Единственная для принца. Книга 2

ГЛАВА 1. Рада в Академии

Звяк-звяк, звяк-звяк, звяк-звяк…

Я ехала верхом, в ушах слегка звенело. Это звякают мелкие лёгкие колечки в моих серьгах. От каждого шага лошади звяк… звяк… звяк…

Навстречу мне - всадник, кто-то хорошо знакомый, кто-то, кто мне помог, я многим обязана ему. Не помню почему, не помню чем, но знаю – он хороший человек, и я ему благодарна. Я не вижу его лица, не знаю, кто он. Но еду к нему навстречу, улыбаюсь. Но искренности нет в этой улыбке. Просто те, что за моей спиной, вынуждают меня.

В моей руке длинный метательный кинжал, я чувствую его вес и выпуклости резьбы на рукоятке, он обжигает ладонь. Я должна метнуть этот кинжал, должна ранить, ранить смертельно, а лучше убить.

Убить того, кто едет мне навстречу.

Но я не могу его убить, я не убийца, я не хочу быть убийцей!

И потому я нахожу в себе силы выпустить нож. Осторожно, легко, так, чтобы он скользнул вниз, будто случайно, лёг под копыто лошади и исчез в дорожной пыли.

Звяк-звяк, звяк-звяк, звяк-звяк…

Я облегченно перевожу дух и, желая отереть со лба пот, поднимаю руку. Но на ней перчатка. Я в ужасе смотрю на неё и понимаю – она отравлена. Как только тот, что едет мне навстречу, коснётся её, он погибнет. Я с бешено колотящимся сердцем сдираю эту перчатку, которая будто прилипла к коже. Но она не даётся, крепко сидит на кисти.

Я уже стою на земле. Но когда тот, кто движется мне навстречу, приближается так, что я могу уже почувствовать его запах, перчатка наконец падает на землю к моим ногам. Душу наполняет огромное, просто невероятное облегчение.

Звяк-звяк, звяк-звяк, звяк-звяк… Звякают серьги? Этого не может быть, я стою на земле! Но звяканье в ушах не стихает.

Теперь в моей руке тонкая удавка, и она накинута на шею человека, который корчится в агонии. Корчится, хрипит, бьется в предсмертных судорогах, а потом замирает. Я в ужасе понимаю, что всё же убила его. Того, кого убивать не хотела.

- Нет, - шепчу, а потом кричу, – нет! - И уже не сдерживая вопля: - Нееееет!

Я вскочила на постели и стукнулась макушкой о потолок, воздух с трудом прошёл в легкие, и за шумом собственного дыхания и стуком сердца, я с трудом разобрала:

- Слушай, Рада, заведи себе уже парня, что ли?

Это недовольная Ариша сонно пробормотала с кровати напротив.

- Зачем? – нормальное дыхание ещё не восстановилось, и я спросила это прерывисто, будто после долгой пробежки.

- Ему ори на ухо.

- Ты так говоришь – заведи, будто это собака.

Скрип соседней кровати – подруга завозилась на своей постели, но в темноте не видно, какое у неё выражение лица. Да, впрочем, какое у неё может быть выражение? Сонное наверняка. Да и дыхание тоже уже стало сонным. Ариша уснула.

Спят и ещё четыре девушки. Их кровати ниже, но мой крик даже не потревожил их сон. Ну да, они старшекурсницы и в совершенстве владеют отгораживающим звуки заклинанием. Только Ариша, как и я, на втором, и ещё не научилась строить полог так, чтобы он держался, даже когда она спит.

Старшекурсницам хватило одной-единственной побудки среди ночи от моего крика, чтобы принять меры и больше не страдать из-за кошмаров подселенки-второкурсницы, а вот Аришу мне немного жалко. Радует только то, что она всегда быстро засыпает.

Я вздохнула. Ариша уснула, а я всё никак - мучили мысли, отзвук звяканья сережек в ушах и то страшное ощущение из сна - ощущение непоправимости, когда передо мной лежал мертвым тот, кого я убивать не хотела.

Вспомнив всех богов и идолов, я попросила каждого, а потом всех вместе, чтобы хороший человек был жив и сон оказался пустым. На всякий случай потрогала себя за уши – проклятых серёжек не было. Вообще никаких не было. Облегченно вздохнула, уже в который раз, и расслабилась – как же хорошо, что я не должна никого убивать!

А про совет Ариши про парня стоит подумать…

Утром Рада то и дело вспоминала про то, что нужно завести парня.

Завести – глупое слово. Но если отрешиться от формы, то содержание, сам смысл требовал задуматься.

Нет, заводить не нужно, но найти парня, выстроить какие-никакие отношения, которые приведут к... Ну понятно, к чему они приведут. И вот это, наверное, сложно. Но сама идея была хороша.

И чем дольше Рада о ней думала, тем больше она ей нравилась.

Первое отторжение прошло на удивление быстро, и произошло это, наверное, ночью. Поэтому завтракая в столовой Академии, она уже рассматривала не столько саму мысль, сколько парней вокруг.

Для Рады это было странным занятием – рассматривать парней. У неё никогда не было ни возможности, ни желания заниматься подобным. Мужчины всегда были или угрозой, или... потенциальной угрозой. А вот сейчас какой-нибудь из этих парней вполне мог стать её если не спасением, то серьёзным шагом к такому спасению, возможностью изменить ситуацию.

И это было странное ощущение. Очень необычное, тревожное, но и радостное одновременно.

Рада понимала, что для осуществления этой идеи слишком много трудностей. Например, как найти того, кто ей нужен? Просто смотреть на каждого? И что искать?

Допустим, нашла.

Что потом? «Пойдём со мной, дорогой?»

Да и сам процесс…

Вспомнилось вдруг: горячее учащенное дыхание над ухом, почти такое же горячее мужское тело прижимается к ней со спины. Потом слова. Слова, сказанные хриплым голосом. Смысл слов такой, что даже сейчас уши полыхают от стыда и омерзения. Ей трудно дышать от ужаса, от безысходности, от ощущения загнанности, и её вдохи больше похожи на всхлипы.

- Ты так дышишь, - шепчет хриплый низкий голос, - ты тоже хочешь… Даже не пытайся мне возражать! Я же чувствую!

В голосе - звериная агрессия и толика безумия. И тут же горячая, обжигающая даже через ткань, ладонь ложится ей на грудь. Рада захлёбывается воздухом от омерзения, перестаёт дышать, но следующее движение этой большой и сильной руки – и она вскрикивает от боли и шипит сквозь стиснутые зубы. Сердце бьется так, что вот-вот выскочит через горло. Надо позвать на помощь, но лицом её уткнули в угол, голоса нет, эмоции перехватили горло. Даже если крикнуть, не услышит никто. А если и услышит… Разве этому мужчине кто-то может запретить?..

От этих воспоминаний у неё всегда начинала гореть спина. Именно ей, бедной и ни в чем не повинной спине, пришлось тогда за всё расплачиваться. И не только тогда…

Боль – хороший учитель. С этими словами отца она была согласна. Ни с одной его мыслью она ещё не была так горячо согласна, как с этой. И тогда, и сейчас. Абсолютно согласна. Именно этот учитель - боль, воспоминание о ней - сейчас ей и напоминал о том, что её идея опасна.

Рада с содроганием думала о том, что должно произойти, если она всё же найдёт парня. Спина от воспоминаний и ненужных мыслей, которые обычно отгонялись как опасные насекомые, опять горела и чесалась.

Но идею не следовало отбрасывать именно из-за результата, который она обещала. Того самого результата, что ей не нравился, если на него смотреть как на процесс, но необычайно привлекал, когда представлялся свершившимся фактом.

На самом деле, если у неё всё получится с парнем, то… Она уже будет порченым товаром.

Рада наполнилась злобным предвкушением, когда представила лицо отца, когда… Или если? Пусть будет когда! Когда он узнает о том, что уже произошло.

Тут она хмыкнула своим мыслям – и так отец к ней относился не слишком-то хорошо.

В его представлении к ней и нельзя было хорошо относиться .

Ещё бы! Она одним своим появлением на свет уже вымарала его в грязи.

Тяжелый вздох не помешал продолжить завтрак, лишь напомнил, что не нужно так откровенно выражать эмоции. Мысли вертелись вокруг всё той же темы: да, она, новорожденный младенец, и вываляла отца в грязи. О да, да… А он сам совершенно ни при чем. Как же! Бесконтактное зачатие, не иначе.

Фу! Мерзкая двуличная скотина!

Только матушку почему-то жалко. У неё такие были мечтательные взгляды, когда она маленькой Раде рассказывала об отце… И маленькая Рада только по этим взглядам, по мягкой улыбке матери, с которой она расписывала достоинства самого лучшего мужчины, представляла, что отец - огромный сильный воин, с суровой внешностью и добрым сердцем.

Только такому её мать могла подарить свою любовь!

Так она думала, пока после самой страшной потери в своей жизни не узнала, кто же на самом деле её отец…

Так что подгадить отцу – чем не мотив? Представила, как он будет надуваться от негодования, багроветь...

Потом - орать.

Но её-то не будет в это время рядом. Ха-ха!

Жаль, если он не узнает. А если её всё же вернут отцу (о, как же не хотелось об этом даже думать!), он не сможет больше торговать ею как какой-нибудь вещью.

Не простит, не спустит ей. О нет! Никой надежды на это!

Спина прямо заполыхала, когда Рада осознала это со всей ясностью, и болезненная гримаса скривила губы. Но она быстро поднесла ко рту кружку с горячим узваром, и впечатлительная Ариша ничего не заметила, да и другие девочки, что сидели с ней за одним столом, не обратили внимания.

Не спустит. Горький смешок удалось сдержать.

Накажет.

Накажет так, что вряд ли Рада выживет, но и только, ничего он не сможет поделать. И гримаса сменилась злобным оскалом, который Ариша всё же заметила.

- Рада, ты что?

Рада сглотнула эмоцию, взяла себя в руки и спокойно ответила:

- Всё хорошо. Просто подавилась.

Ариша ещё какое мгновенье не спускала с неё внимательного взгляда, а потом вернулась к завтраку. И Рада вновь отпустила свои эмоции. Да, прекрасная идея! Стоит заняться ею всерьёз.

***

Задача была сложной, поэтому стоило подготовиться к ней основательно.

Для себя Рада решила, что, во-первых, вполне хватит и одного раза, чтобы факт её порчи – ха-ха! – стал реальностью с одной стороны, а с другой - это же отвратительно, и страшно, и мерзко, и больше одного раза она и не выдержит. А во-вторых, парня она должна выбрать сама. И выбирать нужно так, чтобы он не вызывал отторжения и чтобы она ему нравилась.

Ну что ж, с самым важным определились.

И Рада стала присматриваться.

Пару дней она внимательно рассматривала окружающих и прислушивалась к себе.

Парней на их втором курсе общей магии было немало, но почему-то никто не задевал её чувств. Более того, даже просто рассматривать как приятный для глаза объект, ей никого не хотелось.

Неужели так может быть?

Это показалось странным, и Рада решила посоветоваться со знающим человеком.

- Слушай, Аришка, - шепотом спросила соседку по комнате, которая была также соседкой по парте, – а как правильно выбирать парня?

Аришка оторвалась от своего конспекта и круглыми глазами уставилась на Раду.

- Что?!

- Ты забыла, что ли? Ты мне ночью сказала, что нужно завести парня.

Понимания во взгляде подруги не прибавилось.

- Я такое говорила?

Рада бросила косой взгляд на увлекшегося спором с каким-то адептом преподавателя и продолжила шепотом:

- Ну неважно. Ты мне просто скажи – как выбрать парня?

Ариша задумалась лишь на какое-то мгновенье:

- Выбирать надо сердцем! – и глянула с упрёком, так, будто это самая очевидная вещь в мире.

- Ну не знала, подумаешь. Потому и спросила.

- Я тебе уже говорила, что ты странная, Рада?

- И не однажды. Но я думала, что выбирают, чтобы умный был или красивый. Благородный?

Это уже было сказано с заметным сомнением. Она могла точно сказать только каким он не должен быть.

Вспомнились горячее тело за спиной, горячие наглые и жестокие руки, хриплый шепот, гадкие слова…

Рада передернулась.

Парень точно не должен быть навязчивым, наглым, подавляющим. Ещё не должен быть жестоким и самовлюбленным.

- Не любишь благородных? – неправильно поняла её подруга.

- Дело не в благородстве, - Рада вспомнила мать, которая по меркам многих не была благородной. Возможно, по происхождению да, не была. Но все эти благородные вокруг неё, кто не стоил и ногтя её мизинца… - Дело в том, какая у человека душа. А как оценить душу, если ничего не знаешь о самом человеке?

Ариша сидела, подперев подбородок рукой, и смотрела мимо Рады.

- Нужно поговорить, пообщаться, какое-то дело общее провернуть, чтобы понять какой он.

От кафедры послышалось зычное:

- Продолжим лекцию!

Рада слегка улыбнулась и расправила плечи, приготовившись писать – она не могла себе позволить пропустить хоть что-то, что вело её к мечте. А мечтала она стать магом.

К разговору о парнях вернулись в обед, когда второкурсники заняли почти четверть столовой в свою вторую обеденную смену – теснота не только заставляла уплотнять общежития и классы, но и прием пищи.

– А знаешь, - тихонько проговорила Ариша, чтобы их не было слышно соседям по столу, - я думаю, что сначала ты должна зацепиться взглядом за человека, а потом присмотреться. Как иначе выделить из всего вот этого многообразия?

Подруга повела рукой по забитой до отказа столовой.

И уже доедая второе, заговорила опять:

- Или знаешь, что ещё? Нужно видеть знаки судьбы!

Рада глянула на подругу холодно.

- Вот терпеть не могу, когда ты так смотришь… - фыркнула она.

- Как?

- Как рыбина – холодно и невидяще.

- Ой, ой, можно подумать…

Но Ариша уже ничего не слышала, а глядела в пространство и размышляла вслух:

- Да, сначала взгляд зацепиться должен, а потом – подсказки судьбы. Даже могу представить, что ты почувствуешь, - она мечтательно прищурилась.

Рада только вздохнула тихонько. Она тоже не любила, когда подруга вот так отключалась и уходила в свои мысли. «Жить рядом – терпеть и прощать», - говорила мама. И была права. Вот и терпела, и прощала – кроме Ариши, не пойми почему решившей, что должна принять участие в судьбе, никого рядом не оказалось в тот самый момент, когда было очень нужно.

***

Когда она, счастливая, что все сложности, будто волшебным образом, закончились, открыла дверь в комнату общежития, куда её отправила комендант, остолбенела. Ей тогда показалось, что внутри маленького пространства не меньше десятка полуодетых девиц мечутся, сбивают друг друга с ног, скандалят и ругаются, и всё это в каком-то то ли дыму, то ли клубящемся паре.

Кто-то заметил её, злобно крикнул:

- Что надо?!

Рада молча смотрела на мелькание голых рук и частично обнаженных плеч, реяние растрепанных волос, мелькавших из-под нижних рубашек ног. Казалось, что девичьи тела переплетены в каком-то диком, сумасшедшем танце, и Раде нужно было сделать над собой усилие, чтобы спокойно ответить:

- Мне сказали, что у вас есть свободное место.

Дикий танец мгновенно остановился, замер. Все лица, и их было не десять, а всего лишь четыре, обернулись к ней. И были они совершенно разные, но объединяло их одно – выражение. Все как одно были злы.

- Что? Ещё одна?

- Сколько ещё можно воткнуть в эту тесноту? – возмутилась блондинка с тонкими чертами лица.

Остальные злобно зашипели, забормотали, запричитали и опять пришли в движение, отчего танец полуголых тел в туманном мареве возобновился. Рада чуть наклонила голову к плечу – она пыталась понять, что же все таки происходит в этом котле, где кипят женские сердца.

Девушки продолжали зыркать, а вновь прибывшая адептка пыталась понять есть ли в этой тесной комнатушке место для неё или нет.

Откуда-то сверху послышался голосок:

- Девы, вы же не злобные ведьмы! Ей сказали сюда, вот она и пришла. Или вы думаете, что специально на вас нацеливалась и мечтала именно каждую из вас стеснить ещё больше?

Рада отыскала глазами говорившую. Девушка свешивала голову с третьей полки какого-то странного стеллажа, похожего на полки для книг. Полок было шесть – напротив друг друга, вдоль двух стен одна над другой, по три штуки. И, кажется, это были такие диковинные кровати, потому что на каждой была явно постель. Хотя утверждать наверняка за сумятицей полуголых девиц Рада бы не стала.

Возмущенные лица отвернулись, и девушки явно занялись своими делами, которые прервало появление новенькой.

Рада расценила это как хороший знак и подняла глаза на девушку, что всё так же смотрела на неё сверху. Смотрела и улыбалась.

- Тебя как зовут? – спросила поверх возобновившейся суеты.

- Т… - Рада улыбнулась, чтобы скрыть заминку, - Рада меня зовут.

- А я Ариша. Сейчас девчонки соберутся, я спущусь и поговорим подробнее. Ты на каком курсе?

- На втором, - приходилось напрягать голос, чтобы её было слышно там, вверху.

- Слушай, соседка! – сказала довольно зло та же блондинка с мелкими чертами лица. – Дверь закрой, мы тут не совсем одеты, между прочим.

Рада вдохнула, чтобы занимать как можно меньше места, закрыла за собой дверь и прижалась спиной к дверному косяку. Суета приблизилась почти вплотную к лицу.

Девицы одевались, расчесывались, складывали какие-то бумаги в сумки. При этом задевали друг друга локтями, перегибались, тянулись, передавали из рук в руки, что-то говорили. И, как ни странно, постепенно, движение за движением, превращались в обычных адепток и по одной выходили из комнаты.

Туман в комнате оседал и становился всё прозрачнее.

Когда вышла последняя из девиц, Ариша спустилась со своей верхотуры и оказалась девушкой небольшого роста с длинной толстой косой. Она ловким быстрым пассом словила падающую со стола стопку книг, закрепила кончик косы, чтобы не расплетался, и ещё раз улыбнулась.

- И чему же ты, Рада, рада?

Рада улыбнулась от души.

- А рада тому, что не Надежда! {Надежда – имя Тойво в переводе на бенестарийский язык}

Ариша не поняла шутки, но всё равно светло улыбнулась.

- Твоя кровать, - и указала на верхнюю полку, как раз напротив своей. – Ты на дев наших не сердись. Тесно у нас ужасно. Сама видела.

- А что это за туман был? – Рада попыталась рассмотреть своё новое место обитания, но роста не хватило.

- А, это! Это Криська когда по утрам злится, пар спускает, - Ариша быстро и ловко натянула платье, достала сумку, привстав одной ногой на нижнюю полку. – У тебя какое направление?

- Общая магия, - Рада пожала плечами. – Но потом вроде на боевой могут перевести.

Ариша удивленно обернулась.

- Серьёзно? На боевой?

- Почему это тебя удивляет? – Рада наблюдала, как соседка закончила сборы и потянулась к двери.

- Нет, не удивляет. Идем, - Ариша потянула за собой в коридор и закрыла дверь. – Я, кстати, тоже на втором, на общей магии, так что вместе будем учиться. Это комендант специально так делает. Девчонки старшекурсницы должны скоро расселиться, у них другие специальности, а мы, скорее всего, останемся здесь.

Рада шла за соседкой и немного терялась от большого количества людей, что двигались по коридору, рядом или навстречу, от новых коридоров, в которых никак не получалось сориентироваться, от шума, отражавшегося от стен и потолка.

А Ариша с интересом слушала о том, что Раду сразу зачислили на второй курс, и она ничего не видела и ничего не знает в Королевской Академии, а ещё запросто обращалась к ней, будто они с детства были знакомы, вместе играли и рядом росли, рассказывала, что где находится, показывала большие светлые залы с возвышающимися по кругу столами, длинные классы со множеством парт, указывала за окно на полигоны. И говорила, говорила, говорила…

У Рады от обилия информации немного кружилась голова, а в душе нарастал восторг – она в Академии! Ей удалось! Она смогла!

Хотелось плакать и смеяться, кружиться и петь, что-то дикое отплясывать прямо здесь же, но Ариша тянула её дальше, не прекращая щебетать и тыкать пальцем то в одну, то в другую сторону.

Но вдруг тащившая её за руку девушка остановилась, обернулась и строго посмотрела в лицо.

- Слушай, Рада, ты чего это еле плетешься? – а потом удивленно: - Что с тобой? Ты чего это?

И Рада, пытаясь спрятать слёзы, ответила:

- Просто осуществилась моя мечта – я здесь, в Академии, и буду учиться на мага.

Ариша только раскрыла глаза шире:

- Ой, ой! Ты какая-то странная, Рада. Как из другого мира, - и посмотрела с подозрением.

Рада только улыбнулась.

- Значит так, - продолжила заботливая подруга. - От меня ни на шаг, задавай любые вопросы, не стесняйся. Мы тут все запросто общаемся, а ты небось не королевна, тоже давай попроще.

- Я не королевна, я при…

Но на счастье, шустрая Ариша не стала слушать, развернулась спиной, ухватила Раду за руку и потащила дальше.

Она так и осталась заботливой, словно квочка, - всегда по любому поводу опекала новенькую, поясняла и всюду таскала за собой. Иногда это было даже забавно: она была на полголовы ниже и намного тоньше, выглядела младше, но вела себя так, словно мамаша с многоголосым выводком шумных, разбегающихся в разные стороны малышей.

Раде это было в диковинку, но и в радость - никогда о ней так никто не заботился. Разве что мама, только неё не было столько времени.

ГЛАВА 2. Тренировки

– Адепты, внимательно следите за схемой!

Я любовалась, тем как ловко преподаватель выделывал пальцами пассы, и от этого на белую доску ложилась красивая вязь заклинания густого синего цвета в центре и сильно светлеющего к краям.

Хотелось подбежать и обнять этого человека, который может делать такую красоту. И у которого я научусь, чего бы мне это ни стоило, творить такое же.

Закончив со схемой, немолодой уже мужчина отряхнул ладони и скрипучим голосом стал диктовать:

– Ядро требует максимального вливания магии и минимальной структуризации. Это хорошо заметно на схеме – центр не заполнен, но насыщен силой.

«…силой», – старательно выводила я одну идеальную букву за другой. Как мама радовалась бы, знай она, что наша с ней общая мечта начала осуществляться!

Я изящно удерживала перо в пальцах так, как меня учила мама и не смог отучить учитель сводных братьев, называя криворукой ошибкой природы. Я научилась пропускать эти крики мимо сознания.

Просто мне ужасно нравилось вот так обмакивать перо в чернильницу настолько, чтобы чернил было достаточно, но не получилась клякса – я ужасно не любила клякс. Их и так хватало в моей жизни, чтобы оставлять ещё и на бумаге.

А ещё мне ужасно нравилось писать красивые аккуратные буковки, чтобы одна к одной, кругленькие, ровненькие. Нравилось слушать преподавателя, восхищаться его мастерством и количеством знаний.

Мне всё нравилось, абсолютно!

И здание Академии, и общежитие, и библиотека, и эти большие наклонные аудитории, и даже то, что все вокруг было переполнено – и в комнате, и в учебных помещениях, и на полигонах. И совсем не смущало то, что приходилось ходить на дополнительные занятия к преподавателям, учить то, что другие прошли раньше, а потом и сдавать те предметы, по которым у меня выявили недостаток знаний.

Но хоть недостаток и выявили, но всё же взяли на второй курс.

Это тоже казалось чудом! Меня, никогда толком не обучавшуюся магии, да просто девчонку с запечатанной магией, меня приняли в Академию и сразу на второй курс! Конечно. чудо!

Ещё тогда, когда я только попала в Академию, прямо на следующее утро, я стояла в огромном пустом амфитеатре, где от самого тихого слова шло эхо, отражаясь от высоких стен и потолков, а передо мной сидели за длинным столом преподаватели, я чувствовала себя маленькой крошкой и была полная уверенность, что меня не возьмут.

– Болевые точки на теле человека? – резко спрашивал внимательно щурящий глаза мужчина с тонким орлиным носом и крупными губами, которые он, замолкая, сжимал в жесткую точку.

Я нервно сглатывала и начинала перечислять в том случайном порядке, в котором они мне вспоминались. Получалось сумбурно, я спешила, боясь, что меня оборвут грубым «Ты не знаешь! Достаточно!», и я нервничала всё сильнее.

– Какие знаешь плетения защиты? – и я вспоминала всё, что мне когда-то показывала мама – и те, что совсем хорошо помнила, что специально учила, и те, что случайно видела совсем малышкой, когда сидела в уголке зала для тренировок, когда мама тренировалась сама и обучала других.

И я рассказывала, рассказывала,рассказывала, пока не слышала «достаточно!».

– Что ты знаешь о Кодексе магов? – и я цитировала по памяти книгу, которую долгие годы не понимала, но читала и прятала от отцовских псов, которых он называл стражами, а я – надсмотрщиками.

Я говорила, а в голове всплывали воспоминания о том, как я сначала тайком читала ту единственную книгу, что осталась от матери, и которую мне чудом удалось спрятать, как потом убегала в своё ненадёжное убежище, где снова и снова перечитывала потёртые страницы. Потом в какой-то момент заметила, что многое помню на память, и стала повторять целые главы про себя, когда в очередной раз кто-то начинал ругать меня или оскорблять.

Следующим воспоминанием всплыл тот жуткий день, когда меня всё же нашли – нетрудно это было сделать на полупустом сеновале конюшни ранней весной, – и мне пришлось удирать с книгой. Я бежала по жидкой весенней грязи двора, чувствовала, как немеют от холода босые ступни, слышала противное чавканье, с которым они отлипали от черной вонючей жижи. Я бежала на кухню, где меня, конечно, спасти не могли. Но могли, я знал это точно, остановить отцовских псов.

А ещё, и это было, наверное, главное, – там был очаг.

Я бежала, и слёзы катились из глаз. Я почти ничего не видела впереди себя, но не боялась упасть. Я боялась, что догонят.

И потому бежала, плохо видя, что там у меня под ногами, бежала и плакала – я знала, что эту книгу несу на сожжение, на казнь, на верную смерть, что больше её никогда не увижу, но выбора не было. И влетев в кухню, одним быстрым движением швырнула в огонь последнюю память о маме, испытывая такую боль, будто это не старую бумагу прилежно стал лизать огонь, а это я сама сгораю заживо.

Но долго погоревать мне в тот раз не дали – кухарка уже лупила меня под руку мокрой тряпкой и причитала о грязи на моих ногах, испортивших её чистый пол. А я подставляла под хлёсткие удары спину, прикрывая лицо локтем. Потому что уже знала – мокрой тряпкой по глазам намного больнее, чем по спине. Ну и кроме того, из-под руки мне было легче бросать взгляды в печь, где корчилась и сгорала последняя ниточка, связывавшая меня с матерью – потрёпанная книга, которую я помнила почти наизусть.

Когда в кухню влетели стражники, я зажимала горевшее огнём и распухавшее ухо, которое неудачно попало под удар тряпки. И тут кухарка взвыла раненым медведем, потому что на детской паре босых ног куда меньше грязи, чем на сапогах четверых здоровенных мужиков. Одним воем этих парней было не остановить – здесь наши с кухаркой соображения чудесным образом совпали – и она схватилась за самый большой ухват.

Ухо, казалось, стало размером с голову, болело и пульсировало, но это была ничтожная цена, которая меня вполне устроила. Книгу отцовские подлые псы не получили, а злорадство от их злых и раздосадованных рож, от их фигур, отступающих под напором вооруженной ухватом кухарки было целебным.

Вот только книги больше не было, моей любимой, ставшей понятной только тогда, когда я выросла, книги с гордым названием «Кодекс магов».

– Почему вы плачете, Рада Канпе? – спросила меня Тэкэра Тошайовна.

И только теперь я заметила, что все члены комиссии всё так же молчат и внимательно смотрят на меня. Кто-то наклонился вперёд, как немолодая женщина с пышной, длинной и совершенно седой косой, а кто-то, как мужчина с орлиным лицом, – откинувшись на спинку стула и сложив на груди руки.

– Я не плачу, госпожа ректор, – ответила я с поклоном и взяла себя в руки. – Просто… трудно вспоминать.

Профессор Яцумира осталась единственной, кто сохранил бесстрастное выражение на лице в тот момент. Ну, а может, мне только казалось, что остальные преподаватели смотрели снисходительно на проявившую слабость адептку.

– Ну хорошо, Рада. Подожди, пожалуйста, за дверью, мы тебя позовём, когда решим, как с тобой быть.

Я кивнула и, смотря себе под ноги, вышла за дверь. Высокая тяжелая створка с ручкой, отполированной тысячами прикосновений человеческих рук, закрылась за мной. Я перевела дух и закусила губу – кажется, я провалилась.

Нельзя мне вспоминать о маме, ох нельзя! Я тысячи раз окончательно решалась на это и снова, и снова возвращалась к воспоминаниям. И сейчас я не смогла отогнать образ матери, какой она сохранилась в моей памяти – немного шальной, с растрепавшимися волосами, в мятой камизе и немного вкривь одетых панталонах, жадно пившей воду из ковшика, отчего по её подбородку и шее текла вода.

– Радость моя! Иди ко мне! – я обнимала её, присевшую мне навстречу, пахнущую чужим, каким-то грубым запахом чужого пота. – Ты будешь жить лучше, чем я! Обещай мне!

Я кивала и смотрела в её лицо, уставшее, хоть и было раннее утро, с темными кругами, с покрасневшими глазами, гладила её по щекам.

– Да, мамочка, конечно!

– Обещай, что будешь счастливой!

– Обещаю, мамочка!

И теперь, стоя под высокой дверью в огромную классную комнату, где полукругом возвышались парты, ряд за рядом, где от самого тихого слова шло эхо, отражаясь от высоких стен и потолков, где передо мной сидела комиссия, решавшая брать меня на учёбу или нет, я понимала, что теперь решается моя судьба. И куда она решится, я вовсе не была уверена. Я даже очень сомневалась, что наша с мамой мечта может сбыться, а я выполню своё обещание жить лучше, чем она, и стать счастливой.

Я точно знала, что к отцу не вернусь, а вот куда подамся, если в Академию не возьмут, не думала. Не хотела думать.

Смотрела с тоской на редких в такой ранний час адептов, на высокие потолки светлых коридоров, на окна в два человеческих роста, на соседние здания Академии, что видны были за ними, и просто ждала, ни на что не надеясь.

Дверь распахнулась сама, и изнутри послышалось:

– Адептка Канпе, зайдите!

Я уже шагнула в аудиторию, и только потом поняла, что меня назвали адепткой. Пришлось призвать привычную маску ледяной холодности, чтобы не разреветься как маленькая прямо здесь. Госпожа ректор смотрела на меня совершенно ничего не выражающим взглядом и повторила:

– Адептака Канпе! Вы зачислены на второй курс Академии по направлению общей магии.

Профессора Яцумиру перебил мужчина с орлиным носом, глядя так строго, что в груди у меня похолодело:

– Прошу уточнить: с возможностью перевестись на боевое отделение в случае, если будут показаны отличные результаты в учебе.

Я глянула на ректора. Она медленно кивнула. А орлиноносый добавил:

– И зайдите через две недели ко мне на факультет, я вам назначу время, чтобы вы могли продемонстрировать уровень владения рукопашным боем.

От удивления у меня дернулась бровь, но как следует погрузиться в пучину этого чувства мне не дала женщина с седой косой. Она строго завила, для убедительности крепко припечатав ладонью по столу:

– Но вам придется сдать академразницу!

– Сдать… что? – переспросила я, всё ещё не веря в то, что слышу – зачислена! Сразу на второй курс! Так не бывает…

– Милая девушка, где вы учились до того, как попали сюда? – скепсис на лице седокосой магини был более, чем очевиден.

