Единственная для принца. Книга 3

Глава 1

Из-за поворота коридора слышались шаги, бряцанье оружия и скрип грубо выделанной кожи. Это могло значить только одно – к галерее, где они сейчас находились, приближался отряд стражников. С каждым нарастающим звуком сердце Зиада учащало свой бег, стремясь свалиться в паническое трепыхание. По виску скатилась капля пота. Он дергал и дергал пуговицу, но она, как нарочно, не отрывалась.

– Очень, очень высокое мастерство! – Зиад смахнул солёную каплю с лица. Они с Перлой стояли перед длинным полотном, в дальнем, довольно тёмном углу портретной галереи. На картине светловолосый громила – предок нынешнего короля – с самым зверским выражением лица восседал на троне, а вокруг него бесконечной чередой жались такие же светловолосые чада. Может, только выражение лиц у них были помягче. Да и то, из-за возраста, пожалуй. Зиад сглотнул, старательно удерживая восторженное выражение на лице и видимость расслабленности. Хотя больше всего сейчас ему хотелось обернуться на звук приближающихся шагов, затолкнуть себе за спину испуганную девушку и, вытащив из ножен меч, принять боевую стойку. Но он улыбался, смотрел на череду нарисованных лиц и всё дёргал и дёргал пуговицу.

Шум из бокового коридора нарастал. В тот самый миг, когда звук шагов резко усилился, а значит, отряд уже свернул к ним с Перлой, пуговица наконец оторвалась и едва не выпала из скользких от пота, подрагивающих пальцев. Пришлось крепко сжать кулак и спрятать его в кружевах пышного манжета. Опасение, что кто-то мог заметить его движение, хлестнуло в голову, жаркой волной прокатилось по спине. Но губы натянуто улыбались, а язык послушно болтал:

– Даже удивительно, как достоверно передана гамма чувств на каждом лице. Боюсь, госпожа Инвиато, мы сильно недооценивали местных мастеров. Такое искусство!..

– Что вы здесь делаете?! – по ушам ударил рёв стражника, а по обонянию – удушливая волна запахов казармы: дух немытых тел, кожаных доспехов, нагретого металла и, конечно же, вездесущего тюленьего жира. Как же без него в Оландезии?

Зиад плавно повернулся. Мокрая горячая пуговица своей гранью врезалась в ладонь в плотно сжатом кулаке, болью напоминая о самом сейчас главном. Однако на губах цвела приятная улыбка, движения оставались плавными, не выдавая внутреннего напряжения и готовности к мгновенным действиям. В голове пульсировала мысль: "Никто не должен заметить!"

В один миг Зиад оценил и количество воинов в полном кожаном доспехе, и их вооружение, и то, что принц Варген, названный при рождении Фойга, стоит позади и немного сбоку от горластого старшего стражника, и внимательно смотрит на них с Перлой.

Именно в момент, когда этот злобный змеиный взгляд «старшенького» (как прозвал наследника Зиад) впился в его лицо, посол и позволил пуговице выпасть. Выпасть, аккуратно скатиться по поле сюртука, скользнуть на задник сапога, чтобы оттуда мягко отлететь на пол. В тихом гуле, что производили вооружённые люди, удар о пол серебряной пуговицы никто не услышит, но нужно всё сделать наверняка. И поэтому…

"Не отводи взгляда! Слышишь? Не отводи!" – продавливал он свою волю, не сильно, чтобы никто не заметил, но настойчиво и непрерывно. "В глаза, в глаза мне смотри!" Это был самый сложный режим психического воздействия – мягко, но настойчиво давить, и в мозгу у Зиада полыхало от сдерживаемой силы.

Не свалиться бы…

Расчёт оказался точен, ведь не напрасно столько времени было потрачено на тренировки. Пуговица должна была упасть под длинной картиной, ближе к правому, более тёмному углу. Именно там её будут искать. Хотелось бы проверить, всё ли получилось.

Но нельзя.

Зиад уже десятый день находился в королевском дворце и только сейчас смог добраться сюда, в портретную галерею, без лишних свидетелей, к этой невероятно длинной картине. Сделать это оказалось намного труднее, чем добраться до столицы Оландезии. Но он всё же справился и оставил наконец весточку.

В таких условиях рассчитывать на письмо не приходилось, а сейчас вопрос о том, как выбраться отсюда, становился самым важным. К тому же рядом с ним была испуганная юная девушка, почти девчонка, а острия пяти опасно поблескивающих в свете настенных факелов клинков были направлены ему прямо в грудь.

«Опасности нет… Опасности нет… Опасности нет…» – транслировал он успокаивающее послание широким веером. По спине от напряжения тёк пот. Но оторвать взгляд от полыхающих злобой и ненавистью глаз принца Варгена, что сейчас смотрели прямо ему в лицо, не мог. И только мысль, что никто ничего не заметил, пронеслась прохладным освежающим ветерком: никто не бросился поднимать упавшее.

И Зиад уже искренне улыбнулся.

Облегчение – вот что он сейчас испытывал, невзирая на угрозу. А ещё – желание досадить. Детское, конечно, желание, но и сдерживать его не стоило. Потому что видеть, как у «старшенького» раздуваются от гнева ноздри, а губы кривятся от презрения и желания, но и невозможности его убить, доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие.

«Это тебе, гадюка, за Раду, за мою радость!» – и улыбка стала шире.

Зиад показательно проигнорировал вопрос стражника, даже не взглянул в его сторону, а вежливо обратился к своей спутнице:

– Госпожа Инвиато, – он ещё добавил искренности, тепла и нежности в улыбку, – пойдёмте, я провожу вас до ваших покоев. Что-то здесь становится тесно.

Перла перевела на него полный ужаса взгляд.

«Она играет или в самом деле так напугана?» – пронеслось в голове.

– Вы не пленница, драгоценнейшая из женщин! – произнёс вслух. – И вам не смеют угрожать. Ведь здесь старший сын короля, он вас защитит. – Зиад голосом подчеркнул статус Варгена. От этого, он уже точно это знал, официальный претендент на звание наследника просто терял всякую власть над собой: – Не правда ли, господин принц?

И Зиад опять улыбнулся, поигрывая ямочкой на щеке. Стражники переглянулись, а Варген, казалось, задымился. Его ноздри и губы уже дёргались на покрасневшем лице. И он с трудом приказал:

– Убрать оружие! – и обращаясь уже к Зиаду, прошипел: – Я сам провожу драгоценнейшую в её покои!

– О да! Вы удивительно предупредительны и невероятно галантны! – не без иронии проговорил Зиад, аккуратно делая полшага в сторону от полотна, рядом с которым он выронил пуговицу, и увлекая за собой Перлу. – Я провожу вас с драгоценнейшей.

– Это лишнее, – процедил «старшенький», едва разводя челюсти, сведенные судорогой бешенства.

– Но у меня к вам вопрос, господин принц! – Зиад расширил глаза, капризно, как это делала мать самого Варгена-Фойга.

Был расчёт на то, что эта уловка сработает, как и несколько предыдущих. Повернувшись к полотну, висевшему напротив и чуть наискосок от семейства самого плодовитого короля Оландезии, посол Бенестарии преувеличенно вежливо, но с какой-то беспомощной детской интонацией спросил:

– Где на этой картине вы? Мы с маркизой Инвиато всё не могли понять, который из мальчиков вы?

Варген бросил мимолётный взгляд на картину, скривился ещё больше и, подхватив ничего не понимающую Перлу под руку, потащил прочь. Даже слабых знаний Зиада в оландезийском вполне хватало, чтобы понять, что картине не менее трёх сотен лет, и никакого Варгена, как бы его ни назвали при рождении, там быть не могло. Разве какой-нибудь его отдалённый предок с такими же злыми, льдисто-голубыми глазами и гривой спутанных светлых волос.

Но того, чего хотел, Зиад добился: теперь Варген вспомнит, что посол Бенестарии вместе с гостьей короля Оландезии Перлой Инвиато рассматривал совсем другую, а не ту длинную картину, под которой сейчас тихо лежала, полускрытая складками стенной драпировки, серебряная пуговица…

– …Сорок девять, пятьдесят, – Зиад отжимался уже на пальцах левой руки. Сотня на кулаках, пятьдесят с хлопком, пятьдесят на пальцах правой остались позади. Но… обычный способ успокоиться что-то не помогал.

Да, сердце теперь оправдывало свой частый бег, но вот мысли никак не возвращались в норму. Сделав последнее отжимание, Зиад вскочил и обтёр потный торс полотенцем. Влажная ткань штанов холодила поясницу, хотелось помыться, но тренировка только началась.

Он вытащил из-под рубашки и камзола, лежавших неаккуратной кучей на кровати, посольский жезл. Прищурился, осмотрел. Привычно уже добавил магии, выравнивая баланс и уравновешивая уродливую тяжелую блямбу на свободном конце, да и весу стоило добавить – настоящий клинок куда как тяжелее.

Ещё раз взвесил на руке и принялся за тренировку, используя символ своего статуса – посольский жезл – как оружие. Да и ни на что большее этот уродливый деревянный обрубок использовать было нельзя. Но Зиад приспособился – магией подправлял до нужных кондиций, и хоть на короткое время, и тренировался.

Он стал в стойку. В голове после напряжения звенело, а мысли назойливыми мухами крутились вокруг последних событий. Пружиня ногами, Зиад сделал несколько разминочных движений и отпустил тело на волю. Привычные мышцы заработали в нужном режиме. Руки и ноги сами, без участия сознания, выпад за выпадом, проводили приёмы. Найдя выход напряжению, организм стал гармонизироваться, и в голове наконец прояснилось. Мысли потекли плавно, а оценка событий стала более трезвой.

Резкий поворот, увернуться от невидимого противника, прогнуться назад, почти касаясь пола затылком.

Пожалуй, не стоило так сердить непризнанного официально наследника. Он был старшим, самым сильным, самым боевым из королевских сыновей, и король Юзеппи не скрывал, что хочет именно его видеть своим преемником, но… Но не король здесь обладал всей полнотой власти. Во многом, очень во многом, он подчинялся решениям шаманов.

Шквал быстрых движений руками, баланс ногами, прыжок в сторону, присед.

Дразнить, разъярять старшенького – это бальзам для Зиадовой души. И мало ему! Хотелось голыми руками схватить за горло, сжимать, сжимать и наблюдать, как будут расширяться его глаза, наливаться кровью, как в судорожных попытках глотнуть воздуха будет дергаться его нижняя челюсть.

Раздавить, растереть!..

Потому что каждый раз глядя в эти змеиные прозрачные глаза, в памяти всплывала съёжившаяся фигурка единственной, его Радости, когда она сидела на стуле посреди кабинета принца Дамиана и рассказывала, как ей казалось, без эмоций, о старшем сводном брате: жесток, циничен, развращен, неуравновешен. Садист.

И как она сглатывала ком, и как от этого её тонкая шея содрогалась. И как она опускала лицо, чтобы не было видно глаз, краснеющих от слёз, сдерживаемых, не пролитых слёз, – он тоже помнил.

Потому что это отзывалось болью в его душе.

И хотелось убить одного вполне конкретного человека…

Руки сбились с ритма, потянувшись к поясу, туда, где были ножны, ноги нарушили последовательность движений, из горла вырвался хриплый рык.

Стоп! Надо успокоиться. Вдох, выдох. Представить успокаивающую картину – сглаженные невысокие барханы пустыни за околицей родного города, пронзительная утренняя синь неба, горячий ветер ласкает кожу под шелковым бурнусом… Вдох. Выдох. Пустыня шепчет о вечном покое, о тысячах и тысячах лет покоя для каждой своей песчинки, для каждого солнечного луча… Спокойствие… Спокойствие…

Гнев погас.

Плохо. Это плохо, когда то и дело приходится возвращаться к медитациям. Это может навредить.

Зиад встряхнул руками расслабляясь. И снова стал в стойку. Одно движение, другое. И снова мышцы двигаются в успокаивающем ритме, снова в голове появилась ясность. Выпад. Удар. Поворот.

Злой первый принц – это почти злой король. Сколько лет старому королю быть у власти? Юзеппи ещё силён и вполне способен просидеть на своём троне лет двадцать. И при первой, и при второй встрече он произвёл впечатление мощного и очень властного человека. Именно такого, какой нужен на троне, в этой стране. Только все ли так считают?

Перекат, прыжком встать на ноги из положения лёжа, провести контратаку.

Много в этом месте, в резиденции короля Оландезии, тревожного. И нечитаемые шаманы, серой пеленой заволакивающие всё вокруг, и запрет на использование магии во дворце, и странное поведение короля при встрече, его нелогичные вопросы.

Но самым тревожным было не это. Самым тревожным были взгляды старшего принца. И Зиад не мог их правильно расценить. Вернее, не мог поверить в то, что видел.

***

Когда за Перлой закрылась дверь её покоев, они с Варгеном посмотрели друг другу в глаза. Один взгляд прожигал ненавистью, другой – издёвкой, дескать, ну что ты мне сделаешь? Постояли так несколько мгновений, сверля друг друга взглядами, и молча разошлись. Без слов, без церемонных поклонов. Даже без вежливых кивков.

Зиад вернулся к себе, сидеть в комнате и ждать, когда его снова соизволит принять король. Тот самый король, который не дал ему даже отдохнуть с дороги, желая видеть посла Бенестарии немедленно по прибытии. Увидел. Услышал. И вот уже несколько дней посол его не мог увидеть: король не принимал.

Советуется со своими шаманами. Зиад слабо улыбнулся, скинул на кровать одежду, прошел к ванной за ширму и потрогал пальцем воду. Холодная. Как всегда, холодная. Ну что ж… Это к лучшему.

Холодная вода в ванной – удобный повод. Зиад криво улыбнулся и хмыкнул. Он впервые применил магию в королевском дворце, когда вернулся с королевской аудиенции. Тогда ему хотелось всё крушить и ломать, и он впервые сотворил заклинание над посольским жезлом.

Он успел слегка размяться и сделать несколько выпадов, как у его комнаты поднялся шум. Зиад, как был полураздетым, открыл дверь. Оказывается, к нему билась стража. Позади бушующего вооруженного и разъярённого отряда стояло несколько низеньких узкоглазых мужичков в длинных вышитых рубахах с чем-то белым в длинных волосах – то ли палочками, то ли (может ли такое вообще быть?) мелкими костями. Опираясь на рассказы Рады, Зиад определил – эти вот, с костями в голове, шаманы.

Эта непонятная часть населения Оландезии была малочисленной, и, пожалуй, могущественной. Если судить по тем же сведениям, они были сильны не только магически, но и обладали огромным влиянием, самое неприятное – на короля. И вполне могли считаться равными ему по власти, которой обладали. Но то ли именно эти двое, то ли вообще шаманы не были склонны выставлять себя напоказ, но вели они себя тихо и даже скромно – как только Зиад отворил на стук, бочком протиснулись к нему в комнату, присели на корточки у самой двери и так сидели, молча и неподвижно, смотря в пространство, будто их ничего вокруг не касалось .

Зато стражники горланили, как ненормальные, и размахивали руками, и грозно двигали бровями, и руки держали на поясе, поближе к оружию, и наступали на Зиада, тесня к стене.

Не успел он толком оглядеть незваных гостей, которых набилось в его небольшую комнату под завязку, как очутился прижатым к стене, с острым металлом у горла. Тут же рядом появился невысокий светлобородый человек. И стал он на довольно хорошем бенестарийском спрашивать о том, почему была использована магия, для чего, да какое именно заклинание. И улыбался он непонятно. То ли беспомощному положению посла, то ли его забавляла ситуация, то ли улыбка эта была злая или вовсе зловещая. По крайней мере, именно это предположил, как самое первое объяснение Зиад, когда услышал о том, что магия в королевском дворце запрещена.

Вновь прибывший посол Бенестарии изумился – магия запрещена? У них тут стоит защита от магии? А как они почувствовали заклинание? Знаний о том, что происходит, не хватало. И Зиад решил восполнить недостаток: встряхнулся, расслабил плечи и эмпатически настроился на этих людей.

Эмоции бурлили и клокотали вокруг цветным вращающимся клубком. Сильнее всего были возмущение, негодование, любопытство – это стражники. Раздражение, недовольство, усталость – это, похоже, толстячок, что знает по-бенестарийски. И Зиад про себя назвал его толмач.

А вот эти сидящие статуи под стенкой, с костями, торчащими из причёсок, какие-то пустые, безэмоциональные… И только одно удалось уловить – слабый интерес, перебиваемый потоком эмоций стражников. Значит, не могут понять, какое он применил заклинание? Значит, стоит попробовать пустить всех по ложному следу! И Зиад улыбнулся. Расслаблено, нахально.

– Бытовое это. Просто бытовое заклинание.

– Да? – преувеличенно удивлённо спросил толстенький толмач. – И какое же простое бытовое заклинание вы тут применили? Это королевский дворец! Дворец! Вы это понимаете? Здесь нельзя пользоваться магией! Запрещено под страхом смертной казни!

– Понимаю, дорогой! Сам во дворце живу! Но у нас во дворце можно помыться, а здесь нет! Я просто о себе заботился – воду грел!

Толмач оглянулся через плечо на ширму, из-за которой выглядывал край ванны. Лицо его брезгливо сморщилось.

– Есть слуги, они согреют и принесут вам горячей воды. Хотя настоящие мужчины моются в горячих вотерсалунах. Ванна – для женщин, – и он высокомерно искривил губы.

– А ваши сильные мужчины, – и Зиад демонстративно повёл носом в сторону стражника, который хоть и отошел на полшага, но всё же меча своего в ножны не убрал, держал наготове, – часто моются в этих ваших горячих вотерсалунах?

Улыбка его стала запредельно ехидной. Да и как тут было не веселиться, если самые обычные мыльни эти сильные запахом оландезийские воины называли таким смешным словом?

– Перед каждым призывом шаманов! – гордо задрал бороду толмач.

– Но не каждый день? – уточнил Зиад то, что без уточнений было уловимо любым, даже самым притупленным обонянием.

– К чему этот вопрос? – толмач нахмурился и приобрёл надменный вид. Уловил, видимо, насмешку.

Забавно!

– К тому, дорогой, что я привык мыться каждый день и в горячей воде, – и Зиад наклонился в сторону толмача, приближая свои глаза к его лицу недопустимо близко.

"Они боятся чёрных глаз, милый мой. Ты будешь казаться им страшным, помни. И это тоже твоё оружие!" – Рада говорила ему это, проводя мягким пальцем по его брови. Они лежали в постели обнявшись, и Зиад схватил тогда её руку и целовал в ладонь, неотрывно глядя ей в глаза и улыбаясь.

– Так смотреть? – глухо спросил. Рада только рассмеялась, но под этим горячим взглядом затихла и потянулась за поцелуем.

– Так на них даже не смей, только на меня, – прошептала она.

Сейчас ситуация была не особенно смешная или чувственная, скорее уж наоборот, но Зиад всё равно улыбался и смотрел на толмача. Смотел пристально, нагло, вызывающе. Приподняв одну бровь. Смотрел и мысленно требовал: "Перестань напирать! Отзови стражу!"

Торчавшая вперёд борода кругленького толмача дёрнулась – сглотнул, видимо. И сделал шаг назад, рукой сделал повелительный жест, выпроваживая вон немытых воинов.

Они послушно вышли за порог, но столпились у двери, с любопытством рассматривая чужестранного посла, оказавшегося магом.

А вот два сухоньких изваяния с косточками в волосах так и остались сидеть на корточках у двери, под самой стеной. Они всё так же отстранённо смотрели в пространство перед собой.

"Ну что ж, сами напросились," – и Зиад, не отрывая взгляда от толмача и всё так же улыбаясь, направил палец в сторону ванны. Маленькая искра метнулась к воде. Боковым зрением заметил, как странные люди в расшитых рубахах вытянули шеи, прослеживая огненный росчерк, а затем и парок, что стал подниматься над краем ванны.

Охранники дружно выдохнули, толмач раздулся, набирая в грудь воздуха и багровея. Явно собирался что-то заорать. Глубокомысленное и неприятное, судя по выражению его лица. Но ситуацию кардинально изменили жрецы, хоть так и не вымолвили ни звука. Они молча поднялись и, ни на кого не глядя, покинули комнату. Вроде не спешили, но мимо охранников прошли так, будто в дверях никого и не было – мгновенно просочились между высоких плечистых фигур, как дым сквозь решётку.

Ещё какой-то миг охранники потоптались у порога, но потом развернулись и потопали прочь. Толмач выходил последним. В дверях обернулся, бросив подозрительный взгляд на Зиада.

Тот мило улыбнулся и пустил ещё одну искру в сторону ванны. Пожал плечами и сказал извиняясь:

– Я люблю воду погорячее.

Толмач отвернулся и уже через пару шагов скрылся за поворотом.

В тот раз Зиад спокойно закончил свою тренировку, и больше никто его не тревожил. Пришлось даже повторить большинство упражнений, чтобы вода в ванне остыла – слишком уж он перегрел её, демонстрируя невинность своих магических способностей.

На следующий день охранники прибегали ещё дважды, но каждый раз, видя пар над краем ванны, уходили ни с чем. А на четвёртый раз уже не пришли. Видимо, набегались и насмотрелись, и теперь Зиад мог без препятствий тренироваться с магически исправленным жезлом, выплёскивая свою злость и ярость.

А причин для злости у него хватало – познакомился с королевскими отпрысками поближе.

*** Да, сыновья оландезийского короля были один другого лучше.

Старший, Варген, названный при рождении Фойга, был одним самых сильных воинов при дворе. И в это легко верилось от одного взгляда на его фигуру, сильно напоминавшую медвежью. А ещё сама за себя говорила походка – очень мягкая для такого крупного тела, какая-то хищная, крадущаяся. Опасная. И взгляд. Вроде ничего особенного, но при первой же встрече на приеме у короля Зиад понял, что этот человек – его враг. Тот, с кем на одном свете не ужиться. С кем, не приведите пустынные духи, встретиться на поле боя – верная смерть для одного из них.

– Великому королю Северных лесов, властителю снежных земель от Северных Ледяных пустынь и Северного моря до гор Лиикенрукка, Юзеппи, названному при рождении Карху, поклон уважения и чести от её величия королевы Ильдарии! – Зиад говорил торжественные, заученные фразы, делал положенные этикетом поклоны и расшаркивания, а сам пытался прощупать эмоции людей, что сидели и стояли перед ним в этом огромном холодном зале, с тонущими в потёмках углами.

Сам король – хмурый, неприветливый мужчина огромного роста, со светлой, как и у всех здесь, бородой – смотрел исподлобья и, казалось, ничего хорошего не ждал. Зиад не почувствовал особой радости в эмоциях. А ведь такое предположение напрашивалось само собой – прибыл посланец с вестями о его дочери. Но казалось, что он не очень хочет слушать новости. И поэтому всё вокруг казалось странным – зачем было спешить и требовать немедленно явиться на аудиенцию?

Младшие дети, трое мальчиков, по возрасту – скорее мальчишек-недоростков – сидели ниже тронного возвышения, у ног короля. Двое средних, похожих словно близнецы, смотрели на посла без особого интереса. Самый младший был явно зол и бросал на гостя полные неприязни взгляды. Зиад не был уверен в том, кого из них как зовут – в этих двойных непроизносимых именах он так и не смог как следует разобраться из-за самой простой нехватки времени – но вот об их характерах разузнать у Рады успел.

А вот этот недовольный мальчишка, скорее всего, был вечно истерящим младшеньким, любимцем королевской жены. Она сдувала с него пылинки и потакала всем его прихотям. И ставок на этого мальчика король не делал – слишком мал, слишком избалован, слишком зациклен на себе.

Ну и средние, что были похожи, словно близнецы, хотя были просто погодками, тоже не играли особенно важно роли при дворе. Они не интересовались властью, увлекались верховой ездой и охотой, и то, что с этим не было связано, редко могло привлечь их внимание. Зачем мучиться с государственными делами, если есть более интересные занятия, а старшие братья вполне справятся со всей этой скучной государственной канителью?

Ведь старший, Варген, названный при рождении Фойга, вполне оправдывал ожидания отца, да и жрецы его одобряли. А их мнение при возведении на трон нового короля было решающим.

И вот этот почти наследник стоял рядом с отцовским троном, и смотрел на посла Бенестарии как на грязь под ногами, как на мерзость или что-то не менее дрянное.

Зиад говорил заученную формулу приветствия и восхваления, которую положено было говорить всем иноземным послам, и пытался понять истинные чувства Варгена, названного при рождении Фойга. Презрение, жгучая жажда чего-то – это чувство точно не касалось еды, – какая-то страсть... Это всё легко улавливалось с его стороны. Но направленность этих чувств была непонятна. Вроде на Зиада, но лишь отчасти или не совсем на него.

Трудно разобраться.

Сильно мешала обстановка — отсутствие солнца для сына пустынных песков была хуже отсутствия воды в жаркий день. Как, впрочем, и общая тяжелая атмосфера во дворце. Всё это не давало точно определить эмоции людей.

Единственной эмоцией, которая не была отталкивающей, исходила от второго принца. С его стороны Зиад почувствовал не расположение, нет. Скорее заинтересованность, любопытство. И смотрел Вретенс (его второе имя, что даётся при рождении, Зиад не помнил) доброжелательно. Не улыбался, нет. Не к лицу второму принцу улыбки на приёме иноземных послов. Это вам не княжеский дворец в Пустынных песках, где гостеприимство ценится высоко и искренняя улыбка хозяина заменит глоток воды в летний полдень. Это – ледяная Оландезия.

Но второй принц хотя бы не излучал неприязнь и презрение, и это уже было хорошо.

-... шлёт вам верительные грамоты и свои дары! – закончил свою речь Зиад и снова низко поклонился.

– Хватит болтать! Что с преступницей?! – резкий окрик, почти утробный рык.

У Зиада волоски на теле стали дыбом от грубых вибраций. Это король соизволил ответить на любезность королевы Ильдарии.

Посол снова низко поклонился, пряча злую усмешку. "Нарушаем этикет, высказываем неуважение к королеве. Ну, ну..." Удержав желваки в неподвижности усилием воли и справившись с эмоциями, поднял взгляд на короля. Уточнил с самым нейтральным выражением:

– Вы, ваше величие, про Тойво, названную при рождении Ило? Про вашу дочь?

