Эдгар По в России

Вместо предисловия

Рассуждения мистера Джона Аллана,

бывшего опекуна Эдгара Аллана По.

Вы уверяете, что мистер По провел некоторое время в России? Хм... Хотелось бы в это верить, но где же он раздобыл деньги на билет? От меня мальчишка получил решительный отказ — я и так слишком часто и поспешно открывал ему свой кошелек, позволяя сесть себе на шею. Вряд ли он научился зарабатывать сам — для этого ваш поэт слишком ленив и неорганизован. Скорее всего, мистер По вновь влез в долги. Значит, мне снова придется ждать писем от разъяренных кредиторов, вести неприятные беседы с адвокатами о просроченных или поддельных векселях.

Нет-нет, господа, если бы я был уверен, что мистер По потратит деньги именно на билет в Россию (в один конец!), я бы их с удовольствием ему дал. Но где уверенность, что он не истратит полученные средства на выпивку или игру в карты?

Думаю, это очередная мистификация. Помнится, он присылал письма мистрис Фрэнсис, надписав на конверте обратный адрес «Россия. Санкт — Петербург». Вот только, конверты имели почтовый штемпель Бостона. Кто знает, не провел ли мальчишка все это время в каком-нибудь захудалом борделе?

Откровенно говоря, я устал. Устал постоянно оправдываться, устал доказывать, что я вовсе не то бездушное существо, каким хотят меня видеть поклонники э-э... таланта моего воспитанника; устал уверять, что я тоже любил Эдгара По. Подумайте, если бы я не любил этого юношу, разве я потратил бы столько сил и средств на его воспитание, образование, а также на хлеб и кров? Разве позволил бы ему взять в качестве второго имени свою фамилию? И что я получил взамен? Одни лишь упреки в бездушии и жадности.

Мне не хочется выглядеть старым брюзгой, поливающем желчью молодого мистера По. Я рад бы сказать о нем что-то доброе, но, увы... "Красивый трехлетний крепыш с большими глазами, с ангельским личиком, в обрамлении каштановых волос",— как пишут биографы, превратился в хладнокровного монстра, способного ради удачной строчки облить грязью, ни в чем не повинного, человека. Впрочем, давайте сопоставим факты.

Когда я с семьей пребывал в Англии, Эдгар был определен в пансион преподобного Брэнсби. Это был добрейший человек, прекрасный знаток детских душ, настоящий мастер своего дела. Преподобный вложил немало сил в то, чтобы его школа стала одной из лучших в королевстве. В бытность свою учеником, мистер По отзывался о школе и учителях только в преувеличенно-восторженных выражениях. А что дальше? В гнусном рассказике, написанном ради жалких двух долларов, мой бывший воспитанник выводит свою школу и директора в самом нелицеприятном свете. Посему, господа, у меня резонный вопрос — когда Эдгар По лгал? В школьные годы, когда он радостно делился со мной и покойной мистрис Фрэнсис своими успехами, хвалил учителей и директора, восхищался лекциями или теперь, когда он изобразил этого же директора в образе невежественного существа, озабоченного получением наживы? Вы скажете, что это всего лишь художественное преувеличение? Но почему автор не догадался заменить фамилию преподобного? Разве это так сложно? Неужели на берегах Старого и Нового Света нет иной фамилии, кроме Брэнсби? Если Эдгару По безразличны чувства покойного директора, он мог бы задуматься о его детях. К слову — я очень благодарен писателю По, что он, хоть и вывел меня во множестве отрицательных персонажей (обычно, жадных и глупых), но хотя бы нигде не упомянул фамилии Аллан. Верно, не из-за учтивости и элементарного уважения, а из-за своего второго имени.

А как он смог извратить факты и события! Подумайте сами: у некоторых почитателей творчества Эдгара По бытует представление, что интерес к мистике у молодого человека возник еще во время учебы в школе. Дескать, из-за отсутствия классных комнат, учитель проводил занятия на старом кладбище! А там, слушая лекции среди могильных холмов и обветшавших надгробий, будущий поэт черпал свое вдохновение! Что за бред! Хочу вам твердо заявить, что в Великобритании, и в Северо-Американских Соединенных штатах мой воспитанник учился в таких учебных заведениях, где достаточно просторных закрытых помещений как для занятий, так и для отдыха. А если он считал возможным вместо посещения уроков разгуливать по заброшенным негритянским кладбищам, то это его личное дело. У меня не было оснований приставлять к нему слугу, чтобы тот следил за передвижениями мистера По.

Меня обвиняют в том, что я поспешил избавиться от воспитанника, отправив его в Виргинский университет. Не скрою, толика правды в этом есть. Я действительно отправил мальчика учиться, чтобы избавить его от постоянной опеки моей супруги, потакавшей любому капризу своего любимца. Эдгару По пора было становиться мужчиной. Мне хотелось, чтобы молодой человек научился-таки считать деньги, которыми я наделял его в период учебы. Я рассчитывал, что по окончанию университета мой воспитанник займет достойное место в обществе. А что мы имеем в сухом остатке? А мы имеем время, растраченное на оргии и карточные игры, вместо посещения лекций; счета за предметы роскоши вместо университетских конспектов. И пусть меня повесят, если я соглашусь, что карточный долг — это долг чести, который обязан оплачивать тот, кто к этим долгам не имеет никакого отношения. Между тем, мой бывший воспитанник не преминул упрекнуть меня в том, что именно я являюсь главным виновником его собственных долгов — он вынужден был играть в карты, в надежде заработать недостающие деньги. Каково? Почему ему не пришла в голову идея получить средства иным способом? Например — подготовкой школяров к экзаменам по французскому языку, по латыни? Я уже не говорю о том, что молодой и здоровый юноша мог бы подрабатывать физическим трудом. Времени, свободного от учебы, было вполне достаточно. Чем именно? Ну, право слово, не могу сказать вам так сразу, но отыскать приличную работу несложно ... Ну, хотя бы ночным наборщиком в типографии. Почему мистер Франклин мог заниматься этим трудом, а мистер По нет?

Я вздохнул свободнее, когда мой воспитанник поступил на службу в армию. Обычно, вооруженные силы впитывают в себя всех, кто не смог ужиться в цивилизованном обществе, делая их пустую жизнь наполненной содержанием, а их самих превращают в общественно—полезных субъектов. Поначалу так оно и было. Мистер По (он почему-то не захотел служить под собственной фамилией, взяв фамилию Перри) вполне успешно осуществлял армейскую карьеру, в короткий срок став главным сержантом полка. Думается, причиной тому были не военные успехи (да и с кем нам было воевать в ту пору?), а прекрасный почерк моего воспитанника. Но он не сумел даже выдержать пятилетнего срока, предусмотренного контрактом. И опять мне пришлось улаживать расстроенные дела господина По, платить по его многочисленным счетам.

Что меня больше всего удручало — так это непостоянство Эдгара По, его неумение доводить до конца ни одного дела. Даже в отношениях со мной он не сумел выбрать единой линии поведения: мог устроить скандал и торжественно объявить, что отныне будет обходиться без моей помощи, а знакомство со своим воспитателем считает лишь досадным недоразумением, а спустя несколько дней мог прислать покаянное письмо, в котором он просил о денежной помощи. Собственно говоря, его нисколько не интересовало мое отношение к нему, а интересовали лишь мои деньги. Деньги, деньги и, еще раз деньги. И фамилия Аллан, ставшая его вторым именем — это не дань уважения человеку, воспитавшему его, а всего лишь уловка, с помощью которой он рассчитывал отыскать для себя место в моем завещании.

Я сделал для воспитания этого мальчишки все, что мог и даже более того. Моя совесть чиста перед Богом, перед людьми. А главное — перед памятью моей несчастной супруги, которая любила его так, как не могла бы любить его родная мать.

То и дело я слышу речи, что Эдгар Аллан По с детства хотел стать поэтом. Позвольте, а кто ему мешал? Тысячи юношей берутся за перо, но только единицы способны прокормить себя за счет собственного таланта. Если господин По не сумел прокормить себя ни поэзией, ни прозой, стало быть, он был неважным поэтом и писателем и ему следовало более критически отнестись к собственным притязаниям, соизмеряя их со своими талантами.

Что же касается его признания и литературной славы после его смерти... Что я могу здесь сказать? Мода — вещь приходящая и уходящая, будь это мода на женское платье, на породистых собак или на творчество Эдгара Аллана По. Я согласен с мнением критиков, считающих, что творчество моего воспитанника стало популярным лишь потому, что Соединенным штатам был необходим свой собственный Байрон, равно как и собственный Бальзак вкупе с Вальтером Скоттом. Нужно было доказать миру, что мы не хуже, а в чем—то даже и превосходим Великобританию, следовало перерезать пуповину, соединявшую нас со Старым Светом, заменить старые фигуры на новые. В роли Вальтера Скотта выступил мистер Фенимор Купер, в роли Бальзака — мистер Вашингтон Ирвинг, а роль Байрона была отведена Эдгару По с его унылыми стихами.

Из неопубликованного письма

мистера Руфуса Уилмота Грисуолда,

издателя, поэта и критика.

Возможно, я один из немногих, если не единственный друг покойного Эдгара Аллана По. Позволю напомнить, что мистер По избрал меня на роль литературного душеприказчика, более того — на роль хранителя своего архива, хотя я всегда говорил о нем нелицеприятные вещи. Я говорил их при жизни Эдгара Аллана и не считаю, что после его смерти должен что—то скрывать, замалчивать, потому что не разделяю устаревшее правило:"De mortuis aut bene, aut nihil«[1], тем более, что поклонники Эдгара должны — нет, просто обязаны знать правду!

Вы спрашиваете — какое отношение имеют нравственные качества Эдгара По к вопросу о его пребывании в России? — отвечаю, что самое непосредственное.

Природа иной раз любит пошутить, вложив творческий дар и художественный талант недостойному человеку. Эдгар Аллан По имел все задатки стать истинным гением, но на что он растратил отпущенный Богом и природой талант? На хождение по кабакам, азартные игры, разврат! И разве может распущенный человек стать властителем умов? Что же, расплата пришла неотвратимо —выхолощенный талант, психическая деградация и кабак — жалкое утешение изгоя.

Но позвольте задать вопрос — как же так случилось, что талантливый юноша, выросший в любящей, хотя и приемной семье (а может быть, из-за этого любящей его вдвойне?), превратился в чудовище? Вряд ли метаморфозы, произошедшие с некогда милым молодым человеком, случились сами по себе. Но кто или что стало отправной точкой падения? Кто научил Эдгара По не расплачиваться с долгами, сжигать себя в оргиях, а на увещевания друзей отвечать циничной насмешкой? Конечно же, не любящая семья в лице миссис Фрэнсис и мистера Джона Алланов, не университет Виргии — питомник лучших умов Америки, и не военная служба — надежный щит Северо —Американских соединенных штатов. Зерно его характера, содержащее в себе не самые лучшие качества, чтобы вырасти в огромное дерево, могло прорасти только в благоприятной почве, где нашли свое место лень и зависть, алчность и честолюбие. Если вы сомневаетесь — освежите в памяти рассказы Эдгара По, ознакомьтесь с его героями — «альтер эго» любого автора — беспринципными эгоистами, алкоголиками, нравственно-ущербными людьми! И этой почвой, безусловно, стала Россия — огромная страна, чьи просторы прямо пропорциональны ее невежеству и косности, где попирают элементарные нормы общественного поведения и морали, где разврат возведен в культ, а правила хорошего тона либо отсутствуют напрочь, либо существуют лишь у приезжих иностранцев.

[1] О мертвых либо хорошо, либо – ничего.

Глава первая, в которой наш герой принимает важное решение и узнает, что Владычица озера способна пересекать океаны.

Еще со времен Александра Дюма-отца считается правильным начинать повествование с какого–то интересного действия, окуная читателя в события, а потом, не давая ему опомниться, вести по страницам романа, делая из него альтер-это главного героя. Но где же взять оное действо, если в осенний погожий день (кажется,октябрьский, но я в этом не уверен)одна тысяча восемьсот двадцать девятого года в порту города Балтимора ничего интересного не происходило? Что бы сказал по этому поводу великий романист? Вероятно, осудил и предложил бы придумать что-нибудь этакое, способное взять читателя за душу, а еще лучше – за кошелек, чтобы он (читатель, не романист!) выложил за книгу некую сумму денег. Утешает, что в одна тысяча восемьсот двадцать девятом году Дюма-отец еще только–только начинал свою литературную карьеру и еще не был великим романистом, к мнению которого стоило прислушиваться.

Впрочем, всё по порядку. Даже если кто из зевак и обратил внимание на трехмачтовую шхуну «Lady of the Lake», то вряд ли надолго остановил на ней взгляд. На что тут смотреть, если в порт каждый день входит с десяток, а то и больше судов? Вот, если бы трехмачтовик с романтичным именем врезался в пирс, в чайный клипер, или (тьфу–тьфу) с него высадились пираты, как это было лет сто назад, то даже самый ленивый обитатель города оторвал бы задницу от кресла и поспешил бы поглазеть на зрелище, да еще бы принялся заключать пари с соседом. Например – удастся ли восстановить порт после набега или лучше перенести город в более безопасное место?

По трапу неспешно сошли несколько пассажиров, воспользовавшихся случаем размять ноги на твердой почве, негры принялись деловито выкатывать из грузовых трюмов бочки и бочонки. К вящему неудовольствию чистой публики, грузчики слишком громко переговаривались, веселились непонятно чему и скалили белоснежные зубы. Один из гулявших – толстяк, с лицом, цвета начищенного кофейника, не выдержал, набросившись на носильщиков с бранью, принявшись раздавать пинки. За негров вступился хозяин – приземистый владелец пакгауза, наблюдавший за разгрузкой. Следом за словами, сотрясавшими воздух, в ход пошли кулаки. Вокруг драчунов собралась толпа зевак, делавших ставки, а пара неизвестно откуда вынырнувших неприметных персон побежала вдоль кораблей, предлагая букмекерские услуги. Пари усложняло то, что противники были примерно равны по весу и по опыту, оставалось лишь уповать на их выносливость и ловкость.

Но молодому человеку, отиравшемуся около связки старых канатов, не было никакого дела до разразившегося скандала. Он стоял, благоговейно разглядывая надпись и, слегка шевеля губами, читал и перечитывал название – «Lady of the Lake». Медные, покрытые темной патиной буквы звучали музыкой небесных сфер, обещая непонятно что. Владычица озера! Фея, соблазнившая Мерлина и подарившая меч самому королю Артуру! Это ли не перст судьбы? Да, именно на этом прекрасном паруснике он и должен отправиться в плавание. А куда идет судно? Да какая разница!

