приличия, обратиться он к даме за дверью.

– Анжелику, – под журчащие звуки поправили его с той стороны.

Натан отошел подальше.

- У нас сегодня санитарный день, – выйдя из уборной, сообщила дама, стряхивая с влажных рук капельки. – Вы по какому вопросу, товарищ?

Представительница казенного ведомства строго взглянула на Натана.

– Вы Анджелина Степановна! – громко обрадовался он, словно после долгой разлуки встретил любимую тещу.

– Анжелика, – одергивая полы короткого пиджака, сдавленным голосом отрезала женщина. Обильное жабо, выбивающееся из-под строгих лацканов присутственного костюма, переходило в воротник-стойку, душившую индюшечью шею дамы. Возраст дамы не определялся. Голову ее опушал ежик упругих волос, цвета слабо разведенной марганцовки. Если бы не редкая рваная челка, узкие длинные пейсы и закрывающая загривок бахрома, стрижка походила бы на мужскую. С туго натянутого лица без морщин и эмоций, глядели круглые птичьи глазки в тщательном мейк-апе. Казалось, они давно умерли, хотя по-прежнему моргали ресничками. Аппликация полупрозрачных розовых губ, срисованных с самого сексуального рта планеты, без труда победила бы в номинации «бабушка, почему у вас такие большие…», рискни дама поучаствовать в конкурсе «ужасы пластической хирургии».

Натан растерялся и, что совсем удивительно, начал мямлить:

– Я от Трешкина… Нам бы пожениться…

– Идите наверх. По парадной лестнице. К залу регистрации.

– Слушаюсь! – неожиданно для себя гаркнул он на все заведение, хотя ни минуты не служил и даже не призывался, имея врожденное косостопие в анамнезе. – Разрешите идти!?

Дама жестом указала ему нужное направление, сама же зацокала в противоположную сторону. Натан хотел сострить вдогонку, но опасаясь за церемонию, передумал.

В глухом и пыльном зальчике, декорированном пурпурным бархатом штор, диванов и кресел в стиле барокко, Ада совсем запаниковала. С нею случилась нервная почесуха. Она ерзала и рассеянно слушала жениха.

Маэстро Фортунатто, чью фамилию ей предстояло примерить в ближайшее время, напротив, был в ударе. Стоя на одном колене, он выразительно читал перед невестой что-то из Петрарки, возможно из Кардуччи, впрочем, разница невелика. Даже если бы итальянец исполнил вместо мировой классики parole delle canzone теперешних трубадуров, невеста вряд ли бы заметила подмену.

– Не елозь, Артемидочка, – прошептал Натан, разнузданно стискивая ее коленку и, гаденько хихикнув, добавил: – А может у тебя эта… молочница от веселого молочника?

– Щас-с – прошипела Артемида, когтистой лапкой впиваясь в руку насмешника.

Меди не заметил тихой перепалки. В поэтической горячке он продолжал вдохновенно декламировать, а, может, и вправду любил поэзию. Улучив момент, пока застывший у ее ног паладин набирал в легкие воздух, Ада, подмешав в интонации сиропу, наклонилась к его лицу и, точно делая искусственное дыхание, зашептала рот в рот все что помнила: «uno momento… scusami… mio caro… per favore…», но не исполнив и половины, была оконфужена грубым окриком свидетеля: «Сортир направо!»

Слушать стихи с полным мочевым пузырем вредно, прежде всего, для поэзии. Тягаться с физиологией поэзии бесполезно, как бы хороша ни была последняя! Тут Натан угадал. Аду огорчила лишь подача.

«Сортир», – острое, как нож для разделки телячьих шкур слово, беспардонно вспороло изысканное кружево итальянского стиха. Итальянец осекся. Следующее за неблагозвучным словом «сортир» – наречие пространства, ровным счетом ничего ему не объясняло.

Держа Аду за руку, Меди беспомощно улыбался, не желая отпускать ее по нужде. Пришлось вмешаться Натану и на понятном обоим диалекте рассеять возникшую неловкость.

«Туалет», – произнес он, обращаясь к женщине, и переводя взгляд на амико, уточнил по-итальянски: «Туалет -те».

Жених согласно кивнул, но руки так и не отпустил, продолжая крепко держать невесту за нежные пальчики.

И тогда амико, заговорил на классическом языке, сообразив призвать на помощь, конечно, Пушкина:

«Служенье муз не терпит суеты…» – предостерег он сеньора, почти мужа, показывая пальцем на выход.

«И это, дядя, вовсе не понты...» – теряя терпение, легким бормотанием подхватила Артемида, с извиняющейся улыбкой высвобождая руку из суховатой клешни жениха, все также стоящего возле ее ног на одном колене.

«Но юность нам советует лукаво…» – продолжал настаивать на пушкинском Натан, невозможно уважавший гения за острый ум и пышные бакенбарды.

«Что туалет по лестнице направо…» – докончила невеста, ни капли не смущаясь, за телегу русской поэзии, что так опасно занесло на крутом повороте их частной истории.

«Пушкин?» – робко переспросил жених, узнавший гения по двум строчкам – видно и впрямь бывший докой по стихотворной части.

«Пушкин, Пушкин!» – издевательски закивали Натан, глядя в безумно-доверчивые очи амико.

Не в силах больше терпеть… и клоунаду, Ада вырвалась, но вместо туалета припустила вниз по лестнице, выскочила на улицу.

От судьбы не убежишь, как не старайся. Все, что забито в личную матрицу подкараулит, случится, исполнится.

Как не старайся – всего дождешься, все огребешь, схлопочешь. А захочешь отбить – отскочит, но вернется к тебе многотонным бумерангом.

Телефон Ви-Ви не отвечал, вернее отвечал, брехал на вражьей мове подозрительно знакомым бабским голосом: «…абонент по за зоною досяжності, перетелефонуйте будь ласка пізніше" Где-то она уже слышала неласковый этот голос…

Ада захлопнула трубку.

Невеста вернулась как раз вовремя. Большая дубовая дверь приоткрылась и противный женский голос, наподобие того, что жил теперь в телефоне бывшего возлюбленного, скомандовал: «Проходите!»

Торжественный зал поразил иностранца! Запрокинув голову, он точно взволнованный зяблик пару раз издал звонкое «фюить» и запрыгал, щелкая мобильной камерой, напрочь игнорируя мрачную регистраторшу, восседавшую за резным дубовым столом.

Восхищаясь потолочным плафоном, Меди ловил свет и ракурс. Присутствующие его не интересовали, пока Натан не напомнил амико зачем он, собственно, здесь.

Анжелика Степановна терпеливо наблюдала за происходящим со своего дубового трона, а сверху, с потолка, выглядывая из облачной пены, за брачующимися пристально следили амурные пупсы в крыльях и локонах. Остальные участники потолочной феерии легкомысленно парили в невесомости и все происходившее внизу их ничуть не трогало. Пухлые, обнаженные женщины, возлегали на ложе облаков. Завернутые в античные тоги, златокудрые мужчины, как и положено, тянули к ним мускулистые руки.

«Видно, они там и без сочетания неплохо обходились…» – насупленная Артемида, неодобрительно разглядывала бесстыжих баб в облаках, тогда как, сраженный прекрасным сеньор Фортунатто, глядел вверх, лепеча и млея.

Натан вел переговоры у стола. Конверт с тремя купюрами (каждая номиналом в сто скандальных единиц), перекочевал из его рук к регистраторше, не оставив на себе ее отпечатков. Находчивая Анжелика крепко схватила бумажный пакет кончиками хищных ногтей и аккуратно заложила в книгу отзывов и предложений.

Свидетель, а точнее, участник преступления, вернее бракосочетания, подозвал виновников торжества, уже успокоившихся и смиренно ожидавших на козетке возле двери. Спросил паспорта. Протягивая бумаги регистраторше, он щедро улыбался, но дорогое лицо представительницы ЗАГСа оставалось непреступным. Казалось, поддайся она хотя бы маломальской эмоции – лицо треснет, расползется по швам!

Анжелика Степановна приняла документы, разложила и ненадолго замерла, изучая.

– Прошу! – наконец, ожила она, костяной указкой обозначив стулья возле своего стола, на которые и присели брачующиеся. Натан остался стоять. – Начнем.

Пока заполнялись бумаги, Анжелика Степановна тщательно контролировала каждую написанную буковку. За час дело было кончено. Оставалось скрепить союз подписями и кольцами. В указанном месте Ада поставила закорючку, Меди размашисто расписался, поразив невесту аристократической приставкой «де». На странице «семейное положение» под штампом о расторжении брака регистраторша шлепнула новую печать и вывела готической вязь «Меридиан де Фортунатто».

Все! Она аристократка! Де Фортунатто! Похоже, наследственная фамилия единственное, что нравилось ей во всей этой истории.

- Целоваться не будем… В другой раз… в другой раз… – заспешил Натан, выхватывая из официальных когтей свидетельство. – Анджелина Степановна… мы благодарим вас за проявленную лояльность…

– Анжелика! – возмущенным тоном поправила его представительница Гименея, пытаясь вскинуть брови.

Напрасно! На лбу была броня!

– Не спорю! Не Анджелина! – согласился Натан, подталкивая к выходу новобрачных.

В коридоре он по очереди расцеловал их нежно в щеки. И слаще досталось Меди.

Потрясая над головой казенной бумажкой, амико уже представлял себя на борту воздушного лайнера Славгород – Mamma Mia и душа его отплясывала тарантеллу!

Глава 29

Стоит чуть приоткрыть свое сердце, как туда вломятся, нагадят и свалят, оставив кучу нестерпимо пахучих воспоминаний, в букете которых присутствуют все, кроме запаха счастья. Почему все хотят любви, но никто никого не пытается полюбить… Мысли бились под черепом, от них не было спасу. Ей хотелось поскорее улететь отсюда в другую жизнь, страну, измерение…

Молодые сидели тихо. Закусывали молча. Каждый жевал свое. Натан вытер жирные губы салфеткой, и, поднеся к носу фужер с шампанским, брезгливо сморщился. Космополит по натуре, по части выпивки грешил патриотизмом. Ему, воспитанному в крепких традициях русского национального напитка, употреблять лимонад, пусть и с градусом, – себя не уважать! Другое дело винцо заморское, ординарное, для полоскания горла – вполне. Пьется без поводов и тостов. Устоев не подрывает.

Под крепкую же выпивку и тост ядреный полагался, – короткий и со смыслом. А бижутерия с пузырями, по его разумению, подходила разве дамам, провинциальным олигархам, да поводам, вроде, сегодняшнего.

Натан, поднялся из-за стола. Вчера на закате, подобно папе Карло, из полена своего вдохновения, он соорудил, неказистого дитятю, сучковатого, но крепкого и вот настал момент осчастливить им новобрачных.

Если поэт человек порядочный, он никогда не подарит вам на торжество своих стихов. Натан не был человеком порядочным, более того, он был сильно пьющим и пишущим человеком, в том смысле, что часто и по-всякому поводу. Ему бы угомониться, захлопнуть серебряные чернильницы, отложить гусиные перья, да стучать по «клаве», с его то талантом.

Но нет!

Без предисловий и реверансов, точно штангист перед рывком, поэт пару раз дернул шеей, разлил остатки по фужерам и, приготовляясь к речи, зычно откашлялся:

«Обрезанного счастья вожделея… мечтала выйти замуж за еврея… – начал он бодро, в такт стихотворным строкам размахивая фужером, – … но подвернулся русский из Урала… с которым ты невинность потеряла…»

Ада оцепенела. Следующие строчки артиллерийским залпом разорвали ей мозг:

«Прожив с ним в браке общем четверть века, ты превратилась в недочеловека…»

«Недочеловека?» – тихо переспросила она, бледнея. Так глубоко заглянуть в нее – кто позволил!

«Ах, ты гнусная тварь, – мысленно поносила она стихоложца. – Рыло твое свинячье суешь в мою жизнь, так еще и недочеловеком обзываешь! Да кто тебе позволил меня оскорблять!»

Она сидела, не шевелясь, с пылающим взглядом. Мельком взглянув на Артемиду, поэт зашелся ужасом грядущего провала. Оттопыренная нижняя губа его дрогнула, и на последнем дыхании, спотыкаясь и теряя буквы, он дополз до конца торжественной оды, чуть было не ставшей эпитафией:

«Избранник твой прекрасней всех на свете… Пусть от любви у вас родятся дети…» – совершенно скис он под конец.

Неожиданная кульминация развеселила Артемиду.

«А вот это лишнее!» – хмыкнула она, чокаясь с супругом, и залпом махнула игристое. Поняв, что его игнорируют, и с ним никто не собирается чокаться, Натан, молча, осушил фужер, и собрался было сесть, но тут новобрачная угрожающе произнесла: «А вам, Натан Борисович, тщательнее надо с рифмой работать... Да и со смыслом…»

Услышав это, стихотворец, прервав приземление, так и застыл с согнутыми в коленях ногами и отставленным задом. Поза вышла неприлично-напряженной, даже карикатурно-подобострастной. Фужерчик в руке подрагивал. Натан не решился его поставить.

Взгляд Ады был тяжел.

«Какие дети, Натан Борисович... Спагетти! Идеальная для нас с мужем рифма – спагетти! Правда, дорогой?» - она повернулась к жующему супругу.

«No spaghetti! – оживился тот, как пес, радуясь родному слову. – No spaghetti!» Между губ его торчала рыбная кость, которую сеньор де Фортунатто пытался языком выпихнуть наружу. Обворожительно улыбаясь, жена пришла ему на помощь, ухватила зубами кончик кости, вытащила из уст супруга и сплюнула себе в тарелку.

«Горько!» – рявкнул Натан, осмелев и распрямил колени. Но кунштюк продолжения не имел. Муж поцелуя так и не получил, он даже не понял к чему этот рев! Жена лишь утерла уста новобрачного салфеткой. Зато Натан, теперь осмелев, подливал и подливал новобрачной.

Прибывая в состоянии блаженного недоумения, Меди смотрел, как его брильянтовая половина напивалась. Закинув один за другим три бокала, Ада и вовсе распоясалась: скинула туфли и потребовала танцев.

Плясать, так плясать! Натан настроил романтическую волну, подхватил нетрезвую женщину, крутанул в коротком вальсе и бросил одуревшую, со звоном в ушах и подкашивающимися ногами посередь комнаты.

«Резвитесь, счастливцы…» – напутствовал он новобрачных, прикрывая за собой двери.

«Вот он! Час расплаты… ну может не час, минут пятнадцать», – шумело в голове Артемиды, пьяно кружащей по комнате. Близость ее не пугала. Готовая уйти в беспамятство, она уже закатила глаза, и тут подхваченная щуплым, но жилистым супругом, без лишних слов оказалась на диване. Предчувствуя неизбежное, она поддалась и затихла. Вот только судьба не спешила отдать ее нелюбимому, пусть и мужу.

Рассыпая по комнате битое стекло звуков, до того безмолвный эфир внезапно рванул и оглушительный музыкальный хаус, спугнул наметившуюся эрекцию. Все вокруг затряслось, завибрировало... Ада тоже поддалась. В такт модному треку рефлекторно задергалась под супругом, точно через нее пропускали электрические заряды. Нелепый спонтанный танец, сбросил Меди на пол, а она все билась на диване в неистовой пляске, отпугивая злых духов мужниной эрекции.

Не желая отступать, пылкий итальянец решил взять жену на абордаж. Отчаянно стараясь удержаться сверху, он даже взмок. Ада хохотала. Исступленно. Дико. Вторая попытка усмирить жену окончилась тем же. Снова оказавшись на полу, низложенный супруг в отчаянии застучал в стену, призывая на помощь амико.

За то время что новобрачные билась в экстазе, Натан успел апгрейдить привезенную итальянцем сумку, заменив стекляшку на подлинный камень. Через маленькое отверстие во внутреннем кармане конструкция «гайка-болт» накрепко прилепила к сумочной коже зажатый в металлические лапки солитер, превратив сумку из модной в брильянтовую. Предварительно притушенный бронзовым лаком для ногтей, бриллиант совсем не бросался в глаза и был вполне себе фальшивым на вид.

То, что происходило за стеной во время его работы, совершенно не смущало Натана. Случись там дуэль на базуках, и та не стала бы поводом бросить все и ринутся на выручку.

Закончив с сумкой, он, наконец, заглянул в комнату.

Ада лежала, свежа и румяна. И если бы время от времени не всхрапывала, как конь того принца, ни дать, ни взять – спящая красавиц! Правда, в бретонской версии сказочки, принц таки изловчился и обесчестил беззащитную девушку, а вот Меди не удалось. И даже поцеловать, как у Шарля Перро не случилось.

В кроткой задумчивости Меди сидел на полу рядом со «спящей красавицей». Натан на цыпочках подкрался к приятелю, тронул за плечо и поманил за собой.

Свадебный подарок «матрешке» был готов. Коробка цвета золота покоилась на огромной кровати. Итальянец присел рядом, осторожно, двумя пальцами, точно боясь спугнуть стрекозу удачи, отогнул шуршащую бумагу, и взгляд его полыхнул неподдельной радостью!

Россыпь каменьев на кожгалантерейном изделии, хоть и маскировалась под яхонты лазоревые, да червленые, не вызывала сомнений – стекляшки! Главный, затушеванный находчивым амико, не сильно выделялся на фоне разнокалиберных собратьев всех цветов и оттенков.

Натан, блаженно улыбаясь, поинтересовался у приятеля «забебенно» ли и, получив утвердительный кивок, умастился возле сокровища, захрапев раньше, чем итальянец закончил восхищено ворковать над брильянтом и смекалкой амико.

Не переставая бормотать, Меди прилег с другой стороны, обнял коробку и незаметно уснул.

Глава 30

Утопая в густых, кровавых, как наршараб сумерках, разделенные коробкой, приятели лежали, со скрещенными на груди руками, точно почетный караул у золоченого саркофага.

Сколько времени они провели в сонном оцепенении, неизвестно, но Натан зашевелился первым.

Его руки, будто накусанные сотней ласковых пчел, жгуче чесались. Растирая их, он поднялся с постели и, позевывая, подошел к окну. Фосфоресцирующая стрелочка его позолоченного хронометра, без устали перемалывающая время, показывала, что оно вышло еще час назад и теперь чтобы догнать «момент» необходим звездолет! Ошарашенный, он кинулся расталкивать Меди, тот вскочил и тут же повалился обратно. Но Натан уже тормошил спящую красавицу. Упрямица вставать не желала, отбрыкивалась и злобно сопела. Недолго думая, амико, схватил со стола бутылку, двумя пальцами зажал новобрачной ноздри, а в распахнутый рот, плеснул игристого и сразу смылся.

Ада, зашлась надсадным кашлем. Перемежая его матерными упреками в адрес бывшего эксплуататора, она тяжело поднялась и дошла до стола. Ее тошнило. Страшно хотелось пить. Вязкая слюна болталась в глотке. Она жадно припала к заварному чайнику, всосав через носик все содержимое. Голову распирало, точно мозг посадили за решетку, и он, споря с приговором, бился в нее, мучительно больно.

Приложенный к воспаленному лбу прохладный мельхиоровый бок чайника, немного ее взбодрил.

« Едрить вашу почту! Сколько раз зарекалась не тупить шампанским… Натан… Натан… » – слабым голосом позвала она, пытаясь вспомнить по какому поводу, собственно, банкет… и тут веко ее мелко задергалось, а в животе случился кризис.

В дверном проеме, озаренном лишь ущербным светом ночной улицы, нарисовался белоснежный оскал, а затем и сам «саблезубый тигр» выплыл из темноты с золоченым коробом в руках. За его спиной висело загадочное, точно обратная сторона Луны лицо Натана.

«Серьезный свадебный презент, – догадалась Артемида, оценивая коробку, даже близко не напоминавшую ту, в которую пакуют драгоценные безделушки. – Значит там совсем не камушек, хотя бы в пол карата... А вдруг это эффект матрешки…»

Вспыхнул свет.

– Какая красивая коробочка! Это мне? – Ада подошла ближе и, стукнув костяшками пальцев по крышке, картинно изумилась: «Круть!» Все еще надеясь, что в этой огромной, лежит вожделенно-бархатная, поменьше.

– Тебе... – с придыханием ответил Натан. Меди стоял молча. Зрачки его отливали лихорадочным блеском, руки еле заметно тряслись.

Сказать, что она была разочарована, – ничего не сказать! Ей сулили брильянтовую пургу, а вместо этого домашний ужин и коробка, из которой вытянуть заячьи уши и то, наверняка, большая удача! А вот этот фигляр в блестках значит муж! Ада нехотя приподняла крышку и отодвинула шуршащую упаковку. Улыбка, фальшивая, как камни, рассыпанные по мужниному подарку, расцвела на ее устах.

Иудовым поцелуем, она лобызнула супруга в дрожащие губы, и отодвинув коробейников, вышла вон.

– Хоть бы примерила… неблагодарная! – кинул ей в след Натан.

Меди не возмутился, но нахмурился, развернулся и решительно отправился вслед.

Он настиг ее в прихожей у зеркала. Накинул на плечо сумку, крепко обнял, не давая сбросить, и прошептал на ухо: «Regalo di nozze… каждый день, mia cara…»

На каждый день дарят кольца, а не сумки, с досадой подумала Артемида, но пренебрегать подарком не стала. А, напротив, погладила старикана по щеке, муж как-никак, хоть плохонький, но импортный, а значит уже оригинальный. И чтоб доставить ему удовольствие, сдернула сумку с плеча, пощелкала замочком, поахала над подкладкой из черного шелка, простонала над вереницей карманов и карманчиков, короче, ловко сымитировала восторг.

Вот только менять теперешний хит сезона – клатч из алой кожи, на мешок со стразами ей не хотелось. Мечта восточного базара с ее поддельной роскошью и хамским блеском вызывала в новоиспеченной графине приступ эстетического удушья. Настойчивость, с которой ей пытались всучить гламурную авоську, – удивляла, но Ада списывала все происходящее на маразматические капризы супруга. «Ублажать и не перечить», – учил Натан, нанимая на службу. Только вот статус ее переменился и теперь эти заповеди пришлись бы в пору не Аде, а законному мужу, непрестанно скрипящему ей на ухо о любви. Отныне ее работа оплачивалась совсем иной монетой. Уже хотелось поскорее очутиться на вилле возле бассейна с бокальчиком кьянти, чтобы хоть чем-то компенсировать галантерейные причуды престарелого франта. Ада смирилась и уже наладилась высыпать содержимое сумки в новую, но вдруг передумала и, не разбирая, запихнула свой клатч в подарочную мужнину.

Собрались быстро, домчались еще быстрее. Почти пустынные улицы проскочили по зеленой волне, точно вел их неведомый лоцман. И уже подъезжая к месту, успокоились – успевают!

Натан оставил машину на стоянке, щедро оплатив пару дней, которые он собрался провести вдали от бабуси. Маячащие впереди миллионы придавали ему прыти. Он бодро тащил баул в горку, так что молодожены еле за ним поспевали.

Аэровокзальная жизнь текла неторопливо. Прибывающие, без гама и суеты фильтровались на входе. Натан, Меди и Ада пристроились в хвосте смирной группы англичан. За внутренней стеклянной перегородкой просматривались ряды кресел с дремлющими вполглаза пассажирами. Высоко над их головами табло высвечивало восхитительные названия: «Баден-Баден», «Цюрих», «Рим», а они словно и не замечали и не удивлялись, продолжая дремать или смотреть в пол.

Заграницу Ада летела впервые. Правда, до того была Болгария, но Болгария не в счет. Даже непривередливые российские туристы времен развитого застоя и те шутили: курица не птица, Болгария не заграница.

Немного нервничая в предвкушении иных берегов, путешественница следила за бегущей строкой, которая набирая обороты, приглашала пассажиров на «рейс 3240 Ше…» На «Ше» буквы запнулись. Неужели «Шепетовка», предположила Ада. С географией она не дружила, но каждый день на ужин принимала умеренную дозу теленовостей и точно знала, украинская Шепетовка город вполне иностранный, с гербом и флагом. Не столичный конечно, как Париж или Саранск, но и не последний, как уверял молочный брат сына лейтенанта Шмидта, знакомый с географией по папиросным оберткам.

«Ша!» – не согласилось с ней табло и срывая с насиженных кресел сонных обывателей, поманило их в бюджетный рай Шарм-аль-Шейха, к морю, кораллам, пирамидам и трехзвездным тараканам.

Тем временем хвост очереди подтянулся. Организованные туристы, подгоняемые шустрыми гидами, просочились внутрь. И вот уже Меди вовсю звенел амулетами, цепями и перстнями перед бдительной работницей службы безопасности. Серьезная девушка ощупала итальянского мужа от макушки до пят металлоискателем и, обратившись к нему по-английски попросила снять носки. Носок на Меди не оказалось. Виновато улыбаясь строгой блюстительнице, он приподнял брюки, демонстрируя смуглые лодыжки. Девица снова прогнала итальянца через электронную подкову, но тот, по-прежнему издавал тревожные звуки. Когда на столике оказался ремень с металлической пряжкой и полкило ювелирного хлама, снятого с шеи итальянского мачо, Меди, наконец, перестал пищать, и охранница потеряла к нему интерес.

Настала очередь Ады. Она швырнула на транспортер сумку и, та тихо поплыла по черной ленте. Когда занавес из резиновой бахромы укрыл ее от встревоженного взора Натана, замыкающего их небольшую делегацию, тот, обскакав зазевавшуюся Артемиду, прошмыгнул через аппарат с такой скоростью, что поймал бесценную ношу на другом конце раньше хозяйки.

Довольный, с гордо вскинутой головой, неторопливой походкой королевского пингвина, амико проследовал в зал с женской сумкой через плечо, напрочь забыв про остальной скарб и про ту, которой он принадлежал. А она все ждала свои вещи, недоумевая, куда те запропастились, пока молодой человек в форме, не указал на одинокий баул, что стоял, позабыт-позаброшен и не потребовал немедленно освободить проход.

Ада растерянно оглянулась. Заметить внушительного Натана было несложно. Со всех сторон его обтекали разволновавшиеся пассажиры двух объявленных рейсов. Снуя по залу, они образовывали водовороты вокруг никуда не спешащего гражданина с дамской сумкой под мышкой. Ада замахала руками и даже несколько раз подпрыгнула, пытаясь привлечь внимание. Не вышло. Разглядеть Меди она даже не пыталась. Отыскать итальянского мужчину было не легче, чем рупь в сугробе. Возможно, по блеску его рубахи это бы удалось, но ждать пока растают отлетающие граждане, времени не было. Обозвав мужиков «проходимцами» Ада, кое- как погрузила на ленту транспортера чемодан, и получив обратно, вздыхая, потащила его за собой в зал ожидания.

Она нашла их в кафе. Барная стойка с долговязым парнем за ней и несколько столиков были отделены от общего зала невысоким ограждением. Натан и Меди, сидели за крайним, что-то жарко обсуждая на пальцах. По раскрасневшимся лицам Артемида догадалась – разговор не о бутонах. Беседа напоминала разборку под итальянским соусом «каморра».

Бросив чемодан у оградки, она перемахнула через нее и подошла к приятелям.

– Совесть есть? – поинтересовалась Артемида, заранее подозревая, что «нет». Увидав ее, мужчины смолкли. – Сумку отдай!

Явно не желал расставаться с сумкой Натан, обхватил ее обеими руками и еще крепче прижал к животу.

– Присядь. Время есть, – подмигнул он обиженной женщине, пытаясь умаслить ее на свой вкус и незаметно увести разговор в сторону пищеварения. – Икорку будешь?

– Время лететь, а не жрать! – возмутилась Артемида, плюхаясь на стул. От толчка очки с ее лба соскочили на нос, спрятав взгляд под перламутровыми линзами. Пусть они не были розовыми, но сейчас давали ей иллюзорную защиту от мрачно окрашенного мира. Официант принес тарелки с икрой и холодным мясом. При взгляде на еду ее снова замутило. Возможно, это были происки шампанского блуждающего в крови.