Глаза короля и так не сулившие ничего хорошо, налились кровью, а губы искривились.

– Про преступницу! – проревел он.

Зиад вновь отвесил вежливый поклон. Мол, как скажете, преступница так преступница. И, распрямившись, ответил:

– Её величие королева Бенестарии Ильдария просит снисхождения для принцессы Тойво, названной при рождении Ило, и предлагает вашему величию укрепить с помощью неугодной вам, – здесь Зиад слегка выделил последнее слово интонацией, немножко, едва-едва, намёком, – дочери важные международные связи и уладить скандал.

Король тяжело дышал и всё так же прожигал посла взглядом. Зиад заметил побелевшие костяшки огромных ручищ венценосца, сжимавшего ручки своего трона. "Чего же ты так нервничаешь, отец неугодной дочери?"

– Какие ещё связи?! Девчонка повинна и должна умереть! Требую её немедленной доставки пред мои очи!

Ярость. Это была чистая незамутнённая ярость. Сочного красно-багрового цвета, густая и вязкая. Она выплёскивалась, как лава из вулкана, и оседала на губах едкой гарью, пеплом, выжигая воздух, делая его горьким, непригодным для дыхания.

"О, о, о! Пред очи, значит!" – Зиаду хотелось усмехнуться, но это сейчас было бы неуместно, и он просто опустил глаза, готовя следующую фразу.

От королевского трона на Зиада повеяло насмешкой, злорадством, удовольствием, ещё чем-то столь же неприятным. Посол поднял глаза.

Фойга. Светлый, вылинявший взгляд направлен поверх головы посла, а вот губы слегка кривятся. Сдерживает довольную улыбку? Ну что ж, понятно.

Зато второй принц стоял спокойно, будто и не заметил отцовской бури, смотрел на посла с интересом. Зиад прислушался к его эмоциям – лёгкое сожаление, заинтересованность. Тоже лёгкая. Что же за непонятный человек этот второй принц?

– Прошу принять верительный грамоты, – посол ещё раз в поклоне протянул в сторону короля руку со свитком, который так никто и не удосужился у него забрать. – Имею дозволение от её высочия королевы Ильдарии на словах передать её предложение. Изволите выслушать?

Король ещё какое-то время набычась смотрел на посла, затем грузно откинулся на спинку трона. Помолчал, всё так же сверля стоявшего перед ним злым взглядом. Зиад чувствовал: король пытается справиться с яростью, и у него это получается. И потому не спешил продолжать речь, ждал, когда его готовы будут услышать и, возможно, принять услышанное. В тот момент он всё ещё надеялся на успех своей идеи...

– Говори, – это король Юзеппи хоть и прорычал, но накал эмоций в голосе заметно стих.

Зиад снова вежливо поклонился. Пожалуй, ещё никогда ему не приходилось делать столько поклонов подряд. Но вспоминая ту, ради которой он это делал, он склонился и склонится ещё не один раз. Лишь бы всё получилось.

– Ваше величие! Её высочие королева Ильдария скорбит всем сердцем о потере принцессы Суэллы, единственной своего старшего сына и наследника Льва. И потому не желает вашему сердцу тех же мук из-за Тойво, названной при рождении Ило, – Зиад почувствовал, как потухшая было лава королевского гнева вновь разгорается, и опять поклонился, пытаясь хотя бы своим раболепием потушить это бешеное пламя. И поспешил закончить: – Её высочие королева Ильдария великодушно предлагает забыть преступление вашей дочери, а в качестве наказания устроить её брак в отдалённую провинцию за границы Бенестарии. И просит вашего отцовского благословения на это.

– Что?! Замуж?! Тойво?! – это прогрохотал король, но так и не сдвинулся с места. Ярость вновь клокотала в нём и растекалась багровеющими языками вокруг, норовя сжечь всё вокруг.

Может, он боялся взрыва?

А вот старшенький не сдержался, дёрнулся к трону, потом, видимо, вспомнив, что обстоятельства не позволяют показывать свою импульсивность, отшатнулся обратно, схватился за перевязь и напряженно замер, излучая бешеное возмущение, жажду мести. Его змеиный взгляд теперь не прятался от Зиада, а острым жалом впивался в него.

"Не мог же он понять, что мою Рада-сть для себя прошу? Или мог?" – пронеслось в голове, и Зиад снова склонил голову в вежливом кивке-согласии. Нужно спрятать глаза, они зеркало души. Не выдать себя, не предать Раду, его радость, его единственную.

"Ну же, соглашайся!" Застывший в поклоне Зиад взывал, молил, но давить не решился – это всё же королевский дворец, а перед ним сам король, не какой-нибудь случайный мальчишка. Не стоит попусту рисковать, не осмотревшись тут как следует.

Зиад распрямился только когда услышал грохот шагов. Это король Юзеппи уходил из тронного зала.

Слуга, что переводил королю речи посла на оландези {название языка Оландезии}, любезно, хоть и робко улыбался. Мелко кланяясь, вышел вперёд и пробормотал, не глядя на Зиада:

– Король Юзеппи, названный при рождении Карху, изволил окончить аудиенцию. Вас проводят в вашу комнату.

Зиад склонил голову, показывая, что услышал. Именно в этот момент уловил взгляд, каким старший принц проводил отца. Примерно так же сам король смотрел на Зиада – недовольно, с затаённой угрозой.

"Да тут змеиное гнездо!" – эта мысль принесла удовольствие и заставила похолодеть спину. Это будет небывалая схватка!

С соседнего с королевским трона встала невысокая, очень полная женщина. Только сейчас Зиад обратил на неё внимание. Всю аудиенцию она просидела не шелохнувшись, ни на миг не изменив выражения лица. Она вообще казалась Зиаду неживой, изваянием. Даже эмоций не было. И только сейчас стало понятно, что она всё же живой человек.

Женщина проговорила что-то, обращаясь к младшему из принцев. Тот всё так же недовольно смотрел исподлобья, до мельчайших черт точно копируя взгляд своего отца. И хоть всем видом демонстрировал своё несогласие, всё же подошёл к матери и ухватился за её протянутую ладонь.

И вот после этого она подняла глаза на старшего. Все принцы вместе с немногочисленными придворными, присутствовавшими на приёме, как раз потянулись вслед за отцом.

– Фойга! – Зиад легко узнал имя старшего принца в негромком шуме шагов и шепоте.

Затем последовал недлинный монолог. Что она говорила, полностью ускользнуло от его понимания. Но в эмоциях этой женщины чётко различались жажда власти. Не сильная, но заметная. Однако принц посмотрел на неё с недовольством, и так же, не скрывая недовольства, выслушал мать. Узкие щелочки глаз на круглом, заплывшем лице расширились, губы капризно изогнулись.

Именно в этот момент два стражника стали с двух сторон, чтобы отконвоировать посла в его покои, чем сильно помешали наблюдать за сценой, что разворачивалась у него на глазах. Два дюжих детины двинулись вперёд, увлекая за собой и Зиада, и единственное, что он успел заметить, – лицо старшего принца стало бесстрастным, а рука матери устроилась на сгибе его локтя. И в эмоциональном фоне смешались её удовлетворение и его досада.

"Не смог увернуться", – понял Зиад и улыбнулся про себя.

Из-за сумбура эмоций, что он воспринял, из-за недовольства аудиенцией, а главное – из-за сцены между матерью и сыном, в голове крутилась мысль: "И кто же здесь кем вертит? Что здесь вообще творится?"

Становилось всё интереснее и интереснее.

Но сейчас, когда двое стражников то ли сопровождали, то ли конвоировали его к его комнате (второе более вероятно), у Зиада была ещё одна забота – как найти Перлу Инвиато? Как ей сообщить, что он явился за ней?

Зиад попробовал заговорить со стражниками, но два дюжих парня только скрипели кожаными доспехами, не поворачивая к нему головы и не подавая голоса.

Он уже был в своей аскетичной комнате, куда двое молчаливых стражников привели его. Для здравых размышлений не хватало только чего-то, похожего на оружие. Кроме жезла, ничего не нашлось. Вот его он и уподобил мечу, чуть подправив магически. Именно благодаря этому Зиад испытал на себе, что в королевском дворце запрещено использование магии.

Всё время до вечера он разделил между тренировкой и размышлениями. Между плодотворной тренировкой и совершенно бесплодными размышлениями. Единственное чего он добился, так это спокойствия и хорошего настроения.

И время до ужина прошло почти не заметно. В том смысле, что Зиад не страдал от своей изоляции. Просто не успел.

Вскоре его пригласили на ужин. Тот самый маленький человечек, что на оландези {язык Оландезии} толковал королю слова посла.

Зиад молча проследовал за маленьким слугой.

Тот неожиданно привёл посла в просторную и довольно светлую столовую. Конечно, ей было далеко до изысканных покоев бенестарийского дворца, и она совсем не напоминала родные шатры, чьи стены свободно подавались под порывами жаркого ветра.

Но это уже не было тем тяжким местом, каким казался тронный зал. Здесь дышалось легче. Зиад присел на диван, куда ему указал маленький человечек-слуга.

– Без жены короля не начинаем, – сказал он, то ли предупреждая, то ли извиняясь. Зиад только величественно кивнул: не начинаем, так не начинаем.

Вскоре в столовую вошли Вретенс, под руку с которым шла невысокая белокурая девушка с пышной причёской. Зиад встал, чтобы приветствовать вошедших. Девушка бросила на него робкий взгляд глубоко посаженных маленьких глаз. Её губы крупные, безвольно приоткрытые, дрогнули, будто она сдерживала слёзы. И она тут же метнула испуганный взгляд на второго принца и опустила глаза в пол. Было видно, что ей сильно не по себе.

Зиад с неприятным чувством узнал Перлу Инивато. Ему, конечно, показывали её портреты, но всё же он верил, что она милее. Но оказалось, что картины сильно преуменьшали её непривлекательность.

А этот взгляд затравленного беспомощного зверька…

В его душу закралась жалось к этой маленькой несчастной девушке, к её незавидной жизни узницы в королевском дворце. И он ещё раз восхитился силой духа и смелостью своей Рады, своей единственной. Она не была сломлена, не казалась раздавленной и запуганной. Не было в ней, конечно, свободы дикого мустанга, каких Зиад с детства учился усмирять, но и такой вот забитой, как эта Перла, она не была.

Вретенс, названный при рождении Андра, второй принц, вежливо улыбнулся и спросил:

– Знакомы ли вы, господин посол с госпожой Перлой Инвиато?

– Нет, ваше высочие. Лишь наслышан о её непростом подвиге, которой она несёт здесь, – ответил Зиад, пытаясь прощупать эмоциональный фон в комнате.

Принц был спокоен, как море в штиль, и практически никаких эмоций, кроме лёгкого интереса, не испытывал. А вот девушка что-то прятала, пыталась закрыть. И ощущалось это как скомканная бумага, которой она шуршала и прятала за спину. Но вот такого сильного испуга, какой она демонстрировала, там, в её эмоциях не было. Вернее, он был, испуг, но не сильный и какой-то… какой-то непривычный.

В пору было взяться за голову – ничего не понятно, сплошные вопросы и ни одного ответа. И даже человек, которого Зиад считал своим потенциальным союзником, разочаровывал.

Перла опять подняла на него свои несимпатичные глаза, бросила какой-то жалкий взгляд и потупилась.

– Тогда прошу вас, господин посол. Это маркиза Перла Инвиато, единственная принца Дамиана.

Перла чуть присела по правилам королевского двора Бенестраии. И Зиад ответил ей поклоном, предписанным этикетом того же двора.

– Господин Зиад Марун, посол её высочия королевы Ильдари в Оландезии, человек, который мог бы увезти вас обратно, – церемонно представил его принц.

Зиад взглянул в глаза второго принца. Что значили его слова? Это была издёвка? Упрёк? Что?

***

Ужин прошел... неприятно.

Посла Бенестарии очень смутил состав приглашённых на ужин. Когда в столовую прибыли жена короля и младший принц, кроме Зиада, Перлы Инвиато и второго принца, там уже находились две женщины – придворные дамы королевской жены.

Однако больше никого ждать не стали, и слуги быстро подали блюда на стол, и все присутствующие принялись за трапезу. Зиад молча ел, пытаясь понять почему, почему за столом не присутствуют король и старший принц. Кто, как ни они, должны приветствовать важного гостя, иностранного посла, на торжественном ужине в честь его прибытия?

Это какой-то политический ход? Ещё один знак неуважения к её величию королеве Ильдарии? Или лично к нему, послу Бенестарии, Зиаду Марун? Как к этому относиться? И нужно ли заявлять официально, с составлением нужных бумаг, о том, что нарушены все писанные и неписаные правила приёмов?

Кроме того, Зиаду нужно было поговорить с Перлой. Но и здесь было о чём подумать. Во-первых, остаться наедине сейчас не получиться, а во-вторых... его смущало её поведение. Не такой должна была быть единственная принца Дамиана, пусть и фальшивая.

– Это удивительная девушка, – говорили ему, – очень смелая и очень умная! Редкий цветок! Какой характер, какая сила духа! Она сама предложила этот план, сама вызвалась поехать в логово к врагу, чтобы решить проблему с принцессой Тойво. ...Перла просто невероятная! ....Удивительная!

И конечно же, Зиад ожидал увидеть гордое прекрасное существо, с благородной внешностью, с приятной улыбкой и умными глазами. А здесь... Затравленный зверёк. И опасения эти в эмоциях, не очень вязавшиеся с её поведением. Непонятно ничего.

Второй принц, полный благодушия, ещё как-то мог сойти за гостеприимного хозяина, но всю картину портил младший. Он не стеснялся никого, капризничал, отказывался есть то потому что горячо, то потому что невкусно. А жена короля, вместо того, чтобы попытаться как-то если не в политическом плане заменить короля, то хотя бы сыграть роль радушной хозяйки, всю себя посвятила потаканию капризам юного принца.

К концу трапезы Зиаду хотелось призвать мальчишку к порядку самым простым способом – отлупить и поставить в угол. Но жена короля, даже имени которой он не знал, продолжала уговаривать дитятко скушать то одно, то другое, сетовала на его худобу и невозможность вырасти без еды.

Одним словом, к тому моменту, когда гостей пригласили перейти в соседнюю комнату, чтобы вкусить десерта, Зиад чувствовал себя практически членом семьи, но никак не послом с важной миссией. Это ужасно злило, и стоило немалых усилий сдерживать скрежет зубов.

Однако, пользуясь тем, что остался позади всех при переходе в другое помещение, он сделал попытку пообщаться с Перлой, которая тоже приотстала.

– Госпожа, позвольте, – он вежливо поклонился и придержал её под локоть, поравнявшись в дверях.

Перла робко подняла на него глаза. Её брови скорбно изогнулись. Зиаду показалось, что она сейчас расплачется. И он вопросительно приподнял бровь. Девушка поджала губы и опустила взгляд.

– Да, конечно, – произнесла тихо.

– Вы здесь уже довольно давно, и, вероятно, со многими чудесами дворца знакомы. Будет ли возможность у вас, маркиза, показать мне его?

– Нет... Да... – она мученически посмотрела на него, потом метнула взгляд на второго принца, что сейчас о чем-то говорил со слугой. – Я не знаю...

Зиад едва не скривился. Что за мямля? Ну что это такое?!

– У меня к вам письмо, – Зиад присел рядом с маркизой на диван.

Она глянула на него так, будто он её, беспомощную, слабую, ударил.

– Нет, – проговорила дрожащим голосом и страдальчески сморщилась, – не надо...

– Ну почему же не надо? Давайте ваше письмо!

Сказано это было на бенестари {язык Бенестарии} низким голосом с явной издёвкой. Зиад оглянулся. Позади дивана стоял неизвестно как появившийся тут старший принц Варген, названный при рождении Фойга. Неуловимым движением он выхватил из-за обшлага Зиадового камзола конверт и криво улыбнулся.

У Зиада от омерзения стало кисло во рту и руки сжались от бессильной злости...

Глава 2

Зиад снова отжимался. Сегодня не хватило привычного комплекса из двухсот отжиманий, и он добавил отжимания на одной руке. Поставил себе норму в пятьдесят на каждой.

Пот катился по лицу и спине, капал на пол, дыхание было неровным, но он продолжал снова и снова разгибать руки и отталкиваться от пола.

Как он мог! Как мог быть таким неосторожным? Как мог так подставить девчонку? Из горла раздался рык – хотелось ругаться, а ещё – драться. Мерзкий старшенький! Что б тебе вечная зима!

– ...тридцать пять, тридцать шесть...

Рука дрожит. Вот что бывает, когда мало тренируешься. Раньше он был выносливее. Надо поднажать. В глазах уже стали появляться цветные точки. Но всё равно казалось, что этого мало – эмоции продолжали кипеть, хоть и не так яростно, как в столовой.

Когда Варген при всех стал вскрывать письмо, Перла резко побледнела и застыла, прямая как палка, с плотно зажмуренными глазами. Зиаду стало нехорошо – что же она в этом письме ожидала прочитать, что так испугалась? Но это удивление было ничто с гневом, вызванным поведением старшего принца, и реакция была единственно возможная в этой отвратительной ситуации — посол вскочил и прошипел:

– Как вы смеете?! Немедленно прекратите! Это личное!

– Да что ты? – издевательски вымолвил старшенький, разворачивая письмо, уже избавленное от конверта. Он жутко коверкал слова, но понять его вполне было можно. – И что пишут нашей девочке?

Зиад снова увидел мечи у своей груди – два стражника оттеснили его от принца, повинуясь едва заметному жесту. Посол огляделся. Жена короля удалилась и самого младшего принца увела с собой. В гостиной, кроме них с Перлой, остался только второй принц, Вретенс, названный при рождении Андра. Он сидел на диване с не изменившимся ни на малый гран выражением благодушия на лице, и будто не видел того, что происходит.

Зиад вдохнул и выдохнул, беря под контроль свои эмоции. И сделал это вовремя, потому что именно сейчас ему представилось, что ровно с таким же выражением благодушия второй принц смотрел, как плетями были Раду. Били девчонку за то, чего она не совершала.

Сорваться нельзя никак!

"Ты сейчас выполняешь важное задание – отвоевываешь свободу своей жены, спасая другую девушку. Думай о цели. Помни о плане и иди вперёд". И ещё раз взглянул на мечи почти касающиеся его груди, изменившимся тоном, более жалким и умоляющим, обратился к казавшемуся самым добродушным здесь человеку:

– Ваше высочие Вретенс, помогите же! Это бесчестно!.. Так нельзя!

Перла сидела всё так же неподвижно, только уже смотрела прямо перед собой, а её руки едва заметно комкали оборку платья. Второй принц перевел безмятежный взгляд на Зиада и улыбнулся едва заметно. Ласково, как малому ребенку.

– Что же здесь можно сделать? – и развёл руками. И в эмоциях его наблюдался всё тот же штиль глубокого спокойствия.

Теперь Зиаду хотелось задушить не только мерзавца Варгена-Фойга, но и этого уравновешенного Вретенса-Андру. Пришлось прикусить губу изнутри: нужно как-то спасать положение: никто, кроме него, не станет помогать Перле. Надо если не защитить её, то хотя бы поддержать. Она сейчас чувствует себя преданной всеми и совершенно растоптанной – вон как пронзительно звенит в ней напряжение.

Но и свою игру послу ломать не стоило...

– Перла! – Зиад чуть отклонился назад, чтобы лучше видеть из-за стражника, что всё еще держал меч у его груди. – Простите меня! Я могу и на словах передать то, что выразил в своём письме ваш жених!

И пока Варгена-Фойга сведя брови на переносице, с трудом продирался через незнакомый язык, поторопился сказать:

– Маркиза! Он очень вас любит! Надеется на скорую встречу. Просит простить, что редко пишет. А ещё мечтает Новолетие встретить с вами в своём дворце.

– Посол, помолчи, а? – грубо оборвал его недовольный старшенький принц, вчитываясь в строки с завитушками, а потом протянул бумагу маленькому слуге, подобострастно смотревшему ему в рот. – Толмачу отнеси-ка.

Перла только сжала пальцы на своей оборке, глядя строго перед собой.

– Тебе письмо принесут. Позже, – сказал старший принц, неприятно улыбаясь. – Когда проверят. На безопасность. Чтобы не пострадала. Мало ли что.

И издал издевательский смешок. Перла резко встала и, ни на кого не глядя, сказала:

– Благодарю за ужин. Было очень вкусно. Могу я идти?

Голос её подрагивал, хотя она – это было абсолютно очевидно – очень старалась казаться спокойной. Маленький слуга быстро забормотал старшему принцу на оландез{и}, наверное, переводил, но Варгена-Фойга пренебрежительно отмахнулся.

– Иди, – его слова сочились насмешкой.

И уже что-то повелительное – на оландез{и} – сказал охранникам. Видимо, приказал её проводить, потому что один опустил меч и подошел к Перле. Девушка, глядя в пол, присела в придворном книксене и пошла к двери какой-то деревянной походкой. Охранник – за ней.

У Зиада заныли зубы, а руки сжимались в кулаки.

– Позволено ли мне будет проводить госпожу Инвиато? – спросил у старшего принца, добавив в вопрос заискивающие нотки. Этот громила, кажется, любит, когда перед ним унижаются.

– Нет. Вас проводят, – ответил тот и махнул рукой другому стражнику. Меч был убран в ножны, а за плечом Зиада встал стражник.

"Ты никчемушный боец, ты разучился держать в руках меч! Успокойся!" – твердил себе Зиад весь путь до своей комнаты. И стоило двери закрыться за его спиной, как он упал и начал отжиматься.

Вдруг по мокрой спине прошелся ветерок. Зиад замер, почти уткнувшись носом в пол. Прислушался. За ширмой, возле ванны, послышался шорох и тихий стук. Посол мягким слитным движением распрямил руки и одновременно подобрал ноги для прыжка. Опять послышался тихий звук, явно человеческий голос.

– Ш.

Он поднял голову. На него из-за ширмы смотрел один маленький глаз, над которым ореолом стояли светлые пышные волосы. Тонкие пальцы прикрыли рот, приказывая ему молчать, а потом один поманил его к себе. Зиад медленно поднялся, не веря собственным глазам.

Перла сжала губы в тонкую бледную линию и глянула так, что посол невольно подчинился – так повелительно молчать мог далеко не каждый. Ну и любопытство не позволило оставаться на месте.

Он зашёл за ширму. Перла всё так же похлопывала пальцами по губам, предупреждая о необходимости молчать. Подала деревянный ковшик и сделала им движение будто зачёрпывает из ванны воду и выливает обратно.

Зиад указал на себя и вопросительно приподнял брови. Она опять зыркнула так, что пришлось подчиниться. Взял ковшик, набрал воды и начал медленно лить в ванну. Перла приблизила свои губы к его уху. Для этого ей пришлось встать на цыпочки и опереться на его предплечье.

– Что вы творите, князь? – прошипела на ухо.

От неожиданности ковшик упал в воду, обрызгав обоих. Перла сложила ладони в замок и сжала их так, что костяшки побелели, глаза завела к потолку. Потом тяжело вздохнула и махнула в сторону ковшика – продолжай. Зиад выловил покачивающийся на мелкой волне деревяшку и, наполнив, вновь стал изображать звуки мытья.

– Вы не могли немного подождать и сориентироваться в ситуации? К чему эти жесты? Зачем эта комедия с письмом? – тон девушки был жесткий и категоричный. И вопросительных интонаций в её словах было куда меньше, чем упрёка.

Зиад смотрел на неё и не узнавал. Теперь это был хоть и маленький ростом, хоть и в юбке, но очень сильный боец. Жесткий взгляд и такая же жёсткая линия плотно сжатого крупного рта, заострившиеся скулы превратили мямлю-девчонку в игрока, с которым нужно считаться.

– Откуда вы здесь взялись, Перла?

Она сверкнула на него острым взглядом и опять выразительно глянула на замерший в его руке ковш. Когда вода полилась снова, Зиад услышал тихий шепот возле уха:

– Здесь есть тайные ходы. И не забывайте лить воду – здесь везде руны. Видеть вас не могут, но слышать – очень даже.

– Какие руны? Я осматривал помещение сразу же после прибытия.

Она покивала, недовольно сжимая губы.

– Ведь вам и не положено видеть шаманских рун. Главное, чтобы им там, – и она махнула на стену себе за спиной, – было всё слышно. Шаманы тут неслучайно пользуются огромным уважением и властью. Но сейчас не об этом. Как вы предполагали выбираться отсюда?

Зиад уставился на тонкую струйку, что текла сейчас из ковшика и разбивалась на капли о поверхность воды. Потом вздохнул и, в свою очередь, наклонился к уху Перлы:

– Нас отсюда вытащат порталом.

Она резко повернула к нему удивленное лицо. Зиад кивнул – да.

– Что нужно?

– Нужно оставлять сообщения в одном из условленных мест.

Перла всё более явственно напрягалась и всё чаще поглядывала на ширму.

– Напишите всё на бумаге, я скоро загляну к вам и заберу. И, пожалуйста, – она так посмотрела, что стало понятно: это приказ, а не просьба, – не показывайте никому, что вы можете что-то магичить.

– Да у меня и нет...

– Вот и убедите всех, что у вас ничего нет, – припечатала Перла и сделала полшага назад, к стене. Отогнула край стенной тканевой обшивки и нырнула за неё. Её шепот оттуда послышался приглушенно, едва различимо: – И без меня не пытайтесь осваивать тайные ходы. ЗаблУдитесь. Ждите меня.

Зиад лежал в кровати и всё никак не мог заснуть.

Как же он ошибался в Перле Инвиато! А она оказалась действительно умницей. Она вела гениальную игру. И примерив её на себя, Зиад понял, что не выдержал бы так долго. Обязательно сорвался бы, не смог теперь высокомерие, унижения и издёвки. И даже мысли о том, что он выручает свою единственную, свою любовь, спасая другую девушку, помогали бы недолго.

А вот маркиза Инвиато, несмотря на свою юность, уже несколько месяцев справлялась с этой ролью. И не восхититься ею было просто невозможно!

Там, в уютной и такой доброй, как он теперь понимал, Бенестарии в планы не входило долгое его пребывание на территории противника. Вот только одного планы не учитывали – что время прибытия будет другим.

