Джокер. СССР-85

Глава 1 Попал, опять попал

Глава 1. Опять попал

Я начинаю опять попал? Ну да… я понимаю А я о том всегда мечтал!СССР Ленинград 07.09.85 Суббота 12:00 спортзал школы № 33

Темнота наплывает, ни черта не видать, и вдруг — как кувалдой да по голове: сноп искр в глазах, всё исчезло, и реальность снова проявляется…..

— Дан, Дан. Что с тобой? — доносятся слова словно через вату, я открываю глаза и такие знакомые картины, пока не чёткие, пока плывущие, но…

...Где-то вдалеке, высокий потолок такого знакомого зала. Знакомый запах, знакомые виды. Пока не чёткие, но всё же… И эти звуки — замерший зал, негромкое постукивание мяча о пол и эти лица: Ещё мгновение, я проморгался и откуда-то в разуме всплывают их, и мои, характеристики:

**************************************************************************************************

Гриша Петров (192, Ц, щит/стыки/добивание, стена) Дан Латин (185, ВФ, неопределено) Артём Сидоров (180, МФ, грязная работа/защита лидера, затычка) Витя Викторов (178, АЗ, серийный скорер, сын тренера, молния) Серый Иванов (175, РЗ, темп/юмор/связка) Костя Лунев (180, Ф, герой со скамейки, незаметный лидер... иногда) Вано Абашидзе (170, З, грузин, непредсказуемый товарищ со скамейки)

*************************************************************************************************

— Пять человек основы и двое на скамейке, классика, — подумал я, уже приходя в себя и подымаясь с пола, и новая мысль бьётся в моей беспокойной голове:

— А что тут делаю я, да ещё и в таком состоянии? — И всё-таки полностью открыл глаза и взглянул вокруг — напряжённые, чем-то знакомые лица, немного испуганные.

— Наши. — понял я, с трудом поднимаясь на ноги.

— Ты как? — услышал стандартный вопрос, и тут же взглянул на вопрошающего, а затем и вокруг:

— Так, источник вопроса — определён. Витя, сын нашего тренера, наш атакующий защитник. — понял я, слегка покачиваясь, и тут же ответил:

— Нормально всё, живой вроде. — А зачем и ценил то, от чего я чуть ни стал не совсем живым:

**************************************************************************************************

Похоже, я рванул в проход, споткнулся об чью-то ногу и полетел, ну словно гордый орёл, да прямо головой и в стойку щита. Повезло, что живой... Точнее, что помогли. Но об этом позже, сейчас играем.

*************************************************************************************************

Прикинул я и бегло оценил масштабы ущерба моей тушке:

************************************************************************************************

Крови нет, синяков тоже. Похоже, удар очень технично выбил сознание моего предшественника из этой тушки, благодаря чему я сейчас здесь, и даже почти целый. Ну и с ним надеюсь, всё в порядке… Потом, всё потом...

************************************************************************************************

Мелькнули мысли в голове и тут же я услышал: — Так, Дан, на скамейку, врач посмотрит и даст разрешение играть, а пока вместо тебя выходит Гриша. — сказал мне наш тренер, «Вик в кубе», я кивнул — это справедливо, и новые мысли:

*************************************************************************************************

Получается, я на обычном школьном матче-стыке между двумя соседними школами… И время... это одна тысяча девятьсот восемьдесят пятый и СССР — откуда-то я это знаю. Нам по 15–16 лет, и мы до невозможности наглые, а какими ещё можно быть в этом стабильном обществе, где всё выстроено на вере в будущее, и настоящее тоже? Это потом скажут — застой, а сейчас — стабильность, и можно быть наглыми, взрослыми. И сам чёрт нам не брат...

************************************************************************************************

Очередная порция мыслей проявилась и сбежала, а я взглянул на табло:

************************************************************************************************

Ну, так ясно: до конца первой половины осталось три минуты, и счёт в пользу соперника — двадцать четыре — восемнадцать. Отрыв смешной. Но всё бывает, и причём в обе стороны.

************************************************************************************************

Подумал я, настраиваясь, и вот уже звучит объявление судьи:

— На замену в команде школы № 33 «Данко» выходит Константин Лунев вместо Даниила Латина. —

— О как? — искренне удивился я, уже уходя с площадки и привычно хлопнув по руке Костю:

— Неужто в мою честь? — подумал уже на границе и понял очевидное:

— Рано ещё, это в честь героя Горького, который... которые и тут в чести. Но как звучит: почти как ДанКо.... — и с этой обнадёживающей мыслью я ушёл отдыхать, а матч тихонько укатился куда-то не туда, так что не найти и концов...

— Соперник неплох, играть умеют, и мы тоже. Сейчас надо просто пересилить себя, и всё наладится. — подумал я, глядя на это действо со скамейки, и услышал вердикт школьного врача:

— В принципе здоров, сотрясения нет, переломов и крови тоже, так что немного отсидится, и во второй половине можно выпускать. — Тренер лишь кивнул, совершенно молча, и матч продолжился. Мы в итоге обменялись с соперником очками и ещё немного отпустили его. Взгляд упал на табло, а там — неприятная истина:

Тридцать — двадцать два, в пользу гостей.

— Ну что ж, будем разбираться и играть. — решил я, кивая подошедшим ребятам и погружаясь в мысли:

***********************************************************************************************

….Так, что мы имеем? ……...предшественник свалил, потом разберусь. ……...я тут вместо него и, как подсказывает мой многолетний опыт, надолго. ……...и ещё он подсказывает — всё не так просто: выправить жизнь предшественника; прожить её так, чтобы не было больно за бесцельно прожитые годы и что-то такое сделать.

************************************************************************************************

— Ну как всегда. — решил я и прислушался к наставлениям тренера:

************************************************************************************************

Так, ребята... мы пока проигрываем везде — свой щит, чужой щит, потери, перехваты, точность бросков. Везде понемногу, но в итоге восемь очков в пользу противника за пол матча. Надо что-то делать, и я скажу, что: ….Первое: у нас идёт дальний бросок, трёхочковые, и значит перестраиваемся — впереди, под кольцом двое, Гриша и Дан, за ними Артём на второй линии подбора. Витя и Сергей на дугах: трёхочковые и прорывы. ...Второе: агрессивная защита, не даём убегать. ...Третье: щит, активнее на щите, своём и чужом. Играем.

************************************************************************************************

И все кивнули на это наставление, и я с ними, припоминая кто и что умеет у нас:

************************************************************************************************

Розыгрыш… Это Серый, он тут хорош, да и дальние броски приличные. Прорывы… мощный и злой Артём, юркий, техничный Витя. Они могут накрутить. Кольцо… Гриша, он там король, иногда.

************************************************************************************************

— Есть с чем играть, — подумал я, уже выходя на площадку… И понеслось:

Игра летит: мы, они, проходы, броски... забиваем и мажем примерно поровну, и разрыв никак не хочет сокращаться…

Думаю я и решаю: — Всё, пора... пора вспомнить, что я умел и умею. Это, конечно, не футбол, но и в баскет я поиграл много и хорошо.

— И тут же момент — Серый перехватил мяч и бросил взгляд в мою сторону, я откликнулся и рванул слева от него, передача, приём — и опускаю мяч на площадку, убегая в отрыв. Меня пытаются прессануть, защитник перекрывает траекторию, но попадает под разворот через спину на скорости, с переводом мяча с правой руки на левую и уходом, ещё один разворот, уже в обратную сторону — и я замечаю вылетающего на кольцо Витю. Поперечная передача под бросок — и Витя в полёте отправляет мяч в кольцо.

— Сократили, — думаю я, и мы продолжаем. Раз за разом мы по чуть-чуть сокращаем разрыв. Чуть больше перехватов, чуть меньше потерь, трёхочковые в ответ на броски со средней дистанции — и счёт ползёт, сокращая разрыв. Тут ещё и поддержка завелась, выплясывая у кромки поля.

— Девчонки, ох девчонки. — подумал я, глядя, как наш главный сперва хотел отогнать их, а потом улыбнулся и наоборот махнул рукой, призывая... давайте. И у меня начинает формироваться бредовая мысль: — А если? — И тут же: — Да нет, бред, это школьники.

— И всё-таки: — Да ладно, вспомни Футболиста. — И я ехидно улыбаюсь сам себе:

— Сейчас сорганизуем. — Тут как раз грянул технический перерыв, и я подхожу к девчонкам, а их уже семь, и я припоминаю расклады:

************************************************************************************************

Наша группа поддержки: Эффектная, надо признать — Лена. Таня, Лера... блондинка, шатенка и тёмненькая. А рядом наша вокальная группа, школьная, конечно — Вика, ещё одна Лена, Аня, светло-рыжее трио. И рыжая сразу обращает на себя моё внимание. Слабость моя — рыжесть её. А рядом и вовсе солнце — Ася, наша школьная журналистка, и на душе теплеет.

************************************************************************************************

— Привет, девчонки. — говорю я всем, и Лена, та что из поддержки, сперва улыбается, но потом немного напрягается… — Чего это она? — думаю я и тут же отбрасываю эту мысль в сторону, как несвоевременную.

