Джокер. СССР-86

Глава 1. Веселый Белград, часть первая

Ленинград

19.09.1986

пятница

18:00 Аэропорт «Пулково»

________________________________________________________

Если совсем честно, страна в тот вечер напоминала мне человека, который уже поставил чайник, достал кружку, сахар, варенье, сел — и понял, что сейчас ему либо принесут торт, либо сообщат, что газа нет. То есть все ждали. Все. Школы, комсомол, спорткомитет, родители, газетчики, какие-то серьёзные дяди в пиджаках с лицами «мы тут просто мимо проходили» — все замерли и смотрели, что будет дальше.

Потому что дальше начиналось интересное.

Сразу два больших захода. Во-первых — Европейский школьный чемпионат по баскетболу. Уже не район, не город, не Союз — Европа. Белград, Берлин, Париж, Рим, Афины, Барселона, Лондон. Выпускные классы. Лучшие школьные команды. Красиво звучит? Красиво. Пахнет политикой, спортом, будущим и чьими-то седыми волосами. Во-вторых — всесоюзный турнир по информатике. И там мы тоже были в списках. Не всей толпой, конечно, а по линии кружка, но сам факт уже был прекрасен. Мы, значит, мяч в кольцо загоняем, алгоритмы пишем, реформы символизируем и вообще подозрительно полезные подростки.

Подозрительно — это я не для красного словца. На меня уже смотрели как на нечто среднее между талисманом, фактором риска и экспериментом союзного масштаба. Очень бодрит, знаете ли.

Пулково гудело. Не так чтобы как улей — до улья ему было ещё бежать и бежать, — но всё равно шумело правильным аэропортовым шумом: объявления, шаги, чемоданы, запах керосина, полированного пола и дорожной нервозности. У каждого аэропорта есть свой особый запах — будто приключения уже начались, а ты ещё даже паспорт не показал.

Мы шли кучно, как дисциплинированная банда. Впереди Вик Викыч — тренер, отец родной практически, авторитет, человек, у которого даже молчание было тренерским. Рядом — Воронцов, наш официальный сопровождающий. Спортивный журналист, сотрудник комитета комсомола города, возможно — человек, который знает слишком много, а может — просто умеет очень убедительно молчать. С Павлом Воронцовым вообще всё было интересно. Он выглядел так, будто в любой момент может либо взять интервью, либо попросить тебя пройти в отдельную комнату для краткой беседы о Родине. При этом улыбался мягко, разговаривал спокойно, шутки понимал, а кое-какие и сам отпускал. Опасный тип, в общем. Умный.

За нами — ребята. Гриша Петров — как всегда внушительный, как памятник, который вдруг решил поехать за границу. Артём Сидоров — собранный, немногословный, в своём вечном состоянии «если что — я рядом». Витя Викторов — быстрый даже в очереди, сын тренера, человек, который мог дёргаться на месте так, будто матч уже родился у него в крови. Серый Иванов — в хорошем настроении, а это означало угрозу для окружающей серьёзности. Костя Лунев — тихий, спокойный, с тем самым видом, когда человек молчит, а потом выходит и делает всё правильно. Вано Абашидзе — сиял так, будто летим не на чемпионат, а жениться всем составом.

Ну и девчонки. Наша группа поддержки, наше моральное превосходство, наша коллективная слабость и сила одновременно.

Ася шла рядом со мной — в светлой куртке, с чуть прищуренными глазами, как будто уже знала, где я через пять минут скажу что-нибудь не то. Волосы собраны, но не до конца, несколько прядей выбились, и вот это всегда было нечестно. Потому что на человека надо смотреть прямо, а не цепляться взглядом за то, как у него одна рыжеватая — нет, не рыжеватая, а золотистая — прядь касается щеки. Это отвлекает. Хотя, может, в моём случае уже поздно жаловаться.

—Ты чего так смотришь? — тихо спросила она.

—Проверяю, — говорю, — точно ли ты взяла с собой весь запас моей удачи.

—Весь не влез. — Жадность. — Экономность. — Ещё хуже.

Она фыркнула и легонько ткнула меня локтем. Всё, день уже не зря прожит. Думаю я.

На контроле, разумеется, без приключений не обошлось. Это была бы не моя жизнь, если бы государственная процедура не решила вдруг поиграть со мной в жанр.

Пограничник — сухой мужчина с усами, такими правильными, что их, кажется, утверждали постановлением, — взял мой паспорт, посмотрел на фотографию, потом на меня, потом снова на фотографию.

—Латин Данила? — Он самый. В единственном экземпляре. — Без комментариев, молодой человек. — Уже испугался.

Он не улыбнулся. Но внутренне, думаю, дрогнул. Или не дрогнул. У таких профессионалов лицо иногда из гранита. Потом он прищурился.

—Цель выезда? — Победить, — честно сказал я.

Секунда тишины. Сзади тихо хрюкнул Серый. Справа кашлянул Воронцов. Кашель у него был очень содержательный. Из серии «Дан, ты опять».

Пограничник поднял взгляд.

—Официальная цель. — Участие в Европейском школьном чемпионате по баскетболу в составе команды города Ленинграда. — Вот так бы сразу. — Так вы же спросили сначала по-человечески.

Серый уже умирал. Витя смотрел в потолок, потому что если посмотреть на меня — начнёт ржать и всё. Пограничник листнул ещё раз паспорт и вдруг спросил:

—Информатикой тоже занимаетесь? — Бывает. — Это как? — По настроению опасен и в спорте, и в вычислительной технике.

Тут усы всё-таки почти дрогнули.

—Идите, опасный.

—Спасибо, стараюсь.

Я отошёл, и Ася, еле сдерживаясь, прошипела:

—Ты невозможен. — Зато пропустили. — Тебя бы и так пропустили. — Не факт. А вдруг он хотел скучно? — А ты, конечно, борец с мировой скукой. — Кто-то же должен.

—Это правда, — вставил Серый. — Дан — интернациональная угроза занудству.

—Ещё одно слово, — сказал я, — и я тебя в Белграде сдам югославам как особо ценного комментатора.

—Они не откажутся, — заметил Вано.

Самолёт ждал нас за стеклом — белый, деловитый, с той самой холодной самолётной уверенностью, которая всегда немного раздражает. Вот он стоит, огромный железный птиц, и как бы говорит: «Сейчас всех рассажу, пристегну и понесу через небо. Не драматизируйте».

Ну да. Не драматизируйте. Легко ему говорить. Он железный.

Когда мы поднимались по трапу, я на секунду обернулся. На город, на серое ленинградское небо, на вечер, который пах осенью и началом чего-то большого. В такие моменты особенно остро чувствуешь, что история — штука не музейная. Она не лежит за стеклом. Она идёт рядом, в спортивной куртке, с рюкзаком за плечами, шутит про бутерброды и поправляет челку перед вылетом.

И мы в неё входим, или она в нас. Тоже вариант.

В салоне началась обычная посадочная возня: кто с кем сидит, куда деть сумку, почему кто-то уже занял «мое место, на которое я только что подумал», где девчонки, где тренер, где Вано и почему он уже знакомится со стюардессой взглядом международного уровня.

Мне досталось место у окна. Рядом села Ася. Я, разумеется, сделал вид, что это чистая случайность и судьба тут совершенно ни при чём.

—Не смотри так довольно, — сказала она, пристёгиваясь. — Я? Я сама скромность. — У тебя лицо как у кота, который украл сметану и теперь философствует. — Грубый поклёп. Я не философствую. Я созерцаю.

Самолёт пошёл на рулёжку. По салону прокатилось это общее микроскопическое напряжение — когда все делают вид, что спокойны, но внутренне каждый чуть-чуть считает варианты. А потом — разбег, дрожь, давление в спину, взлёт.

Ленинград ушёл вниз — огни, прямые линии, тёмные пятна, Невы отсюда не видно толком, но я всё равно знал, где она. Красивый город. Упрямый. И очень не любящий, когда его забывают.

—О чём думаешь? — спросила Ася уже в воздухе.

—Что всё по-настоящему. — А раньше было понарошку? — Раньше было подготовкой. — А сейчас? — Сейчас, кажется, начали разгоняться.

Она посмотрела на меня внимательно. У Аси был хороший взгляд — без суеты, без глупых восторгов, но и без страха. Такой взгляд очень помогает, когда ты сам иногда ускоряешься быстрее здравого смысла.

—Ты рад? — спросила она. — Очень. — Боишься? — Немного. — Это нормально. — Я знаю.

И это тоже было хорошо — когда тебе не читают лекцию, не утешают, не героизируют, а просто говорят ровно: это нормально. Да. Это действительно было нормально.

Почти весь полёт прошёл в смеси возбуждения, подколов и коротких серьёзных разговоров. Вик Викыч по очереди подходил к каждому, как бы невзначай спрашивал всякую бытовую ерунду — выспался ли, не тянет ли ногу, как настроение, — а на самом деле проверял состояние. Тренеры вообще народ хитрый. Хороший тренер тем более.

Воронцов большую часть времени что-то записывал в блокнот. Иногда поглядывал на нас поверх страницы и как будто фотографировал в голове. Материал собирал, не иначе. Или докладную. Или и то и другое. Интересно, конечно.

Серый через проход вполголоса рассказывал Тане, что если мы выиграем чемпионат, то он требует себе памятную табличку: «Здесь сидел человек, который вовремя отдал пас Дану». Таня смеялась, но не слишком громко — воспитанная девочка. Вано уже выяснил у стюардессы, как по-сербски будет «спасибо», «красиво» и, кажется, что-то ещё подозрительное. Гриша читал программку турнира с видом человека, который изучает схему обороны крепости перед штурмом. Артём просто сидел и смотрел вперёд. Костя дремал. Витя ерзал. Лена Самохина ловила его за рукав, чтобы он перестал изображать мотор самолёта собственной нервной системой.

Жизнь шла, а может летела? Куда-то туда, в прекрасное далёко, которое уже вовсе не далеко...

_____________________________________________________

В Белград мы прилетели уже вечером. Чужой аэропорт всегда сначала кажется странным — те же стекла, те же ленты, те же голоса, а всё равно немного иначе. Другой ритм. Другой язык. Другой способ смотреть. Югославы встречали вполне прилично — без барабанов и ковровых дорожек, но организованно. Таблички, представители, автобусы. Всё по-человечески.

На улице было теплее, чем в Ленинграде, и воздух другой — суше, легче, с каким-то южным привкусом камня и пыли. Город в сумерках мелькал за окнами автобуса: дома, вывески, редкие огни, широкие улицы, холмы, тёмные деревья. Белград не пытался понравиться с первого взгляда. Он просто сидел, как взрослый человек, и говорил: «Посмотри сначала, потом выводы делай».

—Красиво, — сказала Ася, глядя в окно. — С характером, — ответил я. — Это ты уже с городом флиртуешь? — Я многосторонне развит. — Не сомневалась.

Гостиница оказалась вполне достойной — не дворец, конечно, но чисто, солидно, с высокими окнами, коврами в коридорах и персоналом, который уже привык к спортивным делегациям и не удивлялся нашим лицам «где тут еда и кровать, мы международно устали».

Расселение прошло без катастроф. Это уже успех. Нас с Серым определили в один номер, что само по себе было смелым экспериментом над тишиной. Девчонки — рядом, через пару дверей. Это судьба относилась ко мне благосклонно. Или испытывала. Иногда трудно различить.

Номер был простой: две кровати, стол, шкаф, телефон, окно на город. Я подошёл, отодвинул занавеску и посмотрел вниз. Огни. Машины. Чужая столица. Завтра — игра. Хорошо.

Серый плюхнулся на кровать и выдал в потолок:

—Ну что, Данила-Европа, дожили. — Мы ещё не выиграли. — Ты можешь хоть час не быть занудой в вопросах дисциплины? — Нет. Я ответственный. — Ты мстительный. — И это тоже.

Поздний ужин прошёл оживлённо, но без лишнего шума. Все всё понимали — завтра первый матч, сразу с хозяевами, расслабляться рано. Еда была непривычная, но вкусная: мясо, какой-то местный хлеб, салаты, что-то с перцем, суп. Вано объявил, что цивилизация в целом одобрена. Гриша одобрил молча, второй порцией. Это был весомый знак.

Вик Викыч поднялся из-за стола уже под конец.

—Так, слушаем сюда. Сегодня без геройств. Поели — поднялись — вещи проверили — спать. Утром завтрак, короткий разбор, дальше по плану. Не расползаться. Не чудить. Не открывать международных фронтов.

Он посмотрел на меня. Я поднял руки.

—А что сразу я? — Интуиция, — сказал тренер.

Воронцов, сидевший чуть в стороне, тихо усмехнулся. Значит, тоже интуиция. Сговорились, значит.

Когда мы расходились по этажу, Ася на секунду задержалась у двери своего номера.

—Не перегори, — сказала она тихо. — Я? — Ты. — Я в порядке. — Я знаю. Но всё равно — не перегори.

Я кивнул. И вдруг очень захотелось просто обнять её. Без шуток, без реплик, без красивостей. Просто потому, что день был длинный, завтра игра, а рядом стоял человек, от которого внутри становилось ровнее.

Ну и я, конечно, не стал ломать себе жизнь излишней сдержанностью. Шагнул ближе, обнял её за плечи. Она сразу прижалась — легко, естественно, как будто мы это уже умели давно. Пахло шампунем, тёплой тканью и Асей. Очень редкий, между прочим, запах.

—Вот теперь точно не перегорю, — сказал я в её волосы. — Самоуверенный. — Практичный.

Она подняла лицо, посмотрела снизу вверх — и вот от таких взглядов, если честно, международные турниры можно временно приостанавливать.

—Спокойной ночи, Джокер. — Спокойной, моя группа стратегической поддержки.

—Дурак. — Да.

Она ушла к девчонкам, а я ещё секунду стоял в коридоре, как человек, которого только что официально допущено к жизни. Потом вернулся к себе.

Ночью Белград за окном был тёмный и чужой. Но уже не совсем. Завтра начиналось.

Белград

20.09.1986

суббота, 07:00 Гостиница

_______________________________________________________

Утро в гостиницах на соревнованиях всегда странное. Ты просыпаешься — и сначала не понимаешь, где ты вообще. Потолок не тот. Звук улицы другой. Шторы чужие. Серый на соседней кровати сопит с видом невинной жертвы режима, хотя ещё вчера до полуночи рассказывал, как он спокойно спит перед любым матчем. Ну да. Конечно.

Я встал раньше будильника. Организм, видимо, решил: раз хозяин дурак и добровольно полез в большую игру, будем поддерживать его нервной бодростью. За окном было светло. Белград утром оказался резче, чем вечером: светлый камень, влажный асфальт после ночной уборки, редкие машины, люди, спешащие по своим делам. Город уже жил, а не позировал.

Я умылся, посмотрел на себя в зеркало. Лицо как лицо. Глаза живые. Это хорошо. Внутри чуть дрожало — не страх, нет, скорее то самое предматчевое напряжение, когда хочется уже выйти и играть, а время ещё тянется, будто специально издевается.

Серый открыл один глаз.

—Мы уже побеждаем? — Пока только завтракаем. — Это тоже важный этап победы. — Вставай, этап.

Через двадцать минут мы уже спускались вниз. В холле пахло кофе, полировкой и иностранной организованностью. Наша команда собиралась постепенно — кто бодрый, кто изображает бодрость, кто молчит, потому что слова пока не прошли внутреннюю разминку.

Девчонки пришли почти одновременно с нами, и от этого утро сразу стало цивилизованнее. Ася была в тёмной юбке и светлом свитере, волосы распущены. Всё, спасибо, мир, мне и так было непросто собраться. Она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась. Ладно. Живём.

За завтраком говорили негромко. Не потому, что кто-то запретил, а потому что все уже мыслями были там — на площадке. Югославы дома, зал будет их, шум будет их, первые минуты — вообще их. Значит, надо не дать им поверить, что нас можно сожрать на эмоциях.

Вик Викыч ел быстро и сосредоточенно, потом начал короткую предматчевую накачку прямо за столом.

—Слушаем. Первые пять минут — максимально просто. Не геройствуем, не лезем в цирк, не пытаемся выиграть матч в одиночку. Работаем темпом. Защита плотная. Подбор — наш. Переход — быстрый. Меняться будем по плану. Скамейка — не отдых, а часть машины. Поняли?

—Поняли, — ответили мы хором, кто бодрее, кто сиплее.

—Дан. — Здесь. — Не устраивай спектакль с первых минут. — А со вторых? — Латин. — Понял.

Все чуть улыбнулись. Напряжение — штука такая, если его не прокалывать иногда иголкой шутки, оно раздувается до идиотизма.

Воронцов сидел сбоку с чашкой кофе и видом человека, который вроде бы просто сопровождает, а на деле запоминает каждую интонацию. Когда тренер замолчал, он сказал спокойно:

—Мальчики, девочки. У вас сейчас редкая история. Вы не просто играете. На вас смотрят. И дома, и здесь. Так что ведите себя так, чтобы потом самим не было противно вспоминать.

Очень воронцовская фраза. Без лишнего пафоса, но по делу.

—Даже если судья будет странный? — спросил Серый. — Особенно тогда, — ответил Воронцов. — Жестокий человек. — Это ещё мягкий вариант.

Девчонки потом окружили нас на выходе почти поштучно — кто поправил воротник, кто сунул в руку шоколадку «на потом», кто просто посмотрел так, что ты уже вроде обязан сыграть хорошо. Таня сказала Серому:

—Только не болтай в защите. — Почему? — Потому что ты, когда болтаешь, забываешь, что надо жить серьёзно. — Это клевета. Я могу болтать и серьёзно жить одновременно. — Вот и проверь.

Лена Самохина шепнула Вите что-то на ухо, и тот сразу перестал дёргаться. Интересно. Очень полезный навык у девушки. Лера просто сжала Артёму ладонь — без слов. Тоже правильно. Вика посмотрела на Гришу так, будто уже заранее верила, что все чужие мячи сегодня закончатся о его руки. И, между прочим, это работало.

Ася подошла ко мне последней. Или специально так вышло. Умная женщина — даже если ей семнадцать.

—Ну? — спросила она. — Ну, — ответил я. — Всё помнишь? — Всё. — И что ты не один? — Особенно это.

Она секунду помолчала, а потом коснулась пальцами моей щеки. Совсем чуть-чуть. Нежно. И вот казалось бы — ерунда. А внутри сразу как будто какой-то лишний шум выключили.

—Иди, Джокер, — сказала она. — Разберись там красиво.

—Постараюсь без чрезмерного международного скандала. — Нет, если скандал будет из-за победы, я согласна. — Люблю в тебе государственное мышление. — Я практичная.

Да. Это мы уже выяснили.

К спорткомплексу ехали автобусом. По пути город раскрывался понемногу — широкие улицы, трамваи, старые фасады, где-то современнее, где-то потертее, чем у нас, но в целом живой, не туристический, настоящий. Белград не наряжался. Он просто был.

Я смотрел в окно и думал о том, как быстро вообще всё изменилось. Ещё недавно мы варились в своей городской истории — Ленинград, школа, зал, турниры, кружок, разговоры о том, как бы вообще всё это сдвинуть. А теперь — пожалуйста. Европа. Взрослые дяди наверху что-то перестраивают, реформируют, раскручивают, делают ставку на молодёжь — и вот мы уже внутри механизма. Не винтики. Скорее… искры. Осторожное сравнение, конечно. Но приятное.

—О чём задумался? — спросил сидевший рядом Артём. — О судьбе цивилизации. — Ясно. Значит, нервничаешь. — Немного. — Хорошо. — Почему? — Потому что когда ты совсем не нервничаешь, ты становишься особенно опасным для окружающей реальности.

Я посмотрел на него.

—Это сейчас был комплимент? — Предупреждение. — Принято.

Автобус свернул к спорткомплексу. Народ уже был. Плакаты, флаги, подростки, взрослые, организаторы, охрана, суета, звонкая субботняя энергия. Всё как надо.

Ладони зачесались. Вот теперь — да. Пошло и дае поехало...полетело.

Белград

20.09.1986

суббота

11:00 Спорткомплекс

________________________________________________________

Зал встретил нас шумом. Не оглушительным, нет, но плотным, уверенным — как положено хозяевам, которые пришли смотреть, как их мальчики красиво обыграют гостей из Ленинграда. Очень мило с их стороны.

Югославы на разминке выглядели хорошо. Быстрые, техничные, без суеты. Видно было сразу: играть умеют, голову на площадке не выключают, дома чувствуют себя отлично. Значит, будет весело.

Я прошёлся по паркету, пару раз ударил мячом, сделал бросок — мимо. Сразу успокоился. Если первый разминочный заходит слишком красиво — день обычно хочет тебя обмануть. А так всё честно.

—Не спи, артист, — бросил мне Вик Викыч. — Я в образ вхожу. — Войди в счёт лучше.

Судьи, представление команд, аплодисменты, свистки, короткий обмен взглядами с белградскими. Один их защитник, тёмный, сухой, с очень внимательными глазами, посмотрел на меня с тем выражением, какое бывает у людей перед серьёзной задачей: «Так. Вот этот, значит». Да. Вот этот.

Первые минуты вышли именно такими, как и ожидалось — вязкими, колючими, шумными. Нас пытались продавить эмоцией и скоростью, мы отвечали ритмом и структурой. Югославы хорошо читали игру, особенно на перехватах. Два раза едва не наказали нас за слишком смелые передачи. Один раз наказали. Ничего. Бывает.

*******************************************************

Главное было — не дёргаться.

******************************************************* Думаю я, отбиваясь от их плотной опеки и параллельно вспоминая все добрые слова о гостевом судействе, которые когда-либо слышал.

Гриша внизу стоял как башня. Подборы выгрызал так, будто это не мяч, а его личная семейная ценность. Артём пахал за двоих, закрывая дыры и людей. Витя на рывках рвал темп. Серый дирижировал и трепался ровно настолько, чтобы не бесить тренера, но бесить соперника. Это тонкое искусство, между прочим.

Первая четверть вышла равной. Мы несколько раз уходили на три-четыре очка, они тут же подтягивались. Зал работал против нас честно и с энтузиазмом. Каждый наш промах встречался таким вдохновенным «а-а-а», будто это маленькая национальная победа. С другой стороны — когда я положил средний через руки после обманки, на секунду наступила очень приятная тишина. Люблю профессиональные паузы.

—Держи его плотнее! — рявкнул кто-то у них с бровки. — Поздно, — пробормотал я себе под нос.

Во второй четверти пошла настоящая рубка. Белградцы поймали наш темп и попытались перебегать на встречных курсах. В какой-то момент игра превратилась в красивый управляемый хаос — мяч летает, кроссовки визжат, трибуны шумят, судьи потеют, тренеры делают вид, что всё под контролем, хотя внутри у них, думаю, уже отдельный балет нервов.

Хорошо было. Честно хорошо.

Сегодня у меня шло нормально — без волшебства, но надёжно. Я набирал своё, стягивал на себя защиту, раздавал передачи. Но особенно хорош был Серый. Вот прямо хорош. Он чувствовал момент, лез туда, где его не ждали, дважды сорвал у них начало атаки, один раз подобрал почти мёртвый мяч и выдал мне такой пас, что мне оставалось только не опозорить человеческий род. Не опозорил. Серый после этого, пробегая мимо, шепнул:

—Я гений? — Временно да. Не привыкай. — Поздно.

На большой перерыв ушли почти вровень. В раздевалке было жарко, шумно и очень живо. Вик Викыч рисовал, объяснял, резал фразы коротко, по делу.

—Они начинают проседать на возврате. Видите? Видите. Значит, ускоряемся не в первом темпе, а во втором. Подбор забрали — первая передача — и не в мясо, а с головой. Дан, не лезь в троих. — А если они сами лезут? — Тем более не лезь. — Тренер душит талант. — Я его воспитываю.

Смеяться никто особенно не стал, но уголками рта все шевельнули. И этого хватило.

Во второй половине мы начали делать то, ради чего столько гоняли себя на тренировках: играть быстро не рывками, а системой. Плановые замены пошли чётко. Свежие ноги, высокий темп, постоянное давление. Не давать сопернику отдышаться. Не дать игре осесть в их удобный рисунок.

Костя вышел и очень спокойно отработал свой отрезок — без шума, без подвигов на афишу, но именно так, как нужно. Это вообще большая редкость — люди, которые умеют выходить со скамейки не доказать миру, что их недооценили, а просто вшивать себя в механизм. Вано, наоборот, вышел ярко — с проходом, фолом, двумя жестами сразу и лицом человека, которому аплодируют невидимые грузинские предки. Гриша продолжал цементировать краску. Артём сжирал чужую свободу передвижения. Витя разгонял нас...ли судьбу? Серый куражился, но в хорошем смысле — когда кураж на поводке, а не наоборот.

За три минуты до конца мы вели пять. Потом — три. Потом я смазал один штрафной и мысленно сказал себе всё, что думаю о собственной избирательной точности. Югославы, надо отдать им должное, не посыпались. Дома они были дома — упрямые, злые, собранные. Один их дальний забил так, что зал взревел, и стало совсем тесно.

Оставалась минута с копейками. Счёт — скользкий. Воздух — густой.

И вот в такие секунды всё вдруг становится очень простым. Не в смысле лёгким. В смысле — чистым. Есть ты, мяч, партнёры, рисунок игры и очень короткий коридор решений. Лишние мысли сами отваливаются. Красота спорта, между прочим.

Мы разыграли комбинацию через смещение, мяч пришёл ко мне, защитник сел плотно — хороший парень, цепкий, ничего не скажешь, — я качнул корпусом, дал вид, что пойду вправо, а ушёл под шаг влево и отдал Серому под открывшееся окно. Он не дрогнул. Забил.

—Люблю тебя как диспетчера, — выдохнул я, когда мы побежали назад. — Поздно, я уже весь в баскетболе! — рявкнул он.

Последние секунды тянулись неприлично долго. Фол, штрафные, подбор, тайм-аут, ещё одна атака, шум, свисток. И всё.

Мы выиграли. Оторвались всё-таки на четыре очка.

Не разгром. Не сказка. Не прогулка. Тяжёлая, честная, хорошая гостевая победа.

На табло цифры были особенно красивыми просто потому, что они были нашими.

Зал отреагировал достойно. Без восторга, что понятно, но и без свинства. Похлопали своим, нам тоже досталось уважения. Белградцы подошли пожать руки. Тот самый их защитник посмотрел на меня уже иначе — без стартового вызова, скорее с признанием: ладно, ясно, ты не из декоративных.

—Good game, — сказал он. — Very good, — ответил я. — Hard. Он усмехнулся. — Next time we win. — Try.

Ну а что, международный диалог должен быть содержательным.

Наши девчонки на трибуне сияли так, будто победили сами. В каком-то смысле так и было. Когда у тебя за спиной смотрят именно так — ты играешь не один.

В раздевалке нас, конечно, слегка отпустило. Не до плясок — всё-таки это только старт, — но радость была правильная, упругая.

Вик Викыч вошёл, окинул нас взглядом и сказал:

—Молодцы. Именно молодцы. Не звёзды, не гении, не спасители отечества. Молодцы. Сыграли командой. Так и дальше.

Это была высокая похвала. У него вообще «молодцы» иногда стоило как у других торжественная речь с оркестром.

Воронцов заглянул позже, уже когда мы переодевались.

—Поздравляю. Хорошо смотрелись. Особенно во второй половине. — Это вы как журналист или как кто? — спросил Серый. — Как зритель, которому не стыдно будет это описывать, — ответил он. — А как кто другой? — поинтересовался я. — А как кто другой я скажу, что держитесь в рамках, товарищи международники.

Вот. Значит, всё-таки кто-то другой у него там тоже был.

После игры всё воспринимается немного иначе. Город уже не чужой — ты в нём что-то сделал, оставил след, забрал кусок уважения. Поэтому когда несколько ребят из белградской команды предложили пройтись по центру, идея показалась правильной. Посмотреть, подышать, развеяться. Не каждый день, знаете ли, приезжаешь побеждать хозяев и тут же получаешь приглашение на прогулку.

Воронцов и Вик Викыч переглянулись. Вот это был взгляд людей, которые мгновенно просчитали двенадцать вариантов неприятностей, три политических риска, два бытовых и меня — отдельно.

—Недолго, — сказал тренер. — Всем вместе. Без самодеятельности. — Мы образец благоразумия, — заверил я. — Вот это и пугает, — заметил Воронцов. — Потому что ты сейчас в это почти веришь.

—Я всегда верю в лучшее в себе. — Не надо, — посоветовал он. — Лучше смотри по сторонам.

И мы пошли.

_____________________________________________________

Белград днём был красив по-своему — не нарядно-книжно, а живо. Широкие улицы, старые дома, солнечный свет на камне, редкие флаги, витрины, люди, которые оглядывались на нашу смешанную интернациональную толпу школьников и явно понимали: ага, спортсмены. Рядом шли белградские ребята, болтали на смеси своего, английского, жестов и спортивной дружбы. Этого обычно хватает. Спорт вообще странная вещь — люди могут говорить на разных языках, но если они оба знают, как пахнет раздевалка после тяжёлого матча, общий словарь быстро находится.

Девчонки тоже оживились, фотографий не делали — время ещё не такое, — но смотрели во все стороны с тем самым выражением лиц, когда человеку нравится быть молодой, красивой и в другой стране. Это выражение надо беречь, между прочим.

Я шёл рядом с Асей и одним из белградских парней, Милошем, который пытался объяснить нам, где здесь старый центр, где лучшее мороженое и почему именно их школа всё равно ещё возьмёт реванш в следующий раз.

—Конечно, — сказал я. — Главное — верить. — Ты слишком самоуверенный, — сказал Милош. — Это не самоуверенность. Это сервис для окружающих.

И вдруг я понял:

—Он ведь по русски. —

И тут же переспросил:

—И чего придуривались? — Ася тихо засмеялась. Милош подумал и тоже рассмеялся.

—Ну так прикольно же, сербы и русские говорят по английски.. — Вот и договорились…

А дальше уже и все перешли на наш великий, могучий и где-то не вполне цензурный...

И вдруг, как всегда, всё чуть не испортилось.

Это произошло быстро. Слишком быстро, как обычно и бывает. На одной из улиц, не центральной уже, но ещё вполне живой, нам навстречу вышла компания местных ребят постарше. Лет по восемнадцать-двадцать, может, чуть старше. Лица такие, в которых заранее сидит желание кого-нибудь ненавидеть за сам факт существования. Узкие плечи у одних, широкие у других, но общий тип один — шумные, злые, ищущие повод.

Один из них что-то бросил по-сербски. Милош ответил резко. Я языка конечно не знал, но интонация была универсальная, да и слова похожи некоторые.... Потом прозвучало что-то вроде «совьети», и всё стало совсем понятно.

Ну здравствуйте. Наци, еще и про западного типа похоже. Местный разлив.Очень вовремя.

Они перегородили часть тротуара, глядели нагло, с этим характерным подростково-молодым желанием доказать миру, что они тут сила. Особенно когда вокруг девушки и компания помоложе.

Наши сразу подобрались. Гриша шагнул чуть вперед. Артём — левее. Витя перестал быть вертлявым и стал быстрым. Серый замолчал. Что само по себе уже тревожный сигнал. Девчонки сгруппировались ближе к нам. Ася встала почти вплотную ко мне — не испуганно, а собранно.

Один из местных, светловолосый, с неприятно пустыми глазами, сказал что-то уже медленно, с усмешкой, тыча пальцем в нашу сторону. Я не понял слов, но прекрасно понял посыл. Типа — чего ходите, гости дорогие, может, вам тут не рады.

Милош ответил жёстче. Его товарищи тоже напряглись.

И вот здесь воздух изменился. Сразу. Только что была прогулка после матча, солнечный день, девчонки, город, победа. А теперь — ещё один шаг, и начнётся обычная тупая уличная драка, после которой всем будет очень весело в объяснительных.

—Дан, — тихо сказал Артём.

—Вижу, — ответил я так же тихо.

Светловолосый сделал шаг вперёд.

Я тоже.

Ну, а дальше — дальше, как говорится, посмотрим.

Глава 2. Весёлый Белград, часть вторая

Белград

20.09.1986,

суббота,

13:00

___________________________________________________________

Есть в любой уличной стычке один очень важный момент — тот самый, тонкий, почти невидимый, когда ещё можно всё свернуть, но уже нельзя ошибиться с тоном. Слишком мягко — тебя съедят. Слишком жёстко — понеслось. И вся мудрость цивилизации внезапно упирается в пару шагов, взгляд и то, насколько ты уверен, что не моргнёшь первым.

Светловолосый местный подошёл ближе. Лицо — как у человека, который в детстве, возможно, был обычным, но потом кто-то удачно объяснил ему, что злость — это признак силы, а мозги — буржуазное излишество. Очень распространённая трагедия.

Он сказал что-то ещё, уже прямо мне. Не понял ни слова. Но понял, что меня сейчас классифицировали как чужого.

—Сам ты это самое, — сказал я ему по-русски спокойно. — Аргументы будут?

Серый за моей спиной тихо выдохнул. Ему нравилось, когда я начинал говорить вежливо. Это обычно обещало интересное развитие.

Тот, разумеется, русского не знал. Зато тон считал и слова вс-таки похожи некоторые.

Прищурился. Милош быстро перевёл что-то своим, и белградские ребята сразу перестроились — встали не «рядом с гостями», а именно с нами. Плечом к плечу. Вот это было важно. Очень.

Один из югославов, высокий, крепкий, с перебитым когда-то носом, шагнул вперёд и рявкнул на светловолосого так, что даже мне без языка стало ясно: «Отвалил назад, быстро». Тот рявкнул в ответ. Ещё двое его друзей начали качать ситуацию — не бить пока, а именно раскачивать. Психологический цирк для бедных.

—Девчонки назад, — негромко сказал я, не оборачиваясь.

Ася не спорила. И остальные тоже. Молодцы. Глупый героизм в таких сценах никому не нужен.

Гриша стоял справа от меня — тихий, огромный, такой, что любой нормальный человек уже должен был пересмотреть свои жизненные планы. Артём слева. Вано чуть позади и почему-то улыбался. Опасно улыбался. Витя подобрался. Костя не суетился, но я видел — если полетит, включится мгновенно. Серый молчал. Повторюсь: это был очень серьёзный признак.

Светловолосый ткнул пальцем мне в грудь. Зря.

Я опустил взгляд на палец, потом снова поднял на него глаза.

—Руку убрал, — сказал я спокойно. — Последний раз вежливо.

Тон, видимо, и без перевода дошёл. Потому что он на секунду замялся. А вот его приятелям это не понравилось. Один качнулся вперёд — уже по-настоящему.

И тут вмешались белградские баскетболисты. Не символически, не для вида — жёстко. Милош и ещё двое встали между нами и той компанией, заговорили быстро, резко, на повышенных. Судя по интонации, объясняли простую мысль: эти — наши гости, спортсмены, только что играли, и если вы сейчас устроите тут националистическую дрянь, то позорить будете не их, а себя и город.

Красивая мысль. Одобряю.

Светловолосый попытался ещё повыкобениваться, но тут вперёд шагнул уже Воронцов.

Вот кто умеет появляться в нужный момент почти мистически. Только что, казалось, был где-то сзади, разговаривал с Вик Викычем, а теперь стоит рядом — в светлом плаще, спокойный, вежливый, глаза холодные настолько, что можно хранить лекарства.

Он сказал что-то по-русски мне:

—Дан, без самодеятельности.

Потом обратился на каком-то своём вполне приличном сербохорватском — не идеально, но уверенно — к местным. Я даже удивился. Ну конечно. Почему я вообще сомневался? Человек с таким лицом обязан уметь разговаривать на нужных языках, чтобы другим становилось неуютно.

После его слов в сцене появился новый оттенок. Взрослый. Не школьный. Не уличный. Типа: мальчики, вы сейчас совсем не туда полезли.

Вик Викыч подошёл следом и молча встал рядом с нами. И вот это молчание было отличное. Не суетливое, не паническое. Просто человек пришёл забрать своих. И если что — заберёт вместе с частью чужого тротуара.

Пауза повисла.

Светловолосый понял, что момент ушёл. Не потому что испугался — такие обычно боятся потом, наедине с последствиями, — а потому что сценарий развалился. Гостей не удалось ни напугать, ни выбить из равновесия, местные спортсмены встали поперёк, взрослые рядом, зрителей прибавилось, а драка из «мы щас этих» легко превращалась в «мы сейчас вляпаемся в международный скандал по идиотской причине».

Очень обидно для них. И очень полезно для всех нормальных людей.

Он сплюнул что-то под ноги, бросил последнюю фразу и отступил. Компания ещё пару секунд шумела, но уже без внутренней уверенности. Потом начали отходить.

Только когда они свернули за угол, Серый негромко сказал:

—Вот и прогулялись.

—Культурный обмен, — ответил я.

—Дан, — очень спокойно сказала Ася. — Что? — Я тебя потом убью отдельно. — За что? Я же был образцом дипломатии. — Именно поэтому.

Она была бледнее обычного, но держалась ровно. Я легонько коснулся её запястья. Просто на секунду. Здесь. Всё нормально. Она поняла. Чуть кивнула.

Милош обернулся ко мне и развёл руками:

—Idiots. — International type, — сказал я. Он засмеялся нервно, но уже по-настоящему.

Воронцов окинул нас взглядом.

—Все целы? — Да, — ответил Вик Викыч. — Но прогулка теперь под более плотным присмотром. — Это недоверие к молодёжи, — вздохнул Серый. — Это доверие к статистике, — сказал Воронцов.

И правильно, думаю я.

Напряжение отпускало медленно. Такие сцены всегда сначала входят в кровь, а потом ещё некоторое время там шевелятся. Но именно поэтому было правильно не сворачивать сразу в гостиницу. Если после любой попытки наезда мгновенно бежать прятаться, это как-то методологически неверно. Город не виноват, что в нём водятся идиоты.

—Идём дальше, — сказал Милош. — Я покажу вам нормальный Белград.

—Вот это уже деловой разговор, — одобрил я.

И действительно — пошли дальше. Уже плотнее, спокойнее, внимательнее, но без истерики. Белградские ребята оказались нормальными проводниками. Видимо, им самим стало важно показать, что их город — это не несколько недобитых любителей флагов и драки, а место с памятью, характером и своим достоинством.

Мы вышли к более открытому пространству, откуда город вдруг стал виден шире — крыши, улицы, повороты, дальняя вода, солнце на камне. Белград оказался городом, который много раз ломали и он много раз не соглашался.

Милош говорил на смеси русского. Сербского и английского, иногда помогая себе жестами . Мы понимали не всё, но главное ловили.

—Здесь старый город… крепость… много войн… очень много, — сказал он и выразительно покрутил рукой, показывая, что с историей у Белграда отношения сложные, бурные, местами рукоприкладные.

—У нас в Ленинграде тоже с историей не скучно, — сказал я. — I know, — кивнул он серьёзно. — Big city. Hard city.

Вот это было приятно. Когда про твой город понимают не по открыткам.

Шли, смотрели, болтали. Девчонки ожили окончательно. Вика расспрашивала о местной музыке. Таня — о школах и как у них проходят уроки. Лера, как обычно, больше слушала и замечала. Аня уже шутила с Вано и одним из югославов так, будто они родственники по линии шумного темперамента.

Ася держалась рядом со мной, иногда брала под руку, иногда отпускала. От этого было странно хорошо — не липко, не демонстративно, а именно по-своему. Свои люди в чужом городе — очень ценная роскошь.

—Красивый, — сказала она негромко, глядя на дома впереди. — Ты про город или про меня на его фоне? — Про свою выдержку после уличного конфликта. — То есть не про меня. — Пока нет. — Жестокая.

Она улыбнулась.

—Ты ведь чуть не полез. — Не полез же. — Потому что тебя остановили три фактора. — Какие? — Милош, Воронцов и я. — В каком порядке? — Я первая. — Так и думал.

Она повернула ко мне лицо — спокойное уже, тёплое. И всё. Вот после таких секунд начинаешь подозревать, что тебе в принципе многое по плечу.

По дороге белградские ребята рассказывали, где у них кто играет, кто болеет за кого, как здесь смотрят на европейские турниры, кто из взрослых уже бегает вокруг всей этой школьной истории, потому что всем стало интересно: а вдруг из неё действительно вырастет что-то большое, настоящее.

—У вас тоже now… changes? — спросил один из них. — Да, — ответил я. — Похоже, у нас вообще все решили вдруг проснуться. — Good? — Пока — да. — And you? — А что я? Милош усмехнулся: — They say you are… Joker.

Я вздохнул.

—Кто «they»? — Everybody.

Вот так и рушится скромная жизнь.

—Это кличка опасная, — сказала Ася. — Я тоже так считаю. — Поздно, — вставил Серый. — Международно закрепилось.

—И всё-таки, — сказал Милош, — why Joker? Я подумал. Потом ответил честно:

—Потому что я сам иногда не знаю, что сделаю дальше. Но обычно это работает.

Милош расхохотался.

—Good answer.

Ну а какой ещё?

Кафе, в которое нас привели, оказалось именно таким, каким и должно быть хорошее местное место: не пафосное, не туристическое, шумное ровно в меру, пахнущее мясом, хлебом, кофе и жизнью. Деревянные столы, официанты с выражением лиц «мы всё успеем, если вы не будете драматизировать», на стенах какие-то фотографии, вывески, мелочи, которые создают уют без декораций.

Мы заняли сразу несколько столов, сдвинутых вместе. Наши, югославы, взрослые — всё смешалось, и это было правильно. После хорошего матча, после почти случившейся драки, после прогулки по городу люди как-то особенно быстро начинают считать друг друга своими. Хотя бы временно.

Меню было на местном, но хозяева жизни в лице белградских ребят быстро взяли процесс на себя.

—You try ćevapi. And pljeskavica. And this… good. Very good, — уверенно говорил Милош, тыкая пальцем в разные строки так, будто сейчас спасает нас от гастрономической трагедии.

—Мы ему доверяем? — спросил я у Аси. — После драки и экскурсии? Придётся. — Рискованная женщина. — Зато сытая буду.

Принесли быстро. И да — это было хорошо. Очень.

Чевапы — маленькие мясные штуки, простые на вид, но коварные по сути, потому что съедаешь первую и сразу понимаешь, что цивилизация в некоторых вопросах точно не ошиблась. Плескавица — вообще серьёзный разговор с мясом. Хлеб тёплый, салаты яркие, перец честный, не для слабонервных. Гриша после первых трёх минут молчаливой дегустации сказал только:

—Уважаю.

Высшая оценка.

—Это ты еду или страну? — спросила Вика. — Пока еду. До страны надо ещё доужинать.

Серый попробовал что-то острое, закашлялся, запил, сказал, что это покушение на советского спортсмена, потом съел ещё. Вано вообще был счастлив. Он объявил, что понимает южные народы на уровне души и желудка. Артём ел спокойно, но с одобрением. Костя, как всегда, без шума разобрался со своей тарелкой так быстро, что это заметили только внимательные.

Мне достался очень приличный кусок плескавицы, и я на секунду даже выпал из разговора, потому что это есть надо было сосредоточенно. Ася посмотрела на меня.

—Ты сейчас выглядишь так, будто готов жениться на местной кухне. — Я человек широкий. — Тебе нельзя столько очаровываться за один день. — А если день хороший? — Тогда можно, — решила она.

И правильно.

Воронцов, кстати, тоже расслабился — насколько такие люди вообще способны расслабляться. Пил кофе, беседовал с одним из организаторов, что-то уточнял, параллельно прислушивался к нам. То есть полностью из режима он, конечно, не выходил. Да и не надо.

За столом разговоры шли все сразу. О баскетболе, о школах, о музыке, о том, что у нас в Ленинграде холоднее, о том, что у них солнце лучше, о том, кто как учит английский, о том, почему судья в третьей четверти был подозрителен, но ладно уж, победили же.

—Дан, — сказал Милош, — your move in fourth… left side… good. — Спасибо. — I hate it. — Это уже лучшая похвала.

Ася тихо спросила:

—Тебе нравится, когда тебя признают? Я пожал плечами.

—Если по делу — да. — А если не по делу? — Тогда я сам себя прекрасно признаю. — Скромность умерла, — сказала она. — Она была слабой.

Она смеялась, и я вдруг подумал, что именно такие сцены потом вспоминаются ярче всего. Не только счёт на табло, не только матч. А вот это — чужой город, тёплое кафе, друзья, девчонки, смех, мясо, воздух после опасности, чувство, что жизнь пока на нашей стороне.

После обеда нас повели на рынок. Ну а куда ещё вести подростков в другой стране? Конечно, туда, где можно всё потрогать, поторговаться, запутаться, купить ерунду, а потом радоваться ей как трофею.

Белградский рынок был прекрасен. Шумный, разноцветный, пахнущий фруктами, тканью, кофе, кожей, табаком и ещё чем-то неуловимо южным. Там всё происходило сразу: кто-то спорил, кто-то хохотал, кто-то взвешивал, кто-то делал вид, что не собирается уступать ни динара, а потом уступал с видом глубоко оскорблённого благородства.

—Вот здесь, — сказал Милош, — можно взять clothes. Cheap. Good. Maybe.

Это «maybe» мне особенно понравилось. Честный человек.

Разбрелись мы, конечно, не слишком далеко и под надзором, но с ощущением свободы. Девчонки сразу включились в режим «ой, смотри». Ребята — в режим «ну это ещё можно носить, а это уже преступление против вкуса». Я лично считал, что рынок — это всегда немного театр. Главное — не дать себя развести слишком прямолинейно.

Первой добычей стали майки. Простые, с местными надписями, эмблемами, какими-то спортивными штуками. Серый примерил одну и спросил:

—Я похож на международную звезду? Таня посмотрела. — Нет. На человека, который очень старается. — Жестоко. — Зато честно.

Вано пытался торговаться сразу на трёх языках и одной харизме. Продавец, пожилой мужик с усами и хитрыми глазами, в конце концов махнул рукой и скинул цену просто из уважения к спектаклю. Гриша молча выбрал две футболки, заплатил и отошёл. Это была силовая школа покупок. Витя долго искал шорты «нормальные, а не вот это вот всё», и Лена Самохина терпеливо объясняла ему, что если вещь не выглядит как форма для тренировки, это не делает её враждебной.

Я взял тёмную футболку с неброской надписью и ещё одну, посветлее. Потом Ася сказала:

—Нет. — Что «нет»? — Вот эту — нет. — Почему? — Потому что она делает из тебя подозрительного поэта. — А это плохо? — Это не твоя линия. — А моя? Она вытащила другую. — Вот. Тут ты хотя бы похож на человека, который умеет и в драку, и в математику. — Узкий сегмент моды. — Но твой.

Я посмотрел на футболку, потом на неё.

—Ты сейчас официально взяла надо мной эстетическое шефство? — Да. — Я слаб. — Это видно.

Купил, конечно.

Потом была смешная история с шортами. Я выбрал одни вроде бы нормальные, но когда приложил к себе, девчонки хором сказали «нет». Даже Лера, которая обычно не тратит слова на ерунду, покачала головой. Вот это был удар коллективного вкуса по мужскому самоуправлению.

—Вы не понимаете замысла, — сказал я. — И слава богу, — ответила Ася.

В итоге местный продавец, уже всё понявший про нашу компанию, сунул мне другие.

—For girlfriend, listen girlfriend, — сказал он с торжествующей мудростью человека, видевшего жизнь. — Предатель, — сказал я ему. Он не понял слова, но понял интонацию и заржал.

Купили по мелочи все. Майки, футболки, шорты, пару кепок, какие-то значки, мелкие сувениры. Девчонки нашли ещё что-то совсем необязательное, но страшно важное — и это тоже было правильно, потому что без маленьких бессмысленных покупок поездка не считается.

На фруктовых рядах Серый зачем-то решил показать, как он умеет торговаться. Через три минуты оказалось, что он не умеет, но продавщица так смеялась, что всё равно уступила. — Видишь, — сказал он гордо, — личное обаяние. — Нет, — ответила Таня. — Это гуманитарная помощь.

Я чуть не подавился смехом.

Воронцов наблюдал за этим всем с тем особым выражением лица, когда взрослый человек вроде бы сохраняет серьёзность, но уже внутренне признал, что подростки — стихийное бедствие, и единственная разумная стратегия тут не мешать им быть счастливыми, пока они никого не подожгли.

К вечеру усталость всё-таки пришла. Хорошая усталость. Матч, нервы, прогулка, конфликт, город, еда, рынок — на один день впечатлений было столько, что любой нормальный мозг уже просил паузу. Но впереди был обратный вылет, и это придавало дню ещё одну правильную дугу: приехали, сыграли, победили, увидели, вернулись.

В аэропорт ехали уже более расслабленно. Город за окнами медленно уходил назад, и Белград теперь воспринимался иначе. Не как чужая точка на карте, а как место, где мы успели прожить маленькую отдельную историю. Это дорогого стоит.

В автобусе стоял ровный гул разговоров. Делились впечатлениями, спорили, кто был сегодня лучше, вспоминали отдельные моменты матча, смеялись над рынком.

—Нет, — говорил Серый, — вы все недооцениваете мой вклад в дипломатическое урегулирование на фруктовом направлении. — Мы как раз его переоцениваем, — сказала Таня. — Ты бессердечна. — Зато с абрикосами.

Гриша дремал с пакетом покупок на коленях. Вика положила ему голову на плечо, и он, не просыпаясь до конца, чуть сдвинулся удобнее. Витя с Леной спорили о том, какая майка всё-таки лучше. Вано рассказывал Ане, что если бы ему дали ещё полчаса, он бы наладил братские торговые отношения с половиной рынка. Костя молчал, улыбаясь своим мыслям.

Я сидел рядом с Асей. Она устала — это было видно по глазам, по тому, как чуть медленнее двигалась, как иногда просто молчала, глядя в окно. Но усталость у неё была светлая.

—Жалеешь, что поехала? — спросил я. Она повернулась. — Ты с ума сошёл? — Немного. — Это я знаю. Нет, не жалею. Вообще ни секунды. — Даже несмотря на местных дураков? — Даже поэтому. — В каком смысле? — В таком, что я сегодня окончательно поняла: вы не просто команда, которая играет. Вы правда держитесь друг за друга. И за нас тоже.

Я помолчал. Потом сказал:

—Иначе не умеем. — Я знаю.

И вот тут внутри что-то очень тихо встало на своё место. Без фанфар, без лозунгов. Просто встало. Полезное чувство.

В аэропорту всё прошло спокойнее, чем на вылете. Мы уже были обстрелянные, довольные, загруженные покупками и собственными историями. Даже контроль не попытался добавить драматизма.

Воронцов по пути к посадке сказал мне:

—Хороший день. — Да. — Но ты понял, надеюсь, что не каждый конфликт надо встречать грудью? — Я и не встретил. — Ты собирался. — Немного. — Именно это меня и тревожит. Ты разумный. Но иногда у тебя сначала загорается, а потом включается расчёт. Я усмехнулся. — Зато включается. — Пока — да.

Он посмотрел на меня внимательно. И добавил уже мягче:

—Не теряй это «пока».

Я кивнул. Он был прав. И это как раз раздражало меньше обычного, потому что сказано было не сверху, а по-человечески.

В самолёте все быстро осели. Кто-то сразу задремал, кто-то ещё болтал. Мы с Асей снова оказались рядом, и я решил считать это доказанным существованием мировой справедливости.

Когда самолёт пошёл на взлёт, она тихо спросила:

—Ну что, Джокер, как тебе международная жизнь? Я подумал. Посмотрел в иллюминатор, где вечернее небо уже медленно темнело.

—Вкусная, нервная, шумная, местами идиотская, но очень живая. — Это про жизнь или про Белград? — Да.

Она рассмеялась и положила голову мне на плечо. Я осторожно накрыл её руку своей.

А впереди уже маячило следующее. Не только новый матч. Не только турнир. Не только баскетбол. Всё вообще.

Страна и правда разгонялась. Мы тоже. И, кажется, тормозить пока никто не собирался.

Глава 3. А в Хабаровске тоже весело, часть первая

Хабаровск

03.10.1986,

пятница,

20:00 Аэропорт

-----------------------------------------------------------------------------------

Если Белград был про «а вот и Европа, держитесь за шляпы», то Хабаровск оказался про другое. Про расстояние. Про масштаб. Про то, что страна у нас, оказывается, не просто большая, а местами уже почти неприлично огромная. Ты садишься в самолёт в Ленинграде — и вроде всё ещё внутри одного государства, а по ощущениям летишь в другую географическую философию.

До Хабаровска мы добрались уже под вечер. Усталые, слегка помятые дорогой, но бодрые ровно настолько, насколько бывает бодрым молодой человек, которому семнадцать, впереди турнир, а рядом идёт Ася, официально числящаяся журналистом. Да-да. Это отдельно красиво.

Вообще состав у нас в этот раз был не чисто спортивный, а такой... комбинированный. С уклоном в будущее и немножко в государственную интригу. Были:

я, как лицо вечно подозрительно активное;

Ася — по журналистской линии, что её невероятно украшало и делало ещё опаснее, потому что теперь она могла официально задавать неудобные вопросы;

Миша;

Надя;

Терехов Александр Николаевич;

Георгий Цейтин;

ещё ребята из кружка;

и, конечно же, Воронцов.

Куда без него.

Этот человек, кажется, встраивался в любые важные перемещения молодёжи автоматически. Спортивный журналист, сотрудник комитета комсомола, человек с очень хорошей памятью, правильными связями и лицом, на котором всегда можно было прочитать сразу две версии происходящего — официальную и настоящую. В этот раз он сопровождал нас уже не по спортивной линии, а скорее как наблюдающий от властей, но выглядел всё так же — спокойно, собранно, доброжелательно и тревожно для любого потенциального нарушителя порядка.

— Ну что, Латин, — сказал он, когда мы спускались по трапу, — добро пожаловать на Дальний Восток. — Спасибо. Тут воздух другой. — Это ты ещё спать не пытался по местному времени. — Вы умеете обнадёжить. — Это часть службы.

Хабаровский воздух действительно был другой. Чище? Резче? Просторнее? Даже не знаю. В нём было что-то такое, от чего сразу вспоминалось слово «край». Не в смысле «конец света», а в смысле — край державы, где уже всё серьёзно, без лишнего московско-ленинградского кокетства. Простор, ветер, сухая прохлада, тёмное небо, огни аэропорта и ощущение, что сюда просто так не прилетают. Сюда прилетают по делу.

— Ты опять ушёл в внутренний пафос? — спросила Ася, ловко поправляя ремень сумки на плече. — Нет. Я географически впечатлён. — Это и называется внутренний пафос. — Ничего подобного. Это уважение к масштабам Родины. — С тобой очень тяжело спорить, когда ты дурачишься патриотично. — Я универсален.

Она фыркнула. Значит, всё хорошо.

Миша, как всегда, смотрел по сторонам с выражением человека, который уже начал распаковывать в голове схему турнира, вероятные задачи и возможные способы всех победить честным интеллектуальным трудом. Надя, наоборот, сначала смотрела на всё с интересом, потом резко зевнула и призналась:

— Я пока ощущаю не масштаб Родины, а масштаб перелёта. — Это естественно, — сказал Терехов. — Наука не требует от человека быть бодрым немедленно после много- часовых поясов. — Очень гуманная наука, — заметил я. — Это педагогика, — поправил Цейтин. — А она ещё гуманнее, пока её не начинают реформировать.

Приятно было, что взрослые у нас тоже живые. Терехов — собранный, точный, с видом человека, который способен объяснить сложную вещь так, что становится одновременно и страшно, и интересно. Цейтин — мягче на подаче, но не менее острый. Они оба вообще относились к той редкой породе взрослых, рядом с которыми не хочется немедленно бунтовать. Это уже многого стоит.

Из аэропорта нас организованно погрузили и повезли в гостиницу. Город за окнами был тёмный, вечерний, но уже цеплял. Шире улицы. Другие дома. Другой свет. Меньше ленинградской влажной благородной меланхолии, больше какой-то собранной дальневосточной прямоты. Хабаровск не улыбался. Он оценивал. Что, впрочем, было взаимно.

— Странное чувство, — сказал Миша, глядя в окно. — Как будто мы всё ещё дома, но дом внезапно на другом краю глобуса. — СССР, — ответил я. — Издание расширенное, с дополнительными территориями и сложным характером. — Ты всё переводишь в слоганы. — Это защитная реакция на действительность.

Гостиница оказалась приличной — без лишней роскоши, но надёжной. Высокие потолки, длинные коридоры, ковровые дорожки, вежливый персонал и то самое гостиничное выражение лиц у администраторов: «мы видели всё, но вы, пожалуйста, постарайтесь не стать сегодня самым ярким воспоминанием». Я бы на их месте тоже волновался.

Заселение шло бодро, пока не настал звёздный час Нади.

Смешная ситуация случилась почти сразу и, разумеется, на ровном месте. Администраторша — серьёзная дама в очках, строгая и организованная как бухгалтерский учёт в раю, — выдала ключи, сверила фамилии, всё было прекрасно, пока не дошло до Нади.

— Надежда... — дама сверилась с бумагой. — Комната сто двенадцать. Надя кивнула, взяла ключ, уже пошла — и через десять секунд вернулась с очень странным выражением лица.

— Там мужчина. Пауза. — Где? — не поняла администраторша. — В моей комнате. — Какой мужчина? — Живой, — уточнила Надя. — Судя по всему, очень удивлённый.

Я отвернулся, потому что уже начал смеяться. Миша тоже подозрительно закашлялся. Ася прикусила губу и героически держалась. Воронцов медленно поднял бровь. Цейтин снял очки и протёр их с тем выражением, которое бывает у человека перед научным исследованием чужой организационной ошибки.

— Одну минуту, — сказала администраторша таким тоном, будто лично пошла арестовывать реальность.

Оказалось, всё проще и прекраснее: номера перепутали, и в «Надиной» комнате уже жил какой-то местный преподаватель из Новосибирска, которого система распределения гостей решила не предупреждать, что к нему вот-вот заселят старшеклассницу с лицом оскорблённой логики.

— Он ещё и вскочил, — рассказывала Надя уже нам, шёпотом, но с возмущённым достоинством. — И говорит: «Девушка, вы кто?» — А ты? — спросил я. — А я говорю: «Это, видимо, более сложный вопрос, чем нам казалось». Ася всё-таки рассмеялась. — Надя, это прекрасно. — Ничего прекрасного. Я хотела лечь. — А пришлось знакомиться с сибирской наукой, — подсказал Миша.

В итоге всё быстро поправили, номер дали другой, а Надя на весь вечер стала локальной героиней. Даже Терехов улыбался. Что уже признак крупного успеха.

Поздний ужин в гостиничном ресторане прошёл на удивление уютно. Мы были уставшие, но не разбитые; собранные, но не деревянные. Говорили о завтрашнем турнире, о том, кто что ожидает, кто какие задачи решал, кто на чём может выстрелить, как будут проходить этапы, какие команды приехали.

Турнир по информатике вообще штука особенная. В спорте всё хотя бы видно сразу: кто быстрее, кто выше, кто влепил с дуги и испортил чужую оборону. А здесь — тишина, аудитории, задачи, коды, логика, аккуратность, нервы такого типа, который снаружи почти не заметен, а внутри съедает не хуже финала чемпионата.

— Боишься? — тихо спросила Ася, когда мы уже доедали. — Турнира? — Угу. — Не так, как баскетбола. Но да. — Почему иначе? — Потому что там ты двигаешься. Там шум, партнёры, темп, удары сердца в ритме игры. А тут сядешь — и останешься наедине с задачей и собственной головой. — Тяжёлое соседство? — Иногда невыносимое.

Она улыбнулась.

— Ничего. Ты и с этим договоришься. — Опять вера в меня? — Нет. Статистика наблюдений. — Очень романтично. — Я журналист. Мы циничнее.

— Врёшь, — сказал я. — Вру, — согласилась она легко.

После ужина Воронцов, конечно, не был бы собой, если бы не провёл короткий инструктаж в мягкой обёртке.

— Так, товарищи юные интеллектуалы и их спутники. Завтра — без опозданий, без приключений и без попыток открыть новые политические горизонты на территории Хабаровска. Всё понятно? — Скучно формулируете, — сказал я. — Для тебя у меня есть расширенная версия, — ответил он. — «Латин, не устраивай ничего, после чего мне придётся звонить в три места и объяснять, что ты вообще имел в виду». — Сразу чувствуется личное отношение. — Оно и есть личное.

Тёплая забота спецслужб — отдельный жанр. Думаю я.

Позже, уже в коридоре, когда все расходились по номерам, Ася задержалась рядом со мной у окна. За стеклом был ночной Хабаровск — тёмный, редкий, с дальними огнями.

— Красиво, — сказала она. — По-другому красиво, чем у нас. — Да. Тут как будто больше воздуха. — И пространства. — И расстояния. — И ответственности, — добавил я сам не знаю почему.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Ты опять что-то чувствуешь про страну? — Немножко. — Опасное дело. — Знаю.

Мы помолчали.

Потом она вдруг поправила мне ворот рубашки — просто так, спокойно, как будто это давно уже её работа. Я накрыл её пальцы ладонью.

— Спасибо. — За что? — За нормальность.

Она усмехнулась.

— Это самое странное, что ты мне говорил. — Но правдивое. — Тогда пожалуйста, Джокер.

И ушла к себе. А я ещё немного постоял у окна, глядя на дальний город и думая, что жизнь в этом сезоне определённо решила не мелочиться.

Хабаровск

04.10.1986,

суббота,

07:00 Гостиница

______________________________________________________

Проснулся я, как и положено приличному участнику серьёзного интеллектуального мероприятия, чуть раньше будильника и уже с готовым ощущением, что мозг мой где-то посередине между Ленинградом и местным временем. Организм честно пытался понять, кто он, где он и на каком свете должен сейчас работать.

За окном было светло. Хабаровск утром оказался ещё интереснее, чем ночью. Просторнее. Резче. Виден был город, уходящий в ширину, и какое-то особое небо — высокое, холодноватое, очень чистое. Совсем не ленинградское. Ленинградское небо умеет быть великим страдальцем и драматургом. А здесь — небо человека, который встал, умылся, засучил рукава и пошёл делать дело.

— Вставай, мыслитель, — сказал я сам себе. — Родина ждёт твоих алгоритмов.

Собрался быстро и спустился к завтраку. Внизу уже подтягивались наши. Миша выглядел подозрительно свежим. Не люблю таких людей по утрам. Надя, наоборот, сидела с чашкой чая и лицом человека, который всё простил миру, кроме раннего часа. Терехов и Цейтин уже обсуждали что-то по задачам, и по интонации было ясно: взрослые тоже волнуются, просто умеют делать это научно. Воронцов пил кофе и, кажется, внутренне наблюдал за всеми сразу.

Ася появилась чуть позже. И вот вроде ничего особенного — светлый свитер, волосы собраны небрежно, взгляд ещё сонный, — а мне немедленно захотелось объявить утро официально удавшимся.

— Ты слишком довольный, — заметила она, садясь рядом. — Я всегда такой на Дальнем Востоке. — Вчера ты здесь оказался впервые. — Именно. Всё впервые особенно украшает человека. — Какая удобная теория. — Пользуйся.

Завтрак был обычный гостиничный, но в таких поездках любой нормальный завтрак воспринимается почти как цивилизационная поддержка. Каша, яйца, хлеб, масло, чай, кофе — достаточно, чтобы чувствовать себя не героем трагедии, а участником процесса.

Разговоры шли негромко. Нервы были. Конечно были. Турнир по информатике — не концерт самодеятельности. Там никто не будет аплодировать харизме. Там либо решаешь, либо нет. И всё. Очень отрезвляет.

— Латин, — сказал Терехов, — ты сегодня сначала читаешь всё дважды. — Даже если сразу кажется очевидным? — Особенно если сразу кажется очевидным. — Это он тебе мягко переводит «не выпендривайся», — вставил Миша. — Спасибо, Миша, твоя педагогическая ценность неоценима, — сказал я. — Я стараюсь для коллектива.

Цейтин посмотрел на нас поверх очков.

— Вообще, если без шуток, у нас хорошие шансы. Главное — не суетиться и не пытаться быть гениальными любой ценой. Очень много задач берутся не вдохновением, а аккуратностью. — То есть это прямо удар по моему имиджу, — сказал я. — Ничего, — отозвалась Ася. — Ты выдержишь. — Жестокая среда. — Конкурентная.

После завтрака мы ещё немного постояли у окна в холле. Отсюда город был виден лучше. Где-то вдали угадывалась широкая вода, но пока ещё неясно — то ли река, то ли просто простор. Местные ребята из других делегаций уже мелькали туда-сюда. Кто-то бодрый, кто-то с папкой, кто-то с лицом «я не человек, я носитель комбинаторики».

— Интересно, — сказал Миша, — у спортсменов перед стартом всё видно. А у нас у всех вид такой, будто мы идём на олимпиаду по тихому страданию. — Потому что мы и идём, — ответила Надя. — Не драматизируйте, — сказал Воронцов. — Вы молоды, умны, при деле. Очень выгодная жизненная позиция. — Это вы сейчас вдохновляете? — спросил я. — Нет. Констатирую. Вдохновлять — это к вашим преподавателям. Я по части последствий. — Сразу легче, — сказал Миша.

И пошли.

Хабаровск

04.10.1986,

суббота,

11:00 Учебный комплекс

Учебный комплекс встретил нас запахом полированной мебели, мела, бумаги и собранных нервов. У таких мест вообще особая атмосфера — не спортивная, не торжественная, а именно интеллектуально-боевая. Здесь не орут, не свистят и не машут флагами. Здесь люди молча садятся за стол и очень воспитанно пытаются уничтожить друг друга на задачах.

Нас зарегистрировали, распределили по аудиториям, объяснили, где гардероб, где буфет, где туалет и где, предположительно, заканчивается детство. Команды были со всего Союза: Москва, Новосибирск, Киев, Минск, Таллин, местные, ещё какие-то города, которые в такие дни внезапно начинают звучать как имена соперников. Лица у всех были знакомые по типу: умные, молодые, сосредоточенные. Кто-то нервничал открыто, кто-то держался надменно-спокойно, кто-то уже всем видом сообщал, что окружающие сильно недооценивают его алгоритмический потенциал.

В общем, обычный фестиваль юной когнитивной тревожности.

Ася здесь чувствовала себя почти официальной взрослой. Блокнот, ручка, внимательный взгляд — человек не просто присутствует, а наблюдает историю в момент её производства. Меня это почему-то веселило.

Опасно, конечно. Но приятно.

Перед началом Терехов собрал нас в стороне, коротко и по делу:

— Ещё раз. Внимательно читаем условия. Не паникуем, если первая задача кажется странной. Странная задача — это ещё не катастрофа, иногда это просто задача. Время распределяем. Если где-то застряли — не женимся на проблеме, идём дальше.

— А если чувства серьёзные? — спросил я.

— Чувства разберёте после тура, — сухо сказал он. — Сейчас у вас отношения только со временем.

Надя фыркнула.

Цейтин, стоявший рядом, добавил уже мягче:

— И помните: высокий результат — это не обязательно подвиг. Иногда это просто цепочка очень правильных решений, принятых без паники.

Хорошая формулировка. Вообще применимая не только к информатике.

Потом нас рассадили.

И вот тут стало по-настоящему тихо.

Перед тобой листы с заданиями, ручка, стол, собственная голова и время, которое внезапно начинает вести себя как подозрительный персонаж: то летит, то вязнет, то как будто специально смотрит, как ты нервничаешь.

Тема тура была объявлена заранее — алгоритмы и вычислительная сложность, — и составители, похоже, решили, что если уж пугать школьников, то делать это системно.

Первая задача выглядела почти дружелюбно: нужно было придумать алгоритм, который на словах казался очевидным, но при попытке записать его аккуратно выяснялось, что очевидность — категория очень хрупкая. Вторая уже требовала не только решения, но и понимания, почему одно решение хорошее, а другое — путь к преждевременному старению. Там нужно было не просто получить ответ, а сообразить, как не утонуть во всех возможных переборах, которые с математической точки зрения прекрасны, а с практической — напоминают план вычислений до пенсии.

Третья задача с порога производила впечатление человека, который пришёл не решаться, а выяснять, достоин ли ты вообще произносить слово «алгоритм» без покраснения. Нужно было оценить время работы процедуры, доказать, что улучшить её можно, и предложить, как именно. То есть тебя не просто просили что-то сделать — тебя просили ещё и объяснить, почему ты не делаешь это глупо.

Очень педагогично. И немного садистски.

Я работал спокойно. Без эйфории, без провалов. В такие минуты у меня обычно включается особый режим: внутренний шум никуда не девается, но отходит на задний план, оставляя только ритм. Прочитал. Отбросил лишнее. Увидел структуру. Попробовал ход. Проверил. Не сработало? Следующий.

Сработало? Не радуйся слишком рано. Проверь ещё раз.

Жизнь вообще особенно любит тех, кто после слова «эврика» делает контрольную проверку.

Во второй задаче я сначала пошёл в лоб и почти сразу понял, что лоб у меня один, а у задачи углов много. Пришлось отступить, посмотреть на неё как на систему, а не как на набор неприятностей. В какой-то момент стало видно: если упорядочить данные правильно, половина работы вообще исчезает. Это был тот редкий случай, когда решение не столько находишь, сколько внезапно перестаёшь мешать ему появиться.

Иногда я поднимал глаза. Видел Мишу — собранного, жёсткого, целиком внутри задачи. Надю — спокойнее, чем накануне, и это был хороший знак. Видел, как кто-то из соседней команды уже третий раз перечитывает условие с выражением человека, которого предали на концептуальном уровне. Видел, как один парень аккуратно рисует таблицу, будто строит оборонительные укрепления.

Тишина стояла почти священная. Только листы шуршат, ручки скрипят, кто-то кашлянет, кто-то поднимет руку за дополнительным бланком.

Вот так и выглядит интеллектуальная война — без маршей, но с внутренним артобстрелом.

Когда этап закончился, люди выходили в разных состояниях. Кто-то сразу начинал говорить — быстро, нервно, как будто если не пересказать задачу в первые тридцать секунд, ответ аннулируется. Кто-то, наоборот, замыкался. Кто-то уже анализировал, где ошибся, а где был молодец, но не настолько, чтобы расслабиться.

— Ну? — спросил Миша, когда мы выбрались в коридор.

— Жить можно, — ответил я.

— Это у тебя хорошо или плохо?

— Это у меня пока честно.

Надя поправила волосы и сказала с мрачным достоинством:

— Вторая была гадкая.

— Зато третья, наверное, гуманная? — спросил я.

— Нет. Третья была личным оскорблением в форме условия.

Это значило, что всё идёт по плану.

Подошёл Терехов:

— Где, по-вашему, был главный подвох?

— В том, что нас заставили думать, — сказал я.

— Это не подвох, — заметил он. — Это формат мероприятия.

— Тогда в том, что сначала хотелось перебирать, а потом выяснилось, что это ловушка, — сказал Миша.

Терехов кивнул:

— Уже лучше. Если задача предлагает вам полный перебор, сначала надо задать себе один простой вопрос: что составители имеют против вашей молодости?

Цейтин усмехнулся:

— Или второй вопрос: какую структуру вы пока не заметили?

— А если не заметили никакую? — спросила Надя.

— Тогда, — сказал Цейтин, — вы в честной компании. Для этого турниры и существуют.

Преподаватели выглядели удовлетворённо-сдержанными. Что в переводе со взрослого языка означало: наши выступили хорошо. Не без шероховатостей, не без нервов, не без пары решений, которые хотелось бы увидеть в более приличном виде, — но хорошо.

А это уже было важно.

Воронцов подошёл позже, когда первая волна эмоций схлынула.

— Судя по лицам, катастрофы не произошло.

— Наоборот, — сказал Миша. — Мы культурно победили хаос.

— Пока только в отдельных областях, — уточнил Терехов.

— Всё равно неплохо, — сказал я.

— Вот за это люблю молодёжь, — заметил Воронцов. — Любой умеренный успех у вас уже основание для дальнейшего наступления.

— А что, надо сначала пострадать? — спросил я.

— Нет. Надо сначала зафиксировать реальность.

— Мы её и фиксируем. Просто с оптимизмом.

— Это опасно.

— Это заразительно, — поправила Ася.

И вот тут Воронцов даже посмотрел на неё с уважением.

Да. Ася умела попадать точно.

После официальной части стало легче. Не совсем свободно — всё-таки ещё обсуждения, результаты, разговоры, — но уже можно было дышать. И тут местные ребята, с которыми мы успели познакомиться в коридорах и на регистрации, предложили пройтись по Хабаровску.

Идея была правильная. После нескольких часов в задачах человеку полезно увидеть хоть что-то, кроме символов и собственной судьбы. Воронцов, Терехов и Цейтин переглянулись.

У взрослых вообще есть этот специальный взгляд: «понятно, почему хочется, но что же вы все такие юные». Потом Цейтин сказал:

— Недолго. — Всем вместе, — добавил Терехов. — И без приключений, — добил Воронцов, глядя на меня. — Почему вы всегда смотрите именно так? — Потому что статистика уже есть, — ответил он.

Шли мы большой, вполне благообразной компанией. Наши, местные ребята, Ася, Надя, Миша, ещё несколько человек. Хабаровск днём оказался городом широким и спокойным. В нём не было ленинградской музейной плотности или московской суетливой столичности. Он стоял иначе — с запасом пространства вокруг, с воздухом, с далью. Мне это нравилось.

Местные рассказывали, где что, кто где учится, как живут, как добираются, как здесь чувствуется близость к Китаю, к реке, к краю страны. Всё было интересно. Пока, разумеется, жизнь не решила опять подкинуть нам проверку на устойчивость….

.

Глава 4 А в Хабаровске тоже весело, часть вторая.

Хабаровск

04.10.1986,

суббота,

14:00

Конфликт начался неожиданно глупо. Что, впрочем, классика.

На одной из улиц к нам докопалась компания местных парней постарше. Не совсем шпана, не совсем рабочая молодёжь, не совсем кто — но уже с тем самым выражением лица, когда человеку скучно и он хочет развлечься за чужой счёт. Сначала просто косились. Потом один из них, коренастый, в куртке нараспашку, бросил что-то про «столичных». Я сначала даже не понял.

— Это они кому? — спросил я вполголоса. — Нам, — сказал один из местных ребят и закатил глаза. — Тут некоторые не любят москвичей. И питерцев тоже. — А мы-то чем успели? — Родились не там, наверное.

Очень содержательная политическая позиция. Думаю я.

Ребята подошли ближе. Уже без всяких тонкостей.

— Чё, приехали, умные? — спросил один. — Стараемся, — ответил я вежливо. — А этот ещё и разговаривает, — сказал другой. — Было бы странно, если бы молчал, — заметила Надя сухо.

Вот это был сильный ход. Даже я оценил.

Они, кажется, немного растерялись от того, что с ними не спорят по их сценарию. Но ненадолго. Коренастый шагнул ближе и уже с явным вызовом сказал:

— Думаете, если из Ленинграда, так всё можно? — А что именно «всё»? — спросил я. — И почему вы это так тревожно произносите?

Миша тихо выдохнул сквозь зубы. Ася рядом со мной чуть напряглась. Я это почувствовал даже без взгляда.

Местные наши сопровождающие сразу включились, начали объяснять своим землякам, что мы приехали на турнир, что всё нормально, что не надо устраивать цирк. Но те уже завелись на собственном раздражении.

И опять это знакомое ощущение — воздух чуть меняется. Ещё ничего не случилось. Но уже пахнет тем, что сейчас кто-нибудь сделает особенно глупый шаг.

Я очень не люблю одинаковые сценарии. Но они почему-то любят меня.

А дальше стало совсем интересно..

Коренастый подошёл ещё ближе. От него пахло дешёвыми сигаретами, упрямством и желанием непременно доказать незнакомым людям что-то важное о себе. Обычно это плохой набор. Очень плохой.

— Ты самый умный, да? — спросил он. — Сейчас опасно сравнивать, — ответил я. — Вокруг турнир по информатике.

За моей спиной кто-то из наших тихо хрюкнул. Кажется, Миша. Ася, наоборот, вздохнула так, как умеют только девушки, уже прекрасно понимающие, что их любимый человек опять выбрал путь дипломатии через лёгкое издевательство.

— Дан, — сказала она негромко. — Я вежлив, — ответил я, не оборачиваясь. — Вот именно это меня и тревожит.

Местные парни, к счастью, оказались не полностью безнадёжны. Потому что за нас тут же вступились ребята из хабаровской команды. Причём не вяло, не «ну ладно, пацаны, расходитесь», а вполне жёстко. Один высокий, худой, в очках — что особенно украшало момент, — шагнул вперёд и сказал с таким презрением, что даже без подготовки было ясно: он сейчас стыдит этих деятелей от имени местной интеллектуальной общественности.

— Вы совсем, что ли? Люди на турнир приехали. — И что? — буркнул коренастый. — И то. Хотите проблемы — идите ищите их в другом месте. Не позорьтесь.

К нему присоединились ещё двое местных наших новых знакомых. И сразу стало видно, что уличным борцам с «понаехавшими» сценарий опять ломают. Потому что одно дело — наезжать на чужих. Совсем другое — когда свои же смотрят на тебя как на недоразумение.

Подошёл и Воронцов. Неспешно. Как будто не спешил, а просто материализовался там, где назревала дурь.

— Молодые люди, — сказал он очень спокойно, — вы сейчас ошибаетесь направлением энергии.

У него был удивительный дар произносить почти безобидные слова так, что людям хотелось срочно пересмотреть биографию.

Коренастый посмотрел на него, потом на нас, потом на местных ребят. Посчитал соотношение сил, вероятные перспективы, наличие свидетелей, взрослых и полную бессмысленность конфликта. Мыслительный процесс у него шёл медленно, но всё-таки шёл.

— Да нужны они мне, — буркнул он наконец. — Вот это уже ближе к истине, — сказал я. — Латин, — негромко произнёс Воронцов. — Молчу.

И ведь молчал. Почти.

Компания ещё постояла, пошумела для сохранения лица и начала отходить. Без победы, без драки, без особой славы. И слава богу.

Когда они свернули, Миша сказал:

— У меня к этой стране много любви, но география обид почему-то везде одинаковая. — Потому что дураки интернациональны, — ответил я. — Не превращай это в лозунг, — попросила Надя. — Поздно. Уже звучит.

Ася ткнула меня пальцем в бок.

— Ты опять нарывался. — Я вёл тонкую работу по деморализации противника. — Ты вёл себя как человек, у которого слишком быстрый язык. — Это мой стратегический ресурс. — Это моя будущая седина, — сообщила она.

Хорошо сказала. Даже приятно.

Местные ребята смущённо извинялись за своих. Мы отмахнулись почти хором. Город не обязан отвечать за каждого идиота, который решил разнообразить субботу нелюбовью к столичным. Тем более что город тут же выставил своих нормальных людей, и этого было достаточно.

— Пошли уже, — сказал высокий очкарик из хабаровских. — Лучше Амур покажем. Там хоть красиво. — А вот это звучит как взрослая идея, — одобрил я.

И да — Хабаровск стоило смотреть именно так. После глупой стычки выйти к простору, к свету, к настоящему масштабу. Это всегда лечит.

Когда мы подошли туда, откуда открывался вид на Амур, я на секунду просто замолчал. Потому что река была не «большая». Не «широкая». Не «впечатляющая». Она была как отдельная географическая воля.

Амур лежал перед нами широко, спокойно и настолько по-настоящему, что все городские мысли сразу чуть отступили. Вода, даль, берега, воздух — всё вместе складывалось в ощущение не реки даже, а пространства, которое никуда не торопится, потому что ему некуда спешить. Оно и так огромное.

— Вот это да, — сказала Ася тихо. — Да, — ответил я. — Это уже не пейзаж. Это аргумент.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Иногда ты всё-таки умеешь говорить нормально. — Редко. Берегу эффект.

Местные ребята заметно оживились. Когда человек показывает любимое место, он всегда становится теплее. Пошли рассказы — про город, про основание, про военных, про торговлю, про Дальний Восток, про то, как тут всё иначе чувствуется. Один говорил о набережной, другой о зиме, третий — о том, как здесь живут с ощущением расстояния до всех сразу.

— Тут до Москвы далеко, — сказал наш проводник в очках, — но это не значит, что мы чувствуем себя окраиной. Скорее... своим центром. Просто отдельным. — Хорошая формулировка, — сказал я. — Мы стараемся, — усмехнулся он.

Мне это очень понравилось. Потому что правильный город именно так и должен звучать — не жалобно, не с комплексами, а ровно: у нас тут своё достоинство, свой вес, своё место.

Шли медленно, разговаривали. Миша быстро сошёлся с местными по теме задач, олимпиад, преподавателей и того, как в разных городах устроены кружки. Надя сначала молчала, а потом вдруг включилась и выдала несколько очень точных вопросов про организацию обучения здесь. — Ну всё, — думаю я. — Нашли друг друга. Интеллектуальная дипломатия пошла.

Я с Асей то чуть отставал, то снова догонял остальных. Она держала меня под руку, и это было удивительно правильное ощущение — чужой город, река размером с идею, ребята вокруг, а рядом человек, с которым всё становится не спектаклем, а жизнью.

— Ты сейчас счастливый, — сказала она. — Это заметно? — Очень. — Опасно. — Почему? — В такие моменты я начинаю верить, что всё получится. — И что в этом плохого? — Обычно после этого жизнь проверяет меня на излишний оптимизм. — Ну, — сказала Ася, чуть прижавшись плечом, — тогда пусть проверяет не слишком нагло.

Хорошая заявка. Поддерживаю.