В плане было предусмотрено, что путь посла от портала через Лиикенрукка до столицы Оландезии составит не меньше десяти дней. И это самое меньшее. А реально оценивая дорогу, на неё отводили пятнадцать дней... Однако, каким-то чудом, и Зиад уже догадывался каким, он попал во дворец короля уже через два дня и две ночи суток после того, как пересёк границу с Оландезией.

И теперь времени до того момента, когда в Бенестарии станут искать его послание, у него было очень много. Даже слишком. И, возможно, король Юзеппи объявит о своём решении так же поспешно и нужно будет тянуть это самое время, пока Рада выйдет на связь и сможет помочь ему и Перле перебраться через маленькую дверку.

Только здесь, во дворце короля Юзеппи, названного при рождении Карху, он понял, что план его построен на песке и реальность такова, что ничего не получится. Очень сильно давила обстановка, эмоции окружающих людей, неясность множества вопросов. Как это выдержать?

Есть время в запасе? Это хорошо.

Но стоило подумать, как дать знать, что он уже на месте, и как-то обозначить, какое место во дворце короля Оландезии они выберут местом перехода. Чтобы Рада была готова.

Зиаду до зуда в пальцах хотелось взять перо и написать письмо своей Рада-сте, рассказать, какое угнетающее впечатление произвели на него родные ей стены, как ему не понравились её сводные братья, какую неприязнь вызвал король Юзеппи...

У Зиада даже в мыслях не получалось назвать того заросшего верзилу, которого он видел на троне Оландезии, отцом Рады.

Его единственная была такая изящная, гибкая, как прутик. А эта глыба с хмурым взглядом казалась сродни какому-нибудь старому дубу – мало того, что огромный, так ещё и совершенно черствый. И хоть фамильное сходство между Радой и её отцом уловить удалось, но всё остальное...

Но записку после сегодняшнего происшествия с письмом для Перлы он писать опасался даже шифровкой. И о том, как сообщить, что он прибыл на место и готов к действию, тоже стоило подумать.

Зиад вздохнул и заставил себя не думать – нужно было хорошенько отдохнуть. Кто знает, ведь уже завтра король Юзеппи может вызвать его, чтобы объявить свою волю.

*** Весь следующий день Зиад провёл в своей комнате. Его приглашали только к трапезе. Во время завтрака, обеда и ужина в столовой дворца неизменно присутствовали занятая капризным младшим принцем королевская жена, Перла и всё те же придворные дамы.

Девушка опять казалась запуганной и забитой, но делающей безуспешные попытки справиться с ситуацией. Снова была бледна, бросала робкие взгляды по сторонам и постоянно отводила глаза в ответ на прямой взгляд.

Наблюдая её такую, Зиад то и дело напоминал себе – она отличная актриса! Не верь! Это только игра. Образ запуганной и дрожащей добычи ей удавался безупречно.

Второй принц Вретенс-Андра появился только во время обеда. И Зиаду, к великой досаде, не удалось уловить его взгляд, чтобы завести беседу. Принц со своей отрешенной полуулыбкой смотрел поверх голов всех, кто присутствовал, и снова ускользал от попытки установить хотя бы зрительный контакт.

Между приёмами пищи Зиад сидел в своей комнате. Или лежал. Или упражнялся. Или думал. Возможностей было море.

И не то, чтобы он ничего больше делать не хотел. Нет. Он попытался пойти и самостоятельно прогуляться по дворцу.

После завтрака, когда привычно молчащий стражник проводил в его комнату, Зиад подождал немного, на случай, если стражник шел медленно и ещё недостаточно удалился от его комнаты. А потом вышел и отправился обратно, к тому повороту, который, он помнил, вёл в противоположную от столовой сторону. Однако ему не удалось даже дойти до поворота – перед ним молча встали два дюжих молодца в боевых доспехах и с оружием, поблескивающим в тусклом свете редких настенных факелов. Что ж, было однозначно понятно, что дальше ему пути нет.

Зиад постоял, помолчал. Потом вежливо попросил пропустить. Никакой реакции не последовало. Они даже не взглянули на него – каждый хмуро смотрел строго перед собой.

Посол сверлил их требовательным взглядом, заглядывая в лицо то одному, то другому. Тоже никакой реакции. Потом потыкал пальцем в твёрдые мышцы плеча одного из воинов, но тот ни на гран не сдвинулся с места. Зиад демонстративно вздёрнул подбородок, недовольно хмыкнул и... вернулся к себе в комнату. Стражники за его спиной слегка переглянулись. "А посол-то слабак!" – читалось в их взглядах.

Зиад вернулся в комнату и осознал, что, по сути, ничем не отличается от Перлы Инвиато, вынужденной просить дозволения у хозяев дворца, чтобы покинуть трапезу... Это было унизительно. Это задевало его честь. Кроме того, что оскорбляло его как посла её величия королевы Ильдарии. Это возмущало его как человека – подло вот так себя вести!

Да, всё это было плохо, но давало неизмеримо много времени для размышлений.

***

Варген, названный при рождении Фойга, ввалился в столовую во время обеда на четвёртый день пребывания Зиада в Оландезии. И хоть посол ждал чего-то подобного, однако визиту не обрадовался.

Варген-Фойга зашел, не здороваясь, ногой отодвинул от стола свободный стул и сел, как упал, – небрежно, с грохотом и визгом ножек по полу. Развалился, расставив по-мужицки ноги, руки сложил на груди и с вызывающей улыбкой на косматом лице уставился на посла.

Явление это было неожиданным и слишком громким для обеда, тишину которого традиционно нарушали лишь капризы мальчишки-принца да уговоры его мамаши. Все замерли на какое-то мгновенье, и именно в это мгновенье Перла судорожно выдохнула. Вроде негромко, но слышно было каждому. Зиад метнул быстрый взгляд на девушку. Она побледнела и замерла с полуприкрытыми глазами. Было заметно, что она сдерживает участившееся дыхание. "Боится или играет?" – снова задался он вопросом, хотя знал ответ.

А потом взглянул в лицо старшего принца. Он тоже заметил реакцию Перлы. И улыбка у него стала шире. А ещё – гаже. Его явно позабавила реакция девчонки. Позабавила и польстила – ему нравилось вселять ужас. И он, довольный донельзя, вопросительно приподнял бровь, гладя на посла Бенестарии в упор.

В душе Зиада всё противилось и бунтовало, но он сделал то, что от него ждали – судорожно дернул кадыком. Для любого это значило "Я тоже тебя боюсь". Взгляд Варгена-Фойги стал откровенно довольным.

Он оттолкнул посуду локтем, устраивая его поудобнее на столе, чтобы второй рукой упереться в колено. Всем корпусом подался к Зиаду и спросил издевательски:

– Скучно?

Зиад ещё раз с усилием сглотнул, но попытался скроить хорошую мину.

– Приветствую вас, ваше высочие, – и поднялся. – О чём ваш вопрос, осмелюсь спросить?

Осведомился вежливо, с коротким поклоном.

– Просишь ходить по дворцу. Да?

Зиад опустил глаза и поморгал неловко. Потом поднял взгляд и снова вежливо, но немного нерешительно уточнил:

– Вы наслышаны о том, что мне хотелось осмотреть хотя бы королевский дворец?

– Нет! – лицо Фойги стало злым. – Ты хотел просить! Проси, я пришёл.

Зиад не мог быстро сообразить, чего хочет его собеседник. Снова мельком глянул на Перлу. У неё покраснел кончик великоватого носа, глаза часто моргали, нижняя губа была прикушена, а сама она отклонилась подальше он Варгена-Фойги, как непроизвольно уклоняются от чего-то страшного или неприятного.

Мысль озарила Зиада – старшенький хочет, чтобы посол попросил, поунижался! Этот принц... он же питается страхом, наслаждается униженностью других.

В ладонях опять стало покалывать – они просили оружия, схватки, хотелось размять плечи и стать в стойку. Но...

Рада.

Ради неё, ради их общего будущего можно и попросить. Неприятно, никто не спорит, но надо. Ради неё.

– Д-да. Я просил... Прошу... – промямлил Зиад, не глядя на Варгена-Фойгу. В ответ — тишина. Он поднял глаза и встретил жёсткий взгляд из-под бровей. Колючий, надменный. Требовательный. "Не попросишь – не получишь!" – вот что там читалось.

Зиад на секунду прикрыл глаза, встал, ещё раз сглотнул и глянул в лицо своего врага.

– Ваше высочие! – вежливый, но короткий поклон. – Нижайше прошу разрешить мне посетить самые интересные места вашего дворца.

Сидящий принц смотрел на стоящего перед ним посла с издёвкой. Хмыкнул и опять сложил руки на груди.

– Не знаю. Ты плохо хочешь.

Зиад замер, уперев глаза в стол. Не мог он дальше переступить через себя, не мог! Умолять? Уговаривать? Нет. Невозможно! Старшенький молчал, покачиваясь на стуле – явственное поскрипывание было тому доказательством. Помощь пришла с неожиданной стороны – от второго принца, что всё это время молча сидел за столом.

– Брат, ты не знаешь кому поручить это дело? Давай я проведу гостя по дворцу.

Второй принц намного лучше владел бенестари {язык Бенестари}, и Зиад понял его без труда. Старшенький глянул на брата с сожалением – видимо, младший поломал всю забаву. Потому, наверное, больше ничего требовать не стал. И, поднимаясь со скрипнувшего стула, бросил:

– Хорошо. Проводи.

Перла снова судорожно вздохнула. То ли от сдерживаемых слёз, то ли от облегчения. Вздохнула прямо в спину уходящему старшенькому. И он, будто в ответ на этот тихий звук, тут же развернулся, уперев взгляд своих линялых глаз в посла. На его лицо стал наползать улыбка, полная новой издёвки. Зиад, если мог , закатил бы к потолку глаза – до чего же неприятным был это этот человек, до чего же хотелось схватиться с ним в рукопашной! Или на мечах. Или может?.. Мысль Зиада унеслась в мечты о том, как лучше было бы сразиться с Варгеном-Фойга, и поэтому вопрос он не понял.

– Посол. Что в комнате делаешь?

Глаза от удивления расширились сами. А принц издевательски улыбался.

– Что ты пыхтишь всё время?

Кровь отлила от лица. Пыхтит?

Значит, Перла была абсолютно права – его подслушивали всё время и слышали, как он упражнялся. Плохо. Трудно поддерживать впечатление о себе как о слабаке, если все слышали, что ты всё свободное время тратишь на тренировки. Потом в голову ударила ярость и красные точки заскакали перед глазами: мало подслушивания, так об этом ещё и прилюдно заявляют!

Не бросился он дикой песчаной кошкой на подлеца только потому, что внимание привлекло движение. Это Перла повернула к нему голову. Её обычно почти спрятанные под нависающими веками глаза были широко открыты, губы безвольно подрагивали. Но вот только ритм у подрагиваний был не истеричный, а вполне себе... ритмичный.

Он притушил свои эмоции и прислушался к чужим. Девушка чего-то от него ждала, что-то хотела. Ожидание, тонкое и хлёсткое, будто жалящее. Что? Чего она ждёт? Зиад сжал кулаки. Сжал так, что заныли плечи. Что она хочет сказать?

Её эмоции помогли ему вспомнить: его магия. Мысль вспыхнула молнией и будто осветила возможности, которые открывал такой вот хамский вопрос старшего принца.

***

К вечеру того дня, когда господин посол просидел весь день в своей комнате и даже выйти из коридора не смог, он сам себе напоминал дикого зверя, запертого в клетке. И потому Перла, вновь появившаяся незаметно среди его тренировки, снова была примером хладнокровия и собранности. Не теряя времени, она вручила ему ковш и стала шептать на ухо, как только первые капли с характерным журчащим звуком соприкоснулись с поверхностью воды.

– Князь! Из всех мест, что указаны в вашем списке, только до картинной галереи и кухни можно добраться потайными ходами. И нам обязательно нужно туда попасть. Но сначала нужно показать хозяевам, что вы не опасны.

У Зиада заиграли желваки.

– Как?! – он набирал ковшиком воду и лил, снова набирал и снова лил, а хотелось швырнуть деревяшку в стену, схватить клинок и от души махать им, чувствуя, как меняется в руке сопротивление оружия, когда отсечённые конечности врагов отлетают от их тел.

Перла глянула на него жёстко.

– Князь, возьмите себя в руки. Вокруг нас враги. Верить нельзя никому. Но нам нужно отсюда выбраться, а для этого можно кое-чем и пожертвовать. Завтра за обедом просите Вретенса о том, чтобы он похлопотал за вас. Нужно, чтобы у вас была хоть самая малая свобода передвижения.

Зиад заскрипел зубами.

– Просить у этого... этого... – не было слов, чтобы дать достойную характеристику второму принцу. – Маркиза, вы разве не помните, что он отказался вам помочь?!

Тяжёлый, совсем не подходящий этому юному созданию взгляд упёрся в него. А упрямо поджатые губы прошептали:

– Мы не в том положении, чтобы выбирать, кто нам нравится, а кто нет. Нужно пользоваться любой помощью. И ещё. Успокойте наших хозяев – покажите им, что ваш магические возможности ничтожны. Докажите им, что вы не опасны!

– Как?! – Зиад прошипел это почти беззвучно, но чувствовал, как глаза наливаются кровью от переполнявших его эмоций, а главное – от невозможности их выплеснуть.

Перла глянула, будто холодом обожгла: – Включите мозги, князь!

Такие слова подействовали на Зиада, как оплеуха, – он онемел. В следующее мгновенье только настенная обивка всколыхнулось: девушка ушла. А в душе боролись два чувства — неприязни и восхищения. Неприятно принимать выговоры, да ещё и от девчонки. Но оспорить её правоту не получалось – он действительно много злился и мало думал.

***

Зиад смотрел на потешающегося принца исподлобья, а мысли быстрыми белками крутились в голове. Да, те, кто его подслушивают, звуки льющейся воды слышали, а вот всплеска магии не фиксировали. Вот он и включил мозги. Гнев и ярость отступили под успокаивающей прохладой злорадной мысли: "Сам напросился!"

– Тренируюсь, ваше высочие? – подсказал он принцу.

Тот засмеялся ещё громче. И так искренне звучал смех, таким он был радостным и заливистым, что Зиаду хотелось затолкать эти звуки обратно, но он продолжил:

– Магию тренирую.

Варген взорвался новым приступом хохота. Перла смотрела недоуменно. И у Зиада уже не возникало вопроса – играет или в самом деле не понимает. Уже неважно это было. Сейчас {он} здесь был самым важным актёром. И он снова вздёрнул подбородок — роль обязывала.

– Хвастай успехами! – приказал, утирая слезу, Варген-Фойга.

Зиад перевёл потяжелевший взгляд в сторону.

– Нельзя во дворце. Запрещено, – проговорил тихо, с затаённым облегчением.

Светлые брови старшенького взлетели в издевательском удивлении:

– Да? Я разрешаю.

Зиад не смотрел на него. Молчал. Поджал губы.

– Ну?! – смеха уже не было. В голосе старшенького звучала угроза.

Зиад молчал. Не смотрел.

– Приказываю! – прогрохотал Варген-Фойга.

Зиад всё поднял глаза. В светло-голубых, будто вылинявших, глазах увидел обещание расправы. Самой жестокой, самой унизительно. Сглотнул. Отвёл руку в сторону, всё так же глядя в глаза старшенькому, и выпустил искру. Она сорвалась, но почти сразу потухла и осыпалась.

Все в столовой, со страхом наблюдавшие за действиями посла, который умел магичить, зашевелились. За этим чувствовалось удивление и недоверие. Старший принц чуть прищурился и змеиная улыбка медленно-медленно стала проявляться на его лице.

– Повтори! – рявкнул он ещё раз, но не скрывал злорадного удовольствия.

Зиад в упор смотрел на Варгена-Фойгу. И взгляд этот не обещал ничего хорошего. Ненависть, злость, жажда мести за прилюдное унижение. А принц только шире скалился. И снова приказал, только тихим, как шипение самой опасной песчаной гадюки, голосом:

– Ещё!

И Зиад глядя в эти гадючьи глаза, прожигая полным ненависти и боли взглядом в ответ, с силой махнул рукой. Чтобы с пальца слабой звёздочкой скатилась ещё одна, ещё более слабая искра. Он отвёл глаза, стоял, играл желваками и не смотрел на тех, кто во все глаза смотрел на него. И старший принц снова рассмеялся.

– Тренируйся больше! А за горячей водой слуг посылай!

И не прекращая смеяться, вышел из комнаты.

С дивана раздался слабый девичий голос:

– Господин посол, как же так?

– Накопитель кончился, – проговорил Зиад сухо и чуть отвернул от Перлы лицо. Так и не поднял глаз, продолжая играть желваками.

***

На следующий же день прямо во время обеда второй принц предложил господину послу прогуляться. "Для моциона," – вежливо и добродушно улыбнулся он. Будто и не было вчера той сцены с униженными просьбами господина Зиада Маруна, с позорной демонстрацией своей магической несостоятельности, с приказными воплями старшего принца...

Если бы всё это не было игрой, Зиад не смог бы на следующий день вот так спокойно смотреть на Вретенса, названного при рождении Андра, после пережитого вчера. Было бы слишком стыдно, слишком неловко. Ещё бы! Он, сын князя и сам будущий князь, потерял лицо, опозорился. Конечно, никто здесь не знал о его истинном происхождении, кроме него самого, но...

Однако, вопрос о чести не стоял, сейчас было выгодно быть слабым и немощным.

Зиад с первых же минут пребывания в королевском дворце Оландезии сдерживал свои порывы схватиться за оружие и показать кто чего стоит. Но не только не делала этого, но старался, чтобы у всех складывалось впечатление, что он слаб, труслив, немощен.

Это то, что отец, а затем и разные мастера боя впечатывали в него с самого юного возраста – не дай противнику оценить тебя правильно, пусть он ошибется, пусть недооценит тебя, а в удобный момент ты сделаешь один выпад, который решит исход боя. У всех слова были разные. И примеры из жизни разные, но принцип в основе лежал один и тот же.

И Перла тоже следовала этому принципу. И как показывает время, такая стратегия помогла ей выжить и выдержать жизнь заложницы.

К тому же здесь, в Оландезии, в королевском дворце сила была в почёте, кто сильнее, тот и прав, а кто слабак, того попирают ногами. И Зиад старательно подчёркивал свои слабости. Но у всего есть предел: то, что он показывал, было полезным и правильным, однако гордость сильно мешала ему – непривычное это было для него положение.

Вот и сейчас нужно было поддерживать впечатление о себе, как о слабом создании. Он бы и на обед не пошел после вчерашнего, но сказал себе: "Посол слабый человек, для него нет проблемы выйти после позора на люди, смотреть им в глаза, улыбаться и делать вид, будто ничего не случилось. Но он – это не я. Я лишь играю роль".

И всё равно было трудно. Нужно было переступать через себя и просто заставлять себя тщательно одеться и в положенное время собраться и выйти из комнаты.

Зиад шел по сумрачным, серым коридорам дворца и глаз не прятал, хотя очень хотелось, и улыбался вежливо, хоть и не сильно, и когда принц пригласил прогуляться по замку, откликнулся. Хотя сам разговор с принцем уже был неприятностью. Уже в конце трапезы, когда господин посол принял приглашение и улыбался, показывая, что очень рад возможности, второй принц пригласил на прогулку по дворцу и Перлу. Но потупив глаза и чуть сжав губы, чтобы было не так заметно, как они подрагивают, она отговорилась неважным самочувствием и ушла к себе.

Зиад и здесь отметил разумность поступка девушки – у неё была свобода передвижения куда большая, чем, у Зиада. И пока он будет демонстрировать свою покладистость, прогуливаясь по дворцу, она займётся другими делами. А что они у неё есть, сомневаться не приходилось.

Второй принц такой же меланхоличный и безмятежный, как и прежде, повёл господина посла по первому этажу, начав с общего зала – огромного помещения высотой во все три этажа, открывающееся прямо от входа.

Это была самая старинная часть замка, где в давние времена (именно так об этом рассказывал Вретенс) пировали первые короли и их свита после побед и великолепных охот в зимних лесах. Все стены здесь были украшены чучелами трофеев – головами медведей, кабанов и оленей. Зиад внимательно рассматривал всё, на что обращал его внимание принц. А заодно пытался сориентироваться в постройке замка. Здесь, внизу он уже бывал, когда только попал сюда.

Нужно было запомнить каждую деталь в этом зале. Но помещение было большим, а освещение из окошек, похожих на бойницы, да ещё и расположенных на уровне второго этажа, не хватало. Приходилось очень неспешно прохаживаться вдоль пыльных морд убитых животных, интересоваться историей той или иной победы. Да и просто стоило показать интерес ко всему – он именно для этого и просил провести его по дворцу.

Прогулка получилась хоть и долгой, почти до самого ужина, но не очень успешной – один-единственный первый этаж, да и то вот этот большой зал. Но Зиаду удалось понять, откуда начинается лестница, что ведёт в крыло, где разместили его, и что комната госпожи Перлы Инвиато где-то не очень далеко. А ещё он понял, что второй принц не прочь поговорить. И осторожничая в этот раз, вопросы свои о Раде задавать не стал. Была надежда, что прогулка эта не последняя и более удобный случай ещё подвернётся.

В картинную галерею они в этот день не добрались, и спрашивать Зиад не стал. Но поблагодарить радушного хозяина не забыл и, если есть ещё что-нибудь интересное, попросил показать это завтра. Вретенс-Андра с задумчивым видом склонил голову на бок.

– Даже не знаю. Возможно, библиотека? – спросил будто сам себя.

Зиад радостно, но сдержанно закивал.

– О, прекрасно! Было бы просто прекрасно!

– Умеете читать на оландез{и}? – чуть заметно удивился второй принц.

– К сожалению, нет, – и в сожалении Зиада не было ни капли наигранности.

Он понимал, что знание языка как преимущество сейчас не на его стороне. И каждый раз в этом убеждался, слыша вокруг себя иностранную речь, непонятную, чуждую. И именно в эти мгновенья, когда о чем-то говорили рядом люди, настроенные совсем не дружелюбно, ловил себя на мысли о легкомысленности всей этой затеи.

Когда планировали эту авантюру в королевском замке Бенестарии, всё казалось продуманным до мелочей, учтённым и идеально выверенным. Но только попав сюда, он смог оценить, как много осталось для импровизации и как было бы хорошо, даже необходимо, знать язык. Хоть самые азы, хоть небольшое количество слов! Только поспешность, с которой он собирался в это рискованное путешествие, могли оправдать прибытие в чужую страну без знания её языка.

– Ну просто полюбуетесь нашей коллекцией. Она, правда, плохо пополнялась в последнее время, – и Вретенс-Андра грустно вздохнул, – но посмотреть есть на что.

Зиад заметил эту грусть и вцепился в неё. На эмоциональном плане у второго принца тоже появилось облачко грусти. И это было практически первой более-менее выразительной эмоцией, которую считал с него Зиад за всё время пребывания в Оландезии.

– Вы любите читать? – догадался он.

Вретенс покивал с грустной улыбкой.

– И у вас есть книги на бенест{а}ри? – спросил с надеждой.

– Очень мало, господин посол.

– А вам нравятся книги на бенест{а}ри? – продолжил разведку посол, ощущая дрожь предчувствия, как перед открытием чего-то нового.

Принц коротко рассмеялся:

– Не так книги... Больше то, что они отличаются о наших. В них мир видится другим, – глаза второго принца стали задумчивыми и мечтательными.

– Как жаль, что я не знал о вашей любви к книгам! – Зиаду действительно было жаль – ведь книги это мощный способ!

Но на этих мыслях он себя осадил – не стоит преувеличивать влияние книг на жизнь одного конкретного принца, а его влияние – на своих более высокопоставленных родственников. Подтверждением этого мог служить полный штиль в эмоциях второго принца, быстро сменивший всплеск эмоций. Так ли уж его интересуют книги на бенест{а}ри?

Расстались они после прогулки у двери комнаты Зиада. Сопровождали их, как и прежде, два стражника, однако уже можно было видеть результаты вчерашнего события: бравые ребята не тянули руки к оружию при каждом более или менее движении господина посла. Зиад только косился на такой эскорт, но молчал. Не доверяют, но уже нет такого напряжения. Вот и хорошо, не напрасно он вчера давал представление.

Неприятный осадок после вчерашнего снова всколыхнулся со дна души, и пришлось сразу же приняться за упражнения — голова должна быть свежей.

***

Но на следующий день прогулка не состоялась.

Вретенс, названный при рождении Андра, на обед не пришёл, и Зиаду осталось только глотать слова негодования и клясть на чём свет стоит всех королевских отпрысков и их отнюдь не королевскую необязательность.

Робкий вопрос Перлы жене короля вывел его из состояния озлобления.

– Ваше величие, – Перла даже встала из-за стола, чтобы сделать необходимый по этикету Бенестарии реверанс перед особами королевской крови.

Зиад заметил, как в эмоциях королевской жены, которая всё же не была королевой, промелькнуло и расплылось удовольствие. Она жестом подозвала маленького слугу, который торопливо зашептал ей толкование слов гостьи.

– Разрешите задать вопрос, ваше величие, – Перла так и оставалась в согнутом положении, а удовольствие королевской жены становилось всё более осязаемым.

"Неужели она чувствует?" – Зиад жевал что-то рыбное, почти безвкусное. Чуть прикрыл глаза, будто погрузившись в ощущения на языке, а сам, обострив до предела свои чувства, ощущал эту картину.

Женщине хотелось власти, и даже такие крохи почтения льстили ей неимоверно. А Перла?.. Перла-то какова! Восхищение ею снова загорелось в душе Зиада – девушка давила именно на те чувствительные места в душе королевской жены, которые отзывались самым лучшим образом. Откуда она могла знать, чего хочет королева? Откуда в ней, молодой девушке, столько умений, столько хитрости и коварства?

– Да, задавайте, – позволила с величественным и немного напыщенным видом пышка и сделала рукой жест самому младшему принцу, чтобы он помолчал. Толмач перевёл, и Перла склонилась ещё ниже.

