Единственный. Том 1. Вещая Мара

Глава 1. Все герои, кроме одного

В этом мире каждый герой, но герой всего один.

Тогда я этого ещё не знал. Шёл третий час ночи, и мне было известно только то, что у меня затекла шея, в кружке на краю стола давно остыл чай, а вся торговля в «Последнем рейсе» рушится ровно за одиннадцать секунд, если знать, куда именно нажать в меню мастерской.

Восемнадцатый час моей смены тянулся невыносимо долго. Монитор светил мне в лицо синевой складского терминала, под столом мерно зудел кулер, которому ещё с осени требовалась смазка, а за стеной съёмной квартиры гудели трубы, пока я сидел, подперев щёку кулаком, и в четырёхсотый раз смотрел, как ползунок сборки ползёт к концу шкалы.

Создатели «Последнего рейса» очень гордились своей игрой. В рекламе они обещали игрокам космос, нехватку каждого болта и честную торговлю между станциями, вот только кто-то у них в студии правил две таблицы в разное время и забыл сверить цифры возврата.

Конденсатор воды в меню мастерской собирался из сорока единиц металлолома. По описанию он должен был давать один литр воды в сутки, но если сразу после сборки я не ставил его в обшивку, а нажимал разборку на сырьё, игра тут же возвращала мне на склад сорок пять единиц того же самого металлолома, так что каждый конденсатор приносил пять лишних кусков железа буквально из воздуха, а пачка - полторы тысячи за одиннадцать секунд цикла со всеми окнами подтверждения.

На складе моего профиля со старта лежало двенадцать тысяч единиц лома - как раз на пачку в триста конденсаторов за один запуск.

Я проверил всё вручную. По сто раз подряд я прогнал эту цепочку с пустым рюкзаком, с полным трюмом, при открытой лавке торговца и при выключенном реакторе, убедившись, что ошибка никуда не пропадает и не зависит от загрузки компьютера, потому что все четыреста попыток дали мне один и тот же прирост.

Тогда я добавил в цепочку ещё один шаг - продажу торговцу одного собранного конденсатора из каждой пачки, чтобы проверить, бьёт ли дыра по торговле, а не только по складу, - повесил эти клики на кнопку мыши, включил повтор, снял наушники и ушёл на кухню за холодным чаем.

На кухне пахло штукатуркой и луком из шахты вытяжки. Я постоял у окна, глядя на мокрый асфальт под фонарём, размял плечи, сполоснул свою кружку и налил себе заварки прямо из холодного чайника, потому что ждать, пока закипит вода, мне совсем не хотелось - в голове и так уже слипались мысли, а мне ещё предстояло заполнить отчёт до конца смены.

Через сорок минут я вернулся к столу. На складе в игре лежало уже триста двадцать тысяч единиц металлолома, касса торговца на станции оказалась выгребена до нуля, а биржа, засчитавшая каждый проданный конденсатор в будущий литр воды и не рассчитанная на такой сброс товара, уронила цену воды до одной единицы, из-за чего вся вторая половина прохождения с поиском фильтров и покупкой топлива потеряла всякий смысл.

Я выключил макрос и открыл бланк отчёта. Мои пальцы сами быстро вбили туда сто из ста по повтору, высокую важность и пометку о том, что эта дыра напрочь убивает торговлю в середине игры.

За три года работы тестировщиком в конторе на почасовой оплате я привык смотреть на любые правила без всякого почтения. Мне было всё равно, что передо мной - сказка про эльфов, симулятор грузовика или космос. В любой программе найдутся костыли, которые её авторы поленились проверить. Обычный игрок ищет способ пройти сюжет по задумке. Мне же платили за то, чтобы сто раз убиться об одну и ту же стену, поменять один параметр, записать условия и найти место, где разойдётся шов.

В углу экрана мигнуло окно мессенджера, и Гоша спросил, как там дела с балансом.

Часы показывали половину третьего ночи. Гоша, как и я, спал по пять часов в сутки, только мне платили за часы в табеле, а он считался директором нашей конторы из шести человек, поэтому я сразу кинул ему ссылку на карточку и ответил напрямую.

- Нет там никакого баланса, Гош, потому что сборка и разборка пачки конденсаторов даёт почти полторы тысячи лома за одиннадцать секунд, торговец скупает по штуке с каждой пачки, биржа считает их водой, и через сорок минут макроса вся их торговля ложится на дно.

Три точки внизу окна замигали почти мгновенно - после полуночи он всегда читал наши отчёты по диагонали.

- Блин, красиво ты это раскопал, но они ведь сто пудов скажут, что это фича и какая-нибудь прокачка переработки на старте! - прилетело от него через полминуты.

Я только криво усмехнулся. Мы с ним прекрасно знали всю эту кухню, ведь завтра днём менеджер заказчика закроет мой отчёт без правок, потому что до выхода игры осталась неделя и никто не станет переписывать таблицы ради одного фильтра, а через две недели первые же игроки за полчаса найдут эту лазейку, обрушат рынок и начнут спрашивать в отзывах, кто вообще проверял эту сборку перед продажей.

Пока Гоша не вышел из сети, я спросил его про наши деньги за пятницу, которые он обещал перевести ещё в понедельник, хотя на часах уже давно шёл вторник.

Пауза затянулась. Кулер у моей ноги тонко взвыл и снова перешёл на привычное гудение, прежде чем в окне появился ответ.

- Заказчик нам акт ещё не подписал, Марк, у них там расчётный отдел тормозит из-за конца квартала, но я им утром сам позвоню и сразу всё раскидаю, как только деньги упадут на счёт.

Я откинулся на спинку кресла и потёр переносицу. Руки пахли пластиком мыши и заваркой. Я злился, но даже ругаться уже не тянуло. На мне всё ещё висел кредит за курсы, брошенные полгода назад, когда заказчики перевели нашу контору на сдельщину - оплату по подписанным актам, и мои часы из табеля стали превращаться в деньги только после чужой подписи. Хозяйка квартиры с прошлого понедельника ждала оплату за месяц и вчера на лестнице посмотрела на меня так, словно я у неё кошелёк украл.

Мне давно пора было уходить отсюда в нормальную компанию с окладом и выходными. Я думал об этом каждую неделю между часом и четырьмя ночи, но чтобы ходить по собеседованиям и делать задания, мне требовалось хотя бы один раз нормально выспаться.

Окно чата снова мигнуло, и Гоша вывалил на меня новую просьбу.

- Марк, тут ребята прислали ночной патч по гибели персонажа, надо до утра прогнать все двенадцать типов смерти, там поправили время по удушью, холоду и радиации, так что выручай по двойному тарифу, ты же у нас чемпион! - написал он и прилепил в конце жёлтый смайлик с поднятым вверх пальцем.

Я секунду смотрел на этот палец и молчал. Гоша не был плохим человеком и не прятал наши деньги по своим карманам. Он точно так же сидел сейчас в съёмной квартире на окраине и пил дешёвый кофе банками. Начну ругаться - пришлёт снимок пустого счёта и станет извиняться, отчего денег у меня до утра всё равно не прибавится. Я коротко согласился и велел ему кидать сборку.

Первые четыре проверки прошли быстро. Персонаж штатно погиб от падения без гравитации, от дуги плазмы, от паров охлаждения и от разрыва шлюза, а пятым пунктом в списке шло удушье в отсеке без пробоины, где по заданию человек при нулевом давлении должен был держаться ровно тридцать секунд до потери сознания и ухода на загрузку.

Я запустил сцену, завёл свою фигурку в пустой шлюз, перекрыл подачу воздуха и вместе с этим нажал кнопку секундомера.

- Раз, два, три, четыре… - негромко считал я вслух, глядя на полоску сил в углу монитора, потому что собственный голос помогал мне не уснуть на девятнадцатом часу работы.

На пятнадцатой секунде края экрана затянуло дымкой, а на девятнадцатой фигурка на экране схватилась руками за горло.

- Двадцать один, двадцать два, двадцать три… - досчитал я, когда на двадцать третьей секунде вместо тридцатой лицо человечка вдруг посинело, ноги у него подкосились, он мешком рухнул на пол шлюза, и поверх него выскочила надпись Вы погибли.

- Семь секунд украли, - буркнул я себе под нос, после чего правой рукой быстро вбил в отчёт двадцать три секунды вместо тридцати, нажал отправку, а левую руку, даже не поворачивая головы, протянул к краю стола, где рядом с ковриком стояла моя кружка с чаем.

Мои пальцы прошли сквозь пустоту.

Вспышки не было. Ни удара по ушам, ни падения в темноту, ни голоса с неба, которым в играх обычно объявляют начало новой жизни. Мои пальцы должны были коснуться фаянса кружки, но стол под рукой исчез вместе с монитором, гудением компьютера и запахом кухни.

Я сидел в кресле, притянутый к его спинке двумя ремнями крест-накрест.

Левая рука так и осталась висеть перед грудью. Вместо домашней футболки на ней теперь топорщился рукав со складками на локте, ладонь пряталась в перчатке с накладками. Между моим лицом и перчаткой отсвечивало изнутри стекло шлема с царапиной напротив правого глаза. А дальше, за мутным обзорным окном рубки, стояла темень.

В «Последнем рейсе» художники щедро разрисовали космос пятнами туманностей и россыпью огней ради красивой картинки. За этим грязным стеклом висела чёрная пустота, где лишь кое-где торчали редкие точки звёзд.

От девятнадцати часов без сна в голове сначала мелькнула совсем глупая мысль - ну вот, я всё-таки уснул прямо за столом, и теперь мне даже во сне показывают эту проклятую работу.

Я пошевелил плечами и сразу понял, что одет в чужие вещи. В плечах скафандр сильно давил мне на кости, так что свести локти перед грудью выходило с трудом, в поясе он, наоборот, висел мешком под ремнями, а под левой ключицей грубый шов подкладки больно врезался прямо в тело, выдавая то, что прежний хозяин этого костюма был гораздо ниже меня ростом и заметно уже в кости.

Во сне швы под ключицей не режут кожу.

- Какого чёрта… - выдохнул я, и собственный голос ударил мне по ушам так звонко, что я невольно вжал голову в плечи, ведь внутри шлема звук никуда не уходил, а бился о пластик и возвращался в скулы мелкой дрожью, пока я вдыхал сухой воздух с привкусом резины и чужого пота от старого подшлемника.

Я сжал и разжал пальцы. Перчатка гнулась туго, но слушалась меня, а когда я повернул голову влево и вправо, царапина на шлеме сдвинулась вместе с моим взглядом, тогда как пятна и точки на внешнем окне рубки остались висеть на своих местах.

Целую минуту я сидел неподвижно. Я ничего не считал, не строил никаких теорий и не дёргал ремни на груди, а просто прижимался спиной к креслу, слушал своё дыхание под стеклом и ждал, что сейчас передо мной выскочит заставка, таймер или хотя бы пара строчек с объяснением того, чей это розыгрыш и как мне вернуться в свою комнату.

Ничего не появилось, и звёзды за окном не сдвинулись ни на волос.

Тогда я опустил взгляд на пульт перед креслом. Вся панель делилась на четыре части, но три из них - левая и две средние - стояли совершенно тёмными, с пылью в щелях между кнопками, и только крайний правый сектор горел тусклым жёлтым светом, бросая отсвет на мои перчатки.

Никакой кнопки обучения на экране не было, а вместо неё светился короткий список под названием «Вахтенная ведомость», где друг под другом шли три пункта - Приём борта: завершён, Присвоение ранга: выполнено и Установление связи: активно.

Стараясь не задеть соседние тумблеры, я ткнул пальцем во вторую строчку. Старый экран откликнулся только со второго, более сильного нажима, когда я почти продавил стекло перчаткой, и тогда поверх списка открылась карточка, где значилось моё имя Марк Ревин, тип человек, ранг Герой, доступ к вахтенной ведомости и сопутствующим услугам, предел обычных характеристик 10, а последняя графа «Условие пересмотра» обрывалась на простом троеточии «…» без всякого продолжения.

Я перечитал эту строчку три раза подряд. Там действительно торчали три точки, какими обычно режут длинную фразу, когда она не влезает в узкую рамку окна.

Привычка тестировщика сработала во мне раньше страха. Я зажал строку пальцем на три секунды в расчёте на подсказку, потом провёл по стеклу влево и вправо, попробовал раздвинуть рамку двумя пальцами, закрыл окно крестиком в углу и открыл его заново как из списка, так и через значок шлема наверху, но проклятое троеточие даже не думало раскрываться.

- Показать ограничение. Помощь. Справка. Служебное меню, - чётко проговорил я, глядя прямо на экран.

На первые два слова внизу панели коротко мигнула надпись Нет данных, а остальные мои команды пульт и вовсе оставил без ответа. Перезагружать его вручную я не решился, потому что гасить единственный живой экран из четырёх в незнакомой рубке мог только полный дурак.

Я положил ладонь обратно на подлокотник и снова посмотрел на слово «Герой». В дешёвых играх такими званиями обычно тешат самолюбие новичков на первой минуте, но здесь от этой карточки несло обычным складским учётом, будто меня без спроса внесли в ведомость приёмки, поставили мне потолок в десять единиц и даже не потрудились показать конец фразы про пересмотр.

Чтобы не смотреть в черноту за стеклом и не думать о том, куда делась моя комната, я мысленно составил себе карточку ошибки о том, что в окне профиля обрезана строка условия и не работает прокрутка текста.

Под шапкой ведомости я заметил три вкладки - «Журнал», «Борт» и «Связь». Переключившись из «Журнала» на «Борт», я увидел схему своего судна, где нос и корма светились зелёным, несколько отсеков посередине оставались серыми с пометкой нет опроса, а внизу под надписями Двигатель: ожидание и Тяга: 0 горели две кнопки «Прогрев» и «Запуск».

Мой палец уже дёрнулся было к «Прогреву», но я вовремя отдёрнул руку от экрана. Я ведь ещё даже не проверил собственные ремни и не знал, что творится за бортом, а уже собрался вслепую запускать двигатель.

Я замер в кресле и прислушался к кораблю.

В рубке не было тишины. Сквозь шлем и подошвы ботинок до меня доходили две разные ноты: сверху справа, от решётки обдува, шёл ровный свист воздуха, а из-под пола тянулся низкий гул спящего реактора. Они чуть-чуть не совпадали по высоте, и каждые две секунды возникало мягкое биение - у-у-ум… у-у-ум…

Сбоку на экране я нашёл ползунок обдува на десять делений, который сейчас стоял на шестёрке. Правило у меня всегда было одно - менять только одну вещь за раз и сразу слушать отклик.

Я сдвинул ползунок с шести на пять. Свист над плечом тут же опустился на полтона, гул под ногами остался прежним, а биение зачастило: теперь оно повторялось каждую секунду. Экран явно управлял вентиляцией, а контур двигателя, похоже, не затрагивал. Я выждал пять секунд и вернул ползунок на шестёрку. Вернулось и прежнее двухсекундное гудение.

Больше я ничего трогать не стал, ведь свой запас воздуха и заряда батарей я ещё не видел.

Десять минут прошли в полном покое, дыхание у меня наконец выровнялось, и только тогда я нажал на вкладку «Связь».

Экран тут же залило потоком бегущих строчек. Сообщения неслись вниз так быстро, что я едва успевал ловить отдельные слова, а когда я трижды мазнул пальцем по списку имён сбоку, ползунок прокрутки почти не сдвинулся с самой верхушки - людей в этом канале сидели сотни или даже тысячи.

- Где тут кнопка выхода?! Кто-нибудь знает, как снять этот шлем?! - кричали одни, пока другие требовали от организаторов остановить тест из-за паники, просили вернуть их домой к детям или советовали искать камеры по углам кабины, решив, что всех нас засунули в какое-то шоу.

Никто им сверху не отвечал. Ни один администратор не вмешивался в эту свалку, а когда я на всякий случай сам обвёл взглядом углы своей рубки, заклёпки на стенах и пучок проводов над закрытым люком, то не нашёл ни единого глазка камеры, как не было и кнопки выхода на моём пульте.

Среди общего крика мой взгляд выхватил более трезвую запись от человека с цифровым позывным 404-Север, который просил остальных заглянуть во вторую строчку журнала и проверить, у всех ли там стоят ранг Герой, предел 10 и обрезанное на трёх точках условие пересмотра.