Мне стало стыдно за свою безграмотность и отсталость. Я набрала воздуха, чтобы ответить, но поймала взгляд Тэкэры Тошайовны, вмиг ставший тяжелым, словно могильная плита.

И воздух тут же выпустила.

Пробормотала:

– Это было… домашнее обучение.

Ректор едва заметно согласно моргнула, и взгляд её стал мягче.

– Тем более! – строго сказала женщина и посмотрела направо и налево. Сидящие по обе стороны от неё коллеги покивали головами.

– Я согласна! – сказала я и поклонилась: – Благодарю за честь!

Госпожа ректор дернула щекой, кажется, это было недовольство, и сделала едва заметный жест – хватит, остановись. Я тут же замолчала. Такэра Тошайвна произнесла с виду грозно, но я точно знала, что она рада моему поступлению:

– Зайдешь завтра утром в канцелярию, возьмёшь расписание пересдач и будешь по нему сдавать хвосты. Мы тут обсудили, какие именно.

Я чуть не спросила, что такое «хвосты», но опять споткнулась о взгляд ректора и промолчала. Ещё раз поклонилась и вышла. Вслед мне послышалось:

– Подожди меня в приёмной!

***

Я пишу буква к букве, потому что я счастлива. Я счастлива от того, что пишу, и мне никто не запрещает этого, я учусь, и для этого мне не приходится прятаться, меня учат разным наукам, и мне не только можно, но даже нужно учиться!

– Мамочка! Как ты и просила – я счастлива! Как мы с тобой и мечтали – я учусь, и даже могу стать боевым магом! Мамочка, ты могла бы мною гордиться!

И синее плетение, светлеющее к краям мне кажется не просто интересным, но и очень симпатичным и даже милым, а профессор Бурковский, который полностью оправдывает свою фамилию постоянным брюзжанием, что «из такого материала ни мага не получится!», и ни одному адепту не нравится, мне кажется сейчас просто душкой.

***

С тем преподавателем с орлиным носом, который так испугал меня на вступительной беседе, мне пришлось встретиться позже.

Я всё ещё опасалась его и, наверное, не пошла бы на его факультет, но на следующий день после приёма в Академию в канцелярии мне вручили не только довольно длинный список предметов, которые нужно было досдать – это и называлось «хвосты», но и записку от декана боевого факультета, которая больше была похожа на распоряжение военного министра.

Там в приказном тоне сообщалось, что мне следует прибыть через пять дней после последней лекции в аудиторию со странным номером 0012F.

– Ариша! – уже поздно вечером я добралась наконец до бумаг, полученных в канцелярии и, прочтя записку от неизвестного мне декана, затеребила подругу. – Я не понимаю, как номер класса может начинаться с нуля, если первая цифра — это этаж?

Мы лежали каждая в своей кровати на третьем ярусе и готовились к завтрашним занятиям. Хорошо, что всё письменное мы сделали в библиотеке – наши соседки снова находились в хаотичном движении и занимали все свободное пространство нашей тесной комнаты. Для нас с Аришей оставалось только место между нашим лежбищами и потолком.

Здесь, в общежитии, так жили все – в ужасной тесноте, буквально переплетаясь руками и ногами. Как в таких условиях адепты умудрялись учиться, меня просто поражало.

Ариша оторвалась от конспекта и протянула руку через проход. Я отдала ей записку в надежде, что она сейчас скажет что-то вроде: «Какая-то глупость! Нет такой аудитории в Академии!». Но подруга удивила — прочла записку и резко поднялась, стукнувшись головой о потолок. Досадливое шипение, потирание ушибленной макушки и даже сморщенное от боли лицо вовсе не помешали ей выдать удивившее меня больше, чем её внезапное соприкосновенье с потолком:

– Тебя вызывает сам Хараевский?!

В комнате стало тихо – хаотичное движение соседок, сопровождаемое хаотичными же звуками неожиданно прекратилось. Я осторожно глянула вниз. На меня смотрели четыре пары потрясённых глаз. Я же в ответ не менее потрясённо смотрела на эти четыре пары. Потом перевела взгляд на Аришу.

– И что тут такого?

В комнате повисла пауза. Вниз я уже смотреть не решалась, а Ариша внимательно так приглядывалась ко мне, будто подозревала меня в чем-то очень серьёзном.

– Ты шутишь, дева? – спросила она всё так же неверяще.

Я пожала плечами, показывая, что не понимаю совершенно, о чем она говорит.

– Он? Вызывает тебя? Простую адептку?

– Да кто он такой? – я не выдержала этих загадочных гляделок, тем более, что снизу так и не раздалось ни звука. И это вносило дополнительную нервирующую ноту в атмосферу нашей комнаты.

– Это декан боевого факультета! Один из самых знаменитых воинов современности, сильный маг да и просто… – Ариша опустила взгляд, мигом ставший застенчивым, – очень симпатичный холостой мужчина.

Снизу послышался согласный вздох, а затем звуки хаотичного движения возобновились. Сначала тихо, а потом стали почти такими же громкими, как и раньше.

При чем тут семейное положение декана боевиков, мне было совершенно непонятно, но я не стала уточнять, а вот вопрос свой повторила. Даже оба вопроса:

– Так почему же он не может меня вызывать? И где же всё-таки находится странная аудитория, номер которой начинается на ноль?

Ариша сжала рот в строгую негодующую точку и нахмурила брови, а потом всё-таки ответила:

– Он никогда никого не вызывает. К нему сами идут и просятся. Все мечтают быть боевыми магами. Особенно парни. Девчонки тоже не возражали бы…

Внизу согласно упала на пол книга, столь же согласно звякнула ложечка в чашке и не менее согласно скрипнула кровать.

Я глянула вниз – четвертая соседка согласилась, молча сложив на груди руки и глядя на меня своими голубыми пронзительными глазами, полными возмущения.

Я быстро отвела взгляд от суровой блондинки Юльци.

Ариша покивала и мечтательно вздохнула:

– Девчонки тоже не возражали бы – там самые шикарные парни учатся. Но чтобы девушке туда попасть, нужно уметь драться голыми ногам, стоя на голове.

Четыре тяжелых вздоха снизу подтвердили слова Ариши. Судя по тяжести вздохов снизу – и про парней, и про девушек.

– Сама понимаешь, что этого никто не умеет, – сокрушенно продолжила она.

– Ну, значит, я не столкнусь больше с тем мужчиной, ведь я не умею драться голыми ногами стоя на голове, – я вздохнула от облегчения. – Он мне сразу не понравился – страшный какой-то, носатый...

Ариша опять подскочила на своей полке и опять стукнулась макушкой о потолок, а её круглые глаза уставились на меня, как две шпаги. Кажется, это было возмущение. Внизу снова стало тихо. Я выглянула одним глазом, уже зная, что там увижу. И не ошиблась – четыре пары осуждающих глаз смотрели на меня с безмолвных лиц моих соседок-старшекурсниц. Я быстро спряталась, а подруга с кровати напротив с глубочайшим осуждением сказала:

– Ты разговаривала с самим Хараевским и ничего мне… – она глянула вниз, откуда так и не раздалось ни звука, и поправилась: – нам не сказала?!

– А что надо было сказать? Что на беседе присутствовали разные мужчины, и один из них, похожий на орла здоровенным носом, чуть не испепелил меня своим хищным взглядом?

– Ты не понимаешь! – проникновенно воскликнула Ариша, приподнявшись на локте (я передохнула – голова в этот раз обошлась без травм, а то как-то жалко бедняжку, бьющуюся об потолок из-за всякой ерунды) и очень выразительно размахивая моей бумажкой перед моим же носом. – Он – самый красивый и мужественный мужчина нашей Академии!

Снизу послышалось согласное шуршание бумаги, такое же согласное бульканье воды, явно наливаемой из чайника, и очередной подчёркнуто согласный с Аришей скрип кровати. Четвёртая соседка опять согласилась молча, но так выразительно молчала, что я поняла всё и без лишних звуков. Что уж тут непонятного?

– Что, правда? А как же орлиный носище? – не смогла я скрыть своего недоумения.

Академия была большая, и людей из-за переполненности каждый день я видела бессчетное количество, и не могу сказать, что никого красивее упомянутого Хараевского не видела. Не то, что я присматривалась специально и сравнивала, нет! Я даже не знала, что тот носатый, оказывается, был самым красивым мужчиной Академии.

Просто здесь и преподавало, и училось такое количество мужчин, что назвать одного-единственного самым красивым было, как мне кажется, довольно опрометчиво. Тем более что я искренне считала, что большой нос делал декана Хараевского скорее грозным, устрашающим… Возможно, воинственным… Да каким угодно, но только не красивым!

Возмущенное сопение в пять носов внизу, и прямо перед мной – затылок отвернувшейся от глупой меня, стали ответом.

Вот как?

– Ладно. Просто скажи, где мне помещение это искать? – спросила я хмуро у Аришиного затылка.

Она независимо шмыгнула носом и повернулась ко мне, всем видом демонстрируя глубину несогласия с моим мнением относительно канонов мужской красоты.

– Это в подвале, с центрального входа в корпус Эффе, там же в конце номера стоит буква, – с укором ответила сердитая подруга, возвращая мне бумажку.

Я пересчитала по буквам алфавита, получилось, что Эффе – это шестой корпус. Я там ещё не была, освоив лишь корпуса А, Би и Чи. Да и те заставили меня задуматься о строителях, которые такой сложной наукой, как логика, похоже, вовсе не владели. Заметив мои сомненья, Ариша торопливо предложила:

– Я тебя провожу!

Снизу раздалось завистливое пыхтенье, сопенье, шмыганье и цыканье зубом. Посмотреть вниз на недовольных и завидующих счастливой сопровождающей я не решилась.

– Ну… хорошо, – неуверенно согласилась я.

Как это будет смотреться? Я же я не ребёнок, чтобы сопровождающих с собой водить. Но всё же согласилась и тяжело вздохнула – идея сделать вид, что я просто не нашла таинственную аудиторию, провалилась.

Ну и ладно.

Может, меня сочтут слишком уж несерьёзной, если меня приведет подруга, и прогонят?

***

Когда твоя подруга – Ариша Солунская, поклонница декана факультета боевой магии, не скрывающая своих симпатий, трудно не найти класс. Даже больше – опоздать к назначенному времени не получилось бы.

Поэтому я даже не пыталась. Более того, мне пришлось сдерживать резвую подругу от побега со второго часа последней пары.

– Слушай, Рада! – сказала она заговорщическим шепотом на маленьком перерыве между часами лекции. – А давай сбежим прямо сейчас! Придем пораньше на боевой, а?

Я скептически подняла бровь.

– А что? – правильно поняла она меня. – Это хорошо будет нас рекомендовать, как пунктуальных адептов.

Я добавила скепсиса во взгляд, и Ариша пристыженно отвела глаза.

– Нет, ну а что? – стала она оправдываться. – Прийти заранее, найти аудиторию…

– Там ещё наверняка идут занятия, Ариша, – сказала я с жалостью.

– Можно было бы походить по корпусу… – она уже явно мечтала, гладя куда-то вверх и нежно улыбаясь.

– А можно дослушать лекцию и потом прийти, как было назначено.

– Ну тебя, никакой в тебе романтики!

Да уж, какая тут романтика?

Корпус Эффе был поновее тех, что я уже видела, но теснота присутствовала и тут. Особенно это было заметно именно сейчас, когда адепты валили густой толпой с занятий. Ариша ловила взгляды парней, скромно опускала глаза, но довольная улыбка не сходила с её губ, а ресницы то и дело приподнимались, чтобы рассматривать проходящих мимо парней.

Когда мы наконец протиснулись в здание, Ариша глянула на меня и сказала с упрёком:

– Ну и зачем строить из себя ледяную глыбу?

Я попыталась посмотреть на себя Аришиными глазами, и поняла: на мне вновь непроницаемая маска спокойствия и отрешенности. Та самая маска, что была как вторая кожа и возникала сама, безо всяческих усилий, чуть только становилось трудно, страшно или опасно. А тут – сплошные парни, угроза из угроз.

Новая подружка уже несколько раз говорила мне, что не стоит делать такое лицо, оно отпугивает людей. Я только хмыкала – эта маска очень удобная вещь, не однажды выручала меня, а иногда даже спасала, и избавляться от неё только потому, что кого-то отпугивала, я не собиралась.

Здесь не маленькие нежные девочки воспитываются, наверное, не умрут от страха.

– Сюда, – Ариша потянула меня на узкую боковую лестницу. И мы поспешили в подвальный этаж.

Подруга сияла как магический светлячок, компенсируя недостаток освещения в темноте коридора.

Дверь в аудиторию была закрыта, но отступить и тут мне не дали – Ариша любопытно сопела, словно ёж, за спиной и также настойчиво толкала меня в спину. Пришлось потянуть дверь на себя. С некоторым усилием она открылась в небольшой зал, весь пол которого был застлан чем-то вроде гладкого ковра. Орлиноносый декан сидел в углу, сложив ноги под себя и закрыв глаза. За моей спиной восхищенно выдохнула Ариша.

Не открывая глаз, господин Хараевский сказал:

– Адептка Канпе, разминайтесь! Посторонние – выйдите и закройте за собой дверь!

Было слышно, как Ариша обиженно засопела, резко развернулась и вышла. Хорошо, что ей хватило выдержи прикрыть дверь тихо и аккуратно, а не хлопнуть изо всех сил. Я же сделала ритуальный поклон – меня не могла обмануть его прикрытые веки – и обратилась к сидевшему преподавателю:

– Мастер, я не брала формы для занятий.

В тот же день, когда я стала адепткой Королевской Академии Магии, у меня появилась форма, в комплекте которой была и форма для физической подготовки, включавшая широкие шаровары, больше похожие на юбку, но позволявшие активно двигаться и не оголять ног.

И вот теперь, стоя на пороге этого зала для тренировок (ничем другим он просто не мог бы быть), я поняла, что немного не на том сосредоточилась. Я глубоко пожалела, что за всеми этими плясками влюбленных девчонок не подумала, что декан вряд ли на простую беседу меня вызывал. И потому добавила:

– Извините. Я сожалею.

Хараевский, всё так же неподвижным изваянием сидевший на полу, шевельнул пальцами. С той стороны на стене неожиданно открылась дверца (я бы не нашла её, даже если бы знала, что она там есть), и оттуда прямо в меня полетело что-то черное. Я успела перехватить летевшую с немалой скоростью вещь. Это оказались шаровары – чистенькие, отутюженные, хоть и не новые.

– Одевайтесь. Быстро.

Я на мгновенье замерла, окуталась в непроницаемый кокон безэмоциональности и повернулась к нему спиной, одевая под юбку штаны. Хорошо, что форма предусматривала не платье, и юбку можно было снять без особых трудностей, оставшись в рубашке и жилете.

Когда я повернулась к преподавателю, он уже стоял передо мной, да так близко, что я чуть не дернулась от неожиданности. Но тренировки не прошли даром и я осталась непоколебима.

Проверяет, что ли?

– Разминка! – приказал мужчина и отступил на шаг.

Я приступила к упражнениям.

Теперь уже я прикрыла глаза, и проводя движение за движением, могла наблюдать за орлиноносым объектом обожания моих соседок. Он стоял, глядел исподлобья; руки сложены на груди, босые жилистые ступни упирались в ковер. Выражение лица больше подошло бы палачу, который очень любит свою работу.

В какое-то мгновенье, когда я выпустила из поля зрения декана, вдруг почувствовала его за своей спиной и почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. Приём провела молниеносно, даже не включив сознание. Декан отлетел, жаль, недалеко, и один его глаз прищурился. Кажется, он был рад – какой-то задор блеснул в его глазах.

Вот только чему он так обрадовался? Скорости моей реакции или моей реакции вообще?

Следующие несколько минут мы танцевали странный танец – он нападал, а я уходила от ударов. Атаковать больше не получилось ни разу, не то что отшвырнуть его от себя. Мы то сближались, то расходились. У меня заметно сбилось дыхание и взмок лоб, Хараевский даже чаще дышать не стал.

Когда я устала и готова уже была признать, что полностью обессилена, мужчина вдруг спеленал меня магией так, что я стояла как статуя какого-то очень послушного адепта – ноги вместе, руки по швам. А он стал напротив, опять сложил на груди руки и едва заметно улыбался.

– Адептка, почему не пользуетесь магией? У вас отличный источник, хоть и не раскачан резерв. Так почему? – и глаза такие любопытные-любопытные!

Вообще-то, после такого действа, где думать не получалось, приходилось действовать почти на инстинктах.

И лишь проведя приём, я вспоминала, что видела, как такое делала матушка или кто-то из её подопечных. Не успев порадоваться ни своей ловкости, ни даже хорошей памяти, пришлось реагировать на выпады соперника, снова и снова ставить блоки и пытаться пробить защиту этого опытного, как я теперь понимаю, воина. И вот теперь, когда очень хотелось упасть и не двигать даже ресницами, приходилось стоять навытяжку перед преподавателем, ещё и отвечать на его не вполне тактичные, а я бы даже сказала дурацкие, вопросы.

– Это личное, – смогла выдавить я.

Он наклонил голову к плечу и взгляд из любопытного стал заинтересованным. Я приуныла – трудно от такого взгляда что-то спрятать. А потом тревогой застучало в груди – а почему он интересуется?

– Насколько личное?

– Очень, – выдавила я.

И вдруг путы пали, и я почти расслабилась, ощутив, как притягивает меня такой мягкий и симпатичный пол. Но резкий рывок, сильная мужская рука, сжимающая мою рубаху в кулак прямо у самого моего подбородка и его прищуренные глаза, в которых не осталось ни капли мягкости, смотрят мне прямо в душу:

– А не помешает ли это личное твоей учёбе?

Я почувствовала даже запах его дыхания, настолько он был близко.

Запах, кстати, был приятный – мятный. Реакция меня немного подвела, всё же я здорово устала, и ответить ему я не смогла столь же резко, но вывернуться из захвата всё же удалось. И я отскочила подальше, с трудом переводя дыхание:

– Не помешает, а резерв я раскачаю.

Он опять улыбался уголком рта, а руки сложил на груди. Тень от носа легла на щёку, когда он наклонил голову набок, рассматривая меня.

– Да? – и прямо вот издёвка послышалась в его голосе, ехидство совсем такое не маленькое.

Я сделала шаг назад и ещё на подрагивающих ногах (надеюсь, дрожь хорошо была прикрыта широкими штанинами) и наконец оперлась спиной о стену. Так спокойнее. Не хотелось связываться с этим орлиноносым, он мне и раньше не нравился, а сейчас вот даже пугал.

Что он знает?

Я закусила губу.

Что можно рассказать? И стоит ли что-то рассказывать? Не примет ли он любые мои слова сейчас как оправдание?

Но подстраховаться стоило:

– Всё, что вас интересует, спрашивайте у Тэкэры Тошайовны. Она всё знает.

Этот, с носом, понимающе кивнул, хоть насмешка не ушла из его взгляда. Ну и ладно, пусть насмехается. Мне его слова, что слону зубочистка. Я сложила руки в ритуальном жесте и поклонилась:

– Я могу идти, мастер?

– Что, и не спросишь о своих перспективах?

– А нужно спросить? – я так и стояла, слегка склонившись и держа руки вместе. Очень удобно – он не видел моего лица. Хотя и столь же неудобно – его я видела только до пояса, среагировать на любое его движение я, конечно, успею, но вот что там на его носатом лице отражается – не видно.

Короткий смех и:

– Даже страшно представить, насколько домашним было твое образование, – стало мне ответом. – Посмотри на меня.

Пришлось распрямиться, хотя лучше бы я так и стояла в наклоне – его ехидный взгляд вновь впился в моё лицо, и я почувствовала себя бабочкой, пришпиленной к доске. И даже, о немилосердные боги, мне показалось, что я вижу через увеличительное стекло, как огромный глаз исследователя рассматривает меня-бабочку. Одна его рука оперлась о стену у моей головы, а в другой он перебирал какой-то браслет, взгляд был тяжелым и совсем без улыбки.

– У тебя есть данные, девочка. И ты мне нравишься. Но много пробелов. Техники почти никакой, хотя то, что есть, очень непривычно и потому дает интересные возможности для развития. Мне нужно подумать над твоим феноменом.

– Над моим… чем?

Он коротко хохотнул, оттолкнулся от стены рукой, которая своей близостью заставляла меня нервничать, чего уж там – дрожать заставляла, и отошел на полшага назад.

– Потрясающий уровень образования! Но неважно. Мне нужно подумать…

Я вновь сложила руки в ритуальном жесте и повторила вопрос:

– Так я могу идти... – и не удержав сарказма, добавила, надеюсь, добавила совсем чуть-чуть, чтобы только самой себе было заметно, – пока вы будете думать?

– Думать я буду долго, – сказал он и отошел, повернулся ко мне спиной, а я стала потихоньку перемещаться.

Орлиноносый декан резко повернулся и вонзил в меня палец.

Ну как вонзил? Почти вонзил. Или вонзил бы. Если бы я загодя тактически не отступила вплотную к двери. Совсем вплотную – лопатки прямо ощущали рельеф дверного полотна.

– А пока я буду думать, ты будешь ходить на дополнительные занятия по рукопашному бою. Понятно?! И резерв будешь раскачивать под моим контролем.

Я сглотнула. Я опять была пришпиленной бабочкой под увеличительным стеклом.

Ох уж эти глаза острее стали, ох уж этот нос крупнее клюва!

– Да, мастер! – я вывалилась в дверь, которая подозрительно легко подалась под моей спиной. Но я так спешила, что задумываться об этом не стала. Даже на ритуальный поклон меня уже не хватило.

Я спешила по полутёмному коридору к лестнице, что вела наверх. Вокруг сновали адепты, у которых, видимо, начинались вечерние занятия – и здесь переполненность Академии сказывалась на расписании, и я спешила выбраться из толкотни, не обращая внимания на взгляды, свист, словечки, что некоторые несдержанные парни отпускали в мой адрес. Кто-то сзади дёрнул меня за рукав, и я резко повернулась, ожидая кого угодно, но… Это оказалась Ариша. Она испуганно уставилась на меня, а я выдохнула с облегчением.

– Рада! А где твоя юбка?

Я глянула на свои ноги и вздохнула – юбка осталась в том зале, где и носатый декан. Опять туда идти? О, немилосердные боги!

Я подняла страдающий взгляд на Аришу, она, похоже, поняла всё правильно: что я забыла эту важную для женской половины человечества часть туалета в зале тренировок, и что я не хочу за ней возвращаться. Но подруга даже обрадовалась вопреки моим ожиданиям. Это её не огорчило, и даже наоборот – просияла как внезапно вспыхнувший магический светлячок. И не менее ярко сверкнув глазами, выпалила:

– Я сбегаю, принесу! – крутанулась на месте и помчалась обратно, ловко обминая адептов. Я отошла к лестнице, в сторонку, где было потемнее и посвободнее.

Что толку в этой юбке, если переодеться всё равно негде. Да и нервно немного – кто знает этого носатого декана, может, он ещё не всё сказал, что хотел?

Ариша прибежала быстро. Раскрасневшаяся, счастливая, с улыбкой сияющей и довольной.

– Вот, – протянула свёрток. – А ещё декан Хараевский сказал, что расписание твоих тренировок он передаст в наш деканат!

Мы быстро шли наверх. Восторг плескался в подруге, как пенный напиток в кружке пьяного матроса, то есть иногда через край.

– Он сам мне сказал, чтобы я тебе передала! Представляешь?

Я кивнула – ещё бы не представить, несколько минут назад сама с ним разговаривала, еле удрала, сердце до сих пор ещё частит.

– И ещё так посмотрел многозначительно на меня. Представляешь?

Да куда уж, мне – и не представлять? Даже и вспоминать не хочется носище этот его клювообразный.

– А потом вежливо так предложил поспешить за тобой. Представляешь?

Тоже вполне представляю – выставил он Аришу, совершенно откровенно выставил. Хорошо, хоть вежливо. Наверное, поэтому и не поняла подружка, что выставил, ведь вежливо.

– Слушай, а тебе не кажется, что он… ну… того?

– Ненормальный? – я обернулась, чтобы с интересом взглянуть на подругу.

Она состроила такую гневную гримасу, что я поняла – я ошиблась, он не ненормальный. И ещё – я совершенно напрасно ошиблась вслух.

– Он тебе симпатизирует!

Я даже остановилась.

– Что?! – теперь уже я гневно смотрела на Аришу, а она делала невинный вид.

– Ну а что? Он так на тебя смотрел! – и опять её взгляд стал мечтательным и уплыл куда-то в светлые дали, мне совершено не видимые. И тут я вспомнила подозрительно легко открывшуюся дверь и невероятно быстро возникшую у меня за спиной Аришу, которой будто бы и не должно было уже быть в том коридоре.

И я уставилась на подругу, изучая выражение её лица. Вот мелькнуло её любимое «ну а что?», вот удивление, вот смущение, вот решимость и наконец она выдала, отводя взгляд в сторону:

– Я смотрела в щелку… – кто-то толкнул Аришу (мы остановились очень неудачно – в маленьком холле перед входом в корпус Эффе, и на нас то и дело натыкались спешащие на вечерние занятия адепты) и ей пришлось поднять на меня глаза.

– Ты подсматривала?!

И тут она сложила было руки на груди в таком ну просто до боли знакомом жесте... На моё счастье, кто-то неизвестный в очередной раз толкнул Аришу, и она почти упала. И упала бы, не освободи из этого занкомого жеста конечности в попытке восстановить равновесие. А то я ещё одной горделивой позы, но уже в её исполнении, не вынесла бы.

– Ладно, давай выйдем отсюда, – и я покрепче прижала к груди свою юбку и двинулась навстречу потоку адептов, в основном – парней. Ариша шла позади меня. И только выйдя из переполненного помещения, я поняла, что она ужасно недовольна – это сопение за спиной было очень и очень выразительным.

Мы молчали почти до самой нашей комнаты в общежитии. Уже на этаже, у самой двери Ариша наконец высказалась:

– Ну, Радочка… Он такой замечательный! Я не могла удержаться!

Я тяжело вздохнула и обернулась.

– Как это выглядело, ты подумала?

– Радочка, а можно я буду с тобой ходить на тренировки? – и такая вселенская просьба светилась в её глазах, так умильно-просительно были сложены её ладошки под подбородком, что я не смогла ответить грубо, но и напрасную надежду не хотела внушать:

– Глупенькая, не будет же сам декан вести тренировки у таких неумех, как я? Выделят какого-нибудь адъюнкта в лучшем случае, если не старшекурсника в наставники, да и всё.

Она так явно огорчилась, что захотелось её погладить как промокшего, голодного котенка, – поникли плечи, погасла улыбка, безвольно опустились руки.

– Думаешь?

– Уверена!

И я в самом деле была в этом уверена!

Но я ошиблась…

Глава 3. Пугающая встреча

– Профессор, к вам можно?

Вежливый стук в дверь, и Тэкэра Тошайовна улыбается приветливо, гостеприимно поводит рукой, приглашая входить.

– Здравствуйте, дорогой Ильяс Ниирванович! – ректор лучилась радушием и радостью встречи. Щелкнула ногтем по настольному переговорнику, и стало слышно, как в приемной шуршал и звякал чашками секретарь. – Проходи, рассказывай!

– Здравствуйте, Тэкэра Тошайовна !

Декан Хараевский с удовольствием уселся на стул – ректор уважала своих посетителей и гостевые стулья у неё всегда были мягкие, со спинками, очень удобные. Шустрый ректорский секретарь уже принёс черный лаковый разнос, на котором была полная сервировка к чаю – чайник, стаканы в подстаканниках, тонкое хрустящее печенье, кусковой сахар. Вся посуда – серебряная, вплоть до щипчиков в сахарнице.

Да, ректор всегда подчеркивала свое уважение к гостям, пусть они были и коллеги.

И когда дверь за секретарём была крепко прикрыта, ароматный чай источал приятный аромат, а первое печенье ласково похрустывало на зубах тонкими своими лепестками, Хараевский с довольным выражением лица вежливо задал вопрос:

– Тэкэра, дорогая, что с адепткой Канпе не так?

Госпожа ректор всё так же улыбалась, щуря и так узкие раскосые глаза, пила чай и рассматривала тонкое печенье на свет.

– А что не так, дорогой?

– Всё не так!

Тэкэра поощрительно кивала, слушая декана-боевика, и продолжала улыбаться.

– Почему шум из-за пропавшей принцессы совпал с её появлением в Академии? Как девочка на домашнем обучении может показывать такое странное знакомство с приемами боя, которых не встретишь на просторах Бенестарии? Почему её источник такой слабый, а магией она владеет, как десятилетний ребёнок?

Госпожа ректор удивленно приподняла брови:

– Так хорошо владеет?

– Тэкэра! – укоризненно протянул Хараевский.

– Не нервничай, дорогой Ильяс, – успокаивающе подняла она маленькую ладонь с изящными пальчиками, так не вязавшуюся с её массивной приземистой фигурой. – Девочка – дочь моей землячки, почти родственницы. Я выполняю посмертную волю женщины, почти завещание, дорогой. Мать Рады, умирая, просила меня взять её на обучение. Понимаешь?

Орлиный нос Хараевского высокомерно дернулся – он не любил кумовства, и особенно вот этого, восточного, что иногда позволяла себе госпожа ректор. Особенно неприятно его удивляло то, что именно иногда, тогда, когда хитрой толстой азиатке это было удобно. Она свою родину, по идее, должна была бы забыть, коль скоро четыре пятых своей немалой жизни провела в Бенестарии. Что уж говорить про обычаи и порядки…

– Но почему у неё такая аура? Что с источником? Зачем было настаивать на зачислении девчонки на второй курс? – декан не заметил, что начал понемногу злиться и повышать голос.

Но Тэкэра Тошайовна умиротворяющее улыбалась и покачивала легонько головой в такт своим словам:

– Она хорошая девочка, Ильяс! Очень старательная! А мать её давно уже просила, сама готовила дочь, как могла. Я даже место для девочки держала с первого курса! А её источник я распечатала вот только недавно!

– Почему он был запечатан?! И как же тогда девчонку готовили к обучению в Академии?

– Запечатан, да не совсем, дорогой Ильяс. У девочки какая-то незначительная капля оставалась в распоряжении. А почему – не знаю. Её матушка была очень странным человеком, – Тэкэра покрутила своими изящными пальчиками в попытке показать, насколько же странной была матушка Канпе.

– Тогда почему мы приняли её сразу на второй курс?

– Дорогой, ты же сам согласился с тем, что она справится?

Хараевский желал точных ответов на свои вопросы, и потому всё больше и больше кипятился:

– Тэкэра! Это была твоя просьба!Ты же сама настояла на этом! Мы все, каждый в комиссии, лишь согласились с тобой. Меня тревожит другое.

Улыбка ректора всё больше теряла широту и естественность.

– И что же тебя тревожит, Ильяс, дорогой?

Хараевский встал и прошелся по кабинету. Потом стал напротив ректора и, опершись о стол ладонями, наклонился к ней:

– Почему, скажи на милость, всё же приём Канпе совпал с побегом иностранной принцессы? Почему раньше нельзя было принять на обучение эту адептку?

Тэкэра уже не улыбалась, но была всё ещё вежлива и любезна:

– Совпадение? Какое совпадение? Мало ли в жизни бывает совпадений, Ильяс Ниирванович? Совпало и совпало, всякое бывает в жизни.

Хараевский уставился на ректора совершенно неверяще.

– Тэкэра! – возмущенно взвыл Хараевский.

– Господин Хараевский! Я просто выполнила условия завещания: девочке на момент поступления должно исполниться шестнадцать лет и кроме всего прочего, должно пройти условленное время со дня смерти матери.