– О моя госпожа, – проговорила она, бледнея и краснея, – ваш сын, его высочие Вретенс, названные при рождении Андра, обещал нам с господином послом прогулку по дворцу. Сегодня...

В недосказанности застыл вопрос. И жена короля, размягчённая обходительностью Перлы, чуть улыбнулась и, расправив плечи, с проскальзывающим самолюбованием произнесла:

– О, деточка, – толмач, казалось, даже интонации старался передать, и это вызывало улыбку, – у моих старших сыновей какие-то дела. Варген, названный при рождении Фойга, призвал Вретенса, названного при рождении Андра, и тот не смог прийти на обед.

Ей доставляло удовольствие каждое слово – Зиад наблюдал это как короткие вспышки вкуса-цвета-запаха эмоций: и на слове "старших", и на слове "сыновей", и на именах, особенно – на тех, что даны от рождения – ею даны! А первое слово, переведенное как "деточка", было наполнено приторно-горьковатым запахом снисходительности.

Пришлось ещё больше заинтересоваться своим блюдом, внимательно ковыряя еду, чтобы не усмехнуться. Только и усмешка была не радостная или насмешливая... Злая она была, очень злая.

Этот... старшенький, вечную ему зиму, вряд ли случайно вызвал братца для какого-то дела. Странно, конечно, было предполагать такое – кто он такой, Зиад Марун? Посол. А потому что-то подсказывало, что пренебрежению его статусом, обязанностями и, по сути, представительством всей королевской власти Бенестарии в его лице, говорило, что Варген, названный при рождении Фойга, даже в таких мелочах пытается навредить.

Злость наплывала тугими, липкими волнами, желтым туманом застилала глаза. И Зиад всё шире улыбался, не в силах сдержать этой злобной улыбки.

– Жаль, – тихо и кротко ответила Перла и чуть присела в благодарственном книксене. – Благодарю вас, ваше величие. Позвольте откланяться?

– Деточка, не оставляйте нас! – с покровительственной улыбкой проговорила мать принцев и, отмахнувшись от какого-то вопроса младшего, ответила всем: – У нас ещё десерт.

Зиада разбирала злость. Он смотрел в тарелку, но уже плохо видел, что там лежит. Всё, буквально всё вызывало желание взорваться – и этот тон толстухи, и ноющий голос мальчишки-принца, и интонации толмача, которые ещё несколько мгновений назад казались забавными.

А всё потому, что ещё на один день отодвигается возможность передать весть о себе, ещё на один... Ложка, сжатая пальцами, больно врезалась в ладонь. Как же он ненавидел этого Варгена, названного при рожеднии Фойга!

– Благодарю вас, – услышал он вежливый и даже будто оживлённый голос Перлы.

А в эмоциях её неожиданно проскользнула злость.

Зиад поднял на неё глаза. Девушка сидела за столом и потирала висок. Будто только что, сию минуту у неё вдруг заболела голова, – легонько, подушечкой среднего пальца потирала. А когда их глаза встретились, вдруг так же мягко стукнула себя в висок.

Господин посол в недоумении опустил глаза. Знак? Тогда он и губами шевелила, едва заметно произнося слово «магия»... А сейчас что? В голове всплыли слова маркизы "Включите мозги, князь!", ему стало стыдно. И он кивнул, будто бы своим мыслям – верно, сейчас нужна холодная, думающая голова.

***

"И кто здесь из нас двоих "почти ребёнок"?" – сокрушенно думал Зиад, направляясь после обеда к себе в комнату. Следом, как и всегда, шли стражники.

То, что они следовали за ним лишь издали, Зиад осознал только, когда дал нагрузку мышцам по-полной и умылся. Умылся тёплой водой, которую ему натаскали в ванну слуги самыми обычными деревянными бадейками. А потом завалился в кровать. В голове, как всегда после упражнений, прояснилось.

Стражники сегодня сопровождали его издали, и эскорт был скорее символическим – это первое. Перла ещё раз дала ему понять, что он редко включает голову и плохо контролирует эмоции – это второе. Третье: терпение в их положении – главная добродетель. А четвёртое...

А вот четвёртое было самым интересным. Если старший принц нарочно отозвал брата, чтобы господин посол сегодня не мог прогуляться по дворцу, то это совсем не вяжется с подчёркнуто пренебрежительным и даже оскорбительным поведением старшего принца. Такое поведение – демонстрация неуважения не просто послу, а всей Бененстарии, которую он представляет. В чём причина?

Вывод напрашивался один: что-то Варгена, названного при рождении Фойга, в после или в его миссии задевает. Но что?

Стоит внимательнее присмотреться к старшему принцу именно с этой стороны. Повлиять на ситуацию посол не в состоянии, он лишь передаёт сведения от своей королевы королю соседнего государства.

Ему не нравится предложение королевы Ильдарии? Или сам Зиад? Вот о чём стоит узнать на прогулке по дворцу у второго принца. А если личность самого посла тревожит Варгена-Фойгу, то...

Зиад считал себя закалённым и повидавшим многое. Он точно знал: его нельзя смутить трудностями походной жизни и скромного быта адепта, он не боится боя и физических нагрузок, он спокойно противостоит ментальным ударам, приёмами влияния на большие массы людей. Но вот под ударом простого пренебрежения не выстоял. Почти не выстоял – спасибо девочке Перле, помогла, вовремя встряхнула.

Но почему он так легко потерял контроль над ситуацией?

Она сделает тебя сильным, брат. Джавад, самый близкий до недавнего времени человек, знал, что значит встретить единственную. Он знал, что это делает мужчину сильнее. Но и придаёт уязвимость. Именно Джавад из них двоих чаще брата возвращался домой, тратя немало денег и сил на портальные переходы к границам Песчаного княжества – он не мог долго находиться вдали от своей единственной.

Зиад сейчас непросто был далеко от своей Рада-сти. Он всей кожей ощущал опасность.

И дело было не в охранниках, держащих руки у пояса с оружием. Хотя и в них тоже. Но больше – во всей здешней обстановке. Опасность поблёскивала на лицах стражников, сгущалась в присутствии старшенького принца, в тронном зале вообще была густой, словно засыхающая на солнце смола. И при этом ускользала, стоило присмотреться, напрячь зрение.

Это было как наваждение, и от этого нервы Зиада напрягались ещё больше, а в животе то и дело холодело от нехорошего предчувствия.

Ему нужно вернуться. Обязательно нужно! Его ждёт Рада-сть. Но при этом ещё нужно выполнить поручение и освободить Перлу. Нужно успокоиться, нужно привести себя в порядок.

Что мешает ему? Что тревожит и беспокоит?

Зиад расслабился, позволив мыслям течь свободно и...

Удар. Удар. Поворот. И мокрые пряди волос хлещут по глазам, разбрызгивая солёный пот. Одна капля потекла по лицу. Следующий поворот, удар. Есть! Рука отсечена! Ещё удар. Удар плашмя, потом лезвием – по ране, глубже, металл чиркает по кости с противным звуком. Вот так, чтобы врагу было ещё больнее! Перед глазами – обезумевшие от ярости и боли глаза принца Варгена-Фойги. Ещё один удар – по этому лицу, по этим глазам. Раз! И наискось! Ещё! Но враг ещё не повержен. Он рычит и валится на Зиада всем своим весом. Отскочить, уклониться. Да! Он падает, окровавленный, обезображенный, беспомощный. И Зиад, запрокинув голову к черному звёздному небу, издаём победный вопль зверя...

Фух! Зиад вернулся к реальности. Вот что его тревожит больше всего — старший принц. И если отпущенная на волю злость, зверь по имени Ярость, проявилась вот так – жестоко, болезненно убивала принца Варгена, названного при рожеднии Фойга – то это означало, что подсознание Зиада определило, кто здесь главный враг. И это хорошо, это подсказка: враг известен и теперь нужно искать возможность его нейтрализовать.

Согласится король Юзеппи, названный при рождении Карху, на брак своей дочери или нет, уже неважно. И без этого Зиад заберёт Перлу и вернётся в Бенестарию через маленькую дверцу, которую откроет сам или с помощью Рады. Но перед этим обязательно, любой ценой, остановит принца Варгена-Фойгу.

***

Всё как всегда. Утро. Завтрак. Королевская жена уговаривает младшего принца проесть, младший принц капризничает и ноет. На языке – вкус рыбных блюд, надоевших своей монотонностью и безвкусием. Напротив – Перла, боязливо косящаяся по сторонам, едва отрывая взгляд от своей тарелки. Тихо звякают приборы. Слуги бесшумно снуют по столовой. Первые солнечные лучи пробиваются сквозь замёрзшие окна. Всё как всегда, всё обычно.

Внезапно открылась дверь. Задвигалась, заскрипела мебель – все стали вставать, чтобы поприветствовать второго принца. Но Вретенс пресёк эту попытку одним меланхоличным движением кисти. Сидите, дескать, уже поздоровались. Принц так же, как и всегда, принялся за еду, неспешно двигая челюстями.

Всё как всегда: причитания королевской жены, капризный голос младшего принца, запуганная Перла, рыбные блюда, тихие слуги. Но! Принц, пришедший на завтрак вместо обеда, сильно выбивался из общего строя событий. И это не могло быть случайностью!

Зиад был, словно стрела на натянутой тетиве лука, кожей впитывая любой сигнал. Он не смотрел на принца в открытую. Но боковым зрением наблюдал за ним, мысленно подбадривая: «Ну же, твоё высочие, давай! Ну, не молчи! Скажи, скажи же!..»

Но его высочие Вретенс молчал, жевал, куда смотрел – было не ясно, но на мысленные уговоры господина посла не поддавался.

Случайно совпавшее движение руки принца и посла, одновременно поднесших свои вилки ко рту прострелило Зиада вспышкой замечательной идеи. «Ну всё, высочие, ты сегодня ответишь на все мои вопросы!»

К концу завтрака Зиад успел продышаться несколько раз, чтобы успокоить колотящееся сердце. А успокоиться было просто необходимо.

Покой. Безмятежность. Тишина. Плавные, неспешные движения.

Нельзя... Нельзя торопить события – всё должно идти своим чередом, течь медленно, как тут привыкли, и течь самым естественным образом, чтобы не вызвать подозрений.

Конечно, хотелось вскочить. Хотелось встряхнуть второго принца разок, а лучше – несколько раз. Да что там! Хотелось потрясти от души, чтобы у него зубы клацали, а глаза вылезали из орбит, и поорать на него хотелось. Что-нибудь вроде «Говори уже скорее! Что ты молчишь, скотина?!»

Но... Перед глазами вставало лицо Перлы Инвиато, скорбное, с опущенными глазами, и её палец, легонько стукающий по виску. «Включите голову, князь, включите голову!»

Да, маленькая хитрюга, выжившая в этом змеином гнезде, тебя стоит послушать!

И потому...

Покой. Безмятежность. Тишина. Плавные, неспешные движения.

«Я стрела на натянутом луке, я готов к полёту, пусть только дичь приблизится. Я спокоен, я наведён на цель. Я поражу её в первое же удобное мгновенье!»

– Не изволите ли, господин Марун, прогуляться по дворцу?

Вот оно! Прекрасно!

Вопрос ожидаемый. Ведь принц обещал. А умение держать слово — достоинство королей. Так тут принято.

Вот только обычно принц появляется к обеду, а сегодня к завтраку. И если здесь ничего не кроется, то Зиад готов укусить себя за локоть!

– Да, благодарю, – вежливая улыбка. Добавить немного удовольствия в выражение лица – господину послу льстит, что его высочие принц Вретенс явился так рано, чтобы выполнить своё обещание. Это честь! Это почтение! Уважение, в конце концов, к Бенестарии, в лице её посла, конечно же.

– Госпожа Инвиато? – посмотрел второй принц на Перлу, отводящую глаза и жующую свою пухлую нижнюю губу.

– Позволено ли мне... Позволено ли мне не пойти? – наконец выдавливает девушка из себя и сжимается, будто кто-то замахивается на неё, чтобы ударить.

Принц смотрит вопросительно, одним взглядом прося пояснить причину отказа. Перла нервно облизывает губы и, опять немного пожевав ими, выдаёт, жалко смотря в глаза Вретенса:

– Ваше высочие, дни коротки нынче. А у меня вышивка не окончена. П-простите, пожалуйста!

Прямо отчаяние какое-то и безысходность звучат в этом блеянии на грани слёз.

– Не расстраивайтесь так, маркиза! – в эмоциях принца мелькнула жалость и облегчение. Зиад только бровью повёл. Жалость? Ну-ну!

Всё сложилось очень удачно: широкая лестница вверх, короткий, мало хоженый коридор и узкий проход на винтовую лестницу. Стражники немного отстали, растянувшись цепочкой. Стоило начать.

Чуть прикрыл глаза и всем существом потянулся к шедшему впереди принцу. Расслабился. Уловил ощущение растворяющихся рук и ног, и задержал его. А потом стал повторять жесты принца Вретенса: опора руки о перила, движение ноги, упирающейся на ступеньку, поворот головы.

Дыхание изменилось. Через мгновенье Зиад почувствовал, что и сердце бьётся по-другому, и в настроении появилась лёгкая меланхолия. Вот тогда господин посол и неплохой менталист стал в мыслях сплетать нужные вопросы. И чуть изменившимся голосом, с интонациями, немного похожими на интонации самого принца, тихо, едва слышно проговорил:

– Разрешите задать вам вопрос, ваше высочие.

– Да, конечно, – тот даже не обернулся.

– Когда ваш отец даст ответ на мой вопрос? И каков он будет?

– Когда – не знаю. Не думаю, что скоро. И будет он отрицательным. Не отдаст отец Тойво никому. Да и брат...

– Что брат? – напрягся Зиад.

– Не хочет отпускать.

– Почему? – тревога заполняла душу.

– Он... не совсем нормально к ней относится. Слишком привязан. Как болезнь.

– Он издевался над ней?

– И это тоже, – принц шёл вперёд. И Зиад не видел его лица. Но по голосу казалось, что Вретенсу больно об этом говорить.

Марун не мог точно оценить, правильно ли он понял объяснения принца: всё же Вретенс владел бенестари не идеально, а его всплески эмоций были настолько ничтожными, что их легко перекрывали опасения, настороженность и несильное, но явное ожидание неприятностей от охранников, что шли где-то позади.

– Что тогда будет со мной и маркизой Инвиато?

– Вы могли бы вернуться, если бы с вами прибыла Тойво, но пока... Вас вряд ли отпустят.

Лестница закончилась. И принц Вретенс сказал, распахивая дверь:

– Только поединок...

Зиад напряжённо прислушивался к словам и эмоциям, делая шаг в библиотеку. Поединок? Какой поединок?! О чём он?

Но взметнувшаяся из-под сапога Вретенса пыль и яркие солнечные столбы света защекотали в носу, и господин посол неожиданно чихнул. Это было ошибкой! Отстроиться от принца нужно было плавно, а не рывком, хотя время было самое удачное – позади слышалось звучное, словно кузнечные мехи, дыхание стражников, что уже стояли на пороге библиотеки.

Плохо вот так резко прерывать контакт. Тот, к кому подстраивается менталист, ничего не замечает, а вот сам любопытный... Именно поэтому вопрос второго принца стал неожиданностью для дезориентированного Зиада:

– Правда ли, что в Бенестарии все люди — маги?

Зиад состроил удивлённое лицо, пытаясь отвоевать себе хоть небольшую паузу, чтобы не сболтнуть случайно чего-нибудь лишнего. Но и тянуть было нельзя, хотя хотелось не подыскивать ответ, а продолжать спрашивать. Какой поединок? О чём вообще речь? Как это узнать? У кого?

– Маги? – повторил Зиад последнее, что уловил в вопросе. Пытаясь унять звон в голове.

Но теперь принц взял инициативу в свои руки и вопросы задавал уже он:

– Да, пыльно здесь. Господин посол, – Вретенс с доброй улыбкой развернулся к нему, – не могли бы вы прибрать здесь?

Господин посол споткнулся на ровном месте. У него ещё оставалось слишком много непонятного, в голове ещё мелькало и позванивало от внезапно оборванной подстройки, загадочные слова о поединке ещё звучали в ушах, и вдруг – убрать? Зиад удивлённо уставился на второго принца. Тот неопределённо покрутил кистью правой руки.

– Магией. Я об этом, – пояснил с ещё более мягкой и располагающей улыбкой.

Вот оно что! Им нужна информация о способностях Зиада. И господин посол тут же не менее дружелюбно улыбнулся и с готовностью, как делает любой, привыкший это делать между прочим, призывал магию. С большого пальца сорвалась искра и... рассыпалась блестящим песком, даже не долетев до пола. Зиад мгновенно перестал улыбаться, кровь отлила от лица. Он прикрыл глаза, замер на мгновенье и замкнулся — сложил на груди руки и уставился в распахнутое окно.

Это было вопиющим нарушением этикета, но через два удара сердца он справился с собой и вновь повернулся к принцу, вежливо, хоть и сдержанно улыбаясь; руки спрятал за спину. С той стороны стояли стражники, загораживая вход в библиотеку и именно они заметили, что пальцы господина посла немного дрожат, и понимающе переглянулись.

«Докажите, что вы плохой маг!» – требовательный голос Перлы шипел в голове у Зиада. Доказал или нет? Поверили? Да или нет?

Кажется, кое-какое впечатление произвести удалось – взгляд принца стал огорчённым.

– Нет? – спросил он с надеждой.

– Увы, – с горечью произнёс господин посол и вновь отвёл взгляд. За окном ничего, кроме яркого белого неба не было видно, но он уставился туда так, будто боялся пропустить что-то важное.

– Жаль. Очень жаль. Мне это очень интересно. Как так получается, господин посол? – поинтересовался Вретенс, подошёл как раз к тому окну, куда смотрел его собеседник, и распахнул его. Морозный воздух взметнул ещё один клуб пыли, и Зиад снова чихнул.

– Простите, ваше высочие, – пробормотал он в белый носовой платок. – Это пыль.

– Я о другом, – принц прошёл к ближайшему шкафу и раскрыл створки. – Что бы вам показать?

– Наверное, что-то с картинками, – предложил Зиад, укладывая платок за отворот рукава. – Прочитать я всё равно не смогу.

Принц ходил вдоль шкафов, таких массивных, будто их выточили из единого куска дерева, и доставал то один, то другой тяжёлый том.

Это были в основном сказки. Принц улыбался им, как старым знакомым, гладил обложки, прежде, чем подать господину послу.

– В детстве их нам читал самый первый ментор, давал посмотреть картинки, и я очень грустил о том, что рисунков так мало. Но сказки все были про магов и волшебников, а у нас их мало. Расскажите про магию. Как так у вас это получается?

Принц настойчиво возвращался к теме магии. Ну что ж, стоит ему кое-что рассказать. Новая книга открылась на иллюстрации, выполненной с невероятным мастерством: белый пушистый дракон превращался в юношу.

– У меня-то как раз и не получается, – Зиад угрюмо поджал губы, проводя пальцем по нарисованному туловищу в том месте, где белый пух дракона сменялся человеческой кожей. – У вас здесь не заряжаются артефакты. А без них ничего не получается.

– Это да, не заряжаются, – слегка склонил голову второй принц, соглашаясь или, возможно, сочувствуя. – А сами вы не... можете?

Зиад вздохнул, стараясь не переиграть. Кто знает, насколько те слушатели, что у него сейчас были, могут чувствовать ложь?

– Мой отец владеет только родовой магией. Довольно сильной, – Зиад занял руки перелистыванием страниц старой книги, – а вот мать нам с братом искали именно по уровню магических способностей. Отец хотел, чтобы его наследник был магом не только с родовыми способностями.

Пальцы посла оглаживали каждую найденную картинку. Рисунки действительно были удивительны – очень яркие, несмотря на прошедшие десятки лет, подробные настолько, что хотелось над каждой сидеть и долго рассматривать все детали.

– Ваш отец подбирал себе жену со способностями к магии? – неподдельное удивление в словах принца Вретенса эхом отразилось в его эмоциях.

– Да. Только он не учёл, что наша мать родит двойню, – Зиад с подчёркнутым равнодушием рассматривал низкий потолок башни. «Мне и не жаль вовсе, подумаешь!» – говорил он всем своим видом. – Моему брату, который младше меня на несколько долгих мгновений, передались материнские способности. Он сильный маг. А мне... Мне – жалкие крупицы, позволяющие лишь пользоваться накопителями.

Вретенс двинул бровями, и Зиад уловил в его эмоциях тонкую нотку сочувствия.

– Понимаю. А хотите, я покажу вам самые старые свитки, ещё тех времён, когда письменность была в самом зачаточном состоянии?

Кажется, история всё объяснила, потому что наконец второй принц переключился с магии и всё остальное время посвятил рассказам о своих сокровищах. Потому что, как это выходило из его рассказа, именно он, практически единственный в семье короля Оландезии, умел и любил читать.

Принц Вретенс был всё так же сдержан и немногословен. Но Зиад по мельчайшим признакам — плавности жестов, тёплым интонациям в голосе, скрываемой гордости в голосе – чувствовал, что принц любит книги. Это было сильное, глубокое чувство. В эмоциях разливался не полный покой замёрзшего моря, а умиротворение мелкого лесного озера в самую жаркую летнюю пору. И это странным образом придавало принцу что-то симпатичное. Именно сейчас господин посол подумал о том, что вот такой правитель на престоле Оландезии был бы куда лучше и для самой Оландезии, и для соседей, и даже, несмотря на все его недостатки, для него самого и его Рады. Лучше, чем старший принц.

Оставалось только горько сожалеть, что это невозможно.

Этой стране не хватает просвещенности. Такой же, как у второго принца любви к книгам. Слишком уж сильно сказалось варварское искоренение магов, слишком уж упрямо шаманы не пускают вперёд, словно камни на ногах утопленника, затягивают на дно. Туда, где тихо, и ничего не происходит. В душе у посла Марун появлялась симпатия к этому человеку.

Но вспоминались рубцы на спине любимой, и простить принцу его равнодушия все же не получалось. И когда уже на обратном пути появилось мгновение, чтобы снова подстроиться и задать вопрос, Зиад хотел спросить об одном: как этот человек, единственный, в котором хоть бы и после долгого копания можно было найти что-то хорошее, мог не помочь молоденькой девчонке, его Рада-сти? Это вопрос мучил его, отзываясь болью где-то там, где были душа, сердце и его любовь, огромная как костёр из самых сухих поленьев, и такая же горячая.

А в том, что не помогал, сомневаться не приходилось.

Она, рассказывая о своей жизни во дворце короля Оландезии, с теплом отзывалась о матери, которой так рано лишилась, о кухарке, которая пыталась хоть как-то ей помочь, ухаживая после того зверского избиения и других наказаний. Да даже о летучей мыши, которую часто видела на чердаке, когда сбегала и пряталась, рассказывала! А о принце Вретенсе, доброжелательном и приятном, особенно на фоне остальных членов королевской семьи, Рада вообще ни разу не упомянула.

Этот вопрос бился в голове, всякий раз, когда вечно спокойный меланхолик, принц Вретенс, обращался к господину послу, вертелся на языке, стоило обратиться к его высочию второму принцу.

Но выравнивая своё дыхание в ритме дыхания принца, чувствуя, как холодеют и немеют ноги и руки, только огромным усилием воли Зиад заставил себя спросить о другом:

– Правда ли, что ваши художники так же искусны в больших полотнах, как и в рисунках для книг?

– Да, будьте уверены, – не оборачиваясь, ответил принц. То, что не обернулся, заставило Зиада порадоваться – значит, не заметил подстройки и вопроса не запомнит, воспримет, как собственную мысль. Но и огорчиться тоже заставил – возможность узнать что-то про Раду упущена. – У нас есть портретная галерея, как и в Бенестарии.

Это было сказано с явно промелькнувшей гордостью. Зиад увидел, что развилка коридора буквально в десяти шагах, стал отпускать подстройку. И уже ощущая, как теплеют пальцы и медленно возвращается свой ритм дыхания, спросил:

– Покажете?

– В следующий раз, пожалуй.

Глава 3.

«Почему Вретенс так себя ведёт? Откуда и для чего этот полный штиль в его эмоциях?»

...Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать - Зиад отжимался на пальцах.

«Что за поединок он упоминал? Какие здесь поединки бывают? Оружие? Рукопашная? Для чего?» -

Отжимания с хлопком: десять, двадцать, тридцать.

Пот холодил спину и лицо, а новая мысль не давала покоя, пока он изгибался в мостик и прыжком поднимался из него: и... раз, и... два, и... три.

Как оставить записку в картинной галерее? Стоит ли её писать заранее или сразу там, у самой длинной картины?»

И... раз. И... два. И... три»

Рада рассказывала тогда о местах для связи, то перечисляла те, что помнила очень хорошо и могла бы открыть маленькую дверцу туда прямо сейчас. Говоря про эту картину, вернее, нишу за ней, усмехнулась и едко заметила:

- Ты удивишься не тому, что нарисовано. Нет, в этом экспонате поражают воображение в первую очередь размеры, - насмешка пропитывала каждое слово. - Ты точно не пропустишь эту картину - такое невозможно пропустить! И твоя склонность к искусству тут ни при чём: если застелить этим полотном пол, получится длинная ковровая дорожка. Жаль, только никто не позволит по ней пройтись.

Зиаду трудно было такое представить - в Пустынных княжествах было не принято украшать дома картинами, вообще изобразительное искусство его народа существовало в зачаточном состоянии. Он тогда улыбнулся и обнял Раду, крепко прижал её к себе, такую свежую, такую едко-саркастичную, и от этого кажущуюся такой беззащитной и ранимой!..

Вдох, длинный выдох, расслабиться - упражнения на растяжку требуют расслабленности. Расслабленности и упорства. Но мысли тем не менее прочищают тоже неплохо, и вот новая: «Когда же величие Юзеппи уже примет решение? Почему он так тянет? Помучить меня хочет? Сомнительно. Не того я неба птица... Тогда почему?»

«Болезнь... Варген-Фойга болен Радой? То, что нездоров, и так не новость. Да только Рада тут каким боком? Она не первая, судя по всему, не она и последняя». Стойки - упражнения на статику - меньше всего позволяли размышлять, зато всё раздражение и злость на наследника оландезийского престола легко выливались в упорство, так необходимое для этих упражнений.