- У меня всё точно так же, имя, человек, Герой, десятка и три точки в конце, а я уж думала, что это только у меня экран побитый! - сразу отозвалась Лиса, и следом за ней участник Гром-7 подтвердил, что у него написано слово в слово то же самое.

Вместе с моей карточкой выходило уже четыре совпадения подряд. Для тысячи человек выборка, конечно, была маловата, но для первой прикидки этого хватало с головой - шаблон у всех нас был один, и звание Герой тут выдавали каждому встречному просто по факту попадания на борт.

Я открыл было экранную клавиатуру, быстро набрал подтверждение про десятку и троеточие, но палец над отправкой вовремя остановил. Светить своё имя в общем чате означало тут же нарваться на расспросы о том, какие у меня горят экраны и что пишет схема судна, а отчитываться перед толпой напуганных незнакомцев мне совершенно не улыбалось, так что я стёр набранную фразу и убрал клавиатуру с экрана.

Тут в ленту влез человек, которому очень хотелось командовать.

- Внимание всем бортам, говорит Ястреб! - выскочила длинная, уверенная запись. - Панику в канале отставить, я действующий пилот с двенадцатилетним стажем и такие машины знаю наизусть, так что сейчас всем по моей команде дать полный ход и собираться на мой маяк, потому что поодиночке мы здесь не выживем и должны идти плотным строем!

Лента на миг притихла, ведь напуганным людям в темноте всегда хочется верить тому, кто громче всех отдаёт приказы.

Кто-то сразу спросил, где искать его курс, на что Ястреб велел всем сначала прогреть и вывести двигатели на полную тягу, обещая, что маяк подхватит нас сам, и тогда в разговор снова вступил осторожный 404-Север.

- Ястреб, а как тут правильно запускать главный, если у меня на средней панели шкала размечена до ста двадцати с двумя красными рисками на восьмидесяти - сразу давать полную или идти через ступень?

Я покосился на свои мёртвые средние панели и обратно на вкладку «Борт». Никакой шкалы до ста двадцати у меня не было вообще - только две кнопки «Прогрев» и «Запуск» да ноль возле строки тяги.

- Да не выдумывай ты лишнего, схемы тут у всех типовые, просто тяни жёлтый рычаг продувки справа от кресла до упора на себя и жми пуск, не задерживай строй! - оборвал его Ястреб.

Я опустил глаза к правому подлокотнику своего кресла. Никакого жёлтого рычага там не было и в помине - справа от меня темнела только глухая крышка короба на четырёх винтах со сбитыми гранями да пустой крепёж от какого-то давно снятого блока.

У 404-Севера работала средняя панель со шкалой до ста двадцати. У Ястреба - если он вообще не врал про свой опыт - под рукой торчал жёлтый рычаг. У меня три экрана из четырёх спали под слоем пыли, а всё управление сводилось к двум кнопкам на краю пульта. Мы сидели на разных старых судах, каждое со своими переделками. И этот умник раздавал всем одну команду.

Моя рука сама ушла с экрана и легла на ремень на груди. Трогать запуск я передумал окончательно.

- Есть, пошёл рычаг, я запустился, ну и трясёт же посудину, вся обшивка ходуном ходит! - радостно написал в канал некто Кит, и Ястреб тут же похвалил его, заявив, что так и должна идти продувка сопел после долгой стоянки и всем остальным надо делать то же самое.

Я поднял взгляд от пульта к грязному окну рубки.

Далеко слева, у самого края рамы за царапиной моего шлема, в черноте без всякого звука мигнула белая точка. Там не было ни огненного шара, ни грохота, ни дрожи по корпусу - просто маленькая острая искра кольнула темноту на долю секунды и сразу пропала.

Я перевёл глаза обратно на экран, где как раз выскочила новая строчка от Кита.

- Ястреб, тут красное пре…

На этом запись оборвалась. Я смотрел на недописанный слог десять секунд, потом пятнадцать, мысленно складывая в цепочку его слова про запуск, бодрый ответ Ястреба и этот обрыв фразы, пока в списке участников сбоку строчка с позывным Кит прямо на моих глазах не потухла, став такой же тускло-серой, как мёртвые отсеки на схеме моего корабля.

В чате сразу заметили неладное, и 404-Север первым спросил, что случилось с Китом и почему у него погасло имя, но Ястреб мгновенно отписался, будто на разгоне всегда глушит антенну и всем нужно без задержки продолжать пуск, хотя даже через буквы в его ответе сквозила нервная спешка человека, который боится потерять власть над толпой.

Не прошло и минуты, как в ленту ворвался позывной Штиль.

- Меня трясёт так, что зубы стучат, в корме что-то визжит и температура ушла в красную зону, Ястреб, как его заглушить, рычаг назад не идёт, как выклю…

Конец слова точно так же канул в пустоту, а через две секунды позывной Штиль в общем списке налился тем же мёртвым серым цветом.

Я по очереди нажал пальцем на серые строчки Кита и Штиля. В обоих окнах напротив их имён как ни в чём не бывало продолжала светиться надпись Ранг: Герой, из чего следовало, что здешняя ведомость даже не вычёркивает мёртвых из списка героев, а ещё я заметил важную деталь - сам Ястреб за всё это время не привёл ни одной цифры со своего пульта и ничем не доказал, что вообще включал собственный двигатель, предпочитая проверять свои советы на чужих шкурах.

В канале тем временем началась настоящая буря, потому что сразу несколько человек написали, что видели две вспышки за окном, другие принялись крыть притихшего Ястреба последними словами и звать администраторов, а ещё через пару минут крики о помощи сменились новым страхом, когда люди добрались до вкладки ресурсов и начали один за другим писать в чат, у кого на сколько часов осталось воздуха.

Читать эту свалку дальше не имело никакого смысла. Пользы от чужой ругани не было ни на грош, она только сбивала мне дыхание в шлеме, поэтому я залез в настройки связи, выключил звук уведомлений и свернул окно чата в узкую полоску у края экрана.

В рубке снова остались только свист вентиляции справа да низкий гул под ногами - у-у-ум… у-у-ум…

Мне нужно было осмотреть себя и своё место. Любой тестировщик знает, что в новой локации без сохранений и подсказок сначала проверяют свои карманы, потом осматривают комнату вокруг себя и только в самом конце лезут открывать двери или нажимать красные кнопки.

Я начал со своего скафандра. Шлем сидел на кольце плотно, и трогать его замки под подбородком без проверки воздуха в кабине я, разумеется, не собирался, а поверх костюма шёл пояс со стропами и нагрудный карман на липучке, откуда мои пальцы в перчатке не вытащили ничего, кроме трёх сухих хлебных крошек, которые хрустнули в самом углу шва.

Зато справа на поясе обнаружился плоский пенал. Я отщёлкнул крышку. В гнёздах лежали потёртый разводной ключ из тёмного металла, толстый чёрный маркер и две короткие пластиковые стяжки. Убрав всё обратно, я закрыл пенал и решил заглянуть в шкафчик за спиной.

Нащупав на животе замок ремней, я повернул скобу и привычно оттолкнулся ногами от пола, чтобы встать с кресла так, как вставал из-за стола у себя дома.

В тот же миг я потерял пол и потолок.

Меня не поставило на ноги, а легко и дурно швырнуло вверх и вбок, потому что толчок, рассчитанный на земной вес, в невесомости оказался слишком сильным, так что моё тело развернуло поперёк кабины, правое колено со всего размаху влетело в стальной угол мёртвого пульта, а шлем глухо стукнулся о потолок.

- Твою ж мать… - процедил я сквозь зубы и обеими руками вцепился в спинку кресла.

Ушибленное колено под штаниной сразу заныло, а к горлу на пару секунд подкатила тошнота, как на качелях. Крутить камеру мышкой на мониторе под холодный чай было легко и просто, но когда твоё собственное тело вдруг теряет вес и от любого толчка ладонью о стену летит в обратную сторону, вся экранная сноровка вылетает из головы за одну секунду.

Цепляясь левой рукой за скобу на кресле, я медленно подтянул к себе ноги, выровнял спину вдоль стены и только после этого перевёл дух, решив для себя, что дальше буду двигаться исключительно перехватами и всегда держать хотя бы одну точку опоры.

Позади кресла в простенке возле закрытого люка виднелся небольшой стенной шкафчик с вертушкой-барашком. Я повернул защёлку и осторожно, придерживая дверцу рукой, приоткрыл её на ладонь.

На верхней полке в два ряда под слабой резиновой сеткой лежали серые пластиковые тубы с надписью «Суточный рацион». Я чуть тронул сетку, и крайняя туба выскользнула наружу, поплыла мимо моего плеча к пульту. Пришлось ловить её всей пятернёй. Я пересчитал запас - одиннадцать штук - и спрятал беглянку обратно. Под тубами лежала сложенная вчетверо серая салфетка со старым пятном на углу. Её я трогать не стал.

На нижней полке лежали ещё две вещи. Сначала я нащупал запаянный пакет из плотной плёнки со сменным картриджем фильтра внутри, а рядом с ним в самом углу заметил пару маленьких, очень аккуратно свёрнутых в тугой комочек серых шерстяных носков.

Я взял этот шерстяной комочек в свою перчатку, развернул один носок и приложил его к подошве ботинка.

Пятка носка едва доставала до середины моей стопы. Даже с учётом толстой подошвы скафандра нога у прежнего владельца была совсем маленькая - то ли женская, то ли подростковая. Этот человек ушивал под себя подкладку с тем самым грубым швом под левой ключицей, а перед исчезновением бережно, пятка к пятке, свернул свои носки.

Несколько секунд я молча смотрел на крупную домашнюю вязку серой шерсти, а потом очень бережно, стараясь попасть складка в складку, свернул оба носка обратно в комочек, положил их на прежнее место в угол полки и наглухо закрыл дверцу шкафчика на барашек.

Обратно в кресло я перебирался по скобам втрое медленнее прежнего. Колено всё ещё гудело от удара, поэтому я осторожно втянул себя в сиденье, защёлкнул замок ремней на животе, затянул лямки потуже, чтобы не болтаться в широком поясе скафандра, и открыл на экране вкладку «Борт» с разделом ресурсов.

Отдельной цифры в литрах для воды там не нашлось - возле значка водоснабжения просто горела пометка Синтез активен, показывая, что сбор влаги идёт своим чередом от дежурного контура под полом, зато четыре строки ниже давали полный расклад по моему положению, потому что «Воздух» показывал 3,5 суток, «Топливо» - 22 часа тяги, «Корпус» - 100%, а в нижней графе «Клёпки» стоял круглый 0.

Я задержал взгляд на этом нуле. Слово «Клёпки» шло отдельно от процентов обшивки и часов работы двигателя, как раз там, где в любой программе обычно пишут остаток денег на счету, и эта пустая строчка совершенно некстати напомнила мне про хозяйку моей земной квартиры и зажатую Гошей пятничную выплату, хотя я тут же одёрнул себя - никакой пятницы здесь не было, зато у меня за спиной лежали одиннадцать туб еды и фильтр, а в баках и баллонах оставалось двадцать два часа хода и три с половиной дня дыхания.

С таким запасом уже можно было жить и разбираться дальше. Три с половиной дня позволяли мне не дёргать ручки наугад в первые же минуты, спокойно проверить, почему молчат три соседних экрана, и не разлететься в пыль вслед за Китом и Штилем.

Но стоило мне чуть выдохнуть и опустить руки на подлокотники, как жёлтый экран передо мной мигнул, и поверх схемы судна само собой выскочило новое окно предупреждения - «Чёрная Кромка», тип явления рукавное возмущение, время до прихода фронта в текущих координатах 41 час, стоянка невозможна.

Ниже мелким шрифтом шла приписка, которую я перечитал дважды от первого до последнего слова. В ней говорилось, что указанный интервал является локальным прогнозом для текущих координат борта и не является персональным обратным отсчётом, а при смене координат время до прихода фронта подлежит пересчёту в сторону увеличения или уменьшения в зависимости от выбранного вектора.

Мои три с половиной дня спокойной жизни разлетелись в прах за одну секунду. Никаких восьмидесяти четырёх часов у меня не было - в этой точке космоса мне оставался сорок один час до прихода какой-то Чёрной Кромки, причём оговорка про пересчёт времени в обе стороны означала, что если я сейчас включу двигатель наугад, то могу легко пойти прямо навстречу этому фронту и срезать свой срок с сорока одного часа до десяти.

Я развернул внизу полоску «Связи» и пробежал глазами по новым записям, где разговоры про воздух уже сменились чужими цифрами прогноза.

- У меня выскочило окно про Чёрную Кромку, пишет 47 часов и стоянка невозможна! А почему у тебя 47, если у меня горит 36 часов?! Ребята, у кого 29, у меня вообще 29 часов на таймере, что это такое и куда нам от него лететь?! - неслось в ленте со всех сторон.

Разброс между сорока семью, сорока одним, тридцатью шестью и двадцатью девятью часами вполне сходился с припиской мелким шрифтом. Нас раскидало на разном удалении от края этой волны, и те, у кого светилось двадцать девять часов, висели к ней заметно ближе меня, хотя проверить, что именно представляет собой это возмущение и с какого боку от моего носа оно ползёт, я всё равно пока не мог, ведь ни карты сектора, ни стрелки безопасного курса пульт мне не давал.

Снова свернув чат, я посмотрел на вкладку «Борт».

Две жёлтые кнопки - «Прогрев» и «Запуск» - светились в полумраке кабины. Оставаться на месте было нельзя, потому что через сорок один час стоянка закончится вместе с кораблём, но и жать на пуск вслепую, не зная ни направления, ни состояния двигателя после двух вспышек за окном и двух погасших имён в списке, мог только безумец.

Под левой ключицей опять больно кольнуло от движения руки.

Ухватив двумя пальцами в перчатке плотную ткань скафандра на груди, я попытался оттянуть обшивку в сторону, чтобы хоть на сантиметр сдвинуть с кости грубый внутренний шов подкладки, однако жёсткий материал почти не подался, и складка осталась давить на прежнее место.

Ладонь медленно легла обратно на подлокотник кресла.

Раз в две секунды над правым плечом и под металлическим полом рубки сходились в глухом, размеренном биении вентиляция и ждущий реактор.

Сдвинуть судно с места всё равно придётся. Откуда наступает Чёрная Кромка, почему молчат три четверти пульта, выдержит ли корма хотя бы простой прогрев - я не знал. Под горлом стоял холодный ком. За спиной девятнадцать часов смены, колено ноет, а я уже упрямо ищу, с чего начать. Криво собранная система, обрезанные строчки правил. С этим я хотя бы умел работать.

Любую систему можно разобрать по шагам, если не дёргать рычаги сгоряча и менять по одной переменной за раз.

Отличие от земной работы состояло лишь в одном - теперь внутри кривой сборки сидел сам проверяющий, и если на двадцать третьей секунде что-то пойдёт не так, отправлять отчёт об ошибке будет уже некому.

Глава 2. Призрачный корвет

Ровно на сорок восьмой секунде все четыре сборщика разом замерли.

Я сидел перед экраном пульта и смотрел на четыре точки, которые застыли в пустоте с раскрытыми клешнями, причём до куска породы успел дотянуться только первый аппарат, а три остальных так и повисли на полпути, словно им в один миг обрезали поводок.

Ни одного сообщения о поломке на панели не появилось. В журнале друг под другом просто выскочили четыре строки Сборщик 1: работа остановлена, Сборщик 2: работа остановлена, Сборщик 3: работа остановлена и Сборщик 4: работа остановлена, без всякого намёка на отказ мотора или потерю связи.

До этого вылета я просидел над пультом целый час после того, как пришло предупреждение о Чёрной Кромке. Дёргать двигатель наугад я не собирался, но и ждать конца стоянки сорок один час с нулём клёпок на счету мне не хотелось, поэтому я стал шаг за шагом разбирать разделы во вкладке «Борт», пока не нашёл там сетку радара и меню «Навесное».

Оказалось, что мой корабль висит не в пустоте, а на краю россыпи каменной мелочи в паре километров от большой глыбы, а под днищем корпуса в четырёх гнёздах сидят четыре сборщика с полным зарядом и отметкой готовности.

Тогда я подвёл судно коротким толчком поближе к камням и нажал общий вылет, рассчитывая за полчаса набрать в трюм хоть немного породы на продажу.