«А, может… я беременна!?» – предположила она и изумилась, но тут же успокоилась, презрительно оглядев с ног до головы своего облезлого павлина.

Ни о чем не подозревающий Меди тянул через соломинку молочный коктейль. Сидя в пол оборота, он покачивал перекинутой через колено ногой, демонстрируя окружающим легкое раздражение. Сухие старческие руки цепко сжимали длинный стакан. И тут Ада поняла, что возможно завтра ее ноги окажутся в этих руках.

«О! Нет! Уж лучше тройней негритят…» – При мысли о близости внутри что-то колыхнулось, но не сладко ухнуло вниз, а медленно поползло вверх и ее чуть не стошнило на заветренные деликатесы.

Дососав до дна, Меди зачем-то вытащил соломинку. Белая жидкость с кончика упала ему на брюки. Невинная капля молочного коктейля вмиг опрокинула итальянца в ужас и панику, будто это и не темное пятнышко вовсе, а последний день Помпеи! Он всплеснул руками, схватил солонку и стал, совсем на русский манер, обильно посыпать штаны солью, бормоча и бросая мрачные взгляды на безучастных к его трагедии, жену и Натана.

Указательным пальцем, смахивая с булки в рот оранжевые икринки, Ада наблюдала за мужем, увлеченно затиравшим салфеткой пятнышко со своих белоснежных портков, а думала о Ви-Ви. Вытравить его из памяти оказалось не так уж просто. Воспоминания будоражили рассудок, да и тело все еще помнило… Помнило как Зверолюдов любил ее с непроницаемым лицом, по которому понять, хороша ли она, хорошо ли ему, не смог бы и сам Цао Цу Цзу.

Матчасть Дао любви Ви-Ви освоил в совершенстве. Виртуозно владея своим нефритовыми причиндалами, он был вынослив и сдержан, замкнут и осторожен. Он даже ни разу не пролился в нее! А она так хотела родить ему сына…

«Сукин ты сын, мерзавец! Тварь одноклеточная, бесчувственная… » – Во рту стоял солоновато-горький привкус, то ли слез, то ли рыбьих яиц. За стеной взлетали самолеты, публика дремала в креслах, муж возился со штанами, Натан жрал, и никому в мире не было дела до ее страданий!

Амико потягивал пивко, лицо его лоснилась от удовольствия, глаза превратились в щелки:

– Помнишь у кого то из классиков… жизнь была тяжелая… времена голодные… икру намазывали… Куда? Прально! Прям на язык. Ешь, ешь. За хлеб тоже заплачено.

Тут Артемида не выдержала, сдернула с колен расслабившегося амико сумку и, затыкая рыдания кулачком, побежала через зал. Натан уже разинул рот крикнуть вдогонку что-нибудь смеха ради, но передумал, махнул рукой, метнул в пасть кусок холодной говядины и громко выпустил воздух из желудка.

В туалете, сеньора де Фортунатто заперлась в кабинке. В горле унитаза стояла бирюзовая вода. Ада глядела вниз, представляя, что море, к которому она летит, должно быть такого же прекрасного цвета. И ей стало легче. Желая подправить растекшейся и разнюнившейся образ, она опустила крышку, уселась и раскрыла сумку…

Но роковой звонок перечеркнул мечты и планы.

Звонил Натан.

«Але, але…» – призывала она в трубку, но на ее голос никто не откликнулся. Там уже шла беседа. Разговаривали двое. Ложный вызов транслировал мужские голоса. Слышно было неважно, звук плавал – то усиливаясь, то затухая. Тогда, затаив дыхание вся она превратилась в слух.

Подслушивать неприлично, но так заманчиво, особенно если это касается тебя.

«Солитер» – было единственным словом, отчетливо прозвучавшим среди невнятицы. Солитер в ее представлении был паразит довольно неприятный. Если приживется – все соки выпьет, и станешь тощей, как Мосс или Каллас. «Неужели Натанчик фигурой озаботился, – предположила она. – Давно пора!»

Наливные яблочки склеротических щечек амико, заплывшие жиром живот и бока, одышка при каждой мысли, не говоря уже о пеших прогулках, не оставляли ему шансов дошагать до пенсии бодрячком. Правда, пенсия в родном пределе представлялась Натану не иначе, как хворающей бледной немочью внучкой старухи, что приходит с косой. Хоть и не верил Натан в царствие небесное, но при всяком удобном случае божился Аде, что побираться и петь жалостливые песни на паперти собесов – не станет, а переберется поближе к Афону и уже оттуда без суеты перейдет на вечное попечение.

Вот и теперешний свой вояж шутливо преподносился им, как попытка наладить связи между Натаном и Ватиканом.

Но Ада ему не верила. Натаново кредо «жирнее и больше» никак не вязалось ни с иждивенцем в животе, ни с благочестием.

Прижав покрепче трубку к уху, и уже отчаявшись различить в монотонном звучании что-либо членораздельное, она вдруг совершенно ясно, будто говорящий сидел за перегородкой на соседнем горшке, услышала, то, что было за гранью ее воображения.

«…разве мы не умрем ее…» – произнес итальянский муж и она вздрогнула.

Нет, она не услышала это страшное слово, она его почувствовала! Как чувствует грозу метеопат, когда еще ни облачка на небесах. Убить?! Ее хотят убить! За что!? Ада выключила телефон и машинально спустила воду. Страх, точно плесень, разрастался в ее теле. Сначала он захватил мозг, дальше руки, ноги и вот уже вся она мелко дрожала, сидя на унитазе. Пластиковая крышка постукивала под ее задом. Глаза, не мигая, смотрели в дверь, за которой ее ожидали палачи! Надолго ли она выпала из реальности, сказать трудно, но ее вернули:

– Артемида! Артемида, ты здесь?!

– Совсем обалдели! Мужчина, это женский туалет!

– Извините!

Бежать! Ада высунулась из туалета. В конце небольшого коридора в проеме маячила фигуру Натана. Он ходил взад-вперед с телефоном у уха.

Бежать было некуда.

– Нет ее там! Нет! – утирая пот с багрового лица, орал в трубку Натан. На губах его вскипала мелкая пена. Отчаяние сменилось бешенством. Он влетел в женский туалет и, не обращая внимания на дам, проверил каждый унитаз, будто новобрачная могла утечь фаянсовым ходом.

Не обнаружив в сортире сеньору, он двинул к стойке регистрации, где, тыча пальцем в номер и дату, стал объяснять администратору, что нужно срочно объявить – пропал человек! Регистрация заканчивается, а человека нет. Любезная женщина уточнила имя и посоветовала на всякий случай обратиться в медпункт, показав, куда бежать дальше.

В несвежем халате цвета слоновой кости, скучающий студент второго курса ветеринарной академии, в воспитательных целях пристроенный родителем (начальником таможенного терминала) на летнюю подработку, догрызал остатки ногтей, листая журнал интимных знакомств.

Снежана по три косаря за час была ему по темпераменту, но явно не по карману. Его унылые часы между упаковок с жаропонижающим и ветрогонным, оплачивались гораздо скромнее. И все же теперь в нем шла нешуточная борьба: «пару часов поиметь Снежану» или кожаные кроссовки последней модели. Пока лидировала Снежана.

Очевидные достоинства девушки возбуждали в нем сладострастные завихрения, отчего руки и ноги юноши сильно потели. Время от времени юный ветеринар заглядывал под стол, на свои поношенные кеды. Выбор был сложным: первая любовь модельной Снежаны или последняя модель спортивной обуви.

А тут, откуда ни возьмись – мужик! Потный, красный и брюхом напирает: «была ли у него женщина?» Точно отец родной!

Застигнутый врасплох парнишка отбросил журнал и честно признался – нет!

Глава 31

Ада исчезла, а с ней и Санси.

Меди был взбешен. Вращая у виска пальцами, он клялся папой римским, что больше не свяжется ни с одним русским идиотом, даже если ему предложат подлинные яйца Фаберже! При этом он хватался за собственные, видимо, не менее ценные.

Минуты три он зверски унижал подельника, брызгал слюной на его раскаленное лицо, и, наконец, послал к итальянской материи! Разыгранная пантомима привлекла двух-трех зрителей и пару официальных лиц. Аплодисментов не было, но наблюдавшие отметили, что все произошедшее на их глазах даже без перевода тянет не просто на «мимодраму», а на подлинную «мимотрагедию»!

Меди улетал без брильянта, опозоренный и окольцованный. Проходя «зеленым коридором», сеньор де Фортунатто, не переставал извиваться, орать и размахивать руками, пытаясь уже с нейтральной территории достать иностранного подданного оскорбительными выпадами.

«Вы летите?» – вежливо посочувствовала девушка в униформе. Натан ничего не ответил, развернулся и, волоча за собою чемодан, двинулся к выходу.

«Артемида де Фортунатто вас ожидают у стойки регистрации номер пять», – дважды повторили по-русски, а затем по-английски.

Но она не слышала: сидела скрючившись, зажатая со всех сторон…

Фиглярша! Под стать своему муженьку-мазурику. Только подумать! Еще с утра ты приличный человек с планами на будущее, с чувством собственного какого-никакого достоинства. А к полуночи – жалкий атрибут в чьей-то игре, да еще и без движения замкнутый в пространстве и времени.

Ада увидела его в последний момент и поняла, что спасена. Если от судьбы не убежать, то может попробовать спрятаться…

Стол для переодевания младенцев стоял в конце коридорчика и был придвинут к стене. Столешница крепилась к тумбе, внутри оказавшейся пустой. Отсутствие задней стенки спасло ее от удушья.

Как заправская циркачка, Ада сгруппировалась внутри пеленальной конструкции: шея согнута, коленки уперлись в подбородок, руки прилипли к бокам, сумка на животе.

Наверно прошло часа два, прежде чем она решилась приоткрыть дверцу. Выждав, когда в коридоре стихли шаги, Ада пошевелилась и вывалилась из деревянного короба. Тело ныло, руки и ноги не желали разгибаться. На четвереньках она отползла в туалет, бросила на пол сумку и, прислонясь головой к пластиковой перегородке, отключилась.

«Выходи! – нелюбезно требовали снаружи. – Выходи, говорю! Милицию позову!»

Мокрая швабра, просунутая в зазор между полом и дверью, вовсю гуляла по ногам синьоры де Фортунатто.

Испуганная Ада дернула защелку, дверь отлетела, явив пред сонными очами затворницы, облаченную в фирменный синий фартук пигалицу, смахивающую лицом на несчастного мопса. Одна ее рука, в хозяйственной перчатке голубого цвета, доходившей менеджеру по очистке до локтя, сжимала черенок швабры, в другой она держала сумку.

Выпученные глаза уборщицы сверкали ярче надраенного фаянс.

«Чего сидишь? – тявкнула она, и для острастки, погрозила шваброй. - Выходи! А то милицию позову! - Тетка была настроена решительно. Ада не спорила, встала и безропотно, побрела к выходу. – Э-эй! Торбу возьми… – Грубо дернула ее за рукав уборщица и пихнула сумкой в живот. – Давай, давай топай, наркоманка…»

Ада вышла в зал. На душе и в животе нестерпимо ныло. Она поежилась. Бросила взгляд за окно – сырое осеннее небо.

Оглядела зал ожидания.

На сиденьях все так же дремали редкие пассажиры. Отыскать среди них, знакомые лица отравителей, казалось, невероятным. Да их там и не было. «Улетели», – подумала она, и немного успокоилась.

Оттуда, где вчера закусывала их веселая троица, тянуло молотым кофе. Острый дух подманил Аду ближе. Надежда застать свой вояж-чемодан возле стойки, разумеется, не за чашечкой утреннего ристретто, а хотя бы бережно прислоненным, была невелика. И все же она прошлась пару раз мимо кафешки. Парень-бармен, похоже, узнал ее и, подняв в воздух малюсенькую чашечку, улыбаясь, пригласил на завтрак. Свежее и довольное его лицо сильно диссонировало с ее теперешним настроением, попросту бесило. Интересно, где он провел сегодняшнюю ночь, уж точно не в сортире!

Чемодана, естественно, не оказалось, а уточнять его судьбу у бармена она не стала. И больше не глядела в его сторону.

Внимание ее привлекли странные звуки, идущие откуда-то сверх: какофония, словно смычковый квартет разогревается перед выступлением. Снизу ничего не было видно. Артемида задрала голову. Некоторое время стояла, прислушиваясь.

Струнный хаос постепенно стих и остался лишь голос скрипки, высокий, щемящий. В каком-то сомнамбулическом припадке, она побрела наверх.

На диванах вперемешку лежали баулы, футляры, люди. Второй этаж был оккупирован небольшим оркестром. Кто дремал, кто вяло переговаривался, и лишь одинокий скрипач, стоя у стеклянной стены, чутким смычком нежил скрипку. Легкие нервные пальцы его, дрожа, зажимали струны, и скрипка пела. Козырек бейсболки скрывал глаза музыканта. Лицо не имело возраста. Пламя смахнуло его, смазало, и даже вместо ушей оставило, лишь плотные розоватые печати рубцов. Он играл. А за стеклянной стеной белогрудый лайнер с расписными крыльями медленно катил по бетонной полосе, выруливая на взлёт. Музыка была прекрасна. Под нее хотелось плакать долгими, чистыми слезами. О, если бы они остались у Артемиды, она непременно отблагодарила бы ими за музыку. Только слез не было.

Графиня нашла свободный диванчик, сунула сложенную пополам сумку под голову и, укоряя себя за бессердечность, вскоре забылась под утренний вокализ.

Когда Ада проснулась, перед глазами ее летали перламутровые шары. Напротив сидел пухлый малыш в шапке рыжих кудрей и, смеясь, выдувал ей в лицо мыльные пузыри. Один, задев нос Артемиды, лопнул. Она поманила проказника пальцем. Тот спрыгнул с дивана и подошел. Ада, молча, указала на пластиковую баночку, зажатую в маленькой ручке. Карапуз оказался смышленым, встряхнул баночку, отвинтил крышку и поднес к губам тёти приспособление с кружочком на конце. Ада зажмурилась и медленно подула. Похожий на цеппелин, радужный пузырь поплыл над полом. «А-а-а!» – изумился малыш, но тут пузырь уперся в стеклянную стену. Чпок! И нет его. Удивленный ребенок, подбежав к месту крушения, осторожно потрогал стекло. Стекло его не пустило. Тогда мальчик шлепнул по нему, пытаясь наказать, а может сломать преграду.

«Так его! Так его! – нежно подбадривала, сынка молоденькая мамаша, пока чадо не зарыдало. – Вот подрастешь, и кулачки подрастут! Будут во-о-от такие!» Целуя покрасневшую ладошку любимого мальчика, мамочка поведала ему первую низкую истину: добро должно быть с кулачками!

Нелегкая материнская доля – с малолетства приучать детеныша выбивать из жизни каждодневные радости.

Артемида наблюдала, как мамаша усадила притихшее дитя к себе на коленки и раскрыла первый образовательный том. И тут лицо ее, невинной красоты, зверски преобразилось. Родительница выпучила глаза и ощерилась. Мальчик вздрогнул. Зеленая клыкастая рожа хохотала с обложки.

«Про мамочку гиену», – прочла Артемида.

«Все верно… – подумалось ей с грустью, – … мир принадлежит сильным. И ни в какие времена винни пухам с пяточками, но об этом в последнем томе, малыш…»

Глава 32

«Отчего я не птичка… – пригорюнившись, думала сеньора де Фортунатто, наблюдая за пернатыми пронырами. Самые отважные из них таскали куски прямо из-под носа любителей быстрой еды, закусывающих на воздухе. – Чирикала бы сейчас, радовалась солнышку, склевывала остатки биг-мака из мусорного бочка…»

Автобус похожий на усатое насекомое – большого желтого жука, давно унес ее из аэропорта, из так и не случившейся карьеры итальянской жены, а может и из лап ужасной смерти. Потерянная, она сидела на улице, разглядывала мир и не находила в нем себе места. Наглые холерики прыгали у ног, вспархивали на ее стол, изумлялись, что он пуст и отлетали к мусорному ящику, надеясь на легкую добычу.

«Птичкой, говоришь? Воробьем, как все не желаешь!? Жар-птицей желаешь! За павлина облезлого желаешь! Фамилию аристократическую и бассейн под оливами желаешь!»

Пребывая в горьких думах, краем глаза она все ж заприметила щуплого дядьку лет пятидесяти. Среди воробьино-голубиной своры, интересовавшейся крошками да объедками, этот «серый птах», точно имел виды на Артемиду.

Постукивая газеткой по бедру, он кружил возле столика, явно намериваясь подсесть, но мялся. Экземпляр был плевый: от нечищеных тупорылых ботинок, до болтающейся на острых плечах, затрапезной многокарманной жилетки, надетой поверх шерстяной фуфайки – этакий посконный вариант дресс-кода, облюбованный согражданами мужского полу, презревшими буржуазные ценности.

Его летний, продувной аналог, в дырочку, но все с тем же необъяснимым здравым смыслом количеством карманов, был надет на мужчине. Жлобский look особенно раздражал новоиспеченную графиню де Фортунатто. Хотя заподозрить Аду в вульгарной ксенофобии было бы несправедливо. Она равно ненавидела и сверкающие при ходьбе ценники на кожаных подошвах. Ей одинаково не нравилось когда «звОнят» и «лОжат» кому угодно и на кого угодно. Она не могла мириться с тем, что носки белые, брюки черные, а туфли и вовсе – кроссовки! А пуще всего ее раздражало, когда на магазинных полках в первых эшелонах стояли продукты, раздутые последним сроком реализации, как званием «заслуженного» и приходилось тянуть руку в дебри, чтоб не прослыть лохом!

Да, мало ли что ей не нравилось! Если вы вдруг найдете довольного всем человека, присмотритесь, – не святой ли.

Еще чуть покружив, товарищ все же решился. Подстелив под зад газетку, присел рядом. Прокуренные до желтизны, узловатые пальцы, собранные в тяжелы кулаки легли на стол. Мужик рассматривал улицу, а настороженная Ада мужика. Она видела лишь половину его худого, уставшего лица с рыхлой долькой носа, под которой в сивой щетине влажно поблескивало. Время от времени он шмыгал носом, а после опять, молча, смотрел вдаль.

Немного погодя мужик достал из кармана пачку легких папирос с махоркой, чиркнул спичкой и, затянувшись, выдул из ноздрей, аки дракон серые струи. Ада брезгливо поморщилась. Но тут он сунул ей под нос свою мятую пачку, видно для затравки беседы.

Ада отвернулась.

– Девушка… – осмелел мужик и пододвинул свой зад поближе. – Вам комната не нужна?

Ей тут же захотелось отправить мужика в гей-тур, но она вовремя вспомнила, что теперь в некотором роде аристократка, и передумала:

– Я похожа на ту, которой нужна комната? – с чопорной холодностью поинтересовалась, она не оборачиваясь.

– А что – нет? Вы вон, как одеты, думал с юга приехали…

– Я?! – разворачиваясь, чуть не захлебнулась от возмущения графиня. Только мужик был недалек от истины. Еще бы! По вокзалам она отиралась почти сутки. Белые брючки покрылись сероватым налетом, а внизу и вовсе почернели. Светлый тренч, хоть и искрил, но уже не так ярко. Туфельки запылились, а про сумку ей было ясно с самого начала. Да еще и нечесаные – немытые волосы кое-как убранные под косынку, хоть и от кутюр, только кто это поймет. Не хватало, пожалуй, драгоценного оскала через весь рот и насурьмленных бровей, чтобы сойти за иностранку с юга.

– Да вы не сердитесь... Всяко в жизни бывает… Я же от души… Я ж без посредников хочу… и чтобы хозяйка в доме… и вообще.

– Может вас еще поцеловать! – раздраженно отбрила она ухажера и отвернулась теперь уж навсегда. Душевно поговорить не вышло. Было видно, что Ада не первая, отказавшая мужичку в беседе.

– Конечно… – обреченно согласился он, видно думая о своем, но целоваться не полез.

Он сгреб со стола пачку, сунул в сетчатый карман жилетки и, сутулясь, безрадостный побрел искать другие варианты.

Подгоняемая ветерком газетка, шурша листами, уже была готова сорваться вслед за хозяином, но Ада подрезала ей крылья, решительно прижав кулаком к облупленным рейкам скамьи.

Брошенная газета была из тех, что печатает местные сплетни и сомнительные предсказания, от политических до метеорологических. К тому ж бесплатная. На первой полосе, как водится, – бомба не бомба, – так себе, петарда – фото очередного ДТП под заголовком: «Остановка сердца».

Расплющенное о фонарный столб авто рядом с автобусной остановкой. Ниже следовал текст:

«Около двух часов ночи на Центральном проспекте иномарка на скорости 80 км/ч врезался в осветительный столб. Сработавшие подушки безопасности не спасли жизнь водителю. Приехавшие на место происшествия медики, констатировали остановку сердца. Мужчина, находившейся за рулем, не получил видимых повреждений. Смерть наступила в результате обширного инфаркта…»

Еще не понимая, зачем, но, она снова перечитала заметку.

«Инфаркт… смерть…»

Где-то завыла скорая. Рассеянный взгляд Ады скользнул вдоль дороги.

Реанимационная машина, молившая выпустить ее из переулка, бешено вращая синим глазом, пыталась пробиться сквозь металлические торосы вставших авто. Отыскать лазейку меж плотно стоящей мелочью было непросто, а уж взять на испуг быковатые джипы нереально – вопи не вопи. Скорая умолкла и покорилась «пробке». Но тут, откуда ни возьмись на перекресток выскочил добрый молодец в кислотном жилете. Да, как свистнет вдоль улицы соловьем-разбойником! И та, почуяв неладное, вмиг встрепенулась, подровнялась, очистилась. Водители поприжались к тротуарам, а добрый молодец взял под козырек, пропуская колесницу заморскую, говорящую.

Артемида равнодушно проводила взглядом уносящиеся иномарки.

«Инфаркт…смерть…» – снова взвыло в ее голове вместе с ожившей сиреной.

Газетка, все еще притиснутая кулаком, лежала смирно. Ада пристально разглядывала фотографию.

Номер… марка… Все сходится.

И тут мир ожил! Только, что холодный и равнодушный, он вдруг преобразился. Из-под пасмурного одеяла, словно, заметив Артемиду, выкатило радушное солнце. Согревая и веселя, прижалось к ее боку. Люди, облака, река, – все шевелилось, дышало, жило, радовалось. Воскресшая, она благодарила Вселенную за оперативность выбора. Если уж там, наверху, решили, то неспроста, соображала она. Раз вместо нее укокошили автора никчемных верлибров, не иначе, ей предначертана великая судьба!

И тут она счастливо прослезилась.

Вот только амико, вместо запланированного рая угодил прямиком в милицейскую сводку. Всплакнуть… Но она быстро опомнилась – не случись замыкания в телефоне, ее участь вряд ли была живее.

Ада оторвала кусок с заметкой и сунула в сумку.

Оставалось позвонить! Телефон Натана молчал. К домашнему подошла Маруся, проскрипев: «хозяев нет дома», бросила трубку. Она набрала рабочий. И там его не было, когда появится, никто не знал.

Ада ехала домой. Уже вторые сутки она спала, где попало, где случалось приклонить голову. Теперь это был трамвай. Её покачивало, как в колыбели, но мысль, что муж ее, сеньор де Фортунатто, итальянский её мужилка живехонек и рано или поздно захочет обнять законную женушку, свербела, отгоняя дрему.

«Мужилка… мужилка» словечко из детства пахло кислыми портянками и керосином. И вроде совсем не подходило ее щеголеватому супругу. А вот неожиданно вывалилось из памяти, возможно, оттого, что и сама Ада сейчас больше смахивала на гламурную бомжиху, чем на итальянскую аристократку.

Поспать, поспать, хотя бы полчасика. Артемида прикрыла глаза. Только вместо сна поплыли перед глазами радужные круги, закружило ее и затошнило. Может от голода. Ада порылась в сумке, но из еды был только блистер с валидолом, который она как-то покупала Натану, да так и забыла отдать. Артемида вздохнула, но есть не стала, сунула в карман, обняла сумку и отдалась воспоминаниям, нежданно посетившим сеньору в столь тревожную минуту жизни.

С детства Ада обожала запах керосина. Каждое лето ее вместе с бабушкой оправляли на дачу, в фанерную времянку дышать свежим воздухом, «для здоровья». Но Ада не замечала свежего воздуха. Зато когда бабушка отправлялась в лавку за керосином, Ада всякий раз вызывалась ей помочь. Старушка, не разгадала в ней латентную токсикоманку. Тогда и слов таких не знали. Слава КПСС, девчушка не успела хорошенько подсесть на кайф, потому как лето было коротким, да и в моду вошли газовые баллоны. А это уже был совсем не тот «приход». Но вкусный керосиновый дух, что царил в лавке, с тех пор всплывал в памяти галлюцинацией счастья. Такого запаха теперь днем с огнем не сыскать! Да и где тот огонь… Сплошь электрические вафельницы, фритюрницы, блинницы – бездушные электромонстры!

Бабушка любила свою керосинку, бережно подрезала фитильки, подкручивала колесики, заботилась. Без нее керосинка хандрила, коптила, скучала. Без бабушки керосинка ничего не могла. А с бабушкой умудрялась вытворять кружевные блинчики и дрожащие омлеты, томить в молоке желтоватую крупку и даже жарить пирожки со щавелем. Хорошо было на даче, если бы не мужилка, – плюгавый супружник хозяйки, изрядно колотивший ее от смятения душевного, случавшегося с ним всякий раз по причине отсутствия в доме чекушки к ужину.

Ада помнила, как с отбитым мозгом, завывая, его баба неслась в сельмаг, но к следующему ужину с ней случалась все та же амнезия. Бабка Ады, называла хозяйкиного мужа «гаденышем», недоумевая, как та терпит издевательства и побои. На что разбитая в кровь хозяйка, всякий раз обреченно вздыхала, приговаривая: «Худ мой мужилка, а завалюсь за него и не боюсь никого!» Бабка смотрела на нее с ненавистью – какова дура! А после бормотала, что съедет отсюда к чертовой матери или в мансарду у леса. Там жил тогда ее троюродный кузен, разменявший восьмой десяток, но так и не утративший бубнового интереса к жизни. Бабка ему нравилась.

Если бы не Даль, ни за что не догадаться Артемиде, что «мужилкой» на Руси ласкательно кликали мужа. Но узнала она о том позже, когда уже и отрочество закончилось. А тогда, все гнусные человечишки мужского полу были для нее «мужилками».

«Так и не приласкала я мужилку сваво, де Фортунатту…» – не раскрывая глаз, злорадно хихикнула неудачливая жена. Сидящий рядом гражданин, с опаской покосился на смеющуюся во сне пассажирку. Откуда ему знать, что крутилось в ее голове!

Ада так увлеклась своим воспоминаниями, что чуть не проехала нужную остановку.

Торопливыми шагами меря корявый асфальт, она приближалась к заветной двери. Ей хотелось поскорее смыть с себя свадебное похмелье и поспать.

«Может вовсе забить на страхи, принять судьбу. Ведь сколько не бегай от нее, все одно догонит и…» – Хлоп! С веток сорвались птички и разом исчезли. Холодок пробежал меж лопаток. За ней кто-то шел, топал.

Ада отчетливо почувствовала приближение тяжелых мужских ботинок. Её нагоняли!

«Идущих следом, пропускай вперед», – наставлял Зверолюдов, когда замечал, что им дышат в спину.

Беспечная, раньше она не придавала значения таким пустякам – пусть идут.

Ада остановилась, раскрыла сумку, вроде, что-то ищет. Человек обошел ее. Широкие плечи, да и рост приличный! Мужчина быстро удалялся и скоро совсем скрылся за изгородью бузины и калины, но внутренний трепет не отпускал ее до самого подъезда.