«А если второй принц прав, и договориться с королём не удастся? Как тогда быть? Как вытащить отсюда маркизу Инвиато?» Силовые упражнения давали свободу манёвра и можно было двигаться. Например, приседать, держа на вытянутой руке стул за ножку так, чтобы капля воды на его сидении не растекалась.

Вопросов меньше не становилось. А ответы негде было раздобыть, да и спросить было не у кого. Даже Перла не приходила. Но Зиад уже лёжа в постели, представлял, как он будет радоваться, когда окажется рядом со своей единственной, рядом с Радостью, и душу его наполнял восторг, счастливое ощущение достижения и вкус победы.

***

Возможно поэтому на следующий же день ему показали картинную галерею – он очистил разум от плохи мыслей, настроился на решение своего вопроса и был готов воспринять.

Галерея, что удивило, оказалась на том же втором этаже, где разместили его и где, как он подозревал, находилась и комната Перлы. Только выход к ней был в другую сторону от центральной лестницы.

От внимательного взгляда не укрылись ни драпировки на стенах, ни количество картин, ни их размер. Господин посол проявлял живой интерес ко всему, о чем ему рассказывал его высочие Вретенс. Только всё, что интересовало Зиада сейчас, - как оставить записку здесь, в этой галерее, в условленном месте, чтобы её не обнаружили.

Галерея хоть и была освещена неравномерно, а большей частью и вовсе плохо - место не было приспособлено для выставки произведений придворных маляров и явно предназначалось древним зодчим для чего-то другого. Но даже с учётом этого оставлять здесь какую угодно записку было рискованно: любой клочок бумаги слишком бросался бы в глаза, не вписываясь в этот архаичный убор старого дворца. Искать же ту нишу за картиной, о которой упоминала Рада, стоило уж точно не в присутствии принца и стражников. И тут Перла права. Снова права...

- Да, велико мастерство ваших художников, велико, - кивал Зиад, рассматривая картины и людей, что были на них изображены. Он всматривался в лица отнюдь не из эстетического удовольствия – господин посол снова и снова искал фамильное сходство своей девочки со всеми этими людьми. И снова убеждался, что его Рада была слишком необычной для этого родового древа.

Мастью она пошла в отца (Зиад очень хотел увидеть настоящий цвет её волос, хотя и без этого легко представлял, какой он на самом деле), а вот черты лица её сильно отличались от того, что было здесь в изобилии представлено - крупный нос, губы, будто высеченные тесаком, глаза светлые, круглые и, как правило, спрятанные под нависающими бровями.

В мыслях всплыли её черты - решительное выражение на милом треугольном личике, серьёзные, немного кошачьи бирюзовые глаза, плотно сжатые пухлые губы. Сердце снова защемило - как она там без него? Волнуется, наверное. А он всё не может послать весточки о том, что уже на месте, что добрался, что с ним всё хорошо...

Уже на обратном пути, перед поворотом в коридор, ведущий к его комнате, Зиад спросил у принца:

- Ваше высочие, разрешите вопрос?

- Да, конечно, - вежливо склонил голову Вретенс.

- Можно ли мне ещё будет прогуляться в галерею? - и, заметив тень сомнения, задал вопрос о совсем уж невозможном. Не случайный вопрос, а для контраста: - Или в библиотеку?

Принц слегка поджал губы. Не понять, что это было - то ли сомнение, то ли неудовольствие. А потом, после нескольких секунд размышления, всё же осторожно ответил:

- Думаю, в галерею вас пропустят.

Зиад взглянул на охранников - услышали или нет? Но те находились на приличном удалении, да и вряд ли именно Вретенс занимался дворцовой охраной, чтобы его слова в частной беседе принимались за приказ. Как же трудно что-то планировать в таких условиях!

И вновь тишина комнаты, одиночество, сводящие с ума вопросы и всё новые и новые серии упражнений.

Почему Вретенс такой уравновешенный и невозмутимый? С кем и почему может случиться поединок? Какое оружие тут в ходу?

Раз отжимание, два, три.

Как оставить записку в картинной галерее? Стоит ли её писать заранее или сразу там, у самой длинной картины?

Раз, два, три хлопка.

Какое решение и когда примет король Юзеппи? Почему так долго?

Раз, два, три, выдох, расслабиться - растяжка любит расслабленные мышцы.

А если не удастся договориться с королём, как вытащить отсюда маркизу Инвиато?

Вечером уже знакомый, едва заметный порыв воздуха прошёлся холодком по ногам, и Зиад замер. Перла? Пришла? Неужели?

Быстро зашел за ширму. Она стояла у стены, на которой имелась дверца в тайные ходы замка, и прикрывала пальцами губы — тихо!

Ванна была пуста, и Зиад подхватил стул за ножку и, держа на вытянутой руке, стал шумно вдыхать и выдыхать. Перла состроила недовольную гримасу, вытащила из-за широкого пояса бумажку и маленький карандашик.

«Вы хорошо держались в библиотеке», - первое, что написала она. Зиад прочитал чуть не уронил стул и уставился на неё потрясённо. Перла сделала отрицательное движение рукой - не сейчас, это не настолько важно, - и продолжила писать дальше.

«Вы уже были в галерее?»

Зиад кивнул, перехватил стул в другую руку и протянул свободную руку за карандашом. Писать на мятой бумажке, лежащей на ладони Перлы, было неудобно. Но и это сейчас тоже было неважно.

«О каком поединке говорил принц Вретенс?»

Перла прочла и, прищурившись, уставилась на господина посла. Зиад с грохотом поставил стул на пол и стал громко отдуваться.

«Мне нужно дать о себе знать в Бенестарию. Мне нужно в галерею или на кухню».

Перла вперила в него тяжёлый изучающий взгляд, потом быстро выхватила карандаш из его пальцев и написала: «Завтра после полуденного выстрела пушки случайно столкнёмся в галерее».

Пушка стреляла ровно в полдень. По этому выстрелу Зиад мог как-то ориентироваться во времени. Через определённое время после такого выстрела приходил маленький толмач и звал на обед. И теперь уже Зиад с непониманием посмотрел на Перлу. Она кивнула и быстро начеркала: «Попытайтесь», а затем указала на стул и шмыгнула за настенную обивку в потайной ход.

А Зиад, опершись о стул руками, с ненормальным упорством стал кружиться вокруг него, выгибаясь то вверх спиной, то грудной клеткой.

Завтра, завтра, завтра...

***

К огромному облегчению и не меньшему удивлению, его никто не остановил. Несколько стражников издали смотрели, как он идёт по коридору, опоясывающему большой нижний зал на уровне второго этажа. Но никто не бежал навстречу, размахивая оружием, пытаясь остановить или водворить обратно в комнату.

«Может, стоило ещё вчера выйти из своей комнаты и попробовать пройтись тут?» - прогулочным шагом, очень неспешно Зиад продолжал свой путь по загибающемся коридору к другому крылу. Туда, где была картинная галерея. Записку он Раде написал, но помня о том, что её легко могут достать и из кармана, и из-за обшлага, не спрашивая его позволения, сделал её похожей скорее на заметку для себя самого: «Десятый день. Решения нет».

Бумажка лежала в кармане рядом с носовым платком. Но Зиад ещё не принял решение, как её оставлять в условленном месте. И получится ли вообще. Решение было зыбким - ориентироваться на месте. Да и сама записка ему не нравилась - тусклая, пресная, совсем не передающая его чувств, желаний, его волнений за свою Рада-сть, за свою девочку.

Ему хотелось, чтобы она знала, что он сильно скучает, тревожится, переживает. Хотелось подробно описать, как добрался на место, что это было удивительно быстро, что его сразу же провели на аудиенцию к королю. Ещё хотелось заклинать её ни в коем случае сюда возвращаться. Хотелось написать о том, какие чудовища её ближайшие родственники, и как он рад, что они встретились, и что он её никогда не отпустит, пока в этом мире живут вот эти люди – король Юзеппи и его сыновья. И ещё много чего хотелось бы написать, но... Даже эта записка, найди её сейчас кто угодно, затянет петлю на его шее.

Поэтому он шёл степенно, как подобает господину послу, знающему себе цену и не чувствующему за собой грехов. С любопытством рассматривал всё вокруг и наполнял себя уверенностью - представлял, что всё уже позади, он преодолел все препятствия и наслаждается победой, торжествует и наслаждается удовольствием от хорошо сделанной работы.

В галерею вошёл также неспешно. Вальяжно переходил от картины к картине, всей душой желая одним рывком оказаться у той, что висела в дальнем углу - у самой длинной, которой можно было бы застелить длинный коридор. Но не успел и до середины добраться, как в галерее появилась маркиза Инвиато со своим привычно робким видом.

- Добрый день, господин посол, - тихо, почти не разборчиво пробормотала она и присела в вежливом книксене, пряча робкий взгляд.

- Добрый, госпожа Инвиато! Вы тоже любите искусство? - улыбнулся в ответ.

Всё так же неспешно подошёл, положил руку девушки к себе на сгиб локтя и направился прогулочным шагом к той самой заветной, самой длинной, картине.

Она зашептала едва слышно, почти не размыкая губ, и глядя не на него, а картины на стенах:

- О каком поединке, князь, вы спрашивали?

Пришлось шипеть в ответ то, о чем проговорился второй принц и что вот уже несколько дней не давало покоя.

- Я не знаю ничего про поединки, князь, - напряженно слушавшая его Перла меж тем держала правильное направление к дальнему углу галереи, - но постараюсь узнать. А сейчас скажите - вы хотите искать нишу сейчас?

Зиад не сдержал нервного:

- Я хочу хоть какую-то весточку оставить. Приготовил записку.

- Не стоит, - веско уронила Перла, замирая у левого края самой длинной картины и всматриваясь в лица изображенных чад самого многодетного в истории Оландезии короля, а носком туфельки прощупывая стену под драпировками в поисках ниши. - Уж лучше обронить платок с личной монограммой.

Зиад представил, как одинокий кусочек шёлка будет ярко белеть под картиной, отмечая место наибольшего их интереса и только качнул головой - нет. Но спасительная мысль мелькнула и тут же нашла воплощение - он стал настойчиво дёргать пуговицу на рукаве: его семейный герб будет для Рады так же информативен, как и его короткая записка, а вот у стражников подозрения вызовет куда меньше.

Да только пуговица не отрывалась.

Но господин посол дёргал снова и снова, с неистовой настойчивостью тем более сильной, чем меньше времени оставалось.

В коридоре, ведущем к галерее, послышались шаги. Да не одного человека, а явно целого отряда. Перла шепнула:

- Здесь! - и чуть поддала туфелькой драпировку, свисавшую из-под картины. - Запомните, князь, под которым из этих милых деток...

Зиад кивнул, отсчитывая восьмого слева и дёргая пуговицу с удвоенными усилиями - шаги отряда всё приближались...

Глава 4.

Дамиан спешил коридорами дворца – он опаздывал. Принцесса Тойво была очень точна в этом вопросе и никогда не опаздывала, проверяя рано утром уговоренные места в королевском дворце Оландезии.

Не прошло и трёх дней, как отбыл её муж, а она уже взялась за дело. С самим послом Зиадом Марун договаривались начать проверку не раньше седьмого дня после его отбытия. И то на всякий случай.

То, что его долго помучают на пути к дворцу короля Юзеппи, названного при рождении Карху, ни у кого не вызывало сомнений – ни разу ещё никто меньше десяти дней не тратил на такое путешествие. Даже самые желанные купцы из Бенестарии, которые везли редкие шелка для богатых дам или столь же редкие специи для кухни самого короля, проходили этот маршрут за восемь дней.

Принцесса, слушая эти аргументы, молчала и только смотрела исподлобья в свойственной ей манере – с совершенно каменным выражением. И будто не слышала всех этих слов, каждое утро настойчиво открывала маленькую дверку в королевский дворец Оландезии, в те несколько мест, о которых договаривалась с Зиадом.

Она так и не вернулась в общежитие Академии, оставшись в гостевых покоях дворца. Решение это было не её. И правильнее было бы сказать: ей не разрешили уехать. Лично королева настояла на этом.

Сама девушка много раз просила вернуть её в Академию. Не говорила почему, но было понятно – там она была короткое, очень короткое время счастлива, любима, нужна, необходима. Кроме того, там было безопаснее – на этом настаивала Тэкера Тошайовна, которая считала принцессу Тойво младшей родственницей, требующей опеки, и потому беспокоилась о её личной безопасности.

Насколько эти утверждения госпожи ректора было верным, принц Дамиан не стал бы спорить. Он, естественно, считал дворец более защищённым. Даже несмотря на неоспоримый аргумент о том, что покушениям на принца Льва защита дворца противостояла не так уж хорошо, родной дом ему казался более надёжным пристанищем для беглой принцессы.

Однако решающим стало то единственное соображение, в котором сошлись и принцесса Тойво, и королевская семья Бенестарии, и все советники: отправить девушку в Академию сейчас значило не иметь связи с Оландезией. И неважно, что её, связи этой, ещё не было и ждать её явно было рано.

Принцесса с каждым днём становилась всё более замкнутой – ни с кем не разговаривала, всё время о чём-то думала и хмурилась, погрузившись в себя. На занятия ходила редко, порталом, который ей открывал придворный маг, да и то не каждый день, а возвращалась сама.

Всё остальное время находилась у себя в покоях. Агенты, дежурившие у неё при открытии дверок в королевский дворец Оландезии, иногда заглядывали к ней и днём, чтобы узнать нет ли новостей. Они-то и докладывали, чем была занята принцесса Тойво. У неё было одно дело: смотреть на стену, где должна была появиться дверца...

Сам Дамиан старался не обращать внимания на эти доклады агентов. Но с каждым днём нервозность нарастала. И не только у него.

Казалось, что во всём дворце звенит всё заметнее какая-то незримая тревожная струна. И агенты безопасности двигались, казалось, резче, и количество людей при проверке связи в комнате принцессы Тойво становилось всё больше, и даже Зорий, казалось, улыбался не так широко.

Казалось…

Скорее всего, это просто казалось.

Вот как сейчас – он и не заметил, когда и почему ускорил шаг, стал спешить. Почему? Чего он ждал? Что его тревожило и заставляло спешить?

Уж столько раз на его глазах принцесса Тойво присаживалась у стены, чертила чуть подрагивающими пальцами контур дверцы – маленький прямоугольник. Такой, чтобы прошла только её рука. Чертила от самого пола, чтобы не заглядывать, а только прощупать нет ли письма или хоть небольшой записки.

Сколько уже раз все замирали и даже старались дышать через раз, чтобы лишним шумом не привлечь чьего-нибудь внимания там, за дверцей – на кухне, в комнате прислуги, в коридоре на нижнем этаже дворца, в картинной галерее, в казарме, где была общая женская комната, на конюшне.

Каждый день Тойво чертила пять раз прямоугольник, пять раз ощупывала пол с той стороны, заглядывала, низко пригибаясь. И каждый раз, когда последняя дверца исчезала, в изнеможении опиралась на стену лбом. Она замирала так, лицом к стене, с обессиленно опущенными плечами. И все без слов понимали: весточки нет. Все тихо, молча расходились. А Тойво стояла ещё какое-то время на коленях, упиралась лбом в стену. Молчала. Затем с трудом вставала. Поворачивалась к тем, кто ещё оставался в комнате, а это чаще всего были Зорий и Дамиан, и молча разводила руками.

Лицо её было непроницаемой маской, какую принц помнил с их первого знакомства на ступенях королевского дворца.

И будто не эта девушка взглядом разговаривала с Зиадом Марун во время всех бесед, больше походивших на изнурительные допросы своими подробным выуживанием самых мелких подробностей.

Дамиан был твёрдо уверен – сегодня всё снова повторится: дрожащие девичьи пальцы на стене, обессиленно опущенные плечи, фигурка коленопреклонённой девушки и... никаких известий.

Отчаиваться рано! Ещё не так много времени прошло, чтобы каждый день проверять договорённые места, но девчонке явно не терпелось получить известия от мужа. Это можно было понять.

Но она каждый раз она так расстраивалась, не получив их, что хотелось запретить ей ежедневный рвать вот так душу. Каждый раз видя её пустой, отсутствующий взгляд, Дамиан вспоминал, как дрожат её пальцы, и представлял страстное ожидание на её отвёрнутом к стене лице настолько явно, что, казалось, он это видит. И его губы снова сжимались, и он не решался запретить это мучение.

– Тихо! – почти без звука прошипел Зорий, когда реджи осторожно прошёл в комнату Тойво.

Тонкие девичьи пальцы как раз потянули за маленькую ручку на дверце, и она, лёгкая, будто сделанная из плотной бумаги, открылась. Было заметно, что принцесса Тойво задержала дыхание – настолько затвердевшими выглядели её худенькие плечи – и плавными движениями обшаривала пол по ту сторону дверцы.

Дыхание затаили все, вытянули шеи, вглядываясь, будто могли что-то увидеть. Дамиан взглянул на Зория. Тот подмигнул и ободряюще улыбнулся, едва заметно, но это, несомненно, была улыбка дружеской поддержки, и поднял пять пальцев – на сегодня эта дверца была уже пятая . Значит, так ничего не нашли...

Тойво вдруг слегка дёрнулась. Дёрнулась и замерла.

Все присутствующие в едином порыве качнулись к ней. Но девушка застыла и все застыли тоже. А потом с великой осторожностью она вынула руку из-за дверцы и медленно повернулась.

Бледная с приоткрытыми, в мгновение пересохшими губами она сползла спиной на пол рядом с истаивающей волшебной дверцей. Глаза, полные слёз, смотрели на стоявших перед ней мужчин. А сжатый кулак, такой маленький, по-девичьи хрупкий, лежал на коленке, обтянутой тёмным платьем. Её горло судорожно двигалось – Тойво пыталась сдержать рыдание.

Все подались к ней снова, но ближе подходить никто не стал. Слишком уж сильно был сжат кулак, слишком явно вздулись жилы на запястье, слишком много муки было в глазах.

– Что там, ваше высочие? – тихо спросил Зорий.

По щекам девушки скатились, наконец, две слезы, и она смогла выдохнуть. Посмотрела на свою руку и стала медленно разжимать пальцы. Бережно, будто невероятно хрупкую вещицу, взяла с ладони пуговицу – двумя пальцами, за ушко. Медленно повертела её, ещё раз судорожно и громко сглотнула. И наконец произнесла:

– Это его пуговица... Его герб, – и уже не таясь заплакала, глядя на маленькую серебряную полусферу с оттиснутым гербом. Плакала и смеялась одновременно, тихо приговаривала: – Живой! Живой!

Никто так и не решился попросить у принцессы пуговицу, чтобы осмотреть. Да и зачем? Но кто-то всё же не выдержал и спросил:

– Но почему пуговица? Почему не письмо?

Тойво неизящно шмыгнула носом и тыльной стороной кисти утёрла слёзы. Пояснила:

– Просто дал знать, что добрался, что жив, что связь будем держать через галерею.

Она судорожно вздохнула, как вздыхают маленькие дети наплакавшись. Слабо улыбнулась. А Дамиан увидел рядом с принцессой своего Несносного Мальчишку. Тот сидел рядом с девушкой, и сейчас изображал большую собаку. Ростом он был такого же, как сидящая принцесса Тойво, и оттого его грустная морда у неё на плече выглядела бы умильно. Особенно – из-за редко помаргивающих, жалобно глядящих глаз и одиночных движений собачьих бровей, когда косые взгляды устремлялись к Дамиану.

Вот только реджи не умилился. Он отчего-то разозлился.

В последнее время Несносный Мальчишка вытворял что-то в самом деле невероятное, и воистину оправдывал своё имя – Несносный. И именно это так злило.

Что сейчас означало такое перевоплощение – большая грустная псина рядом с плачущей девушкой – было непонятно, и зачем пёс так сочувственно и неудобно примостился рядом с принцессой, было неясно. А в этом собачьем взгляде, бросаемом искоса, виделся немой укор. Или Дамиану только так казалось...

Но терпеть это не было никаких сил.

***

Принц мчался на лошади, оставив далеко позади своё сопровождение – не было сил сопротивляться этому притяжению.

Один раз, только один раз! Он только посмотрит и сразу же назад. Просто посмотрит!

Он не сразу понял, что происходит, не сразу... Не сразу понял, куда его всё время тянет и зачем. Но вот эти тоскливые глаза Несносного Мальчишки – это его собственные глаза на грустной собачьей морде... То, что пёс показывал всем своим видом – тоска, грусть, жалость – было на душе у реджи, когда он смотрел на плачущую от радости принцессу Тойво, державшую в руках пуговицу.

Он тоже хотел радоваться тому, где-то жив тот единственный человек, который так важен для него.

Вот знакомый поворот с Большого Северного тракта, вот знакомая тропка в лесу, вот знакомый дом за кружевной зеленью высоких кустов.

Дамиан спешился. Удерживая лошадь под уздцы и похлопывая её по бархатному тёплому носу, попытался сквозь кусты рассмотреть, что творится в знакомом, таком нелепом, но почему-то таком милом доме.

Почти в ту же секунду на крыльцо вышла женщина, и реджи узнал её. Она! Валери! Его сердце застучало как бешеное, губы сами растянулись в улыбке, а ноги сделали шаг вперёд. Лошадь топталась рядом и вздыхала. Женщина повернулась, уловив движение, и заметила его.

Она, видимо, тоже узнала, потому что улыбнулась и приподняла одну бровь. И столько было там... Чего? Вопроса? Насмешки? Понимания? И это было настолько остро и неприятно, что Дамиан почувствовал себя мальчишкой, подглядывающим за купанием девчонок.

Он сделал шаг назад, ругая себя самыми последними словами. А женщина на крыльце развернулась и зашла в дом. Ему хотелось пойти следом.

Несносный Мальчишка, снова ставший огромным псом, побежал к заветному дому, радостно виляя хвостом. Через пару шагов обернулся. Заметил, что принц остался на месте, вернулся и посмотрел на Дамиана, чуть наклонив голову набок. На собачьей морде с вываленным из пасти языком читалась улыбка, какой может улыбаться только пёс.

Дамиан не реагировал, и пёс лёг, положил голову на лапы и смотрел теперь ужасно умильно – снизу вверх, помаргивая и не переставая улыбаться. А потом игриво вскочил, в прыжке развернулся, помчался к странному дому за кустами. Остановился, обернулся и снова радостно бросился к Дамиану, схватил призрачными зубами за штанину и потащил, весело и немного зло мотая головой из стороны в сторону. Но принц не двигался с места – он уже сказал своё твёрдое нет! А значит, никуда он не пойдёт. Нет, он не хочет никого видеть!

Пёс уселся и уставился на принца со счастливой мордой, на которой так и читалось: «Ну, побежали уже скорее! Почему стоишь?»

Но Дамиан, не обращая внимания на эти ужимки, запрыгнул в седло и направил лошадь обратно, туда, откуда раздавался топот копыт небольшого конного отряда, отряда его сопровождения.

Дамиану, наследнику престола, взрослому мужчине, государственному мужу, хотелось плакать, когда он понимал – его неодолимо тянет к женщине, которая ему не ровня. Которая демонстрирует пренебрежение, к нему – к принцу и наследнику.

Никто! Никогда! Не смел показывать ему пренебрежение! Даже когда он был вторым, не наследным принцем, а уж теперь!.. Ах, что б тебя!

И Дамиан самым жестоким образом дёрнул за поводок своего Несносного Мальчишку. Да так, что пса поволокло за ним, резко пришпорившим лошадь.

Это когда его после встречи с Валери в доме Милэды куда-то влекло, он не понимал. То начинало тянуть к княжне прямо на совете у матушки, да так, что он физически чувствовал боль, то хотелось бросить всё, в том числе и совещание с министрами, советниками и безопасниками, и мчаться сломя голову в Новую Академию. Непонятно было. Но спасала железная воля и многолетняя выучка держать себя в руках.

Хотя было бы неправдой утверждать, что он совсем не понимал, что происходит. Подозрение, подкреплённое фактами, – та вещь, которая почти доказана. Но принц предпочитал ничего не понимать...

Всё стало абсолютно ясно в тот вечер, когда недалеко от его покоев очередная женская фигурка выступила из коридора навстречу. И принц внезапно вспомнил, что давно уже гладкое женское тело не грело его ладонь, а прерывистое женское дыхание не тешило его слух. Телесный голод вдруг пережал горло и высушил гортань. И не заглянув даже в лицо предложившей себя женщины, Дамиан схватил её за руку и потащил к себе.

А там, не тратя времени, даже на то, чтобы зажечь свет, прижал к себе тоненькую фигурку, вдохнул запах её волос, провёл носом по шее, пока его руки мяли плечи, жадно гладили узкую, гибкую спину и спускались ниже, чтобы нащупать... девичьи узенькие бёдра? Дамиан замер и мгновенно закаменел. Непроизвольно вырвалось:

– А где?...

Он был растерян – не то. Ладно – запах не тот. Но вот тут, пониже спины?.. Тут должно быть по-другому. В этом месте должно быть много... много тела должно быть!

В висках застучало, и он оттолкнул девушку, схватившись за голову.

Почему должно быть много? Он закрыл глаза и нервно потёр виски.

Вспоминал.

В душе успокаивалось, когда он вспоминал, головная боль отступала, когда он представлял, что, спускаясь ниже талии, его рука должна ощутить много тела. Широкие должны быть бедра, вот такие... такие...

И тут же вместо боли вспышкой в голове мелькнул образ — фигура наклонившейся женщины. Наклонившейся за чем-то на полу женщины.

Он застал эту картину однажды в домике Милэды. Да, вот такие широкие бедра должны быть у женщины! У его женщины…

Желание пронзило насквозь, и принц снова схватил девушку, что так и стояла перед ним, растерянная, полураздетая. Он снова вдохнул запах её кожи, провел рукой от плеч вниз, по спине, опустил ладонь ниже талии...

И всё. Желание мгновенно пропало.

Будто его окатило холодной водой. Будто он упал в пруд с ледяным крошевом – острые холодные иглы махом царапнули по всему телу, отрезвляя холодом и болью. Он сжался, скривился болезненно. Щёлкнул, чтобы загорелись настенные светильники и взглянул в лицо девушки, что стояла перед ним. Яркая, рыжая. Губы красные, явно накрашены. А глаза карие – некрасивые. Глаза тоже должны быть другие – ярко-голубые...