Вместо породы я получил четыре замершие точки на сорок восьмой секунде.

Я подождал ещё полминуты, проверяя, не снимется ли пауза сама, а потом нажал кнопку «Возврат в гнездо». Все четыре точки на сетке радара тут же развернулись, дали тягу и через минуту с лязгом по очереди втянулись под обшивку днища, из чего следовало, что сами моторы и связь у них были в порядке - отключалась именно программа сбора.

Голова после смены на Земле гудела, но руки мои помнили порядок работы. Если механизм сбоит без описания причины, нужно менять по одному условию за раз и отсекать лишние догадки.

В первой серии проверок я выбрал один и тот же камень в ста метрах перед носом, но выпустил аппараты не вместе, а по очереди с паузой ровно в минуту. Если бы их гасила помеха снаружи или скачок в сети корабля, они бы встали в один и тот же миг по часам пульта, однако первый сборщик замер ровно на своей сорок восьмой секунде полёта, второй - через минуту на своей сорок восьмой, и точно так же остановились третий с четвёртым.

Значит, внутри каждого из них тикал свой собственный отсчёт от секунды выхода из гнезда.

Во второй серии я поменял местами порядок гнёзд в меню и пустил четвёртый номер первым, а первый - последним, но это ничего не дало, потому что на сорок восьмой секунде после отцепки клешни снова застывали.

Тогда я решил проверить, не зависит ли этот сбой от угла полёта или наводки на одну цель. На радаре вокруг нас висело несколько обломков на разном удалении, причём самый дальний камень болтался в шестистах метрах левее носа, и чтобы вывести все четыре гнезда на линию пуска веером, мне потребовалось сдвинуть сам корабль.

Я отметил точку подхода на сетке радара и включил малый ход.

Внизу экрана вычислитель сразу выдал мне время манёвра - 4 минуты 00 секунд до точки остановки. Я держал палец на кнопке сброса тяги, поглядывая на цифры расстояния и на глыбы за стеклом рубки, которые начали очень резво смещаться навстречу носу.

Уже через минуту стало ясно, что цифры на экране врут. Камни росли перед глазами куда быстрее, чем шёл таймер на панели, так что вместо обещанных четырёх минут мы выскочили к точке за две минуты сорок секунд, и мне пришлось гасить скорость вручную, пока корпус с лёгкой дрожью останавливал разгон.

- Почему расчёт времени расходится с подходом? - спросил я вслух у экрана.

В строке журнала тут же выскочил ответ Расчёт выполняется по стандартной модели корпуса. Сама программа при этом исправляться не собиралась и продолжала считать путь по какому-то чужому шаблону, зато я с удовольствием отметил про себя, как легко этот корабль слушается руля - стоило мне чуть тронуть ползунок курса, как машина без раскачки вставала на линию.

Эта лёгкость хода сыграла со мной злую шутку. Обрадовавшись тому, как быстро судно режет расстояние, я совсем не подумал, какую скорость наберёт сборщик, если отправить его к камню на шестьсот метров.

Я разметил четыре камня веером и нажал пуск.

Аппараты выскочили из-под днища в четыре стороны. Три из них шли не спеша к соседним обломкам, а четвёртый, получив приказ дойти до глыбы в шестистах метрах, сразу взял разгон и быстро пошёл к краю сетки радара.

Тридцать секунд. Сорок. Сорок восемь.

Все четыре точки на экране снова погасили значки работы. Три сборщика тут же замерли возле камней и по моей команде «Возврат» поползли обратно к днищу, а вот четвёртый, набравший ход на длинном участке, после отключения программы не затормозил и по инерции полетел дальше в темноту.

Я трижды ударил пальцем по кнопке возврата для четвёртого номера, но расстояние между нами росло с каждой секундой, и вместо отклика на экране всплыла строчка Объект 4: вне зоны управления.

Рука моя уже дёрнулась к запуску двигателя, чтобы догнать пропажу, но взгляд вовремя упал на остаток горючего. Манёвры у камней уже съели час из запаса, оставив мне Топливо: 21 час тяги, и жечь драгоценное горючее ради того, чтобы поймать в пустоте железку, которая всё равно глохнет через сорок восемь секунд и не возит руду, было глупо.

Я убрал пальцы с пульта. Четвёртая точка погасла у края круга, а я ещё минуты две водил глазами по сетке. Свалить потерю на чужую ошибку не выйдет: сам отправил аппарат так далеко, не проверив предел связи.

Из четырёх сборщиков у меня осталось три.

Только теперь, выдохнув в стекло шлема и вернувшись к схеме во вкладке «Борт», я догадался нажать пальцем на самую верхнюю строчку описания корпуса, которую раньше пропускал мимо глаз ради кнопок тяги и запасов.

Поверх схемы открылось окно паспорта.

Там значилось Имя борта: Мара, Класс: корвет, Уровень: 1, Скорость: выше нормы, Ёмкость: ниже нормы, а строка в самом низу Штатная добыча: недоступна по причине… обрывалась тем же троеточием, что и условие пересмотра в моей карточке.

Я прижал обе перчатки к шлему и выругался. Хорош проверяющий, нечего сказать - сначала потерял сборщик и сжёг час топлива на опыты, и только потом открыл паспорт корабля, где прямо написано, что добыча на этом борту закрыта.

Само слово «Мара» сразу напомнило мне одну игру, которую мы с Гошей проверяли полгода назад, ведь там так называли нечисть, что садилась спящему человеку на грудь по ночам, путала ему мысли и тянула из него силы до утра, хотя кто и зачем дал такое имя космическому судну, я знать не мог.

- Ну здравствуй, Мара, - тихо сказал я в рубку и пару секунд ждал, не мигнёт ли что-нибудь на пульте в ответ. Экран молчал.

Два других пункта из паспорта уже сошлись с тем, что я видел сам. Скорость выше нормы я только что проверил на деле, когда мы прошли четырёхминутный участок за две минуты сорок секунд, а чтобы разобраться со строчкой про ёмкость, я открыл чертёж трюма.

На схеме кормы было показано двенадцать кубов объёма, однако четыре куба сбоку горели серым цветом как закрытые, а мне для погрузки оставались только восемь.

Для сравнения я на минуту развернул ленту общего канала связи. Людей, которые уже нашли радар и пробовали грызть камни вокруг себя, там было полно, и в чате то и дело мелькали их цифры - один парень на корвете радовался, что его сборщики тащат в трюм на сорок кубов уже третий камень подряд, а кто-то на барже жаловался, что свои двести кубов он такими темпами будет набивать до утра.

Сорок кубов на корвете и двести на грузовике против моих восьми из двенадцати.

Конечно, заглянуть в чужие экраны и проверить их слова я не мог, но разница была понятна и без того, причём никакой кнопки для открытия четырёх серых кубов на моей схеме не было - с таким карманом вместо трюма возить дешёвый камень не имело смысла, даже если бы мои сборщики вдруг заработали.

Я ещё раз перечитал строчку Штатная добыча: недоступна по причине… и задумался. В любой программе запрет обычно привязан к одному конкретному действию, и если система отключает сборщики на сорок восьмой секунде, это ещё не значит, что она помешает мне открутить деталь своими руками и занести её на борт через шлюз.

Проверить эту мысль можно было только на деле.

Поискав цели на радаре, я нашёл в трёхстах метрах правее по курсу не камень, а четырёхметровый кусок обшивки от какого-то судна, который медленно крутился в темноте среди мелких осколков.

На подход и торможение у этого листа ушёл ещё час топлива - в строке запаса осталось 20 часов тяги, - зато когда я поставил корабль рядом и посмотрел в окно рубки, то сразу увидел по краю рваного железа ряд крупных шестигранных заклёпок.

Я проверил ключ в пенале на поясе, отстегнул ремни кресла и, помня свой прошлый удар коленом, медленно, перебирая руками по скобам от стены к стене, переплыл из рубки в проход к шлюзу.

Дверь за моей спиной закрылась на замок, насос за переборкой откачал воздух из камеры, и внешняя створка ушла вбок, открывая передо мной чёрную яму без пола и перил.

Я замер у порога, вцепившись обеими руками в поручень. Одно дело - глядеть на звёзды через стекло из кресла, и совсем другое - когда в полуметре от твоих носков кончается пол и начинается пустота, где до куска железа висит пятнадцать метров вакуума.

Пару секунд я не мог разжать пальцы, потом заставил себя посмотреть на пояс, взял карабин троса, пристегнул его к кольцу у входа, дважды со всей силы дёрнул фал рукой и только тогда осторожно оттолкнулся от порога.

Выплыв наружу и погасив рывок тросом, я сразу оглянулся на свой корабль.

Снаружи «Мара» совсем не походила на тот плоский чертёж с экрана. Передо мной висело узкое, приплюснутое сверху и снизу тело длиной около тридцати метров с острым носом, одним стеклом рубки и разведёнными к корме двумя раструбами сопел.

Обшивка её была почти чёрной, без блеска; только по граням далёкий свет звёзд давал слабый отлив бронзы. Под днищем виднелись четыре гнезда сборщиков - три закрытых и одно пустое после моей ошибки. У шлюза краска стёрлась до металла, края сопел покрывала копоть. Ни номера, ни имени «Мара» на бортах не было.

Судно выглядело старым, но очень крепко сбитым, хотя верить одной лишь внешности после всех фокусов с пультом я не собирался.

Перебирая руками по тросу и цепляясь за скобы на борту, я подтянулся к висящему рядом листу обшивки и достал из пенала на поясе ключ.

Тут я сразу понял, почему в невесомости никто не крутит гайки на весу без опоры. Уже через три минуты возни шов под левой ключицей начал нещадно драть мне кожу при каждом движении руки, трос всё время путался под локтем, а стоило мне надавить на рукоять ключа, как вместо поворота заклёпки меня самого плавно отталкивало от железа назад.

Пятнадцать минут я только пристраивался к листу, пока не догадался упереть носок ботинка в дыру на краю металла, а левой рукой ухватиться за выступ рамы, чтобы зажать себя в жёсткий упор.

Ещё десять минут ушло на то, чтобы стронуть с места резьбу. Первые два раза губки ключа срывались с граней, отдавая ударом в ладонь, но с третьей попытки крепёж наконец пошёл, и я выкрутил из гнезда тяжёлую заклёпку размером в пол-ладони.

Это была первая вещь здесь, которую я добыл своими руками. Боясь упустить её в пустоту, я сразу спрятал находку в карман на бедре, прижал клапан липучки и по тросу подтянул себя обратно в шлюз.

Когда камера наполнилась воздухом и я, тяжело дыша в запотевший шлем, вернулся в рубку к пульту, во вкладке «Борт» появилась строка Личный груз: крепёж, 1 ед., но в графе «Клёпки» ниже всё так же стоял 0.

Значит, сама по себе заклёпка с обшивки деньгами на счету не становилась - система учла её у меня в кармане как вещь, но платы за неё не дала.

Теперь мне нужно было проверить вторую половину загадки. Почему в первый раз мои сборщики бросили дело - им просто не хватило сорока восьми секунд на дорогу, или сам приёмник корабля не берёт ничего от автоматики?

Чтобы убрать вопрос со временем, я подвёл «Мару» почти вплотную к тому же листу обшивки, оставив до приёмного люка под днищем ровно пятнадцать метров, навёл первый сборщик на соседнюю такую же заклёпку и нажал пуск вместе с секундомером.

На таком малом расстоянии аппарат долетел до цели уже на двадцатой секунде. На тридцать пятой секунде он легко, без всякой моей возни с упором, вывернул заклёпку клешнёй и на сорок четвёртой секунде - за четыре секунды до отсечки! - подошёл прямо к открытому люку трюма.

Я даже подался вперёд на ремнях, но в тот же миг поверх схемы выскочило окно Отказ в зачёте, а под ним легли три строки Принятый объём: 0, Объект не принят контуром учёта и Штатная добыча недоступна.

У самого люка сборщик разжал клешню, выпуская заклёпку в пустоту, а ещё через четыре секунды - ровно на сорок восьмой секунде от вылета - погасил огонёк работы и встал.

Я достал из кармана на бедре свою первую заклёпку и посмотрел через стекло на вторую такую же, которая медленно уплывала от носа в темноту. Две одинаковые железки с одного листа, только первая лежала у меня в руке и значилась в личном грузе, а вторую, принесённую за сорок четыре секунды, корабельный учёт выбросил за борт ещё до того, как сработал таймер.

- А если я сам перехвачу её руками из клешни до сорок четвёртой секунды, ты её примешь? - спросил я у пульта, но журнал ничего мне не ответил, а лезть снова в шлюз за уплывшим куском железа я не стал, потому что главное я выяснил и так - на «Маре» стояли сразу два запрета, и даже если аппарат успевает к люку вовремя, автоматический приёмник всё равно ничего в трюм не пускает.

Отстегнувшись от кресла, я решил осмотреть отсек позади рубки.

За переборкой, мимо поворота к шлюзу, нашлась тесная каюта без окон, которая по размерам напоминала купе поезда на одного человека. Вдоль стены там шла полка-койка с двумя ремнями, напротив неё в стену был встроен аппарат для воды со стаканом в гнезде, ниже виднелась дверца с надписью «ЗИП», а в углу у входа в зажимах на стойке висел монтажный лом с батареей у рукояти.

Я попробовал подцепить дверцу ЗИПа пальцами в перчатке, но замок заел. Тогда я снял со стойки лом - отдельный, увесистый инструмент, куда более серьёзный, чем мой ключ с пояса, - вставил его плоский конец в щель у верхней петли, нажал вполсилы под углом, и крышка со щелчком открылась.

Внутри лежали ещё два картриджа фильтров в плёнке, моток серой изоленты и пустая коробка из картона. Запомнив угол, под которым поддаётся петля, я вернул лом на стойку.

Повернувшись к аппарату для воды, я нажал кнопку налива. За стенкой зажужжал насос, стакан с крышкой-поильником наполнился до метки, после чего внутри отчётливо щёлкнул клапан, а через полсекунды оттуда же донёсся второй, тихий щелчок, который вроде бы не относился к подаче воды.

Ради проверки я слил воду обратно и нажал кнопку снова - опять прозвучали два щелчка: сначала клапана, потом тот, второй, который я мысленно записал в один ряд с гулом вентиляции и сорокавосьмисекундным отсчётом сборщиков, не строя лишних догадок про разум корабля.

Только когда я снял шлем с кольца и сделал первый глоток через носик стакана, до меня дошло, как сильно я хотел пить все эти часы.

Вода была прохладной и чуть отдавала железом, но я выпил весь стакан до дна и с минуту стоял с закрытыми глазами, слушая гул под ногами.

Оглядев каюту без шлема, я заметил под изголовьем койки узкую сетку, куда раньше не заглядывал. Там лежали гребень с редкими зубьями, пара тряпок для уборки и маленькая, с ладонь, книжечка на застёжке.

- Чьи это вещи на борту? - спросил я вслух, глядя на экранчик у двери, но в ответ мне выскочила лишь строка Личные вещи экипажа учёту не подлежат.

Я открыл застёжку книжечки и полистал её страницы. Все они были исписаны ровными строчками мелких значков, которые не походили ни на русские буквы, ни на латиницу, ни на знакомые мне иероглифы, и в этом почерке угадывался тот же самый аккуратный человек, который перед исчезновением так бережно, пятка к пятке, свернул свои маленькие носки в шкафчике рубки.

Секунду я держал книжечку в руках, а потом захлопнул её. Оставлять вокруг себя чужие вещи и каждый раз натыкаться глазами на память о том, чьё место я занял без спроса, было ни к чему.

Я взял из ЗИПа пустую коробку, забрал из ящика в рубке шерстяные носки - серую салфетку под тубами оставил - и сложил в один пакет носки, гребень, тряпки, коробку и книжечку на застёжке. Отнёс всё в шлюз и выбросил за борт. Потом ещё минуту стоял у закрытой двери и смотрел на надпись Сброс мусора завершён. Хозяин этих вещей за ними уже не придёт.

Когда я вернулся в каюту, усталость наконец свалила меня с ног.

Сначала я увидел, что у меня мелко дрожат пальцы на обеих руках, когда я пытаюсь расстегнуть пояс. За спиной были восемнадцать часов смены на Земле и ещё девять часов работы здесь - с манёврами, выходом за борт, вознёй с ключом на тросе и проверками пульта, - так что спину и ноги ломило, а веки налились такой тяжестью, что слипались сами.