После прогулки нас отвели в кафе. Местное, без пафоса, но с характером. И снова — люблю такие места. Где не пытаются произвести впечатление интерьером, а просто кормят так, чтобы человек потом не спорил с реальностью.

Внутри было тепло, шумно, пахло бульоном, жареным мясом, тестом и чем-то ещё дальневосточным, но пока неуловимым. Мы заняли два больших стола. Наши, местные, взрослые. Всё смешалось правильно и без церемоний.

— Так, — сказал я, разглядывая меню, — а где тут пункт «накормить ленинградца до состояния философского согласия с миром»? — Это всё меню, — ответил один из местных. — Отличный подход.

Кормили хорошо. Очень. Суп оказался таким, что Миша даже отложил разговор о турнирной задаче и сосредоточился на ложке. Это серьёзный показатель. Были мясные штуки, что-то из рыбы, салаты, хлеб, чай. Без экзотических выкрутасов, но всё настоящее, крепкое, честное.

— Мне нравится Хабаровск, — сказал я после нескольких минут молчаливого уважения к еде. — Из-за культуры? — спросила Надя. — Из-за комплексного подхода. — То есть из-за обеда, — перевела Ася. — Великие чувства всегда проверяются бытовыми деталями.

Воронцов пил чай и слушал нас с тем самым выражением, когда взрослый человек вроде бы сохраняет дистанцию, но на самом деле ему нравится, что молодёжь не только бегает и решает, но ещё и умеет радоваться нормальным вещам.

— Павел Сергеевич, — спросила Ася уже вполне журналистски, — а вы в Хабаровске были раньше? — Был. — И как вам? — Серьёзный город. — Это всё? — А что вы хотите, Анастасия? Лирический очерк? — Хотя бы намёк. — Намёк простой: города на краю страны чаще всего крепче, чем кажутся со стороны.

Я посмотрел на него с интересом. Хорошая фраза. Настоящая.

После обеда, разумеется, пошли на рынок. Потому что если ты не зашёл на местный рынок, не попытался купить что-нибудь ненужное, не поторговался и не ушёл с пакетом случайных радостей — считай, поездки не было.

Хабаровский рынок был отличный. Живой, плотный, шумный, со своим ритмом. Не южный, как в Белграде, а другой — более прямой, хозяйственный, но всё равно очень живой. Здесь всё продавалось с ощущением, что вещь должна быть полезной, но если она ещё и красивая — никто не против.

Мы разошлись не слишком широко, но с большим энтузиазмом. Девчонки тут же начали что-то выискивать. Миша сначала делал вид, что ему ничего не нужно, а потом завис у прилавка с какими-то блокнотами и ручками так серьёзно, будто выбирал оружие интеллектуального возмездия.

— Ты же говорил, тебе ничего не надо, — сказал я. — Это не «надо». Это инструменты. — Конечно. — Не завидуй моей системности. — Я ею любуюсь издалека.

Я купил себе пару футболок — одну простую, вторую чуть веселее. Потом увидел шорты и почти взял, но тут подошла Ася и немедленно испортила мне свободу выбора.

— Нет. — Почему сразу нет? — Потому что это выглядит так, будто ты сбежал из секции по неудачному туризму. — Очень узкая претензия. — Но точная.

Местная продавщица, женщина энергичная и явно всё понимающая про человеческие отношения, посмотрела на нас и сказала:

— Девушку слушай. Она плохого не возьмёт. — Видите? — сказала Ася. — Заговор. — Социально одобренный, — уточнила продавщица.

Пришлось брать другие. И, что обидно, они правда были лучше.

Надя купила какой-то платок, совершенно ей подходивший, но сделала вид, что это чисто практическая необходимость. Миша разжился ручками, блокнотами и ещё чем-то таким, от чего у Терехова одобрительно дрогнула бровь. Местные ребята помогали торговаться, советовали, где лучше, где дешевле, где не жульничают, а где жульничают артистично и потому почти простительно.

Серый в этой поездке не присутствовал, но его дух, кажется, витал надо мной, потому что я зачем-то решил поторговаться за майку. Получилось плохо, но смешно. Продавец посмотрел на меня, потом на Асю, потом снова на меня и сжалился.

— Ладно, студент, бери так. — Я не студент. — Будешь, — философски сказал он.

А вот тут, думаю я, человек, возможно, видел больше жизни, чем многие аналитики.

Обратная дорога всегда другая. Даже если устал сильнее, даже если глаза слипаются, внутри уже сидит то самое чувство: мы съездили не зря. И это очень много меняет.

В самолёте назад все были спокойнее, тише. Не потому что испортились. Просто впечатления набрались до края. Миша и Надя ещё что-то обсуждали вполголоса — какие-то задачи, решения, варианты. Терехов с Цейтиным, кажется, были довольны. Не восторженно, не бурно, а по-взрослому: да, хорошо съездили, есть результат, есть материал, есть перспектива. Воронцов листал блокнот и делал вид, что просто работает. Хотя я был почти уверен, что он ещё и нас незаметно считает.

Ася сидела рядом со мной и сначала что-то писала в своём блокноте, потом отложила его и устало прислонилась ко мне плечом.

— Пишешь репортаж? — спросил я. — Наброски. — И каков главный вывод журналиста Ветровой? — Что страна слишком большая, чтобы жить скучно. — О, это сильно. — Я знаю. — А второй вывод? — Что ты одинаково умеешь влезать в неприятности и выходить из них с лицом человека, который вообще-то просто гулял. — Это талант. — Это беда.

Я усмехнулся.

— Зато тебе не скучно. — Это правда, — сказала она и зевнула. — Но иногда я хочу хотя бы один выезд без местных идиотов. — Это уже утопия. — С тобой — да.

Когда прилетели в Ленинград, была уже ночь. Пулково встретило нас родной прохладой, знакомым воздухом, поздними огнями и тем странным удовольствием, которое бывает только после возвращения. Дом. Даже если между вылетом и прилётом прошло не так много времени, всё равно — дом.

Мы шли по аэропорту уже слегка вразвалочку, с сумками, покупками и усталой гордостью выживших путешественников.

— Ну что, — сказал Миша, — Хабаровск засчитан. — Более чем, — ответил я. — Амур, кстати, — добавила Надя, — это действительно аргумент. Я посмотрел на неё. — Ты это у меня украла. — Я это улучшила. — Научная среда вас портит, — сказал я.

Терехов хмыкнул. Цейтин улыбнулся. Воронцов произнёс:

— Отдохните день. Потом снова в бой. — А можно хотя бы полдня ничего не символизировать? — спросил я. — Нет, — ответил он. — У вас возраст не тот.

Суровый человек.

У выхода Ася остановилась рядом со мной. Люди вокруг расходились, ловили такси, встречающих, сумки, реальность. А мы на секунду зависли в этой короткой послепоездочной тишине.

— Хорошо съездили, — сказала она. — Очень. — Что тебе больше всего запомнилось? Я подумал. Потом честно ответил:

— Что страна реально огромная. И живая. И везде свои люди. — А ещё? Я посмотрел на неё. — Что ты в ней со мной ездишь.

Она секунду молчала, потом улыбнулась — устало, тепло, совсем по-настоящему.

— Ладно, Джокер, — сказала она. — Это был хороший ответ. — Я иногда умею. — Иногда. Не наглей.

И вот на этой ноте мы вышли в ленинградскую ночь — чуть усталые, чуть взрослее, с новыми историями, новыми связями и с тем самым ощущением, что всё это только раскручивается.

Потому что да. Оно именно раскручивалось.

— Погуляем? — Спросил я.

— Погуляем. — Согласилась она.

И мы пошли в этой ночи, совершенно ленинградской. Мы шли обнявшись и даже целовавшись, на каждом том шагу. А кто-то, можем сам град Петра нам пел эту странную песню...

*******************************************************

Ленинград встает с Невы, из воды и синевы. Из гранита, из ветров, из истории дворов.

Ленинград — холодный свет, след империй, дым побед. Город держит свой размах, словно музыку в камнях.

Ленинград, веди меня сквозь туманы и огни. Ленинград, храни свой нерв, город боли, город вер.

Здесь мосты глядят в волну, разрезая тишину. Здесь каналы, как те строки, тянут память вдоль реки. Здесь дворцы и серый дождь, здесь до дрожи правит ночь. Здесь шаги былых времен Вновь слышны в том шорохе знамен. Здесь блокадный хлеб и лед, и упрямый путь вперед. Здесь под небом ледяным человек остался жив.

Здесь не просто камень, медь, здесь сумели уцелеть. Здесь в молчании тех стен слышен пульс тяжелых дней.

Здесь трамвайный ранний звон, двор-колодец, старый дом. Здесь у сада Летнего та тень, здесь разводят мост ...не лень. Здесь студенты до утра спорят, курят у двора. Здесь завод и Эрмитаж держат общий строгий стаж. И на Невском свет витрин режет сумрак, как сатин. И у Финского залива ветер учит быть красивым.

Он суров, но не чужой, он ведет тебя домой. Если выдержишь мороз — станешь частью этих звезд.

Глава 5 Ленинград Никогда не спит?

Ленинград

18.10.1986

суббота

_______________________________________________________

Утро началось со знакомого, сухого, упругого звука — мяч бился о паркет, и этот звук всегда собирал меня лучше любого будильника. В спортивном зале мир был проще, честнее и жестче, чем где бы то ни было еще. Здесь не нужно было изображать из себя ничего лишнего. Ты либо в ритме, либо нет. Либо чувствуешь команду, либо выпадаешь. Либо работаешь, либо мешаешь.

Я вошел в зал одним из последних, хотя до опоздания было еще далеко. Наши уже собирались.

Гриша Петров, как обычно, выглядел так, будто его не в баскетбол привели, а сразу вручили участок обороны государственного значения и сказали: “Вот отсюда никто не пройдет”. Он был высокий, мощный, основательный и в защите умел стоять так, что даже мысль идти на него казалась не самой умной.

Артём Сидоров уже разминал плечи — спокойно, без лишних движений, с тем рабочим выражением лица, которое у него появлялось перед каждым занятием. Артём никогда не играл на публику. Он просто делал то, без чего команда рассыпается: страховал, закрывал, бился за ничейный мяч, перекрывал линии, брал на себя грязную работу, чтобы у других было пространство.

Витя Викторов был весь в своей обычной быстрой энергии — сын тренера, резкий, легкий на ногах, вечно готовый сорваться в атаку раньше, чем остальные окончательно вошли в игру.

Серёжа Иванов уже что-то рассказывал Косте, и, судя по выражению лица Кости, было это либо очень смешно, либо настолько в стиле Серёжи, что комментарии уже не требовались. Костя Лунев завязывал шнурки с таким видом, будто вообще никуда не спешит, но я давно знал: его спокойствие обманчиво. Он тихий до той секунды, когда оказывается в самом нужном месте.

Вано Абашидзе появился последним из наших — яркий, как всегда, с лицом человека, который даже вход в спортивный зал умеет превратить в небольшой жанровый эпизод.

— Товарищи, — сказал он, разводя руками, — я прибыл нести красоту и результат.

— Насчет результата посмотрим, — отозвался Серёжа. — Красоту ты уже, к сожалению, принес.

Вано схватился за сердце:

— Зависть разрушает коллектив, Иванов.

— Нет, — сказал я. — Коллектив разрушает твоя привычка делать лишнее финтом там, где можно просто забить.

— Просто забить может каждый, — важно сказал Вано. — А вот красиво…

— Абашидзе, — раздался голос тренера, — если ты закончил внутренний монолог, марш разминаться.

Виктор Викторович Викторов уже стоял у середины площадки. Он никогда не повышал голос без нужды и вообще не любил показную суровость. Но зал у него собирался мгновенно. В нем было то качество, которое не сыграешь: настоящая внутренняя собранность. Он мог одной короткой фразой вернуть всех в рабочее состояние.

— Закончили быть талантливыми на словах, — сказал он. — Начали быть полезными на паркете.

Мы построились и пошли в разминку. Бег, растяжка, смена направления, работа ног. Первые минуты я всегда особенно любил — тело входило в режим, посторонние мысли уходили, и мир начинал собираться вокруг простых вещей: дыхание, скорость, чувство расстояния, ритм движения.

Потом тренер перевел нас на быстрые атаки.

— Не думать долго, — сказал он. — Думать заранее. А здесь — видеть.

Это была одна из его любимых мыслей, и в ней всегда было больше смысла, чем в половине длинных объяснений. В быстрой атаке нельзя размышлять на ходу слишком долго — опоздаешь. Значит, нужно настолько чувствовать игру и друг друга, чтобы решение рождалось почти сразу.

Серёжа подхватил мяч, развернулся и мгновенно увидел Витю на фланге. Передача ушла четко, почти без замаха. Витя пролетел вперед, взял два шага и аккуратно положил мяч в щит.

— Вот, — сказал Серёжа. — Когда в команде есть умные люди, жизнь становится приятнее.

— Ты это про себя или про передачу? — спросил я.

— Про историческое явление в целом.

Следующий эпизод пошел уже через центр. Я взял мяч, почувствовал, как Гриша занял позицию, притягивая к себе внимание, пошел вправо, потом резко сместился. Артём в этот момент уже закрыл мне корпусом нужный угол, я успел заметить Вано и отдал ему передачу. Вано поймал, сделал лишнее движение — конечно же, сделал, не мог не сделать, — защитник улетел мимо, а мяч после красивой дуги вошел в кольцо.

— Вано! — рявкнул тренер.

— Что “Вано”? — немедленно отозвался тот.

— Ты зачем там еще одну жизнь прожил перед броском?

— Для искусства, Виктор Викторович.

— Искусство у тебя будет после побед. А пока — минимизируй биографию внутри владения.

Мы засмеялись, и тренировка пошла дальше. Я всегда любил эти наши моменты — не парадные, не специально “командные”, а живые. Когда все разные, у всех свой характер, свой стиль, свои глупости и достоинства, но именно поэтому команда и получается настоящей.

Потом тренер дал блок на перехваты. И вот тут баскетбол становился особенно интересным. В быстрой атаке важны скорость и инстинкт. В перехватах — чтение игры, ощущение намерения другого, способность видеть не только мяч, но и всю траекторию происходящего.

— Кто смотрит только на мяч, тот уже опоздал, — сказал тренер. — Видеть надо человека. Его решение. Его ошибку до ошибки. Его ноги, а не глаза. Глаза обманут, ноги нет.

Серый действительно умел это делать. Артём цеплялся за каждое неверное движение соперника. Костя, который внешне никогда не выглядел самым резким, каким-то образом оказывался в нужной точке вовремя. Гриша сминал пространство под кольцом одним фактом своего присутствия.

Я поймал себя на том, что в такие моменты особенно ясно чувствую, почему мы сильны. Не потому, что у нас есть какой-то один великий игрок. А потому, что каждый понимает остальных. Кто как двинется, кто где подстрахует, кто когда рискнет, а кто наоборот выровняет эпизод. Баскетбол вообще честный вид спорта — в нем подлинная команда чувствуется почти физически.

Один эпизод вышел особенно чистым. Я пошел с мячом вправо, видел, как соперник закрывает линию, будто специально провоцируя меня на передачу в центр. Но Артём уже читал ситуацию, дернулся на полшага, перекрыл возврат, мяч ушел в сторону, и Костя перехватил его с таким будничным выражением лица, будто это вообще не событие. Дальше — мгновенная скидка Серёже, тот не глядя отдал Вите, и через пару секунд все уже было закончено.

— Вот это было умно, — сказал тренер.

Для Виктора Викторовича это значило очень много. Он мог похвалить бросок, скорость, хорошую защиту. Но “умно” — это было почти высшей оценкой.

Последним блоком пошли трехочковые. Здесь уже не спрячешься за общую игру — бросок всегда раскрывает состояние человека. Если ты рваный, суетный, злой на себя, не собран — это видно сразу.

Первые два я смазал. Не критично, но неприятно. Вроде бы все делал правильно, а мяч уходил чуть не туда. Тренер заметил, конечно.

— Латин, — сказал он, — ты сейчас бросаешь так, будто одновременно думаешь о судьбе команды, города и еще о чем-то личном.

— Возможно, так и есть.

— Тогда оставь судьбу города на потом. В кольцо кидают настоящим моментом.

На третьем броске я выдохнул, собрал кисть, поймал ритм — и мяч ушел чисто.

— Уже лучше, — кивнул тренер. — Иногда полезно жить здесь, а не в философии.

— Я стараюсь, Виктор Викторович.

— Старайся точнее.

Рядом Витя положил подряд четыре, обернулся, явно довольный собой, и Серый тут же не мог не вмешаться:

— Мы все за тебя рады, Викторов. Особенно с учетом наследственного доступа к баскетбольной тайне.

— Завидуй молча, — сказал Витя.

— Я не завидую. Я фиксирую семейное преимущество.

Под конец тренировки нам дали короткую паузу. Мы расселись кто где — на скамейках, у стены, прямо на паркете. Я вытер лицо полотенцем и почувствовал эту знакомую, правильную тяжесть в руках и ногах. Хорошая усталость. Рабочая. Не разъедающая, а собирающая.

Серый сел рядом.

— Что у тебя дальше? — Кружок. — После этого? — Похоже, еще какие-то серьезные люди. — Ты страшный человек, Дан. У тебя день выглядит так, будто тебя готовят либо к подвигу, либо к докладу на самом высоком уровне. — Надеюсь, хотя бы не к расстрелу за перегруз графика. — Не переживай, за это у нас полгорода можно поставить к стенке.

Я усмехнулся, но внутри действительно было странное ощущение: день с самого утра шел плотно, как будто наращивал значение сам собой.

Тренер свистнул, и мы снова пошли в движение. Еще несколько игровых отрезков, еще замечания, рывки, стыки плечами, борьба за подбор — и на этом занятие закончилось.

Когда все уже начали расходиться, Виктор Викторович задержал меня коротким жестом.

— Дан.

— Да?

— Сегодня будь внимателен.

— К чему?

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Ко всему. У тебя день такой.

И больше ничего не пояснил.

После зала я быстро привел себя в порядок и поехал на кружок. Переход от спорта к умственной работе всегда был для меня особенным состоянием. Тело еще живет ускорением, а голове уже нужно входить в совершенно другой режим — не менее напряженный, но иначе устроенный.

Аудитория уже заполнялась. У окна сидел Миша, разложив тетради так, будто сейчас собирался штурмовать не лекцию, а укрепленный район научной сложности. Рядом устроилась Надя — спокойная, внимательная, с той живой собранностью, которая всегда мне нравилась в людях больше, чем любая показная “серьезность”.

— Ну что, спортсмен прибыл, — сказал Миша, увидев меня. — Мы тут уже морально готовимся к вычислительной сложности.

— Морально — это правильно, — ответил я, садясь рядом. — Интеллектуально можем не успеть.

Надя улыбнулась:

— Я заранее уважаю все задачи, которые не решаются быстро. Они хотя бы честно показывают, что мир не игрушка.

— Или что человек самонадеян, — сказал я.

— Это тоже полезное знание, — кивнул Миша.

В этот момент в аудиторию вошел Терехов — стремительно, будто лекция без него уже начинала проигрывать в энергетике. Следом появился Георгий Цейтин — гораздо спокойнее внешне, но с тем выражением лица, которое сразу сообщало: сейчас будет точность.

— Товарищи, — объявил Терехов, — сегодня мы поговорим о вещах, после которых часть из вас станет умнее, а часть начнет опасаться собственных вычислительных запросов к жизни.

— Александр Николаевич, — мягко сказал Цейтин, — вы снова драматизируете.

— Наука без драмы недооценивает молодежь, Георгий.

— Наука без точности переоценивает импровизацию.

— Вот за это я вас и люблю, — сказал Терехов и повернулся к нам. — Итак. Алгоритмы и вычислительная сложность.

С первых минут было понятно, что лекция выйдет хорошей. Терехов умел оживлять даже самые формальные темы. Он ходил по аудитории, бросал сравнения, провоцировал вопросы, шутил так, что за смешным почти всегда тут же открывался точный смысл. Цейтин подхватывал и выстраивал все уже строго, аккуратно, без лишнего театра — но именно это и делало их дуэт таким сильным.

— Представьте, — сказал Терехов, — что перед вами задача. Наивный человек что подумает? “Переберу все варианты”. — И быстро выяснит, — вставил Цейтин, — что молодость конечна. — Иногда слишком внезапно конечна, — добавил Терехов.

Мы засмеялись.

Я слушал и чувствовал, как спортивный ритм внутри понемногу перестраивается в интеллектуальный. Тоже игра, только другая. Там — скорость, пространство, телесное решение. Здесь — структура, ограничение, глубина, путь к ответу.

— Вычислительная сложность, — сказал Цейтин, делая запись на доске, — это вопрос цены. Сколько ресурсов требует задача. Сколько времени. Сколько операций. Насколько вообще осмысленно решать ее данным способом.

— Иными словами, — подхватил Терехов, — героизм не всегда в том, чтобы атаковать задачу лобовой мощью. Иногда героизм — сначала понять, не глупо ли ты вообще на нее напал.

— Это уже почти про жизнь, — тихо заметила Надя.

Терехов мгновенно услышал:

— Про жизнь все, что достаточно хорошо продумано.

В какой-то момент речь зашла о задачах, где прямой перебор быстро становится бессмысленным.

— Как в баскетболе, — сказал я. — Если можно решить атаку в три хода, нет смысла устраивать позиционную осаду с нулевым шансом на красивый исход.

— Прекрасно! — оживился Терехов. — Вот. Именно. Видите, товарищи, спорт полезен, когда человек не только бегает, но и соображает.

— А если бегает и не соображает? — спросил Миша.

— Тогда это очень яркая, но ограниченная вычислительная модель, — мгновенно ответил Цейтин.

Смеялись уже все.

Чем дальше шла лекция, тем интереснее становилось. Они с Тереховым будто спорили, но в действительности идеально держали один ритм: один разжигал мысль, другой укреплял ее конструкцию. Один давал образ, другой — закон. И это работало.

Под конец Терехов сказал фразу, которая почему-то застряла у меня внутри сильнее многих прочих:

— Самая опасная иллюзия молодости — думать, что любую большую задачу можно решить одним героическим усилием. Нет. Большое часто требует структуры, терпения и понимания формы.

Мне сразу подумалось, что это не только про математику.

Когда лекция закончилась, мы еще не сразу разошлись. Стояли у выхода, обменивались репликами.

— У меня ощущение, — сказал Миша, — что я теперь с подозрением буду смотреть даже на простые задачи. — И правильно, — сказала Надя. — Вдруг они только притворяются простыми. — Как некоторые люди, — добавил я. — Или как преподаватели перед контрольной, — мрачно уточнил Миша.

Сзади раздался голос Терехова:

— Боюсь, товарищи, если вы начнете мерить людей вычислительной сложностью, у вас очень быстро испортится личная жизнь.

— Поздно, — сказал я. — Мы уже на этом пути.

Терехов рассмеялся. И именно в этот момент у входа появился Павел Воронцов.

Он стоял так, что сразу было понятно: пришел не случайно.

— Дан, — сказал он, — если ты свободен, поехали. Нас ждут.

Надя вопросительно посмотрела на меня. Миша приподнял брови.

— Похоже, моя культурная программа продолжается, — сказал я.

— Если вернешься крупным деятелем, не забудь старых товарищей, — сказал Миша.

— Если вернусь крупным деятелем, первым делом отменю задачи с заведомо чудовищной сложностью.

— Тогда тебя поддержит все прогрессивное человечество, — серьезно сказала Надя.

Я улыбнулся, попрощался и пошел за Воронцовым.

В машине он был непривычно собран.

— Куда? — спросил я, когда мы тронулись.

— В Смольный.

— Хорошо, что ты сказал это в движении. На месте я бы, может, начал нервничать качественнее.

— В движении люди действительно воспринимают неизбежное спокойнее, — сказал Воронцов.

Ехали мы молча. Ленинград за окном был вечерним, глубоким, живым. Я всегда любил его именно таким — не парадным, а настоящим: с окнами, водой, трамваями, серыми фасадами, дворами, где каждый камень будто помнил больше, чем говорил.

В Смольном нас провели без лишней суеты. И это спокойствие только усиливало серьезность происходящего.

В кабинете были Воронов и Соловьев.

Соловьев начал без длинного вступления:

— Дан, время сейчас такое, что многое зависит не только от решений наверху, но и от того, как живет, чувствует и действует молодежь. Партия поставила задачу — двигаться к миру. Не к лозунгу о мире, а к реальному миру. К состоянию, когда люди перестают жить в постоянном внутреннем напряжении.

Воронов продолжил:

— Для этого мало формальных мероприятий. Нужны живые люди, которые умеют соединять. Не шуметь, не изображать активность, а действительно собирать вокруг себя доверие и смысл.

Я молчал и слушал.

— У тебя, — сказал Соловьев, — редкое положение. Спорт, команда, городская среда, умные ребята, девчонки, кружки, культурный воздух Ленинграда — у тебя это не разорвано. А сейчас нужны именно такие люди. Те, кто не замкнут в одной роли.

Это не звучало как лесть. И потому действовало сильнее.

— Молодежь должна помочь, — сказал Воронов. — Ее тоже не забудут. Но вопрос сейчас не в этом. Вопрос в готовности быть полезным шире собственного круга.

Я подумал буквально несколько секунд.

— Если это не про красивую отчетность, а про реальное дело, — сказал я, — тогда да.

— Именно про реальное, — кивнул Соловьев.

Дальше разговор стал глубже. Мы говорили о молодежной среде, о фальши, которую молодые чувствуют мгновенно, о том, что доверие нельзя административно ввести постановлением, о команде, об уважении, о городе как живой среде воспитания.

Я сказал им то, во что действительно верил:

— Дисциплина без уважения держится недолго. А настоящая команда возникает там, где люди понимают: они нужны друг другу не только по функции.

Соловьев кивнул.

— Вот это и важно.

Еще мы говорили о Ленинграде — о том, как он сам по себе формирует человека, если человек готов с ним жить не поверхностно. О том, что здесь спорт, культура, мысль, улица, история и человеческая теплота могут сосуществовать не как декорации, а как единая ткань жизни.

Когда разговор закончился, у меня осталось очень странное чувство — будто обычный день никуда не делся, но стал почему-то крупнее, значительнее.

На выходе Воронцов спросил:

— Ну как?

— Как будто меня аккуратно приподняли над привычным днем и сказали: не зазнавайся, а соответствуй.

— Отличная формула, — сказал он. — Очень рекомендую ее не терять.

А дальше началось совсем уж весёлое...

Глава 6. Ленинград...да точно ведь не спит.

Ленинград

18.10.1986

суббота

_______________________________________________________

После Смольного мне особенно не хотелось в одиночество. Ребята как раз собирались встретиться, пройтись, подышать городом, и я поехал к ним.

Нас набралось много. Почти вся команда, девчонки, Миша, Надя. Мы шли по вечернему городу без строгого маршрута, и Ленинград в такие часы сам вел нас куда надо. Воздух был легкий, улицы — живые, люди вокруг не мешали, а как будто добавляли правильную плотность вечеру.

Серёжа первым заметил мое состояние.

— У товарища Латина лицо человека, который либо видел власть, либо влюбился еще сильнее обычного.

— Не исключено сочетание факторов, — сказал Вано.

— А это уже опасно для всей системы, — добавил Миша.

Надя посмотрела на меня внимательнее остальных, но ничего не сказала сразу.

Рядом шли пары. Гриша с Викой — основательно, спокойно, будто даже прогулка у них была формой надежности. Артём с Лерой — тише всех, но с тем внутренним спокойствием, которое не надо подтверждать словами. Витя с Леной Самохиной спорили о каком-то фильме так, будто от них зависела судьба кинематографа. Серёжа с Таней вообще существовали в режиме непрерывного словесного пинг-понга. Костя и Лена Астраханская шли немного в стороне, но у них была своя очень мирная тишина. Вано, конечно, то и дело пытался развлечь всех сразу.

— Товарищи, — сказал он, — я официально заявляю, что Ленинград создан не для уныния, а для красивых прогулок и высококачественных чувств. — И для еды после этих чувств, — немедленно добавил Серёжа. — Иванов, ты все снижаешь до бытового. — А ты все повышаешь до памятника.

Смеялись все.

Миша и Надя уже давно не выглядели рядом с нашей командой как “кружковцы при спортсменах”. Они вошли в общий круг естественно, потому что у нас вообще было одно хорошее свойство: если человека принимаем, то по-настоящему.

В какой-то момент Надя поравнялась со мной.

— Ты сегодня особенно собранный, — сказала она.

— Может быть.

— После встречи?

— И после нее тоже.

— Тяжело?

Я подумал.

— Не тяжело. Скорее… как будто от тебя ждут, что ты не будешь жить вполсилы.

Она кивнула.

— Это хорошее ожидание.

— Хорошее. Просто его надо выдержать.

— У тебя получится, — сказала она спокойно.

Я повернул к ней голову.

— Почему ты так уверена?

Она чуть улыбнулась.

— Потому что ты соединяешь людей. Не специально. Просто так выходит.

Я не успел ответить — Серёжа, как обычно, разрушил любой намек на слишком глубокую паузу:

— Запишите, товарищи! Латин сегодня уже второй раз за вечер молчит так, будто это отдельный вид искусства.

— Это и есть искусство, — сказал Вано. — Не всякий умеет молчать содержательно.

Мы снова засмеялись, и стало легко.

Потом компания начала естественно расходиться на пары и маленькие группы. Никто ничего специально не объявлял — просто у вечера появился свой внутренний рисунок.

И тогда я увидел Асю.

Шаг, второй и вдруг:

— Ты всё ещё с ним? — Раздался знакомый голос.

Я обернулся:

— Опять этот кадр, из прошлого года. — Подумал я, видя его ухмыляющуюся физиономию.

— Чего тебе? Ты уже вылечился? — Сострадательно спросил я и краем глаза увидел, как подобралась Аська.

Он хотел ответить, но не успел, Ася перебила:

— Да, я с ним, я его люблю. —

А он, ехидно улыбнулся и сказал:

— Ну, ну. Смотри не пожалей, всё изменится скоро, кто-то упадёт с коня и может быть больно. —

И тут же добавил:

— Ну бывайте, не помирайте...—

И ушёл.

— Странный он какой-то, — подумало я и отбросил в стороны все мысли — предо мной стояла моя Мечта...

______________________________________________________

Да, теперь весь остальной шум вечера как будто не исчез, а просто отошел далеко-далеко, на правильное расстояние. Еще секунду назад рядом были голоса, смех, ребята, шутки, шаги по вечернему городу, а потом все это стало фоном, потому что в моем внутреннем фокусе осталась только она.

Она стояла чуть в стороне и смотрела на меня так, будто уже знала: я сегодня устал сильнее, чем сам готов признать, и именно поэтому сейчас мне особенно нужна она.

Я подошел ближе.

— Устал? — спросила она тихо.

— Был, — сказал я. — А сейчас уже меньше.

Она улыбнулась — своей особенной улыбкой, в которой всегда было не просто тепло, а еще и какое-то тихое понимание.

— Это хорошо, — сказала она. — Потому что я хочу тебя украсть.

Я усмехнулся.

— Смело. А если я сегодня уже почти стратегический ресурс?

— Тем интереснее. — И куда же меня украдут? — В Петергоф. — Прямо сейчас? — Да. Я сегодня не согласна на обычный вечер.

Я посмотрел на нее чуть дольше, чем нужно было для ответа. Она сказала это без каприза, без игры, просто очень точно. И я сразу понял: да, именно это мне сейчас и нужно. Не еще один круг разговоров, не дежурное прощание, не “увидимся завтра”, а пространство, воздух, вода, тишина — и мы вдвоем.

— Поехали, — сказал я.

И в ту же секунду увидел, как у нее засветились глаза. От этого у меня внутри стало легче.

Дорога в Петергоф сама по себе уже была частью свидания. Мы ехали рядом, и между нами сразу возникло то особенное молчание, которое бывает только у очень близких людей. Не пустое молчание, не неловкое, а полное — когда слова не отменяются, но становятся не обязательными каждую минуту.

Я чувствовал ее рядом почти всем существом. Тепло ее плеча. Легкий запах духов и волос. То, как она иногда поворачивает голову к окну, а свет скользит по линии ее щеки и шеи. То, как потом снова смотрит на меня, и от одного ее взгляда весь день внутри начинает как будто отпускать тугие узлы.

— У тебя правда глаза усталые, — сказала она.

— День длинный.

— Не просто длинный. Очень плотный.

— Ты это по глазам читаешь? — По тебе в целом. У тебя бывает такое состояние, когда ты еще держишься отлично, но уже очень хочешь выдохнуть.

Я улыбнулся.

— Опасно быть рядом с наблюдательным человеком.

— Нет, — ответила она тихо. — Рядом с наблюдательным человеком можно иногда не притворяться сильнее, чем ты есть.

Эта фраза попала прямо в сердце. Я повернулся к ней.

— С тобой мне и не хочется притворяться.

Она ничего не сказала сразу. Только посмотрела на меня так мягко и долго, что мне вдруг стало трудно держать взгляд ровно. Не от смущения — от слишком сильного тепла.

Потом она сама осторожно взяла меня за руку.

Просто так. Без перехода. Без пояснений.

И я почувствовал это прикосновение всем телом.

Ее пальцы были теплые, тонкие, живые. Я чуть сжал их в ответ, и в этом движении оказалось больше покоя, чем в любых правильных словах. Мне вдруг стало ясно, что весь этот длинный день — тренировка, лекция, Смольный, ребята — прожит по-настоящему, но только сейчас я впервые за день по-настоящему выдохнул.

Мы так и ехали — держась за руки, иногда переглядываясь, иногда просто молча улыбаясь друг другу.

В Петергофе было особенно красиво в этот час. Не парадно, не по-музейному, а глубоко. Воздух был шире, чем в городе. Свет — мягче. Вода где-то рядом дышала совсем тихо. И вся эта красота не давила величием, а будто бережно раскрывала пространство для двоих.

Мы пошли по аллее медленно. Я сразу почувствовал, как уходит накопленное за день напряжение. Не резко, не чудом — просто растворяется шаг за шагом. И главным было не то, что вокруг красиво, а то, что рядом идет Ася.

Она шла очень близко. Иногда наши плечи касались. Иногда руки. И всякий раз это было чуть сильнее, чем, казалось бы, должно быть. Как будто после такого дня кожа, дыхание, сердце — все стало чувствительнее.

— Ты сегодня очень тихий, — сказала она.

— С тобой я могу.

Она повернула ко мне лицо.

— Это мне нравится.

— А мне нравится, что ты это понимаешь.

Она улыбнулась, и от этой улыбки я окончательно понял, что вечер будет одним из тех, которые потом долго живут внутри.

Мы прошли туда, где людей было меньше. Ася остановилась у ограды, за которой открывалось пространство воды и неба, и на секунду просто замерла. Я встал рядом.

И вдруг понял, что смотрю не на пейзаж, а на нее.

На то, как вечерний ветер шевелит ее волосы. На тонкую линию ее профиля. На шею, на ключицы, на мягкость ее лица в этом свете. На руки — светлые, тонкие, с едва заметным напряжением пальцев.

— Что? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ничего.

Она медленно повернулась ко мне.

— Ты так смотришь, будто это “ничего” очень важное.

Я усмехнулся.

— Просто ты красивая.

— Просто?

— Нет. Не просто.

Мы замолчали. Но это была очень живая пауза, полная тепла и напряжения сразу. Она смотрела на меня чуть снизу вверх, и в ее глазах было что-то такое, от чего мне каждый раз хотелось одновременно и улыбнуться, и обнять ее немедленно.

Я поднял руку и очень осторожно убрал с ее лица прядь волос, которую принес ветер.

Едва мои пальцы коснулись ее виска, щеки, края волос, как между нами будто натянулась невидимая струна. Ася не отвела взгляда. Только чуть ближе подалась к моей ладони — почти незаметно, но я это почувствовал.

Я провел пальцами по ее щеке еще раз, очень легко, почти невесомо.

Она на секунду прикрыла глаза.

И у меня внутри что-то тихо, но сильно дрогнуло.

— Дан... — сказала она едва слышно.

— Что?

— Ничего. Просто мне очень хорошо.

Я улыбнулся.

— Мне тоже.

Мы снова пошли, и через несколько шагов я обнял ее за плечи. Она сразу прижалась ко мне — без неловкости, без лишних движений, так естественно, будто это и было единственно правильным положением в мире. Я почувствовал ее тепло через ткань, ее легкость и одновременно доверие, с которым она шла рядом.

Это всегда было для меня одной из самых сильных вещей в любви — не эффектные слова, а вот это простое ощущение: любимая девушка идет рядом и всем своим существом показывает, что рядом с тобой ей спокойно.

— Расскажешь мне про день? — спросила она.

— Да. Но, может быть, не сразу обо всем.

— Хорошо. Тогда с того, что осталось сильнее всего.

Я подумал.

— Сильнее всего осталось ощущение, что день все время становился больше самого себя. Тренировка — хорошая. Лекция — умная и смешная. Потом очень серьезный разговор. Потом ребята, город. И вот сейчас ты. И мне кажется, что только сейчас все это наконец встало на место.

Она посмотрела на меня внимательно, тронуто.

— То есть я у тебя как финальный смысл дня?

— Скорее как место, где день становится понятным.

Она ничего не сказала, только чуть крепче прижалась ко мне.

Мы нашли почти пустую скамью в стороне от основной дорожки и сели. Вечер стоял вокруг нас тихий, живой, дышащий водой и листвой. Я повернулся к Асе, она — ко мне.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга.

У близких людей бывает такой момент, когда взгляд сам становится прикосновением. Еще никто не двинулся ближе, но между лицами уже возникает это теплое, напряженное пространство, в котором вся нежность мира собирается в одно ощущение.

Ася улыбнулась. Потом очень медленно положила ладонь мне на грудь.

Прямо туда, где сердце после всего дня все еще билось слишком быстро.

— У тебя правда весь день еще здесь, — прошептала она.

Я накрыл ее ладонь своей.

— А ты его успокаиваешь.

— Я стараюсь.

Тепло ее руки будто ушло мне глубже, под ребра, в самую середину усталости.

— Ты даже не представляешь, как много для меня делаешь одним этим, — сказал я.

— Представляю, — ответила она так тихо, что это прозвучало почти как признание.

Я придвинулся чуть ближе.

И тогда она сама, без слов, прислонилась лбом к моему виску.

Я закрыл глаза. Чувствовал ее дыхание совсем рядом, тепло щеки, ее волосы у моего лица, тонкий запах, от которого кружилась голова не резко, а сладко и глубоко.

Я повернул голову совсем немного — и наши губы встретились.

Сначала почти невесомо.

Как осторожная проверка не чувства даже, а его глубины.

Потом чуть дольше.

Теплее. Медленнее. С той бережностью, в которой чувственность становится сильнее прямого порыва.

Она отвечала мне так, что в каждом ее движении были и доверие, и нежность, и тихая внутренняя смелость. Она не отстранилась после первого поцелуя — наоборот, осталась близко, очень близко, и я почувствовал, как ее пальцы сжались у меня на плече.

Я обнял ее крепче.

Теперь я чувствовал почти все сразу — ее дыхание, мягкость ее тела, тепло под ладонью, осторожное движение, с которым она придвинулась ко мне еще ближе, словно сама не хотела терять ни одного мгновения этой близости.

Поцелуй стал глубже, но все равно оставался нашим — не жадным, не грубым, а наполненным тихой, сильной чувственностью, от которой внутри будто открывается что-то давно ждущее именно этого тепла.

Когда мы чуть отстранились, наши лбы почти касались друг друга.

Она улыбнулась — немного смущенно, немного счастливо.

— Вот теперь ты точно не усталый, — прошептала она.

Я тихо засмеялся.

— А вот теперь, кажется, совсем нет.

Мы еще долго сидели рядом. Иногда говорили, иногда замолкали. Я проводил пальцами по ее руке, по запястью, по линии кисти, и каждый раз она откликалась на это легким движением, теплым взглядом, чуть слышным вдохом. Мне нравилось в ней все — ее внешняя нежность, внутренняя ясность, умение быть рядом так, что человек рядом с ней становится больше собой.

В какой-то момент она положила голову мне на плечо. Я осторожно поцеловал ее в волосы, потом в висок. Она чуть вздрогнула от этого почти невесомого касания и улыбнулась, не открывая глаз.

— Знаешь, — сказала она, — иногда мне кажется, что я жду не встреч, а именно вот этого чувства… когда ты рядом, и весь мир становится неважным.

— У меня тоже так.

— Это, наверное, и есть любовь.

Я посмотрел на нее.

— Наверное.

Она чуть приподняла голову, посмотрела на меня серьезнее и тихо сказала:

— Нет. Не наверное. Точно.

Я замер.

— Скажи еще раз, — попросил я.

Она улыбнулась, но в глазах ее было уже не смущение, а очень чистая, ясная правда.

— Я тебя люблю, Дан.

От этих четырех слов у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любого рывка на площадке.

Я коснулся ее лица обеими руками — очень бережно, как будто держал что-то бесценное.

— Я тебя тоже люблю, Ася.

И на этот раз поцелуй был уже другим.

Не первым, осторожным, а подтверждающим. Более глубоким. Более чувственным. С той мягкой настойчивостью, которая рождается только из полной взаимности.

Она отвечала мне всей собой — не бурно, а полно. Ее пальцы скользнули по моей шее, потом задержались на затылке, и от этого простого жеста у меня по телу пошла такая волна тепла, что я на секунду забыл обо всем, кроме нее. Ее губы были мягкими, теплыми, живыми. Ее близость уже не просто успокаивала — она наполняла. Я чувствовал, как она дышит, как прижимается ко мне, как доверяет. И именно это доверие делало нашу чувственность особенно сильной.

Когда мы снова отстранились, она спрятала лицо у меня на плече, смеясь и чуть смущаясь одновременно.

— Что? — шепотом спросил я.

— Ничего… просто мне очень хорошо. Даже слишком.

— Разве бывает слишком хорошо?

— С тобой иногда да.

Я обнял ее крепче и закрыл глаза.

Мне хотелось, чтобы этот вечер длился дольше обычного времени. Чтобы можно было остаться здесь — между водой, воздухом, тишиной и ее теплом — еще надолго.

Потом мы снова пошли по аллеям, почти не размыкая объятий. Иногда останавливались без причины. Иногда я целовал ее в висок, в щеку, в волосы. Иногда она сама поднимала ко мне лицо — и тогда я наклонялся к ней с той медленной нежностью, от которой у нас обоих как будто исчезала почва под ногами.

— Ты сейчас смотришь на меня так, будто я тебе снюсь, — сказала она.

— Может быть.

— А если я настоящая?

— Тогда мне очень повезло.

Она засмеялась, потом провела пальцами по моей руке — медленно, почти невесомо. Этот жест был таким ласковым и доверительным, что я снова остро почувствовал всю тихую силу нашей близости. Не вспышку, не бурю — а именно глубокую чувственность двух любящих людей, которым хорошо даже от самого простого прикосновения.

Когда пришло время возвращаться, нам обоим не хотелось говорить об этом прямо. Будто признать конец вечера значило бы слишком резко оборвать его внутреннюю музыку.

На обратной дороге она снова держала меня за руку. Иногда легонько поглаживала пальцами мою ладонь, и от этого простого движения у меня внутри поднималось то же мягкое тепло, что и там, в парке, у воды, на скамье.

Потом она положила голову мне на плечо.

— Вот так и вези меня в жизнь, — сказала она тихо, почти сонно и счастливо.

Я повернул голову и поцеловал ее в макушку.

— Если ты будешь рядом, я, может, и правда все довезу.

Она тихо засмеялась, не открывая глаз.

И в этот момент я понял очень простую вещь: именно ради этого можно выдержать любой длинный день, любые серьезные разговоры, любую усталость, любой внутренний перегруз. Потому что в конце есть она. Ее голос. Ее руки. Ее губы. Ее доверие. Ее любовь.

А значит, все не зря.

Глава 7. Берлин. Русские и немцы, братья на век?

Берлин.

25 октября 1986 года

Чемпионат Европы по баскетболу среди школьных команд

___________________________________________________________________________________

Самолеты я люблю. Не потому что романтика неба, облака, стюардессы и прочая сладкая чушь из открыток. Хотя и это тоже — чего уж там. А потому что в самолете у человека почти нет выбора: или ты сидишь, или делаешь вид, что сидишь. И вот в этом вынужденном покое особенно хорошо думается.

Я сидел у окна, смотрел на серый осенний рассвет над полосой и думал, что жизнь у меня, конечно, складывается как-то… выразительно. Вчера ты школьник из Ленинграда, сегодня летишь в Берлин на чемпионат Европы, а за тобой присматривает журналист с глазами человека, который видел слишком много и теперь делает вид, что это его только забавляет. Где-то рядом еще местные безопасники, наши сопровождающие, тренер, девчонки, команда, комсомольские надежды страны и, вероятно, чья-то очень серьезная аналитическая записка, где я прохожу как «перспективный молодежный символ».

Красота.

— Чего улыбаешься? — спросила Ася, сидевшая рядом.

Она была в темно-синем свитере, волосы собраны, но не до конца — пара прядей все равно выбилась и жила своей жизнью. Очень правильные пряди. Очень опасные, рыжие. Такие иногда рушат империи без объявления войны.

— Думаю о судьбе Европы, — честно ответил я. — Начни с завтрака. — Нет, это слишком ответственно. — Дан. — Я серьезно. Если мы проиграем, это будет удар по международному престижу. — Если ты сейчас не перестанешь, я у тебя отберу булочку еще до выдачи. — Террор внутри блока, — вздохнул я.

Она фыркнула и положила ладонь мне на запястье. Просто так. Ненадолго. Но сразу стало как-то правильно. Вот есть в мире вещи стратегической важности — ракеты, переговоры, экономические реформы. А есть ладонь девушки, которую ты хочешь держать без повода. И если уж совсем честно — второе обычно важнее.

Позади гудели ребята.

Серега Иванов уже с самого выезда успел трижды пошутить про международный разврат, дважды получить подзатыльник от Тани и один раз торжественно объявить, что в Западной Германии он намерен вести себя как образцовый советский человек, но без фанатизма.

Вано Абашидзе, разумеется, требовал у стюардессы что-то «более грузинское по духу», хотя мы еще даже не взлетели.

Гриша Петров сидел спокойно и монументально, как будто сам был частью фюзеляжа. Рядом Вика что-то ему тихо рассказывала, а он слушал с тем редким выражением большого сильного человека, когда он готов перевернуть мир, лишь бы девушку не расстроить.

Артем Сидоров проверял сумку с каким-то суровым видом. Будто там не форма и кроссовки, а мобильный командный пункт. Лера на него косилась с нежной иронией — мол, да-да, вижу я твою внутреннюю военную драму.

Витя Викторов, сын тренера, старательно делал вид, что он тут обычный игрок и к нему никаких поблажек. Получалось у него не идеально, зато искренне. Лена Самохина рядом уже успела от души разнервничаться из-за паспорта, билетов, посадки и самого факта международного перелета.

Костя Лунев с Леной Астраханской были тихими, как добрые заговорщики.

Аня Точилина что-то вполголоса объясняла Вано, и тот, что удивительно, даже слушал.

Тренер Виктор Викторович Викторов сидел впереди и излучал тот особый тип собранности, когда человек внешне спокоен, но если кто-то сейчас начнет носиться по салону с воплями, то будет убит взглядом без шума и пыли.

Павел Воронцов листал какие-то бумаги. Я покосился на него и поймал ответный взгляд.

— Что? — спросил я. — Ничего, — сказал он. — Привыкаю к будущему. — Это я? — Пока еще нет. Пока — предварительная версия.

— Ну да. Конечно.

Самолет оторвался от полосы, Ленинград остался внизу, разложенный на серо-золотые квадраты осени, и на секунду меня кольнуло странным чувством. Не тоска. Не тревога. Скорее узнавание. Мир шел в движение. И мы вместе с ним.

Берлин встретил нас другим воздухом.

Я всегда замечаю воздух. Он честнее плакатов, лозунгов и путеводителей. В Ленинграде воздух речной, каменный, сырой, сдержанный — как интеллигент, который не повышает голос даже когда злится. В Берлине воздух оказался более собранным. Сухим, упорядоченным. Будто и молекулы тут строились по графику.

Аэропорт был чистый до неприличия. Не стерильный — именно аккуратный. Как будто кто-то ночью прошелся по нему с линейкой, тряпочкой и национальным чувством ответственности.

— Ого, — тихо сказал Серега. — Даже мусор здесь, наверно, падает строго по инструкции. — И предварительно согласует траекторию, — добавил я. — С профсоюзом, — кивнул он.

Мы двинулись на паспортный контроль и там, разумеется, жизнь решила, что без неловкости будет скучно.

Все шло более-менее гладко, пока очередь не дошла до Лены Самохиной. Немецкий пограничник — молодой, светловолосый, очень правильный с виду, как учебный пример дисциплины — долго сверял фотографию в документе с оригиналом. Потом что-то спросил по-немецки. Лена растерялась.

— Was? — переспросила она с тем трагическим выражением, которое у некоторых девушек появляется, когда мир проявляет избыточную сложность.

Пограничник повторил, уже чуть медленнее. Лена покраснела. Витя сделал шаг вперед, но тренер его придержал взглядом.

Я прислушался. Погранец спрашивал, почему в документе у нее волосы собраны иначе и не изменилась ли внешность. Бюрократия — великая международная религия.

— Разрешите? — сказал я по-немецки.

Пограничник перевел на меня взгляд. Вежливый, но с ноткой: а это еще кто такой разговорчивый.

— Она школьница, — сказал я. — Перед дорогой волновалась. Сделала прическу не так, как на фото. Если хотите, она снимет заколку, и вы убедитесь, что перед вами по-прежнему тот же опаснейший международный агент.

Лена посмотрела на меня так, будто сейчас или расплачется, или задушит. Возможно, оба варианта по очереди.

Пограничник моргнул. Потом вдруг усмехнулся — едва заметно, по-немецки экономно. Лена, ничего не понимая, послушно сняла заколку, волосы рассыпались по плечам, и вся проблема тут же стала выглядеть еще нелепее.

— Danke, — сказал пограничник, поставил штамп и вернул документы.

— Что ты ему сказал? — прошипела Лена, когда мы отошли. — Что ты особо опасна. — Дан! — Но обаятельна. Это смягчило режим. — Я тебя когда-нибудь убью. — Я верю в тебя.

Витя рядом выдохнул с видом человека, который уже был готов морально штурмовать границу.

— Спасибо, — сказал он. — Пожалуйста. Жену свою международную береги. — Она не… — Пока, — закончил я. Лена вспыхнула. Витя тоже. Ася ткнула меня локтем под ребра. — Ты неисправим. — А зачем меня чинить?

Воронцов наблюдал со стороны и записывал что-то в блокнот. Ну разумеется. Потом в каком-нибудь очерке появится: «Советские школьники держались уверенно, с естественным достоинством». Ага. Особенно момент с заколкой — вершина национального достоинства.

До гостиницы нас везли автобусом. Я сел у окна, потому что привычка сканировать пространство умирает плохо, а местами вообще не умирает. Берлин скользил мимо чистыми улицами, широкими проспектами, аккуратными домами, витринами, машинами и тем особым западным блеском, который не обязательно роскошен, но всегда чуть-чуть выставлен напоказ.

Не кричаще. Уверенно.

И тут начиналось самое интересное — не вещи, а настроение. Город как будто говорил: у нас все налажено, все работает, все по правилам. И в этом было одновременно и что-то привлекательное, и что-то скучноватое. Слишком ровная прическа мира. Мне всегда казалось, что если жизнь идеально расчесана, значит где-то она врет.

— Ну? — спросила Ася. — Сканируешь капитализм? — Пока он ведет себя прилично. — Разочарован? — Немного. Я рассчитывал на золотые статуи порока и неоновых женщин на каждом углу. — А получил что? — Чистые тротуары. — Жестокая правда жизни. — Да.

Русскоговорящие немцы из числа организаторов должны были встретить нас позже, на самой площадке, а пока нас везли молчаливые, очень деловые сопровождающие. И — да, конечно — хвост я заметил почти сразу. Не впрямую, без киношного бреда с темными очками, а по манере. Еще одна машина держалась чуть поодаль слишком аккуратно. Потом мелькнул один и тот же мужчина у входа в гостиницу и в холле.

Я усмехнулся.

— Что? — спросил Артем. — Ничего. Нас любят. — Кто? — Все.

Гостиница оказалась добротной. Светлый холл, ковровые дорожки, вежливые администраторы, запах полированной мебели, кофе и какой-то очень воспитанной химии для уборки. Номера — аккуратные, без излишеств. Все на месте. Все ровно. Кровать, тумба, шкаф, стол, лампа. Немецкая философия быта: если вещь нужна, она есть; если не нужна — зачем она тут вообще.

— Как в учебнике, — сказал Костя. — У них, видимо, и учебник про тумбочки есть, — ответил Серега. — С приложением. — И картой эвакуации.

Мы расселились. Девчонки — по своим номерам, мы — по своим. Тренер провел короткий инструктаж: не дурить, не пропадать, не позорить родину, не экспериментировать с международными знакомствами без головы и вообще помнить, зачем приехали.

На слове «не дурить» Вано так трагически вздохнул, будто у человека отняли главное право личности.

Я быстро переоделся, умылся и лег на кровать, глядя в потолок. Тишина. Чужой город за окном. Рядом на соседней кровати Серега уже рассказывал Вите, как он обязательно найдет в Берлине какую-нибудь историю, достойную мемуаров.

— Только без ареста, — сказал я. — А если для славы? — Тогда вежливо. — Хорошо. Я буду арестован интеллигентно.

Через час, когда стемнело окончательно, стало ясно, что сидеть в номерах никто не хочет.

И тут же, естественно, возникла инициатива погулять рядом с гостиницей. Чуть-чуть. Недалеко. Просто посмотреть. Мы же в Берлине. Не каждый день такое.

Тренер ворчал, но разрешил — группой, без геройств, максимум на час-полтора.

— Слышали? — сказал он. — Группой. — Мы как стая гусей, — кивнул Серега. — Нет, — сказал Артем. — Ты — как стая проблем.

Ночной Берлин был красив по-своему.

Не по-ленинградски — там красота всегда чуть печальная, чуть музыкальная, с водой, камнем и памятью. Здесь красота была геометричнее. Свет витрин, ровные линии фасадов, красные и белые огни машин, прохожие в куртках, запах жареного мяса от какой-то уличной точки, прохлада в воздухе. Город жил деловито, но не мертво. Просто иначе.

Девчонки шли чуть впереди, рассматривая витрины. Ребята обменивались репликами, шутками, приценивались глазами к спортивным магазинам и технике. Я шел рядом с Асей, иногда касаясь ее плечом, и чувствовал, что она тоже немного напряжена — от новизны, от поездки, от того, что это все по-настоящему.

— Красиво, — сказала она. — Да. — Но чужое. — Пока — да. — А тебе? — Мне интересно. Чужое я люблю. Его можно рассматривать без привычки. — И разбирать на детали? — Обязательно. — Опасный ты человек. — Я старательно это скрываю.

Она улыбнулась. И я поймал себя на том, что смотрю не на витрины, а на отражение нас в стекле. Смешно. Школьники. Сборная. Девушка рядом. Берлин. Осень. И где-то позади, на другой стороне улицы, очень деликатно прогуливается один из тех, кто «случайно» не теряет нас из виду.

Я не стал ничего говорить. Во-первых, и так понятно. Во-вторых, если люди работают аккуратно, зачем портить им вечер. Пусть тоже развлекаются.

Воронцов плелся метрах в тридцати, делая вид, что его безумно интересует городская архитектура. Артист. А еще чуть дальше я пару раз заметил тех самых местных — спокойные лица, нейтральные куртки, походка без суеты. Безопасники всех стран похожи. Они умеют не занимать пространство и этим как раз занимают его целиком.

— Дан, смотри, — позвала Лена Самохина. — Какие сапоги.

Я посмотрел на витрину.

— Хорошие. — Очень хорошие, — сказала она со страданием человека, чьи желания пока не согласованы с валютным режимом. — Мы победим немцев и возьмем их сапогами как трофей. — Тебя никто не спрашивал. — Я стратег.

Серега хмыкнул.

— Товарищи, — сказал он, — я официально заявляю: Европа выглядит подозрительно обеспеченной. — Не привыкай, — сказал Артем. — Поздно. Я уже морально разложился. — Быстро ты. — Я талант.

Вано тем временем общался с какой-то витриной так, будто вел с ней сложные переговоры о цене, судьбе и красоте.

Гриша молчал, но я видел, как он все отмечает — входы, повороты, прохожих. Хорошо. Умный парень. Не только мышцами играет.

Мы дошли до небольшого сквера рядом с гостиницей. Там было тихо, фонари светили мягко, листья шуршали под ногами, и на секунду все стало почти домашним. Мы расселись на лавках, болтали, смеялись, Вика что-то рассказывала про свою школьную учительницу, которая перед отъездом велела ей «не привезти из заграницы лишних идей». Серега немедленно заявил, что везти идеи удобнее, чем технику, потому что идеи легче декларировать.

А я смотрел по сторонам и думал, что мир действительно начал раскрываться. Не абстрактно — вот он, на вкус, на цвет, на шаг. И это опасная вещь. Очень полезная и очень опасная. Потому что когда молодежь видит мир шире, чем учебник, обратно ее уже не загнать в аккуратную клетку. Можно направить. Можно увлечь. Можно дать ей дело. Но просто приказать «не думать» — нет. Поздно.

Интересно, понимали ли это наверху до конца? Думаю — да. Хотя не все. Но кое-кто точно понимал.

— О чем опять задумался? — тихо спросила Ася. — О международном историческом процессе. — Врунишка. — Немного. — А серьезно? Я посмотрел на нее. — О том, что мир большой. И что это хорошо. Она кивнула. Поняла.

Мы вернулись в гостиницу без приключений. Ну, почти. На входе Вано попытался обаять строгую дежурную одной улыбкой, был вежливо, но беспощадно отражен и объявил, что Европа еще не готова к его масштабам.

В номере я еще долго не мог уснуть. За окном шелестел чужой город. Завтра была игра. И — да — я не сомневался, что мы их сделаем. Вопрос был только в том, насколько красиво.

Утро началось с запахов.

Я открыл глаза и понял, что голоден как молодой хищник на идеологически верной диете. В гостиничном ресторане пахло кофе, свежим хлебом, чем-то мясным, маслом, выпечкой и той особой заграничной сытостью, которая чувствуется еще до того, как сел за стол.

— Ну, — сказал Серега, оглядывая завтрак. — Если они так едят с утра, неудивительно, что им нужен порядок. Без порядка после такого не выжить.

На столах стояли корзины с булочками, нарезка, сыр, ветчина, яйца, какие-то колбаски, йогурты, джемы. Девчонки оживились. Ребята тоже, просто менее изящно.

— Только без обжорства, — напомнил тренер. — Игра через несколько часов. — Виктор Викторович, — сказал Вано с выражением раненой совести, — вы разбиваете мне сердце. — Твое сердце проживет. А вот если ты перед матчем съешь три тарелки — не факт. — Жестокий мир. — Ешь кашу. — Вот это уже удар.

Я налил себе кофе, взял яйца, немного ветчины, булочку и сел рядом с Асей. Она с интересом изучала немецкий джем, будто это был артефакт чужой цивилизации.

— Ну? — спросил я. — Вкусно. — Кратко и убедительно. — А что еще надо? — Иногда — ничего.

Рядом Лена Самохина осторожно пробовала какую-то колбаску и пыталась понять, можно ли ей доверять. Витя убеждал, что можно. Гриша ел спокойно и основательно, как человек, которому сейчас выходить и брать подборы не только руками, но и моральным авторитетом. Артем привычно был собран. Костя, как всегда, незаметен — а это для запасного лидера редкий талант. Вано выяснил, что местная выпечка его все-таки примиряет с европейской действительностью.

— Слушай, — сказал Серега, — а если они и играют так же аккуратно, как завтракают? — Тогда у них будут ровные проигрыши, — ответил я. — На двадцать? — Если постараемся.

Тренер посмотрел на меня поверх чашки.

— Самоуверенность — плохое качество. — Это не самоуверенность, Виктор Викторович. Это прогнозирование. — Прогнозировать будешь после первой четверти. — Есть.

Но он сам был спокоен. Не расслаблен — именно спокоен. Он видел, как мы вошли в форму, как играем на скоростях, как держим ритм. У школьных команд очень часто одна и та же беда: могут бегать, могут бросать, могут даже быть физически неплохими, но не умеют долго держать темп и развалятся, если их расшатывать волнами. А мы как раз волнами и умели.

После завтрака нас повезли в спортивный комплекс. И вот там уже началась атмосфера турнира — флаги, шум, команды, организаторы, переводчики, школьники из разных стран, тренеры с лицами людей, которые готовы умереть за детский баскетбол прямо сегодня.

Берлинский зал оказался хорош — светлый, ухоженный, удобный. Паркет блестит, щиты в порядке, разметка четкая. Немцы вообще любят, чтобы вещь работала как задумано. Это уважительно. Я такие вещи ценю.

Перед разминкой к нам подошли двое местных школьников — высокие, светловолосые, один в очках, второй очень спортивный и довольно веселый на вид. Говорили по-русски с заметным акцентом, но уверенно.

— Привет, — сказал очкастый. — Я Томас. Это Юрген. Мы будем помогать с общением. — А мы будем помогать с разочарованием в немецком баскетболе, — сказал Серега. Томас моргнул, потом рассмеялся. — Сразу так? — Он нервничает, — пояснил я. — Это его защитная реакция на международную обстановку. — Ясно, — серьезно кивнул Юрген. — Тогда не будем мешать.

Нормальные ребята. Живые. И глаза любопытные — им тоже интересно на нас посмотреть не как на плакатных советских школьников, а как на людей.

Разминка пошла хорошо. Мяч лег в руку сразу. Тело отзывалось четко. Ноги легкие. Голова спокойная. Вот это состояние я люблю — когда ты не заводишь себя искусственно, а просто входишь в правильную частоту. И все.

Я покрутил плечами, бросил из средней — чисто. Еще раз — чисто.

— Сегодня пойдешь? — спросил Гриша. — Сегодня полетим, — ответил я. Он усмехнулся. — Я подчищу. — Знаю.

Тренер собрал нас в круг.

— Ребята. Спокойно. Не геройствовать по одному. Сначала защита, потом темп. Смотрим, как они дышат. Если садятся — рвем. Дан, не увлекайся сольными концертами. — А если публика попросит? — Играй в команду. — Понял.

Ася с девчонками сидели уже на трибуне, и я, конечно, один раз туда посмотрел. Ну ладно, несколько. Она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась.

Этого хватило.

Матч начался бодро.

Немцы действительно бегали хорошо. Организованно. Дисциплинированно. Возвращались в защиту быстро, суетились мало, физически были готовы прилично. Но вот игра… игра у них была слишком правильная. Без наглости. Без уличного куража. Без того внутреннего хулиганства, которое иногда нужно, чтобы переломить эпизод не по учебнику, а по живому.

Первые минуты они еще держались на свежести. Мы тоже не лезли в дурную рубку, раскачивали. Я отдал Сереге на дугу, тот быстро перевел на Витю, Витя прошел влево — два очка. Следующая атака — немцы ответили. Потом я стянул на себя двоих, скинул на Гришу, и наш гигант мягко положил с близкой. Потом Артем съел чужой проход в защите так, будто ему лично нахамили. И пошло.

К середине первой четверти стало ясно: если добавить скорости, они поплывут.

Я это почувствовал даже не головой — телом. Есть такой момент в игре, когда ритм соперника начинает чуть-чуть опаздывать. Еще не критично. Пока только на полшага. Но полшага в баскетболе — это уже приглашение на казнь.

— Сейчас, — сказал я Сереге, пробегая мимо. — Понял.

Мы добавили.

Не резко. Волной.

Сначала быстрый переход, Витя убежал — плюс два. Потом перехват Артема, фол, штрафные. Потом я протащил мяч через центр, качнул защитника, вошел в краску и отдал слепую передачу на Вано — тот забил с таким видом, будто оскорбился самой необходимостью делать это при свидетелях.

Публика оживилась.

Немцы начали пытаться успевать еще быстрее — и тут все стало только хуже для них. Потому что когда команда не умеет играть на пределе импровизации, ускорение ломает ей схему. Они стали чаще ошибаться, чуть медленнее подбирать правильные позиции, а мы — наоборот — входили во вкус.

Я поймал мяч на дуге, сделал вид, что бросаю, защитник дернулся, я ушел в проход, один шаг, второй, резкий разворот, пас назад — Костя со скамейки вышел свежим и влепил из средней. Чисто.

— Вот так! — рявкнул тренер.

На трибуне наши девчонки кричали так, что международная дружба народов звенела в ушах.

К большому перерыву у нас уже был заметный отрыв.

Я сел на скамейку, вытер лицо полотенцем и поймал взгляд одного из немецких игроков — высокого, крепкого, с короткой стрижкой. Он не выглядел ни злым, ни униженным. Скорее сосредоточенным и… уважительным. Это хорошо. Я вообще люблю соперников, у которых есть достоинство. С ними игра чище.

— Не расслабляться, — сказал тренер. — Они сейчас попробуют вернуться через жесткость. Дан, тебя начнут прижимать. — Пусть попробуют. — Не лезь в драку на паркете. — Это вы так красиво намекаете на мою харизму? — Я намекаю на твою дурь. — Принял.

Во второй половине немцы и правда попытались сыграть плотнее. Но уже поздно. Мы не были сильнее их в росте или во всем подряд — мы были живее. Гибче. Злее в хорошем смысле. Команда — это ведь не набор качеств, а скорость обмена доверием. Нас это уже связывало. Я знал, где окажется Гриша. Артем знал, когда надо влетать в подстраховку. Серега чувствовал мой темп. Витя умел убежать туда, где возникнет просвет. Костя выходил и не ломал рисунок. Вано мог сделать внезапную дикость — и если дикость правильная, она превращается в красоту.

Разрыв стал двадцать очков.

И вот тут мне особенно понравилась реакция немцев. Без истерики. Без грязи. Без показной обиды. Да, неприятно. Да, дома. Да, болельщики. Но они играли до конца и после финальной сирены подошли нормально — с рукопожатиями, с короткими фразами, без кислых рож.

Это я уважаю.

Один из них, тот самый высокий, сказал по-английски:

— You are very fast. — You are very organized, — ответил я. Он усмехнулся. — Not enough today. — Today — no.

Томас подошел с Юргеном и перевел приглашение: если хотим, после официальной части они могут показать нам район неподалеку, провести немного по городу, помочь с общением.

— Видали? — сказал Серега. — Мы их разгромили, а они еще и гулять зовут. — Цивилизация, — сказал я. — Подозрительно. — Тебя вообще все подозрительно. — Я тонкий человек.

Ася спустилась с трибуны, глаза у нее блестели.

— Вы были прекрасны, — сказала она. — Особенно я? — Особенно команда. — Жестокая женщина. — Но ты тоже, — смилостивилась она.

Я наклонился к ней ближе.

— Вот теперь можно жить. — До следующего матча. — Ну не порть мне момент. Она рассмеялась — тихо, довольно — и я вдруг очень ясно понял, что хочу запомнить именно это: не счет, не зал, не даже Берлин, а ее лицо сейчас. После нашей победы. Такое теплое. Свое.

Конечно, на этом день не собирался заканчиваться. И правильно. Самые интересные истории обычно начинаются после формального успеха.

Так и было...всегда так бывает...

Глава 8 Берлин, продолжение

Берлин

.25 октября 1986 годаЧемпионат Европы по баскетболу среди школьных команд

После матча в организме возникает особое состояние — не усталость еще, а такой звон в крови, когда ты уже отыграл, но тело все еще уверено, что праздник продолжается. Ноги легкие. Голова ясная. Мир кажется объемнее. И если рядом еще люди, с которыми тебе хорошо, то вообще начинает казаться, что жизнь — штука довольно удачная, несмотря на все свои выкрутасы.

Мы быстро переоделись, привели себя в божеский вид и двинулись гулять с нашими новыми немецкими знакомыми — Томасом, Юргеном и еще двумя ребятами, Ральфом и Маттиасом, которые тоже неплохо говорили по-русски. Оказалось, у них кто-то учился по советским программам, кто-то общался с родственниками из ГДР, кто-то просто интересовался языком. В общем, живые люди, а не экспонаты политической карты.

— Только без самодеятельности, — мрачно напомнил тренер. — А если культурно? — спросил Серега. — Тогда тоже без нее. — Очень ограничительное воспитание, — пробормотал он.

Павел Воронцов шел где-то неподалеку, делая вид, что он тут сам по себе. Я уже почти начал уважать эту его способность изображать случайность с журналистским достоинством. Местные наблюдатели тоже никуда не делись. Ну и ладно. Пусть смотрят. Главное — не мешают.

Берлин днем после игры воспринимался иначе. Уже не чужой вечерний блеск, а город в движении: магазины, кафе, уличные музыканты, трамваи, вывески, люди всех возрастов. Было ощущение, что все устроено — и вместе с тем не безжизненно. Просто другой ритм. Более отмеренный.

— У вас очень чисто, — сказала Вика Томасу. — Это не комплимент, это диагноз, — вставил я. Томас рассмеялся. — Да, мы любим порядок. — Мы заметили, — сказал Серега. — Нам даже страшно чихнуть не по графику. — Чихать можно свободно, — заверил Юрген. — Но желательно в платок. — Всё, — сказал Серега. — Я сломлен немецкой культурой.

Девчонки шли оживленные, рассматривали витрины, вывески, людей. Лена Самохина уже оправилась после утренней таможенной травмы и теперь с видом исследовательницы чужой цивилизации приценивалась ко всему красивому. Ася держалась рядом со мной, иногда брала под руку, иногда отпускала, и это было даже лучше постоянной близости — игра. Легкая, естественная. Своя.

— Тебе нравится? — спросил я. — Да. Но все равно домой хочется. — Уже? — Не прямо сейчас. Просто… чтобы было куда вернуться. Я кивнул. — Это важно. — А тебе? — Мне нравится везде, где ты рядом. Она посмотрела на меня боком. — Ух ты. — Да, я иногда умею в хорошее. — Иногда? — Не наглей.

Мы свернули в более оживленный квартал, и там история, конечно, решила, что без конфликта будет слишком сладко.

Сначала я их просто заметил. Несколько парней, явно не местные, смуглые, громкие, расслабленно-нахальные. По возрасту — лет семнадцать-двадцать. Стояли у угла, курили, что-то обсуждали, оглядывали прохожих. Один из них сразу посмотрел на наших девчонок слишком заинтересованно. Безобидного тут не было.

— Дан, — тихо сказал Артем. — Вижу.

Мы не ускорились и не шарахнулись. Это всегда чувствуется. Если ты начинаешь суетиться, хищник решает, что добыча согласна на сценарий.

Один из них что-то сказал по-арабски, другой хохотнул. Потом уже по-немецки, достаточно громко и с интонацией, не требующей перевода, спросил у Лены Самохиной и Ани, не хотят ли они «показать русским мальчикам, как гуляют по-настоящему».

Юрген напрягся. Томас тоже. Наши девчонки остановились.

— О, — сказал Серега почти весело. — Интернациональная дипломатия.

Парень сделал шаг ближе. Не вплотную, но с расчетом на то, что девушки отступят. Аня Точилина посмотрела на него так, будто примеривалась, чем именно будет бить. Это мне понравилось. Но не все решается женской яростью.

— Отойди, — спокойно сказал я по-немецки.

Парень перевел взгляд на меня. Оценил. Ухмыльнулся.

— А если нет? — Тогда день станет познавательнее.

Его компания оживилась. Наши тоже собрались плотнее. Гриша чуть сместился влево, перекрывая девчонок. Артем уже был в том состоянии, когда говорит мало, а ломает убедительно. Вано расплылся в нехорошей улыбке. Серега, несмотря на шуточки, тоже напрягся правильно.

Воронцов стоял в стороне и, сволочь талантливая, не вмешивался. Наблюдал. Я почти видел, как он думает: ну-ну, давайте, покажите мне живой материал. Местные безопасники тоже не спешили. Это уже было любопытно. То ли давали проверить ситуацию, то ли считали, что пока не критично.

Парень шагнул еще ближе.

— Русский герой? — Временами, — сказал я. — Но ты можешь называть меня человеком, который сейчас объяснит тебе границы гостеприимства. Он усмехнулся. — Ты? — Я. Или тебе страшно? — Мне? — Ну да. Ты же смелый, пока много вас и пока вы цепляете девушек. Это удобный вид мужества.

Вот тут сработало. Такие вещи всегда работают на определенный типаж. Ему уже нельзя было слезть без потери лица.

— Что ты хочешь? — спросил он. — Очень просто. Давай один на один. Без ножей, без друзей, без визга. Если ты такой герой — подеремся. Выиграешь — я скажу, что был не прав. Проиграешь — вы уходите и больше не трогаете наших.

Томас быстро сказал что-то по-немецки — что это плохая идея. Юрген тоже вмешался. Но поздно. У таких компаний своя логика. Если вызов брошен прямо — отступить сложно.

Парень сбросил куртку на руки приятелю.

— Ладно. — Ладно, — кивнул я.

Ася коснулась моей руки.

— Дан. Я посмотрел на нее. — Все нормально. — Я знаю этот твой взгляд. — И это тоже нормально.

Честно говоря, мне даже неловко было. Не потому что страшно — наоборот. Когда ты знаешь, что умеешь гораздо больше, чем требуется ситуации, возникает неприятный вопрос меры. Вырубить можно быстро. Но тогда лишний шум, полиция, международный молодежный скандал, тренер убьет, комитеты расстроятся. Значит, надо красиво, коротко и без перебора.

Мы отошли на несколько шагов. Круг сложился сам собой.

Парень встал в стойку, из которой было видно: драться он умеет на уровне дворовой практики плюс, возможно, что-то видел в клубе. Быстрый, злой, не трус. Уже неплохо. Но корпус раскрывает. И подбородок гуляет.

— Начинай, — сказал я.

Он пошел резко. Попытался ударить правой в голову, потом тут же добавить коленом, если я сойду в клинч. Нормальная наглая схема.

Я чуть сместился — ровно настолько, чтобы удар ушел в пустоту, подбил ему предплечье, качнул плечом и коротко врезал в корпус. Не сильно. Так, чтобы выключить дыхание, но не органы. Он согнулся, попытался схватить меня, я ушел, дал ладонью по затылку вниз — не унизительно, просто чтобы потерял ось, — и, когда он дернулся обратно, встретил его аккуратным прямым в челюсть.

Все.

Он сел на асфальт, моргая так, будто Берлин внезапно изменил политический строй.

Тишина повисла на секунду.

Потом один из его приятелей шагнул вперед, но тот, который сидел, поднял руку и что-то резко сказал по-арабски. Видимо: не надо. Или: хватит. Или: этот русский неприятно убедителен.

Я протянул ему руку.

Вот это важно. Не добивать ситуацию, а закрыть ее.

Он посмотрел на меня секунду, потом взялся и встал. Во взгляде уже не было прежней наглости. Злость осталась, достоинство тоже, но появилась и оценка.

— Хорошо, — сказал он по-немецки. — Вы можете гулять. — Как великодушно, — пробормотал Серега у меня за спиной. Я чуть повернул голову. — Тихо, дипломат. Парень усмехнулся краем рта. — Смелый. — Ты тоже не убежал. Он кивнул. — Уважаю. — И я.

На этом все и кончилось. Его компания отошла. Не друзья, конечно. Но уже не проблема.

Ася выдохнула так, будто до этого дышала по лимиту.

— Ты ненормальный, — сказала она тихо. — Отчасти. — Зачем ты это сделал? — Потому что иначе пришлось бы бить всех. А это уже не прогулка, а производственное мероприятие. Она сначала посмотрела на меня очень серьезно, потом все-таки не выдержала и рассмеялась. — Идиот. — Но победоносный. — Самовлюбленный. — Это временно.

Томас глядел на меня с явным изумлением.

— Ты занимался боксом? — Немножко всем подряд. — Это было… быстро. — Я торопился на экскурсию.

Воронцов, проходя мимо, тихо сказал:

— Заметка получится хорошая. — Если вы это напечатаете, меня дома кастрируют. — Не напечатаю. Но запомню. — Вот это еще страшнее.

После этой сцены прогулка как-то сразу стала живее. Не потому что драка всех развеселила — нет. Просто напряжение вышло, границы обозначились, и дальше город снова стал городом, а не потенциальной площадкой для осложнений.

Мы шли по улицам, Томас и Юрген рассказывали о районах, о школе, о том, где кто учится, как живут их семьи, что им нравится в музыке, спорте, кино. Оказалось, что школьники везде подозрительно похожи. Формы разные, а внутри — та же смесь понтов, надежд, скуки, желания вырваться, желания понравиться, желания стать кем-то большим, чем от тебя пока ждут взрослые.

— А у вас что сейчас популярно? — спросил Ральф. — У нас популярно не тупить, — сказал Серега. — Это ложь, — заметил я. — У нас популярно все сразу. Музыка, спорт, дискотека, видеосалоны, разговоры о будущем и поиск человека, у которого есть импортная жвачка. — О, жвачка, — оживился Маттиас. — Международный язык молодежи, — кивнул я.

Ася слушала, улыбалась, иногда задавала вопросы. Мне нравилось смотреть, как она впитывает новое — не жадно, не глупо, а с тем спокойным интересом умной девушки, которая не бежит за блестящим, а просто хочет понять мир.

Потом мы зашли в кафе.

Небольшое, теплое, с деревянными столами, клетчатыми салфетками, запахом мяса, лука, специй и свежего хлеба. Ну вот тут Европа наконец начала мне нравиться еще сильнее. Потому что идеология идеологией, а хорошо поесть после матча — это вещь наднациональная.

Меню нам частично перевели. Мы взяли кто что: кто-то сосиски с картофелем и капустой, кто-то шницель, кто-то густой суп, девчонки — что полегче, но не слишком, потому что после нервов и впечатлений аппетит у всех проснулся честный.

Мне достался шницель с картофелем и салатом, плюс что-то вроде густого соуса. И, надо сказать, было очень достойно. Мясо — сочное, панировка правильная, картофель — золотистый, не размазня, салат — простой, но свежий.

— Ну? — спросила Ася. — Мир спасаем не зря. — Вкусно? — Если я сейчас умру, считайте, что жизнь удалась. — Не драматизируй. — Я художник момента.

Рядом Серега уже вел глубоко личный разговор с местной колбасой.

— Это очень убедительно, — говорил он. — Я как человек мира одобряю. Таня покачала головой: — У тебя с едой отношения глубже, чем с людьми. — Неправда. Людей я тоже иногда люблю.

Вано торжественно заявил, что немецкая кухня «неплоха, но если дать ей немного души, будет еще лучше». Томас спросил, что значит «дать душе кухни». Вано начал объяснять так вдохновенно, будто прямо сейчас собирался проводить гастрономическую реформу Европы.

За соседним столом сидели какие-то местные посетители, поглядывали на нашу шумную компанию, но без раздражения. Скорее с любопытством. Мы были молодые, веселые, живые — а такие компании всегда создают вокруг себя свой маленький климат.

После кафе мы отправились на рынок.

Вот там уже начался отдельный аттракцион — девчонки и мелкие покупки. Не какие-то безумные траты, конечно. Но шарфы, заколки, значки, какие-то футболки, мелкая косметика, брелоки, блокноты, спортивные мелочи — все это вызвало вполне закономерное оживление. Парни тоже не отставали, просто делали вид, что они покупают исключительно по практическим соображениям.

Я взял себе пару полезных мелочей, одну спортивную повязку и — подумав — тонкий браслет для Аси. Ничего вычурного. Скромный, но изящный. Металл и темно-синяя вставка. Увидел — и понял, что на ее запястье будет хорошо.

— Это кому? — сразу спросила Лера, заметив. — Для культурного обмена, — ответил я. — Ага, — сказала она. — Обмен в одну сторону. — Самый надежный формат.

Когда я потом незаметно сунул браслет Асе в ладонь, она сначала удивилась, потом посмотрела и вдруг стала очень тихой.

— Дан… — Если не нравится, я трагически уйду в закат. — Нравится. Очень. — Тогда можно я не буду уходить? Она улыбнулась — уже иначе, мягче — и сама надела его на руку. — Оставайся.

Ну вот. И что мне после этого ваш геополитический баланс.

Мы еще долго бродили — мимо лавок, витрин, киосков, небольших уличных площадок. Томас показывал, где что выгоднее, Юрген рассказывал смешные школьные истории, Ральф спорил с Серегой о футболе, хотя оба в нем разбирались подозрительно пристрастно и недостаточно объективно. Девчонки смеялись. Тренер, как ни странно, тоже немного оттаял — особенно когда понял, что команда не расползается и не ищет приключений сверх уже состоявшихся.

Хотя, конечно, про драку ему доложили.

— Потом поговорим, — сказал он мне тихо. — Это звучит нехорошо. — И правильно звучит. — Но я же дипломатически. — Вот и расскажешь.

К вечеру пора было собираться в аэропорт. Турнирный выезд получился короткий, но плотный — игра, город, люди, столкновение, еда, рынок, разговоры. Иногда один день вмещает больше, чем некоторые месяцы.

В автобусе назад все уже были уставшие, но довольные. Покупки шуршали пакетами, впечатления переговаривались, кто-то дремал, кто-то обсуждал матч, кто-то — Берлин, кто-то — конкретные витрины и блюда.