Таблетка ключа прильнула к электронному замку, звякнула сигналка, открылась дверь. В полумраке подъезда она узнала его могучую спину. Человек обернулся и… натурально заржал конем. Само собой разумеется, Ада не ожидала его здесь увидеть, не то, что услышать! Перепуганная, она рванула обратно по наружной лесенке во двор, и через минуту была далеко от подъезда.

Каблуки вязли в земле. Запыхавшаяся, полуживая тащилась она через детскую площадку. Детишки возились в песочнице, мамаши сплетничали на скамейке. Никакой погони. «Ну, не идиотка ли! » – попеняла себя Ада и в изнеможении опустилась на детские качели. И тут заржала сумка, так, как обычно ржут лошади, желающие что-то сказать. Как же она забыла! Сообщение! Ей пришло сообщение.

Омраченный рассудок ожидал чего угодно: человека ржущего конем, мента свистящего соловьем, но только не того, что принесло ей смсом: «ты решила поиграть с нами в прятки».

Отправителем значился Натан.

Точно канат оборвался над пропастью, и она летит вниз, хватая руками воздух…

Какая ужасная глупость бояться своих страхов! Распоясавшиеся, они способны довести до безумия на пустом месте. И вот тебе уже страшно оттого, что ты только думаешь, что тебе будет страшно. Победить удава страха возможно, но только верой в то, что спасешься, все будет хорошо, ок, зашибись, забебенно…

Такой веры у Артемиды не было.

Она искала обрывок газеты. Руки перебирали содержимое итальянского мешка, потом Ада сунула в него голову, но так и не обнаружила злосчастного клочка. Нет! Пропал…

«Обронила! Там у дома и обронила…» – подумала она. Желания вернуться и поискать кусок бумаги, наверняка, уже подмоченный каким-нибудь любознательным спаниелем, не было. А вдруг тот верзила за ней…

Ее колотило. Хотелось верить… верить, что тело мелко бьет под плащом не от страха, – от зябкого сырого ветра, от накрапывающего дождя, только не от страха!

Мамаши похватали детей и спрятались под козырек подъезда. Во влажных кронах нахохлились вороны, редкие прохожие раскрыли зонты. Собаки тянули домой хозяев. И только Аде некуда было идти. В кармане несколько червонцев – все, что осталось от ста рублей взятых на память о прошлой жизни. Остальное, тайно упакованное в вояж-чемодан, сгинуло вместе с мечтами о теплом море… Позвонить невозможно. Лошадиный хохот, так напугавший ее в подъезде, был от мобильного оператора, предупреждавшего о нулевом балансе.

Теперь только «SOS».

Дождь то стихал, то принимался поливать с удвоенной силой. Спина намокла. Закинув голову, она уставилась вверх. Клочья грязной овечьей шерсти прикинулись облаками… Ада глядела в сырую подбрюшину неба: холодные капли били по глазам...

«С-о-о-о-с!!! – срывая горло, заорала она, оператору Вселенной. – С-о-о-о-с!!!»

Но ответом ей был смачный гогот и мат. Пацаны шли на нее, отхлебывая, кто из бутылок, кто из банок. Возможно, она просто заняла их место, возможно, ей ничего не угрожало. Только пуганая ворона, зассала стайки тинэйджеров нахальных, как воробьи у кормушки.

Они еще, что-то кричали вслед, радостно улюлюкали, но «тетка» бежала не оборачиваясь. В туфлях хлюпала вода, намокшие брюки холодным компрессом липли к икрам.

«Паршивцы… – дрожала под стеклянным навесом остановки Артемида, – и кто их только нарожал таких!»

У самой Ады детей не случилось. Рожать ребенка до тридцати ей казалось безответственно и самонадеянно. Все, что ты можешь в этом возрасте сделать – это произвести его на свет более или менее здоровым. Прилично воспитать, когда и сам еще не вполне личность вряд ли получится. А если отец дитя окажется гадом и сволочью, а малыш каждым геном, каждой хромосомой, не говоря уже о глазах, пупке и группе крове будет походить на того «козла», с которым попутал тебя нечистый.

Возможно, так и плодятся нелюбимые дети, вроде тех, малолетних мерзавцев. Ада передернула плечами и подняла воротник. Мысль о детях ее не грела.

Правда, после тридцати, ей захотелось, но не детей, а сразу внуков! С ними меньше хлопот, только откуда им взяться…

В автобусе, как в рекламе было тепло и сухо. Она притворилась спящей. Кондукторша пару раз прошла мимо, но будить не решилась, а может, не заметила. Вот уже сутки Артемида жила под страхом, как под кайфом. Хватит! Вышибать, так клин клином. Возможно, ее намеренно отравили. Вот только «зачем»?! Ада решила ехать прямо к Натану. Живой или мертвый, пусть ответит!

«Да хоть бы и жив! Зайду и спрошу напрямую…»

Через полчаса ее высадили на проспекте. Идти проходными дворами быстрей и привычней, только теперь она даже не сомневалась, – пусть в три раза дольше, но улица, только улица!

Пешеходная, неширокая, она была очерчена тремя линиями: слева и справа домов, посредине - тополиной аллей. Деревянные скамьи в манерных чугунных кружевах тянулись вдоль всего променада, – от подземки до каменного собора. Не давая фланировать налегке, с двух сторон улица соблазняла едой гуляющих. На каждом шагу пешеходов подстерегали ухоженные витрины и уютные интерьеры, где подавались всевозможные яства. За освещенными окнами первых этажей люди сосредоточенно жевали. Здесь суши, там – блины, чуть дальше – пиццу, а через сто шагов и вовсе утку по-пекински!

Опустив голодные очи, Ада быстро шагала, иногда задевая людей, коротко извинялась и спешила дальше, пока в сознании ее что-то не сбилось. Что, она не успела понять и, еле дотянув до скамейки, рухнула в темноту. Последним звуком этого мира был хлопок, точно возле уха проткнули резиновый шарик.

Когда очнулась, щека ее горела.

«А-а-а…» – тихо простонала сеньора, всматриваясь в серо-синюю акварель влажных глаз смотрящих на нее со вниманием.

– … как говоришь зовут? – переспросил ее немного усталый голос.

– А-а-а… д-а…

– Что за имя такое… Ну, пойдем, пойдем…

– Куда?

– Как куда. Ко мне. Больше-то некуда…

– Далеко?

– Так нет. Вон же...

Женщина обхватила ее талию и там, где бок стиснула ладонь, Ада почувствовала жар, будто ей приложили горчичник. Взгляд туманился, ноги заплетались, но она шла.

Сначала под арку, дальше – налево, к черной лестнице. Третий этаж показался Килиманджаро. На площадке спасенная еле отдышалась, зато спасительница даже не запыхалась. Всю дорогу она крепко держала Аду, точно боялась упустить.

Из-за дверей тянуло неудачной стряпней. И ей не почудилось – там была кухня. Хозяйка толкнула незапертую дверь и пропустила вперед гостью.

После черной лестницы с закопченными стеклами кухня казалась еще мрачнее. Серая тряпка на окне не пускала свет. Выудить его из колодца-двора и в солнечный день удавалось совсем немного, а тут вечер и обморочный туман. Наверное, оттого колченогие тумбы, жавшиеся вдоль пустых стен, почудились Артемиде калеками-призраками. Она замешкалась, но хозяйка мягко подтолкнула ее к следующей двери, расположившейся ровно напротив входной.

Там за кухонной стеной в жилище спасительницы воздух, точно после грозы был свеж и легок. Артемида жадно глотнула и опять поплыла. Женщина подхватила ее и, усадив за стол, выскользнула из комнаты. Лишь край красной юбки мелькнул в дверях языком пламени. Обморочная пелена по-прежнему болталась пред очами, не желая рассеваться. Не хватало еще, и ослепнуть, тоскливо озираясь, подумала Артемида и тут же предметы начали выплывать из тумана, прорисовываться вновь четко и ясно, отражаясь в цепких хрусталиках ее глаз.

Кротоболезнь отступила. Мир вновь заиграл прихотливыми гранями. Хотя в данном месте они скорее были неприхотливы.

Людская, какие непременно водились на задворках бывших барских хором, была узкая, длинная с полуокном в одном торце и с металлической койкой, под суконным одеялом, в другом. То ли келья, то ли камера.

Занавески на окне отсутствовали. С потолка на крученом проводе свисало прозрачное авокадо лампочки. Грузное тело шкафа имени товарища Жданова, стояло напротив стола так, что графиня де Фортунатто несчастным профилем отражалась в средней, зеркальной его створке. С другой сторон к столу примыкал обитый коричневым дерматином стул, безликий клон того, что теперь находился под сеньорой. Больше в комнате не было ничего. Похоже, сюда заходили редко, да и жил ли кто здесь… От таких открытий Аде должно было стать не по себе, но отчего-то не становилось. Страх ушел. Его больше не было.

За последние сутки и кокетства в ней поубавилось. Опасаясь увидеть в отражении неопрятную даму с помятым лицом, графиня де Фортунатто старалась игнорировать зеркала. Вот и теперь она не обращала внимания на шкаф, но тот беспардонно на нее таращился, видимо, пытаясь узнать, и не узнавал. Тогда она не выдержала, повернулась и резким движением руки сорвала с головы косынку. Взъерошила волосы – не понравилось. Пригладила, убрала за уши – показалось лучше. «Утомленная Нефертити… – любуясь, подумала она. – Шея, глаза, скулы… Вот только рот подкачал, бледноват…» Покусывая губы, графиня разглядывала отражение, трогала впалые щеки кончиками прохладных пальцев. Бледность ее совсем не портила и даже придавала кротости, а пылающий накусанный рот – огня.

«…и думал обо мне… и я была так близко… осенняя печаль не стоит обелиска...» – внезапная грусть накатила ямбом, а может дактилем. Ада вечно путалась в размерах. Да и размер здесь совсем не имел значения. Сейчас она с удовольствием рассматривала себя, находя, однако, что и рифма недурна.

Вот только случившаяся на глазах у шкафа стихийная лирика его не впечатлила, а возмутила, причем настолько, что протестуя, одна из створок, со скрипом отъехала, показав бесполезной барыньке пустое пролетарское брюхо гардероба. В этом скрипе ей послышался укор, или даже вопрос: «за-а-а-че-е-ем?!»

Зачем? Зачем… Зачем явилась она сюда, со своими ничтожными ценностями, со всей этой дидактической чушью… И ей вдруг стало неловко за унылый бред, что томил ее душу. Стыдно перед облезлым шкафом, железной кроватью, истертыми стульями, все еще хранящими светлую память по полным созидательной мощи номенклатурным задам – не чета, ее худосочной безыдейной жопке!

Оглушенная и раздавленная новым пониманием своей никчемности, она было сорвалась уйти, но латунный самовар встал на пути. Возникшая на пороге хозяйка, несла его перед собой точно щит.

Аде ничего не оставалось, как вернуться на жесткий стул и ждать продолжения.

Женщина тронула блестящий краник и нацедила в чашку кипяточка.

– Пей-пей… Травяной.

На поверхности стакана, как в пруду покачивалась ряска заварки. Ада вдохнула мятный пар, взяла белый пряник, пожевала и отхлебнула чаю. Внутри точно включили отопление. В животе заходили теплые волны, и ее бросило в жар. Она вся будто оттаяла, и на душе замурлыкала покойная радость.

И даже странная хозяйка, глядевшая на нее теперь отчего-то строго, казалась роднее родной. Она не притронулась к еде и молчала, пока Ада не наелась и не поблагодарила.

– Тебе спасибо.

– Мне? – удивилась Артемида.

– Что не побрезговала. Я тебя долго поджидала…

От таких речей Ада вовсе растерялась, хотела еще что-то спросить, но хозяйка растаяла.

Будто и не было.

Глава 33

– Батюшки… белая, то какая… Может померла…

– Дышит.

– Вызови неотложку… сбегай… давай. Да не прибей ты ее…

Щека горела. Видно вместо нашатыря ей дали оплеуху. Ада повела приоткрытыми глазами. Тетеньки с тусклыми, участливыми лицами смотрели на нее со всех сторон, кажется, их было пятеро. Темные юбки закрывали ноги до самых каблуков, сверху на каждой болталось по мрачной бесформенной кофте и только маковки голов цвели яркими косынками. Женщины из духовного заведения, возле которого отъехала в свой недолгий обморок голодная сеньора, обхватили ее плотным полукольцом так, что бледная, изнеженная Артемида почувствовала себя эдельвейсом среди обступившего ее чертополоха.

Разглядев признаки сознания на бескровном лице графини, одна из них, широкая и низенькая, выдвинулась вперед и, склонившись над припадочной, зашевелила жирными, точно побитыми мелким градом щеками:

– Как ты, девонька? Машину тебе уже вызвали. Может водички? Еленочка, сбегай за водичкой. Да, святой, святой принеси…

Начальница душеспасительной команды живо раздавала приказания, притом рот ее в этом не участвовал. Губы почти не двигались, зато щеки, туго стиснутые пурпурным платком, непрерывно волновались, пытаясь, высказать недосказанное губами. Было это смешно и дико.

– Не надо мне ничего… отпустите меня… я домой хочу… – слабо запротестовала Артемида. Но тетка стояла на своем. – Как же не надо? А вдруг у тебя, что серьезное… Там разберутся. Вот и водичка подошла... Попей.

Ада замотала головой. Тетушки переглянулись.

– А ты крещена ли? – ехидно проскрипела самая ветхая из них, прицеливаясь в Аду из глубоких глазниц, где сидело по черной пули зрачков и, отстраняя распорядительницу, выступила вперед. Точно под дулом двустволки синьора вздрогнула. Демонстрируя лояльность, она по всем правилам осенила себя крестным знамением. В ответ тетушки тоже замахали руками, накладывая на себя кресты.

– Я есть хочу… – сразу призналась сеньора де Фортунатто, чтобы не искушать и не вводить в грех богомолок.

При слове «есть» тетушки растерянно переглянулись. Они могли предложить заботу, участие, сочувствие – вот только еды у них не было и срочно бежать в лабаз за шоколадом, похоже, никто не собирался. Правда одна из них та, что помоложе и посообразительней, спохватилась, сунула руки в огромного размера карман, нашитый спереди на животе и, выудив из него спасительную еду, улыбнувшись, протянула припадочной сеньоре: «Что Бог послал…»

Ада вцепилась в просфору, разорвала прозрачный пакетик и проглотила за три укуса. Низенькая подсунула ей пластиковый стаканчик с святой водой. Громко булькая, на радость участливым матушкам, графиня выхлебала и ее. Вот только смахивающая на сушеный корешок старуха, не унималась. Злорадно прищурясь в голый пупок графини, она ожгла ее своей прозорливостью:

– Грехов, поди, вагон и маленькая тележка…

Облачение болящей, действительно, не было скромным. Ада поспешно запахнула на животе плащик и вместо того чтобы заорать: «Поберегись! Щас начну рассказывать!» вяло выдавила: «Ну не…»

«Нее... – затрясла головой старуха, передразнивая Артемид. Угольные её зрачки сверлили нескромную одёжу от содомитских брендов, точно пытаясь прожечь в ней дыру. Скрюченные пальцы теребили собранные на нитку янтарные головки четок. – Вона, какая страхомодная и «нее»… Все вы «нее» пока гром не грянет. Что это за бред на тебе, бесстыжий?»

– Бренд? – робко переспросила Артемида, привязавшуюся к ней, как репей старицу.

– Что за срам блудный на тебе спрашиваю? Али не ведаешь… в чем застану, в том и сужу.

Устыдившаяся Ада судорожно сжала полочки плаща теперь и на груди. Обширным декольте и распущенным животом ощущая прохладу подкладки, она трепетала от страха, точно уже предстала во всем своем позорном луке и мейк-апе, в суете блесток, шпилек и брендов на Суд. И о, ужас! Вершится он не по лейблу на вывернутом тренче, а по вывернутой душе! И стало вдруг ей не страшно, а жутко от мысли, что беспечному времени грехов непременно придет конец. Бездна никогда так близко не подкатывала к ее сознанию. В критические моменты она просто его теряла, без особых для себя последствий и выводов. А тут вдруг - бац! Озарение. А ведь могла сдохнуть, на этой самой скамейке! Но отчего-то ведь жива…

«Живи – исправляйся…» – настойчиво гудела иерихонская труба совести, а может, то был глас Божий. Артемида не смела пошевелиться. Только глазами повела туда, вверх, где над крашеным серым куполом плыл крест: пылающий, золотой.

Молодая, спасшая Артемиду от голода, и за карман на животе тут же прозванная ею «кенгуру», присела рядом. Пытаясь защитить или утешить, обняла, погладила по руке.

– Вы, баб Люша, чего на женщину накинулись. Или не видите, ей и так плохо. Идите с Богом, я с ней посижу.

– Нет в тебе, Верка, смирения! – злобно зыркнула на девицу старуха. – А еще в Христовы невесты готовишься… – обиженная старуха растолкала остальных и пошаркала к церкви, но завидев, выходящего из храма высокого сутуловатого иерея, подобрала подол, и по-утиному переваливаясь, заспешила к священнику.

Девица-«кенгуру», узрев человека в плащевой куртке с ярким логотипом Феррари на плече, накинутой поверх темного подрясника, обрадовано махнула рукой в его сторону:

– А вот хотя бы и у отца Дионисия поисповедоваться…и сразу полегчает. Он добрый батюшка, вдумчивый.

Послушницы и прихожанки, услышав имя, отреагировали молниеносно. Бросив полуобморочную сеньору на девицу «кенгуру», они дружно рванули наперерез, за благословением.

Расплывшись по скамье необъятным задом и скрестив под увесистыми грудями руки, лицом, сияющим, точно масленичный блин, девица ловила лучи заходящего солнца. Тонкие волоски на ее немилованных щечках топорщились и золотились.

– Батюшка у нас клё-ёвый… – зажмурившись, пропела она. – У меня теперь по античке зачет.

Запуганная грешница, удивилась, но «кенгуру» не заметила. Голос ее стал совсем разнеженным:

– Я в универе… на вечернем… он у нас античную литературу преподает. На их зарплаты разве проживешь.

– На их? – обнаруживая вялый интерес, переспросила Артемида, хотя особого смысла в вопросе не было. Ясно, что и на обе не прожить, хоть извертись между Зоилом, Гомером и катехизисом.

«Святые люди», – подумала она уважительно.

Тем временем, благословленные тетушки поспешили к богоугодным делам своим: свечным ящикам, паникадилам и образам, теперь уже не сомневаясь, что «неотложки» им не дождаться, как второго пришествия.

Да и сама Ада категорически не желала сдаваться на принудительное лечение. Кусочек энергии, которым была пропитана маленькая булочка, сделал свое дело, может от благодати, а может от углеводов, болящая воспряла и духом и телом, тотчас пожелав выяснить: а жив ли Натан!

– Пойду я… спасибо, что накормили… – Ада скосила глаза на объемный карман «кенгуру», надеясь, что в его фланелевой глубине завалялось немного денег. Девица безмятежно улыбалась. Помявшись, графиня все ж наступила на фамильную гордость: «Вы мне рублей пятьдесят не одолжите… до дому доехать…»

Просить! Что может быть унизительней, если это не «профессия», а лишь жест смирения пред обстоятельствами, подброшенными скверной судьбою. Какой скудный дар, выпрашиваешь ты – пять червонцев! Похоже, уличные собаки не унижаются так отчаянно, ради своего спасения. Гордыня? Какая гордыня у тварей дрожащих?! Инстинкт. Лишь инстинкт самосохранения, а потому, что нет в них Бога. И страха Божьего нет. Впрочем, если тебе дадут и пять копеек – радуйся, что не облили помоями презрения или не сволокли в ближайший полицейский участок.

«Дайте мне три червонца. Я верну… с процентами!» – понизив голос и ставку, возопила графиня. Жалобить она не умела. Про проценты на три червонца, загнула, конечно, только «кенгуру» не оценила патетики и выдала ей жетон на метро с таким кротким видом, точно дала ключи от Царствия Небесного. Смятения тень пронеслось по лицу синьоры. Только девица будто знала, что купюры ей без надобности.

«Дура!» – плюнула Ада в след доброй самаритянке, и пока та не скрылась за тяжелыми резными полотнами церковных врат, злобно кидала ей в спину, точно камни: «дура… дура…»

Странные мысли приходят в иную голову, вместо благодарности – гневно бранить человека за добрый поступок. Возможно, были б они и крепче, слова те, если бы неожиданный звонок не отвлек Артемиду.

Дребезжащий голос Жуанского она не сразу узнала. Известие о смерти Натана, видно, прибило его основательно. Недолюбовник с первых слов стал успокаивать Артемиду, будто та была женой или сестрой покойному. Только ей показалось, успокаивал он больше себя. Через слово тот вздыхал, и Ада не зная, что отвечать, громко вздыхала в ответ, но идти на кладбище отказалась категорически, а вот на поминках быть обещала. Все что ей теперь хотелось, – это поскорее оказаться дома. Залезть под воду, смыть, соскрести с себя безумие последних дней. Она почти физически ощущала останки Натана под своими ногтями, припомнив, что совсем недавно в гневе царапала его руку.

Увлеченная этой мыслью, Ада подносила сложенные в горстку кончики пальцев почти к самому носу и медленно перебирала их, сосредоточенно высматривая под ногтями жуткие подробности, наверняка, представляясь окружающим ее в метро гражданам крейзи вуман.

В квартире было темно. Сумка упала на пол, плащ лег рядом. На ходу стягивая кофту, Ада шла к ванной, и тут заметила слабый свет, сочившийся из под дверей спальни…

Она не испугалась. Она устала, устала до безразличия.

«Да, пусть там хоть сам Ктулху…» – подумала измочаленная графиня и толкнула дверь.

В комнате никого не было. Над постелью горел, ночник. На кровати под россыпью увядших до хрупкости розовых цветков лежала пушистая шкура белого козла. На прикроватной тумбочке початая бутылка мартини. В тарелке рядом – шапка пепла. Что здесь было? Ритуальное камлание? Похороны животного инстинкта? Ах, да! Перед отъездом она жгла стихи, все стихи, что посвятила ему – не иначе, как мстила за измену.

Она присела на постель и смахнула на пол мертвые розы. Лежащий под цветами листок был исписан неровными строчками.

Наизусть, Ада помнила наизусть, каждое слово, каждую строчку, запятую и даже точку… черную точку, ведьмину метку в его левом холодном зрачке…

«О, Ви-Ви!» – рыдая, бросилась она на подушки. Вся в слезах, поглаживая козлиную шкуру и бормоча стихи, она так и заснула, не добравшись до ванной.

Глава 34

Поминали обильно. Два интереса покойного: к литературе и к недвижимости сошлись за одним столом. Риэлторы и литераторы сидели вперемешку, но пили на равных. Речей долгих не держали. Закусывали споро. Всем хотелось поскорее закончить траурную часть и перейти, «к танцам». Люди поднимались, говорили слова вроде «талантливый руководитель», «пророк», «наставник», «тонко чувствующий философ», «виртуоз слова», «ипотечные программы» и сразу было ясно, кто за какую команду играет. Поминающих набралось человек сорок. Мужчины все больше в костюмах, при галстуках и в темном, женщины – в разном. Одна Ада в трауре. Черное всегда ей шло. Водолазка, юбка, туфли, колготки, белье… впрочем, не важно.

Знакомый питейный зал был набит под завязку. Вроде недавно Жуанский справлял здесь свой юбилей. И вот теперь такой прискорбный, траурный приключился случай.

Организатор и распорядитель Жуанский, точно главнокомандующий, со все возрастающим нетерпением отслеживал дислокацию бутылок на плацдарме стола. Пустые по его отмашке выносились, а непочатые вносились двумя статными, прекрасными, как флигель-адъютанты официантами в зеленых ливреях с галунами и аксельбантами.

В другой раз Ада поинтересовалась бы: откуда бравые ребята, но теперь ей было наплевать и на шутовские аксельбанты и на подагру Жуанского, о которой, тот со страдальческой гримасой поведал несостоявшейся любовнице, незамедлительно после окончания траурной речи.

«У меня, Артемидочка, тоже неприятности…» – угрюмо вздохнул юморист и приподнял скатерть, доверительно приглашая графиню взглянуть на обутые в кожаные лапти конечности.

Неприятности – это когда голубю приспичило, а вы только с автомойки или если в соусе «Кальвадос», под которым упокоился тот самый пернатый, кроме подстилки из картофельного «сена» отыщется еще и неожиданный комплимент от сушефа заведения вроде тонкого бумеранг ногтя или свежеупавшего волоска. Все эти неприятности легко пережить в отличие от смерти, которую пережить невозможно.

Однако, Жуанский всем своим видом демонстрировал окружающим, что неприятности покойника ничто по сравнению с неприятностями живущего и страдающего индивида. Жуанский невыносимо страдал оттого, что не мог ни есть и ни пить всласть. С некоторых пор обстоятельство это делало жизнь литератора пресной, лишенной гастрономических подробностей. Сердце его по-прежнему шалило при виде смазливого личика или стройных ножек, только трепет тот, имел отныне неромантичное обоснование: опасное и клиническое – пароксизмальная тахикардия. Казалось, Жуанский сдал, точнее сдался. Прежнюю веселость и живость сменило нытье, а раздражение, как тухлая отрыжка все чаще выскакивало промеж беседы. Теперь ему было не до бурлесков. Правда, и повод, вновь сведший их с Артемидой, располагал больше к меланхолии, нежели к фривольностям и стёбу.

За беседой Жуанский нервно поглядывал на часы, словно ожидал запаздывающего гостя. Когда время, наконец, подошло к нужной точке, он нетерпеливо вытряхнул из баночки остроносую пилюльку и, заложив под язык, поведал Артемиде, что Розалия Эммануиловна еще не в курсе, сказали только Марусе и как они теперь будут, – не ясно.

«Мы как можем, поможем… – обещал он, посасывая и всматриваясь все сатанеющим глазом в собеседницу. – А ты похорошела… похорошела невероятно… может поворкуем, Артемидочка…» – поплыл он в сальной улыбочке.

Отчего была пилюля Жуанского – загадка, может от плохого настроения, поскольку действие ее проявилось настолько скоро и ярко, что Артемиде, не злоупотреблявшей таблетками, разве что активированным углем по праздникам, захотелось тотчас выспросить рецепт. Лишь скорбный вид официанта, присутствующего при беседе остановил графиню.

Еще минут через двадцать хлопнув пару рюмок и загасив их минералкой, приятель покойного стал хватать ее за коленки. Ада стыдливо озиралась, но приглашенные, уже разбившись попарно и покучно, не обращали на них никакого внимания, продолжая что-то обсуждать между собой довольно громко. Ей даже послышалось: «створ ворот». Возможно, ассонансная рифма, решила она, ведь покойный так любил поэзию.

И тут случилось невероятное, но предсказуемое.

Держа за руку мослатую суку, в зал вошел он, повелитель ее несчастного сердца! Костюм! Отвратительный белый костюм! А на разлучнице – кремовое платье, искусно задрапированное на высокой груди и туго облегающее идеальные бедра. Плотный пучок смоляных волос – вот и весь траур по безвременно ушедшему другу. Померанцевый кустик ей в руки и венчаться! Выглядели они нелепо, вроде со свадьбы заглянули на поминки. И горестной тени не было на их сияющих лицах, вернее, лица их не могли скрыть счастья. Ни тяжесть момента, ни коллективный укор, не смутил вновь прибывших. Зачем, зачем они явились! Нам было так хорошо без них!

Не отрываясь, Артемида смотрела на Ви-Ви, а он не заметил, не почувствовал.

Она опустила голову и не поднимала глаз от салата, пока Жуанский усаживал парочку.

«Здравствуй», – услышала над ухом и вздрогнула:

«А!»

«Здравствуй, говорю…»

«Здравствуй…»

«Скучала?»

«Я?»