Решительно одернув крылатку, поправив шляпу и, твердой рукой отодвинув в сторону одного из зевак, юноша отправился на поиски капитана. Зевака, оценивший силу под маской хрупкости, не рискнул прошипеть оскорбления, проглотил обиду, а вскоре забыл о ней – пялиться на драку куда безопаснее, чем ввязываться в нее самому.

Капитан Бишоп, проходивший под парусами «Lady of the Lake» добрых двадцать лет, до сих пор не удосужился узнать – что означает название корабля? Понятное дело, что владычица озера. Впрочем, какая разница – что за владычица и кому принадлежало это озеро. Забавно, разумеется, что «Владычица», коей следовало пребывать в озере, пересекает моря и океан, но так уж было угодно назвать владельцам. Могли бы обозвать корабль «Старая черепаха» или «Быстрый тюлень». Их право. Меч короля Артура?! Боже Всевышний, какая ерунда! Кто нынче ломает голову о том, что было давным-давно? Меч истлел от ржавчины, драгоценные камни (если они и были ), поглотил донный ил. Бишопа волновало другое – как возвращаться в Ливерпуль, если пустует добрая половина пассажирских кают? Конечно, трюм забит мешками с кленовым сахаром, тюками с табаком и плавание в любом случае принесет прибыль. Более того, прибыль ожидается изрядная: обычно, «Владычица озера» совершала рейсы по маршруту Ливерпуль – Квебек и обратно. В Балтиморе шхуна оказалась по чистой случайности – капитану подвернулся оч-чень выгодный фрахт, из-за которого стоило рискнуть двумя днями пути из Нового Света в Старый и, толикой компенсации пассажирам. Да и в Балтиморе капитан не оплошал – прикупил пару ластов табака по цене, гораздо ниже, нежели в Квебеке. (Еще бы ей быть не ниже, если в Квебек табак привозят из того же Балтимора!) И если выручкой за табак придется делиться с судовладельцами, то прибыль за фрахт осядет в его собственном кармане! Но все равно, при мысли о том, что большинство кают будут пустовать, Бишопу становилось дурно. Поэтому он решил взять на борт юношу, готового заплатить двадцать долларов за проезд.

Поначалу капитан хотел запросить больше. Но мистер Бишоп был знатоком, умеющим увидеть одновременно и душу и кошелек (попробуйте обойтись без этого в торговом флоте!), оценивая стоимость первого и тяжесть второго. Окинув внимательным, если не сказать – оценивающим взглядом багаж, а потом самого юношу, слегка скривился. Багаж воодушевления не вызывал –сундучок, старый зонт, да связка книг. Сундучок – не для морских путешествий (тот должен быть добротным, широким снизу для большей устойчивости, обитый медными листами), а насквозь сухопутный (тонкие дощатые стенки не выдержат ни шторма, ни соленой воды), юнец тащил сам. И одежда – черный плащ, суконные панталоны, белый воротник, выбивающийся из-под черного сюртука – вещи некогда дорогие, но уже вышедшие из моды. Но все было чистым, опрятным, как и полагалось платью джентльмена из хорошей семьи, оказавшейся в бедственном положении. К тому же, капитан определил, что совсем недавно юноша носил совсем другое платье – скорее всего, военный мундир. Выдавала прямая спина и руки, слегка согнутые в локтях, как при команде «Вольно!»

«Ну, пусть будет двадцать долларов! – уныло решил капитан. – Двадцать серебряных монет лучше, чем ничего».

Если бы речь шла о плавании из Ливерпуля, за эти деньги юноше светило бы место в трюме, рядом с ирландцами и поросятами. Но из Америки в Европу пассажиров по-осеннему мало –Атлантический океан не баловал теплом, а пассажиры, наслушались россказней об айсбергах (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!), предпочитали переправляться в более теплые и безопасные месяцы.

Отогнав муху, пытавшуюся забраться в чернильницу, капитан открыл регистрационный журнал.

– Ваше имя, сэр?

– Эдгар Аллан По.

– Мистер Аллан По? – переспросил Бишоп.

– Мистер По, – уточнил юноша, давая понять, что Аллан – это второе имя, а не фамилия.

– Аллан… Аллан … – задумчиво изрек капитан. Фамилия казалась знакомой. О, точно – на тюках с табаком стояло клеймо «АЛЛАН и Ко». – Джон Аллан, не ваш ли родственник?

– Воспитатель, – с некоторой горечью произнес юноша.

– Ах ты, тварь такая… Простите, мистер По, это я не вам.

Эдгар улыбнулся краешком рта, а капитан попытался убрать с пера нахальную муху, но только перепачкал пальцы, а заодно и журнал, где должна была стоять роспись пассажира. Решив, что сойдет и без подписи, Бишоп присыпал кляксу песком, посетовав, что не знал о родстве пассажира с табачным магнатом – запросил бы на двадцать долларов больше, но теперь уже поздно. Приняв монеты, внимательно ощупал каждый доллар, поинтересовался:

– Как будете столоваться, сэр? По первому классу – десять долларов, по второму – пять. Можно по третьему, с матросского камбуза. Если с доставкой в каюту – два доллара.

Кормить пассажира из матросского котла не полагалось, но каждый вечер, когда камбуз-бой вываливал за борт полную корзину объедков, сердце капитана обливалось кровью. Будь плавание дольше, обязательно бы завел пару свинок.

Подняв глаза, капитан чуть снисходительно улыбнулся. Хотел бросить какую-нибудь соленую шуточку, но передумал, еще раз оценив выправку молодого человека и мрачноватый взгляд, которым тот одарил его. Не сказать, что Бишоп испугался пассажира – видел он парней и покрепче, только зачем скандалить в самом начале пути?

Приняв от По еще две монеты, Бишоп позвал юнгу и махнул тому трубкой – проводи, мол, молодого джентльмена, а когда за ними закрылась дверь, вспомнил, что следовало бы истребовать у пассажира какой-нибудь документ, вроде новомодного ныне паспорта. Ну, до конца рейса еще немало дней. Кто знает, не отдаст ли юноша Богу душу и тогда уже никакие паспорта ему не понадобятся. Морю и богу без разницы, кем ты был в этой жизни. Потеряв интерес к пассажиру, обратил взор на завершение драки. Судя по кислой физиономии старшего помощника, ставившего на толстяка, капитан остался в выигрыше.

Прикинув еще немного, капитан просветлел душой: ежели прямо сейчас купить табака, а потом продать, то двадцать два доллара могут обернуться хорошим наваром. Даже в Ливерпуле цена на виргинский табак раза в три выше, чем в Новой Англии, а если дождаться Лондона, так и в четыре. Как говорил один из судовладельцев «Владычицы озера» – сэр Соломон, будет «приличный профит».

Пока мистер Бишоп считал, сколько денег он заработал (а надо было еще перевести испанские доллары в шиллинги и фунты), юнга проводил нового пассажира вниз, не дав тому заблудиться в хитросплетении лестниц (теперь это следовало называть – трапы!), открыл дверь каюты. После чего ушел, не удостоив подопечного парой слов. Юнга, как и хозяин, успел оценить внешний вид юноши и понять, что чаевых не будет. К слову, напрасно так думал – юноша нащупал в кармане какой-то медяк, но раз мальчишка ушел так поспешно, не стал настаивать.

Молодой человек принялся обустраиваться на новом месте. Тесная каюта, где даже в самой высокой точке приходилось нагибать голову, крошечный иллюминатор. Две двухъярусные койки, поверх которых лежали тощие матрацы, с пятнами непонятного происхождения. Подушка, набитая перьями, слежавшимися до крепости камня.

Когда-то Эдгару довелось путешествовать по океану – мистер Аллан увозил семью в Шотландию, где она пробыла пять лет – самые счастливые годы! Но каюта в тот раз была просторнее и, не в пример нынешней, роскошнее, а белье улыбчивые стюарды меняли раз в неделю.

По праву «первооткрывателя», Эдгар выбрал себе кровать у самого иллюминатора, постелил наименее замызганный матрац, выбрал подушку помягче. Тряхнув одеяло, громко чихнул – надо бы сходить выбить накопившуюся пыль, но сойдет и так. Пристроил под койку сундучок и книги. Немного удивился, что в каюте установлены кровати, а не рундуки. Вздохнув, снял с себя плащ-крылатку, расстелил ее на койке, прикрывая следы чужого пребывания, скинул ботинки и улегся, решив немного поспать. Выходить на палубу,махать на прощание некому, зато голова полна самых разнообразных мыслей, которые следовало привести в порядок. А что лучше всего приводит мысли в порядок? Либо глоток крепкого кофе (его в ближайшее время не предвидится), либо хороший сон.

Проснулся Эдгар только на следующий день, когда «Владычица озера» бодро рассекала волны Атлантики. Возможно, он проспал бы дальше, но подошло время завтрака. Тот самый юнга (откуда взяться другому?) притащил с камбуза немудреную снедь – жареную рыбу в глубокой миске, кусок кукурузного хлеба и кружку чая.

Из-за отсутствия подходящей мебели пришлось есть прямо в кровати. «Завтрак в постель!», – усмехнулся Эдгар. Еще хорошо, что корабль шел ровно и чай расплескался самую малость, почти не замочив крылатку. Юноша предпочел бы кофе, но кто его станет варить для неимущего пассажира? Впрочем, чай тоже неплохо. И, на удивление, вполне приличный – в меру крепкий, хотя и непривычно было пить из жестяной кружки. Даже в бытность солдатом у него была глиняная кружка.

Простой и сытный завтрак улучшил настроение, навел порядок в расстроенной душе юного поэта. Появилось желание сделать что-нибудь важное. Великих дел не предвиделось, оставалось провести ревизию вещей. Книги лучше убрать повыше, все равно соседние койки пустуют. Эдгар вытащил из-под койки сундучок, открыл его. М-да, пожитков немного. Сверху лежал стального цвета мундир, со стоячим воротником и тремя широкими нашивками на левом рукаве. Бережно побаюкав китель, механически отметил, что медные пуговицы следовало бы почистить и, сам же усмехнувшись собственному желанию – зачем? на строевой смотр выходить не нужно, отложил в сторону. Что там еще? Почти новый сюртук, фрачная пара (Воевать во фраке?), три пары чистого белья, запасные панталоны, четыре рубашки, воротнички (их бы еще открахмалить!), с полдюжины носовых платков, щетка для волос. Маловато, разумеется, но лучше, чем ничего. А на самом дне толстая тетрадь и серебряный карандаш (то и другое – посмертный подарок матушки!).

Вытащив главное богатство, Эдгар с наслаждением понюхал чистые листы, бережно полистал страницы. Потом, решительно вывел на первой: «Дневник Эдгара Аллана По, составленный в его странствиях и приключениях». Следовало бы еще написать – в каких странствиях, но решил, что дополнение можно внести и потом.

Из дневника Эдгара Аллана По.

Сегодня я убедился, что морская качка мне не страшна. Помнится, когда мы с покойной матушкой (прими Господи ее невинную душу!), мистрисс Валентайн и г—н А. (не хочу называть его отцом!) впервые пересекали Атлантику, матушке и мистрисс Валентайн было плохо. Кажется, в первый день я отдал дань морской богине, но скоро оправился. Как говорят моряки, у меня появились «морские ноги». Впрочем, сейчас я был бы рад, если бы мне пришлось бегать на палубу, выбирая подветренную сторону. По-крайней мере, было бы чем заняться, вместо того, чтобы стенать по поводу собственной участи. А мне предстоит еще целый месяц плавания! Это в том случае, если повезет. Если нет, то придется провести в море добрых сорок дней.

Впрочем, как говаривал мой шотландский кузен Джэймс — whatever happens happens for something good! Если бы меня сейчас кто-то спросил — что делать в безвыходной ситуации, я бы ответил: «Достопочтенный сэр, воспользуйтесь подсказкой великого писателя! Кто, как не Даниэль Дефо даст нам подсказку в мире неизвестного и опасного». Но прежде чем давать советы другим, следует самому воспользоваться методом Робинзона Крузо. По примеру потерпевшего кораблекрушение, я выделю все плохое, и все хорошее..

Я потерял свою приемную матушку, милую мистрис Фрэнсис.

Но я еще достаточно молод, чтобы обрести близкого мне человека.

Я так одинок! У меня нет близких!

Но разве было бы лучше, если бы меня окружала толпа чуждых мне людей? Нет одиночества страшнее, чем одиночество в толпе...

Я окончательно поссорился с мистером А., лишившись надежды на достойное содержание.

В моем кошельке осталось не более сорока долларов.

Я нахожусь в начале своего творческого пути.

Я думаю, что мой талант литератора будет оценен по достоинству и, тогда я не буду до конца дней своих считать, что я обязан своему благополучию старому торговцу табаком!

Мои мосты сожжены, а я должен и просто обязан найти выход! И я его обязательно найду! А сорок долларов при экономных расходах можно растянуть на несколько месяцев.

Я плыву в неизвестность. Но разве это не счастье, плыть в неизвестность? Многие молодые люди, чье будущее определено и выверено с точностью до дюйма и секунды, позавидуют мне.

Закончив составление, Эдгар По задумался. Герои, включая любезных сердцу Робинзона Крузо и лорда Байрона (какая разница, что один из них вымышленный персонаж, а второй совершенно реальное лицо?), хотя и любили стенать, проклиная судьбу, но быстро успокаивались и принимались за насущные дела. Они были конкретны в своих поступках и действиях. Мистер Робинзон отправлялся на поиски богатства, занимался физическим трудом, чтобы выжить, а а лорд Байрон мчался на освобождение Греции от турецкой неволи.

Хмыкнув и, почесав карандашом черные, едва наметившиеся усики, Эдгар добавил еще одну фразу в правый столбик:

Покончить с неизвестностью очень просто. Не следует ждать знаков судьбы, а самому задать себе цель! При выборе цели знаки придут сами — собой. Лорд Байрон, например, отправился на помощь грекам.

Боже ты мой! Наверное, будь он в каюте не один, Эдгар непременно всплеснул бы руками или красиво ухватился ладонью за голову. Но позировать было не перед кем, поэтому он схватился за тетрадь и сделал новую запись.