— Я все-таки считаю, — сказал Серега, — что немецкий порядок не так уж плох, если внутри него есть такие сосиски. — Это сильный цивилизационный вывод, — заметил я. — Я человек глубины. — Ты человек желудка. — А желудок — бездна.

Ася прислонилась ко мне плечом.

— Устал? — спросила она. — Хорошо устал. — Я тоже. — Это лучший вид усталости. — Да.

Она посмотрела в окно, потом тихо сказала:

— Мне понравилось. Но дома будет лучше. — Потому что дома — мы свои. — Да. — И потому что там дальше жизнь. — Тоже да.

В аэропорту все прошло уже без приключений. Лена Самохина перед паспортным контролем торжественно проверила документы три раза и объявила, что теперь ее не возьмут ни на чем. Витя сказал, что ее и так никто не брал. Она ответила, что это из-за его слабой международной поддержки. Мы все дружно решили, что они очаровательны и безнадежны.

Воронцов снова что-то записывал. Я покосился.

— Что теперь? — «Молодежь возвращалась домой с победой и впечатлениями». — Скучно. — Зато правда. — Не вся. — Вся и не нужна. — Вот это уже журналистика.

В самолете обратно было тише, чем на вылете. Усталость взяла свое. Кто-то заснул почти сразу. Кто-то еще обсуждал броски, немецкий зал, шницель, рынок, цены. Я сидел, смотрел в иллюминатор на темноту за стеклом и чувствовал странное спокойствие.

Такие поездки полезны не только для таблиц и медалей. Они меняют внутренний масштаб. Ты видишь, что мир не кончается за знакомой улицей. Что чужие — не обязательно враги. Что победа за границей приятна по-особенному. Что девушки смеются одинаково тепло в любой стране, если им хорошо. Что порядок не убивает жизнь, если в нем есть люди. И что сила — это не только ударить. Это еще и вовремя остановиться.

Ленинград встретил нас привычной сыростью и тем невыразимым чувством возвращения, которое не спутать ни с чем. Серое небо. Холодный воздух. Свои лица. Свой ритм. Даже асфальт как будто лежал иначе — роднее.

— Ну здравствуй, — тихо сказал я городу, пока мы шли к автобусу.

— Ты что? — спросила Ася. — Ничего. Разговариваю с родиной. — И что она тебе? — Пока молчит. Но, думаю, довольна. — Самоуверенный. — Победитель, — поправил я.

Она засмеялась и взяла меня под руку.

Ребята вокруг уже снова шумели, обсуждали, кто когда отсыпается, кто кому что обещал привезти, как рассказывать дома про Берлин, какие моменты матча запомнились больше всего. Тренер пересчитывал нас взглядом, как полководец после удачного, но нервного похода. Воронцов курил чуть в стороне и смотрел так, будто у него в голове уже складывалась следующая статья. Или не статья. Кто их знает.

А я шел и думал, что это только начало.

Не турнира даже — его мы уже начали как надо. А вообще. Начало того странного большого движения, в которое нас втягивало время. Спорт, города, поездки, люди, разговоры, внимание сверху, интерес снизу, молодежь, которая вдруг начинает верить, что ей можно больше.

И если так — то хорошо.

Очень хорошо.

Потому что мы возвращались домой не просто с победой над немецкими школьниками.

Мы возвращались с ощущением, что мир открыт.

А это, если честно, опаснее любой победы на двадцать очков.

Глава 9. Рига, информатика и...черничное варение.

Рига

8.11.1986

Всесоюзный турнир по Информатике

________________________________________________________

Рига. Почти Европа, почти сказка, почти предупреждение

Самолёт в Ригу гудел так, будто тоже понимал историческую важность момента, но стеснялся это признать вслух. Мы летели на Всесоюзный турнир по информатике, и сама эта формулировка ещё год назад звучала бы как что-то из будущего — как будто в стране внезапно решили, что мозги тоже можно выставлять на площадку, сводить в турнирную таблицу, вручать за них призы, грамоты и общественное уважение. Не только за штангу, бег и идеологически правильный хоровой марш, а ещё и за алгоритмы, массивы, деревья, очереди, списки и прочее счастье для людей с лёгкими отклонениями в сторону мышления.

Меня, впрочем, это совершенно устраивало.

Потому что, во-первых, я любил выигрывать. Во-вторых, мне действительно было интересно. А в-третьих — и это уже совсем честно — в новом времени, которое только-только начинало приоткрывать один глаз, именно такие штуки были признаком настоящего сдвига. Не лозунг. Не очередной плакат. А реальная ставка на тех, кто умеет думать.

И да — рядом сидела Ася.

Что, как ни крути, сильно улучшало и вид из иллюминатора, и саму концепцию прогресса.

Она сидела через проход, чуть повернувшись ко мне, в светлом свитере, с собранными волосами, которые всё равно норовили жить собственной жизнью. Упрямые пряди выбивались у виска, и я на них периодически залипал с той степенью благородной сосредоточенности, которая вообще-то приличествует молодому человеку, раздумывающему о судьбах информатики. Ну или делающему вид.

Надя листала какие-то записи — серьёзная, собранная, но с тем характерным выражением лица, когда человек внешне будто бы готовится к интеллектуальному состязанию, а внутри уже строит всем язвительные комментарии. Миша сидел напряжённо и смотрел перед собой так, словно самолёт был экзаменатором, а посадка зависела лично от его морального облика. Терехов дремал, но дремал преподавательски — то есть половиной сознания всё равно контролировал, кто куда пошёл, кто сколько съел, не украли ли у кого папку с распечатками, и не решил ли кто внезапно стать взрослым раньше времени. Цейтин, напротив, не дремал вовсе — он был в том хорошем, чуть рассеянном возбуждении, когда человек чувствует: его любимая область вдруг перестаёт быть хобби для избранных чудаков и медленно входит в большую жизнь.

А ещё с нами был Воронцов.

Павел Воронцов — журналист, наблюдатель, человек с лицом, которое умело быть одновременно добродушным и совершенно непрозрачным. Он сидел ближе к хвосту, куртка накинута небрежно, взгляд ленивый, как у человека, который якобы просто сопровождает молодёжь и пишет что-то для культурно-общественной прессы, а на деле видит значительно больше, чем показывает.

Он почти не вмешивался. Это меня всегда настораживало.

Потому что болтливый взрослый — понятен. Тихий взрослый — это уже интереснее.

Самолёт качнуло на снижении, кто-то впереди ойкнул, Миша вцепился в подлокотники, как в последнюю линию обороны социалистического строя, и я не удержался.

— Миш, — тихо сказал я. — Если что, приземлимся в историю.

— Очень смешно, — пробормотал он, не отрывая взгляда от спинки переднего кресла. — Я тебя ненавижу.

— Врёшь. Ты мной восхищаешься.

— Это в особо извращённой форме.

Ася фыркнула.

— Дан, не трогай человека. Он и так зелёный.

— Он не зелёный, — возразил я. — Он цвета молодого научного кадра, впервые вывезенного в Прибалтику.

— Это хуже, — сказала Надя, не поднимая глаз от записей.

Ну да. Команда. Почти семья. Почти цирк. Всё как положено.

Аэропорт, где Миша стал контрабандистом поневоле

Рижский аэропорт встретил нас особым воздухом. Вот странно — формально тот же Союз, та же осень, те же серые панели, те же люди в плащах и шапках, те же усталые вывески, но ощущение — другое. Воздух был чуть суше, чуть прохладнее, чуть строже. И люди двигались иначе — как будто менее размашисто. Более собранно. Более по-европейски. Если вообще можно так сказать про советский аэропорт, в котором пахнет керосином, мокрыми пальто и чьим-то бутербродом с варёной колбасой.

Можно. Я сказал. Значит, можно.

Контроль проходили довольно бодро, пока не настала очередь Миши.

И вот тут судьба, видимо, решила, что без маленького представления поездка начаться не может.

У него в сумке обнаружился… нет, не пистолет, не валютная заначка и даже не запрещённая литература. Хуже. Намного хуже с точки зрения бытового абсурда.

Банка.

Обычная стеклянная банка, аккуратно завёрнутая в полотенце.

Контролёр — сухой мужчина с выражением лица человека, который давно разлюбил сюрпризы, — поднял на Мишу глаза.

— Что это?

Миша побледнел так, будто его спросили про участие в антигосударственном заговоре.

— Это… — сказал он.

И замолчал.

Вот на этом месте я уже понял, что сейчас будет хорошо. Не ему. Мне.

— Что это? — повторил контролёр.

— Варенье, — еле слышно ответил Миша.

Контролёр посмотрел на банку. Потом на Мишу. Потом снова на банку.

— Зачем?

И тут Миша сделал роковую ошибку — решил сказать правду.

— Мама положила.

Я отвернулся, потому что смеяться в лицо человеку на грани нравственного обрушения — нехорошо. Надя закашлялась. Ася прикусила губу. Терехов сделал вид, что изучает объявление на стене. Даже Цейтин чуть повернулся в сторону — не из трусости, а чтобы не испортить педагогический авторитет неприличной улыбкой.

— Варенье, — медленно повторил контролёр. — В ручной клади.

— Оно густое, — отчаянно уточнил Миша. — Черничное.

Черничное. Господи, спаси и сохрани советскую науку.

— Вы собираетесь с ним что делать? — спросил контролёр.

Миша задумался. На его лице проступило выражение мучительной интеллектуальной честности.

— Есть, — сказал он наконец.

Я почти погиб.

Потому что сказано это было таким тоном, будто речь шла о сложной философской позиции, которую не каждый способен понять.

Контролёр ещё несколько секунд смотрел на него, явно пытаясь определить степень общественной опасности данного гражданина. Потом вздохнул, махнул рукой и сказал:

— Проходите. Только осторожно.

— С вареньем? — не удержался я.

Контролёр посмотрел уже на меня.

Я тут же принял лицо юного математика, случайно попавшего в мир грубых материальных форм.

— Без комментариев, — сказал он.

— Это разумно, — серьёзно кивнул я.

Когда мы отошли, Миша, всё ещё красный, прошипел:

— Я тебя убью.

— Нет, — возразила Надя. — Сначала мы это запомним навсегда.

— Уже запомнили, — подтвердила Ася.

— Я хотел как лучше, — жалобно сказал Миша.

— У тебя получилось как семейно, — сказал я. — Это даже трогательно. Человек везёт в Ригу не идеи, не амбиции, а банку черничного варенья. Символ устойчивости цивилизации.

— Дан…

— Молчу. Всё, молчу. Но если ты сегодня вечером будешь есть его ложкой в гостинице, я напишу поэму.

Автобус в город и первая встреча с Ригой

Из аэропорта нас забирал автобус. Не какой-то роскошный, конечно, а вполне себе советский — с жёсткими сиденьями, специфическим запахом ткани, бензина и бесконечной человеческой жизни. Но за окном уже начиналось то, ради чего стоило прилететь.

Рига.

Ночная, влажная, чуть туманная, с фонарями, которые отражались в стекле и на мокром асфальте так, будто город специально решил выглядеть красивее обычного. Не в лоб, не на показ — а с некоторой прохладной сдержанностью. Мол, да, я красив. И что? Не суетитесь.

Улицы были другими. Дома — другими. Свет — другим. Даже вывески цепляли глаз иначе. Всё было знакомо по устройству мира и одновременно чуть-чуть сдвинуто в сторону Европы. Не заграница, конечно. Но уже и не привычная внутренняя советская ткань, где всё грубее, шире, проще, прямее.

Тут было больше камня. Больше старого города в костях. Больше вертикалей. Больше какого-то упрямого городского достоинства.

Я смотрел в окно и думал, что империи вообще-то всегда очень странные штуки. Они могут держать под одной крышей такие разные города, такие разные лица, такие разные темпы внутренней музыки — и делать вид, что всё это одно и то же. А оно не одно и то же. Никогда. Просто пока хватает силы, смысла и общей гравитации — всё держится.

А когда перестаёт хватать…

Ладно. Не сейчас.

Рядом со мной села Ася. Просто пересела на свободное место, как будто так и надо. И сразу стало теплее, несмотря на ноябрь за окном.

— Нравится? — спросила она.

— Очень, — сказал я. — Такое ощущение, будто кто-то взял Союз, аккуратно его причесал и научил не кричать.

Она засмеялась.

— Точное определение.

— У меня вообще дар формулировок.

— Особенно само восхваляющих.

— А ты заметила? Значит, слушаешь внимательно.

— Приходится. Ты громкий даже мысленно.

Интересно, интересно. Это уже почти признание близости.

Надя впереди спорила с Цейтиным о каких-то деталях классификации структур данных — и спорила с таким азартом, будто от этого зависела мировая история. Миша осторожно прижимал сумку с вареньем к ноге, словно ребёнка. Терехов смотрел в окно. Воронцов сидел через два ряда и молчал. Опять молчал.

Я время от времени ловил его взгляд — не прямой, не назойливый, а боковой, спокойный, внимательный. И каждый раз у меня внутри щёлкало: этот человек здесь не только ради заметки.

Ну да. Конечно.

Гостиница и вечер, который нельзя было тратить на сон

Заселение прошло сравнительно мирно — если не считать того, что в советской гостинице слово «быстро» всегда означало «могло быть и хуже». Холл был просторный, чуть тяжеловатый, с полированными поверхностями, ковром цвета уставшей торжественности и дежурной, которая одним взглядом могла оценить человека, его воспитание, социальное происхождение, шансы на нарушение режима и примерное количество лишних полотенец, которые он попытается унести.

Номера нам распределили по-человечески. Преподаватели отдельно, ребята отдельно, девушки отдельно. Всё в рамках нравственности, общественной безопасности и здравого смысла. Я, Миша и ещё один участник из нашей делегации получили номер на троих, но тот третий почти сразу куда-то ушёл к своим обсуждать завтрашние задания, так что у нас с Мишей образовалась временная иллюзия личного пространства.

Номер был… ну, номер. Три кровати, раскладушка, стол, стул, шторы цвета дисциплины, графин, стаканы, шкаф с той особой деревянной серьёзностью, которая присуща мебели, пережившей несколько поколений постояльцев и не утратившей веры в человечество.

— Неплохо, — сказал я, бросая сумку на кровать.

— Могло быть хуже, — отозвался Миша.

— Вот именно. Нас могли поселить в палатке под лозунгом "закаляй интеллект".

Миша наконец расслабился и даже улыбнулся.

— Я бы тебя туда первым отправил.

— За что? За красоту?

— За комментарии.

Пока мы умывались, переодевались и приводили лица в вид, совместимый с выходом в культурный город, меня не отпускало ощущение, что спать в такой вечер — преступление. Ночная Рига манила очень конкретно. Не мистически даже. Просто по-человечески. Хотелось идти, смотреть, дышать, слушать, как отзывается под ногами чужой старый город.

В коридоре я столкнулся с Асей. Она уже была в пальто, волосы распущены, глаза блестят — всё, я пропал окончательно, но старался не подавать виду, как опытный страдалец романтического фронта.

— Ты куда? — спросила она.

— Гулять. Совпадение века.

— Мы тоже.

За её спиной появилась Надя.

— Только без твоих гениальных авантюр, Латин.

— Каких именно? Уточни список.

— Любых.

— Это слишком расплывчатая формулировка. Я творческая натура.

— Ты источник организованных осложнений, — сказала она.

— А вот это уже клевета. Я источник динамики.

Из соседнего номера выглянул Миша.

— Если вы идёте, я с вами.

— Конечно идёшь, — сказал я. — Кто-то должен нести варенье как культурную миссию.

— Я тебя правда когда-нибудь ударю.

— В очередь, — заметила Ася.

И вот так — почти случайно, почти само собой — мы вчетвером вышли в ночь.

Никто нас не останавливал. Только у входа, чуть в стороне, стоял Воронцов, курил и смотрел на улицу. Увидел нас, коротко кивнул.

— Далеко не уходите, — сказал он.

— Мы интеллигентно, — заверил я.

— Вот это и настораживает, — ответил он.

И больше ничего.

Пошёл чуть позади. Не рядом, не над душой, не в роли няньки. Просто присутствовал. Как тень взрослого мира, который вроде бы даёт молодым свободу, но совсем без присмотра отпускать не спешит.

Ночная Рига, где хочется идти медленнее

Мы шли по влажным улицам, и город раскрывался слоями. Сначала — широкие проспекты, свет, машины, редкие прохожие. Потом — более старые кварталы. Камень. Арки. Окна. Какая-то почти театральная правильность фасадов, но без показухи. Всё это не кричало: "Смотрите, я Европа". Оно просто было ею чуть больше, чем мы привыкли.

— Красиво, — тихо сказала Ася.

— Очень, — ответил я.

И это был тот редкий момент, когда не хотелось шутить. Потому что слишком хорошо.

Надя шла рядом с Мишей, что-то ему объясняла про завтрашний формат турнира, а он, к моему удивлению, не паниковал, а даже спорил. Видимо, после героического прохождения контроля с вареньем человек уже ничего не боится.

Я с Асей немного отстали.

— Ты странно смотришь, — сказала она.

— На что?

— На город. Как будто не просто гуляешь, а сравниваешь.

Я усмехнулся.

— Есть такое.

— И с чем сравниваешь?

— С тем, каким всё могло бы быть, если бы у нас чаще позволяли людям делать красиво не по праздникам и не по указанию сверху, а просто потому, что им хочется жить не в кривом.

Она повернулась ко мне.

— Ты иногда говоришь так, будто старше нас всех лет на сто.

— На сто — это много. На сорок, может быть.

— Не прибедняйся. На все двести.

— Спасибо. Вечер, Рига, девушка рядом — и вот я уже древний мыслитель.

— Ты и без Риги древний мыслитель.

— Но с Ригой — эффектней.

Она засмеялась, и я, конечно, тут же почувствовал себя человеком, который не зря вообще существует.

Мы вышли на площадь, где свет ложился на брусчатку мягко, почти по-киношному. Город был не пустой, но и не шумный. Редкие группы, парочки, кто-то спешит, кто-то стоит у витрины. Всё это дышало спокойствием. Не ленинградским, не московским — другим. Более закрытым. Более частным.

— Почти не верится, что это тоже Союз, — сказала Ася.

— Угу, — кивнул я. — Империя, она вообще любит держать внутри себя разные реальности и делать вид, что это единый интерьер.

— Красиво сказал.

— Я стараюсь.

— Я заметила.

Моя ладонь случайно коснулась её пальцев. Ну как случайно. Случайности такого рода обычно долго подготавливаются внутренними переговорами между сердцем, головой и совестью. Но коснулась. Она не отдёрнула руку. Более того — через секунду сама чуть сдвинула пальцы так, что касание стало уже не совсем случайным.

И вот тут ночь окончательно победила остатки рациональности.

Идти рядом с красивой умной девушкой по ночной Риге, касаясь её руки так, словно это секрет вселенского масштаба, — это, знаете ли, вообще сильно укрепляет веру в бытие.

— Дан, — тихо сказала она.

— М-м?

— Ты сейчас очень довольный.

— А у меня есть причины.

— Самодовольный.

— Это другое качество. Более сложное.

— Не уверена.

— А хочешь, я докажу научно?

— Нет.

— Жестокая ты.

— Зато честная.

— Вот это и привлекает.

Она посмотрела на меня чуть сбоку. И всё. Сердце, до свидания.

Позади, метрах в двадцати, спокойно шёл Воронцов. Не подслушивал — по крайней мере, делал вид, что не подслушивает. Просто не выпускал нас из поля контроля. И в этом было что-то почти правильное. Молодость должна гулять. Взрослые — следить, чтобы молодость не погибла от собственной удали.

Мы ещё долго ходили — без цели, по улицам, дворам, площадям, через свет и тень, через город, который всё время слегка ускользал, как бывает с по-настоящему красивыми местами. Их нельзя схватить с первого взгляда. Они должны сначала принять тебя. Или хотя бы перестать делать вид, что не замечают.

Вернулись поздно, но не слишком. В гостиничном холле было тихо. Дежурная посмотрела на нас с выражением лица: ну да, молодёжь, город, ноябрь, всё ясно. Воронцов коротко переговорил с ней, и нас пропустили без лишней воспитательной симфонии.

У лифта Ася задержалась.

— Завтра не зазнавайся на турнире, — сказала она.

— Постараюсь. Но если будет повод?

— Тогда зазнавайся умеренно.

— Ради тебя — даже элегантно.

— Ты неисправим.

— Это комплимент.

— Нет, это диагноз.

— Самые интересные диагнозы обычно и есть комплименты.

Она покачала головой, улыбнулась и ушла к себе.

А я ещё секунд десять стоял и смотрел ей вслед, как порядочный романтический идиот.

— Всё? — спросил Миша. — Пошли уже, поэт.

— Не завидуй, — сказал я.

— Я не завидую. Я мёрзну.

— Это от недостатка любви.

— Это от ноября.

В номере он первым делом достал банку с вареньем.

Я сел на кровать и молча уставился на него.

— Что? — насторожился он.

— Ничего. Просто хочу запомнить этот образ. Ночная Рига. Международный турнир. Советская молодёжь на пороге новой эпохи. И ты — с черничным вареньем.

— Будешь?

Я подумал и сказал:

— Буду.

Потому что иногда цивилизацию действительно удерживают очень простые вещи — например домашнее варенье, поедаемое в гостинице прямо из банки.

---------------------------------------------------------------------------------

— Будет о чем рассказать в будущем темным бесеня и рыжим принцессам. — подумал я и эти картины встали перед глазами:

*****************************************************

Так, мелочь и ты красотка, успокоились быстро — я Вам сейчас расскажу, как я впервые тут был.

Мелкие притормозили, с интересом посмотрели на меня и тут же расселись рядом.

Я еще раз оглядел их — пара серьезных темноволосых пацанов, удивительно похожих на одного бывшего Джокера и мелкая рыжая принцесса, просто копия одной журналистки.

Сидят смотрят на меня, знают — я сейчас расскажу что-нибудь интересное.

И не обманул их ожидания, рассказал о то первом вечере в Риге, ещё до всего, о том как мы с дядей Мишей, ну да профессором нашим, ели на кровати черничное варенье, прямо из банки.

- А где Мама была? — Спросила принцесса, видимо не понимая, как это я, варенье и без мамы.

— А мама с тётей Надей уже спокойно спали в соседней комнате, пока эти два троглодита-комика, уничтожали домашнее варенье.— раздался знакомый любимый голос.

—Мама пришла, мама. — Тут же сорвался к ней навстречу мелкий черно-рыжий ураган.

А я просто улыбался…

*******************************************************

Да, я улыбался, представив это видение….тогда и сейчас, уже засыпая….

Утро началось не с героизма.

Утро началось с того, что Миша встал раньше всех, пошуршал, погремел крышкой от банки, а потом так старательно делал вид, что не ест варенье ложкой, что мне пришлось открыть один глаз и сказать:

— Миш.

Он замер.

— Что?

— Если ты хотел провести это тайно, не надо было создавать звуковую картину "медведь грабит пасеку".

— Я тихо.

— Ты духовно громкий.

— Отстань.

— Уже не могу. Я проснулся.

Второй глаз открывать не хотелось, но пришлось. За окном был серый рижский свет — тот самый, утренний, когда город ещё не включил дневную суету, но уже собран, уже на ногах, уже немного холоден к твоим личным драмам. Отопление в номере работало честно, но без фанатизма. Умывальник плеснул ледяной ясностью в лицо. Я посмотрел на себя в зеркало и подумал, что юность вообще удивительная вещь — можешь лечь поздно, встать рано, посмеяться, пофлиртовать, потаскаться по городу, а потом всё равно выглядеть как человек, у которого впереди победа, а не расплата.

Иногда быть молодым — это натуральное мошенничество по отношению к биологии.

Вниз, в ресторан при гостинице, мы спустились уже вполне боевым составом. Девушки были бодрее нас — что само по себе несправедливо и говорит о наличии у женского организма каких-то скрытых резервов. Ася — особенно. Светлая блузка, волосы собраны, на лице то самое выражение, когда девушка вроде бы просто пришла завтракать, а у тебя из-за этого уже рушатся внутренние укрепления.

— Доброе утро, — сказала она.

— Если ты мне так улыбаешься, оно действительно доброе, — ответил я.

Надя закатила глаза.

— Началось.

— Не началось, — возразил я. — Это культурное приветствие.

— Это у тебя называется культурное? — спросил Миша.

— Да. Некультурное я пока сдерживаю.

Ася хмыкнула и села напротив.

Ресторан был типично гостиничный, но приличный. Белые скатерти, тяжёлые стулья, официантки с лицами людей, которые давно поняли о мире всё главное и потому не особенно удивляются ни подросткам, ни профессорам, ни представителям союзной печати. Пахло кофе — не настоящим, конечно, а тем советским кофейным суррогатом, который всё равно почему-то создавал ощущение утра — плюс выпечкой, кашей, маслом, сыром, чем-то мясным. В общем, жить можно.

Терехов и Цейтин уже сидели за дальним столом и о чём-то негромко говорили. Воронцов пил чай и листал блокнот. При виде нас он лишь поднял глаза и кивнул, как будто отмечал: все на месте, никто не сбежал в капитализм, отлично.

Завтрак был хорош тем, что все немного нервничали, а потому шутили активнее обычного.

— Если сегодня дадут задачу на деревья, — сказал Миша, намазывая масло так сосредоточенно, будто от этого зависела оптимизация, — я справлюсь.

— А если на графы? — спросила Надя.

— Тогда тоже.

— А если на списки?

— Надя, — устало сказал он, — отстань.

— Она проверяет твою устойчивость, — пояснил я.

— Она меня морально добивает.

— Это тоже часть турнира, — заметила Ася. — Предварительный этап.

— Я думал, мы команда, — трагически сказал Миша.

— Команда, — подтвердил я. — Но с внутренней конкуренцией и издевательствами. Для закалки.

— Спасибо, друг.

— Обращайся.

Терехов подозвал нас к себе, и мы на несколько минут переключились в рабочий режим. Инструктаж был короткий и разумный: не суетиться, внимательно читать формулировки, не геройствовать без нужды, проверять решение, держать голову холодной, а самолюбие — под контролем.

— И ещё, — сказал он, переводя взгляд с меня на Надю, а потом на Мишу. — Не превращайте турнир в театр.

— Это было адресно, — шепнул я Асе.

— И заслуженно, — так же тихо ответила она.

Ну да. Справедливо.

Турнир

Зал, где проходил турнир, оказался как раз таким, каким и должен быть зал для всесоюзного интеллектуального состязания в середине восьмидесятых: строгим, чуть казённым, с длинными столами, аккуратными табличками, техникой, вызывавшей у меня смесь умиления и уважения, и общей атмосферой растущей серьёзности.

Здесь уже не было школьной кружковой расслабленности. Здесь чувствовалось: взрослые начали понимать, что это направление — не игрушка. Что за ребятами, которые умеют думать о структурах данных, моделях, алгоритмах и архитектуре вычислений, — будущее. Пока ещё не до конца осознанное. Пока ещё немного экзотическое. Но уже настоящее.

Участники были из разных городов. Сразу видно: Москва, Новосибирск, Минск, Киев, Рига, Таллин, мы — ленинградцы. По лицам, по манере держаться, по одежде, по тому, как человек садится за стол и раскладывает ручки, уже можно угадывать стиль школы. Одни — самоуверенные. Другие — напряжённые. Третьи — внешне расслабленные, но внутри пружина. Кто-то смотрит на соседей с вызовом. Кто-то, наоборот, прячется в себя и в задачу.

Мне это всегда нравилось. Спортивное чутьё тут работало почти так же, как на площадке.

Только вместо роста, скорости и прыжка — скорость мысли, структура внимания, характер. А характер, если честно, везде решает примерно одинаково.

Когда объявили тему — структуры данных — я даже внутренне улыбнулся. Хорошая тема. Не просто школьная арифметика в новой обёртке, а уже штука, на которой видно, кто умеет мыслить системно, а кто просто натаскан на набор приёмов.

Нам раздали задания.

Я прочитал первое, второе, третье — и почувствовал то самое приятное состояние, когда мозг не напрягается судорожно, а, наоборот, включается с удовольствием. Как хорошо разогретое тело перед игрой. Всё на месте. Всё отзывается.

Списки, деревья, организация хранения, выбор оптимального способа доступа, логика построения, обработка. Не элементарщина, но и не изуверство. Именно турнирный уровень — где надо не только знать, но и видеть.

Преподаватели и наблюдатели сидели в стороне. Не вмешивались. Смотрели. Иногда что-то записывали. Иногда переглядывались. Никакой суеты. Никакого нянченья. И это было правильно. В таких вещах тебя либо несёт собственная голова, либо уже ничто не поможет.

Я писал, сокращал, перепроверял, снова писал. Время то ускорялось, то вдруг растягивалось. Где-то рядом царапали ручки, кто-то шумно выдыхал, кто-то шевелил губами, кто-то зависал, уставившись в лист, как в моральную бездну. Миша на соседнем ряду сначала явно нервничал, потом собрался. Надя, судя по виду, вообще получала удовольствие — пугающий, кстати, признак. Человек, который в соревновательной математике и информатике начинает получать удовольствие, — это уже почти хищник.

На одном из заданий я невольно усмехнулся: формулировка была такая, что её можно было трактовать двояко, и половина зала, я уверен, в этот момент мысленно прокляла составителей. Я, впрочем, не проклял. Я просто записал оба варианта трактовки, аккуратно развёл последствия и отметил, какой считаю корректным.

— Люблю, когда люди сами усложняют себе проверку, — подумал я. — Очень гуманно.

В середине тура случился маленький смешной момент: у одного парня из другой команды ручка потекла так катастрофически, будто решила умереть красиво. Он поднял ладонь — синюю, как идеологически выдержанное знамя будущего — и с таким трагическим лицом посмотрел на организаторов, что несколько человек не выдержали и засмеялись. Даже один из жюри усмехнулся. Напряжение в зале на секунду спало.

И это тоже было полезно.

Потому что турниры выигрывают не только мозгом. Ещё и нервной системой.

Когда закончили, я сдал работу без лишнего пафоса, но с тем внутренним спокойствием, которое обычно означает: сыграл хорошо. Не идеально, возможно. Но сильно. А дальше — уже смотрим, как сыграли остальные.

На выходе в коридор нас сразу начало разбирать на обсуждения.

— Во втором задании надо было через дерево, — сказал Миша.

— Не обязательно, — отозвалась Надя. — Можно и через связанный список с дополнительными указателями.

— Можно, — сказал я, — но дерево красивее.

— Ты просто любишь, когда красиво, — заметила Ася.

— Естественно. Я и живу по этому принципу.

— Ты врёшь, — сказала Надя. — Ты живёшь по принципу "сначала влезть, потом придумать, зачем".

— Это тоже форма красоты. Импровизационной.

Терехов подошёл к нам, выслушал обрывки обсуждения, ничего не стал комментировать по существу — умно, кстати, — только спросил:

— Самочувствие?

— Бодрое, — сказал я.

— Уверенность?

— В меру наглая.

— Значит, всё нормально.

Цейтин, наоборот, не выдержал и всё-таки задал пару уточняющих вопросов про подходы к одному из заданий. Мы быстро обменялись версиями, он кивнул с тем довольным выражением, которое бывает у преподавателя, когда он видит: ученики не просто выучили материал, а думают внутри него живо.

И вот тут я поймал на себе взгляд одного из местных, рижских, участников. Высокий парень, худой, светловолосый, лет примерно наших, в очках, сдержанный. Смотрел без вражды — скорее с любопытством.

Через пару минут он сам подошёл.

— Ты Дан? — спросил он по-русски, но с мягким местным акцентом.

— Я. А ты?

— Арнис.

Пожали руки.

— Хорошо решал, — сказал он.

— Надеюсь, — ответил я. — Ты тоже выглядел угрожающе.

Он усмехнулся.

— Это очки.

— Не преуменьшай. В информатике очки — часть тактического давления.

Надя фыркнула. Арнис — неожиданно — тоже.

И понеслось….вечер, вечер, нас ждал еще вечер и Рига.

Глава 10 Рига, Рига..пока еще наша, или навсегда наша

Рига

8.11.1986

После турнира нас отпустили до вечера. Формально — свободное время. Неформально — ещё один этап знакомства мира с самим собой. Мы — ленинградцы, они — рижане, вокруг город, который в дневном свете оказался не менее красивым, чем ночью, просто иначе.

Если ночная Рига была кинематографична, то дневная — фактурна.

Всё стало виднее: камень, линии домов, вывески, мостовые, окна, старые фасады, шпили, дворы, арки. Люди спешили по своим делам, и в их движении было меньше советской расхлябанности, чем я привык видеть в большинстве городов Союза. Одежда тоже цепляла глаз — чуть аккуратнее, чуть моднее, чуть свободнее в мелочах. Витрины — интереснее. Улицы — уже. Пространство — историчнее.

— Всё-таки да, почти Европа, — сказал я.

— Ты повторяешься, — заметила Ася.

— Некоторые истины достойны повторения.

С нами пошли несколько рижских ребят — тот самый Арнис, ещё двое парней и девушка по имени Илзе. Илзе говорила быстро, смотрела прямо, держалась так, будто с рождения привыкла не объяснять лишнего, и при этом смеялась очень легко. Хорошая компания. Без наигранной любезности, без местечкового выпендрёжа. Просто молодые умные люди, которым интересно друг на друга посмотреть.

Воронцов и преподаватели шли не с нами, а чуть в стороне. Достаточно далеко, чтобы не мешать, и достаточно близко, чтобы быть рядом, если что. Очень грамотная взрослая тактика. Я оценил.

Мы гуляли, болтали — о задачах, городах, школах, кружках, музыке, одежде, планах, о том, где в Союзе что лучше с компьютерами, где какие преподаватели, у кого какие перспективы. И сквозь всё это время от времени проступало чувство, которое трудно сформулировать, но легко узнать: страна начинает шевелиться. Медленно, неуверенно, но начинает. Ребята из разных республик и городов уже не просто существуют в параллельных системах, а реально пересекаются. И это даёт совершенно другую плотность жизни.

Пока это ещё хрупко. Но уже есть.

Мы как раз выходили к одной из площадей, когда я почувствовал: что-то не так.

Не мистика. Не интуиция попаданца. Просто опыт. Толпа умеет меняться очень характерно. Есть определённый тип мужской компании, который считывается моментально: скучающие, на взводе, ищущие повод. И если к этому добавить демонстративные значки, жесты, манеру смотреть — картина становится совсем неприятной.

Их было человек шесть или семь. Старше нас на пару лет, может, на три. Крепкие, наглые, в кожаных куртках, с тем самым выражением лиц, где смесь локального превосходства, стадной агрессии и пустоты. У двоих я заметил откровенно нацистскую символику — не совсем в лоб, но вполне узнаваемую для любого, у кого глаза не декоративные.

Ну вот. Приехали.

Они тоже нас заметили. И, разумеется, не прошли мимо.

Один — коротко стриженный, плечистый, с квадратной челюстью и умным лицом уличного табурета — сделал шаг вперёд.

— Откуда такие? — спросил он.

Тон был не вопросительный. Тон был из серии: сейчас мы обозначим территорию и иерархию.

Арнис напрягся. Илзе сразу перестала улыбаться. Надя и Ася тоже всё поняли моментально. Миша — по глазам видно — испугался, но держался. Хороший парень.

Я скользнул взглядом в сторону.

Воронцов стоял метрах в двадцати пяти. Курил. Смотрел. Не вмешивался.

Очень интересно. Значит, даёт проверить, как поведу себя.

Ладно. Проверим и тебя тоже, товарищ наблюдатель.

— Из Ленинграда, — сказал я спокойно.

Тот смерил меня взглядом.

— И чего вам тут надо?

— Гуляем, — ответил я. — Город красивый. Не твой личный, надеюсь?

За моей спиной кто-то очень тихо выдохнул. Кажется, Надя мысленно уже составляла мой некролог в жанре "ну я же говорила".

Парень шагнул ближе.

— Смешной?

— По ситуации.

— Здесь не твоя ситуация.

— А вот это спорный вопрос, — сказал я.

Он явно не ожидал, что с ним будут говорить в таком тоне. Обычно такие ребята питаются двумя вещами: страхом и суетой. Когда не получают ни того, ни другого, начинают злиться быстрее обычного.

— Ты что, герой? — спросил он.

— Иногда, — ответил я. — Но сегодня у меня выходной. Так что давай проще. Вы идёте своей дорогой, мы своей, и все сохраняют лицо.

Он усмехнулся.

— А если нет?

Я посмотрел на него внимательно. Плечи, стойка, ноги, руки. Всё понятно. Дрался. Но не системно. Скорее улично — на напоре, на массе, на привычке давить. Такие опасны для слабых и неопытных. Для меня — нет.

— А если нет, — сказал я чуть тише, — выбери одного. Себя, например. И давай без стаи. Один на один.

Тишина стала почти физической.

Вот это уже был не просто ответ. Это было взять на слабо.

Такие не умеют отказываться при своих.

— Дан, — очень тихо сказала Ася.

— Всё нормально, — так же тихо ответил я, не сводя глаз с противника.

Он скривился.

— Думаешь, умный?

— Нет. Знаю, что ты сейчас не сможешь отступить.

Сработало.

Стадо зашевелилось, кто-то хмыкнул, кто-то бросил ему что-то по-латышски. Видимо, смысл был прост: ну давай, покажи. Он сделал ещё шаг.

— Давай, — сказал он. — Только без нытья потом.

— Без проблем, — кивнул я.

Я скинул пальто на руки Мише.

— Если что, береги как знамя.

— Ты псих, — прошептал он.

— Да. Но аккуратный.

Мы вышли чуть в сторону, на относительно свободное место. Вокруг сразу образовалось кольцо — не плотное, но достаточное. Случайные прохожие начали коситься. Рига, день, старый город, юные интеллектуалы, местные недоумки, почти Европа — и вот тебе очень советский, очень вечный мужской сюжет.

Он пошёл первым. Конечно.

Размашисто, с уверенным шагом человека, привыкшего, что одного его вида уже достаточно для половины победы. Удар — правой, грубо, сильно, без подготовки, на силу и пробой.

Я ушёл с линии чуть в сторону. Всё замедлилось. Старый навык. Тело само.

Второй его импульс я считал ещё до движения плеча, ноги, они вс выдают. Короткий подшаг, провал, открытый корпус.

Первый мой удар пришёлся точно — быстро, жёстко, в корпус, чуть выше солнечного сплетения. Не напоказ. На выключение дыхания и ритма.

Он дёрнулся, согнулся ровно настолько, насколько нужно.

Второй — короткий, с подскоком, в челюсть.

И всё.

Человек выпал из реальности мгновенно. Даже не красиво упал — именно сел, а потом уже завалился, как плохо собранный шкаф.

Тишина стала такой, что я услышал собственный выдох.

Я сделал шаг назад, опустил руки и посмотрел на остальных.

— Ещё кто-то хочет обсудить этническое превосходство? — спросил я очень спокойно.

Никто не захотел.

Потому что такие компании храбрятся коллективно. А когда вожак внезапно лежит на мостовой и пытается вспомнить устройство вселенной, пафос резко снижается.

Один из них сделал полшага вперёд, но тут уже сдвинулся Воронцов.

Неспешно. Без рывка. Без театра.

Просто подошёл ближе. И вдруг стало ясно, что взрослый мужчина, который всё это время молчал, умеет молчать не от мягкости характера.

— Закончили, — сказал он.

Всего одно слово.

Но сказано было так, что даже мне захотелось не спорить.

Парни переглянулись. Подхватили своего. Попятились. Не побежали — ещё сохраняли остатки лица. Но уже уходили.

И тут, конечно, появилась милиция.

Откуда она материализуется в таких случаях — отдельная тайна мироздания. Как домовые, только в фуражках.

Двое подошли быстро, настороженно. Один уже открыл рот для служебного "что здесь происходит?", но Воронцов сделал едва заметное движение — шаг, взгляд, короткая фраза, которую я не расслышал. Потом показал удостоверение. Потом ещё что-то сказал, очень спокойно.

Милиционеры сразу слегка изменились в лицах. Не испугались — но перешли в другой режим. Сдержанный, служебный, понимающий, что не всякая ситуация требует формального развития.

Они кивнули, бросили взгляд на удаляющуюся компанию, на нас, снова на Воронцова — и ушли.

Интересно. Очень интересно.

Я повернулся к Воронцову.

— Вы могли вмешаться раньше, — сказал я.

Он посмотрел на меня, достал сигарету, не спеша закурил.

— Мог, — ответил он.

— Но не стали.

— Не стал.

— Почему?

Он выпустил дым в холодный воздух.

— Хотел посмотреть, насколько ты контролируешь себя, когда тебя провоцируют.

— И как?

— Пока приемлемо.

— Польщён.

— Не надо, — сказал он. — Это не комплимент. Это вывод.

Ну да. Конечно. Тихий взрослый. Опасный взрослый.

А внутри у меня уже ворочалась другая мысль. Совсем не весёлая.

Слишком легко. Слишком привычно. Слишком свободно для Союза разгуливает вся эта националистическая шваль с символикой, с наглостью, с чувством локальной безнаказанности. Это не случайный бытовой конфликт. Это симптом. Маленький, но очень неприятный.

С этим надо что-то делать. Не когда-нибудь. Вообще-то уже.

Обед, кафе и вкус местного колорита

После такого всем, естественно, требовалось выдохнуть. Лучший способ вернуть людям нормальность после короткого всплеска уличной дурости — накормить. Это, между прочим, универсальный закон управления человеческими состояниями.

Кафе нашлось быстро. Не пафосное, но уютное, с деревянной отделкой, с тяжёлым тёплым воздухом, с запахами мяса, теста, бульона, специй и чего-то сладкого, что уже заранее вызывало желание жить дальше. Мы вошли большой компанией — наши, рижские ребята, преподаватели, Воронцов — и заняли сразу несколько столов.

Постепенно все начали отходить.

— Ты ненормальный, — сказала Ася, когда мы сели рядом.

— Это уже вторая медицинская оценка за день.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Но всё под контролем.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Я испугалась.

Вот тут уже шутить не хотелось.

— Прости, — тихо сказал я. — Я не дал бы ему развернуться.

— Я знаю. От этого не легче.

Я коснулся её руки под столом. Коротко. Просто чтобы почувствовала: слышу.

Надя напротив покачала головой.

— Иногда мне кажется, Латин, что ты специально ищешь сюжет.

— Нет. Сюжет почему-то сам меня находит.

— Потому что ты ему машешь руками.

— Это клевета.

— Это статистика.

Принесли еду, и на какое-то время мир снова стал добрым. Местная кухня оказалась отличной — сытной, основательной, с характером. Горячее мясо, колбаски, тушёная капуста, картошка в разных достойных состояниях, густые супы, тёмный хлеб, что-то со сливочным соусом, потом выпечка. Не гастрономическая революция, конечно, но очень честно и вкусно.

— Вот за это я люблю север, — сказал я. — Тут еда не заигрывает. Она говорит: "Я тебя спасу".

— Ты и с тарелкой флиртуешь, — заметила Ася.

— С хорошей — да.

Арнис, уже окончательно оттаявший после истории на улице, спросил:

— Ты где дрался учился?

— В сложных местах, — ответил я.

— Это где?

— В жизни, — сказал я с максимально серьёзным лицом.

Он посмотрел секунду, потом рассмеялся.

— Не хочешь говорить.

— Иногда человеку полезно оставаться немного загадочным.

— Особенно когда он сам так решил, — вставила Надя.

— Ты разрушаешь мой образ.

— Я его спасаю от чрезмерного разрастания.

После обеда нас потянуло дальше — гулять, смотреть, трогать город уже не глазами туристов-первогодков, а с лёгким чувством освоения пространства.

Рынок, джинсы и счастье советского потребителя

На рынок мы попали почти случайно. Ну как случайно — шли, шли, нам показали, сказали: вот тут можно посмотреть интересное, и всё. А дальше советская молодёжь столкнулась с одним из сильнейших культурных шоков эпохи — изобилием шмоток.

Нет, не абсолютным, конечно. Не западный универмаг мечты. Но по нашим меркам — да. Именно так.

Джинсы. Настоящие. Или почти настоящие, но хорошие. Свитера. Фирменные. Куртки. Ремни. Кроссовки. Какие-то рубашки, шапки, сумки.

И главное — выбор.

Не мифическое "где-то выбросили в магазин, но надо знать, когда, куда, и иметь тётю Зину в заднем входе". А тут — лежит. Висит. Можно потрогать. Примерить. Выбрать.

Я увидел, как у Миши буквально изменилось выражение лица. Человек сначала хотел остаться приличным советским школьником, а потом понял, что перед ним лежит джинсовая цивилизация.

— Ого, — только и сказал он.

— Вот тебе и "ого", — отозвался я.

У нас деньги были. Не какие-то сумасшедшие, но нормальные. Стипендии, родительские добавки, свои накопления. У меня, учитывая моё отдельное премиально-стипендиальное положение, вообще было довольно вольно по подростковым меркам. Семьи у большинства тоже не бедствовали. А главное — все заранее знали, куда летят. И, естественно, были морально готовы к культурному шопингу.

— Так, — деловито сказала Надя. — Сначала смотрим, потом меряем, потом покупаем. Не кидаемся на первое.

— Я уже кинулся внутренне, — признался Миша.

— Внутренне можно, — разрешила она.

Началось прекрасное.

Советские подростки на рынке в Риге — это отдельный спектакль. Все стараются сохранять достоинство и не выглядеть провинциально ошалевшими, но глаза уже блестят так, что никакая маскировка не помогает.

— Левайс, — сказал я, разглядывая один экземпляр.

— Вранглер лучше сидит, — авторитетно заявил Арнис.

— На ком?

— На тебе, может, и Вранглер.

— Вот это уже серьёзный разговор.

Продавцы чувствовали публику отлично. Не давили, но и цену знали. Порядка сотни рублей за хорошие джинсы — немало, конечно. Очень немало. Но и не запредельно, если понимать, что в других регионах за такую вещь можно было либо переплатить ещё сильнее, либо вообще не найти. В магазинах, если "выбрасывали", бывало и дешевле, рублей за пятьдесят-семьдесят, но это надо было попасть в чудо. А чудо, как известно, распределяется в Союзе крайне неравномерно.

В итоге пошли покупки.

Миша выбрал себе джинсы так тщательно, будто собирался в них защищать диссертацию. Я взял тёмно-синие и хороший свитер — спокойный, качественный, без лишних выкрутасов. Надя нашла себе вещь с такой скоростью, что стало ясно: она в этом деле стратег. Ася долго присматривалась, и я, конечно, был вынужден участвовать в экспертной оценке.

— Этот как? — спросила она, прикладывая свитер.

Я посмотрел.

И, честно говоря, в тот момент мне было абсолютно всё равно, что там за свитер, потому что на ней любой предмет одежды автоматически становился аргументом в пользу красоты мироздания.

Но отвечать надо было разумно.

— Хороший, — сказал я. — Но тот, серый, тебе лучше.

— Почему?

— Подчёркивает глаза.

Она чуть приподняла бровь.

— Ты это сейчас серьёзно сказал?

— Я вообще иногда способен на удивительную глубину наблюдений.

— Иногда, — сухо подтвердила Надя.

В итоге Ася и правда взяла другой — сероватый, мягкий, очень ей шедший. Я помог донести пакет, чем, разумеется, немедленно воспользовался как поводом для внутреннего самодовольства.

Подарки друг другу тоже были — но по-советски аккуратные. Никто не устраивал капиталистический обмен дорогими дарами. Это и не принято было, и выглядело бы странно. Зато мелочёвка — пожалуйста. Что-то рублей на десять, что-то символическое, что-то с лёгкой доплатой "я помогу". Это считалось нормальным, тёплым, человеческим.

Я купил Асе маленькую, очень простую, но красивую вещицу — тонкий брелок с рижским мотивом. Не пошло, не дорого, просто на память.

— Это что? — спросила она.

— Материальное доказательство, что я не только дерусь и умничаю.

Она повертела подарок в пальцах, улыбнулась.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Ты умеешь быть хорошим.

— Конечно. Просто не всегда афиширую.

— Да, ты у нас тайный ангел с хулиганскими наклонностями.

— Вот. Наконец-то меня правильно поняли.

Она засмеялась, а я подумал, что ради таких мгновений можно простить истории половину её мерзостей.

Обратно в гостиницу мы шли уже гружёные пакетами, впечатлениями, усталостью и той особой довольной тишиной, которая бывает после хорошего дня. Даже конфликт как будто отодвинулся — не исчез, нет, но встроился в общий поток. Хотя внутри меня он никуда не делся.

Слишком показательно всё это было.

Обратный путь

Домой летели уже не как люди, отправляющиеся в неизвестность, а как вернувшаяся экспедиция. Все что-то рассматривали, перекладывали, обсуждали, вспоминали. Пакеты шуршали. Новые джинсы пахли магазином, рынком и будущим социальным престижем. Миша наконец выглядел по-настоящему счастливым — человек сумел пережить турнир, контроль и приобрести предмет гардеробной мечты.

— Смотри, как сидят, — сказал он мне ещё в аэропорту, прижимая свёрток.

— Пока никак, — ответил я. — Они в пакете.

— Я образно.

— Тогда отлично сидят. Мысленно вообще идеально.

Он показал мне кулак. Добрый знак. Значит, ожил.

В самолёте рядом со мной снова оказалась Ася. В этот раз будто без всякой случайности. Просто села — и всё. За окном тянулись облака, салон гудел, люди постепенно уставали от впечатлений и замолкали.

Мы тоже сначала молчали.

Потом она тихо сказала:

— Хорошая была поездка.

— Очень.

— Но неприятный осадок есть.

— Из-за тех?

— Да.

Я кивнул.

— У меня тоже.

Немного помолчали.

— Знаешь, — сказала она, — раньше это казалось чем-то маргинальным. Ну, местные дураки, мало ли. А сейчас…

— А сейчас они чувствуют, что можно, — закончил я.

Она повернулась ко мне.

— Думаешь, это серьёзно?

Я посмотрел в иллюминатор, где отражалось наше тусклое салонное полусветье.

— Думаю, если центр ослабнет, если каждый начнёт тянуть одеяло в свою сторону, если не будет общей идеи сильнее бытовых обид и местных амбиций — страну начнут растаскивать. Не сразу. Но быстро.

— Ты прямо так и видишь?

— Да.

— И что делать?

Вот это был хороший вопрос.

Очень хороший. Только ответ на него не помещался в подростковую поездку на олимпиаду.

— Делать страну интересной для молодых, — сказал я после паузы. — Умной. Живой. Дать людям возможность расти не только в лозунге. Чтобы им было зачем оставаться внутри общего. И жёстко давить такую дрянь, пока она не расползлась.

— Жёстко?

— Да, — сказал я. — Такие вещи разговорами лечатся плохо.

Она кивнула медленно.

— Ты иногда страшный.

— Нет, — ответил я. — Я просто не люблю, когда на глазах изнутри начинают разъедать дом, в котором все живут.

И тут я почувствовал, что нас слышат.

Не потому что кто-то шумно повернулся. Не потому что скрипнуло кресло. Просто — ощущение.

Воронцов сидел через проход, чуть позади. Глаза у него были закрыты, будто спит. Но спал он примерно так же, как тигр в засаде.

Слышал. И молчал.

Пока молчал.

Я чуть повернул голову. Он не открыл глаз. Только уголок рта едва заметно дёрнулся — то ли усмешка, то ли отметка: принято к сведению.

Интересно, интересно. Очень.

Ася положила голову мне на плечо — ненадолго, просто на несколько минут усталости и доверия. Я замер, чтобы не спугнуть это простое счастье. Самолёт гудел. Внизу была страна — огромная, сложная, живая, красивая и уже местами трескающаяся по швам. Сверху этого не видно, конечно. Сверху всё всегда выглядит единым.

Но я-то знал, что единство — штука не географическая. Его надо держать. Каждый день. Каждым смыслом.

Я осторожно накрыл её ладонь своей.

И подумал, что мы, возможно, успеем.

Если очень быстро начнём взрослеть. И если не дадим всякой мрази почувствовать, что время работает на неё.

А пока — Ленинград ждал. Команда ждала. Текст ждал. Жизнь вообще не собиралась становиться проще.

Ну и правильно.

Глава 11 Ленинград. Проверка?

Ленинград. 22 ноября 1986 года

Ленинград встретил нас как умеет — без дешевого пафоса, но с таким выражением лица, будто он вообще-то все про тебя знает, просто пока не решил, нравишься ты ему или нет. Ноябрь уже подморозил лужи, небо висело низко, сизо, по-ленинградски честно, и даже воздух пах не просто холодом, а камнем, водой, трамвайной искрой и чем-то еще — то ли историей, то ли вечной городской усталостью. Я, между прочим, такие состояния города люблю. Когда он не строит из себя открытку. Когда не улыбается туристам. Когда просто есть — огромный, мокрый, умный, старше всех нас вместе взятых. А у нас — тренировка. Потому что романтика романтикой, а французы сами себя не обыграют. И это, надо признать, слегка обидно. Зал встретил нас скрипом паркета, запахом мячей, пыли, спортивной мази и человеческого упрямства. Нормальный такой запах. Мужской, рабочий, честный. Если бы его можно было разлить по бутылкам и продавать, назывался бы он как-нибудь вроде «Победа с элементами вывиха». Виктор Викторович стоял у боковой линии в своем неизменном виде — руки за спиной, взгляд как рентген, усы как государственная позиция. — Так, орлы, — сказал он, и сразу стало понятно, что любить нас сегодня будут сурово. — Еще раз прогоняем облегченный центр. Французы быстрые, дисциплинированные, любят растягивать защиту. Значит, будем ломать им рисунок. — Красиво сказано, — пробормотал Серега. — Тебе сейчас тоже рисунок сломают, — не оборачиваясь, сообщил тренер. — Уже молчу. — Поздно. Я усмехнулся. Облегченный центр — идея, в общем, здравая. Не упираться постоянно в классическую игру через тяжёлого большого, а менять ритм. Под кольцом в разных сочетаниях работали Гриша и Артем — то один забирал глубину, то второй сдвигался, то вообще оба уходили на короткие рывки и заслоны, освобождая пространство. Мы с Витей, Серегой, Вано и по ситуации Костей крутили периметр — дуга, резкий проход, сброс, обратный пас, перевод, еще раз дуга. Смысл был простой — заставить соперника вылезти на нас, растянуться, оголить краску, а дальше или залетать внутрь, или бить издали, если дали полсекунды воздуха. Полсекунды в баскетболе — это, между прочим, иногда целая жизнь. Ну или целая глупость. Смотря у кого мяч. Для баланса позвали нескольких ребят из школы — крепкие, азартные, с глазами людей, которым сказали: сыграете против основы. Для них это почти как попасть в телевизор, только телевизора рядом нет. — Дан, не умничай, играй проще! — рявкнул тренер через десять минут. — А я еще даже не начинал умничать, — ответил я. — Вот это и пугает! Пошло живо. Очень живо. Гриша под кольцом стоял как кирпичный завод в человеческом обличье. Если уж занял позицию — все, можно оформлять временную прописку. Артем, наоборот, работал злее, суше, резче. Он не выглядел самым эффектным на площадке — зато именно такие люди потом вытаскивают матч, когда у красивых уже закончился воздух. Витя сегодня летал. Вот прямо летал — быстрый, дерганый, с этим своим фирменным первым шагом, после которого защитник обычно остается на месте с лицом человека, внезапно потерявшего смысл жизни. Серега хохмил, пасовал, путал, снова хохмил. Вано был Вано — то есть непредсказуемым стихийным бедствием кавказского производства. Костя тихо и правильно делал все то, за что потом тренер уважает больше всего — держал темп, не рвал рисунок, не геройствовал зря. А я… я, если честно, ловил удовольствие. Вот это ощущение — мяч в ладони, пространство читается слоями, люди двигаются как фигуры в сложной, но решаемой задаче, и ты не просто бежишь, а как будто пишешь мелом по воздуху. Размечаешь траектории. Подталкиваешь хаос в нужную сторону. — Еще! — гаркнул Виктор Викторович. — Быстрее выход на дугу! Дан, не в центре стой, а вытягивай! Витя — режь! Сережа, пас раньше, раньше! Артем, не смотри на него как на врага народа, он свой! — Пока свой, — буркнул Артем, врезаясь корпусом в очередного школьника. — Я все слышу! — Это и страшно, Виктор Викторович. Смеяться на площадке нельзя — дыхание сбивается. Но мы все равно смеемся. Потому что иначе это уже не наша команда будет, а какая-то дисциплинированная иностранная делегация. Сыграли два полноценных отрезка пять на пять, потом еще короткие смены с ротацией. В какой-то момент схема пошла как надо — соперник реально растянулся на нашу тройку по дуге, Гриша продавил вниз, я в последний момент вместо броска скинул на Витю, тот втянул защиту, отдал в угол Сереге, а Серега, зараза театральная, еще успел перед броском сказать: — Простите, товарищи. И положил. Чисто. — Во-о-от! — тренер даже пальцем ткнул в воздух, как будто прибил туда правильную мысль. — Вот это уже похоже на баскетбол, а не на художественную самодеятельность! — А мы много жанровые, — сообщил Вано. — Ты особенно. Потом гоняли защиту. Разряженная зона между дугой и краской — штука опасная. Если провалишь тайминг, если хоть один запоздает с шагом, тебя разберут на детали. Значит — ноги, взаимная страховка, голос. Много голоса. — Лево! — Смена! — Подбор! — Спина! — Мяч! Спорт вообще очень похож на хорошую драку и хороший оркестр одновременно. Все должно быть вовремя. Все должны слышать друг друга. И все должны быть готовы, что в следующую секунду станет больно. После очередного отрезка я согнулся, уперся ладонями в колени, выдыхая паром. — Живой? — спросил подошедший Гриша. — Пока да. А ты? — Я вообще вечный. — Это заметно. Ты когда в краске стоишь, у соперников возникает религиозное чувство. Гриша хмыкнул. — Ты французов-то не недооценивай. — Да я никого не недооцениваю. Я просто люблю жить весело. Он посмотрел на меня своим тяжелым, спокойным взглядом. — Вот это у тебя получается. Интересно, думаю я. Похвала от Гриши — штука редкая. Он не трепло. Если сказал — значит, правда так думает. Тренировка тянулась почти два часа. К концу майки можно было выжимать. Но то самое чувство — когда команда не просто набор хороших игроков, а уже организм — оно было. Не идеальное еще. Молодые, горячие, местами дурные. Но уже организм. Когда закончили, тренер собрал нас у линии. — Слушайте сюда. Рига — хорошо. Но Рига уже прошла. Не зазнаваться. Сейчас нас начали замечать. Это приятно, но вредно. Станете думать о себе лишнее — влетите первому же, кто окажется собраннее. Поняли? — Поняли, — загудели мы. — Дан. — А? — Особенно ты. — Это дискриминация талантов. — Это профилактика. — Тогда ладно. Он глянул на меня так, будто давно уже решил, что я его персональное наказание за прошлые грехи. Возможно, так и было. После душа и переодевания мы не разбежались по домам, а дружно потянулись в ЛГУ — на кружок. Жизнь у меня, если смотреть со стороны, была, конечно, устроена просто идеально: утром спортивный труд, днем интеллектуальный труд, вечером, видимо, приключения с риском для здоровья. Баланс, гармония, воспитание нового человека. Нового человека звали Дан Латин, и он уже подозревал, что покой ему не положен по должности. Аудитория встретила теплом, меловой пылью, старыми деревянными столами и тем особым университетским воздухом, который всегда состоит из двух частей знания, одной части амбиций и еще чего-то неуловимого — может, легкой сумасшедшинки. Без нее наука плохо заводится. Терехов был в ударе. Александр Николаевич вообще умел говорить так, что даже сухая тема вдруг начинала шевелиться и смотреть на тебя осмысленно. А рядом сидел Цейтин — с тем самым выражением лица умного человека, который все понимает, но пока не решил, с какой именно точки лучше поддеть аудиторию. Народу набилось прилично. Наши — я, Надя, Миша. Подтянулись и кое-кто из баскетбольных, хотя подозреваю, часть пришла не столько за структурами данных, сколько за девочками и общим культурным ростом. Ну и Ася, конечно. Ася сидела чуть сбоку, с блокнотом, с этим своим внимательным взглядом, от которого у меня внутри сразу что-то аккуратно подтягивалось и начинало вести себя как школьник перед отличницей. Она заметила мой взгляд, чуть улыбнулась и едва заметно кивнула. Ну все. Лекция обречена быть прекрасной. — Итак, товарищи, — начал Терехов, постукивая мелом по столу. — После рижского турнира мы решили, что тему структур данных необходимо добить, чтобы никто не ушел живым, но необразованным. — Жизнеутверждающе, — шепнул мне Миша. — Это еще мягко, — ответил я. — В Риге, — продолжил Терехов, — многие увидели, что недостаточно просто уметь писать программу. Важно понимать, как организованы данные, с которыми эта программа работает. Иначе вы будете героически решать задачу ломом там, где нужен нормальный инструмент. — А если лом хороший? — поинтересовался кто-то с задних рядов. — Тогда вы поступите на стройфак, — невозмутимо ответил Цейтин. Аудитория хохотнула. И пошло. Они объясняли не как учебник, а как люди, которым реально нравится, что у слушателя в голове сейчас щелкнет. Про массивы — как самый простой и прямой способ хранить однотипные данные. Про списки — когда важнее гибкость, чем мгновенный доступ. Про стеки и очереди — через бытовые сравнения так, что даже самый ленивый начинал понимать. — Стек, — говорил Терехов, — это когда последний вошел — первый вышел. Как стопка подносов в столовой. — Или проблемы, — вставил я. — У некоторых — да, — кивнул он. — Особенно у талантливых граждан. — Я сегодня популярен. — Терпи. Цейтин подхватил: — Очередь — наоборот. Первый пришел — первый обслужен. Если, конечно, это не советский магазин повышенного дефицита, где теория иногда расходится с практикой. Снова смешок. А потом они добрались до деревьев. Вот тут уже народ слегка подобрался. Потому что дерево как структура — штука сначала простая на картинке, а потом внезапно начинаешь понимать, что в нем полмира. — Представьте, — сказал Цейтин, рисуя мелом узлы и ветви, — что вам нужно хранить данные не просто списком, а так, чтобы между ними были отношения. Родитель, потомки, ветви решений, поиск… — То есть бюрократия, — шепнул Серега, невесть как тоже тут оказавшийся. — Нет, — ответил я. — Бюрократия — это граф с элементами безумия. Надя фыркнула. Терехов объяснял про бинарный поиск, про то, почему упорядоченность может спасать время, а может и губить, если структура выродилась. Про хеширование — уже осторожно, без перегруза, но так, чтобы у ребят осталось чувство: это не магия, это инструмент. Очень хитрый, но инструмент. И самое приятное — они не вели себя как жрецы тайного культа, спустившиеся к несмышленышам. Они разговаривали с нами всерьез. Как с теми, кто может понять. Не сразу, не всё, но может. Вот это и цепляло. Новая власть, думаю я, делает ставку не просто на лозунги. Она начинает создавать среду. Турниры, кружки, реальные задачи, призы, вовлечение. Не «будьте хорошими», а «идите сюда, тут интересно, тут можно вырасти». Очень неглупый ход. Молодежь нельзя вечно кормить плакатом. Ей нужен азарт. Возможность. Чувство, что ты не статист. И тут, конечно, начинается опасная часть. Потому что если стране дать живую молодежь, она однажды начнет жить по-настоящему. А это всегда риск. Для всех. — Дан, — вдруг сказал Терехов. — А ты бы как объяснил, зачем в некоторых задачах нужен стек? Я поднял голову. — Чтобы не сойти с ума аккуратно, — ответил я. — Ну или чтобы хранить путь назад. Если серьезно — когда действия вложены друг в друга. Вызовы, возвраты, промежуточные состояния. То есть когда важно помнить не всю жизнь целиком, а последнюю незавершенную историю. Терехов улыбнулся. — Неплохо. Даже слишком поэтично для информатики. — Это от недосыпа. — Ложись раньше. — Страна не дает. Ася записывала что-то в блокнот и смотрела на меня так, будто ей одновременно смешно и интересно. Опасная комбинация. Для моего душевного равновесия — особенно. Лекция растянулась дольше обычного, но никто не ныл. Наоборот. Вопросы пошли, споры пошли, Миша с кем-то сцепился по поводу того, где выгоднее использовать связные списки, Надя доказывала, что половина школьных задач построена так, будто авторы ненавидят детей, Цейтин ехидничал, Терехов подбрасывал уточнения. Живое было занятие. Очень. Когда уже стали расходиться, Ася подошла ко мне, закрывая блокнот. — Ты сегодня звезда двух площадок сразу. — На баскетбольной я хотя бы вспотел честно. — А здесь? — А здесь блистал в интеллектуальном неглиже. Она рассмеялась. — Какой ужасный человек. — Зато обаятельный. — Это, к сожалению, да. — «К сожалению» особенно тронуло. Она чуть склонила голову, глядя на меня снизу вверх. Опасный прием. Женский. Древний. Убойный. — Мы идем гулять, — сказала она. — Все вместе. И не надо делать вид, что тебя надо уговаривать. — Меня? Уговаривать? Да я уже почти культурно развиваюсь. — Это заметно. И мы пошли. Большой разношерстной компанией — баскетболисты, кружковцы, девчонки, смех, переговаривания, толчки плечом, какие-то недосказанные симпатии, уже почти сложившиеся пары и те, кто пока только делал вид, что ничего не происходит. А происходило, конечно, все. Возраст такой. Время такое. Да и город подходящий. Ленинградский центр в ноябре — штука особая. Дворцовая площадь вечером не пытается тебя очаровать. Она просто стоит — огромная, строгая, продуваемая ветром, с таким масштабом, что любые школьные интриги на ее фоне кажутся одновременно смешными и очень важными. Потому что мы-то в них живем, а не в геометрии империи. Зимний темнел массивно и уверенно, огни ложились на камень, редкие машины шуршали по влажному асфальту, где-то в стороне звонил трамвай, и Нева тянула холодом так, будто напоминала: не расслабляйтесь, дети, красота тут всегда с характером. — Как будто кино, — тихо сказала Лера. — Нет, — ответил я. — В кино обычно чище. А тут настоящее. — Поэ-эт, — протянул Серега. — Завидуй молча. Ася шла рядом со мной, иногда касаясь рукавом, и от этих случайных касаний я, взрослый, опытный, космически ироничный носитель осколка демиурга, вдруг ощущал себя совершенно нормальным влюбленным идиотом. Что, если честно, даже приятно. Мы болтали обо всем сразу. О Риге. О турнире. О том, что в Ленинграде все равно лучше, потому что это дома. О роке. О шмотках, которые ребята успели притащить из Прибалтики. О том, что Миша, по слухам, теперь спит в новых джинсах. — Это клевета, — возмутился Миша. — То есть снимаешь? — уточнила Надя. — Иногда. — Какое смелое признание. Смеялись. Вано что-то рассказывал Ане с таким количеством жестов, будто продавал ей одновременно апельсины, революцию и южное солнце. Гриша шел рядом с Викой, чуть склонив голову — он с девушками всегда как-то заметно мягчал, становился не меньше, конечно, но тише. Артем, как обычно, делал вид, что ничего не происходит, хотя на Леру поглядывал так, что там и без микроскопа все было понятно. Витя с Леной спорили о музыке, причем оба явно спорили ради процесса. Хорошо было. По-настоящему. И вот именно в такие моменты жизнь любит слегка повернуть голову и сказать: а теперь проверка. Мы уже смещались от Дворцовой, когда я заметил впереди троих, потом еще двоих. Стояли вроде бы расслабленно, но слишком уж правильно для случайных гуляк. Не пьяная шпана — те движутся иначе. Эти были собраны. И смотрели не вообще, а конкретно на нас. Ну да. Конечно. — Дан, — тихо сказал Артем. — Вижу. Ася тоже уловила перемену и чуть придвинулась ближе. Я краем глаза отметил — без паники. Молодец. Один из тех, что стояли впереди, шагнул навстречу. Лет по двадцать, может, чуть больше. Куртка простая, лицо обычное, но вот глаза… глаза у него были не уличные. Не хаотичные. Оценочные. — Девушки, — сказал он с неприятной вежливостью, глядя на Асю и Леру. — А чего это вы с детьми ходите? Может, лучше с нормальными ребятами познакомитесь? Ну, классика. Тупая, как лом. Но сказано было слишком расчетливо. Лера сразу вскинулась: — А не пойти ли вам— — Лера, — мягко сказал Артем. Она осеклась, но не испугалась. Злая стала. Это я тоже отметил. Ася посмотрела на говорившего так, будто перед ней выступил неудачно написанный фельетон. — Спасибо, — сказала она. — Неинтересно. — Да ладно, — протянул второй, заходя чуть сбоку. — Что вы такие гордые? — Потому что можем себе позволить, — ответил я. Он перевел взгляд на меня. — А ты кто такой? — Местный декоративный элемент. — Шутник? — Временами. А вы, я так понимаю, кружок любителей чужого досуга? Улыбки у них стали тоньше. Почти невидимые. И вот тут уже все окончательно стало на место. Не случайность. Проверка. Вопрос только — чья. Они цеплялись не по-настоящему улично. Не было в них той спонтанной агрессии, которая обычно у шпаны идет впереди мысли. Здесь сначала мерили, потом толкали. И главным объектом были, кажется, не девчонки даже. Мы. Вернее — я. Ну, здравствуйте. — Слышь, декоративный, — сказал первый. — Отойдем? — Зачем? Мне и тут свежо. — Боишься? — Очень. Особенно грамматических ошибок. Серега за спиной тихо хрюкнул. Не вовремя, но спасибо за моральную поддержку. Первый сделал шаг ближе. Артем уже тоже чуть сдвинулся вперед. Я почувствовал это не глядя. Хорошо. Значит, поняли одинаково. — Ребят, — сказал Гриша своим низким голосом. — Шли бы вы. — А то что? — А то вам не понравится. И вот тут воздух окончательно натянулся. Я почти физически ощутил где-то неподалеку еще одно присутствие. Не этих. Другого. Спокойного, внимательного, знакомого по ритму. Как тень за углом. Воронцов? Может быть. Может, и нет. Но чувство было именно такое — нас видят. Не только они. Первый усмехнулся. — Ладно, раз вы такие культурные… Давайте по-мужски. Двое на двое. Без толпы. — Как благородно, — сказал я. — Вас в театре этому учили? — Выбирай. Я посмотрел на Артема. Он чуть качнул подбородком. Выбирай, так выбирай. — Мы с ним, — сказал я. — Ну пошли. Пошли. А внутри у меня уже медленно, спокойно разворачивалась холодная пружина. Не уличная драка. Не просто самоутверждение. Слишком ровно они дышат. Слишком правильно держат дистанцию. Слишком внимательно смотрят на ноги и плечи. Интересно, думаю я. Очень интересно.

Глава 12 Ленинградская ночь, рок-н-ролл и очень странная воспитательная работа

Ленинград

22.11.1986

_________________________________________________________________________________

Мы отошли чуть в сторону, туда, где уже не стояли прямо в центре нашего общего маршрута, но и не в полную темноту. Город вокруг был все тот же — камень, свет, влажный воздух, редкие прохожие, Нева рядом, громадная и черная. Только пространство вдруг стало очень простым. Вот мы. Вот они. Вот девчонки сзади, напряженные, но собранные. Вот парни наши — уже готовые, если что, влезть. И вот тонкая грань, после которой все станет не прогулкой, а событием.

— Только честно, — сказал один из них.

— А вы умеете? — спросил я.

Он усмехнулся, но глаза остались холодными. Сошлись почти одновременно.

Противник Артема оказался крупнее его и тяжелее в плечах. Не шкаф, но очень крепкий. Двигался на носках, локти прижал правильно, без лишней бравады. Уже на первом сближении стало видно — обучен. Не мастер высочайшего класса, нет. Но руки поставлены, корпус работает, голову не теряет.

Артем это понял сразу. И, что мне в нем особенно нравилось, не начал изображать героя из дешевого кино. Собрался. Стал суше. Злее. Экономнее.

Мой был другим — легче, быстрее, внимательнее. Он не лез рубиться наскоком. Прощупывал. Проверял реакцию. Дал мне первый шаг, посмотрел, как я переношу вес. Потом дернул плечом, обозначил вход, тут же ушел. Ну да. Тестирует.

Я тоже не спешил. Думаю я — если бы это была обычная уличная стычка, первый удар прилетел бы уже в челюсть, второй — в ребра, третий — по обстоятельствам. Но мне было важнее понять. Кто, зачем, какой уровень, какой рисунок.

Он ударил первым — коротко, резко, без замаха. Не в полную силу, но с вложением. Я увел, тут же почувствовал вторую руку, сместился, ответил в корпус. Он принял жестко. Хорошо принял. И почти сразу попробовал подсечку.

Ну-ну.

Я снял ногу, ушел в сторону, обозначил встречный локоть — не добивая, просто показывая, что вижу. Он чуть сузил глаза.

Понял. Тоже понял.

Слева Артем уже сцепился плотнее. Там пошла работа на ближней — корпус, толчки, короткие удары, захваты. Его противник давил массой и опытом, но Артем был упертый, как железнодорожный болт. Не самый изящный в мире предмет, зато попробуй выверни.

Вокруг стояла тишина. Наша компания молчала. Их двое тоже не вмешивались. Смотрели.

Проверка. Именно проверка.

Мой снова пошел вперед — теперь быстрее. Серия обманок, смена уровня, попытка войти в ноги. Красиво. Я встретил коленом траекторию, не ломая, а сбивая рисунок, провалил его чуть вперед, прихватил за плечо, дал инерции уйти и с разворота посадил ему ладонь в грудь. Не полный бросок, скорее очень неприятное напоминание о физике.

Он отскочил, удержался, выдохнул.

— Неплохо, — сказал вдруг.

— Стараюсь, — ответил я.

— Кто тебя учил?

— Жизнь. И немного любопытства.

Он кивнул, будто услышал что-то свое.

И пошел уже всерьез.

Вот теперь — да. Скорость выросла. Удары пошли связками. Не бокс, не чистое самбо, не классическая армейка в одном виде — намешано тут. Как у людей, которых учили не спортивному рисунку, а эффективной работе под задачу. Такие опаснее. Они менее красивы, зато неприятно практичны.

Я почувствовал, как внутри поднимается другое состояние. Старое. Очень старое. Спокойное до прозрачности. Когда мир замедляется не потому, что ты супергерой, а потому, что твой мозг и тело уже проходили это столько раз, что теперь просто не суетятся.

Уклонился. Снял кисть. Вошел в мертвую зону. Короткий удар под ребра — не ломая, а выключая дыхание. Он сжал зубы, но выдержал. Повернулся, попробовал зайти сбоку. Я встретил его предплечьем, заставил раскрыться и наконец дал по-настоящему — в плечо, в основание шеи, с контролем, чтобы не убить дурака насмерть и не делать потом длинных объяснений в милиции.

Его повело. Он отступил на шаг. Еще на один.

На этом можно было закончить.

Но он внезапно улыбнулся — коротко, почти уважительно — и рванул последний раз, уже на характере. Я пропустил импульс мимо, довернул корпус, поставил ему подножку на противоходе и аккуратно, даже нежно, уложил на сырую мостовую.

Не с треском. Но убедительно.

Полежал он секунду, потом сел, выдохнул.

— Ладно, — сказал он. — Этот — твой.

— Как щедро.

Слева Артем все еще бился. И вот там уже было тяжелее.

Его противник реально был сильнее по школе. Чище двигался, лучше чувствовал дистанцию, пару раз неприятно достал Артема в корпус. Но Артем сделал то, что умеют не все — не проиграл головой. Не полез мстить. Не раздергался. Он принял, сжал, вцепился в ритм и перевел бой в вязкую, неудобную, очень мужскую ничью. Там, где красивый технарь начинает злиться, потому что его тащат в грязную работу.

В какой-то момент они разошлись сами — оба запыхавшиеся, оба с понятным выражением лиц.

Ничья.

Чистая, трудовая, заслуженная.

Я подошел ближе.

— Все? — спросил я.

Первый поднялся на ноги, отряхнул куртку.

— Все.

— И что это было?

Он посмотрел на меня секунду-другую. Потом сказал:

— Бывает, что люди хотят познакомиться.

— Странный у вас способ.

— Зато честный.

— Не уверен.

Он чуть улыбнулся уголком рта.

— Правильно.

И они ушли.

Вот просто ушли. Без финального хамства, без угроз, без попытки отыграться. Как люди, выполнившие задачу.

Ну да.

Совсем не случайность.

— Дан! — первой ко мне подлетела Ася. — Ты в порядке?

— Я — да. А ты?

— Я тебя спрашиваю.

— Значит, волнуешься.

— Еще как.

— Тогда я совсем в порядке.

Она глянула так, будто сейчас одновременно поцелует и стукнет. Сильная, между прочим, форма нежности.

Лера уже тормошила Артема:

— Покажи руки. Артем, покажи руки! Да не делай вид, что все нормально!

— Все нормально, — буркнул он.

— У тебя губа разбита.

— Губа у меня была и до этого.

— Очень смешно.

Серега подошел ко мне, покачал головой.

— Слушай, я, конечно, человек мирный…

— Врешь.

— Но вот это уже было не дворовое.

— Угу.

— Кто?

— Пока не знаю.

— Зато весело живем.

— Это я еще сдерживаюсь.

Гриша молчал, глядя вслед ушедшим. Потом тихо сказал:

— Их учили.

— Да, — ответил я.

— Тебя тоже.

Я покосился на него.

— Намекаешь, что я подозрительный?

— Я намекаю, что лучше быть с тобой в одной команде.

Разумно. Очень разумно.

И все это время где-то на периферии чувствовалось то самое присутствие. Не прямой взгляд, а именно ощущение наблюдения. Спокойного. Контролирующего.

Воронцов, думаю я. Кто ж еще. И ведь не лезет. Стоит в стороне, смотрит, делает выводы. Взрослые вообще любят появляться ровно в тот момент, когда уже стало ясно, что мы не дети, но еще можно сделать вид, будто они просто мимо проходили.

— Ну что, — сказал я, выдохнув. — Раз уж нас не убили и даже не арестовали, предлагаю продолжить культурную программу.

— Вот это сила духа, — восхитилась Надя.

— Это голод, — поправил Миша. — У меня после чужих кулаков всегда аппетит.

— Тебя же не били.

— Я морально участвовал.

И мы пошли дальше — уже вдоль Невы.

Вот что удивительно: после таких моментов город становится еще острее. Свет — светлее. Воздух — холоднее. Девушка рядом — нужнее. Друзья — ближе. Будто нервная система говорит: ага, живы. Тогда чувствуй все сильнее.

Нева текла рядом темным металлом. Фонари ложились длинными дорожками, ветер шевелил воротники, кто-то из девчонок жался к своим парням, кто-то делал вид, что просто замерз. Ага. Конечно.

Ася взяла меня под руку. Молча. Вот так просто.

И от этого молчания было больше, чем от многих слов.

Кафе нашли не сразу, но нашли правильное — ленинградское, без лишнего лоска, с запотевшими стеклами, теплом, запахом супа, жареного лука, котлет, компота и какой-то вечной общепитовской судьбы. Внутри было тесно, шумно, живо. Сняли пальто, стряхнули холод, расселись, заняли почти два стола и сразу ожили окончательно.

Потому что человек после драки и прогулки по ноябрьскому городу, если его вовремя не покормить, становится философом. А это опасно.

— Мне первое, второе и восстановление справедливости, — заявил Серега.

— Справедливость кончилась, — ответила официантка, даже не моргнув. — Есть рассольник.

— Тогда два.

Ленинградская кухня в заведениях такого типа — это отдельный жанр. Щи, рассольник, котлеты с пюре, рыба, селедка, винегрет, черный хлеб, компот, чай, иногда пирожки, если судьба добра. Ничего аристократического, но если ты голодный и живой — почти пир.

Мы ели с тем азартом, который всегда немного смешон со стороны. Разговаривали одновременно, перебивая, перескакивая с темы на тему.

— Нет, ну вы видели его лицо, когда Дан его уложил? — восхищалась Лера.

— Я был скромен и прекрасен, — сказал я.

— Ты был наглым и довольным, — поправила Ася.

— Это две стороны одного таланта.

— Не зазнавайся, — сказал Гриша.

— Поздно, — ответил за меня Серега.

Миша вдруг оживился:

— Кстати! Сегодня же концерт!

Мы замерли.

— Какой концерт? — спросила Надя.

— В рок-клубе, сборная программа! Мне утром говорили! Если успеем — попадем!

— Ты раньше сказать не мог? — возмутился Витя.

— Я был занят мыслями о еде!

— Ты ими всегда занят.

И вот тут в компании произошло то, что происходит у молодых людей мгновенно: общая усталость, холод и даже недавняя драка были объявлены несущественными, потому что рок-клуб.

— Идем, — сказала Ася, глядя на меня так, будто решение уже принято небесной канцелярией.

— Конечно идем.

— А деньги?

— Как-нибудь.

— А если не пустят?

— Оскорбимся культурно.

— А если пустят?

— Тогда будем делать вид, что именно так и планировали.

Решили за три минуты. Доели, допили, рассчитались, снова закутались и сорвались в ночь.

Ленинградский рок-клуб в те годы — это было не просто место, где играют музыку. Это был почти портал. Щель в стене официальной реальности, через которую уже тянуло чем-то другим — свободой, хрипом, нервом, своим голосом. Еще не массовым. Еще не совсем разрешенным душой системы, даже если формально уже не запрещенным. Но уже существующим. А значит — неубиваемым.