— Девчонки, есть предложение: можете помочь и изобразить? — спрашиваю я, а те неуверенно кивают. Я быстро объясняю свою мысль, проговаривая скороговорку:

************************************************************************************************

Значит так, устроим небольшое безумство: Наши очаровательные певицы изобразят на ритме: Данко, Данко — Это сила Данко, Данко — Красота Данко, Данко — Мяч в корзине Данко, Данко — То Мечта А не менее очаровательные девчонки изобразят что-нибудь красивое в такт. Ну? А наше солнышко потом напишет…

************************************************************************************************

— Сможете? — спросил я в итоге, и все кивнули, правда Лена, та что из поддержки, как-то взглянула, да ещё и Ася тоже взглянула на меня, а потом на Лену — и обе, похоже, отложили какое-то выяснение…

А я пошёл играть…

И родилось чудо: Мы рванули на последних минутах, девчонки завели речёвку в марше, остальные изобразили нечто среднее между парадом и канканом, тут ещё и ребята с класса подтянулись и начали выстукивать весьма агрессивный ритм на стульях — и... противник просел.

Разрыв неминуемо сокращался, и вот за минуту до конца — ровно... пятьдесят четыре — пятьдесят четыре, наши сходят уже с ума, зал всё громче, и уже они подпевают это самое… «Данко..»

Соперники в атаке, попытка пройти в проход — и Витя выбивает мяч у ведущего, круглый отлетает ко мне, и я делаю два шага, показывая отрыв. Защита тут же бросается ко мне, проваливая середину, а туда рванул Витя, и я его награждаю за отбор и рывок. Мяч в руках, но... невезение: он спотыкается и теряет скорость, защитник догнал и отжал в угол.

— А Витя молодец. — оцениваю я его передачу, после которой мяч оказался у меня в руках, на трёхочковой и без соперников. Ещё мгновение — и мяч взрывает корзину, с глухим шелестом проваливаясь внутрь.

— Плюс три. — понимаю я, и игра продолжается, в следующей атаке противник сокращает разрыв в счёте, но мы играем.

Снова подбор — теперь вышедший на замену Вано подхватывает мяч и бросает мне, а я полетел — и защита попала. Они, похоже, помнили, что я сделал недавно, и держали дистанцию, выцеливая наших, а я не стал делиться. Разгон по полной, перевод между ногами, второй перевод за спиной, выход на кольцо и бросок одновременно с ударом по рукам. — Мяч в кольце, вижу я, — ещё и штрафной, и пять секунд до конца. Плюс три у нас, и надо забивать, чтобы не дать противнику возможность повторить подвиг Белова. —

Я встаю на точку и точно бросаю.

************************************************************************************************

Шестьдесят — пятьдесят шесть. Мы выиграли.

************************************************************************************************

Бьётся мысль в голове и прыгают наши. Матч возобновляется, но соперник и не атакует — просто попытка броска, мимо, и всё…. матч закончен.

Мы выиграли.

Понимаю я и с изумлением смотрю на окружившую меня команду, и не только.

— Ну ты дал, Дан. — признаёт Витя и тут же спрашивает отца: — Пап, сколько он набрал сегодня? —

— Шестнадцать очков и четыре передачи, и почти всё во второй половине. — спокойно отвечает «Вик в кубе» и зачем-то добавляет: — Надо подумать. — Потом поздравляет нас, благодарит и уходит.. А ко мне подходят: тётя Ира, высокий мужчина средних лет и наша директриса…

— Самое интересное, похоже, только начинает. — понимаю я, приветствуя вновь прибывших.

Тётя Ира — как всегда: яркая блондинка, уверенная походка и взгляд, который заранее знает финальный результат любого разговора.

Высокий мужчина с нею рядом, держался чуть в стороне, но смотрел на меня так, будто я только что не мяч в кольцо отправил, а идею — в голову.

Директриса (как всегда собранная и на позитиве) взяла инициативу на себя:

— Даниил Латин… поздравляю. И спасибо, что… не умерли об стойку. — Она кашлянула и посмотрела на тётю Иру так, будто та лично отвечала за моё выживание. — У нас, Дан, есть просьба.

— У школы? — уточнил я, чтобы времени не давать разыгрывать трагедию.

— У школы № 33 «Данко», — подчеркнула директриса, как будто это магическое заклинание, которое само всё решит.

Я не удержался:

— Простите, а “Данко” — это ведь Горький? Тот самый… с сердцем?

— Именно, — кивнула она. — И я очень прошу вас сегодня… сердце на месте оставить. Нам оно ещё понадобится.

Сзади прыснул Серый, но сделал вид, что закашлялся.

— В общем, проблема простая, — продолжила директриса. — Заболел наш медалист. Тот, кого мы должны были отправить на олимпиаду по информатике в матшколу при Ленинградском университете. А завтра уже поздно. Сегодня — последний срок.

— И вы решили отправить человека, который час назад пробил головой стойку? — уточнил я.

— Дан, — вмешалась тётя Ира мягко, но с тем самым оттенком “я уже договорилась, а ты сейчас не порть”, — ты же умный парень. И… живой.

— Аргументы железные, — пробормотал я.

Высокий мужчина наконец шагнул ближе и протянул руку:

— Павел Воронцов. Спортивный журналист. — Он улыбнулся профессионально.

— И, если позволите, человек, который сегодня увидел кое-что интересное.

— Например? — я насторожился.

— Например, как команда “Данко” в школе “Данко” вдруг начала играть так, будто у неё появился… кхм… сценарист концовок,или скорее Джокер — сказал он.

— Сценарист — это Серый, — сразу вставил Артём с таким видом, будто защищает честь страны. — Он у нас треплется лучше всех.

— А ты у нас треплешься мало, но по лицу видно, что хочешь, — мгновенно ответил Серый.

— Вот! — Воронцов довольно кивнул, словно только что подтвердил рабочую гипотезу. — Команда живая. И это главное.

Директриса быстро вернула разговор на рельсы:

— Дан,ты сможешь сходить? Просто прийти, написать… сколько сможешь. Нам хотя бы “чтобы не стыдно”. Ну правда больше некого.

Тётя Ира наклонилась ко мне и добавила почти шёпотом:

— Дан, сходи. Это не страшно. Там люди приличные… для университета.

И, выдержав паузу, добила: — И да, я уже сказала, что ты придёшь. Не подставляй тётю, она старается быть хорошей.

— Старается? — я скосил глаза. — Опасный симптом.

— Очень смешно, — шепнула она и улыбнулась так, что стало ясно: отказ не предусмотрен.

Я вздохнул:

— Хорошо. Схожу.

— Вот и отлично! — обрадовалась директриса. — Тогда… Павел Андреевич, вы сможете…

— Конечно, — кивнул Воронцов. — Я как раз хотел поговорить с Данилом. И… с командой тоже.

Тут рядом, как будто по расписанию, возникли девчонки.

Лена Самохина подошла первой — красиво, уверенно, так, как ходят люди, у которых “репутация” вшита в походку. Она улыбнулась, но взгляд у неё был цепкий, быстрый.

Ася Ветрова — рыжая — появилась следом, как порыв ветра: чуть растрёпанная, сияющая, с блокнотом и такой мимикой, будто она уже придумала заголовок.

И обе почему-то посмотрели друг на друга, потом на меня — и снова друг на друга.

— О, — тихо сказал Воронцов, не удержавшись. — Кажется, у “Данко” не только баскетбол оживает.

— У нас всё оживает, — невинно ответил Серый, появляясь сбоку. — Даже то, что лучше бы спало.

Я понял одно: школа “Данко” умеет давать символом в лоб. Причём с разбега....

___________________________________________________________________________________________________

— Ну да. Вот я и на месте. — Подумал я , глядя на это весьма надо сказать историческое здание:

********************************************************

Четырёхэтажная школа постройки 1938 года. Бывшее ПТУ. Тут уже давно идет процесс сборки математических комплексов.

Насколько я помню, по прошлым жизням, а тут все очень близко — в Ленинграде создано три центра математического образования для школьников. И все три курирует ЛГУ.

Кружки при дворце пионеров и две матшколы, пятьсот тридцать третья, одна из них и в ней преподают настоящие звезды, математики, создатели отечественной школы программирования, разработчки языков и компьютеров тоже — Цейтин Георгий Константинович и Терехов Александр Николаевич.

Про них никто и ничего плохого не скажет, они настоящие ученые, но они еще и умные, так не всегда бывает. У них явная бизнес-жилка и умение устраиваться, и при этом они порядочны.

Редкая комбинация.

Ну, а конкретно Цейтин, потом работал в IBM,а Терехов — создатель такого монстра как «Ланит».

Они явно заинтересуются непонятным баскетболистом, пришедшим к ним на олимпиаду. Присмотрятся и сделают свои выводы…

******************************************************

Проносятся мысли у меня в голове и я решительно захожу в школу.

Пара поворотов. Кивок кому-тона входе и мысли:

— Тут еще нет охраны, турникетов, металоискателей. Тут еще школа и народ едины. —

Прошёл, нашёл, представился, получил задания и сел решать:

******************************************************

Да, все стандарно — пара задач, блок-схемы, алгоритмы средней сложности.

Ничего сложного.

******************************************************

Думаю я и по быстрому все прорешиваю, пользуясь однажды намертво вбитой в меня системой:

******************************************************

...Сперва решаем простое, на порядок внимания не обращаем.