Стащив с себя тесный скафандр и оставшись в белье, я первым делом оттянул ворот у левого плеча. Под ключицей на коже горела натёртая до крови полоса от того самого шва, поэтому я взял из ЗИПа моток изоленты, оторвал кусок и в два слоя заклеил ранку прямо по коже, чтобы ткань больше её не тёрла.

После этого я лёг на койку и затянул поперёк бёдер оба ремня, чтобы не уплыть во сне к потолку.

Дома после такой смены я засыпал в любой позе за полминуты. Мне никогда не мешали ни гудящий за стеной соседский холодильник, ни фонарь за окном, ни жёсткий диван - стоило мне закрыть глаза, как я проваливался в сон до самого утра.

Здесь же я закрыл глаза, выдохнул, сосчитал до ста - и ничего не вышло. Прошло десять минут, потом двадцать, всё тело ныло от работы, ремни давили мне на бёдра, но сон не шёл ни в какую, словно в голове у меня заело выключатель.

- Слушай, дай мне поспать хоть пару часов, а? - попросил я, глядя в потолок каюты, но экран у двери промолчал.

Сухо.

Я не уснул и не перестал чувствовать своё тело - я всё так же ощущал ремень на бедре, холодную стену у локтя и двухсекундное биение гула под полом, - но прямо перед закрытыми глазами у меня вдруг встала плоская, без цвета и звука, запись.

В темноте шёл малый корабль, заметно меньше моей «Мары», с тремя огнями треугольником на корме.

Сбоку от него в пустоте шевельнулось что-то такое, на месте чего в самой картинке зияло пустое пятно без формы и цвета, потом по борту судёнышка от носа к корме пробежала черта света, и в тот же миг весь его корпус без звука развалился сначала на три больших куска, а следом - на тучу мелких осколков, причём ни имени на обшивке, ни людей внутри, ни времени в этой записи не было.

Я открыл глаза и сел на койке, упираясь руками в ремни. На часах у двери с того момента, как я лёг, прошло сорок минут, однако сил у меня ничуть не прибавилось, глаза резало как от песка, а плечи тянуло вниз ещё сильнее прежнего, хотя я не знал, крутилась ли эта картинка все сорок минут или мелькнула за одну секунду.

- Что это сейчас было? - спросил я, перебравшись в рубку к пульту.

Внизу экрана мигнуло Нет данных, а когда я открыл «Журнал» и проверил все строки за последний час, там оказалось пусто - ни одного сигнала, ни одной отметки радара, так что если бы мне нужно было приложить эту запись с тремя огнями к отчёту, никаких улик у меня бы не нашлось.

Я вернулся на койку, снова затянул ремни на бёдрах и решил проверить всё второй раз.

Закрыв глаза, я стал считать про себя секунды, дошёл до двухсот, потом до пятисот, но за целый час на койке не получил вообще ничего - ни сна, ни новой записи, и когда я наконец расстегнул замок и спустил ноги, на бедре остался красный след от ремня.

Вернувшись в рубку, я открыл общий канал и поискал там сообщения про сон. Две записи нашлись сразу - один человек писал, что крутится в кресле уже четвёртый час с тяжёлой головой и не может уснуть, а другой отвечал ему, что спокойно проспал два часа на полу у печки, из чего выходило, что общего запрета на сон для всех людей здесь нет, но проверить, виновата ли в моей бессоннице сама «Мара», я не мог, ведь выйти и прилечь на другом корабле мне было негде.

Посмотрев на люк каюты, за которым стоял аппарат с водой, я попробовал договориться с кораблём вслух.

- Слышишь, Мара, давай по-хорошему, мне нужно всего шесть часов сна, иначе я завтра воткнусь носом в первый же камень!

В ту же секунду из каюты донёсся одиночный щелчок синтезатора без налива воды. Считать этот звук согласием или насмешкой я, конечно, не стал, но прежняя мысль о ночной нечисти, которая не даёт человеку спать в своём доме, показалась мне уже совсем не смешной.

Делать было нечего - раз уснуть здесь не удавалось, оставалось работать дальше.

Я переключил пульт на вкладку «Борт» и посмотрел на окно Чёрной Кромки. За время моих манёвров у камней и подхода к листу обшивки корабль сместился с прежнего места, и теперь новый расчёт до прихода волны давал мне заметно больше времени, чем сорок один час, хотя я отметил это число для себя отдельно, понимая, что без карты сектора сравнивать два прогноза напрямую нельзя.

Чтобы не висеть рядом с камнями, я дал короткий толчок двигателем, вывел корвет в плавный уход от гряды и погасил тягу, после чего в строке горючего осталась цифра 19 часов тяги.

Идти обратно на койку и мять бёдра ремнями смысла не имело, поэтому я остался в кресле перед сеткой радара.

Минут сорок прошли в тишине под двухсекундное биение вентиляции и реактора, пока на самом краю круга вдруг не мигнула точка.

Я сразу подался к экрану и включил приближение внешнего обзора. На границе сетки шёл малый корабль, заметно меньше моей «Мары», а на его корме треугольником горели три тусклых огня, причём внизу панели тут же выскочила строка Малый борт: опознание невозможно, связь отсутствует.

У меня в один миг похолодели пальцы в перчатках, а во рту пересохло. Это был тот самый корпус и те самые три огня на корме из записи, которую я видел с закрытыми глазами на койке два часа назад.

Отлично понимая, что связь с ним не работает и никто меня за десятки километров не услышит, я всё равно не выдержал и крикнул в пустую рубку, не отрывая взгляда от трёх точек на экране.

- Уходи оттуда, давай же, разворачивайся и уходи прямо сейчас!

Малый корабль продолжал ползти прежним курсом. Тридцать секунд на экране ничего не менялось, и радар вокруг этой точки показывал чистую пустоту без камней и чужих судов, однако теперь, глядя на пустую клетку справа от трёх огней, я точно знал, что там в темноте что-то идёт ему наперерез.

За полсекунды до того, как обновилась картинка на пульте, у меня под рёбрами справа вдруг резко и больно дёрнуло.

В тот же миг по корпусу малого судна от носа к корме прошла белая черта, три огня погасли, и отметка на радаре в том же самом порядке, шаг в шаг повторяя недавнюю запись на койке, распалась сначала на три больших куска, а потом - на облако мелкой пыли.

Связь с точкой так и не появилась.

Я сидел в тишине рубки, прижимая ладонь к правому боку, где всё ещё ныло под рёбрами, и смотрел на разлетающиеся точки обломков на сетке.

Радар вокруг них по-прежнему ничего не видел.

Кто летел на том борту, сколько там было людей, что разрезало его обшивку посреди пустоты - я не знал. Не знал и того, как эта картина попала мне в голову за два часа до удара. Но игрой воображения запись на койке уже не назовёшь.

Глава 3. Рубка

Чужая просьба о литре воды висела в потоке уже третий час подряд.

Шли вторые сутки моего пребывания в этом секторе, и всё время после гибели судёнышка с тремя огнями я сидел в своём кресле без сна, уводил «Мару» на малой тяге подальше от места удара и читал ленту связи, потому что смотреть в пустую сетку радара мне было куда тяжелее.

К началу вторых суток панель показывала у меня девятнадцать часов тяги и трое суток воздуха. Когда я развернул окно канала во весь сектор пульта, то впервые заметил в самой верхушке шапки слово «Рубка», и в этом нашлась своя насмешка - моя кабина тонула в тишине под двухсекундное биение вентиляции, зато внутри экранной «Рубки» без перерыва говорили сотни людей.

Закрывать эту вкладку мне больше не хотелось. Присматриваясь к строчкам, я довольно быстро понял, что сигнал между судами ходит со средней задержкой около полутора секунд, причём для разных бортов эта задержка плавает, отчего их ответы в ленте то и дело выскакивали на строчку выше самого вопроса.

Среди сотен голосов я уже узнавал тех, кто писал туда чаще всех. Первым мне запомнился продавец с позывным Сухарь, который отвечал почти на каждый запрос о воде или железе, но никогда не делал этого даром.

- Отдам литр воды за два часа топлива или за полтора часа при смеси без осадка, а кому целый литр велик, тому отмерю четверть литра за полчаса или за двадцать две с половиной минуты хода! - выложил в ленту Сухарь.

Торг шёл жёстко.

В чате его сразу обозвали шкуродёром и спросили, по какому праву он столько берёт за воду. Сухарь ответил, что продавец здесь пока один, так что цена вполне честная. Я проверил в уме названные дроби: четверти и минуты сходились без обмана. Уже кое-что. С такими числами можно было спорить, в отличие от пустых обещаний.

Совсем иначе вела себя женщина с позывным Тётушка.

- Ты главное не глотай воду залпом, милый, пей по глотку и держи её во рту, ремни на кресле не расстёгивай и двигатель попусту не гоняй! - писала она каждому второму новичку, причём из-за разницы в связи её утешения порой прилетали в ленту раньше самой жалобы, и хотя от этого слова «милый» у меня сводило скулы, сам я сидел в ремнях и двигатель зря не трогал, то есть выполнял её совет до буквы.

Третьим голосом стал чудак под именем Шестой номер.

- Шестой номер спрашивает вас, где на этой посудине прячется туалет, потому что ходить в свой скафандр Шестой номер не согласен ни за какие коврижки! - выдал он посреди спора о фильтрах, а через десять минут радостно доложил на весь канал, что отыскал у себя откидной узел за обшивкой у переборки.

Мелочь, а приятно. Для устройства моей «Мары» его находка ничего не меняла, но мне стало заметно легче от самого факта, что этот человек не пропал из эфира, не оборвал свою фразу на полуслове и добился своего, тогда как четвёртый говорун с позывным Глушитель вызывал у меня желание проверить каждое его слово по пунктам.

- Да я за ночь уже три корыта на куски разделал, снял с них две пушки себе на нос и теперь спокойно смотрю, чем бы ещё поживиться в вашем секторе! - хвастался в канале Глушитель, собирая вокруг себя толпу слушателей, которые наперебой расспрашивали его, где он раздобыл оружие и как у него устроена стрельба.

Хвастун явно врал.

Я помнил, что вчера вечером тот же самый позывной сперва выдавал себя за техника со станции, а потом плёл им байки про свою службу в охране конвоев, и в любой игре таких сказочников видно за версту по отсутствию цифр, хотя доказать из своего кресла, что у Глушителя нет вообще никакой пушки на носу, я не мог.

Пока остальные расспрашивали его про оружие, в ленту в четвёртый раз вернулся тот человек, который с утра искал воду.

- Люди, ну неужели ни у кого из вас нет лишнего глотка, у меня синтезатор мёртвый со старта, во рту всё спеклось! - взмолился он, на что Сухарь тут же напомнил ему свои условия в два часа топлива или полтора без осадка и без всякого стыда накинул сверху ещё десять минут хода за ожидание и срочность.

Проситель замолчал на пару минут, а потом выдал строчку, от которой вся лента в «Рубке» вдруг притормозила. Он написал им, что лишнего топлива у него в баках нет, на дне плещутся крохи, зато в его кармане остался телефон с Земли с зарядом в сорок процентов и домашними фотографиями в памяти, который он готов отдать за воду.

В канале на несколько секунд стало тихо.

Моя ладонь сама потянулась к карману комбинезона, где в углу шва лежали только три крошки от прежнего владельца. Дома на моём столе рядом с пустой кружкой из-под чая так и остался лежать телефон с треснутым стеклом, куда за день до смены упала квитанция за квартиру и пара снимков улицы из окна кухни.

- Телефон твой здесь сеть не ловит, зарядки под него на борту нет, так что через пару часов работы его экран превратится в кусок стекла и пластика, - заметил в чате Сухарь.

- Но там же мои фотографии, там семья и дом, ты просто посмотришь на живых людей! - не сдавался проситель.

Сухарь холодно отрезал ему, что чужая родня в его трюме места не прибавит, но через полминуты всё-таки выдвинул встречное условие и потребовал за полтора литра воды отдать вместе с телефоном ещё четыре часа воздуха из баллона.

Мои пальцы напряглись на подлокотнике. Отдавать свой запас дыхания ради воды было безумием, однако покупатель даже с пересохшим горлом ещё не потерял голову.

- Воздух я тебе не отдам, его у меня и так в обрез, бери один телефон за литр воды без всяких доплат! - твёрдо ответил он продавцу.

Их торг висел на волоске с полминуты, после чего Сухарь согласился на один литр за аппарат и велел ему скинуть свои координаты для сближения в личные сообщения. Больше участники сделки в эфир ничего не писали, поэтому проверить, встретились ли их корабли в темноте и дошла ли вода до покупателя, я не мог, но ещё долго искал оба позывных в списке и пытался представить себе, какие именно фотографии хранились в памяти того телефона.

Чтобы не думать о своём доме, я занялся делом и стал разбирать поток их сообщений так, как на смене разбирал журнал сбоев сборки.

Я отматывал ленту к началу разговора, находил первую жалобу и проверял по времени, чем закончилась их история через час или два. Все записи в «Рубке» легко делились на три кучи - в первой сидели болтуны вроде Глушителя без единой цифры, во второй шли расчёты по расходу и обмену, а в третью попадали реплики людей на краю беды, чьих новых сообщений я ждал больше всего.

Один отчаянный человек, никак не связанный с владельцем телефона, прямо написал в чат, что только что слил кому-то четыре часа своего воздуха за литр воды, другой собирался лететь на остатках тяги к какому-то «секретному порту» по слухам из третьих рук, а третий вдруг объявил всем, что его двигатель заглох окончательно и он решил идти пешком по пустоте до корабля соседа в восьми километрах от себя.

В разговор мгновенно ворвалась Тётушка.

- Даже не думай соваться за порог без страховочного троса, милый, какие восемь километров, на спине нет ранца с тягой, от первого же толчка ногами уйдёшь мимо цели в вечную темноту, немедленно вернись в кабину! - закричала она в ленту.

- Поздно отговаривать, уже в шлюзе стою, сейчас стравлю воздух и прыгну по прямой, тут рукой подать! - отбил смельчак и замолчал.

Вспомнился вчерашний выход с гаечным ключом на пятнадцать метров, когда меня развернуло от одного нажима на заклёпку, и внутри похолодело. Через час я нашёл позывной прыгуна в боковом столбце участников - строчка имени всё так же светилась ровным зелёным цветом и не серела, как вчера у Кита со Штилем, вот только зелёный огонёк ничего не доказывал, ведь я не знал, потерял ли человек связь с пультом в полёте, добрался ли чудом до соседа или система считает живым любого, чей корабль остался цел.

Я перевёл взгляд на показатели во вкладке «Борт». Отход на малом ходу от места вчерашнего взрыва съел ещё час горючего, оставив 18 часов тяги, в шкафчике лежали одиннадцать полных туб, а штатная добыча оставалась закрытой.

Снова вспомнился бедолага, отдавший четыре часа воздуха за литр воды. Захотелось хотя бы коротко предупредить новичков в канале, чтобы ни в коем случае не меняли кислородные баллоны на воду, потому что вода на борту гонится из рабочего контура бесплатно, а потраченный воздух обратно не вернёшь.

Я вывел на стекло экранную клавиатуру и набрал половину фразы, но перед самой отправкой остановил палец.

Что именно удалось проверить на деле? Только то, что на «Маре» исправно работает синтезатор воды, а запас воздуха тает по часам. Я в глаза не видел чужих бортовых схем, не знал, сколько кубов воздуха входит в баки на тяжёлых грузовиках и у кого из соседей водяной контур разбит в хлам, а стоило вылезти в «Рубку» с общим советом, как меня тут же засыпали бы расспросами о корабле, маршруте и причинах долгого молчания.

Черновик провисел в строке ввода с минуту, после чего я стёр буквы дочиста, а в ленте выше очередной проситель опять предлагал воздух за воду.

Тут в канале снова подал голос неунывающий Шестой номер.

- Шестой номер докладывает умным людям, что выключил в каюте верхний свет и теперь экономит заряд на воздух, берите пример с Шестого номера! - написал балагур, и Тётушка сразу похвалила парня за бережливость, тогда как Сухарь ехидно спросил, сколько именно минут дыхания удалось выгадать на одной лампочке в точных числах.