– Вот ты какая... – протянул разочарованно.

Не говорить же ей, что она не такая, как должна быть его женщина. Процедил:

– Сколько тебе лет? Пятнадцать? Поди прочь! Я не сплю с детьми.

Девушка вспыхнула, стянула на груди расхристанную одежду и выбежала из комнаты.

А в голове крутилось почти стёртое: «...женщина! Ты моя женщина!». И отголосок знакомого, но такого слабого сейчас чувства — чувства могущества, все-могущества.

Не та женщина, не та... В душе – пустыня, чувства – рваные, как клочья облаков перед штормом. Больно...

После этого случая он стал внимательно приглядываться к женским силуэтам, лицам, волосам, что то и дело мелькали в коридоре. Присматривался, оценивал и ни одна его не привлекала.

Теперь догадка стала подтверждённым фактом – ему нужна та женщина, которую он видел тогда у княжны, та, которую видел на крыльце странного сельского дома. Та, что узнала его, стоило ему чуть выступить из кустов. Та, что так холодно и надменно улыбнулась ему улыбкой королевы. Его королевы.

***

Во дворце первым делом Дамиан нашел брата. Там, где и всегда его можно было найти – в дальней башне, рядом с любимым его телескопом. Лев улыбался лёгкой счастливой улыбкой и смотрел вдаль, на звёзды, оставив телескоп без внимания.

– Брат, здравствуй! – Дамиан обнял старшего, который лишь на мгновенье оторвался от небесного свода, чтобы приветливо поздороваться.

– Здравствуй, брат.

В быстром этом взгляде были любовь и удовольствие. Дамиана под этим взглядом всегда пробирало морозом – Лев был очень странным после трагедии с его единственной. Он замкнулся в себе, почти перестал общаться с людьми, но при этом вот так радовался всему. Будто ребёнок. Но редко когда отрывал взгляд от прекрасных, только ему одному ведомых далей. И только вскользь, как и сейчас, посматривал на Дамиана.

– Какая нужда, брат, тебя привела ко мне? Хочешь поговорить? – спросил, как ласковая нянюшка малыша. Реджи прикрыл на секунду глаза, поджал губы. Медленно и плавно выдохнул.

– Да, – еле выдавил.

– О чём? – Лев с той же ласковой улыбкой любовался небом. Дамиан с досадой недоумевал: чем там можно любоваться, в сгущающихся сумерках?

Собираясь с духом, помолчал, а потом всё же сказал:

– О единственной.

– Встретил? – Лев смотрел в небо, и кому он улыбался сейчас – звёздам или брату – было непонятно.

– Да. Наверное.

Улыбка брата стала запредельно счастливой.

– Поздравляю, брат!

Дамиан снова помолчал, подбирая слова, – он хотел спросить, но всё никак не мог решиться. И всё же...

– Лев, что делать, если она мне не нравится?!

– Это неправда, брат, – с укоризной всё же глянул на него бывший наследник и снова вернул радостный взгляд на небесный свод.

– Я не хочу такую единственную! – вспылил Дамиан. Вскочил, как это бывало в детстве. Стоя напротив брата, до побелевших костяшек сжимал спинку плетёного кресла. – Не хочу я такого, понимаешь?! Что мне делать?!

Лев с лёгким сожалением поглядел на него и опять ласково, как ребёнку, улыбнулся.

– Единственная – это благословение Плодородной, Дами. Это не может не нравиться. Ты не можешь не хотеть.

– А я не хочу! – Дамиан почти кричал, наклонившись к брату. Лицо покраснело, на шее вздулись жилы.

Лев встал, обнял младшего. Сейчас, как и в детстве, он был выше на целую голову.

– Ну, ну, братик... Не надо, всё хорошо. Ты просто ещё не понял. Единственная – это счастье. Я вот нашёл свою и счастлив. Это блаженство, знать, что она у тебя есть, твоя единственная.

Дамиану хотелось заорать: «Она умерла, твоя единственная! Чему тут радоваться?!», но он закусил губу и смолчал – не было в том вины Льва, и укорять его было не в чем. Зачем же добавлять боль его душе? Но сдерживаться от крика было трудно, и тяжёлое дыхание вырывалось из груди, как из кузнечного меха в сильных руках подмастерья.

Через пару мгновений Лев отпустил младшего брата, но оставил одну руку на его плече, а второй показал на небо:

– Её глаза, как звёзды. Моя Суэлла смотрит на меня оттуда. Понимаешь? Она там, а я тут. Мы вместе, и мы счастливы.

Та же ласковая и радостная улыбка сияла на его лице, а устремлённый вдаль взгляд был действительно счастливым. Улыбался он не брату и не звёздам. Улыбался он своей единственной, принцессе Суэлле, которая вот уже несколько лет была мертва.

Дамиан ещё несколько мгновений постоял, глядя на брата и сглатывая горечь, а потом повернулся и пошёл, размышляя о том, что поддержки от Льва получить не получится, и ответ на свой вопрос нужно искать в другом месте.

Вот только где?

***

Лицо! Всегда держать лицо!

И Дамиан неспешно шел по дворцу с непроницаемым выражением. Приходилось сдерживать чувства, что гнали его, толкали словно ураган немыслимой силы. Только направление было непонятно.

Эти они, чувства, не подавляй их реджи каждую секунду, ускоряли шаг, заставляли мысли суматошно метаться в бессмысленной ярости, сердце – бешено колотиться, а руки – сжиматься в кулаки. Он старался шагать сдержанно и неспешно, но внутри бушевала буря, стремившаяся снести всё на своём пути. Наверное, именно это подтолкнуло его в неожиданном направлении – к тому выходу, что вёл к дворцовой сантурии.

Да, ему сейчас, как никогда, нужно понимание и добрый совет: как выжить эту чужую женщину из своих мыслей, своего сердца, из своей жизни? Он несогласен с ней мириться! Ни за что!

А оч’Ивар – мудрый и душевный человек, всегда помогал ему и советом, и пониманием, а главное – добротой и тёплыми чувствами, которых Дамиану так не хватало в той жизни принца, которая с юности не устраивала его.

Да, правильно, оч’Ивар! Вот кто ему нужен!

В полумраке сантурии Дамиан вздохнул облегчённо – небольшой зал был пуст, посетителей не было, зато был знакомый с детства сыроватый запах побелки и горящих огоньков, а ещё полумрак и тишина. Душу наполнял покой, ураган утихал, успокаивался. И реджи с упоением ощутил, как расправляется что-то в груди, как от облегчения на глазах выступают слёзы.

– Сын мой? – радостный старческий голос эхом разнёсся под сводами храма. Дамиан обернулся. У двери дальнего бокового предела стоял оч’Ивар. Он смотрел открыто, улыбался искренне и дружелюбно. Дамиан сдержал вздох облегчения.

– Да, оч, – склонился перед стариком.

– С радостью ли пожаловал, сын мой?

– За утешением, оч, – принц поднял глаза на священнослужителя.

– Утешением? – в глазах старика радость сменилась участием.

– Да, оч. Я встретил её. Но она не та.

– Не та? – брови старика чуть заметно сошлись на переносице.

– Да. Она незнатного рода.

Лицо оч’Ивара вновь осветилось улыбкой.

– Сын мой! О чем ты?! Разве это важно? Ты её встретил, и это счастье!

И Дамиан подавился словами о том, что найденная женщина, женщина, которая должна стать его королевой, – селянка, вдова с тремя детьми!

Слова застряли в горле, так и не найдя выхода. Принц смотрел в глаза старика, рассматривал морщины от его доброй улыбки, прозрачные, старчески выцветшие голубые глаза, и всё крепче сжимал губы. Нет, рано он порадовался. Здесь ему не найти понимания...

Реджи распрямил спину.

– Попрошу вас, оч’Ивар, матушке не говорить об этом. Я... сам. Как-нибудь.

Удивление на лице оч’Ивара сменилось доброй улыбкой. А Дамиан резко развернулся и, не прощаясь, быстрым шагом покинул сантурию.

Буря внутри вновь бушевала, завывая и требуя выхода. Казалось, что если он сейчас не разобьёт что-нибудь, не разрушит, не сломает, то просто взорвётся. Реджи слепо, почти ничего не видя от ярости, шёл куда-то в сторону от сантурии, сжимая и разжимая кулаки.

Вслед ему с крыльца с сожалением смотрел сухой старичок и что-то беззвучно шептал.

А реджи что-то делал, резко махал руками, давая выход слепому гневу. И пришёл в себя, только когда чурбак соскочил с колоды и больно ударил по ноге. Осмотрелся и осознал: он – на хозяйственном дворе, далеко спрятанном от самого дворца, в руках – топор, а перед ним – колода. Земля вокруг огромного сучковатого пня, на котором рубили дрова, была усеяна поленьями, какими во дворце топили редкие камины. В воздухе стоял запах пыли и древесной коры.

К поленнице, испугано тараща глаза на побелевшем лице, жался перепуганный мальчишка-слуга, следя за действиями принца.

Принц, скорее по инерции, чем осознано, наклонился и подобрал недоколотый чурбак, что так удачно упал ему на ногу, отрезвляя и возвращая в реальность. Установил его на колоде и замахнулся топором. Хекнув, с силой опустил орудие на деревяшку, с удовольствием наблюдая, как в разные стороны от лезвия разваливаются узкие полешки.

Он наклонился к земле и выбрал то, что было побольше, снова установил его на колоде и замахнулся. И это движение, мощное, лихое, именно такое, какого требовала бьющаяся внутри душа, выплеснуло ярость, гнев и боль. И Дамиан побыстрее подобрал ещё один недоколотый чурбак, чтобы ещё раз ощутить как по капле, по песчинке уходит, растворяется всё плохое и разрушительное, что он сдерживал в глубинах своей души.

Он замахивался и рубил, рубил и замахивался, и выплёскивал, выплёскивал, выплёскивал... Каждый новый замах и резкий удар приносили облегчение и радость. Чувствовать освобождение было так хорошо, так приятно, что принц улыбнулся и махнул испуганному мальчишке, чтобы принёс ещё чурбаков.

Мышцы звенели, ветерок холодил потный лоб, спину, прикрытую тонкой рубашкой, запах сухой древесины щекотал ноздри, а осеннее негорячее солнце ласково гладило его светлые, вьющиеся от пота волосы. Хорошо!

Реджи остановился лишь тогда, когда почувствовал, что больше не хочется бить и крушить, а ладони заметно саднят. Он с чувством хорошо сделанной работы вогнал топор в колоду. Глянул на свои ладони. Привычные к оружию руки хоть и не покрылись волдырями, но всё же покраснели – к такому они все же не привыкли.

Дамиан молча подошёл к поленнице, где был небрежно брошен его сюртук, надел, поправил кружева манжет. Мальчишка-слуга пристально следил за каждым его движением, стоял на месте, но, как пугливый зверёк, готовый бежать в любую секунду.

– Спасибо, парень, – сказал реджи с улыбкой, отчего мальчишка посерел и ещё сильнее вжался в деревяшки, не замечая ни острых щепок, ни трухи, сыплющейся за пазуху. – Да не бойся, я никому не скажу.

– И я, – тихо пробормотал парнишка.

Дамиан пожал плечами, дескать, делай как хочешь, хотя в душе позабавился – мальчишка не расскажет, как принц колол дрова?

И с усмешкой пошёл в сторону дворца. Жизнь уже не казалась ему такой непроглядно невозможной. Что-то да произойдёт, как-то да образуется всё.

Глава 5

Перла кралась по тайным ходам к галерее, стараясь ступать бесшумно. Она пользовалась утренним временем, когда ночь ещё не сменилась затяжными сумерками - самым ранним, самым удобным временем, чтобы шнырять незамеченной по королевскому дворцу.

Пустынные коридоры, за окнами – темно, и только восточный край неба сереет, и в это темноте тёмный серый плащ с глубоким капюшоном хорошо маскировал медленно крадущуюся фигуру. Застынь Перла неподвижно в каком-нибудь углу, куда свет редких настенных факелов не достаёт, и она легко сольётся с густой тенью.

Правда, была и оборотная сторона у этого сонного сумрачного утра — любой звук, как бы тих он ни был, раздавался словно грохот. Но и здесь она смогла обернуть ситуацию в свою пользу: чужие шаги Перла уловила бы задолго до того, как человек приблизится на сто шагов. А чтобы скрыть свои, надела туфли на мягкой тряпичной подошве.

Шаги стали очень тихими, почти незаметными. Да вот только беда - ноги мёрзли в обуви на тонкой подошве, да так, что она их уже не чувствовала. А нужно было ещё добраться до картины с бесконечной чередой королевских детей.

Когда Перла выбралась из тайного хода в толстой стене дворца, до галереи оставалось ещё много, очень много тихих, крадущихся шагов. Слава Плодородной, стражи было немного, да и посты в этой части дворца стояли редко — всё же не тронный зал. Перла облизнула пересохшие от напряжения губы и тихо двинулась дальше.

Надежды на то, что ответ на их записки лежит в условленном месте, не было: могли бы помощники его высочия Дамиана так быстро ответить на их вопросы? Заметили вообще их записку? Перла сомневалась. И как бы князь Марун горячечно ни утверждал, что его Рада (кто она такая, Перла не стала выяснять, экономя время) сделает всё, что нужно, и сделает быстро, верилось всё же слабо.

Хорошо, конечно, если бы было так, как он утверждал. Но привыкшая за эти месяцы к неспешности Оландезийского двора, Перла сомневалась. Очень сомневалась. Казалось, весь мир двигается будто в густой смоле – медленно и плавно, растягивая каждое движение на долгие минуты или даже часы.

Но всё же пошла в эту вылазку - им крайне нужна была информация, и пренебрегать хоть малейшей возможностью получить нужные сведения, девушка не стала. И если сегодня ничего не найдет в тайнике за картиной, пойдёт снова. Завтра утром или даже сегодня ночью: они были беспомощны, словно новорожденные котята - слепы, практически глухи, безмолвны и физически немощны. Хотя здесь только наполовину - Перла не однажды видела, что князь упорно тренируется. Вот только спасёт ли это их, неизвестно...

Ещё два шага и сдержанное дыхание, и она уже проскользнула в галерею. Всё так же тихо, крадучись, прошла в дальний неосвещенный угол. На самой длинной в галерее картине отсчитала восьмого царевича справа налево. В темноте приходилось полагаться на чувствительность собственных пальцев — раз за разом обводя контуры голов, которые прощупывались более рельефными выпуклостями на холсте. И хоть это качество было у неё не то, чтобы на высоте, но она не видела портретов, даже если приближала глаза к холсту так, что ресницами касалась его, и выхода не оставалось.

Кроме того, приходилось быть осторожной. Отсчитав очередного царственного ребёнка, Перла оборачивалась к выходу из галереи: не идёт ли кто?

Когда наконец насчитала восьмого, облегчённо выдохнула.

И сама испугалась, замерла - так громко это получилось. Застыла неподвижно, с напряжёнными ногами и руками, готовая в ту же секунду нырнуть в ближайший тёмный угол.

Ещё пару мгновений постояла, одновременно успокаивая нервное дыхание и прислушиваясь - не идёт ли кто?

И только когда убедилась, что всё тихо, медленно, чтобы шорох одежды был, как можно тише, присела и запустила руку под складки драпировки, свисавшей из-под картины и прикрывавшей нишу.

Рука, ожидавшая встретить стену, провалилась в пустоту, отчего Перла слегка пошатнулась, но устояла, удержав равновесие. Хотя сердце от испуга заколотилось, а дыхание сбилось. Пришлось сделать паузу, чтобы чуть успокоиться.

И только после этого Пера стала аккуратно, пядь за пядью, ощупывать пол, обследуя всё широкое и неожиданно глубокое пространство за ниспадавшей плотной тканью.

Перла сдержала злое слово, готовое сорваться с языка: что ж, этого следовало ожидать - в нише ничего не было. Она на мгновенье задержалась, чтобы выдохнуть и чуть наклониться, чтобы удобнее было встать, как почувствовала, что кто-то легонько тронул её за пальцы.

Перла чуть не закричала от неожиданности и ужаса.

Она закусила губу так, что от боли из глаз брызнули слёзы. Но прикосновение чужих пальцев пропало, а в руку ткнулась бумага - небольшая трубочка, которую вложили в её ладонь, а затем, обхватив её с тыльной стороны, заботливо согнули ей пальцы, чтобы драгоценность не выпала. А затем эти же чужие тёплые пальцы пожали ей запястье, выражая... сочувствие? поддержку? Или участие. Или обещание помощи.

Перла сглотнула внезапно подступивший комок - это было как доброе слово: «Ты не одна! Мы рядом! Держись!». Аккуратно вынула руку из-под драпировки. Другой рукой зажала рот, чтобы ни один случайный всхлип не вырвался наружу. Встала. И взяв себя в руки, бережно и тихо спрятала бумажную трубочку в карман плаща.

Бесшумной тенью выскользнула из галереи.

***

Большинство мужчин в комнате принцессы Тойво в королевском дворце Бенестарии чувствовали себя свободно: не смущались, сняв сюртуки и галстуки. И тем нелепее выглядели, застыв в напряженных позах. Со стороны могло показаться, что все попали под заклинание стазиса - настолько смешно некоторые держали руки или головы.

Но причина была в другом: сохраняя гробовое молчание, не двигаясь, все напряжённо наблюдали, как принцесса вложила в тонкую женскую руку, появившуюся из открытой в стене дверцы, письмо, как согнула пальцы посланнице, а после на мгновенье сжала нежное белое запястье.

Рука исчезла, а маленькая дверца закрылась в полном безмолвии.

И лишь спустя пять мгновений кто-то шевельнулся, кто-то шумно выдохнул, а Тойво, сидящая на коленях у стены, бросила взгляд через плечо.

Она поднялась и устало уселась на стул, стоявший у стола, безвольно положила ладони на столешницу. И хоть в глазах её были слёзы, но плечи были расправлены, а на губах - слабая, усталая улыбка.

- Попрошу всех выйти! Дежурный, останьтесь у дверей, вас позовут, - негромко приказал принц Дамиан. Когда стих шелест шагов последнего ушедшего, присел к столу напротив Тойво.

- Принцесса, вы слишком устали. Вам нужно отдохнуть.

- Да, - сказала она, слабо улыбаясь. - Я сейчас лягу, посплю. Теперь, думаю, смогу.

И она вялым движением кисти махнула в сторону ширмы, за которой стояла кровать.

Тойво отказалась перебраться в другую комнату из этой, где теперь было установлено круглосуточное дежурство - в любую минуту ждали появления заветной дверцы с той стороны. А принцесса не хотела пропустить этого мига, и легко согласилась делить своё жилище с посторонними людьми. Вернее, категорически отказалась вообще выйти из этой комнаты.

- Но вы же не сможете так отдохнуть, - произнёс реджи.

- Зато я в любую минуту буду здесь и смогу помочь, - с усталой улыбкой проговорила девушка. - А я хочу быть здесь, рядом с ним. Но вы правы, я пойду, прилягу...

Она с усилием поднялась из-за стола и скрылась за ширмой.

Режди переглянулся с Суземским. Советник развёл руками и улыбнулся. А Дамиан подумал: «Нет, не прав Лев. Какая же это сила? Из-за своего единственного эта девчонка забыла держать лицо и показывает свои слабости. Не так она держалась при первой нашей встрече. Да и потом - ни единая эмоция раньше не могла просочиться на её лицо, а теперь?.. Разве стала она сильнее, обретя пару? А ведь это только разлука, просто расстояние. А если он и вовсе не вернётся?..»

Но вспомнив маленькую маркизу Инвиато, принц запретил себе думать о плохом. Приказал верить, что князь Марун вернётся, и заодно вызволит Перлу.

Несносный Мальчишка огромным призрачным псом с нескрываемой завистью и тоской смотрел на ширму, за которой едва слышно скрипнула кровать. Но Дамиан предпочёл не заметить скорби в этой призрачной фигуре.

Они все сильно устали за прошедшие сутки, очень напряженные, надо сказать, сутки.

Как раз прошлым утром, именно в эту пору, принцесса Тойво, названная при рождении Ило, открыла дверцу в галерею королевского дворца в Оландезии - как всегда, очень рано, и нащупала по ту сторону две смятые, больше похожие на случайные обрывки, бумажки.

Первую, лишь бросив на неё мимолётный взгляд, отбросила сразу. Это было послание от Перлы, шифрованное, адресованное принцу Дамиану, и оно девушку не заинтересовало.

Его тут же подхватили и передали специалистам, чтобы расшифровать. Специалиста ждали недолго и уже вскоре прочли:

{«Его высочию принцу Дамиану

от маркизы Перлы Инвиато.

Связь держим через галерею, здесь же будем перебираться обратно. Предполагаю скорое решение вопроса. Добром не выйдет. Пожалуйста, будьте готовы!»}

Этот восклицательный знак... Как он не понравился Дамиану! Уж очень о многом говорил он в сухом, деловом сообщении маркизы, где не было не только чувств, но даже лишних букв. Страх, опасность, ужас. Этот знак был как крик о помощи, как судорожное рыдание. Практически каждый, кто был в комнате, как и принц, понял - всё очень и очень опасно.

И пока возились с запиской от маркизы Инвиато, принцесса Тойво прижимала к груди другой клочок, уставившись куда-то в пространство с подёргивающимся лицом и всё не поднимаясь с колен.

Один из шифровщиков подошёл и протянул руку, чтобы попросить бумагу у принцессы, но она молниеносно качнулась и дернула рукой, и не ожидавший такого мужчина отлетел в сторону. С глухим звуком ударился головой о стену и съехал на пол с совершенно ошарашенным, кривящимся от боли лицом.

Принцесса, будто ничего не случилось, стояла на коленях и смотрела перед собой затуманенным взглядом.

Все, кто был в комнате, переглядывались, пытаясь понять, что сейчас произошло? К пострадавшему тут же поспешили двое, подняли его и увели. К коленопреклонённой принцессе подходить близко уже никто не решался. Но письмо прочесть было нужно.

- Ваше высочие! Принцесса! Тойво! Тойво, названная при рождении Ило! - робкие попытки дозваться не увенчались успехом: девушка всё так же была погружена в себя.

Она только чуть нахмурила брови, как сделал бы занятый чем-то важным человек, которого пытаются отвлечь пустяком.

Дамиан вопросительно уставился на Суземского, взглядом говоря - давай, советник, советуй уже что-нибудь дельное, ты же у нас умник. А умник поджал на мгновенье губы и сложил руки на груди, а потом подмигнул принцу и повернулся к принцессе. Посмотрел на неё пристально, потом склонил голову к плечу и дёрнул бровью, обошёл с другой стороны и посмотрел на неё через спины тихо переговаривающихся сотрудников безопасности и экспертов, подмигнул реджи и широко улыбнулся. А потом тихо-тихо позвал:

- Рада! Рада-сть!

Она мигом очнулась и резко, рывком повернула голову, тревожным взглядом шаря по лицам стоящих вокруг мужчин. Взволновано спросила:

- Что?! Что такое?

Зорий протянул к ней ладони, улыбаясь сдержаннее, и тихо, доверительно произнёс:

- Рада, что в письме? От кого оно?

Девушка глянула на бумагу, отняв их наконец от груди. Развернула письмо, ещё раз пробежалась глазами по строчкам, бережно и нежно разгладив пальцами листочек:

- Живой. Пишет.

И улыбнулась. Трогательно. Счастливо.

- А что пишет? - спросил Зорий. Всё так же с безопасного расстояния.

Рада ещё раз посмотрела на бумагу и с видимым сожалением протянула её собеседнику.

- Не знаю, - вздохнула , - почитайте, я только своё имя узнала.

Сразу несколько человек подступило к бумаге в вытянутой руке принцессы. Все заглядывали в письмо и, наконец, кто-то нерешительно потянул за краешек. Девушка отпустила, не возразив ни звуком, ни жестом, поднялась с колен и стояла тихо, не отрывая взгляда от белого клочка, пока его передавали из рук в руки.

- Кто дежурит нынче? Пригласите князя Марун, - Зорий обернулся к распахнутым дверям комнаты. - Это, должно быть, язык пустынных племён, ничего не понять.

Старый князь, свежий, подтянутый, аккуратно и тщательно одетый, всем своим видом производил впечатление, будто ожидал, что его позовут в этот ранний час. И явился тоже быстро. Он ни на миг не потерял достоинства поспешностью, рука не дрожала от волнения или нетерпения, когда протянул её за письмом, письмом своего сына.

Его брови нахмурились, когда читал князь первые строки, затем лицо стало заинтересованным и вновь нахмурилось под конец письма. Князь остро и недовольно глянул почему-то на принцессу Тойво и вновь вернувшись к письму, вслух зачитал:

{«Рада-сть моя!

Здесь всё сложно. Твой отец находит нужными крайние меры безопасности своего дворца - повсеместной магической защите. Все стены обрисованы разного рода рунами для защиты от магии. Я тревожусь о том, как ты открываешь дверцу? Не вредит ли это тебе? Как выходит, что тебя не обнаруживают?

По твоему же вопросу пока ничего не ясно: король молчит, я практически изолирован, и узнать не у кого. Перла немного более свободна в своих передвижениях, но тоже далеко не всё ей доступно.

Рада, очень много вопросов, очень! Самый главный: как тебе случилось тут выжить? Я, представляя твою жизнь здесь, злюсь до ярости и хочу всех убить!

Но к делу. Родная моя, напиши, что такое поединок?

Что за человек принц Вретенс?

Сможешь ли помочь отсюда выбраться? И если да, то на что мне стоит рассчитывать. А на что - нет?

Мне тебя не хватает. Это тоска, когда тебя рядом нет.

И оттого ещё сильнее злюсь, что вопрос застрял на одном месте и никуда не движется. Каждый день вспоминаю тебя, нас с тобой, и то, как рядом с тобой было хорошо. Только этим и держусь - нашей будущей встречей.