И это простое должно решаться автоматически, не задумываясь — инженерный навык. И тут важна не красота решения, функциональность и быстрота.

...Потом то, что посложнее, где надо выбрать схему решения, расчета, представления.

Вот тут можно уже поиграть и с красотой.

И наконец, сложное, там где реально приходится задуматься, там может оказаться и в принципе не решаемое….И зависать там тоже не стоит. Не получилось два — три раза, плюнь и брось, так меня учили- это не решаемое..

Подобный подход оправдывается всегда.

Я потом не один раз поступал и сдавал, и всегда решалось, все что можно решить и за половину времени.

*******************************************************

Думаю я со смехом, еще раз проверяю работы и наконец её сдаю.

— Первый похоже. — Понимаю я, ловя на себе внимательный взгляд экзаменатора.

— Это Терехов. — Отмечаю я крепкого мужчину лет тридцати пяти, еще без бороды, а рядом типичный «еврейский профессор».

— И Цейтин тут. — Соглашаюсь я с собой и уже слышу осторожное и негромкое:

— Уже готов. Уверен.? — Спрашивает немного хрипло Терехов, а Цейтин молчит, похоже просчитывает меня.

— Ну да, на тех высотах, куда он потом заберется, умение просчитывать не менее важно, чем умение считать.— думаю я и тут же добавляю про себя:

— А еще не забываем, — все математики в нашей стране под плотным колпаком. А многие и сотрудничают. Так работает система. —

И соглашаюсь:

— Да, я все написал, на все ответил и все проверил. Лучше уже не напишу, смысл сидеть. —

И они неожиданно кивают, потом Терехов берет листок, бегло пробегается, откладывает его в сторону, переглядывается с Цейтиным, от кивает в ответ и по итогу, этой молчаливой репризы младший выдает:

— Все вроде верно, оценка значения не имеет, ты понимаешь математику. Не хочешь у нас позаниматься, три раза в неделю, вечерком, после учебы, игр и тренировок. —

Я на мгновение задумываюсь, а Цейтин подхватывает:

— Мы не признаем олимпиад, мы признаем учебу и работу. И кстати.. мы не будем тебя убеждать бросить баскетбол. Не стоит бросать, да и вообще жить надо полной жизнью. У тебя, я уверен, хватит сил на всё.—

Я гляжу ему в глаза и киваю, соглашаясь:

А потом подтверждаю это и словами:

— Да, я согласен. —

А спустя ещё полчасика, началось пробное первое занятие в кружке и я понял… —А я попал. Интересно и ребята тут неплохие, особенно парочка соседей — Миша и Надя.—

И полетели занятия

_______________________________________________________________________________________________

************************************************************************************************

Ну вот я и дома, уже ещё раз пообщался с тётей, а она как-то странно на меня посматривала. Да и вообще все…. как странно на меня посматривают сегодня. И почему…? Ну подумаешь: сперва чуть не убился, потом на забивал и на отдавал, порешал чего-то на олимпиаде по информатике и согласился на кружок выходного, и не только, дня по ней же… Ну придумал речёвку, которая свела с ума всех…. И девчонки что-то, как-то странно на меня смотрят. Поделить что ли не могут? Может, гарем завести? Нет, не стоит. Ну пока точно. Надо определиться. Хотя что тут определяться? Лена симпатяжка, но Ася — рыжая, а рыжие — это мечта и судьба, нет, не так - Мета и Судьба, особенно определённого типажа: лёгкая, стройная, мелкая и весёлая, с небольшой восточностью. Это мат моим сердцу и душе, я сдаюсь на милость победительницы. А Лена? На неё Витя давно глаз положил, и что-то говорит мне, что наши напряги в отношениях из-за её взглядов в мою сторону, а так…. они счастливы, и мы друзья, на поле и не только. Да, я не отдаю своего, но я не ощущаю её своей... пусть будут счастливы, а у меня есть рыжая, а может и бесстыжая? Увидим, не дети давно.

************************************************************************************************

И с этими, немного бредовыми мыслями я провалился в форменный театр абсурда:

************************************************************************************************

— Привет, Дан, — сказал мне знакомый рыжий и тут же добавил: — Времени мало, нужен быстрый ответ от тебя. Тут боги жестковаты в общении и дали всего пять минут. Всё как обычно — твой предшественник пострадал, и я его могу спасти, дать новую жизнь, но в другом мире, и, как всегда, для этого надо, чтобы ты согласился занять его место.

— Он остановился, взглянул мне в глаза и вдруг ехидно добавил: — Тебе понравится, не могу объяснить — времени нет…. Но вспомни: Футболиста, Нэйро, Наследника. Похоже многое, весело тебе будет, это точно. — Я кивнул, соглашаясь: — Хорошо, всё одно лучше, чем летать бесплотным сознанием непонятно где. — Он заржал и хотел уже что-то сказать, как был перебит дуэтом звонких голосков:

— Так зараза, а плюшки нашему братишке? — — Аня, Эйза. — тепло подумал я, уже обнимая эти рыжие чудеса. Локи снова рассмеялся: — Будут, на этот раз совсем весело. Тут местные на дыбы встали, говорят, чтобы всё по-честному. Так что демонизм и божественность заблокированы. — Тут он прервался и тихо сказал: — Ну так они, думаю, не дай бог проверят. — И тут же продолжил:

Короче, магии тоже нет и не Наследник он, но они сами себя переиграли — Любовь обиделась за воплощение, ну сами знаете кого, и насыпала от души, предупредив — обидите, приду и не одна. А ещё наша Лена, ну та что Удача вроде, но точно не понятно, от себя подарочек дала воплощению своей любви — ту самую удачу, без конца и края. Кстати, она уже сработала, очень уж точно сыграла стойка щита. Да и Любовь, похоже, не промахнулась….

Он замолчал, потом сказал: — Пошли, девчонки, он разберётся, не в первый раз. А мы посмотрим. — И тут же вдруг произнёс непонятно кому:

Вы тут давайте по-честному и без подлянок. Помните, если что — за ним: ...Асгард ...Менталисты, те что демоны... ...Посредники, те что то ли боги, то ли демоны... ...Ещё у старших свой интерес ...Ну и демиурга обижать неразумно, а его девятку и вовсе безумно

И замолчал, смотря куда-то вдаль, а оттуда, откуда-то раздалось:

— Да помним мы всё, помним... вы не нарушаете, и мы не нарушаем.

— И исчезло, отчётливо сплюнув и прошептав: — Как они достали, и ничего ведь не сделаешь, правила, чтобы их... и кто их установил..

И исчезло окончательно, похоже испугавшись своих же слов.

— Не надо так, не надо. — сказал ещё кто-то и тут же тоже исчез, а все немного вздрогнули…. начиналась новая жизнь.

************************************************************************************************

Ещё мгновение — и все растворились, попрощавшись, и я провалился в сон, непонятно откуда, и отчётливо понимая:

А это и правда, новая жизнь. Всё только начинается. И жизнь... и баскет…. и Любовь... и даже информатика… Всё только начинается

Глава 2 Легенда и Легенда?

Ленинград

14.09.85

Суббота

Чемпионат Ленинграда

Одна восьмая финала:

Школа № 33 «Данко», Ленинград, Адмиралтейский район - Школа № 207 Ленинград, Кировский район

__________________________________________________________________________________________________

Неделя после моего эффектного знакомства головой со стойкой пролетела так быстро, будто кто-то нажал ускорение и решил посмотреть, как я буду выкручиваться в новом старом мире без инструкции.

В школе ко мне успели привыкнуть… и не привыкнуть одновременно.

С одной стороны, я, как выяснилось, и раньше был не самым тихим и незаметным человеком. Не первым хулиганом, не главным красавцем, не двоечником с принципами и не пай-мальчиком с тетрадями в обложке. Так… заметным. Спортивным. С характером. Из тех, про кого в классе обычно говорят: «Нормальный, но временами что-то у него в голове происходит».

С другой стороны, после прошлого матча это самое «что-то в голове происходит» стало уже почти общеизвестным явлением.

На переменах меня останавливали:

— Дан, а покажешь тот финт? — Дан, а тебе правда не больно было? — Дан, а ты когда речёвку придумал? — Дан, а ты Лене чего сказал, что она потом на всех смотрела, будто сейчас построит и расстреляет?

На последний вопрос я отвечать, конечно, не стал. Просто потому, что ещё не разобрался в текущей географии женских взглядов. А там всё было непросто. Лена Самохина смотрела так, будто что-то знала, что я забыл. Ася — так, будто готова выяснить, что именно я забыл, и записать это в школьную летопись с комментариями и художественными преувеличениями. Остальные девчонки пока в основном присматривались, но делали это с тем искренним интересом, с каким в хороших компаниях следят за человеком, внезапно начавшим выдавать события.

Короче, к субботнему матчу я подошёл уже не просто как игрок. Я подошёл как явление.

Что, конечно, опасно. Потому что явление должно либо подтверждать репутацию, либо быстро превращается в «ну один раз повезло».

С утра зал был уже не просто школьный, а почти праздничный. Для СССР, разумеется, праздничный — то есть сдержанно-пыльный, местами суровый, но с явным ощущением, что сейчас произойдёт что-то важное.

На стенах повесили плакаты. На одном было написано:

«Вперёд, школа №33!»