Чисел у Шестого номера, понятно, не нашлось, но я невольно повернул голову к открытому люку жилой каюты. Верхний плафон там светил в полную силу с первого часа, потому что лежать на узкой койке с закрытыми глазами в темноте вчера было совсем тошно.

Верить чужим словам без проверки я не привык, однако посмотреть, на каком электрическом контуре сидит освещение «Мары», стоило обязательно.

Пока же в «Рубке» заговорили о вещах куда более важных для пустого денежного счёта.

Один из участников написал, что поверх карты прилетело отдельное системное окно с заданием - накопать сборщиками пятьдесят единиц железной руды в каменной россыпи с оплатой в клёпках по сданному объёму. Следом отозвался второй, получивший план в сто единиц породы, а третий сообщил, что вместо копки висит заказ на простую доставку грузового ящика из одной точки сектора в другую.

При слове «доставка» я сразу подался ближе к экрану. Для перевозки готового ящика из точки в точку мне не требовались ни сборщики с сорокавосьмисекундным обрывом, ни автоматический приёмник трюма, а по скорости «Мара» легко обходила типовой корвет.

Вместо того чтобы хватать на веру случайный обрывок фразы, я отмотал ленту к началу разговора и стал ждать полной выкладки условий.

- А почему одним сыплются заказы, а тут уже вторые сутки тишина на месте и нет никакой работы?! - возмутился кто-то в потоке.

- Потому что сидящим без дела система ничего не платит, задания приходят только тем, кто уже шевелится, жжёт тягу и пробует работать! - уверенно заявил в ответ Сухарь, ссылаясь на вчерашний личный опыт.

Никакая системная справка подобное правило в чате не подтвердила, так что принимать слова Сухаря за твёрдый закон мира было рано, но сама мысль о прямом машинном задании с понятной наградой обнадёживала меня куда сильнее мутного торга с людьми - вот только на пульте «Мары» никаких заказов пока не открывалось.

К вечеру вторых суток по часам панели в «Рубке» снова объявился Глушитель, и на сей раз дело не ограничилось пустыми рассказами про пушки.

- Внимание всем, кто сидит на бобах! - выбросил хвастун в эфир. - За каменной грядой нашёлся старый брошенный склад снабжения, внутри полно чистой воды, баков с топливом и полных баллонов с воздухом, в один трюм столько не утащить, так что готов поделиться с нормальными ребятами! Кидайте в личку точные координаты, сейчас прикину общий маршрут и пришлю точку сбора!

Лента взорвалась десятками радостных откликов, но первым делом в поток вклинился трезвый голос Сухаря.

- Если не жалко казённого добра, выложи координаты самого склада прямо сюда в открытый чат, и зачем вообще понадобились чужие точки стоянки для подхода к складу?

- Да затем, умник, что если кинуть точку в открытую, туда ломанётся всякая шваль без очереди и устроит дикую свалку у шлюза, а так соберётся список по секторам и разведём борта по времени как положено! - огрызнулся Глушитель.

Я плотнее прижался спиной к креслу и перечитал его строчки. Хитрая затея сходу раскладывалась на две очевидные угрозы.

Во-первых, если Глушитель собирает точные адреса стоянок с людей, у которых кончаются вода и горючее, то потом готовый список беззащитных судов можно выгодно продать тому, у кого на носу действительно стоят боевые пушки. Во-вторых, даже если Глушитель - обычный мелкий врун и никого убивать не способен, что казалось мне вероятнее всего, доверчивые капитаны по ложной указке снимутся с места, сожгут последние часы тяги на полёт к пустому месту и останутся с сухими баками посреди камней.

Вопреки вопросам Сухаря, в ленте один за другим пошли отчёты от людей, уже отправивших координаты стоянок в личку.

- Шестой номер координаты скинул и уже греет сопла, только без Шестого номера всю воду там не выпейте! - радостно отметился в чате знакомый голос.

Пальцы на подлокотнике невольно сжались в кулак. Очень хотелось прямо сейчас открыть клавиатуру и написать в «Рубку» простую вещь - что вчера Глушитель врал про три корабля и смену работы, а сегодня выманивает адреса стоянок без единого снимка со складом.

Я сразу представил во всех подробностях, что начнётся через секунду после такого сообщения. Глушитель тут же набросится в ответ и потребует доказать, на каком основании звучат обвинения против человека, обещающего спасти людей, толпа бедолаг в надежде на бесплатную воду встанет за обманщика стеной, а новый позывной мгновенно окажется на виду у всего сектора.

Более того, полной уверенности не было ни в чём - ни в том, есть ли у Глушителя пушки на самом деле, ни в том, что за грядой действительно не болтается брошенный контейнер.

Я так и не вызвал клавиатуру. Сидел в тишине перед экраном и уже не мог толком объяснить себе, чем моя осторожность отличается от обычной трусости.

Чтобы сбросить с себя это оцепенение, я решил написать в канал совсем другой вопрос и спросить у людей, пробовал ли кто-нибудь из них открывать тубы с рационом и каковы они на вкус.

Не успел я набрать слово «туба», как в ленте на строчку выше выскочило сообщение от Шестого номера.

- Слушайте меня, пока мы ждём точку склада, Шестой номер решил поужинать и спрашивает вас, кто уже грыз эту замазку из тубы, ею вообще отравиться нельзя?!

Я молча стёр свою строчку, и в ту же минуту вся лента вокруг нас переменилась.

- На вкус эта паста точь-в-точь как мокрый картон, который слегка посыпали солью! - тут же ответил ему первый знаток.

- Везёт же тебе, а мне достался картон вообще без соли, будто коробку из-под обуви разжевал! - пожаловался второй, а третий добавил, что с голодухи прикончил свою первую тубу ещё утром вместе с обёрткой и теперь с завистью читает их споры о приправах.

Я не выдержал и тихо усмехнулся. На одну минуту тревожная «Рубка» посреди космоса стала похожа на нашу кухню в конторе на Земле, где ребята в три часа ночи точно так же стояли у печки и костерили лапшу из магазина, пока сверху в чате кто-то снова не спросил, куда пропал Глушитель со своим складом.

- Координаты я от всех принял, список закрыт, ждите расчёт маршрута! - сухо бросил им Глушитель и после этой отписки замолчал намертво.

Прошёл час. Никакой точки сбора в канале не появилось. Через два часа люди, которые уже прогрели свои двигатели в ожидании его отмашки, начали сами сверять сектора по обрывкам прошлых оговорок, нашли три места за грядой, проверили их и один за другим написали в чат, что там нет вообще ничего, кроме голых булыжников.

- Шестой номер уже целый час жжёт своё топливо на малом ходу в этом месте, а вокруг него пусто, куда же подевался наш командир?! - растерянно написал Шестой номер.

Сам Глушитель в эфире больше не появлялся, зато в канале оставалась Тётушка, которая принялась стыдить обманутых бедолаг за раздачу своих адресов первому встречному болтуну, и в итоге вся ярость людей, впустую спаливших горючее и выдавших стоянку, вылилась не на исчезнувшего лжеца, а на неё.

Ушёл ли их список покупателю на сторону или хвастун просто потешил своё самолюбие за чужой счёт, никто в чате так и не узнал - никаких криков о налёте в тот вечер не пришло, но сожжённого топлива людям это уже не вернуло.

Насмотревшись на их промахи и почувствовав резь в желудке, я отстегнулся от кресла, переплыл в свою каюту и достал одну из одиннадцати туб.

На боку пластика среди значков была выдавлена цифра 2200 ккал - если я, конечно, верно понимал эту маркировку. Расчёт у меня выходил простой - одиннадцать туб давали мне одиннадцать суток питания, а при делении каждой упаковки пополам запаса хватало на двадцать два дня, хотя мне было заранее ясно, что при работе в скафандре на половинном пайке мои силы быстро кончатся.

Открутив колпачок, я выдавил себе на язык первую порцию густой пасты. В чате они ничуть не врали - вкус у этой массы оказался как у размоченного картона с солёной кислинкой, от которой во рту у меня становилось только суше.

- Ну что, Мара, вкуснее еды в твоём погребе не держали? - спросил я у переборки. Аппарат для воды напротив койки отозвался одним щелчком, не выдав ни капли. Я заставил себя проглотить половину тубы. Остановился на середине с трудом, закрутил крышку и вернулся в рубку проверять слова Шестого номера про свет.

Открыв во вкладке «Борт» схему питания узлов, я увидел, что свет в каюте, лампа в рубке, подсветка пульта и полоски вдоль пола в проходе сидят на одной шине с вентиляцией.

Я сразу погасил свет в своей каюте, убавил яркость в рубке до нижнего деления, а полоски у пола решил оставить - разбить себе лоб или колено о стену в потёмках невесомости обошлось бы мне куда дороже сэкономленного заряда.

Подсветку самого экрана выключить через меню у меня не вышло. Зато когда в кабине за моей спиной погас свет, со стекла рубки пропало отражение шлема и кресла, и открылось, что снаружи в темноте висит гораздо больше звёзд, чем я видел в первый день - я даже попробовал пересчитать эти точки по порядку, но после двадцатой сбился со счёта.

В тишине сразу проступил новый звук. Каждый раз, когда в ленте «Рубки» появлялась чья-то строчка, внутри самого пульта под стеклом раздавался тихий щелчок, совсем не похожий ни на двойной звук клапана воды из моей каюты, ни на писк уведомлений, который я выключил в настройках ещё в первый день.

Полчаса ушло у меня на попытки найти и погасить источник этого щелчка. Я закрывал и открывал вкладки, сворачивал канал в полоску, уводил ползунок громкости в ноль и каждый раз замирал до следующей реплики в чате, но отклик под панелью упрямо повторялся на каждое сообщение, так что мне пришлось смириться с ним и читать дальше, где кто-то снова спрашивал про склад.

К исходу вторых суток отход от опасного места и удары мелкой крошки о борт в дрейфе изменили мои запасы - в баках оставалось 17 часов тяги, воздуха по панели хватало на 2,5 суток после расхода двенадцати часов показания, корпус опустился со ста процентов до 98%, а в ящике лежали одиннадцать туб, одна из которых стояла у меня наполовину пустой.

Именно в этот час поверх ленты у меня - и, судя по взрыву голосов в чате, на сотнях других пультов - открылось объявление из трёх строк.

Там значилось Объявлен сбор сведений, Предмет запроса: подтверждённые координаты особого корабля и Вознаграждение: выплачивается по факту подтверждения, причём ни суммы награды, ни имени заказчика, ни порядка проверки координат в этом окне не приводилось.

В «Рубке» тут же поднялся шум, со всех сторон посыпались их вопросы, как отличить такой корабль от обычного корыта на радаре.

- Ходят тут разговоры ближе к старым секторам, будто попадаются борта со своим именем в паспорте, у них всегда какая-нибудь система сломана или урезана, зато по скорости хода эти машины любого обходят как стоячего! - выложил в канал свою осведомлённость Сухарь.

- А сколько клёпок за редкую птичку дают, почему у Шестого номера сумма не написана?! - всполошился Шестой номер, но цифр награды не видел в окне никто, зато на слово «вознаграждение» из тени мгновенно вынырнул молчавший весь вечер Глушитель.

- Так вчера в прицеле мелькнула точно такая посудина без бортового номера, мимо на бешеной скорости просвистела, сейчас подниму старые записи и скину координаты куда следует! - без стыда заявил лжец на весь канал.

В байку про прицел верить не стоило ни на грош. Однако внутри всё равно похолодело, ведь три часа назад десятки людей скинули Глушителю в личку точные координаты стоянок, и если среди бедолаг затесался владелец такого судна, то теперь у обманщика появился покупатель на список.

Пока Сухарь в чате прикидывал цену наводки, а Тётушка уговаривала людей не охотиться друг на друга, Шестой номер вдруг спросил в ленте, заплатят ли награду за сдачу координат собственного корабля, но ответа так и не дождался.

Взгляд медленно перешёл на вкладку «Борт».

Над контурной схемой с двенадцатью размеченными кубами трюма и тремя оставшимися сборщиками светилось короткое слово из четырёх букв - «Мара». Имя в паспорте, скорость выше нормы, намертво закрытая добыча с обрезанным троеточием. Сейчас я смотрел на них и почти не замечал счётчиков воздуха и топлива.

Вдруг в каюте щёлкнул клапан.

Из жилого отсека за спиной отчётливо донёсся двойной отклик синтезатора воды, и хотя голова понимала, что просто сработал перепуск давления в трубке, невольно захотелось принять сухой звук за ответ самой машины, поэтому ладонь легла на тёплый край пульта.

- Поздравляю, Мара, похоже, стоишь ты больше, чем удалось заработать за всю жизнь на Земле, но продавать тебя мы никому не станем!

Глава 4. Штатный путь

Моё первое задание пришло утром третьих суток по часам пульта.

К этому часу «Мара» уже втянулась в более густую полосу камней, которую в чате называли полем сектора Истока, а в моих баках оставалось семнадцать часов тяги при запасе воздуха на два с половиной дня, девяносто восьми процентах обшивки и десяти полных тубах еды и одной, съеденной наполовину.

Денег на счету у меня по-прежнему не было ни одной клёпки. Я сидел в рубке, не смыкая глаз уже третьи сутки подряд, слушал биение вентиляции над плечом и гадал, где мне раздобыть горючее на дорогу до станции, как вдруг поверх схемы судна само собой открылось новое окно.

В верхней строчке значилось «Задание сектора Истока», ниже шло требование Выполнить 3 прохода штатным тралом по кромке поля, срок стоял 12 часов, а последняя графа - безо всякого троеточия в конце фразы - прямо и целиком гласила, что вознаграждение в клёпках начисляется пропорционально объёму породы, принятому и зачтённому штатной добычей.

Я перечитал эту строчку дважды. Память у меня ещё не отшибло от бессонницы, и я отлично помнил, как позавчера мой сборщик разжал клешню перед самым люком трюма, выпустив заклёпку в космос под надпись о том, что добыча на моём борту закрыта.

Однако прямо под окном задания во вкладке «Навесное», где раньше напротив слова «Трал» горела серая полоска, теперь вдруг вспыхнула зелёная кнопка «Развернуть устройство».

Зелёный цвет подействовал на меня как гипноз.

Разумеется, я видел оговорку про зачёт и понимал весь риск, но мне так хотелось получить хоть горсть клёпок на заправку, не светя своё имя перед охотниками за судами, что я сам для себя придумал оправдание - раз система сама прислала мне этот заказ, включила кнопку и прописала три прохода, значит, программа задания должна идти по отдельной ветке в обход запрета из паспорта.

Я нажал на кнопку и стал смотреть в экран обзора под днищем.

Корпус под моими ногами глухо вздрогнул. Из ниши наружу со скрежетом выдвинулись две штанги, между ними натянулась решётчатая пасть уловителя, следом расправилась приёмная камера с датчиком веса и толстый рукав, уходящий к горловине трюма - вся сборка заняла у нас сорок секунд и завершилась отметкой готовности.

Выведя «Мару» на край гряды щебня, я выставил малую скорость и повёл свой корабль вдоль полосы камней.

Почти сразу снизу донёсся частый стук - гравий и осколки породы пошли сквозь решётку в камеру. На экране рядом со схемой трала побежали вверх проценты заполнения, и первые пять минут я после каждого удара камня о штангу дёргал вкладку «Журнала», ожидая увидеть там остановку на сорок восьмой секунде.

Но сорок восемь секунд давно прошли, за ними миновали пять минут, потом десять и двадцать, а трал продолжал загребать породу, ничего не роняя мимо пасти.

Плечи у меня под ремнями постепенно отпустило.

Я перестал каждую минуту лазать в журнал, откинулся затылком на спинку кресла и даже похвалил корабль вслух за то, что хоть один механизм на этом борту работает как надо, пока шкала заполнения камеры не перевалила сначала за шестьдесят процентов, а затем не дошла до отсечки в девяносто.

Внизу панели мигнула команда «Передача партии в трюм».

И в ту же секунду под днищем вместо шороха погрузки глухо хлопнул замок. Я переключил картинку на кормовую камеру обзора и увидел, как из-под брюха моей «Мары» в темноту между камнями медленно вытягивается серый хвост выброшенного наружу гравия.

Счётчик камеры обнулился. В графе заполнения трюма у меня остался висеть 0.