Народу было много. Молодежь, куртки, свитера, значки, растрепанные головы, оживленные лица. Не толпа фанатиков — скорее стая людей, которым тесно в обычной звуковой дорожке жизни.

Внутрь попали с приключениями, но попали. Кто-то кого-то знал, кто-то кого-то убедил, где-то сыграла обаятельная наглость, где-то общая молодость. В итоге мы втиснулись, рассредоточились, но свои держались рядом.

Сцена была не гигантская. Звук — не идеальный. Свет — местами почти условный. Но в этом и был весь кайф. Все живое. Настоящее. Без лака.

Какие-то группы я знал лучше, какие-то хуже. Где-то шли песни резче, нервнее, где-то лиричнее. Кто-то работал почти на нерве времени, кто-то — на чистой энергии двора, кухни и внутреннего взрыва. В этом было мало академического совершенства, зато полно правды.

Зал дышал вместе со сценой.

Кто-то рядом шептал слова знакомой песни. Кто-то раскачивался с закрытыми глазами. Кто-то орал, смеялся, спорил. Все это было очень молодо. И очень честно.

Ася стояла рядом со мной совсем близко — так, что я чувствовал ее плечо, волосы, тепло. Иногда она наклонялась, чтобы сказать что-то мне на ухо, потому что иначе не услышишь.

— Тебе нравится? — крикнула она.

— Очень!

— Даже после драки?

— Особенно после драки!

— Ненормальный!

— Зато музыкальный!

Она смеялась, а я смотрел то на сцену, то на нее, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что музыка — это ведь тоже способ собрать людей в новую страну. Не лозунгом. Не приказом. А общим нервом. Общим воздухом. Общим ощущением — мы есть.

Опасная штука. Великая штука.

На одной из песен свет вдруг лег так, что ее лицо стало совсем близким, почти невозможным — глаза блестят, щеки разгорелись, губы приоткрыты, волосы чуть выбились. И все. Мне уже было почти все равно, кто именно на сцене и какие аккорды сейчас идут. Потому что рядом стояла моя личная катастрофа, моя радость, моя нежность, и она была настоящей больше любой идеологии.

— Ты чего так смотришь? — спросила Ася.

— Запоминаю.

— Что?

— Тебя вот такую.

Она секунду молчала. Потом тихо сказала:

— Запоминай.

Ну и все. После этого человек уже обречен на романтические глупости.

После концерта народ стал расползаться естественно и закономерно. Большая компания существует до определенного момента. А потом вдруг оказывается, что у каждого есть кто-то, с кем хочется пройти еще немного — медленнее, тише, отдельно.

Это, между прочим, одно из лучших изобретений природы. Кто-то ушел почти сразу. Кто-то еще топтался, делая вид, что просто не определился с маршрутом. Мы с Асей тоже не спешили. Вышли в ночь, вдохнули холод, переглянулись — и без всяких особых слов стало ясно, что домой прямо сейчас не хочется ни ей, ни мне.

Пошли через парк. Не быстро. Близко. Уже почти молча.

Вот в такие моменты слова вообще начинают мешать. Потому что есть шаг рядом. Есть дыхание. Есть рука в руке. Есть ощущение, что мир сузился до нескольких фонарей, аллеи, черных деревьев и человека, который идет рядом с тобой так, будто именно это сейчас и есть главный смысл всей вселенной.

— Замерзла? — спросил я.

— Немного.

Я снял с себя шарф, поправил его на ней.

— Дан…

— Что?

— Ты иногда бываешь очень хорошим.

— Иногда?

— Не зазнавайся.

— Поздно.

Она улыбнулась и вдруг сама шагнула ближе. Совсем. Так, что между нами не осталось почти ничего — только ноябрьский воздух, который сразу показался лишним.

Я поцеловал ее осторожно сначала. Просто коснулся губ. Почувствовал, как она отвечает. И все — дальше уже никакой осторожности не осталось. Не в смысле грубости — нет. Просто эта нежность очень быстро стала жадной. Теплой, живой, настоящей. Мы целовались как люди, которым давно этого хотелось и которые слишком долго вели себя прилично.

Она обняла меня за шею, я прижал ее к себе, чувствуя ее всю — тонкую, теплую, близкую до дрожи. Волосы пахли чем-то девичьим и чуть морозным. Щека была горячая. Пальцы у меня на затылке — вообще отдельное преступление против душевного равновесия.

— Ася… — выдохнул я.

— М-м?

— Я сейчас начну говорить глупости.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что и так все понятно.

И это, конечно, была правда. Еще поцелуй. И еще. Потом она тихо засмеялась, уткнувшись мне в плечо.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Это подозрительно.

— Просто… хорошо.

— Да.

— Очень.

— Да.

Ну и вот именно тут, разумеется, в дело вмешалось социалистическое общественное воспитание.

— Граждане!

Мы отпрянули друг от друга с той скоростью, которой могли бы позавидовать некоторые легкоатлеты.

Из полумрака возникли двое дружинников. Красные повязки, решительные лица людей, которым только что выдали историческую миссию пресечь распад нравственности на отдельно взятой аллее.

— Что здесь происходит? — сурово спросил один.

Я посмотрел на него. Потом на Асю. Потом снова на него.

— Если коротко, — сказал я, — романтика.

Ася ткнула меня локтем в бок. Правильно. Потому что меня уже начинало нести.

— Пройдемте, — сказал второй. — Нарушение общественного порядка.

— Поцелуй? — уточнил я. — Это теперь порядок нарушает?

— Не умничай!

— Уже поздно.

— Дан, — тихо сказала Ася.

Да. Верно. Не сейчас.

Но мне уже не нравилось, как они на нее смотрят. Совсем не нравилось. Не как на двух молодых людей, которых сейчас пожурят и отпустят. А как-то… вязко. С намеком на власть. На возможность прижать. На удовольствие от этого.

Один уже свистнул. Из темноты почти сразу отозвались. Оперативно. Слишком оперативно. Интересно, думаю я. Да что ж сегодня за вечер такой богатый на неслучайности?

Подъехала машина. Нас пригласили внутрь с тем видом, будто оказывают огромную честь. Мы сели. Ася держалась отлично — спокойно, ровно, только пальцы у нее были холодные. Я накрыл ее ладонь своей.

— Все нормально, — тихо сказал я.

— Верю.

И вот за это ее «верю» я бы в тот момент кого-нибудь действительно покалечил. Спокойно, без суеты, в рабочем режиме.

Отделение милиции выглядело именно так, как и должно выглядеть место, где людям портят настроение официально. Таблички, крашеные стены, запах табака, бумаги, мокрых шинелей и усталого раздражения. Нас завели в кабинет, усадили, начали задавать вопросы.

Кто такие. Почему поздно. Что делали. Где учитесь. Почему в парке. Почему в таком виде. Почему вместе. Не употребляли ли. Не распространяете ли. Не ведете ли аморальный образ жизни. Не сообщить ли в школу.

Вот тут я внутри и начал звереть. Не из-за себя. На меня можно давить сколько угодно. Я переживу, еще и поиздеваюсь потом мысленно. Но они пытались пугать Асю. Ее. Своими грязноватыми намеками, многозначительными паузами, взглядами людей, которые любят, когда перед ними нервничают.

А она не нервничала. Сидела ровно, отвечала спокойно, коротко, внятно. Умница. Моя хорошая.

Один из офицеров, капитан с тяжелым лицом и усами, полистал какие-то бумаги.

— Журналистка, значит? — спросил он, глядя на Асю.

— В школьной газете, — ответила она.

— А-а. Уже журналистка. Смелая.

Я поднял на него глаза.

— Товарищ капитан, — сказал я очень ровно. — Вы или формулируйте обвинение, или прекращайте изображать оперу на выезде.

Он посмотрел на меня. Нехорошо посмотрел.

— Ты, мальчик, не понимаешь, где находишься.

— Понимаю. Поэтому и прошу конкретики.

— Конкретика может быть разная. Например, наркотические вещества. Например, развратные действия в общественном месте.

А вот это уже было плохо. Не юридически даже. По интонации. По готовности лепить что угодно, если захотят.

Я почувствовал, как внутри поднимается темная, очень старая ярость. Не та, что кричит. А та, что холодеет. В комнате это тоже почувствовали.

Капитан вдруг чуть откинулся назад. Второй, который стоял у шкафа, перестал улыбаться. Ася боковым зрением посмотрела на меня, и я понял, что еще секунда — и она сама начнет меня успокаивать. Что вообще-то неправильно. Это я должен.

Я медленно вдохнул. Выдохнул. Не сейчас. Не здесь. Не так.

И в этот момент дверь открылась.

Вошел Воронцов. Спокойный. В пальто. С тем самым лицом человека, который давно все понял и теперь просто пришел расставить мебель по местам.

— Добрый вечер, — сказал он.

В кабинете мгновенно изменился воздух. Не кардинально. Но заметно. Как если бы в комнату вошел не просто еще один взрослый, а взрослый, которого знают.

— Павел Андреевич, — капитан даже встал. — Не ожидали.

— Вижу, — ответил Воронцов. — Можно вас на минуту?

Они вышли. Мы с Асей остались вдвоем. Точнее, формально не вдвоем, но все остальные в этот момент уже не имели значения.

— Ты как? — тихо спросил я.

— Нормально. А ты?

— Очень хочу стать невоспитанным человеком.

Она слабо улыбнулась.

— Не надо.

— Ради тебя — не надо.

— Ради нас обоих.

— Это сильный аргумент.

Через пару минут дверь открылась снова. Воронцов вошел, уже без всякой спешки.

— Молодые люди, — сказал он. — Вы свободны.

Капитан выглядел так, будто ему только что объяснили устройство мира в крайне неприятной форме. Мы встали, я помог Асе надеть пальто и Воронцов кивнул на выход.

На улице воздух показался ледяным и прекрасным.

Он вез нас молча почти всю дорогу.

Старенькая машина урчала, фонари проплывали за стеклом, город уже совсем ушел в поздний вечер, почти ночь. Ася сидела рядом со мной, тихая, теплая, чуть уставшая. Я держал ее руку в своей и думал, что день вышел, мягко говоря, насыщенный.

Сперва довезли Асю.

У ее дома остановились. Она повернулась ко мне, и в глазах у нее уже не было ни тревоги, ни обиды — только живая, мягкая, очень женская хитринка.

— Ну что, товарищ нарушитель общественного порядка, — тихо сказала она, — продолжение будет.

— Обязательно.

— Прямо с того места, где нас прервали.

— Я запомнил координаты.

— Надеюсь.

Она быстро поцеловала меня — совсем легко, но так, что мне сразу стало и хорошо, и мало. Потом посмотрела еще секунду.

— Спасибо, Дан.

— За что?

— За то, что был рядом.

— А куда бы я делся?

— Вот и я о том.

Она вышла из машины, помахала нам и исчезла в подъезде. Я еще пару секунд смотрел на дверь.

— Серьезно, — сказал Воронцов, трогая машину с места. — На твоем месте я бы сейчас не улыбался так довольно.

— Почему?

— Потому что вечер был не просто веселый.

— Я уже догадался.

Он кивнул.

— Я вовремя успел. Мы вас вели.

Я повернулся к нему.

— Нас — это после концерта?

— Не только. Информация поздно прошла. Будем разбираться, кто недоработал.

— Что за информация?

Он некоторое время молчал. Потом сказал:

— Скажем так… к тебе проявляют интерес. Разные люди. Не все из них плохо настроены. Но не все и хорошо.

— Это я уже тоже заметил.

— Ребята на набережной были не случайны.

— Да.

— В отделении — тоже все пошло не само собой.

Я тихо выдохнул. Ну вот - картина маслом.

— И чья игра? — спросил я.

— Если бы я точно знал, я бы сейчас говорил с тобой другим тоном.

— А сейчас каким говоришь?

— Предупреждающим.

— Это мило.

— Не ерничай.

— Я не ерничаю. Я так сохраняю душевное здоровье.

Он коротко усмехнулся.

— Верю.

Машина свернула в мой район.

— Власти в курсе, — сказал он негромко. — И твоих способностей. И того, что вокруг тебя начинает собираться. Спорт, кружок, ребята, газета, внимание. Это замечают.

— И?

— И через месяцок, думаю, встретимся. Обсудим.

— Кто — мы?

— Узнаешь.

— Очень содержательно.

— Я журналист, Дан. Иногда мы умеем говорить туманно и многозначительно.

— Я думал, это ваша профессиональная патология.

— И это тоже.

Он остановил у моего дома. Я взялся за ручку, но он вдруг добавил:

— Тебе повезло сегодня. Правда повезло.

Я посмотрел на него.

— Им тоже и даже больше чем мне - они остались живы— сказал я.

Воронцов задержал взгляд на мне чуть дольше, чем обычно. Потом медленно кивнул.

— Вот этого я и опасаюсь.

Я вышел из машины. Холодный воздух ударил в лицо. Двор был почти пуст, окна кое-где светились, где-то далеко хлопнула подъездная дверь. Обычная ленинградская ночь. А внутри нее уже шевелилось что-то большее. Быстрее. Опаснее.

Жизнь, думаю я, явно набирает ход. Кого-то она придавит.

Кого-то вынесет наверх. А кого-то — заставит бежать впереди собственного времени и улыбаться так, будто все это ему только в радость, ну что ж., посмотрим...мы ещё посмотрим.

Я поднял воротник, сунул руки в карманы и пошел к подъезду.

Жизнь продолжалась. И, если честно, становилась все интереснее.

Глава 13 Париж стоит не только мессы, но и фото

Париж

29.11.1986

Европейский турнир по баскетболу среди школьных команд

Самолет — штука странная.

С одной стороны, железная труба с крыльями, набитая людьми, чемоданами, надеждами, бутербродами и государственным престижем. С другой — абсолютно нормальный способ в пятницу вечером взять и улететь в Париж. Ну да. Обычное дело. Вчера ты в Ленинграде доедал котлету с макаронами и спорил с Серегой, кто из нас двоих больший гений позиционного нападения, а сегодня стоишь в аэропорту, при галстуке, с командой, девчонками, тренером, Воронцовым и ощущением, что жизнь, кажется, решила окончательно перестать быть скучной. Да и еще...с мечтой рядом, такой рыжей, просто солнышко...

Я стоял, смотрел на всю эту процессию и думал, что со стороны мы, наверное, выглядим как делегация из очень бодрого советского кино.

****************************************************

Парни — все приосанились, даже Вано пытался выглядеть не как человек, который в любой момент может начать флиртовать с гардеробщицей, а как международный спортсмен.

Девчонки — красивые, нарядные, чуть взволнованные, но держатся так, будто Париж это, конечно, прекрасно, но вы сначала покажите нам ваши магазины, а потом уже мы может и Эйфелевы башни посмотрим.

И вообще, у нас этих башен, да каждом углу.

И это просто витало в воздухе..

*****************************************************

Ася стояла рядом со мной и поправляла воротник моего пиджака с тем выражением, с каким женщины обычно исправляют мужскую природу — то есть с нежностью, иронией и пониманием, что без них мы вообще далеко не улетим.

— Ты опять косо застегнулся, — сказала она.

— Это художественный протест против формализма.

— Это руки-крюки.

— Ты невероятно поддерживающая девушка.

Она улыбнулась, быстро, уголком губ, и я, как всегда, на пару секунд выпал из окружающей реальности. У Аси была опасная улыбка. Не яркая, не театральная — наоборот. Тихая такая. Но если попадала точно, то все, до свидания. Внутренние органы временно переходили на ручное управление.

— Дан, — окликнул тренер. — Ты капитан или декоративный элемент?

— Стараюсь совмещать, Виктор Викторович.

— Не старайся. Следи за своими.

— За своими я слежу. Меня больше беспокоит человечество в целом.

— Вот человечество в целом сейчас пройдет контроль, — сухо сказал он. — И без приключений.

Я посмотрел на Витю. Витя в этот момент делал как раз то лицо, которое означает: приключения уже начали разогреваться.

И точно.

На таможне все шло относительно чинно — паспорта, взгляды, вопросы, кивки, проверка сумок. Наши взрослые впереди, мы за ними, девчонки отдельно переговариваются, Серега что-то шепчет Тане, она смеется, Гриша стоит, как человек, которому хоть сейчас можно поручить охранять Кремль. И тут раздается голос, в котором уже слышится международная неловкость:

— Что это?

Мы обернулись. Перед таможенником лежал Витин пакет. В пакете — аккуратно завернутые сувениры, носки, какая-то книжка, кассета… и стопка фотографий.

Не просто фотографий. А фотографий Лены.

Точнее, Лены и Вити. На скамейке. На набережной. На катке. Где-то еще. И на одной, кажется, Лена целует его в щеку, а Витя смотрит в объектив с выражением человека, которому только что выдали личное бессмертие.

Таможенник поднял бровь.

Лена покраснела так, что на секунду стала опасно красивой — не просто симпатичной, а именно опасно. Девушки вообще в смущении иногда становятся совершенно неприлично хороши собой. Природа, видимо, любит издеваться.

— Это что? — повторил таможенник.

Витя, герой, мститель и будущий второй скорер матча с Францией, вдруг на секунду завис. Потом выдал:

— Личная дип. почта, досмотру не подлежит.

Я чуть не сел.

Серега сдавленно хрюкнул. Вано отвернулся и начал трястись плечами. Тренер закрыл глаза. Виктор Викторович вообще умел закрывать глаза так, будто мысленно уже писал заявление об уходе из спорта и переходе в лесники.

— Объясните, — сказал таможенник.

— Это… фотографии, — сказал Витя.

— Это я вижу.

— На память.

— О чем именно?

— О чувствах, — мрачно сказал Серега у меня за спиной.

Я локтем ткнул его в ребра.

Лена уже, кажется, готова была умереть на месте, а потом воскреснуть только в Париже и под другим именем.

Я шагнул вперед.

— Товарищ, — сказал я максимально вежливо. — Мы школьная команда. Едем на чемпионат Европы. Это, скажем так, частный архив юного спортсмена. Исключительно морально поддерживающего свойства.

Таможенник посмотрел на меня, потом на Витю, потом на Лену.

— Морально поддерживающего?

— Да. Чтобы не дрогнула рука на броске.

— А почему столько?

— Рука важная, — сказал я. — Ее нужно поддерживать системно.

И тут же развернул мысль:

*******************************************************

Вы представляете, играем мы с французами и тут Витя, ну вот этот юный герой, прорывается под кольцо, выпрыгивает и мажет.

А французы в ответ забивают.

Ну ничего, думаем мы, сейчас.

И отдаем ему в позиционной атаке, он впрыгивает так элегантно, так красиво и… опять мимо.

Французы забивают и забивают…

Надежда Ленинграда, команда «Данко» и ее «молния» проиграли.

Девушка Лена сказала Вите:

— Ты не достоин меня…, я уйду к французу. —

Так, мы подвели страну, наш город-герой и разрушили ячейку общества, а всё почему?

Потому что таможня, причем наша, советская, родная — отняла фотографии любимой у этого юного героя…

**************************************************

И я замолчал, все в шоке.

Первым отмер таможенник:

—Ладно, ладно, я же не знал. Проходите и дайте им от души —

—Вот это правильно. — Заметил я и тут же услышал развитие, ожидаемое вполне:

— Витя, успокойся, я не уйду ни к какому французу. —Уже шептала Лена, обнимая его за плечи, а наш юный герой хрипло произнес:

— Я их порву...—

Асе посмотрели на меня, а Вик Викич, вместе с Воронцовым, синхронно произнесли:

— Опасный ты человек, Даня, Французам теперь не позавидуешь. —

И итог подвел Гриша, заявивший невозмутимо:

— А то раньше у них шансы были...—

И мы кивнули, он как всегда прав, наша скала.

В итоге все, конечно, разрешилось. Пакет закрыли, Витю отпустили, Лену тоже, но она пообещала ему такую беседу, что я заранее искренне сочувствовал другу. Хотя нет. Не сочувствовал. Заслужил.

— Ты гений, — сказал я ему, когда мы уже шли к посадке.

— Я не знал, что они полезут в этот карман.

— А зачем ты вообще взял все фото сразу?

— Ну…

— Он выбирал, — ледяным голосом сказала Лена.

— Для вдохновения, — пробормотал Витя.

— Сейчас я тебе обеспечу вдохновение, — пообещала она.

И ведь обеспечит. Девушки — существа решительные. Особенно хорошие девушки. Особенно если ты дал им повод.

В самолет мы грузились уже весело. Напряжение спало, начался тот особый дорожный дурдом, когда все вдруг одновременно стали бодрыми, разговорчивыми и страшно международными. Кто-то занял место у окна, кто-то менялся, кто-то уже спорил, будет ли в Париже нормальный кофе, Вано уверял, что французы обязаны кормить гостей так, чтобы потом хотелось остаться. Гриша сказал, что ему все равно, лишь бы порции были человеческие. Аня заявила, что это и есть главная советская внешнеполитическая линия — сначала покормите Гришу, потом обсуждайте международную дружбу.

Я сел рядом с Асей. Она, как всегда, устроилась быстро и красиво — даже ремень безопасности на ней почему-то выглядел не как техническая необходимость, а как деталь образа. Это, думаю я, вообще несправедливо. Некоторые люди просто сидят. А некоторые сидят так, что ты рядом внезапно начинаешь чувствовать себя героем фильма.

— Боишься? — спросил я.

— Лететь — нет. Парижа — немного.

— Он тебе ничего не сделает.

— Откуда ты знаешь?

— Я с ним договорился.

— На каких условиях?

— Я привожу самую красивую девушку, а он не выделывается.

Она посмотрела на меня тем самым взглядом — теплым, насмешливым, чуть боковым — и тихо сказала:

— Латин, ты иногда невозможен.

— Иногда? Я прогрессирую.

Самолет тронулся, загудел, пополз, потом начал разбег. В такие моменты все разговоры на секунду обрываются — даже у самых болтливых. Есть в отрыве от земли нечто такое… древнее. Как будто организм сначала хочет возразить, а потом, когда понимает, что уже поздно, начинает делать вид, что так и было задумано.

Ася на взлете взяла меня за руку. Просто так. Без слов. Легко. Как будто ей и правда было чуть тревожно, а может, наоборот, она знала, что мне это понравится. И правильно знала. У меня вообще к ее руке было очень серьезное отношение. Тонкие пальцы, теплая ладонь, привычка чуть сжимать в нужный момент — все это действовало на меня сильнее многих философских систем.

— Ну вот, — сказал я, когда Ленинград остался внизу серой картой, а облака полезли навстречу. — Теперь мы официально летим причинять французам спортивное неудобство.

— Сначала долетите, — сказал сзади тренер.

— Виктор Викторович, вы так верите в команду.

— В команду верю. В тебя — как получится.

— Это уже почти признание.

Полет прошел на той странной грани между школьной экскурсией и военной операцией. Девчонки обсуждали, что хотят увидеть в Париже. Мальчишки делали вид, что им, конечно, все равно на архитектуру, но на самом деле слушали с большим интересом. Серега уверял Таню, что обязательно найдет настоящий французский багет и будет носить его под мышкой, как местный. Вано клялся, что если увидит Монмартр, то немедленно станет художником и трагическим любовником. Аня сказала, что трагического любовника из него и так достаточно, еще художника нам только не хватало.

Воронцов бродил по салону с блокнотом, как крупный хищный журавль советской журналистики. У него был талант появляться рядом в тот момент, когда ты только собрался сказать что-нибудь глупое.

— Ну что, капитан, — спросил он, присев на край кресла напротив. — Париж?

— Проверим, достоин ли.

— Самоуверенно.

— Зато честно.

— Как думаешь, справитесь с французами?

— Думаю, да. Они быстрые, техничные, будут играть легко, от движения. Мы будем душить. В рамках спортивной любви, конечно.

Воронцов усмехнулся и что-то записал.

— А ты не мог бы хоть раз сказать что-нибудь нормальное, без этих своих оборотов?

— Нет. Я тогда буду не я.

— Это-то и тревожит.

В Париж мы сели уже под вечер. И вот тут я понял, что некоторые города умеют входить в человека сразу, без стука. Просто берут — и входят.

Аэропорт, конечно, аэропорт. Свет, стекло, таблички, люди, языки, ритм. Но даже в этом была какая-то другая пластика. Не лучше, не хуже — именно другая. Воздух другой. Манера двигаться другая. Звук речи. Французский вообще звучит так, будто люди то ли ругаются на шелке, то ли флиртуют с реальностью.

Мы вышли, загрузились в автобус, и я прилип к окну, как приличный провинциал, впервые попавший в мировую столицу. Ну да. И что? Зато честный приличный провинциал. Париж проплывал мимо — огни, фасады, длинные улицы, старые камни, вывески, мосты, редкие вспышки совсем открыточной красоты. И все это без истерики. Спокойно. Как человек, которому не надо никому ничего доказывать. Он и так Париж.

— Красиво, — тихо сказала Ася.

— Очень.

— И немного… киношно.

— Угу. Как будто сейчас из-за угла выйдет кто-нибудь в плаще, закурит и начнет страдать по-французски.

— А ты?

— А я начну побеждать по-ленинградски.

Она засмеялась и положила голову мне на плечо.

Вот в такие моменты я особенно любил жизнь. Не за глобальное. Не за демиургов, искры, игры высших сил и прочий космический цирк. А за простые вещи. За автобус вечером. За город за окном. За девушку рядом. За то, что впереди матч, приключения, неизвестность и, скорее всего, какое-нибудь безобразие. И все это почему-то правильно.

Утро в Париже началось с того, что Серега объявил завтрак идеологической диверсией.

— Это что? — спросил он, глядя на круассан с подозрением человека, которому подсунули красиво завернутую загадку.

— Это круассан, — терпеливо объяснила Таня.

— Я вижу, что он круассан. Почему он такой… воздушный? Где плотность? Где конструктив?

— Сережа, — сказал я, намазывая масло. — Ты не ешь архитектуру. Ты ешь французскую выпечку.

— Я хочу, чтобы еда уважала меня как мужчину.

— Тогда возьми омлет.

— Омлет меня тоже не уважает.

— Это взаимно, — сказала Таня.

Столовая гостиницы была светлая, с большими окнами, через которые лилось какое-то совсем не ленинградское солнце. Даже ноябрь здесь выглядел иначе. В Ленинграде ноябрь — это философия сырости. В Париже — просто прохладный сезон, который не мешает людям жить с видом, будто они уже придумали, как из любой погоды сделать стиль.

На столах — кофе, хлеб, масло, джемы, сыр, омлет, какие-то колбасы, соки, фрукты. Девчонки радовались всему сразу. Гриша сосредоточенно строил башню из еды, чтобы не бегать дважды. Вано уверял, что французский сыр это высокое искусство, и тут же честно признавался, что один из них пахнет так, будто его прятали от цивилизации в подвале с философским умыслом.

Витя с Леной сидели рядом, уже помирившиеся или изображающие перемирие. По лицу Лены было видно: преступление с фотографиями она еще не забыла, но временно отложила казнь до возвращения на родину.

— Ну что, мсье дипломатия, — сказал я, усаживаясь напротив. — Каково международное положение?

— Сложное.

— Санкции?

— Частичные.

Лена отпила кофе и невозмутимо добавила:

— Наблюдение продолжается.

— Видишь, — сказал я Вите. — У тебя не девушка, а контрразведка.

— Зато моя, — сказал он неожиданно спокойно.

Лена не улыбнулась. Но посмотрела на него так, что я сразу понял: все, пацан выжил. Женщины, когда хотят, могут простить одним взглядом. А могут и приговорить. Искусство тонкое.

Тренер подошел с чашкой кофе, сел к нам и сразу перевел атмосферу из режима «туризм и булочки» в режим «сейчас будет баскетбол».

— Слушаем сюда. Французы легкие, быстрые, бегущие. Много движения без мяча, много резких смен направления. Если полезем в хаос — увязнем. Значит, играем свое.

Он говорил негромко, но так, что слышали все нужные люди.

— Схема облегченная. Три-два. Гриша, Артем — низ. Дан, Витя, Сережа — дуга. Позиционка — терпение. Не суетиться. Средние, дальние, разрезающие проходы. В защите — давим. Прессинг жесткий. Линии передач резать. Они любят красиво — значит, не дадим красиво. Вопросы?

— Можно их унизить эстетически? — спросил Серега.

— Можно победить, — сказал тренер.

— Понял. Эстетику переносим на потом.

— Дан.

— Здесь.

— Ты ведешь темп. Не заигрывайся.

— А если красиво пойдет?

— Особенно если красиво пойдет.

— Это жестоко.

— Это дисциплина.

Я кивнул. Он был прав. Когда у меня начинало получаться слишком легко, во мне просыпался внутренний циркач. А циркач на площадке прекрасен ровно до того момента, пока не теряет мяч на ровном месте, пытаясь изобразить историческую миссию.

После завтрака мы немного прошлись возле гостиницы — чисто размяться, вдохнуть город, не дать себе закиснуть в ожидании. Париж утром был свежий, деловой и какой-то очень собранный. Улицы, машины, вывески, люди в пальто, редкий пар изо рта, запах кофе, хлеба и холодного камня. Красивый город — это не просто фасады. Это когда даже воздух ведет себя так, будто у него хорошее воспитание.

Ася шла рядом, засунув руки в карманы пальто. Волосы убраны, щеки чуть розовые от прохлады. И я в который раз поймал себя на том, что мне нравится просто идти рядом с ней. Без подвигов. Без пафоса. Без обязательного сюжета. Вот это «рядом» — штука вообще очень сильная.

— Волнуешься? — спросила она.

— Перед игрой? Конечно.

— Но не боишься.

— Боюсь тоже. Просто по-другому.

— Это как?

Я подумал.

— Как перед прыжком. Ты знаешь, что прыгнешь. И знаешь, что должен. Но тело все равно честно напоминает, что внизу не диван.

Она улыбнулась.

— Красиво сказал.

— Я иногда умею.

— Иногда?

— Опять это слово. Вы все сговорились.

Она легонько толкнула меня плечом.

— Победите?

— Да.

— Так уверенно?

— Нет. Просто очень хочется.

И вот это было чистой правдой.

Зал встретил нас шумом, блеском паркета и тем особым предматчевым электричеством, которое я любил почти физически. Есть люди, которым для счастья нужен камин, плед и сборник стихов. Мне тоже иногда. Но еще мне нужен был зал — мяч, кольцо, скрип кроссовок, ритм разминки, запах лака, канифоли, пота и ожидания. Баскетбол вообще честная штука. Тут быстро выясняется, кто ты сегодня такой.

Французы вышли разминаться первыми. Легкие, подвижные, все на пружине. Хорошая школа. Мяч у них ходил красиво — не показушно, а естественно. Та команда, которая любит бег. И думает, что бег сам по себе уже аргумент.

Ну-ну.

— Главное, не дайте им раскатиться, — сказал я своим, когда мы собрались в круг. — С первых минут прессуем, душим, сбиваем дыхание. В атаке — спокойно. Не геройствуем поодиночке. Геройство — централизованно, через меня.

— Скромно, — сказал Серега.

— Я стараюсь держаться в рамках.

— Ты рамки обычно берешь на таран.

— Значит, сегодня аккуратно возьму.

Судья свистнул. Мяч ушел вверх.

И понеслось.

Первые минуты всегда самые честные. Еще нет счета как истории. Нет накопленной усталости, нет тактических коррекций, нет чужих сомнений. Есть только чистая скорость входа в матч. Кто раньше зацепит ритм, тот и задаст музыку.

Французы попробовали сыграть широко — растянуть нас, увести больших, вскрыть дугу. Мы сразу ответили давлением. Я сел на своего плотно, Серега отрезал передачу, Витя навис на линии так, будто хотел лично запретить международное баскетбольное сообщение. Гриша под кольцом встал как государственная граница. Артем рядом — грубовато, цепко, без лишней красоты. Он вообще умел быть на площадке тем самым человеком, после которого сопернику хочется спросить у судьи: а это точно спорт?

Первый перехват сделал Витя. Просто выдернул мяч, как кошелек у зазевавшегося буржуа. Рывок, два шага, отрыв — и мягко от щита. Наши скамейка и девчонки рванули вверх.

— Вот так! — заорал тренер.

Французы ответили быстро — два точных средних, хорошее движение, один проход. Они и правда были хороши. Не дубовые школьники, не туристы. Команда. Легкая, злая, с характером. Тем приятнее.

Я поймал мяч на дуге, качнул, увидел, как защитник на полшага провалился, и сразу бросил. Чисто.

Есть броски, которые чувствуешь еще до того, как мяч дошел до кольца. Этот был такой. Отпустил — и уже знаешь. Сетка шепнула, зал ответил гулом, а внутри у меня что-то щелкнуло на место. Все. Зашел.

Дальше игра ускорилась.

Мы душили их прессингом, они пытались выскочить через скорость. Серега пару раз блестяще вскрыл линию передачи, один раз вообще срезал мяч из воздуха так, будто это не баскетбол, а охота на перелетных птиц. Артем сделал свой обычный грязный, прекрасный объем работы — подбор, толчок, корпус, заслон, еще подбор. Гриша съел под кольцом все, что смог достать. А Витя…

А Витя, кажется, действительно решил, что международный конфуз на таможне надо компенсировать спортивным насилием.

Он летал.

Не суетился — именно летал. Врывался в окна, добивал, выбегал на перехваты, попадал свои средние, один раз втащил с дистанции так, что я аж повернулся на Лену. Лена стояла, зажав ладони у груди, и смотрела на него тем взглядом, после которого мужчина способен еще и не такое. Все понятно. Дополнительное топливо обнаружено.

— Хорош! — крикнул я ему, когда мы возвращались в защиту.

— Я в порядке! — рявкнул он.

— Я вижу! Продолжай быть в порядке!

Французы попытались сменить ритм — скинули темп, погнали больше комбинаций через короткий пас, стали вытаскивать наших больших. Умно. Но мы уже нащупали их. Я дважды прошел под кольцо — первый раз сам, второй раз стянул на себя двоих и скинул Грише, который с таким удовольствием вколотил сверху, будто это не европейский турнир, а личная расправа.

Зал взорвался.

И вот после этого они слегка поплыли.

Не сильно. Не развалились. Но появился этот драгоценный полутон — когда соперник еще играет, но уже начал спрашивать себя: а точно ли сегодня наш день?

Мы тут же надавили.

Перехват. Быстрый отрыв. Витя. Плюс два.

Промах французов. Подбор Артема. Пас мне. Я тащу, качаю, не лезу сразу, жду, пока Серега уводит защитника, резкий разворот, средняя. Есть.

Следующая атака — снова они ошибаются. Наш прессинг им уже лез под кожу. Я видел это по жестам, по микропаузам, по тому, как один из их разыгрывающих начал чаще смотреть на тренера. А это значит — уверенность просела.

— Дави! — орал Виктор Викторович.

Мы и давили.

К концу первой половины у меня уже все внутри работало в нужном режиме — зрение широкое, тело легкое, мысль быстрее движения. Люблю это состояние. Когда не думаешь отдельно, не решаешь по пунктам, а просто знаешь, где окажется мяч через секунду. Не мистика. Опыт, реакция, предчувствие. Хотя иногда и мистика тоже, чего уж там.

Во второй половине французы пошли ва-банк. Резко ускорились, добавили контакт, начали лезть в корпус, провоцировать, цепляться. Хорошо. Это значит, красиво у них уже не выходило.

Один их защитник особенно старательно пытался доказать мне, что международная дружба должна проходить через локти. Я пару раз ответил улыбкой. На третий раз ответил проходом с фолом.

Свисток. Мяч в кольце. Зал шумит.

Я встал на штрафной, покрутил мяч в ладонях и вдруг очень отчетливо услышал, как с трибуны кричит Ася. Не слова даже — голос. И все. Этого хватило. Штрафной лег в сетку мягко, как будто сам туда хотел.

— Сколько? — спросил я на отходе.

— Плюс девять! — крикнул Серега.

— Мало. Давайте двенадцать.

— Заказ принят.

И мы сделали двенадцать.

Финальный отрезок был уже на характере и дисциплине. Мы не дали им чуда. Это тоже важно — не только уметь догонять и рвать, но и спокойно, по-взрослому, задушить концовку. Съесть секунды. Выбрать нужную атаку. Не подарить лишнего. Мы сделали именно это.

Финальная сирена.

Победа. Плюс двенадцать.

Я выдохнул, согнулся, уперся ладонями в колени и только тогда почувствовал, как сердце молотит. Рядом орал Вано. Гриша хлопал кого-то по спине с такой силой, что человеку потом, вероятно, понадобится новый позвоночник. Тренер, конечно, сохранял вид человека, который с самого начала не сомневался, но глаза у него были довольные. Очень.

Витя подошел ко мне, весь мокрый, красный, сияющий.

— Ну? — сказал он.

— Искупил, — сказал я.

— Полностью?

Я посмотрел на Лену, уже бегущую к нему со смесью гордости и желания все-таки потом устроить воспитательную беседу.

— Почти.

— То есть?

— Для полного отпущения грехов нужно еще купить ей что-нибудь в Париже.

— Я тебя ненавижу.

— Это нормально. Я полезный.

А потом ко мне подлетела Ася. Обняла быстро, крепко, по-настоящему. Без лишнего театра. И сказала прямо в ухо:

— Ты был прекрасен.

И вот тут, думаю я, любая статистика теряет значение. Потому что можно набрать очки, сделать передачи, выиграть плюс двенадцать… а можно получить три слова от нужной девушки — и внезапно поймать ощущение, что именно сейчас ты вообще-то и победил.

Глава 14 А Париж всё-таки хорош, но Ленинград лучше

Париж

29.11.1986

Европейский турнир по баскетболу среди школьных команд

После матча нас отдали на культурную программу в сопровождении французских школьников и пары организаторов. Идея была правильная: спорт спортом, а европейская дружба народов сама себя не построит. Французские ребята оказались нормальные — кто-то говорил по-английски, кто-то смешно и старательно по-русски, кто-то мешал все вместе и получал в итоге тот самый международный язык подростков, где половина смысла передается интонацией и жестикуляцией.

Один высокий француз по имени Лоран, против которого я как раз играл почти весь матч, подошел ко мне и сказал на вполне приличном английском:

— You press like wolves.

— Спасибо, — ответил я. — Это у нас национальная черта.

Он засмеялся.

— But fair wolves.

— Иногда.

Воронцов, разумеется, тоже был рядом. Я начинал подозревать, что он умеет телепортироваться в любую сцену, где есть хотя бы намек на сюжет.

Мы шли по улицам Парижа, и город постепенно разворачивался уже не как фон за окном автобуса, а как живая штука. Дома, балконы, вывески, кафешки, мосты, куски истории, которые здесь просто стоят вдоль дороги, как будто им и положено. Французы что-то рассказывали — про кварталы, про старые здания, про то, кто где жил, что где строили, где короли, где революция, где художники, где студенты. Я слушал вполуха и вполсердца, потому что первая и главная половина моего внимания была занята Асей, которая шла рядом и время от времени тихо комментировала увиденное.

— Смотри, какие окна…

— Угу.

— А эти крыши…

— Да.

— Ты меня вообще слушаешь?

— Я тебя очень слушаю. Но еще немного любуюсь.

— Чем именно?

— Не провоцируй.

Она фыркнула, но руку мою взяла.

Вот это я одобрял. Полностью.

Мы вышли к более людной улице, где уже толчея стала плотнее, машин больше, туристов больше, шум гуще. И именно там все чуть не испортилось.

Сначала — просто резкое движение сбоку. Потом — чей-то локоть слишком близко к нашим девчонкам. Потом — короткий возглас. Я обернулся мгновенно.

Трое парней. Турки, судя по речи и лицам. Возраст примерно наш, может чуть старше. Спортивные куртки. Видимо, тоже кто-то из турнирных или околотурнирных. Один из них слишком вольно прошел рядом с Аней и Леной, явно специально зацепив плечом. Другой что-то сказал — тон понятен без перевода, такой международный тон мелкого самца, который считает себя остроумным.

Наши остановились сразу.

Французы закатили глаза почти синхронно.

— They are always like this, — сказал Лоран с раздражением. — Always.

— Как они достали, — выдал другой по-русски с чудовищным акцентом, но очень выразительно.

Вот и прекрасно. Значит, я правильно понял ситуацию.

— Извинись, — сказал я спокойно тому, который задел девчонок, на английском конечно.

Он посмотрел на меня с тем видом, с каким некоторые люди смотрят на проблему, которую пока еще не считают настоящей.

— What? — сказал он.

— Sorry, — сказал я и показал рукой. — To the girls.

Он ухмыльнулся, ответил что-то своим. Те заржали. Один шагнул ближе и вдруг, видимо решив сыграть в восточный театр чести, ткнул себя пальцем в грудь и сказал на ломаном английском:

— You man? Then fight.

Ну конечно.

Я даже вздохнул. Мир велик, люди разнообразны, но некоторые сюжеты бессмертны. Обязательно найдется гражданин, который считает, что мужественность — это громко предложить драку при свидетелях.

— Дан, не надо, — тихо сказала Ася.

Я чуть повернул голову.

— Надо,милая, надо. Но быстро. И вообще, бить буду сильно, но аккуратно.

И неожиданно все наши откровенно заржали...помнили, откуда это.

Лоран шагнул было вперед, но я остановил его рукой. Не потому, что хотел героически всех спасти один. Просто такие вещи лучше решать сразу и точно. Без коллективного балагана.

— One by one, — сказал я. — Fast.

Парень кивнул. Видимо, решил, что сейчас состоится его торжественный экспортный триумф над советским школьником. Уверенный был. Подвижный. Подсушенный. Возможно, где-то занимался. Ну-ну.

Мы отошли буквально на несколько метров в более свободный кусок тротуара. Круг образовался сам собой — наши, французы, прохожие, Воронцов с лицом человека, который уже понимает, что это будет лучший материал недели.

— Только не убей его, — пробормотал Серега.

— Постараюсь гуманно, — ответил я и снова повторил:

— Сильно, но аккуратно. —

И все как-то успокоились...

Турок встал в стойку. Не идеальную, но узнаваемую. Восточная школа, что-то ударное, немного показухи для публики. Он сделал короткий приглашающий жест.

Я шагнул.

Дальше все пошло быстро. В таких историях чем короче, тем лучше.

Он ударил первым — резкий прямой, проверить дистанцию. Я убрался с линии. Второй — ниже, с корпусом. Уже лучше. Я чуть провалил его вперед, дал почувствовать, что почти достал, и в тот момент, когда он пошел добавлять ногой, вошел внутрь. Локоть контролирую, руку снимаю, корпус смещаю — и короткий удар в солнечное. Не на слом. На выключение амбиций.

Он выдохнул и сложился на долю секунды.

Я тут же добавил подсечку. Чистую. Без злобы. Просто чтобы сел и подумал о вечном.

Он сел.

Не театрально. Реально. На мостовую.

Шум вокруг поднялся сразу. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, наши заорали, французы дружно выдали что-то очень одобрительное. Двое его приятелей дернулись, но я уже повернулся к ним так, что они все поняли правильно. Иногда взгляд экономит массу времени.

— Enough? — спросил я.

Они переглянулись. Один что-то буркнул, помог своему подняться. Тот смотрел на меня уже совсем без первоначального огня. Дышал тяжело, держал корпус.

Я показал на девчонок.

— Sorry.

Он колебался секунду. Потом все-таки сказал. Невнятно, зло, но сказал.

— Хорошо, — кивнул я. — Now go.

И они ушли. Не победители цивилизации, прямо скажем.

Я выдохнул. Ася подошла первой.

— Ты… — начала она.

— Красивый, умный и дипломатичный? Я знаю.

Она ударила меня ладонью в грудь. Не сильно.

— Дурак. Я испугалась.

— Прости.

И вот это «прости» я сказал уже без шутки. Потому что это было настоящее. Ее пальцы еще дрожали. Совсем немного, но я почувствовал.

Я взял ее руки в свои и наклонился ближе.

— Все. Закончилось.

Она посмотрела на меня долго, потом кивнула.

— Закончилось.

— И я даже почти не хвастаюсь.

— Это временно.

— Да.

Вокруг уже шло оживленное обсуждение. Французы были в восторге. Серега изображал мой бой так, будто лично режиссировал его для мирового проката. Вано утверждал, что я действовал как «ленинградский демон с гуманистическим уклоном». Воронцов делал заметки с таким наслаждением, что мне стало тревожно.

— Только без эпоса, — предупредил я его.

— Поздно, — сказал он. — Ты уже эпос.

— Это клевета.

— Это материал.

— Я тебя когда-нибудь все-таки испорчу.

— Попробуй.

После этого нас, чтобы снизить градус международной страсти, быстро увели в кафе.

И, скажу честно, это было мудрое решение. Потому что хороший обед вообще отлично лечит излишки героизма.

Кафе оказалось небольшое, теплое, с тесно стоящими столиками, зеркалом на стене, доской с мелом, на которой было написано что-то очень французское и, скорее всего, вкусное. В воздухе пахло мясом, соусом, хлебом, вином — не для нас, разумеется, — и тем особым уютом, который бывает в местах, где люди не просто кормят, а живут вокруг еды.

Мы расселись шумно, плотно, сдвинули стулья, начали разглядывать меню так, словно от этого зависела европейская политика.

— Я ничего не понимаю, — признался Гриша.

— Выбирай по интуиции, — сказал я.

— Интуиция говорит: мясо.

— Значит, ты наконец начал понимать Францию.

Я взял себе луковый суп и мясо с картофелем, Ася — что-то более изящное, но потом, конечно, попробовала половину с моей тарелки. Это вообще древний женский принцип: заказать красиво, а потом с нежностью отнять у мужчины самое сытное.

— Ты специально берешь вкуснее, — сказала она.

— Я стратег.

— Ты наживка.

— Если это приводит тебя ко мне ближе, я готов страдать.

Суп оказался прекрасный. Настоящий. Густой, горячий, с расплавленным сыром, с хлебом, с тем самым глубоким вкусом, который сразу успокаивает человека на уровне биографии. Я попробовал и кивнул сам себе. Да. Уважаю.

Серега, хлебнув, замер.

— Слушайте, — сказал он потрясенно. — Это же лук.

— Да, — сказала Таня.

— Но вкусно.

— Мир сложен, Сережа.

— Я не был готов к такому повороту.

Витя с Леной уже окончательно перешли в режим мирного существования. Она кормила его каким-то кусочком со своей вилки, он смотрел на нее, как человек, которому все-таки разрешили дальше жить на этой планете. Гриша с Викой обсуждали десерты с серьезностью научной комиссии. Артем, как всегда, ел молча, зато Лера что-то ему рассказывала, и по тому, как он слушал, было видно: молчание у него не от холодности, а просто форма присутствия. Костя с Леной Астраханской сидели тихо, почти отдельно от общего балагана, но так уютно, что приятно было даже краем глаза это видеть. Вано с Аней устроили маленький театр остроумия на двоих, и официантка, кажется, уже не понимала, обслуживает ли стол или наблюдает гастроли.

Я смотрел на всех них и думал, что команда — это не просто пятерка на площадке. И даже не весь состав. Это вот это все. Кто кого ждет после игры. Кто кому подает шарф. Кто знает, что у тебя дрожат руки перед выходом, и делает вид, что не заметил. Кто кричит с трибун. Кто потом смеется с тобой над нелепостью на таможне. Кто пугается за тебя в драке. Кто просто идет рядом по чужому городу — и от этого город уже не чужой.

После обеда мы снова пошли гулять. Теперь уже легче, ленивее, сытее. Париж после еды вообще воспринимался еще дружелюбнее. Мы вышли к рынку — не огромному, но живому, густому, шумному. Там было все: шарфы, открытки, книжки, безделушки, брелки, старые плакаты, какие-то монеты, игрушки, духи, значки, дешевые сувениры и вещи подороже, за которые хотелось торговаться исключительно ради уважения к традиции.

Девчонки мгновенно оживились. Мы, разумеется, тоже, но сделали вид, что сохраняем мужское достоинство. Получалось так себе.

— Дан, смотри, — Ася показала на тонкий темно-синий шарф. — Красивый?

— Очень.

— Или слишком французский?

— Это как — слишком французский?

— Ну… слишком изящный.

Я взял шарф, приложил к ней и честно завис на секунду. Синий подчеркивал ее глаза так, что у меня сразу возникли крайне неакадемические мысли.

— Бери, — сказал я.

— Да?

— Обязательно. Иначе я не вынесу.

— Чего именно?

— Концентрации красоты на единицу площади.

Она тихо засмеялась.

— Ты ужасный льстец.

— Я внимательный наблюдатель.

Я купил ей шарф. Она, конечно, начала возражать — мол, не надо, зачем, я сама. Но возражала неубедительно. И правильно. Иногда мужчине надо дать возможность сделать красивую глупость. Это поддерживает в нем жизнь.

Себе я взял несколько открыток, маленький металлический брелок с башней — и тут же сам над собой посмеялся. Ну да, человек, проживший десятки жизней, но все равно радуется безделушке из Парижа. И прекрасно. Бессмертие бессмертием, а сувенир — это сувенир.

Витя купил Лене какие-то серьги — недорогие, милые. Она сделала вид, что это совершенно необязательно, после чего тут же их примерила. Гриша взял Вике коробку сладостей и два здоровенных шарфа, потому что один, по его мнению, был «слишком красивый, чтобы не взять», а второй «на всякий случай». Практичный романтик — отдельный подвид. Вано нашел для Ани крошечную музыкальную шкатулку и потом минут десять объяснял, что это символ их трагической, но победоносной любви. Аня сказала, что если он не перестанет нести чушь, трагической станет не любовь, а его судьба.

Солнце медленно шло вниз. Город теплел в огнях. Усталость после матча наконец начала по-настоящему чувствоваться — приятная, правильная, честная усталость. Та, которую не хочется с себя стряхнуть. Наоборот. Хочется носить, как медаль.

Мы еще немного побродили, потом нас собрали, погрузили обратно, и вечер начал складываться в обратную дорогу.

Вылет назад всегда немного грустнее.

Не потому, что домой не хочется. Домой как раз хочется — особенно когда ты уже набрался впечатлений и готов их везти с собой, как контрабанду счастья. Просто в обратном пути есть привкус завершения. Город, который еще вчера был предвкушением, вдруг становится воспоминанием. И ты это чувствуешь почти физически.

В аэропорту мы уже держались опытно. Даже Витя нес свой багаж с выражением человека, которого жизнь научила не хранить стратегические фотоматериалы где попало.

— Ничего лишнего? — спросил я.

— Только сувениры.

— А чувства?

— Чувства при мне.

— Вот и хорошо.

Лена закатила глаза, но улыбнулась.

Самолет взлетал уже в сумерках. Париж под нами зажегся — сеткой, россыпью, мягким золотом. Я смотрел вниз, пока огни не стали расплываться в расстоянии, и думал, что некоторые поездки нужны не для того, чтобы что-то в тебе поменять радикально. А чтобы что-то подтвердить. Кто ты. С кем ты. Что тебе важно. На что ты способен. Что хочешь нести дальше.

Ася сидела рядом, кутаясь в тот самый синий шарф. И, честно говоря, выглядела в нем так, что я уже почти был готов еще раз слетать в Париж чисто ради эстетического эффекта.

— Ну? — спросила она. — Стоило лететь?

— Определенно.

— Из-за матча?

— Из-за всего.

— Даже из-за драки?

— Даже из-за нее. Хотя можно было бы без нее.

— Лучше бы без.

— Лучше бы без, — согласился я.

Она положила голову мне на плечо.

— Но ты был очень красивый, когда победил.

— На площадке или на мостовой?

— Не зарывайся.

— Поздно.

Мы летели домой, а по салону уже шло ленивое, теплое послематчевое гудение. Кто-то дремал. Кто-то тихо обсуждал покупки. Серега рассуждал о том, что французская кухня оказалась подозрительно достойной. Таня сказала, что это, наверное, шок. Гриша считал, сколько всего можно было бы еще съесть, если бы нас оставили на день. Тренер сидел через проход, листал какие-то записи и делал вид, что абсолютно спокоен. Но по редкому, почти незаметному выражению лица я видел — доволен. Очень.

Воронцов под конец снова выплыл ко мне.

— Ну что, Дан. Париж взят?

— Не преувеличивай. Мы только аккуратно потревожили.

— Матч, прогулка, драка, романтика. Очень удачный выезд.

— Ты сейчас говоришь как человек, которому все это не пришлось лично переживать.

— В этом и прелесть профессии.

— Я начинаю понимать журналистов и от этого тревожусь.

— Привыкай. Вы теперь все на виду.

Вот это прозвучало уже серьезнее.

Я посмотрел в иллюминатор. Там была ночь. Темная, ровная, большая. В такие моменты особенно ясно чувствуешь, что твоя жизнь постепенно перестает быть частной. Еще недавно — школа, двор, зал, свои. А теперь — поездки, турниры, статьи, взрослые люди с большими планами, страна, которая зачем-то решила смотреть на тебя как на символ чего-то нового.

Интересно, думаю я. Очень интересно.

И опасно, конечно. Куда без этого.

Но вслух я сказал совсем другое:

— Если на виду, значит, придется хорошо выглядеть.

Воронцов хмыкнул.

— Вот за это тебя и любят.

— За красоту?

— За нахальство.

— Нахальство — это форма обаяния.

— Нет. Но у тебя иногда сходит за него.

Когда самолет начал снижение, в салоне оживились все. Дом — это все-таки отдельная магия. Каким бы ни был Париж, как бы ни сияли его мосты и кафе, а когда ты знаешь, что сейчас будет Ленинград — родной, серый, влажный, упрямый, прекрасный по-своему до боли, — внутри что-то становится на место.

Мы вышли уже почти своими. Уставшими, взъерошенными, довольными. С сумками, шарфами, сувенирами, впечатлениями, победой. С тем особым выражением лиц, которое бывает у людей, вернувшихся откуда-то не только в пространстве, но и чуть-чуть из другой версии себя.

Ленинград встретил нас своим воздухом сразу. Холоднее, тяжелее, честнее. Я вдохнул — и улыбнулся.

— Ну здравствуй, — сказал я тихо.

— Кому это ты? — спросила Ася.

— Городу. Он ревнивый. Надо сразу поздороваться.

— И что он ответил?

Я посмотрел на темное небо, на мокрый свет фонарей, на своих ребят, на девчонок, на тренера, на всю нашу шумную, живую, победную компанию.

— Сказал, что мы молодцы, — ответил я. — Но расслабляться рано.

— Это город сказал?

— Нет. Это уже я.

Ася засмеялась и прижалась ко мне плечом.

И мы пошли дальше — домой, в Ленинград, в зиму, в следующий виток нашей веселой, странной, несущейся вперед жизни.

Париж остался позади.

Но ощущение полета — нет.

Глава 15. Новосибирск и информатика.

Новосибирск

13.12.1986

Всесоюзный турнир по информатике

Самолет в Новосибирск трясло так, будто он заранее был не согласен с идеей централизованных перелетов и решил отстаивать право регионов на вертикальную болтанку. Я сидел у иллюминатора, смотрел на черноту внизу, на редкие огни, на крыло, которое подрагивало в морозном воздухе, и думал, что страна у нас огромная до неприличия. На карте — раз, провел пальцем. В жизни — полдня лететь, и все равно ощущение, что летишь в другое состояние вещества.

Ася сидела рядом, закутавшись в пальто так, будто уже на подлете начала подозревать Сибирь в недобрых намерениях.

— Если ты сейчас скажешь что-нибудь бодрое про свежий воздух, — тихо предупредила она, не глядя на меня, — я тебя убью еще до посадки.

— Я собирался сказать про бодрящую прохладу, — признался я. — Но вижу, что ты женщина быстрая и опасная.

Она повернулась, посмотрела на меня долгим взглядом из-под челки и фыркнула.

— Дан, ты всегда такой довольный, когда летишь в неизвестность?

— Не всегда. Иногда я еще и голодный.

Сзади Миша, который весь полет то пытался читать распечатки, то закрывал глаза с лицом человека, вынужденного страдать за науку, подался вперед.

— Если нас сейчас встретят и сразу спросят про реляционные структуры, я сделаю вид, что я сопровождающий баянист.

— А ты умеешь играть? — спросила Надя через проход.

— Нет. Но страдать лицом — уже умею.

Надя хмыкнула. Она вообще умела хмыкать так, что в этом было и снисхождение, и симпатия, и легкое сомнение в человеческом виде как явлении. Хорошая девушка. Умная. Быстрая. И сейчас, несмотря на поздний час, глаза у нее были совершенно живые. Турнир ее заводил, это чувствовалось.

Чуть дальше, через ряд, сидел Воронцов. Как всегда — вроде бы рядом, вроде бы сам по себе. Плащ, спокойное лицо, взгляд человека, который не суетится потому, что успевает раньше суеты. Он иногда поднимал глаза от блокнота и смотрел на нас с таким выражением, словно уже знал заголовок будущего материала, но пока не решил, ставить ли двоеточие.

Самолет качнуло еще раз.

Ася машинально схватила меня за рукав.

Потом поняла, что сделала, не убрала руку и сказала, очень спокойно:

— Это не жест нежности. Это жест технический.

— Конечно, — кивнул я. — Ты просто проверяешь качество ленинградской ткани.

— И нервной системы.

— Моя нервная система прекрасна.

— Она у тебя наглая.

— Это не недостаток, а метод выживания.

Она улыбнулась. Уголком губ. Вот так — почти ничего, а у меня почему-то сразу внутри сделалось теплее, хотя за бортом, подозреваю, уже начинались те температуры, при которых здравый смысл идет домой пешком.

Когда мы вышли в новосибирский аэропорт, я сразу понял две вещи. Первая: Сибирь действительно существует. Вторая: она не собирается перед нами извиняться.

Воздух был сухой, резкий, звонкий, как удар по хрусталю. Он не просто холодил — он объяснял тебе, кто тут хозяин. Дыхание мгновенно стало видимым. Щеки свело. Нос решил обидеться. Ася остановилась прямо на трапе и выдохнула:

— Господи.

— Это еще не максимум, — сказал я.

— Замолчи.

— Уже молчу.

— Нет, ты внутренне не молчишь. Я вижу.

— Это потому, что я яркий.

В автобусе до здания нас немного отпустило, но не до конца. Все стекла были подернуты морозным узором, люди в шапках, пальто, тулупах двигались быстро, сосредоточенно, без лишнего лиризма. Аэропорт был не то чтобы красавец, но в нем была та самая советская основательность: если уж стоит, то стоит всерьез. Свет жесткий, желтоватый. Плитка. Пахнет мокрой шерстью, керосином, буфетом и дорогой.

И вот тут случилась Ася.

Вернее, неловкая ситуация с участием Аси, пограничной серьезности тетеньки на контроле, моей невинной физиономии и коллективного желания не заржать.

Проблема была простая и вечная: Ася так замоталась шарфом, шапкой, воротником и собственной принципиальностью, что на фотографии в документе и в живом виде производила впечатление двух разных гражданок. На снимке — строгая комсомольская юность. В жизни — раскрасневшаяся девушка с выбившейся прядью, сердитыми глазами и видом человека, который готов вступить в идеологический спор с погодой.

Тетенька на контроле подняла глаза, потом снова посмотрела в документ.

— Это вы?

Ася выпрямилась.

— Я.

Тетенька посмотрела еще раз. С сомнением.

— А почему не похоже?

Я стоял рядом и уже чувствовал, как у меня внутри начинает подниматься совершенно неуместное веселье. Плохой признак. В такие моменты лучше сразу кусать язык.

— Потому что я с дороги, — холодно сказала Ася.

— С дороги все, — возразила тетенька. — Но граждане обычно остаются гражданами.

Миша за моей спиной издал звук, подозрительно похожий на предсмертный кашель. Надя уставилась в сторону с сосредоточенностью святой мученицы.

Ася начала медленно краснеть.

— Простите, а что именно вас смущает?

— На фотографии вы серьезнее.

— Я и сейчас серьезная.

Я не выдержал и очень участливо вставил:

— Она просто в тепле добреет.

Ася метнула в меня такой взгляд, что еще немного — и я бы красиво умер на месте, украшая собой линолеум.

Тетенька, к моему удивлению, не оскорбилась, а вдруг хмыкнула. Человеческое пробилось.

— Жених, что ли?

— Пока только провокатор, — сквозь зубы сказала Ася.

— Тогда проходите, провокатор и серьезная гражданка.

Мы отошли, и только тогда Надя тихо выдохнула:

— Дан, если бы ты сейчас еще что-нибудь сказал, я бы сама тебя сдала обратно на досмотр.

— Но ведь разрядил обстановку.

— Ты ее довел до комической катастрофы, — сказала Ася. — Это разные вещи.

— Зато теперь ты официально серьезная гражданка Новосибирска.

— Я тебя стукну.

— Это и будет твоим первым региональным актом.

Она все-таки не выдержала и засмеялась. Негромко. Сначала просто уголками губ, потом уже настоящим смехом, от которого у нее на морозе блестели глаза. И все, я пропал еще на пару процентов. Скоро от меня вообще ничего не останется, кроме идей, самоиронии и хронического желания смотреть, как она смеется.

Нас посадили в автобус, который должен был довезти делегации до гостиницы. За окнами тянулась ночная Сибирь — не в смысле волки и полярные медведи в валенках, а в смысле широты. Пространства было столько, что Ленинград с его улицами, дворами, каналами, камнем и очень человеческой плотностью жизни вдруг вспомнился почти камерным. Здесь все было размахом. Проспекты — как намерение. Снег — как декорация к историческому фильму про серьезных людей. Небо низкое, черное, электрический свет в морозной дымке расплывается мягкими ореолами.

— Как будто город только что выточили, — сказала Надя, глядя в окно.

— Из льда и инженерной воли, — добавил я.

— И немного из бетона, — мрачно уточнил Миша.

— Бетон — это просто остывшая государственная мысль, — сказал я.

— Дан, — вздохнула Ася, — ты иногда говоришь так, будто тебя ночью собирали из цитат и кофе.

— Если бы меня собирали из кофе, я был бы бодрее.

Воронцов сидел через проход, слушал, молчал и едва заметно улыбался в воротник. Он вообще в такие моменты молчал как человек, которому интереснее наблюдать, чем направлять. Очень умная позиция. И очень опасная. Молчащий журналист — это всегда хуже говорящего. Говорящий уже выдал себя, молчащий еще только собирается.

Гостиница встретила нас теплом, полированными поверхностями, ковровой дорожкой, дежурной администраторшей и запахом, который у всех советских гостиниц, по-моему, один на всех: мебельный лак, столовая, батареи и чемоданы из разных городов. Нам выдали ключи, распределили по номерам, велели не шляться, отдохнуть, завтра быть людьми и помнить, что мы лицо. Чье именно лицо — Ленинграда, кружка, реформ, молодого поколения или советской информатики в целом — никто не уточнил. Видимо, сразу все. Удобно. Если что, отвечать тоже всем.

Я закинул сумку в номер, посмотрел в окно на темные улицы и понял, что спать сейчас — это преступление против географии.

Через пятнадцать минут мы уже спускались вниз: я, Ася, Надя, Миша. Официально — подышать. Фактически — посмотреть город, пока он ночной и честный.

Воронцов сидел внизу в кресле у холла с газетой. Увидел нас, поднял глаза.

— Далеко не уходите, — сказал он.

— Это вы сейчас как журналист или как старший? — спросил я.

— Как человек, которому завтра не хочется искать вас по сибирским сугробам.

— Значит, забота, — серьезно кивнул я.

— Не преувеличивайте.

— Уже.

Он ничего не ответил. Только уголок рта дрогнул.

На улице мороз взял нас в оборот сразу. Не грубо — уверенно. Словно поставил штамп: прибыли. Снег под ногами скрипел так, как в Ленинграде редко скрипит, — сухо, звонко, почти музыкально. Воздух пах дымом, холодным железом, далекой рекой и каким-то особым зимним простором. Я не знаю, как это назвать точнее. Когда мороз не просто температура, а пространство.

Ася шла рядом, спрятав руки в карманы пальто, и все равно время от времени поджимала плечи.

— Замерзла? — спросил я.

— Нет, я просто изображаю гордую птицу.

— Получается убедительно. Особенно клювом.

— У меня нет клюва.

— Это временно. Еще пять минут на таком ветру, и эволюция ускорится.

Она ткнула меня локтем в бок. Несильно. Тепло. Приятно.

Миша и Надя шли чуть впереди, о чем-то споря — уже, кажется, о том, могут ли нормальные люди добровольно обсуждать структуры хранения данных после полуночи. Надя утверждала, что могут, если тема интересная. Миша утверждал, что не могут, если у них есть шанс поесть и лечь спать. Оба были по-своему правы и потому спорили увлеченно.

Ночной Новосибирск был красив какой-то своей, не ленинградской красотой. Без нашей декоративной старинности, без воды, без фасадного кокетства. Но с мощью. С ощущением, что здесь все строилось не ради изящества, а ради дела — и в этом тоже есть стиль. Просторные улицы, редкие машины, свет витрин, темные громады домов, люди, идущие быстро, по делу, без лишних остановок. Сибирь не располагает к праздной медлительности. Тут даже романтика, наверное, должна быть в валенках и с твердым графиком.

— О чем думаешь? — спросила Ася.

— О том, что у вас, журналистов, ужасная привычка подбираться к человеку из темноты с вопросами.

— Это профессиональное.

— А у меня профессиональное — не отвечать сразу.

— И все-таки?

Я посмотрел на нее. На белый пар от дыхания. На ресницы, на которые почти сел иней. На эту удивительную способность быть одновременно колючей и какой-то очень живой, теплой, своей.

— О том, что город серьезный, — сказал я. — И что мне это нравится.

Она кивнула.

— Мне тоже. Он не пытается нравиться.

— Да. Он просто есть. И это уже аргумент.

Мы прошли еще квартал, потом другой. Где-то работало круглосуточное окно с пирожками, и оттуда пахло тестом так убедительно, что Миша чуть не предал научный прогресс ради беляша. Потом нашли набережную — не парадную, не картинную, но с этой темной зимней рекой, над которой стоял морозный туман. Обь в ночи казалась не рекой, а большой черной мыслью.

И вот там, у ограждения, пока Надя объясняла Мише, почему индексирование — это не религия, хотя иногда похоже, Ася вдруг замолчала и посмотрела на воду.

— Ты опять о чем-то думаешь, — сказал я.

— А ты опять лезешь.

— Я не лезу. Я проявляю интерес к внутреннему миру журналистики.

— Это опасная территория.

— Тем интереснее.

Она повернулась ко мне. Совсем близко. Мороз сразу сделался менее теоретическим.

— Дан, — тихо сказала она, — ты всегда такой уверенный?

Я чуть улыбнулся.

— Нет. Просто у меня хорошо получается выглядеть наглым.

— Это я заметила.

— А ты всегда такая серьезная?

— Нет. Просто рядом с тобой иначе нельзя. Ты все время провоцируешь.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

— Тогда я требую лечения.

— Еще чего.

Но она не отошла. И я не отошел. И несколько секунд между нами висели не то чтобы слова — наоборот, как раз их отсутствие. Холод, темная река, шум города далеко, пар от дыхания, ее глаза, мой очень здравый и очень бесполезный внутренний голос, который пытался изобразить благоразумие. Поздно. Благоразумие всегда опаздывает на самое интересное.

Я осторожно взял ее за руку. В варежке, конечно. Романтика в условиях Сибири вообще сильно зависит от шерстяной промышленности.

Она посмотрела вниз, потом снова на меня.

— Это опять технический жест? — спросила она.

— Конечно. Проверяю температуру контакта.

— И как?

— Критическая.

Она улыбнулась. На этот раз без защиты. Мягко. И все. Больше мне в ту минуту ничего не надо было. Даже мировая революция могла подождать.

Обратно шли уже молчаливее. Хорошо молчаливее, не неловко. Миша все-таки добыл где-то пирожок, Надя отобрала кусок из принципа, я сделал вид, что осуждаю мародерство, Ася сказала, что мы похожи на плохо организованный туристический кружок, и это было, пожалуй, самым точным определением нашей делегации.

У гостиницы Воронцов по-прежнему был на месте. Он поднял глаза от газеты, окинул нас быстрым взглядом — живы, целы, не поседели — и кивнул.

— Нагулялись?

— Ознакомились с климатом, — сказал я.

— И как?

— Настойчивый собеседник.

— Это вы еще в январе не были.

— Мы к вам с летом придем, — сообщил Миша.

— Лето вас здесь тоже удивит, — сказал Воронцов.

И в этом прозвучала какая-то спокойная уверенность человека, который знает страну не по карте и не по лозунгам, а ногами, поездами, гостиницами, разговорами, мерзлыми перронами и редакционными командировками.

Утро началось рано, как все полезное и подозрительное.

Ресторан при гостинице оказался именно таким, каким и должен быть советский гостиничный ресторан утром: скатерти, свет из высоких окон, официантки с лицами людей, которые уже все про нас поняли, запах каши, кофе-напитка, яичницы, хлеба и общей дисциплины. За соседними столами сидели делегации — кто-то бодрый, кто-то помятый, кто-то уже спорил о задачах, кто-то жевал с видом жертвы исторического процесса.

Мы заняли свой стол. Ася уже выглядела собранной, как будто ночная прогулка, мороз и мои провокации были всего лишь незначительным атмосферным явлением. Только глаза выдавали, что нет, не совсем.

— Если сегодня кто-то за завтраком заговорит про древовидные структуры, — сказал Миша, намазывая масло на хлеб с трагическим достоинством, — я уйду в народное хозяйство.

— Не драматизируй, — сказала Надя. — Древовидные структуры прекрасны.

— Только не с манной кашей, — ответил он.

— Все можно пережить, если это с маслом, — вставил я.

— Дан, — сказала Ася, размешивая чай, — ты философ желудочного направления.

— Это самое устойчивое направление в истории мысли.

Серебристая ложечка тихо звякнула о стакан в подстаканнике. За окном было ярко, морозно, бело. Сибирское утро вообще не церемонится: если уж свет, то сразу весь, если мороз — то честный, если город — то на всю ширину.

За соседним столом сидели ребята, судя по разговорам, из Свердловска. Чуть дальше — Минск. Еще где-то слышалась украинская речь. И в этом была какая-то очень правильная, даже трогательная вещь — страна огромная, задачи у всех разные, акценты разные, лица разные, а собрались обсуждать базы данных. Не марш-бросок, не отчетный доклад, а базы данных. Мир менялся, и это чувствовалось даже по таким, казалось бы, мелочам.

Перед выходом в зал турнира я поймал Асю в холле.

— Ты сегодня официально как кто? — спросил я.

— Как журналистка и человек, который будет все видеть.

— Это угроза?

— Предупреждение.

— Тогда я буду особенно красив.

— Это вряд ли.

— Ты жестока.

— Я объективна.

Я наклонился к ней ближе.

— Тогда будь объективна особенно внимательно.

Она на секунду замерла, потом спокойно поправила мне воротник.

— Иди уже, герой вычислительной техники.

Все. Вот такие вещи с мужчиной делать нельзя. После такого он может выиграть что угодно, даже если ему предварительно мешать лопатой.

Зал турнира был полный жизни, проводов, шума, бумаги и молодого азарта. Машины стояли рядами, как серьезные, немного угрюмые животные промышленной эпохи. Терминалы, клавиатуры, распечатки, схемы, мел, доски, столы. Преподаватели и сопровождающие держались в стороне, как и положено умным взрослым, которые понимают: сейчас главное — не мешать. Терехов был собран, Цейтин — внешне спокоен, но по глазам видно: ему самому интересно до чертиков.

Тема тура была хорошая. Живая. Базы данных и поисковые системы. Не голая теория ради галочки, а почти ощущение будущего под пальцами. Как хранить, как организовывать, как искать быстро, как строить связи, как не утонуть в массивах информации — для 1986 года это уже звучало не просто как задачка, а как кусок завтрашнего дня, который зачем-то выдали нам раньше времени.

— Ну что, — сказал Миша, раскладывая бумаги, — сейчас будем объяснять стране, почему бардак в карточках — это не метод.

— Не всей стране, — сказал я. — Пока только жюри.

— Страна потом подтянется, — заметила Надя.

И подтянется, думаю я. Куда она денется. Информация — это такая штука, которая сначала кажется капризом умников, а потом внезапно выясняется, что без нее у тебя или склад в хаосе, или больница, или завод, или библиотека, или вся жизнь.

Наше выступление шло бодро. Мы взяли практический заход — не просто красивые определения, а понятные примеры: библиотечные каталоги, ведомости, учет оборудования, поиск по нескольким параметрам, индексирование, обновление записей, минимизация дублей, логика выборки. Где-то я подбрасывал реплику, где-то подхватывала Надя, где-то Миша вдруг выдавал сухую, четкую формулировку таким тоном, будто всю ночь тайно ел справочники.

В какой-то момент один из членов жюри, усатый и суровый на вид мужчина, спросил:

— А как вы предлагаете решать проблему, если пользователь сам не знает, что именно ищет?

Я ответил раньше, чем успел подумать, что отвечаю слишком живо:

— Тогда надо спасать не машину, а пользователя. Но если серьезно — через систему признаков, перекрестный поиск и уточняющие запросы. Человек часто не знает формулировки, но знает контекст.

По залу прошел смешок.

— То есть вы считаете, что машина должна догадываться за человека? — уточнил он.

— Я считаю, что хорошие системы должны быть терпеливее некоторых людей.

На этот раз засмеялись уже откровенно. Даже суровый усатый чуть дрогнул лицом.

Терехов, стоявший в стороне, прикрыл глаза ладонью. Это означало: Дан, ты опять на грани. Но в голос, конечно, не вмешался.

Потом пошли уже совсем веселые моменты. У кого-то из участников массив записей упорно не хотел искаться по фамилии, зато прекрасно искался по дате выдачи. У кого-то программа выдавала в ответ на запрос об одном студенте список из всей группы, включая лаборанта и, кажется, сторожа. Один парень из Прибалтики так увлеченно начал рассказывать о собственной структуре данных, что не заметил, как у него на экране уже пять минут мигает ошибка. Ему деликатно подсказали. Он поблагодарил с таким достоинством, будто это тоже входило в план.

Я любил такие вещи. Не потому, что можно блеснуть — это как раз самое скучное. А потому, что в воздухе стояло ощущение настоящего дела. Не показухи. Не отчета наверх. Люди действительно пробовали строить что-то новое. Руками, мозгами, спором, упрямством, ошибками.

Когда тур закончился, в голове приятно гудело. Как после хорошей игры. Почти то же самое, только вместо паркета — машинный зал, вместо мяча — идея, вместо табло — лица жюри, по которым тоже многое можно читать, если умеешь.

— Ну что? — спросила Ася, поймав меня уже в коридоре.

— Я был великолепен, — скромно сказал я.

— Это я и без тебя знаю. Как выступили?

— Хорошо. Живые. Не занудно. Местами даже полезно.

— Я записала фразу про спасение пользователя.

— Не надо. Меня еще запретят.

— Поздно, — сказала она. — Я уже все запомнила.

И посмотрела так, что мне тут же стало ясно: запретить меня действительно уже поздно.

После турнира нас выпустили в город, как условно пригодных к цивильному существованию людей. Преподаватели и Воронцов шли неподалеку, но демонстративно не лезли. Очень правильная педагогика. Если молодежь все время держать за рукав, она либо вырастет деревянной, либо начнет бегать от любого взрослого, как от санитарной обработки.

Дневной Новосибирск оказался совсем другим, чем ночью. Ночью он был суровый, светящийся и немного киношный. Днем — ясный, просторный, деловой, с прямыми линиями, снежными обочинами, автобусами, широкими улицами, длинными фасадами и этим странным чувством, будто город не только живет, но и постоянно что-то решает.

Мы познакомились с частью местной команды почти случайно. На выходе из корпуса нас догнали трое ребят — двое высоких, один коренастый, в шапке, с быстрыми глазами. Узнали по выступлению, заговорили, сначала про задачи, потом про ЛГУ, потом про кружки, потом уже просто пошли рядом. Нормальные были парни. Умные. Быстрые. С тем специфическим сухим юмором, который часто у технарей: без внешнего блеска, но метко.

— У вас в Ленинграде, конечно, все поближе к людям, — сказал один, Сергей, кажется. — И вузы, и журналы, и преподаватели, и вообще.

— У нас влажность, — серьезно ответил я. — Она располагает к гуманизму.

Он усмехнулся.

— А у нас мороз. Он располагает к точности.

— Тогда у нас союз природы и прогресса, — сказал Миша. — Мы вам гуманизм, вы нам точность.

— И все счастливы, — добавила Надя.

Вот в такие моменты страна и выглядит нормальной. Когда не “мы и они”, а просто — свои, из разных городов, с разным опытом, но в одном разговоре. Мы шли по улице, смеялись, обсуждали машины, языки, кружки, общежития, баскетбол — да, выяснилось, что один из местных тоже играет, — и все было правильно.

А потом случилось, то что всегда случается….

Глава 16. Новосибирск, это не только наука

Новосибирск

13.12.1986

А потом из переулка к нам подвалили еще трое. Уже постарше. Не пьяные в хлам, но в том неприятном состоянии, когда человеку очень хочется иметь идею, а сил хватает только на злость. Один — плечистый, с тяжелым лицом и шарфом, намотанным так, будто он собирался душить им классового врага. Второй — щербатый, с наглой усмешкой. Третий молчал, но стоял правильно: боком, с разворотом корпуса. Этот хотя бы драться умел, думаю я.

Наши новосибирские ребята сразу чуть подобрались. Атмосфера осела, как снег с крыши.

— А, столичные, — сказал плечистый. — Приехали учить, как нам жить?

Я даже сначала не понял, к кому именно это относится. К нам, к преподавателям, к стране, к погоде.

— Мы вообще-то из Ленинграда, — сказал я. — И пока в основном учили машины искать карточки.

— Один черт, центр, — бросил щербатый. — Вам там хорошо. А сюда только распоряжения да выкачка.

Вот оно. Старый запах обиды, перемешанной с чужими словами. Не своей, выстраданной мыслью — а именно накиданной в голову шелухой. Про центр, который только берет. Про “нас не слышат”. Про “там живут, а мы терпим”. Знакомо. Опасно не тем, что совсем уж безосновательно — у любой большой страны есть перекосы, дурость начальства, несправедливость, косность. Опасно тем, что из реальных проблем лепят разъединение. А это уже чья-то работа. И работа не добрая.

Наши местные ребята попытались их одернуть.

— Да хватит, Лёха, — сказал Сергей. — Нормальные же люди.

— Нормальные? — рявкнул тот. — Да у них все там под рукой! Вузы, снабжение, связи. А мы тут сами.

Я почувствовал, как рядом напряглась Ася. Надя тоже. Миша перестал улыбаться. Воронцов и преподаватели были неподалеку — видели, я уверен. Но не вмешивались. Контролировали. Смотрели. Проверяли, наверное, не только ситуацию, но и нас.

— Сами? — переспросил я очень спокойно. — Это как?

Плечистый шагнул ближе.

— А так. Сибирь на себе страну тащит, а нас все за провинцию держат. Всю жизнь. Еще наши деды тут с нуля поднимали, а в центре только командовать умеют.

— Интересно, — сказал я. — А ты сейчас с кем разговариваешь? Со мной или с собственным плакатом?

Он дернулся.

— Ты умный, да?

— Иногда. Когда не мешают.

Щербатый усмехнулся с той самой манерой людей, которые любят толпой наезжать на одного, потому что им так теплее внутри.

— Слышь, столичный, ты язык-то придержи.

Вот тут я уже окончательно понял: словами они сейчас не насытятся. Им нужна сцена. Им нужен кто-то, о кого можно удариться собственной обидой. И если не дать этому форму, оно разольется грязнее.

— Давайте без хорового мужества, — сказал я. — Если у кого-то ко мне лично претензии — можно по-мужски. Один на один.

Ася резко повернула голову.

— Дан.

— Все нормально, — тихо сказал я, не глядя на нее.

Плечистый даже обрадовался. Такая радость у людей, которым кажется, что сила — это когда много мяса и злое лицо.

— Один на один? — переспросил он. — Ну пошли.

Мы отошли на свободный участок рядом со сквером, где снег был уже притоптан. Вокруг образовался круг — не театральный, а очень человеческий, настороженный. Наши. Местные ребята. Прохожие, замедлившие шаг. Где-то сбоку — Воронцов, руки в карманах, лицо спокойное. Терехов каменный. Цейтин с таким видом, будто мысленно уже пишет объяснительную сразу для всех инстанций.

— Только без глупостей, — сказал кто-то из местных.

— Поздно, — ответил я. — Мы уже в этом жанре.

Плечистый скинул перчатки. Я не стал. Сибирь — не место для принципиального обморожения.

Он пошел на меня грубо и прямолинейно. Широкий замах правой. Не боец. Драчун. Разница есть. У бойца движение экономное, у драчунов — обида впереди кулака.

Я чуть сместился в сторону. Удар мимо. Короткий вход. Левой в корпус — чтобы выключить дыхание. Правой — в челюсть, без лишней красоты, точно. И сразу шаг назад.

Он рухнул в снег так, будто в нем внезапно отключили главную мысль.

Тишина получилась хорошая. Чистая. Даже снег, кажется, перестал хрустеть.

— Еще желающие обсудить межрегиональные отношения через лицевую мускулатуру? — спросил я.

Щербатый побледнел, но промолчал. Третий, который стоял правильно, посмотрел на меня уже совсем иначе. Без бравады. С оценкой. Нормальный взгляд человека, который понял расклад.

Ася выдохнула так, что я услышал это даже сквозь мороз.

— Псих, — тихо сказала она.

— Зато краткий, — ответил я.