На втором, явно изготовленном кем-то более творческим, значилось:

«ДАНКО — СИЛА!»

Я остановился, посмотрел на него и сказал:

— Мне начинает казаться, что литература в этой стране опаснее политики.

Серёжа, шедший рядом, мгновенно подхватил:

— Не начинай. Сейчас ещё скажешь, что ты не готов к такому уровню символизма.

— Я готов, — признался я. — Но не к тому, что это всё внезапно про меня.

— Это не про тебя, — успокоил он. — Это про бренд.

— Какой ещё бренд?

— Народный, — важно сказал Серёжа. — Снизу и от сердца.

— От сердца у нас тут уже был один, — пробормотал я. — Плохо кончил.

— Ничего не плохо, — вмешался Вано, подскочивший с другой стороны. — Наоборот красиво. Данко — это огонь. Это образ. Это, как у нас говорят, подача.

— У вас говорят много, — отметил Артём, проходя мимо. — Иногда даже лишнее.

— Это потому, что ты разговариваешь, будто каждый слог налогом облагается, — не растерялся Вано.

Гриша, как обычно, ничего не сказал. Просто посмотрел на плакат, потом на нас, потом спросил:

— Играть будем?

— Вот за что я его люблю, — сказал Серёжа. — Всегда возвращает дискуссию к спорту.

В раздевалке «Данко» всплыло ещё раз.

На двери мелом кто-то аккуратно вывел:

«Команда “Данко”»

Я застыл на секунду.

— Нет, подождите. То есть всё? Всё уже? Не обсуждается?

Костя пожал плечами:

— А что обсуждать? Нормально же.

— Вот именно, — подтвердил Вано. — Лаконично. Звучно. С намёком на победу и моральное превосходство.

— И на литературу за восьмой класс, — добавил Серёжа.

Я вздохнул:

— То есть… я ещё и символом работаю?

Тут уже заржали все, включая даже Гришу. У Гриши смех был редкий и потому особенно ценный.

В этот момент в раздевалку заглянул Виктор Викторович.

Окинул нас взглядом, зацепился за надпись на двери, прочитал, хмыкнул:

— Я так понимаю, народное творчество уже не остановить?

— Поздно, пап, — сразу ответил Витя, завязывая кеды. — Само пошло.

— Ну, а как ещё? — серьёзно добавил Серёжа. — Школа «Данко», команда «Данко». Это почти методичка.

Тренер посмотрел на меня.

— А ты чего молчишь? Ты у нас, как я понимаю, теперь идейный источник.

— Я протестую, — сказал я. — Мне никто авторских не платил.

— Выиграете — подумаем о премии, — невозмутимо ответил тренер.

— Проиграете — будете просто литературным кружком с мячом.

Это было справедливо, поэтому спорить никто не стал.

Но окончательно всё закрепилось не в раздевалке и не на плакатах.

Окончательно всё закрепилось, когда перед самой игрой школьное радио, состоявшее из одного хриплого динамика и бесконечно важного старшеклассника с голосом районного диктора, вдруг ожило, зашипело и выдало:

— Внимание, товарищи! Начинается матч чемпионата Ленинграда! На площадке — сборная школы №33… команда… «Данко»!

И всё.

На секунду зал замер — как будто сам услышал, что сейчас произошло.

А потом кто-то на трибунах крикнул:

— Давай, Данко!

Ещё кто-то подхватил:

— Дан-ко! Дан-ко!

И через полминуты уже ползала стучало ногами в ритм, а вторая половина пыталась догнать первую по уровню патриотического воодушевления.

Я стоял у боковой, смотрел на этот маленький, почти смешной, но уже совершенно настоящий шквал и вдруг понял: название не просто «приклеилось». Оно село.

Серёжа легонько ткнул меня локтем:

— Ну что, доволен?

— Нет, — честно ответил я. — Напуган.

— Это правильно, — сказал он. — Хорошие названия всегда немного опасны.

Воронцов в этот день ещё не пришёл , но тётя Ира сидела в зале. И улыбалась той самой улыбкой, после которой обычно оказывается, что она уже мысленно договорилась с газетой, райкомом, университетом и, возможно, судьбой.

Я поймал её взгляд. Она чуть заметно кивнула, словно говоря: «Да, мальчик. Добро пожаловать. Теперь ты не просто Дан. Теперь ты ещё и “Данко”. Живи с этим».

— Прекрасно, — пробормотал я себе под нос. — То есть мне теперь ещё и соответствовать.

— Кому? — не понял Витя.

— Всем, — ответил я.

И вышел на площадку.

Потому что иногда спорить с судьбой поздно. Особенно если судьба уже написала плакат фломастером и повесила его над входом в спортзал.

— Ну вот и матч. Первый матч первого чемпионата второй столицы страны, — немного нервно думаю я, глядя на соперников и вспоминая недавние события:

******************************************************************************************

— Даниил, ребята. Вам доверена высокая честь представлять нашу школу в экспериментальном чемпионате Ленинграда, — говорит нам директриса, а тренер только кивает головой.

Мгновением спустя Вик Викич берёт слово и представляет третьего взрослого, находящегося сейчас в кабинете директора:

— Но об этом лучше расскажет наш гость, спортивный журналист и член агитационного отдела Городского комитета комсомола, Павел Воронцов.

Тот встаёт, улыбается и выдаёт:

— Ребята, у нас большое событие: руководство города и даже страны приняло решение об активном развитии детского спорта вообще и баскетбола в частности.

— На первом этапе в крупнейших городах страны пройдут чемпионаты по баскетболу среди школ, по олимпийской системе. А дальше посмотрим: есть планы об организации всесоюзного чемпионата, который, возможно, стартует после нового года, и его участники будут приравнены по статусу к членам молодёжных сборных страны.

Он замолчал, а все наши сразу поняли:

— Олимпийка — это форма, фирма, стипендия, не маленькая, и перспективы.

А он улыбнулся и продолжил:

— Ленинград тоже участвует, естественно: руководство города — и не только — любит баскетбол.

— У нас выделено шестнадцать команд, которые сыграют четыре раунда на вылет.

— Второй попытки не будет. Я не могу сейчас сказать всего… но поверьте: в ваших интересах занять одно из первых двух мест.

— Потом вы всё увидите — примерно через месяц.

************************************************************************************************

И он замолчал, а мы уже здесь: стоим, и сейчас начнётся первый матч чемпионата Ленинграда среди школ.

Представление команд, отмашка судьи — и полетели.

Мы привычно вышли основой и не менее привычно распределились по ролям:

************************************************************************************************ …Гриша и я — на кольце; …Артём — на второй линии; …Витя и Серёга — на дугах и во втором темпе.

************************************************************************************************

Играем — и пока ровно с соперником.

«Всё привычно, всё как всегда: минимум тактики, попытка индивидуально решить эпизоды. Иногда получается, иногда нет. У нас и у соперника. Одна школа, один стиль и один уровень», — думаю я, вновь бросая и забивая.

Но всё равно… всё ровно.

И свисток на окончание первой половины.

Счёт на табло — не провал, но:

************************************************************************************************

двадцать шесть — двадцать шесть

************************************************************************************************

И мы уходим на перерыв, а там, как всегда, разбор полётов и советы по игре: правильные, но слишком типовые.

И я решаюсь:

— Вик Викич, можно предложение?

Тот улыбается, будто этого и ждал, и отвечает:

— Да, Дан, слушаю.

И выдаю:

************************************************************************************************

Вик Викич, давайте сделаем то, чего от нас не ожидают. Накручиваем темп. Бежим, играем на пределе. Переходим на плановые замены: отыграл 4–5 минут, 2–3 минуты посидел на скамейке — и снова в бой. И всё по плану:

Вместо меня, Артёма и Гриши — выходит Костя; вместо Вити и Серёжи — Вано; и так по кругу.

Меняем схемы игры в зависимости от игроков. Базовая — 2-1-2, на замене — 3-1-1 и 3-2-0.

************************************************************************************************

И тут же поясняю:

— В базе, два маленьких на дугах, два больших впереди и один между ними. —

Мгновенная пауза и продолжаю:

— Ну, а в резервных схемах - три маленьких на дуге, и один плюс один впереди. Они не ждут от нас, не успеют перестроится. Они проиграют нам в темпе и запутаются в защите. Этого от нас не ждут. —

И ещё: можно я поговорю с девчонками, и мы вновь запустим волну поддержки?

Он на мгновение задумался, а потом кивнул:

— Хорошо, попробуем. Начинаем как обычно в темпе и замены с перестройкой по плану. Потом ещё на тренировках отработаем все три схемы игры. Пока так, с листа...—

Он согласился, ребята тоже всё поняли и мы выходим.

С первых мгновений мы взвинтили темп, и противник уже не успевает. А мы не останавливаемся.

«Похоже, все очень быстро осознали простую истину: отработай на максимуме — и иди отдыхай, противника за тебя добьют другие. Мы в одной команде».

И трибуны… шестой игрок — они сходят опять с ума под этот перестук речёвок.

И счёт потихоньку, полегоньку ползёт в нашу пользу.

Четыре очка, шесть, восемь.

И вот до конца матча остаётся меньше минуты. Мяч у нас, и я контролирую ведение, а потом мы начали круговерть — я, Серёжа, Витя — я — Серёжа — Витя… мяч летает из угла в угол, и вдруг я замечаю открывшегося за моей спиной Артёма. Мгновенный пас — и он под кольцом, и тут он делает то, что делают в таких случаях профессионалы: он возвращает мяч отдавшему. То есть мне.