Она опять развела руки в стороны и приподняла брови – что тут непонятного?

Но теперь оплывшая полная фигура ректора уже не казалась веселым мыльным пузыриком, переливающимся всеми цветами радуги, это была угрожающая камнепадом огромная глыба, готовая сорваться на голову первому, кто посмеет её тронуть.

– Господин декан, – тяжело проронила ректор, – что, кроме совпадения по времени, связывает эту девушку с пропавшей принцессой?

– Она сегретто*! У неё фамилия странная, явно придумана. { (*адепт сегретто – адепт, поступающие в Академию тайно, под вымышленным именем.)}

– Фамилия настоящая, я тебя уверяю, - она посуровела, и даже голос стал ниже, приобретая мужское звучане, – это настоящая фамилия её матери.

– Откуда она знает все эти приёмы рукопашного боя?!

Тэкэра Тошайовна смотрела на Хараевского исподлобья. Обычно её безэмоциональное лицо, на котором даже любезная улыбка смотрелась немного неправдоподобно, сейчас было хмурым и обещало боевому декану если не бой, то уж неприятности – однозначно.

– Её мать происходит из древнего рода воителей. Из очень древнего рода, где искусство рукопашного боя является едва ли не столь же естественной частью жизни, как еда и сон. Я не удивляюсь её умениям, это нормально. Ещё вопросы?

– Кто её отец? Почему она не назвала фамилию отца? – горячился декан.

Ректор хоть и мягко встала и отошла к окну, но в каждом её движении было угроза, как в низкой грозовой туче, всё наплывающей и наплывающей из-за горизонта и уже закрывающей полнеба.

Не глядя на Хараевского, она сказала:

– На моей родине, если дети наследуютфамилию матери, то спрашивать об отце не принято.

Хараевский тяжело вздохнул и сказал устало:

– Тэкэра, мы же союзники. Я не понимаю, почему ты её выгораживаешь…

Тэкэра Тошайовна медленно обернулась:

– А я не понимаю другого, уважаемый Ильяс Ниирванович. Потрудитесь объяснить свой столь пристальный интерес к моей протеже!

Декан прямо взвился гадюкой, которой неосторожный охотник наступил на хвост.

– Тэкэра! У неё отличные данные, я хотел бы сам заняться её развитием, но!.. Если её ищет безопасность Короны, то подумай, чем это нам грозит! Нам, всей Академии!

– Слушайте, Хараевский, – в выражении лица Яцумиры сейчас не было даже намека на мягкость или дружелюбие. – Хочешь заниматься с ней – пожалуйста, хочешь развивать – милости прошу. Но в остальное не лезь! В ней нет даже капли сходства с принцессой, портретами которой забиты все газеты. Рада просто молоденькая испуганная девочка, которая потеряла мать! Не цепляй её, понятно?!

Последнее она почти прорычала на самых низких тонах.

– Понятно. Мне всё с тобой понятно, – процедил Хараевский, вставая из-за стола, на котором нервно качался в стаканах и чайнике остывающий чай.

Когда он ушел, чеканя шаг и проговаривая сквозь сцепленные зубы «старая восточная перечница!», ректор едва слышно выдохнула:

– Вот ведь пристали… Что один – хочу посмотреть в глаза адептам, что другой – она сегретто! А у меня – клятва, между прочим!

Подумала, вызывая секретаря: «Могла ли я не влезать в это?» и, подавив вздох, сама себе ответила: «Нет, не могла! Да и девочку жалко…»

***

Я пар{и}ла в тепле и комфорте, передо мной была сложная паутина заклятья, переливавшегося малиновым и бордовым. И хоть она вибрировала от количества магии, рвущейся наружу, но сдерживаемой тонкими замысловатыми нитями плетения, и выглядела при этом угрожающе, мне было не страшно. Я созерцала это зрелище восхищённо, впитывая все узоры, пресечения нитей и расположение узелков, любуясь и одновременно запоминая, пытаkfсь пальцами приблизительно воспроизвести движения, которыми можно было бы вот такое выплести.

Мне было очень уютно, пока неясный шум извне не выдернул меня в мир, где заклятье было лишь плоской картинкой на развороте огромной книги, что лежала передо мной на столе. Стол, обычный стол в читальном зале, рядом что-то торопливо писала Ариша, заглядывая как птичка – одним глазом – в толстую книгу. И шум…

Откуда в библиотеке шум? Я оглянулась.

Адепты толпятся у окон, и даже библиотекари смотрят во двор. Что происходит?

– Дева, долго ещё сидеть тут будешь? – вскочила Ариша, поставив наконец последнюю точку, и тоже устремилась к окну.

Не обнаружив меня рядом, обернулась и бурно стала жестикулировать, а потом и шепотом закричала: «И так почти ничего не видно! Иди скорее!»

Я, удивляясь тому, насколько же подруга энергична, подошла. Ариша тем же шепотом стала объяснять, не глядя на меня и вытягивая шею в попытке рассмотреть что-то за окном:

– Это каждый год бывает. К нам он тоже в прошлом году приходил. Когда мы первокурсниками были. А ты же пропустила, так вот смотри! И вообще, считай, нам повезло – мы оказались в библиотеке в это время, а библиотека в главном корпусе, и окна читальных залов выходят как раз на двор перед входом, где он всегда собирает первогодок.

Из нашего окна был виден строй из спин, стоящих в каре адептов, а перед ними…

Я замерла и медленно сделала шаг в сторону, за спину Ариши. И даже чуточку присела, чтобы спрятаться за ней.

Это было глупо, я знаю.

Вряд ли человек, стоявший перед строем мог бы меня увидеть в окне второго этажа, за несколькими рядами любопытных. Но сделать ничего с собой я не могла, реакция была совершенно рефлекторной.

Мужчина, невысокий, коротко стриженный блондин с пронзительными карими глазами, что-то вещал адептам, стоявшим перед ним. Он говорил веско, спокойно, с достоинством, осанка выдавала в нем происхождение и образ жизни.

А взгляд…

Я каждый раз пугалась этого взгляда, хотя он никогда ничем плохим мне не угрожал. Сейчас же… Сейчас он смотрел на каждого в строю так внимательно, так пристально, будто просвечивал насквозь.

Ну, здравствуй мой недоубитый мною кошмарный сон!

Я нервно сглотнула, а лицо будто покрылось ледяной коркой – кровь отлила так резко, а сердце запрыгало так часто, что я едва устояла. Не дайте немилосердные боги оказаться перед этим взглядом…

Значит, меня ищут.

Но почему здесь? Как он догадался искать здесь?

Я ничем не выдала своего интереса к Академии, ни ему, ни отцовским шакалам.

Всё внутри тряслось от ужаса, и, казалось, было слышно, как печень стучит в диафрагму, а желудок норовит выкарабкаться через рот.

А что, если обе своры, ищущих меня, действуют заодно?..

И меня захлестнула паника: хотелось с криком ужаса куда-то бежать, прорываться, драться... Но я закусила губу и огромным усилием заставила себя стоять на месте, не двигаться.

Дыхание восстановить не удавалось, а сердце билось так быстро, что нужно было что-то делать, двигаться, как-то сбрасывать напряжение. В ушах звенело, и я только заворожено наблюдала, как внимательно рассматривает адептов знакомый серьёзный мужчина и как шевелятся его четко очерченные губы, явно живущие на лице своей какой-то отдельной жизнью.

Я закусила пучок коротких волос зубами и сдавила, что было сил. Разжала зубы и снова сдавила. Мама всегда говорила: не можешь спрятаться – затаись, бежит только жертва.

«Я – не жертва!» – хотелось мне кричать.

И бежать хотелось, и желательно побыстрее, но я снова и снова закусывала волосы и не двигалась с места.

И лишь немного утихомирив дыхание, я вспомнила, что меня в самом деле попробуй теперь узнай! Я чуть успокоилась и наконец стала улавливать звуки внешнего мира.

– …мне не нравится! Волосы у принцев должны быть длинными!

– Смотри, Савваторский в строю самый длинный! Да он, наверное, не только на первом курсе самый длинный, а во всей Академии! То-то принцу неловко на такую оглоблю смотреть снизу вверх!

Я закусила губу соображая.

– Ариша, – спросила, наклонившись к самому её уху, – это перед кем сейчас вот… вот этот гость Академии выступает? Отстающих, что ли, стыдит?

Ариша не отводя завороженного взгляда от окна, сказала:

– Нет, это не отстающие, это первый курс. Принц сколько лет уже курирует Академию, всегда вот так рассказывает будущим магам на первом курсе, как Корона заинтересована в них, и как важно хорошо учиться, ну и так далее.

- М, – многозначительно потянула я. – И только первокурсникам так везет?

Ариша даже скривилась от сожаления:

– Ну да! Он же принц! На всех одного принца разве хватит? Жаль, конечно. Он вроде не женат, и ищет себе жену. Вот было бы здорово стать женой принца! – мечтательно улыбалась, глядя в окошко, Ариша.

Я подавилась воздухом и даже пару раз кашлянула, но придавила свой неуместный в эту минуту рефлекс – нечего привлекать к себе внимание.

– А сейчас, когда принцессу Суэллу убили, ему нужно срочно жениться.

– Что?! – я почти закричала, закрыла себе рот ладонью, но всё же некоторые недовольно обернулись и подарили мне взгляды, полные обещания кровавой расправы.

Я жалко улыбнулась в ответ, всё ещё прикрывая рот ладонью. Всем своим видом я постаралась показать, что очень сожалею, что отвлекла людей от такого зрелища и искренне желаю самых приятных впечатлений.

Потом зажмурилась и попыталась прийти в себя. В голове пульсировало, пальцы на руках и ногах были ледяными.

– Принцессу Суэллу убили? – еле пролепетала онемевшими от ужаса губами.

Ариша мельком взглянула на меня и вновь уставилась на самого завидного жениха этого королевства:

– Ты газеты хоть иногда читаешь, дева? Крику было ещё неделю назад. Иностранная принцесса, говорят, это сделала. Да только вряд ли просто так она это сделала, не иначе принц Лев ей приглянулся. Хотя тут все как-то странно – убить соперницу. Может, у них там, в Оландезии, женщины и дерутся за мужчин, не знаю. Они там все дикари и ненормальные.

Мне хотелось сказать, что не все, не дикари и не ненормальные, но слова застряли в горле. Ведь убита принцесса Суэла, а это значит, что наследника у принца Льва не будет и... И тут ко мне пришла убийственная по своей сути мысль: а не меня ли считают убийцей принцессы Суэллы?

А я ведь даже не знаю, что там произошло во дворце.

И мне вспомнился первые мои часы в Академии: ректор, которая не стала допытываться о моём настоящем имени, не задала ни единого вопроса об отце, напряженная, как натянутая струна до самой моей клятвы. Хотя увидеть струну в кругленькой женщине было трудно…

– Повторяй за мной, дочка: клянусь, что поступаю в Академию для того, чтобы учиться, чтобы стать магом…

– …стать магом! – от всей души говорю я.

– … что прячусь в стенах Королевской Академии Магии от противящихся моему желанию учиться…

– …учиться! – вторю я и чувствую, как слёзы подкрадываются близко-близко.

– …я не совершала преступлений… – узкие глаза ректора смотрят на меня так, что я чувствую их на своём лице как острые копья.

– не совершила преступлений… – вторила я, пытаясь загнать слёзы вглубь.

– ...ни против человека, ни против Короны…

– …ни против Короны… - жидкие солёные предатели всё же покатились из глаз, а я думала о том, какое это счастье, что всё-таки смогла избежать страшной участи, которую готовил мне отец и его шакалы. И от чистого сердца горячо добавила: – И пусть я погибну, если меня будут к такому принуждать!

Узкие глаза Тэкэры Тошайовны на мгновенье широко раскрылись, но тут же вернулись к привычному виду узких щелок. Она выдохнула.

Я не могла ошибиться – это был явный вздох облегчения. Всё же ректор не полностью доверяла моему рассказу. Я бы, пожалуй, тоже не доверяла…

Я думала, что теперь-то она станет меня расспрашивать, почему я такие слова добавила к клятве, какие обстоятельства и что за люди, и почему же я всё-таки решила прятаться в Академии.

Но ничего подобного не произошло.

О чем Тэкэра Тошайовна спрашивала, так о моей матери. Особенно ректора интересовали её судьба и смерть.

Оказывается, госпожа ректор немного знала о роде моей матушки, о роде Канпе, она сама была откуда-то из тех же краёв, хоть знакома и не была лично ни с одним моим родственником. Потому дотошно расспрашивала о том, как мама учила меня, что рассказывала о магии, какие книги давала читать. А вот отцом абсолютно не интересовалась.

Зато спросила то, от чего я онемела:

– Дочка, как и когда твоя матушка предполагала распечатать твой дар?

Я, только-только затолкавшая слёзы поглубже, ошарашено уставилась на Тэкэру Тошайовну и только смогла выдавить:

– Распечатать?!

Узкие черные глаза стали ещё уже, а госпожа ректор посмотрела на меня долгим-долгим взглядом.

– Ты не знала, что у тебя есть магический дар?

– Я думала… Он всегда был такой маленький… И кое-кто очень сожалел, что дар мне не передался от матери… Что я такая… – тут проклятые слёзы опять стали наполнять глаза, – ни к чему не способная…

Я закусила губу, чтобы позорно не разрыдаться.

А Тэкэра Тошайовна сделала брови домиком, и на её губах мелькнула едва заметная улыбка:

– Дочка, тот тонкий ручеёк, что есть сейчас у тебя – как пар, который паровозу нужно стравливать, чтобы не взорвался котёл. Магия – субстанция почти живая, и запереть её без последствий не получается, поэтому ей оставили небольшой выход. Но это лишь крохи твоего настоящего дара. Поэтому я и спрашиваю о том, как и когда планировалось снять печать. Подумай, вспомни.

– Мама мне ничего не говорила, – я задумалась, анализируя свои воспоминания.

Мама никогда не учила меня нарочно. Она будто играла. И так было всегда.

Даже когда я была уже большая, лет десяти, наверное, помню, сердилась на неё, просила просто рассказать или показать, а не играть в эти детские игры. Она только смеялась и говорила, что пока я ребенок – только игры, только так. «Ты вырастешь большая, мы с тобой уедем далеко-далеко отсюда, тогда придет твоё время, и мы перестанем играть, а будем заниматься серьёзно», – вот, кажется, и всё.

– Мама ничего не говорила… Разве только… Что надо уехать, а вот там...

– Что-то ещё?

– Ну, ещё мы мечтали, что я выучусь на мага.

Тэкэра Тошайовна поджала свои пухлые губы, вышла из-за стола и подошла ко мне, потянула меня за руку, чтобы я встала.

– Ты далеко от того места, где мать говорила тебе об этом?

Я кивнула.

– Значит, будем распечатывать. С тем, что есть, ты не сможешь стать магом, – и резко надавила мне кулаком в живот.

У меня перехватило дыхание и глаза стали, наверное, как у испуганной совы, - большие-пребольшие.

Хорошо бы, и другие части организма не среагировали, как у перепуганной птички…

Вторая маленькая ладошка легла мне на лоб, и мир начал искажаться, меняя пропорции предметов, звуков, цветов, запахов.

– Стой, не двигайся! – приказал мне… радужный яркий шар, размером с полкомнаты. Его голос чуть булькал и будто переливался.

И мир взорвался…

Я стояла в центре красочного извержения чего-то, вокруг яркими разноцветными бликами вспыхивали и неслись обрывки неясных субстанций, завывали и свистели вихри, грохотали и щекотали кожу потоки, глаза видели и не видели одновременно, а воспринимала я всю эту свистопляску, казалось, не кожей, ушами и глазами, а чем-то ещё, какими-то новыми органами чувств, которых раньше у себя не знала.

Постепенно всё улеглось, и я снова увидела кабинет ректора и её саму. Она смотрела на меня внимательно и спокойно.

– Как себя чувствуешь? – спросила.

Я прислушалась – внутри и будто бы снаружи одновременно что-то огромное клокотало и бурлило.

– Во мне штормит море и извергается вулкан, – примерно описала я то, что со мной происходило.

Ну как описала? Попробовала – язык меня слушался плохо, в глазах то и дело вспыхивали фейерверки, уши то закладывало, то с явственным щелчком снова возвращалась слышимость.

Тэкэра Тошайовна улыбнулась и усадила меня обратно на мягкий стул:

– Посиди немного.

Я присела, на ощупь нашарив спинку стула, ощущая себя в центре мощнейшей бури, бьющей мною о что-то хоть и не твёрдое, но вполне-таки травмирующее. Я не сразу это поняла, но волны становились всё слабее. И в какой-то момент смогла соображать и заволновалась:

– Госпожа ректор! А какой у меня теперь уровень магии? – и её лицо только что вполне отчётливо видимое вдруг стало расплываться под тонкой радужной плёнкой. Она помолчала там, за этой пульсирующей радугой размером со всё моё поле зрения, а потом явно улыбаясь сказала:

– Знаешь, на что это похоже? На то, будто мы сейчас в спокойное озеро сбросили с огромной высоты скалу, и вода озера теперь волнуется. Нужно дождаться, когда всё успокоится, и после этого уже оценивать твой уровень, силу и склонности. Поэтому пока я ставлю тебе печать, – я почувствовала, как она взяла меня за кисть и прижала что-то к ладони, – она – напоминание о том, что у тебя сейчас магический карантин.

– Карантин? Как это? – зрение снова вернулось ко мне.

Госпожа ректор сидела за своим столом и едва заметно улыбалась.

– Примерно неделю пользоваться магией тебе не стоит, чтобы твой источник успокоился, а ещё неделю после этого нужно, чтобы твой организм привык и приспособился к твоим новым возможностям. Как раз к этому времени печать окончательно исчезнет с руки, и это станет для тебя знаком, что можно приступать к занятиям магией.

Я выдохнула от избытка чувств. Значит, меня всё же могут зачислить в Академию? Если уже во мне много магии?

– А… что с поступлением на учёбу? – спросила я боясь на всякий случай услышать отказ.

– Сейчас уже слишком поздно, да и хватит с тебя на сегодня, – я тут же кивнула, чувствуя, что опять зрение вспыхивает радугами. – А завтра утром я соберу комиссию, мы оценим твой уровень знаний и решим, как с тобой быть.

Первую ночь в Академии я провела на узковатом диванчике в приёмной ректора.

***

Теперь я поняла, что пока ректор распечатывала мой дар, пока меня принимали в Академию, пока я устраивалась, знакомилась, привыкала к новому месту и получала удовольствие от учёбы, дела во дворце не стояли на месте.

О том, что существуют газеты, из которых я действительно могла бы что-то узнать, я подумала только после слова Ариши, а о том, что совсем расслабилась и потеряла бдительность – когда увидела за окном невысокого кареглазого блондина с королевской осанкой.

Нужно уходить из библиотеки, здесь слишком близко к реджи.

Но куда идти, чтобы не встретиться с ним даже случайно? Я немного плохо соображала от волнения, но стала тащить Аришу к выходу.

– Пойдём, Ариш, а то опоздаем!

– Дева, успокойся! Ужин ещё нескоро, – она никак не могла оторваться от вида за окном.

– У меня… э… – я пыталась придумать надёжную причину, чтобы уйти, – у меня… я забыла в комнате… Одним словом, мне нужно в общежитие!

Надеюсь, в женском общежитии лицам королевских кровей делать нечего?

– Ну хорошо, сейчас пойдём, немножко только досмотрю.

Аришу невозможно было оторвать от окна, и я махнула рукой на это безнадёжное занятие. Быстро забрала свои листы с записями, отдала книгу библиотекарю, и пользуясь относительной пустотой в коридорах, поспешила к черному ходу. Уже сворачивая к лестнице на первый этаж, услышала:

– Адептака Канпе!

Закусила губу и стал медленно поворачиваться.

– Адептка Канпе!

Я сделала книксен, хотя хотелось сбежать.

– Благоденствия, мастер.

Хараевский с нахмуренными бровями и сжатым ртом смотрел на меня строго. Он явно шел из крыла, где располагался кабинет ректора.

Как же он некстати!

– Хорошо, что я вас встретил, – но выглядел он при этом так, будто вовсе ничего хорошего и не было в нашей встрече, по крайней мере для него. Хотя я была твёрдо уверена, что для меня. – Вот ваше расписание дополнительных занятий.

Хараевский из воздуха достал бумагу и протянул мне.

– Рада! – послышалось из другого коридора, от того, что вел от библиотеки. – Подожди!

На нас вылетела Ариша, и увидев «знаменитого воина, сильного мага да и просто очень симпатичного холостого мужчину» растерялась, зарделась и захлопала ртом. Но «очень симпатичный холостой мужчина» лишь бросил на неё короткий взгляд и опять обратил всё внимание на меня.

Бумажку я забрала и заглянула в неё исключительно из-за того, чтобы не смотреть на него.

– Со следующей недели прошу быть! – голос такой же суровый, как выражение лица. А это что?

– Мастер! – я подняла на декана удивленные глаза. – Вы будете меня тренировать?!

Сказать, что я удивилась – ничего не сказать. Тренировать меня – и кто? Декан? Сам «знаменитый воин, сильный маг, да и просто очень симпатичный холостой мужчина»?

– Да!

Я подняла на него глаза. Слишком много чего такого было в этом «да». И я поняла, что действительно да.

Да, я попала. И попала не только со «знаменитым воином, сильным магом, да и просто очень симпатичным холостым мужчиной», но намного, намного хуже – по лестнице, прямо к нам, поднимался принц Дамиан.

***

От этой встречи я по привычке ожидала неприятностей и сразу же замерла, застыла, закаменела, как только сделала шаг к стене – освободить проход представителю королевской династии, следуя элементарной вежливости, выразить почтение поклоном с приседанием.

Здесь так принято, почему бы и нет?

Заодно и воспользоваться возможностью за кого-нибудь спрятаться, по крайней мере, отойти чуть вглубь коридора, в тень.

«Рада, тебя сейчас никто не может узнать! Успокойся!» – твердила я себе, окидывая взглядом исподтишка размещение людей на лестничной клетке и в ближайших к ней коридорах.

Нужно было оценить перспективы, в том смысле, где сторона, противоположная направлению движения принца и, следовательно, куда мне двигаться, чтобы стать от него дальше, и с какой стеной мне лучше слиться, если он будет идти мимо.

***

Ариша, случайно попавшая в поле моего зрения, будто вытянулась навстречу реджи и демонстрировала восхищенье, почтение, радость и всё молча, только лицом, фигурой и даже позой. Демонстрировала она и кое-что ещё, о чем сама, пожалуй, будет не рада узнать.

Хараевский вытянулся по стойке смирно – сразу видно бравого вояку.

Я бы даже посмеялась над каждым из этих двоих, если бы меня не колотила паника. Судя по всему, принц направлялся в сторону ректорского кабинета, и значит, он минует нас, и мы быстро останемся у него за спиной.

Я присела в почтительном поклоне, как и Ариша, когда Дамиан, проходил мимо коридора, из которого мы так неудачно почти вышли.

В этом присяде боролась с телом, с жутко паникующим и так некстати подводящим меня телом. Оно, моё невероятно непослушное тело, норовило ринуться в забег, а я мучительным усилием воли заставляла его стоять на месте. Я орала себе во всю силу души: «Рада! Тебя сейчас никто не может узнать! Успокойся!», но то ли тихо орала и сама себя не слышала, то ли орала что-то не то, то ли тело моё не понимало слов…

И вот результат – в глазах опять мигнуло, и всё вокруг расплылось радужными, очень красивыми пятнами. И если бы не обстоятельства, я бы даже полюбовалась ими, до того паршивцы были хороши.

Из-за этих пятен я плохо видела, что происходит передо мной. Но для подстраховки и ради конспирации попыталась изобразить на лице такое же выражение, какое только что видела у Ариши – восхищение, почтение, радость, ну и то, чему сама Ариша не обрадовалась, пойми кого я сейчас копирую – немалую толику придури от вида самого принца!

Реджи кивнул Хараевскому (это выглядело как качнувшаяся навстречу другой радуга), мазнул по нам взглядом (это я ощутила как молнию, резанувшую меня по сводящим с ума глазам) и прошел дальше, в другой коридор.

Я чуть не выдохнула от облегчения, чувствуя, что радужное нечто начало удаляться от нас.

Но, во-первых, оно, это радужное, почему-то остановилась, а во-вторых, очень резко, до рези в голове, стало принцем Дамианом, который снова бросил на нас взгляд.

Извини, Ариша, что невольно вступила с тобой в соревнование, но сегодня я должна быть первой по уровню придури, и поэтому ещё сильнее растянула губы в самой широкой, какую только мог выдержать мой рот, улыбке. Непоколебимый, как всегда, принц отвернулся и прошел дальше, в сторону кабинета ректора. Сопровождающие, поигрывая нарядными, хоть и слабыми отблесками радуг, последовали за ним.

Не узнал…

Немилосердные боги, не узнал!

Я возликовала в душе и даже готова была рассмеяться в голос. Ну, ещё бы! Когда мы встречались раньше, я не улыбалась. Да что там! Тогда о моё лицо можно было бить орехи! Ни в какое сравнение не годится с тем дурноватым выражением, что сейчас на мне надето. Аура, надеюсь, меня не выдаст. Гм… Хотя да, о чем я вообще? Вот это безобразие, что сейчас пыталось отключить меня от моих же органов чувств, совсем не то, что принц Дамиан когда-то видел как мою ауру.

Поводов для ликования стало больше.

Я всё же выдохнула с облегчением.

Не узнал! Меня спасла неустойчивая аура. Внешность я и вовсе не беру во внимание: без того жуткого оландезийского макияжа, с тёмными короткими волосами, с длинной челкой на пол-лица я сама вздрагивала, если приводилось случайно словить в зеркале своё отражение. Да ещё эта улыбкой влюблённой крокодилицы…

Да, улыбка оказалась контрольным ударом в висок принцу Дамиану. Упаси немилосердные боги, не в прямом, а самом что ни на есть переносном смысле.

В королевском дворце мне было не до улыбок, и потому под маской влюблённой дурочки, увидевшей своего кумира, меня не смог бы узнать ни один безопасник Бенестарии.

Я глянула на Аришу.

Не смог бы узнать вообще никто, особенно рядом с ней, моей милой мечтающей стать женой принца подругой. Мы так гармонично смотрелись рядом – эти улыбки, эти взгляды, эти склоненные головы…

Выдохнуть-то я выдохнула, но опять кое-чего не учла. Вернее, кое-кого.

Хараевского.

Когда принц с сопровождающими скрылся, а я уже могла попробовать ещё разок свободно вздохнуть, опять услышала голос. Тот самый голос, от которого мне захотелось взвыть:

– Адептка Канпе, вы что, влюблены в реджи?

И тут я поняла, что зрители у моего представления были разные. То, что принц воспринял как будничное явление, декан боевого факультета может воспринять совсем, совсем иначе!

И я вздохнула. Громко и отчётливо. Но это не было вздохом облегчения.

Потому что вздохнула я… томно.

И неспешно, чтобы это выглядело естественно, стерла улыбку влюблённой идиотки со своего лица, продолжая смотреть в тот коридор, где скрылся высокий гость Академии.

И вот только потом повернулась к Хараевскому и вздохнула ещё раз, уже с сожалением. И сожаление это было совсем не наигранным. Я сожалела, что этот носатый орёл оказался рядом в такой момент. Хотя объяснила я своё сожаление, конечно, причиной совершенно другой, пусть и не правдивой, но вполне правдоподобной:

- Каждая девушка хоть немного влюблена в прекрасного принца, – я философски пожала плечами и всё ещё немного затуманенным взглядом уставилась на декана боевиков.

Рядом со мной горячо, хоть и совершенно молча, согласилась Ариша: она так яростно кивала головой, подтверждая мои слова, что мне хотелось погладить её по волосам и поцеловать в лоб за эту, такую своевременную и неожиданную поддержку.

Хараевский прищурил один глаз, а над другим приподнял в сомнении бровь, и всё так же пронзал меня взглядом, что в сочетании с его незабываемым носом выглядело очень и очень скептически.

Я сделала смущенное лицо и опустила взгляд. Жаль, под длинной юбкой не было видно моего ботинка, ковыряющего пол. Я-то и не ковыряла им ничего – к чему в такой критический момент лишать себя привычной точки опоры? Пусть думает, что хочет, а мне сейчас нужно из этой ситуации как-то выскочить.

– У вас так перекосило сейчас ауру, что я не сомневаюсь в ваших сильных чувствах, – Хараевский знакомым жестом сложил на груди руки и смотрел пронзительно и недоверчиво. Пришлось снова примерять улыбку, которая, по моим ощущениям, вовсе не была радостной.

– Вы нас простите, господин декан, но моя подруга очень спешит, у неё ещё сегодня два занятия. Ещё раз прощу прощенья, нам надо идти, – я вежливо поклонилась, сделала маленький поклон с приседанием, как здесь было принято, и быстро потащила Аришу вниз по лестнице, не дав ей выразить свой протест.

Пришлось немного, почти случайно, прижать её к стене, уворачиваясь от совсем не густого потока адептов.

Но как я ещё могла остановить готовую сорваться с Аришиного языка лавину возмущений?

Я прекрасно понимала, что оторвала её от «знаменитого воина, сильного мага, да и просто очень симпатичного холостого мужчины», лишила возможности если не пообщаться с ним (станет он общаться с какими-то девчонками, как же!), то хотя бы посмотреть на него вблизи.

Но это были ещё не все мои грехи перед ней – я прикрылась несуществующей необходимостью, да и сослалась не на кого-нибудь, а на Аришу.

Хараевского не было поблизости – я постаралась на повороте лестницы осмотреться, что там у нас в тылу, и вроде всё было чисто, без надменных прищуров над орлиными носами, и поэтому быстро и тихо заговорила:

– Ариша, сегодня какой-то сумасшедший день! Я потеряла свои записи лекций по материальной магии! Нужно срочно проверить, нет ли их в комнате! Ты же помнишь, что мне ещё за прошлый год нужно будет кое-что досдать по этому предмету.

Возмущенная моим поведением, Ариша даже не заметила несуразности сслов, но зато и свои не смогла произнести.

Всё потом: я выслушаю её возмущения и обиды, а сейчас подальше от ректорского крыла, от принцев и деканов. Жаль, что и от библиотеки, – я ведь так и не узнала ничего о смерти принцессы Суэллы и моей роли в этой смерти.

И ещё. Меня тревожило внимание декана Хараевского.

Я здесь немного расслабилась, перестала следить за собой каждую секунду, поверила в то, что я безопасности в стенах Академии. Но вот произошли сразу два случая, и стоит задуматься о дальнейших шагах.

Первое – это, конечно, найти все материалы о смерти Суэллы, а второе – найти парня. Или, может, ну его, парня? На что он мне пригодится? Ещё от него потом бегай…

Опять знакомый зуд в спине не дал мне не только укрепиться этой мысли, но даже додумать её.

Глава 4. Письмо. Академия

«Милостивый государь, Ваше Высочество принц Дамиан!»

Реджи протер усталые глаза и, не читая, просмотрел полторы страницы пустых слов с титулами обеих сторон и приевшимися, одинаковым от письма к письму выражениями почтения. Суть заключалась в последних абзацах. Там тоже пришлось отсекать лишние фразы, чтобы понять эту самую, так глубоко спрятанную суть. Хотя всё было понятно ещё до того, как письмо было распечатано.

«Настойчиво просим Вас проинформировать Его Величество короля Юзеппи, названного при рождении Карху, о том, как продвигаются поиски преступницы Тойво, названной при рождении Ило, подданной Его Величества короля Юзеппи, названного при рождении Карху.