«Ты…»

«…»

«Я скучал…»

«Вижу…»

«…»

«Ты ее любишь…»

«Нет»

Это был настоящий блиц! Молнии слов прорезали тяжелый воздух. «Нет» громыхнуло над ее головой глухим, далеким раскатом и капли надежды, не пролив, в иссушенную ожиданием душу. Если б он сказал, что любит, счастлив… Но «нет», как и прежде «нет».

Она взглянула на Зверолюдова отчужденно.

Другая женщина ничего не изменила в его жизни. Наверняка, все также подчинено его желаниям, интересам, целям. Меняются женщины, но не привычки. Смешно и грустно. Даже слова, поступки, жесты все те же. Только теперь предназначены они другой слушательнице-зрительнице. И она принимает их всем своим рассудком. Ада надеялась, что не сердцем. Она принимала сердцем, а сердца надолго не хватает. Болит оно сердце, бьется, любви хочет, глупое, нежности какой-то детской.

Только дать он ее не может, но та другая еще не знает об этом.

Подружка Ви-Ви, отделенная от своего кавалера опьяневшим литератором, почтительно внимала брюзжанию Жуанского, который через свою аристократическую болезнь сделался невозможным снобом и, завидев хотя бы одно свободное ухо, тут же принимался за художественную презентацию своей драгоценной подагры. В покладистые ушки фрау Лол вместились бы мегатонны разной чуши, и то, что заливал ее туда человек с положением, солидный писатель и друг ее возлюбленного, ей, несомненно, льстило. Рассказы о первоклассных буржуйских курортах, где потреблял он полезные воды из одной скважины с заморскими аристократами, перемежались ломаным французским, искренне изумляя доверчивую Лолу, отчего воодушевленный Жуанский и сам не заметил, как сбился с минорной тональности на вегетативные шуточки.

С юности он усвоил одну истину: рассмеши женщину и она твоя. Шутки, рассчитанные на крошечное ай-кью, пришлись по вкусу смешливой фрау. Она то и дело прыскала, игриво прикрывая перламутровые зубки мягкой лапкой. С первой частью месье Жуанский справлялся, как и прежде феерично. И когда паровоз его желания раскочегарился до испарины на лбу, потомственный женолюб, вдруг вспомнив про маленький приборчик, болтавшейся у него пониже пупка – осекся, точно бдительный пассажир, узрев неладное на пути,– дернул стоп-кран.

Сердце литератора подпрыгнуло, и остановилось, но тут же затюкало, заспешило неровно сжимаясь. Лицо его стало кумачовым, взгляд бегающим, вроде его застукали за чем-то непристойным. Спохватившись, он выдавил улыбку, кислее которой в тот миг был разве что херес, херсонской винокуренной артели «Червонный партизан», которым угощали присутствующих.

Жуанский волновался, рука его дрожала, бутылочное горло стучало о бокал Лолы, в то время как другая, незаметно скользнув под объемный джемпер, судорожно ощупывала соски. Все пять были на месте!

Маленькая коробочка, висящая на широкой ленте под животом члена многих союзов, пятью сосками-электродами закрепленная на груди прозрачным скотчем, с утра живописала все всплески и провалы огромного сердца любителя бабочек. Фрау и не догадывалась, что их оживленную беседу фиксирует холтер пациента Жуанского. Да, и сам он так увлекся, что позабыл про приборчик, подвешенный в поликлинике литфонда старательной грудастой медсестрой, большой поклонницей его талантов.

Неизвестно, чем бы закончилась история кардиограммы, но тут подали горячее.

Сославшись на необходимость приглядеть за кухней Жуанский, покинул собеседницу, и тотчас устремился в «комнату отлива» проверить приборчик.

Подали горячее. На квадратной тарелке под жирным соусом дымились неаполитанские спагетти. Фрау озабоченно рассматривала набор столовых орудий, соображая зачем здесь ложка, если нет супа. Макароны она любила, и ничуть не огорчилась, что ее обнесли отбивными. Но вот набор инструментов, при помощи которых следовало потреблять эти самые итальянские макароны, вверг любительницу углеводов в состояние легкой паники. Хоть выбор был и невелик: ложка, вилка, нож, смышленая провинциалка из Европы не растерялась. Недолго думая, и не конфузясь, при помощи ножа и вилки ловко покромсала спагетти, и тут же с аппетитом загребая их ложкой, стала сгружать в разинутый рот, после каждой закладки жеманно промокая его бумажной салфеткой.

Закусывал и Зверолюдов. Одна Артемида, точно горький шоколад пережевывала горькие мысли, пытаясь ощутить от них если ни радость вкуса, то хотя бы полезность. Внезапно ей опротивело здешнее общество, нетрезвое и разомлевшее до скинутых пиджаков и поползших вверх женских юбок. Повсеместное братание литераторов с риэлторами порушило границы приличия быстрее, чем ожидалось. Откуда-то сбоку уже неслось чириканье, легкий смех, перебор клавиш уже раскрытого рояля… Но дальше началось просто возмутительное и совершенно непотребное!

«… а ты такой холодный…» – затянул грудной женский голос, наполняя знакомые слова загробным смыслом. Ада, осуждающе хмыкнула, представляя, как скоро закружат в танце друзья-соратники. А покойный этого не любил! Он и Шопена не любил, и Альбинони – ни-ни! Он деньги любил, выпить, пожрать и бабушку свою любил, Розалию Эммануиловну…

Тут графиня, запнулась, искоса глянула на Ви-Ви, – не заметил ли, не прочел ли ее мыслей. Но тот, завесившись волосами, старательно заправлял за щеки соленые профитрольки. А когда откинул тонкие прядки, Ады рядом не было. Удивленный Зверолюдов повертел головой, глаза его сузились, как у совы, но при виде горячего – округлились, и недоумение по поводу упорхнувшей соседки сменилось благоговейным выражением. Писатель озирал румяную свинину. В клюквенном соусе плавали бордовые бусины ягод. Если до свинины он еще подумывал кинуться на поиски исчезнувшей Артемиды, то после и спросить забыл, куда она подевалась. Не церемонясь, он распилил огромную отбивную на четыре ломтя и, урча от удовольствия, проглотил первый кусок. Свинина была горяча и мягка, точно губы возлюбленной, а которой – не важно. Все возлюбленные хороши, до тех пор, пока горячи и мягки.

А в это время взволнованная Артемида, стремясь покинуть траурный банкет, уже ощупывала в закутке верхнюю одежду приглашенных. Она не сразу отыскала свой блестящий плащ – так велико было ее возбуждение! Оттого что творилось сейчас в ее голове не спас бы и суд присяжных! Желание скрыться, пока не с миллионами, а только с мыслями о них, гнало графиню подальше от свидетелей. И даже возможность вновь соблазнить Зверолюдова не казалась ей уже настолько привлекательной. Бежать! Она сдернула плащ и заспешила к выходу.

На крыльце, упершись лбом в колону и преградив дорогу, стоял гость. Широкие плечи его мелко потряхивало. Аде даже показалось, что содрогаются они в скупом мужском рыдании. Если бы не бурая жижа у ног, поверила – скорбит!

Гость медленно поднял голову, смахнул кончиком галстука с нижней губы остатки салата и развернулся к Артемиде – из потухших его глаз текли слезы. «Конь ты мой опавший…» – взрыдал он неожиданно страшно и фальшиво.

«Видно из поэтов конь…» – брезгливо поджав губы, предположила Артемида и, перескочив зловонную лужу, сбежала вниз.

Она торопливо шла косыми переулками. Сокровища Розы стучали в ее висках. Связка золотых ключиков, позвякивала в кармашке сумки. Оставалось открыть дверь и сделаться несметно счастливой!

От желание сиюминутно приступить к экспроприации, (слово грабеж ей нравилось меньше) у нее зачесались сразу обе ладошки. Потирая одну о другую, графиня намечала план изъятия ценностей. Ей не терпелось примерить брильянтовую тиару, но все ж Артемида решила погодить до утра.

Уснуть сразу не удалось. Она долго ворочалась в кровати, тискала подушку, перекатывалась с боку на бок, но сон все не шел.

Прежде, от мысли обчистить старух, ей сделалось бы неловко, а в этот раз совесть и коготка не выпустила. Вместо того чтобы тяпнуть ее самосознание самым чувствительным образом, – свернулась калачиком и мирно засопела где-то в районе солнечного «поддыха», убаюканная мыслью о том, что рано или поздно сокровища обнаружатся ни дворником, так начальником участка. Так почему бы ни ей – наидостойнейшей из недостойных принять на себя бремя богатства! Вот только как можно организовать дело без суеты, Ада решительно не понимала, и потому мозг ее в отличие от совести бодрствовал, выхватывая из памяти картинки просмотренных детективов и триллеров.

Контент был невелик: «украсть», либо «убить».

Она приподнялась на локтях, прислушиваясь, но совесть молчала. Жуткая картина расправы, на миг вспыхнувшая в ее сознании, смахивала на трейлер к криминальному сериалу «Преступление и наказание», где главная роль досталась ей. Ада включила ночник... Украсть? Убить? Ограбить? Она пыталась возбудить в себе агрессию, но какими бы мерзкими не казались ей старухи, ничего не выходило. Идейно-философскую базу она отринула сразу. В отличие от главного героя сериала, которого больше денег волновал вопрос «обыкновенный» он или «необыкновенный» сумасшедший, Артемиду банально волновали брюлики и бабло, за которое их можно было бы скинуть. И дальше устройства своей жизни в бытовом плане на это самое бабло, она не заглядывала, Наполеоном себя не представляла, да и вошью не считала, скорее стрекозой.

Пожалуй, единственное, что роднило ее с главным героем – любовь к «лежать и думать».

О том какую сильную власть может иметь над человеком идея, и если она преступна, то страшнее ее не может быть ничего, Ада учила еще в школе, а потому красть низко, убить – совсем дно, оставалось… попросить.

Глава 35

Дождь шуршал за окном до полудня. Последние грузные капли его, ударили барабанной дробью в жестянку подоконника, спугнув чуткий сон Артемиды. Она открыла глаза и с минуту лежала абсолютно неподвижно, в тяжелой голове было темно и пусто, как в тоннеле. И тут вдали метнулся свет, свет первой мысли. «Ах! как хорошо было бы хоть день прожить без них», – пряча под одеяло голову, подумала графиня де Фортунатто, но там ее настигла следующая: «Вставай, синьора! Пора окучивать брильянты!»

В начале четвертого Ада уже топталась возле дома Натана, вернее в третий раз обходила его задумчивым дозором, подыскивая аргументы, после которых старушки поднесут ей саквояж сокровищ. А если старухи вдруг заартачатся, она запросто может и… сорваться, расплакаться, короче, удовольствия от предстоящего процесса Артемида не предвкушала.

Надвинув на глаза защитного цвета кепку со стразами и подняв воротник замшевой куртки, она решительно вошла в подъезд, не имея в запасе ни одного аргумента, кроме жгучего желания, во что бы то ни стало завладеть сокровищами Розы!

Брильянты незаметно начали обтачивать мозг графини, и она уже воодушевленно цитировала императора: «Главное ввязаться в бой, а там посмотрим!»

Когда до квартиры амико оставался всего один пролет, Артемида увидала невысокого, субтильного мужчину в строгом костюме цвета беж. Вполоборота, согнувшись, он стоял возле заветных дверей, копошась в раскрытом портфеле. Дыхание у сеньоры перехватило, шаг замедлился и если бы кто-то наблюдал за ней в тот миг – заметил, как сильно побледнели ее щеки и подбородок. Даже из-под козырька кепки она узнала специалиста.

«Неужели опоздала!» – проскакивая мимо, встревожилась авантюристка-просительница.

Забравшись на этаж выше, она притаилась в темном углу и сверху стала наблюдать за происходящим возле дверей натановой квартиры.

Закрыв портфель, мужчина пятерней пригладил серо-бежевый пух на затылке и еще раз вдавил кнопку.

Надтреснутый сигнал звонка никого не призвал отворять.

Мужчина прислушался к тишине и после нескольких терпеливых минут, все же достал телефон. Голос его был необычайно вежлив, что только усилило подозрения Артемиды – так долго стоять в ожидании может либо влюбленный, либо мошенник! Спустя еще какое-то время ему отворили…

Свирепея от бессилия, Ада сидела на подоконнике, закусив губу. Ее мучили сомнения – зайти вслед за эскулапом или дождаться…

«Пусть только попробует что-нибудь вынести! Пусть только попробует…» – грозила она специалисту по антикварным бабушкам, теперь уже ни на йоту не сомневаясь в намерениях гомеопата. И все-таки она решила дождаться.

Первые минут пятнадцать графиня часто вскакивала, подходили к краю площадки и, глядя вниз на двери, прислушивалась – не зовут ли старушки на помощь. Но тишина была такая, точно подъезд вымер. Ни одна из квартир, что находилась в радиусе слуха Артемиды, не подавала признаков жизни. Возможно, виной тому были непроницаемые для посторонних ушей стены, да дубовые двери, срубленные задолго до всеобщего равенства и типовой застройки.

Желая себя хоть как-то успокоить, Артемида вернулась на подоконник, прикрыла глаза, припала спиной к раме, сказала: «сто!» и несколько раз глубоко вдохнув, начала обратный отсчет. Войдя в зеро, она была уже так расслаблена и легка, что без труда оказалась под утренним солнцем Венеции, где-то возле небольшой площади, облепленной разноцветными домиками с черепичными крышами, поросшими множеством облупленных труб под треуголками фронтонов.

Живые букеты в корзинах, умостились на подоконниках, трогательно декорируя полинявшие фасады. В каких-то окнах уже отворили ставни, за ними чуть трепетала белая кисея занавесок.

Взгляд синьоры лениво сполз вниз, к гранитной мостовой. Бурые пучки сорной травы, кое-где пробивались меж раскаленных, выжженных до белизны камней площади, а в самом ее центре, в сухой чаше фонтана дремали сытые голуби.

Слева по курсу, омываемый гнилыми водами канала, плыл дом-корабль, вытертым до кирпичей боком, наполовину заграждая белокаменный храма, оставляя на обозрение лишь две стройные колонны в легкомысленных завитках капители, полоску массивной двери и четыре мраморные ступени, изрядно почерневшие от античной пыли.

Сеньора медленно перевела взгляд на воду. Словно сделанные из плотной белой бумаги, в ней колыхались отражения домов. Рябь, непрерывно бегущая по каналу, преображала прямые их силуэты в извилистые вроде вырезанные кривыми ножницами, потехи ради.

Остроносая гондола покачивались у низкого илистого причала.

Обложенная шелковыми подушками графиня де Фортунатто умиротворенно покачивалась в ней, прикрыв глаза. И тот, кто дышал сейчас рядом, коснулся ее руки. Сеньора повернула к нему горячее лицо и сквозь золотые от солнца реснички увидала… гомеопата!

Тошнотворный гомеопат, пролезший и в ее грезы, довел сеньору до исступления. Она вдруг ощутила себя абсолютно бессильной. Против докторского «обаяния» у нее не было ничего. Что она может предложить двум старым фуриям!? Разве, участие…

Взбешенная она не могла успокоиться. Ей вдруг захотелось выкурить из головы вредные мысли, но в кармане давно не было и табачных крошек. Кроме листовки, что всучил ей возле метро картофельный чипс-аниматор и которую по рассеянности она тут же не опустить в ближайшую урну, там ничего не было!

Листовка оказалось односторонней. Обстоятельство это при определенном душевном настрое предполагало написание стихов. Только сейчас Артемиде было не до поэм. Безвдохновенно возбужденная и озлобленная, она решила, что и частушки выстрогать не в состоянии! Единственный выход в ее теперешнем взвинченном положении – старинное успокоительное для людей интеллигентных. Ада достала ручку и стала дожидаться окончания визита, пытаясь извлечь из буквенного набора «чипс» максимум вариантов.

Через час с небольшим (за это время графиня придумала три слова «спич», «чип» и «пи», но, зато совершенно успокоилась) довольный гомеопат на пороге раскланивался с Марусей.

Он вышел, держа в руке портфель, а подмышкой другой – плоский прямоугольный предмет, старательно завернутый в пожелтевшие газетные листы и перевязанный бечевкой крест на крест.

Нет, он не вор и не убийца, этот «Камфара Рубинович», глядя на сцену прощания, с неожиданным сожалением заметила Артемида. Приживалка провожала его и даже благодарила. Вот только сеньоре де Фортунатто отчего-то хотелось орать на весь мир: «Караул! Грабят!» Средь бела дня, за здорово живешь, без понятых и охраны, какой-то проходимец, клистир ему в глотку, выносит ее бесценности!

Смачно проклиная удачливого гомеопата всеми известными ей ругательствами, Ада по стеночке сползала вслед.

Горошковых дел мастер спускался медленно, точно опасаясь поскользнуться, а между первым и вторым этажами и вовсе остановился, носовым платком смахнул грязь с подоконника и только после, бережно положил на него пакет. Ценность вынесенного еще явственнее обозначилась для Артемиды. Сомнения и догадки оказались не напрасны – гомеопат с добычей! Поставив рядом портфель, «бежевый» вытащил из него мобильный телефон. В том, что звонок будет подельникам, Артемида не сомневалась.

Подслушивать снизу удобней, смекнула она и еще ниже натянув на глаза козырек кепки, скользнула мимо, у почтовых ящиков притормозила и, вся превратившись в слух, сделала вид, будто возится с заклинившим замком.

«Приветствую, мой голоубезный! – взвился под темнеющие своды радостный тенорок и, оттолкнувшись, упал, сделавшись глухим и взволнованным. – Неплохо… Я отхватил шикарного хомяка… готовь капусту… да… да… еду… тоже люблю…»

Услышанное так взбесило сеньору, что она, с невероятной силой провернув ключик от собственного ящика в посторонней скважине, взломала замок! Металлическая дверка открылась и, перевалившись через невысокий бортик, обильная корреспонденция посыпалась к ее ногам. Пока она копошилась с разлетевшейся по полу макулатурой, эскулап проследовал мимо. Ада успела заметить, как большим пальцем, он любовно поглаживал бесценную свою добычу. Хорошо, что в тот момент ей не дано было узреть торжествующего лица гомеопата, а то бы, невзирая на врожденную интеллигентность и пацифизм, вцепилась бы и отгрызла зудящий палец!

«Ах, ты… – подбирая выражения пообидней, шипела Артемида, запихивая рекламную дребедень обратно в ящик, – Хомяк Антикварович! Пурген Клистирович! Сейчас узнаем… какими бакстами-врубелями… с тобой рассчитались умалишенные…»

Полная дерзкого желания взять драгоценности любой ценой, пока их все не отдали за коробок сахарного горошка бежевому мошеннику, она взлетела по лестнице и остановилась у двери. В момент, когда зловещая ухмылка оголила ее левый клык, а рука потянулась к кнопке звонка, за спиной графини послышался собачий лай и металлический лязг. Ада отдернула руку и обернулась.

В образовавшуюся щелку на нее уставились сразу две любопытные морды: снизу торчала узкая длинная с черной кожаной заплаткой на конце, верхний жирный нос принадлежал хозяйке шотландской овчарки.

«Cлучись что подумают на меня... – отвернувшись соображала Ада, пряча голову в плечи, а руки в карманы, – хорошо, хоть в кепке…» – успокаивала она себя, внезапно струсившую, спиной ощущая четыре надзирательских глаза. Спустя полминуты дверь захлопнулась. Но настойчивое сопение и поскуливание, доносившееся из квартиры напротив, совершенно выбило сеньору из колеи. Решимость, внезапно овладевшая ею, так же внезапно ее и покинула.

Она припустила вниз, скороговоркой убеждая себя: «… позвонить, правильнее будет позвонить… завтра… завтра… обязательно позвонить!»

Глава 36

Маруся сидела за круглым столом в комнате Розы. Перед ней на блюдце ровным слоем лежали белые гранулы. Непослушными, дрожащими пальцами она пыталась отсчитать восемь крупинок, как велел доктор. Вроде и дело пустяшное, но крупинки не давались: то прилипали скопом, то выпрыгивали на стол. Наконец она справилась, и в чайной ложке оказалось то количество, что могло спасти от смерти ее благодетельницу, которой прослужила она верой и правдой почти целую жизнь.

Она медленно поднялась и так же, не спеша, с вытянутой вперед ложкой пошаркала к кровати.

«Розалия Эммануиловна…» – тихо, но настойчиво позвала она то, что лежало под пикейным одеялом.

Выпроставшаяся из-под одеяла рука цапнула простынку и скомкала ее в сухоньком кулачке, таким образом выражая протест и недовольство.

«Может сырок?»

Ответа не последовало.

Почти сутки бабка не пила, не ела, лишь изредка слабо шевелилась в углу на оттоманке. Удар, случился с ней неожиданно, когда Маруси Аполлоновны не было дома. Да, да, она все еще ползал вниз по лестнице и даже вверх, на второй этаж!

В то злополучное утро Роза проснулась не в духе, долго не хотела вставать, капризничала, требовала вместо утреннего халата надеть на себя сразу блузку с фестончиками и рюшами – парижский подарок внука, а иначе не встанет.

Повинуясь, Маруся, смиренно пошла перетряхивать пожитки в бездонном шкафу, все еще не смея открыть хозяйке новость, что узнала дня три назад – Натан преставился. Сама по себе новость не была оригинальна. Почти за сто лет жизни она к ней привыкла и тут не огорчилась.

На покойном она давно поставила крест, с тех самых пор, как тот пристрастился к водкам да коньякам и вроде папаши-самозванца начал таскать к себе всех подряд, называя собутыльников коллегами по литературной артели.

На артель имени «зеленого гада» Маруся, помнится, нажаловалась еще имевшей голос Розе и та в раз отвадила коллег от дома, так, что последние лет десять внучек Нанчик надирался в одиночестве, если не считать Баха и его «гармони». Ну, не понимала Маруся католической мессы!

«Не м-шай-те… – отмахивался всякий раз Натан от Маруси, просившей приглушить мехи. – … мы здесь с Бахом… А вас не звали!»

Она не смела возразить, она не могла настоять. Бесправная, но гордая она уходила в свою комнатку, засовывала в уши вату и непременно, чтобы куски ее были заметны хозяйке, таким своим видом давая понять глухой, но все еще зоркой Розе, что ее внучек Нанчик уже «под бахом».

Морщась, Маруся стянула с вешалки блузку и сарафан. Все было отглажено и даже пахло одеколоном, в последнее время заменявшим Розе банные процедуры. Лет пять, как она не мылась, лишь протирала тело одеколоном «Лавандовый». Сладковатый трупный запах, поселившийся с тех пор в комнате Розы, раздражал приживалку, все еще с удовольствием посещающую общественную парную, принадлежащую банно-развлекательному кооперативу «Чистилище», что принимал добропорядочных граждан по понедельникам с благотворительной помывкой.

Разодетую Розу, она причесала и усадила в кресло возле окна ждать Нанчика, который бы непременно вернулся, если б не помер. Сама же Маруся, влезла в заношенную кофту и, прихватив авоську, отправилась в ближайший магазинчик за сырком к «кофию» и французской булкой к своему жидкому чайку. Нести провиант в авоське из-за дырчатой ее структуры было крайне неудобно, но другие пакеты-сумки Маруся Аполлоновна не признавала. Авоське было лет пятьдесят и с кофтой, в которой до сих пор щеголяла приживалка, они были одногодками.

Кофта эта – подарок с барского плеча, единственная заграничная вещь в гардеробе прислуги, когда-то в плотном и длинном мохеровом ворсе, теперь напоминала свалявшуюся шкурку ангорского кота. Цвет ее не определялся. Единственное, что можно было о нем сказать – удручающий. Монохромный комплект авоська-кофта, стилистически выверенный, ничуть не диссонировал с бабушкой, да и сама Маруся чувствовала себя в нем комфортно уже с полвека.

Отсутствовала Маруся Аполлоновна минут сорок, не больше, только вернувшись, с удивлением обнаружила дверь своей квартиры распахнутой. Как была она в уличных баретках, так и рванула (если такой глагол приличествует к ее почтенному возрасту и физическому состоянию) в комнаты. Добежав до хозяйкиной, изумленная Маруся Аполлоновна застала благодетельницу при полном параде лежащей на постели. Над ней, всплескивая руками и сотрясаясь тремя сальными подбородками, причитала возмутительно толстая тетка из квартиры напротив. Видно было, что сорвалась она внезапно, вроде из спальни… И в своем красном полупрозрачном пеньюаре, сквозь который просвечивали кружевные трусы смотрелась не хуже портовой шлюхи. Из наспех скрученного на затылке жидкого «кукиша» торчала вогнанная наполовину металлическая шпилька.

Ее «сынок» – бизонообразный юноша лет сорока с бритым загривком и серьгой в ухе, стоя рядом, тупо озирался, похоже, совершенно ошарашенный не видом умирающей старушки, а музейными декорациями, в которых случилось представление.

Завидев Марусю, соседка тут же набросилась на нее с оправданиями. Хлопая мокрыми ресницами и громко всхлипывая, она попыталась, рассказала о трагической случайности.

Только из путанных слов Маруся поняла одно: старушку до полусмерти то ли испугали, то ли покусали. Под напором корпулентной соседки, Маруся попятилась, задела край ковра, и охнулась бы об пол, но была подхвачена очнувшимся «сынком» и бережно водружена на обеденный стол. Руки ее обвисли плетьми, но авоськи не выпускали. Ножки в нитяных чулках, как у малого дитя болтались в воздухе. Крошечные глазки, налитые до краев испугом и недоумением, не мигая, смотрели на зависший над нею могучий утес соседского хахаля.

«Сынок» сурово глянул на «мамочку», тотчас прекратившую завывать над полумертвой Розой, придвинул к себе дубовый стол вместе с вцепившейся в столешницу Марусей и изложил «конкретную» версию случившегося. Оказалось, Анютка совсем не кусала Розы, она просто прыгнула на нее, радуясь и играя. Только старушка не удержалась и упала.

«Она, конечно, хрупкая, – предположил соседский «мальчик», гоняя желваки на небритых скулах. – Но видимых повреждений нет. Возможно, отлежится».

И тут, будто испугавшись, умирающая очнулась и замогильным голосом позвала на помощь:

«Нанчик… – прохрипела она. – Нанчик вернулся…»

– Ну, вот и ладушки! А ты, мамочка, сразу в слезы. Старушка крепкая. До революции сработана, – подмигнул он Марусе, ставя ее на ковер. – На чистом сливочном масле! Вот вы ей купите чего-нибудь… ну, витаминов что ли… – Он достал из кармана спортивных шаровар зеленоватую «котлету» из банковских билетов России, снял верхнюю купюру и бросил на стол. Но тут, вроде не соглашаясь, Роза забредила чуть громче:

«Нанчик… Нанчик… дайте… две…» – И, вскинув костлявую руку, безвольно уронила ее на постель.

– Ну, вот! Я ж говорю – выживет! Вот вам еще на Айболита. – Он припечатал к столу вторую купюру и, хлопая по необъятному заду, погнал впечатлительную свою «мамашу» к выходу.

Что случилось, пока ее не было? Кто эта Анютка? Как оказалась за порогом ее беспомощная хозяйка? Что толку искать ответы. Жизнь прожита и не осталось ни одного вопроса способного заставить искать ответы.

«Что тебя здесь удерживает?» – единственный, на который, приблизившись к финалу должен ответить себе каждый и если «ничего», то и Бог – судья… А безбожнику и Вечность в тягость.

Маруся не мыслила себя без хозяйки, хоть и ворчала на нее и бранилась. Наказанием и оправданием, и жизнью своей была она обязана Розе. Уже три вечера, как молитва ее, до того сухая и бесстрастная, вдруг наполнилась душевным жаром. Маруся просила, чтоб прибрал ее Господь раньше хозяйки. С того самого дня просила, как узнала о том, что нет больше их кормильца, мир ее в одночасье сжался до комнаты, где умирала теперь ее невозможная Роза.