«Со времени смерти лорда Байрона прошло уже пять лет, но его место на литературном Олимпе, освободившееся после смерти великого поэта, до сих пор свободно! Уж не это ли перст судьбы? А почему бы мне не последовать примеру лорда Байрона? Джордж Ноэл снарядил на свои средства корабль, закупил оружие, нанял солдат! У меня нет денег, нет имени, за которым пойдут люди, но я могу отправиться в Грецию как простой солдат. Нет, не как простой солдат, а как один из командиров. Ведь недаром я получил чин майор-сержанта армии Северо— Американских соединенных штатов! Я мог бы стать офицером. Почему бы майор-сержанту не возглавить полк, или хотя бы батальон?

Я могу войти в историю, как один из руководителей восстания, а если нет — то кто мне мешает погибнуть за правое дело?!

Думаю, мистер Аллан очень бы удивился моему поступку».

Глава вторая, убеждающая читателя, что путь от Бостона до Ливерпуля может быть очень скучен, если не заниматься делом.

Дня три Эдгар любовался океаном, разглядывая волны и определяя их цвет. Увидел сине—зелёные, ядовито—синие и что—то между зелёным и синим, приукрашенное серым — не то, морская пена, не то — какашки. На четвертый день Эдгар пришел к выводу, что дело не в цвете самой воды, а в том, как ее освещает солнце, под каким углом находятся глаза наблюдателя и так далее. Любоваться морем (виноват, океаном) порядком осточертело, а русалок, кракенов и иных мифологических существ на горизонте не попадалось и он начал знакомиться с окружающими. Для начала попытался наладить отношения с немногочисленными офицерами и нашел их скучнейшими людьми. Старший (он же единственный!) помощник капитана страдал расстройством желудка, и стоять рядом с ним было очень неприятно. Штурман разговорчивостью не отличался, а на вопросы молодого американца о морских течениях, звездах и способах прокладки курса отвечал презрительным молчанием. Был еще юнец, недавно сдавший экзамен на младшего офицера и выполнявший огромное количество дел — он был обязан днем и ночью следить за скоростью корабля, присматривать за рулевым, осуществлять посредничество между старшими офицерами и командой. Несчастный парень так уставал, что ему просто не хватало ни сил, ни времени, чтобы поговорить с пассажиром. Единственным членом экипажа, трудившимся больше, чем мичман, был Джордж — корабельный кот неопределенной масти, получивший имя в честь Его Величества короля Великобритании и Ирландии Георга IV. Ночью королевский тёзка прореживал разросшееся поголовье безбилетных путешественников, обитавших в трюме (несмотря на стальные щитки, установленные на швартовых, портовые крысыпостоянно забирались на «Владычицу озера», словно там своих не хватало), а днем присматривал за командой. Джордж со своими обязанностями справлялся прекрасно — вахтенные, подсчитывающие ночной «улов», разложенный в аккуратный ряд под фок-мачтой, обычно насчитывали не меньше шести—семи трупиков. Команда, благодаря пристальному надзору, тоже была в порядке— никто из матросов до сих пор не упал за борт, и не оступился, сходя с реи.

Кот, помощник капитана, штурман и мичман — это был весь командный состав «Владычицы озера», не считая капитана. Но капитан показывался на шканцах два раза в день — утром и вечером, а в остальное время пребывал в каюте, доказывая, что на хорошем корабле капитана не должно быть не видно и не слышно.

Эдгар страшно скучал. Читать было сложно, писать почти не о чем. Ну, о чем же писать? О том, что через неделю пути случился небольшой шторм? Ночью сломался бушприт, в каюте первого класса оказалось открытым окно. Из соседней каюты сквозь тонкую стенку пробивался вопль: «Да снимите же с Тома штаны — ему опять плохо!»; этому воплю вторил мужской баритон, умолявший, чтобы его не бросали в море, а довезли до Британии. Кто-то требовал немедленно доктора, но где его взять, если обязанности лекаря исполнял первый помощник, имевший на все болезни одно лекарство — кровопускание и грелку с горячей водой?

Но всему на свете приходит конец, настал и конец шторма, стало еще скучнее. Был лишь один светлый день, когда капитан приказал стюардам подать настоящий английский завтрак не только в каюты первого и второго класса, но и всем морякам, включая тех пассажиров, кто наподобие Эдгара питался из общего котла. С чего это капитан Бишоп так расстарался и, что на него нашло, никто не понял, но отказываться, понятное дело, никто не стал. Моряки и все прочие с удовольствием потребили ростбиф,

бараньи котлеты, чай — черныйдо неприличия поданный, с жидким молоком и жареные тосты. Эдгар не разделял пристрастия англичан ко всему крепкому, едкому и острому, но чай пил с удовольствием, не мешая его с молоком (удивительно, как оно до сих пор не превратилось в простоквашу?).

Завести дружбу с пассажирами пока не представлялось возможным — большинство из них еще сражалось с морской болезнью (кое-кто так и будет сражен до конца пути!), а те, кто уже был способен выходить на палубу, совсем не годились для собеседников. Ну, о чем разговаривать с дюжими братьями—скотоводами, отправлявшимися в Британию за лейстерскими свиньями? О том, приобретать ли пару—другую самцов и самок или ограничиться хряком-производителем?

— Представьте себе, мистер По! — воодушевленно вещал старший из братьев — порывистый Берти. — Лейстерская матка может давать два приплода в год, по десять поросят в каждом! Если купить хрюшку и хряка, то и цена будет ого—го! Но двадцать голов только в один год, а каждый весит почти тысячу фунтов!

— Тысячу фунтов мяса? — зачем-то поинтересовался По.

— Чистого веса много меньше. Не забудьте про кости, про содержимое желудка, которое никому не продашь, — укоризненно обронил младший из братьев — спокойный Аарон, снисходительно посмотрев на Эдгара. — И мяса там мало. Лейстерская хрюшка дает сало.

Эдгару стало стыдно, что он не знает очевидных вещей. Как можно жить, не зная, сколько сала дает хрюшка?!

— Н-ну, сало тоже неплохо, — протянул он. — Хотя, лучше всего бекон. С яичницей.

— Конечно же! — обрадовался Берти. — Самое лучшее — это бекон!

— Наши заказчики требуют только бекон, — вздохнул Аарон. — А свинки дают чистое мясо и немножко сала.

— Тогда зачем вам свинья, дающая сало? — удивился Эдгар. — Или вы собираетесь делать сальные свечи?

— Сальные свечи уже не пользуются спросом, — помотал головой Аарон. — Все хотят свечи из воска, да еще из отбеленного! Сальные берут только бедняки. А велика ли от этого выручка?

— Продавать сало и требуху на мыло — это еще хуже, — вмешался старший брат. — А сколько развелось конкурентов? Нет, только бекон!

— Вы решили вывести породу свиней, которая будет приносить бекон? — догадался Эдгар. — Скрестить английскую свинью с нашими, американскими свинками?

— Именно! — просиял Берти, но потом с подозрением спросил. —Вы не свиновод, мистер По?

Младший брат лишь махнул рукой:

— Какой же из него свиновод?

— Совершенно верно, свиновод из меня никакой, — поспешил согласиться По, потеряв интерес к братьям. Наверное, Берти и Аарон молодцы и когда-нибудь они добьются своего. Но, право слово, свиньи интересовали Эдгара только в виде бекона. Эх, от поджаренного бекона с яичницей Эдгар сейчас не отказался бы — повар кормил их рыбой и солониной.

— Скажите-ка, господа, — вспомнил вдруг Эдгар. — А правда ли, что свиньи не тонут в воде?

— Тонут, — разочаровал его Аарон. — Плавать-то они, как и любая скотина умеют, но тонуть — тонут. А то, что жирные, так это ерунда. Вон, сосед наш — мистер Вэйс, уж на что был жирным, что твоя свиноматка-трехлетка, а потонул, только пузыри пошли.

— А когда всплыл, разнесло, точно хряка кастрированного! — хохотнул Берти.

Эдгар притворился, что ему нужно срочно уйти по важному делу и, тихонечко, бочком, оставил братьев решать проблемы скрещивания английских хряков с американскими свиноматками.

Следующими знакомцами оказалась супруга плантатора из Нового Орлеана — сухопарая тетка не первой молодости, везущая в Бристоль сына — шкодливого ребенка лет десяти, предназначенного для обучения в пансионе.Узнав, что молодой человек учился в Британии, она полдня докучала его расспросами об условиях проживания. Больше всего ее волновало — как часто детей наказывают розгами? Происходит ли наказание регулярно, когда дети накопят провинности, или за каждую шалость секут отдельно? И можно ли, вместо любимого сына отдать для порки какого-нибудь негритенка? У нее при себе имелось целых два. Пришлось объяснять, что порют за каждую конкретную шалость, а не накапливают, мальчика для битья предоставить нельзя, потому что в английских школах порют даже детей сэров и лордов. Более того — в плату за обучение входит и плата за розги, коими будут сечь разлюбезное чадо. Плантаторша вздохнула и предложила Эдгару позаниматься с ее ребенком латынью и французским, благо, делать юноше все равно нечего. Но на вопрос — сколько она готова платить за уроки, дама скривилась так, будто занятия с наследником сахарных плантаций сама по себе награда. Отвернувшись, плантаторша ушла и более уже не заговаривала.

Не найдя достойных собеседников, По обратил внимание на экипаж. Как ни странно, среди матросов оказалось больше интересных людей, нежели среди господ.

На любом корабле, будь то линкор, недавно сошедший со стапелей,или чайный клипер, доживающийпоследние дни в каботажном плавании, непременно найдется старый морской волк, просоленный двумя—тремя океанами и,невесть сколькими морями. Без него на судне, как без корабельного кота — обойтись можно, но будет чего-то не хватать.

По заведенному правилу, морской волк немногословен и слегка флегматичен. К его советам (он их дает редко и неохотно) прислушиваются все — от юнги до капитана. Впрочем, морские «волки» бывают и болтливыми. В этом случае их уважают гораздо меньше, но все равно, слушают и ценят.

На «Lady of the Lake» в роли старого морского волка (болтливого!) выступал мистер Смит. Сколько людей носит фамилию Смит, никто до сих пор не удосужился подсчитать. Да и зачем? Считать Смитов в Англии и Новом Свете, это все равно, что Мюллеров в Германских землях, Гонсалесов в Испании или Смирновых в России, не говоря уж про Ли в Поднебесной империи. Теоретически, можно, но кому это надо?

Впрочем, мистера Смита вполне устраивала фамилия. А вот имя... Имя, казалось бы, тоже не самое редкое. Томас. Но на самом—то деле, старого моряка звали не Томас, а Томазина[1]. Услышав его, кое—кто пожимал плечами, а кто-то откровенно потешался. В конце-концов, когда Томазине надоело объяснять, что его папочка — правоверный пуританин из Глазго, нарекший первенца в соответствии с вероучением, переименовал себя в Томасы. Тем более, что изначальное имя никак не соответствовало выбранной стезе.

Мистеру Томасу-Томазине было далеко за пятьдесят,ближе к шестидесяти. Возраст, очень даже почтенный. К тому же моряк неважно видел в темноте, подволакивал ногу, поврежденную не то при погрузке сахара на Кубе, не то в битве при Трафальгарде, а может в портовой драке и уже не годился ни на роль впередсмотрящего, ни для лазания по реямво время бури. Капитан Бишоп не раз подумывал, что пора бы рассчитать старика, но останавливали два обстоятельства. Во-первых, никто из матросов не мог так ловко штопать рваные паруса, а во-вторых, при ясной погоде Смит прекрасно добирался до самого клотика. Было и третье. Помимо того, что старый Томас был самым старым и опытным моряком, он знал чёртову прорву историй и небылиц, способных скрасить жизнь экипажа хоть в дни штиля, хоть в часы несложных, но монотонных работ, вроде того же штопанья парусов или сращивая канатов. Одним словом, старый Том стоил каждого шиллинга своего жалованья.

За тридцать шесть лет морской карьеры Томас Смит поменял множество судов — дважды тонул, один раз горел, и чуть было не столкнулся с пиратами. Побывал в четырех кругосветных плаваниях, возил рабов в обе Америки, контрабанду во Францию и опиум в Китай. Был знаком со всеми портовыми крысами, не говоря уже о проститутках и скупщиков краденого от Глазго до Бомбея.Верил в судьбу, в приметы, но зато напрочь не верил в то, чего сам никогда не видел — в дьявола, например. Зато он мог порассказать о диковинных морских животных, дальних берегах и странных людях.

Эдгар ходил за ним по пятам, записывая рассказы, задавая вопросы. Иногда ответы мистера Смита приводили его в уныние, иногда — в восторг.

В рассказах Томаса причудливо сплеталась морская романтика и здравый смысл.

— Да что вы мне чушь порете, мистер По! — хохотал Смит, перекатывая из одного угла рта в другой табачную жвачку. — Какие бутылки, найденные в море? Верно, книжек начитались? Нашли, мол, на берегу бутылку, а в ней карта с пиратским кладом? Или, записка — потерпели кораблекрушение, ищите нас там-то и там-то, на палец ниже Саргассова моря, на два плевка выше Мадагаскара. Чушь все это!

— Почему чушь? — обиделся Эдгар. — Я читал, что в Англии даже должность была — Королевский откупорщик бутылок. Королева Елизавета получала по морской почте донесения об испанцах!

При упоминании рыжей Бетси, старый Смит уважительно приподнял шляпу. Однако же предпочел скептически хмыкнуть:

— Должность была. Мало ли придворных бездельников ошивается, им свой хлеб с ветчиной кушать надо. Может, что-то когда-то и находили. Если с течением угадать, бумажки по несколько штук писать, да чтобы в разные бутылки — чтобы хоть одна из дюжины приплыла, то может и было такое. Недавно еще — лет двадцать назад, ходили два бездельника по берегу, бутылки искали, врать не стану — слышал, что находили.

— Видите, мистер Смит, все-таки находили! — возликовал Эдгар.

— Мистер По, — подвел матрос юношу к планширу. Сплюнув жвачку в воду, кивнул. — Вон, сколько мимо нас всякой всячины плывет.Тут вам и ракушки всякие и водоросли. Или судна кусок, которому не повезло. А уж дерьма-то всякого! Поди разбери теперь. Может, вон тот кустик и есть бутылка? А что? Ракушками обросла, водоросли пристали. В теплой воде это мигом.

Пока Эдгар в растерянности созерцал воду, Томасвытащил из кармана плитку табака, откусил кусочек и заправил за щеку свежую порцию.

— На каждую откупоренную бутылку приходится сотня, а то и больше, которых никто и никогда не раскупорит. Я, слава Богу, по морю хожу уже добрых полста лет, но только один раз бутылку видел, когда белую акулу поймали.