Плечистый застонал, сел, потрогал челюсть и уставился на меня с таким потрясением, будто центр только что нанес ему прямой удар по исторической концепции.

И вот тут самое важное было не добить словом, а перевести. Снять мерзкую накипь. Потому что эти ребята — не враги. Дурь в голове — да. Злость — да. Но внутри-то свои. Умные. Просто кто-то очень старается, чтобы они смотрели не вперед, а по сторонам — кто у кого отобрал кусок обиды.

Я подошел ближе. Не угрожая. Спокойно.

— А теперь давай нормально, — сказал я. — Без этого дешевого цирка про центр и окраины. Ты Новосибирск свой любишь?

Он молчал.

— Любишь или нет?

— Люблю, — буркнул он.

— И я уже успел полюбить. Город мощный. Умный. Настоящий. Но давай без сказок. Что тут было раньше, знаешь? До того, как сюда пришли заводы, наука, Академгородок, институты, стройки, жилье, школы, больницы? Было это все в таком масштабе?

Он сжал зубы.

— Не в таком.

— Вот именно. За советское время что сделали? Научный центр построили — не игрушечный, а мировой. Промышленность подняли. Людям квартиры дали. Учиться дали. Лечиться бесплатно дали. Дороги, вузы, заводы, лаборатории. Это кто сделал — марсиане? Или все-таки одна страна? Большая. Общая. С центром, регионами, республиками, всеми.

Они молчали. И хорошо. Иногда молчание — признак, что человек не тупит, а переваривает.

Я чувствовал, как меня несет — не в пафос, нет, хотя пафос тоже рядом ходил, а в ту самую злость, которая бывает, когда видишь, как хорошее ломают изнутри обиженными лозунгами.

— Вам не нравится страна? — сказал я уже жестче. — Тогда уезжайте. Или живите с ней и стройте дальше. Другой не будет. Вы против чего? Против того, что ваши родители получили работу? Что у вас есть квартира? Что вы учитесь бесплатно? Что вас лечат бесплатно? Что у вас есть город, который не вчера из тайги вырос сам по себе, а его вытянули трудом миллионов? Так в чем претензия? Сожгите квартиры. Идите в тайгу. Постройте землянки. Откажитесь от института, больницы, транспорта, света. Не хотите? Конечно не хотите. Потому что удобно кричать про “нас обобрали”, стоя на том, что всем миром построено.

Щербатый дернулся было что-то сказать, но не нашел слов.

— Время меняется, — продолжил я. — И если вы умные — а вы умные, я вижу, — то поймете: сейчас не время рвать страну на куски местечковым гонором. Сейчас время делать так, чтобы везде было лучше. В Новосибирске, в Ленинграде, в Тбилиси, в Минске, во Владивостоке — везде. Не кто кого обыграл, а кто что построил. Те, кто с этим пойдут, не пожалеют. А те, кто будет бегать с обидой “нас не любят”, останутся только с этой обидой. И больше ни с чем.

Снег хрустнул под чьими-то шагами. Кто-то из прохожих остановился. Наши местные ребята смотрели уже не настороженно — внимательно. Очень внимательно. Потому что им, думаю, тоже это было нужно услышать. Не лозунг сверху. Не лекцию. А прямой разговор. Иногда жесткий. Зато честный.

Плечистый поднялся. Медленно. Потрогал челюсть еще раз. Посмотрел на меня, потом в сторону.

— Может, и лишнего наговорили, — буркнул он.

— Точно лишнего, — сказал я. — Но это лечится.

— Ты… — он поморщился, — бьешь быстро.

— А думаю еще быстрее. Не провоцируй.

И тут вдруг третий, молчаливый, тот самый с правильной стойкой, усмехнулся.

— Он прав, Лёха. Мы сами иногда слушаем черт знает кого. Все ноем — Москва, центр, то-се. А работать кто будет? Тоже центр?

Вот. Пошло. Не победа, нет. Но трещина в дурной схеме.

Воронцов стоял метрах в двадцати, в пальто, с непроницаемым лицом. И только губы у него чуть дрогнули. Улыбался чему-то своему. Или мне. Или тому, что молодежь вдруг заговорила не заученными конструкциями, а по-настоящему.

Мы еще постояли, потом разговор уже перешел в нормальное русло. Без злобы. Оказалось, они и правда не дураки. Один работает на заводе и учится вечером. У другого дед был раскулачен — история тяжелая, семейная, через это ему с детства накапали в голову такой яд, что он уже сам не понимает, где его личная боль, а где чужая политическая подкладка. Это я тоже понял. И жалеть не жалел — взрослые уже, думать надо — но яснее стало. Не враги. Заблудившиеся в объяснениях.

Когда мы наконец разошлись, Ася взяла меня за рукав и оттащила чуть в сторону.

— Ты ненормальный, — сказала она.

— Это ты уже говорила.

— Нет, сейчас с новым смыслом. Ты зачем вообще полез?

— Потому что иногда словами надо подкрепить, что ты не просто треплешься.

— А если бы он ударил первым удачнее?

— Не ударил бы.

Она прищурилась.

— Самоуверенный.

— Подготовленный.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Она посмотрела на меня очень внимательно. Не как журналист. Как девушка, которой страшно, потому что ты ей небезразличен, и которая из упрямства будет выражать это только через раздражение.

— Дан, — тихо сказала она, — ты не обязан все время быть впереди.

Я хотел отшутиться. Уже почти открыл рот. И не стал.

— А кто-то должен, — ответил я тоже тихо.

Она ничего не сказала. Просто секунду держала мою руку в своей. Потом отпустила. И этого хватило больше, чем любого признания. Вообще нежность — это часто не поцелуй, а вот такое: рукав, пальцы, пауза, взгляд и сердце, которое потом еще долго делает вид, что оно тут ни при чем.

После такого разговора коллектив единогласно постановил: срочно есть. Мы нашли кафе — из тех, где снаружи ничего особенного, а внутри живет честная еда и пар от тарелок. С нами пошли и несколько новосибирских ребят, включая Сергея и того молчаливого. Атмосфера уже была нормальная. Даже Лёха пришел позже, с чуть припухшей физиономией и новым уважением к межрегиональному диалогу.

Меню было прекрасное тем, что не пыталось никого удивить, а просто спасало человека зимой: щи, пельмени, жаркое, котлеты, картошка, салаты, морс, чай. Но были и местные вещи — строганина не в том ресторанном виде, о котором потом будут писать городские эстеты, а в очень понятном северном духе; рыба, вкусная до неприличия; горячие пироги.

— Это у вас что? — спросила Ася, глядя в тарелку Сергея.

— Муксун, — с гордостью сказал он. — Пробуйте.

Мы попробовали. И тут я понял, что Сибирь умеет не только морозить, но и подкупать. Рыба была такая, что даже Миша замолчал из уважения.

— Если информатика не пойдет, — сказал я, — я перееду сюда и открою философский кружок при рыбном отделе.

— Тебя быстро раскусят, — сказала Надя.

— За что?

— За то, что ты слишком много говоришь для торговца.

— Это называется реклама.

Потом нас занесло на рынок. А куда еще после еды в незнакомом городе заносит нормальных людей с деньгами в кармане и ощущением, что домой надо везти не только впечатления? Рынок оказался отдельной поэмой. Не официальный глянец, а настоящий живой организм: голоса, пар от дыхания, валенки, шапки, тюки, коробки, запахи, ткань, железо, импортные мелочи, местные чудеса.

И вот там чувствовалась близость Азии уже не географией, а товаром. Японские термосы, какие-то кассетники, странные китайские фонарики, платки, безделушки, мелкая электроника, от которой у Миши загорелись глаза так, будто он увидел собственное научное будущее в розницу.

— Смотри, — шепнул он мне, — настоящий японский калькулятор.

— Не ори так, — сказал я. — А то тебя за контрабандную страсть арестуют.

— Я не страсть, я исследование.

Надя купила какие-то аккуратные заколки, Ася — теплый шарф для матери и маленький блокнот в жесткой обложке, сказав, что журналист без блокнота — это временно живой человек. Я взял несколько мелочей ребятам, тете Ире — красивый платок, тренеру — ножик складной, внушительный и совершенно мужской, а еще долго вертел в руках маленький японский фонарик и в итоге тоже купил. Бесполезная прелесть. Значит, необходимая.

Потом мы дошли до продуктового ряда, и тут уже начался настоящий сибирский театр.

Рыба лежала такая, что хотелось выстраиваться перед ней в почетный караул: муксун, нельма, омуль, чир, сиг. Рядом — вяленая, копченая, соленая. Дальше — мясо. Оленина. И даже, к изумлению части нашей делегации, медвежатина.

— Это законно вообще? — шепнула Ася.

— С медведем не согласовано, — сказал я.

Продавщица, крепкая женщина с лицом, на котором мороз и жизнь совместно выгравировали прямоту, усмехнулась.

— Бери, студент, не пожалеешь.

— А если пожалею?

— Тогда мало взял.

Вот это я понимаю — маркетинг с сибирским характером.

Мы попробовали что-то из готового прямо там — тонко нарезанную рыбу, пряное мясо, горячие пирожки. Купили домой гостинцы. Я взял омуля и муксуна родным, немного оленины, Ася долго выбирала, советовалась, в итоге нагрузилась пакетами так, будто решила собственноручно экспортировать Сибирь в Ленинград.

— Давай помогу, — сказал я.

— Я сама.

— Это я уже слышал.

— И что?

— И ничего. Просто хочу быть полезным.

Она посмотрела на меня поверх шарфа.

— Это опасно.

— Что именно?

— Привыкну.

Ну вот. После таких фраз человеку уже поздно изображать невозмутимость. Я взял у нее пакеты молча. Она не возражала. И это было почти интимнее, чем если бы мы целовались посреди рынка среди муксуна и китайских термосов.

Обратно в гостиницу шли усталые, надышавшиеся морозом, нагруженные покупками и впечатлениями. Новосибирск за эти сутки успел показать себя с нескольких сторон — ночной, дневной, деловой, грубоватой, теплой, спорящей, сытной, умной. Хороший город. С характером. Не гладкий. Но кто вообще сказал, что гладкость — это достоинство?

Вечером, уже в номере, я разложил покупки на кровати и вдруг поймал себя на странном ощущении. Будто поездка была короткой, а внутри отложилось много. Слишком много для одного дня. Турнир. Город. Ася. Разговор с местными. Эта нелепая, вредная трещина между “центр” и “они”, которую кто-то упорно пытается расширять. И мысли пошли уже совсем не легкие.

Не дело это. Совсем не дело. Слишком много по стране стало этой местечковой, националистической, обиженной швали — иногда искренней, чаще подогретой, направленной, нашептанной. В Прибалтике, на Кавказе, теперь вот и здесь в региональной форме. Везде одна и та же логика: не строить вместе, а считать, кто кому должен, кто кого угнетал, кто “чужой”. Это зараза. Если ее вовремя не давить смыслом, работой, будущим — потом придется давить уже иначе, а это всегда хуже.

В аэропорт на обратный вылет мы ехали уже почти как ветераны маленькой сибирской кампании. Сумки потяжелели. Лица у всех тоже стали чуть взрослее, что ли. Даже Миша не ныл, а это показатель серьезный.

В зале ожидания мы устроились у окна. Самолеты, техника, люди в шапках, голос из динамика, запах кофе-напитка и дороги. Все как надо.

— Ну что, — спросила Надя, — поездка удалась?

— Если оценивать по количеству купленной рыбы, — сказал я, — исторический успех.

— А если по турниру? — спросил Миша.

— Тоже хорошо.

— А если по драке? — тихо, не поднимая глаз, спросила Ася.

— Это был не основной раздел программы, — ответил я.

— Но ты все равно влез.

— Я же сказал — иногда надо.

Она покачала головой, но спорить не стала.

Когда самолет уже набирал высоту, Новосибирск внизу разошелся на огни, на белые поля, на темные полосы, на огромность. Я смотрел в иллюминатор и думал, как нелепо было бы потерять такую страну из-за мелкой злобы, старых счетов, умело выращенной вражды между своими.

Ася сидела рядом. На коленях у нее лежал блокнот. Она что-то записывала, потом закрыла его и посмотрела на меня.

— О чем думаешь? — спросила она.

— О том, что все хорошо, — сказал я. — И одновременно не очень.

— Это как?

— А так. Люди хорошие. Умные. Города сильные. Делается много. Правда много. Но страну растаскивают местечковые отношения. Все начинают мериться — кто главный, кто обиженный, кто кормит, кто терпит, кто “не такой”. Это же бред. Если это раскрутить, мы все друг другу станем чужими раньше, чем поймем, что нас просто развели.

Она молчала, слушала очень внимательно.

— Центр, регионы… — продолжил я. — Да не должно быть тут противостояния. Вообще. Страна одна. Большая. Сложная. Да, где-то перегибы, где-то дурость, где-то несправедливость. Но решение не в том, чтобы расходиться по углам и скалиться. А в том, чтобы нормально перестраивать все вместе. Иначе нас по кускам разберут — сначала в головах, потом в жизни.

Ася медленно кивнула.

— Я тоже это чувствую, — сказала она. — И самое неприятное — кто-то ведь это подогревает. Не само же оно везде одновременно полезло.

— Конечно, подогревает.

— И что делать?

Я усмехнулся. Не весело.

— Для начала — говорить. Не врать. Не отдавать разговор дуракам и крикунам. Связывать людей, а не разъединять. Показывать, что страна — это не абстракция в газете, а конкретные города, институты, заводы, квартиры, поезда, больницы, такие вот турниры. Что общее — это не “чужое сверху”, а наше.

— Ты сейчас говоришь как будто тебе не семнадцать.

— Это потому, что меня плохо консервировали.

Она тихо засмеялась. Потом взяла меня за руку — просто под пледом, между креслами, без театра. И сказала:

— Ты иногда ужасно правильный. Это раздражает.

— Но нравится?

Она не ответила словами. Только чуть сильнее сжала пальцы.

Через проход сидел Воронцов. Он смотрел в сторону, будто совершенно ничего не слышит. Конечно. Разумеется. Только в какой-то момент достал блокнот и что-то коротко записал. Потом убрал и снова стал просто пассажиром.

Ну-ну, думаю я. Молчите, Павел Воронцов. Молчите. Такие, как вы, молча слушают, а потом вдруг оказывается, что где-то уже пошла статья, уже кто-то наверху прочитал, уже кто-то задумался. Или, наоборот, насторожился. Посмотрим.

Самолет шел ровно. В салоне гудело приглушенно, по-домашнему. Ребята то переговаривались, то дремали. Миша пересчитывал покупки, как бухгалтер экспедиции. Надя смотрела в окно с тем выражением, с каким люди смотрят не на облака, а на возможное будущее. А я сидел, держал Асину руку и думал, что жизнь у меня, конечно, получается подозрительно насыщенная. Баскетбол, кружок, турниры, драки, журналистки, реформы, страна, которую надо не дать развалить раньше времени. Мелочи, в общем.

И при этом — хорошо.

Страшновато местами. Сложно. Иногда слишком быстро. Но хорошо.

Потому что, кажется, мы действительно стоим в точке, где можно многое сдвинуть. Если не испугаться. Если не озвереть. Если не дать разным умникам разрезать живое на “свои” и “чужие”.

А еще потому, что рядом сидела Ася, у которой были холодные пальцы, упрямый характер и удивительная способность делать мир одновременно опаснее и лучше.

Честно говоря, ради этого уже стоило лететь в Сибирь.

Глава 17. Ленинград и Новый год...почти

Ленинград.

31.12.1986

23.59:00( почти)

________________________________________________________

Ленинград под Новый год всегда делает вид, что он старше всех наших сует, всех реформ, всех комсомольских порывов, всех газетных лозунгов и даже всех наших великих подростковых драм. Стоит себе каменный, влажный, слегка насмешливый, дышит Невой и трамвайным звоном, а ты беги, мальчик, со своим баскетболом, информатикой, любовью и государственной значимостью местного разлива. Город видел и не такое.

А я — нет.

Мне, если честно, нравилось это ощущение: будто огромная страна вдруг слегка сдвинулась с мертвой точки, заскрипела, расправила плечи и решила, что молодежь — это не только объект воспитания, но и, страшно сказать, действующая сила. Почти революция. В советском, аккуратно подшитом, утвержденном райкомом смысле слова.

После Новосибирска нас мотало, как приличный корабль на легкой, но настырной волне. Газеты что-то писали, взрослые о чем-то переглядывались, в комитетах шевелились бумаги, в спортзалах шевелились люди, а в кружке при ЛГУ шевелились мозги. Причем последнее, по моему скромному мнению, было опаснее всего. Потому что если молодежь научить не только бегать, но и думать — дальше она, как правило, начинает задавать неудобные вопросы. А если к этому добавить баскетбол, девчонок и ощущение, что впереди какая-то новая жизнь, то процесс становится вообще необратимым.

Ну и я. Джокер на полставки, школьник на бумаге, баскетболист по расписанию, странный магнит для неприятностей по факту.

Последний день года начался с того, что я проснулся раньше будильника. За окном еще серело, стекло дышало морозным налетом, батарея шипела как старая змея с профсоюзным стажем, а из кухни уже тянуло чем-то праздничным — луком, жареным, тестом, будущим оливье и неизбежностью семейной гастрономии. Тетя Ира гремела посудой с той особой музыкальностью, которая бывает только у женщин перед большим праздником. Не суета — боевой марш.

Я лежал, смотрел в потолок и думал, что конец года у меня получился странный. Очень. Даже по моим меркам.

— Дан! — донеслось из кухни. — Если ты не спишь, то не притворяйся!

— Я не притворяюсь, — крикнул я. — Я философствую.

— Философию потом. Сейчас мусор вынеси.

Вот так обычно и заканчиваются все разговоры о судьбе страны. На стадии ведра.

Я встал, натянул тренировочные штаны, свитер, взял ведро и поплелся во двор. Воздух ударил в лицо бодро, без сантиментов. Под ногами хрустел снежный наст, из окон пахло мандаринами и жареной курицей, дворники скребли лед так, будто мстили ему лично, а где-то вдалеке уже хлопнула первая петарда — робкая, как пробный выстрел в наступающий год.

Во дворе я встретил Гришу.

Конечно, Гришу. Кого же еще можно встретить в семь сорок утра тридцать первого декабря, если не собственного центрового с елкой на плече.

— Ты елку украл? — спросил я.

Гриша сдвинул шапку на лоб и посмотрел на меня с достоинством человека, который несет в мир праздник.

— Купил.

— С виду неотличимо.

— А ты мусор вынес?

— Я, Гриша, человек простой. Ты несешь хвойное дерево, я — отходы цивилизации. У каждого свой путь.

Он хмыкнул.

— Сегодня Викторович сказал к одиннадцати быть всем. Без опозданий.

— Ясно. Показательное избиение мяча перед населением.

— И населения тоже, если Вано пустят к микрофону.

Это было справедливо. Вано Абашидзе, получив доступ к публике, сразу начинал жить так, будто на дворе минимум Тбилисский театр, а он — одновременно главный герой, режиссер и приглашенная стихия.

К одиннадцати мы собрались в школьном спортзале. Пахло лаком, старым деревом, пылью от матов, мокрыми варежками и немного — праздником. На окнах бумажные снежинки, под потолком растяжка “С Новым 1987 годом!”, у стены — школьный духовой оркестрик в усеченном составе, который пока еще не решил, будет он участвовать в торжестве или просто морально страдать рядом.

Виктор Викторович Викторов стоял посреди площадки в спортивном костюме и с лицом человека, который любит порядок, игру и победу, но вынужден работать с подростками.

— Так, орлы, — сказал он. — Сегодня без идиотизма.

Мы молча переглянулись. Начало было тревожное.

— Это что за лица? — прищурился он.

— Мы просто заранее скорбим по поводу слова “без”, — честно объяснил Серега.

— Иванов, если ты сегодня устроишь балаган, я тебя лично назначу Дедом Морозом на младшие классы.

— Это угроза или повышение?

— Это педагогическое воздействие.

Я засмеялся. Ася, стоявшая у дверей с девчонками, поймала мой взгляд и подняла бровь. На ней была темно-синяя юбка, светлый свитер и то выражение лица, от которого у меня всегда слегка сбивался внутренний хронометр. Будто время на секунду решало: а не замедлиться ли.

Я подошел ближе.

— Ты смотришь так, как будто собираешься меня оценивать.

— Я и собираюсь.

— Строго?

— Объективно.

— Это хуже.

Она улыбнулась — не широко, уголком губ, но именно этим своим способом, от которого у меня внутри начинал работать не то генератор, не то маленькая аварийная электростанция.

— Дан, — сказала она тихо, — ты сегодня хотя бы не выпендривайся слишком.

— Я? Да никогда.

— Вот именно это меня и пугает.

Матч начался почти чинно. На трибунах — школьники, родители, пара учителей в праздничных, но усталых лицах, несколько серьезных товарищей из райкома, которые пришли, как мне показалось, одновременно на спорт, молодежную политику и разведку настроений. Нас представили почти торжественно. Мы вышли красиво, бодро, под аплодисменты и свист своих. Вано поклонился публике так, словно только что выиграл международный конкурс шарма и пластики.

Сначала играли по-настоящему. Ну, насколько можно по-настоящему в показательном матче перед Новым годом. Мяч стучал по паркету сухо и звонко, кроссовки визжали, Гриша продавливал краску как танк вежливого наступления, Серега раздавал передачи с лицом уличного фокусника, Витя летал по флангу, Артем чистил пространство вокруг меня как преданный и слегка мрачный телохранитель.

Я пару раз ушел в проход, словил ритм, почувствовал площадку — вот этот сладкий момент, когда ты уже не думаешь, а просто знаешь, где окажется мяч, кто опоздает на полшага, где откроется угол, где защита сейчас треснет. Люблю это состояние. Оно очень честное. Там невозможно врать.

Публика оживилась, зашумела. Девчонки на трибуне свистели, смеялись, подсказывали бессмысленное, но вдохновенно.

А потом случилось то, что в нормальных спортивных методичках обычно не предусмотрено.

На площадку выпустили наших девчонок.

Не всех сразу. Сначала под это дело торжественно вышли Ася, Вика, Лера, Лена Самохина, Таня, Лена Астраханская и Аня Точилина. Публика взвыла от восторга еще до начала действия. Потому что любой школьный праздник живет по простому закону: если есть подростки, баскетбол и красивые девчонки, то культурное мероприятие уже обречено на успех.

— Викторович, — сказал я, не отрывая взгляда от происходящего, — это, я надеюсь, не официальный новый этап подготовки сборной.

— Латин, играй.

— Я просто уточняю границы допустимого безумия.

— Их уже нет.

И он был прав.

Первые секунд тридцать все пытались делать вид, что это тоже спорт. Потом спорт сдался. Девчонки смеялись, путались, отнимали друг у друга мяч, Вано делал трагические пасы в никуда, Серега комментировал все происходящее голосом спортивного диктора, Лера внезапно жестко оттеснила Артема корпусом, и тот посмотрел на нее с новым, уважительным оттенком любви.

Вика, между прочим, бросала лучше, чем многие ожидали. Гриша стоял рядом с ней с таким видом, будто охраняет не кольцо, а государственную тайну. Таня и Серега выясняли отношения прямо по ходу розыгрыша.

— Ты мне не даешь пас! — возмутилась она.

— Я берегу наш союз!

— Так не берегут, Иванов!

— А как?

— С доверием!

— На площадке доверие — это потеря!

Ася получила мяч от меня неожиданно чисто, поймала, развернулась — и забила от щита. Трибуны взорвались. Она победно посмотрела на меня.

— Ну? — спросила она.

— Все, — сказал я. — Я официально заменен.

— Поздно. Я уже заняла должность.

— Какую?

— Главную.

— Это заметно.

Она подошла ближе, возвращая мяч, и тихо добавила:

— И не спорь. Праздник.

Да, праздник. Особенно когда она стоит почти вплотную, щеки чуть розовые от движения, волосы выбились у виска, глаза смеются, а у меня вдруг странное ощущение, будто весь этот зал с его визгом, свистом, смехом, мишурой и скрипом паркета — декорация к одной очень личной сцене.

Опасное чувство. Приятное. Хуже всего, что я не хотел от него защищаться.

В конце мы устроили уже полный цирк: смешанные пятерки, броски с середины, конкурс штрафных, Вано изображает американского комментатора, Серега — умирающего лебедя после фола, Викторович сначала пытается сохранить лицо тренера, а потом сам смеется так, что вынужден снимать очки и вытирать глаза.

Когда все закончилось, публика хлопала нам стоя. Ну, не вся, конечно, но школьники — точно. И взрослые тоже улыбались. Даже серьезные товарищи у стенки выглядели так, будто, может быть, вот оно — это новое, которое им велено поддерживать. Не в докладной записке, а здесь: живое, шумное, не слишком управляемое, зато настоящее.

И это, думаю я, было, пожалуй, важнее любого отчета.

После матча мы, разгоряченные, шумные и пахнущие спортзалом, снегом и молодостью, двинули в ЛГУ — на кружок. Да, именно так. Утром показательный баскетбол, днем лекция по базам данных. Нормальная советская подростковая жизнь конца восемьдесят шестого. Особенно если рядом с тобой слегка разворачивается история.

Аудитория встретила нас теплом батарей, мелом, старым деревом парт и тем особым университетским воздухом, где всегда есть намек на кофе, книги, провода и амбиции. Терехов уже стоял у доски, строгий, подвижный, с глазами человека, которому реально интересно, понимают ли его дети. Рядом — Цейтин, чуть ироничный, внутренне улыбающийся, как будто заранее знает, где мы начнем путаться.

Надя помахала мне рукой. Миша уже что-то рисовал в тетради, подозрительно похожее то ли на блок-схему, то ли на план захвата мира с помощью перфокарт.

— Ну что, спортсмены, — сказал Терехов, когда мы расселись. — Раз вы у нас после Парижа и Новосибирска окончательно превратились в народных героев, придется соответствовать. Сегодня говорим о базах данных и поисковых системах.

— То есть о том, как найти нужное в хаосе? — спросил я.

— Именно, — кивнул он. — Что, кстати, полезно не только в вычислительной технике.

— Но и в жизни, — добавил Цейтин. — Хотя с жизнью индексирование пока работает плохо.

Все засмеялись.

Лекция пошла неожиданно живо. Терехов умел объяснять так, будто не читает тему, а втягивает тебя в расследование. Не “есть такая структура хранения”, а “представьте, что у вас огромная картотека, и если вы не продумаете порядок, вы утонете в собственных бумажках”. Для СССР это, между прочим, тема почти государственная. У нас любая система, если ее не держать за шкирку, норовит разрастись в шкаф с хаотически сложенными судьбами.

— База данных, — говорил Терехов, рисуя на доске таблицы, поля и связи, — нужна не для красоты. Она нужна, чтобы сведения не просто хранились, а находились, сопоставлялись и использовались. Допустим, есть данные о спортсменах. Фамилия, возраст, рост, результаты, участие в турнирах, медицинские допуски…

— И количество поклонниц, — вставил Серега.

— Это, Иванов, уже неструктурированная информация, — невозмутимо ответил Цейтин.

— Зря, — сказал Вано. — Очень важный параметр.

— Для тебя — может быть. Для вычислительной системы — пока нет.

Я слушал и ловил удовольствие. Потому что это было не про абстракцию. Это было про то, как мир учится помнить не в бумажной панике, а в логике. Как хаос начинают укладывать в структуру. Как можно будет — когда-нибудь, не сразу, но неизбежно — искать не по знакомству и не по интуиции архивариуса тети Зины, а по запросу.

Терехов как раз к этому и подвел.

— Поисковая система, — сказал он, — это, по сути, ответ на простой человеческий вопрос: где нужное? Но чтобы ответить быстро, система должна заранее понимать, как устроены данные, по каким полям искать, как сравнивать, как отбирать.

— То есть как хороший разыгрывающий, — сказал я.

Он посмотрел на меня, потом кивнул.

— Да. Хорошее сравнение. Если он видит площадку целиком, знает, где кто, кто открыт, кто закрыт, кто побежит и кто сорвет комбинацию, — он принимает решение быстро. Если не видит — начинается сумбур.

— Это ты сейчас Серегу похвалил или предупредил? — шепнул Витя.

— И то и другое, — шепнул я в ответ.

Цейтин подхватил:

— Представьте, что у вас есть тысячи карточек. Если они лежат просто стопкой, поиск превращается в муку. Если разложены по признакам, появляются ключи, связи, сортировка — тогда можно работать. Вот так техника постепенно учится дисциплине, которую у людей, к сожалению, не всегда удается воспитать.

— А у людей зато есть интуиция, — сказала Надя.

— Есть, — согласился он. — Но хорошая система полезна даже умному человеку. Особенно умному.

Тут он, конечно, посмотрел на меня, и я сделал скромное лицо человека, не имеющего к хаосу государственного масштаба никакого отношения. Почти удалось.

Лекция катилась легко. Мы спорили о том, как хранить спортивную статистику, как искать по нескольким параметрам сразу, почему дублирование данных — зло, зачем нужны связи между записями, чем плоха свалка из несогласованных таблиц. Терехов пару раз даже загорелся так, что начал ходить вдоль парт, размахивая мелом, как шпагой.

— Поймите простую вещь. Будущее не у тех, у кого больше шкафов с бумагой. Будущее у тех, кто быстрее находит смысл в массе сведений.

Ну вот. И попробуй после такой фразы не почувствовать дыхание времени.

В конце он вдруг смягчился, отложил мел и сказал уже почти по-домашнему:

— Ладно. На сегодня хватит. Все вы в этом году хорошо поработали. И в спорте, и здесь. Это важно. Страна меняется медленно, тяжело, с сопротивлением — но меняется. И от вас зависит куда больше, чем вы пока думаете.

В аудитории стало тихо.

Даже Серега не шутил.

— С Новым годом вас, — добавил Цейтин. — Постарайтесь в следующем году не быть глупее самих себя.

— Это очень высокий план, — заметил я.

— А вам, Латин, особенно.

— Я это воспринимаю как доверие.

— Это и есть доверие, — сказал Терехов.

И вот после этого мы все — баскетболисты, кружковцы, девчонки, кто-то с конспектами, кто-то со спортивной сумкой, кто-то с пакетом мандаринов, кто-то просто с блестящими глазами — вывалились в ранний зимний вечер, где уже пахло снегом, бензином, дымом, елкой и грядущим боем курантов. Нам надо было идти обратно в школу — на карнавал, концерт, на всю эту новогоднюю суету, где подростковая жизнь вдруг достигает своей законной вершины: ты еще школьник, но тебе уже кажется, что мир почти открыт.

Вот только мир, как обычно, решил напомнить, что открыт он не только для хорошего.

Мы шли шумной толпой. Серега нес на плече мешок с какими-то костюмами и утверждал, что внутри — реквизит высокой культуры. Вано немедленно заявил, что без него никакой высокой культуры не существует. Лера спорила с Артемом о том, может ли человек в принципе нормально танцевать после трех часов в спортзале. Вика держала Гришу под руку и выглядела так, будто давно привыкла к тому, что рядом с ней ходит личная крепостная стена. Ася шла рядом со мной, шарф у нее был намотан чуть не до носа, на ресницах оседал снег, и иногда она тихо смеялась каким-то своим мыслям.

— О чем думаешь? — спросил я.

— О том, что ты сегодня слишком довольный.

— Это преступление?

— Пока нет.

— Тогда я продолжу.

— Вот это и тревожит.

Она говорила спокойно, а локтем все равно касалась моего локтя. Случайно, конечно. Разумеется. Наука еще не изобрела прибор, который измеряет эти случайности, но будь он у меня — я бы, наверное, ослеп.

Мы уже подходили к школе, когда все сломалось за секунду.

Сначала — визг тормозов.

Резкий, мерзкий, неуместный. Такой звук всегда рвет ткань момента. Еще секунду назад был смех, снег, шарфы, огни в окнах. А потом — металл, ночь, опасность…..

— Опять? — Подумал я: — Как же они достали...—

Глава 18 Новый год. Уже не почти

Ленинград.

31.12.1986

23.59:00( почти)

________________________________________________________

Ленинград под Новый год всегда делает вид, что он старше всех наших сует, всех реформ, всех комсомольских порывов, всех газетных лозунгов и даже всех наших великих подростковых драм. Стоит себе каменный, влажный, слегка насмешливый, дышит Невой и трамвайным звоном, а ты беги, мальчик, со своим баскетболом, информатикой, любовью и государственной значимостью местного разлива. Город видел и не такое.

А я — нет.

Мне, если честно, нравилось это ощущение: будто огромная страна вдруг слегка сдвинулась с мертвой точки, заскрипела, расправила плечи и решила, что молодежь — это не только объект воспитания, но и, страшно сказать, действующая сила. Почти революция. В советском, аккуратно подшитом, утвержденном райкомом смысле слова.

После Новосибирска нас мотало, как приличный корабль на легкой, но настырной волне. Газеты что-то писали, взрослые о чем-то переглядывались, в комитетах шевелились бумаги, в спортзалах шевелились люди, а в кружке при ЛГУ шевелились мозги. Причем последнее, по моему скромному мнению, было опаснее всего. Потому что если молодежь научить не только бегать, но и думать — дальше она, как правило, начинает задавать неудобные вопросы. А если к этому добавить баскетбол, девчонок и ощущение, что впереди какая-то новая жизнь, то процесс становится вообще необратимым.

Ну и я. Джокер на полставки, школьник на бумаге, баскетболист по расписанию, странный магнит для неприятностей по факту.

Последний день года начался с того, что я проснулся раньше будильника. За окном еще серело, стекло дышало морозным налетом, батарея шипела как старая змея с профсоюзным стажем, а из кухни уже тянуло чем-то праздничным — луком, жареным, тестом, будущим оливье и неизбежностью семейной гастрономии. Тетя Ира гремела посудой с той особой музыкальностью, которая бывает только у женщин перед большим праздником. Не суета — боевой марш.

Я лежал, смотрел в потолок и думал, что конец года у меня получился странный. Очень. Даже по моим меркам.

— Дан! — донеслось из кухни. — Если ты не спишь, то не притворяйся!

— Я не притворяюсь, — крикнул я. — Я философствую.

— Философию потом. Сейчас мусор вынеси.

Вот так обычно и заканчиваются все разговоры о судьбе страны. На стадии ведра.

Я встал, натянул тренировочные штаны, свитер, взял ведро и поплелся во двор. Воздух ударил в лицо бодро, без сантиментов. Под ногами хрустел снежный наст, из окон пахло мандаринами и жареной курицей, дворники скребли лед так, будто мстили ему лично, а где-то вдалеке уже хлопнула первая петарда — робкая, как пробный выстрел в наступающий год.

Во дворе я встретил Гришу.

Конечно, Гришу. Кого же еще можно встретить в семь сорок утра тридцать первого декабря, если не собственного центрового с елкой на плече.

— Ты елку украл? — спросил я.

Гриша сдвинул шапку на лоб и посмотрел на меня с достоинством человека, который несет в мир праздник.

— Купил.

— С виду неотличимо.

— А ты мусор вынес?

— Я, Гриша, человек простой. Ты несешь хвойное дерево, я — отходы цивилизации. У каждого свой путь.

Он хмыкнул.

— Сегодня Викторович сказал к одиннадцати быть всем. Без опозданий.

— Ясно. Показательное избиение мяча перед населением.

— И населения тоже, если Вано пустят к микрофону.

Это было справедливо. Вано Абашидзе, получив доступ к публике, сразу начинал жить так, будто на дворе минимум Тбилисский театр, а он — одновременно главный герой, режиссер и приглашенная стихия.

К одиннадцати мы собрались в школьном спортзале. Пахло лаком, старым деревом, пылью от матов, мокрыми варежками и немного — праздником. На окнах бумажные снежинки, под потолком растяжка “С Новым 1987 годом!”, у стены — школьный духовой оркестрик в усеченном составе, который пока еще не решил, будет он участвовать в торжестве или просто морально страдать рядом.

Виктор Викторович Викторов стоял посреди площадки в спортивном костюме и с лицом человека, который любит порядок, игру и победу, но вынужден работать с подростками.

— Так, орлы, — сказал он. — Сегодня без идиотизма.

Мы молча переглянулись. Начало было тревожное.

— Это что за лица? — прищурился он.

— Мы просто заранее скорбим по поводу слова “без”, — честно объяснил Серега.

— Иванов, если ты сегодня устроишь балаган, я тебя лично назначу Дедом Морозом на младшие классы.

— Это угроза или повышение?

— Это педагогическое воздействие.

Я засмеялся. Ася, стоявшая у дверей с девчонками, поймала мой взгляд и подняла бровь. На ней была темно-синяя юбка, светлый свитер и то выражение лица, от которого у меня всегда слегка сбивался внутренний хронометр. Будто время на секунду решало: а не замедлиться ли.

Я подошел ближе.

— Ты смотришь так, как будто собираешься меня оценивать.

— Я и собираюсь.

— Строго?

— Объективно.

— Это хуже.

Она улыбнулась — не широко, уголком губ, но именно этим своим способом, от которого у меня внутри начинал работать не то генератор, не то маленькая аварийная электростанция.

— Дан, — сказала она тихо, — ты сегодня хотя бы не выпендривайся слишком.

— Я? Да никогда.

— Вот именно это меня и пугает.

Матч начался почти чинно. На трибунах — школьники, родители, пара учителей в праздничных, но усталых лицах, несколько серьезных товарищей из райкома, которые пришли, как мне показалось, одновременно на спорт, молодежную политику и разведку настроений. Нас представили почти торжественно. Мы вышли красиво, бодро, под аплодисменты и свист своих. Вано поклонился публике так, словно только что выиграл международный конкурс шарма и пластики.

Сначала играли по-настоящему. Ну, насколько можно по-настоящему в показательном матче перед Новым годом. Мяч стучал по паркету сухо и звонко, кроссовки визжали, Гриша продавливал краску как танк вежливого наступления, Серега раздавал передачи с лицом уличного фокусника, Витя летал по флангу, Артем чистил пространство вокруг меня как преданный и слегка мрачный телохранитель.

Я пару раз ушел в проход, словил ритм, почувствовал площадку — вот этот сладкий момент, когда ты уже не думаешь, а просто знаешь, где окажется мяч, кто опоздает на полшага, где откроется угол, где защита сейчас треснет. Люблю это состояние. Оно очень честное. Там невозможно врать.

Публика оживилась, зашумела. Девчонки на трибуне свистели, смеялись, подсказывали бессмысленное, но вдохновенно.

А потом случилось то, что в нормальных спортивных методичках обычно не предусмотрено.

На площадку выпустили наших девчонок.

Не всех сразу. Сначала под это дело торжественно вышли Ася, Вика, Лера, Лена Самохина, Таня, Лена Астраханская и Аня Точилина. Публика взвыла от восторга еще до начала действия. Потому что любой школьный праздник живет по простому закону: если есть подростки, баскетбол и красивые девчонки, то культурное мероприятие уже обречено на успех.

— Викторович, — сказал я, не отрывая взгляда от происходящего, — это, я надеюсь, не официальный новый этап подготовки сборной.

— Латин, играй.

— Я просто уточняю границы допустимого безумия.

— Их уже нет.

И он был прав.

Первые секунд тридцать все пытались делать вид, что это тоже спорт. Потом спорт сдался. Девчонки смеялись, путались, отнимали друг у друга мяч, Вано делал трагические пасы в никуда, Серега комментировал все происходящее голосом спортивного диктора, Лера внезапно жестко оттеснила Артема корпусом, и тот посмотрел на нее с новым, уважительным оттенком любви.

Вика, между прочим, бросала лучше, чем многие ожидали. Гриша стоял рядом с ней с таким видом, будто охраняет не кольцо, а государственную тайну. Таня и Серега выясняли отношения прямо по ходу розыгрыша.

— Ты мне не даешь пас! — возмутилась она.

— Я берегу наш союз!

— Так не берегут, Иванов!

— А как?

— С доверием!

— На площадке доверие — это потеря!

Ася получила мяч от меня неожиданно чисто, поймала, развернулась — и забила от щита. Трибуны взорвались. Она победно посмотрела на меня.

— Ну? — спросила она.

— Все, — сказал я. — Я официально заменен.

— Поздно. Я уже заняла должность.

— Какую?

— Главную.

— Это заметно.

Она подошла ближе, возвращая мяч, и тихо добавила:

— И не спорь. Праздник.

Да, праздник. Особенно когда она стоит почти вплотную, щеки чуть розовые от движения, волосы выбились у виска, глаза смеются, а у меня вдруг странное ощущение, будто весь этот зал с его визгом, свистом, смехом, мишурой и скрипом паркета — декорация к одной очень личной сцене.

Опасное чувство. Приятное. Хуже всего, что я не хотел от него защищаться.

В конце мы устроили уже полный цирк: смешанные пятерки, броски с середины, конкурс штрафных, Вано изображает американского комментатора, Серега — умирающего лебедя после фола, Викторович сначала пытается сохранить лицо тренера, а потом сам смеется так, что вынужден снимать очки и вытирать глаза.

Когда все закончилось, публика хлопала нам стоя. Ну, не вся, конечно, но школьники — точно. И взрослые тоже улыбались. Даже серьезные товарищи у стенки выглядели так, будто, может быть, вот оно — это новое, которое им велено поддерживать. Не в докладной записке, а здесь: живое, шумное, не слишком управляемое, зато настоящее.

И это, думаю я, было, пожалуй, важнее любого отчета.

После матча мы, разгоряченные, шумные и пахнущие спортзалом, снегом и молодостью, двинули в ЛГУ — на кружок. Да, именно так. Утром показательный баскетбол, днем лекция по базам данных. Нормальная советская подростковая жизнь конца восемьдесят шестого. Особенно если рядом с тобой слегка разворачивается история.

Аудитория встретила нас теплом батарей, мелом, старым деревом парт и тем особым университетским воздухом, где всегда есть намек на кофе, книги, провода и амбиции. Терехов уже стоял у доски, строгий, подвижный, с глазами человека, которому реально интересно, понимают ли его дети. Рядом — Цейтин, чуть ироничный, внутренне улыбающийся, как будто заранее знает, где мы начнем путаться.

Надя помахала мне рукой. Миша уже что-то рисовал в тетради, подозрительно похожее то ли на блок-схему, то ли на план захвата мира с помощью перфокарт.

— Ну что, спортсмены, — сказал Терехов, когда мы расселись. — Раз вы у нас после Парижа и Новосибирска окончательно превратились в народных героев, придется соответствовать. Сегодня говорим о базах данных и поисковых системах.

— То есть о том, как найти нужное в хаосе? — спросил я.

— Именно, — кивнул он. — Что, кстати, полезно не только в вычислительной технике.

— Но и в жизни, — добавил Цейтин. — Хотя с жизнью индексирование пока работает плохо.

Все засмеялись.

Лекция пошла неожиданно живо. Терехов умел объяснять так, будто не читает тему, а втягивает тебя в расследование. Не “есть такая структура хранения”, а “представьте, что у вас огромная картотека, и если вы не продумаете порядок, вы утонете в собственных бумажках”. Для СССР это, между прочим, тема почти государственная. У нас любая система, если ее не держать за шкирку, норовит разрастись в шкаф с хаотически сложенными судьбами.

— База данных, — говорил Терехов, рисуя на доске таблицы, поля и связи, — нужна не для красоты. Она нужна, чтобы сведения не просто хранились, а находились, сопоставлялись и использовались. Допустим, есть данные о спортсменах. Фамилия, возраст, рост, результаты, участие в турнирах, медицинские допуски…

— И количество поклонниц, — вставил Серега.

— Это, Иванов, уже неструктурированная информация, — невозмутимо ответил Цейтин.

— Зря, — сказал Вано. — Очень важный параметр.

— Для тебя — может быть. Для вычислительной системы — пока нет.

Я слушал и ловил удовольствие. Потому что это было не про абстракцию. Это было про то, как мир учится помнить не в бумажной панике, а в логике. Как хаос начинают укладывать в структуру. Как можно будет — когда-нибудь, не сразу, но неизбежно — искать не по знакомству и не по интуиции архивариуса тети Зины, а по запросу.

Терехов как раз к этому и подвел.

— Поисковая система, — сказал он, — это, по сути, ответ на простой человеческий вопрос: где нужное? Но чтобы ответить быстро, система должна заранее понимать, как устроены данные, по каким полям искать, как сравнивать, как отбирать.

— То есть как хороший разыгрывающий, — сказал я.

Он посмотрел на меня, потом кивнул.

— Да. Хорошее сравнение. Если он видит площадку целиком, знает, где кто, кто открыт, кто закрыт, кто побежит и кто сорвет комбинацию, — он принимает решение быстро. Если не видит — начинается сумбур.

— Это ты сейчас Серегу похвалил или предупредил? — шепнул Витя.

— И то и другое, — шепнул я в ответ.

Цейтин подхватил:

— Представьте, что у вас есть тысячи карточек. Если они лежат просто стопкой, поиск превращается в муку. Если разложены по признакам, появляются ключи, связи, сортировка — тогда можно работать. Вот так техника постепенно учится дисциплине, которую у людей, к сожалению, не всегда удается воспитать.

— А у людей зато есть интуиция, — сказала Надя.

— Есть, — согласился он. — Но хорошая система полезна даже умному человеку. Особенно умному.

Тут он, конечно, посмотрел на меня, и я сделал скромное лицо человека, не имеющего к хаосу государственного масштаба никакого отношения. Почти удалось.

Лекция катилась легко. Мы спорили о том, как хранить спортивную статистику, как искать по нескольким параметрам сразу, почему дублирование данных — зло, зачем нужны связи между записями, чем плоха свалка из несогласованных таблиц. Терехов пару раз даже загорелся так, что начал ходить вдоль парт, размахивая мелом, как шпагой.

— Поймите простую вещь. Будущее не у тех, у кого больше шкафов с бумагой. Будущее у тех, кто быстрее находит смысл в массе сведений.

Ну вот. И попробуй после такой фразы не почувствовать дыхание времени.

В конце он вдруг смягчился, отложил мел и сказал уже почти по-домашнему:

— Ладно. На сегодня хватит. Все вы в этом году хорошо поработали. И в спорте, и здесь. Это важно. Страна меняется медленно, тяжело, с сопротивлением — но меняется. И от вас зависит куда больше, чем вы пока думаете.

В аудитории стало тихо.

Даже Серега не шутил.

— С Новым годом вас, — добавил Цейтин. — Постарайтесь в следующем году не быть глупее самих себя.

— Это очень высокий план, — заметил я.

— А вам, Латин, особенно.

— Я это воспринимаю как доверие.

— Это и есть доверие, — сказал Терехов.

И вот после этого мы все — баскетболисты, кружковцы, девчонки, кто-то с конспектами, кто-то со спортивной сумкой, кто-то с пакетом мандаринов, кто-то просто с блестящими глазами — вывалились в ранний зимний вечер, где уже пахло снегом, бензином, дымом, елкой и грядущим боем курантов. Нам надо было идти обратно в школу — на карнавал, концерт, на всю эту новогоднюю суету, где подростковая жизнь вдруг достигает своей законной вершины: ты еще школьник, но тебе уже кажется, что мир почти открыт.

Вот только мир, как обычно, решил напомнить, что открыт он не только для хорошего.

Мы шли шумной толпой. Серега нес на плече мешок с какими-то костюмами и утверждал, что внутри — реквизит высокой культуры. Вано немедленно заявил, что без него никакой высокой культуры не существует. Лера спорила с Артемом о том, может ли человек в принципе нормально танцевать после трех часов в спортзале. Вика держала Гришу под руку и выглядела так, будто давно привыкла к тому, что рядом с ней ходит личная крепостная стена. Ася шла рядом со мной, шарф у нее был намотан чуть не до носа, на ресницах оседал снег, и иногда она тихо смеялась каким-то своим мыслям.

— О чем думаешь? — спросил я.

— О том, что ты сегодня слишком довольный.

— Это преступление?

— Пока нет.

— Тогда я продолжу.

— Вот это и тревожит.

Она говорила спокойно, а локтем все равно касалась моего локтя. Случайно, конечно. Разумеется. Наука еще не изобрела прибор, который измеряет эти случайности, но будь он у меня — я бы, наверное, ослеп.

Мы уже подходили к школе, когда все сломалось за секунду.

Сначала — визг тормозов.

Резкий, мерзкий, неуместный. Такой звук всегда рвет ткань момента. Еще секунду назад был смех, снег, шарфы, огни в окнах. А потом — металл, ночь, опасность…..

— Опять? — Подумал я: — Как же они достали...—

Глава 19. Афины и Баскетбол

Афины.

10.01.1987

Европейский школьный турнир по баскетболу

Мы летели в Афины, и это само по себе звучало так, будто нас зачем-то вписали в учебник истории между Периклом и чемпионатом школьников. СССР, январь восемьдесят седьмого. Молодежь — надежда, спорт — политика, информатика — будущее, а я — Дан Латин, школьник, баскетболист, слегка попаданец, местами катализатор общественных процессов и, что особенно важно с утра, человек, который опять не выспался.

Самолет пах керосином, шерстяными пальто, мандаринами из чьей-то сумки и легким нервным восторгом. Ребята держались бодро, как будто летать в Европу на турнир для них обычное дело. Девчонки — еще бодрее. Они вообще умели переживать важные события с таким видом, будто это не нервное дрожание, а эстетическая позиция.

Ася сидела у окна и смотрела вниз, где облака лежали ровным белым полем, как молоко, разлитое поверх мира.

— О чем думаешь? — спросил я.

— О том, что внизу люди живут, ругаются, влюбляются, куда-то бегут, — сказала она, не отрываясь от стекла. — А отсюда все такое тихое.

— Это потому что с высоты не слышно, как Вано храпит.

Через проход Вано открыл один глаз.

— Я не храплю. Я дышу с достоинством.

— Как малый кавказский вулкан, — сказал Серёжа.

— С завидной мощностью, — добавил Костя.

Вано сел, поправил воротник и оглядел нас с выражением человека, вынужденного терпеть варваров.

— Когда будем в Афинах, я сразу найду, где дают нормальный кофе. Без ваших советских трагедий в алюминиевой кружке.

— Сначала бы таможню пройти, эллин, — заметил Артём.

— А потом кофе, драка и культурная программа, — сказал Витя.

— В какой последовательности? — спросила Лена Самохина.

— Как пойдет.

Я усмехнулся и посмотрел на Асю. У нее на переносице от света легла тонкая золотистая полоска. Волосы выбились из-под заколки, и ей это удивительно шло — как будто серьезная девочка случайно пустила в себя ветер. У меня с ней вообще все было устроено странно: мы вроде уже давно были рядом, но каждый раз я замечал в ней что-то новое и немного залипал, как идиот. Красиво, конечно. Но все равно идиот.

Самолет пошел на снижение. Афины всплыли под крылом бело-бежевыми домами, пятнами зелени, сухим зимним солнцем и каким-то особенным светом — не ленинградским, не северным. Здесь все было как будто вылеплено не из воздуха, а из известняка, соли и древнего упрямства.

— Красиво, — тихо сказала Ася.

— Угу, — ответил я. — Древняя цивилизация, философия, театр, демократия, оливки и люди, которые сейчас будут пытаться понять, зачем к ним прилетела советская школьная делегация с таким количеством девушек.

— Потому что у нас правильный подход к группе поддержки, — шепнула она.

— Потому что мы умные. И красивые. И государственно перспективные.

— Скромность тебя украшает.

— Я и без нее справляюсь.

Она улыбнулась. Вот так — чуть в сторону, словно не хотела слишком явно. И все, день уже удался.

Аэропорт встретил нас гулом, бликами на полу, запахом кофе и чужой речи, которая текла быстро, звонко, как если бы люди не разговаривали, а спорили с морем. Мы шли всей компанией — тренер Виктор Викторович впереди, как капитан парохода; Воронцов немного в стороне, с блокнотом, глазами и вечной своей манерой быть рядом, но не мешать; мы — стадом молодых, спортивных, официально приличных и внутренне готовых немедленно сунуть нос куда не надо.

Проблема возникла, естественно, там, где ее никто не ждал.

На таможне у Тани Николаевой в сумке нашли какую-то аптечку, шкатулку с заколками, две кассеты, толстый блокнот, значок с олимпийским мишкой, несколько писем, аккуратно перевязанных лентой, и почему-то металлический штопор.

Таможенник поднял штопор двумя пальцами так, будто это был или шпионский инструмент, или философская загадка.

— What is this? — спросил он с видом человека, уже уставшего от международного молодежного сотрудничества.

Таня вспыхнула.

— Это… это не мое.

Серёжа рядом немедленно изобразил смертельно оскорбленного.

— Таня, как ты могла. Мы верили в тебя.

— Замолчи, — прошипела она.

Таможенник повторил:

— What is this for?

Таня сглотнула, посмотрела на нас, на него, опять на нас и выдала по-английски с отчаянной честностью:

— For… bottle. But not for crime.

Я отвернулся, чтобы не заржать. Ася ткнулась лбом мне в плечо. Вано закашлялся так, будто умирает. Даже Гриша, человек-гранит, подозрительно задышал.

Таможенник, к чести греческой государственности, не обиделся. Он хмыкнул, покрутил штопор и что-то сказал коллеге. Тот посмотрел на нашу компанию, на девчонок, на тренера, на Воронцова с его неизменным видом человека, который, если понадобится, аккуратно объяснит международное положение даже дверной ручке, — и махнул рукой.

— Okay. Soviet school team. Welcome.

— Спасибо, — выпалил Серёжа. — We are peaceful.

— Mostly, — добавил я.

Таня схватила сумку и пошла вперед с видом человека, который пережил падение империи, но не забыл оскорбления.

— Штопор? — тихо спросил Серёжа, догоняя ее. — Таня, я открываю тебя с новой стороны.

— Это мама положила. На всякий случай.

— У твоей мамы богатый внутренний мир.

— Сережа, я тебе сейчас этот внутренний мир организую.

Ну да. Любовь. Самая надежная маскировка для взаимного счастья — делать вид, что еще немного, и убийство.

Из аэропорта нас везли на автобусе, и Афины раскрывались постепенно. Сначала — дороги, вывески, машины, люди в темных куртках, женщины с большими сумками, мотоциклы, лавки. Потом — белые дома, балконы, пальмы, какие-то рыжие холмы, свет, от которого город казался одновременно реальным и чуть театральным. Как декорация к пьесе, которую человечество играет уже две с половиной тысячи лет и все никак не закончит.

Я смотрел в окно и думал, что города тоже бывают темпераментными. Ленинград — умный, строгий, красивый, как человек, который мало улыбается, но если уж любит, то насмерть. Афины — другие. Здесь воздух сам по себе теплее и наглее. Здесь даже камни как будто помнят, что были центром мира, и до сих пор не до конца с этим расстались.

— Смотри, — сказала Ася, касаясь моей руки. — Вон там холм. И дома прямо по склону.

— У них тут все по склону, — отозвался Витя. — Даже история.

— Не умничай, — сказала Лена Самохина. — Тебе не идет.

— Мне все идет. Я сын тренера.

— Именно поэтому и не идет.

Тренер, сидевший впереди, не оборачиваясь, сказал:

— Витя, не позорь фамилию.

— Уже поздно, пап.

Автобус засмеялся. Воронцов записал что-то в блокнот, мельком посмотрел на меня и едва заметно кивнул. Он вообще в последнее время вел себя так, словно понимал больше, чем положено журналисту. Может, так и было. А может, я просто слишком давно жил в мирах, где наблюдатели редко бывают просто наблюдателями. Но он не давил, не лез, не пытался стать вторым тренером, комиссаром или совестью на подхвате. За это я его уважал.

Гостиница оказалась не роскошной, но вполне приличной — светлый холл, блестящий пол, стойка, за которой улыбалась женщина с лицом человека, способного пережить одновременно делегацию школьников и конец света, высокие окна, запах полироли, кофе и каких-то местных духов.

Нас расселили быстро. Парни по комнатам, девчонки по своим, взрослые отдельно. Мы с Серёжей и Костей получили номер с двумя кроватями и раскладушкой, на которую немедленно развернулась эпическая борьба достоинств.

— Я на раскладушке не буду, — заявил Серёжа. — У меня позвоночник — национальное достояние.

— У тебя язык — национальная катастрофа, — заметил Костя.

— А ты молчаливый тиран.

— Ты говорливый паразит.

— Дан, рассуди.

— Жребий, — сказал я.

— Несправедливо, — сказал Серёжа.

— Именно поэтому честно.

В итоге раскладушка досталась Косте, потому что он тихо сказал: — Да ладно, мне без разницы.

И мы все мгновенно почувствовали себя мелкими, суетливыми и не особенно благородными.

— Костя, — сказал я, — ты невозможный человек.

— Это почему?

— Потому что на твоем фоне мы выглядим как вокзальный театр.

— А вы и есть.

Он улыбнулся уголком рта и бросил сумку на раскладушку.

Вечером нас официально просили отдыхать, не шастать, режим соблюдать и помнить, что завтра матч. То есть, конечно, мы пошли гулять. Не все сразу и не вразнос, а культурно, небольшими группами, под негласным надзором Воронцова, который обнаруживался на каждом углу с такой ненавязчивостью, что я начал подозревать в нем школу хорошей разведки. Или просто советского взрослого высокого класса.

Мы с Асей ушли чуть вперед от остальных. Вечерние Афины были мягкими, желтыми, с влажноватым каменным воздухом, с редкими машинами, с открытыми кафе, где люди сидели как-то особенно основательно, не торопясь, словно ночь создана не для сна, а для продолжения разговора. На улице пахло кофе, жареным мясом, цитрусами и морем, которого мы пока не видели, но чувствовали.

— Странно, — сказала Ася. — Я думала, будет совсем чужое. А тут… не знаю. Не страшно.

— Чужое не обязано быть страшным, — сказал я. — Иногда оно просто ждет, пока ты признаешь, что мир больше двора, школы и гастронома на углу.

— Это ты сейчас красиво сказал или опять умничаешь?

— Я многофункционален.

Она фыркнула. Мы шли рядом так близко, что рука иногда касалась ее локтя. И вот эти случайные касания были хуже любого признания. Они действовали прямо, без идеологии, как ток.

— Дан.

— М-м?

— А ты вообще понимаешь, что мы в Афинах?

— Понимаю. Меня это тревожит.

— Почему?

— Ну как. Вдруг Платон где-нибудь за углом. Скажет: молодой человек, а что у вас с диалектикой? А я после перелета.

— Скажешь, что у тебя турнир.

— А он ответит, что идея мяча вторична по отношению к идее кольца.

Она засмеялась, тихо, запрокинув голову. Я посмотрел на нее и подумал, что есть вещи, ради которых не жалко даже вечность. Смех любимой девушки, например. Смешно, конечно. Учитывая, сколько жизней я прожил и сколько миров видел, меня все еще может разобрать изнутри от того, как одна конкретная девчонка смеется под греческим небом. И правильно. Значит, не совсем окаменел.

Мы вышли на площадку, откуда в темноте, подсвеченный, виднелся Акрополь. Не весь, не открыткой, а кусками — светлые линии, колонны, тени. Но этого хватало.

— Красиво, — сказала Ася уже другим голосом, почти шепотом.

— Очень.

Она замолчала. Я тоже. Иногда говорить только мешает. Особенно когда рядом стоит человек, которого хочется обнять, но если обнимешь — уже нельзя будет делать вид, что ты просто хороший товарищ.

— Холодно? — спросил я.

— Немножко.

Я снял куртку и накинул ей на плечи.

— А ты? — спросила она.

— Я героический.

— Ты дурак.

— Это не взаимоисключающие понятия.

Она подняла на меня глаза — темные, внимательные, немножко усталые после дороги. И вдруг шагнула ближе. Сама. Совсем чуть-чуть, но я-то заметил. Конечно заметил. У меня на такие вещи внутренний радар работал точнее любой спецтехники.

— Спасибо, — сказала она.

— Всегда пожалуйста.

— Не за куртку.

Вот оно как. Я вдохнул. Медленно. Потому что если резко — можно наговорить лишнего. А лишнего я не хотел. С ней хотелось не захватывать, а держать бережно. Редкое для меня состояние.

— Тогда тем более, — сказал я.

Она смотрела еще секунду, потом отвела взгляд. Мы пошли дальше. И этого было достаточно, чтобы весь город стал чуть теплее.

Воронцов возник из тени у киоска с газетами, как добрый дух советской бдительности.

— Долго не гуляйте, — сказал он. — Завтра все-таки не философский конгресс.

— Очень жаль, — сказал я.

— Не для вас. Вы и так слишком разговорчивые.

— Это молодежная политика страны.

— Знаю. Потому и слежу.

— А вмешиваться будете?

— Если увижу, что вас надо спасать от вас самих.

— Тогда у вас тяжелая работа.

— Да, Дан. Но кто-то должен.

Он ушел, а я подумал, что люди старой школы иногда бывают удивительно точными. Контроль без душиловки — редкое искусство.

Мы вернулись в гостиницу уже поздно. Ребята гудели, делились впечатлениями, спорили, кто что видел, кто кого понял по-английски, а кто только сделал вид. Потом все разом начали вспоминать завтрашний матч, и настроение сменилось — чуть собралось, стянулось внутрь. Ночь перед игрой всегда такая. Снаружи еще смех, а внутри уже тикает.

Я лег, уставившись в потолок. Соседи постепенно затихли. За окном был чужой город, древний, белый, бессонный. Завтра — греки. Дисциплина, мобильная защита, домашняя площадка, свои трибуны. Хорошо. Люблю, когда не слишком просто. Иначе жизнь начинает скучать без тебя.

Перед сном я все-таки улыбнулся в темноту. Потому что в Афинах у моей девушки на плечах была моя куртка. А это, если вдуматься, уже почти геополитическая победа.

Утро в Афинах пахло кофе так, будто весь город сговорился окончательно не просыпаться, а просто перейти из ночи в красивую бодрость. Солнце било в окна гостиничного ресторана без всякой ленинградской стыдливости — прямо, по-южному, показывая всем, что день уже начался и прятаться бессмысленно.

Мы спустились на завтрак полусонные, но собранные. Баскетболисты перед игрой похожи на людей, которые делают вид, будто им все равно, а сами уже считают в голове первые три владения, фолы, подборы и чужие слабые стороны. Девчонки выглядели свежее нас, что было несправедливо, но закономерно.

На столах стояли корзинки с хлебом, сыр, маслины, какие-то густые белые йогурты, мед, фрукты, яйца, тонко нарезанное мясо, маленькие пирожки с сыром и зеленью. И кофе. Много кофе. Греки, похоже, правильно понимали цивилизацию.

— Вот это я одобряю, — сказал Вано, разглядывая тарелки с выражением религиозного уважения. — Наконец люди не боятся еды.

— Ты сейчас заплачешь, — заметил Серёжа.

— Я сейчас полюблю эту страну навсегда.

Таня взяла ложку йогурта, попробовала и округлила глаза.

— Как вкусно.

— Что это? — спросил Витя, ковыряя что-то вилкой.

— Это, сын, — сказал тренер, — нормальный завтрак, а не твои вечные бутерброды в три слоя.

— Я спортсмен. Мне надо.

— Тебе надо слушать старших.

— Я и слушаю. Но ем больше.

Гриша ел молча и сосредоточенно, как промышленный объект стратегического значения. Артём, наоборот, жевал быстро и уже поглядывал по сторонам, будто готов был выйти на площадку прямо с тарелкой. Костя аккуратно намазывал мед на хлеб. Ася сидела напротив меня и держала чашку двумя руками. Волосы сегодня были собраны, но несколько прядей опять выбились — против природы не попрешь, да и зачем.

— Как спал? — спросила она.

— Как честный человек перед экзаменом.

— То есть плохо?

— Зато с чувством собственного значения.

— Это тебя и спасает.

— Не только. Еще длинные руки Гриши и упрямство Артёма.

— А тебя самого?

— Меня? Неприятный характер.

Она посмотрела поверх чашки и улыбнулась.

— Это правда.

— Спасибо за поддержку, любимая советская женщина.

Она чуть приподняла бровь.

— Я не говорила, что тебя не люблю. Я сказала, что характер неприятный.

Интересно, интересно. Вот за такие вещи я и был готов ей простить даже ее здравый смысл. Она умела сказать почти главное так, будто это просто реплика между хлебом и кофе. А у меня внутри после таких реплик делалось шумно.

Воронцов сидел отдельно, с газетой, но слушал, конечно, все. Терехов, приехавший по своей линии и каким-то чудом успевавший быть и при делах, и не на виду, обменялся со мной коротким взглядом. Мол, собран? Собран. Всегда собран. Или делаю вид так убедительно, что сам верю.

До дворца спорта ехали недолго. Афины днем были уже другими — не лирическими, а деловыми. Больше шума, больше машин, больше солнца на стеклах. И все равно — ощущение старости, не дряхлой, а гордой. Здесь история не в музеях, а просто стоит рядом, прислонившись к стене и куря.

Зал встретил нас гулом, резиной паркета, эхом мячей и местной публикой, которая еще не бушевала, но уже грелась перед этим делом с хорошим энтузиазмом. Греки разминались собрано, без лишнего балагана. Низкие стойки, четкие передачи, быстрые смещения. Домашняя команда. Дисциплина. Осторожность. И то неприятное качество, когда соперник не нервничает заранее, а просто выходит делать работу.

— Ну что, философы, — сказал я своим, стягивая куртку, — будем их убеждать?

— Можно я лучше забью? — спросил Витя.

— Это и есть самая убедительная форма речи, — сказал Серёжа.

Тренер собрал нас в кружок.

— Слушаем внимательно. Греки мобильные. Защитой гуляют быстро, назад возвращаются без истерик. На обманки не сыпятся. Значит — не упираемся лбом в систему. Играем темпом, смещением, индивидуальными решениями. Дан ведет и читает. Витя — резкость. Серёжа — связка. Под кольцом плотность. На каждом проходе — двое на подбор минимум. Гриша, Артём — ваша война внизу. Дан, если надо, ныряешь третьим. Защита — прессинг, но умный. Перехватываем, душим линии передачи, блоки не дарим. Поняли?

— Поняли, — сказали мы.

— И еще. Не геройствуйте по одному.

Я кашлянул.

Тренер посмотрел на меня.

— Особенно ты.

— А если красиво?

— Если красиво и по делу — потом расскажешь.

Ну да, конечно. Старшие меня любят. Просто по-своему.

Первую четверть греки начали именно так, как и ожидалось: без суеты, с короткими передачами, с хорошим чувством дистанции, с неприятной привычкой вовремя подстраховывать. Не кидались, не лезли в авантюру, но и не отпускали. Такая защита не ломается от одной дерзости. Ее надо раскачивать — шагом, еще шагом, углом, ритмом, ошибкой, которую ты сам для нее создаешь.

Первый мяч я забил со средней после смещения вправо. Не потому что это был лучший бросок жизни, а потому что нужно было показать: мы не собираемся долго спрашивать разрешения.

Они ответили проходом из угла и точным броском с отката. Трибуны зашумели. Ну здравствуйте.

Следующие минуты были плотные, как хорошая драка в тесном коридоре. Передача — смещение — заслон — снова смещение. Я уводил за собой защитника, отдавал под диагональ Серёже, тот резал передачу Вите, Витя летел в проход, мазал под давлением, и тут внизу взрывались наши тяжеловесы. Гриша с Артёмом вставали под кольцом так, будто там их родовая земля. Подбор. Толчок. Локоть. Шорох подошв. Мяч снова наш. Вторая попытка.

— Дави! — рявкнул тренер.

Мы и давили.

Греки пытались усыплять — замедлить, выстроить нас в позиционное терпение, заставить играть по их линейке. Но мы ушли в другое. В быстрые индивидуальные решения внутри системы. Почти джаз, только строевой. Парадокс, да. Но рабочий.

Я пошел в проход слева, увидел, как второй защитник уже шагнул на подстраховку, и вместо броска скинул назад Вано. Тот поймал, завис на полсекунды, улыбнулся — я даже отсюда увидел — и всадил с дуги.

— Браво! — заорал кто-то из наших девчонок.

— Еще! — рявкнул Витя.

Следующая атака — уже они. Хороший рок-н-ролл, мяч в угол, бросок. Не попали. Гриша снял подбор так, словно снимал белье с веревки. Без злобы, но окончательно. Я рванул вперед.

Когда несешься по паркету, и мяч бьет в ладонь, и зал превращается в шумящий тоннель, есть короткое ощущение чистоты. Все лишнее исчезает. Никаких тайн, политик, реинкарнаций, многоходовок. Только скорость, угол, траектория, тело и решение на долю секунды раньше всех остальных.

Я убрал одного финтом корпуса, второго — сменой руки, третий пошел на контакт, и мы столкнулись под кольцом жестко, грудь в грудь. Я успел вытянуть мяч вверх, бросок от щита — и тут же влетел в стойку. Воздух вышибло.

Свисток. Два очка. Фол.

Лежу, смотрю в потолок. Потолок достойный. Греческий.

Сверху возникла рука Артёма.

— Живой?

— Частично.

— Вставай, герой Эллады.

— Я еще не получил гражданство.

Он дернул меня вверх. На штрафной линии я вдохнул, выдохнул, бросил. Попал.

Первая четверть — ровная. Вторая — тяжелее. Они начали читать наши смещения лучше, подрезать первые передачи, плотно встречать в средней зоне. Пришлось включать прессинг серьезнее. Серёжа перехватил одну, Витя вторую. Гриша поставил блок такой, что даже трибуны уважительно загудели. Артём выгрыз мяч у лицевой, уже почти за пределом площадки. Костя вышел со скамейки и за три минуты сделал ровно то, что умеет идеально: успокоил хаос, дал умный пас, не полез в геройство, но сшил игру там, где она начинала расползаться.

— Хорош! — крикнул я ему на бегу.

Он только кивнул. Тихий лидер. Удобно иметь в команде человека, который не кричит о себе, а просто делает, чтобы все не развалилось.

К большому перерыву мы вели в три. Немного. Неприятно немного. Но вели.

В раздевалке пахло потом, резиной и разогретыми телами. Лучший запах честной работы, если не нюхать слишком долго.

Тренер говорил коротко:

— Они осторожные. Значит, рисковать будут только когда почувствуют ваш сбой. Не дайте. Темп сохраняем. На бросках — добивание. Дан, меньше тащи через центр, уводи через край. Витя, не лети на трех. Серёжа, смотри слабую сторону. Гриша, съедай щит. Артём — бейся.

— Это я и без команды умею, — буркнул Артём.

— Вот и умничка.

Я сел, потянул плечо. Ася с девчонками в зал не заходили, конечно, но я почему-то точно знал, где она сейчас сидит на трибуне. Такие вещи иногда чувствуешь кожей. Или сердцем. Или тем местом, которое у мужчин притворяется логикой.

Во второй половине началась настоящая мясорубка. Без грязи — но с плотностью такой, что каждый метр надо было выгрызать.

Греки прибавили в контакте. Стали цеплять корпусом, садиться ниже, давить в спину. Публика завелась. Судьи, что приятно, не теряли голову. Мы отвечали тем же — в пределах правил, конечно. Или очень убедительно делая вид.

На одном из владений я застрял у дуги, время уходило, мяч тяжелел, защитник висел на мне грамотно — не схватить, а именно испортить жизнь. Пришлось работать спиной, потом разворот, шаг, еще шаг — и бросок с отклонением. Попал. Трибуны ахнули. Я посмотрел на своего опекуна и развел руками.

— Sorry, — сказал я.

Он хмыкнул. Хороший парень. Просто сегодня ему не повезло.

Они не рассыпались. Вот что в них было по-настоящему неприятно и достойно. Не рассыпались. Отвечали. Снова догоняли. Снова цеплялись. Один их защитник — жилистый, темноволосый, с лицом юного офицера-прагматика — раза три подряд перекрыл мне линию прохода так, что я начал его уважать с профессиональной злостью.

За две минуты до конца счет был почти ровный. Плюс два у нас.

Тренер заорал: — Спокойно! Не жрем секунды — играем!

Ну да. Самое трудное в концовке — не начать изображать из себя мучеников судьбы. Играть надо. Просто играть.

Следующая атака вышла как по нотам, хотя нот никто не писал. Я потянул мяч влево, Серёжа ушел под передачу, увел за собой одного, Витя резко рванул в центр, не получил, зато освободил коридор. Я влетел в него, дождался шага подстраховки и скинул внизу Грише. Гриша не прыгнул — он поднялся. Как башня. И вбил сверху так, что у меня в зубах отдалось.

Плюс четыре.

Греки ответили двумя с фолом, но штрафной смазали. Артём забрал подбор, прижал мяч к груди и получил по рукам так, что потом наверняка будет синяк в половину Родины. Ничего. Зато мяч наш.

Последняя минута тянулась как резина. Фолы, вбросы, тайм-аут, шум, свист, ладони мокрые, дыхание рваное. Я забил один штрафной из двух. Потом Вано перехватил передачу, и на нем сфолили. Он тоже положил один.

Итого — плюс шесть.

Последняя их атака ушла в нервный дальний бросок. Мимо. Сирена.

Мы выиграли.

Не разгромили. Не уничтожили. Не унизили. Выиграли у хорошей, собранной, домашней команды с разницей в шесть очков. Честно, тяжело, правильно.

И вот в такие секунды понимаешь, зачем людям вообще нужен спорт. Не только для медалек и отчетов. А чтобы иногда всем вместе пережить форму правды. Когда ты сделал все, что мог, и еще немножко сверху.

Витя повис у меня на шее, Серёжа орал что-то бессвязное, Гриша хлопнул по спине так, что я увидел предков, Артём просто ухмыльнулся своим редким тяжелым образом. Вано поднял руки к потолку, словно благодарил всех святых и несколько античных богов сразу. Костя сказал:

— Неплохо.

И этим, как обычно, обесценил необходимость любых более длинных рецензий.

Я посмотрел на трибуны. Наши девчонки махали, улыбались, кричали что-то. И среди лиц я сразу нашел Асю. Она не прыгала выше головы, как некоторые, не размахивала программкой, а просто смотрела на меня так, что я вдруг почувствовал себя на редкость живым.

Ну вот и все. Ради этого тоже.

А потом началось...

Глава 20. А Греция что-то поменяла? В них, в нас?

Афины.

10.01.1987

Да, потом началось...

___________________________________________________

После матча нас поймали греческие журналисты. Не прямо поймали, а вежливо окружили микрофонами и блокнотами, с тем азартом, который у прессы бывает при виде молодых, победивших и еще не научившихся правильно скучать.

Один журналист — худой, с быстрыми глазами и безупречным галстуком — спросил по-английски:

— You play like a very unusual school team. Fast, creative, but organized. What is your secret?

Я открыл рот, но Виктор Викторович посмотрел на меня таким взглядом, что я решил не превращать международное общение в театр одного актера.

Вперед вышел Серёжа.

— Secret? — сказал он. — We are not secret. We are just team.

— Very deep, — шепнул я.

— Молчи, — не поворачиваясь, бросил он.

Гриша сказал: — We trust each other.

Артём добавил: — We work a lot.

Витя: — And coach works a lot too. Very loud.

Тренер кашлянул. Журналисты засмеялись.

Потом их внимание перекинулось на девчонок, стоявших рядом. Видимо, формат советской команды с такой теплой и активной поддержкой выглядел для них небанально.

— Are they girlfriends? Friends? Support group? — спросила журналистка с яркой помадой и умным цепким лицом.

Таня фыркнула. Лера вскинула подбородок. Лена Самохина уже явно готовила ответ в стиле «все сложно, но красиво». Однако первой неожиданно заговорила Ася.

— They are with us because we are together, — сказала она спокойно. — Not only on court. In life too.

Очень хорошо сказала. Без пафоса и именно в точку.

Я подхватил: — We study together, walk together, argue together. Basketball is important, but it is not all.

— Then what else? — спросил тот же журналист.

И вот тут пошло живое.

— Physics, — сказал Костя.

— Literature, — сказала Лера.

— Informatics, — сказал я.

— Journalism, maybe, — сказал Серёжа, подмигнув Тане.

— Medicine, perhaps, — тихо сказала Вика.

— Engineering, — уверенно сказал Артём.

— Business? — сказал Вано и тут же поднял руки. — Joke. Maybe.

— Why not basketball career? — спросил кто-то.

Мы переглянулись.

Я ответил: — Maybe some of us could. But our country is changing. There are many roads now. Sport is part of life, not all life.

— And what do you dream about?

Вот на такие вопросы всегда тянет ответить что-нибудь красивое и глупое. Но лучше — честно.

— To be useful, — сказал Гриша.

— To be free, — сказал Витя и сам удивился своей серьезности.

— To not become boring adults, — сказал Серёжа.

— Impossible, — пробормотал тренер.

— I heard that, — мгновенно отреагировал Серёжа.

— To make something real, — сказал я. — Something bigger than one game.

Журналист записал и посмотрел внимательно. Ну да, конечно. Сам понял, что это не совсем школьный уровень ответа. Но ничего. Переживет.

— And girls? What do they dream about? — спросила журналистка.

— О, — сказала Таня по-русски. — Началось.

А потом, уже по-английски:

— Same. Life. Love. Work. Meaning. Normal things.

Журналистка кивнула. Нормальные вещи. Самые сложные, если вдуматься.

Воронцов стоял в стороне, курил и улыбался своей тихой профессиональной улыбкой. Мол, молодцы. Не испортили страну. Пока.

После официальной части нас повели гулять вместе с несколькими греческими школьниками — игроками и организаторами. Они знали немного русский, мы — немного английский, и на стыке этих двух бед быстро возникло вполне рабочее взаимопонимание.

Один из греков, тот самый мой опекун с лицом молодого офицера, представился: — Nikos.

— Dan, — сказал я, пожимая руку.

— Good game.

— You too.

Он пожал плечами. — You are... how to say... slippery.

— Thank you, I think.

— It is compliment.

— Then thank you twice.

Он усмехнулся. Вообще, спортсмены после хорошего матча часто понимают друг друга лучше дипломатов. Ты можешь не знать языка, но знаешь, что этот парень тоже сегодня бегал до черноты в глазах, бился, терпел, считал ритм, злился, не сдался. Уже достаточно для уважения.

Мы шли по городу, и греки что-то рассказывали — про районы, про холмы, про старый город, про то, что Афины древние, но живут очень нынешне. Мы и сами видели. Здесь античность не музейная, а вшитая в кожу современности. За углом сувенирная лавка, за лавкой колонны, за колоннами — мопед и парень в кожанке. И все это не спорит, а как-то уживается.

Акрополь в дневном свете выглядел уже не романтической открыткой, а серьезным архитектурным аргументом. Стоит. Смотрит. Пережил всех. Хорошее качество.

— Представляешь, — сказала Ася, идя рядом, — сколько людей сюда смотрели до нас?

— Миллионы.

— И все у них было свое. Любовь, страх, планы, войны, дети, глупости…

— И, скорее всего, проблемы с деньгами.

— Дан.

— А что? История любит пафос, а жизнь — счета и обувь.

Она мягко толкнула меня плечом. Я сделал вид, что почти упал.

— Осторожнее. Я ценный кадр реформ.

— Ты картонный актер.

— Зато обаятельный.

— Это бесит больше всего.

Приятно. Значит, работает.

Все шло слишком хорошо, чтобы не случилось чего-нибудь человечески неприятного….

Это произошло недалеко от площади, где было шумно, людно и при этом достаточно закоулков, чтобы в них заводились всякие идейные идиоты. Их было четверо или пятеро — местные парни постарше нас, в куртках, с короткими волосами, с тем специфическим выражением лиц, когда человеку мало быть просто дураком, и он выбирает дурачество с доктриной.

Сначала я уловил только интонацию. Потом отдельные слова — что-то про «great Greece», про «foreigners», про «reds». Потом один из них довольно отчетливо и с явным удовольствием толкнул плечом Вано.

Вано остановился сразу. Очень нехорошо остановился.

Наши греческие сопровождающие мгновенно напряглись. Никос выругался по-своему. Один из местных ребят попытался что-то объяснить тем типам, но те уже вошли в режим павлинов на амфетамине.

— Leave it, — тихо сказал я Вано.

— Я уже почти оставил, — ответил он. — Еще чуть-чуть — и в челюсть.

Один из этих «великих эллинов» что-то бросил про Советский Союз, потом показал на нас с характерной усмешкой, потом на наших девчонок. Этого уже было достаточно. Мирным интернационалом тут не пахло.

Воронцов возник сзади, как всегда без суеты.

— Дан, — произнес он негромко.

— Вижу.

— Без толпы.

— Понял.

Главный у тех, видимо, был высокий, широкоплечий, с красивым лицом и пустоватыми глазами. Такая порода особенно любит мифы о национальном величии, потому что в собственной биографии им обычно похвастаться нечем.

Он вышел вперед и сказал по-английски, с сильным акцентом: — Soviet boy. Big game? Big hero?

Я посмотрел на него. — Sometimes.

Он усмехнулся и ткнул себе в грудь. — Greece first.

— Congratulations.

Он шагнул ближе. — You think you are strong?

— No, — сказал я. — I know many people are stupid.

Наши за спиной тихо загудели. Его лицо дернулось. Ну да, попал.

— Man to man, — сказал он, уже почти без английской грамматики. — Fight.

И вот тут было то самое место, где в любом нормальном мире разумный человек должен был бы отказаться. Мы же делегация, дети, международный турнир, репутация, дипломатия, все дела. Но проблема с такими типами в том, что если ты не отвечаешь вовсе, они считывают это не как мудрость, а как право дальше гадить.

Я посмотрел на Воронцова. Он едва заметно кивнул один раз. Не одобрение. Разрешение под личную ответственность. Интересный человек.