Маруся Аполлоновна подошла к постели, взяла одеяло, что лежало в ногах умирающей, и укрыла ее по плечи.

Возвратившись к себе, она стояла перед образом Спасителя, беззвучно выпрашивая смерти, как просят дети долгожданного подарка у любящих их родителей. Закончив, Маруся развернулась к комоду и, выдвинув верхний ящик, уставилась внутрь. На дне его, присыпанное слоем скрюченных апельсиновых корок, лежало все ее погребальное приданое: голубоватые хлопковые панталоны, вискозная комбинация в цвет, по вырезу и подолу отделанная жестким розоватым кружевом, пара светлых шерстяных чулок и черного крепа платье –на отложном воротничке самодельная брошь из желтых бессмертников, так похожих на ее любимые маргаритки. Дрожащими пальцами она стряхнула засохшие корки с панталон и, вставив внутрь штанины две ладони, проверила резинки на прочность. Лет сорок, как собрала она себя в последний путь, да так и не угадала… чулки шерстяные положила, а на дворе как будто лето… бабье лето.

Уже в комнате Натана под нагромождением бумаг она отыскала записную книжку, а в ней на букву «Г» телефон доктора.

Розу пользовал жуликоватый гомеопат. Других врачей она не признавала и чуть что хваталась за горошки. Маруся и вовсе не лечилась, как-то некогда было. А если привязывалась какая хворь, обходилась горчичниками, да березовым соком, трехлитровая банка которого всегда имелась у нее про запас. Но докторов Маруся уважала безоговорочно, за клятву Гиппократа, особенно за « … в какой бы дом я не вошел, я войду для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, неправедного и пагубного…» Святая наивность. Гомеопат забрал все. Все что ему понравилось. К двум соседским бумажкам, Маруся так и не притронулась. Доктор небрежно смахнул их в портфель. Это была плата за визит. Она верила врачам. А кому ж тогда верить, если не им! На волшебные шарики была вся надежда, но уже не было денег. Разве Розина пенсия, да она послезавтра…

Доктор, сам упаковал несколько кораблей в бухте южного города в пожелтевшие газеты. Только Марусе было все равно за какие моря. в какие дальние страны они уплывали. Ее не смутила плата. Она сделала все, что могла для своей Розы и близость собственной смерти, неизбежность, неотступность теперь ее не пугала.

Проводив гомеопата, она вернулась к Розе, пытаясь отыскать пульс, сжала ее запястье. Пульс мерцал и таял под пальцами. Непримиримый дух покидал Розу. Смерть уже сидела на краешки ее постели и стучала зубами от нетерпения.

Маруся еще попыталась спасти умирающую восемью горошинами, но та лишь слабо возмутилась, а смерть расхохоталась на прощанье.

Глава 37

Молодой человек в погонах, тощий, как восклицательный знак, сидел за столом в опорном пункте милиции и неспешно перелистывал конспект по конституционному праву. С 17 до 20 два раза в неделю ему полагалось вести прием граждан на участке, а в остальное время обходить территорию и всячески выявлять-пресекать на местах беззаконие и непорядок. Обычное дело для участкового уполномоченного, коим и был однозвездный лейтенант Несмеян.

Участок его был сложный. С одной стороны представительства иностранных держав со шлагбаумами, будками и внутренними границами, понатыканные, где и по три на одной улице. С другой – асоциальный контингент, остро воняющий и небритый, праздношатающийся по дипломатическим переулками и дискредитирующий государство.

Работу свою, как и бомжей, лейтенант презирал, но относился ответственно. Жил он скромно: на первом этаже в казенной клетушке с беременной женой и пасынком, которых привез из родной деревни. Денег, понятное дело, не хватало. Конечно, можно было бы изъять взятку у местного торговца-хачика, в порядке, так сказать, профилактики, что б другому не досталась. Но вместо палаток с инжиром и персиками лейтенант бескорыстно шарил по смердящим подвалам, выискивая неучтенных бомжей и крыс.

Несмеян был честолюбив и напорист, хоть и казался с виду заморышем. Форма на нем смотрелась неубедительно, а милицейская бейсболка вечно сползала на розовые оттопыренные уши. Он так и ходил, весь какой-то несуразный, несолидный – ботаник ботаником. Страусиная шея, в россыпи мелких прыщей, болталась в окружности воротничка, потому как меньше сорокового размера иметь не полагалось, а шить рубахи на заказ – не генерал, поди! Да еще и очки с увесистым плюсом, украдкой надеваемые, чтобы никто из сотрудников не заподозрил несмеяниного недуга. С него и так хватало насмешек, да дружеских пинков.

Плохое зрение, как расплата за интеллект, участкового не смущало. Учился он отлично. Еще один заочный курс, а там и золотая оправа на нос. А пока свои диоптрии приходилось скрывать от сослуживцев. Достаточно того, что они посмеивались над его честностью и принципиальностью:

«Жалуются на тебя граждане. Не берет взяток, говорят. Подозрительно это…» – весело подтрунивали над ним околоточные.

А когда за семейным ужином, давясь жареным выменем, младший уполномоченный сетовал на особо румяных и плечистых своих коллег жене и будущему адвокату, та, положив голову на его впалую грудь, с доброй усмешкой, совсем по-аншлаговски успокаивала любимого:

«Да и Плевако на них на всех!»

Жена его тоже училась в юридическом, но мечтала об адвокатской карьере, лет этак через пяток. А пока чета Несмеянов прибывала в любви и согласии.

Среди всей этой служебной катавасии только одно и грело душу уполномоченного – поскорее выучиться на юриста и стать прокурором. Он грезил лаврами Кони, и за каждой страницей конспекта ему мерещился форменный синий китель, белоснежный воротничок впритирку и пламенная речь, в которой он будет товарищем всем, только не преступникам!

Хоть и был лейтенант на хорошем счету, но командование ему не доверяло и даже побаивалось. Предчувствуя продажным своим нутром тот недалекий час, когда станет, длинношеей птенец Несмеян, товарищем прокурора, а там глядишь, и до федерального рукой подать!

Сегодня его кореша-опорники, любители под бухло попрофилактировать легкодоступных фемин, были сосланные на повышение квалификации, так что его никто не беспокоил в дежурной комнате с зарешеченными окнами.

Настырный младший лейтенант сутулился и щурился над тетрадками, в упорстве своем не замечая приближающихся сумерек.

Раскачиваясь на стуле с закрытыми глазами и пересказывая по памяти, статьи конституции, он так увлекся что, почти вошел в транс. Голос его стал тихим и вкрадчивым. Сосредоточенно шевеля губами, полицейский бормотал завораживающую мантру, вроде той, что личная неприкосновенность и право на свободу в купе с достоинством личности охраняются государством. И ничто не может быть основанием для их «умаления».

Шел второй час зубрежки, когда в двери робко постучали.

«… опытам… – повторил Несмеян, с хрустом вытягивая вперед руки и обнажая худые костистые запястья. – Заходите! »

Толстуха протиснулась в двери и, охваченная волнением, отрывисто поздоровалась: «Здрасьте!»

Несмеян сдернул очки и поднялся навстречу.

Женщина растеряно молчала, и Несмеян тут же понял: что-то скрывает! Еще не вылупившийся прокурор подозревал преступника в каждом и тем гордился. Сейчас дама должна была доказать, что ни в чем не виновна.

«Работа на контрастах» была темой его реферата по психологии общения с преступником.

Теория – отлично, но практика дороже. Юрким умом смекнув, что свидетелей нет, пытливый лейтенант отважился «умолить» гражданку по полной, так сказать, факультативно.

«Садитесь…» – предложил он, указывая на место возле стола, и стул под дамой скрипнул. Она громко ойкнула, как показалось Несмеяну, радуясь возможности хоть на секундочку отсрочить признание.

«Я… я…» – заикаясь, начала она, не глядя, в глаза лейтенанту. Ее сахарные груди вздымались, а губы подрагивали.

И тут уполномоченный, подавшись вперед всем своим ничтожным телом, неожиданно обдал гражданку мраком, будто и не участковый задохлик Несмеян, а сама Медуза Горгона ожгла ее чудовищным взглядом!

«Колись, сука!» – гаркнул он.

Клуша вздрогнула. Стул под ней хрустнул. Медленно заваливаясь на бок, она увлекла за собой Несмеяна, в последний момент легкомысленно попытавшегося спасти ее от падения, ухватив за вскинутую дебелую ручку.

Придавив животом стол, лейтенант озлобленно таращился на тетку, утянувшею его за собой и чуть было не лишившую конечности. А та, с растерянным видом, пыталась подняться: второй рукою уцепившись за ножку стола, елозила по полу ногами, билась выброшенной на берег рыбой.

Рискуя нажить еще и грыжу, Несмеян выдернул руку и бросился на подмогу!

Просунув ладони под огненно-влажные подмышки грациозной, как самка кашалота мадам, он тщетно тужился и краснел. «Черт бы побрал эту колоду …» – думал он. В этот момент им обоим было жутко стыдно: лейтенанту за бессилие, а даме за неавантажность ситуации.

«Оставьте… я сама…» – взмолилась мокрая от волнения и слез гражданка. Несмеян выпустил из липких ладоней пунцовую мадам и, переводя дух, отступил на шаг.

Дама перекатилась на живот, сопя, подтянула к груди толстые коленки и стала на карачки. Придерживая ноющую руку, Несмеян с ужасом созерцал чугунные ягодицы, рельефно обозначившиеся под тонким бархатом трикотажных брюк, в тот момент бесконечно жалея, что отмазался дежурством от курсов повышения.

«Пошел бы на курсы, – тоскливо думал он, наблюдая за неуклюже раскорячившейся бабищей, - уже бы дома вымя лопал…»

На его счастье, дама справилась сама. Уцепившись за ножку стола, пыхтя, она кое-как поднялась, дотащила свою огромную задницу до ряда металлических, скованных между собою стульев, что стояли вдоль стенки и, отдуваясь, плюхнулась сразу на два.

Несмеян присел рядом, но тут же отринул от пышущей, точно мартен мадам, заголосившей что-то бессвязное и несусветное про две тысячи, Аннушку и мертвых старушек.

Интуитивно понимая, что это надолго, Несмеян взглянул на часы, поднялся, отошел к столу и уселся терпеливо выслушивать бдительную гражданку.

– Так вы говорите живете в соседнем доме? В парадной… аха. А прописаны где?

– Там и прописана… А они напротив… Только уже неделю никто не выходит…

– Может уехали… на дачу или… в гости… – нахмурился уполномоченный, с сожалением захлопывая конспект. Он коснулся плеча рукою, и на лице его отобразилась мука. – Отчего вы решили, что там никого нет?

– На следующий день пошли гулять с Аннушкой… Звонили… стучали… узнать хотели, как они там…

– Аннушка с вами прописана?

– Аннушка…? – удивленно вскинула брови дама. – Аннушка не прописана…

– Нарушаете…

– Сука она…

Уполномоченный хмыкнул.

– Собака она… шотландская овчарка.

– Так. С Аннушкой разобрались. А что со старушками?

– Я же говорю… вот пришла… – голос женщины дрогнул. - Четвертый день никто не выходит и не открывает… Там еще мужчина жил. Но что-то не вижу и его.

– А вы с соседями не общаетесь?

– Мы недавно там живем… Не знаем никого… И такая история… Она же поиграть хотела… – всхлипнула дама.

– Старушка?

– Собачка… Аннушка… А старушка упала. Но мы ее затащили в квартиру, уложили… И хотели вызвать скорую…

– Мы это кто?

– Я и муж мой… гражданский. Он не прописан… – поспешила добавить дама, упреждая вопрос уполномоченного. – А тут и вторая подошла…

– То есть старушек две и один мужчина?

– Да! И никто не выходит уже неделю-ю-ю… – тонко завыла она.

– Успокойтесь! Значит, вы предполагаете, что соседи… – Несмеян замялся подбирая глагол, уж больно ему не хотелось вешать на свой участок два, а то и три трупа. – … не подают признаков жизни?

Дама кивнула.

– Хорошо. Вот вам бумага. Пишите, – приказал участковый, жестким тоном укрощая рыдания.

– А как же старушки? – смаргивая влагу озабоченно, взглянула на страшного уполномоченного дама.

– Вы пишите, а мы разберемся. Пишите на имя начальника отделения милиции.

Участковый взял со стола жесткую папку, лист бумаги, ручку и положил их на дамские колени, как на журнальный столик.

Буквы, которые выводила дама, были немногим меньше ее самой. Сказать ей хотелось много, все слова были важными и оттого теснились и жались друг к другу, желая уместиться на одном листе. Дама несколько раз принималась писать, но, не изложив и половины, вдруг обнаруживала, что листок заканчивается, комкала бумагу и начинала снова.

Пытаясь организовать заявление, она извела четыре листа и всего Несмеяна, который с раздражением приглядывал за пыхтением толстухи из-за стола.

Женщина не отличалась сообразительностью. Это было очевидно. Переспрашивая по нескольку раз одно и то же, она так измотала уполномоченного своей непроходимой тупостью, что тот готов был сам порешить ее тут же, в опорном пункте. Да к тому же у него вдруг резко потекло из носа, а в горле зажгло, с такой силой, будто дюжина чертей устроили там барбекю.

Но чувство долга, как обычно, взяло верх над эмоциями. И когда заявление, исполненное невообразимыми каракулями легло на стол Несмеяну, вместо того чтобы отправить гражданку домой, а заявление «на хер», участковый запер свой опорный пункт и потащился лично осматривать место происшествия.

Глава 38

К его радости «затихшая» квартира находилась в соседнем подъезде. Осмотр места преступления начался с почтовых ящиков – один из них был переполнен.

Участковый снял с головы форменную бейсболку, рукавом отер с лица выступившую испарину и, глядя на болтавшиеся снаружи газетные «хвосты» подумал: «Давно не открывали…» И это ему не понравилось. Ожидавшая поодаль бдительная гражданка, захваченная своими слезоточивыми мыслями, шумно вздыхала, умоляюще глядя на Несмеяна. Спиной ощущая ее тревожный призыв, он нехотя обернулся, и обреченно взирая на глыбы вздымающихся грудей, спросил:

– Какой номер?

– Чиво? – выпучила глаза толстуха.

«Чиво-чиво? Жопы! Она ж вместо головы у тебя… – хотелось заорать участковому, но вместо этого он тяжело сглотнул и охрипшим голосом уточнил:

– Квартиры.

– Моей? – часто заморгала влажными глазками гражданка. Уполномоченный ничего не ответил, стиснул зубы и потопал наверх, старательно отгоняя от себя недобрые мысли о безмозглой слонихе, нежданно-негаданно свалившейся на его больную голову.

У дверей лейтенант принял охотничью стойку: осмотрел и обнюхал двери, а после припал к замочной скважине ухом. В ухе защекотало. Он сунул в ухо кривоватый мизинец, и беспомощное страдание на миг исказило его лицо. «Еще не легче… продуло что ли…» – огорчился он, продолжая осматривать дверь.

Ощупав чуткими пальцами, наличник, затем петли, лейтенант присел и заглянул под коврик. Ключи! Два ключа желтого металла лежали рядышком, будто поджидали уполномоченного, точно их специально подбросили. И это обстоятельство ему мало понравилось. «Теперь нач-чнется!!! – мощно чихнул он, подтверждая свои подозрения. – Накрылись Гагры…»

Понятых пригласили из нижней квартиры. Ключи, как и предполагал участковый, подошли к замкам. Как только дверь отворилась, дама вскрикнула: «Она в дальней комнате!» и пытаясь оттеснить лейтенанта, двинула вперед. «Разберемся…» – осадил ее участковый, преграждая путь хилым телом. Он приказал понятым и разволновавшейся соседке оставаться на месте, а сам, оглядываясь, двинул за угол, вглубь коридора.

Молчаливые граждане толклись возле входа. Говорить им было не о чем. Да и не хотелось. И объединяло их, пожалуй, одно – испорченный вечер.

Более других он был испорчен у мужика в спортивных шортах с номером 23 на штанине. Его сдернули… И если бы с бабы – с любимой игры! Да еще в момент финального матча! Ему бы опротестовать, – но с судьей не спорят.

Судья – смазливая блондиночка лет тридцати пяти, аппетитная, как свежевыпеченный пончик, вся разрумянившаяся от мысли, что попала в «историю», зябко кутаясь в пуховую шаль, настороженно прислушивалась к шорохам и стукам, окружившим ее в незнакомой квартире. Бледный, дерганый муж, злобно сверкая очками, буравил кудрявый затылок своей половины, а она и не подозревала какие тучи собираются над ее белокурой головкой. «Погоди! – клокотал он, зловеще глядя на жену. – Я тебе устрою восторги тела! Только заикнись… только попроси гардероб обновить! Какого рожна открывать поперлась… сказал же – нет никого! Нет поперлась! У-у-у, пиранья фригидная!» Его разбирала злость на дражайшую половину, походя, из одного бабского любопытства лишившую его суперфинала! Если б он только мог предположить, если б мог, что здесь и сейчас ему покажут зрелище, гораздо круче двойного хет-трика!

Сладковатый запах, что учуял Несмеян воспаленными ноздрями еще при входе, густо наполнял комнату. Сперва, участковый ничего не заметил и как положено, с порога, представился по всей форме. Мол, я лейтенант такой-то, участковый такого-то отделения… Ответа не последовало. Тогда он шагнул вглубь и присмотрелся к старушкам. Бабушки – одна на постели, другая в кресле, оставались безмолвны. Казалось, они только что задремали, устав ждать дорогих гостей.

Высохшие ореховые ядрышки их голов были обмотаны одинаковыми белыми платками, резко оттенявшими неимоверную желтизну сморщенной кожи.

Покой на лицах… покой в позах… вечный покой… Душа в лейтенанте скукожилась… Впервые осязая смерть во всем ее леденящем умиротворении, он вдруг растерялся и струсил. Жуть накатила на Несмеяна, и он заорал что есть мочи: «Понятые!»

Но дальше порога не пустил. Прибежавшие, они так и стояли, подпирая косяки, волнуясь и любопытничая издали.

Первая обязанность участкового – установить есть ли признаки насильственной смерти. Несмеян помнил инструкцию и тщательно осмотрел трупы. В том, что перед ним трупы, сомнений не было. Озадачило лейтенанта другое: уж слишком они нарядные! Но и это не повод подозревать убийство.

Бабушка в кресле у окна с нелепым подобием броши на воротничке траурного платья, была вроде, как посвежее… или ему показалось.

Обследовав квартиру со всеми ее углами и закоулками, лейтенант убедился, что кроме двух покойниц тут никого нет. Внешних признаков ограбления тоже не наблюдалось. А вот установить личности старушек по найденным документам оказался тот еще ребус!

На столе перед ним лежал единственный паспорт на имя гражданки Розалии Иммануиловны Голдентруд такого года рождения, что у участкового не осталось сомнений – бабушка умерла своей смертью, которая, еще и припозднилась.

На фото, сделанном в прошлом столетье, разумеется, красовалась не сорокапятилетняя девушка. С тех пор как страна сменила название и строй, она сменила и документы тем гражданам, что все еще трогательно ее любили и называли Родиной. А потому понять которой из бабушек принадлежит столь звучная фамилия не смог бы и ярый антисемит. Мертвые бабушки, как известно все на одно лицо. Да и кому они интересны: милиционеру, патологоанатому, родственникам?

Несмеян обреченно вздохнул и отложил паспорт.

Розыск родственников в прямые обязанности участкового не входил. Только разглядывая обстановку, далекий от искусства уполномоченный, из антиквариата видевший разве пробабкину прялку в чулане, а в музеях бывавший всего пру раз - раз в музее гигиены и второй – милиции, догадался: здесь есть чем поживиться! И если недобдеть, налетит саранча беспардонная, камарилья жилкомхозовская, да пожрет ценности. Возможно, уже государственные!

– Мужчина, говорите, с ними жил … – с озабоченным лицом произнес Несмеян, обойдя дубовый стол и примеряясь к потертому барочному стулу. Дама кивнула и, видимо, желая продолжить беседу накоротке, двинулась вперед, изрядным корпусом возмутив застоявшийся воздух. Взбаламученный, он ударил в ноздри уполномоченного едкой кислятиной, да так свирепо, что его чуть не стошнило!

– Стоять! – рявкнул Несмеян горящими связками и потную даму отбросило к стене, где она и остолбенела, безмолвно переживая случившееся.

Участковый сел лицом к понятым и рассеянным взглядом прошелся по поверхности стола накрытого ядовито-желтым плюшем с кистями. Стол был заставлен разнообразными вещами и вещицами еще несколько дней назад имевшими ценность для их хозяев, а теперь все эти картонные коробочки, пластиковые баночки, стеклянные мензурки, пипетки и ватные палочки – просто мусор.

Несмеян взял со стола фарфоровую рамку. Из ее овала на участкового взирал надменный красавец зрелых лет с аккуратной щеточкой седых усов и пурпурной розой в петлице. Взгляд его был жесток и темен, как собственный смокинг.

«Родственник…» – предположил милиционер, показывая даме портрет. Та близоруко щурилась, но подойти не решалась. Тогда лейтенант подошел сам:

– Узнаете? – Дама насупилась. Она разглядывала карточку, изо всех сил стараясь помочь следствию и припомнить, кто бы это мог быть. Лицо мужчины казалось знакомым, только у соседа не было усов и «бабочки». Во всяком случае, она не помнила, чтобы он их носил. Да и рожа у соседа была наглая, бритая и конопатая.

– Нет, – сказала она уверенно. – Тот рыжий и без усов.

– О! Я его знаю! – мельком взглянув на фото, ошарашил присутствующих понятой в шортах. – Это Годфазер! Точно он!

«Годфазер…» – Несмеян подозрительно глянул на двадцать третьего. Его ничуть не смутило, что «Годфазер» и «Голдентруд» фамилии разные. На слух они показались ему однородными. Участковый снова сел за стол, поставил перед собой фото и какое-то время пристально изучал господина в рамке.

– Может сын… – предположил он вслух, раскрывая паспорт гражданки Голдентруд. Но не обнаружив ни внешнего, ни буквенного сходства с мужчиной в овале, разочарованно закрыл документ и, спрятав его в кармане куртки, воспаленными слезящимися глазами уперся в понятых, точно задумался.

– Это отец… – не выдержал двадцать третий.

– Отец… – в задумчивости, сузив глаза на тиффози, повторил участковый, но вдруг очнулся и, придав голосу и лицу максимальную жесткость, потребовал от понятого рассказать все, что ему известно о гражданине Годфазере!

– А что рассказывать... – пожал плечами мужик так, вроде его спросили об очевидной вещи, к примеру, сколько будет дважды два и ждут, что он начнет по этому поводу расписывать интегральное уравнение. – Крестный отец. Дон Корлеоне…

Имя точно пуля, поразила участкового в самое ухо. Будто легендарный Дон собственноручно вогнал ее туда за несообразительность! Несмеян застонал, но вслед за адским прострелом зловредные черти в его горле еще яростнее заскребли металлическими щетками.

Схватившись за ухо, уполномоченный остервенело замахал рамкой в воздухе, через узкую щель, пытаясь вытряхнуть чертова Дона.

Наконец ему удалось. Выпорхнув изображением вниз, снимок, лег на мягкую скатерть меж пузырьков и коробочек. Теперь милиционер мог прочесть ориентировку на загадочного господина с розой:

«Крестный отец. Марлон Брандо. Бюро пропаганды советского киноискусства. Тираж 250 000. Цена 5 коп».

«Да пропади всё! Вызову скорую, опечатаю… А там пусть начальство решает, кто кому отец, а кто крестный!»

Мысленно он уже рвал на клочки холеного господина в смокинге. Бледный, с осунувшемся лицом и горящим взглядом чахоточного студиозуса, Несмиян порывисто вскочил и направился к выходу. От неожиданности, стоявшая в дверном проеме дама замешкалась, плохо соображая, куда выдвинуть неуклюжее пингвинье тело, и, наконец, сообразив, попятилась в коридор, получив от Несмеяна очередную порцию отборной, но из последних сил скрываемой брани.

Зайдя в соседнюю комнату обставленную причудливой мебелью, на письменном столе лейтенант увидал старинный, в деревянном корпусе, телефон не менее причудливый, чем остальная обстановка затихшей квартиры. Уполномоченный поднял трубку, повертел в руках, приложил к уху и дунул в блестящий рожок. Аппарат из серии «барышня соедините» отливал золотом, но не работал.

Уже собираясь уходить, он все же поворошил разбросанные на столешнице бюро бумаги, не слишком то, вчитываясь в их содержание. Бесполезность листков будущий прокурор-криминалист определили сразу, как только увидел, что исписаны они в столбик и не цифрами. Стихи! Что может быть бесполезней? Но под их пыльной грудой все ж отыскалась нужная вещь – тетрадь в потертой кожаной обложке. Затуманенным серебром на ней значилось «телефонная книга».

Страница, заложенная шариковой ручкой, требовала: «позвонить Жуанскому!» Два этих слова выведены нечетко, дрожащей рукой, отличались и по цвету и по почерку от цифр номера. Тогда, найденной внутри ручкой, милиционер поскреб рядом с записью и сравнил чернила. Совпало цвет в цвет! А это значило, что номер «живой». Осталось найти телефон и выяснит у Жуанского все … или хотя бы что-то.

Семейная пара понятых мялась у дверей. Муж робко заглядывал в комнату, где участковый проводил следственные действия. Ему не терпелось понять, когда же все закончится и их отпустят. Жена незаметно тыкала мужа кулачком в бедро, видно ей разонравилось мероприятие. Нерешительный муж, отмахивался от ее руки, и там внизу между ними шла ожесточенная, но тихая потасовка.

Обшарив комнату взглядом, участковый, наконец, заметил то, что так долго и упорно искал. На мраморном подоконнике, за бронзовой статуэткой полуголого богатыря из греков, лежала домашняя трубка, как оказалось совершенно разряженная. С досады Несмеян швырнул ее на диван и одарил, раскрывшего было рот двадцать третьего таким взглядом, что у того резко свело и рот и икроножные мышцы.

– Не лезьте в комнату! – хлопнул он дверью перед их носами, оставив парочку во мраке растерянности.

После внезапной яростной вспышки Несмеян вдруг обмяк, почувствовал себя совершенно больным и разбитым. Медленно обойдя комнату, он остановился возле кривоногой жеманной горки, цвета мореной сливы. По фасаду она была увита гирляндами мозаичных цветов с зависшими над ними перламутровыми пчелками. Лейтенант уткнул в прохладное стекло лихорадочно пылающий лоб, хлюпнул носом, и задумался.

В горке кипела фарфоровая жизнь. В одном ее углу мужики с рогатинами наперевес шли на медведя; в другом: раскинувшись на диване, блаженствовал кудрявый барин c чубуком и в халате. А меж ними – резвая тройка несла в санях под овечьей дахой озорную парочку влюбленных…

Рассматривая радостную жизнь, застывшую в разноцветном фарфоре, он думал о том, что опять не успевает в банк заплатить взнос и его велосипед, настоящий немецкий байк, легкий и жесткий кросс-кантри из-за кредита встал ему в два раза дороже! А теперь еще и пени…

Несмеян вернулся к столу, достал из кармана документ преставившейся старушки, придвинул телефонную книгу и раскинул свой мастодонтище.

В отличие от более удачливых коллег с последними моделями смартфонов и неограниченным трафиком, Несмеяну было не до понтов. Его серебряная «раскладушка» имела бюджетный тариф, скверный прием, да и на счету оставались сущие копейки… не было у него коммуникатора, зато имелась совесть. И совесть ему приказала: звони! Сперва он позвонил в скорую, затем в отдел, а дальше по совести.