А противники уже потерялись: они рванули его накрывать, остановились, рванули обратно — но уже поздно.

Я на линии штрафного и спокойно кладу мяч в корзину.

***********************************************************************************************

Шестьдесят шесть — пятьдесят два в нашу пользу загорается на табло, а я снова набрал почти двадцать очков.

***********************************************************************************************

«Идём дальше», — думаю я. — Идём дальше.

_________________________________________________________________________________________________

После матча, школьной болтовни, обязательных «ну ты дал» и короткого захода домой, где тётя Ира умудрилась одновременно накормить, расспросить, подколоть и отправить меня дальше по жизни с выражением лица «я просто рядом стою, а мир сам как-то правильно складывается», я снова оказался в ЛГУ.

Если баскетбольный зал пах деревом, потом и азартом, то здесь пахло бумагой, мелом, электричеством и странной смесью усталости и упрямства, которая обычно живёт там, где люди пытаются делать что-то головой.

Мне это уже начинало нравиться.

Не потому, что я был великий поклонник советской вычислительной техники — скорее наоборот: память демиурга и прежних жизней временами делала мне физически больно при виде некоторых архитектурных решений. Но во всём этом было что-то правильное. Люди здесь не «изображали умных». Они реально ковырялись. Ошибались. Спорили. Пытались. И за это их хотелось уважать.

Миша Климов встретил меня у двери с таким видом, будто наконец прибыл обещанный усилитель команды:

— О! Данко пришёл.

— Всё, и ты туда же? — вздохнул я.

— А как иначе? — удивился Миша. — У нас тут, между прочим, тоже любят хорошие названия.

— Это не название, это диагноз эпохи.

— Не ной, — сказала Надя Соколова, даже не поднимая головы от тетради. — Людям нравится порядок. Если у школы «Данко», а у тебя фамилия Латин, но все зовут Дан — мозг сам достраивает символику.

— У вас страшный мозг, — признал я.

— У меня нормальный, — спокойно ответила Надя. — Это у тебя подозрительно быстрая реакция.

Я сел рядом и получил лист с задачей.

Ничего сверхъестественного. Алгоритмическая задача из тех, что выглядят страшнее, чем есть, если не суетиться и не пытаться сразу стать героем. Нужно было разобрать условие, понять, где в нём реальная структура, а где словесный мусор, и спокойно собрать решение.

Я прочитал. Потом ещё раз. Потом, чисто из уважения к окружающим, сделал лицо человека, который думает.

Миша немедленно это заметил:

— Ты сейчас чего? Мозги прогреваешь?

— Создаю атмосферу честной борьбы, — ответил я.

— Он издевается, — сказала Надя.

— Я нет, — возразил я. — Я социализируюсь.

— Ты сначала реши, потом социализируйся, — отрезала она.

Ну я и решил. Быстро, да.

Но не потому, что хотел выпендриться. Просто задача и правда была из разряда «вижу маршрут». А когда маршрут виден — зачем изображать туриста, заблудившегося в трёх соснах?

Я протянул лист Наде.

Она пробежала глазами, потом ещё раз, потом медленно положила лист на стол:

— Нет.

— Что «нет»? — не понял я.

— Вот это «взял и решил» — нет. Объясни.

— Что именно?

— Всё именно, — сказала Надя с вежливостью хирурга. — Не телепортируйся сразу в ответ. Я хочу видеть, как ты туда пришёл.

Миша радостно заржал:

— Надя, ты чудо. Я с первого дня говорил — он подозрительный.

— Я не подозрительный, — возразил я. — Я просто быстрый.

— Это и подозрительно, — сказала Надя. — В нормальной жизни люди ошибаются дольше.

Пришлось объяснять.

Я разложил решение по шагам, показал, где отбросил лишнее, где увидел повторяющуюся структуру, где можно было пойти в лоб, но это было бы дольше.

Чем дальше я объяснял, тем спокойнее становилось лицо Нади. Не добрее — это было бы уже чудом, — но спокойнее.

— Ладно, — сказала она наконец. — Так уже похоже на правду.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари. Просто в следующий раз не телепортируйся. Сначала покажи маршрут.

— А если маршрут некрасивый?

— Значит, не выпендривайся и иди по нему ногами, — вставил Миша.

Тут к нам подошёл Терехов. Как обычно — коротко, по делу и с тем видом, будто мир существует исключительно для того, чтобы его чуть-чуть структурировать.

— Что у вас?

— Латин опять решил быстро, — доложила Надя. — Но уже объяснил.

Терехов взял лист, просмотрел его, потом перевёл взгляд на меня:

— Понятно.

— Плохо? — уточнил я.

— Не задавай вопросов, на которые сам можешь ответить, — сказал он. — Нормально. Но если можешь объяснить — объясняй сразу. Быстрый ответ без хода мысли мало стоит. Угадайка никому не интересна.

С дальнего стола донёсся голос Цейтина:

— Особенно если человек потом ещё и улыбается при этом.

Я оглянулся.

— Я вежливо улыбаюсь, — сказал я.

— Вот это и тревожит, — ответил он.

Миша зашептал:

— Поздравляю, тебя уже приняли. Если Цейтин начал иронизировать лично — значит, ты существуешь.

— Утешил, — пробормотал я.

Дальше было даже лучше. Потому что после задач начались разговоры.

Не в стиле «о высоком», а в нормальном стиле кружка, где один показывает, как что-то работает на практике, второй спорит, что это можно сделать чище, третий пытается совместить «чтобы работало» и «чтобы не стыдно было смотреть».

Миша с азартом рассказывал про железо: что можно достать, чего нельзя, что ломается чаще, чем должно, и почему всё равно это интересно.

Надя аккуратно резала его восторг на структурированные части:

— Здесь ты перескакиваешь. — Здесь путаешь причину и следствие. — Здесь говоришь «само понятно» — значит, никому не понятно.

Я слушал и ловил себя на том, что мне нравится их ритм.

Они не играли в гениев. Они работали.

А потом, уже под конец, когда я собирал тетради, Надя вдруг сказала:

— Слушай, ты правда быстро схватываешь.

Я повернулся к ней:

— О, это похвала?

— Не радуйся, — ответила она. — Это предупреждение. Люди, которым многое даётся быстро, потом часто ленятся объяснять.

— А я?

Она подумала секунду:

— А ты пока, кажется, ленишься только дозированно.

— Нормальное качество для советского школьника, — сказал я.

Миша снова заржал, а Терехов, проходя мимо, бросил:

— Латин, в следующий раз возьмёшь задачу посложнее.

— А можно сначала морально подготовиться?

— Нельзя, — ответил он. — Это развращает.

Я вышел из ЛГУ уже затемно, с тетрадью под мышкой и странным ощущением.

Как будто у меня действительно складывается ещё одна команда. Не вместо баскетбольной — рядом с ней.

И, что особенно приятно, здесь тоже никто не любил глупость, пафос и халтуру.

То есть почти идеальные люди.

__________________________________________________________________________________________

А вечером случилось чудо… неожиданность — и очень приятная.

Примчались ребята с команды и выдали:

— Дан, прикинь… «Кино», — почти задыхаясь, говорит Серый.

Я улыбаюсь и в тон, да, и с придыхом, спрашиваю:

— Да? И что показывают?

Народ смотрит на меня как на умалишённого, но потом поясняют:

— Это «Кино»… Цой… петь будет, — вносит ясность Витя, а остальные только кивают.

Я мгновенно делаю стойку и отвечаю:

— Где? И чего мы стоим?

— ДК Связи, — отвечает Серый.

Мы срываемся туда, но я по пути торможу народ и говорю:

— Ребята, вы совсем тупые?

Они непонимающе на меня смотрят, а я поясняю:

— Девчонки. Забираем всех. Только надо договориться, чтобы не ссориться.

Они кивают, а я продолжаю:

— Так, короче: Ася — со мной, на остальных не претендую.

И тут же вижу, как облегчённо вздыхает Витя. Дальше летит короткая шутливая перебранка — и все поделились.

— Я не ошибся, — констатирую очевидное, и мы снова помчались, теперь за мечтами…

Промелькнули воспоминания у меня в разуме, и я подтвердил себе:

— Да, вот мы уже и тут. В том самом ДК "Связи", одной из легендарных точек Питера, где регулярно проходят концерты чего-то необычного. Нового, такого волнующего и берущего за душу.

А мы стоим небольшой толпой перед сценой, и я оглядываюсь на наших.

— Да, они уже поделились согласно симпатиям, конечно, — понимаю я очевидную истину и ещё раз отмечаю эти пары:

…Вот наш штатный юморист Серый стоит рядом с Таней Николаевой, девчонкой из группы поддержки. Умной, спокойной и шатенкой к тому.

— Хорошая пара Серому, — думаю я и перехожу к следующей паре:

…А глыба, Гриша, — с Викой Асташковой, нашей певицей, мягкой, нежной и умной к тому же, русоволосым чудом.

— Вот это точно то, что и нужно нашему Грише, — понимаю я и продолжаю, продолжаю…

…Почти лысый, боевитый Артём — с Лерой Сергеевой, брюнеткой, всё из той же группы поддержки, стройной и собранной.