Я сразу сбросил тягу и остановил корабль. На мой вопрос о том, куда делась порода, журнал выбросил две строчки - Сброс камеры выполнен штатно и Принятый объём: 0 ед., после чего я вывел на экран список всех команд шины и стал сверять отметки по долям секунды.

Запись оказалась совсем простой. Трал честно загребал камень, камера взвешивала породу до девяноста процентов и подавала сигнал на открытие шлюза в трюм, но ровно в ту же долю секунды сверху по шине прилетала команда на открытие клапана сброса наружу, причём источник этого запрета лежал где-то выше моего доступа и в записях закрывался прочерком.

Железо внизу было ни при чём.

И штанги, и сетка, и весы камеры работали как часы, а лезть со своим ломом под обшивку и ковырять на ощупь проводку шлюза я не решился - в отличие от таблиц и записей, в слесарке я разбирался плохо и легко мог вместо обхода запрета намертво заклинить себе днище.

Зато в самом меню управления тралом у меня нашлась галочка «Принудительная блокировка сбросного клапана» для работы возле станций, где сорить щебнем запрещено.

Я поставил эту галочку, убедился, что замок камеры встал на упор, снова дал малый ход вдоль полосы камней и пошёл на второй проход.

Гравий опять застучал по решётке. Камера за двадцать минут набрала свои девяносто процентов, подала запрос на перевалку в трюм, получила сверху всё тот же отказ, но выбросить камни в космос через запертый мною клапан уже не смогла.

В итоге погрузка просто встала колом. Порода осталась лежать внутри мешка под брюхом, в сам трюм не упало ни пылинки, зато в окне задания мигнула строчка Проход 2 из 3: выполнен, а ниже выскочили две надписи Объём не принят и Камера в режиме ожидания сброса.

Десять минут я бился над этим затором с пульта.

Я пробовал протолкнуть застрявшую партию в трюм командой через вкладку «Борт», выключал и заново включал питание самой камеры, дёргал заслонку горловины туда и сюда, но система стояла насмерть и на каждое моё нажатие отвечала только одно - сначала освободите камеру через сброс.

В конце концов мне пришлось самому убрать галочку и молча смотреть в экран, как за кормой распускается второй хвост никому не нужного щебня.

Третий проход я сделал уже без всяких надежд, только ради чистоты проверки, чтобы закрыть счётчик до конца и посмотреть на поведение самого окна задания.

Чудес на свете не случилось. Через час полёта вдоль гряды за кормой повис третий шлейф пыли, счётчик топлива в моих баках опустился с семнадцати до 14 часов тяги - по одному часу горючего на каждый проход, - а в голове у меня сложилась вся схема этого круга.

Трал исправно ловил камень, камера его держала, клапан слушался моей галочки, но запрет на приёмку в трюм сидел в самом ядре учёта. Даже если бы я сейчас снова оставил гравий в запертой камере, надел свой скафандр, вылез за борт с ломом и руками перетаскал эти камни через шлюз в каюту, система записала бы их как мой груз, как и позавчерашнюю заклёпку в кармане, а в условии задания требовалась порода, проведённая именно штатной добычей.

Обмануть один пункт договора за счёт другого у меня не выходило.

Вся возня с тремя проходами и проверками клапана заняла у меня четыре часа по часам рубки при двенадцати отпущенных.

Как только третий хвост гравия растаял за кормой, окно задания на экране мигнуло и обновило итог. В верхней графе загорелось Задание выполнено (проходы: 3 из 3), строчкой ниже значилось Принятый штатной добычей объём: 0 ед., а в самом низу стояла запись Начислено вознаграждение: 0 клёпок.

Я открыл рядом исходный текст заказа, который сохранил себе в закладках утром, и слово за словом сличил обе карточки, как сличают две бумаги одного договора.

Никто меня не обманывал задним числом. В тексте не поменялась ни одна запятая - мне с самого первого часа прямо и без всяких троеточий написали, что платить будут не за пройденные километры и не за гудение трала, а только за тот объём, который попадёт в зачёт добычи.

Злиться тут можно было только на самого себя. Я ведь видел эту строчку до старта, помнил историю со сборщиком и заклёпкой, но всё равно как мальчишка купился на зелёную кнопку и спалил три часа тяги ради того, чтобы поработать дворником в поле камней.

Я развернул полоску канала «Рубка», чтобы посмотреть, чем закончилась такая же раздача у других людей.

В чате они уже вовсю делились уловом. Один пилот писал, что за три прохода по краю гряды ему капнуло на счёт четыре клёпки и ещё полтрюма щебня осталось на продажу в порту, другой хвалился шестью клёпками, как вдруг среди этого шума выскочила жалоба от какого-то парня, у которого после первого прохода камера трала тоже оказалась пустой!

У меня внутри на миг даже ёкнуло от надежды - неужели это всё-таки общий сбой по всему их сектору?

Но не прошло и трёх минут, как тот же самый парень прислал в ленту опровержение. Оказалось, что он по глупости сам забыл закрыть у себя клапан продувки после разворота штанг, а стоило ему переключить тумблер на панели, как со второго и третьего захода порода пошла в его трюм и система тут же отсыпала ему семь клёпок.

Значит, одинаковый признак на разных бортах имел разную причину. У соседа просто осталась открытой форточка, а у моей «Мары» за этой форточкой стояла глухая стена.

Я закрыл их переписку и в десятый раз посмотрел на слова принятому и зачтённому штатной добычей. Постепенно сквозь досаду у меня в голове начала проступать граница этого запрета - система раз за разом резала мне только один источник дохода, связанный со сбором сырья в трюм, но ни в паспорте корабля, ни в этом окне не было ни слова о том, что мне запрещено получать клёпки за продажу сведений, за работу руками или за передачу вещи другому человеку.

Сунув руку в карман на бедре, я нащупал там грань выкрученной позавчера заклёпки. В строке имущества она по-прежнему числилась за мной, и если на станции кому-то понадобится крепёж, никто не помешает мне обменять его из рук в руки, хотя сколько он может стоить в деньгах, я пока не знал.

Перед тем как закрыть окно задания, я всё-таки нашёл в углу кнопку «Оспорить расчёт» и вызвал клавиатуру. Все три прохода выполнены в срок, трал работал без поломок - это я и написал в запросе. В ответ тут же прилетела выписка с повтором условия. Ещё полчаса я ковырялся в меню, но никаких лазеек не нашёл. Нажал «Свернуть устройство», дождался, пока штанги с тралом уберутся под днище, и занялся поиском дороги в порт.

Оставаться у края этого поля с четырнадцатью часами горючего мне было нельзя.

Судя по разговорам в «Рубке», станция с воздухом и топливом лежала по ту сторону пояса камней Истока, причём обходить эту гряду по дуге снаружи не пытались даже грузовики с полными баками - такой крюк растягивался на несколько суток хода, зато прямо сквозь толщу камней вёл какой-то старый коридор.

Люди в чате в один голос уверяли друг друга, что вход в этот проход виден на схеме у каждого и что тамошние буи чуть ли не сами ведут корабль за ручку от вешки к вешке.

После истории с жёлтой ручкой Ястреба и сегодняшним тралом слово «каждый» вызывало у меня изжогу. Однако когда я подвёл «Мару» на километр левее своей стоянки к тому месту, где на моей карте начиналась зелёная полоса маршрута, то действительно увидел впереди за стеклом два обломка скалы, на которых темнели наросты из металла.

Это были старые путевые маркеры. Вблизи их корпуса оказались оплавленными по краям и покрытыми узором из линий, а когда я запросил их данные через пульт, переводчик с задержкой и пропусками слов вывел мне обрывок чужого пакета на каком-то языке, оставив вместо половины знаков квадратики.

Кто и сколько лет назад ставил эти маяки среди камней, система не знала. Зато смысл их работы был прост как топор - при проходе судна маркер посылал сигнал, ловил ответный код от прибора на корабле, измерял задержку эха и выстраивал на экране пилота створ до следующей вешки.

Вот только у меня никакого створа на экране не появилось. Вместо границ коридора внизу панели выскочила надпись Требуется совместимый маршрутный ответчик, а когда я открыл список оборудования во вкладке «Навесное», то увидел напротив слова «Ответчик» серую строчку Устройство не установлено.

- И почему на моём борту нет ответчика? - вслух спросил я у рубки, прекрасно зная, что сейчас увижу в ответ.

Журнал не подвёл меня и мигнул строчкой Нет данных.

Зависнув перед входом между двумя глыбами, я попробовал пройти первые двести метров вглубь коридора на самом малом ходу. На низкой скорости вычислитель пытался ловить отражённое от маркеров эхо своим радаром, но без прибора ответные сигналы расползались по времени, путались с эхом от соседних булыжников, и границы прохода на моём экране рассыпались в рябь уже через десять секунд.

Ради проверки я прибавил тягу вдвое, выводя «Мару» на быстрый ход.

И тут произошло странное. Как только наша скорость перевалила за норму, отклики от маркеров по бокам вдруг перестали двоиться, сошлись на моём экране в две узкие линии, и коридор впереди проступил сквозь кашу камней на три сотни метров вперёд.

Причину этого фокуса я объяснить не брался - то ли на быстром пролёте приёмник ловил сдвиг от двух вешек сразу, то ли маяки откликались на поле самой тяги, - но для меня это означало одно правило. Чтобы не ослепнуть посреди каменного мешка без ответчика, я должен был лететь сквозь этот лабиринт на высокой скорости, на которой моя «Мара» и без того разгонялась быстрее любого шаблона.

Выбирать мне не приходилось. Я потуже затянул ремни на груди и бёдрах, положил обе руки в перчатках на рукояти управления и повёл корабль в створ между маркерами.

Первые полчаса наша дорога шла почти по прямой.

Две линии бежали по краям экрана, вешки вспыхивали отметками на камнях слева и справа от нас, и я даже начал понемногу разжимать свои пальцы на рукоятях, решив, что при такой послушности руля мы проскочим этот пояс без потерь.

Первый же излом коридора выбил из меня эту дурь за три секунды.

Маркеры за поворотом стояли реже, створ вильнул вправо и вниз, и когда я на полном ходу заложил вираж, перегрузка вдавила меня в спинку кресла с такой силой, что в глазах потемнело, а левая кисть, которой я держал ползунок сноса, вдруг онемела от запястья до самых кончиков пальцев.

Через десять секунд, когда корпус выровнялся в новом колене, онемение в руке сменилось сотней иголок под кожей. Я попробовал пошевелить пальцами на ходу, не отпуская захвата, но тут коридор качнулся в обратную сторону, линии створа на экране задрожали, грозя вот-вот оборваться, и чтобы не потерять картинку эха, мне пришлось не сбрасывать газ, а наоборот - двигать ползунок тяги ещё на деление вперёд.

Сразу после этого по обшивке «Мары» застучало.

В изгибах коридора между большими глыбами висели облака каменной крошки и колотого льда. На малой скорости судно просто раздвигало бы эту пыль полем без вреда для бортов, но на моём разгоне каждый камешек бил по металлу носа и скул со звонким щелчком.

К концу второго часа этой гонки я уже перестал смотреть на датчики сбоку и научился различать опасность на слух раньше, чем её успевал обсчитать пульт.

Если стук по обшивке шёл редкой дробью - «так, так, так», - значит, мы держались точно по оси русла, а стоило звуку слиться в густой шорох, как на крыше под ливнем с градом, мои руки сами собой доводили нос на полградуса в сторону ещё до того, как линия створа на экране начинала мигать.

Пальцы обеих рук от хватки деревенели у меня каждые двадцать минут. Я заставлял себя по очереди разжимать и сжимать кулаки на прямых участках по три-четыре секунды, но при очередном взгляде в угол панели увидел, что эта скачка не проходит даром и для самого корабля - цифра корпуса уже сползла с девяноста восьми процентов до 96%.

На третьем часу прохода, когда от мелькания засечек и грохота камней по железу в висках у меня начало стучать в такт обшивке, я не выдержал и решил ещё раз проверить свой вывод.

Может, дальше в глубине поля маркеры стоят плотнее и мне больше не нужно так гнать?

Выбрав ровный участок, я прибрал ползунок тяги на одну треть. Гул под полом стал тише, дробь гравия по носу сразу стихла до редких щелчков, и первые двадцать секунд границы коридора действительно продолжали гореть на моём экране, отчего я уже готов был вздохнуть с облегчением.

На двадцать первой секунде обе линии покрылись рябью и разом погасли.

Экран ослеп. Тридцать секунд я шёл в темноте по приборам прежним курсом, надеясь, что сейчас впереди мигнёт вешка, как вдруг радар на самом краю луча выхватил прямо перед моим носом глыбу размером с жилой отсек, которая висела точно посреди дороги.

Я со всей силы рванул руль влево и вниз, одновременно врубая полную тягу.

Ремень врезался мне в грудь и под ключицу так, что из лёгких вышибло дух. Боль снова прострелила левую руку до локтя. По правому борту, в двух метрах от стекла рубки, без звука пронеслась каменная стена и осыпала корму градом осколков. Скорость подскочила, и на экране опять проступили линии створа.

Больше я со снижением хода не шутил. Медленного прохода для корабля без ответчика в этом коридоре просто не было - либо ты летишь сломя голову и платишь за зрение своей шкурой и топливом, либо слепнешь и влетаешь лбом в первый же валун.

Четвёртый и пятый часы слились для меня в одну полосу гула, рывков и града камней. На исходе четвёртого часа счётчик обшивки после облака щебня мигнул цифрой 95%, ещё через сорок минут на развороте упал до 94%, но я уже не отвлекался на проценты, удерживая нос строго между двумя нитками света.

Через пять часов от входа в коридор стук по металлу оборвался так внезапно, словно кто-то выключил звук у меня в ушах.

Теснота расступилась в стороны, и «Мара» выскочила на прогалину между двумя полями камней.

Позади правого борта на скале мигнул последний маркер. На этот раз его пакет оказался короче и проще, так что пульт перевёл запись почти без пропусков - вешка выдавала направление на порт и сообщала, что от этой точки выхода до станции нам остаётся 14 часов маршевого хода, причём внизу во вкладке «Борт» сразу появилась приписка, что расчёт времени дан по маяку для нашего текущего режима.

Я полностью сбросил тягу, убрал руки с руля и уронил голову на спинку кресла.

Пять минут я вообще не смотрел на экран, а только сидел с закрытыми глазами и правой ладонью изо всех сил растирал свою левую кисть от запястья к пальцам, пока кожа не порозовела и суставы снова не начали сгибаться без покалывания.

Если мне и дальше предстоит ходить по таким дорогам между секторами, то первой же вещью после воды и топлива, которую я обязан буду купить, выменять или скрутить в порту, станет этот ответчик - вторую такую пятичасовую гонку на слепом радаре могут не выдержать ни мои руки, ни обшивка «Мары».

Когда пальцы наконец стали слушаться меня, я открыл сводку запасов и посмотрел на итог перехода.

Корпус замер на отметке 94% и в прогалине больше не терял ни доли процента. Зато в строке горючего после трёх часов траления и пяти часов прохода сквозь коридор значилось: Топливо: 9 часов тяги.

Не полагаясь на счёт в гудящей после трёх суток без сна голове, я отстегнул ремни, достал из ящика ту самую сложенную вчетверо серую салфетку с пятном на углу, которая с первого дня лежала под рядом туб, расправил её на краю пульта и вытащил из пенала на поясе маркер.

Стержень писал по ткани чётко и жирно. Я в столбик, как в тетради, вывел на салфетке три строки - было у меня 17, минус 3 на трал, минус 5 на коридор, итого в остатке 9 часов.

Рядом через черту я написал число с маркера - 14 часов до порта.

Оба этих числа измерялись в одном и том же режиме хода, так что кивать на разницу моделей или часы рубки тут было нельзя. На четырнадцать часов дороги у меня оставалось девять часов тяги. Не хватало пяти.

Держа маркер в пальцах, я перебрал все три пути. Можно пройти следующее поле на малом ходу и растянуть горючее в полтора раза. Только через двадцать секунд я потеряю створ маркеров и разобьюсь о камни. Обход гряды по дуге удвоит расстояние - девяти часов тем более не хватит. Даровым дрейфом до станции тоже не добраться: после выхода из коридора инерция несла меня вдоль прогалины ко входу в соседнее поле камней, а порт оставался в стороне. На смену курса и торможение у причала всё равно требовалось топливо.