Вот только проверив баланс, он все же отослал загадочному Жуанскому смс следующего содержания:

«Гражданин Жуанский, если вам известно имя Розалия Эммануиловна Голдентруд, срочно перезвоните. Лейтенант Несмеян»

Что отличает идиота, от порядочного… идиота? Порядочный всегда перезванивает. У Несмеяна практически не было шансов, но Жуанский перезвонил.

Только вот сказавшись больным, приехать отказался, да и света на темную историю ничуть не пролил. И ясно стало одно – бабок нужно увозить, а квартиру опечатывать до особых указаний.

Скорую ждали недолго. Сухой и желчный врач, с брезгливо поджатыми губами, не прикасаясь к покойницам, констатировал «смерть от старости». Несмеян с диагнозом согласился и доктор, тут же вызвал сантранспорт, а сам уселся за бумаги.

Катафалк прибыл оперативно. Со двора послышалось фырканье маневрирующего автомобиля. Припаркованный задом к входу (а для кого-то уже только «выходу») фургон с голубой полосой и не рекламной надпись «Специализированная» распахнул двери. За плотным серым пологом скрывалось неотвратимо-ужасное и напряженно-пугающее нутро.

Через пару минут в дверь позвонили. Несмеян пошел открывать.

Двое в масках, одетые в синие спецовки и хирургические перчатки, под изумленными взглядами понятых, ловко развернули на полу брезентовые носилки и молча переглянувшись, уложили на них иссохших бабок валетом. Лейтенант, только рукой махнул. Его рабочий день закончился. Дома ждала жена с выменем и уже хотелось побыстрей разойтись.

Хмурый врач, не отрываясь от бумажек, дал отмашку – уносите. Ребята приподняли старушек, только из-за возникшего крена, а может из-за возмущенного духа, но покойница в рюшах выскользнула из последней своей колыбели и глухо ухнулась об пол. Вслед за ней сползла впечатлительная дама. Вторая дама тоже не совладала с собой, коротко вскрикнула и, дрожа, уткнулась в мужнино плечо.

Парни мгновенно подхватили старушку и уложили рядом с подругой по несчастью. Пока доктор, присев на корточки, нашатырем с сероватой ватки потчевал припавшую к косяку дородную даму, парни, словно бездушный груз, деловито фиксировали покойниц автомобильными резинками к носилкам. Закончив со старухами, санитары принялись за даму, которая мотала головой, издавала гортанные звуки, закатывала глаза и не желала подниматься. Но похоронные атланты настояли на своем: подняли и опустили на стул.

Отряхивая пыльные колени один из них, кивнул на усопших:

– Прикрыть бы…

– Пойдем! – выходя из комнаты, участковый позвал за собой парня.

Вспыхнувший свет застиг таракана врасплох. Тот метнулся от чайника к хлебнице и исчез. «Согреть горло!» – обрадовался внезапному знаку Несмеян. Он взял со стола чашку с розой и, указывая санитару курс, мотнул ею в сторону приоткрытой двери. Парень прошмыгнул в кухонную коморку, где в верхнем ящике приземистого, накрытого кружевной салфеткой, Марусиного комода давно ждала простыня, наглаженная, белая…

Несмеян плеснул в чайник. Поставленный на пластиковый «блин», тот зашумел мгновенно. Налив кипятку в чашку, больной, морщась, сделал глоток, разбавил холодной из крана, снова набрал в рот воду и, закинув голову, стал клокотать старательно и шумно. Воспаленный камертон его язычка отчаянно дрожал. Звук вроде мерного гула работающего трансформатора вырывался из пылающего горла уполномоченного. Процедурой он остался доволен, с удивлением отметив, что ножи, терзающие его миндалины, изрядно затупились, да и голос вроде, вернулся в свое русло.

– Нашел? – окрепшим баритоном, поинтересовался участковый, когда на пороге возник санитар.

Парень двигался уверенно, в опущенной руке он сжимал кусок белой материи, но неожиданно взор его запнулся и он, точно изумленный Али Баба застыл перед пыльным вместилищем допотопного хлама.

– Зашибись! – вырвалось из его разъятых уст. Переложив простыню подмышку, санитар начал стягивать перчатки и скомкав их, небрежно сунул в боковой карман.

Вытирая о комбинезон вспотевшие руки, мимо сундуков и болтающихся тряпок, бесшумно и мягко, точно молодой леопард высматривающий добычу, он протиснулся вглубь, к полкам. Из аккуратной стопки пожелтевших журналов, выдернул наугад один и двинулся обратно, полубезумным взглядом озирая находку, вроде обнаружилась не годовая подборка популярного в позапрошлом веке ежемесячника, а легендарная библиотека Ивана Грозного.

Стоя бок о бок, Несмеян с санитаром разглядывали обложку: на фото трое одетых по воинскому уставу, а внизу крупными литерами c дореволюционными «ятями» и «iтями»: «Августейшие братья по оружию».

Двоих Несмеян узнал сразу по бородке, усам и взгляду, полному достоинства и уважения – Государь Император Николай II. Третий из братьев-императоров совсем безусый пацан, но тоже весьма серьезный! Теперь-то его не проведешь! Один из них точно российский самодержец!

– Который из них Николай? – прихлебывая, спросил участковый.

– В галифе. А это король Великобритании и Ирландии… Император Индии, – парень ткнул пальцем в того, что в брюках. – Похожи, да…

– А этот?

– Альберт I, бельгийский… Они кому-нибудь нужны? – кивая на троицу, поинтересовался санитар.

– Журналы? Да, забирай…

– Тогда мы жмуров по-быстрому закинем и вернемся?

Несмеян не возражал. Парень сдернул маску, лицо его сияло благодарностью. С трепетом, будто роскошно изданный фолиант, он положил на стол журнал и несказанно обрадованный, поспешил к заждавшимся его клиенткам.

«Надо же…» – мрачно удивился лейтенант, озирая сомнительные сокровища. Он отставил чашку, прошелся рукой по тряпкам, висящим на перекладине, раздвинул по сторонам вешалки, и зачмокал от удовольствия – так ему приглянулась атласная душегрейка, ярким, краповым пятном маячившая среди остального ветхозаветного тряпья.

С виду и вовсе ненадеванная, подбитая непонятным, голубоватым зверем, расшитая золотыми и серебряными лилиями. Несмеян потрогал пальцами бахрому тонких волосков, пробивающихся с изнанки, сунул руку внутрь, и тот час ее обволокло мягким теплом. Пушистая шерсть, будто ластилась. «Чисто, восторг! Хорошо бы Светке такую… а то вечно мерзнет…» – робко посмел возжелать чужого заботливый муж, да как пошел чихать! Точно нюхнул ядреной горчицы. С шумом, выкатившись в коридор, Несмеян едва не столкнулся с хозяйками. Собрав все силы, чтоб не взорваться, он прижался к стене, выпученными глазами провожая старух, уносимых жизнерадостными санитарами в последний свой путь по петляющему и мрачному, точно Стикс коридору.

Равнодушный врач шел следом.

– В Покровскую… Свидетельство на столе… – сухо, на ходу бросил он Несмеяну.

– Дверь не закрывайте! – опомнившись, выкрикнул участковый вдогонку и сурово пригласил, подпиравших стены понятых, в комнату.

Бдительная гражданка, с которой все началось, тихо всхлипывала на стуле. Супруги, не решаясь присесть, жались друг к другу. Муж обнимал за плечи жену, уже не такую милую и румяную, как час назад.

Участковый уполномоченный устроился за столом и уткнулся в лист бумаги, который через некоторое время грозился стать протоколом, чтобы, наконец, поставить точку в долгом стоянии понятых.

Когда санитар заглянул в комнату: «Так мы забираем…» – лейтенант, не поднимая головы, кивнул, продолжая быстро перебирать ручкой.

Парни работали споро. Один снимал с полки журналы, другой увязывал их в тугие пачки, привычно обматывая крепежными резинками. Сделав три ходки с журналами, в четвертый раз санитар вынес из кладовой толстокожий саквояж. Держа его за потертую ручку, парень состроил важную мину и, выпятив живот, прошелся перед напарником, изображая то ли министра финансов, то ли земского статистика.

– Прикинь, какой чемоданчик клевый! – заржал он. – Тяжелый, только, собака… Не хочешь?

– Да, брось ты его… помоги лучше…

Баул остался на столе. Что было внутри «клеевого» чемоданчика библиофилы так и не узнали. Перешучиваясь и радуясь легкой добыче, они в четыре руки поволокли журналы к машине, искренне желая уполномоченному не хворать и брильянтовых звезд на погоны.

После их ухода Несмеян еще минут десять сочинял бумагу, а закончив, подозвал скучающих понятых, приказав им внимательно прочесть и расписаться. Сам же отправился в кухню: над раковиной долго сморкался, обливая горящий лоб и лицо прохладной водой. Еще раз вскипятил чайник – как раз пол чашки. Сделал глоток и тут заметил на столе, возле кладовки, предмет, который его не то, что удивил, скорее встревожил. Откуда? Несмеян внимательно осмотрел саквояж и щелкнул замками.

Внутри лежал металлический предмет, очертаниями напоминавший деревенский рукомойник. Полая его чаша была до краев нашпигована холщевыми мешочками разной величины. Несмеяну показалось, что набиты они были чем-то вроде фасоли или гороха.

Отхлебывая, он достал верхний, затянутый, как кисет с одного края и двумя пальцами ослабив тесемку, высыпал на стол содержимое.

Если бы участковый уполномоченный лейтенант Несмеян опрокинул на себя кипящий самовар он не орал бы так: «Понятые!!!» Но его ожгло посильней!

Глава 39

Все последующие дни Ада настойчиво пыталась дозвониться старухам – бесполезно! Зловещее молчание – ожидаемая развязка. Страшные картины расправы над «божьими одуванчиками» будоражили ее воображение. Дни проходили в тупой тревоге. И, наконец, она решилась.

Обведя красным рот и черным взгляд, графиня примерила длинный безликий плащ, нашла к нему такие же неяркие и немодные туфли, волосы со лба убрала бархатным обручем, а на затылок нацепила шиньон из капроновых кудрей, глянула на себя в зеркало и ужаснулась!

И уже от дверей вдруг сорвалась обратно, добежала до кухни, вытащила из деревянного держателя нож, тот которым кромсала мясо, сдернула с крючка кухонное полотенце, обернула им «оружие», – обороняться… От кого она не представляла, не от старух же в самом деле!

В передней бросила его в бумажный пакет с нарисованными котятами, сверху прикрыла газетой.

«На всякий случай…» – успокоила она себя и вышла из дому.

На знакомых натановых дверях, словно выброшенный флаг, предательски белел бумажный лоскут. Не успев толком его рассмотреть, Ада почувствовала мягкий пинок под коленки. На миг они ослабели и подогнулись, вроде, графиня сделала закрытой двери неуклюже-извиняющейся книксен.

Остромордая собака обнюхивала ее, легким помахиванием шелкового хвоста приветствуя «незнакомку».

– Какая прелестная… – заметив выходящую из квартиры хозяйку, соврала Артемида. Она пыталась погладить собаку, но та, почуяв фальшь, всякий раз ускользала из под протянутой ладони. – Я из социальной помощи. А что хозяев нет дома? Бумага… Что это? Собачка у вас очаровательная…

Угрюмая тетка клацнула замком и взяла собаку на поводок.

«Я из социальной службы…» – закругляя улыбку, повторила Ада, с поддельной теплотой глядя в непроницаемое расплывшееся лицо соседки.

– Некому там помогать больше, – буркнула та, запирая узкую пасть собаки в кожаный намордник.

– А как же Розалия Эммануиловна? Вот у меня и направление… – она зачем-то полезла в пакет с котятами.

– Умерли все.

– Какой ужас! – притворно удивилась лжепомощница, тут же поинтересовавшись, дошли ли похоронные деньги, положенные от собеса родственникам. Но тетка, зло хмыкнув, пояснила наивному общественному существу, что на кастрюлю брильянтов, которую нашли у старух можно каждой по мавзолею отгрохать. Не хуже чем у лысого!

На улице ошарашенная известием графиня рассеянно стянула с головы обруч, отстегнула кудри и, сунув в пакет, поставила рядом с урной. Туда же полетели ключи от квартиры, где уже не лежат деньги.

Финита ля комедия.

Бабье лето кончилось неожиданно. Небо заволокло, заморосило. Осень, вдруг обернулась мачехой, холодной, разряженной в золотую парчу и дождливые блестки. Ее все чаще кружил по утрам норд-ост в дерзком фокстроте. У них был роман. А тепло ушло. Оно ушло не только с улиц, оно ушло и с лиц, еще не отмытых от летнего солнца. Озабоченные и хмурые лица теперь все чаще прятались под зонтами, ворчали на погоду, правительство и друг на друга.

Вылезать из-под одеяла в остывшую комнату было страшно и незачем. Если только поесть, попить да, по нужде. Дальше снова в постель и до ночи с ноутом. Неделю она пила чай, ела кашу и писала депрессивные стихи вроде этих:

когда ничего не хочется, когда никуда не спешишь

усердное одиночество грызет твою ночь, как мышь

и ты без роду, без племени по жизни бредешь, устав

и в сердце твоем безвременно прописана пустота

твой день печалью отмеченный, ужасней иных ночей

дыханьем очеловеченный в нем призрак ты… только чей?

Всем известно – призраки не едят, тем более каши! А тут за неделю пятикилограммовый пакет с гречкой опустел наполовину, и Артемида поняла, что все-таки не призрак, а голодная талантливая личность!

«… талантлива… гениальна …» – голодно бредила графиня де Фортунатто, дожевывая последние зерна и вычищая последние строфы.

Еще через неделю, когда гречка закончилась, в поэтессе открылось второе дыхание, и окрепла уверенность, что человечество, обделенное ее стихами, просто не выживет. А уж его добрая, женская половина, – наверняка! Что зарывать талант, прятать его от публики – грех! Она нисколько не сомневалась теперь, что «настрадала» талантливо. И поскольку страдала Артемида ежедневно и продуктивно, можно сказать с первой встречи с Ви-Ви, то этого вполне бы хватило на приличный сборник.

Новая идея живо оседлала ее, застоявшегося в унылом созерцании пегаса. Настеганный красноречием, теперь он обязан был вынести ее к славе, раз не вышло разбогатеть. Так что пора было искать издателя, а дальше… она обречена на признание, успех, зависть!

Хотя желудок бурчал ей обратное – без таланта спокойней. Не нужно ежедневно доказывать, что ты гениально играешь на скрипке, кладешь кирпичи или пинаешь мяч. Пусть другие себе это доказывают, а заодно и тебе, снисходительно оценивающему посторонние таланты, полеживая на диване с икрой за щекою и почесывая сытое брюхо.

Вот только, правда, в другом: у Бога нет бесталанных. Все для него равны, но некоторые ленивы и вовсе не копают, или копают не там.

И тогда Артемида поклялась не выходить из дому, пока не будет поставлена последняя запятая и собранная- сверстанная книга стихов не повиснет у нее на шее бесценным ярмом.

Об утраченных сокровищах Розы она не жалела и не думала. Точно жидким азотом прошлись по ее памяти, выморозив участок, где хранились брильянтовые воспоминания. Отныне мозг ее пылал новой идеей!

К концу четвертой недели еды не осталось вовсе: ни муки, ни сахара. Консервированный хлеб и тот был дожеван.

Закатанные в жестяные банки черные кругляши гуманитарной помощи армии Бундесвера – армии победительнице больше походили на набойки к армейским сапогам, чем на продукт питания. Откуда на балконе оказалось коробка с постперестроечными подарками, Ада не могла вспомнить, может от деверя- десантника? Но помощь пришла вовремя. Она размачивала эрзац-хлеб в сладковатом компоте, сваренном из каменных сухофруктов, и ела, с каждым глотком приближаясь к цели. В тот день, когда была поставлена торжествующая точка, и из ноута извлечен золотой слиток «вечной памяти» с оттиском «GOLD 999g», тогда в благоговейной тишине, вешая драгоценное ярмо себе на шею, она загадала что станет знаменитой, как Чарли Чаплин! В тот момент, не вспомнив никого знаменитей.

Жуанский! Вот кто должен знать, как делают из сисадминов и учительниц начальных классов успешных прозаиков и поэтов. Она поцеловала крошечный флеш-слиток и положила его до утра под подушку.

Жуанский ей отказал, причем в самой хамской форме. Он отказал ей в самой возможности написать что-то стоящее. Он долго уверял ее, что писать стихи немодно и бесполезно, что никому они не нужны в таких количествах.

«Достаточно с нас и двух гениев, – авторитетно убеждал Артемиду почетный бабочковед. – Одного, чтобы выглянув по осени в окно, почти прорыдать: «не жалею, не зову, не плачу…» А для любви сойдет и Пушкин: «я встретил вас и все…» И все! Ты слышишь?! И все!!!» – настаивал Жуанский. О том, что Тютчев тоже неплохой поэт он вообще не желал слушать. Ох! Лучше бы она не звонила.

На безвозмездной основе договориться не удалось. Жуанский артистически вымогал ласк, но тут она была неумолима. Попасть в анналы через талант – это, знаете ли, совсем другое удовольствие!

Напоследок присмирев, он предложил ей, встретиться на сороковинах, в тесном писательском кругу и может быть… Неужели прошло уже сорок дней! Она забыла. Совсем забыла, и ей не хотелось возвращаться. Не помнить – залог спокойствия. Она отказалась. В этот вечер неприятно растревоженная, Артемида забыла поцеловать на ночь бесценную флешку. Да что там поцеловать! Забытая, она ночевала в ванной.

Поутру не обнаружив под подушкой концентрированной своей души, поэтесса перевернула весь дом и пока не отыскала ее на крючке под полотенцем, не успокоилась. Попутно в кармане банного халата нашлось и реальное сокровище.

От Фаберже она ожидала всего, но только не спонсорства ее первой книги!

Глава 40

Если в вашей голове играет духовой оркестр совсем не обязательно, что вы сошли с ума, просто наступил праздник. Не масленица, не Пасха и даже не Новый год. Четвертое ноября – смутный день объединения и согласия.

Музыка застала Артемиду врасплох: оглушила, испугала. Уличные громкоговорители обильно изливали ей на голову бравурные ноты маршей и песен. Ей казалось, что бронзовая тарелка солнца и та дрожит в подмерзшем ноябрьском небе, вроде горний музыкант только что жахнул в нее, приветствуя в поэтессе желание – отдать творчеству самое дорогое!

Теряясь в догадках, по какому поводу шумят, графиня ланью добежала до желтой вывески «Антиквариат- Ломбард» и, желая поскорей отделаться от назойливого бряцанья, почти скатилась вниз, в подвальчик.

Не успевшие за ней одобряющие марши, остались топтаться снаружи, все еще не оставляя надежды раздуть в графине пафос и зазвать под знамена или флаги.

В подвальчике пахло гнилью, мошенниками и деньгами. Это была антикварная скупка, что держали в центре барыги-неудачники из бывших фарцовщиков, разжиревшие блошиным промыслом.

Валютный клиент сюда не шел. Здесь принимали все: от медных шпингалетов до живописных работ в засиженных клопами рамах, ценных лишь тем, что намалеваны в позапрошлом веке каким-нибудь самозваным живописцем.

И навару от лавки той ноль с копейками, даже аренды не отбить, если бы не «золотые рыбки», да краденные «морские звезды», что время от времени путались в гнилых сетях полукриминальных ловцов старины. Вот здесь ее паленому Фаберже и место! Тысяч за двадцать она рассталась бы с нефритовой безделицей и коробочкой в придачу. Такой суммы, по мнению поэтессы, должно было хватить на издание ее книжицы без всякой протекции, еще бы и на презентацию с бутербродами осталось!

Войдя со света в темноватое помещение, она не сразу заметила продавца, да и продавец ею не заинтересовался: сидел в углу прямой и строгий под алым вымпелом «УДАРНИК КОММУНИСТИЧЕСКОГО ТРУДА». В доверенном ему отделе торговали недалеким прошлым: разнокалиберными бюстами пролетарских идолов, ржавыми штык-ножами, армейскими пуговицами, сомнительными медальками, кокардами, шапками, шинелями, да бушлатами. Только что портянок не наблюдалось. Похоже, и самого продавца сдали сюда за ненадобностью, да он так и прижился, ни шатко, ни валко трудясь за семечки. Выглядел экспонат лет на шестьдесят с гаком. Редкие сивые волосы были аккуратно зачесаны назад, лицо чисто выбрито и несусветно красно.

Графиня положила свой лот на прилавок, но продавец даже не моргнул. Похоже, его совсем не интересовала Ада с ее коробочкой.

«Э-э-й!» – привлекая внимание мужчины, постучала она о стекло буржуйским «Фаберже». Но продавец даже не сменил угол зрения, оставаясь непоколебимым, как вера Сталина в СССР.

Выясняя, чем же не угодила она человеку за прилавком, графиня нахально заглянула в его отмеченное безмыслием лицо, но не найдя там ответа, скользнула параллельным взглядом.

Объектом пристального внимания ударника комтруда являлась огромная гиря, со вздувшейся на боку сусально-золотой надписью: «мышцу качай – барыш получай». Стояла она в красном углу на высоком табурете. Похоже на нее то и медитировал товарищ продавец, как показалось графине, по верхнюю чакру накаченный пролетарской сивухой. Догадка ее развеселила. Молчаливый, сивушный болван, показался графине смелой концептуальной находкой хозяев жуликоватой лавочки.

Да только сюда она пришла не за перформансом.

В следующем отделе было поживее: фальшивое муранское стекло, новодельные кувшины а ля модерн, наборы путешествующих франтов, бисерные сумочки, щипчики, щеточки, зеркальца, пудреницы и всевозможные футляры-емкости для хранения чертезнаетчего! Всем этим великолепием заведовал синеглазый, златокудрый геркулес с улыбкой обаятельного плута. Он стоял, облокотившись на кованую этажерку, и пристально разглядывал Артемиду.

«Наверняка, его погремушка…» – не без ехидства подумала графиня, вспомнив про золоченую гирю.

«Мадам, интересует что-то конкретное?» – красноречиво подмигивая валунами грудных мышц, обтянутых тончайшим трикотажем, поинтересовался атлет.

Но графиня не дала себя увлечь, сухо ответив: «У меня Фаберже».

Грудь полубога окаменела, улыбка показала клыки.

Аккуратно взяв мадам за локоток, прекрасный юноша повел ее закоулками в кабинет, по дороге объясняя запаниковавшей было Артемиде, что ведет ее к «искусствоведу». Втолкнув обладательницу Фаберже в полутемную коморку, на прощанье он одарил ее одной из дьявольских своих улыбок: обольстительной, манкой и отвалил к кружевным веерам, да кокаиновым флакончикам.

От табачного дыма, висевшего в помещении, у графини перехватило горло. Она поспешно достала платок и, морщась, приложила к носу.

В комнатке такой малюсенькой, что от стенки до стенки вмещался лишь стол, а стул для посетителей некуда было втиснуть, уткнувшись в монитор, сидел «искусствовед». Вошедшей ничего не оставалось, как сверху изумленно наблюдать его лоснящейся череп с синеющей через темя надписью: «не балуй». И когда, оторвавшись от монитора, «искусствовед» окинул посетительницу неласковым взглядом убежденного рецидивиста, продемонстрировав перебитый нос и стежки рубцов, уходящие от нижней губы куда-то за край подбородка, в голове у графини мелькнуло: «щас будут резать».

– У вас что? – хмуря узкий лоб, нелюбезно поинтересовался он.

– Фаберже… – прижимая к груди алый клатч, еле выдавила Артемида и на всякий случай, пнула ногой дверь у себя за спиною, панически зайдясь мыслью, что с таким ценителем прекрасного, точно бы в один лифт не села! Хвала небесам, все обошлось, и дверь открылась!

– Показывайте!

Оценщик старины взял протянутую коробочку и включил настольную лампу. Мощный свет выхватил корявые, густо поросшие рыжей шерстью пальцы, а в них зажатый, точно тисками футляр. «Искусствовед» вставил в глаз лупу, отчего лицо его перекосилось, сделавшись еще ужасней. Двойным зрачком нацелясь в «фаберже», он замер, пристально, изучая клеймо. Графине же ничего не оставалось, как коротать время за разглядыванием его лишенных изящества конечностей плотно унизанных сизыми перстнями. Но кроме уголовной истории, натруженные руки «искусствоведа», поведали живому воображению поэтессы еще и романтическую, где морская волна, белое платье и девушка с обжигающими, как галька глазами. «Маша- Сочи» ностальгировали выцветшие буквы, на тыльной стороне его ладони.

– Тридцать, – роняя из глаза лупу, заявил «искусствовед» и протянул коробочку.

– Но… – растерянно отозвалась графиня. О том, что Фаберже не совсем настоящий ей не хотелось вспоминать, тем более на людях. То есть клеймо то его, а вот все остальное… Только в ответ на свое удивленное «но» графиня получила прибавку еще в пару тысяч и тут же согласилась.

Деньги запаниковали, как только беспардонно разбогатевшая Артемида переступила порог четырехэтажного торгового дома. Она пыталась себя урезонить, уговаривала не сорить пиастрами, но ничего не вышло! Начав с верхнего фут-корта, часа через три, сытая и обвешенная фирменными, пакетищами, пакетиками и пакетами, шопперша спустилась на первый этаж в сетевой гипермаркет, оставив в кассе еще тысячу.

Загружая в такси покупки, она надеялась, что денег на издание все же хватит, но неоплаченные коммунальные счета, неожиданно ставшие альтернативой ее неизданной книжке, живо лишили поэтессу внутреннего комфорта, и даже скидка в один рубль шестьдесят четыре копейки, значившаяся на выпавшем из продуктового пакета чеке, совсем ее не обрадовала.

И она вдруг раскисшая и сдавшаяся позвонила Жуанскому, все еще веря в свой дар и его порядочность. Не случилось. В желании овладеть Артемидой старик был неумолим. Она просила о встречи с читкой, он – о реванше, до сих пор помня о том, что когда-то между ними ничего не случилось… почти ничего.

«Нет. Ни за что!» – Она никак не могла допустить такого святотатства, особенно теперь, когда стал проступать смысл жизни, когда душа ее мироточила стихами…

«Получается ты действительно, никому не нужна со своими рифмами…» – горевала Артемида, слоняясь без цели по черным аллеям, раскисшего, хлюпающего парка. Настроение было гадкое, точно после весны сразу пришла осень. Будто и не было светлого и нежного лета. Этого парка в цвету и любви, страсти – кометой, сорвавшейся звездой промелькнувшей и упавшей… ушедшей навсегда. «Разве может быть кому-то хуже, чем тебе сейчас… ты действительно никому не нужна… и не ты одна… и чтобы в этом убедиться наверняка, нужно вернуться… поэтому никогда не возвращайся… здесь не лучше чем там… но там ты уже была… и не стоит больше… слышишь – не стоит!»

Опечаленная, она присела на край скамьи. Достала блокнот. Ручка не сразу расписалась. После нескольких бесцветных вмятин на бумаге появились первые строчки. Она писала быстро, почти ничего не исправляя и не вычеркивая. Не обращая внимания на покрасневшие, неловкие пальцы, она творила, шептала озябшим сердцем:

поздний сад замерзал на ветру

и дрожал каждой веткою тела

воздух острый шатался без дела

по пустынного сада нутру

осторожно как входят во тьму

мы вошли его всхлипам поверя

будто нежного чуткого зверя

кроме нас не унять никому

наши руки обняли стволы

наши щеки касались коросты

безутешных утешить так просто

не жалея для них похвалы

я себе никогда не лгала…

я тебя никогда не жалела…

в каждом выдохе бренного тела

яда больше чем просто тепла

голый сад нам уже не согреть

мы покинем его и забудем

до весны, когда птицы и люди

будут петь…

Когда отчаяние и растерянность отточием легли на бумагу, вдруг резко потемнело, и пошел снег. Тихий, торжественный. Сначала мягкими редкими хлопьями, затем гуще и гуще. Какое-то время завороженная Артемида наблюдала, как ранние сумерки густеют порхающими белыми бабочками, как неисчислимая их стая выстилает черноту, белым мороком пожирая опавшие листья, землю, город… и только коснувшись ее исписанного листка, бабочки, истекая влагой, умирали, оставляя после себя уродливые расплывшиеся пятна букв. Ада вырвала намокший лист, скомкала и откинула прочь, сгребала со скамьи свежий снег и, стараясь почувствовать его запах, в горсти подносила к лицу – снег был без запаха. Тогда она поднесла его ко рту – он был без вкуса. Она смотрела на тающий снег в своей горячей руке. «Вот и твоя любовь Ви-Ви… без вкуса, без запаха… прошла… только мутная лужица на ладошке. Да и была ли она… любовь…»

Любовь утекала сквозь пальцы, точно эта вода. Ада стряхнула на землю последние капли, навсегда запретив себе возвращаться.