Помни: люблю, помню, стремлюсь к тебе. У нас впереди долгая жизнь - много детей и ещё больше внуков. Так много надо успеть! Люблю тебя, моя прекрасная Рада-сть! Береги себя!»}

Тойво слушала внимательно, склонив голову к плечу. И хоть взгляд её был обращен на старого князя, было понятно, что его она не видит. Её брови легко шевелилось, мелкие мышцы лица слегка подрагивали, будто она разговаривает с кем-то, не открывая рта.

Такая гамма чувств была на её лице, что Дамиан почему-то сглотнул, глядя на Несносного Мальчишку. Призрачный пёс сел рядом с принцессой и привалился всей тушей к её ноге, закрыл глаза и с непонятным выражением на морде замер.

Дамиан снова и снова отводил взгляд от её фигурки, но снова и снова ловил себя на том, что внимательно наблюдает за девчонкой, за каждым движением на её лице. И снова, и снова думал о том чуде, что было перед ним - единстве избранных друг для друга.

А потом…

Прошедшие сутки были наполнены расспросами для Рады. Её заставляли вспоминать такие вещи, что она даже возмутилась - ну какое отношение имеет её детская дружба с кухаркой или то, каких лошадей предпочитали её сводные братья, если нужно ответить всего на пару точных и понятных вопросов её Зиада?

Но вежливый, но непреклонный знаток своего дела из безопасников сказал, что дело не в вопросах, а тех воспоминаниях, которые с ними связаны. Ведь стало же новостью для Рады, что весь дворец её отца обрисован шаманскими рунами и надёжно защищён их магией.

А это действительно её удивило и даже огорошило. Она всегда передвигалась по дворцу, и когда нужно было, открывала свои маленькие дверки без препятствий, никогда никто не знал, что она чуточку магичит. Об использовании ею магии никто не знал - она готова была поклясться. Потому что в ином случае её давно казнили бы, ну или заперли где-нибудь в тюремном подвале, в самой дальней камере.

Признав правоту знающего человека, Рада подчинилась, снова и снова выворачивая свою память наизнанку.

Дамиану в то же время пришлось немало сил потратить на обсуждение вопроса на чём писать письмо и писать ли его вообще.

Кто-то считал, что писать нужно выцветающими чернилами. Причём выцветать они могли через определённое время или сразу же после прочтения.

Кто-то предлагал использовать вместо бумаги новые образцы из лабораторий Академии — полотно, чтобы после выцветания чернил казалось, что это простой носовой платочек.

Кто-то предлагал зачарованную бумагу, которая рассыплется сама в руках, для которых она не предназначена...

И снова на выручку пришёл Суземский со своим здравым смыслом.

- Друзья мои, - сказал он, по обыкновению широко улыбаясь, - вот что прошло с той стороны, то же самое и вернуться должно. Разве не так?

И это успокоило споры.

К следующему утру, когда Рада открыла дверцу, чтобы положить на ту сторону трубочку тонкого пергамента, за спиной замерли довольно усталые мужчины из разных отделений безопасности Короны Бенестарии, а заодно не менее усталые принц Дамиан с советником.

И когда в только-только открытой Радой дверце появилась тонкая девичья рука, все замерли, застыли, перестали дышать. Потому что это стало нежданным и негаданным чудом, потрясением, подобным землетрясению.

И то, что Рада вложила в эту тонкую белую и очевидно девичью руку письмо, которое готовили с таким тщанием, не растерялась, не застыла в потрясении, тоже было небольшим чудом. Потому что мужчины, замершие за её спиной, отреагировать не успели, как дверца закрылась.

Они потом долго обсуждали произошедшее, рассуждая о том, надо ли было поговорить с Перлой, если допустить, что это была именно её рука, а может и вовсе вытащить её обратно в Бенестарию.

Противники этой идеи твердили, что это могла быть не она, а кто-то - что письмо не дошло бы до Зиада, если бы посыльную перетащили сюда. Другие говорили, что рунная защита дворца могла отреагировать на такое крупное вмешательство и что потом было бы с княжичем - неизвестно, а значит, принцесса Тойво всё сделала правильно.

Сама же Тойво не участвовала в этих обсуждениях. Она, незаметная, тихо ушла за свою ширму и легла на кровать, прямо поверх покрывала, не раздеваясь.

Дамиан тоже горячо отстаивал своё мнение, пока не заметил Несносного Мальчишку. Тот большой призрачной собакой сидел, сгорбившись, спиной ко всем, устало свесив голову и уткнув нос в ширму, за которой отвернувшись к стене тихо лежала принцесса.

Реджи краем глаза заглянул туда, заметив только ноги в лёгких сапожках. И от этого вмиг на него опустилась такая тяжёлая усталость, которая, смешавшись с возбуждёнными тревожными чувствами, вдруг толкнула его куда-то, погнала, требуя выплеснуться или взорваться.

И он не заметил, как добрался до конюшни. Бежал ли, шёл спокойно - не помнил. Зато чуть не сломал от нетерпения дверцу денника, пока ему седлали лошадь, останавливая нервный шаг, которым мерил проход между стойлами то в одну, то в другую сторону.

А потом, когда мчался по дороге, через портал, через лес, становилось всё легче. Будто именно этого - скачки, бешеного движения, свиста ветра в ушах и слез из глаз от этого же ветра, - требовала его душа.

Глава 6

И опять знакомые кусты, тёплый нос лошади под рукой и Несносный Мальчишка, призрачным псом рвущийся вперёд...

Дом, большой, неуклюжий, явно переделанный под жильё из чего-то совсем нежилого, стоял перед Дамианом как на ладони. Мелкие листья кустов не мешали смотреть, зато прекрасно скрывали и его самого, и его коня.

И принц, пользуясь возможностью, рассматривал всё с каким-то жадным двойственным чувством.

Ему хотелось пойти туда, к крыльцу, провести рукой по перилам - он хорошо запомнил, какого места касались её пальцы - постоять на ступеньках, на которых стояла она, посмотреть на эти кусты оттуда, оттуда она смотрела на них и на... него.

И в то же время ему хотелось бежать отсюда как можно дальше, чтобы ветер снова свистел в ушах, выбивая слезу и забивая дыхание, чтобы Несносный Мальчишка спрятался хоть на время, не мелькал перед глазами с навязчивостью капризного, надоедливого ребёнка.

Никого не было видно, стояла тишина. Только слабое осеннее солнце освещало беленную стену дома, отражаясь яркими бликами от стёкол в маленьких окошках.

Реджи всматривался в эти окна до рези в глазах, напрягал слух, пытаясь уловить звуки за дверью, но ничего не мог разобрать. Неожиданно звуки раздались откуда-то с другой стороны, из-за дома. И это... это были детские голоса. Хоть и неразборчивые, сильно приглушённые, если судить по интонациям - жизнерадостные, а если по громкости, то раздавались с заднего двора.

И Дамиан, который всё топтался, порываясь куда-то идти и всё сдерживая свои порывы, двинулся на звук. Ему до дрожи в руках хотелось узнать, кто именно там, на заднем дворе разговаривает - только ли дети?

Он крадучись, не выходя из тени кустов, обошел дом. Там, с обратной стороны, между несколькими хозяйственными постройками был вытоптанный участок земли, на котором резвились девочки. Их было несколько, и они были одинаковые с виду, хоть и разного роста. Они прыгали и бегали, что-то тащили в руках, весело и звонко переговариваясь.

Задняя дверь была открыта, и через неё туда и обратно выбегали и вновь возвращались эти одинаковые девчонки разных возрастов, таща в руках по одному или несколько поленьев.

Дрова...

Что мелькнуло в сознании. Но он продолжал рассматривать детей.

А присмотревшись внимательнее, понял, что девочки всё же разные, непохожие. Одинаковыми их делала одежда - длинные мешковатые платья простого небелёного полотна, одинаковые, без отличий. Да и дети все худенькие, невысокие, с тугими косичками и от этого открытыми лицами.

Долго рассматривать щебечущую мелюзгу у принца не получилось - его взгляд притягивал тёмный проём двери. Чувство, что она, та женщина с холодным льдистым взглядом, где-то здесь, рядом, заставляло тревожно сжимать кулаки и ждал, что вот-вот, вот сейчас, наконец выйдет и она.

Несносный Мальчишка уже большим котом тёрся о ближайший столбик навеса у ближайшего сарая и призывно посматривал на принца, будто звал: «Ну, пойдём уже! Ну! Давай! Пойдём!».

Но она не вышла. Вместо небольшой ладной фигурки с чёрной шевелюрой появилась высокая старуха и позвала детей в дом. Те, как послушные цыплята, дружно бросились к ней, и задний двор мгновенно опустел и накрылся тишиной, будто пуховым одеялом.

Стал слышен шум ветра в ветвях, голоса птиц, едва различимый отзвук детских голосов внутри дома.

Глаза принца снова зацепились о что-то знакомое, спасительное.

Колода. Топор. Руки вздрогнули, кадык непроизвольно дернулся. Да, это именно то, что ему сейчас нужно.

Он вспомнил облегчение и умиротворение в душе после колки дров, приятный холодок ветра на взмокшей спине. А ещё вспомнил слова «...дров наколоть хотите?», которые его тогда так задели. А теперь он рассмеялся, задорно и тихо, и шагнул из кустов.

Несносный Мальчишка мигом вспрыгнул на крыльцо, развалился там по-барски и уткнул морду в тонкую щелку, где дверь входила в дверную коробку.

Дамиан, всё ещё улыбаясь, скинул камзол, не глядя бросил его куда-то в сторону поленницы и, поплевав на руки, взялся за топор.

Да, это было прекрасно! Каждый взмах, каждый удар приносил ему радость и облегчение, каждое новое поленце, падающее с колоды, запах сухого дерева, дарили удовольствие и жажду жизни.

Он почувствовал её за пару мгновений до того, как услышал скрип открываемой двери.

И рука с топором опустилась сама. Он обернулся и встретил взгляд этих невозможно ярких голубых глаз.

Валери стояла на невысоком - в две ступеньки - крылечке и смотрела на него, сложив на груди руки. Всё такое же непроницаемое лицо, строгий взгляд.

Несносный Мальчишка просто выпрыгивал из своей призрачной кошачьей шкурки, тыкаясь и трясь мордой о складки длинной юбки.

И Дамиан ему завидовал...

Так они и стояли несколько долгих-долгих мгновений: Валери молча смотрела на него, а Дамиан, не отводя от неё взгляда, вонзил топор в колоду, утёр пот со лба и вытянулся как солдат перед командиром. А потом чётко, по-военному, кивнул, приветствуя хозяйку и чётко доложил:

- Как вы предлагали, сударыня, колю дрова.

Женщина на крыльце приподняла бровь и так же холодно осмотрела немалое уже количество поленьев, поджала губы и прикрыла глаза. Потом ещё и рукой их прикрыла.

Дамиан почувствовал - всё, это конец. И дальше не будет ничего хорошего.

Маленькая ладошка с тонкими пальцами, закрывавшая глаза, чуть опустилась и он увидел...

Губы Валери улыбалась, а эти до рези яркие, каких не бывает в природе, бирюзовые глаза... смеялись.

Валери убрала от лица руку. И унылое отчаяние Дамиана сменилось шквалом восторга - она ему улыбалась! Он почувствовал, как расходится от неё тепло - волнами, как от печи.

А потом и рассмеялась, не скрываясь.

- Ну хорошо, господин Демьян, если уж вам так хочется, то конечно поработайте, отговаривать не стану. Пришлю вам помощников, чтобы поленницу складывали, - и покачав будто в удивлении головой, вернулась в дом.

Дамиан, наполненный чем-то летучим и пьянящим, не чувствовал ни усталости, ни нелепости своего занятия - он, принц и наследник, как простой крестьянин, рубит дрова.

Он даже не задумался об этом!

Он просто с удовольствием и восторгом работал. Тело и топор были лёгкими, взлетали сами, а дрова, как игрушечные щепки, сами от легчайшего прикосновения разлетались в стороны, радость мелкими пузырьками шипучего вина лопалась на языке, неяркое осеннее небо казалось прекрасным и созданным для высотных полётов.

Из дома вышла девчонка, в этот раз довольно взрослая - лет четырнадцати, и принялась укладывать наколотые дрова в поленницу. Дамиан отметил, что не только маленькие водятся в этом доме.

Он продолжал с удовольствием махать топором, вдыхать сухой запах древесины, наблюдать, как при каждом взмахе солнечные зайчики отскакивают от наточенного лезвия и как разваливаются в стороны полешки.

За спиной послышалось злое шипение. Несносный Мальчишка, пытавшийся призрачной лапой подцепить входную дверь дома, оторвался от своего настолько же увлекательного, насколько и бесполезного занятия, и обернулся с совершенно человеческим выражением на морде - удивлённым и заинтересованным одновременно. Дамиан через плечо взглянул на помощницу.

Лицо недовольное, движения слишком резкие, дёрганые. Сразу понятно - злится. Руку занозила? Заметив его взгляд, девчонка досадливо закусила губу и опустила голову. Да нет, вряд ли дело в занозах. Заставили работать? Не любит дрова складывать?

Ах, да что за глупости! Дамиан глянул на небо — радость! Подвигал плечами - радость! Струйка пота скатилась по позвоночнику - радость!

И продолжил рубить.

Пиленые чурбаки закончились как раз тогда, когда Валери снова вышла на крыльцо и, чуть склоня голову набок, с ласковой улыбкой позвала в дом - передохнуть и выпить холодного отвара.

- Наташенька, дочка, иди и ты попей, - так же ласково глянула она на недовольную девчонку.

Дамиан снова оглянулся. Эта девочка-переросток - её дочь? Такая взрослая? Теперь уже принц с совершенно другим интересом рассматривал недовольное лицо, яростные взгляды, бросаемые на мать, острое плечо, нервно дёрнувшееся, чтобы отереть с лица упавшие волосы.

- Не хочу! - резко, словно плюнула, сказала девчонка.

Она совсем не была похожа на Валери - худая, даже костлявая, какая-то нескладная, волосы намного светлее и совсем прямые, узкое лицо, серые глаза. Никакой округлости щёк, полноты губ, буйных чёрных кудрей, плавности и грации движений матери. Тех самых движений, от которых у Дамиана всё внутри скручивалось от зависти к Несносному Мальчишке: тот тёрся мордой о её юбку и подныривал под руку.

Валери знакомо качнула головой, будто сожалела, дёрнула бровью да вздохнула. И снова её невозможные голубые глаза глянули на него, губы тронула ласковая улыбка, и хозяйка дома приветливо кивнула:

- Проходите, господин Демьян. Давайте я вам на руки солью.

В доме принц присмотрелся, щурясь и привыкая к сумраку, почти непроницаемому после яркого освещения двора. Женщина стояла у стены и держала в руке ковш, явно приглашая его к деревянному ушату на лавке. Дамиан подивился таким порядкам - он пребывал в уверенности, что его страна развитая, просвещенная и идущая по пути прогресса, а тут...

Но подошёл и подставил руки под тонкую струю воды. Вымыл их, умылся прохладной, вкусно пахнущей водой. Хотелось снять и рубашку, чтобы вот эти тонкие пальцы так державшие ковш, будто это был изысканный музыкальный инструмент, лили воду ему на спину и шею, чувствовать прохладную воду на своей коже, свежесть... и ещё что-то.

Что-то незнакомое, что-то, чего он никогда не переживал ранее.

Он чуть нахмурился, пытаясь понять, что же это такое, но так и не смог. Раздеваться не стал.

Да и некрасиво было бы вот так, перед почти незнакомым человеком, да ещё и женщиной, ни с того, ни сего обнажаться. Вытерся простым полотняным полотенцем, вышитым по краю и поданным теми же тонкими пальцами.

«Обнажаться...» - слово застряло в голове и зудело там надоедливой мухой.

- Проходите, садитесь, господин Демьян, - тем временем приветливо улыбалась и всё так же ласково поглядывала на него Валери, поставила на стол кувшин и две большие глиняные кружки.

Обнажиться...

Дамиан, садясь за стол, пожалуй, впервые в жизни думал о том, прилично ли он выглядит - не взъерошены ли волосы, не красное ли лицо. Глянул на рубашку и с досадой понял - испачкана, а камзол остался там, возле поленницы.

Обнажиться...

И тут он понял, что это было за незнакомое чувство - ему хотелось нравиться этой женщине.

Он даже прикусил губу изнутри, чтобы не охнуть.

Почему-то вспомнились все те женщины, которых когда-то близко знал. Они все очень хотели ему нравиться, и ему это льстило, хоть и не нравилось. Не нравилось, потому что он не мог понять, кому они хотели нравиться: ему - принцу или ему кареглазому блондину невысокого роста ли попросту коротышке.

Ну а сейчас он сам хотел нравиться. Нравиться женщине. Это было непривычно и оттого - неловко.

Принц сел на длинную лавку, недоверчиво потрогав сероватую поверхность, отполированную множеством когда-то сидевших на ней людей. На чистом деревянном столе перед ним стояла большая глиняная кружка, темная, красно-коричневая. Добротная, чистая, но совсем неизящная. Непривычная, не фарфоровая...

Хозяйка налила из такого же глиняного кувшина приятно пахнущий напиток, подвинула кружку к нему и села напротив, чуть склонив голову набок.

Вот она точно вела себя свободно и ни о чём не переживала - не стеснялась своей старенькой блузы из того же простого холста, что и детские платьица, простой старомодной шерстяной юбки в пол, какие даже служанки в маленьком домике Милэды Маструрен не носили, сильно растрепавшейся толстой чёрной косы, перекинутой на грудь. На невысокую, такую заманчивую грудь без нижних рубашек и корсетов.

Дамиан болезненно сглотнул.

Он с усилием перевёл взгляд на кружку, взял её в руки, тяжёлую, прохладную, и отпил немного фруктового напитка. Поднял глаза и улыбнулся Валери. Она смотрела вопросительно. Наверное, ждала чтобы он сказал, понравилось ему или нет. Это был не чай, не горячий и ароматный, с редкими горными травами и кусочками фруктов, в тонкой фарфоровой чашечке, как у Милэды возле уютного камина.

Валери снова улыбнулась и кивнула, увидев его улыбку.

- Спасибо вам, господин Демьян, вы нам очень помогли!

Он опустил взгляд в кружку - не было у него мысли помогать им. Помогал он больше себе. И потому честно сказал:

- Не за что. Это вам спасибо, что позволили.

И снова опустил глаза на кружку, которую срочно поднёс ко рту. Да и пусть фруктовый отвар, а не изысканный чай. Прочь церемонии! Невозможно на неё смотреть, невозможно видеть, как Несносный Мальчишка своим кошачьим языком лижет её щеку, как тыкается мордой ей в уголок губ, трётся о скулу. И время от времени косит глазом в его сторону.

Дамиан позволил себе лишь смотреть, как её тонкие пальцы держали ту, другую глиняную кружку. Какие они изящные, какой милой формы её розовые ногти, удивительно ухоженные и аккуратные для селянки.

Эти пальцы хотелось перецеловать один за другим, тонко-тонко и очень осторожно касаясь их губами, провести по коже запястья, ощутить, как бьётся пульс. Хотелось погладить чёрные локоны, выбившиеся из косы, и саму эту косу хотелось поднести к носу и понюхать - как она пахнет?

Он снова не мог подобрать слов, чтобы описать чувства, что закрутились в горле. Этот ком медленно, очень медленно спустился в живот, а потом... Когда Дамиан понял, куда сползают это скрученные эмоции, он приковал свой взгляд к кувшину, что стоял чуть в стороне, попытался представить какие узоры можно было бы нарисовать на его боках.

Его отвлёк звук - тонкий то ли писк, то ли визг. Он поднял глаза с вопросом, но не встретил взгляда Валери - она сидела с закрытыми глазами и побледневшими губами, уставшая, осунувшаяся.

- Валя, иди ужо, а то опять раскричится, не успокоишь, - грубоватый, встревоженный голос раздался из дальнего угла. Дамиан глянул туда. Невысокая кругленькая старуха, не та, что звала детей, другая, что когда-то открыла ему дверь, сидела тихо в углу и перетирала посуду. Взгляд, устремлённый на Валери, был полон боли и сострадания.

Принц мимоходом удивился - как эта женщина смогла просидеть всё это время, ни разу не брякнул тяжелыми мисками, но вновь повернул голову к хозяйке дома. А главное - что здесь происходит? Глянул на Валери.

Она уже поднималась из-за стола, глаза держала опущенными. Помедлив мгновенье, сказала:

- Простите, господин Демьян. Мне нужно идти.

И быстро двинулась к лестнице. Не замедляясь ни на мгновенье, поднялась и исчезла за поворотом. Призрачный Мальчишка побежал было за ней, но у лестницы остановился и тоской оглянулся на Дамиана.

А он остался сидеть, не зная, нужно ли откланяться и уйти или всё же подождать хозяйку. Старуха в тёмном углу отвернулась к своей работе, но время от времени косилась на него. И чувство, что было написано на её лице, вовсе не походило на любопытство.

Дамиан покрутил в руках чашку, вздохнул одновременно с Несносным Мальчишкой, что стоял в своём обыкновенном мальчишеском виде и, задрав высоко голову, с тоской смотрел на верх пустой лестницы.

Там тонкий пронзительный звук всё нарастал и вдруг превратился в отчаянный детский плач. Почему-то принцу подумалось, что так может плакать только панически испуганный ребёнок. Но чем малыша можно так испугать в доме?

Он подумал ещё мгновенье и встал с намереньем пойти наверх и помочь хотя бы просто своим присутствием. Старуха вскочила с удивительной для её комплекции и возраста прытью, кинулась к нему наперерез. Потом вдруг остановилась, будто наткнулась на что-то и заговорила, с трудом подбирая слова:

- Э... Господин... не ходите! Милосердием Плодородной... прошу!.. Не надо... - и просительно протянула к нему руки. - Не надо, не ходите, а только худо будет! Валя... справится. Сама.

За спиной громыхнула дверь, и Дамиан обернулся. С заднего двора зашла та самая девчонка-переросток, Наташка. Растрепавшиеся светлые волосы неаккуратно свисали вдоль лица. Казалось, что вся её фигура излучает неприязнь. И плотно сжатый кривящийся рот, и взгляд исподлобья только усиливали впечатление.

Она бросила взгляд туда же, куда был устремлён взгляд Несносного Мальчишки. Зло пробормотала:

- Опять это чучело мамку к себе потребовало. И почему она мелкой не сдохла?

- Замолчь, гадина черноротая! - старуха, ростом уступавшая девчонке, замахнулась на неё полотенцем, что мяла в руке.

- А ты меня не затыкай, бабка, - независимо дернула плечом Наташка и, отряхивая руки о не очень чистую юбку, пошла к двери под лестницей.

Дамиан глянул на старушку, что гневно провожала взглядом юную хамку. Спросил, кивнув вверх:

- Так это ребёнок плачет?

Бабулька опустила глаза и снова стала мять полотенце.

- Дык да. Дочка Валина.

- Почему так плачет? Болеет?

Движением бровей, плеч, рук старуха без единого слова изобразила повесть, полную отчаяния, о том, что она не знает, никто не знает, и что это такое - не известно. Слова только подтвердили это:

- Дык... не понять же. Плачет вот.

- Надо лекарю показать или целителю!

Бабля глянула на гостя. Неловкость на старческом лице сменилась гневом, глаза блеснули по боевому, и она даже подступила на шаг:

- Ичь какой умной! А то Валя не знает! Она сама разберётьси! Иди-ка вот домой, добрый человек! Спасибо тебе, подмогнул, а теперича иди, иди ужо, - и замахала тёмной, заскорузлой от тяжелой работы ладонью, в сторону двери. - Не трави вот душу магами свома да лекарями, и так не ладно всё...

Дамиану не хотелось вот так уходить, не сказав и пары слов славной женщине с пронзительными голубыми глазами, не поговорив, не спросив, можно ли прийти ещё, не узнав, что с ребёнком. Он, поглядывая наверх, спросил:

- А надолго ли Валери ушла?

И бабуля сокрушенно покачала головой, тоже глядя вверх:

- Раскричалась всё ж Вирка, знать, теперича надолго.

Плач не утихал. Казалось, что так долго и так сильно плакать просто невозможно, но надрывный, истошный детский крик всё продолжался и продолжался. Дамиан с сожалением качнул головой и пошёл в двери - где-то там в кустах осталась его лошадь, а здесь он явно лишний.

- Я ещё заеду, - проговорил негромко, в спину старухе.

Она всё стояла и смотрела вверх, качая головой. И было непонятно: то ли ему кивает, то ли каким-то своим мыслям.

Надо поручить, чтобы разузнали», - думал Дамиан, пуская лошадь рысью и перебирая краткие сведения, которые помнил из доклада. В справке о Валери, поданной службой безопасности Короны, о болезни ребёнка ничего не было сказано.

Глава 7

-... Повелеваю: нечистой преступнице принцессе Тойво, названной при рождении Ило, вернуться к семье и понести заслуженную кару! Чужакам, прибывшим в королевский замок, разрешаю сообщить Короне Бенестарии о нашем решении. И до прибытия нечистой принцессы им запрещено выходить из своих комнат! На то воля моя, короля Оландезии, суровых северных духов, ветров и моря, да пребудут они с нами вечно!

Зиад стоял перед королём как громом поражённый. Юзеппи восседал на троне в богатой шубе из неизвестного Зиаду серебристого меха. Вокруг него стояло множество придворных. Здесь были и сыновья короля: младшие, как всегда, сидели у ног, старшие стояли у трона.

Варген-Фойга, не скрывая торжества, улыбался. Второй принц, Вретенс-Андра, казался всё таким же невозмутимым и отстранённым, с непроницаемым лицом рассматривал пол тронного зала у ног Зиада. И всё так же не поднимал глаз на посла Оландезии, которого сейчас, как по всему выходило, приговорили к бессрочному заключению. И хорошо, если заключение это будет домашним арестом, что безусловно, не самое приятное. Но исключить заточения в каком-нибудь подземелье на неопределённый срок тоже не стоило. Раду, которую уже и нечистой назвали, Бенестария отдавать не станет, это было понятно. Потому его и направили – отстоять свою жену, свою единственную и вытащить Перлу должен он. Он – самое заинтересованное в этом вопросе лицо.

В груди тонко звенело предчувствие боя, и сжав волю в кулак, господин посол ответил:

– Не принимаю воли королевской! И женщину эту прошу себе!