— Акулу? — удивился По.

— Так они же, твари такие, вечно голодные. Все жрут, что в пасть пролезает, — усмехнулся Смит. — Пузо ей вскрыли, думали — вдруг да чего интересное найдем? Много там всякой дряни, даже подкова лошадиная откуда-то взялась. Там вот и бутылка была. Вскрыли мы ее, конечно, а что толку? Была там бумажка, да только промокла, все буковки расплылись.

Посмотрев на сникшего юношу, моряк сжалился.

— Нет, я не говорю, что такого не может быть вообще. В жизни, а особенно в море, все бывает. Возможно, когда-нибудь и вам повезет — выловите из моря бутылку, а там карта капитана Кидда. Слышали о таком?

— Ну, кто же не слышал о сокровищах капитана Кидда! — широко улыбнулся По. Подумав немного, погасил улыбку и спросил: — Думаете, можно найти карту? — Еще подумав, сам же и ответил. — Только, кто же будет чертить карту собственного клада, а потом кидать ее в море? Проще где-нибудь на суше прикопать.

— Ну, карта—то может и есть, — усмехнулся Смит. — Только сокровища — если они и были, давным-давно сплыли. Вы же знаете, молодой человек, как кончил свою жизнь капитан Кидд?

— Повесили. Кажется, в первый раз веревка лопнула, пришлось вешать во второй раз. А тело провисело много лет в клетке над Темзой, на страх всем прочим пиратам.

— Вот-вот, — кивнул Смит. — Только, перед тем как повесить, Кидд целый год просидел в тюрьме. Думаете, не спросили его лорды Адмиралтейства, куда он спрятал сокровища? Спросили. А спрашивать они умеют. И не хочешь отвечать, а придется... Если там что и было, все выбрали.А еще, молодой человек, я вам вот что скажу — не за то капитана повесили, чтопиратом был, а за то, что попался. И за то, что награбил мало. В плавание его серьезные люди снаряжали, они каждому пенсу счет ведут. Я хоть и темный человек, но знаю. За любым пиратом стоят такие серьезные люди, что против них Чёрная борода, Морган илиФлинт, что килька против мурены. Коли ты им денежку с прибылью не вернешь, они тебя хоть на Карибах, хоть в Патагонии отыщут.

Разговоры с мистером Смитом ужасно расстраивали Эдгара, лишавшегося множества иллюзий. Зато они давали много полезных и нужных сведений, о которых не прочитаешь ни в одной книжке.

— А еще, знаете что вам скажу, мистер По. Выбросьте вы из головы эту дурь — клады, сокровища. Деньги надо честным трудом зарабатывать, а не удачу пытать. На каждом кладе столько крови налито, что никакому золоту не рад будешь. Коли с золотом в рай захочешь идти, будет оно за ноги к земле тянуть, а каждая неправедная монета весит втрое, а то и вчетверо тяжелее. Нет, мистер По, не нужны человеку чужие сокровища.

— Не знаю, мистер По, как вам и сказать... — почесал Смит затылок. — Меня самого бог миловал — два раза тонул, но подбирали нас быстро. А про других, которые друг дружку ели на море — не видел, врать не стану. Может, бывало и такое. И так я скажу — не в вправе мы никого осуждать. Нам-то хорошо — в тепле, в сытости головой качать, приговаривать — ай-ай-ай, грешники да людоеды. Но кто знает, как сам-то ты там бы себя повел? Все мы задним умом хороши — вот, я дескать не такой, как все, я другой. Уж я-то на такое не способен! Но ты вначале в чужую шкуру влезь, походи в ней, пусть она к тебе присохнет — тогда и поймешь. Не судите никого, так и вас не осудят. Но, мистер, если ты в шлюпке посередине моря остался, тебе не есть хочется, а пить. Без еды, коли воды вдосталь,можно и неделю прожить, а то и две. Сколько в шлюпке воды бывает? Анкерок, два. Если шлюпка полная — такпо четыре глотка на каждого, если воду дня на три, на четыре тянуть. А потом? Без воды, дня через четыре у тебя всевнутренности пересохнут, помрешь. Не успеет человек голод испытать. Говорите, если на острове родник есть, а еды нет? Что тут вам сказать... Если есть родник, значит там и звери и птицы водятся. У берега рыба плавает, черепахи. Дураком надо быть, чтобы ничего не найти. Но, опять—таки, мистер По — редко какая шлюпка в открытом море до берега доплывет. Был у нас случай такой — встретили шлюпку, на буксир взяли, а там скелеты, кожей обтянутые. Вахтенный журнал нашли — капитан прочитал, что две недели они на плаву всего и были.

Мистер Смит был кладезем знаний. Жаль только, что поговорить со стариком удавалось редко. Моряки, в отличие от пассажиров, всегда были заняты, а если не было дел, то боцман их быстро находил. Вот и сегодня, матросы сидели на палубе, дружно латая не то — грот-стень-стасель, не то — грот-бом-стень-стаксель, поругивая капитана за жадность — такелаж у «владычицы» был годен, разве что, на ветошь.Но поругивали вяло. Не потому, что боялись, а потому что прекрасно понимали, что не все тут зависело от капитана. Владельцами "Lady of the Lake«числилось целых три арматора, а Бишоп был наемным работником. Судовладельцы же, как водится, старались экономить на всем, на чем только можно. От того на борту не было полного штата офицеров, потому что их неоткуда было взять. Но, коль скоро, сэкономить на жалованье и довольствии матросов трудно (Британия, как никогда нуждалась в опытных моряках и если судовладелец сегодня урежет жалованье матросу, завтра останется без экипажа!), то экономили на чем—то другом — парусине, канатах и даже на кренговании. Капитан, разумеется, имел право купить новую оснастку, но на собственные средства Бишоп бы не купил бы и половую тряпку.

Итак, матросы латали старые паруса, тихонько поругивая капитана и громко — толстые парусные иглы, то и дело впивающиеся в кожу, слушая историю мистера Смита, не замечая или, делая вид, что не замечают, что за их спинами примостился пассажир с записной книжкой и карандашом.

— Про «Летучего голландца» разные байки травят, — между тем говорил старый матрос, руки которого ловко сновали в лохмотьях парусины, собирая рвань в единое целое. — Говорят — мол, старый капитан Ван дер Деккен продал душу дьяволу, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды, хотел побыстрее домой вернуться. Ерунда это. Было бы из—за чего душу продавать. Сколько раз огибали мыс, так еще бы не раз обогнули. Сутки туда, сутки сюда, какая разница? У хорошего капитана всегда в запасе два дня найдется!

— Говорят, на корабле плыл сам дьявол, а капитан решил сыграть с ним в кости, — высказался матрос Чарли. — Дескать, Ван дер Деккен поставил на кон корабль, а потом и свою душу. А теперь дьявол его по морям водит.

— Ну, проиграл он корабль вместе с душой, ну и что? — скептически дернул ноздрей Томас. — А матросы куда? Капитан лишь над нашими телами властен, но душу каждый сам по себе хранит. Не мог капитан чужие душина кон ставить, не его они.

— А куда морякам деваться? — не унимался Чарли. — Без капитана в море — погибель. Им тоже пришлось души продавать. А тот, кто не продал, того за борт выбросили, вот и вся недолга.

— Дьяволу куда выгоднее было, если бы капитан в порт пришел. Сколько ж можно на суше напакостить, да? На море столько не выйдет!

— Это точно, — согласился Чарли со вздохом. — На суше — одна сплошная пакость.

— А я слышал, — вклинился в разговор один из молодых матросов, — что у Ван дер Деккена на судне была молодая пара, а капитану жена приглянулась. Он мужа убил на глазах у жены и предложил ей тут же выйти за него замуж. Бедная женщина испугалась и бросилась за борт. С тех пор корабль не мог пристать ни к одному из берегов.

— Глупости! — сурово оборвал рассказчик юнца. — Зачем капитану убивать мужа на глазах у жены? Он бы его втихую выбросил в море, никто бы о том не узнал. Мало ли кого волна смыла? Да и не тот человек капитан, чтобы рисковать своей шеей из—за чужой бабы. «Летучий голландец» был не пиратским кораблем, а торговцем, вроде нашего. На берегу кто-нибудь бы распустил язык.

— А как оно было? — осторожно поинтересовался юнец.

— А было это совсем не так. И ни дьявол, ни демон морской, тут не причем. Коли суждено кораблю плавать — будет он плавать. Суждено утонуть — потонет. Все по—другому было... Ван дер Деккен свой корабль до порта довел, а повесили его совсем за другое — за то, что с англичанами снюхался, те как раз с Голландией воевали. Вот, тогда—то на него всех собак навешали — и сухопутных и морских. «Летучий голландец» — это не название. Это сама природа кораблей.

Из дневника Эдгара Аллана По.

Все вдруг смешалось — мачты, реи.

Косые лестницы, как портупеи.

На планшире лежит цветок мимозы,

А в сердце моряка — заноза!

Стихи написал не я — услышал их от кого-то из матросов и решил записать. Очень простые, если не примитивные, но поучительные. Как велико нынче значение поэтического слова, если простые матросы пишут стихи. Впрочем, ничего удивительного, что матросы пишут стихи, ведь они живут в удивительных условиях, в которых только и стоит писать.

Удивительные истории можно услышать, если просто внимательно слушать разговоры. Оказывается, где-то очень далеко — не то в Южном полушарии, не то — напротив — там, где ось вращения Земли пересекает её поверхность в Северном полушарии, существует живое море. Это море рождает все, что обычно живет и размножается в воде — водоросли, моллюсков, рыбу и, даже подводные скалы и рифы.Более того — оно способно создавать настоящие корабли. Вначале на поверхности воды появляется «нечто» похожее на щепку, затем, оно растет и, увеличиваясь до размеров игрушечного кораблика, принимает форму шлюпки. Месяц—другой лодка плавает по волнам, впитывая от своей матери-воды живительные силы. В шлюпке, словно деревья в лесу, прорастают мачты. Вначале они крошечные, затем становятся все больше и больше. Тем временем шлюпка наращивает палубы и превращается в настоящий корабль — не то, в галеон, не то — во фрегат. Но у этих странных созданий нет души, потому что душа корабля — это его матросы.

Редко, но в это море заплывают тела погибших моряков. Чаще всего их успевают подобрать корабли, а если нет, то тела леденеют в соленой воде, увеличиваются в размерах и превращаются в айсберги — огромные глыбы льда, плывущие в океане. Мертвые моряки мстят живым, поэтому встреча с айсбергом бывает смертельна для любого корабля. Даже если не происходит столкновения, от которого корабль мгновенно идет на дно, то все равно — айсберг выпивает душу матросов!

Говорят, море обладает собственным разумом. Он отличается от разума человека также, как наш разум отличается от разума телесной твари (если, разумеется, допустить, что у них есть разум!) Но каков этот разум? Могущественнее ли нашего?

Древние философы говорили, что человеку уготовано место между богами и животными. Может быть, разум моря стоит между нашим разумом и разумом нашего ТВОРЦА?

Иногда кораблям удается прорваться в настоящие — обычные моря и океаны. Но тогда они вынуждены всё свою корабельную жизнь бороздить воды. Из-за того, что они созданы совсем из другого материала, а не из дерева, корпуса судов — порождений живого моря, светятся в ночной тьме, будто их облепили светлячками. Вот их—то и встречают на своем пути экипажи торговых кораблей, принимая за корабли—призраки.

Но почему же, все рожденное в этом живом море стремится его покинуть? Возможно, им просто не хватает места, как выросшим детям становится тесно в родительском доме? Родительский дом всегда ждет своих оперившихся птенцов.

Море ждет. Море всегда ждет своих мертвых матросов.

[1] Tamesine — обуздай грех!

Глава третья, в которой Эдгар По узнает, что в России любят поэтов и юродивых.

Иностранцы, волей обстоятельств или из любопытства, прибывающие в Россию со стороны Балтийского моря, описывают узкую полоску земли, загибающуюся вверх, словно стремящуюся выскочить к небу. Именно так встречает европейцев столица Российской империи Санкт—Петербург. Вероятно, Эдгар Аллан По мог бы сравнить шпили Адмиралтейства и соборов с образом корабельных мачт, если бы не туман. В белесой полосе юный американец не мог рассмотреть не то, что открывавшуюся панораму, но даже Кронштадскую крепость, куда причалило судно.

Эдгар устал. Шестинедельное путешествие через Атлантику изрядно утомило, а последующие за этим дни и ночи выдались крайне тревожными. Из Ливерпуля, куда его доставила «Владычица озера», не было прямых рейсов в Россию. Капитан рыбацкого баркаса, согласившийся за два доллара доставить американца до Любека (все равно по пути), заставил пассажира трудиться наравне с командой — вычерпывать воду. Когда же Эдгар возмутился, то его провели в трюм, где юноша бросил взгляд на уровень воды, скинул сюртук и заработал рукояткой помпы.

Из Любека каждый день отходил почтовый пароход, бравший на борт пассажиров до Кронштадта. Пришлось уплатить еще два доллара за билет третьего класса, но при этом потратить время на обмен — проклятые немцы, со свойственной их нации педантичностью, брали только монету, отчеканенную в Германских землях! Зато — в стоимость билета входил довольно сносный обед.

И вот, наконец, Россия. Финский залив, за которым прячется загадочная страна. Ее еще нужно пересечь, чтобы попасть в Грецию. (Как он туда попадет, имея в кармане тридцать долларов, Эдгар не думал.)

Путешественники, прибывающие в Россию морским путем, увидят столицу не сразу. Им приходится делать остановку в Кронштадте, отдавая себя в руки таможенникам. А те, уж будьте уверены, сумеют вытащить из иностранцев не только контрабанду, но и душу. По их мнению, пассажиры созданы для того, чтобы тревожить покой чиновников и те оказывают им одолжение, перерывая их сундуки и чемоданы, выворачивая белье и платье.

Проверка багажа, документов была долгой, но и она закончилась. Часа через два пассажиры занимали места на пакетботе, идущем в столицу. Единственный, кто остался в тесном помещении таможни, был юный американец.

Русские таможенники уже привыкли к гостям из Франции, Голландии и Германских земель. А вот появление американца их не обрадовало. Не из-за того, что чиновники питали какие-то предубеждения к представителям Нового Света, а просто потому, что среди них не нашлось знатока английского языка. Эдгар пытался общаться на французском, но без успеха. Не то его французский был плох, не то русские руководствовались какими-то загадочными инструкциями.