— No knives, no friends, no nonsense, — сказал я. — Quick.

Тот осклабился. — Quick.

Ася тихо сказала: — Дан.

Я обернулся на секунду. У нее глаза были спокойнее, чем у меня внутри. И это, как ни странно, сразу собрало.

— Все нормально, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — Поэтому и страшно.

Вот это было сильно. Но думать об этом я отложил на потом.

Мы вышли чуть в сторону, на пятачок между стеной и каким-то закрытым киоском. Остальные образовали неровный круг — наши, греки, Воронцов, прохожие, которым в любой стране интересно, когда два молодых идиота собираются проверять мировоззрение кулаками.

Он полез первым. Не потому что глупый, а потому что горячий и уверенный в массе. Правый прямой, широкий, силовой. Я ушел с линии, коротко отбил предплечьем, дал в корпус. Он выдохнул, но устоял. Неплохой.

Второй удар у него был уже лучше — короче, с левой. Я поднырнул, вошел ближе, пробил в печень, потом ладонью толкнул в подбородок вверх и сбил равновесие. Он качнулся, разозлился окончательно и пошел вперед как бык на красную тряпку, которой я, к сожалению для него, не был.

Драка — это не кино. Тут нет музыки и нет красивых пауз. Есть дыхание, асфальт под ногами, чужие плечи, вес, момент, когда надо ударить не эффектно, а правильно.

Он схватил меня за куртку. Я дал ему возможность потянуть, шагнул внутрь и коротко врезал головой в нос. Жестко, неприятно, но быстро. Он отпрянул, кровь пошла сразу.

Толпа ахнула. Наши загудели.

Он еще пытался махнуть, уже больше на злости, чем на технике. Я сбил руку, зашел сбоку, подсечка — и он грохнулся на камни плечом и спиной. Воздух из него вышел шумно, вместе с остатками великогреческого пафоса.

Я шагнул назад.

— Enough, — сказал я.

Он лежал секунду, потом сел, зажимая нос. Его друзья дернулись, но Никос и еще двое местных школьников уже стояли между нами с такими лицами, что продолжения не хотелось никому.

Главный сплюнул кровь, посмотрел на меня снизу вверх и неожиданно коротко кивнул. Не дружба. Но признание поражения. Для горячих южан это уже почти дипломатия.

— Okay, Soviet, — сказал он глухо.

— Okay, Greek.

На этом все и закончилось. К счастью.

Ася подошла первой. Не бросилась на шею, не устроила сцену, не начала читать нотации. Просто взяла меня за запястье, посмотрела на костяшки.

— Сбитые, — сказала она.

— Зато чужой нос тоже не в идеале.

— Ты невозможный.

— Это сегодня уже говорили.

— И будут повторять.

Ее пальцы были теплые. Я вдруг понял, что после матча, интервью и этой короткой драки устал так, будто прожил маленькую войну за один день. И именно ее ладонь на моем запястье почему-то действовала сильнее всего.

Воронцов подошел последним.

— Все? — спросил он.

— Все, — сказал я.

— Хорошо. Тогда официально напоминаю, что советские школьники не участвуют в уличных поединках.

— А неофициально?

— Неофициально — бил ты грамотно. Но больше не надо.

— Принято.

— И кровь вытри, герой антифашистского эпоса.

Я коснулся губы. Да, было. Небольшая. Ничего.

Вано рядом мечтательно сказал: — Красиво ты его.

— Ты хотел сам.

— Хотел. Но смотреть тоже приятно.

— Тебе вообще все приятное, где кто-то получает по лицу.

— Неправда. Еще хачапури.

После такого всем срочно понадобилась еда. Человечество очень разумно устроено: почти любой идеологический конфликт лучше пережевывается за столом.

Мы зашли в небольшое кафе с клетчатыми скатертями, узкими стульями и хозяином, похожим на доброго контрабандиста в отставке. Он увидел нашу компанию, оценил масштабы бедствия и принялся командовать кухней с решительностью полководца.

На столах быстро появились блюда. Греческий салат — настоящий, не наш школьный суррогат, а крупно нарезанные помидоры, огурцы, лук, маслины, куски сыра, оливковое масло, от которого все пахло солнцем. Мусака — горячая, плотная, с баклажанами и мясом. Сувлаки — мясо на шпажках, сочное, поджаренное. Пита, дзадзики, какие-то маленькие жареные штуки, от которых Вано немедленно пришел в гастрономический экстаз.

— Если мы не выиграем следующий турнир, — сказал он с полным ртом, — я останусь тут поваром.

— Тебя выгонят за избыточную дегустацию, — заметила Аня.

— Настоящий художник обязан пробовать материал.

— Ты не художник. Ты стихийное бедствие.

— Это почти одно и то же.

Я ел и чувствовал, как тело потихоньку отпускает. После хорошей нагрузки еда работает почти как мирный договор между душой и организмом. Гриша наконец разговорился, обсуждая подборы. Артём показывал на салфетке, как тот грек пытался закрывать краску. Серёжа уже развлекал стол историей о таможенном штопоре Тани, за что получил от нее ногой под столом.

— Международный скандал, — вещал он. — Женщина, тайна, металлический предмет, Афины дрожат…

— Замолчи, — сказала Таня, краснея и смеясь одновременно.

— Я молчу. Но история уже принадлежит народу.

Ася сидела рядом и время от времени касалась моим локтем. Совсем случайно, конечно. Разумеется. Мы оба были приличные люди, воспитанные в лучших традициях взаимного притворства.

— Болит? — спросила она, кивая на руку.

— Не настолько, чтобы жаловаться.

— А если честно?

— Немного.

Она отломила кусок питы, макнула в соус и протянула мне. — Ешь. Мужество без калорий плохо держится.

— Это забота?

— Это профилактика твоего идиотизма.

— Значит, любовь.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Очень возможно.

И вот после таких слов можно было спокойно не есть вовсе. Но я все-таки поел. Мужчина должен уметь совмещать романтику и белки.

Потом был рынок. Шумный, разноцветный, с тканями, посудой, кожей, золотистой мишурой сувениров, связками чеснока, специями, фруктами, свитерами, шарфами, магнитами — ладно, магнитов тогда почти не было в нашем понимании, но всякого мелкого добра хватало — и с ощущением, что здесь действительно можно купить что угодно. Греция будто решила доказать всем, что она не только про колонны и мифы, а еще и про торговаться, нюхать, пробовать, выбирать.

— Тут все есть, — сказал Витя, вертя в руках какой-то ремень.

— Кроме дисциплины в твоем шкафу, — отрезала Лена Самохина.

— Это мой творческий порядок.

— Это археологический слой.

Девчонки выбирали шарфики, браслеты, какие-то мелочи. Ребята — ножички без покупки, значки, футболки, открытки, а Вано пытался купить половину рынка силой личного обаяния и трех английских слов.

И тут мы увидели шубы.

Много шуб.

Меховые лавки стояли одна за другой, как если бы Афины были не у теплого моря, а где-нибудь между Воркутой и вечной мерзлотой.

— Подождите, — сказал я. — А это зачем?

— Что? — спросила Ася.

— Шубы. Здесь. В стране, где пальмы.

Серёжа мгновенно оживился: — Может, для философов. Чтобы мысль не мерзла.

— Или для туристов из стран, где зима — это не слухи, — сказал Костя.

Вано, крайне серьезный, произнес: — Экспорт, Дан. Мировая экономика. Ты должен мыслить шире.

— Я мыслю. Но не настолько мехово.

Таня засмеялась: — Ты такой растерянный, как будто тебе лично изменили климатом.

— Просто я люблю, когда вещи логичны.

— Тогда не смотри слишком внимательно на мир, — сказала Ася. — Разочаруешься.

На рынке мы купили всякой мелочи — платок для мамы, безделушку для тети Иры, значок, несколько открыток, маленький брелок в виде совы, на который Ася посмотрела, а потом сделала вид, что не смотрела. Я, естественно, заметил и купил.

— Это что? — спросила она, когда мы отошли.

— Сова.

— Я вижу.

— Умная птица. Символ мудрости. Афины. Все логично.

— А мне зачем?

— Ты же терпишь меня. Значит, нужна особая поддержка высших сил.

Она взяла брелок, провела пальцем по металлу и тихо сказала: — Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Ты слишком часто это говоришь.

— Просто я слишком часто хочу что-нибудь тебе дать.

Она ничего не ответила. Только взяла меня под руку. И этого было более чем достаточно.

На обратный вылет мы ехали уже другими. Не старше на годы — хотя кто знает, иногда и на годы, — но плотнее внутри. Поездки вообще странная штука. Даже короткая вынимает человека из привычного контекста и показывает, кто он без родного подъезда, без расписания, без знакомых углов. А если внутри поездки еще матч, победа, драка, интервью, чужой город и любимая девушка рядом — то материал для внутренней работы богатейший.

В аэропорту обошлось без новых международных происшествий. Таня, правда, при досмотре сама гордо выложила штопор на лоток, как будто это была ее личная декларация независимости.

— Вот, — сказала она. — This is legal now.

Таможенник посмотрел, не понял предыстории, но кивнул. Серёжа согнулся пополам от беззвучного смеха.

Самолет принял нас гулом, ремнями, теснотой кресел и тем ощущением, когда после сильных дней организм вдруг вспоминает, что он вообще-то живой и очень устал.

Мы переговаривались вполголоса.

— Я бы еще осталась, — сказала Лена Астраханская.

— Я тоже, — отозвался Костя. — Здесь свет хороший.

— О, поэт заговорил, — заметил Серёжа.

— Помолчи, — сказала Таня. — Он хотя бы не врёт.

Гриша и Вика обсуждали, что привезут родителям. Артём с Лерой спорили, была ли драка неизбежной. Витя уверял Лену Самохину, что его передача в третьей четверти была гениальной, а не случайной. Вано рассказывал Ане, что откроет ресторан «Тбилиси-Афины» и покорит два моря сразу. Она слушала с тем выражением, с каким девушки слушают любимых хвастунов: вроде и смеются, а вроде уже прикидывают меню.

Я сидел у окна. Рядом Ася. Под нами постепенно уходила Греция — светлая, каменная, морская, шумная, чуть театральная, но очень настоящая.

— Ну что, — спросила она, — какие выводы, товарищ катализатор?

— Афины красивы. Греки упрямы. Мусака опасно хороша. Шубы на юге — оскорбление логике.

— А если серьезно?

Я посмотрел на нее.

— Если серьезно… мир большой. И мы в нем не потеряемся.

Она кивнула, как будто именно это и хотела услышать.

— Я тоже так думаю, — сказала она.

— И еще.

— Что?

— Мне понравилось, как ты на меня смотрела после матча.

— Правда?

— Да.

— А мне — как ты не полез красоваться в интервью.

— Я умею быть скромным. Редко. Но метко.

— Врешь.

— Немножко.

Она засмеялась и положила голову мне на плечо. Просто так. Без объявления войны и мира. Без высоких слов. И вот тогда я окончательно понял, что эту поездку запомню надолго. Не только из-за победы.

Самолет шел на север. Домой. В Ленинград. К снегу, к Неве, к нашим улицам, к привычному воздуху, к будущим матчам, кружкам, разговорам, реформам, взрослым играм государства, в которые нас уже начинали осторожно втягивать, потому что молодежь — это энергия, символ и сырье будущего. Страна раскручивалась, искала новые ходы, новые лица, новые смыслы. И я понимал — чувствовал почти физически, — что нас будут использовать, направлять, поддерживать, наблюдать. Турниры, статьи, стипендии, кружки, поездки — все это не просто так. Это сеть. Большая, умная, политическая. Но пока в ней было место для жизни, любви, игры и мечты — я не видел в этом беды. Вопрос всегда в том, кто кого меняет. Система человека или человек систему.

Думаю я, глядя в иллюминатор, где темнота уже поднималась навстречу крылу. И тут же понимаю — меня опять несет в философию. После Греции простительно.

— Спишь? — тихо спросила Ася.

— Пока нет.

— Тогда скажи честно.

— Что именно?

— Ты рад, что полетел?

Я повернул к ней голову. Она не смотрела — глаза были закрыты, но вопрос был не сонный. Настоящий.

— Да, — сказал я. — Очень.

— Из-за города?

— И из-за города тоже.

— А еще?

Я помедлил секунду.

— Из-за тебя.

Она ничего не ответила. Только чуть сильнее прижалась плечом.

И этого, как выяснилось, вполне достаточно, чтобы человек с памятью о десятках миров сидел в самолете над зимним небом и чувствовал себя бесстыдно, по-человечески счастливым.

Скоро мы будем дома. А потом опять начнется — тренировки, учеба, статьи, кружок информатики, разговоры с Тереховым, внимательный взгляд Воронцова, политический ветер, который уже шевелит шторы страны. Но это будет потом.

А пока мы летели обратно из Афин — школьная команда, их девчонки, тренер, журналист, молодость, победа, немного ссадин, сувенирная сова в кармане и ощущение, что жизнь, зараза такая, становится все интереснее.

И правильно.

Глава 21. Харьков - это не только танки

Харьков.

24 января 1987 года.

Всесоюзный турнир по информатике

Если бы мне кто-то год назад сказал, что я буду мотаться по Союзу не только с баскетбольной командой, но еще и как почти официальный мальчик-плакат новой эпохи — мол, смотрите, товарищи, вот он, правильный советский школьник: и в кольцо кладет, и код пишет, и морду при случае тоже может объяснить, — я бы, наверное, попросил этого человека меньше читать фантастику перед сном.

А теперь — пожалуйста.

Аэропорт жил своей обычной жизнью: гудел, дышал керосином, тащил чемоданы, шуршал плащами, покашливал в очередях. Зимние советские аэропорты вообще похожи на отдельную форму бытия. Там все немного серое, все слегка нервное, везде эта смесь мокрой шерсти, табачного дыма, металла, духов и ожидания. И все при этом куда-то едут с таким видом, будто лично от них зависит судьба страны. Иногда, впрочем, так и есть.

Мы шли группой — я, Ася, Миша, Надя, Терехов, Цейтин, и чуть в стороне Воронцов. Павел Воронцов сегодня был особенно тих. Не в смысле мрачный, нет. Просто включил режим опытного человека: смотрю, запоминаю, не мешаю. Это у него хорошо получалось. Он вообще был опасен именно этим — не лез, не давил, а потом вдруг выдавал такую точную фразу, что хотелось или немедленно стать лучше, или хотя бы выпрямить спину.

— Дан, — сказала Ася, придерживая на плече сумку, — только давай сегодня без приключений.

— То есть с минимально художественным сопровождением? — уточнил я.

— То есть без таможенников, драк, международных скандалов и твоего фирменного лица «я сейчас все объясню».

— Это не лицо. Это гражданская позиция.

— Это беда, — сказала она.

И улыбнулась уголком рта.

Вот за такие вещи человека и добивают. Не пулей — взглядом. Тихо, точно, без права на апелляцию.

На контроле, разумеется, все пошло не совсем гладко. А как иначе. Вселенная со мной давно договорилась: если можно сделать ровно, она попробует с легким скрипом.

У меня в сумке нашли пачку перфокарт, тетрадь в клетку, исписанную формулами, две ручки, яблоко, носки, книгу по теории информации и свернутую в трубку баскетбольную сетку, которую я зачем-то вез с прошлой тренировки и забыл выложить.

Контролер — сухой мужчина с лицом человека, которому в детстве пообещали романтику большой техники, а выдали вечную борьбу с чужими сумками, — долго держал сетку двумя пальцами.

— Это что?

— Символ многопрофильности советской молодежи, — сказал я.

Ася рядом зажмурилась.

— Молодой человек, я серьезно.

— Сетка. Баскетбольная. Не контрабанда. Не оружие. Хотя при желании можно драматично задушить антиобщественный элемент, но это уже вопрос фантазии.

Терехов кашлянул в сторону. Миша отвернулся, уткнувшись в воротник. Надя прикусила губу. Цейтин посмотрел на потолок с выражением глубоко научного страдания.

Контролер перевел взгляд на книгу.

— Теория информации?

— Да.

— И баскетбол?

— Да.

— И сетка?

— Так это как раз баскетбол.

Он посмотрел на меня еще раз. Потом — на список группы. Потом — куда-то внутрь себя, где, видимо, шла непростая борьба между инструкцией и желанием закончить смену без новых форм жизни.

— Проходите, — сказал он.

— Спасибо. Вы укрепили веру в рациональность мира.

— Следующий!

— Видишь? — прошептал я Асе, когда мы отошли. — Я был почти идеален.

— Ты был почти выдворен.

— Но не выдворен же.

— Это у тебя критерии успеха такие? — она подняла брови.

— Я гибкий человек.

— Ты скользкий человек.

— И это тоже полезно.

Она фыркнула, но сумку у меня перехватила, как будто между делом. Я взял ее обратно — тоже между делом. Пальцы соприкоснулись на секунду. Вот и все. Дальше можно сутки молчать, сцена уже сыграна.

Самолет был обычный, с теми самыми креслами, которые созданы, чтобы человек всегда помнил: комфорт — это буржуазная уступка, а настоящий гражданин должен немного терпеть. За иллюминатором ползло белесое поле, на крыле дрожала изморозь. Моторы загудели низко, с нажимом, как будто не запускались, а принимали государственное решение.

Я сел у окна. Рядом — Ася. Через проход — Миша с Надей. Чуть впереди преподаватели. Воронцов устроился так, чтобы видеть нас всех, но не нависать. Опытный волк.

Самолет оторвался от полосы, Ленинград поплыл вниз, в серую зимнюю дымку, и я вдруг поймал ту странную двойственность, которая в последние месяцы преследовала меня все чаще: я одновременно жил внутри этого времени и смотрел на него как человек, который знает, насколько все хрупко, насколько многое еще можно спасти — и насколько легко все пустить под откос.

Харьков.

Второй город Украины, если говорить по-советски — один из важнейших промышленных, научных, студенческих центров. Умный город. Тяжелый. Большой. С инженерным нервом. Не парадная открытка и не провинциальная поза. Там работают, спорят, чертят, считают, собирают станки, ловят идеи, пьют чай в лабораториях, мерзнут на остановках, ругаются на снабжение, а потом все равно делают. Такие города держат каркас страны, даже если сами об этом не думают.

Интересно, каким я его увижу сейчас.

Не из учебника. Не из статистики. А живьем — сквозь зимний автобусный свет, столовую гостиницы, запах улиц, интонации местных ребят, через напряжение, которое уже висело в воздухе и которое большинство взрослых еще предпочитало называть отдельными перегибами.

— О чем думаешь? — тихо спросила Ася.

— О городах.

— Это подозрительно обтекаемо.

— О том, что большие города похожи на людей. У каждого свой способ держать лицо.

— И какой будет у Харькова?

— Сейчас узнаем.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требовал вопрос. Потом кивнула.

— Только, пожалуйста, без попытки немедленно подружиться с историческим процессом.

— Не обещаю. Он сам ко мне липнет.

— Это я уже заметила.

Воронцов, сидевший впереди, слегка повернул голову. Не вмешался. Только уголок рта дрогнул. Слышал. Молчал. И правильно.

_______________________________________________________

В Харьков мы прилетели уже в темнеющий вечер, когда город из автобуса виден обрывками, как плохо проявленная пленка: желтые окна, черные деревья, свет в тумане, редкие люди на остановках, вывески, снежная каша у обочины, троллейбусы, уходящие в боковые улицы, широкие проспекты, здания с массивной уверенностью, которая у южных городов бывает особенной — не северная собранность, а именно широкая, хозяйская, как будто кирпич тут знают по имени.

Автобус вез нас к гостинице, стекла были чуть запотевшие, и город двигался мимо как декорация к фильму, где еще непонятно, комедия сейчас будет, драма или оба сразу.

— Смотри, какой широкий, — сказала Надя, привстав.

— Это проспект, — отозвался Миша с видом человека, который хочет звучать местным экспертом уже через пятнадцать минут после прилета. — Тут, кажется, вообще любят пространство.

— Как ты глубоко проник в душу города, — сказал я.

— Я наблюдателен.

— Ты смотришь в окно с открытым ртом.

— Это тоже способ.

Гостиница оказалась вполне приличной — не роскошной, конечно, но и без отчетливой советской тоски, когда на тебя смотрят стены цвета уставшей манной каши. Здесь было тепло, светло, на первом этаже пахло полированной мебелью, супом из ресторана и чьими-то духами. Дежурная женщина за стойкой смотрела на нас с тем уважительным интересом, который в Союзе часто вызывает организованная молодежь, особенно если про нее уже что-то сказали заранее.

Ночью мы, конечно, долго не шлялись. Терехов держал дисциплину. Но минут десять у входа все-таки постояли — просто вдохнуть город.

Воздух был другой, чем в Ленинграде. Не лучше, не хуже — другой. Суше. Жестче. С легкой примесью дыма и мороза. Город дышал глубоко, без суеты, и где-то далеко, за домами, будто гудел собственным заводским сердцем.

А утром нас подняли рано.

Я проснулся оттого, что в номер уже лез мутный зимний свет. Серый, но честный. Из тех, что не притворяются весной. Миша, с которым мы делили комнату, сидел на кровати и пытался одной рукой пригладить волосы, а другой найти носок. Вид у него был как у молодого ученого, застигнутого врасплох историей.

— Ты жив? — спросил он.

— Частично.

— Сегодня турнир.

— Я заметил. Судя по выражению твоего лица, нас ведут на расстрел алгоритмами.

— Не смешно.

— Значит, волнуешься.

— Немного.

— Это хорошо. Хуже, когда не волнуешься. Тогда или гений, или идиот. Причем на глаз не всегда отличишь.

Он хмыкнул.

Внизу, в ресторане при гостинице, уже собирались участники. Зал был длинный, с белыми скатертями, высокими окнами и официантками, которые двигались с сосредоточенным достоинством людей, на которых с утра возложили кормление будущего страны. Запахи были прекрасны в своей советской ясности: кофе-суррогат, масло, горячий хлеб, каша, омлет, сыр, ветчина, чай, немного жареного лука откуда-то с кухни.

Мы успели до завтрака выйти на улицу — просто пройтись вокруг гостиницы, разогнать сон, посмотреть на город без автобусного стекла. Снег лежал неровно, на тротуарах его уже притоптали, небо было низкое, дома — серьезные, местами почти столичные, а местами с той южной беспечностью в деталях, которую архитекторы не признают, а живые люди очень любят.

Харьков утром оказался не парадным, а настоящим. Студенты спешили, кутаясь в шарфы. Где-то скрипела створка киоска. Мужчина в каракулевой шапке нес огромный сверток и ругался себе под нос так вдохновенно, будто вел философский спор. Троллейбус звякнул на повороте. Возле булочной уже стояли люди.

Город был рабочий, умный и плотный. И мне это понравилось.

— Ну? — спросила Ася, когда мы притормозили у голых деревьев возле гостиницы. — Каков твой диагноз урбанистической личности?

— Серьезный парень, — сказал я. — Не красуется. Но если надо — объяснит.

— Ты сейчас про город или про себя?

— Я многослоен.

— Ты невозможен.

— А ты рано утром особенно красивая.

Она посмотрела прямо на меня. Щеки чуть розовые от мороза, волосы выбились из-под шапки, глаза сонные и внимательные сразу. Опасное сочетание.

— Это ты зачем сказал? — тихо спросила она.

— Для объективности наблюдений.

— Ненаучно.

— Зато честно.

И она не отвела взгляд сразу. Вот и все. Этого хватило, чтобы утро стало не серым, а правильным.

За завтраком было шумно. Наши, местные, кто-то из других городов, преподаватели, сопровождающие. Ложки звенели, стулья двигались, кто-то нервно повторял термины, кто-то делал вид, что вообще не волнуется.

— Если мне попадется что-нибудь на двоичную симметричную модель канала, я запою, — мрачно сказал Миша.

— Не надо, — сказала Надя. — Нас снимут с конкурса за нарушение общественного порядка.

— А если про коды Хэмминга? — спросил я.

— Тогда я заплачу.

— Это уже ближе к искусству.

Терехов сел напротив нас, налил чай и посмотрел поверх стакана.

— Сегодня без цирка, пожалуйста.

— Александр Николаевич, — сказал я серьезно, — мы — торжество дисциплины и математической мысли.

— Меня именно это и тревожит.

Цейтин усмехнулся.

— Не давите на них. Они и так сейчас перегреются.

— Я не давлю, — сказал Терехов. — Я напоминаю. Главное — не пытаться выглядеть умнее задачи. Решайте то, что есть.

— Это вы сейчас всем или конкретно Дану? — спросила Ася.

— В первую очередь Дану, — ответил Терехов. — У него есть опасная привычка вступать с миром в полемику.

— Иногда мир первый начинает, — заметил я.

— И ты, конечно, вынужден отвечать?

— Я вежливый.

— Вот это самая тревожная часть.

Смех немного снял напряжение. И правильно. Перед такими вещами человеку нужно или молчать камнем, или смеяться. Среднее редко работает.

______________________________________________________

Турнир проходил в солидном учебном корпусе — высокие потолки, длинные коридоры, на стенах стенды, схемы, лозунги, портреты людей, которые когда-то тоже что-то придумали и теперь смотрели на нас с выражением спокойной требовательности. В аудиториях было тепло, пахло мелом, бумагой, немного пылью и той самой учебной электричеством, которую невозможно объяснить, но сразу узнаешь: здесь много думают.

Тема — кодирование и исправление ошибок.

Вот тут уже мне стало по-настоящему весело.

Потому что это вообще красивая штука. Не в школьном смысле «выучил-ответил», а в смысле — цивилизация, если вдуматься, и держится на том, что люди все время пытаются передать смысл через шум. Слова, сигналы, числа, взгляды, законы, любовь, приказы, молитвы — все идет через помехи. И вопрос всегда один: как доставить важное, если мир упорно портит канал.

Ну да. Символично, конечно.

Нас рассадили. Задачи раздали. Шуршание бумаги. Пауза. И тот самый момент, когда аудитория вдруг становится тише тишины, потому что сотни мыслей одновременно бросаются в одну точку.

Я опустил глаза на лист.

Хэмминговы расстояния. Обнаружение и исправление одиночных ошибок. Оптимальные избыточности. Оценка количества контрольных разрядов. Одна задача была почти демонстративно красива — на построение кода под заданные ограничения. Еще одна — с подвохом, как я люблю: внешне школьная, а на самом деле проверяет не формулу, а голову.

Ну, здравствуй.

Ручка пошла быстро. Я всегда любил такие моменты — когда реальность, со всей своей мутью, политикой, подковерными играми, романами, драками, страхами, внезапно сужается до чистой структуры. До отношений элементов. До того места, где истина не зависит от интонации.

Слева кто-то засопел. Справа нервно перелистнули лист. На первом ряду местный парень поднял руку, потом тут же опустил — сам понял. Преподаватели ходили вдоль рядов, смотрели, но не вмешивались. И правильно. Здесь уже каждый сам за себя — и за свою ясность.

Одна из смешных сцен случилась примерно через сорок минут, когда Миша, сидевший через ряд, так ожесточенно считал минимальную длину кода, что сломал карандаш. Не театрально, а по-настоящему — щелк, и половина улетела вперед.

Местный наблюдатель вздрогнул.

Миша поднял руку.

— Мне нужен еще карандаш.

— Ручка у вас есть.

— Карандаш думает мягче, — совершенно серьезно сказал он.

Я чуть не заржал в лист.

Наблюдатель несколько секунд переваривал эту метафизику, потом все-таки дал ему карандаш.

Еще через какое-то время у Нади слетела заколка, и волосы упали на лицо. Она раздраженно сдула прядь, не отрываясь от задачи, и в этом было что-то настолько человеческое и земное среди всех этих кодовых таблиц, что я вдруг поймал себя на улыбке. Вот из таких вещей и складывается нормальная страна: люди решают сложные задачи, злятся на волосы, ломают карандаши, спорят о формулах и потом идут есть котлеты.

Моя работа шла уверенно. Не потому, что я такой сияющий гений — хотя иногда, чего уж, приятно не скромничать, — а потому, что за плечами у меня был не только этот мир и не только школьный кружок. Я видел цивилизации, где ошибки связи стоили флотам звездных систем. Видел культуры, где передача смысла считалась сакральным искусством. Видел боевые сети, у которых отказ одного узла означал смерть тысяч. И после этого школьная задача про исправление одиночной ошибки казалась одновременно милой и бесконечно важной. Потому что все большое начинается вот с этого — с понимания, как спасти сигнал.

Когда время вышло, аудитория выдохнула так, будто всем одновременно разрешили снова быть людьми.

— Ну? — спросил я у Миши в коридоре.

— Или отлично, или позор.

— Прекрасный научный диапазон.

— А у тебя?

— У меня два варианта: либо все хорошо, либо я где-то слишком красивый и потому ошибся.

Надя засмеялась.

— С таким уровнем само-восхищения тебе надо в телевидение.

— Мне уже поздно. Я ушел в теорию.

Ася подошла позже. Она не участвовала как конкурсант, но крутилась рядом как юная журналистка — записывала, смотрела, ловила лица, интонации, движение. И у нее это выходило чертовски хорошо. Она вообще удивительно быстро училась видеть не только событие, но и нерв события.

— Ну как? — спросила она.

— Живы. Местами прекрасны.

— Это я и так вижу. По существу?

— По существу — тема хорошая.

— Ты сейчас похож на человека, который вместо ответа уже пишет предисловие к учебнику.

— Я объемен.

— Это все уже слышали.

— Но признали.

— Не всеми инстанциями.

— Самые важные признали.

— Кто же?

— Ты.

Она покачала головой. И все равно чуть улыбнулась. Ну и ладно. Мне много не надо. Мне надо ровно столько, чтобы день держался на внутреннем токе.

________________________________________________________

После подведения итогов, когда стало ясно, что наши выступили более чем достойно, нас отловили в коридоре.

Именно так. Не пригласили. Не любезно окликнули. А именно отловили — в хорошем, советском, организованном смысле.

Воронцов возник слева, как всегда, спокойно и точно. За ним — Цейтин и Терехов. Вид у всех троих был такой, будто они сейчас будут либо хвалить, либо использовать. Скорее второе. Впрочем, в нынешней ситуации это часто совпадало.

— Так, молодежь, — сказал Воронцов. — Сейчас будет интервью.

— Прямо вот сейчас? — спросил Миша.

— Нет, через пять лет, — ответил Воронцов. — Конечно сейчас.

— А можно мне сначала перестать быть похожим на человека после интеллектуального пожара? — спросил я.

— Нельзя, — сказал Терехов. — Это даже полезно. Видно, что работал.

— Александр Николаевич, вы беспощадны.

— Я реалист.

Журналист оказался из «Комсомольской правды» — молодой, быстрый, в хорошем пальто, с блокнотом, лицом человека, который умеет за день взять пять интервью, дважды перекусить на ходу и вечером еще сдать живой текст. Такой тип новой журналистики уже пробивался: меньше официоза, больше людей, характеров, конкретики.

— Значит, это и есть ваши герои? — спросил он, глядя на нас с прищуром.

— Не наши, — сухо сказал Воронцов. — Свои собственные.

Хорошая формулировка. Я отметил.

Нас поставили у окна, где света было больше. Я, Ася, Миша, Надя. Четверка, которая довольно точно показывала, чем сейчас хотели торговать наверху в хорошем смысле слова: умные школьники, живые лица, сочетание науки, энергии, молодости, нормальности. Не музейные отличники. Не картон. А именно будущие люди.

— Представьтесь коротко, — сказал журналист. — Кто вы, чем живете.

Миша начал первым, как самый дисциплинированный. Про кружок, интерес к программированию, математику, желание поступать дальше по специальности. Надя — спокойно, четко, без лишнего кокетства, рассказала, что ее увлекают алгоритмы и что информатика — это не «сидеть у железки», а учиться мыслить структурно.

Ася говорила как журналистка-участница, чуть в сторону от конкурсной темы — о том, что вокруг новых направлений возникает живая молодежная среда, что ребята едут, общаются, начинают видеть страну шире, чем свой район и свой класс. И, конечно, говорила хорошо. С ясной головой, с мягкой интонацией, без канцелярита. Я слушал и ловил себя на довольно глупой, но приятной мысли: вот так, наверное, и выглядит человек, с которым хочется не просто гулять, а строить внутри себя длинный разговор на годы.

Потом журналист повернулся ко мне.

— А вы — Дан Латин? Я о вас уже слышал.

— Надеюсь, не только плохое.

— Говорят, вы одновременно баскетболист и призер по информатике. Необычное сочетание.

— Удобное, — сказал я. — Голова и ноги лучше, когда не ссорятся.

Он засмеялся и быстро записал.

— Как это сочетается на практике?

— На практике очень просто. В баскетболе тоже нужно видеть структуру, темп, ошибки, варианты развития. А в информатике полезно иметь характер и привычку держать удар. И там и там ты работаешь не только сам — ты в команде, даже если формально сидишь один над задачей. За тобой люди, которые тебя учили, тянули, спорили с тобой, иногда ругали. Так что если во мне есть что-то интересное, это не «ой, смотрите, чудо-ребенок». Это среда.

— То есть вы против культа одиночек?

— Я против вранья, — сказал я. — Одиночка без среды — редкая и нестабильная конструкция. А у нас есть школа, тренеры, преподаватели, товарищи. Мы вместе растем быстрее.

Воронцов стоял чуть в стороне. Лицо спокойное. Но я видел — запомнил. Не слова даже, а то, что я не полез в позу. Хорошо. Потому что история и правда набирала ход. Не моя личная — шире. Страна начинала искать новые лица, новые интонации, новые доказательства того, что она еще может не только маршировать, но и думать. И если меня собирались в эту схему вставлять — ладно. Но тогда я буду стараться, чтобы в схеме оставалось живое.

— А чего вы хотите дальше? — спросил журналист.

— Чтобы это не было разовой красивой акцией, — ответил я. — Чтобы кружки были не только в крупных городах. Чтобы ребят не пугала техника. Чтобы соревнования были настоящими, с задачами, с призами, с возможностью расти. И чтобы умный школьник у нас не выглядел подозрительным объектом.

Журналист усмехнулся.

— Бывает и так?

— У нас много чего бывает. Но мы, кажется, учимся.

— И баскетбол бросать не собираетесь?

— Нет. Я жадный. Мне все интересно.

— А отдыхаете когда?

— В дороге, — сказал я. — Иногда во сне. Иногда рядом с хорошими людьми.

Я это сказал и только потом понял, что Ася стоит совсем близко. И молчит. И, кажется, слышит не хуже Воронцова.

Ну и ладно. Пусть.

____________________________________________________

После турнира нас не загнали сразу в автобус. Что уже было маленькой победой разума над административным инстинктом. Вместо этого организовали прогулку по городу с местными ребятами — участниками от Харькова. Отличная идея. Если хочешь сшивать страну, мало возить людей на официальные мероприятия. Надо, чтобы они вместе мерзли на улице, спорили, ели, смеялись, показывали друг другу короткие пути, свои дворы, любимые булочные, места, где «тут вообще-то лучше летом, но и сейчас ничего».

Харьковские ребята были хорошие — разные, шумные, нормальные. Один высокий и лопоухий, Сашка, говорил быстро и с удовольствием все комментировал. Другой, Игорь, наоборот, был сдержанный, с очень ясными глазами, из тех, кто сначала слушает, а потом вдруг говорит самую умную вещь. Девчонки тоже держались без ужимок — уверенные, теплые, с той местной интонацией, где мягкость легко соседствует с ехидцей.

Город днем открылся шире. Просторные площади, серьезные здания, ритм большого индустриального центра, но не мертвого, а живого. Здесь было ощущение глубины — слоев, масштабов, движения людей, которые не просто проживают пространство, а пользуются им по делу. Я такое уважал.

Мы шли, разговаривали, местные показывали то одно, то другое. Воронцов, Терехов и Цейтин держались позади, не исчезая, но и не нависая. Правильно. Молодежи иногда надо дать пространство — только так и слышно, что она думает на самом деле.

И тут все и началось...

Глава 22. Харьков наш? Будет наш...

Харьков.

24 января 1987 года.

Да, тут вот и началось...

На одной из улиц — не центральной до пафоса, но вполне людной — нам навстречу вывернулась компания парней постарше нас. Не шпана в чистом виде. Хуже. Тот тип городских молодых дураков, у которых уже есть не только кулаки и гонор, но и идея, причем идея плохая, наполовину заемная, наполовину выдуманная, а потому особенно липкая.

Смотрели вызывающе. Один, в темной куртке и вязаной шапке, с резким лицом и тонкими губами, сразу взял тон.

— О, кацапы понаехали.

Местные наши сразу напряглись. Воздух поменялся мгновенно. Вот секунду назад был город, снег, разговор, девчонки поправляют шарфы. А теперь — запах драки. Он всегда один и тот же. Даже до первого движения.

— Полегче, — сказал Игорь из харьковских.

— А что такое? — усмехнулся тот. — Правду сказать нельзя? Неньку Украину давят, а они тут ходят.

Ну да. Вот оно. Уже здесь. Уже не просто кухонное ворчание отдельных взрослых, а юношеское, гордое, глупое и потому опасное пережевывание чужих тезисов.

Я шагнул чуть вперед.

— Слушай, — сказал я спокойно. — Если уж так любите традиции, давайте по традиции. Вы ж от казаков, от запорожцев, как я понимаю? Так у казаков сначала выходил один.

Он сощурился.

— Чего?

— Один на один, — пояснил я. — Без свалки. Без визга. Если уж вам надо что-то доказать — давайте красиво. И людям не мешать.

За спиной Ася очень тихо выдохнула. Я почувствовал это спиной, не ушами. Забавная штука — когда кто-то становится для тебя отдельным органом чувств.

Тот парень оглянулся на своих. Для их компании отступить после такого предложения значило потерять лицо. А принять — рискнуть челюстью. Непростой выбор для молодого патриота.

— Думаешь, герой? — спросил он.

— Думаю, шуметь проще, чем отвечать, — сказал я. — Проверим?

Он скинул перчатки.

Ну и отлично.

Круг образовался быстро. Люди на улице притормозили, но не полезли. Уличная логика тут везде одинаковая: пока все более-менее по правилам, зрители предпочитают быть зрителями.

Он пошел первым — зло, резко, с привычкой драться не первый раз, но без школы. Широкий правый. Проверка на испуг.

Я убрал голову, шагнул в сторону, коротко ткнул в корпус. Не сильно — обозначил. Он озверел, пошел плотнее, размашисто, пытаясь задавить массой и наглостью. А я это любил. Наглость — самая удобная форма предсказуемости.

Еще шаг. Еще уход. Левой снизу в солнечное. Он согнулся. Тут же — ладонью по затылку вниз, коленом не стал, не нужно, вместо этого короткий боковой в скулу, когда он рванулся подняться.

Все.

Он сел в снег не красиво, а по-человечески нелепо, с обидой и хрипом.

Я отступил на шаг.

— Хватит.

Его приятели дернулись, но я уже повернулся к ним всем сразу. Иногда главное не победить, а правильно встать после. Тело, взгляд, голос. Чтобы люди поняли: второй раунд будет не романтический.

— Вы послушайте меня теперь, — сказал я. — Только без истерики. Мы одна страна и один народ. Вас сейчас учат не гордиться своим краем — это нормально, это правильно, любить свое надо, — а ненавидеть своих же. Это разные вещи.

Они молчали. Даже те, кто еще минуту назад хорохорился.

— Почитайте историю, — продолжил я. — Не лозунги, а историю. Когда вообще возник термин «украинцы» в его нынешнем политическом смысле. Кто его продавливал. Зачем. Кому выгодно, чтобы большой народ резали на куски и стравливали друг с другом. Нас раскалывают, растаскивают в стороны. А зачем? Чтобы мы стали меньше, слабее, беднее, глупее?

Я говорил спокойно. Не орал. И именно поэтому, кажется, доходило.

— Есть славяне восточные. Есть русские — как общность огромной страны, которая выросла из той самой Руси. Это не про «ты такой, а ты не такой». Это про общее пространство, общую кровь, общую историю, общую силу. Нас почти двести миллионов. Мы большие. Мы можем ехать куда угодно, жить где угодно, учиться где угодно. У нас сборные, институты, города, заводы, космос, наука. А вы что хотите? Запереться каждый в своей обиде? И кому от этого лучше будет?

Я увидел, как у одного из них — совсем молодого, рыжего — дернулась щека. Слушает. Уже не только злится — слушает.

— У каждого русского в крови Украина, — сказал я. — У каждого с Украины — в крови Россия. Это жилы одного тела. Рубить жилы и нервы — плохая идея. Очень плохая. Подумайте хотя бы об этом, прежде чем орать про кацапов.

Тишина.

Снег под ногами. Машина прошла дальше по улице. Где-то звякнул трамвай. Мир не рухнул. И это было хорошо.

Поднявшийся с земли парень смотрел на меня мутно, тяжело, но уже без прежнего задора. Боль, злость, стыд — полезный иногда коктейль.

— Пошли, — буркнул он своим.

И они ушли. Не красиво, не победно. Но ушли сами.

Я выдохнул.

Сзади почти сразу накатил шум — местные ребята заговорили, кто-то ругнулся, кто-то начал пересказывать только что увиденное так, будто сам участвовал в каждой фазе. Обычное дело. После драки всегда рождается десять версий, и девять из них лучше оригинала.

Ася подошла ближе.

— Ты ненормальный, — сказала она очень тихо.

— Есть немного.

— Я не про драку.

— А про речь?

— Да.

— Слишком пафосно?

— Нет, — сказала она и посмотрела так, что у меня внутри что-то коротко и глупо качнулось. — Слишком всерьез.

Ну да. А как еще? Иногда шутить поздно. Иногда надо бить. Иногда — говорить. Желательно понимать разницу.

Воронцов стоял в стороне, засунув руки в карманы пальто. Лицо непроницаемое. Но я опять увидел: услышал. Записал. И пока — молчит.

___________________________________________________________

После такого организму полагалась простая, добрая, очень земная награда: еда.

Мы нашли кафе — точнее, нас в него почти торжественно повели местные. Снаружи ничего особенного, а внутри — тепло, пар от кухни, стекла чуть запотевшие, на вешалках пальто, за столами люди, звон посуды, запах жареного мяса, бульона, хлеба, лука, перца. Вот это и есть настоящая дипломатия народов. Не протоколы. Суп.

— Садитесь, садитесь, — сказал Сашка-харьковчанин. — Тут нормальное место.

— После твоего «нормальное» я жду гастрономического откровения, — сказал я.

— Не умничай. Сейчас сам увидишь.

Увидел. Принесли борщ — густой, темный, с правильной кислой глубиной, со сметаной, чесноком и таким запахом, что на минуту все разговоры в нашей части зала стали менее идеологическими и более человечными. Потом вареники, потом жаркое, кому-то котлеты, кому-то печень, салаты, черный хлеб, компот.

— Если информатика будет так развиваться, я готов ездить на турниры ежемесячно, — заявил Миша, поднимая ложку как знаменосец новой эпохи.

— Ради науки? — спросила Надя.

— Ради комплексного развития личности.

— Через сметану?

— Это универсальный носитель прогресса.

Мы смеялись, ели, обменивались впечатлениями. Напряжение после стычки постепенно сползало, растворяясь в тепле, в шуме зала, в простых движениях — налить, передать хлеб, подвинуть тарелку, попробовать у соседа, спорить, у кого борщ правильнее: ленинградский — теоретически, или харьковский — практически.

Я сидел рядом с Асей. Не вплотную, но достаточно, чтобы чувствовать тепло ее плеча, когда она наклонялась к столу. Иногда этого уже слишком много. Иногда — ровно столько, чтобы человек вел себя как идиот и был при этом абсолютно счастлив.

— Ты опять где-то не здесь, — сказала она, поддевая вилкой вареник.

— Я здесь. Очень даже.

— Тогда почему смотришь так, будто собираешь материал для философского трактата о борще и национальном единстве?

— Потому что тема богата.

— Бедная страна, — сказала она.

— Наоборот. Богатая. Просто не всегда это понимает.

Потом мы пошли на рынок.

И вот тут Харьков показал уже другой характер — не учебный и не официальный, а торговый, живой, хваткий. Рынок был густой, шумный, с особым ритмом, где каждый второй что-то предлагает, каждый третий оценивает, а каждый четвертый уже знает, где дешевле, но все равно стоит здесь, потому что «у этого лучше».

И да — чувствовалось, что сюда многое проникает с Запада быстрее и смелее, чем в Ленинград в обычной районной жизни. Не то чтобы витрина капитализма, конечно, но движение товара, живая оборотистость, вещи поинтереснее, чем в стандартном универмаге, — все это было заметно. Куртки, сумки, обувь, свитера, какие-то модные мелочи, кассеты, импортные ручки, значки, духи, польская косметика, венгерские и югославские штуки, которые в глазах советского человека уже почти легенда.

Девчонки, естественно, оживились.

Парни тоже, просто мы делали вид, что нас интересует исключительно технологическая сторона вопроса.

— Дан, смотри, — сказала Надя, показывая на набор цветных фломастеров. — Импортные.

— Вижу. Орудие художественного влияния.

— Возьму брату.

— Бери. Пусть растет опасным человеком.

Я сам купил пару ручек, блокнот получше, чем школьный, и, немного подумав, маленький брелок в виде баскетбольного мяча — совершенно дурацкий, но симпатичный. Не себе. Асe. Почему именно его — не знаю. Может, потому что в нем было сразу две мои жизни в этой странной новой реальности. Может, потому что я идиот. Что тоже нельзя исключать.

На продуктовой части рынка было вообще прекрасно.

Сало — белое, розовое, с перцем, с чесноком, тонкое, толстое, копченое. Рыба — вяленая, соленая, речная, морская, с блеском чешуи под лампами. Мясо — серьезно разложенное, как на выставке плотоядного реализма. Соленья. Капуста. Огурцы. Банки. Запах укропа, дыма, чеснока, свежего хлеба. Люди говорили громко, с удовольствием, торговались не из нужды даже, а из уважения к ритуалу.

— Это надо домой взять, — сказал Миша, глядя на кусок сала так, будто видел перед собой философский камень.

— Ты его в Ленинград как повезешь? — спросил я.

— С честью.

— Оно тебя победит по запаху еще в до отъезда.

— Значит, поеду героем.

Мы пробовали кусочки, которые давали продавцы, покупали что-то родным — конфеты, колбасу, местные сладости, кому что. Я взял для дома хороший кусок копченой рыбы и коробку конфет — не потому, что дома без меня голодают, конечно, а потому что после поездки надо возвращаться не с пустыми руками. Так устроен нормальный человек.

А потом, уже под вечер, нагруженные пакетами, подуставшие, сытые, мы вернулись в гостиницу.

И город за окнами снова стал чуть киношным. Только теперь уже своим.

_______________________________________________________

Отъезд всегда странная штука.

Пока ты в городе — он кажется временной площадкой, фрагментом пути, декорацией к конкретной задаче. Но стоит начать собирать вещи, заворачивать покупки, сверять билеты, натягивать пальто, и внезапно выясняется, что город успел войти в тебя куда глубже, чем положено двухдневной поездке. Через еду, через лица, через воздух, через случайную драку, через архитектуру, через то, как местные говорят слово «да» или смеются в пол-оборота.

Утром в гостинице был тот особый выездной шум, который я знаю уже слишком хорошо: хлопают дверцы шкафов, кто-то ищет второй носок, кто-то спорит, поместится ли банка с чем-то стратегически важным в сумку, девчонки проверяют, ничего ли не забыли, взрослые делают вид, что никто не опоздает, хотя внутренне уже готовы к худшему.

— Это чье? — спросил Миша, поднимая с пола сверток.

— Если там формулы, мое, — сказал я.

— Там, кажется, колбаса.

— Тогда не мое. Хотя связь с математикой неочевидно, но есть.

— У тебя все связано с математикой.

— И с едой.

— Это уже честнее.

Внизу нас ждал автобус. Харьков был холодный, собранный, чуть дымчатый. Утренний город всегда меньше позирует. И от этого, как ни странно, становится ближе.

Я сел у окна. Ася — рядом. Пакеты, сумки, книги, покупки, чьи-то шапки, чей-то термос. Миша с Надей опять переговаривались через проход. Терехов проверял состав с выражением человека, который если и доверяет миру, то только после переклички. Цейтин был задумчив и, кажется, уже мысленно перерабатывал вчерашние выступления в какие-то более крупные выводы. Воронцов сидел ближе к задней части автобуса и молчал. Все еще молчал.

— Ты купил что-то совсем бессмысленное? — спросила Ася.

— Да.

— Что?

— Это секрет.

— Значит, точно бессмысленное.

— Самые важные вещи всегда выглядят бессмысленно.

— Ты сейчас про науку, любовь или брелок?

Я повернулся к ней.

— Почему сразу брелок?

Она чуть прищурилась.

— Потому что у тебя лицо человека, который тайно купил брелок.

Я несколько секунд смотрел на нее.

— Мне опасно рядом с тобой. Ты слишком многое видишь.

— Поздно. Уже рядом.

И сказала это таким ровным голосом, что внутри у меня все опять слегка поехало. Совсем немного. Но ощутимо. Вот ведь человек. Без всяких признаний, без постановочных сцен. Просто садится рядом в автобусе и делает мир опасно хорошим.

До аэропорта ехали молча участками. Иногда кто-то что-то говорил, потом опять все смотрели в окна. За стеклом тянулись улицы, редкие прохожие, заводские пространства, дома, афиши, остановки, снег. Я думал о том, что Харьков и правда хороший город. Умный, сильный, широкий. И от того особенно неприятно было чувствовать — да, пока еще слабо, пятнами, разговорами, компаниями вроде вчерашней, — как в этот город уже пытаются ввинтить чужую мысль: что его сила не в связи, а в отрыве. Что величие — в обиде. Что идентичность строится через отрицание.

Чушь, конечно. Но чушь заразная.

В самолете стало полегче. Когда человек уже сдал багаж, сел на место и понял, что ближайший час-полтора от него ничего не зависит, он сразу становится добрее и разговорчивее. Даже советский школьник с пакетом копченой рыбы.

Мы летели обратно, и по салону шло тихое оживление. Кто-то уже рассматривал покупки. Миша показывал Наде импортную ручку так, будто держал в руках кусок будущего. Терехов в полголоса обсуждал с Цейтиным уровень задач. Воронцов листал блокнот.

Я достал тот самый брелок и, прикрывая ладонью от лишних глаз, положил его Асе на колени.

Она посмотрела вниз.

Потом на меня.

Брелок был маленький, оранжево-коричневый, смешной, почти детский — баскетбольный мячик на металлической цепочке.

— Господи, — сказала она тихо. — Ты все-таки купил брелок.

— Я же говорил, что я многослоен.

Она взяла его пальцами. Очень осторожно, как будто вещь могла оказаться важнее своего смешного размера.

— Это мне?

— Нет, конечно. Это символ межотраслевого развития. Просто временно у тебя.

— Врун.

— Есть немного.

Она несколько секунд молчала, рассматривая брелок. Потом, не глядя на меня, сказала:

— Спасибо.

И все. Но сказала так, что я бы за одно это «спасибо» еще раз сходил на турнир, на рынок, в драку и даже на контроль с сеткой.

________________________________________________________

Разговор сам пришел, когда самолет уже шел ровно, моторы гудели спокойно, а за иллюминатором лежала мутная белизна облаков.

— Хороший город, — сказала Ася.

— Очень.

— И люди хорошие.

— Да.

Она чуть повертела брелок в пальцах.

— Но что-то там нехорошее есть. Ты тоже почувствовал?

— Конечно.

— Их ведь правда настраивают.

— Угу.

Она посмотрела вперед, не на меня.

— Эти вчерашние… они же не сами это придумали.

— Не сами, — сказал я. — Такие идеи редко рождаются снизу в чистом виде. Их подкидывают, оформляют, подогревают, дают язык для злости. А дальше молодежь подхватывает, потому что ей хочется быть значительной. Особенно в шестнадцать-семнадцать лет. Очень легко спутать гордость с враждой. И очень трудно потом разлепить.

— Что-то надо делать, — сказала она почти шепотом.

Вот это было интересно.

Не «ужас какой». Не «главное — подальше». А именно: что-то надо делать.

Я повернулся к ней.

— Да.

— Но что?

— Говорить раньше, чем поздно. Возить людей друг к другу. Не только делегациями сверху, а вообще — турниры, обмены, лагеря, соревнования, кружки. Чтобы ленинградский парень дружил с харьковским не через газету, а лично. Чтобы потом, когда ему в ухо начнут лить про чужих, у него перед глазами был не лозунг, а конкретное лицо. С которым он ел борщ, спорил про коды и мерз на остановке.

— Этого хватит?

— Нет, — сказал я. — Но это начало. Нужны книги, статьи, нормальный разговор об истории без подлости. Нужно объяснять, что любовь к своему не требует ненависти к соседу. Нужно, чтобы наверху не зевали. И чтобы внизу не стеснялись выглядеть старомодными, когда говорят слово «вместе».

Она кивнула.

— Ты когда так говоришь, у тебя лицо взрослое.

— Это оскорбление или комплимент?

— Не знаю.

— Тогда приму как угрозу.

Она усмехнулась. А потом вдруг, совсем тихо:

— Я испугалась вчера.

— Я знаю.

— Не за речь.

— И это знаю.

— Самоуверенный какой.

— Я просто видел твое лицо.

— Не смотри так внимательно.

— Поздно.

Она на секунду прикрыла глаза и покачала головой. Потом все-таки улыбнулась — устало, нежно, чуть беспомощно. Самая опасная ее улыбка.

Через проход Миша, как назло, именно в этот момент спросил:

— Дан, а ты копченую рыбу куда дел?

— В стратегический резерв.

— Она пахнет на весь самолет.

— Значит, резерв работает.

Смех разрядил момент. И хорошо. Не все надо договаривать до конца сразу. Некоторые вещи сильнее живут в полутонах.

__________________________________________________________

Ближе к концу полета к нам подсел Воронцов.

Вот просто взял и пересел на свободное место напротив. Без особой церемонии. Но у меня внутренне сразу щелкнуло: сейчас что-то будет.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Асю, потом на брелок в ее руке. Ничего не сказал. Опытный человек. Не полез на минное поле юношеской символики.

— Как впечатления от Харькова? — спросил он.

— Хорошие, — сказала Ася.

— Город сильный, — добавил я.

— И?

Вот это «и» было хорошее. Профессиональное. Не из праздного любопытства. Из понимания, что главное обычно стоит после первого прилагательного.

Я пожал плечами.

— И его пытаются качать.

— Уже? — спросил Воронцов спокойно.

— Уже, — сказал я. — Пока локально. Группки, разговоры, жесты, словечки. Но это не пустота. Это семена.

Он кивнул, будто услышал ровно то, что ожидал.

— Я вчера слышал, — сказал он.

— Я понял.

— Складно говорил.

— Старался не для красоты.

— Это тоже понял.

Он помолчал. Самолет гудел ровно. Кто-то в хвосте о чем-то спорил. Стюардесса прошла мимо с тем выражением лица, которое бывает только у людей, обязанных сохранять любезность в ограниченном алюминиевом объеме.

— Вы оба правы, — сказал Воронцов наконец, глядя то ли на нас, то ли чуть дальше. — Что-то надо делать. Наверху это тоже начинают понимать. Но медленно.

— Медленно — плохо, — сказал я.

— Быстро в таких вещах тоже опасно, — возразил он. — Если начать дубинкой, получится мученичество. Если молчать — получится гниение. Значит, надо умнее.

— А умеют?

Он посмотрел на меня с легкой усмешкой.

— Учимся. Все учимся, Дан. В этом и проблема, и надежда одновременно.

Хорошо сказано. Без позы. Без начальственного фальша. Я такое уважал.

— Вы напишете об этом? — спросила Ася.

— Не в лоб, — сказал Воронцов. — Но напишу о другом. О связях. О поездках. О том, зачем мальчишки и девчонки из разных городов должны видеть друг друга живьем. Иногда это работает лучше прямой полемики.

— Работает, — сказал я.

Он кивнул.

— А ты, Латин, поосторожнее.

— В каком смысле?

— Во всех, — ответил он. — Ты сейчас удобен для многих. Как символ, как пример, как лицо. А удобных людей любят использовать. Даже с лучшими намерениями.

— И что делать?

— Не зазнаваться. Не врать. И помнить, что ты не плакат.

— Это я как раз хорошо помню.

— Вот и держись за это.

Он поднялся и вернулся на свое место.

Я смотрел ему вслед и думал, что, возможно, именно такие люди сейчас и были нужны стране больше всего — не крикуны, не деревянные оптимисты, а те, кто еще умеет видеть сложность и при этом не сдается. Воронцов был не герой на броневике. Но он был из тех, кто удерживает ткань, пока другие ее рвут или перешивают.

__________________________________________________________

Когда самолет пошел на снижение, все оживились окончательно. Ленинград ждал нас своей влажной серой правдой, своей северной логикой, своими набережными, кружками, тренировками, автобусами, тетрадями, родителями, разговорами, новыми делами.

Мы собирали вещи, застегивали сумки, переглядывались, уже почти на земле возвращаясь в обычный темп.

— Ну что, — сказал Миша, — турнир удался.

— Особенно сало, — заметила Надя.

— Наука тоже, — обиделся он.

— Наука — после сала.

— Это украинский уклон.

— Это здравый смысл.

Я засмеялся.

Ася убрала брелок в карман пальто. Аккуратно. Не как случайную мелочь. И от этого у меня вдруг стало очень тихо внутри. Хорошо тихо.

Мы коснулись полосы. Самолет пробежал, затормозил. Кто-то сразу начал вставать раньше времени, как будто именно сейчас от его порыва зависело скорейшее открытие люка. Советская авиационная традиция, бессмертная как миф.

Я посмотрел в иллюминатор на знакомую зимнюю землю.

Поездка была хорошая. Очень. Полезная, живая, вкусная, умная, тревожная в нужных местах. И я поймал себя на том, что уже не воспринимаю все это как отдельные эпизоды — вот спорт, вот информатика, вот журналисты, вот города, вот политика, вот Ася. Нет. Все начинало срастаться в один поток.

Страна заводилась.

Молодежь втягивали — в спорт, в кружки, в турниры, в поездки, в общественную жизнь. Кто-то наверху делал это из расчета, кто-то из надежды, кто-то из страха перед застоем. Неважно. Важен результат. Людей начинали шевелить. Связывать. Включать. Давать им вкус к большему миру.

А там уже начинались опасности. Потому что живой человек — это всегда риск. Он может вырасти не туда. Может начать думать не по инструкции. Может влюбиться не в тот проект. Может задать неудобный вопрос. Может увидеть, где его пытаются расколоть.

И правильно.

Потому что мертвой страной управлять легче. Но жить в ней — нельзя.

Мы вышли из самолета в ленинградский холод, и ветер сразу ударил в лицо сырой знакомой ладонью. Дом.

Ася шла рядом.

— О чем думаешь? — спросила она.

— О том, что все только начинается.

— Звучит угрожающе.

— Скорее обнадеживающе.

— Даже после всего?

— Особенно после всего.

Она посмотрела на меня снизу вверх, чуть щурясь от ветра.

— Ладно, товарищ многослойный. Тогда пошли начинать дальше.

— Пошли, — сказал я.

И пошел.

Потому что... что еще остается человеку, если история уже взяла тебя за рукав и вежливо, но настойчиво тащит вперед.

Глава 23. Ленинград, город революции и люди...

Ленинград.

7.02.1987

Утро было такое ленинградское, что хоть на хлеб намазывай — серое, сырое, с тонким ледяным блеском на асфальте, с трамвайным звоном, который почему-то всегда звучит так, будто город не просто проснулся, а сразу начал о чем-то думать. Не о ерунде. О важном. О вечном. О том, как бы еще раз пережить февраль и не сойти с ума.

Я, честно говоря, тоже думал о важном. Например, как одновременно быть школьником, разыгрывающим, бойцом, кружковцем, местной газетной физиономией и при этом не начать разговаривать сам с собой вслух. Хотя, если честно, иногда уже близко.

Спортзал встретил нас привычно — запахом паркета, старого лака, мокрых шнурков, мужского пота и амбиций. Запах честный. Я такие люблю. В нем нет фальши. Или попал, или не попал. Или успел, или тебя уже накрыли.

Виктор Викторович стоял посреди площадки как человек, который этой площадкой при желании может командовать как полком.

— Так, орлы, — сказал он, хлопнув в ладони. — С испанцами в шахматы не играем.

— Жаль, — сказал Серега Иванов. — Я бы и в шахматы их перебегал.

— Тебя бы, Иванов, в цирк, — буркнул Артем.

— Поздно, я уже в баскетболе.

Я фыркнул. Настроение у всех было нервно-веселое. Такое бывает перед серьезным соперником, когда страшновато, конечно, но страшновато правильно — не до дрожи в коленях, а до щелчка где-то внутри. Организм понимает: сейчас будет интересно.

Испанцы были техничные. Очень. Не просто «умеют мяч водить», а из тех, кто любит структуру, рисунок, ритм, игру в доли секунды. Такие не дергаются, не суетятся, не машут руками как мельницы. Такие режут. Точно. Аккуратно. С удовольствием хирурга.

А значит, с ними нельзя было играть в их баскетбол. Это как пытаться победить часовщика, меряясь с ним точностью шестеренок. Ну да. Очень умно. Особенно если у тебя другое оружие.

— Значит так, — сказал Виктор Викторович, чертя мелом по доске. — Мы их душим темпом. Не даем встать. Не даем раскладывать комбинации. Подбор — и сразу побежали. Передача вперед. Взрыв. Повторный темп. Еще один. Не думаем долго. Заставляем их дышать ртом.

— Это мы умеем, — заявил Вано, ловя мяч и крутя его на пальце. — Мы вообще гуманисты. Помогаем людям почувствовать жизнь.

— Ты сначала почувствуй, где твой игрок, гуманист, — сухо сказал тренер.

Все заржали.

Пошли отрабатывать. Схема была простая и адская одновременно. После подбора или перехвата — мгновенный выход. Я первый номер, значит, мотор. Мяч ко мне — и не рассуждать. Считать не до десяти, а до полутора. Кто открылся? Где край? Кто режет под кольцо? Где Витя уходит по флангу? Где Артем уже врубился корпусом и выгрыз пространство? Где Гриша своим телом перекрывает половину мироздания?

Мы гоняли это до потемнения в глазах.

— Быстрее! — рявкал Виктор Викторович.

— Я и так уже как электричка! — огрызался Витя.

— Электричка с похмелья! Еще!

Снова. Подбор. Пас. Рывок. Стоп. Возврат. Еще раз.

Ноги наливались свинцом, легкие жгло, майка липла к спине. Мяч хлопал в ладонь как живой, упрямый, скользкий товарищ. Хорошо. Очень хорошо. Тело любит, когда ему не врут. Когда есть задача, скорость, понятная цель и никакой лишней философии.

Хотя философия тоже была. Я о ней думал между рывками. О том, что время и правда меняется. Еще недавно наша жизнь была устроена как коридор с табличками «не лезь», «не думай», «не высовывайся», «инициатива наказуема». А теперь — турниры, кружки, поездки, интервью, встречи, люди наверху, которые вдруг решили смотреть не только на партийные отчеты, но и на живых пацанов с мячом и девчонок с ясными глазами. И это пока еще не новый мир. Это только сквозняк из-под двери. Но сквозняк уже есть. А значит, дверь кто-то приоткрыл.

— Дан! — рявкнул тренер.

Я очнулся ровно в момент, когда мне в руки прилетел мяч.

— Здесь я, — сказал я и тут же отдал резкий пас Сереге.

Серега поймал, не глядя скинул в угол Вите, тот шаг — бросок — сетка всхлипнула.

— Вот! — гаркнул Виктор Викторович. — Вот так! Не убаюкивать. Рвать!

Гриша, пыхтя, подошел ко мне на паузе.

— Слушай, — сказал он, вытирая лоб. — Я понял.

— Что именно?

— Я, оказывается, тоже могу быстро бегать. Но только очень недолго.

— Это и есть суть героизма, — серьезно сказал я. — Короткий подвиг на фоне общей усталости.

— Придурок.

— И это тоже.

Смеемся. А сами уже опять в линию, опять в защиту, опять ловим момент, опять пытаемся сделать из баскетбола не только игру, а ударную волну.

К концу тренировки мы еле дышали. Зато было то самое чувство — когда схема еще сырая, не идеальная, но уже живая. Уже чувствуется. Уже может сработать. Уже можно в нее верить.

И это, если честно, самое вкусное. Не готовый триумф. А вот этот момент до него. Когда все еще зыбко, но ты уже знаешь: получится. Потому что мы не просто бегаем. Мы понимаем друг друга в полоборота головы и по движению плеча.

На выходе из зала нас уже ждали девчонки. Ну как ждали — стояли кучкой, разговаривали, смеялись, и сразу стало как-то теплее, хоть февраль хоть не февраль. Ася была в темном пальто, с шарфом, убранным небрежно, как будто ей вообще безразлично, как она выглядит. Ага. Конечно. Именно поэтому половина мужского населения Ленинграда при виде нее начинает вести себя как идиоты разной степени тяжести.

Я, впрочем, держался. Почти.

Она посмотрела на меня, и взгляд у нее был тот самый — спокойный, чуть насмешливый, теплый. Опасный для моего душевного равновесия.

— Живой? — спросила она.

— Пока да. Но тренер делает все возможное.

— И правильно делает.

— Предательство. Ты должна была хотя бы из вежливости сказать, что я герой.

— Ты и так это сам регулярно сообщаешь миру.

— Кто-то же должен вести просветительскую работу.

Она улыбнулась. И все. Никаких фейерверков. Просто улыбнулась. А у меня внутри как будто кто-то спичкой провел.

Ну да. Живем.

После школы и тренировки — кружок. И вот тут всегда происходило то, за что я этот безумный период жизни особенно любил: утром ты орешь на площадке, отрабатывая быстрый прорыв, а через пару часов уже сидишь в аудитории ЛГУ, пахнущей мелом, пылью, мокрыми пальто и нагретой электроникой, и слушаешь про кодирование, избыточность и исправление ошибок. Страна, похоже, и правда решила нас не жалеть. Мол, держите все сразу. Спорт, мозги, ответственность, перспективу. Не заскучаете.

Терехов вошел в аудиторию с таким видом, будто сейчас будет либо научное откровение, либо тщательно подготовленный розыгрыш.

— Товарищи юные кибернетики, — сказал он, складывая на стол папку. — После Новосибирска стало ясно, что часть из вас умеет думать. Это обнадеживает. Но проверять данные вы все равно ленитесь. А мир, между прочим, полон шума, искажения и человеческого фактора. То есть вами.

— Александр Николаевич, — поднял руку Миша, — вы так говорите, как будто это плохо.

— Это не плохо, — отозвался Цейтин, устраиваясь рядом. — Это статистически неизбежно.

Хорошо у них было вдвоем. Терехов — сухой, колкий, с этой своей манерой говорить так, будто все очевидно, кроме, к сожалению, аудитории. И Цейтин — мягче, хитрее, с почти артистической интонацией. Один рубит. Второй связывает. И на выходе получается не лекция, а почти представление.

На доске появились цифры, биты, схемы.

— Итак, — сказал Терехов. — Предположим, вы передаете сообщение. Простое. Например: «Иванов дурак».

— Почему сразу Иванов? — возмутился Серега с задней парты.

— Потому что пример должен быть правдоподобным, — невозмутимо сказал Терехов.

Аудитория заржала.

— Но по дороге, — подхватил Цейтин, — один бит портится. Или два. Или оператор на том конце линии обладает богатым внутренним миром и кривыми руками. Что делать?

— Не доверять оператору, — сказал я.

— Это стратегически верно, — кивнул он. — Но технически недостаточно.

И пошло.

Они объясняли код Хэмминга так, что даже самые деревянные в математике начали кивать с умным видом. Не потому что внезапно стали гениями, а потому что материал ложился. Живо. Через примеры. Через смешные ситуации. Через простое ощущение: мы не зубрим абстракцию, мы учимся делать так, чтобы мир не разваливался от первого же случайного сбоя.

— Смотрите, — говорил Цейтин, рисуя группы битов. — Мы добавляем проверочные разряды. Не для красоты. Для контроля. Чтобы система могла не только заметить ошибку, но иногда и понять, где именно она случилась.

— То есть как в жизни? — сказала Надя. — Если у человека лицо побитое, синяк под глазом и он говорит, что упал с велосипеда, можно предположить ошибку в исходных данных.

— Именно, — сказал я. — А если синяков два, то код уже требует расширения.

— Латин, — Терехов ткнул в меня мелом, — вы, к сожалению, шутите по делу.

— Это мой главный порок.

На доске все становилось красивым. В этом я всегда видел отдельное удовольствие. Когда хаос вдруг складывается в стройную вещь. Вот были единицы и нули, бессмысленная россыпь, а вот — структура, которая уже умеет сама себя проверять. Почти как хорошая команда. Почти как нормальное общество, если очень повезет и наверху окажется кто-то, кто понимает цену обратной связи.

Думаю я — и тут же осекаюсь. Потому что мысль слишком уж ровно легла. Опасно. Когда начинаешь видеть политические аналогии в кодах исправления ошибок, значит, жизнь пошла совсем интересная.

После лекции мы еще спорили в коридоре.

— То есть, — Миша хмурился, — если ошибка двойная, система может ее заметить, но не всегда исправить?

— Ага, — сказал я. — Как с человеком. Одну глупость можно поправить. Две подряд уже формируют характер.

Надя прыснула.

Ася стояла чуть в стороне, слушала, как мы треплемся, и смотрела на меня тем самым взглядом, от которого я начинал подозревать, что она видит меня лучше, чем мне хотелось бы. И это одновременно пугало и нравилось до неприличия.

— Ты опять доволен собой, — сказала она, когда мы вышли на лестницу.

— Немножко.

— Очень.

— Ну а что делать, если я блестящ и многогранен?

— Терпеть, видимо.

— С трудом?

— С огромным.

Она говорила сухо, а глаза смеялись. И да, я уже давно заметил, что самые опасные девушки — не те, кто хлопает ресницами, а те, кто умеет при этом сохранять вид полной внутренней дисциплины. У таких каждый взгляд — как хорошо рассчитанный бросок. Без лишнего движения. Прямо в цель.

Воронцов поймал меня уже на выходе из университета. Как всегда — пальто, шарф, быстрый шаг, глаза человека, который знает больше, чем рассказывает, и рассказывает все равно немало.

— Дан, со мной.

— Даже не спросите, не занят ли я?

— Если бы был занят чем-то важнее, чем поездка в Смольный, я бы удивился.

— С формулировкой «поездка в Смольный» обычно людей либо повышают, либо пугают.

— Сегодня без крайностей. Наверное.

— Обнадежили.

Он усмехнулся, и мы сели в машину.

Ленинград за стеклом тянулся влажный, строгий, очень красивый своей невозмутимостью. Каналы под серым светом. Фасады, которые не красуются, а просто существуют — как факт истории. Люди в шапках, трамваи, снежная каша у обочин, редкие просветы неба. Город не суетился. Город знал себе цену. И от этого в нем было спокойно даже тогда, когда внутри у тебя не очень спокойно.

— Это ведь не просто беседа, да? — спросил я.

— А у нас сейчас вообще мало что просто, — отозвался Воронцов. — Ты уже и сам понял.

Да, понял. Интервью, поездки, внимание прессы, интерес сверху — все это не могло быть цепью случайностей. Случайности вообще редко бывают настолько системными.

Смольный встретил нас широтой коридоров, тяжелой тишиной, полированным деревом, шагами, которые тут почему-то сразу звучат строже. Есть такие здания, где стены сами по себе напоминают: мальчик, ты можешь быть каким угодно умным, ироничным и ловким, но здесь история давно живет без тебя. И будет жить после. Вопрос лишь в том, сумеешь ли ты в нее войти так, чтобы не стать мебелью.

Соловьев был собранный, внимательный, без лишней театральности. Романов — жестче, плотнее, с той самой властной экономией движений, которая либо сразу давит, либо наоборот вызывает желание проверить пределы конструкции. У меня, как обычно, сработало второе.

— Садись, Дан, — сказал Соловьев.

Сел.

Романов посмотрел прямо, без прищура, без дешевых психологических эффектов.

— Нам интересны твои впечатления, — сказал он. — Европа. Поездки. Соревнования. Люди. Что видит молодой человек, который уже успел побывать больше, чем многие взрослые.

— Молодой человек видит, что у нас и у них разные болезни, — сказал я. — И разные достоинства.

— Конкретнее.

Ну ладно. Конкретнее так конкретнее.

Я говорил. О чистых витринах и сытых лицах там — и о какой-то усталой растерянности внутри этого благополучия, о том, что западная уверенность очень любит продавать себя как окончательную истину. О том, что у нас беднее, кривее, тяжелее в быту, но при этом живое человеческое тепло часто гуще, а коллективное чувство локтя вообще не пустой звук. О том, что молодежь у нас голодная — не только в смысле дефицита джинсов, хотя и это тоже, куда без этого, — а в смысле смысла. Им хочется не только купить, им хочется участвовать, влиять, двигаться.

— Но если им снова начнут читать мораль сверху, — добавил я, — они или начнут врать, или уйдут в цинизм. А часть — в протест просто ради протеста. Потому что молодежь не любит, когда ее зовут строить будущее, а потом пытаются выдать за это строем хождение под барабан.

Соловьев переглянулся с Романовым.

— А что им нужно? — спросил Романов.

— Честность, — сказал я. — Настоящее дело. Пространство для движения. И уважение. Не на словах. Не «вы наше будущее», а потом сидите тихо. Если зовете — дайте работать, соревноваться, ошибаться, пробовать. И не лезьте сапогами туда, где у людей личная жизнь, дружба, любовь, характер.

Сказал — и сам мысленно хмыкнул. Ну да. Очень аккуратно, Дан. Почти дипломат.

Но они слушали всерьез.

— Турниров будет больше, — сказал Соловьев. — И спортивных, и технических. Школьных, студенческих, молодежных. Вовлечение идет быстро.

— И это правильно, — сказал я.

— Правильно, — кивнул Романов. — Но любой процесс требует образов. Лиц. Примеров. Нужна витрина новой страны. Не лакированная, а живая. Сильная. Умная. Побеждающая. Умеющая и в спорт, и в науку, и в дисциплину, и в разговор с людьми.

Вот оно. Наконец без обертки.

— И вы хотите сделать из меня плакат, — сказал я.

— Нет, — спокойно сказал Романов. — Плакат недолговечен. Мы хотим, чтобы ты остался собой. Но да — ты и твои ребята, команда, кружок, ваши девушки, ваши поездки, ваши победы — все это будет замечено. И использовано как пример.

— Пока без вранья, — сказал я.

Тишина. Короткая. Плотная.

— Что именно ты имеешь в виду? — спросил Соловьев.

— Очень простую вещь, — сказал я. — Я не дам полоскать грязное белье ради красивой картинки. Не дам ломать людей под сценарий. Не дам лезть в личное глубже, чем я сам позволю. Не надо пытаться управлять мной через давление, стыд, угрозы или «так надо партии». Я сотрудничаю. Но не подчиняюсь в этом смысле. И своих тоже подставлять не стану.

Воронцов, сидевший чуть в стороне, почти незаметно улыбнулся. Ага. Значит, именно это они и хотели услышать в том числе. Не только лояльность. Хребет.

Романов смотрел на меня долго. Не давил. Взвешивал.

— Это разумно, — сказал он наконец. — И нас устраивает. Нам не нужны тряпичные герои. Они рвутся слишком быстро.

— Тогда договорились.

— Договорились.

И тут я окончательно понял то, что и так крутилось в голове уже давно: интервью не были случайны. Ни наши, ни зарубежные. Никто просто так не выводит подростка на такую орбиту. Это план. Осторожный, многоходовый, с рисками, конечно, но план.

И, что характерно, меня это не бесило. Почти. Потому что я видел и вторую сторону: страну правда пытаются сдвинуть. Не лозунгом. Механикой. Возможностями. Новыми маршрутами для тех, кто молод и еще не сломан.

И мысли, снова мысли:

******************************************************

А если уж меня хотят использовать как катализатор — ну что ж. Посмотрим, кто кого еще использует.

Сколько раз, так уже было, пытались использовать, а потом — ну как, так?

А вот так.

И в окно выходил, с красотками под мышкой и интересные фразы говорил, ну вроде:

— Не газ отключим, если что...—

Я ведь и права не умею подчиняться, а вот сотрудничать, всегда умею.

Только вот они ещё не поняли одну простую истину — я Сигма, который всегда выстраивает вокруг себя клан, и сейчас тоже…

******************************************************

Когда беседа закончилась, напряжение формально спало, но не совсем. Потому что такие разговоры не заканчиваются дверью кабинета. Они потом еще долго ходят внутри.

Мы вышли с Воронцовым в коридор, и он вдруг совершенно буднично сказал:

— Еще один пункт программы.

— Конечно. Я бы даже удивился, если бы все было так просто.

— Хотелось проверить твои реальные боевые кондиции. Не против немного поспарринговать с профи?

Я посмотрел на него.

— А вот теперь уже даже не смешно.

— Это и не должно быть смешно.

— МВД?

— Да.

— Спецподготовка?

— Да.

— И вы решили проверить, байки это или нет.

— Не только мы.

Я вздохнул.

— Ладно. Поехали. Раз уж спектакль, так с хорошей хореографией.

И мы поехали...

Глава 24. А Ленинград над нами смеялся...ну сколько можно?

Ленинград.

7.02.1987

__________________________________________________________________________________________

Зал у них был без сантиментов. Маты, груши, жесткий свет, сухой воздух с запахом пыли, кожи и мужского труда. Люди здесь не изображали суровость. Здесь ею занимались.

Мой оппонент был из тех, кого в толпе не заметишь сразу, а потом внезапно понимаешь, что лучше бы не замечать вообще. Средний рост, собранный корпус, короткие движения, спокойное лицо. Никакой кино-внешности. Именно такие обычно и работают больнее всего.

Он посмотрел на меня без вражды. Просто как на задачу.

— Аккуратно, — сказал кто-то сбоку.

— Я всегда сама деликатность, — ответил я.

— Латин, — тихо сказал Воронцов, — без фокусов.

Ну да. А без чего тогда вообще жить.

Сошлись.

Он работал по-милицейски грамотно: давление, захват линии, попытка вязать, сбить баланс, загнать в короткую силовую мясорубку, где решают привычка и функционал. Хорошая школа. Очень хорошая. Для улицы, задержания, ближней возни — почти идеальна.

Но я был из другой сказки.

Первый вход я прочитал по плечу. Ушел в полшага, обозначил встречный контроль, не стал развивать. Не надо. Пусть думает, что поймал просто юркого мальчишку.

Второй был жестче. Он ускорился, пошел ниже, попробовал сместить мне опору. Я дал касание, принял, провернул корпус, снял давление, коротко ткнул в корпус — без силы, просто обозначить окно — и ушел.

Он понял.

Глаза у него чуть изменились. Совсем немного. Исчезло снисхождение. Появился интерес.

Вот теперь пошло честно.

Третий обмен был быстрый. Он шагнул резко, рукой в контроль, корпусом на сближение. Я смазал траекторию, дал ему провалиться в пустоту на четверть шага, подрезал опорную, прихватил момент — и он уже на мате, не грохнулся позорно, нет, среагировал, сгруппировался, но положение проиграл чисто.

Тишина в зале стала другой.

Поднялись.

На этот раз он решил не проверять, а ломать темп. Серия, вход, ложное давление сверху, попытка выдернуть на рефлекс. Я закрылся экономно, не красуясь, поймал ритм — и в коротком окне дал ему остановку в солнечное сплетение, мягкую, контролируемую, но очень понятную. Потом довел в захват и зафиксировал.

Все. Достаточно.

Я отпустил сразу.

Он выдохнул, шагнул назад, кивнул.

— Спасибо, — сказал спокойно.

— Взаимно.

Кто-то сбоку тихо присвистнул. Не театрально. Профессионально. Когда люди видят не чудо, а уровень.

Я не раскрывался и на десятую долю того, что мог. Ни скорости полной, ни углов, ни грязных неожиданностей, ни той школы, после которой обычные земные методички кажутся милым введением для начинающих. Но и этого хватило. Всем.

Воронцов подошел, смотрел внимательно.

— Ну что, — сказал я. — Проверили боевые кондиции?

— Проверили, — ответил он.

— И как?

— Лучше, чем хотелось бы.

— Отличный комплимент.

Он только хмыкнул.

А я вдруг ощутил странное спокойствие. Потому что одна важная вещь была сделана: теперь они знают. Не все. Но достаточно, чтобы не пытаться относиться ко мне как к удобному мальчику для ленточки и лозунга.

И это полезно. Для здоровья окружающих.

К вечеру я добрался до своих уже почти на остатках внутреннего топлива. Но, как ни странно, именно такие дни потом и помнятся лучше всего. Когда с утра — площадка, днем — формулы, потом — власть, потом — бой, и все это в одном городе, под одним небом, в одном феврале. Новое время не приходит фанфарой. Оно набирает обороты вот так. Через перегруз. Через странные сцепления невозможного.

Наши собрались почти в полном составе. Команда, девчонки, кружок — шум, смех, шапки, шарфы, пар изо рта на улице. Ленинград был еще зимний, конечно. Но уже не мертвый зимний, а тот февральский, в котором весна пока только репетирует, примеряет голос, трогает лед изнутри тонким теплом и шепчет: я иду, хотите вы этого или нет.

Мы шли по набережной, потом свернули, потом снова вышли к воде. Нева дышала холодом. Воздух пах снегом, камнем, рекой и чем-то металлическим, как будто сам город был огромным инструментом, настроенным на долгую музыку.