В строке дыхания значилось Воздух: двое суток с небольшим. Это давало мне около пятидесяти часов на то, чтобы дышать и думать, но залить воздух из баллонов в бак вместо горючего я не мог.

Раз нельзя было сделать топливо из воздуха, я попытался ужать расход самого борта там, где это ещё позволяла мне панель.

В меню каюты нашёлся ползунок обогрева, на котором оставались доступными для снижения два деления до порога, и я без колебаний сдвинул его вниз до упора.

Никакой прибавки в часах или минутах тяги на экране от этого не появилось - система вообще не переводила тепло каюты в счётчик топлива. Зато уже через полчаса воздух в рубке и каюте стал прохладным, от переборок потянуло погребом, а через час у меня без перчаток начали мёрзнуть и деревенеть пальцы рук.

Чтобы хоть немного согреться изнутри, я переплыл в каюту и достал из кармана вчерашнюю початую тубу с пастой. На холоде паста внутри пластика загустела и стала совсем твёрдой, так что мне пришлось сначала минут пять греть тубу в своих ладонях и даже вслух попросить у «Мары» хоть капельку тепла для ужина, на что синтезатор воды у стены откликнулся мне одним щелчком.

Кое-как выдавив и прожевав эту замазку до самого дна, я смял оболочку. Теперь в ящике оставалось десять полных туб. В графе денег - всё тот же ноль.

Вернувшись в кресло перед пультом, я снова положил перед собой салфетку с цифрами и в который раз перебрал в уме все варианты.

Полететь к порту прямо сейчас на девяти часах тяги означало обсохнуть за пять часов хода до цели и превратиться в гроб посреди пустоты. Возвращаться назад к кромке камней и снова гонять трал или сборщики при закрытом зачёте было пустой тратой остатков, а выходить в эфир с просьбой взять меня на буксир или одолжить ответчик после вчерашнего объявления охоты на именные корабли значило самому повесить на «Мару» метку.

Я даже попробовал сложить свои числа на салфетке в обратном порядке - к девяти прибавил пять за коридор и три за трал, снова получив семнадцать часов, с которыми я встречал утро, - но от перестановки цифр на ткани топлива в моём баке не прибавилось.

Я сложил исписанную салфетку вчетверо по сгибам и убрал её в карман на бедре к своей заклёпке.

Развернув на минуту ленту «Рубки», я увидел, что там тоже вовсю обсуждают выход из коридора и дорогу на станцию. Кто-то звал всех желающих пристраиваться в хвост за его грузовиком с маяком, а другой знаток успокаивал новичков, уверяя их, что с ответчиком до порта спокойно дойдёт любой, а кораблей без ответчика в природе вообще не бывает, потому что этот прибор входит в набор каждого борта.

Я молча перечитал эту строчку про «каждого», посмотрел на свою серую запись Устройство не установлено и без единого слова свернул чат обратно в полоску.

«Мара» плавно и без звука скользила по инерции сквозь прогалину к гряде следующего поля.

По обшивке у нас больше ничего не било. Впервые за все трое суток в остывающей рубке стояла такая тишина, что мне вдруг расхотелось нажимать на кнопки и проверять меню - я просто сидел в кресле, прикрыв глаза, слушал двухсекундное дыхание вентиляции и представлял себе, как мы всё-таки доходим до этого порта, как в наши баки льётся горючее, а на станции находится горячая еда, которую не нужно греть своими ладонями.

Потом я открыл глаза, снова достал из кармана салфетку и развернул её у себя на колене. На ткани всё те же цифры: четырнадцать часов пути против девяти часов в баке - до жизни мне не хватало пяти часов тяги, и взять их посреди прогалины пока было неоткуда.

Глава 5. Костыль

Отметка корпуса появилась на краю радара в начале четвёртых суток. Тягу я не включал ещё со вчерашнего выхода из коридора, поэтому «Мара» шла по инерции сквозь прогалину к гряде поля со скоростью в несколько сотен метров в час, а цель висела меньше чем в двух километрах прямо по линии нашего сноса.

За шесть часов дрейфа значок на сетке обзора постепенно вырос в тушу грузовика, который был примерно в полтора раза крупнее «Мары» - с почти целым носом в полосах от причальных захватов, давно погасшими огнями и развороченной кормой, откуда в пустоту тянулся хвост мусора и обломков обшивки.

Топливо за время подлёта не тронулось с места. На счётчике по-прежнему стояли 9 часов тяги против четырнадцати часов маршевого хода до порта, но холод в каюте пробирал уже до костей, в желудке сосало от голода, а в графе бортового воздуха к началу четвёртых суток осталось двое суток.

Я нажал кнопку вызова на панели связи и дважды с паузой позвал экипаж.

- Борт на курсе, ответьте, кто-нибудь меня слышит? - негромко произнёс я в микрофон рубки, глядя на мигающую полоску передачи.

В динамике шуршала только пустота. Выключать тумблер я всё равно не стал и оставил канал приёма открытым на всю громкость, потому что человек на подбитом судне вполне мог сидеть в отсеке без связи или лежать в скафандре, не успевая сразу добраться до рубки.

Пока радио молчало, я навёл рамку прицела на силуэт грузовика и запросил у вкладки «Борт» проверку цели.

Экран выдал карточку - Маяк не обнаружен, строчкой ниже значилось Маршрутный ответчик отсутствует, графа реактора показывала прочерк, а в самом низу горела надпись Статус объекта: неактивен.

Я спросил систему вслух, есть ли внутри люди, но журнал тут же отозвался привычной строкой Нет данных, и я лишний раз напомнил себе, что потухший реактор и молчащий маяк говорят только о железе, а вовсе не гарантируют пустых кают.

Чтобы проверить, сталкивался ли кто-нибудь с такими находками раньше, я развернул на секторе пульта ленту «Рубки». Там как раз шёл спор о брошенных судах.

Какой-то пилот спрашивал, кому по правилам принадлежат разбитые коробки без хода и маяков, на что ему сразу прилетело два ответа - мол, в секторе всё ничьё, и кто первым нашёл железку, тот и забирает с неё всё, что сумеет открутить.

Следом в разговор вклинился ещё один участник и возразил, что внутри коробки без связи легко может оказаться живой хозяин, после чего я невольно покосился на свой тумблер связи и проверил, горит ли глазок приёма.

В ленте тем временем сцепились уже всерьёз. Одни обзывали сборщиков лома мародёрами, вторые смеялись над поисками полиции посреди камней, третьи требовали перед вскрытием обязательно стучать по обшивке у шлюза и ждать ответа, а кто-то мрачно пошутил, сколько именно часов нужно стучать в дверь, пока в твоём баке кончается воздух.

Шутка вышла злой. Счётчик дыхания висел в углу экрана, и цифры на нём таяли.

Зато когда ругань в чате немного поутихла, пошли советы по устройству грузовиков - люди спорили о расположении вентилей и клемм, путали правый борт с левым, но сразу трое человек в разных концах ленты одинаково написали, что топливный бак на таких трудягах ставят в носовой части прямо за шлюзом, под самой обшивкой.

Я посмотрел в стекло. Нос грузовика перед нами действительно сохранился почти без вмятин, тогда как корму разворотило до шпангоутов, так что если в этой посудине и уцелел хоть литр горючего, искать его следовало именно спереди.

Я вытащил из кармана на бедре сложенную вчетверо серую салфетку и разгладил её на ладони. Расчёт со вчерашнего вечера никуда не делся - девять часов в баке против четырнадцати часов дороги до станции, причём шесть часов сегодняшнего дрейфа уже безвозвратно сгорели из моего запаса воздуха.

Выбора у меня не было. Другого бака, к которому «Мара» могла бы подойти даром, не тратя ни минуты тяги на разгон и поворот, вокруг нас не наблюдалось на десятки километров, и если я сейчас проплыву мимо из опасения или брезгливости, то через несколько часов просто застряну в гряде камней с тем же дефицитом в пять часов хода.

Я подождал ещё минуту. В канале стояла тишина. Тогда я положил ладони на рукояти управления и, когда между бортами осталось около сорока метров, толчками сопел погасил снос и выровнял скорость относительно грузовика до нуля - система учла эти включения в расходе, но округлённая строка в меню по-прежнему показывала Топливо: 9 ч.

Тянуть дальше было некуда. Я отстегнулся от кресла, прошёл в выстуженный отсек, натянул на себя скафандр и поморщился, когда шов под левой ключицей снова упёрся в заклеенную изолентой ссадину.

Со стойки я снял лом. Индикатор на его рукояти показывал полный заряд аккумулятора, хотя, когда я впервые отжимал этим инструментом крышку ЗИПа в каюте, я работал им как простой железной фомкой и даже не разбирался, зачем лому нужна батарея.

В шлюзе я защёлкнул карабин троса на рыме у порога, дёрнул его на себя для проверки, открыл створку и шагнул в пустоту между кораблями.

Вблизи обшивка грузовика выглядела куда хуже. Даже целый издали нос оказался густо побит каменной дробью, из щелей между листами торчали пучки проводов с оплавленными концами, а когда я поймал поручень у чужого шлюза и стал пристёгивать карабин, озябшие в каюте пальцы внутри перчаток слушались меня с трудом.

Я дёрнул замок рукой. Карабин держал крепко, и я перебрался по скобам на полтора метра ниже, где располагался наружный лючок топливной магистрали.

Лючок заварили намертво. Кто-то прошёлся по всему стыку сварочным швом, оставив наплывы металла, так что острию моего лома там просто не за что было зацепиться.

Я покрутил инструмент в перчатках и нащупал под скобой на рукояти кнопку с боковым ползунком фиксатора. Стоило мне вдавить её до щелчка и сдвинуть стопор, как по предплечью пробежала дрожь, а конец лома за две секунды раскалился в вакууме до белого свечения.

Это был не простой лом. Всё это время на стойке в моей каюте висел аккумуляторный плазменный резак для аварийной разделки переборок и обшивки.

Я упёр тыльник рукояти себе в плечо, прижал жало к углу шва и стал медленно вести его вниз, сдвигая остриё только после того, как кипящий металл под ним расходился в стороны.

Отдача била прямо в зубы. Четыре минуты я миллиметр за миллиметром прорезал старые наплывы вдоль кромки, пока наконец крышка лючка не шевельнулась под упором и не откинулась на петлях в сторону.

Радоваться было рано. Прямо под крышкой обнаружилась перебитая осколком труба с рваными краями, а когда я поднёс запястье со сканером к колодке насоса, на стекле шлема высветились две строчки - в баке действительно стояло горючее, но сам насос был полностью обесточен.

Я спросил систему по связи, как подать питание на насос, и в ответ снова получил короткое Нет данных.

Ладно, без подсказок разберёмся. Я посветил фонарём внутрь ниши, ощупал пальцами обрывки проводов у коробки и прикинул расклад своими глазами.

Чтобы выкачать горючее из бака в «Мару», мне требовалось сначала замазать изнутри стык трубы слоем герметика, затем вырезать где-нибудь в переборках грузовика два толстых жгута, нарастить ими оборванные концы, подогнать разъёмы к нашей шине и только после этого тянуть между бортами рукав.

У меня на корабле никакого герметика не водилось. Однако на схеме носовой секции грузовика, которую успел прощупать радар, сразу за переборкой служебного отсека значился ремонтный шкаф ЗИП, хотя добраться до его дверцы и проверить, осталось ли там хоть что-нибудь на полках, можно было только изнутри через носовой шлюз.

Я перещелкнул карабин выше по поручню и взялся за наружный ворот двери.

С первой попытки механизм не стронулся ни на палец. Мне пришлось упереться обеими подошвами в комингс, напрячь спину и рвануть рычаг на себя изо всех сил, после чего защёлка со скрипом вышла из паза и пустила меня в камеру.

Я затворил за собой створку и положил ладонь на внутреннюю переборку. И тут же сквозь перчатку почувствовал размеренный стук - за дверью отсека ровно раз в две секунды что-то било по металлу, а манометр на косяке показывал, что внутри помещения держится давление в 0,6 нормы.

Первым делом я подумал про заевший клапан сброса. На моей «Маре» вентиляция тоже гудела с двухсекундным шагом, хотя при продувке шлюза ритм всегда немного плавал от напора, а здесь удары шли с какой-то механической точностью.

Дёргать запор при перепаде давления в шесть десятых я не стал, чтобы меня не вышибло обратно в дверь воздушной пробкой, а вместо этого нащупал сбоку барашек перепускного вентиля.

Резьба на нём закисла намертво. Пять минут я крутил этот маховик по четверти оборота, перехватывая обод пальцами и слушая, как сквозь щель со свистом врывается в шлюз воздух, пока стрелки манометров не сошлись на одной черте.

Как только давление по обе стороны сравнялось, стук за дверью оборвался.

Я повернул рукоять и толкнул створку от себя. В служебном отсеке горел тусклый плафон, а датчик на запястье показал, что дышать здесь вполне можно, пусть кислород и держится у нижней кромки допуска, поэтому я сразу откинул забрало шлема, чтобы сберечь запас своих баллонов, и вдохнул кислый запах железа и застоявшегося воздуха.

Шкаф висел на переборке там, где его рисовала схема. Замок на его дверце тоже перекосило от удара, но я поддел щель остывшим концом своего лома - про себя я уже окрестил эту выручающую на каждом шагу железку Костылём - и одним нажатием сорвал язычок с упора.

Улов на полках оказался кстати. В гнёздах лежали четыре целых, запаянных в плёнку тюбика герметика и один уже начатый, свёрнутый кольцом моток жгута, два фильтра и скатка с ключами, из которых к фланцу магистрали подходил один.

Четыре запечатанных тюбика я сразу переложил в свою сумку на поясе. Два фильтра трогать не стал и оставил лежать на полке - в моём ЗИПе ещё оставались запасные картриджи, а забивать восьмикубовый трюм «Мары» лишними коробками пока не имело смысла.

Зато начатый тюбик пошёл в дело немедленно. Я отвинтил ключом кожух магистрали, добрался с изнанки до перебитой трубы, густо выдавил серую пасту по всему кольцу разрыва и разровнял шов пальцем.

Состав схватывался прямо на глазах. Через сорок секунд паста затвердела в корку, по отсеку поплыл запах жжёного сахара, а на экране запястья мигнула строчка Магистраль герметична, после чего я закрутил колпачок на похудевшем наполовину тюбике и сунул его в карман на бедре к заклёпке и салфетке.

Дальше началась слесарная смена. Больше двух часов я ползал по тросу между двумя кораблями, разматывал из бухты перекачивающий рукав, заводил его штуцер в порт «Мары» и притягивал шланг хомутами в трёх местах к поручням, чтобы его не сорвало отдачей при пуске.

Затем я вернулся с Костылём в отсек, вырезал плазмой из стены два куска силового кабеля, зачистил концы, скрутил их со жгутом из шкафа, нарастил колодки и на совесть замотал каждую скрутку изолентой из своего запаса, дважды проверив цепь на замыкание.

Каждая ходка от борта к борту отнимала у меня по десять минут. Трос то и дело цеплялся за заусенцы пробоин, под левой ключицей горела натёртая швом ссадина, а от четвёртых суток без сна перед глазами плыли круги.

К концу второго часа руки у меня гудели так, что на каждом узле хотелось махнуть рукой и пропустить проверку. Но я всякий раз заставлял себя вернуться и подёргать хомут или прозвонить контакт заново - я понимал, что сорванный с резьбы шланг за десять секунд выбросит горючее в космос, а искра в колодке спалит привод насоса и оставит бак намертво запертым в чужом носу.

Наконец я защелкнул клемму на разъёме «Мары» и подал питание. Под лючком глухо щёлкнуло реле.

Насос дважды дёрнулся, звякнул крыльчаткой и замер на три секунды, отчего у меня внутри всё оборвалось, но тут же подхватил обороты и загудел ровной вибрацией, отдающейся в подошвы ботинок.

Я затаил дыхание и уставился на бегущие десятые доли часа в окне приёмки, каждую секунду ожидая, что сейчас сверху по шине снова прилетит запрет и клапан «Мары» выплюнет горючее наружу, как вчера выплюнул щебень из трала.

- «Мара», ты ведь не сбросишь его в пустоту? - тихо спросил я, держа пальцы на колодке разъёма.

Вместо окна ошибки на стекле шлема высветилось слово «Приём».