— Ну, она хоть пригасит немного нашего буйного, — смеюсь я про себя и продолжаю анализ, одновременно легко поглаживая эту нежную ручку, пугливо замершую в моей лапе.

…Витя, похоже, наконец-то притянул к себе Лену Самохину, нашу звезду, блондинку и лидера группы поддержки. А та принципиально не смотрит в мою сторону.

— Хорошо, — думаю я. — И хорошо.

И незаметно притягиваю Аську поближе, а она вроде и не сопротивляется.

…Тихий, незаметный Костя — с Леной Астраханской, яркой блондинкой, певицей и вообще…

— И что-то мне говорит: это крепкая пара, тут ещё не поймёшь, кто и кого держит, — несутся мысли в моей голове, и перехожу к последнему участнику нашей банды:

…Обаяшка Вано держится около Ани Точилиной, ещё одного огонька.

— Ну, это парочка точно что-то запалит, — смеюсь я и переключаюсь на мою слабость…

…А я, конечно, совершенно не по-пионерски держу за руку Асю и не только за руку....

И мы стоим и ждём концерт. На сцену выходят музыканты «Кино», и вот наконец будущая легенда — Цой.

Вышел, поздоровался и рванул с места в карьер, ту самую «Восьмиклассницу»… из альбома «45».

**********************************************************************************************

Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём И я курю, а ты конфеты ешь И светят фонари давно, ты говоришь: «Пойдём в кино?» А я тебя зову, м-м, в кабак, конечно

**********************************************************************************************

И зал уже подпевает, а Аська, которая немногим старше героини песни, прижимается ко мне всё теснее. Наверно, под действием магии Цоя.

Пролетели ещё несколько песен, и вот очередной хит, ещё более громкий — «Последний герой»… из того самого альбома «Начальник Камчатки».

**********************************************************************************************

Доброе утро, последний герой Доброе утро тебе и таким, как ты Доброе утро, последний герой Здравствуй, последний герой

**********************************************************************************************

Я стою, слушаю, обнимаю мою Любовь и говорю себе:

— Нет, я не последний герой, я первый.

А Цой, похоже, вступил со мной в дискуссию и выдаёт «Это не любовь» из одноимённого альбома:

*********************************************************************************************

Научи меня всему тому, что умеешь ты Я хочу это знать и уметь Сделай так, чтобы сбылись все мои мечты Мне нельзя больше ждать, я могу умереть

*********************************************************************************************

— А я так скажу: всё зависит от нас. Прогибаться ни под кого не стоит, даже под Любовь, и прогибать тоже. Если это любовь — всё наладится, если нет, то она и даром не нужна.

И на этой странной волне заканчивается и концерт. Наш диспут с товарищем Цоем остался не разрешён. Но он — Цой, а я — Латин, и для своих я куда больше…

— Погуляем? — спрашиваю я Асю.

Она на мгновение задумывается, так что я чуть не ляпнул своё знаменитое:

— Не бойся, не сомневайся — ничего не будет, чего сама не захочешь.

Но вовремя остановился, поняв: время не то, пока не то.

И она кивнула, и мы смылись ...навстречу ночи… а может, и поцелуям?..

*******************************************************************************************

Мы ушли в ночь, и всё было почти как в кино: Ленинград, музыка, девчонка рядом, голова кружится. Только в настоящей жизни, в отличие от кино, титры не спасают. А судьба, как выяснилось, уже стояла где-то за углом — с блокнотом, свистком, ещё не придуманным ноутом под мышкой и очень конкретными планами.....

Глава 3. А мы играем и отдыхаем

Ленинград

21.09.85

Суббота

Чемпионат Ленинграда

Одна четвертая финала:

Школа № 154 Ленинград, Петродворец - Школа № 33 «Данко», Ленинград, Адмиралтейский район

_________________________________________________________________________________________________

На второй городской матч Воронцов пришёл уже не «посмотреть мальчика, про которого Ирина Латина что-то хитро улыбается», а как человек, у которого внутри явно созрела схема.

Я таких людей знал.

У них особый взгляд: вроде стоят спокойно, спрашивают вежливо, улыбаются умеренно — а на самом деле уже мысленно двигают фигуры по доске. И если фигуры вдруг оказываются живыми людьми — это не злой умысел, а просто стиль мышления.

Воронцов был именно такой.

Он появился заранее — с блокнотом, пальто через руку и выражением лица человека, которому уже мало одного удачного школьного матча. Ему хотелось конструкцию. Формат. Историю, которую можно развернуть.

Тётя Ира была рядом, и это только усиливало тревожное ощущение, что меня уже где-то аккуратно вписали в план, о существовании которого мне пока сообщают малыми дозами.

Воронцов кивнул:

— Дан, как самочувствие? Без новых столкновений с инженерными сооружениями?

— Пока держусь подальше от железа, — ответил я. — Насколько это возможно в школе и университете одновременно.

— Хорошая стратегия, — одобрил он.

Серёжа, конечно, возник рядом ровно в тот момент, когда диалог начал становиться содержательным.

— А это у нас кто? — спросил он с невинностью мелкого диверсанта, хотя прекрасно знал, кто это.

— Это у нас человек с блокнотом, — ответил я. — А люди с блокнотами редко приходят просто так.

— Неправда, — возразил Воронцов. — Иногда мы приходим ещё и с идеями.

— Вот это уже опаснее, — сказал я.

Воронцов посмотрел на площадку, на трибуны, на плакат «Вперёд, Данко!», на девчонок, уже что-то обсуждающих у боковой линии, на ребят с параллели, которые явно пришли не только матч посмотреть, но и себя в истории поучаствовать.

— Слушайте, — сказал он наконец, — а ведь это работает.

— Что именно? — спросил Витя, затягивая шнурки.

— Всё, — ответил Воронцов. — Название. Атмосфера. Болельщики. То, что у вас команда не просто выходит и играет, а создаёт ощущение события.

— Мы стараемся, — скромно сказал Серёжа.

— Это видно, — кивнул Воронцов. — Школа «Данко», команда «Данко»… вы мне, главное, отдел идеологии не отдавайте в спортзал.

— Уже поздно, — сказал я. — Мы сами туда переехали.

— С музыкой, — вставил Вано.

— И комментариями, — добавил Серёжа.

— И претензией на стиль, — сухо подытожил Артём.

— Это хорошо, — неожиданно серьёзно сказал Воронцов. — Потому что сухой школьный спорт никому не интересен: таблица, счёт, грамота — и забыли. А у вас есть лица. Характеры. Внутренняя химия. Люди запоминают не только победы — они запоминают, за кого болели.

Я молчал и слушал.

Потому что говорил он, в общем, правильные вещи. И потому что меня настораживало, насколько он уже всё это продумал — как будто пришёл не «посмотреть игру», а снять готовую сцену.

Костя, который обычно говорил редко, но по делу, спросил:

— Вы хотите писать про нас?

— Не только писать, — ответил Воронцов. — Я хочу попробовать сделать из этого формат.

— Какой ещё формат? — подозрительно уточнил Серёжа.

— Школьная лига, — спокойно сказал Воронцов. — Нормальная. Понятная. С серией игр, с городами, с вниманием. Не «один турнир и разошлись», а история длиной в сезон...сезоны, традиции. Чтобы у ребят была не просто физкультура с элементами героизма, а настоящая турнирная жизнь.

— А взрослые это поймут? — спросил я.

Он усмехнулся:

— Взрослые понимают многое, если им правильно объяснить, зачем это - красиво, полезно и совпадает с линией времени.

Вот тут тётя Ира едва заметно улыбнулась.

И я понял: да. Они уже не просто об этом говорили. Они уже это крутили.

— То есть, — медленно сказал я, — вы хотите превратить школьный баскетбол в проект?

— Именно, — кивнул Воронцов. — А проект без истории не живёт. Нужен образ. Свои команды. Свои лица. Свой язык.

— И свои плакаты, — невозмутимо заметил Серёжа.

— И свои симпатичные журналистки, — добавил Вано, косясь в сторону Аси.

— И свои проблемы, — мрачно вставил Артём.

— Без проблем не бывает живого, — сказал Воронцов. — Главное, чтобы проблемы были человеческие, а не организационная тоска.

Подошёл Виктор Викторович, коротко поздоровался, окинул взглядом весь этот кружок стратегов и спросил:

— Павел Андреевич, вы моих не переманиваете?

— Пока только вдохновляю, — ответил Воронцов.

— Это ещё хуже, — честно признался тренер. — После вдохновения они начинают думать.

— А разве это плохо? — спросила тётя Ира.

— Смотря кто и в какую сторону, — философски ответил тренер. Потом посмотрел на меня и добавил: — Вот с этим, например, я пока не до конца уверен.

— Зато зрителям интересно, — заметил Воронцов.

— И это тоже проблема, — сказал тренер, но было видно, что он доволен.

Потом прозвучал свисток на построение, но Воронцов не ушёл. Он остался у боковой линии, что-то записывая.

И когда я уже отходил на разминку, он вдруг окликнул:

— Дан.

Я обернулся.

— У хорошего проекта всегда есть лицо. Постарайся, чтобы оно у тебя было не слишком умным. Люди этого боятся.

— А если оно само? — спросил я.