Наш всемилостивый и всесправедливый король болеет сердцем о несчастье, приключившемся из-за подлой преступницы Тойво, названной при рождении Ило. Его Величеству больно, что по его вине произошло несчастье в королевской семье Бенестарии, и жаждет воздать по заслугам преступнице.

Его Величество король Юзеппи, названныйо при рождении Карху, снова предлагает своих лучших ищеек, которые способны помочь в ваших поисках. Они имеют тайные знания для выслеживания преступников уже по их подданству нашему королю, не говоря уже про кровный поиск…»

Ничего нового. Дамиан слегка скривился и отбросил бумагу в большую серебряную пепельницу, щелкнул ногтем по краю. Бумага начала дымиться и загорелась, а он развернул ещё одно письмо. Круглый, почти детский почерк, запах духов, в конце, под подписью – нарисованный кокетливый букетик. В тексте некоторые строки выглядят слегка размытыми – их восстанавливали после цензурной магии Оландезии. Придворным магам Короны пришлось поломать головы, чтобы понять, что расплывшиеся строки вовсе не залиты маслом, а просто находятся под воздействием шаманских заговоров.

«Мой глубокоуважаемый и драгоценный суженый!

В первых же строках своего послания спешу сообщить Вам, что очень скучаю без наших встреч! Как бы мне хотелось повидаться и поговорить с вами!

С удовольствием читала Ваше послание ко мне, и сердце замирало в груди – как же я счастлива, что вы есть в моей жизни! Однако было грустно узнать, что Вы чрезвычайно загружены и Вам совершенно некогда отдохнуть, всё дела и дела.

Вот и папенька целыми днями занят в своей миссии. Даже не знаю, чем же Вы, Ваше Высочие, так загрузили драгоценного моего отца, что и поговорить со мной у него порой не находится времени.

Как я писала ранее, у меня расширился круг знакомых. Я познакомилась с принцем Варгеном, названным при рождении Фойга. Он всё больше кажется приятным молодым человеком, очень обходительным и вежливым. Мы много разговариваем и смеёмся, но {было вымарано, а затем восстановлено (прим. автора) – у меня почему-то бегут мурашки от его взглядов. Это очень неловко и тревожно, и я не понимаю, почему так происходит}. Однако, его брат Вретенс, названный при рождении Андра {совершенно другой человек, очень располагает к себе, хоть и не пытается меня смешить}, он чудесный рассказчик, и хоть не так услужлив.

Младшие принцы осваивают науку верховой езды и иногда берут меня с собой. Но я в седле держусь неважно, как Вы знаете, и мне это неинтересно. Поэтому с ними мы видимся редко.

Королева {здесь её почему-то называют просто женой короля, со мной дружбы не водит, более того, она ни разу не пригласила меня в свои покои, и как я ни пыталась нанести ей визит вежливости, мне это не удавалось из-за различных не зависящих ни от кого причин. Это удивительно, но это так. Таким образом женского круга общения я лишена. Королевой} гордятся и почитают её дети и муж, потому что она родила восемь сыновей. Она действительно достойна преклонения, {но непонятно другое: разве от женщины зависит, кого она родит – сына или дочь?}

Почтение к ней выражается очень своеобразно – жена короля имеет право сидеть рядом с супругом во время трапезы. Других женщин, кроме меня и жены короля, за столом никогда не бывает, и мне совсем не с кем поговорить.

Я пыталась пообщаться хотя бы с охраной королевы. {Это суровые женщины-воины, которые стояли за её спиной всегда, когда я её видела. Но ни одна из них не стала отвечать на мои вопросы, и даже на приветствия при встрече.}

Вот поэтому я скучаю. Думала, что смогу увидеть страну, но возможностей не подворачивается никаких, и приходится заниматься вышивкой или вовсе читать старинные книги в королевской библиотеке.

Когда я вижу эти фолианты, право, мой реджи, жалею о том, что когда-то научилась читать. Не умей я этого, сейчас не приходилось бы давить зевоту над этими пыльными страницами. Хорошо, что король не догадывается, что я не люблю читать. Он очень суров, и я боюсь его обидеть, отказываясь посетить королевское хранилище книг.

Ваше высочие, мой дорогой Дамиан! Я очень скучаю по вас, по родине, по матушке! Пишите мне, это хоть как-то развлечет меня. Каждое Ваше письмо перечитываю множество и множество раз, и храню их в шкатулочке, что Вы, мой милый суженый, подарили. Остаюсь с почтением, ваша единственная, Перла Инвиато».

Всякий раз, читая эти письма, Дамиан возвращался воспоминаниями в тот день. Вокруг шел дождь, всех гостей срочно переправили во дворец, а он заглянул в зеленый шатер беседки, где та жалкая промокшая девочка с выбившимися из прически мокрыми белокурыми прядями и крупными дрожащими губами смотрела ему в глаза и говорила. Взгляд был ищущим и просящим, а слова были признанием...

Каждый раз его пробирало до костей – какая же она была несимпатичная и жалкая, как же хотелось её пожалеть и сбежать. Вот и сейчас то же самое. «Это какое-то персональное мучение, только для меня одного», – думал он, растирая Призрачной Рукой ноющий висок.

Только многолетняя выучка и чувство долга заставили его отодвинуть неприятные мысли и вернуться к насущной проблеме. Принц отложил письмо и постарался собрать воедино то, что из него понял.

Перла сожалела о том, что пропавшую принцессу не обнаружили, есть интересные, но не срочные сведения, которые лучше сообщить наедине. Маркиз Инвиато продолжает свою работу. Старший сын короля Юзеппи – бабник и пытается соблазнить наивную дурочку Перлу, а второй – более серьёзный молодой человек. Младшие – ещё малы, от них мало проку.

Что ещё? Перла изучает библиотеку Юзеппи, пытаясь понять культуру Оландезии, источники и причины того, что сейчас творится в стране. Из дворца её почти не выпускают. Понятно, почему вымарали слова о королеве. То есть о королевской жене. Это, видимо, личное, то, что никто не должен знать. А почему Перла написала про охрану королевской жены – непонятно совершенно.

Принц задумался, а потом приподнял и опустил на рычаги трубку телетрофона. Секретарь появился мгновенно.

– Слушаю вас, мой реджи.

– Вызови мне, пожалуйста, кого-то из специалистов, работавших на подготовке маркизы Перлы Инвиато.

– Да, мой реджи, – кивнул Марк Опрельский и быстро скрылся за дверью.

Дамиан ещё раз перечитал письмо, покрутил его, попробовал сложить слова из первых букв предложений, потом – первых букв строк, затем – из последних. Ничего не получалось. Еще раз перечитал то, что было восстановлено из стёртых шаманскими заклятьями.

– Мой реджи, изобилия и плодородия! – невысокий старичок с пышной почти полностью седой шевелюрой вежливо поклонился и прошел к столу. – Слушаю вас.

– Здравствуйте, Эммануил Демидович. Письмо, – и протянул бумагу посетителю.

Тот взял и принялся внимательно читать. Подвижное лицо его менялось от строки к строке, но принцу это не добавляло понимания. Когда эксперт ознакомился с текстом и отложил его в сторону, Дамиан перечислил, что понял сам и поинтересовался мнением приглашенного. Старичок согласно кивал.

– Да, да, всё так.

– Но я не понимаю, что имела в виду маркиза, упоминая охранниц королевской жены.

Эммануил Демидович задумчиво посмотрел в окно и вытянул вперед губы. Покачал головой, пошевелил, будто выплетал заклинание, пальцами, подвигал вверх-вниз бровями.

– Мой реджи, тут я не берусь судить. Возможно, сама маркиза и ничего не хотела нам этим сообщить – мы не договаривались с ней о чем-то похожем. Возможно что-то в этих охранницах показалось странным, но, скорее всего, это просто попытка обрисовать ту глубину одиночества, в которой она находится. А вот то, что оландезийская цензура вымарала это из её письма… – старичок наставительно поднял вверх указательный палец, - это может быть очень значительным. И вместе эти два факта заставляют задуматься.

Дамиан смотрел на Эммануила Демидовича внимательно и ждал продолжения, но ожидания не оправдались.

– Стоит обязательно намекнуть маркизе, что эта информация вас заинтересовала, и то, что она была вымарана из письма – так же.

Принц покивал, поблагодарил за помощь и, распрощавшись с экспертом, который не внес против ожидания ясности и не дал сколько-нибудь ценной информации. Придётся импровизировать. Принц достал лист белой бумаги с именным гербом и взял перо.

«Ах, дорогая моя невеста! Единственная моя!

Как радовалось моё сердце, когда руки мои держали ту бумагу, на которой вы оставили свой след! Я завидовал листку, за который вы держались, буквам, которые вы видели! Как тяжело в разлуке, как щемит сердце!»

Дамиан отставил лист и взглянул на него с расстояния вытянутой руки. Количество восклицательных знаков заставило принца сморщиться, но он не стал переписывать, а положил лист и снова принялся писать.

Многословно выразил своё горе от расставания, однако изо всех сил старался, чтобы письмо оставалось письмом любящего мужчины. Поэтому вписал туда и рассказ о встрече с матушкой Перлы, старшей маркизы Инвиато, о её самочувствии, занятиях и беспокойстве за дочь. Поведал о том, как ему хотелось бы встретиться, но государственные дела, скорее всего, не дали бы им увидеться даже находись Перла во дворце.

Много внимания уделил рассказу о грандиозности работ по поиску пропавшей принцессы: об отрядах, рассылаемых по всем городам всё дальше и дальше от столицы, для поиска пропавшей девушки, об огромном количестве отчётов и необходимости сверять информацию, которой очень много, что это отбирает такое количество времени, что спать приходится всего ничего.

Тут пришлось кстати заметить: «С прискорбием сообщаю – часть писем невозможно прочесть. То ли с недосыпа, то ли вы, драгоценная моя, чем-то таким заправляете лампы, когда пишите, что буквы теряют чёткость. Это очень печально, будто наш разговор прерывается, и я слышу только неясный голос, а слов не разобрать. И так печально становится – вдруг в этих потерянных местах речь шла о чем-то важном? О том, как вы, моя дорогая, скучаете, как и я, от нашей разлуки, или о ваших впечатлениях от Оландезии. Тем более это грустно, что очень хочу услышать ваш голос и постоянно держу у сердца ваш портрет, моя дорогая! А эти расплывчатые пятна будто отбирают вас у меня!

Я понял , что вам не с кем общаться и вы грустите от одиночества. Если вам скучно читать толстые книги, почитайте сказки. Должно быть много сказок в замке, где растёт так много детей. Думаю, будет интересно сравнить наши сказки и оландезийские, ведь все люди – братья.

Совсем не удалось ничего понять про охранниц. Вас охраняют? Вы подвергаетесь какой-то опасности? Пожалуйста, пишите! Мне важно знать, что с вами всё в порядке, моя единственная!»

Дамиан ещё раз пробежал письмо глазами, подумал, скептически приподнимая бровь. Исправлять ничего не стал и потому тут же запечатал конверт своей личной печатью.

Эти печати были явно лишними – не приходилось сомневаться, что вся переписка с Перлой перечитывается.

Как уж там потом восстанавливают эти печати, чтобы «единственная» думала, будто конфиденциальность сохраняется, было покрыто мраком.

А может, письмо читали потом, когда Перла сама их вскрывала. Это было и неважно.

Собственно для того эта переписка и затевалась, чтобы подкармливать нужной информацией оппонентов в Оландезии, и именно для того, чтобы не возникало никаких сомнений у посторонних читателей этих писем подлинности единственной, Дамиан соблюдал все формальности и ритуалы – все эти приторные обороты, фальшивые сожаления и личная печать. Пусть северные соседи делают свою работу, вынюхивают, читают чужие письма, пытаются навязать ему своих ищеек, лишь бы не мешали ему.

Принц вызвал Опрельского. Деликатно стукнув в створку, секретарь заглянул в кабинет.

- Мой реджи, скоро появится Суземский, вот подборка отчетов поисковых групп, – и Марк показал несколько картонных корок, разной толщины.

– Давайте, Марк, а вот это заберите и отправьте, – и махнул рукой на стол. – Не разобранные есть?

Опрельский страдальчески сморщился:

– Мой реджи, они поступают довольно часто. Сейчас все разобранные, но в течение ближайшего времени могут поступить новые сведения… Вот в этих двух есть свежие, за сегодняшние полдня.

Дамиан покивал и открыл первые корки, внушающие опасения уже одним своим видом – слишком толстая стопка бумаг была прошита между двумя картонками. Пролистал пару страниц – даже чтобы просто просмотреть это всё, пары мгновений будет мало. А грядущее заседание с Суземским и его группой затянется, это даже не вызывало сомнений. Реджи глянул за окно, на сгущающиеся сумерки, и поспешно сказал в спину выходящему секретарю:

– Я хочу телетрофонировать, не пускайте, Марк, никого.

Опрельский уже из приемной кивнул, показывая, что услышал, и спросил:

– Соединить как всегда?

– Да, Марк, будьте добры.

Дамиан потёр висок, едва заметно вздохнул, и как только телетрофон звякнул, показывая, что связь установлена, взял трубку.

– Милэда?

– Да, мой реджи.

– Добрый вечер,

– Добый вечер, – она говорила с улыбкой, и Несносный Мальчишка расплылся в ответной улыбке.

– Всё ли в порядке? Чем занята?

– Спасибо, мой реджи, всё хорошо. Я рисую.

– В гостиной? – Дамиан откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Лицо его расслабилось, на губах появилась едва заметная улыбка.

– Да, в гостиной, – было слышно, что собеседница тоже улыбается.

– Камин растоплен? – всё так же расслабленно спрашивал принц.

– Да, мой реджи. И чай на столике.

Дамиан вздохнул, будто пытался почувствовать запах через трубку.

– Пахнет?

– Ну конечно, Дамиан! Какие вопросы? – Милэда на том конце провода почти смеялась.

– Эх, как же хорошо!

– Приезжайте, мой реджи, – ласково проговорила княжна.

Дамиан всё сидел с закрытыми глазами и будто чувствовал тепло и уют гостиной в небольшом домике младшей Маструрен. Потом слегка сжал губы и с сожалением сказал:

– Не могу, Ми, сейчас будет долгий разговор. Трудный… Даже не знаю, чем закончится. Такой долгий... Наверное, до глубокой ночи. Поэтому я просто так посижу минутку, послушаю, как трещат дрова. Они трещат, Милэда?

– Трещат, – всё продолжала улыбаться подруга детства. – Только вам вряд ли слышно…

– Ничего страшного, я представлю. Ведь я почти у тебя в гостях. Я просто помолчу полминутки.

Они оба замолчали. В трубке слышно было только как быстро черкает карандаш в маленькой конторской книжечке Милэды. Секунды тихого счастья, мгновенья отдыха. Вскоре шум в приёмной нарушил идиллию. Дамиан, прижимая трубку к уху, приоткрыл один глаз и посмотрел на высокие двери. Заглянул Марк, не открывая створки широко, попытался загородить собой проход. Объявил шепотом, но довольно торжественно:

– Прибыл Суземский со своей… – секретарь обернулся и через плечо бросил недовольный взгляд в приёмную, – своей б а н д о й. Пускать?

– Милэда, до свиданья! – сказал принц, усаживаясь ровнее в кресле.

Но ответа не услышал: секретарь как пробка из бутылки влетел в кабинет под напором улыбавшегося во весь рот Суземского. Из-за спины Зория просочился знакомый люд: четверо мужчин и девушка. Компания была настолько разношерстная, что придумать подобное разнообразие было бы трудно.

Дамиан положил трубку на рычаг.

– Реджи! – громогласно воскликнул советник и раскрыл объятья навстречу поднявшемуся принцу. – Я опять с ребятами. Ты нашел?..

Меньше месяца назад, когда был объявлен траур, и в Оландезию была отправлена фальшивая единственная Дамиана, ему казалось, что он стоит в тупике. Высокие темные стены с двух сторон и впереди. Темнота. Дышать нечем. Только чуть светлеет что-то вверху: то ли небо, то ли далёкий потолок.

Границы закрыты. Времени всего полгода, ну может год, и нужно искать пропавшую иностранную принцессу. А практически единственное место, где девушка могла бы надежно спрятаться, абсолютно закрыто для поиска.

Как ещё это назвать? Одно только слово: тупик.

Да, наказывать преступницу смысла не имело, потому как преступницей она не была. Но найти девчонку раньше её отца было необходимо – разобраться в том, что происходит в Оландезии, было давно пора.

Слишком многие нити от происходящих мелких и крупных преступлений вели к… Нет, не к этой закрытой северной соседке. Не было это очевидно, лишь угадывалось.

Угадывалось в том, что эти нити будто пахли Оландезией, в них чувствовалась рука той страны, её почерк в похищении открытий и изобретений, убийствах и исчезновениях подданных Бенестарии.

И вот, понимая, что ждёт девушку, которую так рьяно хотят получить северные гости, и зная почему – она одна из ключевых фигур в тех непонятных играх, которые ведёт Оландезия, – принцу и всей службе безопасности очень хотелось встретиться с Тойво и поговорить. Чем откровеннее будет разговор, чем больше вопросов получат ответ, тем лучше.

Просто так ли принцесса проникла в Академию? Если она действительно в Академии, а не где-нибудь в другом месте…

И если действительно там, не начнут ли пропадать секретные разработки ученых магов Бенестарии чаще, чем раньше?

Ну а матушка, королева Ильдария, ещё более настойчиво предлагает искать единственную! Ведь срок теперь ограничен временем траура по погибшей принцессе Суэлле.

Год! Всего год!

Возьмешься тут за голову… И ощущение тупика самое что ни на есть тупиковое…

Тогда Дамиан сидел, уткнувшись лицом в ладони, попирая годами прививаемое «ты же принц!», – ни осанки, ни гордой постановки головы, ни маски спокойствия. Даже Несносный Мальчишка утих и не показывался. В глазах где-то совсем близко стояли слёзы.

– Ну что приуныл, дружище?! – влетел Суземский в кабинет, даже не постучавшись.

Но Дамиан не обратил на бестактность внимания. Глянул на друга молча и вновь уткнулся в ладони.

– Ха, ха, ха! Сейчас я тебя повеселю!

Принц выглянул одним глазом из-за ладони.

– Мы начинаем разделение Академии!

Дамиан почти не среагировал. Едва приподнятая бровь – вот и все эмоции.

– Эй, дружище, ты что, не рад? – советник даже перестал улыбаться.

– Зорий, ты сошел с ума, – совершенно потухшим голосом проговорил принц, и опустил взгляд, снова прячась в ладонях.

Суземский рухнул на стул, повертелся, устраиваясь, и уставился на принца.

– Нет, я совершенно здраво мыслю. Нам срочно нужно начать разделение Академии. Прямо сегодня запускаю в газетах шумиху о назревании и перезревании этого дела. Попрошу Тэкэру, чтобы рассказала всей стране, в каких ужасных условиях существуют наши самые элитные адепты и профессора, о том, что такие условия замедляют развитие страны, портят результаты и вообще!..

Дамиан медленно положил ладони на стол перед собой, склонил набок голову и устало посмотрел в лицо другу. Потом в глазах блеснула искра понимания.

– Ты хочешь моей смерти?

Зорий встал со стула, где так удобно только что устроился, уперся в край стола ладонями и наклонился к Дамиану:

– Ты не понял, дружище, – проговорил тихо и торжественно, – под видом разделения академии мы будем искать пропавшую принцессу.

Дамиан откинулся на высокую спинку и уставился на Зория. Тот распрямился и снова заулыбался, принялся ходить по кабинету и размахивать руками.

– Сейчас мы создадим шум вокруг сложностей в Академии, намекнём, что, будь Академия в других условиях, многих трагедий можно было бы избежать.

– Но…

Зорий резко обернулся к принцу и приподнял указательный палец вверх:

– Да! Но! Действительно, нет тут никакой связи, я всё понимаю. Мы и не будем говорить про связь, мы просто намекнём. Понимаешь? Кто как захочет, тот так и поймёт намёк. Кто-то захочет придумать историю о том, как могло бы быть, если бы…, тот всё равно придумает, а мы специально намекнём, чтобы организовать русло общественного мнения. Всё закрутится и завертится. И этим мы подготовим общество к тому, что разделение – естественный процесс, который уже давно готовится, и просто именно сейчас пришло его время.

– Но… принцесса? – Дамиан так и сидел недвижимо, только сжимал ручки кресла всё сильнее.

– Пока будет шуметь пресса, мы начнём «искать» сбежавшею девчонку, – наставительно сказал Суземский.

– И как мы будем её искать? – чуть прищурился Дамиан, наконец, выплывая из своего отчаяния. Он ощутил, что идея друга на самом деле намного глубже, чем просто разделение Академии. Но вот в чем она заключается, пока было непонятно.

Суземский стал прямо напротив принца, сложил на груди руки и засиял своей улыбкой так, будто включили фонарь в безлунную ночь.

– Мы направим поисковые группы в разных направлениях от столицы, они будет разъезжать по городам и ближайшим к ним поселениям, шумно интересуясь путешествующими девушками с характерной внешностью, а сами будут собирать информацию о местах, которые могут потенциально стать вместилищем для разделившейся Академии: помещения, территория, земли, условия.

– Но… зачем?

– Разделение Академии будет готовиться втайне от широкой публики, в том числе и от притаившихся оландезийских соглядатаев, а поиски пропавшей принцессы будут на виду.

И Суземский с жаром стал рассказывать, что уже нашел нескольких очень полезных людей, каждый со своим талантом, которые станут основой нового министерства.

– Что? Какого министерства? Ты шутишь? Откуда деньги на министерство? – Дамиан даже дернулся навстречу.

– Подожди, – успокаивающе заговорил друг. – Они сейчас организуют и проведут огромную по своим масштабам работу. Представляешь?

Дамиан представил, передернулся и неуверенно кивнул.

– Они уже будут уметь это всё. И куда мы должны будем деть таких замечательных мастеров? Выгнать? Вернуть на те места, откуда я их выдернул едва ли не с корнями? Мы должны будем их сохранить! Всегда что-то нужно преобразовывать, развивать, улучшать. Вот эти люди станут основой нового министерства. Сейчас это будет небольшая группа, но в будущем…

Принц недоверчиво покачал головой.

– Зорий, это всё детали, ты мне скажи что дальше?

– А дальше мы соберем информацию с помощью поисковых групп о возможных местах, куда будем расселять Академию. И группы посылать будем по наиболее перспективным по нашему мнению городам. Всё равно оландезийцы не знают, как там мы ищем принцессу, это ведь засекреченная информация. Вот и пусть ломают голову, почему мы именно там её ищем, а не в других местах.

– И какие же наиболее перспективные по нашему мнению города? – Дамиан почувствовал, что проснулся сарказм. А это значит, что тупик уже перестал быть тупиком, и жизнь снова заиграла красками.

– А вот списочек. Во второй колоночке – почему они нам интересные, помещения есть подходящие или рельеф замечательный, – и Суземский вытащил движением ловкача из уличного балагана бумагу, затем другую и третью, – а вот это списки поисковых групп и приставленных к ним магов, которые будут обеспечивать связь, а это – карта с указанием этих городов.

– А принцессу в Академии мы будем искать под прикрытием суеты? – ухмылка, сегодня – хитрая, впервые за последние дни появилась на лице принца.

– Реджи, ты – гений!

Дамиан хмыкнул и сказал:

– Это кто из нас ещё гений!

Суземский снова расцвел широченной улыбкой и хлопнул в ладоши, завершая разговор.

А вот теперь лучший друг и советник, что нашёл самых лучших в своем деле людей, прибыл к принцу на «военный совет» – только хороший план может дать хороший результат. И на планы времени они не жалели.

Вчера Дамиан выезжал с поисковым отрядом в оранжевую зону, то есть уже за столичный округ. Направление было неслучайным – путь на север. И если кто наблюдал за бурными «поисками» принцессы и анализировал направления этих самых «поисков», увидел бы вполне логичную экспедицию в сторону гор, в сторону родины беглянки, в сторону Оландезии.

Для королевы Ильдарии принц обосновал участие в работе этого отряда необходимостью посмотреть старый, полуразрушенный замок, расположенный недалеко от столицы.

Дамиан совершенно не интересовался старыми замками, но побывать там у него была личная причина: он получил возможность не посещать очередное мероприятие. Ввиду траура и отъезда фальшивой единственной оно должно было иметь вид благотворительного вечера в пользу приюта для малолетних амагиков, а на самом деле – очередные смотрины.

На такие встречи съезжались попечители приюта и рассказывали о воспитанниках, которых они курируют, о том, как устроен их быт и образование, общались между собой и с членами королевской семьи, как с жертвователями на этот приют, если собранных средств не хватало.

Но в этот раз…

Всё как будто выглядело, как и раньше – те же люди, съехавшиеся из разных городов королевства, те же разговоры, даже посуда на столе у стены та же. Кроме одной маленькой детали, о которой принц узнал совершенно случайно: по милости королевы каждого попечителя в этот раз могли сопровождать две особы женского пола. И если их возраст не превышал двадцати пяти лет, то их проезд оплачивался Короной.

Двух трактовок тут быть не могло.

Будь принц даже истеричной девицей, он ничего не смог бы поделать с решением королевы. Поэтому нашел способ не участвовать в очередном замаскированном сватовстве. «В акте сводничества!» – в гневе думал Дамиан и беседовал с капитаном безопасности Короны Павловским, заведовавшим распределением поисковых групп. Речь шла о том, чтобы принять участие в ближайшей экспедиции.

Реджи с достоинством и той настойчивостью, граничащей с упрямством, что унаследовал от матушки, без потери достоинства смог избежать неприятного для него мероприятия. Поэтому в составе отряда из четырёх агентов безопасности посетил синдака – главу небольшого городка, городскую управу и полицейское управлении.

Главной особенностью этого населённого пункта была банальная близость к Большой Северной дороге.

И пока принц любезно беседовал с главами и важными господами, затем совершал неспешную прогулку в карете по городку, пятеро бравых офицеров безопасности переворачивали вверх дном все перечисленные выше учреждения, требуя информации о проезжающих и проходящих одиноких девушках, об убийствах, особенно девиц, об ограблениях и разбойных нападениях.

И вот после всего этого шумного нагонявшего ужас на местных глав действа, принц в сопровождении своего отряда выехал в замок, что стоял на землях, принадлежавших его семье.

Собственно, удаляться далеко от Большой Северной дороги было не очень нужно, но раз уж находились так близко, то посетить старый замок всё же стоило. И решающим тут стало не любопытство, а необходимость в уединённом месте для обсуждения увиденного в городке, составлении отчета и его отправке его в столицу.

Поэтому старый замок стал лишь ещё одной точкой на карте, не более.

Однако Дамиан оставался принцем. И поэтому терпеливо выслушал рассказы старичка-управляющего о тех славных временах, когда старый король, дед реджи, использовал замок как летнюю резиденцию, пировал здесь и устраивал великолепные охоты.

Дамиан, конечно, не показал, насколько ему неприятны эти разговоры.

Как ни странно, не знавший деда-гуляку принц, его не любил. Вернее, порицал его легкомысленное отношение к своим обязанностям и долгу, а ещё – отношение к своей дочери, нынешней королеве Ильдарии. Такие чувства к деду сформировались как-то незаметно, сами по себе, ведь никто и никогда не высказывал ничего плохого о прежнем короле.

Но и находиться дольше необходимого времени в этом полуразрушенном замке Дамиану не очень хотелось. Поэтому обсудили, что было нужно, отчет написали и отправили. И не мешкая стали составлять обратный маршрут. Положив увеличивающий кристалл на карту, принц принялся рассматривать большой массив леса, который лежал между старым замком и дорогой, ведущей к столице.

– Давайте-ка через лес пройдём, – предложил он, вглядываясь в мерцающую увеличенную проекцию карты и водя по ней грифелем. – Мы сможем сэкономить время на дорогу, если пройдем вот так.

И принц показал направление через лес.

Отряд послушно пошёл за принцем. Однако ожидания не оправдались. Лес не только не позволил сократить путь. Он неожиданно стал приключением – не пропустил их.

Надо было прислушаться к словам старичка-управляющего, который не советовал идти без проводника, но понимание этого пришло уже после долгого блуждания в чаще. Высокие деревья, толстые стволы, густой подлесок, буреломы, глохнущий звук голосов, будто говоришь в перину, духота, надвигающиеся сумерки.

– Мой реджи, нужен привал, – тихо тронул Дамиана за рукав старший отряда. – Становится темно, нужно подумать о ночлеге.

– А что наш маг? – спросил Дамиан, всё ещё горячечно пытаясь прорваться через заросли, направляя коня то к одному просвету, то к другому.

Он взмок, на потное лицо прилип древесный мусор, дыхание было прерывистым, но сдаваться не хотел.

– Нашему магу требуется отдых, – и старший кивнул на молодого офицера, который сосредоточенно о чем-то думал, покачиваясь в своём седле. – Он держит щит вокруг нас, но большей частью – вокруг вас, мой реджи. Прошу понять и мою ответственность. Знал бы капитан, что мы решим заночевать не то что в лесу, даже в городе, вас бы без отряда сопровождения не выпустили из столицы. А так – просто щит. От крупных хищников, от мелких насекомых, от недобрых глаз. И парню будет проще, если мы остановимся.

– А направление он нам не может указать, в котором двигаться? Может, мы успели бы выйти к жилью до заката? Я чувствую, что здесь не очень далеко что-то есть... такое. То ли люди, то ли…

– То ли не люди, – с кивком закончил старший. Указал глазами на мага и продолжил: – И он тоже так говорит. Нам стоит остановиться, переночевать под охранным пологом, дать парню немного отдохнуть и утром двинуться через лес. Да и лошади устали.

Дамиан внимательно посмотрел на мага. Бледноватый, уставший. Пожалуй, действительно стоит прислушаться и не спешить. Капитан Павловский, узнав, что с группой пойдет принц, заменил мага. Этот мальчишка, по словам капитана, был одним из самых сильных в ведомстве. Он сможет обеспечить не только отправку сообщений, но и защиту.

Но даже он не сможет всю ночь прикрывать группу, идущую по лесу вслепую.

Дамиан, рвавшийся в столицу, планировавший ещё что-то успеть, почувствовал себя так, словно наткнулся на стену. Наткнулся грудью, со всего размаху. Ощущение было так себе, неприятное. Но дела решатся так или иначе, с ним ли, без него, либо подождут, а вот своих людей беречь – его святая обязанность.

И принц остановился, смиряясь.

Лагерь был разбит быстро: развели костёр, отправили вестника во дворец о задержке в дороге, выстроили защитный купол, полностью скрывавший присутствие людей и лошадей.

Уже лежа на подушке из еловых лап и накрывшись плащом, слегка голодный реджи смотрел на звезды, что иногда выглядывали через густые ветви над головой. Лежанка была неудобной – в спину давили ветки и кололи иголки, от него самого пахло лошадиным потом и костром, но душа наполнялась тихим торжеством: принц вдруг понял, что сегодня удивительный и прекрасный вечер. Он засыпает у костра, над головой лес и небо, вокруг – воздух, напоённый чудными ароматами, где-то в глубине чащи скрипит неизвестная птица, тихо гудит и постреливает искрами огонь.

Когда так необычно он в последний раз заканчивал день? Забыл.

А может, и не было ничего подобного. И вряд ли скоро повторится.

Как же замечательно! Улыбка, едва заметная, счастливая, даже блаженная, растянула губы, глаза закрылись сами. Звуки леса стали ближе и будто громче – шум ветвей, шорохи, голоса птиц.

Принц улыбаясь засыпал и думал о том, что завтра должно произойти что-то необыкновенно прекрасное!

И интуиция его не подвела. Так и случилось.