Я осторожно убрал руку от кабеля, чтобы случайно не сбить работающий контакт, и прокрутил в голове разницу - выходило, что запрет в паспорте судна резал только добычу сборщиками и штатным тралом, а вот когда я своими руками скручивал провода и переливал в горловину готовое топливо из бака, система принимала его без писка, как и приняла в карман выкрученную ключом заклёпку.

Впрочем, праздновать победу я не спешил до самого конца перекачки. Стоя на скобах у лючка, я молча провожал глазами каждую цифру на счётчике - сначала к моим девяти часам прибавились три часа, потом пять, затем семь, после чего гул насоса под ногой вдруг сменился всхлипом и затих.

Расходомер на трубе грузовика упал на ноль. Я дважды постучал пальцем в перчатке по стеклу манометра, но стрелка даже не шелохнулась - бак был выкачан до капли.

Зато в строке «Мары» теперь значилось 16 часов тяги.

Шестнадцать часов в баке против четырнадцати часов хода до порта давали мне два часа запаса! Мой вчерашний столбик на салфетке перестал быть приговором, и хотя два часа резерва в здешних камнях - это совсем немного, теперь у меня по крайней мере появилась дорога, по которой можно дойти до людей.

Но прежде чем сматывать шланг и отцеплять трос, я решил заглянуть в грузовой отсек судна. На схеме за служебной каютой шёл короткий трёхметровый переход, упиравшийся в трюм.

Саму корму дальше за трюмом радар рисовал пятном с пометкой Статус: разрушено, так что проверять то месиво из лопнувших балок я не собирался, а вот в уцелевшем отсеке вполне могло остаться что-нибудь на продажу.

Ещё перед дверью из каюты я опустил и защелкнул забрало шлема. Предосторожность оказалась не лишней - в переходе шириной в плечи человека в скафандре воздуха не было вовсе, а стены покрывал налёт копоти.

Протиснувшись боком сквозь этот коридор, я шагнул в грузовой отсек и повёл лучом фонаря по стенам.

Трюм был почти пуст. С потолка свисали обрывки сеток, на полу валялись сплющенные контейнеры с вырванными замками, и только в углу у переборки виднелся один целый серый ящик, притянутый к стойке четырьмя ремнями с металлической пломбой на замке.

Я поднёс запястье к трафарету на крышке, и журнал перевёл строчку - Сухой рацион и медикаменты, масса около 40 кг, заводская упаковка, пломба цела.

Рассматривать чеканный рисунок на пломбе я тогда не стал. Голова у меня была занята другим - зазор между сорокакилограммовым ящиком и косяками трёхметрового перехода оставался не шире ладони, а в невесомости любая такая штука сохраняет всю свою инерцию и при толчке легко может прищемить палец или разбить стекло шлема.

Придерживая ящик Костылём, я по очереди расстегнул четыре закисшие пряжки, вывел его на середину отсека, погасил вращение ладонями и развернул торцом к проходу на выход.

В проходе стоял человек.

Я не слышал и не видел, откуда он взялся - должно быть, он всё это время прятался где-то в той самой разорванной корме, которую я не стал проверять из-за отметки на схеме, - но сейчас незнакомец в старом тёмном скафандре с исцарапанным забралом враспор упирался подошвами и коленями в стены перехода, наглухо отрезая мне путь к шлюзу.

В его правой руке уже горел короткий резак. Он не сказал ни слова и ударил первым, прежде чем я успел хотя бы отпустить ручку ящика - жало полоснуло меня сверху вниз по левому плечу, в ушах тут же взвыл писк датчика утечки, а от толчка меня швырнуло спиной на переборку, тогда как сорокакилограммовый ящик с грохотом впечатался в стену рядом.

Я попытался крикнуть ему по радио, но связь внутри корпуса не работала вовсе. Обойти его было негде - в этой трубе двоим людям в скафандрах нельзя было разойтись даже боком, а второго выхода из трюма просто не существовало.

Незнакомец оттолкнулся ногами от косяка и навалился прямо на меня, прижимая к стене. Его шлем со стуком ударился о моё забрало, и сразу через пластик и стекло до меня донёсся глухой, сорванный голос.

- Моё! Всё здесь моё! - прохрипел он прямо мне в лицо, пока в свете фонаря на его левом наплечнике на долю секунды мелькнул круглый знак, который я не успел толком разглядеть, потому что всё моё внимание приковало жало в десяти сантиметрах от шеи.

- Я уйду, слышишь, я всё оставлю и уйду, только пропусти меня к шлюзу! - заорал я изо всех сил, прижимаясь шлемом к его куполу, чтобы звук прошёл сквозь пластик, и левой, плохо слушающейся рукой перехватил его запястье с резаком.

Он не убрал руку. Наоборот, человек в тёмном скафандре молча перехватил рукоять своего короткого резака обеими перчатками, навалился на меня всей тяжестью и стал медленно, миллиметр за миллиметром продавливать мою слабеющую руку вниз, ведя раскалённое жало прямо к стеклу забрала.

- Не отдам, никому не отдам! - глухо выдохнул он сквозь гул шлемов.

Огонь резака уже грел через стекло мою щёку. И тогда я нащупал пальцем правой руки кнопку на рукояти Костыля, который всё ещё сжимал у бедра, вдавил её до упора и коротким тычком снизу вогнал плазменное жало прямо в грудь чужого скафандра.

Дуга прожгла нагрудник за полсекунды. Отдача снова ударила меня в плечо и отдалась в корнях зубов, между нашими щитками плеснуло вспышкой, после чего человек передо мной один раз дёрнулся всем телом, разжал пальцы на рукояти своего инструмента и обмяк в невесомости.

Я сразу отпустил кнопку Костыля. В наступившей темноте отсека тонко пищал только мой датчик утечки воздуха из прорезанного плеча.

Я скосил глаза на цифры запястного экрана. С той секунды, как я развернул отвязанный ящик к выходу и увидел человека в проходе, прошло меньше минуты - на счётчике сменялись секунды: сорок восьмая, сорок девятая, пятидесятая, а передо мной уже покачивалось тело.

Выпавший из его пальцев резак всё ещё работал и медленно вращался у стены, с треском чиркая жалом по переборке и оставляя на металле тёмные полосы. Я дождался, пока крутящийся инструмент повернётся ко мне рукоятью, поймал его и щёлкнул выключателем.

Сразу после этого я сунул руку в карман на бедре, выхватил оттуда остаток начатого тюбика с герметиком, скрутил колпачок и выдавил всю оставшуюся в тубе массу прямо в разрез на своём левом плече.

Пальцы у меня ходили ходуном так, что я едва не уронил пустой тюбик. Сцепив зубы, я накрыл бугор сразу обеими ладонями, со всей силы прижал пасту к распоротой ткани и принялся вслух отсчитывать секунды до схватывания.

Один, два, три… двадцать… тридцать пять, сорок.

Ровно на сороковой секунде писк в шлеме оборвался. На стекле перед глазами зажглась строчка Герметичность скафандра восстановлена, а рядом высветился остаток дыхания - пока воздух свистел из пробоины на плече, я потерял тридцать минут из своих баллонов, то есть точь-в-точь те самые полчаса, которые недавно сэкономил, дыша с открытым забралом в служебном отсеке.

Тело в скафандре висело посреди перехода, зацепившись ремнём за скобу на стене. Я отстегнул пряжку, оттолкнул фигуру в угол трюма и взялся за стропы ящика.

Около пяти минут я по сантиметру проталкивал сорокакилограммовый груз сквозь горловину коридора, поминутно косясь на заплату у себя на плече и боясь задеть ею о косяк.

Выбравшись наконец в служебный отсек, я остановился перевести дух, но поднимать забрало шлема больше не стал, хотя датчик на стене по-прежнему показывал всё те же шесть десятых нормального давления.

И только теперь, разворачивая ящик возле открытого шкафа, я заметил в тени за его дверцей нишу у переборки. Там, прямо на полу возле кожуха трубы, лежали аккуратно сложенное вчетверо одеяло, фонарь, два пустых баллона и три тубы рациона, уложенные ровным рядком.

Я задержался перед этим углом на полминуты. Стрелки на обоих баллонах лежали на нуле - выходило, этот человек не прилетел сюда поживиться ломом со стороны, а жил в этом отсеке за стучащей дверью шлюза, пока у него не кончился запас воздуха для выхода, и строчка Статус объекта: неактивен на моём радаре вовсе не означала, что внутри никого нет.

К трём его тубам на полу я не притронулся и оставил их лежать на месте.

Протолкнув ящик через шлюз наружу и пристегнув его к своему карабину, я в том же порядке проделал весь обратный путь - выключил тумблер насоса, отсоединил от колодки оба жгута, смотал рукав, прикрыл лючок магистрали и до упора затянул ворот шлюза, за которым больше ничего не стучало.

Самым последним я отщёлкнул со скобы трос, и мою «Мару» сразу же стало медленно, на сантиметры в секунду относить в сторону от грузовика.

Вернувшись к себе в шлюз и продув камеру, я первым делом стащил через голову шлем, выбрался из скафандра и шагнул к раковине синтезатора.

На перчатках и под ними на коже не было ни капли крови - только разводы герметика да копоть от резки. Я видел это и всё равно нажал на кнопку подачи, подставил ладони под струю.

Синтезатор выдал четверть литра и дважды щёлкнул клапаном. Вода с привкусом металла стекла по моим пальцам в решётку слива, откуда система забирала жидкость обратно в контур очистки, пусть и с потерями на фильтр, но стоило струе иссякнуть, как я тут же нажал на клавишу во второй раз.

Потом я взял со стойки Костыль. Само жало резака выгорело в дуге до чистоты, зато рукоять перепачкалась в саже, поэтому я запросил третью порцию воды, намочил тряпку и тёр пластик до тех пор, пока он не принял свой прежний цвет.

Следом я вымыл над раковиной обе перчатки, отложил их на край койки и снова подставил под кран руки.

Знание о том, что ладони у меня давно чистые, не помогало ни на грош. Я всё нажимал и нажимал на кнопку, слушая щелчки клапана и глядя на струйки между пальцев, пока поверх схемы отсека не выскочило предупреждение Расход водного контура за сеанс: 2,0 л.

- Два литра, - вслух повторил я в каюте, глядя на эту цифру.

За целые сутки я не выпивал и половины этого объёма. Именно эта строчка расхода наконец остановила мою руку на полпути к кнопке - я медленно убрал пальцы с панели синтезатора, вытер ладони о штанину комбинезона и опустился на край койки, даже не пытаясь застегнуть на себе ремни.

В ногах у меня лежал снятый скафандр. На его левом плече застыл серый бугор герметика длиной с палец; я осторожно потрогал края разреза и увидел, что жало дошло до самой подкладки, но накладывать сверху второй слой пасты из целого тюбика сейчас было нельзя, пока первый окончательно не затвердеет на всю глубину.

Чтобы не смотреть на раковину, я заставил себя поднять голову к экрану на переборке.

- Давай посчитаем, «Мара», - негромко сказал я в тишине отсека.

Экран развернул таблицу запасов. Первой строкой шло горючее - Топливо: 16 часов тяги, из которых семь часов мы перекачали из бака грузовика. Рядом в снаряжении значились четыре целых тюбика герметика, тогда как пятый, начатый, без остатка ушёл на трубу и моё плечо.

В камере шлюза на четырёх стяжках висел сорокакилограммовый ящик с рационами и медикаментами. Судя по маркировке на крышке, срок годности у продуктов внутри ещё не вышел, но срывать пломбу ради ужина я не собирался, чтобы не сбить цену товара перед продажей, и решил дальше есть свои старые тубы.

Следом я проверил дыхание. В графе корабельного контура стояло Бортовой воздух: 1,5 суток, а строчкой ниже отдельно светился остаток баллонов скафандра - потерянные при порезе плеча полчаса списались именно оттуда, так что вычитать их во второй раз из полутора суток жизни на борту не требовалось.

Я достал из кармана салфетку со столбиками и маркер. Ниже старой строчки про девять часов против четырнадцати я вывел цифрами 16 против 14, дважды с нажимом подчеркнул получившиеся два часа резерва, но зачёркивать прежний расчёт не стал - пусть оба варианта лежат рядом как напоминание о том, с чем я подходил к этому грузовику.

В графе состояния обшивки у нас по-прежнему висели 94%. Ни один осколок на стоянке нас не задел. Я убрал четыре тюбика герметика в сумку и дважды подёргал заедающий бегунок молнии, под который попал уголок упаковки, пока застёжка не сошлась до конца.

Последним в списке снаряжения шёл мой лом - в таблице учёта он так и остался записан под именем «Инструмент монтажный, плазменный», потому что никакой кнопки для переименования вещей в личный «Костыль» у интерфейса не нашлось.

Я посмотрел на свои ладони, лежащие на коленях. Руки больше не дрожали, и я поднял взгляд к жёлтому глазку рабочего сектора.

- Слышишь, «Мара», до порта нам идти четырнадцать часов, в баке у нас шестнадцать, в запасе два часа. Как думаешь, если в коридоре снова придётся гнать во весь опор ради разметки, нам этих двух часов хватит?

- Нет данных, - после заминки ответил экран.

Ну да, откуда ей знать заранее дорогу. Придётся смотреть по месту, когда дойдём до маркеров, и не тешить себя сказками о том, будто два часа в баке спасут нас при любом раскладе.

Живот снова свело от голода, и я достал из ящика за креслом одну из десяти полных туб. Грея фольгу в ладонях, я выдавил в рот половину пасты, закрутил крышку на остатке - теперь в моём запасе оставалось 9,5 суточного рациона - и наконец перебрался обратно на койку.

Затянув на бёдрах ремни, я сунул кисти под мышки и закрыл глаза. Сон не шёл - двадцать минут я просто лежал в полумраке под двухсекундный гул вентиляции, чувствуя, как постепенно отходят и согреваются пальцы, и когда стало ясно, что уснуть не выйдет и сегодня, отстегнул пряжки и сел.

Перед тем как запускать двигатели и ложиться на курс к порту, нужно было ещё раз проверить крепление груза в шлюзе - в спешке после возвращения я притянул ящик ремнями довольно криво, и при манёвре он легко мог сорвать карабин и ударить в створку.

Я прошёл в камеру шлюза, перестегнул стяжку за рым и прижал ящик вплотную к переборке. Прямо перед моим лицом оказалась круглая пломба на замке крышки, которую я в трюме грузовика проверил лишь на целостность, даже не вглядываясь в чеканку.

Теперь, при свете плафона, я впервые рассмотрел оттиск подробно. Внутри круга сходились к самой середине три линии, а по ободу шла надпись из тех самых угловатых знаков, какие вчера попадались мне на бакенах в коридоре.

Я поднял руку и навёл на печать глазок камеры на запястье. Сканер секунду поморгал лучом, сличил чеканку со словарём и вывел поверх круга всего одно слово - «Конклав», без пояснений о том, что это за организация, кому она подчиняется и чем заведует в секторах.

И в ту же секунду у меня внутри всё похолодело. Перед глазами вспыхнул переход грузовика, стук шлемов и тот самый круглый знак с тремя сходящимися к центру чертами на левом наплечнике скафандра, который мелькнул в свете моего фонаря за миг до удара Костылём.

Знак на пломбе и знак на плече убитого мною человека были одинаковыми до чёрточки. Я стоял у переборки, держась рукой за ремень, и понимал, что этот ящик принадлежал либо самому человеку в скафандре, либо тому Конклаву, для которого он этот груз берёг и вёз.

Если бы я сейчас вернулся на грузовик и осмотрел тело в углу трюма, то, наверно, смог бы прочитать надпись на его наплечнике целиком или проверить карманы.

Я вернулся в рубку и взглянул на экран обзора. Корпус без огней отплыл от нас уже на двести метров в сторону гряды, трос давно лежал смотанным в моём шлюзе, а жечь горючее из двухчасового резерва только ради того, чтобы ещё раз вернуться к мертвецу, я не стал.

- Борт, сохрани в заметках слово «Конклав», - тихо сказал я, не сводя глаз с уходящей в темноту отметки.

- Запись сохранена, - отозвалась панель, а через минуту, когда точка грузовика окончательно ушла за предел ближнего радара, журнал сам собой открыл в углу экрана карточку и без моего участия закрыл операцию тремя строчками - Класс: приход ресурса. Измеряемый параметр: топливо, 7 ч. Действие: запас обновлён.