— Ты где пропадал? — спросил Витя.

— В высших сферах, — сказал я.

— Опять?

— Я сам устал.

— Тебя не били? — с надеждой спросил Серега.

— Пытались.

— И?

— Не сложилось.

— Скучный ты человек, — вздохнул он.

Девчонки шли рядом, смеялись, перебивали нас. Лера подначивала Артема, Вика что-то объясняла Грише, Вано, разумеется, уже рассказывал Ане историю с таким количеством жестов, будто минимум спасал Тбилиси от инопланетян.

Надя с Мишей спорили о кодах. Вот это тоже было прекрасно — когда жизнь не расползается на несвязанные куски, а наоборот, сплетается. Спортсмены, кружковцы, девушки, город, планы, тревоги, шутки — все в одном потоке. И я вдруг снова почувствовал то, что ловил уже не раз: мы правда поколение перехода. Не в газетном смысле. В живом. Мы уже не совсем из прежней неподвижности, но еще и не в новом. Мы на мосту. А мост — место продувное, неудобное, опасное. Зато с него лучше видно.

— О чем задумался? — тихо спросила Ася, когда мы чуть отстали от остальных.

— О том, что февраль — подозрительный месяц.

— Это почему?

— Делает вид, что он еще зима. А сам уже торгует весной из-под полы.

Она тихо засмеялась.

— Поэтично.

— Сам пугаюсь.

— Не надо. Тебе иногда полезно.

Мы шли плечом почти в плечо. Не касаясь нарочно. Или почти не касаясь. И эта почти-случайная близость была иногда сильнее любого объятия. Ее рукав чуть задевал мой. Волосы выбились из-под шапки, и ветер пытался их украсть. Я смотрел и думал: вот ведь какая простая и страшная вещь — человек рядом, а от этого весь город меняет тональность.

Ленинград в такие моменты не мешал. Наоборот. Подыгрывал. Его гранит, его вода, его длинные перспективы, его строгая красота — все это не давило, а как будто подтверждало: да, ребята, все серьезно. Даже если вы делаете вид, что просто гуляете и смеетесь.

И мы правда смеялись. Потому что что еще делать, когда сердце уже все знает, а язык еще изображает приличия.

_______________________________________________________

Потом мы зашли греться — в маленькое кафе, не модное, не показное, а просто хорошее. Со стеклами в легком пару, с запахом кофе, выпечки и мокрой шерсти, с деревянными стульями и официанткой, которая смотрела на нашу толпу с тем спокойствием, какое бывает только у женщин, видевших уже все.

Мы заняли почти ползала.

— Если нас сейчас выгонят, — сказал Костя, — я пойму.

— Нас не выгонят, — уверенно заявил Вано. — Мы красивые.

— Говори за себя, — буркнул Артем.

— Я и говорю за лучшее в вас.

Смеются все.

За соседними столами оборачивались. Ну а как не оборачиваться, когда врывается такая компания — раскрасневшиеся с улицы, шумные, молодые, с тем самым ощущением внутренней скорости, которое ни с чем не спутаешь. Мы были живые. И это, наверное, было видно сразу.

Разговор перескакивал с одного на другое. С испанцев — на Новосибирск. С Новосибирска — на рынок в Харькове. С Харькова — на то, у кого какой препод зверь. Потом опять на баскетбол. Потом почему-то на музыку. Потом Серега уверенно заявил, что через десять лет у каждого дома будет компьютер.

— И телевизор размером со шкаф, — добавил Витя.

— Зачем? — спросила Таня.

— Чтобы не промахиваться мимо экрана.

— Гениально.

— Я вообще человек опережающей мысли.

Терехов с Цейтиным появились чуть позже — и это было забавно само по себе. Они как будто пришли из параллельного романа, но идеально встали в кадр. Терехов снял пальто, оглядел наш бедлам и сказал:

— Поразительно. Вас становится больше, а уровень шума растет непропорционально.

— Это энергия молодости, — сказал я.

— Это энтропия, — поправил Цейтин.

— Не мешайте человеку красиво врать, — заметила Надя.

Им тоже нашлось место. И разговор мгновенно стал еще гуще.

Мы спорили о том, могут ли вычислительные машины когда-нибудь быть у школьников массово. О том, как изменится обучение. О том, может ли спорт и техника идти рядом, а не вместо друг друга. О том, что вообще будет дальше.

И вот что я заметил — очень ясно, почти физически: взрослые рядом уже не говорили с нами сверху вниз. Не со всеми, не всегда, мир не сказка, конечно. Но именно здесь, в этой нашей странной сборной из спортсменов, математиков, девчонок с характером, тренера, преподавателей, журналиста — уже возникало новое. Разговор не «вас надо воспитывать», а «давайте думать вместе». А это совсем другой воздух.

Потом мы снова вышли на улицу. Уже темнело. Фонари зажигались один за другим, и снег на кромках тротуаров ловил желтый свет так, будто кто-то рассыпал тусклое золото.

Город вечером становился еще красивее. Не мягче — нет, Ленинград не любит фамильярности, — но глубже. Его фасады уходили в сумерки, окна светились, вода под мостами темнела, и все вокруг будто чуть отодвигалось от суеты, оставляя самое главное.

Постепенно компания растянулась, потом естественно распалась на ручейки. Кто-то пошел вперед, кто-то задержался у витрины, кто-то стал обсуждать завтрашние дела. И в какой-то момент оказалось, что мы с Асей идем уже почти отдельно. Не сбегая от всех нарочно. Просто так сложилось. Как складывается все важное — вроде случайно, а на самом деле давно неизбежно.

— Ну, герой витрины, — сказала она, — рассказывай.

Я покосился.

— А ты откуда знаешь про витрину?

— У тебя лицо было такое, когда ты пришел к нам вечером. Слегка мрачное, слегка довольное, слегка «я сейчас шучу, но вообще все серьезно».

— Ты пугающе наблюдательна.

— Работа такая.

— Какая?

— Смотреть на тебя и делать выводы.

— Тяжелая служба.

— Неблагодарная.

— Неправда. Я благодарный. Иногда.

Она улыбнулась и подтянула шарф.

Я рассказал. Не все, конечно. Но главное — разговор, общий смысл, намек на то, что нас действительно будут выводить вперед, что это не игра в спонтанность, а вполне продуманная линия. Рассказал и про условие, которое поставил. Про личное. Про давление. Про то, что не дам делать из нас картон.

Она слушала молча, не перебивая. Потом сказала:

— Правильно.

— Даже без лекции о вреде моей самоуверенности?

— Это не самоуверенность. Это нормальное требование взрослого человека.

Вот ведь. Иногда одна спокойная фраза делает больше, чем десять признаний.

— И что ты об этом думаешь? — спросил я.

— Думаю, что ты все равно в это влез бы, даже если бы тебя не просили.

— Почему?

— Потому что тебе мало просто победить. Тебе нужно, чтобы это что-то меняло вокруг.

Я помолчал.

Попала. Как обычно.

— А еще, — добавила она, — ты ужасно не любишь, когда кто-то считает тебя удобным.

— Это уже чистая правда.

— Я знаю.

Мы свернули на более тихую улицу. Снег там лежал нетронутее, шаги звучали мягче, и фонари делали воздух почти театральным. Я вдруг поймал себя на том, что мне не хочется говорить быстро, остро, смешно. Не потому что нечего. А потому что рядом с ней иногда становилось спокойно даже моей бешеной голове. А это редкий дар.

— Ленинград над нами смеется, — сказал я.

— Почему?

— Потому что мы два идиота.

— Это не новость.

— Я серьезно. Город смотрит и думает: господи, сколько можно тянуть.

Ася тихо рассмеялась, опустив глаза.

— А мы что, тянем?

— Ну… формально — да. Практически — уже нет.

Она подняла взгляд. И там было сразу все — насмешка, теплота, понимание, то самое взрослое «да я давно все знаю, не суетись».

— Дан, — сказала она мягко, — мы ничего не тянем. Мы просто не обязаны все выставлять напоказ.

И вот тут у меня внутри стало очень тихо. Прямо по-настоящему. Без обычного шума мыслей.

Потому что она сказала ровно то, что и так между нами давно жило. Не в словах. В том, как мы друг на друга смотрим. Как молчим. Как стоим рядом. Как случайно-не-случайно касаемся пальцев. Как бережем что-то свое, не пуская туда никого.

Право свободных людей на собственную закрытую дверь.

Красиво, конечно. Но если проще — наше. Только наше.

Я остановился. Она тоже.

— То есть, — сказал я, — ты официально подтверждаешь, что я не безнадежный дурак?

— Нет, этого я не говорила. Не перевирай документ.

— Но шансы есть?

— Небольшие.

— Я буду работать над собой.

— Не надо. Это может испортить исходный материал.

Я засмеялся. И, кажется, именно смех снял последнюю лишнюю неловкость. Потому что после него все стало совсем просто.

Я взял ее за руку.

Не рывком, не «наконец-то». Просто взял. Как вещь, которая и так давно должна была случиться.

Она не отняла.

Пальцы у нее были прохладные от улицы, но через секунду уже теплые. И вот эта простая сцепка рук вдруг оказалась сильнее всей моей дневной политики, всех разговоров о стране, будущем, роли, витринах и прочем большом. Потому что большое без этого маленького пустеет. А с этим — держится.

Мы стояли почти вплотную. Слышно было, как где-то далеко шуршит машина, как по мосту идет трамвай, как ветер трогает провода.

— Знаешь, — сказал я тихо, — иногда мне кажется, что мир сейчас разгоняется так быстро, что я не успеваю понять, где в нем мое, а где просто шум.

— А потом? — спросила она.

— А потом ты смотришь так, как сейчас, и сразу все понятно.

Она ничего не ответила. Только чуть качнула головой, словно то ли смеялась, то ли не хотела, чтобы я уж слишком зазнавался.

И я ее поцеловал.

Не как победитель, не как киношный герой, не как человек, который наконец добрался до награды. Все это было бы фальшиво. Скорее как тот, кто дошел домой после очень длинного дня и вдруг понял, что дом — не место, а человек.

Поцелуй был короткий сначала. Осторожный. С проверкой не чувств, нет, они и так были ясны, — а ритма. А потом уже не совсем короткий. И точно не формальный.

И почувствовал, что уже тону - в этих губах, в этих глазах, в этом запахе, который уже сносит крышу, здесь и сейчас, раз и навсегда.

И руки, руки - её уже лежали у меня на плечах; мои, скользнули ниже, искренне негодуя на одежду, что лежала преградой к чему - то такому нежному, манящему, знакомому.

Она похоже почувствовала, взглянула прямо в глаза, улыбнулась и там, в этом изумрудном чуде прозвучало:

— Подожди, чуть позже, ты же знаешь..

Я кивнул:

— Знаю, конечно знаю...

И приказал рукам:

— А ну обратно, не хулиганить...

Они не согласны и продолжили свое путешествие.

А она похоже снова всё поняла и улыбнулась так, что в этой улыбке прозвучало:

— Да ладно, я же тоже соскучилась, пусть продолжают...

И они продолжили....

Когда мы отстранились, она смотрела на меня близко-близко и очень спокойно.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь Ленинград временно доволен.

— Думаешь, временно?

— Он требовательный город.

— А мы?

— А мы, — сказала она, — давно все поняли.

И да. Именно так.

Нам не нужно было ничего проговаривать до конца. Ни обещаний на сто лет вперед, ни пафоса, ни клятв под фонарем. Потому что то, что между нами было, уже не нуждалось в вывеске. Оно просто стало явным — не для всех, а для нас самих. И этого хватало с избытком.

Мы пошли дальше, держась за руки. Медленно. Не потому что торопиться было некуда, а потому что иногда счастье надо не хватать, а нести аккуратно, как огонь в ладонях.

Где-то впереди были новые игры, новые поездки, новые разговоры с большими людьми, новые попытки сделать из нас символы времени. Где-то впереди уже шевелилась большая политика, с ее надеждами, расчетами и обязательной грязью по краям. Где-то впереди, возможно, ждали и неприятности.

Но в этот вечер Ленинград был на нашей стороне.

Он смотрел своими окнами, своими мостами, своими черными водами и как будто действительно посмеивался: ну что вы, дурные, так долго тянули.

А мы смеялись в ответ.

Потому что не тянули.

Потому что давно уже все было.

Просто некоторые вещи не кричат о себе на площади.

Некоторые — живут тихо. За закрытой дверью. И тем сильнее.

— Ну что, побежали? — Спросила она.

— Побежали. — Ответил я.

и мы сорвались, туда, за дверь, куда нет хода никому, кроме нас....это наш мир.

Глава 25. Невозможная Барселона

Глава 25. Барселона.

14.02.1987

Европейский турнир по школьному баскетболу

Город, который тоже не спит

Мы вылетали не просто командой.

Мы вылетали делегацией будущего, витриной реформ, ходячей агиткой с человеческими лицами, кроссовками, спортивными сумками и девчонками, которые одним своим видом способны были убедить любого западного журналиста, что советская молодежь вовсе не состоит из одинаковых серых кубиков. Кубики, если и были, то только у нас в головах — стратегические. Баскетбольные.

Ну и ладно.

Если уж тебя делают символом новой страны, надо хотя бы красиво завязывать шарф и не терять паспорт.

С паспортами, впрочем, все было почти хорошо. Почти — потому что без «почти» наша команда была бы слишком идеальной, а идеальные коллективы бывают только в отчетах и в фантазиях особо рьяных комсомольских работников.

В аэропорту, еще на вылете, все держались бодро. Гриша — как человек, способный при необходимости вынести на себе два чемодана, центрового соперника и полстраны. Серега отпускал шутки с видом человека, который заранее намерен обаянием победить международную обстановку. Вано сиял так, будто его лично везли не на турнир, а на пир, свадьбу и революцию одновременно. Девчонки были прекрасны, собранны и пахли шампунем, морозом и каким-то очень правильным ожиданием.

Ася — особенно.

Я, конечно, мог бы сделать вид, что смотрю исключительно в сторону стоек регистрации, но это было бы ложью, а ложь — плохая база для большого литераторства и хорошей любви.

На ней был светлый джемпер под пальто, волосы убраны небрежно, то есть так, как у девушек получается только намеренно, и взгляд — спокойный, но с этой искрой, от которой внутри у меня каждый раз происходил короткий локальный переворот государственного значения.

—Чего смотришь? — спросила она тихо.

—Проверяю, — сказал я. — Вдруг ты не настоящая, а засланная иностранная диверсия.

—И как результаты проверки?

—Диверсия подтверждена. Опасная. Массового поражения.

Она усмехнулась.

—Тогда держись от меня подальше.

—Поздно. Я уже морально поражен.

—Всего лишь морально?

Вот ведь. И смотрит спокойно. Как будто не знает, что творит.

—Пока да, — сказал я. — Трусовато, — заметила она.

И пошла вперед.

Я, естественно, пошел следом, потому что в вопросах стратегического отступления у меня имелись принципы. Я не отступал.

Перелет с пересадкой в Афинах был уже сам по себе приключением. Воздух аэропорта пах кофе, чем-то сладким, духами, сигаретным дымом и международной нервозностью. Люди кругом были живые, разные, шумные — и это сразу било в голову. Не потому, что я не видел других миров. Видел. Много. Больше, чем этой планете вообще полагалось бы вмещать. Но одно дело — память демиургического осколка, а другое — вполне конкретный советский школьник с командой, который идет транзитом через чужой аэропорт и ловит каждый взгляд, каждую вывеску, каждый обрывок речи.

И тут, конечно, случился Костя.

Не мог не случиться.

У Кости Лунева был удивительный талант выглядеть самым спокойным человеком в радиусе километра и именно поэтому попадать в нелепости так, будто сама реальность испытывала к нему нежный, но навязчивый интерес.

На таможенном контроле греческий офицер — сухой, усатый, с лицом человека, который не верит никому, включая собственное зеркало, — вдруг попросил открыть сумку. Костя открыл.

Там сверху лежали аккуратно завернутые в газету... котлеты.

Домашние.

В фольге.

Пахнущие как победа над любым социалистическим общепитом.

Повисла пауза. Та самая, когда международное положение начинает висеть на тонкой нитке мясного фарша.

Грек поднял глаза.

Костя, тихий человек с душой подпольного мученика, так же тихо сказал:

—Это не оружие.

Серега согнулся пополам еще до того, как успел отвернуться.

Я кашлянул в кулак. Вано зажмурился и начал молиться всем кавказским святым сразу, чтобы не заржать в голос. Девчонки делали лица примерных школьниц, но Вика уже кусала губу.

—What is this? — спросил таможенник.

Костя подумал и честно выдал:

—Soviet mother love.

Вот тут я окончательно понял, что мир все-таки добрый. Иначе такие фразы не рождались бы.

Грек моргнул. Потом снова посмотрел на котлеты. Потом на Костю. Потом вдруг фыркнул, махнул рукой и что-то сказал соседу. Тот засмеялся.

Нас пропустили.

Отойдя шагов на двадцать, Серега прислонился к стене и прохрипел:

—Костя, ты дипломат. — Я просто не хотел врать, — ответил Костя. — Это и страшно, — сказал я. — Честность в международных отношениях — оружие массового смущения.

—Надо было угостить, — заметил Гриша серьезно. — Гриша, — сказал Артем, — ты прирожденный миротворец. — А что? — пожал плечами Гриша. — Люди бы поняли друг друга.

И ведь не поспоришь.

В Барселону мы прилетели уже под вечер. И вот тут город ударил сразу.

Не постепенно. Не деликатно. Не как Ленинград, который сначала смотрит на тебя сквозь свой серо-золотой воздух, через воду, гранит и историю, а потом уже медленно забирает себе. Нет. Барселона действовала иначе. Она брала за плечи, разворачивала к себе и говорила: смотри.

И я смотрел.

На пальмы. На странный зимний свет — мягкий, теплый, будто февраль здесь перепутал адрес и явился с юга без пальто. На дома с балконами, где висело белье и жизнь. На улицы, которые казались одновременно чуть растрепанными и очень красивыми — как человек, уверенный в собственной привлекательности и потому не обязанный быть безупречным. На море, мелькнувшее в просвете, как обещание.

Автобус вез нас в гостиницу, и я сидел у окна, слушал вполуха гул ребят, редкие реплики Воронцова, который, как всегда, был рядом и как всегда делал вид, что ничего не контролирует, хотя контролировал все, включая, вероятно, траекторию луны.

Павел Воронцов вообще был человек очень тонкого жанра. Он умел присутствовать так, что ты не чувствовал надзора, но чувствовал надежную стену за спиной. Журналист, куратор, наблюдатель, иногда почти старший брат, иногда — связной между нами и чем-то большим, что еще только складывалось в стране. Он не лез в душу. И этим, пожалуй, подкупал особенно.

—Ну что, Дан, — негромко спросил он, глядя в окно на вечернюю улицу, — совпадает с ожиданиями? — Не знаю, — сказал я. — У меня ожидания обычно наглые. Но город старается. — И как? — Пока проходит отборочный тур.

Он усмехнулся.

За моей спиной Вано уже знакомился со словом gracias так, словно через пять минут намеревался жениться на Испании.

—Грасиас, — повторял он. — Очень хорошее слово. В нем есть еда, музыка и красивые глаза. — Вано, — сказал Серега, — в тебе в любом слове есть красивые глаза. — Конечно, — важно ответил Вано. — Я человек широкого восприятия.

Гостиница была приличная, не роскошная, но по нашим меркам — очень даже. Светлый холл, кафель, большие стекла, блеск полированных поверхностей, стойка администратора, за которой работала женщина с такой улыбкой, будто она с детства знала, что именно сегодня к ней приедет советская школьная баскетбольная команда и внесет в ее размеренный день полезный процент хаоса.

Размещали нас быстро, но с неизбежной суетой. Кто с кем в номере, кто где багаж оставил, кто уже хочет есть, кто хочет в душ, кто хочет немедленно бежать гулять, потому что сидеть в номере в Барселоне — это почти преступление.

Я получил ключ, поднялся, скинул сумку, открыл окно — и замер.

С улицы поднимался городской шум. Не шум даже — дыхание. Машины, голоса, смех, музыка, чей-то далекий мопед, звон посуды из кафе, соленый воздух. Город не собирался спать. И это было приятно. Узнаваемо.

Ленинград тоже не спит, просто делает это с более интеллигентным лицом.

Через час мы уже снова были внизу. Официально — короткая прогулка. Неофициально — молодежь на воле в чужой стране, но под присмотром. Воронцов шел чуть в стороне, не мешая, не одергивая, только отмечая взглядами маршруты, лица, возможные проблемы и, наверное, нашу будущую пресс-ценность.

Ночная Барселона была теплой, как внезапно разрешенная роскошь. Улицы полны, кафе полны, люди сидят, говорят, смеются, жестикулируют так, будто каждую реплику надо не просто произнести, а исполнить. Из открытых дверей тянуло жареным мясом, чесноком, вином, кофе. Свет ложился на мостовую желтыми пятнами. Девчонки то и дело останавливались у витрин. Парни, разумеется, делали вид, что их интересует исключительно архитектура и международный культурный обмен.

Я шел рядом с Асей.

Иногда наши плечи касались. Случайно. Конечно. В мире вообще много случайного. Особенно когда оба идут достаточно близко и никто почему-то не отстраняется.

—Нравится? — спросил я.

—Очень, — сказала она. — Здесь все как будто... не стесняется жить.

Точно.

Я посмотрел на нее, на мягкий свет на ее щеке, на прядь волос, выбившуюся у виска.

—Хорошее определение.

—А у тебя какое?

—Пока рабочее. Город хулиганистый, красивый и явно себе нравится.

—Это ты про Барселону или про себя?

—Мы с ней родственники по духу.

Она тихо засмеялась.

—Скромность твоя меня поражает. — Я ее берегу для официальных мероприятий.

Мы дошли до набережной. Море в темноте было почти черным, только с редкими бликами, и пахло так, что сразу хотелось жить долго, богато, интересно и желательно без бюрократических препятствий. Ветер шевелил пальмы. Где-то играла музыка. Серега уже что-то объяснял Тане с видом большого знатока испанской культуры, хотя еще утром, уверен, отличал Испанию от Португалии только по степени уверенности.

Ася остановилась у перил.

—Представляешь, — сказала она, — мы правда здесь.

—Я стараюсь не только представлять, но и использовать.

—Что именно использовать?

—Момент. Город. Тебя рядом.

Она повернула ко мне голову. Медленно. И это движение было опаснее любого встречного прессинга.

—Какой ты, Дан, своевременный. — Я вообще человек такта. — Нет. Ты человек наступления.

—Это баскетбольное.

—Ну да, конечно.

И вот стоим мы рядом, море дышит, город шумит, воздух мягкий, а мне одновременно двадцать миров в голове и одна совершенно земная мысль: если сейчас ее поцеловать, это будет слишком быстро? Или наоборот — преступно медленно?

Но тут откуда-то сзади донесся голос Вити:

—Дан! Если ты там уже признаешься в мировой любви, то делай это тише! Мы тоже романтики, но не настолько!

Я обернулся.

—Витя, — сказал я. — Еще одна реплика, и ты завтра весь матч сидишь на подстраховке моего величия. — То есть как обычно? — невинно спросил он.

Команда заржала. Ася опустила глаза, улыбаясь, и этим окончательно спасла Витю от немедленного ритуального утопления.

Гуляли недолго, но жадно. Возвращались уже ближе к ночи. Перед гостиницей Воронцов собрал нас коротко, без лишней педагогики:

—Завтра матч. Впечатляться продолжаем, но головой. Гуляем только группами, без самодеятельности. И высыпаться. — А мечтать можно? — спросил Серега. — Осторожно, — сказал Воронцов. — В вашем возрасте это часто ведет к политическим последствиям. — Тогда точно будем, — сказал я.

Он посмотрел на меня, чуть улыбнулся уголком рта.

—Я даже не сомневался.

В номере я долго не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как за окном живет чужой город. Витя на соседней кровати что-то бормотал во сне — кажется, уже спорил с арбитром. Из коридора доносились шаги, приглушенные голоса.

___________________________________________________

Новая страна еще только выдумывала себя вслух — а мы уже тащили ее в будущее на своих ногах, плечах, языках, улыбках, победах. И я это чувствовал. Все сильнее. Нас не просто отправили играть. Нас показывали миру как доказательство — смотрите, мы можем быть другими. Живыми. Быстрыми. Умными. Красивыми. Смешными. Своими.

Интересно, думаю я, будет ли кто-то потом честно считать, сколько стоит такая работа.

***************************************************

Я вообще предпочитаю все-таки оценивать подобное в денежных знаках.

А тот, кто говорит, что должны и так, сам обычно за так не должен.

***************************************************

Мелькнули мысли и всё-таки уснул...

__________________________________________________

Утро началось с запаха кофе и общего оживления, которое возникает только перед важной игрой. Никто вроде бы не суетился, но каждый был чуть быстрее, чем обычно. Даже Костя, человек внутренней тишины, завязывал шнурки с каким-то особенным сосредоточением, будто готовился не на матч, а на хирургическую операцию.

Завтрак внизу оказался отдельным культурным событием. Столы ломились — по нашим, советским, трепетным представлениям — просто без стыда. Сыр, хлеб, оливки, яйца, ветчина, фрукты, какие-то йогурты, масло, выпечка, кофе, соки. И еще что-то греческое или похожее на греческое, потому что после пересадки у всех в голове юг слегка смешался в один ароматный и очень аппетитный клубок.

—Если я сейчас съем все, — мрачно сказал Гриша, нагружая тарелку, — это будет международный инцидент? — Нет, — ответил Артем. — Это будет признание советского спортивного аппетита. — Главное — не перепутай с мебелью, — добавил Серега. — С мебелью ты у нас работаешь, — невозмутимо сказал Гриша. — Ртом.

Таня прыснула. Серега оскорбился ровно на три секунды.

Я взял кофе, хлеб, омлет, кусок сыра, апельсин и сел рядом с Асей. Она уже ела йогурт и смотрела в окно.

За стеклом было солнце.

Февраль. Солнце. Пальмы.

Ленинград сейчас, наверное, стоял в своем сером свете, красивый, строгий, водяной. А здесь было ощущение, будто зима на минуту отвернулась, и юг этим нагло воспользовался.

—Ты опять думаешь слишком громко, — сказала Ася.

—Это профессиональное. — О чем? — О том, что миру идет разнообразие. — Глубоко. — Я с утра особенно опасен.

Она подвинула ко мне корзинку с хлебом.

—Ешь, философ. А то с твоей глубиной тебя сдует первым же испанским защитником. — Меня? — сказал я. — Они сначала должны согласовать это с физикой.

Я говорил легко, но внутри уже шло построение. Ритм, темп, сочетания, реакции, слабые места. Испанцы — техничные. Легкие. Играют с удовольствием, с импровизацией, с этой южной привычкой превращать любой мяч в маленькое представление. Такие команды опасны, если дать им дышать и рисовать. Если навязать свой темп — ломаются. Не сразу. Но красиво, всегда красиво.

Мы это и собирались сделать.

Перед выходом тренер Виктор Викторович собрал нас в небольшом зале гостиницы. Он вообще умел говорить без лишнего пафоса. За это я его уважал отдельно. Пафос в спорте полезен только дозированно, как перец: чуть переборщишь — и уже не ешь, а страдаешь.

—Ребята, — сказал он, — противник быстрый, легкий, любит играть красиво. Не любезничать. Первые минуты — давление. Не дать имигратьвих игру. Подборы наши. Возврат в защиту — моментальный. Ошибся — исправил сразу. Не повисать. И не спорить с арбитрами. Дан?

Он посмотрел на меня.

—Да? — Не режиссируй сверх меры. — А если очень красиво пойдет? — Победите сначала. Потом будешь художником.

—Жестоко, — сказал я. — И эффективно, — отрезал он.

Команда усмехнулась.

Витя толкнул меня локтем:

—Слышал? Запретили быть гением. — Временная мера, — сказал я. — Переживу.

И мы поехали на арену.

_____________________________________________________

Матч с испанцами начался с улыбок, шума трибун, яркого света и ощущения, что вокруг очень любят именно игру. Это было приятно. Я вообще люблю, когда люди любят дело по-настоящему. Без кислых лиц, без обреченности. Испанцы вышли быстрые, гибкие, словно на пружинах, с хорошим дриблингом и привычкой смотреть на площадку как на место, где можно импровизировать.

Ну-ну.

Импровизация прекрасна, когда тебе дают пространство. А мы приехали не пространство раздавать.

Первую атаку они провели красиво — перевод мяча, рывок, сброс под кольцо, легкие руки. Мяч вошел чисто. Зал оживился.

Я взял мяч и подумал: спасибо, ознакомились.

—Темп! — крикнул я своим.

И понеслось.

Мы тренировались именно под это. Не просто быстро — быстро осмысленно. Давить не хаосом, а организованной жадностью. Каждый возврат — мгновенный. Каждый подбор — давление. Каждая передача — в темп, не в руку, а в движение, в будущее. Испанцы поначалу пытались отвечать своим рисунком, но рисунок хорош, пока холст не трясут.

Я рванул в проход, стянул двоих, сбросил на Витю. Тот положил. Следующая — перехват Сереги, мгновенный пас вперед, Артем вколачивает с фолом. Потом Гриша съедает подбор так, будто это был его личный завтрак, и возвращает мяч мне. Я не бросаю — качаю защитника, еще шаг, передача в угол, Вано, уже вышедшему вместо Серого . Есть.

—Давай! Давай! — гремел наш сектор.

Испанцы стали нервничать уже к середине первой половины. Не катастрофически — еще держались. Но начали терять мяч под прессингом. Начали срываться в лишние передачи. Их легкость вдруг стала похожа на суету. А суета против структуры — плохой капитал.

Один из их разыгрывающих — смуглый, резкий, с хищными плечами — попытался завести публику финтом. Красиво, спору нет. Я дал ему полшага свободы, а потом сунул руку точно в момент перевода. Мяч ушел. Да ещё и от него. Я поднял, розыгрыш, два удара в пол, ускорение, слева уже мчится Витя, справа — Вано. Защитник дернулся на меня. Я отдал Вано, тот поймал, взлетел и положил с такой веселой злостью, будто исполнял тост.

—Браво! — заорал кто-то с трибун.

—Грасиас, — буркнул Вано, пробегая мимо меня назад.

Я едва не расхохотался прямо в игре.

Испанцы были хороши. Это я признавал с удовольствием. Они не ломались от одного толчка. Но мы в этот день были лучше не по одному параметру — по всей системе. Скорость, точность, дисциплина, подбор, контакт, взаимопонимание. И главное — мы не давали им жить в комфортном ритме. Все время чуть быстрее. Чуть плотнее. Чуть жестче. Без грязи. Просто как надо.

Почти физика. Почти музыка. Почти то, что когда-нибудь в другом виде спорта назовут подавлением темпом и будут вспоминать как образец. Я усмехнулся про себя: ну да, ребята, давить надо красиво. Чтоб противнику даже обидно было эстетически.

Во второй половине мы уже повели уверенно. Плюс семь. Плюс девять. Потом плюс двенадцать. У испанцев поплыл мяч, защита начала не успевать за нашими сменами, Гриша раз за разом снимал воздух, Артем вгрызался в каждого, кто пытался обнаглеть, Серега дирижировал связями, Костя, выйдя со скамейки, принес именно ту тихую, холодную надежность, за которую его все любили. Витя был острым, как игла. Вано — стихийным бедствием с грузинским акцентом. Я просто держал ритм и выбирал, где добить.

Последние минуты уже пахли победой.

Это особый запах. Смесь пота, лака паркета, горячего света, адреналина и очень точного внутреннего понимания — да, это наше. Но именно в такие минуты особенно нельзя расслабляться. Победа любит, когда ее доводят до дома.

Довели.

Финальная сирена. Плюс пятнадцать.

Мы обнялись сразу, шумно, по-мужски, не слишком театрально, но с тем счастьем, которое невозможно сыграть. Испанцы подошли честно, без кривых лиц. Мы пожали руки. Один из их игроков, тот самый разыгрывающий, посмотрел на меня и сказал на английском:

—You play like... machine and jazz together. — Good combination, — ответил я. — Annoying combination, — вздохнул он.

—For you, yes.

Он рассмеялся. И этим мне понравился окончательно.

На трибуне наши девчонки махали руками. Ася смотрела прямо на меня. И вот это, честно говоря, было даже опаснее финального штурма соперника. Потому что после такого взгляда человеку трудно сохранять политическую выдержку.

Я вскинул руку в ее сторону. Она ответила почти незаметным жестом — но я увидел.

Ну и все. День уже можно было считать удавшимся.

_________________________________________________

После матча нас почти сразу взяли в оборот журналисты. Испанские, местные, какие-то еще. Микрофоны, блокноты, фотоаппараты, вспышки, быстрые вопросы. Воронцов стоял неподалеку с выражением лица человека, который внешне праздно наблюдает, а внутренне раскладывает по полочкам геополитику.

Мы, понятно, были не просто школьниками, выигравшими матч. Мы были картинкой. Символом. Доказательством. Молодой Советский Союз новой сборки — улыбчивый, спортивный, открытый, не тупой, не деревянный, не унылый. Удобно. Полезно. И, если честно, не так уж плохо, пока тебе за это хотя бы платят уважением, возможностями и нормальной жизнью.

А лучше бы еще и материально. Любой труд должен быть оплачен. Иначе очень быстро выясняется, что на твоей харизме, как на бесплатной лошади, ездят все, кому не лень.

Но к счастью, думаю я, наверху у нас сидят не идиоты. Романов с компанией явно понимают, что молодежь нельзя вечно кормить только лозунгами. Уже что-то движется — стипендии, поездки, техника, турниры, возможности. Значит, есть шанс, что и дальше будут соображать. А если нет — сообразим мы. Мы вообще поколение неудобное. И это, пожалуй, хорошо.

—How do you explain this victory? — спросил меня журналист с усами и очень серьезным лицом.

—Team, — сказал я. — Tempo. Discipline. And... we like to run.

Он кивнул, записывая.

Потом вопросы полетели по всем. И это было правильно. Отвечали все ребята. Гриша говорил коротко и весомо, как будто комментировал строительство плотины. Серега — с блеском и шуточками. Витя — уверенно. Вано — так, что половина журналистов записывала не слова, а, кажется, обаяние. Даже Костя сказал несколько фраз, после которых одна испанская журналистка посмотрела на него так, будто наш тихий запасной внезапно оказался ее любимым типом мужчин.

Потом микрофон снова поднесли мне.

—Is it true, — спросила девушка с короткой стрижкой и глазами человека, который любит острые формулировки, — that your generation in the USSR is becoming... different?

Я улыбнулся.

Ну да, конечно. Вот и добрались до главного.

—I think every generation wants to breathe more freely, — сказал я. — To study more. To create more. To travel. To play better. To be useful, but not dead inside.

Она подняла брови.

—Strong words.

—Basketball gives good lungs, — ответил я.

Кто-то засмеялся.

Она не отступила:

—And what are you building, then?

Я посмотрел на ребят, на девчонок, на Воронцова, который стоял в стороне и делал вид, что просто любуется потолком. Потом снова на журналистку.

—A new world, maybe, — сказал я. — A world of noon. Bright, clever, human. If we can. And if not — we’ll still try. So... welcome to visit someday.

На секунду стало тихо.

Потом щелкнули фотоаппараты.

Воронцов, не глядя на меня, едва заметно улыбнулся.

И я подумал: ну вот, еще немного — и мне начнут выдавать гонорар за экспорт образа будущего.

Честно говоря, я бы не отказался.

_________________________________________________

К вечеру нас отпустили на организованную прогулку по городу в сопровождении испанских школьников — игроков и каких-то местных активистов. Рядом, разумеется, шел Воронцов. Не мешая. Не нависая. Но с той самой спокойной бдительностью взрослого, который умеет не портить молодость, а страховать ее.

С нами были несколько ребят из испанской команды. По-русски они говорили смешно, но старательно. Мы с ними в основном переходили на английский, иногда подмешивая жесты, обрывки испанского и всеобщее спортивное братство, которое вообще переводчик неплохо заменяет.

—Barcelona good? — спросил тот самый разыгрывающий, которого звали Хавьер. — Very, — сказал я. — Too alive to ignore. — Yes, — ухмыльнулся он. — She never sleeps. — Ленинград тоже, — ответил я. — Leningrad... cold? — Beautifully cold.

Он понятливо кивнул. Спорт вообще учит уважать чужую гордость.

Гуляли долго. Нам показывали старые улицы, площади, какие-то соборы, дома с таким количеством истории на квадратный метр, что у туриста должна была бы болеть шея от постоянного задирания головы. Я ловил город кусками — камень, свет, тени, языки, запахи, море, граффити, жареные каштаны, витрины, подростков на мопедах, стариков у кафе.

И тут, разумеется, мир решил, что без конфликта мы слишком хорошо проводим время.

Глава 26. Барселона и видение, будущее которое будет...

Барселона.

14.02.1987

На одной из боковых улиц нас зацепила компания местных молодых парней. Не совсем шпана — скорее, политизированные горячие головы. Каталонские националисты, судя по значкам, лозунгам и выражению лиц, которое у всех крайних идей примерно одинаковое: мир, конечно, сложный, но мы его сейчас резко упростим до уровня драки.

Они заговорили быстро, зло, на смеси испанского и каталонского. Что-то про чужих. Про Мадрид. Про Москву. Про то, кто кому не свой. Один особенно ретивый толкнул плечом нашего испанского сопровождающего — мальчишку, кстати, вполне нормального и явно не желавшего политического театра.

Я почувствовал, как рядом напряглись мои ребята. Мгновенно. Без слов. Хорошая команда — это не только на паркете.

—Спокойно, — сказал я тихо своим.

Один из тех парней шагнул вперед. Невысокий, сухой, жилистый, глаза злые, подбородок выставлен. Такой типаж я видел в сотнях миров: человек, которому очень нужно доказать себе и окружающим, что он — острие истории, хотя по факту чаще всего он просто инструмент в чужих руках.

Он сказал что-то резкое. Из потока слов я выцепил русос и еще несколько интонационно понятных вещей.

Хавьер попытался что-то объяснить. Его перебили.

Я вздохнул.

Ну да. Конечно. Идеологические подростковые самцы. Универсальная форма жизни.

—English? — спросил я спокойно.

Тот дернул подбородком.

—A little.

—Good. Then don’t bark from distance. If you have problem — speak clear.

Он шагнул ближе. Оценил рост, плечи. Усмехнулся.

—You Soviet? — Tragic, isn’t it? — You go home. — After tournament. Tickets already bought.

Наши за спиной тихо захихикали. Не от веселья — от узнавания момента. Я шутил именно тогда, когда внутри уже все было собрано.

Парень покраснел.

—You think funny? — Sometimes. You should try.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

Плохая идея.

Я опустил взгляд на палец, потом поднял глаза.

—Убери, — сказал я по-русски. Потом повторил по-английски: — Remove hand.

Он не убрал.

Ну что ж.

—Man, then fight, — сказал я тихо. — Not crowd. You and me.

Вокруг мгновенно стало тесно и тихо. Те самые секунды, когда воздух уплотняется, а все случайные прохожие вдруг начинают интересоваться витринами.

Парень, конечно, не отказался. Как он мог? Его же публика сожрет быстрее, чем я.

Воронцов стоял чуть в стороне. Не вмешивался. Но я затылком чувствовал: если что-то пойдет не туда, он сработает раньше полиции, прессы и международного скандала.

Освободили кусок пространства.

Я снял куртку, отдал ее Грише.

—Не порви, — сказал я. — Постараюсь, — ответил Гриша с такой серьезностью, будто принимал знамя полка.

Каталонец пошел резко. Улично. Без школы, но с привычкой бить первым и жестко. Мне такие даже нравятся — честнее многих. Он кинулся с правой, потом сразу коленом. Я ушел в сторону, сбил траекторию, дал ему провалиться и коротко ткнул под ребра. Не в полную силу. Проверка.

Он сжался, но удержался и тут же махнул локтем. Уже лучше.

Я скользнул ближе, прихватил руку, ударил в корпус еще раз, затем подсек. Он едва не сел, вывернулся, с неожиданным упрямством рванулся вперед головой почти как бык. Я встретил его плечом, разорвал дистанцию и — когда он снова пошел в размен — поймал момент. Шаг в сторону. Ладонь в лицо, чтобы сломать прицел. Короткий в печень. И сразу — толчок сверху вниз.

Он рухнул на одно колено, закашлялся.

Тишина стала совсем плотной.

Я мог добить. Легко. Но это было бы уже не победа, а воспитательная избыточность.

Я шагнул назад.

—Enough.

Он сидел, тяжело дыша, злой, униженный, но в сознании и без тяжелых последствий. Его приятели дернулись, но тут уже вперед вышли не только мои ребята — и испанцы тоже. В том числе Хавьер. Любопытно.

Я поднял голос ровно настолько, чтобы слышали все.

—Что же вы помните только плохое? Короткая память? Барселона была одним из центров сопротивления Франко. Наши добровольцы у вас погибали в тридцатых. Мы помогали вам, когда фашизм давил. Где это все? Где те анархисты, где те люди, у которых хватало сердца ненавидеть диктатуру, а не цепляться к любому не местному? Все ушло в претензии к чужим?

Я говорил по-английски — не идеально для такой темы, но достаточно. Где не хватало слов, помогали интонация, жест и общая человеческая логика. Хавьер перевел часть своим. Кто-то еще добавил по-испански. Лица вокруг изменились. Не у всех. Но у части — точно.

Я посмотрел на их главного, который уже поднимался, все еще морщась.

—Или, может быть, — сказал я тише, — кто-то ведет тебя именно туда, где ты должен ненавидеть не тех людей? Проще, да? Менее опасно, чем сражаться с настоящими врагами?

Вот тут они действительно задумались.

Потому что любая крайность очень не любит вопроса: а кому это выгодно?

Минуту все стояли молча. Потом тот парень сплюнул в сторону — не на нас, уже хорошо — и буркнул что-то своим. Компания начала рассасываться.

Когда они ушли, Серега выдохнул:

—Дан, ты вообще человек или передвижной международный инцидент в спортивной форме? — Я универсален, — сказал я, натягивая куртку. — Бою-то где учился? — спросил Хавьер. — В трудной внутренней жизни, — ответил я.

Воронцов подошел ближе.

—Все целы? — Да, — сказал я. — Хорошо. Тогда идем есть. И, Дан... — Да? — Исторические лекции после драки — ход рискованный. — Но красивый? — Очень, — признал он.

И это, надо сказать, было почти похвала.

_____________________________________________________

Есть мы зашли в кафе недалеко от рынка. Настоящее, шумное, тесноватое, с деревянными столами, запахом масла, чеснока, рыбы, хлеба, вина и жареного перца. Официанты летали между столами с той скоростью, которая у южан обычно возникает не от нервов, а от опыта жить в многоголосом хаосе.

Нам принесли еду — и я чуть не зааплодировал.

Тортилья — плотная, горячая, с картофелем и яйцом, простая и прекрасная как правильно собранная комбинация. Какие-то колбаски, острые и сочные. Хлеб с томатом и маслом. Морепродукты. Сыр, настоящий, испанский. Оливки. Суп, который я не успел опознать, потому что съел слишком быстро. Десерт, пахнущий корицей и счастьем.

—Вано, не облизывай тарелку, — сказала Аня. — Почему? — искренне удивился он. — Она же старалась.

За столом смеялись все. Даже Воронцов.

После еды мы пошли на рынок, и вот там я окончательно понял, что юг — это все-таки отдельная экономическая философия. Рыба — серебряная, красная, огромная, мелкая, любая. Мясо. Фрукты. Овощи. Специи. Сыры. Орехи. Висящие хамоны, на которые Гриша смотрел с уважением человека, встретившего достойного противника.

—Слушай, — пробормотал он, — это же музей еды. — Нет, — сказал я. — Это заговор против северных народов.

Потом был и вещевой раздел рнка и там мы оторвались.

Девчонки выбирали мелочи — шарфы, заколки, какие-то браслеты, платки. Мы тоже купили по чуть-чуть. Я взял Асe маленький брелок — смешную керамическую рыбку с синими полосками. Без торжественного вручения. Просто увидел и понял: ей пойдет.

Себе — ножик. Небольшой, складной. Не потому что был нужен. Просто люблю вещи, в которых есть характер.

Ходя между рядами, я думал о другом.

Жарко даже зимой. Море рядом. Греция, Испания, весь этот юг — он же просится в связку. Если страна действительно начнет раскрываться, туризм станет золотой жилой. Наши зимой сюда — греться, купаться, смотреть древности, тратить деньги, учить языки, чувствовать мир шире. Их к нам — за музеями, севером, театрами, белыми ночами. Это же не только экономика. Это движение людей. А где движение людей — там меньше шансов снова запереть головы на засов.

Интересно.

Очень интересно.

Мир меняется не только указами сверху и лозунгами. Иногда — маршрутом самолета, вкусом чужого кофе и тем, что мальчишка из Ленинграда вдруг понимает: планета большая, но не чужая.

К вечеру мы вернулись в гостиницу уставшие, довольные, обвешанные пакетами, впечатлениями и разговорами. Завтра — вылет обратно.

Я вышел на минуту к окну и посмотрел на вечернюю Барселону. Она снова не собиралась спать.

—До завтра, красавица, — сказал я городу. — С кем это ты? — спросила Ася от двери.

Я обернулся.

Она стояла, прислонившись плечом к косяку. Свет падал ей на волосы, и на секунду все стало очень тихо.

—С городом. — И что он тебе ответил? — Что я самонадеян. — Правильно ответил.

Я подошел ближе. Достал из кармана рыбку.

—Это тебе.

Она посмотрела. Взяла. Улыбнулась так, что у меня внутри опять сместились тектонические плиты.

—Спасибо. — Не благодари. Это подкуп. — С какой целью? — Долгосрочной.

Она покрутила брелок в пальцах, потом подняла глаза.

—Тогда, может быть, сработает.

И ушла раньше, чем я успел сделать из этого сцену.

Очень умно с ее стороны. Очень жестоко. Очень хорошо.

_________________________________________________

Утро отъезда всегда странное.

Ты вроде бы еще здесь, в городе, который вчера казался почти твоим, а на самом деле уже наполовину в дороге. Вещи собраны, подарки уложены, билеты проверены, и вся красота вокруг внезапно приобретает легкий вкус прощания. Даже кофе в гостинице утром был какой-то особенно честный. Мол, пей, мальчик, и не делай вид, что вернешься завтра.

Мы спускались с чемоданами, спортивными сумками и пакетами, в которых хрупко позвякивали сувениры, как победители средней степени организованности. То есть настроение у всех было отличное, но строевая красота страдала. У Сереги почему-то откуда-то взялся яркий шарф, который ему категорически не шел, а потому он носил его с особой гордостью. Вано купил себе такую кепку, что в Ленинграде в ней можно было либо начинать музыкальную карьеру, либо возглавлять подпольный рынок цитрусовых. Костя бережно вез коробку с какими-то сладостями для матери — котлеты, видимо, решили не повторять международно.

Девчонки были вообще отдельной эстетической угрозой. После южного солнца, прогулок, смеха и общего чувства победы в них появилось что-то еще более легкое, гибкое и уверенное. Они и до того были прекрасны, но теперь выглядели так, будто сами немного проветрились от зимы и стали ярче.

Короче это уже было оружие массового поражения, выглянувшее в Европу.

Ася — особенно. Да, я предсказуем. И правильно.

Мы погрузились в автобус. Барселона тянулась за окнами уже утренняя, ясная, чуть золотистая. Город просыпался без угрюмости. Люди шли по делам, открывались кафе, кто-то нес цветы, кто-то газеты, кто-то просто улыбался миру с видом человека, которому здесь жить не в тягость.

Я смотрел и думал о том, как быстро мы начинаем меняться, когда нас выпускают в простор.

Не глобально, не киношным монтажом, где человек уехал на два дня и вернулся совершенно иным пророком новой эпохи. Нет. Тоньше. Реальнее. Но именно это и важно. Мы возвращались чуть менее удобными для манипуляций. Чуть более насмотренными. Чуть более уверенными в том, что мир большой и разговаривать с ним можно без комплекса неполноценности. Чуть более требовательными к собственной стране — не в смысле нытья, а в смысле взрослого ожидания: если вы нас растите как новое поколение, так соответствуйте. Дайте жить, дайте работать, дайте дышать.

И страна, надо признать, начинала понимать.

Не от большой доброты, конечно. Просто умные люди наверху иногда тоже умеют считать. Молодежь — это не просто лозунг. Это двигатель. А двигатель нельзя бесконечно кормить только плакатами. Ему нужны бензин, детали, дорога и уважение к его мощности. Иначе он однажды поедет туда, куда сам захочет, а не куда указано в путевом листе.

Автобус мягко качнулся на повороте. Ася сидела рядом, прижавшись плечом к моему рукаву — вроде бы невзначай, но уже достаточно уверенно, чтобы я не строил из себя недотрогу и не умирал от радости слишком заметно.

—О чем опять думаешь? — спросила она. — О государстве, море и тебе. — В какой последовательности? — В опасной.

Она усмехнулась и чуть сильнее оперлась на меня.

—И кто победит? — Если умно — все трое. — Самонадеянно. — Это у меня не лечится.

Автобус проезжал мимо кварталов, где уже работали лавки, а на тротуарах пахло выпечкой, рыбой, кофе и теплым камнем. Испания вообще пахнет как страна, которая исторически решила: если уж жить сложно, то хотя бы вкусно. Хороший подход. Одобряю.

Рядом впереди Серега что-то доказывал Тане:

—Нет, я тебе серьезно говорю, каталонцы и кастильцы — это же как... — Только не говори «как “Зенит” и “Спартак”», — вздохнула она. — Я хотел сказать тоньше. — Не верю. — Ну и зря.

—Сережа, — вмешался Витя, — ты вчера узнал слово «Каталония», а сегодня уже эксперт. — Я талантливый, — не моргнув, ответил Серега. — Ты разговорчивый, — уточнил Артем. — Это тоже дар.

Воронцов сидел через проход, листал какие-то бумаги, но я был уверен: слышит все. И запоминает тоже. Он вообще, похоже, принадлежал к редкой породе взрослых, которые не спешат затыкать молодость, а сначала смотрят — может, из нее выйдет что-то полезное. А если полезное и неудобное одновременно — так тем интереснее.

В аэропорту все было уже привычно — чемоданы, стойки, штампы, легкая суета, языки, очередь, объявления. Мы двигались гуртом, но не бестолково. Все-таки несколько поездок, турниры, выезды — и коллектив обрастает не только тактикой, но и логистической культурой. Даже Вано уже не пытался флиртовать с каждой улыбнувшейся сотрудницей аэропорта. Хотя нет, вру. Пытался. Просто теперь делал это экономнее.

—Дан, — тихо сказал мне Воронцов, когда мы на минуту оказались рядом, — интервью вчера получилось сильное. — Это комплимент или предупреждение? — И то, и другое. — Приятно, когда меня понимают. — Не зазнавайся. — Поздно.

Он хмыкнул.

—Как тебе испанцы? — Нормальные. Живые. Горячие. Местами слишком. — А местами? — Местами очень похожи на нас. Только в другом свете.

Он посмотрел на меня внимательнее.

—Это полезное наблюдение. — Я стараюсь быть полезным. — Знаю, — сказал он. — Иногда даже слишком.

Ну да. Есть такое.

Мы прошли к посадке. Ребята шумели, обменивались адресами с кем-то из испанцев, махали руками, обещали писать письма, присылать значки, вырезки, фотографии. Я смотрел на это и думал: вот так и строится нормальный мир — не только договорами, а еще и мальчишеским «пиши, если что» после хорошего матча.

И это не мелочь. Никогда не мелочь.

На трапе самолета я задержался на секунду. Просто обернулся.

Барселона лежала в светлом воздухе — не вся, конечно, только ее кусок, аэропорт, дальний блеск, линия неба, смутное обещание моря. Но иногда и кусок города умеет проститься так, что ты его запоминаешь крепче целой панорамы.

—Что такое? — тихо спросила Ася, прижимаясь ко мне боком.

Я уже хотел ответить чем-нибудь легким — ну, мол, любуюсь, вдруг в последний раз, и прочую полуправду. Но тут меня накрыло.

Видение пришло не как удар и не как припадок. Скорее как наложение. Будто поверх этого февральского аэродрома кто-то на мгновение пустил другую пленку.

****************************************************

Я увидел Барселону — но другую, будущую. Солнце. Толпы людей. Советские туристы. Много. Не делегации и не официальные группы с напряженными сопровождающими, а обычные люди — семьи, пары, молодые, пожилые.

Кто-то говорит по-русски. Кто-то по-английски — смешно, смело, без стыда. Кто-то покупает мороженое. Кто-то торгуется на рынке. Кто-то идет к морю в шортах, нелепо счастливый. Слышится русская речь, перемешанная с английской, испанской. Смеются дети.

Фотографируют. Просто живут несколько дней в чужом теплом городе, или уже не в совсем чужом, или вовсе в совсем не чужом….и главное, как в доступной радости, а не как в недостижимой открытке.

И море. Синее. Настоящее. Свободное.

А ещё, очень много местных, пусть ломанно, но говорящих на русском и наших, говорящих по испански.

А вон семья, оригинально, явный Педро и рядом русская Маша, а неподалеку уже галдят на смешанном русско-испанском натуральные чертенята и принцесса.

А вот и чуть постарше, парочка, русский Медведь и испанская Кармен.

А ведь это будет... и перестанут искать врагов...там где их нету... тогда глядишь увидят там, где они есть...настоящие…

****************************************************

Я улыбнулся, сам не замечая.

—Дан? — Ася посмотрела на меня снизу вверх. — Что ты увидел?

Я обнял ее крепче — прямо там, на трапе, между небом, металлом и всей этой странной эпохой, которая еще только решала, будет ли у нее завтра.

—Наших, — сказал я негромко. — Здесь. Просто туристов. Много. Они ходят по Барселоне, купаются, едят, болтают. Русская речь. Английская, испанская. Сумки, фотоаппараты, дети. Без напряжения. Как будто это нормально.

И еще...тут смешанные пары, он и она, русский и испанка и наоборот и дети.

Она замерла.

—Правда? — Не знаю, — сказал я. — Но похоже на правду из будущего.

Она молчала секунду, две. Потом тихо выдохнула:

—Хорошее будущее.

—Очень, — сказал я и вдруг добавил вполголоса:

*******************************************************

А ведь если мы будем регулярно приезжать сюда, а они — к нам, если таких семей станет много, то врагами нам уже не быть, нас, конечно, еще попытаются поссорить, но, тогда мы уже не дадим, не повторим будущих ошибок.

*****************************************************

Она только кивнула, а рядом уже остановился Воронцов. Ничего не сказал, конечно. Только посмотрел на меня тем самым своим задумчивым взглядом, в котором журналист, взрослый человек и осторожный государственный ум постоянно спорили друг с другом, кто сейчас главный.

—Все в порядке? — спросил он.

—Более чем, — ответил я.

Он кивнул. Но по лицу было видно — отметил. Записал в уме. Отложил. Этот разговор он еще вспомнит.

Мы поднялись в самолет.

Салон встретил нас своим обычным авиационным уютом: узкие проходы, синяя обивка, запах металла, ткани, керосина и дальних дорог. Расселись. Сумки наверх. Подарки под сиденья. Девчонки переговаривались, ребята спорили, кто что везет домой и как теперь объяснять родителям, что в Испании тоже, оказывается, все есть. Да еще как есть.

—Нет, серьезно, — говорил Гриша, — вот рынок у них... — Гриша, — сказала Вика, — ты о рынке вспоминаешь с таким лицом, будто там была любовь всей твоей жизни. — Почему «будто»? — спросил он.

Весь ряд покатился со смеху.

Я устроился удобнее, Ася рядом положила голову мне на плечо — так естественно, будто мы уже сто лет так летаем по Европе. Сердце, конечно, решило изобразить салют. Но я сохранил вид человека, привыкшего к подобным высоким отношениям ежедневно.

—Устал? — спросила она. — Да. — Доволен? — Очень. — Хочешь еще? — Турнир или Барселону? — Не увиливай. — И то, и другое.

Она улыбнулась, не поднимая головы.

Самолет покатился. За иллюминатором медленно потянулась полоса. А я вдруг понял простую вещь, от которой внутри стало одновременно светло и тревожно.

Мы правда менялись. Все. Не только я с моей странной природой, памятью десятков жизней и привычкой видеть чуть дальше, чем полагается нормальному школьнику. Менялись ребята. Менялись девчонки. Менялась сама ткань нашей компании. Каждая поездка добавляла нам не просто впечатлений — внутреннего объема. И этот объем уже нельзя будет потом так легко втолкнуть обратно в узкий коридор старых удобных схем.

Хорошо это? Да. Опасно? Тоже да.

Потому что государству выгодна молодежь яркая, пока она идет в нужную сторону. А вот когда она начинает не только идти, но и самостоятельно выбирать маршрут, взрослым системам делается неуютно.

Ну и ладно. Значит, будем приучать систему к хорошим манерам.

Самолет оторвался от земли.

Барселона поплыла вниз — солнечная, живая, чуть растрепанная, очень красивая. Я смотрел в иллюминатор и тихо, почти беззвучно сказал:

—Прощай. Или до свидания.

—Что? — спросила Ася. — Ничего. Договариваюсь с городом. — И как? — Он не против еще раз меня потерпеть. — Самонадеянно. — Зато последовательно.

Она тихо рассмеялась.

Пока самолет набирал высоту, я думал о победе над испанцами, о драке на улице, о словах про новый мир, о Воронцове, который улыбался, но все понимал, о той будущей Барселоне с советскими туристами, о том, как одна страна учится не бояться открытых окон.

И еще — о цене.

Не в плохом смысле. Просто любая витрина, любой символ, любое движение вперед чего-то стоит. И если уж мы — лица нового времени, то хорошо бы, чтобы это время относилось к своим лицам бережно, а не как к одноразовым плакатам.

Впрочем, судя по первым шагам, наверху это понимали. Уже неплохо. А дальше — посмотрим.

С нами везли не только кубок, очки и газетные вырезки.

Мы везли домой другое ощущение мира.

А такие вещи, если уж приживаются, потом меняют страну не хуже указов.

Я прикрыл глаза.

Впереди был Ленинград. Тренировки. Учеба. Кружок по информатике. Разговоры. Новые турниры. Новые люди. Новые игры, большие и поменьше. И Ася рядом, теплая, сонная, упрямо доверяющая мне голову.

Вполне достойный набор, думаю я.

Для февраля 1987 года — даже слишком хороший.

Но я, если честно, никогда не любил мелочиться.

Глава 27. Казань, Волга, алгоритмы и люди...

Казань.

28.02.1987

Всесоюзный турнир по информатике

В Казань мы летели не как просто школьники, которым вдруг разрешили немного умничать при народе, а уже почти как передвижной агитплакат новой эпохи. Очень живой, местами нахальный, плохо управляемый и с повышенной вероятностью вляпаться в историю по дороге от трапа до гостиницы. То есть, по сути, как обычно.

После Барселоны я, конечно, начал подозревать, что Вселенная слегка увлеклась и теперь пытается засунуть меня во все возможные форматы сразу. Баскетболист? Пожалуйста. Символ молодежи? Лови. Драки за историческую память? Не вопрос. Турнир по информатике? Да легко, чего уж там, пусть парень между перелетами еще и распознавание образов обсудит. Для полной гармонии не хватало, наверное, только чтобы меня отправили на конкурс юных баянистов защищать тезис о роли кибернетики в народной песне.

Но, если честно, я не возражал.

В мире наконец что-то шевелилось. Не то чтобы по-настоящему быстро — СССР вообще не та конструкция, которая умеет мгновенно поворачивать, не снеся при этом полмира, — но шевелилось. Это чувствовалось. В воздухе, в разговорах, в том, как на нас теперь смотрели взрослые. Раньше молодежь полагалось либо строить, либо воспитывать, либо использовать как фон для официальной бодрости. А теперь нас начинали слушать. Осторожно, с недоверием, иногда с изумлением, но слушать.

А это, между прочим, опасная вещь.

Стоит только один раз по-настоящему выслушать живого человека — и потом уже трудно обратно сделать вид, что он просто статистическая единица в пионерском галстуке.

Вылет у нас был ранний, ленинградский февраль с утра выглядел как человек, который решил не просыпаться, но все равно встал, накинул серое пальто и пошел портить настроение прохожим. На аэродроме тянуло керосином, мокрым снегом и каким-то государственным усердием. У стойки контроля толпились командированные, две тетки с одинаково боевыми лицами, какой-то инженер с портфелем, несколько военных и мы — коллективная головная боль взрослого населения.

Надя в этот раз летела с нами вместе с кружком. И вот с ней, разумеется, и случилось.

Сначала все шло мирно. Терехов с видом человека, который даже во сне проверяет, выключил ли он осциллограф, пересчитывал бумаги. Цейтин был спокоен, как математическая истина. Миша тащил сумку так, будто в ней был либо кирпич, либо персональный компьютер, либо и то и другое сразу. Ася, как обычно, держалась так, что все вокруг сразу начинало выглядеть чуть менее серым. Даже советский аэровокзал.

Я, конечно, заметил ее сразу. Светлое пальто, темные волосы, взгляд бодрый, с той самой насмешливой искрой, от которой у меня внутри включался не то внутренний мотор, не то легкая аварийная сигнализация.

—Что ты так смотришь? — спросила она, поймав меня.

—Как честный советский юноша на красоту и перспективу, — сказал я.

—Перспективу чего?

—Осложнений.

Она фыркнула.

—Самоуверенный.

—Опытный, — поправил я.

И тут рядом произошло то, что и должно было произойти, потому что мир не любит, когда сцена стоит без движения.

Надю остановили на контроле.

Сначала просто попросили открыть сумку. Потом еще раз попросили. Потом сотрудница — сухая женщина с выражением лица «я вас всех видела и ничего хорошего не жду» — достала из Надиных вещей аккуратно завернутый в платок предмет, повертела его в руках и нахмурилась так, будто там лежала по меньшей мере шпионская аппаратура.

—Что это?

Надя покраснела моментально. Даже уши.

—Это… ну… это…

—Говорите внятно, девушка.

Я уже начал чувствовать приближение спектакля.

—Это кипятильник, — едва слышно сказала Надя.

—Зачем?

Вот это был хороший вопрос. Не потому что страшный, а потому что абсолютно советский. У нас почти любой предмет требовал идеологически и бытового выверенного объяснения. Просто так везти кипятильник нельзя. Надо везти его с моральной платформой.

Надя замялась еще сильнее.

—Чай пить, — выдохнула она.

—В гостинице?

—А если там… неудобно? — совсем уже жалобно сказала она.

Я отвернулся, потому что еще секунда — и я бы заржал в голос. А рядом уже начал подозрительно подрагивать Миша. Терехов сделал вид, что лично не знаком с этой молодежью. Цейтин смотрел на ситуацию с легким философским интересом — как ученый на поведение нестабильной системы.

Сотрудница еще повертела кипятильник.

—А это что?

Из сумки был извлечен второй артефакт. Маленькая баночка.

Надя закрыла глаза. Мужественно. Как человек, который понял: все, конец, репутация умерла молодой.

—Варенье, — сказала она.

—Зачем?

—К чаю.

На этом месте Миша издал странный звук, похожий на приступ астмы у молодого тюленя.

Я шагнул ближе.

—Товарищ, — сказал я максимально серьезно, — перед вами не контрабанда, а законченная инженерно-бытовая система. Автономный чайный комплекс. Высокая степень готовности. Практическая направленность.

Ася ткнулась лбом мне в плечо, потому что смеяться в лицо сотруднице было все-таки вредно для долгой счастливой жизни.

Женщина посмотрела на меня так, как смотрят на особо разговорчивых старшеклассников, которым очень хочется выписать наряд вне очереди в масштабе страны.

—Вы кто такой?

—Сопровождающий элемент, — сказал я.

—Дан, помолчи, — сквозь смех сказала Ася.

—Уже почти, — пообещал я.

К счастью, Воронцов, до того молчавший в стороне, подошел ровно в тот момент, когда ситуация начала дрейфовать в сторону административной трагикомедии.

Он показал документы, сказал пару спокойных фраз тем своим ровным голосом, которым можно было, кажется, и конфликт погасить, и министерство убедить, что оно само все это придумало. Сотрудница еще раз посмотрела на Надю, на кипятильник, на варенье, тяжело вздохнула и махнула рукой.

—Проходите. Только без самодеятельности.

—Никакой самодеятельности, — сказал я. — Только научный подход.

—Дан.

—Молчу.

Отошли мы на десять шагов, и Надя прошипела:

—Я тебя убью.

—За что? Я тебя спасал.

—Ты меня опозорил.

—Нет, — возразил я. — Тебя опозорил кипятильник. Я лишь придал этому сюжету человеческое измерение.

Миша наконец проржался.

—Автономный чайный комплекс, — повторил он. — Дан, ты чудовище.

—Я визионер, — скромно сказал я.

Ася посмотрела на меня с тем выражением, которое мне нравилось до неприличия.

—Нет, — сказала она. — Ты бедствие. Просто обаятельное.

—Это и спасает, — сказал я.

—Пока да.

И вот тут я, конечно, поймал себя на том, что улыбаюсь как дурак. Не потому что шутка удачная. Хотя и она тоже. А потому что она стояла близко, пахла морозом, шампунем и чем-то своим, неуловимым, и говорила со мной так, словно между нами уже давно есть нечто большее, чем случайная симпатия. Не объявленное. Не оформленное. Но уже существующее. Такая штука, знаете, опасная. Потому что именно из нее потом вырастают вещи, ради которых человек готов лезть в огонь, в драку, в политику, в историю — и во все это желательно не по одному.

******************************************************

И что интересно — ведь всё это давно уже есть, и даже больше. Да точно больше, и лучше уж точно не бывает.

*****************************************************

Мелькнули напоследок мысли в моей бедовой голувушке и мы пошли дальше…

_____________________________________________________

В самолете нас рассадили довольно хаотично, но мне повезло. Или не повезло — это как посмотреть, потому что сидеть рядом с Асей в замкнутом пространстве означало минимум полтора часа внутреннего цирка. Снаружи ты вроде бы нормальный человек. А внутри у тебя каждый ее взгляд запускает целый совет директоров из гормонов, памяти, нежности и плохо скрываемого мужского идиотизма.

Казань появилась не сразу. Сначала было небо — тусклое, зимнее, ватное. Потом полосы рек, снег, поля, темные пятна леса. Потом город.

Я смотрел вниз и думал о том, что Казань — место не простое. Узел. Слой на слое. Русь, Орда, Волга, ислам, православие, торговля, война, память, обида, гордость, сила, все вперемешку. Такие города никогда не бывают плоскими. У них внутри слишком много истории, чтобы спокойно жить одним сегодняшним днем. А когда история в людях сидит глубоко, всегда найдется кто-нибудь умный и подлый, кто попытается ткнуть пальцем именно туда, где болит.

Рядом молчал Воронцов. Он вообще в этот раз был непривычно тихим. Не мрачным — нет. Скорее собранным. Как человек, который уже видит несколько ходов вперед и не уверен, понравятся ли они ему самому.

Я покосился на него.

—Павел Сергеевич, вы что такой задумчивый? Не к добру.

Он усмехнулся краем рта.

—А ты у нас, конечно, к добру?

—Я к движению.

—Вот это и настораживает.

—Вы на турнир летите или на похороны оптимизма?

—На турнир, Дан. Но у меня профессиональная привычка: если в стране что-то начинает оживать, я сразу ищу, кто уже тащит по углам спички.

—Нашли?

Он посмотрел в иллюминатор.

—Ищу.

Ну да. Думаю я. Значит, не просто так ищет.

Казань встретила нас холодом, ветром и особенным светом большого речного города — зимним, плоским, но каким-то очень честным. Здесь не было ленинградской каменной тяжести и барселонской южной наглости. Здесь пространство было другое. Шире. Ветер гулял как хозяин. Снег лежал не декоративно, а по-деловому. И в воздухе, кроме аэропортового керосина, чувствовалось что-то еще — река, даль, степная примесь, торговый нерв.

Гостиница была из тех советских сооружений, которые одновременно пытаются быть солидными, современными и вечными, а на практике получаются слегка уставшими, но все еще очень уверенными в своем праве существовать. В холле пахло полировкой, столовской выпечкой, мокрыми пальто и чуть-чуть телефоном-автоматом.

Нас разместили быстро. Комнаты — на удивление приличные. Даже горячая вода шла не по настроению партии, а почти сразу. Что уже внушало уважение.

Вечером далеко не пошли. Усталость после дороги все-таки взяла свое. Но я еще успел выглянуть из окна на город — огни, серые дома, темные провалы улиц, редкие машины, снег под фонарями. Казань не кокетничала. Не пыталась понравиться. Она просто была. И от этого нравилась даже сильнее.

Ася постучала уже перед отбоем. Тихо. Два раза.

Я открыл, и она скользнула внутрь, стряхивая с рукава невидимую пылинку.

—Я на минуту.

—Женщины всегда так говорят перед историческими переменами.

—Не зазнавайся.

Она огляделась, убедилась, что соседи не торчат под кроватями, и села на край стула. Я прислонился к подоконнику.

—Ну? — спросил я.

—Ну, — сказала она. — Как тебе?

—Город? Или все происходящее?

—И то и другое.

Я подумал.

—Город сильный. Не лебезит. Это хорошо. А происходящее… — я пожал плечами. — Похоже, нас снова вытащили не только ради задачек.

—А ради чего?

Я посмотрел на нее.

—Чтобы показать. Вот, смотрите. Такие есть. Не совсем послушные, не совсем удобные, но живые. Спорт, наука, характер, язык подвешен, глаза горят. Новая витрина.

—Тебе это не нравится?

—Мне не нравится, когда людей превращают только в витрину. Но если через витрину можно открыть дверь — тогда уже интереснее.

Она улыбнулась.

—Ты иногда говоришь как сорокалетний заговорщик.

—А иногда?

—Как шестнадцатилетний нахал.

—Это мой диапазон.

Ася немного помолчала, потом тихо сказала:

—Я рада, что ты здесь.

Вот и все. Простая фраза. Не признание, не сцена из кино, не музыка. Просто несколько слов. И у меня внутри почему-то стало так спокойно, будто кто-то на секунду выключил весь этот бесконечный шум мира.

Я подошел ближе.

—Я тоже, — сказал я.

Она подняла глаза. Очень близко. Серые. Или зеленоватые. У нее глаза вообще меняли цвет в зависимости от света, настроения и степени моего помешательства.

—Дан…

—М-м?

—Ты опять сейчас что-нибудь испортишь шуткой?

—Есть риск.

—Не надо.

Я не стал. Просто коснулся пальцами ее ладони. Она не убрала. Наоборот — чуть сжала мою руку. И вот это было уже хуже любого поцелуя. В хорошем смысле. Потому что поцелуй — событие. А такое касание — обещание. Тихое, опасное и очень настоящее.

Потом она ушла. Конечно, ушла. Потому что советская гостиница — не то место, где можно безнаказанно испытывать судьбу в лирическом режиме. А я еще долго стоял у окна и смотрел на город, который снаружи был темный, зимний, спокойный, а внутри, я почему-то был уверен, тоже жил на нерве. Как и вся страна.

___________________________________________________

Утром мы вышли рано. До завтрака. Подышать, размяться, посмотреть, где вообще находимся. Мороз был бодрый, не зверский, но такой, который быстро объясняет человеку, что он живой. Воздух чистый, чуть речной. Дворы широкие, снег хрустит, редкие прохожие идут быстро, как будто у каждого свое дело, и желательно без лишних разговоров.

Казань утром понравилась мне еще больше. В ней не было столичной самовлюбленности. И провинциальной зажатости тоже не было. Город знал себе цену. И цену людям, похоже, тоже.

Мы шли втроем — я, Ася и Миша. Потом к нам прибился Сережа из местных организаторов, худой парень с умными глазами и той быстрой речью, которая бывает у людей, привыкших успевать мыслью раньше, чем языком.

—Вы из Ленинграда, да? — спросил он.

—Иногда, — сказал я. — В остальное время мы легенда.

—А, это вы вчера на контроле…

—Слухи летят быстрее самолета, — вздохнул я.

Ася засмеялась.

Сережа тоже.

—Надя, кстати, герой, — сказал он. — Уже полутурнира знает про варенье.

—Отлично, — сказал я. — Значит, в историю науки она вошла.

—Как минимум в историю быта, — заметила Ася.

Мы прошли квартал, потом еще. Где-то впереди белела стена, дальше тянулись улицы, а за домами, как я чувствовал, лежала большая вода. Волга. Или уже ее дыхание. И от этого внутри что-то отзывалось. Я вообще любил большие реки. В них всегда есть что-то от времени. И от власти. И от судьбы. Река умеет долго помнить и молча тащить на себе полстраны.

В гостиничном ресторане нас ждал завтрак, который, к счастью, не оказался издевательством. Каши, омлет, хлеб, масло, сыр, колбаса, чай, сметана, какие-то местные пирожки, очень достойные на вид. Наши расселись шумно, бодро, с тем еще утренним идиотизмом, когда люди уже проснулись, но мозг не до конца вернулся в тело.

Надя, к слову, вошла с таким выражением лица, будто намеревалась жить дальше несмотря ни на что.

Я приподнялся.

—Товарищи, поприветствуем человека, который доказал: подготовка к турниру начинается с кипячения воды.

—Дан, — сказала Надя с убийственной лаской, — я тебе в чай соли насыплю.

—И этим лишь подтвердите важность автономных систем контроля качества, — ответил я.

Миша чуть не подавился.

Терехов постучал ложкой по стакану.

—Так, товарищи юмористы. Сегодня работаем серьезно. Тема сложная. Уровень сильный. Казанцы, москвичи, новосибирцы — все приехали не просто так.

—Александр Николаевич, — сказал я, — вы нас сейчас вдохновляете или угрожаете?

—Предупреждаю.

—Это тоже форма любви, — заметил я.

Цейтин, размешивая чай, тихо сказал:

—Дан, я давно пытаюсь понять, что у тебя работает быстрее — мозг или система защиты от скуки.

—Это единая конструкция, Георгий Александрович.

—Боюсь представить.

Я ел, слушал, смотрел по сторонам и ловил детали. Шум посуды. Пар от чая. Румяная официантка с косой, деловая, как диспетчер авиации. За окнами — белый свет и редкий снег. Наши ребята — взвинченные, но собранные. Ася — напротив, в темной кофте, с распущенными волосами, и я опять неприлично часто на нее смотрел. Она это замечала, конечно. И никак меня за это не наказывала. Что уже было с ее стороны опасной формой поощрения.

—Не нервничаешь? — спросила она.

—На информатике? — сказал я. — Это не испанские форварды, они локтями в ребра не бьют.

—Зато задачи могут.

—Ну, задачи хотя бы честнее.

—Самоуверенный.

—Подготовленный.

—Это мы проверим, — сказала она.

—Ты за меня болеешь или против меня работаешь как журналист?

—Я наслаждаюсь процессом.

—Жестокая женщина.

—А ты только сейчас понял?

Ох, думаю я. Да я вообще многое понял. И все не к добру для спокойной жизни.

Турнир проходил в большом зале при вузе, где пахло мелом, бумагой, слегка пылью, проводами и тем особым напряжением, которое возникает, когда в одном помещении собирают много очень умных подростков и разрешают им официально соревноваться. Атмосфера была замечательная. Почти спортивная, только вместо кроссовок — очки, вместо свистка — шепот преподавателей, а вместо мяча — задачи, от которых у нормального человека начинает дергаться глаз.

Тема в этот раз была вкусная: распознавание образов и обработка сигналов. По нынешним временам — почти фантастика. По нашим — чистая практическая магия, только выраженная не в свечках и рунах, а в массивах, фильтрах, признаках и алгоритмах принятия решений.

Перед началом я оглядел зал. Команды из разных городов. Лица разные, но выражение одинаковое: сейчас мы вам покажем, кто тут имеет право на будущее. Умные дети, живые глаза, тонкие пальцы, нервный смех, стопки листов, кто-то шепотом повторяет формулы, кто-то делает вид, что ему абсолютно все равно, и тем самым выдает себя с головой.

Вот на таких, думаю я, страну и надо ставить. На тех, кто хочет не только маршировать строем, но еще и понимать, как устроен мир, и желательно научиться его улучшать без разрешения всех бюрократических инстанций разом.

Нас посадили. Преподаватели действительно не вмешивались — только наблюдали. И это тоже было правильно. Вывели в поле — играйте сами.

Задания раздали.

Я пробежал глазами первое, второе, третье.

Ну, здравствуй, дорогая моя интеллектуальная драка.

Первое задание было на выделение признаков в зашумленном сигнале. Второе — на классификацию простых образов по ограниченному набору параметров. Третье уже интереснее — предложить схему, которую можно реализовать на доступной вычислительной базе, без космоса, но с прицелом на практику: промышленность, медицина, связь. То есть не просто «решите задачку», а «покажите, что вы понимаете, как мысль превращается в механизм».

Это я любил.

Работа пошла быстро. Сначала — набросок структуры. Потом отсечение лишнего. Потом — выбор нормального, реализуемого решения, а не красивого умствования ради умствования. Я писал и почти физически чувствовал, как внутри включается тот режим, который мне нравился еще в других жизнях, мирах и эпохах: когда вокруг все замедляется, а мысль идет вперед короткими точными рывками, складывая разрозненные куски в конструкцию.

Иногда рядом кто-то ерзал, шептал, просил дополнительный лист. Кто-то стонал себе под нос, как раненый в неравном бою. Кто-то, наоборот, сидел с таким торжественным лицом, будто уже лично изобрел искусственный интеллект и теперь великодушно позволяет остальным немного побарахтаться следом.

В середине я поймал смешной момент. У одного из парней с соседнего стола был настолько сосредоточенный вид, что он механически начал макать перо не в чернильницу, а в стакан с чаем. Дважды. На третий раз сам же это заметил и посмотрел на инструмент предательства с глубочайшим философским разочарованием.

Я не выдержал и хмыкнул.

Он покосился на меня.

—Что?

—Ничего. Просто ваш метод обработки сигналов вышел на новый уровень.

Он сначала нахмурился, потом понял и тоже заржал — тихо, в кулак.

Судьи на нас посмотрели сурово. Мы мгновенно приняли вид образцовых строителей вычислительного будущего.

К концу стало совсем интересно. Я дописывал пояснение по распознаванию образов через набор инвариантных признаков и думал о том, что мы стоим на краю очень большого сдвига. Пока все это выглядит как кружок, турнир, талантливые дети, немного энтузиазма, немного газетной шумихи. А потом из этого вырастут системы связи, автоматизация, диагностика, оборонка, производство, логистика, новая школа, новая промышленная культура. И если сейчас дать толковым ребятам почувствовать вкус к реальному делу — не к зубрежке, не к парадной отчетности, а к настоящему созданию — потом уже не остановишь.

Вот чего, похоже, и добиваются наверху. Не только лозунгами страну будить, а дать молодежи площадки, где она сразу получает: азарт, смысл, уважение, приз, перспективу. Умно. Очень умно.

И опасно.

Потому что свободно думающая молодежь — это такая сила, которой нельзя подбрасывать только праздничные ленточки. Ей потом подавай участие. Влияние. Правду. Будущее. А если не дать — она сама полезет брать. Кто мягко, кто резко.

Работы сдали. Вышли в коридор. Там все сразу ожило, зашумело, заспорило, задергалось.

—У тебя как? — спросил Миша.

—Жить можно, — сказал я.

—У меня третье криво.

—У всех третье криво. Вопрос — у кого кривизна изящнее.

Надя подошла, прижимая папку к груди.

—Если я завалила вторую, я уеду в монастырь.

—С кипятильником? — спросил я.

—Дан!

—Прости. Это сильнее меня.

Она попыталась сердито смотреть, но не выдержала и рассмеялась.

А потом появились наши взрослые. Терехов — сдержанно довольный, хотя старательно это скрывал. Цейтин — как всегда, спокоен. И Воронцов — снова внимательный, уже в рабочем режиме.

—Так, молодежь, — сказал он. — Не расслабляться. Сейчас будет интервью.

—Снова? — простонал Миша.

—А вы думали, наука — это только формулы? Нет. Это еще и публичное лицо страны.

—У страны в последнее время какая-то повышенная потребность в наших лицах, — заметил я.

—Привыкай, — сказал Воронцов.

—Не хочу.

—Поздно.

И вот это уже было правдой.

_______________________________________________________

Журналист из «Комсомольской правды» оказался именно таким, каким и должен быть хороший охотник за сенсацией в эпоху, когда страна сама еще не поняла, что собирается просыпаться. Молодой, но не слишком. Подтянутый. Глаза быстрые. Блокнот наготове. Улыбка вежливая, а внутри — азарт. Он уже чувствовал запах истории, просто пока не до конца понимал, в каком именно из нас она сидит и с какой стороны ее лучше брать.

Понял быстро.

—Товарищи, — сказал он, когда нас собрали в небольшой аудитории при зале, — хочется поговорить не только о задачах. Хотя и о них тоже. Важно понять, что это за поколение сейчас выходит вперед.

—Осторожно, — сказал я. — Мы и сами не до конца поняли.

Он усмехнулся.

—Вот с вас, пожалуй, и начнем. Дан Латин, верно?

—Пока да.

—Что для вас этот турнир?