— Тогда улыбайся чаще, — сказал он и вдруг рассмеявшись добавил:

— И вообще, помни, настоящий герой должен быть лихим и немного придурковатым.

Серёжа, услышав это, немедленно заключил:

— Всё. Ты официально инвестиция.

— Прекрасно, — сказал я. — Всю жизнь мечтал стать общественным явлением с дриблингом.

— Не ной, — отрезал Витя. — Играй давай, явление.

И я пошёл играть.

Но где-то в глубине уже шевелилась мысль: Воронцов не просто журналист. Он строит поле.

И мы уже не только игроки на паркете. Мы ещё и фигуры в большой, красиво поданной, очень советской игре на будущее, которая год за годом, будет тянуть молодежь куда-то туда, в светлое будущее.

И это даже не «Кожаный мяч». Это куда круче.

И матч полетел. Я сразу понимаю: легко сегодня не будет. Это уже одна четвёртая финала чемпионата Ленинграда, и команды с каждым туром сильнее.

Соперник силён и очень похож на нас — ленинградская школа баскетбола:

*********************************************************************************************** …Средне-высокий темп; …Хорошая организация игры; …Чёткая игра на подборах; …Жёсткая защита; …Стремление стабильно бросать со средних дистанций; …И оригинальная комбинация отрыва и позиционной атаки: получилось — убежали; нет — не рискуем, встали в зоны, и пошёл розыгрыш…

**********************************************************************************************

Проносятся мысли у меня в голове, пока мы и наш противник обмениваемся атаками:

Мы сегодня хозяева, но игра равная, и счёт пока идёт, как говорится, «ноздря в ноздрю».

Прошло, распасовались, встали, бросили… забили.

И тут же ответ гостей… и всё аналогично.

Забили, забили. Мазанули, мазанули…

И мысли, и мысли, и мысли…

Я попал пару раз со средней дистанции, разок издали и свои семь очков за полматча набрал. Вроде неплохо… но.

И они забивают, и счёт равный.

И не сказать, что мы плохо играем. Просто нет изюминки. Всё слишком ровно и предсказуемо.

Они в обороне подстраиваются под нас, переходя на схему 2-1-2, а мы уже в своей обороне вынужденно подстраиваемся под их схему 2-2-1.

И нам, и им периодически неудобно — но счёт равный.

И мы уходим на перерыв:

24-24

Зрители в недоумении, а мы думаем. Тренер слегка распекает и совсем не слегка настраивает ребят, и…

— Вик Викич, можно предложение? — дисциплинированно спрашиваю я.

Он кивает, а ребята с интересом смотрят, как будто уже думая: «Ну что тут опять придумал наш символ».

А символ не обманул их ожидания и выдал:

— Вик Викич, а давайте их удивим. Сыграем в жёсткую схему?

— При перехвате, нашем, я тут же ухожу в центр и торможу у границы поля. Пара защитников оттянется на меня, закрывая проход, и мы это используем. Они не успеют выйти все: передача на меня, и я тут же отдаю на ход, за спину, на фланг. А там выбегают наши маленькие — Серёжа и Витя.

— Они не успеют их накрыть.

— А в следующих вариациях атаки на них кинутся защитники, и меня не успеют накрыть: мне возвращают — и я бросаю. Всё просто и незатейливо.

— Ну и замены по графику, и трибуны по расписанию сходят с ума…

Я закончил и смотрю на Вик Викича.

Тот кивает — и мы выходим на вторую половину.

Обычно начало, и вот атака смещается к нашим воротам. Но следует перехват: Артём вырвал мяч у форварда соперника и тут же отдаёт мне, а я краем глаза — обоих глаз — в ту же секунду принимаю мяч в центре и мгновенно выбрасываю его налево, за спину. А там уже мчится на всех парах Витя.

Защита не успела — и есть два очка.

Следом срывается ещё одна атака соперника, и мы вновь творим рукотворное чудо: теперь уже Серый промчался по флангу и забил…

Противник, похоже, немного потерялся, а мы разогнались и побежали.

Очередной срыв атаки соперника: Артём вырывает мяч у чужого форварда, а я уже в центре, Витя с Серым «на низком старте» — и чужая защита не выдержала, бросилась накрывать наших на фланги. А ещё пара решила перекрыть линию передачи на меня.

«Наивные», — подумал я и рванул вперёд прямо по центру.

А Тёма не растерялся: он просто направил мяч на чужую половину — полусвечкой, полунабросом.

Ещё пара шагов — я ловлю мяч, два удара о пол, мяч снова в руки, два шага — и вылет под кольцо с мягким броском от щита.

«Есть. Плюс шесть», — понимаю я и бросаю взгляд на табло. А там уже:

40-34

В нашу, конечно, пользу.

И тайм-аут. Главный ничего не говорит — только улыбается, посадил народ отдохнуть. И двойная замена у нас: Костя и Вано выходят вместо меня и Вити.

«Немного отдохнём перед решающим рывком», — думаю я и тут спрашиваю шефа:

— Вик Викич, можно я к девчонкам схожу пока?

Тот подозрительно на меня смотрит, но разрешает. Мне на хвост тут же садится и Витя, углядевший там свою зазнобу.

Вик Викич только кричит нам вслед:

— Вернуться не забудьте! У вас три минуты, а то девчонок выпущу вместо вас!

И тут Витя выдаёт:

— Мы постараемся. Три минуты всё-таки… Мы не Наполеоны, а простые советские школьники, и шпаг с собой нет.

Главный смеётся и отсылает нас:

— Идите вы, Наполеоны…

И мы идём — прямо в этот цветник.

— Привет, девчонки, — здороваюсь я и спрашиваю в ответ на нестройный гул прелестных девичьих голосков: — Вы чего такие сегодня скромные? Не поёте, не танцуете. К нам не заходили, Гришу с Артёмом на счастье не поцеловали? Видите, до чего довели ДанКо?

Они немного опешили, потом резко возбудились. Вика и Лера тут же заявили, напрочь отрезая всяческие претензии на их парней:

— Мы их сами поцелуем… на счастье.

— А меня? — тут же нашёлся и Витя.

Но Лена, которая Самохина, за словом в карман явно не лезла:

— У тебя есть я — на все подобные случаи.

И Витя засветился.

И тут я начал канючить:

— Бедный я, несчастный. Никто меня не любит, не целует и вообще…

— Так, все отвернулись и закрыли глаза, — раздался голос нашей журналистки.

Все отвернулись и закрыли глаза, включая меня…

— А вас, товарищ Латин, я попрошу принять прежнее положение.

— Я смущаюсь, солнышко, — рассмеялся я и уже утонул в этой нежности.

Но вынырнул, вернул обратно рыжую и…

— Короче, девчонки, чего приходил-то? — сказал я и добавил: — Вот и я чуть не забыл…

— А вспомнил: есть два предложения. Первое — потанцуйте и попойте, да погромче, да чтоб наше. А мы с Витьком передадим ваше негодование ребятам и обещание их больше не целовать, если немедленно не исправятся.

Витёк тут же подтвердил, одновременно заметив:

— Я уже исправился.

На что его Лена заметила с улыбкой:

— Я проверю.

И так многообещающе при этом вновь улыбнулась, что Витёк просто засветился от предвкушения этой проверки, а я завершил:

— И второе — сегодня вечеринка в честь нашей победы в чемпионате Ленинграда. Явка строго обязательна.

Все автоматически кивнули, а потом Лена заметила:

— А мы что, уже победили?

— А ты сомневаешься? — хором ответили мы с Витей.

И в ответ услышали натуральную акапеллу:

— Нет, конечно.

И мы умчались играть…

И вот отгремел очередной тайм-аут. На поле вновь стартовая пятёрка, и мы продолжаем.

До начала остались считанные мгновения, и я махами рук даю сигнал девчонкам — и на поле полетели наши фирменные ритмы и то самое:

Данко...Данко

Ребята уже завелись, а я ещё подливаю масла в огонь, заявляя на полном серьёзе:

— Девчонки нас на вечеринку позвали. Всех. Только, правда, сказали: плохо играть будете — целовать не будем. Вот так-то.

И в глазах наших разгоралось опасное пламя… опасное для соперника, конечно.

Команда рванула — и нас было уже не остановить. На скамейке ребята тоже словно наскипидаренные сидели и рвались доказать… доказать, что достойны нежности и любви.

А нас ведь и правда уже не остановить.

Подумал я, глядя на табло, где красовалось столь приятное:

60-48

— И снова мои восемнадцать очков в копилочку команды: два трёхочковых, три попадания со средней дистанции, два после прорывов и два со штрафных. И к этому ещё пять передач. Неплохо. И это только начало… начало моё и Данко, или даже так… ДанКо.

Проносятся мысли у меня в голове, и мы уходим, уходим, уходим… но не из…

Здесь этого уже не будет.

— Ну вот и снова, я в кружке. — Со смехом думаю, уже сидя на своем месте, а рядом друзья — Надя и Миша и они что-то в таком предвкушении.

— Классно сыграл, Дан. — Говорит Миша, будто что-то проверяя.