Глава 41

На следующий день Сеньора де Фортунатто кашляла так, что содрогались стены. Голос кончился, горло болело зверски. Вызванный на дом врач констатировал вирусную инфекцию. С неделю ее трясла лихорадка, а после температура покинула страдалицу, заодно прихватив и остаток сил. Трудно сказать, сколько пролежала она в постели бесконечно несчастная и одинокая, если не считать телевизора, в который тупо глядела даже ночью.

Валяясь под искусственным светом, графиня приобрела неприятную, с зеленоватым оттенком бледность и отрастила такую апатию, что за время болезни ни разу не раздвинула штор. А когда это все же случилось – мир не заметил ее возвращения.

Ада стояла у окна, разглядывая влюбленную парочку: ель в мерцающих блестках, прижималась к темному стволу в белой папахе, обнимала его заснеженными лапами. Ада смотрела, и ей впервые не захотелось «скрипеть пером». В голову не пришло ни одной рифмы. Прав Жуанский. Уже все написано. Все.

Утром у нее брали кровь. Организм сопротивлялся отчаянно, не хотел отдавать ни капли. Отдавленный палец горел.

«Это потому что мало эритроцитов, – просветила ее сборщица крови, с чудовищной силой оголодавшего вампира пробивая вторую дыру в графском пальце. – Анемия у вас. Есть нужно свеклу, печень и пить красное, не крепленое…»

Из всего предложенного, анемичной сеньоре приглянулось последнее. Решив, лечиться серьезно, Артемида купила бумажное ведро кадарки, но спиться не успела, – потому что не судьба.

Над чашкой рестретто сваренного по итальянским канонам синьора де Фортунатто сидела в задумчивой тревоге. Она давно не пила кофе, а тут надумала сварить и не могла надышаться. Божественный запах, распространяемый напитком, заслонял собственный, несвежий, перегарный.

От купленного накануне «лекарства» осталась лишь бумажная упаковка. Вчера ей было тепло и весело. Даже подумалось, что жизнь налаживается, но хрупкую благодать разнесло вдребезги одним звонком: в полдень позвонил человек и сообщил – она вдова.

В скорбной немоте сеньора де Фортунатто рыскала на дне шкафа. От пропавшего сеньора-мужа ей остался лишь мешок в драгоценностях, она и вспоминать о нем забыла.

Теперь ей вздумалось отыскать уродский подарок почившего графа и вместо портрета водрузить на стол, чтобы чашечкой рестретто, помянуть усопшего.

Неожиданное известие, поначалу страшно разволновавшее и погрузившее графиню в пучину ностальгических переживаний, скоро отхлынуло, оставив на увлажненном огуречным тоником лице вдовы, полуулыбку полупечали.

Попивая кофе, Артемида рассматривала расшитый камнями аксессуар, недоумевая, как только пришло в голову стильному сеньору де Фортунатто истратить деньги на этакий помпезный бред! С удивлением она обнаружила, что некоторые стекляшки, украшавшие свадебный презент, при ближайшем рассмотрении оказались замазаны разноцветными красками, тогда как другие напротив, богато искрили. Ада с любопытством поскребла ногтем центральный, большой закрашенный бронзовым акрилом камень, затем те, что поменьше и неожиданно поняла, что поверхности тех, что поменьше на ощупь отличаются от центрального, так словно царапину на полированном авто элит-класса правили кистью из свиной щетины. Отчетливей бороздки проступали сзади, там, где большой камень, зажатый в металлические лапки, терся о кожу. Да и сама кожа была выпачкана краской. Решив, что скупердяй-муженек и тут сэкономил и одарил ее китайским фейком, графиня помянула его вторично, теперь уже нехорошим словом и тут же торжественно пообещала спустить причитающееся ей наследство (в наличии, которого она ни секунды не сомневалась) на драгоценный вздор и фантастические глупости!

Допив кофе, Артемида переместилась в спальню. Став перед зеркалом, она принялась примерять подобающие драматическому моменту лица, попутно размышляя об утреннем звонке.

Человек, назначивший ей встречу, представился личным адвокатом семейства. Вот только упоминание «семейства», наследницу слегка смутило. Ей было доподлинно известно из уст благородного сеньора, что он вдовец и бездетен.

Закончив с лицом, новоиспеченная вдовица запихала в мужнин подарок все документы, относительно их родства, а было их немного – только свидетельство о браке и было и, убедив себя, что не стоит паниковать раньше времени, направилась по указанному адресу, прикрыв свой алчный интерес под маской безутешной вдовы.

В оговоренный час, трепеща сердцем, сеньора де Фортунатто ступила на территорию итальянского клуба. Молодой человек азиаткой внешности с выправкой карабинера встретил ее у входа.

«Джакомо Манчини», – смущаясь дерзких глаз привратника, назвала пароль Артемида. Красавец щелкнул в ответ каблуками и, попросив обождать «уно моменто», удалился.

Скинув пальто на руку, вдова придирчиво разглядывала мрачные углы и шершавые стены тесного холла, обитые рейками аспидного цвета. «Вроде культурный центр, – поражалась она, – а ни дивана, чтобы присесть, ни гардероба для вещичек. На входе и вовсе вместо «добро пожаловать» омерзительный постер.

Графиня искоса глянула на оторванную женской кистью в кровавой луже и ее замутило – то ли от тошнотворной картинки, то ли от вчерашней кадарки, а может от голода.

Ада прислушалась. Желудок молчал. Да хоть бы и бурчал – принимать пищу, она теперь не смогла бы. Очень нервничала. В такие моменты разве «чай» проскочил бы без последствий через лопасти ее парафазии. А возжелай графиня сей момент какого-нибудь скучнейшего лукового супа, так из приличного-уважаемого, тот запросто превратился бы в отвязный «суковый луп», с потрохами выдав ее либидо.

В волнении она становилась беззащитна, даже перед собственным подсознанием и уж тогда любому доморощенному психоаналитику разложить ее и по Фрейду и по Юнгу – раз плюнуть! Потому в сильном волнении Артемида старалась не флудить понапрасну.

«Сеньора де Фортунатто! – окликнул ее возвратившейся привратник. – Я провожу вас к сеньору Манчини…»

«Да-да…» – обронила графиня, совсем не удивившись безупречному русскому мужчины и, пристроившись в его смоляной затылок, послушно побрела через холл, в зал, где выставленные на всеобщее обозрение художественные перверсии, шарахнули ее по мозгам посильнее оторванной десницы!

Потрясенная очередным кровавым замесом, Ада стояла перед огромным «шедевром» обрамленным застывшей монтажной пеной стараясь понять авторский посыл, он же диагноз. Но кроме «Дело № 27» на привинченной снизу табличке, ничего не было.

Заметив, что каблучки у него за спиной, перестали стучать, привратник оглянулся, подошел к арт-объекту, так ошарашившему сеньору и, очертив у себя над головой указательным пальцем круг, вроде нимба, снисходительно-хрипловато пояснил: «Биеннале!» Лицо его при этом сияло, глаза искрились восхищением, будто созерцал он не физиологический скандал и провокацию, а неповторимое полотно старинной итальянской живописи.

«Значит у вас это «эбиннале» называется! – не выдержала Артемида, про себя решив, что у нас это называется: «мимо тещиного дома я без шуток не хожу…» Тоже, знаете ли не романс… Духовным и не пахнет, ан веселит! А этой пакостью, разве что общественную энтропию увеличивать, – снова и снова оглядывая выставочный зал, с развешанными и расставленными, где придется актуальными дерьмом, презрительно ухмылялась графиня. – Такое только в зарешеченных помещениях держать, чтоб на свободу не вырвалось! Детишек не напугало, да не попортило! – От молчаливого возмущения внутри ее заходила горячая волна. - А ведь попробуй, поспорь с каким Арт Менеджером ибн Культуртрегером, тут же мордой в классическое образование макнут и всех голландцев на тебя навешают. Скажут: не в тренде! Отсталым назовут. Век не отмоешься. А спорить – только личный хаос увеличивать. Для кого дыра искусство, тому и вселенная – квадрат!»

Недолго постояв рядом с эбиннальным «мясом», Артемида уже не сомневалась: «мимо нового искусства просто так не прошмыгнешь – либо плюнешь, либо клюнешь, либо доллар зашибешь!»

Ловко соструганная частушка, взбодрила графиню и она окрыленная, двинулась вверх за чернявым юношей по узкой исшарканной деревянной лесенке, кряхтевшей под их ногами. И как только, оттоптав все ступеньки-косточки, парочка оказались на темной площадке перед распахнутой дверью – графиня обомлела!

Закинув ногу на ногу, но не тесно переплетя, как сделал бы это закрытый и неуверенный в себе человек, а напротив – свободно, вальяжно зафиксировав лодыжку одной чуть выше колена другой и обхватив загорелой рукой щиколотку, он сидел на антикварном стуле, цвет обивки которого сливался с шелком его галстука, кожаным ремешком часов и бордовым, в блеклых розах жилетом. В изящных пальцах другой, отведенной в сторону руки дымилась сигарета. Мужчина задумчиво глядел в окно.

Щегольская брючина с отворотом, задравшись довольно высоко, открывала безупречно обегающий ногу тонкий с искоркой носок, играющий на тон выше, классического круглоносого, цвета антрацит ботинка телячьей кожи, фигурно отстроченного, украшенного узором из мелких дырочек и скользким витым шнурком.

Ослепительные манжеты сантиметров на пять выступали из-под иссиня-черного пиджака. Они были расстегнуты, тогда, как галстук туго сжимал хрустящий белый воротничок. Костюм сидел непринужденно-элегантно. Белый штрих нагрудного платка, свежим мазком завершал картину. И когда синьор повернул к вошедшим обрамленную светлыми кудрями голову, взглянув на Артемиду нежно-оливковыми глазами, она поняла, что мужчины тоже бывают роскошными!

Это был Джакомо Манчини адвокат с севера Италии. Сорокапятилетний потомок лангобардов. «Вот оно! – внутри дрогнуло и пошло бурлить в капиллярах, – настоящее искусство!» Сладострастная пелена заволокла взор графини, а из приоткрытого рта ее вырвалось жаркое: «Чао!»

Сеньор Манчини бросил сигарету в пепельницу, подскочил к Артемиде, на секунду прижал ее к своей груди. Пожалуй, ради такой «секунды» стоило появиться на свет женщиной, и даже стать вдовой! Ароматный, как ночной сад флоксов, синьор Манчини поцеловал графине руку и, проводив к стулу, предложил сесть. Расположившись напротив, он склонил голову, сцепил пальцы под подбородком и замер молясь. Во всяком случае, так показалось Артемиде, восторженно созерцавшей тщательный пробор адвоката.

Пока сеньор Манчини, переплетя тонкие пальцы, настраивался на диалог, невозмутимый привратник, вроде пажа-переростка стоял рядом с господином и ждал приказаний.

Кстати сказать, сеньора вдова выглядела не менее элегантно. Ее дорогой, но с виду скромный наряд был выдержан в традициях американских криминальных драм, сваренных на итальянском бульоне. Сеньора де Фортунатто прекрасно знала, как подобает выглядеть вдове легализованного мафиози.

Скинув на спинку стула черное пальто, графиня осталась в маленьком черном платье и черной фетровой шляпке-таблетке, скромно украшенной цветам из лиловой шерсти и перышками голубой сойки.

Ее ноги, затянутые в черный лак сапожек, нервно подрагивали под золоченым мешком, этакой несусветной жабой, расплющившимся на оголенных коленях вдовицы. Да… сумка была не в тему, но зато скрывала неподобающую моменту обнаженность и дрожь.

Несомненно, вдове приличней было бы скорбно потупиться, но визави был так близко, что дух захватывало, и россыпь мурашек вскипала меж лопаток. Синьора пялилась на сияющего напротив кавалера, словно ее ненадолго запустили в алмазный фонд, разрешив лишь смотреть, а так хотелось потрогать и примерить!

«Сеньора... – прервал, наконец, молчание адвокат. Глаза красавца Манчини, влажно поблескивали. Завороженная дивным итальянцем графиня в ответ лишь молча млела. – Сеньора де Фортунатто…» – повторил он настойчивее, пытаясь вывести даму из внезапной томительной грезы.

Выплывая из забытья, сеньора слабо улыбнулась, выудила из объемной сумки подтверждающий документ и протянула адвокату.

Сеньор Манчини принял свидетельство и, не глядя, передал паж-переводчику. Тот бегло просмотрел бумагу, наклонившись, что-то шепнул господину. Манчини кивнул в ответ.

«Сеньор Манчини просит ваш паспорт!»

Вовсю предвкушая солидные цифры мужниных активов, которые пора бы уже и озвучить, графиня протянула паспорт, ни на йоту не сомневаясь, что богата. Да что там паспорт! Имей она либидо с дубайскую башню, а мозг с грецкий орех, отдала бы раскрасавцу Манчини все, что б он смог унести! Но великолепный Джакомо, ничего не попросив, вернул документы. Четко очерченный рот его, нарушая красоту и гармонию, дрогнул. По всему было видно, – рыданий не миновать! Крупная жемчужная слеза, такая же прекрасная, как ее обладатель, выкатилась, сползла по холеной щеке адвоката и, сорвавшись на кашемировые брюки, разлетелась вдребезги!

«Соболезноваю…» – давя рыдания, с трудом выговорил адвокат, как и принято у итальянцев, делая ударение на предпоследний слог. Сеньора вдова, видевшая итальянский темперамент, совсем при других обстоятельствах – онемела, а ей бы следовало бурно возрыдать на плече друга семьи. Но слезные русла точно пересохли! Вдове стало неловко за свою холодность. Однако, и трепетный синьор быстро взял себя в руки.

Манчини промокнул глаза батистом из нагрудного кармана, и уже через переводчика сообщил бессердечной, что вместе с ней скорбит не только он – весь свет! Какой конкретно, переводчик не уточнил, пришлось предположить, что высший. Уход Меридиано де Фортунатто невосполнимая потеря для их города, провинции, страны, добавил адвокат, а далее принялся перечислять регалии усопшего, являвшегося почетным гражданином, кавалером, магистром и даже рыцарем!

Ядовито фыркнув, Артемида, живо представила неказистого «сваво мужилку», гнусного сластолюбца и жигана, чуть не укокошившего молодую женушку в парадных рыцарских доспехах! Но тут же снесла с пьедестала, предположив, что этакой скотине кандалы и вериги, однозначно, пошли бы больше кирасы и шпор. Только увлеченный сеньор Манчини не заметил ее сомнений.

Роскошный Джакомо тараторил, привратник-пономарь вслед. Она уже ничего не понимала. От скороговорки в ушах стоял и гул, и звон и треск. Но адвокат, продолжая настаивать на пустяках, нес вдохновенный вздор про то, что покойный возглавлял попечительские советы и бадминтонные команды, общественные организации и культурные программы. Что он написал с десяток книг по искусству и архитектуре, а напоследок, – что его именем решено назвать астероид в созвездии Насос! Какая звезда, какие насосы! «Отдайте мне мои деньги!!!» – уже собралась было процитировать классиков утомленная заслугами мужа Артемида. Но тут нежные глаза сеньор Манчини потемнели, похолодели. Точно кастаньетами щелкнул он смуглыми пальцами, и проворный паж, повинуясь, разложил на столе бумаги. Жестом, Джакомо дал понять сеньоре, что бумаги для нее.

Она ждала, когда ей объявят о наследстве. И вот!

«… как истинный патриот, граф Меридиано де Фортунатто завещал коллекцию перламутровых панагий, самую большую в Европе, музею старинных искусств родного города. А бесценные географические карты Марко Поло, раскрашенные им собственноручно цветными мелками – музею истории в Пизе, (или Ассизи… где точно она не расслышала). Вы можете гордиться своим мужем!» – монотонно заключил переводчик, сгребая листки.

Манчини встал.

«Постойте! А как же я? А мне что?! – запаниковала Артемида, предчувствуя, что разбогатеть сегодня не удастся. – Переведите ему! Я жена! Законная!»

Колючие глаза цвета зимней хвои обдали ее презрением.

«Сеньор де Фортунатто оставил завещание, где все его имущество переходит приемной дочери. Мы могли бы и не сообщать вам, – талдычил переводчик вслед за Манчини. – Но я уважаю вашу любовь… Я был другом сеньора де Фортунатто… Я был другом его семьи… По законам итальянской республики брак не получивший благословения родителей не признается государством и считается юридически ничтожным. Тем более брак, совершенный по законам другого государства».

Это был приговор! У нее отнимали богатство! И ничего нельзя было поделать! Но как всякий приговоренный, она имела право на последнее желание! Поняв, что терять уже нечего, графиня пожелала, знать, отчего же издох ее кривоногий рыцарь. Она бы не удивилась любому концу, любой стариковской хвори, но каналья умудрился сдохнуть, отравившись грибами!

Манчини ушел, оставив ее в слезах. Она рыдала. Теперь был повод. Привратник стоял над душой, молча наблюдая, как подрагивают перышки на шляпке несчастной. Привратник терпеливо ждал пока сеньора вдова успокоится, отсморкается и утрет покрасневшие глазки. И как только это случилось, он открыл двери, приглашая графиню на выход.

Обратный путь через галерею ужасов ее не смутил. Невероятный ужас, отчаянный кошмар случился с ней только что – ее кинули на бабки! У выхода вдова замешкалась и, оборотив на переводчика умытое слезами лицо, не веря, что такое возможно, все же задала совершенно бессмысленный вопрос:

«Родители сеньора живы?!»

Она не ослышалась – живы!

Заливая резким светом, стоящую на краю тротуара черную фигурку, в промозглом сумраке неслись авто. Некоторые из них притормаживали. Одни, боясь, что фигурка рванет под колеса, другие в надежде на заработок. Вот только Ада не могла решить кто она: пассажир или самоубийца, до тех пор, пока прошмыгнувшее мимо такси не обдало экс-графиню ледяной жижей. От возмущения растерянность ее, как ветром сдуло. Артемида стряхнула с лица грязные ошметки и бодро зашагала к дому, на ходу размышляя о бренности бытия.

Единственным, кто утешил выставленную за порог графиню, оказался земляк покойного мужа – Граций, кстати, тоже поэт. Ее вольный перевод его максимы звучал не в пример короче самого краткого латинского «nil admirari»

«Забей!» – скомандовала себе Артемида и расстройство ее тут же сменилось злорадством.

«Муж объ-ел-ся груш…» – энергично, точно солдат на плацу, размахивая руками повторяла и повторяла вдова, не испытывая больше и капли сострадания к усопшему.

«Раз-два-три-четыре… – мороз подгонял, хватал за коленки, лез под подол и за воротник. – Муж объ-ел-ся груш…» – Изо рта валил пар, голос дрожал, но она не сбавляла темпа. Сумка сползала с плеча. Артемида закидывала ее на место и шла дальше. Вот уже замаячил сквер, за сквером еще один перекресток и она дома.

Вроде приветствуя, старый тополь махнул ей из-за ограды сухой черной веткой, в ответ Артемида лишь брезгливо поджала губки. Огромной растрескавшийся темный нарост – подобие бородавки, все еще жил на стволе. Неслыханно, но этим летом сеньор де Фортунатто, тыча пальцем в больную кору, с восторгом убеждал, что перед ними ценнейшей гриб, право на сбор которого в их стране лицензируется! Как не уговаривал ее тогда сеньор-гурман, но Артемида скорей согласилась бы схрумкать мадагаскарского таракана, чем кусок дерма, запекшегося на трухлявом стволе!

Сквозь морозную глушь двора, утоптанной снежной дорожкой графиня пробиралась к помойке на ходу распихивая по карманам содержимое золотистого мешка.

«Объелся, а ведь какой кулинар был… да и грибник отменный… – ерничала она. – Трескал бы котлеты из минтая, до сих пор бы серенады пел…»

Из контейнера несло падалью. Внутри пировали кошки.

«Брысь!» – шикнула на них Артемида. Визжа точно свиньи, те повыпрыгивали наверх и дернули в ночь.

Не мешкая, она закинула в смрадную пасть чертов мешок, в след за ним полетела и шляпка. Стервенея, графская вдова хлопнула крышкой и крышка контейнера, как крышка гроба накрыла ее безумную химеру стать неприлично богатой.

Ада сунула руку за пазуху, нащупала на груди, подвешенный на цепочке золотой слиток флешки, сжала его в кулачке: «У меня не осталось иллюзий, но все еще есть мечты…» – надсадный шепот ее был похож на угрозу.

Глава 42

Зима навалилась резко, снежным морозцем радуя всех, кроме водителей, пешеходов и коммунальных служб. Ранний таджик яростно скреб тротуар стальной лопатой, и по двору разлеталось монотонное: «хп… хп… хп…» Через заснеженный двор нетвердой походкой пробирались двое. Волоча за собой деревянные санки с прикрученной к ним изумрудной елочкой, светлобородый мужик в армейском треухе, надвинутом по самые брови, мел подолом засаленной дубленки снежное месиво. Тетка тащилась рядом, пока запнувшись о ледяную кочку, не завалилась в сугроб, вспугнув подъедавшуюся тут же юркую стайку желтогрудых птичек.

Без смущения и оглядок, точно выпавший из кармана трамвайный билет, мужик оставил тихо лежащую спутницу и проследовал дальше, видимо к цели путешествия. Теплый лыжный комбинезон, в который была упакована завалившаяся, располагал к неспешному созерцанию чудного утра из пушистых сугробов. Синие штаны и куртка со светоотражающими полосами гарантировали, – чтобы ни случилось, женщина не пропадет!

«Интересно, он ее любит…» – разглядывая из окна спальни разметавшуюся в припомойном снегу бабу, неожиданно подумала Ада и с какой-то тайной завистью ответила сама себе: «Любит… вон и подарки тащит…»

Бородатый возвратился к любимой с добычей. Кое-как за капюшон, вытянув подругу из сугроба, стащил с ее головы вязаный шлем, прикрыл пепельные космы шляпкой, а в руку сунул золотистый мешок. Тетка не сопротивлялась. Стояла пошатываясь, вся заснеженная и синяя, мерцая серебристыми полосами на дутых штанах и куртке.

«Чисто синегурочка», – насмешливо заметила Артемида. Мужик, заботливо счищая дубленой рукавицей прилипший к комбинезону снежок, обошел вокруг и…

«… и какая ж снегурка, без мешка подарков! – ныряя в еще не остывшую постель, зевнула Артемида. – Надеюсь, я не забыла в нем свои брильянты…» – усмехнулась она, не подозревая, что «сказочные персонажи», уже спешат ее поздравить. И нет возможности скрыться, остается лишь, не помня себя от радости, ответно поприветствовать их, но не заученным новогодним стишком, а всесезонной идиомой: «Здравствуй, жопа, Новый год!»

«Кого хрена… – злилась сквозь сон Артемида, но домофон не умолкал. – Кто?!» – недовольно буркнула она в трубку. Скрипучий голос, назвал ее имя-отчество, да еще и девичью фамилию присовокупил! После такого разоблачения, Ада проснулась окончательно. Голос требовал, чтоб его впустили!

«Нашли!» – ухнуло сердце, ноги подкосились. Задыхаясь от ужаса, она как подкошенная плюхнулась на банкетку, до конца не понимая «кто» и «зачем» нашел ее за двумя стальными дверьми.

Хоть и было ей не по себе, но после недолгих колебаний, вооружившись телефоном ближайшего отделения милиции, Артемида впустила голос. Приоткрыв первую дверь, она затаилась возле второй, припав изумленным глазом к замочной скважине, транслирующей коридорный тамбур.

Долго ждать не пришлось.

Скрежеща по бетону полозьями, на нее шел «дед мороз». За спиной его маячили зеленая елка и синяя «снегурка», украшенная знакомой траурной шляпкой.

«Что надо?!» – со страха рявкнула Артемида.

– Открой, девица! – отозвался «дед мороз» ласково. – Тут тебе подарочек!

От замочной скважины несло лежалой селедкой. Скривившись, Ада поднялась к глазку – красная звезда горела в серой овчине, да два смурных глаза на заросшей роже. Жуть!

– Не нужно мне ничего!

– А паспорт? – отсвечивая лиловым фингалом, заморгала в глазок «синегурка». – Тут и паспорт и сумка!

Ада метнулась к пальто. Паспорта не было! «Растяпа! Видно вчера в сумке забыла…» Она вновь прилипла к глазку.

– Обокрали тебя что ли? – оттесняя подругу, участливо поинтересовался мужик. Лицо его, подозрительно благостное, снова нарисовалось в окружности глазка.

Обокрали-не обокрали, открывать брифинг по этому поводу она не собиралась, а вот двери открыть пришлось.

Высунувшись, Ада рванула, протянутые ей «дед морозом» корочки и, отмахнувшись от сумки, дернула на себя дверь. Но «заинтересованное лицо» тормознуло ее намерение валенком, угрожающе сморкнулось в рукавицу и, сдвинув на затылок ушанку, насупилось: «И нам чужого не нужно…»

Ада с ужасом глянула вниз. Серый валенок застрял аккурат меж косяком и дверью.

«Чужого не нужно! – подхватила «синегурка», пытаясь оттянуть на себя внимание и двери. Пусть ноги ее заплетались, зато язык гарцевал ловким аллюром. – При-чи-та-ю-ще-е-ся отдай!!!» – нарушая субординацию выпалила она, за что тут же поплатилась, а ударившись о стену тихо сползла на пол.

Без мзды не уйдут, догадалась Артемида, разглядывая через щель траурную «таблетку», сползшую на нос синей подружке «дед мороза» и, смирившись, нехотя полезла в кошелек.

Волшебная купюра, мигом разблокировала двери. Двумя пальцами, Ада приняла мешок, закинула в квартиру и тут же задраилась, снова припав к домашнему перископу.

Довольный мужик сунул вознаграждение за отворот шапки и поволок санки к выходу, верная его подруга поспешила вслед, на четвереньках.

Сказочные гости умотали, оставив после себя стойкий запах праздника, который всегда с ними! Артемида раскрыла все форточки, но запах упирался. Она обнюхала руки, одежду, паспорт… Паспорт! Воняло от него, но больше из угла, где лежала сумка.

Брезгливо морщась, Ада разглядывала ненавистный артефакт. Ночь на помойке заметно подпортила и без того небезупречное реноме подарочка: серая пыль забилась в складки, ободранные бока, белесые пятна, оторванные камушки… От сумки несло так, вроде опрокинув в себя пол банки растворителя она всю ночь веселилась в компании строительного мусора.

«Ну, что с тебя взять, дрань ты этакая! – опустившись на колено, Артемида с отвращением шарила внутри. – Оттирать я тебя не буду, оплакивать тоже не стану, выверну карманы, и чтоб духу твоего здесь не было!»

Она подхватила с полу злополучный мешок, но тут же замерла, пораженная неожиданно яркой вспышкой, чиркнувшей ее по глазам. Отыскивая причину, Ада запрокинула голову и ослепленная стоваттным электричеством зажмурилась. Когда в глазах растаяли огненные закорючки, и резкость восстановилась, стоя под светильником, удивленная Артемида стала неспешно перебирать мягкую сумочную кожу, вглядываясь в уцелевшие камушки, и пытаясь поймать мерцающие свет. Мгновенье! И снова, точно скальпелем полоснуло по зрачкам, будто несчастливая звезда дважды подмигнула ей с темного небосвода.