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Потом на ребят. Потом на Воронцова. Тот стоял чуть в стороне и молчал, но молчание у него было не пустое. Рабочее. Настороженное. Такое молчание у людей бывает, когда они не хотят мешать, но внимательно фиксируют каждую интонацию.

—Турнир? — сказал я. — Если по-честному — это не про грамоты. Не только про грамоты. Это про право быть нужными не потом когда-нибудь, а уже сейчас. У нас в стране полно ребят, которые могут думать, считать, строить, придумывать, собирать, улучшать. Но долгое время от них в основном хотели, чтобы они правильно сидели, правильно отвечали и не высовывались. А теперь, кажется, начинается более интересный разговор.

Журналист моментально подобрался.

—Какой именно?

—Такой, где молодежь не украшение к отчету, а рабочая сила будущего. Не в смысле — пашите молча, а в смысле — давайте делать страну вместе. Через спорт. Через науку. Через технику. Через нормальную, живую конкуренцию. Через смысл, в конце концов.

Он быстро записывал.

—А чего, по-вашему, хочет молодежь?

Вот хороший вопрос. Правильный.

Я чуть наклонился вперед.

—Чтобы с ней разговаривали всерьез. Не как с декорацией. Не как с вечными детьми, которых надо только поучать. Молодежь хочет честных правил. Хочет понятной перспективы. Хочет видеть, что если ты вкалываешь, умеешь, растешь — это дает результат. Хочет ездить, смотреть страну, мир, общаться, учиться, соревноваться. Хочет жить интересно. Не кое-как, не потом, не “терпи до лучших времен”, а сейчас — нормально, ярко, с уважением к себе.

Я говорил, а внутри снова возникло то странное ощущение, что история действительно набирает ход. Не фигурально. Буквально. Словно огромный, тяжелый механизм, десятилетиями стоявший на стопоре, начал наконец с усилием, со скрипом, но двигаться. И мы сейчас не просто болтаем в аудитории после школьного турнира. Мы даем этому движению язык.

—А что значит “жить интересно”? — спросил он.

—Это значит, — сказал я, — что у человека должно быть чувство будущего. Не серого коридора, а будущего. Чтобы он понимал: да, можно стать сильнее, умнее, богаче — и не обязательно только в деньгах, хотя деньги, кстати, тоже никто не отменял. Можно делать важное дело и получать за него не только моральную грамоту. Можно быть ученым и не выглядеть как печальный мученик быта. Можно быть спортсменом и не существовать от турнира до турнира. Можно быть инженером, программистом, учителем, врачом — и жить достойно. Вот тогда страна заводится по-настоящему.

Журналист поднял глаза.

—Вы говорите как человек сильно старше своего возраста.

—Это из-за хорошего питания, — сказал я.

Все засмеялись. Даже Терехов кашлянул в кулак, пряча улыбку.

Но журналист не отпустил.

—А вы лично кем себя видите? Спортсменом? Математиком? Общественным деятелем?

—Живым, — сказал я. — Для начала.

Он моргнул, потом тоже улыбнулся.

—Хороший ответ.

—Практичный.

Потом говорили и остальные. Надя — неожиданно уверенно, о том, что девчонки в науке ничем не хуже парней, просто им часто заранее объясняют, будто им туда не надо. Миша — о том, что вычислительная техника должна приходить в школы не как музейное чудо, а как инструмент. Ася — уже как юная журналистка, но и как своя, задавала вопросы про атмосферу, про соревновательность, про то, как меняется ощущение страны, когда тебя начинают выпускать дальше собственного двора.

А потом журналист снова повернулся ко мне.

—Последний вопрос. Какой вы видите страну через десять лет?

Ну да. Люблю такие вопросы. Особенно когда у меня в голове живет слишком много вариантов будущего сразу.

Я подумал секунду.

—Сильной, — сказал я. — Но не только силой страха или привычки. Сильной от того, что люди в ней чувствуют себя хозяевами жизни, а не временными жильцами. Страной, где ум, характер и труд не прячутся в подвал, а поднимают наверх. Где русские, татары, грузины, армяне, евреи, кто угодно — не считают друг друга помехой, а понимают, что вместе они гораздо страшнее для любой внешней сволочи, чем по отдельности. Страной, которая не боится будущего. Вот такую.

Тишина после этого вышла хорошая. Не неловкая. Плотная.

Журналист медленно кивнул. Он уже все понял. Сенсация действительно была. Не в том, что школьник сказал пару бойких фраз. А в том, что это прозвучало не как заученная правильность, а как живая формула времени, которое только-только начинает проговаривать само себя.

Когда мы вышли на улицу, город показался еще ярче. Может, потому что после душного помещения любой мороз бодрит. А может, потому что внутри у меня после интервью гулял легкий ток. Не страх. Не эйфория. Скорее чувство: да, механизм пошел. И нас уже не вынут из него обратно, как будто ничего не было.

Погулять нас повели местные ребята с турнира. Несколько парней, две девчонки, один длинный и очень серьезный студент-организатор, который пытался выглядеть старше мира, но периодически все равно сбивался на живого пацана. Воронцов, Терехов и Цейтин шли чуть поодаль, не мешая, но и не теряя нас из виду. Правильно. Умные взрослые. Наивность не их порок.

Казань днем раскрывалась интересно. Снег, широкие улицы, смешение лиц, речь — где-то мягче, где-то резче, купола, минареты, старые дома, новые коробки, запах хлеба от булочной, рыба где-то из подворотни тянет, трамвай звенит, люди идут. Город был не декоративный. Настоящий. Торговый, упорный, многоярусный. Мне такое нравилось.

—У вас красиво, — сказала Ася одной из местных девчонок.

—Летом лучше, — ответила та. — Сейчас еще так… не все видно.

—Зимой как раз характер видно, — сказал я.

—Это ты сейчас городу комплимент сделал? — спросила Ася.

—И тебе тоже, если хочешь.

—Вот умеешь же все испортить прямолинейностью.

—Это не прямолинейность. Это щедрость.

Она закатила глаза, но улыбнулась.

И вот ровно в такие моменты мир обычно решает, что нам слишком хорошо, и подбрасывает компанию идейных дураков.

Глава 28. Казань и Дан, Дан и Казань

Казань.

28.02.1987

Да, именно в такие моменты мир обычно решает, что нам слишком хорошо, и подбрасывает компанию идейных дураков.

Они стояли у угла, человек пять. Постарше нас. Не взрослые еще, но уже с тем неприятным выражением, которое появляется у людей, когда им очень хочется чувствовать себя избранными жертвами истории и одновременно ее хозяевами. Пальто, шапки, сигарета, руки в карманах, взгляды цепкие. Вроде бы просто ребята. Но внутренний настрой считывался сразу.

Когда мы проходили мимо, один из них громко сказал что-то по-татарски. Местные наши чуть напряглись. Второй уже по-русски бросил:

—Во, столичные приехали. Смотреть, как на нас живут.

Я остановился. Не резко. Спокойно.

—А мы, простите, кто? Ревизоры, оккупация или культурная программа?

Он усмехнулся криво.

—Вы все одинаковые. Приехали из своих центров, учить будете. А нас обкрадывают. Всю жизнь. На нас все держится, а живете вы.

Ну вот. Пошло.

Такая риторика мне была знакома до зубовного скрежета. Берется реальная сложность. Реальная историческая боль. Реальные перекосы. Потом все это сводится в простую, удобную формулу: виноваты вон те. И вперед — натравливать людей друг на друга. Классика. Дрянь. Всегда работает, если вовремя не бить по рукам.

Местные ребята рядом уже нервничали. Девчонки притихли. Ася посмотрела на меня так, будто прекрасно понимала: сейчас Дан либо переведет все в шутку, либо через тридцать секунд кто-то будет лежать в снегу.

—И кто вас обкрадывает? — спросил я спокойно.

—Русские, — сказал он с вызовом. — Москва. Все. Мы эту цивилизацию, может, еще раньше вас создали, а теперь должны…

—О, — сказал я. — Пошел тяжелый исторический жанр.

—Чего?

—Ничего. Продолжай. Я люблю, когда люди начинают говорить от имени тысячелетий, стоя у гастронома.

Он шагнул вперед.

—Думаешь, самый умный?

—Думаю, ты очень хочешь драку и прикрываешь это философией.

—А если и хочу?

Я пожал плечами.

—Тогда давай по-человечески. Без толпы. У вас же, говорят, традиции есть. Мужской разговор. Один на один.

Тишина сделалась совсем острой.

Сзади кто-то выдохнул:

—Дан…

Это Ася. Негромко. Но я услышал.

Я не обернулся. Только чуть качнул головой. Все нормально. Ну, насколько это слово вообще применимо к человеку, который регулярно решает политико-исторические споры кулаками. Но в моем случае это уже почти жанр.

Тот парень скривился.

—Думаешь, герой?

—Нет. Думаю, толпой вы смелые, а по одному — проверим.

Это сработало. Потому что такие вещи всегда упираются не только в идеологию, но и в самцовую древнюю механику. Кто отступит, кто выдержит взгляд, кто даст назад.

Он снял шапку, сунул товарищу.

—Давай.

Ну и давай.

Снег под ногами скрипнул. Круг образовался сам собой. Без команды. Люди вообще мгновенно чувствуют, когда сейчас будет что-то настоящее. Воронцов и взрослые приблизились, но не вмешались. Умно. Значит, тоже поняли: иногда предотвратить драку уже нельзя, можно только сделать так, чтобы она закончилась быстро и правильно.

Парень был коренастый, резкий, с руками не декоративными. Драться умел, это было видно. Не мастер, но не дворовая мебель. Попробовал меня продавить первым рывком — грубо, на злости. Я ушел в сторону. Он тут же махнул левой, проверяя дистанцию. Почти достал. Быстрый.

Ладно.

Я почувствовал, как тело само входит в нужный режим. Все лишнее отключилось. Шум ушел в фон. Остались ноги, снег, дыхание противника, угол плеч, микросекунда перед ударом. Старые, очень старые навыки — не этого мира, не этой жизни — встали на место без пафоса, как хорошо смазанный механизм.

Он пошел второй раз — уже жестче, серией. Я принял первый на блок, сбил траекторию второго, шагнул внутрь и коротко врезал в корпус. Воздух из него вышел звуком, будто кто-то выбил мешок. Он согнулся, но упрямо полез еще. Хороший. Злой. Гордый. И дурак, конечно, но это уже другое.

Я дал ему выпрямиться. Не из благородства. Из расчета. Нельзя ломать человека на глазах у всех, если потом собираешься ему что-то объяснять. Ему надо оставить достоинство — хоть кусок, хоть каркас. Иначе он не услышит ни слова.

Он бросился снова. Я качнулся, пропуская, зацепил ногу, довернул плечом — и он уже лежал в снегу. Не страшно. Но окончательно.

Я отступил на шаг.

—Хватит, — сказал я.

Он сел, тяжело дыша, глядя на меня снизу вверх так, будто сам еще не решил, ненавидит меня или уже уважает.

—Встать можешь? — спросил я.

Он сплюнул в снег и поднялся. Сам. Хорошо.

Я посмотрел на всю их компанию.

—А теперь слушайте внимательно. И вы, и мы — одна страна. Хотите вы этого сейчас или нет. Про древнюю историю можно спорить до хрипоты. Кто кого покорял, кто с кем жил, как там было с игом, что писали летописи, которые потом сгорали, кто что себе сейчас дорисовал задним числом — это все интересно, но очень удобно для тех, кто хочет нас поссорить. Ясно одно: когда вы стали жить с нами в одной стране, и вы, и мы шагнули далеко вперед. Вместе. Не по отдельности. И если кто-то вам сейчас вбивает в голову, что ваш главный враг — сосед, с которым вы сто лет плечом к плечу, значит, этот кто-то хочет вас использовать.

Они молчали.

Я продолжил:

—Да, проблемы есть. Да, перекосы есть. Да, Москва часто ведет себя так, будто она сама себя родила. Это тоже факт. Но рвать друг другу глотки из-за этого — подарок тем, кто мечтает нас растащить по кускам. Мы вместе сильнее. Нам не жилы друг другу рубить надо, а смотреть, кто нас стравливает и зачем.

Тот, кого я уронил, хмуро сказал:

—Красиво говоришь.

—Я еще и бью красиво, как видишь.

Кто-то из наших нервно хохотнул. Напряжение чуть отпустило.

Я пожал плечами.

—Но лучше бы до этого не доводить.

Он потер ребра, поморщился.

—Может, и так.

Вот. Уже лучше.

Не то чтобы я ожидал мгновенного братания, хоровода и принятия исторической истины под гармонь. Нет. Но главное случилось — злой спектакль сорвался. Им не удалось продавить привычный сценарий «мы сейчас громко заявим, нас поддержат, дальше будет стая». Вместо стаи получился разговор. Через снег, синяк и сбитое дыхание, но разговор.

Когда мы отошли, Ася тихо сказала:

—Ты ненормальный.

—В меру.

—Нет. С превышением нормы.

—Зато эффективно.

Она посмотрела на меня внимательно. Не сердито. Скорее… с той сложной смесью тревоги, нежности и восхищения, от которой мужчина может начать творить совсем уже необдуманные вещи.

—Ты мог сильно влететь, — сказала она.

—Мог.

—И все равно пошел.

—Да.

—Почему?

Я помолчал. Потом ответил честно:

—Потому что такие штуки нельзя оставлять без ответа. Сегодня они орут про “нас обкрадывают”. Завтра кто-то умный даст им правильные книжечки, нужные слухи, пару обидных цифр без контекста, и понесется. А потом просыпаешься — и люди уже друг друга ненавидят так, будто сами это придумали. Хотя им просто помогли.

Воронцов, который, оказывается, шел достаточно близко, чтобы слышать, ничего не сказал. Только посмотрел на меня очень внимательно. И снова промолчал.

Это молчание мне не очень понравилось.

Потому что в нем было узнавание.

____________________________________________________

Обедать мы завалились в кафе, куда нас затащили местные с видом людей, готовых наконец показать приезжим, что такое нормальная еда, а не эти ваши столичные фантазии. И правильно сделали. После прогулки и драки организм отчетливо напоминал, что высокие исторические материи лучше перевариваются на сытый желудок.

Кафе было теплое, шумное, с деревянными панелями, тяжелыми занавесками и запахами такими, что я готов был простить человечеству почти все. Бульон, мясо, тесто, лук, специи, свежий хлеб, чай — все сразу. На столах — скатерти, немного уставшие, но чистые. Официантка — деловая женщина в белом переднике, которая одним взглядом умела усадить за стол даже очень самостоятельную молодежь.

—Сейчас будем вас кормить, — объявил один из казанских ребят.

—С угрозы начали, — сказал я. — Уже нравится.

Принесли сначала суп, потом что-то местное, горячее, ароматное, потом выпечку — и я понял, что Казань, кроме всего прочего, ведет весьма убедительную кулинарную агитацию. Было сытно, ярко, без ресторанной жеманности, но с характером. И это опять совпадало с городом.

—Ну как? — спросила местная девчонка, наблюдая за нашей реакцией.

—Если вы так встречаете гостей, — сказал я, — я начинаю понимать, почему империи вообще были возможны.

Ася прыснула в чашку.

—Не позорь страну.

—Я ее прославляю.

—Через желудок?

—Самый надежный путь к межнациональному согласию.

—Пошлый ты человек.

—Я практик.

После обеда нас, конечно, понесло на рынок. Потому что какой же выезд без рынка? Тем более деньги были, настроение тоже, а ребята уже успели войти в тот прекрасный возрастной режим, когда хочется привезти домой не только официальные впечатления, но и что-то настоящее, материальное, пахнущее поездкой.

Казанский рынок оказался прекрасен. Не лакированно-прекрасен, а живо, густо, по-настоящему. Там все было сразу: голоса, пар от дыхания, сапоги в мокром снегу, прилавки, связки, мешки, ящики, женщины с такими лицами, что им можно доверить и торговлю, и оборону города, мужчины в шапках, которые торговались не голосом, а всем корпусом, запахи мяса, хлеба, сушеных трав, рыбы, копчения, яблок, кислой капусты, чего-то сладкого и чего-то такого, от чего сразу просыпается память о любом честном голоде.

И, конечно, рыба.

Волжская рыба лежала на прилавках как отдельная форма искусства. Крупная, серебристая, вяленая, копченая, соленая, такая, сякая — смотрела на нас рыбьими глазами и прямо говорила: ну что, ленинградские, понимаете теперь, зачем люди вообще строят цивилизации на реках?

Понимали.

—Берем, — твердо сказал Гриша, которого к турниру по информатике не допустили, но на тему правильной еды он был, безусловно, академик.

—Кому “берем”? — спросил я.

—Всем. Домой. Это традиция.

—У нас уже слишком много традиций, — заметил я. — Из-за этого багаж скоро будет состоять из одной еды и подозрений.

—Не ной.

—Я не ною. Я стратегически оцениваю грузопоток.

Но рыбу мы, конечно, взяли. Немного. Кто немного, кто не очень. Костя долго выбирал так, будто подбирал не гостинец, а спутника жизни. Вано торговался с продавщицей так артистично, что вокруг начали собираться зрители. Надя, реабилитируя свое чайно-вареневое прошлое, купила еще какие-то местные сладости и теперь держалась с видом человека, который снова готов к автономному существованию.

Ася остановилась у прилавка с мелкими украшениями и платками. Я подошел.

—Выбираешь?

—Смотрю.

—Опасная стадия.

—Почему?

—Потому что женщина, которая “просто смотрит”, через десять минут обычно уже владеет половиной рынка.

—Ты плохо обо мне думаешь.

—Наоборот. Очень внимательно.

Она взяла в руки тонкий темный платок с легким узором.

—Как думаешь?

Я посмотрел. Потом на нее. Потом снова на платок.

—Думаю, он хорош. Но на тебе любой будет смотреться так, будто его специально придумали ради этого момента.

Она покачала головой.

—Ты неисправим.

—В смысле эстетически устойчив.

—В смысле говорун.

Но платок она все-таки купила. И мне почему-то было приятно так, будто это я ей его подарил. Мужская логика в такие моменты вообще работает весьма условно.

Обратно в гостиницу шли уже нагруженные, сытые, уставшие и довольные. Вечер ложился на город мягко, фонари зажигались в снегу, мороз снова подбирался к щекам, а в руках у нас шуршали пакеты, свертки, бумага, и все это делало поездку окончательно настоящей. Не официальной. Нашей.

Вылет обратно был на следующий день. В аэропорту снова царила знакомая смесь спешки, скуки и тихого советского хаоса, в котором никто никогда не торопится, но все каким-то чудом все равно происходит. Мы расселись, разложили покупки, обменивались впечатлениями, сравнивали, кто что взял, спорили, чья рыба лучше выглядит и доедет ли вообще в товарном виде до дома.

—Доедет, — уверенно сказал Гриша. — Если Дан не съест по дороге.

—Я человек идеи, — возразил я. — Я выше мелкого бытового мародерства.

—Это ненадолго, — сказала Ася.

—Ты в меня не веришь.

—Я в тебя слишком хорошо верю.

Вот и пойми после этого женщин. Хотя, если честно, именно такие фразы и были самым приятным. Не прямые признания. А это теплое, опасное знание друг о друге.

Когда самолет набрал высоту и Казань поплыла внизу — белая, серая, речная, сильная, — мы с Асей сидели рядом и говорили уже тише. Почти для себя.

—Хороший город, — сказала она.

—Очень.

—И люди хорошие.

—Да.

Она посмотрела в иллюминатор.

—Но снова то же самое.

—Угу.

—Кто-то им шепчет в уши, что их обкрадывают. Что им кто-то должен. Что рядом не свои, а враги.

—Да, — сказал я. — Старый фокус. Работает на всех. На русских, на татар, на кого угодно. Найди боль, объясни ее просто, подбрось виноватого — и готово.

—И что с этим делать?

Я пожал плечами.

—Говорить. Давать людям общее дело. Реальный рост. Реальную справедливость. Чтобы у них было меньше причин верить тем, кто торгует обидой. И вовремя бить по рукам тех, кто раздувает это специально.

Она повернулась ко мне.

—Ты сейчас опять говоришь как человек, который собрался переделывать страну.

—Нет, — сказал я. — Я говорю как человек, которому очень не хочется потом смотреть, как она трещит по швам из-за чужой выгодной лжи.

Ася долго молчала. Потом тихо сказала:

—Я рада, что ты это видишь.

—Я бы предпочел иногда не видеть.

—Не получится.

—Знаю.

Через проход сидел Воронцов. Он явно слышал часть нашего разговора. И снова молчал.

Но в этот раз я уже почти понимал почему.

Он тоже видел.

И мысли, мысли, мысли снова стучаться в мой разум:

*****************************************************************************************

Просто, в отличие от нас, он, возможно, уже начинал догадываться, насколько большая игра идет вокруг всего этого — турниров, интервью, молодежных движений, внезапной свободы, новых лиц, новых смыслов. Нас действительно поднимали. Двигали вперед. Давали трибуну. И это было хорошо. Нужно. Правильно.

Но одновременно где-то в тени уже наверняка суетились те, кто хотел разыграть и другой сценарий. Сценарий разлома. Обид. Наций против наций. Городов против центра. Молодых против старых. Жадных против бедных. Всех против всех.

Потому что когда страна просыпается, к ней первыми прибегают не только строители. Но и мародеры.

Просто, как всегда, две силы дёргают страну, а на самом то деле, даже не две, больше:

... Консерваторы - коммунисты, очень желают все законсервировать, раз и навсегда. Чтобы ничто не менялось. Тот самый застой, который очень опасен, страна стоит, а время идёт и она всё больше отстаёт от того самого времени...

...Реформаторы - западники, которые мечтают сорвать ее с наезженных рельсов и бросить вперёд по бездорожью. Кто-то просто наивен и глуп, несмотря на всю свою учёность, он считает, всё само сложится... А кто-то рассчитывает наловить рыбку в мутной воде, забитой илом перемен, поднявшимся в итоге их действий.

...Есть еще Реформаторы - социалисты, которые пытаются изменить страну, к лучшему кончено, только вот...

В дело вступает физика: усилие вперёд, усилие назад и усилие вбок, разорвут эту великую и несчастную страну, ну а чтобы народ сильно не возмущался, надо забить ему голову страшилками о прошлом, выдать яркую картинку светлого капиталистического будущего и подогреть национализм. В итоге никто не верит никому, и страну растащат снова.

И значит надо что-то делать.

Что?

Первых - на пенсию.

Вторых - пинком из страны, философские пароходы в помощь, посмеют выступать, в землю и с концами, ставки слишком высоки для гуманизма.

Ну а третьих, предупредить о ответственности...

Осталось понять, как всё это осуществить, но время ещё есть, пара тройка лет точно...

*************************************************************************************************

И с этими мыслями, я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, почувствовал рядом родное тепло и немного задремал...

Мы летели домой — с рыбой, платками, блокнотами, решениями задач, синяком на чужих ребрах и очередным интервью в кармане истории. И мне почему-то казалось, что это все только начало. Не громкое еще. Не финальное. Но уже необратимое.

История действительно набирала ход.

А я, похоже, снова оказался в самом центре потока.

Ну что ж.

Не в первый раз.

И, если уж совсем честно, мне это даже нравилось.

Глава 29. Ленинград, Радио и что-то ещё

Глава 29

Ленинград.

8 марта

Утро в Ленинграде было из тех, которые вроде бы еще зимние, а уже пахнут тебе в лицо весной.

Снег лежал серый, подтаявший, с угольной ленинградской копотью по краям, с крыш капало, на асфальте блестели длинные лужи, а воздух стоял такой, что легкие сами расправлялись — холодный, влажный, речной, с каким-то обещанием. Не обещанием счастья, нет. Это было бы слишком по-детски. Скорее обещанием движения. А движение я уважал всегда. Жизнь, если честно, вообще штука не про покой. Покой — это либо награда, либо кладбище, часто первое за вторым. А у нас пока был разгон и на кладбище мы не торопимся.

И восьмое марта, между прочим.

То есть официально — день цветов, улыбок, торжественных голосов по радио и мужского коллективного позора в виде попыток срочно стать галантными. А по факту — отличный повод посмотреть на девчонок еще внимательнее, чем обычно, и сделать вид, что это, разумеется, исключительно из уважения к международному женскому движению.

Я, конечно, человек серьезный. Почти, и сам засмеялся этому выводу.

____________________________________________________

В зале пахло лаком, пылью, нагретой резиной мячей и мужским трудолюбием, которое на деле часто выглядит как пот, мат сквозь зубы и тяжелое сопение на ускорениях. Окна были высокие, свет в них стоял белесый, мартовский, и площадка под ним казалась чуть более реальной, чем все вокруг. Баскетбол вообще хорош тем, что очень быстро отсеивает лишнее. Вот мяч. Вот кольцо. Вот люди, которые хотят быть лучше других людей. Все. Остальное потом.

Виктор Викторович гонял нас с лицом человека, который лично намерен разгромить итальянскую школу оборонительного баскетбола и уже почти готов это сделать, если мы, бездари, наконец начнем понимать с полуслова.

—Еще раз! — рявкнул он. — Еще раз, пока не дойдет не до головы, так до ног!

—До ног у нас быстрее доходит, — пробормотал Серега Иванов, вытирая лоб. — Они ближе.

—Я тебе сейчас так донесу, что и до печени дойдет, — беззлобно пообещал тренер.

Все, рабочая атмосфера, родная.

Итальянцы, по данным разведки, то есть по рассказам взрослых и каким-то записям, были ребята сухие, дисциплинированные и неприятные в лучшем смысле этого слова. Они строили игру от обороны. Плотно. Терпеливо. Без истерик. Как хороший бухгалтер строит схему ухода от налогов — не суетясь, с холодной любовью к порядку и если его прижать, он лишь скажет: « а что такого? Привычка, всего лишь привычка».

И значит, ломать их надо было не в лоб, а в темпе. Пока не развернулись. Пока не расставились. Пока не начали вязать тебя по рукам, ногам и игровому мышлению.

—Высокий прессинг! — Викторов ходил вдоль площадки, как генерал перед картой сражения. — Не даем дышать! Витя, выше встречай! Серега — отрезай передачу назад! Дан, читаешь первого номера, если перехват — сразу разгоняем! Не любуемся! Не рассуждаем о прекрасном! Украл — убежал — забил!

—Жестокая у вас философия, Виктор Викторович, — сказал я, ловя передачу и с ходу переводя мяч в угол. — А как же гуманизм?

—Гуманизм будет после финальной сирены, — отрезал он. — Если выиграем.

Ну и правильно.

Мы гоняли схему раз за разом. Я выдергивался на перехват, Витя уходил в быстрый прорыв, Серега цеплял линию передачи своим вечным полушутливым, полухищным движением — вроде улыбается, а уже украл. Артем работал как танк на коротком ходу — грубо, цепко, в кость. Гриша под кольцом стоял как архитектурное решение. Не человек, а историческая неизбежность.

—Еще! — гаркнул тренер.

И еще.

Если прессинг срабатывал — отлично. Если нет, откат. Позиционка. Тут уже другой ритм. Мяч ходит быстро, люди — еще быстрее, защита смещается, мы растягиваем, дергаем, заставляем их выбрать, кого бояться сильнее. Меня на дуге, Гришу в краске или Артема, который если уже полез под щит, то это не атака, а вторжение.

—Дан, не залипай! — крикнул Викторов. — Ты встал и любуешься!

—Я думаю, — ответил я.

—Думать будешь в поезде! Сейчас — двигай защиту!

Пришлось признать, что в данный момент он прав. Что неприятно, но полезно.

Я снова получил мяч, качнул корпусом, шаг вправо, перевод под левую, на секунду стянул на себя двоих, скинул в краску Грише. Тот не бросил — грамотно. Вытащил защитника, отдал Артему на короткий. Щит дрогнул.

—Вот! — тренер ткнул в нас пальцем, будто сам придумал баскетбол как явление. — Вот это уже разговор! Не геройствуйте по одному! Ломаем систему, а не рисуем портреты собственной гениальности!

Я посмотрел на него с уважением. Потому что формулировка была точная. И неприятно била по самолюбию. А значит — рабочая.

К концу тренировки майка липла к спине, ноги налились свинцом, а голова, наоборот, стала прозрачной. Есть такое состояние — когда тело уже устало, а мозг вдруг начинает видеть рисунок игры кристально ясно. Вот здесь они будут сжиматься. Вот тут можно рвать диагональю. Вот там дальний, если увести их большого на шаг лишний. Красота. Хищная, потная, вполне земная красота.

На скамейке девчонки уже сидели. Наши. И не только наши-не-наши, а вообще — свои. Вика, Лера, Лена, Таня, Аня, Ася и ещё одна Лена. С букетным заговором в глазах и с тем выражением лиц, какое бывает у женщин восьмого марта: вы, мальчики, конечно, стараетесь, и это трогательно, но экзамен все равно будет.

Ася сидела чуть боком, в светлом свитере, рыжие волосы собраны небрежно, как будто случайно, хотя такие случайности обычно готовятся лучше военных операций. И смотрела. На меня. Может, не только на меня. Но мне хватало и этой версии мира.

Я подбежал к скамейке, схватил полотенце, накинул на шею.

—Ну что, — сказал я, — как вам мужской труд во имя международной дружбы?

—Пока вижу только пот и самоуверенность, — невозмутимо сказала Ася.

—Это уже немало.

—Для начала сойдет.

Она улыбнулась уголком рта. Ясно. Сегодня она в режиме “не облегчать тебе задачу”. Прекрасно. Так даже интереснее.

______________________________________________________

После тренировки мы, как приличные люди нового времени, не пошли тупо валяться, а двинули в кружок. Потому что жизнь у нас становилась все более странной. Баскетболисты на информатике, информатики рядом с баскетболом, девчонки между этим всем, взрослые вокруг с видом людей, которые уже не уверены, где у них заканчивается эксперимент и начинается дурдом новой реальность.

Аудитория в ЛГУ встретила нас привычно: доска, мел, ряды столов, гул голосов, влажный запах старого камня, пыли, пальто и чего-то электрического — то ли от аппаратуры, то ли от самих мозгов, разогнанных после Казани. Терехов стоял у стола, подбрасывая мел в ладони, а Цейтин смотрел на всех поверх очков с тем видом, с каким умные люди обычно разглядывают кипящую молодежь: любопытно, ласково и с подозрением, что все это сейчас опять уйдет не туда.

—Итак, товарищи спортсмены, математики и прочие опасные элементы, — сказал Терехов. — Продолжим разговор о распознавании образов и обработке сигналов. После Казани, надеюсь, уже не на уровне “магия и кнопочки”.

—А жаль, — вздохнул Вано. — Мне версия про магию нравилась.

—Вам вообще многое нравится, Абашидзе, — сухо заметил Цейтин. — Но наука тем и хороша, что ей все равно.

Лекция пошла живо. Не как учебник. Как разговор людей, которым реально интересно, как машина может начать видеть закономерности в мире, где даже люди их часто пропускают.

Терехов рисовал на доске квадратики, линии, наборы точек.

—Смотрите. Есть образ. Например, цифра. Или буква. Или, если хотите, лицо человека. Машина сама по себе ничего не “понимает”. Для нее это набор сигналов. Уровни яркости. Контуры. Частоты. Соотношения. Наша задача — выделить признаки, по которым один объект можно отличить от другого.

—То есть как защитника по стойке? — спросил я.

Он ткнул в меня мелом.

—Именно. Наконец-то полезное сравнение. Если хороший игрок видит не просто человека, а набор признаков — куда переносит вес, как ставит стопу, на какой руке любит вести — он начинает предсказывать. Машина делает то же самое. Только без интуиции. Пока.

— “Пока” прозвучало тревожно, — сказала Надя.

—На вашем месте я бы тревожился не за машины, а за людей, — ответил Цейтин. — Машины, по крайней мере, не ленятся нарочно.

Мы засмеялись.

Потом пошли к сигналам. Шум. Полезная информация. Фильтрация. Как вытащить нужное из помех. Как отделить структуру от хаоса. И вот тут, конечно, меня переклинило на ассоциациях. Потому что вся страна сейчас занималась примерно тем же. Мы пытались вытащить сигнал из гигантского советского шума — привычек, лозунгов, страха, вранья, инерции. И понять: что в этом всем живое, а что уже мертвая рябь.

—Если сигнал слабый, — говорил Терехов, — его нельзя просто “усилить”. Усилите — вырастет и шум. Надо знать, что именно вы ищете.

Вот. Да.

Не просто орать громче. А понимать, что вообще хочешь услышать.

Я поймал взгляд Аси через два ряда. Она сидела, подперев щеку ладонью, и слушала внимательно, без школьного “надо”, без кокетства, по-настоящему. В ней это было страшно привлекательное — живой ум без показухи. Она не играла в умную. Она была умной. И еще женщиной. И это сочетание действовало на меня примерно как хороший дальний бросок в концовке — красиво, неожиданно и с попаданием в самые уязвимые места.

После лекции народ загудел, столпился, начал спорить.

—То есть машина сможет читать рукописный текст? — спросил Миша.

—Когда-нибудь сможет, — сказал Цейтин.

—И почерк Виктора Викторовича тоже?

—Нет, — ответил я. — Официально нет, это уже область военной криптографии.

_______________________________________________________

Воронцов появился стремительно, как будто его выстрелили из редакционной пушки. Пальто распахнуто, шарф съехал, глаза блестят, в руках папка, в голове явно уже три материала и одна маленькая революция.

—Молодежь! — объявил он с порога. — Есть предложение, от которого вы откажетесь только если окончательно утратили чувство исторического момента.

—А если мы еще и голодные? — спросил Серега.

—Тогда чувство момента у вас есть, — отрезал Воронцов. — Собирайтесь. Едем на радио.

На радио, так на радио.

Студия встретила нас теплым сухим воздухом, лампами, проводами, запахом пыли на нагретой аппаратуре и людьми с тихими голосами, которые умеют делать так, чтобы страна тебя слышала, а ты при этом сидишь в комнате размером с хороший чулан. Магия техники. Без мистики, но вполне себе с колдовством.

Нас рассадили. Баскетболисты, кружковцы, девчонки. Уже действительно не поймешь, кто где основной. Витя обсуждает с Мишей алгоритмы, Надя спорит с Артемом о прессинге, Лера смеется над Серегой, Ася рядом со мной листает какой-то текст и делает вид, что это важнее, чем то, как наши плечи иногда соприкасаются.

А я понимаю - « Это ведь то, о чем писали Стругацкие и Ефремов, тот самый мир Полдня. Потом они почему то замяли эту тему, а Стругацкие и вовсе ударились в «чернуху», талантливую, но «чернуху».

—Неужели разуверились. — Думаю я и трясу головой:

—Нет, не верю. —

___________________________________________________

Ведущий был гладкий, приятный, с хорошо поставленным голосом.

—Сегодня у нас в студии ленинградские школьники — спортсмены, участники кружков по информатике, ребята, которые уже успели заявить о себе и на площадке, и на интеллектуальных турнирах. Скажите, как вам удается совмещать настолько разные, казалось бы, занятия?

—А они не разные, — сказал я раньше, чем успел подумать, что это будет звучать слишком громко. — Просто раньше нам внушали, что человек должен быть удобно понятным. Вот этот — спортсмен. Вот этот — математик. Вот эта — отличница. А жизнь так не работает. Человек вообще штука избыточная. Нормальный человек хочет и бежать, и думать, и побеждать, и влюбляться, и спорить, и делать что-то настоящее. Если ему не мешать.

Воронцов чуть прикрыл глаза. Запомнил. Конечно. Он на таких фразах кормился.

—То есть вы считаете, что новое время требует новых людей? — мягко уточнил ведущий.

—Оно не требует, — сказал я. — Они уже есть. Их просто раньше старались не замечать. А теперь, может быть, пора. И вообще, об этом говорили классики…

—Кто именно и что? — Переспросил ведущий немного недоуменно.

А я коротко бросил в повисшей тишине:

—Мир Полдня. —

Тишина в студии стала ещё плотнее.

Не пафосная. Настоящая.

Потом говорили другие. Гриша — неожиданно хорошо, спокойно и по делу, о команде и дисциплине. Надя — о том, что девчонки в информатике не приложение к парням, а нормальные участницы. Серега зачем-то сообщил в эфир, что математика помогает лучше понимать траекторию полета котлеты в столовой. Его попросили уточнить, но он не стал, потому что сам не понимал, как туда занесло, котлету?

Ася сказала коротко, зато точно:

—Когда мы работаем вместе, исчезает глупое деление на “кто главнее”. Сразу видно, кто что умеет. И кого на что хватает.

Она не посмотрела на меня, когда это говорила. И правильно. Потому что если бы посмотрела, у меня бы лицо стало слишком довольным. А герой должен держать форму.

Под конец ведущий спросил:

—Что бы вы хотели сказать своим ровесникам по всей стране?

Я усмехнулся.

—Не ждите разрешения стать живыми, просто становитесь ими, самими собой.

И вот тут Воронцов уже вообще не скрывал удовлетворения. Сидел, как кот у сметаны.

___________________________________________________

Когда я думал, что день и так уже перегружен под завязку, Воронцов подошел ко мне в коридоре и сказал тоном человека, предлагающего после обеда еще и штурмануть Зимний:

—Дан, а как ты смотришь на то, чтобы показать молодежи кое-что еще?

—Смотря что именно. Если художественное чтение — я пас.

—Бой.

Я посмотрел на него с интересом.

—Кому показать?

—Ребятам. И не только. Есть договоренность. Центр подготовки ВДВ. Ленинград. Показательный спарринг. Красиво, четко, без самодеятельности. С учетом специфики.

Ну вот. Жизнь опять решила, что скучать мне вредно.

_____________________________________________________

Ехали мы уже под вечер. Машина прыгала по мостовой, за окном текли серые дома, арки, мокрый камень, трамваи, редкие флаги, женщины с цветами, мужчины с лицами людей, которые весь день героически добывали тюльпаны. Ленинград вообще умел быть строгим и праздничным одновременно. В нем даже весна выходила строем.

Центр ВДВ встретил нас запахом железа, мастики, старого дерева, ткани, пота и дисциплины. Это особый запах. У всех серьезных военных мест он есть. Там воздух будто прямее.

Ребята, которые нас встретили, были крепкие, собранные, любопытные. Без лишнего гонору. Посмотреть на школьника, про которого уже ходят слухи, им явно было интересно. Мне — на них тоже. Нормальные бойцы. Не ряженые.

Инструктор, капитан с лицом, как будто его вырезали из дуба, посмотрел на меня внимательно.

—Ну что, артист, — сказал он без злобы, — покажешь класс?

—Постараюсь не испортить вам праздник, — ответил я.

—И это уже хорошо.

Спарринг был не цирк. И это мне понравилось. Да, показательный. Да, с оглядкой на публику. Но против меня вышел не мешок, а быстрый, техничный парень, лет на десять старше меня, сухой, жилистый, с хорошей школой. Работал он от дистанции, без суеты, с нормальным чтением корпуса. Уже приятно.

Мы сошлись.

Первое касание — проверка. Второе — ритм. Он ткнулся ложным сближением, ушел вправо, попробовал снять меня на реакции. Милый мой. У меня за плечами были такие школы и такие мясорубки, что местная физика тела казалась почти уютной. Но это не повод хамить. Настоящее мастерство вообще часто выглядит скромно.

Я дал ему войти в уверенность, чуть показал задержку на опоре, словил момент, сместился, снял линию атаки, посадил его в пустоту, коснулся плеча, корпуса, обозначил добивание.

Остановились.

В зале выдохнули.

Инструктор хмыкнул.

—Еще.

Еще так еще.

На этот раз он пошел плотнее. Хорошо. С характером. Пошла серия. Корпус, руки, сбив ритма, попытка пройти в клинч. Я встретил, подломил баланс, крутанул, уложил мягко, без унижения, но с пониманием.

Поднялись.

Третий заход уже был красивый. Для зрителей. С прыжком, с перехватом руки, с короткой работой на корпусе, с броском. Чисто. Быстро. Телесно. Без показного зверства. Именно так, как и надо, когда демонстрируешь не жестокость, а контроль.

Аплодисменты были негромкие, но настоящие.

Капитан подошел, посмотрел на меня уже иначе.

—Где учился?

Я пожал плечами.

—Жизнь тяжелая, товарищ капитан.

Он усмехнулся.

—Ну-ну.

Ребята облепили нас сразу. Вопросы. Как уходить с линии? Почему не пошел в добивание? Как читать плечи? Что важнее — скорость или тайминг?

—Тайминг, — сказал я. — Скорость без головы — это просто быстро ошибаться.

—А если голова есть, а скорости нет? — спросил кто-то.

—Тогда надо делать вид, что так и задумано.

Ржач. Нормально.

Я видел боковым зрением наших. Мои стояли кучкой.

Парни — с тем выражением лиц, когда тебе вроде и давно известно, что твой товарищ не совсем обычный, но все равно иногда хочется переспросить у мироздания, не слишком ли оно увлеклось. Девчонки — по-разному. Кто с восхищением, кто с веселым недоверием, кто с таким знакомым женским прищуром: ага, значит, ты еще и вот это умеешь, интересно-интересно.

Ася смотрела спокойно. И это, конечно, било сильнее всего. Не восторг. Не испуг. Спокойное принятие. Как будто да, я именно такой — сложный, быстрый, опасный местами, но свой. И от этого внутри что-то сдвигалось очень серьезно.

А дальше началось самое интересное...

Глава 30. Ленинград, 8 марта- когда трогать девушек опасно, ну не тем и не так...

Ленинград.

8 марта

К вечеру все наконец собрались вместе. И вот тут день восьмого марта включился по-настоящему.

Мы стояли в вестибюле, шумные, нарядные настолько, насколько могут быть нарядны советские школьники и студенты при ограниченном доступе к роскоши, но с избытком фантазии. У кого-то тюльпаны, у кого-то мимоза, у кого-то конфеты, перевязанные лентой так криво, что сразу видно — делалось с любовью. И это, между прочим, важнее симметрии.

—Товарищи женщины, — торжественно начал Серега, прижимая к груди букет с видом деревенского жениха на выставке достижений, — разрешите поздравить вас с международным...

—Короче, — сказала Таня.

—Короче, вы прекрасны, а мы старались.

—Уже лучше, — кивнула она и забрала цветы.

Я подошел к Асе с маленьким букетом — не пышным, а легким, бело-желтым, весенним, как она сама в этот день.

—Это тебе, — сказал я.

—Надеюсь, не украл у клумбы.

—Ленинградские клумбы пока под снегом. Пришлось действовать честно.

Она взяла цветы, вдохнула запах, посмотрела на меня снизу вверх.

—Ну надо же. Иногда ты умеешь быть приличным.

—Только по большим праздникам.

—И то с усилием.

—Огромным.

Пальцы наши на секунду соприкоснулись. И все. И этого хватило, чтобы весь этот длинный сумасшедший день вдруг собрался в точку и чуть не утянул нас в черную дыру, но мы вынурнули, пока вынырнули, помахав ей ручками - « мы вернёмся, скоро, очень скоро».

________________________________________________________

Потом мы вышли в город.

Ленинград вечером восьмого марта был красив особым, советским способом — не открыточным, а человеческим. Невский блестел от влаги, фонари размазывались по лужам золотыми мазками, витрины светились скромно, трамваи звенели, в воздухе мешались холод, сырость, табак, духи, мокрая шерсть пальто и цветы. Женщины несли букеты. Мужчины несли ответственность за эти букеты. Молодежь смеялась так, будто это уже не февральская страна с очередями и инструкциями, а что-то иное. Еще не новое. Но уже треснувшее по швам старое.

Мы шли толпой. Нашей уже настоящей маленькой стаей. Баскетбол, кружок, девчонки, разговоры, смех. Кто-то запел кусок чего-то праздничного, его тут же заткнули. Вано размахивал руками и пытался объяснить Ане, что грузинская школа поздравлений куда величественнее ленинградской, Аня отвечала, что величественность его ей понятна, но цветы он все равно держит криво. Гриша шел рядом с Викой, как подвижный шкаф с нежным содержанием внутри. Артем что-то бурчал Лере, а та смеялась так, будто он был на свете специально для этой функции.

И тут, конечно, нашлись придурки.

Куда же без них. Весна, девушки, смех, молодые парни в хорошей форме — для некоторых это как красная тряпка. Трое, потом еще двое. Поддатые. В пальто нараспашку. С тем липким выражением, когда человеку скучно, пусто и очень хочется испортить кому-то настроение, чтобы не так заметна была собственная ничтожность.

—О, какие культурные пошли, — протянул один, перегораживая дорогу. — С цветочками. С дамочками.

Я уже почти выдохнул. Не от страха — от досады. Ну зачем? Такой вечер.

—Иди своей дорогой, — спокойно сказал Гриша.

—А если не хочу?

—Тогда захочешь, — мягко пообещал Артем.

Но тут произошло прекрасное.

Вика шагнула вперед раньше Гриши. Лера — чуть влево. Таня с Леной тоже сместились так, что я внутренне даже залюбовался построением. А потом один особенно разговорчивый попытался схватить Вику за локоть — и мир быстро стал для него очень познавательным местом.

Вика дернулась коротко, освободила руку, развернула корпус — и парень уже летел боком в мокрый снег.

—Ой, — сказала она почти вежливо. — Сам упал.

Второй сунулся к Лере. Лера, оказывается, не только смеялась и носила шарф так, что у всех сбивалось дыхание, но и вполне уверенно знала, куда человеку наступить, чтобы он пересмотрел отношение к чужим праздникам. Таня сработала жестко и чисто — самбо, думаю. Аня вообще исполнила что-то такое, после чего Вано смотрел на нее взглядом новообращенного.

Мы, конечно, тут же включились. Подстраховали, оттащили, кого надо прижали, кому надо объяснили коротко и доходчиво, что на женщин в нашей компании смотреть можно, трогать — вредно для здоровья.

Все заняло секунды.

Пятеро местных героев быстро утратили иллюзии, устойчивость и желание вести светский разговор. Один сидел в луже и явно пытался вспомнить, в какой момент праздник пошел не по сценарию.

—Девочки, — уважительно сказал Серега, — а мы, выходит, тут вообще декоративные элементы.

—Не кокетничай, — отрезала Таня, поправляя рукав. — Вы подстраховка.

—Это еще романтичнее, — сказал он.

Я стоял, смотрел на наших девчонок и чувствовал, как внутри поднимается не просто гордость — что-то гораздо глубже. Спокойное, мощное, почти счастливое понимание.

Вот они.

Не приложение. Не фон. Не “беречь в шкафу”. Живые, сильные, умные, красивые, со своим характером, со своей волей, со своими руками, которые могут и гладить, и бить, если надо. И ребята рядом с ними распрямлялись как-то по-настоящему. Потому что когда рядом не кукла, а партнер — сам становишься взрослее.

И вдруг я понял:

****************************************************

Давно я не был все-таки в этих реалиях, позднего союза. Когда всё отлажено, иногда чересчур, когда кружки вошли в систему, никому и в голову не придёт делать их платными и естественный путь молодежи, это полёт по кружкам, в первую очередь спортивным :

...футбол, баскетбол, гандбол - дают чувство локтя, команды, общности;

...легкая атлетика, гимнастика, плавание — общее развитие тела;

…ну а самбо, дзюдо, где-то карате — умение постоять за себя.

И очень многие, дружно и весело, лет с семи-восьми кочуют по этим кружкам, бессистемно, но иногда и с пользой.

****************************************************

Я кивнул сам себе, под удивленным взглядом моей рыжей Мечты и быстро прошептал самому же себе:

****************************************************

Надо систему, все привести в систему, возмождность есть, осталось только донести:

….разработать специальную модификацию того самого боевого самбо для подростков, пацанов и девочнок и ввести в курс школьных занятий, преподов найдём;

...Правильно выстроить занятия физкультурой в школе, комплекс — офп на основе легкой атлетики и акробатики, отработка приемов самозащиты — на основе разработанного комплекса и игровые виды, для разгрузки. Всё по классике, три трети и никаких нормативов, задача в другом, совсем в другом.

**************************************************

Ещё мгновение, ещё кивок, заинтересованный взгляд Аси и короткий вывод:

*************************************************

Надо довести, это важно, очень важно.

*************************************************

И я прошептал рыжей:

—Я потом всё объясню. —

Она только кивнула и мы пошли дальше уже совсем другой походкой.

Не потому, что драка всех завела. Хотя и это тоже.

А потому что вдруг стало очевидно: мы и правда свои. И правда вместе. И правда не хотим больше жить по старой унылой схеме, где за тебя решают, кем быть, с кем дружить, как любить и где стоять. Не выйдет. Мы уже вылезли из этой коробки. И назад нас теперь только по частям.

Ленинград блестел вокруг, как огромная сцена перед началом действия. И мне на секунду почти физически показалось, что таких, как мы, уже не десятки и не сотни. Их много. По школам. По дворам. По секциям. По вузовским кружкам. Миллионы. Просто пока они еще не все друг друга увидели.

Но увидят.

________________________________________________________

Потом все стало тише.

Это всегда так работает. Сначала шум, смех, толпа, общая энергия, ощущение, что мир — большой веселый вокзал, где все твои. А потом поток сам собой редеет. Кто-то уходит раньше, кто-то цепляется за последние шутки, кто-то уже зевает, пряча это за величием момента. И в какой-то миг ты обнаруживаешь, что идешь уже не толпой, а вдвоем.

С Асей.

И Ленинград вокруг сразу меняет интонацию.

Мы свернули с более людной улицы куда-то в сторону, где дома стояли строже, тише, где желтый свет окон ложился на мокрый камень, где во дворах пахло талой водой, старой штукатуркой, углем, кошками и ранней весной — той самой, городской, нервной, когда еще холодно, но внутри все уже распускается без разрешения.

Ася шла рядом, держа в руке мои цветы. Без шапки. Ветер шевелил прядь у виска. Пальто темное, шарф светлый. И походка у нее была такая, что я все время будто немного не поспевал, хотя шел вровень.

—Тебя сегодня слишком много, — сказала она.

—Это претензия или поздравление?

—Наблюдение.

—А...

Помолчали.

Сапоги у нее тихо стучали по плитам. Где-то далеко звякнул трамвай. На набережной дышала темная вода. Фонари стояли в дымке, как люди, которые многое видели и не считают нужным всем об этом рассказывать.

—На радио ты загнул, — сказала она.

—Где именно? У меня сегодня большой ассортимент.

—Про “не ждите разрешения стать живыми”.

—А, это.

—Красиво.

—То есть загнул.

—То есть красиво, — повторила она. — Не увиливай.

Я усмехнулся.

—Иногда полезно сказать вслух то, что и так висит в воздухе.

—А иногда вредно.

—Тоже верно.

Она посмотрела на меня боком.

—Ты ведь это не для эффекта сказал.

—Не для эффекта.

—Я так и думала.

Вот в этом и был главный риск с Асей — она слишком много понимала. Не всю мою запредельную внутреннюю кухню, слава всем богам и антиматериям, но интонации ловила мгновенно. Где я шучу всерьез. Где серьезничаю в шутку. Где прикрываюсь бравадой. Где правда пробивается без стука. И это одновременно обезоруживало и тянуло сильнее всего.

Мы дошли до ограды. За ней темнела вода, рябая, тяжелая, с редкими отблесками. Ветер с Невы был холодный, но не злой. Просто честный. Город вообще умел быть честным в самых неприятных формах. Потому я его и уважал.

Ася поставила локти на гранит и посмотрела вниз.

—Красиво, — сказала она тихо.

—Угу.

—Ты сегодня на спарринге даже не испугался.

—Это упрек? Надо было изобразить художественное волнение?

—Дан.

—Что?

—Не уходи.

Я замолчал.

Вот. Такие фразы у нее были опаснее любых признаний. Потому что сказано просто. А внутри — целый взлом системы.

Я встал рядом. Плечом почти касаясь ее плеча.

—Не испугался, — сказал я. — Но там нечего было бояться.

—А что есть?

—Много чего.

—Например?

Я посмотрел на воду. На черную, мартовскую, медленную воду. Хороший собеседник. Не перебивает.

—Например, — сказал я, — что все это может оказаться временным. Что взрослые снова испугаются. Что начнут закручивать обратно. Что нас попытаются развести по клеткам — этих сюда, этих сюда, мальчиков отдельно, девочек отдельно, спортсменов отдельно, умных отдельно, смелых вообще никуда не надо. Что опять победит осторожная серость.

—И ты этого боишься?

—Я очень не люблю серость, — сказал я. — Она хуже врагов. Враг хотя бы честен.

Она кивнула.

—А я боюсь другого.

—Чего?

—Что ты однажды просто сорвешься вперед. А мы будем смотреть вслед.

Интересно. Вот оно как.

Я повернулся к ней.

—Ты правда так думаешь?

—Иногда.

—Зря.

—Не люблю слово “зря”. Оно обычно значит “я не хочу это обсуждать”.

Я засмеялся. Тихо.

—Хорошо. Тогда подробно. Слушай. Я могу идти быстро. Это да. Привычка дурная. Но если рядом свои, я не убегаю. Мне вообще неинтересно быть первым в пустоте. Смысл? Трон, на котором не с кем смеяться, — так себе мебель.

Она фыркнула.

—Пафосный дурак.

—Есть немного.

—Немного? Да ты сегодня в ударе.

—Праздник обязывает.

Ветер снова тронул ее волосы. Я поднял руку — медленно, чтобы у нее была секунда не согласиться, — и убрал прядь ей за ухо.

Она не отстранилась.

Вот это, наверное, и есть самые опасные моменты. Не поцелуй. Не признание. А когда можно коснуться — и тебе позволяют. Спокойно. Без суеты. Как будто это естественно. Как будто давно.

—Руки у тебя холодные, — сказала она.

—Неправда. Это у тебя горячие.

—Самоуверенный вывод.

—Практическое наблюдение.

Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть. И от этой маленькой улыбки у меня внутри все поехало с такой скоростью, что никакой баскетбол рядом не стоял.

Мы пошли дальше. Уже медленнее. Нарочно медленнее, конечно. Потому что когда хорошо, люди начинают вдруг очень ценить каждый лишний квартал.

Проходили мимо двора-колодца, где горела одна лампа над подъездом и на веревке качалось забытое кем-то полотенце. Мимо булочной, уже закрытой, но пахнущей хлебом через щели так, что хотелось немедленно полюбить человечество. Мимо школьной ограды. Мимо окна, где кто-то праздновал — смех, радио, тень женщины с поднятым бокалом.

—Знаешь, — сказала Ася, — сегодня было странно.

—Это ты еще мягко.

—Нет. Хорошо странно. Как будто мы уже не просто играем во взрослых.

—А кто сказал, что играем?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

—Вот именно это и пугает.

—Тебя?

—Иногда.

—Меня тоже, — честно сказал я.

И это тоже было важно. Иногда не надо выигрывать разговор. Иногда надо просто сказать правду и не украшать.

Мы остановились у арки. Темной, сырой, с эхом шагов и желтым светом с улицы позади. Ничего особенного. Обычная ленинградская арка. Но есть места, которые сами создают нужную плотность воздуха.

Она стояла близко. Я чувствовал запах ее волос — что-то чистое, чуть мыльное, теплое, совсем не парфюмерное. Чувствовал, как она дышит. Видел, как у нее чуть дрогнули ресницы, когда она подняла на меня глаза.

Вот тут мозг, конечно, попытался включить аналитика. Не торопись. Не спугни. Не превращай в дешевую сцену. Не перегни. Не... Ну да. Спасибо. Очень вовремя.

—Ты сейчас опять слишком много думаешь, — тихо сказала она.

—Ужасная привычка.

—Иногда да.

—А иногда?

—Иногда это даже мило.

—Это прорыв.

—Не обольщайся.

Я улыбнулся.

—Поздно.

И поцеловал ее.

Никаких фанфар, к счастью, не было. И салютов тоже. Просто теплые губы, короткая пауза, ее ладонь у меня на рукаве, мое сердце, решившее внезапно поработать ударником в рок-группе, и тот странный сдвиг пространства, когда на секунду весь город исчезает, хотя на самом деле никуда не девается — трамваи звенят, вода течет, кто-то хлопает дверью, весна идет как ей положено, а у тебя внутри просто становится не так, как было минуту назад.

Она отстранилась первой. Совсем немного. Глаза блестели — не театрально, не “ах”, а живо, по-настоящему.

—Вот теперь, — сказала она, — с международным женским днем ты справился.

—Я старался.

—Это было заметно.

—Могу еще лучше.

—Вот именно поэтому и не надо спешить.

Я рассмеялся. И она тоже.

Ну конечно. Именно так. Не “навсегда”, не “люблю до гроба”, не вся эта сахарная артиллерия, от которой нормального человека тянет к окну. А так. Улыбка. Тепло. Подколка после поцелуя. И ощущение, что между нами уже есть что-то очень настоящее, настолько настоящее, что его не надо немедленно называть.

Мы еще долго шли потом. Говорили обо всем и ни о чем. О матче с итальянцами. О лекции. О том, как Вано смотрел на Аню после ее боевого выступления. О том, что Сереге теперь никто не даст спокойно шутить о женской слабости. О городе. О том, как странно быстро все меняется.

И я думал — да, именно так, в этом и есть суть.

Новое время не приходит с фанфарами и постановлением номер такой-то.

Оно приходит вот так.

Через тренировку, где ты учишься ломать чужую систему. Через аудиторию, где школьники спорят о машинах, которые будут видеть мир. Через радиоэфир, где подросток вдруг говорит на страну то, что многие взрослые боятся сформулировать. Через показательный бой, после которого военные смотрят на тебя уже без снисхождения. Через девушек, которые сами валят пьяных идиотов в мокрый снег и даже не считают это подвигом. Через вечерний город. Через цветы. Через смех. Через “не уходи”. Через первый настоящий поцелуй в ленинградской арке, где пахнет сыростью, хлебом и будущим.

И вот тогда понимаешь: оно уже рядом.

Не где-то там. Не потом.

Уже дышит в спину. Уже идет по Невскому. Уже смеется нашими голосами.

И, если честно, это было чертовски красиво.

И особенно она, та что рядом, та что твоя….и она это знает, давно, уже давно, просто...пока просто...просто...

Глава 31. Рим, вечный город

Рим.

21.03.1987

Европейский турнир по школьному баскетболу

Мы летели в Рим.

Нет, формально — школьная баскетбольная команда из Ленинграда летела на чемпионат Европы среди школьных команд. А по факту — семь пацанов, тренер, журналист Воронцов, наши девчонки и еще некоторое количество советской организованности, упакованной в папки, талоны, списки, печати и тревожные взгляды взрослых, пересекали границу старого мира и нового, который пока никто толком не умел назвать, но который уже пах не только типографской краской постановлений, а еще бензином аэропортов, иностранным кофе и будущим.

Я сидел у иллюминатора и смотрел вниз, где облака лежали как плохо взбитая сметана. Ася устроилась рядом и делала вид, что совершенно спокойна. У нее это почти получалось. Почти — потому что пальцы у нее время от времени сами собой находили мой рукав, словно проверяли: тут? не испарился? не улетел отдельно, своим особым маршрутом, в какие-нибудь неприятности?

— Ты что улыбаешься? — тихо спросила она.

— Репетирую лицо культурного советского юноши за рубежом.

— Не получается.

— Почему это?

— Слишком довольный.

Я повернулся к ней. Волосы у нее чуть растрепались от сухого самолетного воздуха, и вид у нее был такой, что мне сразу стало ясно: если Рим и вечный город, то некоторые вещи вечнее. Например, мужская потребность просто смотреть на девушку, которая тебе нравится, и внутренне становиться немного глупее.

— А у тебя? — спросил я.

— Что у меня?

— Лицо советской девушки за рубежом.

— Получается, — сказала Ася с достоинством.

— И какое?

— Такое, чтобы все понимали: мы приехали не развращаться, а побеждать.

Я хмыкнул.

— Это хорошо. А то у Вано лицо такое, будто он летит жениться на всей Италии разом.

Сзади немедленно донеслось:

— Я все слышу, Дан! И хочу отметить — Италия пока держится достойно.

— Она просто еще не знает, — отозвался Серега.

И пошло, поехало. Витя начал объяснять, что итальянки, наверное, страшно любят баскетболистов. Гриша философски заметил, что любят они, может, и любят, но сначала надо выиграть. Артем сказал, что сначала бы вообще доехать без международного скандала. Костя молчал, как всегда, с тем выражением лица, при котором создается ощущение, будто он в тишине обдумывает либо точную траекторию мяча, либо судьбу Европы.

Я слушал их и думал, что команда — это странная штука. Вроде каждый отдельный человек сам по себе отдельный человек, со своими страхами, привычками, дурацкими шутками, желаниями и тайными бедами. А потом раз — и из этого собирается что-то большее, очень живое, иногда шумное, иногда нелепое, но цельное. И если повезет, оно начинает дышать как один организм. Мы уже были таким организмом. Не идеальным — живым.

Рим встретил нас светом.

Да, банально. Но правда. Воздух в аэропорту был другой — более мягкий, что ли. Не ленинградский, не наш мартовский, когда ветер умеет входить за воротник как профессиональный диверсант, а какой-то теплый, скользящий, пахнущий камнем, керосином, кофе и чужой речью. Итальянский язык вокруг лился как вода, у которой хорошее настроение. Все разговаривали руками, бровями, плечами, улыбками. После нашей сдержанной северной манеры это действовало как шампанское, даже если ты его не пил.

И вот тут случилась Вика.

Нет, с ней вообще часто что-нибудь случалось — в силу темперамента, выразительных глаз и принципиального нежелания быть серой тенью. Но на паспортном контроле она превзошла сама себя.

Итальянский пограничник — молодой, усатый, с таким лицом, будто он втайне мечтает играть в кино про карабинеров, — долго листал ее паспорт, потом смотрел на нее, потом опять в паспорт. Потом что-то сказал по-итальянски. Вика не поняла. Он повторил уже с жестами. Вика поняла по-своему, вспыхнула и возмущенно выдала на чистом русском:

— Что значит «улыбнитесь»? Я и так серьезный человек!

Мы уже начали оборачиваться.

Пограничник, не понимая ни слова, но чувствуя сопротивление международного масштаба, слегка растерялся. Вика, наоборот, вдохновилась.

— Нет, вы объясните мне, почему меня задерживают? Я что, похожа на контрабандистку? Где контрабанда? Во мне?

Гриша подошел первым, потому что инстинкт защитника у него работал раньше, чем мысль.

— Что случилось?

— Он ко мне пристает, — заявила Вика.

Пограничник, услышав знакомую интонацию, хотя и не содержание, забеспокоился еще сильнее.

Тренер ринулся спасать международные отношения. Воронцов — за ним, уже с лицом человека, который внутренне смеется и одновременно молит небеса не допустить, чтобы первую заметку о нашей поездке в Италию открывала фраза: «Советская школьница взяла в плен римскую таможню».

Выяснилось все быстро и смешно. Пограничник не мог понять, почему фотография в паспорте и живая Вика различаются примерно как комсомолка с плаката и внезапно ожившая богиня скандала. Там, на фото, она была строгая, сжатая, почти суровая. Здесь — глаза горят, щеки вспыхнули, волосы выбились, и вообще видно, что человек дышит, спорит и в случае нужды может одной интонацией пробить бетон.

Когда Воронцов перевел, Вика сначала надулась, потом сама рассмеялась.

— Так бы сразу и сказал, что я стала красивее.

Пограничник ничего не понял, но по общему смеху сориентировался и тоже улыбнулся, вернул паспорт и даже сказал что-то очень галантное.

— Что он сказал? — тут же спросила Вика.

— Что теперь он запомнит Советский Союз, — невинно ответил я.

— Дан!

— Ну почти.

На выходе из аэропорта пахнуло вечером, машинами и чем-то цветочным. Автобус, который нас вез в гостиницу, был не новый, но бодрый. Мы расселись, уткнулись в окна — и началось то особое молчание, которое бывает у людей, попавших в новый город впервые. Даже у самых болтливых.

Рим плыл мимо нас широкими улицами, светлыми фасадами, балконами, окнами, фонарями, скользящими фарами. Вечер еще не стал ночью до конца. Небо было сине-фиолетовое, и на этом фоне город выглядел так, будто его не строили, а медленно складывали веками из света, пыли, власти, веры, вина, камня и очень долгой памяти. Где-то мелькнула древняя стена, где-то — площадь, где-то — колонны, и я вдруг очень остро почувствовал чужую старость. Не дряхлость — именно старость, крепкую, уверенную. Город, который помнит императоров, пап, войну, туристов, мошенников, поэтов и, кажется, вообще все на свете.

— Красиво, — тихо сказала Ася.

— Угу.

— Ты опять слишком умный вид сделал.

— Я просто пытаюсь понять, как тут люди не сходят с ума. Выходишь за хлебом — а у тебя за углом две тысячи лет архитектуры.

— У нас в Ленинграде тоже ничего.

— У нас — строгое величие. А тут — южная наглость. Видишь разницу?

Она посмотрела на меня боком и улыбнулась.

— Вижу. Ты поэтому так оживился? Родственную стихию почуял?

— Это клевета.

— Конечно.

В гостинице все было одновременно солидно и немного театрально. Полированный пол, тяжелые занавески, латунь, зеркала, портье с идеальной прической, запах кофе, воска и дорогого мыла. Девчонки тут же начали шептаться про лестницу, про холл, про то, как тут все «как в кино». Парни, естественно, делали вид, что ничего такого, обычное дело, мы каждый день заселяемся в римские гостиницы, просто не всегда всем об этом рассказываем.

Номера нам выдали быстро. Я с Серегой и Костей закинул вещи, открыл окно — и получил в лицо теплый воздух, шум улицы и далекую музыку. Где-то внизу смеялись. Где-то звякала посуда. Где-то сигналили машины. И в этом всем было столько расслабленной, вечерней жизни, что я на секунду выпал из режима соревнований.

— Ну что, — сказал Серега, плюхаясь на кровать, — если нас отсюда не выгонят за нарушение международного сна, будет уже успех.

— Нас? — спросил я.

— В основном Вано.

Снизу как раз донесся голос Вано, восхищенно что-то комментирующего по поводу «настоящей итальянской атмосфэры». Да. Все шансы.

После короткой передышки нас повели гулять и ужинать, чтобы, как сказал тренер, «без самодеятельности и с соблюдением режима». Удивительная фраза. Особенно в Риме вечером. Все равно что попытаться надеть пионерский галстук на вулкан.

Гулять по вечернему Риму — это вообще нечестно. Город тебя сразу берет в оборот. Камень теплый. Свет мягкий. Улицы то распахиваются, то сжимаются. Где-то площадь — и там фонтан, и вода серебрится под фонарями. Где-то узкая улочка — и белье, и смех, и запах томатов, теста, чеснока, жареного мяса, кофе, вина, духов, чужой кожи, весны. Люди идут так, словно знают, что мир в целом устроен не идеально, но вечер все равно надо прожить красиво.

И тут, конечно, девчонки расцвели окончательно. Не в смысле — стали как-то иначе выглядеть. Они и так были прекрасны. В смысле — распустились внутренне. Стало больше смеха, быстрых взглядов, локтей, поправленных волос, шуточек, того самого чувства молодости, когда ты в чужом красивом городе и тебе кажется, что впереди бесконечность, а в кармане у тебя если не судьба, то хотя бы шанс ее поддразнить.

Мы с Асей чуть отстали от остальных на повороте. Не специально. Ну, может, не совсем специально.

Она шла рядом, и ее плечо время от времени касалось моего рукава. Неудобно маленькая дистанция для чисто товарищеской прогулки и ужасно правильная — для нас.

— О чем думаешь? — спросила она.

— О том, что итальянцы, наверное, специально строили этот город так, чтобы люди чаще целовались.

— Дан.

— Что? Архитектурная гипотеза.

— А у тебя все гипотезы в одну сторону.

— Я разносторонний человек. Просто стороны иногда сходятся.

Она фыркнула, но щеки у нее чуть порозовели. Это я заметил сразу. Я вообще в ее лице замечал слишком много — иногда опасно много. Такая вещь может выбить из равновесия сильнее любой зонной защиты.

— Ты не слишком волнуешься перед матчем? — спросила Ася.

— Волнуюсь.

— Правда?

— Конечно. Я же не идиот.

— Иногда спорно.

— Спасибо, дорогой аналитик.

Она засмеялась и вдруг — совсем ненадолго — взяла меня под руку. Будто естественно. Будто так и надо. И у меня внутри все, как назло, немедленно стало очень тихо. Вот ведь штука. В драке, на площадке, в разговоре с чиновником, в любой резкой истории я собираюсь мгновенно. А тут девушка просто на секунду решила, что ей так удобно идти рядом, — и все, здравствуйте, внутренний разгром.

— Не бойся, — сказала она.

Я покосился на нее.

— Это ты мне?

— Тебе.

— Поздно. Уже.

— Чего именно?

— Всего.

Она посмотрела на меня так внимательно, что я чуть не сказал что-то слишком настоящее. Но как раз в этот момент Вика впереди восторженно вскрикнула из-за какой-то витрины, Серега заржал, Вано начал спорить с Артемом о том, где в Риме правильнее есть пасту, и жизнь любезно позволила мне не становиться серьезным раньше времени.

Ужин был… ну, скажем так, после советской столовской системы и даже после хороших наших кафе — это был удар по чувствам. Пахло так, что хотелось съесть скатерть. На столах появились корзинки с хлебом, оливки, тарелки с чем-то, что я поначалу принял за произведение искусства. Потом принесли пасту, потом мясо, потом что-то еще, и вся команда на некоторое время впала в состояние почтительного гастрономического молчания.

— Так, — сказал Гриша, попробовав первый кусок, — я готов признать, что капитализм местами умеет.

— Это не капитализм, — возразил Серега с набитым ртом, — это макароны.

— Не позорь страну, — сказал я. — Сначала прожуй.

— Я ею горжусь, — ответил Серега, продолжая жевать. — Но пастой тоже.

Девчонки смеялись. Вика объявила, что жить можно. Лера пыталась понять, как дома повторить соус. Лена Самохина строго сообщила Вите, что если он будет так есть, то опозорит не только страну, но и фамилию. Вано рассыпался в комплиментах официантке так, что она уже почти готова была принять его за южного родственника.

Тренер сначала пытался держать дисциплину, потом махнул рукой и тоже расслабился. Даже Воронцов не столько ел, сколько наблюдал с блаженным видом журналиста, который понимает: материал у него растет на глазах, шумит, смеется, размахивает руками и просит еще хлеба.

Позже, уже ближе к ночи, когда мы вернулись в гостиницу, в коридорах притихло, а город за окнами все еще жил, я стоял у подоконника и смотрел вниз.

Рим мерцал. Далекий гул улиц не мешал, а наоборот — как будто держал тебя в большом человеческом потоке. И вдруг накрыло странным чувством. Даже не мыслью — ощущением. Что это все не просто поездка, не просто турнир, не просто еще один шаг в череде событий, которые и так уже пошли слишком быстро. Что мир действительно начинает разжимать кулак. Медленно. Неуклюже. С оглядкой. Но разжимать. И через щели уже проходит воздух.

Я видел — почти видел — как через несколько лет сюда поедут наши туристы. Не по редким исключениям, не как чудо, а толпами. Семьи. Студенты. Молодые инженеры. Учителя. Девчонки в легких плащах, мужики с фотоаппаратами, дети, которым все это будет казаться естественным. И итальянцы поедут к нам. В Ленинград, в Москву, в Киев, в Тбилиси, в Одессу. На фестивали. На стажировки. На соревнования. Просто посмотреть.

Не сразу. Не гладко. Но поедут.

— О чем завис? — спросил Костя из-за спины.

Я обернулся.

— О Риме.

— Ну и как?

— Слишком старый, чтобы кокетничать. И слишком красивый, чтобы ему это мешало.

Костя кивнул, словно это была нормальная фраза, которую люди регулярно произносят перед сном.

— Завтра выиграем? — спросил он.

— Да.

— Уверен?

— Нет. Но выиграем.

Он подошел, встал рядом, тоже посмотрел в окно.

— Они дома будут злые.

— Будут.

— Значит, побегаем.

— Значит, побегаем, — согласился я.

И лег спать с тем ощущением перед матчем, которое знают все спортсмены: ты вроде устал, вроде должен отключиться мгновенно, но внутри уже ходит ток. Мышцы помнят будущее раньше, чем оно происходит. Голова прокручивает комбинации, лица соперников, стартовый свисток. А под всем этим — еще что-то. Не только игра. Что-то большее. Словно завтра нас будут спрашивать не просто про очки.

И, как выяснилось, так оно и было.

Утро в Риме пахло кофе сильнее, чем идеология — партийными документами.

Я проснулся раньше будильника. Организм у спортсмена вообще штука предательская: если ему предстоит матч, он не спрашивает, хочет ли хозяин еще поспать. Он встает сам. В голове сразу включается тихий, но настойчивый режим боевой сборки. Пульс ровнее. Внимание острее. И все вокруг — солнечная полоска на полу, глухой шум улицы, скрип соседней кровати, даже собственные пальцы — ощущается слишком ясно.

Серега спал, развалившись так, будто отражал во сне атаку трех центровых сразу. Костя уже сидел на кровати и молча шнуровал кеды. Да. Вот за это я его и ценил. Человек не тратит слова зря. Особенно утром.

— Доброе римское, — сказал я.

— Угу, — ответил он.

Это у нас считалось содержательным обменом мнениями.

_____________________________________________________

В столовой гостиницы утро было очень итальянским. Свет — мягкий, золотой. Скатерти — белые. Кофе — такой, что от одного запаха начинаешь чувствовать себя существом с более сложной душевной организацией. На столах — булочки, сыр, масло, джем, фрукты, что-то сладкое, что-то хрустящее, и, конечно, бесконечная армия чашек.

Наши девчонки, свежие, красивые и опасно бодрые, уже сидели за столом. Вид у них был такой, словно они не просто проснулись, а заранее договорились украсить собой этот завтрак.

Ася подняла на меня глаза.

— Ну что, чемпион?

— Пока только завтрак ем.

— Амбиции мелкие.

— Я стратег. Иду от булочки к бессмертию.

Вика помахала вилкой.

— Дан, объясни, почему здесь даже масло вкуснее?

— Потому что это Италия. У них, подозреваю, даже воздух жарят на оливковом.

— Очень смешно, — сказала Лера, намазывая что-то на хлеб. — Но да.

Тренер держался сурово, но это была суровость человека, который сам с удовольствием выпил бы уже третью чашку кофе и пошел гулять, если бы не несчастная обязанность отвечать за толпу молодых энтузиастов с хорошими ногами и плохим чувством меры.

— Без экспериментов с едой, — напомнил он.

— Виктор Викторович, — немедленно сказал Серега, — а если очень вкусно?

— Тем более без экспериментов.

— Даже немного?

— Особенно немного. После вашего «немного» мне потом бегать с валидолом.

Мы рассмеялись. Напряжение чуть отпустило. Это всегда важно — перед игрой не закаменеть. Если слишком накрутишь себя, потом на площадке будешь не играть, а мучительно соответствовать собственной важности. А игра это не любит. Она любит живых.

После завтрака у нас было немного времени до выезда. Мы вышли ненадолго возле гостиницы — просто вдохнуть город. Утренний Рим был не таким, как вечерний. Менее театральным, более деловым, но все равно красивым до некоторой неприличности. Солнце ложилось на камень, на фасады, на вывески, на лица людей. Где-то хлопала ставня. Где-то смеялись. Где-то продавец уже спорил с кем-то так бурно, будто от этого зависела судьба цивилизации.

— Вот это жизнь, — сказал Витя. — У нас в семь утра лица другие.

— У нас в семь утра март, — ответил я. — Это отдельный климатический жанр.

— Дан, а ты правда не хочешь тут остаться? — спросил Вано, широко разводя руками так, словно уже лично принимал капитуляцию Италии.

— Нет.

— Почему?

— Потому что красиво смотреть — не значит правильно жить. И потому что у нас свое будет.

— Что именно? — спросила Таня.

Я пожал плечами.

— Воздух. Движение. Легкость. Не такая же — своя. Но будет.

Они на меня посмотрели. Ну да, опять я со своими странными внутренними уверениями, которые иногда звучат как пророчество, а иногда как подростковый пафос с хорошей дикцией. Но я и сам уже не всегда различал, где во мне опыт прожитых миров, где интуиция, а где просто упрямое желание толкнуть реальность в нужную сторону.

В зал мы приехали собранными.

Итальянцы были хороши всем сразу. Это чувствуется еще до матча. По разминке. По взглядам. По тому, как люди выходят на площадку. Они были не эффектные — опасные. Плотные, дисциплинированные, с хорошей обороной, с цепкими руками, с умением выгрызать неудобные мячи, ломать ритм и заставлять соперника злиться. Домашняя команда, понятное дело. Зал за них. Шум, флаги, речевки, свист, все как положено. Им тут было не просто удобно — естественно.

Ну и отлично, думаю я. Тем интереснее.

Мы собрались в круг. Тренер быстро, жестко напомнил установки. Скорость. Прессинг. Давление на мяч. Не вязнуть в их позиционке. Раздергивать. Ускорять. Ошибаться можно, тормозить нельзя. Если они хотят драку характеров — будет им драка, только на наших условиях. Не в смысле кулаков. В смысле темпа, нервов и дыхания игры.

— Дан, — сказал тренер, — ведешь.

— Понял.

— Без героической самодеятельности.

— Это вы сейчас какую именно мою версию имеете в виду?

— Все сразу.

— Ясно.

Судья свистнул. Мяч в игре.

Первые минуты были тяжелые, как всегда бывает против команды, которая умеет вцепиться в горло не зубами, а порядком. Они не давали легких бросков. Закрывали проходы. Навязывали контакт. Гришу поджимали вдвоем. Витю душили на периметре. Артем сразу получил свой честный объем черновой работы. Серега матерился шепотом и раздавал передачи так, будто вручал повестки.

Я в такие моменты обычно чувствую, как внутри срабатывает еще одна ступень. Всё становится яснее. Звук зала уходит чуть в сторону. Остается рисунок. Где провал. Кто опаздывает. У кого нога не успевает. Когда защитник уже решил, но еще не сделал. Баскетбол прекрасен именно этим — в нем скорость мышления может быть не менее важной, чем скорость ног.

Первый перехват я взял на чтении. Просто увидел, как их разыгрывающий на долю секунды открыл плечо не туда. Рванул. Кончики пальцев — мяч. Отрыв. Два очка. Возврат в защиту.

Трибуны ахнули. Наши заорали.

— Вот! — рявкнул Серега. — Вот так!

И понеслось.

Мы не дали им осесть. Прессинговали. Рвали передачи. Вынуждали спешить. Они отвечали жестко, упрямо, цепко. Несколько раз меня встретили так, что воздух из груди вышибло к черту. Один раз я приземлился неудачно, прокатился по паркету, увидел потолок, услышал, как Ася где-то на трибуне коротко вскрикнула, и сразу встал. Не потому что герой. Потому что если не встанешь сразу, тело начнет обсуждать боль, а это лишнее.

— Жив? — спросил Артем на бегу.

— Пока да.

— Тогда работаем.

И работали.

К середине игры стало ясно: план заходит. Итальянцы хороши, но им неудобно. Они любят вязать, а мы не даем вязать. Они хотят постепенного давления, а мы устраиваем им карусель с ударами по нервам. Витя пару раз улетел в быстрый отрыв. Гриша собрал под кольцом столько борьбы, что соперникам, наверное, потом снился его торс как архитектурная преграда. Серега дирижировал. Артем грыз. Вано взорвал эпизод каким-то своим совершенно безумным проходом, после которого даже итальянские зрители зааплодировали — неохотно, но с уважением.

А потом вышел Костя.

Вот ведь тихий человек. Сидит, молчит, смотрит. А потом выходит — и начинает забивать так, будто это не матч чемпионата Европы, а его очень личный разговор с кольцом. Первый средний — чисто. Потом еще один. Потом добивание. Потом своевременный рывок под передачу. И у соперника на лицах возникает то самое выражение, которое я люблю видеть: откуда у вас еще и этот?

— Красавец, — бросил я ему, пробегая мимо.

Он только кивнул. Словно все нормально. Словно люди регулярно выходят со скамейки и спокойно меняют ход игры.

Концовка была нервная. Итальянцы дома, при своей публике, сдавать не собирались. Несколько раз сократили разницу, пошли в фолы, зал ревел, судьи, как им и положено в таких условиях, временами начинали любить хозяев чуть сильнее, чем беспристрастность. Но мы дотянули. Не на чуде — на дисциплине, зле, скорости и ясной голове.

Финальная сирена.

Плюс восемь.

Мы выиграли.

Все. Самое прекрасное в победе — это первая секунда после нее, когда тело еще не успело устать до конца, а сознание уже знает: сделали. Это почти удар света изнутри. И ты смеешься, орешь, обнимаешь своих, хлопаешь по спинам, хватаешь воздух ртом, и весь мир на пару мгновений становится очень простым и очень правильным.

Гриша сгреб меня так, что хрустнули ребра.

— Живой?

— После тебя не уверен.

— Зато победили.

— Это смягчает.

Девчонки подбежали позже, когда позволили. У Аси глаза сияли так, что я на секунду забыл, что вообще-то только что отыграл тяжелый матч.

— Ты сумасшедший, — сказала она.

— Есть немного.

— Ты упал!

— Встал же.

— Это не аргумент.

— Для меня — прекрасный аргумент.

Она смотрела на меня секунду слишком долго. Потом быстро, почти незаметно для других, сжала мою ладонь. И все. На этом я был потерян окончательно, хотя по внешнему виду, думаю, производил впечатление бодрого победителя с контролем над ситуацией.

А потом нас взяла пресса.