Утром лес будто расступился, и принц с затаённым предвкушением пробирался впереди отряда сквозь густую высокую поросль и кусты. За ближайшими деревьями стало светлее – лес редел. И Дамиан неожиданно для самого себя сделал знак отряду, прося тишины. Все остановились, кое-кто спешился следом за ним. И все вместе тихо двинулись к кромке леса.

Впереди, сосем близко к крайним деревьям, тек ручей, а на другой его стороне сквозь редкие стволы можно было рассмотреть какое-то поселение.

Но не это привлекло внимание Дамиана. По крупным камням, уложенным поперек ручья, в поселение шла женщина?.. девушка?.. Понять было трудно – солнце светило ей в лицо, и фигурка в длинной юбке будто сияла. Только и было видно, что несколько черных длинных локонов развеваются на ветру.

Принц замер, сам не понимая почему. Стоял, прячась в подлеске, отвел в сторону руку, снова предупреждая спутников, чтобы не шумели, и смотрел.

Она грациозно ступала босыми ногами, одной рукой придерживая повыше старомодную юбку в пол, а в другой держала корзинку то ли с цветами, то ли с травами, и слегка покачивала ею над водой в такт мелодии, которую напевала.

Принц весь напрягся, будто натянутая струна, следя за каждым движением фигуры над ручьем, впитывая звуки и запоминая каждую мелочь, каждую подробность. В душе разливалось что-то близкое к радости от подарка, как в далёком детстве, когда он был маленьким мальчиком и ещё не знал, что он принц и у него есть государственные дела и обязанности.

Девушка уже стояла на последнем камне и трогала пальцем ноги воду ручья, когда позади принца всхрапнула лошадь. Метнувшиеся темные волосы обозначили быстрый взгляд из-за плеча. Девушка соскочила с камня, быстро присела, подобрав что-то с земли, и поспешила к домам.

Дамиан разочарованно выдохнул – чудо кончилось…

– Мой реджи!

Он обернулся, сдерживая глубокое, какое-то болезненное сожаление. Перед ним стоял молодой маг. За ночь он отдохнул и уже не выглядел измученным и больным. Зато ему явно было неловко.

– Мой реджи, простите, я спорил с вами, а вы оказались правы.

Принц удивленно двинул бровями – да, маг, когда они только трогались из лесного лагеря, утверждал, что нужно держаться восточнее, чтобы выйти к жилью, но принц покивал согласно, а отряд повел туда, куда указывало его чутьё, чутьё хозяина земель. И только теперь понял, что мальчишка, всё это время шедший за его спиной, был недоволен, что к его словам не прислушались. А теперь вот пришел каяться.

– Вы были правы, лейтенант. Но у нас другая цель: нам не нужно в поселение, нам нужно на дорогу, а она как раз в этом направлении, – и принц указал в сторону от видневшихся за деревьями домов. И чтобы рвущееся наружу разочарование не промелькнуло на лице, быстро разложил прямо поверх травы карту и приблизительно на то место, где они сейчас находились, положил увеличивающий кристалл. Внимание всех тут же сосредоточилось на взметнувшемся перед глазами увеличенном мерцающем изображении карты.

– Мы здесь, – показал Дамиан, – а вот здесь плохонькая, битая дорога. По ней совсем немного до Большой Северной, не больше получаса неспешной рысью.

Принц говорил, а сам сквозь серебристое мерцание карты пытался рассмотреть домики за деревьями, вернее – не мелькнёт ли невысокая фигурка в длинной юбке возле одного из них...

Неспешной рыси не получилось – коней пришлось гнать, чтобы прибыть в столицу как можно быстрее. Дамиан хотел много успеть. И с первым же шагом через порог дворца эти важные и не очень, но требующие его личного участия, дела, закрутились и завертелись вокруг, не оставляя времени на посторонние мысли и чувства.

И только вечером, с тоской глядя через окно на темный, уже совершенно ночной небосклон, и сожалея, что и сегодня не удалось вырваться к Милэде, принц вдруг вспомнил о чуде, что случилось сегодня утром.

И уже опустив голову на подушку, приятно пахнущую чем-то свежим, он вспомнил вчерашний вечер под звёздным небом и сегодняшнее утро. И не смог сдержать улыбку, а затем и волну мурашек, сбежавших вниз от головы и поднявших все волоски на теле.

Нужно было подумать об Академии – он запланировал это время перед сном как раз для этих размышлений: завтра обещал прийти Суземский, чтобы наконец окончательно определиться, куда и как перемещать и разделять. Но как Дамиан ни пытался думать о делах, перед глазами стояла невысокая женская фигурка, освещенная солнцем.

Так он и уснул, наблюдая, как она то бросает взгляд через плечо, то трогает босой ногой воду ручья, то бежит от него куда-то вдаль…

А ночью… Отголоски старого сна смешались с новыми впечатлениями, и его руки скользили по теплому женскому телу, губы что-то горячо шептали в длинные темные волосы, пахнущие так, что кружилась голова и хотелось орать от восторга, а мысли путались и ускользали. Нужно было оторваться от этого чистого, незамутнённого восторга, но не было ни сил, ни желания.

Откуда-то издали слышался веселый голос Зория, который говорил что-то, что понять было невозможно, но требовательные интонации подсказывали – Академия, Академия, Академия…

Дамиан поднял голову к небу – там кружились звёзды, и ночная птица что-то громко выводила своим пронзительным скрипучим голосом, перебивая Зория. И этот птичий крик вдруг стал голосом страричка-управляющего старого полуразвалившегося замком, и он говорил:

– Мой реджи, лучше места просто не найти! Подумайте! Здесь, бывало, так много народу гостило, и всем хватало места!

Дамиан проснулся и открыл глаза.

Последняя фраза «…и всем хватало места!» крутилась в голове вместе с ускользающими картинками сна. Он потянул за эту ниточку, и весь сон вспомнился мгновенно. Принц улыбнулся тому восхитительному ощущению от женщины, чьего лица он не видел, и потом снова зазвучала фраза «…и всем хватало места!», и предыдущая «Мой реджи, лучше места просто не найти!».

Он замер, пытаясь вспомнить, сколько же гостей вмещал когда-то забытый замок его деда, потом представил сам замок. Стены разрушены почти полностью, а внутренние постройки более-менее целы. Не руины, но почти. Однако, если его восстановить…

Перед внутренним взором поднялась легкая решетчатая ограда между каменных столбов, несколько высоких, в четыре-шесть этажей, хозяйственные постройки, большое пространство луга позади замка, невысокая возвышенность, на которой он стоял, лес, через который он уже знал дорогу к тому ручью.

Решение пришло внезапно. Да!

Старичок-смотритель был прав! Места хватит всем. А если не хватит?

Дамиан сел в постели, напряженно размышляя. Было несколько городов с большими усадьбами, которые могли бы вместить факультет, но все, так или иначе, требовали значительной переделки, а значит – затрат, но если…

Принц соскочил с кровати, быстро прошел в гостиную, схватил перо и бумагу и начал записывать идею. Спешил, пока не забылось, пока было свежо, писал и брызгал чернилами, а в душе нарастало ликование: отличная идея! Просто отличная!

И вот шесть пар глаз вопросительно смотрят на Дамиана. Он – на них. И Зорий спрашивает:

– Так что ты нашел, друг мой?

– Я нашел решение. Оно мне приснилось! – И вновь ликование в душе, улыбка и огромное чувство силы. – Мы восстановим старый замок, что на севере от столицы! Не нужно будет ни у кого выкупать земли и здания, только ремонт. Там отличное место – и полигоны легко сделать, и лес прекрасный – дикий, дремучий. Можно будет даже установить телепортационную станцию.

Шесть пар глаз уже не просто смотрят вопросительно, но даже немного ошалело. И молчат. Просто смотрят и просто молчат.

– Что-то не так? – Дамиан глянул на Зория.

Тот улыбался криво и… как-то странно. А потом принц понял – он тоже улыбается. Пришлось стереть улыбку и вновь стать ты-же-принцем, хотя и получалось это с трудом. Помогли справиться именно взгляды банды Суземского – удивленные, ошалевшие и неверящие.

«Гляди-ка, как я запугал подданных своей суровостью», – мимолетно мелькнуло у Дамиана.

А Зорий уже интересовался:

– Но мы просто поменяем одну резиденцию на другую. Разве нет?

– Нет, – принцу хотелось вскочить и бегать по своему большому кабинету взад и вперед, как это сейчас делал Несносный Мальчишка, говорить громко и эмоционально, жестикулировать и улыбаться. Но он сидел и чинно рассказывал, позволив себе только откинуться на спинку своего кресла. – Во-первых, мы уже надвое разделим Академию. А во-вторых…

Принц задумался, потому что это «во-вторых» родилось только что, в эту самую секунду, и нужна было ещё хотя бы одна секунда, чтобы выразить мысль в словах:

– Во-вторых, обучать самым азам магии можно и не в столице.

Суземский удивленно поднял брови, а потом вдруг просиял пониманием:

– То есть начальные знания можно давать и на местах?

Дамиан всё же не удержал улыбку.

– Зорий, ты просто мысли мои читаешь.

И советник азартно потёр руки и многообещающе взглянул на своих подчиненных. Те наконец зашевелились, стали обмениваться взглядами и фразами, доставать бумагу и грифели, а потом изобразили скульптурную группу, которая могла бы называться «Вас внимательно слушают».

К утру грандиозный план не только по разделению Академии, но и по разделению магического образования, наконец, был разработан в той мере, когда ещё нельзя было начинать, но уже было что показать Тэкэре Тошайвовне.

ГЛАВА 5. Джавад и Зиад

Пот заливал глаза, руки и ноги дрожали от напряжении и усталости, но приходилось продолжать драку. Парень был выше меня и явно сильнее, и я понимала, что мои шансы уверенно и быстро катятся к нулю. Да, он тоже был измотан, да, я сбивала его с толку своими действиями, но он просто был сильнее и выносливее.

Он сделал подсечку. Падая, я извернулась и удачно лягнула его по лодыжке. Секундного замешательства мне хватило, чтобы перегруппироваться и, сделав ещё пару движений, всё же остаться на ногах. Дыхание тяжело вырывалось из груди, грохот сердца мешал слышать, но я всё же разобрала знакомый низкий голос:

– Да что ты творишь, мальчишка? Не так с ней надо! Сзади! Сзади! И – болевой!

Я хрипло хмыкнула. Сзади? Ну-ну, мастер Хараевский, мало же вы меня знаете! Кот, которого хотели повесить, не даст прикоснуться к своей шее. Ну а я не дам свою спину.

И я вся подобралась и оскалилась.

Противник как раз размял в очередной раз свои мощные плечи и посмотрел на меня. Но оскал мой ему, видимо, не понравился, и он опустил кулаки, которые, готовясь к новому нападению, уже держал у груди.

– Да она зверёныш какой-то! Дерётся не по правилам! – нотки детской обиды мелькнули в этом голосе. А Хараевский сделал два быстрых шага из-за круга, ограничивающего поле учебных боёв, и продолжая говорить, провел приём-захват.

– Ты, Зверевский, не понимаешь своего счастья…

Я, уже предполагая, чем всё может закончится, попыталась увернуться. Увернулась. Только не до конца – мастеру всё же удалось меня захватить. Но его позиция была слаба, и я крутанулась и присела, и из захвата вывернулась.

– Такая редкая возможность поработать с противником, владеющим необычными техниками…

Хараевский сделал неуловимое движение, и я оказалась прижата спиной к его корпусу. Полсекунды на осознание ситуации, в которой я оказалась, были наполнены возмущенным гудением Зверевского:

– Да она против правил дерётся!

А потом меня накрыла ярость, корни которой лежали так глубоко и в таком неприятном месте, куда я обычно старалась не заглядывать. Но сегодня, чтобы справиться с противником опытным, умелым, более сильным и более свежим, я позволила себе заглянуть. Результат был закономерным – противник получил своё.

Я выскочила за круг, тяжело дыша и почти ничего не видя, Хараевский потирал скулу, стоя всё там же, в середине, а Зверевский взвыл, будто прилетело ему, а не мастеру:

– Вот! Вот опять она так!

Хараевский, держась за щёку, очень выразительно прошипел адепту:

– Вот для этого я тебя, выпускника, ставлю в пару с малолетней девчонкой, чтобы ты понюхал как оно в жизни бывает, чтобы не по правилам. – А потом громко и властно уже мне: – Канпе! В круг!

А чтобы у тебя бешеные собаки на могиле порылись! Не хотелось, очень не хотелось, спина горела огнём, но в крови всё ещё бродили вспышки ярости, и я сделала шаг в круг.

Вывалившись с тренировки, я с трудом добрела до закутка, который считался женской раздевалкой. Девиц на боевом было, действительно, мало, но после тренировок нужно было где-то приводить себя в человеческий вид, и им раздевалку и душевую совместили с чуланчиком для уборочного инвентаря. Там меня привычно встретила Ариша, хлопотливо усадила на шаткий табурет. И пока я сидела без сил, металась в узком пространстве закутка, подогревая воду в высокой и такой же узкой, как сам закуток, бадье – почти ванна, да. Как раздевалась (или мне помогала Ариша? надеюсь, что нет), я уже не помню. Очнулась только когда мышцы стали приятно мягкими и ныли усталостью, а не болью.

Я не любила сидеть в ванне, да и вода остыла, поэтому быстро помылась и схватила простыню, чтобы замотаться до того, как шустрая Ариша ворвется в раздевалку без предупреждения. Она хорошая, моя подруга, и даже не знаю, почему немилосердные боги послали мне такого замечательно человека, но вот её непосредственность заставляла меня быть осторожной и держать спину прикрытой.

Ариша села на единственный шаткий табурет и смотрела на меня задумчиво и почему-то радостно.

– Что? – спросила я.

– Как же ты ему врезала!.. – и такой у неё был задумчиво-улыбчивый, устремлённый в пространство взгляд, что я смогла преодолеть усталость и спросить:

– Кому? Зверевскому?

Ариша сделала круглые удивлённые глаза:

– Да причем тут Звересвкий? – а потом счастливо вздохнула и с придыханием протянула: – Хараевскому.

– А я ему врезала? – попыталась вытащить из памяти такой эпизод, но что-то не могла припомнить. Влажную простыню я свернула и впихнула в котомку.

– Да, – какая-то ласковая улыбка и опять задумчивость во взгляде. – Когда он выгнал этого бестолкового и схватился с тобой! Он, наверное, даже в Зелёное крыло пойдёт, к лекарям. Вооот такой синячина под глазом!

И Ариша в полном восторге растопырила пятерню у своего лица. По всему выходило, что «синячина» у Хараевского не под глазом, а как минимум на пол-лица.

– Ах, как жаль, что у меня нет лекарского дара! – продолжила всё также томно подруга. – Только ради того, чтобы потрогать его, излечивая, я была бы готова пойти туда учиться.

Да, жертва была велика. В Академии лекари учились дольше других на год, а иногда и на два. В зависимости от количества излеченных во время практики больных: если адепт лечил много и хорошо, то быстрее получал заветный диплом.

– Ариша, пойдём уже, – я пыталась запихнуть тренировочную одежду у ту же небольшую котомку.

– Хорошо, – наконец взгляд подруги стал осмысленным, и она мне улыбнулась. – Давай ты тут заканчивай, а я как раз с ребятами поболтаю.

Подруга как-то удивительно хорошо вписалась в группу боевиков, наблюдавших за тренировочными поединками. Была такая не то что возможность, а даже обязанность у некоторых адептов боевого факультета – смотреть тренировочные бои, если они проходили с участием Хараевского.

Он потом обсуждал с ними тактику и стратегию по всем этим поединкам, объяснял, что было сделано хорошо, как и почему, что можно было сделать лучше, а что – очень удачно, что стоит запомнить, принять к сведению и ввести в навык.

Все подобные тренировки записывались фиксирующими кристаллами и, конечно, можно было их просмотреть потом, но декан настаивал, чтобы адепты сначала наблюдали бой живьём, как он выражался, а потом уже пользовался мерцающими проекциями при разборе и анализе всех деталей.

Поэтому в зале был предусмотрен небольшой балкончик вдоль узкой стены, где обычно пребывали зрители. Единственным требованием к ним было соблюдение абсолютной тишины.

И именно на этот балкончик и сумела пробраться Ариша, перезнакомившись с ребятами-боевиками. Они не возражали, а правило абсолютной тишины очень хорошо скрывало посещения подругой моих тренировок. Да, на всех, абсолютно на каждой моей тренировке, присутствовал декан, который порой переходил даже все грани разумного, оставляя других адептов без своего внимания, зато меня сверх меры этим своим вниманием оделяя.

И гонял он так, что можно было подумать, что я воплотила всё зло этого мира, а декан – последняя надежда на спасение от зла.

Я иногда радовалась, что боевики в основном парни, и не страдают излишней ревностью, а иногда готова была плакать, как сегодня, например, когда никто не пытался отвлечь от меня внимание декана. И я после таких тренировок добиралась в раздевалку, как сегодня, на инстинктах, без участия воли и разума. Наверное, на тех, что ведет умирающее животное в самый уединенный уголок леса.

Я уже вышла из закутка, оптимистично названного раздевалкой, в коридор, когда меня догнала Ариша и радостно доложила, ухватив под руку:

– Он действительно ходил в Зеленое крыло! – взволнованно и счастливо сверкала она глазами.

– Ну и что? – не поняла я её радости.

– А то! – продолжала искриться радостью подруга. – Парни говорят, что это чуть ли не единственный случай, когда декан пошел лечить свои ссадины после боя с адептом!

Я поправила лямку котомки, которая сильно давила в плечо и посмотрела на Аришу молча, но всем видом показала, что не понимаю ни её слов, ни тем более эмоций.

– Да парни знаешь, что говорят? Что ты либо бешеная, либо декан слишком мягко к тебе относится!

Я чуть пожала плечами. Вероятнее первый вариант. Я, по крайней мере, в этом уверена, но говорить об этом, значит, слишком много рассказать о том, чем делиться ни с кем не хочу.

– Ты понимаешь, что это значит, Рада? – тихо, заговорщически бормотала Ариша, таинственно поглядывая по сторонам.

– И что же это значит? – спросила, старательно придерживая котомку, норовившую съехать с плеча при каждом столкновении с встречным или попутным адептом.

– Он к тебе неровно дышит! – прошептала торжественно Ариша и пребольно сжала мою руку.

Я скривилась.

И не так от боли, как от нелепости её слов. Декан – и неровно дышит? Ко мне? К адептке? Нелепее предположения не придумаешь. Я только скептически скривилась.

И именно в этот момент через весь коридор разнеслось:

– Адептка Канпе! – магическое усиление голоса хоть и искажало его, но не настолько, чтобы не узнать – декан снова про меня вспомнил. Я развернулась, даже не потрудившись стереть недовольную мину с лица.

Ариша тоже обернулась, тут же юркнула мне за спину и продолжила шептать:

– Вот! Видишь! Я же говорила! Стал бы он всё время тебя дергать, если бы не было чувства?

Хотелось Арише рассказать про папеньку, который меня тоже всё время дёргал, это называлось воспитание. И я точно знаю, что им не любовь двигала, а нечто однозначно противоположное.

– Да, мастер? – нужно быть вежливой всегда. По крайней мере, мама постоянно мне об этом говорила. Хотя сейчас я с удовольствием сказала бы что-то совершенно не вежливое. Очень-очень невежливое.

– Не забудь, перед следующим тренировочным занятием – разбор боёв! Не опаздывай! – орлиный нос ни с одной стороны не был подсвечен синяком. Что они там такое напридумывали? Только краснота немного заметна, да и то потому, что я присмотрелась. Даже сумеречное освещение полуподвального этажа не могло помешать это рассмотреть.

Из-за спины послышалось тихое подружкино: «Вот! Я же говорила, уже сгонял к лекарям, синячину свёл, не стал с тобой разговаривать избитый!». Вечно у неё всякие глупости в голове – чувства, отношения, мужчины.

Я посчитала, когда у нас следующее занятие и скривилась ещё больше – придется пожертвовать часом в читальном зале, где так удобно готовить самостоятельные задания, и потом после тренировочного занятия читать свои куцые (по сравнению с книгами) конспекты на третьей полке в переполненной комнате…

Но кивнула – не время и не место крутить носом в моих обстоятельствах.

– Хорошо, мастер. Обязательно приду, – и, уже разворачиваясь, тихонько добавила, – разве что не успею.

– И без опозданий! – строгое предупреждение стукнуло меня в спину как дубинка. – Будут все, и ты тоже обязана быть!

Неужели услышал?

Я покивала, не оборачиваясь – так много декана этим вечером мой изнурённый организм мог не выдержать. Но вот мотивация прибыть вовремя на разбор выбрана была идеально: он сказал, что будут все, значит и тот, кого мне так хотелось увидеть.

Что ж, обстоятельства решают за меня. С тяжелым вздохом я зашагала быстрее – нужно успеть как можно больше сделать заранее, чтобы освободить вечер следующего дня.

И нет, на Хараевского я уже не сердилась и не злилась. Хотя было, да, признаюсь, было первое время желание наговорить ему гадких гадость, таких, чтобы он прогнал меня, самой отказаться от тренировочных занятий и послать их подальше.

Мне надоело отбиваться – во дворце отца, в посольстве (пусть это и не были драки с синяками), теперь здесь.

Но…

Пара часов, выделенных мною на изучение газет о трагедии в королевской семье Бенестарии, повергли меня в шок. Нет, даже не так: я была в панике, в отчаянии, в ужасе. Ведь это, оказывается, я – я! – убила принцессу Суэллу, а затем скрылась из королевского дворца.

Это подтвердили все мои земляки и ещё какие-то неоспоримые улики. Улики... Какие такие улики? Почему неоспоримые?

Ответов не было.

Закономерно, что теперь меня ищут. Ищут все и ищут где только можно. И тот визит принца Дамиана в Академию вряд ли был вызван желанием рассказать первокурсникам о их значимости для Короны Бенестарии. Да, это традиция, но для самого принца куда важнее было другое – найти меня. Не просто так он пронизывал взглядом каждого адепта, ох не просто!

А ещё в газетах черным по белому было написано, что посольство Бенестарии ведёт переговоры с королём Оландезии о помощи: король Юзеппи, названный при рождении Карху, предлагает специальные поисковые отряды для помощи в розыске и поимке беглой преступницы.

Это было будто удар тяжёлым мешком по голове.

После таких новостей я вернулась в комнату в каком-то тумане – мне было страшно до того, что руки и ноги стали холодными и теряли чувствительность, а глаза плохо видели: всё мелькало в обрывках радужных пятен и расплывалось нечеткими контурами. Я забралась на свою верхнюю полку и наблюдала эту цветастую метель, за которой даже потолка на расстоянии вытянутой руки не было видно.

В какой-то момент мне показалось, что я умираю. Может это странно, но я почувствовала облегчение – наконец-то мои страдания закончатся. Я закрыла глаза и лежала, тихо глотая слёзы и ожидая, когда всё начнёт меркнуть, когда звуки станут глохнуть и душа начнёт отделяться о тела.

Но меня растолкала Ариша, едва ли не за шкирку, как щенка, стащила вниз и заставила идти на ужин, потом тащила меня, полуслепую и совершенно равнодушную обратно, что-то рассказывала и требовала ответов на какие-то вопросы. Потом ночью вырывала меня из кошмаров, в которых то убивала я, то убивали меня.

На утро соседки-старшекурсницы смотрели на меня такими взглядами, что можно было порадоваться – отцовские убийцы не успеют, они {уже} не успели. Опоздали. Потому что сейчас меня будут убивать.

Страшно не было, мне было всё равно, и даже лучше – эти убьют сразу и не придётся усилием воли проваливаться в обморок, что бы не терпеть боль – отцовские ищейки так просто не отпускают к проклятым богам своих жертв. А с жизнью я вчера уже попрощалась.

От этих взбешенных гарпий меня спасла Ариша. Вот просто стала передо мной, закрыла собой и сказала:

– Не лезьте! Не видите разве, что ей плохо?

– Это ей плохо? Да эта зараза нас будила всю ночь! Даже полог тишины не помог – вы там сверху как жеребцы на лугу скакали, всё здание шаталось!

– Фу на вас, девы! Как вам не стыдно! Вы маги, вспомните Кодекс – помогать друг другу надо! А вы набрасываетесь!..

Сказать, что соседки успокоились, было нельзя, но, по крайней мере, жажды убийства, ну или жажды отомстить нехорошей мне больно, а лучше – побольнее, в их глазах уже не было. Хотя и довольными они не выглядели. Но зато быстро собрались и ушли.

А маленькая, но отважная Ариша, закрывавшая меня собой, обернулась и спросила:

– Радочка, ты из-за почившей Суэллы так расстроилась?

И столько сочувствия было в её голосе и лице, что я не выдержала и разревелась.

Села прямо на нижнюю кровать, наплевав на категорический запрет её хозяйки не только садиться, но даже и прикасаться к её вещам, и заревела. Ревела, забыв о словах матери «Мы воины, а воины не плачут», забыв о том, что всегда, из любой без исключения ситуации, нужно искать выход, и что никогда не нужно унывать. Ревела, как маленькая беспомощная девочка. Потому что именно маленькой беспомощной девочкой я в тот момент и была.

Мне была нужна мама, которая как в детстве погладила бы голове, прижала к груди, говорила какие-то ласковые слова утешения, пока мой отчаянный плач не утихнет, а потом начала строить планы вместе со мной, как выбраться из сложного положения, как преодолеть трудности.

Вот только мамы не было, и я сейчас не хотела даже вспоминать о том, как она ушла, не хотела думать.

Но чья-то рука легонько легла мне на плечо и погладила, чей-то голос ласково и немного испуганно сказал: «Ну-ну, Радочка, ну чего ты?», и мои слёзы стали высыхать, а боль, горе и страх стали отступать, и уже не казались отчаянно безысходными.

Отчаянно безысходными – нет, хоть и более решаемыми тоже не стали.

Я шмыгнула полным воды носом в последний раз и задумалась о том, что же делать. Как поступить в такой ситуации, когда кругом враги, а помощи ждать неоткуда? Единственная призрачная надежда на то, что здесь, в Академии, я в относительной безопасности.

А значит, план простой: затаиться и учиться. И то, и другое нужно делать как можно лучше – буду жива, любая крупица знаний мне пригодится, а много занятий сейчас не оставят мне времени думать о той яме, в которой я очутилась.

– Пойдём, Ариша. И спасибо тебе! – я обняла подругу. – Жалко очень принцессу Суэллу, она же малыша ждала. Вот я и расклеилась.

Подруга недоверчиво покачала головой, но ничего не стала говорить, подала мне мою сумку, а себе на плечо забросила свою, и мы вышли из комнаты.

Кроме дополнительных занятий, назначенных комиссией, я стала посещать и все тренировочные на боевом факультете, как того требовал декан.

И Хараевский даже расплылся в торжествующей улыбке, когда я пришла в первый раз.

И когда я дралась против парней, надев крепкий нагрудник (декан побеспокоился, спасибо ему), никогда не стеснялась применять грязные приёмы. И хитрость, и ловкость, и даже подлость были моими друзьями.

Я себе разрешила, потому что я слишком слаба и слишком плохо подготовлена, чтобы противостоять этим ребятам на равных. И Хараевский, как ни странно, ни разу не сдала мне замечания, не остановил и не отстранил от боев, чего я ожидала и даже считала неизбежным.

Он будто радовался, что я дерусь именно так – нечестно, подло, без правил. Он разбирал потом среди прочих мои действия и объяснял парням, как нужно было поступать, когда в глаза летит пыль или тряпка, как уворачиваться от укусов или от ногтей, стремящихся вонзиться в лицо. Мне же делал замечания о скорости реакции, плохой общей физической подготовке и слишком несмелом использовании магии.

Да, время ограничений прошло, и я уже могла пользоваться своей магией. Вот только я не умела…

Почти все адепты владели магией с детства, учились с ней ладить если не в специальных школах, то на дому, если не на дому, то уж на собственных ошибках точно. Я же была великовозрастным младенцем: пальцы плохо плели заклинания, они рассыпались едва родившись, магия почти не слушалась, вела себя как мокрый толстый канат во время зимнего шторма – еле ворочалась и так же еле-еле двигалась.

Что с этим делать, я не знала. Моих прежних умений явно не хватало – они были приспособлены совсем к другому. На общих занятиях я более-менее справлялась, но чувствовала, что мне делают поблажки, и это может скоро закончится.

Я думала обратиться к Яцумире, но не решалась просто потому, что её не так-то просто было найти в Академии – загруженность ректора просто потрясала. Да ещё говорили, что Академию вот-вот начнут делить, из-за этого гудело всё вокруг, и я, конечно, понимала, что ей не до моих проблем. Уже за то, что я здесь и я учусь, была ей благодарна как своей матери, что дала мне жизнь.

И когда Хараевский однажды припечатал меня к полу и заорал: «Магию! Магию применяй!», я окаменела от ужаса и неожиданности. В крике его лицо так исказилось, покраснело, вздулись жилы на лбу, что и так не самое приятное впечатление от его внешности стало просто ужасающим. И я не то, чтобы применить магию, я даже провести силовой приём не смогла. Даже попытаться не смогла.

Он резко поднялся надо мной, а потом протянул ладонь. Я с трудом поднялась, опираясь на предложенную руку, но смотреть на него желания как-то не было. Совсем не было. Хотелось отползти за круг и полежать в сторонке. Чтобы глаза закрыты и красных разъяренных морд с орлиными носами ближе пятидесяти шагов ни одной.

Но мне не дали.

– Адептка Канпе! – вот прямо так.

Не как-нибудь спокойно, умиротворённо, а вот так «Адептка! Канпе!». Будто он перед строем стоит. А в строю сплошь негодные боевики, провалившие задание, а самый главный провальный боевик – это я, адептка Канпе. Поэтому вот так сурово и грозно, что мурашки по коже: «Адептка! Канпе!», и тело само поднимается на ноги, и глаза открываются тоже сами. Открываются, чтобы глянуть прямо и преданно, спина прямая, подтянутая, руки по швам, чтобы вам, мастер, немилосердные боги даровали по ночам только кошмары!

– Почему вы не используете магию, адептка?!

Он схватил меня за руку, повертел, резко отпустил и уперся мне в лицо своим взглядом. А взгляд такой суровый, тяжелый.

– Ваша печать уже стёрлась.

Да что ж вы, мастер, делаете с несчастной испуганной мной? И вопросы такие странные. Неужели не понятно? Не настолько же вы глупы, уважаемый?

– Плохо владею, – сказала и добавила придури во взгляд.

Это всегда помогало.

Помогло и в этот раз – Хараевский отодвинулся от меня подальше. А то прямо чувствовала его дыхание на своей щеке, про запах его пота вообще молчу. От меня, конечно, тоже несло и ни чуть не лучше. А я стесняюсь, между прочим. И у него взгляд сразу стал такой немного понимающий, но больше – издевательский.

– А, – протянул он саркастически, – домашнее образование!

Я опустила глаза в пол, но подбородок вздёрнула, а губа будто сама собой закусилась. И всё же ответила:

– Оно самое, мастер.

Он отступил на шаг, стал в свою любимую позу – сложил на груди руки – и уставился на меня.

Я надеялась, очень-очень надеялась, что он сейчас покажет мне пальцем на дверь. Ну, или хотя бы скажет, что временно отстраняет меня от занятий. На то самое время, пока не я овладею магией в достаточной мере. И даже тонкая стрйука радости запахом весенних цветов начала пробираться ко мне в душу.

Но, приподняв на мгновенье веки, я увидела вовсе не молчаливое негодование. Нет, какое там негодование? Там было удовлетворение. И не просто удовлетворение, а глубокое у-до-влет-во-ре-ни-е. Глубочайшее просто! Будто я ему подарок сделала. И вот прямо почувствовала, что всё, они пришли, явились по мою душу… Большие такие, очень-очень крупные. Неприятности.