В ожидании переводчика таможенники не теряли времени зря. Вывернули вверх дном сундучок с одеждой и, отложив в сторону мундир, принялись внимательно изучать книги и записные книжки.

К изумлению Эдгара, наслушавшегося о строгостях русской таможни и русской цензуре, ничего предосудительного в его книгах не было найдено. Один из чиновников, с легкой гримасой брезгливости отложивший в сторону "A Journal of the Plague Yea"[1](Букинистическая редкость, выигранная в карты у сослуживца!), бережно, словно младенца, взял в руки "QventinDurward«[2] и, с уважением покачал головой. Стало быть, английский язык был не чужд русским, но они почему-то это скрывают.

Ближе к вечеру, когда Эдгар уже был готов упасть замертво от голода и усталости, прибыл переводчик — тучный господин, одетый в дорогое шерстяное пальто и модную широкополую шляпу, взирающий на окружающих с неким высокомерием. Вместе с ним явился и важный чиновник — немолодой, в хорошо сшитом мундире с непонятными для американца эполетами. Судя по тому, как забегали прочие таможенники, это был какой-то начальственный чин.

— Доктор Ишервуд, — отрекомендовался тучный, небрежно приложив палец к полям шляпы.

Важный господин представиться не соизволил. Вероятно, не счел нужным.

— Вы, как я понимаю, американец? — поинтересовался переводчик.

— Да, сэр, — нарочито кротко отозвался Эдгар, представляясь. — Эдгар Аллан По.

— Хорошо, — склонил голову доктор и кивнул одному из русских— самому младшему по рангу. — Запишите — Эдгар Аллан По.

— Эдгар Эллейн Поу, — высовывая язык от усердия, начал писать таможенник.

Доктор, проверив написание имени, махнул рукой — сойдет, обратился к По.

— Предъявите ваш паспорт молодой человек, — потребовал он.

— Паспорт? — удивился Эдгар. — А что это такое?

— Документ, удостоверяющий личность, позволяющий вам пересечь границу Российской империи, равно как и любого другого государства. Или, — презрительно усмехнулся Ишервуд, — в Новой Англии он называется по—другому? Аусвайс? Нет, это по—немецки... Ну, давайте же быстрее, ночь скоро, — протянул доктор руку, нетерпеливо перебирая пальцами.

— Удостоверение личности? — удивился Эдгар. — У меня его нет.

От удивления у доктора отвисла челюсть:

— У вас нет ни паспорта, ни удостоверения личности? А как вы решились отправиться в путешествие без документов? А виза?

— А разве для этого нужны документы? — парировал По. — Я свободный гражданин свободной страны. Разве я похож на негра? Разве я не волен ехать туда, куда захочу? Зачем мне бумаги, если я сам в состоянии объяснить, кто я такой и что мне нужно?

Доктор не стал вступать в дискуссию, а лишь в растерянности сдвинул щегольскую шляпу набок.

— И что же теперь с вами делать? — раздумчиво произнес Ишервуд. — По Российским законам лицо без паспорта является бродягой.

— Я, бродяга? — возмутился Эдгар. — Я гражданин Северо-Американских Соединенных штатов. Я служил в армии, защищал интересы страны. Вот...

Юноша подошел к столу, куда таможенники сложили его книги и бумаги, принялся лихорадочно искать послужной список, выданный по окончании службы. Не обнаружив, вспомнил вдруг, что оставил его у мистера Аллана. Да и чем мог помочь документ, выписанный на главного сержанта Перри? Пожалуй, только сейчас до По начала доходить нелепость ситуации.

— А как поступают с бродягами? — дрогнувшим голосом произнес он.

Начальственный чин, внимательно прислушивавшийся к разговору, любезно сообщил на хорошем английском:

— Беспаспортных иностранцев отправляют в полицейский участок, после чего направляют запрос в их посольство. Будет установлена личность, выдана соответствующая бумага, выправлен паспорт.

— А как долго?

— Сегодня пятница. В понедельник таможенники отправят рапорт о случившемся своему начальству — то есть, мне. Через неделю—другую — не позже, точно вам говорю, последует запрос вашему консулу. Я его неплохо знаю, он все делает вовремя, но даже ему потребуется время. Пока мистер Миддлтон напишет письмо в Государственный департамент, пока в Соединенных штатах ищут ваших родственников, могущих подтвердить вашу личность. Потом, соответственно, обратно. А до тех пор они будут пребывать в полицейском участке.

Эдгар не понял, что такое «участок», но догадался, что это что-то вроде тюрьмы или гауптвахты. В тюрьме ему пока сидеть не доводилось. Может, это даже интересно? Как там у Байрона: «Свободной Мысли вечная Душа, Всего светлее ты в тюрьме, Свобода!» Вопрос только, сколько времени он там проведет? Прикинув, спросил:

— Месяца три?

Ишервуд утробно захохотал, закашлялся, а таможенник, сочувственно посмотревший на американца, вздохнул:

— Нет, молодой человек. Хорошо, если месяцев шесть, а то и все семь.

— И как же мне быть? — едва не разрыдался Эдгар. — Как же Греция?

— Какая Греция? — едва не в один голос спросили таможенник и доктор.

— Я еду в Грецию, чтобы участвовать в борьбе эллинов за освобождение!

— М-да, — произнес русский таможенник. Покачал головой, сказал что-то по-русски, перешел на английский: — Вынужден вас огорчить юноша. Месяц назад турки подписали мир с Россией. Оттоманская империя признала автономию Греции. Возможно, если бы вы прибыли с полгода назад, война закончилась бы еще раньше, но, увы. Мы не могли ждать, да и греки, вряд ли знали о вашем прибытии.

Стерев улыбку с лица, важный господин что-то сказал доктору по-русски и тот пошел просматривать бумаги. Вероятно, искал что-нибудь способное подтвердить личность американца. Не нашел ничего нужного, развел руками и, взяв путевой дневник По, принялся внимательно читать. Да как он смеет?! Мерзавец!

— Stay where you are, Mr. Poe![3] — прозвучал резкий, как удар хлыста, приказ русского таможенника и Эдгар, ринувшийся на доктора, замер на месте, ощутив на плечах сильные руки.

— Успокойтесь, молодой человек, — уже мягче произнес русский начальник. — Вы же не хотите попасть под суд за нападение на должностное лицо? Do you want to be arrested?

— No, I don’t, — скрипнул зубами Эдгар.

Таможенный начальник лишь повел подбородком и руки, удерживающие плечи юноши, разжались.

— Кстати, а как вы сумели проехать без документов через всю Европу? — заинтересовался таможенник. — В Англии, я еще понимаю, вас могли признать за бывшего соотечественника, но в Любеке? У господ германцев по части документов гораздо строже, чем у нас.

— Когда мы ожидали таможенного досмотра в Ливерпуле, капитан оказал мне любезность — предложил воспользоваться услугами шлюпки, а та доставила меня на рыбацкую шхуну.

— Понятно, — развеселился начальник. — Английский капитан не захотел неприятностей. Ведь это была его обязанность — проверить ваши документы перед отправлением парусника. А как вы сумели нелегально въехать в земли Германского союза?

— Почему нелегально? — обиделся По. — Я заплатил за свою доставку в Европу четыре доллара и меня высадили неподалеку от пассажирской пристани, где я купил билет на пароход. Никто не спрашивал документов. А разве это запрещено?

Русский начальник уже окончательно развеселился. Пробормотал под нос загадочную фразу: «Dyrakam veset!», обернулся к доктору, продолжающему увлеченно читать дневник. Тот, оторвавшись от тетради, махнул рукой начальнику, произнеся русское слово, напоминающее английское «poet».

Таможенный начальник задумался. Но думал недолго. Переговорив с подчиненными (снова прозвучало «poet» — с какими-то снисходительно—пренебрежительными интонациями), с Ишервудом, дал указания и, наконец, обратился к американцу с небольшой речью.

— Мистер Поу! Я распорядился своей властью выдать вам временный вид на жительство, дающий вам право пребывать в пределах Российской империи в течение месяца. Однако, — сделал начальник паузу, — по истечению этого срока вы обязаны покинуть пределы России.

Эдгару пришлось ждать еще добрых полчаса, пока чиновник заполнял огромную ведомость, в которую он заносил сведения о новоприбывшем. Русских интересовало все — когда родился,какого вероисповедания, кто его мать и отец, чем занимается опекун и какое учебное заведение американец закончил. Они даже поинтересовались — не выполняет ли юноша чье-то дипломатическое или иное поручение, и нет ли у него писем к подданным Российской империи?

Юноша отвечал на все вопросы, но краем глаза косился на англичанина, продолжавшего читать его дневник. С одной стороны это несказанно бесило американца, а с другой... С другой стороны, поэты пишут дневники именно для того, чтобы их читали.

Но все-таки, процедура опроса (или допроса?) завершилась и в руках у По оказался лист бумаги, в которой он сумел разобрать только свое исковерканное имя, да сургучную печать с двуглавым орлом, небрежно шлепнутую на огромной и нечитаемой подписи.

Начальник был столь любезен, что приказал матросам со своего катера доставить павшего духом иностранца и его багаж до Английской набережной, откуда, собственно—то говоря, уже начиналась Россия.

Доктор Ишервуд, которому было нечего делать в Кронштадте, занял место рядом с Эдгаром. Какое-то время оба молчали, наблюдая за работой гребцов. Первым не выдержал Эдгар По.

— Скажите, мистер Ишервуд, — спросил он, — почему меня не отправили в тюрьму, если по законам России я бродяга?

Кутая лицо в отвороты пальто, доктор зевнул:

— Потому что вы ехали сражаться за свободу греков.

— Ну и что? — не понимал Эдгар. — Какая связь между моей свободой и свободой греков?

— Самая прямая, — усмехнулся англичанин. — Ваше желание умереть за Грецию вызвало уважение.

— Уважение? — переспросил По. — Я считал, что это может вызвать усмешку.

— В любой другой стране, но не в России. Русские являются рабами, но любят думать, что сражаются за чью-то свободу.

— А русские являются рабами? — удивился Эдгар и наивно заметил: — Они же белые.

Доктор расхохотался, а потом покровительственно потрепал юношу по плечу:

— Вы думаете, раб обязательно должен быть черным? Эх, юноша, вы плохо знаете историю своей страны. Первыми рабами на вашем континенте были белые — ирландцы, посмевшие поднять восстание против английской короны, потом туда начали завозить шотландцев и англичан. Цветных появились значительно позже.

— А русских откуда-то завозят? Я знаю, что русских постоянно кто-то завоевывал. Или, — догадался Эдгар, — татары, захватившие Россию стали господами, а русские — рабами? Кажется, так было во Франции, когда франки завоевали галлов? Потом франки стали дворянами, а галлы служили своим господам.

— Абсолютно верно. Среди русской аристократии нет русских людей. Вначале это были викинги, потом татары. Очень много германцев, есть потомки англо—саксонских родов. Но дело даже не в этом. Даже самый влиятельный князь, не говоря уже о простом крестьянине, раб русского короля. Или, как они именуют его последние сто лет — императора. Русское общество похоже на пирамиду. Тот, кто наверху, может сотворить с нижестоящими все, что ему угодно. Русского крестьянина можно продать, запороть до смерти, отправить в солдаты, сослать в Сибирь.

— А как же закон? — робко возразил По. — Разве закон не защищает простых людей?

— Закон в России? — еще больше рассмеялся доктор. — Вы только что стали свидетелем нарушения закона. Более того — вы сами вызвали это нарушение.

— Каким образом?— оторопел Эдгар.

— Ну, как же... Вы прибыли в Россию без документов. По закону вас положено содержать в тюрьме до установления вашей личности, потом выдворить за пределы империи. Возможно, вы не поэт из Северной Америки, а турецкий шпион (среди турок немало людей европейского типа!) или польский революционер. А начальник корпуса Таможенной стражи, действительный статский советник — генерал! — выдал вам вид на жительство. Представить такое в европейской стране невозможно! Где, кроме России поверят, что воспитанник богатого человека — как я понял, ваш опекун очень богат,отправится в какое-то сомнительное путешествие? Кстати, настоятельно рекомендую вам быстрее отправиться в консульство, чтобы ваш консул — как там его, Миддлтон? — оформил запрос на выдачу паспорта. Если истечет срок вашего вида на жительство и, вы попадете в полицию, могут быть большие неприятности. Не все русские начальники так снисходительны к поэтам, как действительный статский советник Кривошеев! Пусть даже вы и иностранец. Пять лет назад, когда в Петербурге было восстание, среди мятежников было много поэтов. Теперь они — кто в могиле, кто на каторге.

— А какое имеет значение, что я поэт? — не понял Эдгар.

— В России особое отношение к поэтам. К ним относятся как к больным, — пояснил Ишервуд. Задумавшись на мгновение, помотал головой: —Нет, неправильно. К больным относятся по-разному, в зависимости от болезни. Тут другое... В английском языке нет аналога русскому слову — blajenni или yrodiviy, — с трудом выговорил доктор. — Смесь сумасшедшего со святым. Или дурак, устами которого говорит бог. Еще, прошу меня простить, — доктор вытащил из-за кармана дневник Эдгара и передал его владельцу. — Нехорошо читать чужие дневники, но у меня есть оправдание. Вы очень талантливы!

Из дневника Эдгара Аллана По.

Я наконец-то в России. Но, как выяснилось, опоздал. Русские разгромили турок и отправляться в Грецию не нужно. Что ж, настоящий поэт должен уметь смиряться с ударами судьбы.

Смириться с ударами судьбы можно и нужно, но гораздо труднее смиряться с унижением, с которым я сегодня столкнулся. Обыск — рутинная процедура. Но этот самоуверенный англичанин читал то, что не предназначено для чужих глаз. Я бы еще понял, если бы он читал стихи, но он сунул нос в мои личные записи! Сложно описать мои чувства. Возможно, так чувствует себя женщина, которую обесчестили.

Но с другой стороны, если применить метод Робинзона Крузо, то в моих несчастьях есть и свои плюсы. Если бы англичанин не прочитал мой дневник, то вместо гостиницы я бы сидел в вонючей тюрьме.

Есть еще одно соображение, которое лучше не высказывать вслух. Думается, это удача, что война за освобождение Греции завершилась.Если бы я отправился в Грецию через Россию, скорее всего, я бы туда не доехал. В таможне я видел карту: оказывается, Российская империя гораздо больше, чем я ее представлял дома, а Турция и Греция находятся дальше от Санкт—Петербурга, чем мне казалось.