В дальней комнате завопил телефон. С какой-то лютой силой, Артемида вырвала подозрительный камень, сунула его в карман халата и бросилась на зов. Хотя ради этого звонка не стоило, задыхаясь надеждой, терять по дороге тапки.

Звонил Жуанский. Он доверительно сообщал, что уезжает в творческий отпуск на одну из чухонских заимок: поохотиться, порыбачить, собраться с мыслями… что комфортабельный коттедж оплачен…

Артемида слушала торопливое пришепетывание Жуанского, не понимая, на кой ей знать, именно до полудня о его творческом отпуске, когда можно было спокойно доспать и без этого знания.

Пытаясь возбудить интерес собеседницы, бабочковед всячески интонируя, нес околесицу про страсть и ласки, уверяя, что шалить в автомобиле безумно весело! «Видел бы ты меня сейчас…» – усаживаясь по малой нужде, разрывала зевотой рот босая, взлохмаченная, хмурая, как это утро за окном, Артемида.

Но Жуанский ее не видел.

«Соглашайся Артемидочка… – канючил, он. – Не заставляй бедного Жуанского испытывать комплексы! Лет двадцать назад я бы, за ради такого дела, женился на тебе…» Артемида продолжала вяло отнекиваться и даже раз, спуская воду, натужно расхохоталась. Пошлая навязчивость тяготила экс-графиню. Намереваясь распрощаться, она уже раскрыла рот, чтобы сказать последнее «адью». Но тут Жуанский, сменив тональность, поведал ей о смерти старух. Неискренне повздыхав, Ада поинтересовалась, где закопали бабушек и, услышав, что рядом с Натаном, пообещала непременно их навестить. Закончить на печальной ноте снова не вышло. Следующая новость, без пауз озвученная матерым сплетником ошеломила: Зверолюдов женится!

«…так и сказал … обременили двойней…» – хихикал Жуанский.

Катаясь по кровати, Артемида хохотала, казалось, ее разорвет от хохота. Лола беременна! Двойней! Внезапное веселье, смахивало на истерику, но Жуанский обрадовался, что смог рассмешить женщину, а значит, у него появился какой-никакой шанс! «Прошу, поедем со мной в чухляндию! – орал он в трубку, пытаясь пробиться сквозь неудержимый хохот. – Поедем… поедем… – умолял Жуанский, но его не слышали.

«Он смешной… смешной…» – раненым вепрем хрипела в ответ Артемида.

«Да, он смешной… все смешные если содрать маску…» – будто о чем-то догадавшись, тихо согласился Жуанский и нажал «отбой».

Телефон молчал недолго, он вновь дернул ее за воспаленные нервы, да так что Ада подпрыгнула на постели!

Трубка высвечивала незнакомый номер.

Возможно, отказать звонившему, теперь было единственным разумным решением, вот только разбитое «доброе утро» уже не склеишь, а звонивший хотя бы обещал угостить безутешную вдову поздним завтраком или ранним обедом и в этом своем желании был неумолимо настойчив. В доме не было ни чипса, и потому она согласилась, но продемонстрировать звонившему свое презрение решила непременно и цинично.

Заткнув полы халата за пояс, отставная графиня натянула свитер, обула ноги в шуршащие спортивные штаны и импортные плоскостопные чуни, намотала на голову арафатку, накинула норковое манто и спустилась в блинную напротив.

Метросексуал в леопардовой шубе, нелепой на фоне плетня, лаптей и соломы, торчавшей из-за его спины, сидел за столиком. Перед ним на тарелке остывала поджаристая стопка блинов, высотою с осиновый пенек. Рядом в глиняном черепке белела сметана.

Еда его пугала, но больше разговор. Леопардовый шик, в котором теперь томился холеный господин, достался ему с барского плеча вместе с тайной за величайшее удовольствие вчерашней ночи.

Джа был не только щедр и страстен, но и болтлив. Другой бы пропустил мимо ушей беспечный треп случайного любовника. Только не он, бедный самоедский мальчик, мечтавший разбогатеть с тех самых пор, как был оторван от оленьей сиськи и вывезен на материк учиться музыке по разнарядке. Зачем ненецкому мальчику флейта, когда есть бубен? Разве, что олений погонять. Но он выучился и на флейте и языкам. А вот возвращаться в стойбище к ягелю и немытым родичам расхотелось. Это тогда он мерил богатство оленьими головами и считал копальхем деликатесом. А теперь Европа и экзотическая внешность дали ему возможность наслаждаться все тем же сырым и тухлым, но под соусом дольче вита. Ему было двадцать восемь. Скуластое лицо. Слегка приплюснутый нос. Под редкими широкими бровями горели черные жесткие глаза. Две тонкие скобки бакенбард на загорелых щеках переходили в чуть намеченную, будто в карандашном наброске бородку. Артемида узнала его сразу! Это был переводчик по вызову, тот, что еще вчера не очень-то с ней церемонился.

Подсев за столик, она, молча, ухватила блин, макнула его в густую сметану и засунула в рот. Заглотав с наслаждением пару штук, Ада облизнула яркие жирные губы и, спросив чаю, у пробегавшей мимо официантки, с вызывающим презрением обратилась к чернявому привратнику:

«Ну что, холопчик, передумали?»

От высокомерного тона леопардовый оробел. Он не знал, как начать, мялся, принимался что-то говорить, но выходило невнятно и ни о том.

– Смелее, смелее… Я слушаю, – запивая икоту подоспевшим чаем, снисходительно повелела Артемида. – Отыскалось новое завещание?

– Я сожалею… не совсем так… но это важно… – тормозя неизбежность, растерянно бормотал леопардовый. И тут окончательно изнемогший под африканскими мехами, он скинул с плеч шубу и, неожиданно расхрабрившийся, выдал сеньоре почти все, что рассказал ему ночью Джакомо. Он открыл вдове что покойник-муж перед смертью говорил об огромном брильянте якобы оставленном у его русской жены, то есть у Артемиды!

Переводчик лишь скрыл от нее то, что объевшись странными грибами, старик перед смертью хохотал и весело бредил, возбужденно шепча имя диаманта, который, как известно всякому эрудиту от Магадана до Лос-Анджелеса давно обитает в Лувре! Поскольку образованность графа не вызывала сомнений, Джа посчитал тогда, что старик спятил, и никакого брильянта нет, а есть лишь грибные токсины и история безумства его несчастного друга.

Но безумная история не показалась забавной, ни любовнику, ни Артемиде. Ошарашенная внезапной догадкой, она на миг почувствовала такую слабость в руках, что упустила чашку.

Ей стало дурно. Дыхание сделалось тяжелым и частым. Ада вскочила. Под каблуком хрустнул осколок.

«Сумасшедшие! Вы все спятили! – потрясала недоеденным блином возле лакейского носа рассвирепевшая Артемида. – Не смейте мне больше звонить!!! Слышите!!! Не смейте!» – напирала она, гневно шепча сквозь зубы.

Леопардовый не смел возразить. В кротком изумлении он таращил на графиню азиатские глазки, неожиданно ставшие абсолютно круглыми.

«Я в милицию! Слышите?!»

Взметнув сметанные брызги, кусок румяного теста, шлепнулся на тарелку.

Окутанный нерешительностью, и ей же пригвожденный к лавке, толмач еще долго сидел, тупо глядя на золотистый блинчик, которыми его чуть было, не отхлестали по безусым мордасам.

Упрямая уверенность застряла в мозгу. Артемида кривилась от резкого запаха, но терла. Отыскивая «причину» она извела уже с десяток ватных дисков, и полбутылки жидкости под названием «Ласка».

Так вот за что ее хотели «умереть»!

Смертельный маскарад окончен. Брильянт лежал перед ней на блюдце с золотой каемкой. Теперь она обладала сокровищем, на которое можно сменять весь мир! Ну, если не весь, то хотя бы купить увесистый кусок счастья!

Артемида сидела, уперев огромные зрачки в прозрачный камень, и сутемь вползала к ней в душу, точно, то был не камень, а сам сатана...

Глава 43

Мело еще две недели, а в канун нового года ударили морозы под двадцать и все замерло. Воздух сделался легким и колким. К вечеру город лежал в тумане, а следующим утром походил на берендеево царство, заиндевевшее: в инее, в снегу.

Новый год Артемида проспала.

С недавних пор, часами просиживая возле камня, она пыталась представить, что за жизнь ждет ее совсем скоро, как только камень будет продан. Но день шел за днем, а расставаться с брильянтом ей хотелось все меньше. О чем бы она ни начинала думать, все думы заканчивались им. Чтобы отвлечься, избавиться от навязчивого, омерзительного состояния, когда все подчинено не ей, а тому, кто в ней поселился, завладел ее мыслями, желаниями, снами, она пыталась писать стихи. Но вдохновение дало осечку, и с какого бы конца она не принималась за сочинительство, – выходило одно разочарование.

Брильянт жрал ее мозг.

Восхищение магическим кристаллом, незаметно сменилось чем-то похожим на апатию, отливающую безысходностью и тоской.

Жизнь текла, как ртуть, медленно убивая в ней все живое. Бессмысленные дневные часы больше напоминали параллельную реальность, где час равен секунде, за которую не успеть сделать и вздоха, как вновь темнота за окном…

Дикие тяжелые сны мучили ее ночью…

Шоссе. Под ногами серый асфальт. За ним берег в ярко зеленой траве. Обрыв… Мутная темная вода стоит в канаве. Там дальше еще вода, играет до самого горизонта, вспыхивает, переливается, точно море в солнечный день. А между двух вод – песчаная коса. Безмолвные нагие женщины, сидя в золотом песке, осыпают им свои прекрасные головы и тела. Им стоит сделать лишь шаг, чтоб очутиться в прозрачной воде. Но из рук их продолжают струиться золотые крупинки.

Ей хотелось доплыть к тем женщинам, чтобы так же как они осыпать себя золотым песком.

С земляного берега, она сбежала к нечистой воде, несколько раз окунулась, но внезапно испугавшись, выскочила, едва успев отбежать на дорогу. Тотчас, огромный кусок, миг назад крепко державший ее, будто срезанный лопатой, щетинясь дерном, плавно отвалился в мутную жижу…

Проснувшись, она долго лежала с открытыми глазами, перебирая безрадостные события своей жизни и чувствуя невероятное облегчение оттого, что впервые никого не винила и не искала причин неудач и несчастий на стороне. Все в ней. Но она не обличала и не распинала себя, она признала, простила и забыла ту прежнюю. Будто с тем черным ломтем берега отошло все темное и из ее жизни. Тогда она творила себя и свою судьбу, как могла, как понимала. Теперь все будет иначе.

Изменить себя не значит изменить себе. Нужно было подниматься и идти дальше.

Глава 44

На спидометре сто пятьдесят, можно выжать и больше, но зимняя дорога непредсказуема, как женщина. Он был уверен в своих машинах и никогда в женщинах.

Все отрицательное в природе – женщина, предостерегали его нездешние мудрецы. Свое холодное и темное инь она скрывает в глубине и влажности.

Скольких «инь» проверил он на глубину и влажность... Он мчался по трассе, думая о глубине, о глубине человеческих отношений. Ему лучше думалось за рулем. Иногда он позволял себе такую роскошь, как рефлексия. Сегодня в четырнадцать сорок по столичному времени наступил Новый год – новый сорок первый год его жизни. Телефон раскалился от пожеланий. Ему хотелось включить автоответчик и намотать на память зависть и лицемерие, а потом закинуть трубку подальше в бело поле. Но лживо-приветливый тон его звучал в унисон с поздравления мужчин и женщин, партнеров и соратников, просителей и влиятелей.

Город стремительно приближался. Светофоры и пешеходы заставили сбросить скорость и отвлечься от дум. «Пятнадцать часов. Примите таблетку», – металлическим голосом напомнил мобильный референт. В «бардачке» нашлось лекарство, но воды не было и сигарет всего пару штук. У шеренги ларьков он припарковал машину и вышел на воздух. Ветер дыхну в лицо арктическим холодом, снежная пыль пошла плясать вдоль улицы, а вверху над дорогой била истерзанным крылом растяжка: «С тобой удача. Расслабься, мачо!» рекламируя то ли виагру, то ли чью-то избирательную компанию.

Вьюжный морок окутал город.

«Снежный… нежный… неизбежный…» – подумал он.

Стоя на завывающем ветру, Артемида безропотно промерзала. Давно замечено: как только убираешь на хранение зимние вещи, резко холодает. Вот и теперь она ждала автобус, жалея, что не утеплилась мехом и пухом. Стучать зубами в курточке на синтепоне было не весело. Ей хотелось спрятаться от холода в аквариуме магазинчика «24 часа», но тетки-продавщицы, которых она донимала гастрономическими капризами, её давно заприметили и теперь мстили: «Вы, женщина, или покупайте или… Идите, вон, в кафе греться. А то с вас грязь, да слякоть по всему магазину…»

«Мачо, – поеживаясь, прочла Артемида надпись на баннере. – Мужчина… стопроцентный… настоящий… в переводе на русский – просто самец. Мачо-мачо, – твердила она, пытаясь согреться хотя бы мыслями о горячем мужчине. – Однако, настоящий и стопроцентный, как говорят у них – две большие разницы. – Обжигающий ветер швырнул ей в лицо пригоршню колючих снежинок, Ада аж зашлась, тут же представив, как мачо от избытка чувств, бьет ее по распрекрасному лицу. – Думаю, запросто смажет, а уж в ответ на её рукоприкладство – стопроцентно. На то он и стопроцентный».

Она осторожно потрогала нос, будто проверяя его на прочность. Из живого, казалось, он превратился в хрустальный и от неловкого прикосновения мог разбиться. Обхватив его пальцами, на подобии крыши, Ада стала выдыхать из себя вверх горячий пар, а затем принялась корчить страшные рожи, водя носом из стороны в сторону, и пытаясь хоть как-то его расшевелить. Ей удалось. Кровь побежала по сосудам, в нос ударила горячая волна – нос ожил!

«А вот настоящий мужчина наверняка стерпит от женщины и незаслуженную оплеуху, – вернулась она к своим размышлениям. – Интересно, много ли найдётся настоящих среди стопроцентных...»

Он раскрыл пачку самых крепких сигарет, вынул одну и сунул в рот.

Уже минут двадцать Ада топталась на морозе. Транспорта не было, вроде все трамваи улетели на юг. Поняв, что ждать бесполезно, она уже вскинула руку, чтобы поймать частника, как тут появился он.

Мимоходом он взглянул ей в лицо: бледное, с красным носом и слезящимися глазами... и неожиданно для себя спросил:

– Вам куда?

– На кла-кладбище, – закашлялась Артемида.

– Не рановато? – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Садитесь…

Ей было все равно, она так замерзла, что села бы и в пожарную машину, лишь бы согреться. Поднявшись на ступеньку авто, Ада впихнула одеревеневшее тело в салон и обалдела!

Это была не машина, все что угодно только не машина! Карета английской королевы, космический корабль, самая маленькая комната в особняке – только не машина! Между водителем и Адой свободно мог бы поместиться пес породы ньюфаундленд. Панель управления походила на панель управления звездолета из американского блокбастера: все мигало, переливалось, пульсировало разноцветными огнями, выдавая информацию от температуры воздуха за бортом до наличия «пробок» на Млечном пути. Внутри было тепло, струилась тихая музыка, пахло фиалками. Зима, словно в сказке про двенадцать месяцев, отступила, и пришла весна… Кожаное сидение мягко обхватило её задубевшую спину, расслабило и согрело.

Машина летела над дорогой. Артемида смотрела из окна на крыши попутных легковушек и вдруг испугалась: «У меня только сто рублей…»

– На какое кладбище? – перебил её испуг водитель.

Ада назвала дальнее, где были похоронены Натан и старухи. Мужчина оторвался от дороги и попенял взглядом.

«Сейчас высадит…» – испугалась она.

«Высадить её что ли… Что? Наигрался в сострадание к ближнему? Грехи замаливать едет… А может умер кто... Почему молчит телефон…»

– Едем.

Телефон онемел, и попутчики молчали. Ада отогрелась. Нега разлилась по телу. Она смотрела на проплывающие за окном пейзажи, ощущая себя, кошкой сидящей на солнечном подоконнике.

Сегодня, как никогда Ада ждала чуда. С утра полезла в словарь, чтобы конкретно узнать чего же ждет. Словарь по-деловому разъяснил ей, что у «чуда» два основных значения. Первое религиозное: «явление, вызванное вмешательством божественной силы, а также вообще нечто небывалое». И второе, атеистически- бытовое: «нечто поразительное, удивляющее своей необычайностью». Про второе она поняла сразу, типа, «лампочка Ильича» или «Зиночка, твои блинчики…» Она ждала первого, понимая, что не заслужила. Но чудо, оно на то и чудо, чтобы вот так внезапно, нежданно и по-доброму!

«Мужик – чудо, – подумала Артемида. – Если стольником отделаюсь, то чудо в обоих значениях»

Машина остановилась у ворот. Дальше проезда не было. Меж кривых крестов и заснеженных надгробий вглубь кладбища уходила дорожка.

Положив вытянутые руки на руль, и игнорируя попутчицу, хозяин машины смотрел через лобовое стекло вдаль. Артемида не стала его тревожить, незаметно оставила деньги и вышла. Фрустрация то была или какая иная химера накрыла его с головой, только внезапно оживший телефон, выдернул из оцепенения хозяина.

– Зая, зая! Я поздравляю тебя, зая! – захлебывалась радостью птичка-пташка.

– Спасибо. Ты где?

– Да, я тут по делу тусуюсь в страховой. Царапнула девочку мою… Из гаража выезжала и царапнула… Зая, а мы будем отмечать? За..

– Слушай, прошу, не называй меня «зая», – грубо оборвал он пошлое щебетание. – Пожалуйста…

– Хорошо, зая… – приуныл голос.

– Не дуйся. Жду тебя в восемь в Пастели.

– В постели… – оживился голос.

– Да, не в постели, а в Пастели. Улавливаешь разницу? Столик заказан. Всё. Отбой. Целую…

Он повернул голову вправо – на сиденье лежал чужой мобильник, а рядом сто рублей. «Вот же связался…» – хотел было выругаться «зая», но из уважение к «отеческим гробам», маячившим за кладбищенской оградой, передумал. «Давай, исполнись смирения и благородства, тащись по морозу, ищи несчастную…»

В часовне было немноголюдно и мрачно, свет скупо тёк сквозь тусклые оконца устроенные под крышей. Две женщины молились у образов. Он осмотрелся. Незадачливой его попутчицы нигде не было видно.

– Тебе, душа-человек, чего? Свечечку? – раздался из-за плеча сахарный голос.

Он обернулся. Благообразный старец, точно сошедший с иконы, лучился добротой. Лицо его утопало в пшеничных усах и бороде. Нащупав в пушистых зарослях рот, он неспешно увлажнял в нем большой, да указательный пальцы и гасил ими фитильки свечных огарков, приговаривая: «Бог простит».

– Ну, да…

Дед кивнул в сторону двери, где в закутке свечница торговала богоугодным товаром. Он купил одну и вертел ее в руках, не зная, кому посвятить…

– А ты, душа-человек, поди, к иконке, да поставь. Зачем пришел-то?

– Да, не знаю я… – озираясь по сторонам, он вдруг заметил, в нише, возле мраморной раки яркое васильковое пятно вязаной шапочки. И когда склоненная женская головка медленно поплыла вверх и в сторону, ему на миг открылись блестящие от слез, совершенно счастливые глаза… и губы, чуть тронутые улыбкой.

Непонятная радость, настигшая попутчицу в столь мрачном месте, поразила его, точно шокером. Женщина встала и подошла к иконе. Ее четкий профиль, подсвеченный золотистым огнем, был прекрасен, как у античной камеи. Никогда прежде он не видел таких совершенных лиц, сияющих спокойствием и счастьем.

Опомнившись, он сунул в карман свечу и выскочил на улицу. Он давил на телефонные кнопки и не заметил, как по утоптанной дорожке обошел кругом часовню. Оказавшись у двери, снова спустился внутрь, положил телефон на прилавок, указал на молящуюся в яркой шапочке, что-то шепнул свечнице и вышел.

Погода разгулялась. Ветер разметал облака. И вместе с солнцем показалась луна. Укутанное в снежный саван кладбище было ослепительно и покойно. Холод и снег сделали его пустынным – ни нищих, ни захожан возле святого места, только редкие паломники в тоске да печали.

Ему хотелось курить. В кармане рядом с сигаретами пальцы нащупали погнутую свечку. Он достал её и попытался выпрямить.

– А ты поставь свечку-то, да попроси чего надо, – вездесущий дед и тут подкараулил его душу.

– Всё у меня есть, дед… – задрав голову, он разглядывал парящую в прозрачном небе хрупкую цинковую луну. Он смотрел в небо долго, пристально, так что стало казаться, будто небо приближается, с каждой секундой накатывает все ближе и ближе. Вот уже и луны не видно. Белым-бело вокруг. Будто молочная слепота накрыла его, и теперь в молоке том бродить ему вечно. И не найти ни единой души.

– Всего быть не может… Чего-то да нет… Прислушайся к душе-то…

Он медленно перевел взгляд на деда.

Дубленная шафрановая жилетка, отороченная плотным мехом, ладно сидела на старичке. Под ней пушился свитер домашней вязки, а в короткие валенки были заправлены чёрные джинсы. Дед стоял, держа в руке, веник из березовых прутьев, и вокруг его фигуры будто играло радужное сияние.

– Душа-то есть, дед? – стараясь стряхнуть оптический обман, он зачерпнул пригоршню чистого снега и обтер лоб.

– А ты лучше попутчицу свою спроси…

Старичок обмахнул веничком валенки, да и дверь за собой закрыл.

Ветер стих, и божьи птички слетелись на снежок к рассыпанным у тропки крупе и крошкам. Птички не ссорились и нежно ворковали. Он обогнул часовню, подошел к прямоугольному металлическому ящику, закрепленному на высоких ногах возле стены, и воткнул свечу в песок. Достал из пачки сигарету, зажал между губами, щелкнул зажигалкой, поднес её… к свече, та затрещала и вспыхнула. Пламя горело почти вертикально, изредка колеблемое, будто тяжелым вздохом.

Отыскать могилы старух и Натана не удастся, Ада поняла это пробираясь до часовни по единственной расчищенной тропке. Могилы занесло. Кресты утопали в снегу по нижние перекладины, так что разобрать, где свежая, а где покоится статский советник, не было никакой возможности.

Ей оставалось лишь молиться об усопших и просить прощение за все, что она сделала и не сделала для них. Точно в тумане Артемида перешагнула порог часовни, упала на колени возле мраморной усыпальницы и уткнулась лбом в холодную плиту. Душа ее кричала от боли. Обиды душили. Она просила и сетовала. Она каялась и плакала. Слезы все не кончались, текли по щекам, застилая взор и рассудок…

Откуда взялась эта девочка… в белой косынке… откуда она?

Старинная книга в тяжелом резном окладе… серебряное распятие на аналое, до которого, встав на цыпочки, та едва доставала губами…

«…источника бессмертного вкусите!» – пел где-то рядом звонкий и чистый женский голос. Она подняла голову – безобразное, грузное тело женщины, держалось на костылях, но голос, звучал так, точно ангел в раю поет аллилуйю!

«С первым причастием тебя …»

И она вспомнила! Она вспомнила свое имя. Она повторяла его, улыбаясь.

На разлинованном листочке «о здравии» она вывела его с надеждой.

«Услышь меня, Господи!» – взмолилась душа.

Свечница взяла записку и протянула телефон:

– Вот муж вам велел передать.

– Муж? У меня нет мужа. Я одна…

– Плохо человеку быть одному… не должен человек один быть… – покачивая головой, сочувственно и тихо проговорила женщина. Голос ее точно баюкал. Бледное лицо, невыразительное, но моложавое, из тех, что и не вспомнишь, как не старайся. Лишь на миг она вскинула на собеседницу неяркие, выцветшие, как ее платок, глаза. – Вот и я не встретила мужчину, который полюбил бы… за красивую душу…– вроде, беседуя сама с собой, свечница неторопливо раскладывала по деревянным лоточкам разнокалиберные парафиновые столбики. – А разлюбивших за некрасивую сколько угодно знаю… И чем дольше живу, тем яснее понимаю… рождены мы для страданий… ведь страдающей человек духовно чище… страдание рождает сострадание… а сострадание и есть подлинная любовь… такая любовь спасет мир… потому что она и есть красота Христова.

Нет! Ей не хотела верить в то, что страдание единственное для чего мы родились на свет.

«А как же счастье?» – не выдержала она.

«Счастье? – не поднимая головы, мягко переспросила свечница. – Счастлив, тот кто умеет радоваться за других… Только таких не много… Вот и я не умею…»

Женщины молчали, каждая думала о своем, но обе об одном: сколько не ищи свою "половину" – не найдешь, пока не обретешь себя целого.

Выйдя из часовни, на прощанье, она размашисто перекрестилась, кланяясь святому месту до земли, а когда распрямила спину в лицо ей, снизу вверх, заглядывала сгорбленная старушка. Седые прядки выбились из-под ветхого платка. Темное изношенное пальто, подпоясано веревкой.

Двумя руками сжимая выставленную перед собой клюку, нищенка, молча и пристально, глядела на рабу Божью. Она ничего не просила, только рука рабы Божьей сама полезла в карман, где лежал брильянт. Не раздумывая, она протянула старушке камень, но та укоризненно покачала головой, развернулась и быстро пошла прочь, а через миг и вовсе растаяла – лишь поземка по тропке.

Брильянт холодно поблескивал на ладони. Она подошла к металлическому ящику, где все еще трепетал одинокий огонек свечи, перекрестилась и бесценный камень, недавней повелитель ее сердца вошел во влажный песок на глубину среднего пальца.

Глава 45

Человека формирует среда и только семейного суббота. День забот принято делить на всех. Под ее окнами сменялись авто. Семейства загружались и разгружались. Отяжелев фирменными пакетами гипер и супер магазинов, люди волокли домой еду и питье, одежду и обувь. За все это тихое семейное счастье теперь она отдала бы все сокровища мира. Потому, что «как все» и есть самая гармоничная форма существования. Просто и ясно «как все» стремясь к обывательскому благополучию: семье, детям, достатку, любви…

Ее телефон, молчавший так давно, что она почти забыла о его существовании, и только по привычке, а может, реализуя материнский инстинкт, иногда подкармливала электричеством, чтоб тот не издох окончательно, теперь орал на весь дом про то, что все будет хорошо!

Дисплей высвечивал имя звонившего.

«Ангел Хранитель», – прочла она, улыбнулась и сказала: «Да!»

Вместо эпилога

Резко потеплело. Красная полоса в термометре за окном рванула с минус одиннадцати, до плюс одного, всего за шесть часов светлого дня, и к вечеру воздух стал дымчатым. Нетронутый следами снег, похожий на остывшую манную кашу, влажно поблескивал в фонарном свете тонкой молочной корочкой. А уже утром, по каким-то едва уловимым признакам: осмелевшим кошкам, всё чаще попадающимся на пути, по мохнатым головкам вербы, полувылезшим из тёмных скорлупок почек, веселым воробьям и девушкам, можно было почувствовать приближение весны. Ещё несколько недель и начнут вскипать первой молочной зеленью, остывшие за зиму деревья. Солнце ударит в тусклые окна и, хозяйки распахнув их, станут натирать до зеркального блеска заспанные стёкла. Освободившая от тяжелой одежды весна, вдохнёт в нас надежду, и непонятная радость поселится в сердце, и мы будем лелеять ее, словно долгожданное дитя. Так будет.