И вкусный запах весны и надежды увял, рассеялся дымом над пепелищем моих надежд.

– Давайте отойдём в сторону.

И мы отошли. Декан махнул рукой, и в круг тут же вышла пара адептов и не долго приглядываясь, вцепились друг в друга, а мы стали в сторонке, там, где никого не было. И декан продолжил в очень странном тоне:

– Прекрасно! Я вам помогу овладеть вашей магией.

Я глянула на него исподлобья. Хараевский улыбался. И глаза, и губы улыбались, даже орлиный нос на этом улыбающемся лице, казалось, радовался. И такой преподаватель был весь счастливый, что я поняла – всё. Всё у меня плохо, и даже хуже, чем просто плохо. И мне стало совсем грустно.

– И не надо на меня так смотреть! – его улыбка куда-то спряталась, и снова передо мной был гордый и суровый «самый красивый мужчина Академии». – Я вам помочь хочу!

А я поняла, что у меня тоска. И что тоска пропитала меня насквозь – сверху вниз и сзади наперёд, и даже наискосок крест накрест. И всё за какие-то мгновенья. Короткие мгновенья, между произнесением слов «Я вам помогу овладеть вашей магией» и осознанием, что необходимая помощь будет происходить от того, от кого бы очень не хотелось её получать. Он хочет помочь? А почему выражение лица у него такое… кровожадное? Такое, будто он получил для расправы долгожданную жертву и сейчас будет вкусненько кушать?

Монстр какой-то. Орлиноносый монстр…

Нет, ну правда, что я ему плохого сделала? Почему я, учась совсем на другом факультете, знаю это здание, этот зал, этих адептов-боевиков лучше, чем своё, родное? Может, «самый красивый мужчина Академии» подозревает меня в чём-то? Или хочет, чтобы я ушла из Академии сама?

А вот сейчас, от одной только этой мысли, я начала злиться. Понемногу, по чуть-чуть, я стала закипать. И если моя догадка верна, то он промахнулся.

Я вспомнила ищеек отца, сводных братьев, свою жизнь после смерти мамы и поняла – из Академии меня можно будет только вынести. И вынести мёртвой. Потому что я буду цепляться за это место всем, что у меня есть, даже магией, которая больше похожа на тяжелый и неповоротливый питоний хвост в три метра длиной. Я буду здесь жить столько, сколько будет можно, и я буду учиться! И никакой Хараевский мне не станет помехой, как бы он хороший декан ни был, как бы я его ни опасалась и как бы ему ни хотелось меня съесть!

– Да, мастер, – я натянула маску каменной непоколебимости и сделала ритуальный поклон.

– Вот так-то лучше, – слова вроде по смыслу были одобрительные, но интонация совершенно недовольная.

Что он за человек такой? Что опять не так? Я же согласилась.

И я подняла на него глаза. Он опять сверлил меня взглядом. Губы сжаты в нитку, глаза прищурены, ноздри раздуваются. Что не так?!

– Так, – он приподнял одну бровь. – Два раза в неделю приходите ко мне…

К нему? Это куда же? У меня дрогнули ноги. Опасаясь худшего, опустила взгляд.

- Сюда, в зал. Будем учиться. После тренировок я буду указывать время, когда приходить.

Я смотрела в пол.

Надо, значит, буду.

Теперь не просто хотелось овладеть магией, а хотелось сделать это быстро. Очень-очень быстро.

Я взглянула на Хараевского. Он уже не обращал на меня внимания и внимательно следил за поединком в круге, и такое у него выражение лица было... Моё желание мгновенно овладеть своей магией стало только крепче, потому что нельзя следить за поединком с таким довольным лицом. Ну нет там ничего такого, чтобы быть таким счастливым. Хотя может это тень от носа, конечно…

И я только укрепилась в своем мнении – быстрее, как можно быстрее овладеть магией! А то эти участившиеся встречи с деканом боевого факультета к добру не приведут.

Конечно, принятое решение заставляло меня думать о способах. Как можно овладеть магией быстро? И не просто быстро, а без ущерба для себя?

Но вот заняться вплотную этим вопросом не было ни сил, ни времени. Я говорила себе утром – всё, сегодня же пойду в библиотеку, после занятий и пойду. И я шла. Если не было никаких других занятий или тренировок.

Шла, делала все задания, что нам давали для самостоятельной работы на завтра, все, что мне давали для досдачи, а потом вдруг резко нужно было бежать то на ужин, то на тренировочное занятие, то на разбор боёв, то ещё куда-нибудь, и когда освобождалась минутка, её хватало только на то, чтобы подумать: «И сегодня не успела!» и уставшей упасть на не разобранную постель.

Да, так и было – падала и засыпала себя, не помня. Потому что уставала, и уставала нечеловечески. Может, кому это не понравилось бы, а я была рада – дурные сны почти не снились. Наверное, организм настолько выматывался, что даже на сны сил не хватало. И меня это радовало – я устала убивать. И быть убитой тоже устала. Не важно, что это просто сон, страшно мне было по-настоящему.

Но мысль сверлила меня и сверлила – надо что-то делать, надо ускорить процесс, что же я бездействую?

Так всегда бывает, что ухо слышит то, что беспокоит голову. И я однажды услышала. На перерыве между занятиями я услышала обрывок чьего-то разговора: «… ну как в детстве, помнишь, ещё в школе нас учили это делать с помощью шарика?»

И оглянулась посмотреть. Одна адептка другой показывала какой-то пасс рукой, будто держала в широко растопыренной ладони шар и поворачивала его пальцами. Другая радостно кивала – да, она помнила.

Мне стало интересно, но ничего не понятно. А у кого спрашивать? Правильно – у Ариши. И за обедом я спросила, а она ответила. Неожиданно эта тема оказалась настолько благодатной, что я удивилась – не только Ариша, но и большинство соседок по столу с увлечением делились тем, как овладевали магией. Всё оказалось довольно просто!

Девицы не только вспоминали смешные и каверзные случаи из начальной магической школы, но и с удовольствием показывали мелкие хитрости и приёмы, которым учат самых маленьких магов, показывали мне, как правильно ставить пальцы, как задерживать или, наоборот, выпускать дыхание. Да с таким рвением, что я только успевала вертеть головой и запоминать, а потом нарабатывать навыки.

Трудность была в том, что мне некогда было отрабатывать то, что у всех уже было доведено до автоматизма и было почти уже их естественным продолжением. Я, конечно, приходила в назначенные дни на занятия к Хараевскому, но он почему-то занимался со мной совсем другим.

Я должна была сидеть на полу с закрытыми глазами и пропускать сквозь себя магию туда и обратно – через руки, ноги, голову, туловище. Магию нужно было раздувать и сжимать внутри себя, скручивать, сворачивать и расплетать в мелкие пряди. У меня получалось плохо. Ощущение рвущегося из рук толстого каната во время ледяного зимнего шторма не покидало меня – магия толстой скользкой змеёй вырывалась из рук, извивалась и норовила шлепнуть меня по носу.

Я выходила с этих занятий мокрая, как мышь. Под недовольным взглядом орлиноносого декана чесалась спина. Хорошо, что он не сопровождал свои взгляды словами, а то я вообще не знала бы куда деваться. В общем, это было совсем не то, чего мне не хватало.

Мне казалось, что правильная постановка пальцев, рук и всего корпуса были бы сейчас важнее. Умение получить отклик магии, провести её и сконцентрировать где-то в руке или даже на пальцах – вот то, что меня интересовало. И поэтому я практиковала всё, что слышала от адепток в единственное свободное время – когда перемещалась по Академии. Из столовой в общежитие, из общежития на занятия, из корпуса в корпус – все эти минуты я посвящала правильной постановке пальцев, отработке мелких пассовых движений и попытке сконцентрировать искру магии на пальцах или ладони.

И именно в один из таких моментов я так увлеклась, потеряла из виду Аришу – я всё пыталась одолеть одно особенно заковыристое положение растопыренных пальцев, которое мне никак не давалось. Я, конечно же, не смотрела под ноги, и в толпе, что вечно сопровождала движение адептов по коридорам, столкнулась с кем-то, и стала заваливаться. Меня подхватили сильные руки, и когда я подняла взгляд, то была ослеплена белозубой улыбкой. Парень, что помог мне, смотрел и радостно улыбался.

Вокруг нас тут же начался затор, как на реке по весне, когда льдины, бывает, сцепляются друг с другом и корягами и перекрывают движение.

Высокий и тонкий, какой-то гибкий, как ласка, с темными, блестящими как южные вишни глазами. И на гладкой, матовой смугловатой щеке темнела умильная девчоночья ямочка.

– Ай, красавица, зачем падаешь, дорогая?

Я, ошеломленная неожиданным столкновением и последовавшим за ним панибратством, не нашлась что ответить. Сердце только-только поднялось на своё место и стало восстанавливать нормальный бег, но всё же забивало дыхание.

Я обвела взглядом окружающих. Несколько парней, видимо, шли с этим, с ямочкой на щеке, и остановились рядом. Среди них я увидела знакомое лицо – Джавад, невысокий, приземистый парень, который был на каждом разборе боёв у Хараевского, хотя на тренировочных занятиях мы не встречались ни разу.

Я кивнула знакомому, он кивнул мне.

А потом я словила удивленный взгляд парня, что не дал мне упасть. Он приподнял бровь, и перевел свои удивительные темные блестящие глаза с Джавада на меня и, махнув товарищам, чтобы шли дальше, опять улыбнулся, сверкнув ямочкой и подмигнул мне. А потом зашагал следом за всеми.

Я отошла к стене.

Кусая губу, смотрела вслед Джаваду. Он не обернулся, а как всегда, спокойный и неспешный, ушел за поворот коридора. Зато обернулся тот, с глазами-вишнями, ещё раз легонько улыбнулся и тоже скрылся за поворотом. И он теперь точно знал, что я смотрела вслед.

Джавада я приметила на первом же разборе боёв. Он был похож на утёс, о который бьётся штормовое море: вокруг шумели пришедшие адепты, здоровались, что-то обсуждали, махали руками, смеясь, громко перебрасываясь шуточками, а он сидел спокойный, молчаливый, какой-то умиротворённый и казался таким мирным и сильным, что мне захотелось пойти и сесть рядом. А лучше спрятаться за его спиной. Вот просто подойти тихонько, присесть рядом и сидеть так, отгороженной от всех этих шумных парней, которые норовили то по-мужски поздороваться со мной, то толкнуть в плечо, то что-то громогласно спросить.

Но почти сразу в тот день появился декан, и все занялись делом – смотрели, обсуждали, кое-кто даже пробовал какие-то приёмы на соседе, потом спорили о правильности, снова пробовали.

Джавад внимательно следил за разговором, но не лез, слушал молча, пока его не спросили. А кода спросили, коротко, но очень толково высказал своё мнение и опять замолчал.

Да, рядом с этим сорочьим гнездом он был островком спокойствия и равновесия. И так было на каждом разборе. Мне каждый раз хотелось сесть поближе, но я удерживала себя от этого порыва, и просто незаметно наблюдала за ним.

Я на каждом тренировочном занятии ждала, что вот сегодня, вот сейчас он придёт. Мне было ужасно интересно увидеть, как он будет драться. Ведь по стилю боя можно кое-что узнать о человеке.

Но сколько ни ждала, ещё ни разу не дождалась. Видимо, его занятия были в другое время, и мы никогда не пересекались. А тут такая неожиданная встреча: я увидела его в коридорах Академии. Вот только я в таком смешном и неловком положении…

Хорошо, что хоть повела себя не так глупо: просто кивнула, и он мне просто ответил таким же кивком. Как знакомой, как ровне. И даже не придал значения тому, что я чуть не упала, не отвел взгляд, не стал делать вид, будто мы совсем незнакомы. Приятно!..

А ещё меня несказанно порадовало, что рядом не было Ариши.

Она бы не пропустила ни того, как на меня смотрели, ни того, что я смотрю вслед. Стала бы расспрашивать, забросала бы вопросами, замучила так, что отмолчаться не получилось бы, и если бы не в этот раз, то уж в другой точно выудила из меня всё рассказать.

Хотя рассказывать было нечего. Ну заметила парня, ну на одни занятия ходим. О чем тут говорить?

Он на меня как раз внимания не обращает. Многие парни-боевики сначала не знали как вести себя со мной: кто-то развязно приветствовал, кто-то делал вид, что меня не видит. Но это было до первого боя. А потом, когда я дралась как раненая дикая кошка, загнанная злобная дикая кошка, отстаивающая свою жизнь, не жалея ни себя, ни их, парни уже просто коротко приветствовали, как старого товарища, и девушку во мне, похоже, не видели.

По крайней мере, никто не пытался строить глазки, приглашать на свидание или, спасите немилосердные боги, проявлять внимание как мой сводный братик… Опять заныла, зачесалась спина. Ох уж этот братик… Хоть не вспоминай его совсем.

Хараевский мог думать, что угодно о своём влиянии на адептов, но его заслуги в том, что я хожу на все разборы, не было. Я туда ходила, чтобы хоть иногда встречаться с таким спокойным и симпатичным Джавадом.

На этих занятиях многое было непонятно, а большей части я просто не могла сделать либо потому, что была слишком слаба физически, либо потому, что моя магия была ужасно непослушна и неподатлива. Поэтому пользы в этих разборахя особо не видела.

Я садилась где-то позади всех, но так, чтобы Джавад был виден хоть боковым зрением, и смотрела на мерцающие проекции, слушала, что говорили боевики, и всё ждала, когда раздастся тихий низкий голос.

Самое удивительное было в том, что как бы громко ни обсуждали, ни спорили все остальные, но как только Джавад подавал голос, все замолкали. Он не кричал, нет! Но все прислушивались к его словам, и это было волшебнее самой сильной магии.

В этот момент я всегда начинала завидовать. Вот прямо откровенно завидовать до сжатых губ, до сдерживаемого звериного воя: как бы я хотела вот так же весомо сказать пару слов, и чтобы меня все слушали… Особенно было бы приятно владеть таким умением в то время, когда отец вплотную занялся моим… ну назовем это воспитанием.

И, конечно, раз Хараевский обязал меня быть на разборе, я пришла и после того столкновения. Мне ещё больше хотелось увидеть Джавада, хотелось понять, не изменилось ли его отношение ко мне. До сих пор испытывала неловкость, когда вспоминала, как парни из его компании смотрели на меня, когда я едва не упала.

Я не мечтала, что он будет проявлять ко мне повышенное внимание, но если хотя бы не изменит своего отношения, это уже будет хорошо. Поэтому я не только пришла на разбор, но и постаралась сделать это заранее. Мне хотелось увидеть, как Джавад зайдет в тренировочный зал, как сядет на своё привычное место, как с ним будут здороваться ребята, и самой кивнуть в знак приветствия, как это было всегда.

Я не доела ужин, но прихватила пирожок и дожевывала его находу, летела быстрее в корпус Эффа. Но, как я ни спешила, всё же опоздала. Джавад был уже в зале, нокроме него, пришедшего необычно рано, там был ещё и тот гибкий улыбчивый парень с вишнёвыми глазами. И когда я зашла в зал, он подскочил, разулыбался так, будто встретил самого важного человека всей своей жизни, раскинул руки в стороны с явным намерением меня обнять:

– Здравствуй, дорогая! Здравствуй, красавица! Как я рад видеть тебя! Откуда ты здесь? Здесь дерутся, это не для прекрасных хрупких снежинок!

Я немного ошалела от такого напора, смотрела на него какое-то мгновенье и чувствовала, как у меня расширяются от изумления глаза, но от объятий всё же увернулась. Фактор неожиданности сыграл свою роль, и я не сразу сообразила, позволив дистанции недопустимо сократиться.

Ох, не нравится мне это – я тут скоро совсем расслаблюсь, в стенах этой Академии, уже не хожу на цыпочках и не вжимаюсь в стены, не реагирую так быстро, как раньше. Хотя вот сейчас было бы совсем нелишним быстро отойти и слиться с местностью. Я обернулась посмотреть, с чем бы тут слиться, но голые белые стены как-то не располагали.

А жаль.

Сейчас было бы нелишним уйти от внимания это шумного парня.

Я кивнула всем сразу: и Джаваду, и этому радостному его приятелю, и другим парням, кто уже был в зале, и прошла к своему месту, пытаясь игнорировать поток слов и активную жестикуляцию человека, с которым мы не были знакомы.

Но этот весельчак ничуть не смущаясь, снова оказался рядом.

– Как зовут тебя, красавица? – сиял он зубами, которые на фоне его смуглой, с оливковым оттенком кожи, казались невероятными в своей белизне.

Руки всё так же были распахнуты, будто ворота приветливого дома. Распахнуты, но так, в отдалении. Молодец, умеет делать правильные выводы.

Ну хоть не норовил обнять, и то хорошо. А то я начала нервничать: слишком уж много мне в последнее время мужских объятий доставалось, я стремилась категорически их уменьшить.

Поэтому сделала вид, что мне страшно интересно, из чего сделаны стены и чем они покрашены, и какой оттенок белого – синий или кремовый – они имеют, ну и вообще. Одним словом, я отвела взгляд в сторону и перестала обращать на него внимание. Но тут он сказал слова, которые я не смогла проигнорировать. Более того, я очень, вот прямо сильно удивилась, услышав:

– Джавад, брат, дорогой, познакомь с девушкой! Такая красавица! Ты же знаешь её! Познакомь, а?

Брат? Этот улыбчивый парень – брат Джавада?

Я даже забыла, что игнорирую его, и повернулась, выискивая сходство в лицах этих двоих. Джавад подошел неспешно, как всегда, слегка поклонился и представил мне брата:

– Зиад, мой старший брат. А это Рада, – кивнул он мне, улыбнулся очень вежливо и столь же прохладно. Я удивилась ещё больше, когда услышала про старшего брата. Я бы, наоборот, решила, что более основательный Джавад старший.

Заметив моё удивление, он уточнил:

– Мы из двойни.

– Очень приятно, – склонила я голову, пряча не столько глаза, сколько изумление.

А когда справилась с чувствами и подняла взгляд, Джавад уже возвращался на своё место. Разочарование пришлось скрывать уже привычным образом – одев маску непоколебимого спокойствия.

Да, мама бы меня не похвалила: расслабилась, ой как же я расслабилась!

Желание общаться с несмолкающим старшим братом и так было слабеньким, а теперь, когда младший ушел на своё привычное место в другом углу зала, и вовсе хотелось ему пожелать дальнего и какого-нибудь ну очень затяжного путешествия.

И даже искать сходство как-то расхотелось.

Я смотрела бы перед собой – подумаешь трудность, мне не привыкать, я это умею давно и очень хорошо. Но нет! Это парень был просто вездесущим! Он уселся прямо напротив, так, что если смотреть только прямо перед собой, то единственное, что мне оказывалось в поле моего зрения – это лицо нового знакомца.

Отводить взгляд было бы сейчас непросто невежливо, а вызывающе, и я постаралась смотреть сквозь него. Это было не так уж просто, потому что это лицо обладало очень подвижной мимикой, а ещё эта ямочка на щеке… В общем, привлекало внимание мимо воли. И я наблюдала улыбку, мимику и очень активную жестикуляцию. И уж поневоле сравнивала внешность братьев.

Сходство у них было не настолько сильным, чтобы, увидев их рядом, заподозрить родство. Хотя теперь, когда я знала, что они близкие родственники, было очевидно, что у обоих одинаково смуглая кожа, близкий цвет смоляных волос и похожие тёмные глаза, форма бровей и ушей. Но при всём при этом слишком много было у них различий.

Зиад был выше едва ли не на голову, даже теперь, когда сидел на ковре тренировочного зала, к тому же был тоньше и гибче. Нет, щуплым он не был, и плечи у него были такие же широкие, как у брата, но он производил впечатление ловкости, а Джавад со своей более широкой и приземистой фигурой – впечатление силы.

– Ра-да, – перекатывал на языке моё имя Зиад. Глаза его были прикрыты, на губах блуждала улыбка сластёны, жующего долгожданную сладость. – Радость моя…

Я резко оборвала его:

– Не смей называть меня радостью!

Так звала меня только мама, и я не хотела, чтобы незнакомые скалозубы тревожили драгоценные мгновенья моих воспоминаний. Он же, будто не слышал, продолжил говорить и рассматривать меня:

– Рада, ты на боевом учишься?

Хотелось сказать какую-то гадость, чтобы он отстал уже, но я взяла себя в руки и ответила вежливо, но холодно, чтобы не поощрять:

– Нет, на общей магии.

– Увлекаешься боями? – он казался удивлённым.

Я тихонько фыркнула.

– Практически да, – не стала скрывать сарказм, и продолжила уже себе под нос: – Как тут не увлечься…

– Ты видела, как мой брат бьётся, а? – так же жизнерадостно продолжил Зиад, играя бровями, будто перекатывал ими в мяч с одной на другую и обратно и, продолжая жестикулировать, всё норовил дотронуться моей руки хотя бы пальцем, хотя бы едва-едва.

Я сложила руки на груди, чтобы спрятать их подальше, и кивала, но старалась смотреть больше на тех, кто заходил в зал. На слова собеседника почти не обращала внимания. То, что он болтун, я поняла сразу, а такие люди только засоряют уши словами. Не люблю таких.

– Он у нас самый сильный в семье! Он наша гордость!

– Понимаю, – снова покивала я головой.

Адептов было много, вот уже появился и Хараевский. Все притихли.

Думала, что новый знакомый уйдет к брату, и я смогу как всегда тихонько весь разбор наблюдать за Джавадом. Но ошиблась. Этот улыбчивый парень лишь пересел лицом к декану, но остался рядом. Более того, он сел между мной и братом, и теперь Джавада за его широкими плечами я рассмотреть не могла.

Декан не стал терять время попусту и, едва поздоровавшись, активировал первый кристалл. Ну что ж, я не удивилась. Последний мой бой, где Зверевскому не повезло, вслед за чем и сам Хараевский схлопотал по лицу, был событием, и то, что его будут разбирать, не вызывало сомнений.

А я только вздохнула – не люблю быть в центре внимания. Тем более такого.

Зиад, сидевший рядом, то и дело поглядывал на меня. Я против воли улавливала эти взгляды, потому что иногда нет-нет, да и косилась в ту сторону, где сидел Джавад. Вот только этот белозубый всё время оказывался на пути моих взглядов. Там, где-то за его спиной, сидел его брат. Вот кого хоть в профиль, хоть издали я хотела видеть. Но чтобы это братское недоразумение ничего о себе не вообразило, пришлось контролировать свой взгляд.

Вот только мой новый знакомый свой интерес не очень-то стремился скрыть. И хоть и косился, но молчал.

Вот и хорошо, вот и умница!

А то я не ручаюсь за себя. Могу ведь среагировать как там, на светящейся проекции…

Когда показ закончился, Хараевский задал привычный вопрос:

– Итак, какие ошибки бойцов вы заметили?

Парни сразу зашумели, наперебой высказываясь, а я сидела, молчала, смотрела в пол. Да, во время этого боя я только и делала, что ошибалась. Вот только Зверевский тоже не был идеальным бойцом.

Но самое главное…

Самое главное для меня – мои нечестные и сплошь ошибочные приемы хоть и были нечестными и ошибочными, но… работали.

Поэтому я не очень-то расстраивалась, слыша критику. Ведь это я припечатала Зверевского, а не наоборот. Да и декану досталось. А между правильностью и эффективностью я всегда выберу эффективность. Это простой, хоть и горький жизненный опыт. И пусть все катятся со своими мнениями куда хотят.

Да и запись боя… Очень, очень приятно такое видеть! Тот момент, когда Хараевский снова получил по лицу, хоть и не в жизни, не на самом деле, снова порадовал меня – я не смогла сдержать улыбки. И даже немного восхитилась собой: мои движения были настолько быстрыми, что смазывались, да и полный удивления взгляд орлиноносого, когда я уже метнулась от него, и краснота на скуле… Это было так приятно, будто кто-то большой и пушистый обнял меня и потерся о щёку!

– Рада… сть моя, ты восхитительна! – услышала я тихий шепот.

Что? Радость? Я повернула голову и с негодованием поняла – этот Зи… как его там? Смотрит на меня как ребенок на леденец. Пришлось добавить во взгляд предупреждение – не лезь, зашибу. Он наткнулся на этот красноречивое выражение моей неприязни, округлил удивленно глаза и вдруг тихо рассмеялся.

– Ты маленькая страшная снежинка!

Что? Снежинка? Это... Это… Это издевательство какое-то!

– И не смотри на меня так влюблённо! – сказал… этот просто не знаю кто!

Сказал и ехидно усмехнулся. Я только рот приоткрыла, чтобы что-нибудь такое ему прошипеть злое-презлое, но он быстрым и ловким движением переместился к брату. А я… Я хлопала глазами и губами – возмущение кипело и клокотало в груди, пытаясь вылиться в слова, да вот только слушатель уже не обращал на меня ни малейшего внимания.

Зато декан не промолчал.

– Ну, адептка Канпе, что расскажете о собственных ошибках?

Я поднялась, затягивая время, чтобы успеть взять себя в руки, повела плечом, опустила глаза. Покусала губы, поморгала.

– Ну… – потянула.

А потом подняла взгляд на Хараевского, который снова стоял, сложив на груди руки, и смотрел на меня так, будто даже своей позой хотел сказать: «Я очень внимательно вас слушаю!» и что-то издевательское было и в словах, и в позе, и во взгляде. Будто слова эти должны были прозвучать так ядовито, что от них всё вокруг дымилось бы и плавилось.

Я не смолчала. Уж очень этот тон меня задевал. И взгляд. И поза.

– Не важны здесь ошибки.

– Почему?

– Мои успехи налицо, – я выразительно потерла щеку и пристально всмотрелась в его лицо – где там следы моих рук? Где там та самая левая щека, которую, как мы все только что видели, тер после боя он сам? Намёк более чем прозрачный, а вслух хамить мне воспитание не позволяет.

– Адептка! – у орлиного носа так выразительно раздулись ноздри, что я скромно потупилась.

– Извините, мастер, – пробормотала, похлопала ресницами и послала самый раскаянный взгляд прекрасному мягкому покрытию на полу нашего зала для тренировок.

Парни, казалось, не дышали.

Ещё бы! Легендарному декану, самому выдающемуся воину Академии Королевской Магии какая-то девчонка нахамила.

– Пятьдесят отжиманий! – прозвучало грозное.

Я мгновенно упала и стала отжиматься.

– На кулаках! – ещё более грозное.

«Ой, ой, испугал!»

На кулаках, так на кулаках, и я зажала ладони и оперлась на костяшки и продолжила отжиматься спокойно, размеренно, как некоторые ложку с едой ко рту подносят. А декан продолжил говорить, хотя в речи то и дело мелькало рычание. Не иначе взгляд его падал на меня.

Ну извините, мастер, очень уж я не люблю, когда меня кто-то называет радостью, а потом говорит, что я смотрю на него влюблённо, ну и пусть это были не вы. Но ваш тон, и слова, и поза – вы заслужили тоже. А пятьюдесятью отжиманиями меня не испугать.

Пятьдесят отжиманий это не пятьдесят плетей…

ГЛАВА 6. Как легко овладеть магией

Удар, удар, молниеносное движение, которое я не вижу, а только чувствую, удар, перехватывает дыхание, и я уже лежу. Лежу на спине, а надо мной, почти перед самым моим носом возвышается нос орлиный. Дыхание наше смешивается – и я, и владелец носа дышим тяжело. Но только мне тяжелее – я снизу. Это мои плечи придавлены к мягкому покрытию пола так, будто на каждом по рыцарю в полном боевом доспехе старых времен, это моя спина ноет от удара об пол, какое бы мягкое покрытие на нём ни было.

– Адептка Канпе, что у вас с братьями Марун? – говорит Хараевский немного хрипло.

И я замечаю, что когда он произносит слова, кончик его носа едва уловимо шевелится. Кончик орлиного носа…

– А кто такие братья Марун? – мой голос не просто немного хриплый, я еле разговариваю. Всё же дыхание с трудом проходит через ушибленную и сдавленную грудную клетку.

Хараевский откатился и спружинил, мгновенно выпрямляясь. И вот он уже на ногах и подал мне руку, чтобы подняться. Я вежливо кивнула.

Наверное, это очень забавно – кивок из положения лёжа, но декан не улыбнулся. Не смешно ему, наверное. А может, я произвожу очень выгодное впечатление в таком положении. И ничего, что волосы большей частью слиплись, а вся я просто лоснюсь от пота. Уж про запах вообще не стоит вспоминать.

Я взялась за предложенную руку и тоже встала. Только не пружинисто, и не так быстро – я слишком устала, чтобы пускать пыль в глаза и демонстрировать свою ловкость. Нужно позволять себе маленькие слабости, и уставать после тренировки вполне вписывается в это правило. Поэтому я кряхтела, когда разгибалась, смотрела с укором на ловкого боевика, пытаясь вызвать в нем если не жалость, то хотя бы сочувствие к своей избитой персоне.

– Что с вашей магией, адептка?! – он рявкнул так, что я неожиданно распрямилась во весь рост, а боль в теле мгновенно испарилась. – Почему до сих пор она не стабилизировалась?!

Я замерла с видом испуганного кролика и во все глаза уставилась на Хараевского.

– Почему я смог вас уложить?!

«Ну и вопросы у вас, декан вы наш драгоценный!» – подумала, но промолчала.

На всякий случай.

– Мастер, разрешите вопрос, – молчание и взгляд исподлобья я расценила как согласие и продолжила: – Какая связь между моей магией, борьбой и упомянутыми братьями?

Декан перестал гневно трепетать ноздрями и сложил руки на груди. А после заметной паузы объяснил. Ну, как объяснил? Высказался совершенно непонятно:

– В бою нужно применять магию, а ваша магия до сих пор вам не покорилась.

Я наклонила голову, показывая, что внимательно слушаю. Прямо вот вся внимание. Но он молчал, глаза недовольно сощурены, губы поджаты.

– А как братья связаны с боями и магией?

Одна бровь приподнялась, орлиный нос заострился из-за раздувшихся ноздрей:

– Самое непосредственное, – и его взгляд медленно-медленно прошелся по моим губам, мазнул по шее и спустился на грудь, где задержался довольно долго, а потом стал спускаться ниже...

Меня бросило в жар, и я невольно сложила на груди руки также, как у моего визави и повернулась боком в попытке отгородиться от подобных взглядов.

Ну!.. Ну просто слов нет!

Неужели Ариша была права, и декан боевиков действительно неравнодушен ко мне?

Я окинула его фигуру совсем другим оценивающим взглядом, посмотрела на его нос и поняла – нет. Ни за что! Даже если не думать о количестве его поклонниц…

Хотя как же о них не думать? Они же везде, повсюду, в каждом уголке Академии. И они не оставят меня в покое, если вдруг что. Вот в комнате со мной живут аж пятеро таких.

При воспоминании о их выразительных взглядах, жестах и движениях, когда речь заходила о «самом красивом и мужественном мужчине нашей Академии» мои руки сжимались в кулаки, поднимались в стратегически-оборонительную позицию, а голова вжималась в плечи.

Нет, я неплохой боец. Вон, даже мастеру по лицу настучала (вспомнив об этом, я не смогла сдержать улыбки), от парней, что посильнее меня, с большим или меньшим успехом отбиваюсь. Но это один на один, в учебных условиях, на мягком полу тренировочного зала. И то на меня жалуются, что дерусь не по правилам.

Так я хоть знаю эти самые правила и то, что нарушаю их, тоже знаю.

А девчонки?

Они ни правил не знают, ни что их нарушать нельзя не знают.

И главное – их же много, девчонок.