Меня удивила еще одна вещь. Во время плавания я вел отсчет времени. В Любеке, перед тем как сесть на пароход, сверялся с датой. Сегодня должно быть двадцать восьмое, но почему-то только шестнадцатое. Как это понимать? Я пытался узнать об этом у хозяина гостиницы, понимающего французский язык. Он ответил как-то странно — мол, схизматики вперед бегут, верно, на Страшный суд раньше хотят попасть.

Еще. Ужасно стыдно признаться, но мне ужасно хочется обратно домой. Кажется, я готов терпеть брюзжание мистера Аллана, с терпением выносить нравоучения соседок и даже исправно читать псалмы во время воскресной службы, не заглядывая под шляпки миловидных прихожанок. Здесь все чужое — и люди, и земля, и еда, и даже воздух. Здесь очень холодно. Я бы сейчас с удовольствием отдал последние деньги, чтобы вернуться в Бостон.

Стыдно за проявление слабости. Но хочется поделиться с кем-то своим настроением, а оно у меня ужасное. Хочется только надеяться, что моя меланхолия пройдет. Так уже бывало — и когда я поступил в университет в Ричмонде, и когда записался на военную службу. В первую ночь новое место кажется чем-то ужасным, а старое — едва ли не раем небесным. Но мне думается, что через день-два, может быть — через неделю, я привыкну к России.

Не исключено, что мое малодушие объясняется просто — я за целый день выпил только стакан чая и съел кусок хлеба. Нужно как следует выспаться, позавтракать. Утром многое предстает в совершенно другом свете. Я не случайно приехал в Россию, преодолел множество трудностей. У меня есть пища для ума и основа для множества рассказов. А если я пробуду в этой стране месяц, как мне предписывают, то тем и идей будет значительно больше.

Искренне верю, что в мои записи больше никто не заглянет — ни наглый английский доктор, ни русские таможенники, ни прочие, кому нравится совать носы в чужие тайны и слабости. Очень боюсь, чтобы не случилось того, что произошло много лет назад, когда я написал письмо мистрис Фрэнсис. Письмо попалось на глаза моему воспитателю. Господину Аллану даже в голову не пришло, что читать чужие письма неприлично, зато он разразился огромным посланием, наставляя меня на путь истинный. Думается, м-р Аллан не столько хотел объяснить мне, что проявление слабости недостойно мужчины, сколько любовался в это время самим собой — своему педагогическому таланту и своему благородству по отношению к сыну безвестной актрисы.

Что делать, если я тоже человек, а любой человек имеет право как на талант, так и на слабость. Или на то и другое сразу.

[1] Даниэль Дефо. Дневник чумного года.

[2] Вальтер Скотт. Квентин Дорвард.

[3] Оставайтесь на месте, мистер По!

Глава четвертая, где наш герой сталкивается с юным мошенником, а заодно знакомится с монстрами и раритетами.

Гостиница, где поселился Эдгар, была не самой плохой, но и не лучшей. Не отель Кулона, что неподалеку от Михайловского замка, но и не пропитанная потом ночлежка для ямщиков. Все сообразно имеющимся в кармане долларам (спасибо доктору, что посадил американца в коляску и назвал извозчику адрес!). Номер был чуть больше каюты на «Владычице озера», но кроме постели там имелся платяной шкап и стол, похожий на конторский. Непривычным было отсутствие камина, но одна из стен оказалась на удивление теплой, а по утрам даже горячей. (Позже Эдгар узнал, что это печь, обогревающая сразу четыре нумера, да еще и общую гостиную на втором этаже, куда выходило устье.)

На первом этаже расположился небольшой ресторан (или, как там по-русски?), где брали деньги любой страны (лишь бы не бумажные!). При заказе блюд языковой проблемы не возникло — в меню все яства были прописаны не только по-русски, но и по-французски, а его-то Эдгар По знал неплохо. К неудовольствию юноши, сегодня наличествовали только рыбные блюда и отсутствовало мясо. После долгих дней плавания рыба осточертела, но выбора не было. К собственному удивлению, все оказалось довольно вкусным — совсем не таким, каким его потчевали в пути. Верно, повара были искуснее, нежели корабельный кок. Кроме того, к еде дали еще и два куска хлеба, которых американец не заказывал. Эдгар с удовольствием съел густой рыбный суп, уничтожил солидный кусок рыбы, закусил хлебом и запил винной настойкой.

Поняв, что жизнь — не такая уж плохая штука, юноша отправился спать. Спал как убитый, не замечая знаменитых русских клопов, на которых жалуются гости России — верно, во Франции и Пруссии клопы кусают нежнее. Но Эдгар По не читал записок иностранцев, а клопы в его родной стране были нисколько не миролюбивее русских собратьев.

В любой северной столице, будь то Копенгаген или Стокгольм, осень самая замечательная пора, но Петербург — совершенно особый случай. Эдгар не мог понять — почему это время года в России именуют осенью? По меркам родины, оставшейся за океаном, здесь царила глубокая зима — ветер продувал крылатку, заползал в штаны и норовил сорвать шляпу.

Петербург показался ему огромной стройкой, не закончившейся со времен императора Петра, основателя города. Все здесь было огромным. Мертвая старина — огромные дворцы работы великих архитекторов, огромные храмы,уживалась с современными постройками — также огромными. Конечно же, американец оценил красоту Невского проспекта (почему его так назвали, если проспект идет не вдоль, а поперек реки?), постучал тростью о деревянные мостовые — шестиугольные, словно пчелиные соты, восхитился работой столичных дворников, набрасывающихся на конские яблоки так быстро, что воробьи не успевали поживиться.

Если ты оказался на Невском проспекте, можно обойтись без иных достопримечательностей — достаточно просто бродить и смотреть, смотреть и бродить. Огромные витрины кондитерских, в которых коробки со сладостями перемежаются яркими фантиками конфет и разноцветными шкурками засахаренных фруктов, разложенные в неком художественном беспорядке; огромные окна галантерейных магазинов, искрящиеся тканями разнообразных расцветок, перед которыми меркнет чешуя самых роскошных рыб. В магазинах Парижа хозяева нанимают артистов или художников, обязанных каждое утро являться, раскинуть радужным, пышным каскадом новые товары, составить роскошные бусы и гирлянды, чтобы прохожие, остановились перед этим окном и купили товар. В Петербурге с расстановкой товаров справляются приказчики, а то и неграмотные ученики, еще вчера носившие лапти и не знавшие о своем тонком вкусе.

А сколько соблазнов и для родителей, и для детей, заходящих в лавки детских игрушек, похожих на выставки, где румяные русские куклы соседствуют с итальянскими арлекинами, голландские пушки нацеливались на немецких оловянных солдатиков! Эдгар едва не купил кораблик, засунутый в винную бутылку. Как его туда поместили? Может, он бы его и приобрел, но стоила такая игрушка два рубля — целую неделю жизни в чужом городе.

Что ни шаг — прилавки с пряниками и печеньем, блины и вафли, что пекут у вас прямо на глазах, которые, перед тем как купить, можно попробовать.

Чинные витрины, где содержимое говорило само за себя, витрины, рядом с которыми простаивали зазывалы, едва не тащившие прохожих к себе — надсадно крича, они раздирали глотки, словно бы мечтали умереть, но продать товар! С продавцов градом льет пот, но они стараются так, как не старался еще ни один из актеров, умерших прямо на сцене!

Общий вид русской столицы портили только нищие, слетавшиеся как голуби к храмам и соборам, облеплявшие подходы к дорогим магазинам. Порой, по недосмотру половых, нищие проникали в кабаки и ресторации и, преданно уставившись в рот жующим, просили оставить им доесть и допить... От греха подальше им выставляли стаканчик водки, давали хлеб и тихонечко выталкивали взашей.

Если свернуть с Невского, сделать несколько шагов, дорогие витрины сменяются узкими окнами, форточками немецких булочников, которые русские называют «васисдас». Торговля идет уже не в магазинах, а с лотков (иногда товары разложены прямо на земле, или на перевернутых бочках). Пряники поплоше, краски платков тусклее, игрушке дешевле, но все равно — вы можете приобрести товары на любой вкус или кошелек.

Здесь же можно было зайти в цирюльню — побриться или вырвать зубы, наточить ножи и подправить пилы, починить ружье и приобрести лучшую дамасскую саблю.

На углу — напротив огромной стройки, среди чахлых деревьев, притулился уличный художник, делающий мгновенные рисунки не с помощью кисти или карандаша, а посредством ножниц и черной бумаги. Художник ставил желающего увековечить себя в соответствующую позу, хищно посматривал на него и, орудуя маникюрными ножницами в пять минут извлекал из черного клочка бумаги чужой профиль, накладывал его на лист белой бумаги. Эдгар, замешавшись в небольшую толпу, в изумлении взирал на появление портрета «à la Silhouette». В Европе «силуэт» уже вышел из моды, но в России и в Америке о нем почти не слышали, равно как о министре, в честь которого он был назван[1]. Стоило такое удовольствие недешево — двадцать копеек, но стоило ли оно того? Присмотревшись к портрету и, сравнив его с оригиналом, американец усмехнулся — теневой портрет имел сходство с прототипом такое же, какое он имел бы с Нострадамусом или с Наполеоном.

Уходить далеко от проспекта Эдгар По не решился — карты города нет, велик риск заблудиться. Пройдя туда—сюда по непривычно широким улицам, предпочел возвратиться на Невский.

Так он и шел и, разумеется, вышел к Неве, прогулялся по набережной, посмотрел на памятник основателю города, оценил крепость гранита, мощь коня и силу всадника. Не особо проникнувшись (в Англии памятников больше, а лица у королей решительнее), посетовал, что в Бостоне не удосужились поставить что—то подобное основателям города (хотя статуй понадобилось бы много!) и перешел на один из множества мостов. Полюбовавшись на реку и обступившие ее здания с середины моста (соборов здесь много!), отправился дальше. Свернув налево, увидел оборванного мальчугана.

— Месье, акнетез вотре билет! — бойко заголосил оборванец, признав в юноше иностранца. Заметив, что тот не понимает его «французского», перешел на «английский»:

— Сэр, купи ванн тиккет в кунцкамеру. За грош отдам! Мани ванн грошен, смекаешь? Кунцкамера, говорю. Ферштеешь, хер нерусский? Монстеры тут собраны.

Эдгар хотел пройти мимо, но предложение его заинтересовало. Он много слышал про кунсткамеру — собрание редкостей, имеющуюся в Саксонии. А вот в России? Любопытно. К тому же, все равно хотел укрыться от ветра. Не пожалев гроша — четверти копейки, взял у мальчугана замызганную бумажку, где красовалась какая—то надпись, сделанная от руки.

Держа билет в поднятой руке, словно знамя, Эдгар вошел внутрь, но не встретил никого, кому можно было бы его предъявить. Решив, что билеты проверяют на выходе, пошел любоваться русскими «монстерами».

Здесь было на что смотреть. Эдгар бродил по залам добрых три часа, переходя от одного уродца к другому. Огромные головы, с непропорциональными чертами лица, глазами на лбу, недоношенные младенцы, двухголовые телята, двухголовые лисята, двухголовые скелеты, дети, сросшиеся телами...

От обилия двухголовых монстров и банок рябило в глазах, но все равно интересно.

— Приветствую вас, мой юный друг! — услышал Эдгар знакомый голос.

Конечно же, это был английский доктор — единственный знакомец в русской столице. А кто еще, кроме англичанина, мог обратиться с такой бесцеремонностью, при этом, будучи уверенным, что говорит вежливо?

— Добрый день, сэр, — поприветствовал американец. Подумав, приподнял шляпу.

— Любуетесь? — поинтересовался Ишервуд и, не дожидаясь ответа, сказал: — Да, вы правы. Это собрание лучшее, что есть в России.

Эдгар хотел возразить, но не стал. Не придумал — что бы такое сказать.В конце— концов, доктор живет в России и лучше знает ее достопримечательности. Вместо этого спросил:

— Не подскажете, кому надо отдавать билет?

— Билет? — вскинулся доктор в изумлении. — Какой билет?

— Вот, этот вот, — вытащил Эдгар из кармана бумажку, приобретенную у мальчишки.

Брезгливо, словно дохлую лягушку, Ишервуд взял клочок, рассмотрел повнимательнее и, густо расхохотался. Эдгар, недоуменно посмотрел на англичанина, но вежливо подождал, чтобы тот прекратил смех.

— Вас обманули, — вернул доктор билет. — Оставьте этот «билет» на память. В следующий раз, имейте в виду, что вход в Кунсткамеру абсолютно бесплатен.

— А что там написано? — полюбопытствовал Эдгар, почувствовав некую досаду. Не то, чтобы жаль монетки, но всегда неприятно, когда тебя обманывают.

— А так и написано — безплатно, — перевел доктор. — Кажется, писал малограмотный ребенок, но предприимчивый. — Похлопав юношу по плечу, Ишервуд покровительственно сказал: — Русские любят обманывать иностранцев. Если хотите — это их национальный вид спорта. Привыкайте.

Эдгар посмотрел на билет, скомкал и сунул в карман. Неожиданно досада прошла, а вспомнив, что его провел сопливый мальчишка, расхохотался.

Смех, раздающийся среди мертвых уродцев и мрачных экспонатов, привлек—таки внимание смотрителя — мрачного старика, одетого в серую шинель и мятую фуражку. Служитель что—то сказал, а доктор ответил. Что именно, Эдгар не понял, но по интонациям догадался, что старик сердится. Дело кончилось тем, что Ишервуд вытащил монету, которую старик неспешно осмотрел, положил в карман и, прокаркав что-то, удалился.

— Вот так всегда, — с легкой горечью сказал доктор. — Русские всегда норовят получить с нас деньги.

— А зачем вы их ему дали?

— Смотритель сказал, что если мы не перестанем ржать, то он нас выгонит, или вызовет полицию, — сообщил Ишервуд.

— А разве смеяться — это преступление?

— Нет, — покачал головой доктор. — Но гораздо проще дать старику на водку, чем объясняться потом, что мы не хотели оскорбить царя Петра.

— А при чем тут царь Петр? — удивился американец.

— Кунсткамера основана Петром Великим, — сообщил Ишервуд. — По мнению смотрителя, наш смех — признак неуважения к царской особе. Азиаты довольно ревниво относятся к умалению чести своих сюзеренов и не любят шуток со стороны иностранцев на их счет. А Петр — это их кумир.

— Кажется, куда не посмотришь — везде Петр, — усмехнулся Эдгар.