Все замерли и будто перестали дышать – чужестранцу не полагалось знать такого. Зиад отметил, что старший принц перестал улыбаться, а второй поднял на него взгляд. Но всё внимание посла было направлено на короля, который откинул голову к спинке кресла и задрал подбородок, хмуро и молча разглядывая человека, что посмел не принять его волю, смотрел на него сверху вниз и всё сильнее кривил губы.

В рядах немногочисленных придворных, или может, это были советники или министры, послышался лёгкий шум – они переглядывались, пытаясь увидеть ответ на непрозвучавший вопрос: как?

Как чужак узнал о своём праве?

– Отец, позволь? – обернулся старший к королю.

Тот хмуро кивнул, не отрывая изучающего взгляда от посла. И Варген, названный при рождении Фойга, сделал шаг к послу.

– Да знаешь ли ты, чужак, о чем просишь?

В вопросе слышалась насмешка, издёвка и вызов. Зиад не мог не подыграть «страшному и великому» принцу.

– Н-наверное, – сказал осторожно, запнувшись на первом слоге, и чуть подался корпусом назад, вроде и невольно, вроде и от страха.

Бросил взгляд на Вретенса, второго принца. Он тоже изучал Зиада. Только его чувства читались лишь на уровне эмоций, потому что лицо не выдавало ничего. Наконец внутри принца взметнулось то тихое, спокойное море, обнажая недоумение, тревогу. Что-то ещё? Пожалуй, любопытство и... сочувствие?

Вот и отлично. Значит, Рада была права.

– Ты, чужак, хочешь получить нечистую принцессу, убийцу, предавшую свою страну и короля-родителя? – старший принц кружил вокруг неподвижного посла, словно хищник вокруг добычи.

Зиад опустил глаза. Но вот голову опускать не стал. И плечи держал расправленными. Закусил губу, а потом бросил короткий опасливый взгляд на старшего принца и тихо сказал:

– Да.

– И выйдешь на поединок? – издёвка стала явной и жгучей, глубоко посаженные глаза горели бешеной жаждой крови, а в эмоциях принца пахнуло такой волной яростного восторга и чего-то удушающе чёрного, что Зиад покачнулся, но всё же ответил:

– Д-да.

И продолжая кусать нижнюю губу, исподлобья глядя на Варгена, названного при рождении Фойга.

Тот рассмеялся, физически выпуская чёрные и вязкие, как расплавленная смола, и такие же душные эмоции наружу. Зиад усилием воли закрылся от этого отвратительного и сковывающего потока. И потому следующий вопрос принца воспринял вполне трезво:

– Тогда выберем оружие. На мечах!

Варген подошел, наклонился, так близко нависая над Зиадом огромной тушей, что, казалось, даже ощущался запах из его рта. Неприятная улыбка просто сочилась насмешкой и даже издёвкой.

Чтобы уйти от давления, но не потерять лица, посол сдала в сторону два шага и обратился к королю с поклоном:

– Ваше величие, позвольте принять бой.

За правила и церемонии, которые необходимо было соблюсти, чтобы бой имел силу договора, нужно было сказать спасибо Раде. Как она смогла всё так подробно вспомнить и изложить, Зиад не мог себе представить, но произнося сейчас эту формулу, понял, что без этих знаний попал бы в переплёт. По тому, как сжались на подлокотниках пальцы короля, как потяжелел его и без того неласковый взгляд, молодой князь Марун понял, что идёт по верному пути – не ожидали тут от него такого. А значит, время решительных действий пришло.

– Прошу в свидетели боя вашего шамана и кого-то с моей стороны, – Зиад сделал вид, что задумался. – Да, конечно! Прошу пригласить маркизу Инвиато.

И глянул на багровеющее лицо принца Варгена, названного при рождении Фойга.

– Хох! – резко бросил он, ощерив зубы. – Не место женщине на поединке!

– Согласен, – тяжело проронил король, сверля взглядом посла.

Зиад беспокоился сейчас не о свидетелях, он лишь хотел, чтобы к тому моменту, как он выиграет, Перла была рядом. А то, что он выиграет, сомневаться себе не позволял. И потому надавил:

– Разве это не моё право, право чужестранца, требовать себе свидетеля? Что скажет об этом шаман?

Двое этих типов в бесформенных расшитых балахонах как раз заходили в тронный зал и, ни на кого не глядя, бесшумными тенями проскользнули к трону, опустились на корточки рядом с ним. Взгляды их мазнули по Зиаду, но не остановились, а упёрлись куда-то в пространство.

Король молчал, а старший принц, проводил глазами шаманов, чуть сбавил тон и сказал:

– Как хочешь, чужак.

Рада писала в своей записке, что шаманы, эти сухие и отрешенные старики, которые тихо появлялись и исчезали, будто сами по себе, имели огромное влияние не только на короля, но и на всю жизнь страны. Они были хранителями традиций и гарантами честности сделок, поединков, договоров. Святыми они не были – это благодаря им у короля было представление о своей великой роли в истории – восстановить величие Оландезии, вернуть её влияние и могущество. И это благодаря им Зиад не знал и не догадывался о традициях и правилах боёв, даже о самом этом способе не знал – по указке шаманов Оландезия отгородилась от всего мира, закрылась, не пуская к себе чужаков.

Вот и правила этих боёв шли из глубины веков, когда морской разбойник, покоритель Северного моря, мог забрать себе что-то из добычи другого, доказав, что он сильнее и, значит, имеет право.

Понятно, что за многие века традиция потеряла своё первоначальное значение сражения за добычу. Теперь это был лишь способ рассудить спор, но бой до победы, до повержения врага – остался прежним. И в этом бою поручителем, следящим за честностью боя, за соблюдением правил, были и оставались шаманы.

Это было на руку Зиаду, и он этим воспользовался.

Король помолчал пару мгновений, не отводя тёмного нечитаемого взгляда от посла, и тихо промолвил:

– Хорошо.

– Тогда я выберу место боя! – глумливый тон «старшенького» в другой раз мог бы испугать, но сейчас Зиад только порадовался этому.

Он думал о том, что если принц Варген, принявший вызов на бой всё ещё глумится, это хорошо. Даже очень хорошо. Главное теперь, чтобы уже многое понявший король не успел его предупредить. И господин посол согласно кивнул, изо всех сил удерживая маску трусоватого, неуверенного в себе человека — глаза держал опущенными в пол, то и дело кусал губы, руками теребил край камзола.

– Хочу в нижней зале! – рыкнул «старшенький».

Глаза его сияли восторгом, а дыхание участилось – он уже явно праздновал победу. А Зиад вспомнил нижнюю залу: неровный пол, плохое освещение – неприятно, но не так уж страшно.

Хуже другое.

Хуже для Зиада и Перлы – до картинной галереи дальше, чем от тронного зала. И по лестнице придётся подниматься. Но что уж теперь... Зато за ним есть право выбрать оружие. И он выберет. И выберет так, чтобы обязательно учесть все слабости противника, спасибо Раде.

Зиад шёл уже вдоль второй стойки с оружием, и в тускловатом свете слишком высоких и слишком узких окон нижней залы пытался найти то, что ему было нужно.

Рада писала, что Вретенс отлично владеет мечом, палашом и тесаком – всем, что требует замаха и делает преимуществом его сильные руки и разворот плеч. Поэтому Зиад высматривал то, что не даст подобных преимуществ противнику, то, что требует скорее ловкости и скорости, чем силы.

И он нашёл.

– Шпага, – господин посол с поклоном обернулся к королю и вновь посмотрел на стойку. Взял одну. Старая, но острая – пробовал острие, гибкость, пару раз взмахнул, со свистом рассекая воздух. И добавил:

– Без даги.

Короткий клинок в руках Вретенса, названного при рождении Фойга, не внушал доверия. Шаманы – это хорошо, но...

Нечистоплотные приёмы, которые он так часто наблюдал в тренировочном зале в исполнении Рады, подводили к мысли, что тут от каждого можно ожидать неприятных неожиданностей, и потому давать нож в руки противнику, пожалуй, не стоит. Зачем сокращать дистанцию?

Выбору господина посла Варген несколько удивился, но ни грана сомнений в своей победе не выказал, взял другую шпагу и повертел в руке примеряясь.

Зиад не сомневался, что этот человек, опытный воин, сильный, могучий, сможет достойно противостоять ему, более низкому и щуплому, да ещё и прячущему глаза и заикающемуся – по всем признакам трусливому и нерешительному поединщику, а значит, отвратительному бойцу. А что принц увлёкся преждевременным празднованием своей победы, было очевидно – столько тёмного удовольствия излучал в эмоциях, так двигал плечами, разминаясь, так насмешливо посматривал на соперника, будто уже победил.

Король не смог перемолвиться словом со старшим сыном – сначала между ними стояли шаманы, а когда уже здесь, внизу, преград не было, Вретенс сам не догадался подойти к отцу.

Именно на это Зиад и надеялся. Свои магические силы тратить не стал, экономя на будущее, а фактор неожиданности за собой сохранил – пусть «старшенький» до самого конца пребывает в заблуждении о силах соперника.

Они с Вретенсом стали против короля, пока человек десять слуг выстраивались в круг, ограничивая поле предстоящего боя. Юзеппи смотрел всё так же тяжело, откинув голову на спинку кресла.

– Приступайте, – неспешно, будто нехотя, махнул рукой.

Зиад едва заметно улыбнулся и дернул бровью. Не повысил голоса, не надавил интонацией, лишь вежливо напомнил:

– Я не вижу моего свидетеля. На случай моей преждевременной смерти мне нужен кто-то, кто засвидетельствует её перед моими земляками.

Король скривил губы и бросил в сторону с нескрываемым недовольством:

– Где невеста принца?

«Вот как Перла тут называется, – усмехнулся Зиад про себя. – Надо же, невеста принца. А я, следовательно, муж принцессы?»

Но время для веселья было неподходящим, и Зиад отошел на позицию, разминаясь перед боем и ожидая появления маркизы Инвиато.

Она уже поспешно спускалась в сопровождении слуги. «Просто слуга, не страж, это хорошо», – подумал посол. И когда девушка стала недалеко от небольшой толпы придворных, допущенных на бой, кивнул ей в знак приветствия.

Она была бледна, теребила тонкими пальцами помолвочный перстень, а словив взгляд Зиада, повернула голову к лестнице. Посол проследил за этим взглядом и ещё раз кивнул. Стал в стойку.

– Прошу! – с мягкой улыбкой сказал «старшенькому».

Право первого удара было за ним. Вретенс сделал первый выпад, небрежно, легко. Зиад без труда уклонился.

Спешить не нужно, сейчас самое важное – прощупать противника. Рада смогла сообщить, что Вретенс предпочитает применение грубой силы, не склонен строить стратегические партии, давит морально, издеваясь, осыпая оскорблениями и выискивая самые ранимые точки противника.

Но всё же стоило самому оценить его скорость и маневренность, прежде чем провести последний приём.

Нет, Зиад не ставил себе целью убить принца. Достаточно будет просто одержать победу при свидетелях и на правах победителя потребовать приз.

Принц Варген, новая атака которого вновь оказалась неудачной, опять обнажил зубы в звериной ухмылке и зарычал на ломаном бенестари:

– Ты сдохнешь, чужак. Здесь таких не любят! – и снова попытался нанести удар. Зиад легко его отвёл, чуть отскочил в сторону и поцокал языком, будто сожалел, что противник такой неуклюжий. Это произвело неожиданный эффект – лицо принца побагровело, глаза налились кровью.

– Что, маленький? Головушка разболелась? – проговорил, посмеиваясь, Зиад и провёл контрудар.

Варген его блокировал и стал сыпать на голову противника издевательства и насмешки, кружа по залу и пытаясь выискать брешь в защите господина посла. Самыми мерзкими были те гадости, что касались Рады. Но Зиад справился – он сказал себе, что его Рада-сть это не «Тойво – дочь беспородной с.ки, сама подстилка, переспавшая со всем дворцовым гарнизоном, и также воспитавшая дочь», что все эти и подобные им слова говорятся о ком-то другом.

И ещё князь Марун представил, что эти гадкие, исковерканные слова говорит не этот огромный и страшный человек, а полуголый младенец-переросток в детском, едва налезшем ему на голову, чепчике.

Да, так стало намного проще. В этот образ легко вписались излишне размашистые и оттого кажущиеся нелепыми движения рук, и неловкие движения ног, привыкшие не к лёгким пружинистым танцам мастера шпаги, а мощным и напористым шагам мечника. Это даже позабавило и заставило улыбнуться Зиада. Отчего принц Варген, названный при рождении Фойга просто взбесился и ринулся размахивать шпагой, как топором..

Да, лёгкости принцу не хватало, но противником он был серьёзным.

И хотя Зиад отбивал атаки, выжидая момент, чтобы нанести единственный сокрушительный удар, сделать это всё не получалось.

Они сходились для коротких стычек и вновь расходились, и господин посол всё ближе и ближе отходил к лестнице, где ко всему прочему было ещё и светлее.

Зиад чувствовал, что шансы на победу растут, но напор противника и неровный старый пол сделали всё дело – отступая спиной вперёд, он запнулся о выступающий на поверхности камень и раскрылся. Варген в тот же миг воспользовался этим, и со всего размаху всадил шпагу в ногу Зиада.

Тот упал на спину, и чувствующий свою победу исцарапанный и потный принц Варген наступил сапогом ему на грудь. Зарычал от радости и вскинул вверх руки.

Господин посол под тяжёлым сапогом едва дышал, рана в бедре горела огнём, будто её нанесли раскалённым железом, а где-то там вверху, ближе к потолку он видел раскрытую в победном кличе хищную пасть твари, которая по чистой случайности звалась человеком.

Перед глазами мелькнула сжавшаяся фигурка Рады, рубцы на её спине... Мелькнуло воспоминание, как она на тренировках всегда закрывала спину... Позволит ли он этому чудовищу, пышущему сейчас яростной радостью победы, так же наступить и на неё? Раздавить её, его Рада-сть?

Нет! Ни за что!

И Зиад, собрав силы, поднял шпагу, что так и не выпала из руки, и с коротким замахом вонзил оружие снизу вверх в живот торжествующего над ним принца.

Ранение было проникающим – на Зиада сразу закапало горячим и вязким, но удар получился не очень сильным. И левая рука сама, без сознательного усилия обхватила правую и резко дернула шпагу вверх и вперёд.

Нельзя оставлять этому человеку ни шанса! За Раду, ради их будущего, ради их счастья!

Теперь на Зиада уже потекло, в нос ударил запах смердящих человеческих внутренностей.

Принц замолк, какие-то мгновенье простоял в тишине, а потом забулькал голом и зашатался.

Зиад оттолкнул ногу, ослабившую напор на его грудь, чтобы подняться, и принц завалился назад и вбок. К нему с криком бросились люди, но Зиад уже не обращал на это внимания – к нему наклонилась Перла.

В глазах её застыл ужас, но она схватила его за плечо и стала его поднимать:

– Поднимайтесь, князь! Поднимайтесь! Скорее, надо уходить!

– Зачем уходить? – Зиад сел на полу, у него немного кружилась голова. – Я победил честно!

– Вы убили наследника оландезийской короны! Скорее, князь, скорее!

Зиад попытался встать. Но раненая нога отозвалась болью, и Перла от отчаяния застонала. Забросила его руку себе на плечо и рванула его вверх изо всех своих слабеньких сил.

– Нам под лестницу, – бормотала она, волоча тяжело хромающего Зиада. – Хорошо, что вы сюда сдвинулись, совсем недалеко осталось.

Они уже были почти под лестницей, когда маркиза глянула через плечо и, закусив губу, тихонько взвыла.

– Вретенс! Он идёт к нам!

Зиад тоже обернулся. Влажные волосы прилипли к лицу и немного мешали. Но второго принца он увидел почти вплотную. Нужно было его отвлечь, пока Перла открывала под лестницей дверь в тайный ход в стенах дворца.

– Что? – пытаясь остановить головокружение, так и глядя через плечо, пробормотал Зиад. Рука шарила по поясу и не нащупывала оружия. Плохо. Очень плохо.

– На что вы рассчитываете?! – тихо, но удивительно эмоционально спросил второй принц, быстрым взглядом окинув толпящихся и кричащих людей позади, и вновь уставился на Зиада. Тревога, тоска, сожаление, радость, стыд – такая мешанина в чужих эмоциях сильно мешала, и господин посол предпочёл закрыться.

Дверь открылась бесшумно. Это стало понятно по тому специфическому запаху пыли, мышей и сухого подземелья, что был в этих норах. Перла потащила Зиада за собой.

Он глянул на Вретенса, названного при рождении Андра, и криво улыбнулся. Тот успел проговорить:

– Вы не успеете выбраться из дворца, даже если я их задержу!

– Задержи сколько сможешь, – успел сказать Зиад в щель закрываемой двери, внутренний засов стукнул в петлях. Это Перла закрыла дверь. Их окружила абсолютная тьма.

– Князь, подержите, – в руку ему ткнулось что-то твердое и холодное. «Факел», – понял Зиад, услышав чирканье огнива.

Почти сразу стало светлее – факел, хоть шипел, трещал и чадил, но горел и худо-бедно освещал всё вкруг. И пока Зиад перетягивал ремнём ногу выше небольшой, но довольно глубокой раны на бедре, сказала:

– Князь, тут очень узкие ходы, придётся идти по одному. Сможете?

– Попробую.

Перла, не тратя больше времени на болтовню, схватила его за руку, развернулась и почти потащила за собой.

Ходы были не просто узкими, а щелевидными, и часто приходилось идти боком. Зиад головой сметал клочья паутины, обрывки которой липли к лицу, жутковатыми нежными касаниями трогали шею. Вековая пыль от них рассеивалась, забивалась в нос, вызывая чихание. К Перле, казалось, паутина не липла. Она была ниже ростом и, видимо, свои пыльные полотнища обмела головой немного раньше.

Через несколько десятков шагов на их пути возникла лестница. Почти неразличимые в неровном свете факела ступеньки были разной высоты, да ещё и крошились под ногами, причиняя не только неудобства, но и боль – идти по ним было трудно.

И Зиад, оберегая раненую ногу, старался больше опираться на здоровую, двигаясь приставным шагом, но всё равно нагружал, каждое движение пронзало болью и бередило рану. Когда выбрались на верх лестницы, князь Марун дрожал мелкой дрожью, а пот заливал лицо, катился по спине и груди.

«С каждым шагом я всё ближе к Раде», – сквозь боль говорил он себе и пытался настроиться на открытие маленькой дверцы. Но сил оставалось так мало...

Перла наконец остановилась, тяжело дыша.

– Мы почти в галерее. Соберитесь, князь. Небольшой рывок, и мы у цели.

Он кивнул, несколько капель пота неприятно сорвались с лица и волос и, как одинокие дождинкм, стукнули по камзолу. Перла вдохнула и осторожно приоткрыла дверь тайного хода.

– Никого. Быстрее!

И они двумя грязными и лохматыми тенями вывалились в коридор рядом с картинной галереей.

Перла оказалась возле картины первой, и схватившись за нижний край рамы, подняла её вверх, пытаясь носком туфельки поддеть свисавшую драпировку. Зиад кривясь и сжимая руки в кулаки, доковылял к обнажившейся стене. Он неловко наклонился и отдернул ткань, закрывавшую нишу, и упершись руками в колени, замер, чтобы перевести дыхание. Он дышал тяжело, хрипло.

– Князь?.. – выдохнула Перла нетерпеливо. Она стояла на носочках, упираясь в край картины вытянутыми вверх руками.

– Да... Сейчас.

Зиад опустился на одно колено перед нишей, отставив раненую ногу в строну, и едва не застонал в голос. Руки дрожали, когда одним пальцем он стал чертить на стене маленькую дверцу. Закрыл глаза, представляя комнату в королевском дворце Бенестарии, где они с Радой провели несколько коротких ночей, вспомнил её саму, свою Рада-сть, свою единственную.

Открыл глаза. Стена перед ним ничуть не изменилась – те же серые камни, только светлый след от его пальца, стёршего пыль. Зиад судорожно сглотнул, выдохнул. Закрыл глаза, сосредотачиваясь. Сильно мешало сбитое дыхание, но куда сильнее – раненая нога. Она горела и дергала, боль доходила уже до самого паха и стреляла в поясницу. А надо было сосредоточится, представить ту комнату...

– Я больше не могу, – пропыхтела Перла где-то над головой.

Зиад обернулся и застонал – она стояла с самым несчастным и отчаянным видом, а её руки, держащие картину над головой, дрожали.

Он выдохнул как перед прыжком, упёрся кулаками в пол и поднял себя на ноги не только усилием мышц, но и немалым усилием воли. Думать о том, как потом снова присаживаться перед нишей, запретил.

Два коротких, болезненных шага, и он перехватил тяжёлую картину у Перлы. Она медленно опустила затёкшие руки, неловко встряхивая, и с отчаянием посмотрела на Зиада. Было заметно, что она из последних сил сдерживает слёзы.

Но опустив взгляд на его пропитанную кровью штанину, как-то вмиг крепко сжала свой крупный некрасивый рот в твёрдую линию, провела грязным запястьем по глазам и снова стала той по-мужски решительной и сильной маркизой Перлой Инвиато, которая действует, а не ноет.

Привычно решительно стала оглядывать галерею в поисках чего-то, чем можно было бы подпереть картину.

Зиад уловил, что шум внизу изменился.

– Маркиза, нам надо спешить. Я уже потревожил своей магией защитные руны дворца, так что простите мою не галантность, но вам придётся стать между стеной и картиной, и хоть спиной в неё упереться, чтобы дать мне немного пространства для открытия дверцы.

Перла молча кивнула – она согласна была на всё, чтобы наконец выбраться отсюда.

Поэтому не медля ни мгновенья, поднырнула под полотно и упёрлась руками в стену, а Зиад медленно опустил картину на её спину. Снова неловко приседая на одной ноге, подполз под край рамы и не удержал короткого болезненного стона.

Но вот перед глазами заветная ниша. Дергающая горячая боль, казалось, уже доходит до подмышек, пот льётся градом, руки дрожат. Но Зиад снова и снова представлял себе Раду и вливал силу в невидимую на камне линию.

– На стене остаётся след, – тихо, почти шепотом, проговорила Перла. – Смотрите, он начинает светиться.

Зиад отёр лоб рукавом – пот заливал глаза, мешая видеть. Тяжело вздохнул:

– Здесь должна появиться дверка, а не просто светящийся контур.

– Ну так давайте же, делайте вашу дверку! – со слезами отчаяния прошептала Перла, упираясь ладонями в стену, а спиной чуть больше приподнимая картину.

Зиад выдохнул, безрезультатно пытаясь унять боль, и снова представил Раду. Почему-то не мог вспомнить её смеха или улыбки, поцелуя или объятий. Ему виделось, что она дерётся, отбивается от каких-то громил, лицо её перекошено от усилий и отчаяния. Она отбивается и... не успевает.

Палец, ведущий по стене, задрожал так, что пришлось остановиться и перевести дыхание. Пот струился по лицу, и Зиад уже не открывал глаз, и потому не видел – получается или нет.

– Князь, дальше... Давайте дальше! – тихо, но очень властно проговорила Перла. Ни капли дрожи или слёз не осталось в её голосе.

Зиад приоткрыл глаза – линия, которой он очертил контуры уже половины двери, отчётливо светилась. Будто он прорезал стену, а за ней светит яркое, ослепляющее солнце. Но это всё ещё не было дверцей, открыть её было нечем.

Шум в ушах усилился. Что-то уж слишком сильно. Или это был не шум крови? Перла подтвердила подозрения:

– Князь, не останавливайтесь! Нас ищут!

Зиад зажмурился и продолжил вести линию, крепко прижимая палец к шершавому камню, вдавливая подушечку в надежде уменьшить дрожь и открыть уже наконец эту дверцу! И снова перед ним была Рада, снова дралась. Только теперь уже лежала спиной на земле, и шансов спастись у неё не было никаких...

Шум нарастал, и уже спутать его с шумом в ушах никак не получилось бы. Звуки многочисленных тяжёлых шагов и звона оружия нарастали, не оставляя сомнений – их преследуют, и преследователи уже близко.

И Зиад понял, что он потерял Раду навеки – он не справился, не вытащил маркизу из лап короля Оландезии, и не выбрался сам...

Вдруг послышался тихий выдох Перлы и знакомый голос.

– Зиад, скорее!

Рада!

Он резким движением смахнул с глаз солёную пелену. Дверца, большая, как он и рисовал, чтобы проползти в неё не очень сгибаясь ни ему, ни Перле, была открыта, а за ней... Рада! Но сначала долг.

– Перла, вы первая! Быстро!

Она, как хорошо вымуштрованный солдат, выполнила команду – мигом присела и, извиваясь мимо него, почти перегородившего проход к дверце, протиснулась в отверстие. Полотно тяжёлой картины придавило спину Зиада.

А там, где он в штанах легко прошёл бы, пусть согнувшись, пусть неудобно, маркиза в придворном наряде застряла. Почти в лицо Заду упирался её помятый кринолин. Там, за дверцей и этой юбкой, были слышны всхлипывания, возня, судорожное бормотание и чьё-то отчаянное злое шипение.

Но крики вооруженной толпы заглушали звуки с той стороны дверцы.

– Скорее, – выдавил он сквозь стиснутые зубы, – сюда идут!

С той стороны послышалось резкое:

– Возьми, Зиад, – и к нему через дверцу и складки ткани протянулась рука с зажатой рукоятью. Он схватил оружие и несколькими быстрыми движениями надрезал платье маркизы, невежливо и даже грубо толкнув её туда, куда и сам хотел пробраться больше всего на свете.

От входа в галерею послышались отчётливые крики – отряд был уже здесь, и его нелепо торчащие из-под картины ноги заметили.

Юбка рывком исчезла в проёме, а две пары сильных рук ухватили Зиада за кисти и голос отца приказал:

– Сынок, пригнись.

Господин посол только успел заскрипеть от боли зубами, подтягивая ноги, как резким движением его выдернули на ту сторону.

Разочарованный вой и ругань были слышны несколько мгновений, пока дверца закрывалась. И тут же смолкли, как отрезанные, когда растворился на стене, обитой штофом со скромным узором, контур маленькой дверцы.