Если прикинуть так, совсем грубо, без уточнений, мне хватит даже этих пяти, живущих со мной бок о бок, чтобы погибнуть так и не начав жить. А в стенах Академии влюблённых в «самого красивого и мужественного мужчину» больше пяти будет, пожалуй.

Однозначно!

Но даже не это самое печальное. Женские драки не мужские, конечно, но даже они заканчиваются.

Печалит вот этот вот нос… Куда деть его? Куда? Можно предположить, что на близком расстоянии он начнёт расплываться. Хорошо, если так, а если нет? А если на близком расстоянии он станет только больше, что более вероятно?

А вот эти глаза? Они же просто прокалывают меня, как мыльный пузырёк! Я же букашка для него! Не верится мне, что на симпатичного человека можно вот так смотреть!

Да и просто…

Старый он. Не хочу.

И то, что этот носатый боевик в отличной физической форме, ничего не меняет. Старый он. Старый, носатый любимец женщин и богов. Всех немилосердных богов.

И все его поступки в отношении меня…

Если подумать как Ариша, то и увидишь только то, что видит Ариша – внимание к моей персоне. Вот только не все как Ариша смотрят.

Я, например. Я смотрю по-другому.

И у меня присутствуют глубокие сомнения, самые глубокие! О происхождении этого внимания. Чем оно вызвано? Да мало ли.

Я хоть и сильно расслабилась здесь, в безопасности Академии, но годами взращенное недоверие к людям, анализ потенциальной опасности от каждого никуда не делись. И Хараевского, кроме того, что он «самый красивый и мужественный мужчина Академии», воспринимаю как ещё и очень опасного противника. И что там у него на уме, не известно. Может, он агент отца? Хотя это вряд ли, он точно не северянин, но бывали же случаи подкупов?

Не важно это. Я очень осторожно к нему отношусь, даже скорее настороженно. Таких людей лучше всегда держать в поле зрения и не поворачиваться к ним спиной.

На всякий случай.

И если вот эти слова и взгляды, эти намёки я поняла правильно, то… То что?

– Вы можете совладать со своей магией и другим путём, – и уголок губ Хараевского приподнялся.

У меня всё внутри похолодело от этой усмешки. Я судорожно сглотнула и мысленно стала готовиться дорого продать если не свою жизнь, то уж честь – точно.

Да, невероятно странное впечатление производил на меня этот мужчина. Я же уже давно подписала смертный приговор своей чести. Почему же мне страшно даже подумать, что палачом ей может стать этот человек? Самый, между прочим, красивый и мужественный мужчина Академии.

А этот самый красивый и мужественный, смотрел на меня исподлобья, тянул один уголок губ вверх и что-то явно делал. Я не поняла сразу. Подумала – магичит, может, но потом присмотрелась, оценила положение корпуса, постановку ног и поворот плеч и чуть не рассмеялась. Хорошо, что удержалась, он бы не понял, точно не понял.

Он пытался произвести на меня впечатление. Ой, боги немилосердные! Он играл мышцами груди! У меня что-то запрыгало в горле, не иначе смех, которому хода наружу не было.

А тут думаю: магичит или нападение готовит. А он мышцами поигрывает! Ха-ха-ха!

Если братья Марун это те самые братья, что после последнего разбора боёв несколько дней никак не выходят у меня из головы, то я рассмотрю вариант, на который так намекает декан и который и так мне в целом интересен. Да, в целом интересен, но вот если присмотреться к нему в деталях…

– Я поняла вас, мастер, – я сделала ритуальный поклон, означающий благодарность и прощанье. – Я буду думать над этим вариантом.

И постаралась прошмыгнуть из зала, где мы так неудачно, в который уже раз, пытались сегодня овладеть моей магией. Быстро развернулась и уже почти шагнула за порог, как чья-то (понятно чья, чего уж тут лукавить!) рука схватила меня за локоть. Я так и замерла, боясь упасть и пошевелиться.

– Если вы влюблены в реджи, то знайте, что он уже нашел свою единственную, и это точно не вы!

Я бросила взгляд через плечо и закусила губу – из-за уменьшившегося расстояния его нос действительно стал ещё крупнее. И я так была испугана его прикосновением, что вместо того, чтобы вырваться и сбежать, повернулась к нему, к этому великолепному напоминанию об орлах и прочих пернатых хищниках и, улыбаясь лучшей из улыбок Ариши-на-встерче-с-прицем, сказала:

– Как здорово, что вы мне об этом сообщили. Я ведь не знала!

Он отпустил меня с тем выражением на лице, с каким смотрят на уличных шавок, которые норовят хватнуть за ноги прохожих – осторожным и одновременно брезгливым. И тут уж я не стала теряться, а рванула из тренировочного зала.

Даже переодеваться не стала, схватила в закутке свои вещи в охапку и помчалась наверх, к выходу из корпуса.

Никто и не заметит, что я в штанах, а мне нужно срочно на воздух.

Принц Дамиан нашел свою единственную! Вот это новость! Отличная, скажу вам, новость. Просто замечательно! Только как же?..

Я шла торопливым шагом к общежитию и не замечала ничего вокруг. Если он нашел, почему до сих пор не женился? Откуда знает Хараевский? И что, он в самом деле поверил, что я влюблена в реджи? Вроде и не мальчик наивный…

Встречные адепты то и дело толкали меня, но я шла как льдина в половодье – не замечала никого и всё думала, думала, думала.

***

Уже несколько дней я ходила сама не своя. А всё эти братья... Как там их Хараевский назвал? Марун?

Неместные парни, если судить по фамилии. Если не по фамилии – я вспомнила смуглых и чероноволосых Джавада и Зиада – тоже не местные. Эх, Джавад…

Вот было бы здорово, если бы он подошел ко мне! Спросил бы что-нибудь, может, улыбнулся. А я бы ему тоже улыбнулась. Спросила, как успехи в учёбе, куда он после выпуска собирается. Будет ли отрабатывать учёбу или нет?

Так, всё потом. У Дамиана есть единственная, вот что интересно! И почему-то об этом не трубят на всех углах? Это же событие в стране, когда наследник находит свою пару. Должны были праздновать на широкую ногу, все газеты должны были трещать об этом, да даже воробьи на крыше судачить должны были. Это самая прекрасная новость сегодняшнего дня, да что там! Последних десяти дней, если не больше.

Всё, на этом фронте я уже не боец. Я жива, и уже не боец! Это греет моё сердце. Уже на меня отец не может делать ставку, я здесь не игрок!

Радость слегка подпортилась мыслями о том, что в этой игре может и не игрок, но не известно, какие ещё игры папаша со своими советниками, побери их черное болото, может придумать для меня.

Сразу зачесалась, заныла спина.

Но пока я здесь и пока меня не гонят, я сделаю всё, чтобы оставаться здесь и дальше. Матушка всегда говорила, что не стоит с соревноваться с заведомо более сильным противником, если можно залечь и переждать, а потом ударить в тыл.

Бить в тыл я не собиралась – не в той я ситуации. А вот залечь, затаится, подождать – это моё.

А там, глядишь, что-то изменится.

И пока я в условной засаде, не стоит терять понапрасну время. Его нужно расходовать с пользой – придумать что-то, чтобы овладеть такой неподатливой магией. Значит, что-то нужно решать с этим, и желательно побыстрее. Способ Хараевского, конечно, имеет право на жизнь, но не преувеличен ли его эффект? И вообще, может, декан это всё придумал минуту назад?

И я занялась выяснением.

Оказалось, нет, не придумал. Способ в самом деле такой есть, но используется нечасто именно потому, что редко встречаются сами по себе такие случаи. А знают о нём много потому… ну потому! Попахивает он, попахивает гм… жареным, потому-то все эти редкие случаи более или менее на слуху.

Узнала я это очень просто – благодаря моей лени. Решила я сэкономить время на библиотеке, ну и задала этот волнующий вопрос Арише.

Я выслушивала семнадцатую или восемнадцатую историю с самых древних времен и до наших дней о том, как дева с поздно открывшимся даром, или юноша, у которого после каких-то потрясений слабый дар «взорвался», легко, просто-таки играючи подчиняли свою магию после ночи любви. Выслушивала и жалела о том, что не сообразила – это не та тема, которую без последствий можно обсуждать с подругой.

Но в тоже время, та горячность, с которой она мне рассказывала обо всех этих случаях, давала мне повод радоваться – я сообразительная. Сообразила же спросить наедине, когда других барышень вокруг не было. Иначе страшно становилось, когда представляла, насколько увеличилось бы количество этих историй, а эмоции рассказчиц вообще погребли бы меня в своей пучине.

– …и он стал перед ней на колено и сказал, что просто не может прожить без неё и дня! – она говорила так вдохновенно, сияла глазами и жестикулировала, что хотелось её обнять и погладить по голове.

Эх, Ариша, Ариша! Романтик ты мой неубитый!

Но если же отбросить всё лишнее – романтику, чувства, эмоции и концы счастливых и несчастливых этих историй – то получалось, что после потери девственности человеком, чья магия не подчинялась, она становилась послушной, словно комнатная собачонка.

Объяснить, как это происходит и почему, Ариша не смогла. Ну вот, это и понятно: тут романтики нет, и это ей уже неинтересно.

А для меня это было очень и очень важно: а вдруг ест способ похожий, только без мужчины? Ну очень мне такого хотелось!

Пришлось мне всё же заглянуть в библиотеку – у меня была мысль искусственно создать такие условия, в которых можно овладеть своей магией. Подруга к моему величайшему изумлению знала название нескольких трактатов, в которых излагались все эти и похожие на них истории.

К сожалению, оказалось, что и в библиотеке я также напрасно потратила время: ни в одной книге ничего о причинах влияния на магию всего этого ммм… процесса написано не было. Получалось, что как бы ни исследовали это явление, объяснить не смогли. Но в целом Аришины рассказы и слова Хараевского совпали. А значит, способ этот верный, и самое главное – быстрый.

По большому счёту, ничего тут удивительного не было и вопросов не возникло о самом процессе.

Вопрос был в другом. Вопрос во мне был. Как мне на такое решиться?

Это если бы Джавад проявил внимание, если бы хоть цветок подарил, хоть бы один цветочек… Не вешаться же самой ему на шею, в самом деле? Да и о чем я вообще?

Последние три дня, после того злополучного разбора боёв, происходило что-то странное. Я постоянно прокручивала в голове слова его брата о том, что я смотрю на него влюблённо, возмущалась и снова думала об этих его словах.

Мало того. Так он же ещё несколько раз встретился мне – то в столовой, то в библиотеке, то на пути в корпус Эффе. И каждый раз улыбался во все зубы как родной, сверкал своей ямочкой на щеке, заговаривал, как со старой знакомой, но так, на общие темы: куда идёшь? как дела? какие новости? И называл снова и снова меня так странно: говорил вроде моё имя, Рада, а потом добавлял «сть». Получалось «Радость».

И так это звучало, так звучало… будто и не называл он меня радостью, как я того требовала, но все равно получалось так, как хотел он.

Я же запретила! Я же сказала, что не позволяю! Из-за этого готова была вцепиться ему в лицо. И так повторялось при каждой нашей встрече.

Это и ещё одно.

Каждый наш короткий разговор при очередной встрече он заканчивал какой-нибудь шпилькой вроде «Ну что же ты так всегда краснеешь в моём присутствии?». А вчера вот, оглядев меня с ног до головы, сказал: «Красивая причёска! Приятно видеть, что ты готовилась к нашей встрече, прихорашивалась» и провел по моему лицу рукой, убирая волосы, выбившиеся из маленького низкого хвоста, что я носила, как когда-то носила и моя мама.

А у меня не было никакой причёски! И не прихорашивалась я для него!

И только я открыла рот, чтобы выразить своё возмущение, как он просто развернулся и ушел. Просто ушёл! Ушёл, когда мне было, что ему сказать, и не только сказать, но даже было что проорать!

Конечно, я с ним не переставая разговаривала в своих мыслях день за днём. Каких только убийственных слов и оскорблений не придумывала, чтобы стереть эту его улыбку, чтобы запихнуть все эти словечки обратно ему в глотку, чтобы он заткнулся и больше не лез ко мне со своими глупостями!

А вот вчера мы, я и Ариша, столкнулись с их большой компанией.

Зиад, как и всегда, был центром всей этой немалой, как по мне, ватаги. Ребят вокруг братьев было человека четыре-пять, и все они что-то обсуждали, потому что говорили эмоционально, громко и одновременно. Только Джавад, как и всегда, шел молча и был задумчив. Зиад тоже не улыбался, хотя и разговаривал сразу с двумя товарищами. Это было необычно и даже удивительно – красавчик Зиад, который не улыбается. Он внимательно слушал, поворачивался то к одному, то к другому из говоривших, что-то переспрашивал, хмурил брови.

Я, заприметив компанию ещё издали, напружинилась, готовясь отбивать словесные атаки, вести пикировки и прочие устные военные действия. Но ребята прошли мимо. Джавад, заметив меня, кивнул и неожиданно улыбнулся, а Зиад… Зиад просто прошел мимо, мазнул по мне взглядом и отвернулся к говорившему в это время приятелю.

Просто отвернулся, будто и не видел меня!

Это было так, будто идешь, не думая о плохом, и вдруг под ногой проваливается пол. Ты мгновенно оказываешься внизу, со сбитым дыханием, с синяками и ссадинами, болью и досадой, что не усмотрела, не среагировала вовремя, не смогла удержаться, и сидишь вот так в какой-то яме, и у тебя явная и очень крупная неприятность. Совершенно неожиданная и при этом невероятно неприятная.

После этой встречи меня полдня трясло. Я не могла понять в чем причина, но меня потряхивало так, что заметила даже Ариша.

– Что с тобой, Радка? Ты будто родного похоронила. Что-то случилось?

Что я могла ей ответить? Я думаю о парнях, и мне это не нравится? Она бы меня не поняла.

А я только и делала, что размышляла, крутила в голове произошедшее и так, и эдак, пытаясь понять тайный смысл.

Почему всегда спокойный и даже слегка хмурый Джавад сегодня мне улыбнулся, а Зиад, такой обычно жизнерадостный, улыбчивый и несдержанный на язык сегодня меня не заметил? Почему? Почему один улыбнулся, а другой не заметил?! Почему они будто поменялись местами? Они что-то обо мне узнали? Но что? Здесь хоть что-то, но очень и очень мало, обо мне знает только ректор. И она вряд ли стала бы делиться этим с простыми адептами. Тогда что? Почему?

Когда в голове, кроме вопросов, ничего нет, а они бурлят как горная река в половодье, то там ни для чего больше не остаётся места. Учиться не хотелось, я не могла ни есть, ни спать.

– Ничего, Ариш. Не переживай, это я всё про магию свою думаю: как же с ней совладать?

– Ааа, – многозначительно протянула подруга, но в глазах её остался вопрос. – Это как-то связано с этими парнями, что мы сегодня встретили?

Я неопределённо пожала плечом – рассказывать не хотелось, тем более что и рассказывать особенно было нечего. Ну понравился парень, ну его брат сказал мне несколько слов, ну повозмущалась. Что тут обсуждать?

– А то смотри, могу узнать про них, кто они и что они такое.

Я в ответ всё так же неопределенно скривилась. Вряд ли что-то изменится, если я буду знать о них больше.

– Как зовут знаешь?

Я кивнула:

– Джвад и Зиад.

– На каком факультете учатся?

– Не знаю, – я опять равнодушно подвигала плечом, – знаю только, что старшие курсы.

***

{Когда за последним гостем закрылась дверь, и хозяева остались вдвоём, один, тот, что был пониже ростом, младший, сказал другому:

– Брат, я хотел тебе сказать о том случае, днём… Зачем девочке голову морочишь, а? Оставь её, слышишь?

Тот, что повыше, старший, внезапно схватил первого за грудки и впечатал спиной в стену:

– Это ты мне, брат, скажи, – от гнева у старшего заострились черты лица, а темные влажные глаза засверкали опасным блеском, – зачем улыбался ей?

Еще раз впечатал в стену младшего, и всё крепче сжимал в кулаках его одежду, смотрел в глаза и играл желваками:

– Брат, не переходи мне дорогу, слышишь? Не смей ей улыбаться! Это моё! Слышишь, да?

Тот, что был ниже ростом, выслушал гневные слова спокойно, аккуратно взял брата за запястья, без особого труда мягким движением высвободился из хватки и ответил:

– Брат, у нас одна кровь, но ты старший, ты – вождь. Как могу я переходить дорогу тебе? Это одно, брат. Но ты забыл и о другом.

Тот, что был выше и тоньше, стал успокаиваться: глаза уже так бешено не сверкали, а на щеках не бегали желваки. Хотя что-то звериное всё ещё проступало в лице, всё ещё трепетали ноздри тонкого носа, дрожали веки и дыхание ещё не успокоилось.

Младший продолжил:

– Ты забыл: у меня есть невеста, она давно ждёт меня. И мы поженимся не только выполняя волю наших отцов, не только по велению долга, но и по любви.

Тот, что был выше, выдохнул, опустил взгляд, его плечи слегка поникли. Когда он поднял на младшего глаза, то уже был прежним собой:

– Прости, брат, я был неправ. Я в самом деле забыл. И про общую нашу кровь, и про твою невесту, – тяжело вздохнул и покачал головой: – Я не могу быть вождём, я слаб ещё, раз не смог сдержать своего гнева и забыл о важном. Прости, брат. Моя вина.

Он ещё несколько мгновений помолчал, а потом с болью воскликнул:

– Но скажи мне, скажи, брат, почему сегодня ты подарил ей улыбку, почему, а?!

– Брат! Ты разве не почувствовал, что сделал ей больно? А я лишь хотел поддержать её, сгладить эту боль. Всего лишь, брат, всего лишь поддержать…

И улыбнулся понимающе. Старший отвернулся, сделал шаг в сторону.

– Не лезь, брат, к ней ни с дружбой, ни с утешениями. Не надо. Я хочу, и я добьюсь.

Младший только вздохнул.

– Делай, как знаешь, брат. Одно только скажу и не буду больше возвращаться к этому – не стоит так начинать, она может всё понять, и не простит.

– Я услышал тебя, брат, и довольно об этом.}

Ариша решила сделать мне подарок. Для этого не рассказывала того, что по крупицам собирала о Джаваде и Зиаде. После каждой отлучки куда-то, видимо, по знакомым, её взгляд становился всё более таинственным и загадочным, улыбки – всё более многозначительными.

И пока она там собирала сведения, я сидела в библиотеке и искала сведения о другом – об этом странном способе овладения магией. Читала и размышляла о том, что этот способ ещё по одной, исключительно для меня важной причине, мне подойдёт. И то, что Джавад мне улыбнулся, пожалуй, может кое-что означать.

Например, что мне не будет противно.

Когда я осознала, о чем думаю, меня бросило в жар. Ну и мысли! Немилосердные боги! Похоже, я решилась?

Уже вечером, когда мы с Аришей прятались от тесноты в постелях на своих верхних полках, она все же не выдержала и, с нетерпением натянув полог тишины, стала рассказывать о братьях Зиаде и Джаваде. Хорошо, что я уже научилась ставить полог, хоть и такой, слабенький. Потому что было у меня подозрение, что фамилия братьев вызовет тот же эффект, что и фамилия нашего боевого декана, то есть, конечно же, декана боевиков.

Ну не мог такой красавчик, как Зиад, остаться без женского внимания. Ни за что не поверю.

Но, как ни странно, подруга начала рассказ совсем с другого: с того, что братья Марун родом откуда-то из далёкой и жаркой южной страны. Но никто не знает точно откуда, они хоть и очень общительные, но всё же эту тему всегда обходят стороной.

И если это соединить с их туманным происхождением, о котором они тоже помалкивают, то тут явно скрывается что-то интересное!

Таинственное и интересное, говоришь? Я попыталась вспомнить карту, которую как раз недавно изучала, чтобы сдать географию магических и безмагических зон. Зоны я запомнила хорошо, потому и карту смогла восстановить в памяти. Далёкие, значит, и жаркие?

Да, было несколько стран, вернее, княжеств на юге – в пустынях и в горах. Там и зоны были с магическими аномалиями, но вот безмагических не было. И княжества эти… Ну такие себе небольшие государства, в принципе не закрытые, но в силу жаркого климата и преимущественно кочевого образа жизни большинства народов, не очень хорошо известные.

Может потому братья и не болтают много о своей родине, что особенно похвалиться нечем? Учатся здесь, а не у себя. Может, у них там развитие низкое, кто знает? Чем тут хвастаться?

Ходят слухи, что их отец богат и, скорее всего, какая-то значительная персона, но это скорее домыслы, потому как кроме дорогих вещей и оружия, что братья имели, больше ничего эти сведения не подтверждало.

Я даже повеселилась немного – богатый человек из горячих песков. Песок продаёт не иначе, ха-ха! Наверное, самый успешный торговец пустынным песком.

Ещё Ариша рассказала, что братья учатся на факультете менталистики, причем Джавад ещё и посещает Военную Академию. То, что братья менталисты, как-то совсем прошло мимо меня, потому что я снова удивилась тому, что уравновешенный, спокойный Джавад младший. Это красавчик и балагур Зиад выглядел несолидно и несерьёзно на фоне своего брата, и именно его хотелось «назначить» младшим. Хотя…

Я вспомнила своих сводных братьев, и старшего, Варгена, который Фойга, и второго, Врентенса, который Андра. Даже не удержалась от усмешки – ситуация примерно такая же, только Зиад милое, невинное дитя по сравнению с Варгеном.

А ему наследовать за отцом.

Меня опять передернуло от воспоминаний о братце, и опять запекла спина, где-то вдалеке послышался его свистящий шепот, угрозы и насмешки, и я усилием воли сосредоточилась на рассказе подруги.

Я здесь, я сейчас, всё остальное – в прошлом. И я сделаю всё, чтобы туда не вернуться. Никогда!

То, что Джавад ещё и учится в Военной Академии, объясняло более редкие, чем с его братом, встречи – он просто часто покидал нашу Академию.

А ещё Ариша рассказала, что братья учатся уже на последнем курсе, после выпуска уедут к себе на родину. И это меня несказанно обрадовало. Если что-то и случиться у нас с Джавадом, то недолго придётся прятаться: я не планировала долгих отношений, это было бы нецелесообразно, думаю, мне вполне хватит одного раза. А как он – не очень понятно.

Ну что ж, я была благодарна подружке за все эти сведения, и даже готова выразить вслух, как вдруг она с совершенно невинным, ну настолько невинным, что хотелось ей погрозить пальцем, спросила:

– Как думаешь, кто лучше: Зиад или Джавад?

Я даже сказать ничего не смогла, просто уставилась на неё удивленно.

- Зиад красивее! – вид при этих словах у Ариши был таким довольным, что хотелось её немного осадить, и я не удержалась:

– К чему ты это вдруг?

– Ты разве не для того спрашивала, чтобы с кем-то из них… ну магией своей овладеть? Зиад красивый!

Я повернулась на бок, подперла голову рукой, ещё раз проверила полог и выразительно посмотрела на Аришу:

– Ты всем, с кем общалась, рассказывала это?

Она мгновенно помрачнела и поджала губы.

– Ты меня, Рада, удивляешь. Если ты строишь из себя принцессу, то это не значит, что мы тут все невоспитанные и не понимаем, что такое деликатность и чувство такта. Я никому, ни единому человеку, вообще ничего не сказала. Я лишь умело наводила разговоры на нужные мне темы.

И она отвернула от меня голову. Я опять вздохнула:

– Аришка, прости. Ты не знаешь всего, у меня был в жизни случай… Плохой случай, понимаешь? Мне трудно с мужчинами, – она вмиг повернула ко мне лицо, и столько там сочувствия отразилось, столько сопереживания, что в моих глазах набежала слеза. – Этот способ… он… вряд ли подойдёт. Я не знаю, смогу ли…

И закусила губу. Спина горела огнём и жутко чесалась. И я перевернулась, придавила её к кровати, чтобы не чувствовать.

– Мне очень жаль, – тихо проговорила Ариша. – Я не знала.

Я покивала и сказала со вздохом, не поворачивая головы:

– Всё обошлось, ты не думай плохого. Но… мне теперь трудно.

Ариша молчала долго. А потом стала запальчиво говорить, перебивая саму себя, торопясь, с такими интонациями, будто утешала умирающего. Я уже не слушала, я думала: как же решиться?

За меня решил случай.

На следующий день вместо первого занятия всех адептов собрали перед входом в главный корпус, и Тэкэра Тошайовна объявила потрясшую всех новость – Академия начинает разделение. Все занятия ещё несколько дней будут вестись в прежнем режиме, а затем все, кто может быть задействован в трансформации, как красиво ректор обозвала то, что должно произойти, будут переброшены на новое место, вся деятельность переходит в стадию магических практических испытаний. Это касается двух старших курсов. Они практически в полном составе будут переброшены к новому месту размещения, и вся их деятельность будет засчитана как практика кому профессиональная, кому – как преддипломная.

Большинству выпускников будут изменены темы дипломных работ. Кому-то сильнее, кому-то меньше, но так или иначе, тематика будет касаться той или иной задачи трансформации.

Младшие курсы так же будут участвовать, только в меньшей мере – простые, рутинные работы, требующие большого расхода магии и мало умений. Таких работ, нас заверили, тоже будет много.

Расписание новых занятий вскоре будет объявлено, график выходных и каникул будет скользящим, а пока у всех есть несколько дней предупредить родных или пересмотреть свои дела и планы, чтобы спокойно посвятить себя учёбе, а точнее - делам Академии.

С этого собрания все разошлись взбудораженные, шумно обсуждая новости: кого-то переполнял энтузиазм, кто-то воспринял трансформацию в штыки. А я, и когда стояла, высматривала, и когда уже все стали расходиться, искала в огромной толпе знакомые лица. Да всё никак не могла высмотреть.

У меня всего несколько дней, так мало! И , похоже, на колебания и сомнения времени уже не осталось. Мне нужно успеть…

ГЛАВА 7. Бои и планы

Я шла на очередной разбор боёв и твердила себе: «Кто из этих двоих мне первым улыбнётся, тот и будет сегодня моим». Я это твёрдо решила, но всё равно во мне дрожала всё до последней клеточки, руки не слушались, ноги не гнулись, а мысли путались.

Специально чуть опоздала, и хоть Хараевский терпеть не мог опоздавших и наказывал, но у меня был план, и реализовать его можно было только через опоздание: я хотела зайти и увидеть сразу всех, кто собрался на разбор. Джавад там точно должен быть, он никогда не пропускал этих занятий, ни разу.

Я ворвалась со словами «Простите, мастер!» и сделала ритуальный короткий поклон-приветствие, успела мазнуть взглядом о тому месту, где на ковре тренировочного зала всегда сидел Джавад.

Сидел всегда, но не сегодня.

Моё разочарование было… ну не то, чтобы огромным, но не маленьким. И когда Хараевскй рыкнул «Упала, отжалась! Двадцать!», я упала и стала отжиматься свои двадцать штарафных. С сожалением поняла, что ещё один день потерян. Эх, успеть бы за оставшееся время!

Но, как говорила мама, пока ты жива, бой не проигран, и следующая мысль стала просто озарением: на привычном месте парня не было, но ведь он мог устроиться где-то в другом уголке? Настроение как-то сразу приподнялось, и даже отжиматься стало веселее.

Мысль об этом грела меня и на счёте десять, и на счёте двадцать: ведь он не пропустил подобное занятие ещё ни разу!

А когда я поднялась и прошмыгнул на свое привычное место позади всех, поняла – сегодня первый, тот самый первый раз, который бывает у всех. Вот и у него тоже сегодня был первый пропуск: Джавада не было. Нигде. Ни в дальних, ни в ближних уголках.

Зато был его брат, но он сидел далеко впереди, и как я заметила, пока пробиралась на своё место, не улыбался. И на меня не смотрел, даже ни единого взгляда не бросил.

Ну что ж, тоже неплохо. Подождём Джавада.

Сожаление разливалось в душе как река в половодье, такое горькое, какое-то даже отчаянное. Я старалась удержать его, затолкать поглубже, пыталась сосредоточиться на мерцающих изображениях и словах декана, но то и дело тонула в едкой жалости. Потом снова всплывала. И снова тонула.

Единственной отрадой на этом занятии стал вызов Хараевского в круг – он хотел показать на мне один из приёмов. Почему он выбрал меня, в тот момент было совершенно неважно, но для сдерживаемых мною чувств это стало отличной возможностью выплеснуться с наименьшим вредом для себя.

Думаю, что и для окружающих тоже.

Хотя за одного конкретного декана я как-то вот вообще не переживала.

Я вышла в круг и билась не просто как могла. Я выпускала всё своё отчаяние и раздражение, всю злость и недовольство, потому и получалось так, будто я отчаявшийся, обреченный на смерть человек – удары получались резкие, злые, беспощадные. И когда Хараевский в своей обычной манере попытался что-то объяснять зрителям и одновременно провести приём (ох уж мне эти учителя, не могут смолчать даже в такой неудобной для них ситуации!), я, конечно, использовала его мгновенную заминку, и провела контратаку.

А нечего болтать, когда дерешься! Да, я применила грязный приём, нечестный, но он знал, кого вызывал в круг. Вот и поплатился.

И в том, что я совершенно за него не переживала, тоже была права. Он действительно отличный боец. И я это смогла оценить по достоинству, когда декан совершенно рефлекторно ответил на мой удар, ответил не слабо – в нос. Странно, конечно, он же не мальчишка.

Не сдержался?

Хотя, может, ему уже давно хотелось дать мне в нос. Верю.

И вот когда прилетело в нос, особенно не до мыслей стало. В лице что-то отчётливо хрустнуло, мир вспыхнул болью и покачнулся, а в голове зазвенело.

Я оскалилась довольно – отлично! Просто прекрасно! И от боли, что усилилась злостью, снова достала его. Жаль, лишь вскользь.

Где-то вдали послышался шум, сквозь густеющий туман замелькали лица, и голос декана прямо надо мной громко скомандовал:

– К лекарю её!

Я рефлекторно вытерла мокрое под носом и, глянув на руку, удивилась – кровь. Хотя… чему тут удивляться? Меня уже подхватили под мышки и быстро куда-то волокли. А мне было больно и хорошо. Да, хорошо – внутренние ощущения наконец пришли в гармонию с ощущениями тела: и там, и там было одинково больно.

Гармония боли... Немилосердные боги!

В корпусе боевиков всегда дежурил лекарь, и идти, вернее, волочиться за парнями, тянувшими меня, пришлось недолго. А там уже ловкие прохладные пальцы прошлись по моему лицу раз, другой, отчего я перестала его ощущать. Потом те же пальцы пробежались по носу, этого я тоже не чувствовала, а только видела. Что-то в носу опять хрустнуло, и в горле усилился вкус крови. От неожиданности я дернулась, зато в глазах прояснилось.

Передо мной стоял лекарь в зеленой хламиде и внимательно смотрел мне в глаза.

– Ну вот и хорошо, адептка! С кем же вы схватились так неаккуратно?

Я улыбнулась бесчувственными губами – ощущения были странными – и сказала непослушным ртом:

– Против Хараевского у меня не было шансов, но я всё же попыталась.

Доктор сморщился как от боли и в тоже время улыбнулся, покачал головой:

– Ну и отчаянная вы, адептка! – затем глянул за моё плечо. – Один пусть отведет девушку в общежитие или где там она живёт – ей нужно полежать хоть недолго, чтобы ткани восстановились, и придти в себя, а второй пусть останется, мне нужно записать в журнал.

Кто-то со спины подхватил меня, забросив себе на плечо мою руку, и понёс из кабинета лекаря. Я с удивлением обнаружила в самой непосредственной близости от своего бесчувственного лица лицо Зиада. Он шел, напряженно поглядывал на меня с каким-то непонятным выражением и не улыбался.