— Так оно и есть, — кивнул доктор. — Все, что в России цивилизованного и европейского — занесено Петром. Петр не жалел денег, чтобы скупить лучшие анатомические экспонаты со всей Европы. Мне рассказывали, что первым посетителям этого музея предлагали угощение — джентльменам — чашку кофе и булочку, а простонародью — рюмку водки и огурец с черным хлебом.

Эдгар, вспомнивший, что последний раз ел еще утром, прислушался к бурчанию в животе:

— Было бы неплохо, если бы и сейчас в музеях угощали булочками и кофе.

— Вы, наверное, проголодались? — догадался доктор. — Здесь неподалеку есть неплохой ресторан.

«Неподалеку» означало на другом берегу Невы. Эдгар рассчитывал, что доктор возьмет извозчика — не потому, что ему было жалко денег, а просто не знал, как обращаться к русским извозчикам, но Ишервуд предпочел пойти пешком.

Ресторан был действительно неплох. У входа стоял швейцар в ливрее, а шляпы и плащи гостей принимали лакеи. Зал украшен большими зеркалами. Эдгар знал, что такие стоят по тридцать долларов, а если добавить позолоченные рамы, то и все сорок. Очень дорогое зеркало, стало быть, ресторан не из дешевых. Американец предпочел бы пойти обедать в другое место, попроще, но перед англичанином показать скудость кошелька было неловко.

— Что вы хотите заказать? — деловито поинтересовался Ишервуд, листая толстенное меню.

— Полагаюсь на вас, — церемонно кивнул Эдгар, в тайной надежде, что англичанин выберет что-нибудь подешевле.

— Надеюсь, вы обойдетесь без жареной кукурузы и кукурузного виски, — хохотнул Ишервуд. Подозвав официанта, сделал заказ, удививший По — затребовал говяжий бульон, ростбиф с овощами и пиво. По мнению юноши, для знакомства с чужой страной следовало брать кухню этой страны.

— Мастер Эдгар, — начал было доктор, но заметив, как юноша обиженно скривил губы, поправился: — Прошу прощения, мистер По. Не сочтите, что я хотел вас обидеть. Вы так молоды, что у меня невольно вырвалось...

— Ничего страшного, — процедил Эдгар, хотя его задело, что к нему обратились как к мальчишке, а не как к взрослому человеку.

— Еще раз прошу простить, — чопорно сказал Ишервуд, давая понять, что на самом-то деле ему все равно — обиделся на него собеседник, или нет, а извиняясь, он делает большое одолжение.

К счастью, принесли обед, сгладивший неловкость. Говяжий бульон был неплох, а вот мясо с кровью, так любимое англичанами, не очень нравилось Эдгару. Наблюдая, как доктор зажмуривает глаза, отправляя в рот очередной кусок недожаренной говядины, решил, что он просто не разбирается в пище. Съев мясо и овощи, сотрапезники принялись за пиво.

— Конечно же, здешнее пиво — это не эль, но это единственное место в Санкт—Петербурге, где я могу вспомнить старую добрую Англию, — вздохнул доктор, — так это здесь.

— Почему?

— Здесь расположен Английский клуб, — пояснил Ишервуд. — В России много англофилов. Русские, да и не только они, считают, что если они будут завтракать, как англичане, обедать, как англичане, одеваться, как англичане, то станут похожими на англичан.

— А на самом деле?

— Чтобы стать англичанином, надо им родиться, — небрежно ответил Ишервуд, слегка зевая. — Туземцу никогда не стать похожим на британца. Но у вас, молодой человек, британо-шотландские корни. Аллан — шотландская фамилия?

— Это фамилия моего опекуна, — признался Эдгар, слегка покраснев. — Он родом из Шотландии.

— Прекрасно, — одобрил доктор. — Обожаю шотландских поэтов.

— Я тоже, — радостно подхватил По. — Я сам несколько лет жил в Шотландии, в Эршире.

— Вот как, — заинтересовался доктор. — В графстве Эршир? Не в Ирвине ли?

— Именно там, — кивнул Эдгар. — Мы прожили там пять лет, потому что у моего опекуна были торговые дела в Ирвине. Я пять лет учился в местной школе.

— Ирвин... — в который раз вздохнул доктор. — Прекрасный город, море.

— И старинный мост, — добавил Эдгар, вспоминая, как он стоял и смотрел на корабли, выходящие из реки в море.

— Я учился в Эдинбурге, — сообщил доктор. — А в Ирвине живет ... жила, моя бабушка. Она была англичанкой, но очень любила все шотландское. Когда я навещал ее, спрашивала — почему я не ношу килт?

— Я сам, пока жил в Шотландии, видел килт всего два или три раза, — задумчиво произнес Эдгар. — Странно...

— Килты были запрещены почти сорок лет, — сообщил доктор. — Их носили лишь горцы, потому что в горах трудно уследить, что носит человек — штаны или юбку. Ну, а когда их вновь разрешили, большинство шотландцев поняло, что брюки удобнее.

— А зачем было нужно запрещать килты? — не понял Эдгар. — Они кому—то помешали?

— Шотландцы выступали против законной власти. Поэтому, им запретили иметь оружие и все, что с ним связано.

— Мне кажется, это довольно глупо, — покачал головой Эдгар.

— Запрет на ношение исходил от Королевского суда, — высокомерно отозвался Ишервуд.

Эдгар не понял — что имел в виду доктор, но снобизм англичанина начал его раздражать. Чтобы не вспылить, решил перевести разговор на другое.

— Мистер Ишервуд, как я понял, вы увлекаетесь поэзией. Не подскажете, кто в России сейчас самый влиятельный поэт?

— Самый влиятельный — господин Жуковский, — пожал плечами Ишервуд. — Он назначен учителем наследника престола, награжден орденами. С его мнением считается император и, соответственно, вынуждены считаться и все остальные. Конечно же, если Жуковский такой влиятельный вельможа, он может позволить себе хобби. Неважно, будут ли это стихи, или коллекционирование старых камней.

— Нет, я имел в виду другое, — смутился По. — Я имею ввиду — литературное влияние. Если, скажем, уместно такое сравнение — кого можно назвать русским Байроном?

Ишервуд посмотрел на юношу и затрясся от смеха.

— Откуда в России возьмутся Байроны? Невежественная страна, глупый народ. Моя кухарка до сих пор не может понять, что мясо следует жарить с кровью. Хаггис она называет «няней», а пудинг — запеканкой! Я живу в России уже двадцать лет и все эти двадцать лет, два раза в месяц, я хожу покупать сигары в одну и ту же табачную лавку. Заметьте — хозяин не удосужился выучить ни одного слова по-английски!

— Но такого не может быть, чтобы в России не было литераторов, — не унимался По. — Вы сами мне говорили, что в России уважают поэтов. Помните, когда мы плыли с вами из Кронштадта? Ну, пишут же в газетах, наконец.

— Я не читаю русских газет, — отрезал доктор. — А про уважение к поэтам я говорил исключительно со слов своих русских знакомых. Мне вполне хватает Шекспира и Поупа, Байрона, наконец. Байрон гений, которого невозможно превзойти! Все говорят о лорде Байроне — в Британии, во Франции, в Пруссии. Я уже начал привыкать, что о нем говорят и в невежественной России, но если о нем заговорили в Новом Свете, то это уже помешательство. Любой лентяй говорит о преследующем его роке, вместо того, чтобы заняться достойным делом!

— Вы считаете, что представителям других национальностей писать стихи не следует? — процедил Эдгар сквозь зубы, осматривая кружку. Кажется, там оставалось еще изрядное количество пива...

— Не только стихи, но и прозу. Зачем американцам писать книги, если их проще везти из Англии? Всего каких—то сорок дней и вы получаете настоящий шедевр, вместо дурных романов о жизни индейцев. Юноша, да вы с ума сошли?

Из дневника Эдгара Аллана По.

Я не жалею, что оскорбил доктора. Единственное, чего мне жаль, так это само пиво, которое следовало допить, а не плескать в его самодовольную физиономию. В лицо доктора можно было запустить и кружкой — она довольно массивна, вряд ли бы разбилась. Но что уж теперь... Пиво пролито, дверь в Английский клуб для меня закрыта. Осознаю, что в чем-то Ишервуд прав. Зачем американцам писать романы, да еще и посвящать их своей родине? У нас, в Америке, нет почвы для написания книг. Исторический материал скуден. Нет старинных замков, в которых столетия подряд томятся призраки прекрасных дам или их палачей; нет безумных поступков; безрассудства, дающего пример для горячих сердец. О чем же писать?! Об английских каторжниках, сосланных в Новый Свет? О гугенотах, вынужденных покидать Францию после отмены Нантского эдикта? Это вам не рыцари, идущие на подвиги ради Прекрасной Дамы или, в крайнем случае, на освобождение Гроба Господня от сарацин. Это всего-навсего люди, желающие спасти свои никчемные жизни или желающие обрести богатство.

Сегодня в Европе превозносят романы Джеймса Фенимора Купера. Его издают в Лондоне, Париже. Думаю, причина такой популярности— любопытство европейцев, в большей степени — англичан, в отношении их бывшей колонии. Персонажи мистера Купера картонные. Описание природы — неправдоподобны, а диалоги героев приторны до смешного. Его индейцев легко отыскать в любом второразрядном романе. Простая подмена, когда седовласого благородного герцога превращают благородного лысого индейца! А Ункас, юный герой, он же — последний из могикан? Этот индеец словно бы вышел из школы для проповедников! Мне приходилось видеть индейцев наяву, а не на страницах книг, чтобы сказать о том, что этот персонаж нереален!

Когда интерес европейцев к Америке иссякнет, то иссякнет и их интерес к Куперу. Что же тогда останется? Останется Америка. Останутся ее идеи.

Но что такое Америка? Я не знаю, когда я вернусь домой и вернусь ли вообще. Но знаю одно, что будь то в Бостоне, будь то в Ричмонде, за это время мало что изменится. Мои соотечественники будут гоняться за деньгами, а по улицам будут бродить свиньи, а грязи будут копошиться пьяные индейцы, столь любимые мистером Купером.

Идеи американского общества — это идеи, высказанные в свинарнике и разнесенные по свету.

Истина не всегда лежит на дне колодца. Иногда нужно посмотреть вверх. Почему я должен соответствовать представлениям об американской литературе? Почему я должен добиться славы, как американец? Как известно, местная слава приходит с большим опозданием. Да и нужна ли мне слава в Америке? Зачем терять время, покоряя литературный олимп жалкой страны? На мой взгляд, нет ни американской литературы, ни английской, ни французской. Есть одна только — ВЕЛИКАЯ ЛИТЕРАТУРА!

P.S.

Я нашел в европейских — прежде всего, французских, газетах сведения о русских поэтах. Встретил там имена уже известного мне Жуковского, нашел Гнедича — переводчика «Илиады» и другие. Пишут, что самым лучшим русским поэтом, кто мог бы сравниться с Байроном был Николай Беневитинов (или Веневитинов?). Однако поэт скончался в двадцать два года, а на освободившийся пьедестал взошел Александр Пускин. Или Пушкин? Хозяин книжной лавки г—н Шин сообщил, что адрес Пушкина можно узнать в адресной книге. Книга была где-то в его лавке, но вот беда — не сыскать, потому что погребена под завалами более нужных книг. Говорит, что адресные книги обязаны быть в любой гостинице. Непременно поинтересуюсь у хозяина.

P. P.S.

Забавно, но мой хозяин знает адрес мистера Пушкина (да, именно так) без всякой адресной книги. Что это такое? Уважение и почитание к Пушкину со стороны обычных обывателей, или же в России так мало поэтов, что их знают не только по именам, но и по адресам?

[1] Этьен де Силуэт, министр финансов во времена Людовика XV, призывавший к разумной экономии.

Глава пятая, в которой основоположник русской литературы прогуливается с основоположником американской поэзии.

— Вот это наше окно в Европу! — весело сообщил Александр, указывая тростью куда-то вдоль Невы.

— Ок! — только и сумел выдавить Эдгар, заставляя себя перегнуться через гранитную набережную и посмотреть на поверхность реки.

Эдгар По мог целыми часами наблюдать за бегом ласковой волны в Чесапикском заливе. Но от созерцания Невы— тяжелой, как свинец, ему стало не по себе. Вода была мрачной, навевавшей тоску, а грязно-белые буруны лишь усиливали эффект безнадежности.

Со стороны Финского залива дул противный ветер, забиравшийся под верхнюю одежду. Пушкин, одетый в теплый суконный плащ с подкладкой, не замечал ни холода, ни ветра. Казалось, он даже получает удовольствие. Медному всаднику, созерцавшему с высоты реку и набережную, было все равно. А вот бедному американцу, чья крылатка и сюртук годились только для теплых вечеров Бостона, было не по душе.

Пушкин и По гуляли по Петербургу уже несколько часов. Александр успел показать американскому гостю некоторые достопримечательности города — домик Петра, дворец его любимца, Петропавловскую крепость. Эдгар уже устал от обилия впечатлений, но сознаваться в том не хотел.

Александр, искоса глянув на американца, забеспокоился:

— Вы не замерзли, друг мой? Может, пройдем куда-нибудь в тепло? Если хотите, можно пройти в Аглицкий клуб.

— Нет—нет! — горячо запротестовал Эдгар.

В Английский (или, как выражается русский — в «Аглицкий») клуб идти совершенно не хотелось. Возможно, если он придет туда с Александром Пушкиным, его и пустят. А может, нет. Не стоит позориться перед русскими. Чтобы уйти от неприятного разговора, спросил, указывая на воду:

— Мне говорили, что в Петербурге часто бывают наводнения.

— Не так уж и часто, но бывают, — усмехнулся Пушкин.

— Расскажете?

— Всенепременно! — кивнул русский. Огладив пышные бакенбарды, Александр предложил. — Я обязательно расскажу вам о самом страшном наводнении, но давайте вначале зайдем в кондитерскую. Не спорьте со мной! Такие рассказы лучше слушать в тепле, с чашкой кофе или с бокалом вина в руке. К тому же, я сам устал.

Когда Александр уже влек слабо упирающегося спутника к гостеприимной двери, случилась маленькая заминка — откуда—то из-за крыльца выскочила черно—белая кошечка. Встав на задние лапки, она уперлась передними в Пушкина и требовательно мявкнула. Русский поэт слегка опешил, попытался что—то ей объяснить, разводил руками, но хвостатая попрошайка не унималась, показывая мордашкой на двери. Александр вздохнул, повел плечами и, виновато кивнув Эдгару, скрылся внутри кондитерской.

Недоумевающий По в растерянности остался у двери, слегка досадуя, что русский его бросил, но скоро появился Александр, державший в руках тарелку с мясными обрезками. Посмотрев на кошку, потом на тарелку, Александр перевел взгляд на Эдгара:

— Мистер По, у вас не найдется носового платка? Я свой забыл, — виновато пояснил русский поэт.

Платок, хотя и не особо чистый, у Эдгара был. Американец протянул кусок некогда дорого батиста русскому поэту, но Александр повел подбородком — мол, расстелите, а когда Эдгар развернул ткань и положил ее на булыжник, Пушкин высыпал на импровизированную скатерть содержимое тарелки. Эдгару Аллану было немного жаль платка, вышитого еще мистрис Фрэнсис, но не есть же славной кошечке с грязной петербургской улицы?

В кондитерской, втиснутой между двумя помпезными зданиями, было не многолюдно, очень уютно, а главное — тепло! Чувствовалось, что Пушкин был тут завсегдатаем, потому что к столику, за который уселись поэты, подошел не официант, а сама хозяйка заведения — пышная особа средних лет, одетая в темное платье с белоснежным передником. Расцеловав Александра в обе щеки и, с любопытством оглядев его спутника, защебетала о чём-то на непонятном языке. Некоторые слова были русскими, а некоторые похожими на русские. Пушкин что-то ответил. Когда хозяйка отошла, пояснил:

— Элишка знает русский язык, но часто вставляет в свою речь родные слова. Она чешка.

— Чешка? — наморщил лоб Эдгар, пытаясь понять — что означает это слово?Какую-нибудь религию?

— Чехи — это нация, — любезно пояснил Александр. — Они похожи на русских, потому что славяне, но живут в Австрии. Элишка именует кофе кавой! Мне нравится.

Про Австрию Эдгар Аллан По знал еще с колледжа. А как иначе, если мистер Блум — преподаватель музыки (а заодно и французского языка) почитал своими кумирами Моцарта и Бетховена? Но разве в Австрии живут не австрийцы? Вызвав в памяти карту Европы, Эдгар явственно представил себе зеленое пятно Англии, желтое — Франции, с синим вкраплением Ла-Маншем между ними и желтую Пруссию, вкупе с многоцветием Саксонии, Баварии и еще каких—то германских княжеств или королевств. Вспомнился еще самый низ карты, окрашенный в коричневое — Османскую империю, угнетавшую Грецию. А вот остальное вспомнить не смог. Россия, переходящая в Татарию, была белой, с черными прожилками рек. Еще помнил, что Россия завоевала Польшу, но поляки, вроде бы, тоже славяне. Может, Австрия завоевала чехов?

Пока Эдгар размышлял об исторических казусах, хозяйка принесла огромный поднос с рогаликами.

— А разве мы пришли сюда не пить кофе? — озадаченно проговорил По.

— Подождите, будет и кофе, — улыбнулся Пушкин.

И, действительно, скоро на столе появился кофейник, а хозяйка принялась разливать божественный напиток по чашкам. Разлила, еще раз звонко чмокнула Александра повыше бакенбарда и удалилась. Пока Эдгар грел руки о чашку, наслаждаясь теплом, Пушкин успел выпить свою «каву» и съесть рогалик. Потянувшись до хруста в костях, потянул к себе кофейник, но передумал. Утвердив на столе локоть, подпер подбородок рукой, начал рассказ о самом страшном наводнении:

— Считается, что рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, но этих впечатлений им хватит на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, начну по порядку. С утра лил дождь, а со стороны залива дул ледяной ветер. Вода в Неве стала прибывать. Но как это часто бывает, никто не принял во внимание надвигающуюся беду. Более того — зеваки столпились вокруг каналов, наблюдая за тем, как прибывает вода. Кое—кто даже заключал ставки! К двум часам пополудни ветер усилился, а уровень воды поднялся на два человеческих роста! Толпа, глазевшая на каналы, обратилась в бегство, но многие не успели выбраться на безопасное место. Вода сминала деревья, выбивала стекла! Казалось, само Балтийское море пошло войной на Петербург. По улицам плыли корабли, сорванные с якорей. Огромная баржа вошла в Невский проспект, ставший судоходным, добралась до Екатерининского сада, а потом с размаху ударилась в колоннаду Казанского собора. Дворцовая площадь представляла собой огромный водоворот. По воздуху летали листы железа, сорванные с крыш. Вода заливала подвалы, портила паркеты на первых этажах. Жильцы спасались на крышах! Медный всадник стоял, словно утес во время шторма, а волны разбивались о его постамент!

Говорят, в этот день погибло около тысячи человек, но точные цифры неизвестны — трупы уносило в Финский залив! На следующий день вода успокоилась. Но спала не сразу. По улицам, превратившимся в каналы, плавали мальчишки в корытах. Казалось — сбылась мечта Петра Великого превратить столицу в Северную Венецию.

— Вам нужно написать о наводнении, — с решимостью сказал По.

— Я уже думал об этом, — пожал плечами Александр. — Но в дни наводнения меня не было в столице. Домашние обстоятельства (русский поэт слегка улыбнулся) принудили меня той осенью жить в деревне[1]. Стало быть, я не являюсь свидетелем случившегося.

Теперь настал черед пожать плечами Эдгару По.

— Ну и что, что вас не было? Вы так красиво рассказывали, что я словно бы сам все увидел — улицы, залитые водой, Медного всадника, о постамент которого разбиваются волны. Нет, мистер Александр, обязательно напишите! Фантасмагория! Волны переполняют улицы, а Медный император скачет по гребням волн!

Александр задумался. Кажется, он уже принялся сочинять. Чтобы привлечь внимание русского поэта, Эдгар спросил:

— А как же львы?

— Львы? — не сразу понял Пушкин. — Ах, которые на набережных! Ну, львы уже привыкли.

Александр щелкнул пальцами, подзывая хозяйку, а та уже догадливо повторила заказ.

На какой-то момент разговор притих. Русский и американский поэты дружно грызли вкуснейшие рогалики, запивая их ароматнейшим напитком.

— Я завидую русским поэтам, — сообщил вдруг Эдгар.

— Завидуете? — удивленно переспросил Пушкин. — С чего бы это?

— Вот вы, господин Пушкин, располагаете досугом. Стало быть, имеете время для написания стихов.

— И что с того? — пожал Пушкин плечами. — Я знаю немало людей, которые служат, а пишут стихи после службы. Да и сам я, было время, служил.

— Вот и я так хочу, — заявил юноша. — Хочу, чтобы у меня был постоянный кусок хлеба. Ну, скажем, чтобы отдаваться делу до четырех часов по полудню, но чтобы вечер был в моем полном распоряжении. Я хотел бы, — мечтательно прижмурился юноша, — поступить учителем в государственную школу.

Услышав такое, Пушкин едва не подавился кофе. Успел поставить чашечку на стол, откашлялся, аккуратно прикрывшись салфеткой. Удивленно воззрившись на американца, покачал головой.

— Я, мистер Поэ, Царскосельский лицей закончил, — сообщил Пушкин не без гордости. Видя, что это наименование ни о чем не говорит американцу, уточнил: — Что-то вроде вашего Гарварда или аглицкого Оксфорда, только учеба там с малых лет. И школа, и университет — все вместе. Ну, Итон и Оксфорд, вместе взятые. Как вспомню, что мы там вытворяли, так до сих пор перед наставниками стыдно. Я бы, на месте наших преподавателей, всех лицеистов из пушки перестрелял. А что в обычных школах творится? Или в Америке сорванцов меньше?

— О, нет, — засмеялся Эдгар, вспоминая собственные проказы. — Вспоминаю, как мы стул учительский клеем мазали, а как-то раз в его табак перец добавили.

— А мы классную доску воском натерли, — вспомнил Пушкин. — Так натерли, что мел по ней скользил, но не писал. Скребли-скребли, так и не отскребли. Пришлось доску менять.

— Выпороли? — с пониманием спросил По.

— В карцер отправили, — вздохнул Александр. — А самое главное — на целый месяц без выезда в город оставили.

— А меня выпороли.

Оба поэта засмеялись и от этого даже стали как-то ближе друг к другу. Еще немного, и можно будет переходить на обращение по имени, без этих пресловутых «мистеров».

— Я все понимаю, — сказал Эдгар. — Трудновато придется, но что поделать? Зато стану возвращаться домой к четырем, писать стихи!

Пушкин покачал головой:

— Есть у меня друг... или был... Вильгельм Кюхельбекер, тоже поэт,преподавал языки в пансионе. Так увлекался учительством, что про стихи забывал.

— А что, сейчас он уже не преподает? — полюбопытствовал американец.

— Уже нет, — помрачнел взгляд Пушкина и Эдгар решил, что друга—поэта, верно, уже нет в живых. Расспрашивать Александра не стал. Зачем? Тем более, что жизнь и смерть постороннего человека (пусть и близкого для русского поэта) его не особо интересовала. Будь этот Вильгельм действительно великий поэт, он бы о нем слышал. А нет, так верно, что-то вроде самого Пушкина — поэт известный, но не знаменитость.

Допивая «каву», Эдгар сосредоточенно копался в карманах, пытаясь на ощупь определить серебряные монетки — извлекать на свет свое «богатство» казалось неловким. Вот, вроде бы, нашел и уже приготовился вытащить, но Пушкин дружеским движением остановил его руку:

— Мистер Поэ, у нас так не принято. Я пригласил — стало быть, я угощаю. Не как у Гёте.

Эдгар хотел возмутиться, но Александр уже вытащил серебряный рубль. Верно, с такой монеты полагалась сдача, но Пушкин предпочел получить ее поцелуем, чему хозяйка осталась довольна.

Слуга помог поэтам одеться, они вышли на улицу. После тепла кондитерского заведения, пронизывающий холод был еще страшнее.

— Вы что-то сказали о Гёте? — поинтересовался Эдгар, пытаясь запахнуть крылатку поплотнее.

— А, ну да... — заулыбался Пушкин. — Князь Шаховской — кстати, не чуждый литературе, встречался с автором «Фауста». Не то в Дрездене, не то в Берлине, не упомню. Господин Гете жил с князем в одной гостинице и вечером пригласил его на чашку чая. Шаховской, удивленный, что подали «голый» чай, приказал принести бутерброды. Гости и сам Гёте отдали должное бутербродам, а утром князю представили счет. Мол, херр Гёте отказывается оплачивать бутерброды, так как он приглашал исключительно на чай. Шаховской удивился прижимистости великого поэта, но счет оплатил.

Из дневника Эдгара Аллана По

Сегодня я познакомился с Пушкиным. Это было нелегко, потому что вход в его квартиру преграждал старый Цербер. Если бы я понимал по-русски, слуга вряд ли меня пустил, а рукоприкладствовать он не решился.

Мне говорили, что Пушкин самый выдающийся поэт России. Что ж, возможно, хотя, он не произвел на меня впечатления ни как поэт, ни как человек. Пушкин не глуп, но его суждения довольно поверхностны, а большинство сведений кажутся мне устаревшими.

Пушкин получил неплохое, по русским меркам, образование. Лицей, где он учился — это не Итон, и не Регби, но тоже неплохо.

Человек он уже немолодой и довольно—таки некрасивый. Более того, чувствуется изрядная примесь негритянской крови. Лицо смуглое, длинный нос, толстые губы. Странно только, что волосы поэта были русыми, с уже заметными залысинами, а не курчавыми. Но хочется отдать должное — на таком некрасивом лице были чудесные глаза — темно—серые, очень умные. Квартерон? В Бостоне или Ричмонде мистер Александр считался бы негром. Кажется, я даже позволил выразить свое удивление вслух, потому что его взор нахмурился. Я уже приготовился к тому, что Цербер будет спускать меня с лестницы, но к счастью, мистер Пушкин сменил гнев на милость. Надеюсь, что никто меня не осудит за то, что я совершал прогулки в его обществе и даже посещал вместе с ним общественные места. Впрочем, в России прогулка с чернокожим не считается чем—то предосудительным.

Но что мне понравилось у Пушкина — его кабинет, обставленный с безупречным вкусом и простотой, достойной истинного поэта — огромный стол, где в кажущемся беспорядке сложены листы бумаги — как чистые, так и уже исписанные. На некоторых листах я заметил рисунки — у Пушкина есть такая же привычка, как и у меня — непроизвольно делать зарисовки к своим сюжетам. Чернильница и письменные принадлежности самые простые. Вокруг стола расставлены простые плетеные стулья, прикрытые вязаными салфетками. А главное — книги, книги, книги! Думается, что Пушкин человек не бедный, если он может себе позволить купить столько книг.

Я не читал произведений Пушкина, но думаю, что его литературная репутация в России сильно преувеличена. Слыть великим поэтом среди невежественного народа несложно. В России не было литературной традиции, как это существует в Новом Свете, где Северная Америка впитала в себя легенды о короле Артуре, поэмы Шекспира и Байрона, а Южная — «Песню о Сиде», романы Сервантеса и пьесы Лопе де Вега. Думаю, это не вина России, а ее беда. Россию постоянно кто-нибудь завоевывал — татары, шведы и французы. Страна, находящаяся в постоянной борьбе с врагом не может создать ничего стоящего. Там, где постоянно идет война и приходится чем-то жертвовать нет времени на написание настоящей литературы. Разве что исторические романы. Но исторические романы сегодня уже мало кого интересуют. История — это выработанная жила, где для настоящего художника нет ни одного грана золота. Но о чем писать в России, где нет собственной истории, а та, что имеется, покрыта налетом страха?

В России легко быть гением. Для этого просто достаточно познакомиться с великой литературой Древней Эллады и Рима, освоить старофранцузскую поэзию и англо-саксонские легенды, впитать в себя главные идеи, освоить чужие литературные стили, а потом, облечь все это в привычные для слуха и глаза славянина слова.

По моему разумению, Гёте был прав. Действительно, почему он должен расплачиваться за чужой заказ? И дело не в жадности. Князьям положено платить за поэтов, а не поэтам за князей. Вельможа, имеющий много денег, просто обязан делиться ими с поэтами. А иначе, какая польза от этих вельмож?Возможно, в человеческой памяти от князя Шаховского останется лишь одно воспоминание — вельможа как-то пил чай с самим Гёте.

Я не стал высказывать своего мнения Пушкину. Ведь и сам Александр в некотором отношении вельможа, хоть и нетитулованный. Вдруг он обидится? Кем же сам числит себя русский поэт — литератором или аристократом?

[1] 1824 год.