А мне было всё равно, мне хорошо было! Очень-очень хорошо! Теперь ничего не болело – ни лицо, ни душа, пустовато было как-то внутри, но и немного радостно – всё же я декана достала. Единственное, что мне не очень нравилось, это то, как парень меня нёс. Почему-то мне казалось, что ему тяжело. Такое уж у него было выражение лица.

– Слушай, Зиад, а давай ты меня поставишь на ноги. Я могу и сама идти.

Он покачал головой отрицательно.

– Не могу, – выдавил сквозь зубы. Мне стало его прямо жалко – какой бы он ни был сильный, а всё же я не пушинка. – Ты зачем зацепила его?

И так глянул зло, будто это {я} Хараевскому нос сломала, а не он мне.

– Так было нужно, – я скептически хмыкнула и попыталась улыбнуться. Всё же здесь лекари отлично владеют исцеляющей магией – у меня ничего не болело. Здорово!

– Нет, слушай, ты же не понесёшь меня прямо в общежитие? – озаботилась я, представив, как мы торжественно продефилируем по лестницам и коридорам, и как нас будут рассматривать все барышни, что толкутся вечерами в коридорах.

– Почему нет? – спросил он так же сквозь зубы.

– Стой! Остановись, я сказала! – я стала вырываться, и Зиаду пришлось поставить меня на ноги.

– Ну держись! – он стоял напротив, бережно придерживая меня за плечи, и смотрел в глаза. И опять не сияла на его лице ямочка от улыбки, а взгляд был серьёзный и немного тревожный.

– Держусь, – и я опять попыталась улыбнуться непослушными губами. Странные ощущения были не только на лице, но и во всём теле – легкость, какое-то парение и голова немножечко кружилась.

Зиад обхватил ладонями моё лицо, и я едва различила, что его руки теплые, но то, что он бережно меня держит, поняла без труда.

– Радость моя, не смей, слышишь, не смей больше вступать в поединки с Хараевским!

Легкость в теле и голове запузырилась весельем, и я выдала, хихикая:

– Боишься за него? Думаешь, я его прикончу когда-нибудь?

– Радость моя, я за тебя боюсь. Я очень-очень испугался. Не делай так больше.

И он бережно и очень осторожно поцеловал меня в нос. Пузырьки веселья превратились в малюсенькие вспышки – недоумение.

– Эй, парень, что ты делаешь?

А он уже покрывал моё лицо поцелуями, лёгкими, нежными, будто бы прикосновения птичьего пёрышка. Потом обнял, прижал к себе на мгновенье и снова отстранился, заглядывая в глаза. И так мне стало хорошо, тепло, надёжно, будто снова мама обняла меня, защищая от всего плохого, что есть в мире. И теплый пушистый комок радости зашевелился в груди, а в глазах стало горячо и щекотно.

– Тебе не больно? – спросил он тихонько.

Я покачала головой:

– Нет, – мне опять хотелось улыбаться, и даже губы на этот раз послушались меня.

– Тебя нужно уложить в постель, – сказал Зиад, снова обнимая ладонями моё лицо и внимательно всматриваясь в глаза.

Я сразу нахмурилась:

– Только на руки меня не брать!

И засмеялась. Всё казалось таким странным: весёлым и нелепым одновременно. Он тоже улыбнулся.

– А как же тебя донести до твоей постели?

Я рассмеялась, представив, как Зиад будет загружать меня на мою третью полку.

– О, я знаю, – и подняла правый указательный палец вверх. – Это же простая детская магия!

Повертела головой, с сожалением освободив от его ладоней лицо. Ага, мы стояли в коридоре корпуса Эффе, под лестницей.

– О, как раз, отлично! Держи меня за руку, - протянула ему одну кисть и присела у стены. Меня качнуло, но Зиад не дал упасть, удержал. А я тихо бормотала детскую считалочку: «Дверь, открой нам путь в стене, это очень нужно мне!» и пальцем рисовала невысокий проход прямо по синей краске, точно как тогда, когда сбежала из-под носа отцовских псов и гардов бенестарийского королевского замка.

Дверца, деревянная, низенькая, через такую едва можно было протиснуться, скрючившись, проявилась и, скрипнув крупными петлями, приоткрылась. Я обернулась на удивленного Зиада и потянула его за руку. Неловко, боком, ввалилась в коридор. Хоть он и был пустой, но это явно был коридор общежития, и я растерялась – я никогда здесь не бывала раньше. Зато Зиад, вылезший из меленького прохода следом за мной, огляделся и довольно улыбнулся.

– Радость моя, ты мне обязательно расскажешь, как это работает, поняла? – и он с улыбкой посмотрел на меня. – Но позже, а теперь скорее за мной.

И уже он потянул меня за руку, распахивая ближайшую дверь. Я и сообразить ничего не успела, как оказалась внутри темного, даже по сравнению с полутёмным коридором, помещения.

– Где мы? – я спросила тихо, боясь потревожить того, к кому мы так невежливо валились.

-У меня, – также тихо ответил Зиад, которого я не видела.

Не видела, но очень даже ощущала – он снова взял в ладони моё лицо, и я почувствовала его горячие руки на своей коже. Кажется, ко мне вернулась чувствительность. – Мы у меня, и я сейчас же уложу тебя в постель.

И прижал меня стене, снова покрывая поцелуями моё лицо. Лёгкими, нежными, будто касания бабочки, и такими теплыми, что мне хотелось плакать. Мелькнула мысль: «Ну и что, что не Джавад. Зиад даже красивее», хотя в темноте это было совершенно не важно…

***

Это было каким-то сумасшествием! В темноте, когда я не видела себя и его, не было ничего, кроме чувств, ничего кроме голых чувств и ощущений. И ощущала я… Ощущала что-то тёплое, пушистое, будто в руках у меня тот котёнок, что мне давала когда-то поиграть кухарка. Помню ещё как он мурлыкал, будто у него что-то музыкально дребезжало в горлышке, жмурил от удовольствия глазки и мял своими мягкими лапками с тонкими прозрачными коготками мою ногу, на которой сидел.

Нет, не в руках я держала котёнка, я этим котёнком себя и ощущала! Мне хотелось мурчать, вот так тихонечко, тарахтеть чем-нибудь в горле (жаль, было нечем), подставлять под горячие нежные руки свои бока, спину и… ну и всё остальное; жмуриться от удовольствия и тереться об этого мужчину и обнимать его всего; мне хотелось впускать и выпускать когти, но я боялась сделать больно; мне хотелось хватать зубами его пальцы и плечи, и снова, и снова тереться о его руки. Я плакала от счастья, когда разобрала: «Девочка моя! Какая ты горячая! Какая ты жгучая! О, девочка моя нежная!».

В те минуты я чувствовала себя счастливой, любимой и очень-очень нужной просто потому, что существую. И когда, казалось, мир подошел к последней своей точке и готов был взорваться, Зиад вдруг остановился.

– Рада-сть, – тихо прошептал он и куда-то потянулся, стал что-то делать в темноте, прерывисто дыша. Что-то щелкнуло, зашуршала ткань, послышался лёгкий звон, от которого я вздрогнула, но погрузиться в плохие воспоминания о звякающих серьгах-следилках не успела – меня удивили прозвучавшие слова: – Это мой подарок.

И он, потный, дрожащий, стоящий на грани взрыва, что-то зашептал горячечно и гортанно, я почувствовала, как мою руку обвивала то ли цепочка, то ли веревочка, в темноте не было видно. Затем почувствовала, как Зиад приподнял мою руку и ладонью коснулся своего лба, а затем груди, поцеловал моё запястье, обмотанное чем-то тонким и невесомым, и всё-таки сделал те несколько последних резких движений внутри меня.

И мир обрушился – Зиад, а вместе с ним и я, и весь мир, мы застонали, замерли и содрогнулись.

Постепенно всё разделилось снова. И я различила, что его дыхание было отдельно от моего, и оно стало выравниваться. Мне всё ещё хотелось его обнимать и гладить, мурчать и тереться о него, а он какое-то время просто лежал и не шевелился. И я тоже притихла. Лежала и просто впитывала это ощущение – ощущение близости такого теплого, такого большого и сильного, такого родного человека рядом.

Наконец Зиад пошевелился, и тусклый, едва разгоняющий тьму светлячок засветился где-то в изголовье кровати. Его лицо едва-едва выступило из тьмы, а я глянула на свою руку – было любопытно. На ней несколькими витками лежала цепочка с маленькой подвеской.

– Зачем это? – тихо спросила я.

– Так нужно, Рада-сть, – тихо прошептал он и поцеловал меня в висок.

– Я не ношу украшений. Они мне мешают, – не рассказывать же о том, что нет привычки носить всякие побрякушки.

– Это не будет мешать.

– А если я потеряю?

Он тонкими невесомыми движениями стал поправлять мне волосы, что липли к влажному лбу и лезли в глаза. И столько нежности было в этих движениях, что я снова потянулась, чтобы потереться о его руку.

– Рада-сть, – сказал он тихо, и столько в этом простом слове было чувства, что я вгляделась в его глаза, сейчас скрытые в тени, пытаясь понять, что это было за чувство, – она не потеряется. Это же гвели. Даже если ты её снимешь и выбросишь, он снова вернётся к тебе. Такова её магия.

И он снова нежно поцеловал меня в лоб. Потом поцеловал брови, глаза, губы, щеки, шею.

– Ты прекрасна, моя девочка, – услышала я его шепот в перерывах между поцелуями.

Мне тоже хотелось трогать его и целовать, и я повернулась на бок и подпёрла голову одной рукой, чтобы пальцами другой ощутить какой он. У него действительно на лице была удивительная кожа – нежная, гладкая и теплая. Хотелось ощущать её снова и снова, и я обвела пальцем контур его губ. Он словил мою руку и поцеловал ладонь. Я заметила, как блеснули в темноте его зубы – он улыбался. И я не сдержалась и, высвободив ладонь, потрогала ямочку на его щеке.

Зиад притянул меня к себе, и пока я увлеченно изучала его лицо, гладил мою спину.

– Что это у тебя? – спросил он. Я не сразу поняла, о чем он, потому что как раз пыталась губами исследовать эту притягательную ямочку на щеке. А когда поняла...

– Ничего такого, – резко перевернулась на спину.

Сердце забилось, сбивая дыхание, и я прикусила губу.

– Не бойся, скажи. Что это за рубцы? – он не улыбался и готов был выслушать. Вот только мне не нравилась эта тема, и я не хотела ничего говорить. Совсем не хотела, до спазма в горле. – Похоже на плеть. Да?

Я молчала, закусив губу.

– Кто это сделал? Рада-сть, скажи, – зашептал мне в самые губы. Я отвернулась. Не хочу говорить, не буду!

Но воспоминания горели, будто это было вчера. «Ты будешь знать, как липнуть к благородным юношам!» – и свист плети, и обжигающая боль на спине. Но сильнее этой боли была боль другая – в душе.

Варген, названный при рождении Фойга, «благородный юноша», мой сводный брат и наследник отца, всю экзекуцию находился здесь же, рядом и, я знала это точно, наблюдал, как меня наказывали за то, что он меня домогался. За то, что [он] ко мне домогался!

Он домогался, а наказывали меня…

Когда в том тёмном углу замка отец оттащил от меня братца, этот подонок в своём рассказе вывернул всё так, будто это не он, а я приставала к нему, не давала прохода, преследовала. Подумать странно: я – и преследовала его! А он, нежный лютик, старше меня, больше едва ли не в два раза, известный как самый развращенный мужчина королевского замка, никак не мог от меня отбиться!

Из его слов получалось, что я редкая потаскушка.

– Отец, – говорил он горячо, будто защищая меня, и я бы даже поверила, если бы не меня он зажимал по углам, выслеживал, рассчитывая с невероятной точностью моменты, когда никого не будет рядом, – чего ждать от дочери той, которая совращала всех мужчин в замке?!

А отец, которого мать, умирая, закляла меня беречь, защищать и воспитывать, раздувался багровой тучей, смотрел на меня глазами навыкате, налитыми дурной кровью, и дергал ртом.

Как мама могла позволить ему, ему, невидящему меня до бешенства, меня же и защищать? Я знала, что он ненавидит, просто знала, а теперь увидела это собственными глазами. Ненавидел за то, что я его незаконная дочь. Его, короля, который искоренял в стране всех бастардов, как крыс, как его отец – магов. Я была его позором, доказательством его слабости, его несовершенства. Как же ему, такому правильному, было меня любить?! Нет, только ненависть, только она – мой удел.

И, конечно, в этой ситуации меня и спрашивать не стали, ибо «молчи, женщина, закрой рот, дура!». Я была виновата потому, что была, во-первых, его незаконной дочерью, а во-вторых, женщиной. И поэтому меня выпороли. Просто выпороли плетью на конюшне, как прислугу.

И багровеющий лицом отец, и довольный сводный братец стояли и смотрели, как я дергалась от каждого удара, как кричала, как плакала.

Сквозь боль и холодную воду, которой меня отливали, чтобы оттащить на сенник, я видела их размытые силуэты. Лиц не видела – не до того было. Но, думаю, оба были довольны – один отомстил мне за то, что я родилась и этим опозорила его честное имя, а другой – за то, что была такой неуступчивой. Почти год я ускользала от него, его липких ладоней, горячего дыхания, запах которого вызывал у меня омерзение, от его слов, наполненных гнусностями, от которых сердце стучало как ненормальное.

Я боялась сводного брата. И боялась не напрасно – он был жесток, даже больше – он получал удовольствие, когда кого-нибудь мучил. Я слышала не однажды среди слуг разговоры, что опять от его вынесли тело бездыханной девушки, изуродованной, замученной.

Мёртвой.

Всё делалось тихо, так, чтобы отец не знал.

И то, что он поймал нас в тот момент, было моим счастьем. Я это поняла не сразу. И если бы ни слова кухарки, то, наверное, так и не поняла бы никогда.

Она выхаживала меня там же, на сеннике: приходила ко мне утром и вечером, приносила молоко, иногда хлеб, промывала раны на спине и рассказывала. Много рассказывала.

И про то, что король Юзеппи устроил хорошую взбучку наследнику. Никто не понял, почему он кричал – король предусмотрительно выгнал всех из комнаты брата. И если слов было не разобрать, то бешеный рык был слышен в коридорах, и никому в голову не пришло подслушать, все просто прятались, боясь королевского гнева. Но я догадывалась – я была слишком ценным товаром, чтобы меня вот так испортить. На моё обучение уже тогда тратились такие средства, что мне даже не хотелось об этом думать.

Рассказывала кухарка и про мою мать, которая в самом деле любила отца, и про отца, который её хоть и не любил, а просто не мог удержаться и пройти мимо экзотики, всё же высоко ценил её, и не отослал от двора, и всё так же доверял ей охрану своей жены.

И даже даровал мне жизнь, не став проверять, его я дочь или нет. Он, по словам кухарки, поверил матери на слово, что мой отец – кто-то из погибших недавно охранников короля.

Я помню маму, она не была красавицей – широкое плосковатое лицо с раскосыми глазами, жесткие черные волосы, очень крупные губы. Это для светловолосых и голубоглазых оландезийцев её смуглая кожа и темные глаза были невероятной диковинкой, и многие пытались добиться её внимания. Но только, по словам кухарки, мать моя была однолюбкой. Когда король уже насытился ею и перестал к ней приходить, она продолжала хранить ему верность, такую глупую, ненужную никому верность, и не отвечала ни одному мужчине.

А их было очень и очень много вокруг: и тех, кому она нравилась просто как женщина, и тех, кто тоже хотел экзотики, и тех, кто хотел «объедков» с королевского стола. Были и такие, кто звал её замуж. Даже не взирая на моё существование. Я, по меркам оландезийцев, была позором для одинокой женщины.

Она ведь так и не сказала, чья я дочь.

Хотя, зная какой он, мой отец (от этой мысли во рту всегда появлялась едкая горечь), я не могла поверить, что он не проверял. Думаю, он позволил матери считать, что она обманула его, а сам строил свои далеко идущие планы уже тогда.

Он всегда и всеми пытался играть.

Вот и матерью моей играл. Она ведь и погибла именно из-за этой своей любви, из-за того, что король умело использовал её – закрыла его собой от убийцы. Его, а не его жену. А ведь именно для охраны королевской жены была нанята. Я не понимала, как же надо было любить чужого мужчину, чтобы защищать его жену, готовить охранниц для её защиты, да ещё и закрыть собой этого человека от кинжала убийцы.

И только умирая, она подумала и обо мне, и на последнем издыхании закляла всей своей магией отца, чтобы он берег меня и защищал. И он меня берёг. Только для себя, вернее, для своих политических целей. Так берёг, что мне пришлось прятаться ото всех там, куда ни единому человеку не было хода - за каменной маской спокойствия. И там, глубине души, долго строить план противостояния его воле и целям, в одиночестве, без поддержки, создавая видимость покорности.

А потом терпеть ложные обвинения, оскорбления, эту порку, унижение...

И рассказывать всё это Зиаду я не собиралась: мои отношения с отцом – это мои и только мои отношения, и нечего вмешивать сюда ещё кого-то. Он и так достаточно поучаствовал.

– Это я упала в детстве, – сказала, глядя в потолок. – Так бывает с маленькими детьми.

– Да? – протянул Зиад, и я снова увидела, как блеснули его зубы. – Ну хорошо, маленькая ты моя девочка, пусть этот секрет останется с тобой.

Он снова принялся меня целовать, только я уже не могла расслабиться. Он приподнялся надо мной:

– А я ведь ещё один твой секрет знаю… – протянул загадочно.

– И какой же? – глянула я на него с деланным интересом.

Мне уже было не до игр — воспоминания подняли грязную волну в душе, и ничего не было интересно.

– Я знаю твой самый большой секрет, – ямочка на его щеке вдруг исчезла, и мне показалось, что черты его лица хищно заострились, а в глазах мелькнуло что-то недоброе, хотя в этой глубокой тьме видно было плохо. Но сердце опять предательски подпрыгнуло и ухнуло в живот. У кого как, а у меня живот, похоже, – орган, чувствующий неприятности.

Я напружинилась и чуть отстранилась, чтобы оценить обстановку – места было мало, прямая атака невозможна. Да если бы и была возможна, я бы не одолела его. Зиад выше меня на голову, а вся его расслабленность, изящество фигуры и гибкость - лишь видимость, под которой скрывался ловкий и опасный боец.

Это был простой вывод из сведений, которые мне продолжала приносить Ариша, заигравшаяся в разведчика: Зиад вместе с братом брал уроки у Хараевского и ещё пары отличных мастеров-боевиков столицы Бенестарии. Это наивный цветочек Ариша не понимала, о чем мне мимоходом рассказала. Но я-то, дочь своей матери, знала зачем и почему некоторые воины проходят такую подготовку.

И я вполне могла предположить, что уровень владения рукопашным боем это парня, моего первого мужины, намного превышает мой. И уж конечно, он вполне справится с голой девицей, которая лежит в его постели, каким бы хорошим бойцом она ни была.

А я не была хорошим бойцом, я себе не льстила, и то, что мне удавалось кого-то достать или не дать вывалять себя об пол, лишь потому, что использовала любую возможность и не гнушалась подлостью в бою.

Здесь же это не пройдёт.

Значит, нужна хитрость. Сердце заходилось в нервном стуке, а ведь ещё нужно было делать вид, что ничего страшного не произошло. В такой ситуации много не придумаешь. Но… плана отхода нет, а значит, как говорила моя мама, ты до тех пор не проиграла бой, пока не сдалась. Поэтому сначала нужно узнать всё до конца – что ему известно обо мне, как он хочет использовать эти сведения, отдаст ли меня отцу или я ещё смогу что-то предпринять.

И я растянула ставшие непослушными губы:

– Что же это за секрет такой?

Дыхание переводила с трудом, голос от этого прерывался и чуть охрип. А ещё я боялась, что внутренняя дрожь станет заметной.

– Ты блондинка! – и опять блеснули в полутьме зубы. – Зачем покрасилась, а? Я хочу, чтобы ты была блондинка, слышишь?

Я с трудом сглотнула и удержалась от облегченного выдоха. Это, конечно, тайна, но не такая уж страшная.

Сбегая из дворца, я откромсала как попало волосы и бросила их в камин в покоях дяди, нашего старшего посла. Этот камин стал моим благословением на тот момент. Найди кто-нибудь тогда мой отрезанный хвост, и половина моей маскировки пропала бы. Даже не половина, а почти вся, потому что цвет волос тоже сменила.

Покрасилась я тогда в случайный цвет – что было у меня под рукой из скудного набора в ванной, то и взяла, использовав свои знания по уходу за больными.

Наивные! Все они, включая отца, думали, что я очень интересуюсь лекарским ремеслом – «это хорошо, это угодно богам, правильно, девочка, ты должна быть милосердной!». А мне просто так удобнее было присматриваться к тому, что делают шаманы, перенимать их знания и приспосабливать под свои нужды – я знала, я была уверена, что сбегу от отца. Рано или поздно, легко или трудно, но сбегу. И терпеливо ждала возможности.

Я так давно готовила побег, что абсолютно любую малость анализировала сможет она мне помочь в этом или нет.

Поэтому состав для окраски я до сих пор применяла всё тот же, раз в несколько дней намазывая голову странной бурой смесью. И если поначалу я переживала, не вызовет ли это подозрений, то увидев, что другие адептки накладывают, втирают, намазывают на себя, чем-то оборачиваются и пропитываются, и не только в д{у}ше, перестала.

Я припомнила, когда последний раз красила волосы. Пересчитала дни, получилось всего ничего. Даже если внимательно присмотреться, и уж точно не в таком сумраке, как сейчас, понять, что мои волосы другого цвета, невозможно. Откуда же он тогда знает?.. И новая тревога затопила душу.

Неестественно улыбаясь (я надеялась, что Зиад не слишком придирчив к достоверности моей мимики), я всё же решила всё выяснить до конца и спросила:

– И… как же ты догадался?

Сказала и взвыла в душе. О, немилосердные боги! Что я болтаю? Я же сама себя с головой выдала! Надо было до последнего отпираться! Нужно было стоять на том, что это мой естественный цвет!

Горячая мужская ладонь сместилась с моего живота вниз.

– Здесь ты беленькая, Рада-сть, – прошептал он, приближая свои губы к самому моему лицу, а рука… Его рука жила своей отдельной, совершенно самостоятельной жизнью. – Ты беленькая, и это очень и очень меня радует.

И череда лёгких поцелуев покрыла моё лицо, плечи, и горячие губы стали спускаться ниже, а рука, его горячая рука, накрыла мои те самые «беленькие». Я замерла потрясённая.

Да, волосы я красила только на голове.

– Подожди… – мой голос сорвался. То ли от его нежности, то ли от моего волнения. Но это сейчас было неважно. Мне нужно было разобраться, что ещё ему известно. – Почему тебя это р… радует?

Я тянула время, пытаясь быстро сообразить, как удирать, но главное – как быстро он догадается обо всём остальном, если ещё не знает, и насколько вероятно, что он всё же не знает.

– Ты разве ещё не поняла? – спросил он глухо, утыкаясь мне в основание шеи и сильно втягивая воздух. От это я чувствовала, как в том месте, где он дышал, становится то холодно, то жарко. – Я просто очень сильно люблю блондинок.

– Но… я не блондинка, – я стала понемножку отползать к краю кровати.

– Ты – блондинка, Рада-сть моя, – и он укусил меня возле ключицы, тихонько рыкнув. А я замерла и просто заледенела.

– Ты оборотень, что ли? – спросила слабым голосом.

Зиад откинулся на спину и рассмеялся, а я воспользовалась его относительной удаленностью и спрыгнула с кровати. В темноте не было видно, где одежда, да вообще ничего не было видно. Я помнила, что сбрасывали мы всё с себя там, где стояли, и какие-то более темные пятна на полу подсказывали о том, что, возможно, я и не ошибаюсь.

Я схватила несколько таких более густых теней, пока перемещалась к той стене, которая по моим ещё более смутным воспоминаниям отгораживала комнату от коридора. В руках теперь была одежда, но одеться я в неё не смогла бы – во-первых, темно, а во-вторых, непонятно чья одежда – моя или его. Да и неважно это уже было, одеваться всё равно было некогда.

– Рада? – удивленный голос Зиада смешался с другим голосом, из-за двери.

– Брат! К тебе можно? Или ты занят?

У меня всё оборвалось. Это был голос Джавада. И интонации… Только он так неспешно и весомо произносил слова.

Рефлекторно двинулась на голос – быстро сориентировалась, что искала нужную мне стену не там. Мне было страшно, что Джавад сейчас зайдёт и увидит и меня, и Зиада, и всё поймёт. Нестерпимый жар облил меня с ног до головы, а сердце забилось рваными толчками.

Да, мне было стыдно. Стыдно и неловко. А ещё я терзалась вопросом: почему не он? Как так случилось, что я поддалась Зиаду?

И уже рисуя маленькую дверцу на стене у самого пола и приговаривая шепотом считалочку «Дверь, открой-ка путь в стене, это очень нужно мне!», я задала себе другой вопрос: почему мне так стыдно?

Нужно было думать и волноваться о другом: я ещё никогда не ходила детской магией из комнаты. Всегда – только из коридоров, и поэтому куда сейчас попаду, было не известно, более того – вполне возможно, что и опасно. А если учесть, что одета я была лишь условно – одежда в руках никак не считается надетой, то волноваться всё же стоило, и сильно.

Но этот вопрос, как ни странно, меня волновал как раз меньше всего. Сейчас меня терзали, рвали на части и грызли вина, досада, стыд, сожаление и… что-то ещё, чему я не знала названия. Вопрос как быстро одеться, чтобы никто не заметил меня в таком, мягко говоря, нетипичном для адептки виде – голой, вылезающей из стены, прижимающей к груди ворох мятой одежды, был второстепенным, хоть и важным.

Но, видимо, немилосердные боги сегодня отдыхали. Или, что более вероятно, отвлеклись на что-то более интересно, чем одна глупая адептка, а, скорее всего, просто отвернулись, пытаясь сдержать смех. Потому что я вывалилась возле душевых своего этажа за считанные мгновенья до того, как к этому месту подошли спешащие на помывку адептки. Этих кратких мгновений мне вполне хватило, чтобы проскочить в предбанник, пристроить на крючках мятую одежду и сделать вид, что я тут уже давно раздеваюсь и вот как раз иду мыться.

Ну что ж, господину Хараевскому можно сказать спасибо – реакция у меня улучшилась. К тому моменту, как щебечущая стайка девиц зашла в предбанник, я уже повернулась, чтобы идти к кабинкам, и приветственно махнула рукой. А затем спокойно и даже расслаблено, хоть это было непросто, направилась в самую дальнюю. Мне хотелось уединения, а ещё там вряд ли кто-то заметит, если я буду плакать. А мне очень и очень хотелось прореветься, хотелось выплеснуть ту горькую смесь эмоций, что жгла мне горло и сдавливала грудь, хотя бы с водой поделиться этим и облегчить свою боль.

Как же мне хотелось, чтобы всё то, что произошло, произошло по-другому! Я открутила пробку, и на меня тоненькой струйкой потекла теплая вода. И я подставила ей лицо и стала спрашивать не знаю у кого – у себя ли, у воды, как же меня угораздило пойти и лечь с Зиадом? «Он красивее брата», – будто шептала мне вода. Я подставляла под теплую струйку затылок и вспоминала, как мне было легко и смешно, как удивительно по-новому я себя ощущала после лечения.

Да я была будто пьяная!

«Излишек магического вливания», – тихо, на грани слышимости прошуршала вода. А ведь и в самом деле…

Я черпнула полужидкого мыла из своего горшочка, который скаредная и подозрительная комендантша выдавала мне с таким видом, будто отрывала от сердца величайшую ценность. Слёзы всё равно накипали на глазах, и мне хотелось укутаться во что-то теплое и мягкое, что меня согреет и успокоит. Жаль, что запах у казенного мыла такой неприятный – какой-то кислый и липкий, мне бы сейчас хвойного чего-то…

Да, такое лечение может иногда быть с переизбытком магии. Но я не помню, чтобы у меня такое было когда-то раньше. Я глотала горькие слёзы разочарования и продолжала размышлять.

Не такого я ждала, не такого хотела!

Хотела, чтобы было душевно, ласково, нежно, чтобы по любви. Хотя тут я неправа. Мне было очень хорошо с Зиадом. Я вспомнила, каким он был нежным, как целовал, какие говорил слова.

Я уперлась в стену кабинки головой. Ну что же за противный запах у мыла! Хочу запах смолистой, разогретой на летнем солнце ели! Он мне так нужен сейчас, просто необходим, чтобы успокоиться. Я прямо почувствовала его, и будто стало легче, будто меня всё же укутало то теплое и мягкое, чего так просила душа.

Я вспенивала пахнущее наконец нормально мыло в волосах, на руках, на груди, животе, спине и вспомнила, как меня гладил и целовал Зиад. И почему-то слёзы только сильнее катились из глаз. Почему я чувствую вину? Я пошла с ним, а не с его братом, как хотела. Всё, этого уже не изменить.

Но я и не обещала Джаваду ничего. Он, наверное, даже не догадывался, что мне нравится. «Зиад красивее», – шептала, лопая маленькие, пузырьки пена.

Хвойный запах расслаблял и убаюкивал. Да, Зиад красивее. Привлекательнее. Он больше мне нравился – надо быть честной хотя бы с самой собой.

Но я боюсь таких мужчин. Именно потому и боюсь, что они {слишком} привлекательны. И привлекательны не только для меня одной. Не хочется быть одной из многих его женщин…

Горечь снова скривила моё лицо в болезненной гримасе. Ещё, ещё хвойного запаха, пены – больше, воды – горячее!

Наверное, именно поэтому так плохо – я не Джаваду изменила, я изменила себе, той себе, рассудочной и холодной, благодаря которой выживала в последние годы. Опьянение излишком магии смело все барьеры, все доводы разума, оставило… Что? Что оставило? Мою суть – мне нравится не сдержанный, умный и надёжный Джавад, которого я выбрала разумом, мне на самом деле нравился красивый и хищный Зиад.

Вот она глубина той горькой ямы, в которой прячется вся правда обо мне.

И этот человек, которому я отдалась, знает мою тайну.

Ещё не всю, конечно. Но много ли ему потребуется времени, чтобы узнать всё до конца? И не захочет ли он выдать меня бенестарийскому принцу или вовсе моему отцу?

Я пыталась вымыть пену из волос. И обычно такое не пенное мыло, сегодня сопротивлялось и сопротивлялось, и всё никак не вымывалось.

Я напрасно изменила себе: моя холодная маска помогла мне выжить тогда, поможет и сейчас.

Я закрутила пробку на горячей воде, и резко на всю открыла холодную. Ледяной поток окатил меня с головы до ног, и я отскочила от обжигающего холода. Стерев с лица воду, я не глядя потянулась за полотенцем – длинной узкой холстиной, которой тут принято было вытираться. Она быстро промокала, и спасало положение только то, что она была слишком длинной, и всегда можно было найти сухой кусочек, даже когда основная часть уходила на оборачивание головы.

Уже когда я шла по проходу мимо кабинок в сторону предбанника, одна из адепток окликнула меня:

– Рада, дай мыла своего. Так пахло, пока ты мылась! Тоже хочу такого!

Только теперь я осознала, что, когда я заходила в душ, мыла у меня с собой не было. Я же голая ввалилась в душевую. И полотенца тоже не было.

Я потрогала длинный край холстины, лежавший у меня на плече. Приподняла его и поднесла к глазам – вот оно, полотенце. Я глянула на девушку и закусила губу. Она продолжала вопросительно смотреть на меня.

– Знаешь, не осталось ничего, всё сегодня израсходовала, – протянула я, соображая, что же такое сейчас произошло.