Я тут же поправляю его:

— Не один я, мы команда, мы этим сильны. —

И тут же слышу голос Нади:

— А я тебе говорила, а ты не верил, еще поспорил и проспорил. — как - то спокойно отвечает она и требовательно смотрит на Мишку, а тот безропотно вытаскивает «универсальную валюту» этого времени, ту самую «жевачку» и отдает ей. Причём особого расстройства я у него не заметил.

И вдруг я понимаю, видя их перекрестившиеся взгляды:

— Вот балбесы, они же нравятся друг другу, да что там нравятся — они влюблены и оба не решаются сделать первый шаг. —

И тут же :

— Ну ничего, мы это поправим. —

И рассмеялся, они с подозрением на меня посмотрели, а я да и прямо в лоб:

— Надя, Миша. А приходите сегодня вечером ко мне. С ребятами и девчонками вы уже знакомы, а у нас — вечеринка, по случаю победы. —

И я смотрю, Мишка, чего-то посмурнел, а Надя не поймет как ответить.

— Они что, решили, что я к ней клеится буду. Наивные, у меня Рыжая Мечта, она ыключила все остальные цвета. — Мелькает мысль у меня в голове и я так, вскользь, замечаю:

— И Аська будет рада взять интервью у настоящих будущих светочей отечественной математики. —

Они тут же делают стойку, расцветая прям на глазах и переспрашивая:

— А Ася это…?—

И я смеюсь в ответ:

— Ася, это одна Мечта, похитившая сердце бедного Данко и отдавшая своё взамен. —

И они кивают:

— Мы будем.—

А у меня уже складывается коварный план по повышению уровня счастья в среде математиков…

А дальше полетели занятия

______________________________________________________________________________________________

«Ну вот и пришло время развлечений», — думаю я, вспоминая: «Все дела на сегодня сделаны: очередной матч выиграли, на кружке побывал, что-то полезное показал и с тётей Ирой пообщался».

И тут же в памяти встают моменты того самого общения:

Только закончился матч, уже переоделись и, как говорится, на ловца и зверь бежит, — думаю я, видя идущую по коридору тётю Иру в привычной уже компании Воронцова.

И она, как всегда, меня поражает…

— Добрый день, тётя Ира, и Павел, — почти чинно здороваюсь я и пытаюсь начать: — Тётя Ира, я хотел попросить…

И не успеваю закончить, как она со смехом произносит:

— Видишь, а я говорила, — это Воронцову.

Тот тут же возвращает шпильку с улыбкой:

— А я и не сомневался.

И тётя Ира продолжает:

— Ты хочешь спросить, не буду ли я против, если ты и твои друзья, с подругами, конечно, соберётесь у нас. Да прямо сегодня?

Я только киваю, поражаясь её прозорливости, а она продолжает:

— Не против. Мы с Павлом всё равно собрались в кино, так что до двенадцати меня не будет. Но смотри, чтобы без эксцессов.

Я вновь киваю, и тут она неожиданно обнимает меня, прижимает к себе и шепчет на ухо:

— Давно пора. Я переживала, что ты один. Сейчас всё правильно, и девочка хорошая. Я не буду читать морали, ты сам разберёшься, не маленький.

Я снова киваю, улыбаясь и думая:

«Золотая всё-таки у меня тётя».

А она вновь подтверждает свою драгоценную породу, незаметно кладя мне в карман что-то.

Потом кивает и уходит. Я проверяю карман… портретик Ленина на той самой купюре, похоже ехидно мне улыбается...

«Неплохо, неплохо», — думаю я.

И мы по-быстрому скидываемся с ребятами и распределяем, кто и за что отвечает: тортики, пирожные, конфеты, колбаска и деликатесы, конечно, лимонад и шампанское — куда же без него.

************************************************************************************************

И что интересно: формально подросткам не продают. По факту — тут ещё разберись, подросток или студент? А паспорта тут как-то не носят, да и никому не придёт в голову требовать документы в магазине. Да и милиция на улице не очень-то требует документы для проверки.

Такое вот интересное тоталитарное время. Тут всё в реальности не так, как потом напишут всякие знатоки: и продукты вполне себе есть, и одеты очень даже неплохо, и про документы забывают на годы. Да и милиция даже оружия не носит.

Такое вот интересное время.

***********************************************************************************************

Вспоминаю я — и уже срываюсь за Аськой. Да, всё по правильному: парень приходит забрать девушку, и никому в голову не придёт не отпустить или потребовать с неё внести свою долю в праздник.

«Время чрезмерной опеки и “пополамов” ещё не пришло», — думаю я и тут же добавляю:

«И всяких скрепов тоже. И я постараюсь, чтобы оно так и не смогло прийти».

И помчался за Аськой.

Её отпустили без проблем. Родители культурные люди: отец — инженер, мама — учитель истории в нашей же школе. Посмотрели на меня, оценили и, похоже, признали годным.

— Ася, ты не очень поздно… — просто попросила Наталья Сергеевна.

А та не успела ответить — я выступил в своём стиле:

— Наталья Сергеевна, Алексей Александрович, я прослежу и приведу её не позже двенадцати часов…

И замолчал, очень разумно не уточнив — утра или ночи.

Они, похоже, оценили, и отец, рассмеявшись, прокомментировал:

— Ладно, юмористы, идите. Но смотрите, чтобы не слишком поздно. И рано тоже.

И мы ушли, как пионеры, держась за руки. Но недалеко и ненадолго: хлопнула дверь лифта — и эта прелесть упала в мои руки, а я поймал такую нежность, что чуть не предложил остаться до понедельника тут.

А что делать, когда эти губы уже сводят с ума..........

Но лифт доехал, двери открылись, мы расцепились и побрели ко мне, где нас уже, наверно, ждали…

Да, мы прибыли почти последними. Народ нетерпеливо бил копытами и вопрошал у двери: куда делись хозяева. Дверь чинно молчала и не желала колоться. Даже двери у нас стальные — не только снаружи, — вспомнил я, уже глядя на нашу компанию, обступившую накрытый стол.

А там чего только не было:

**************************************************************************************************

Тортики — «Наполеон», «Прага» и моя любимая «Сказка»… Пирожные… эклеры и безе… Конфеты… всякие разные «Ассорти» и даже «Ликёрные»… Финский сервелат и голландский сырок — в качестве закуски… Фрукты разные — ну, в основном мандарины, апельсины… Ну, конечно, «Буратино» и то самое, советское, конечно, шампанское. Целых три бутылки — да на четырнадцать человек: явно не напьёшься, хотя и всякое бывает…

*************************************************************************************************

И тут я вспомнил реальную историю из прошлого-будущего: когда примерно в таком возрасте восьмёрка пацанов продегустировала бутылочку от кавказских искусников — и как-то тяжело было.

Мы вспоминали этот случай потом с одним знакомым в процессе аналогичной дегустации аналогичного продукта, но уже вдвоём — и вдоволь посмеялись над собой-молодыми, поставив диагноз:

— Молодые, дурные. Потреблять тоже надо уметь.

Вспомнил я эту старую историю и сказал себе:

«Не, я-то умный. Я не допущу».

А Аська рядом, прижимается, кормит меня — прям из рук, и я понимаю:

«Я всю жизнь так готов».

Ну и я её целую и кормлю, кормлю и целую.

А наши все тоже разбились по парам:

***********************************************************************************************

Вон Гриша чинно танцует с Викой, а та как-то прижимается — и прижимается… Вон хулиган Серый сам обнимает Таню, та смеётся и шутливо бьёт по немного разгулявшимся рукам, но не отстраняется… А вот и Витя с Леной — а там искры, молнии, и это совсем не ссора… Артём непривычно нежен, и куда девается вся его задиристость, а Лера довольна — и она, похоже, уже растаяла… А Костя и вторая Лена делают вид, что им срочно надо подышать воздухом… на балконе… И умчались. Вано и Аня кружат в танце. А я не знал… Вано — артист, и Аня — рыжее пламя…

***********************************************************************************************

А тут Аська не выдержала, прыгнула на шею, поцеловала и прошептала:

— Пошли танцевать.

И мы пошли кружиться под что-то медленное, итальянское, играющее сейчас на моём культовом Sharp 777, купленном отцом в подарок по случаю окончания очередного класса.

Да, недешёвый подарок. Полторы тысячи в этих деньгах — и, наверно, все полмиллиона в более поздних из того, как бы благополучного будущего. И ведь подобные подарки покупали своим детям в это время далеко не только номенклатура… Многое не так в этом времени, как кому-то видится из будущего…

И с этими мыслями мы унеслись в вихре танца, стараясь всё-таки оставаться в рамках разумного, доброго… вечного — и не разнести по кирпичику нашу типовую трёшку…

А вечеринка только набирала ход…

И тут я вспомнил:

— Миша, Надя...вот-вот придут. —

И:

— Ребята, у меня небольшое объявление. —

Заявил я и все замерли:

********************************************************

У нас небольшое пополнение ожидается, ещё одна парочка, вот-вот прибудет. Я взял на себя смелость пригласить, вы знакомы немного уже, они были утром — Миша и Надя, мои новые знакомые и почти уже друзья по математическому кружку.

Они хорошие ребята, умные и глупые одновременно. Они не решаются сказать друг другу…

Мы, как настоящие советские комсомольцы, должны помочь зарождающейся ячейке советского общества.

Короче….парни, поработайте с Мишей, что он представлял « как танцуют девушку». Вы наглые, вы сможете…

Девчонки — на Вас задача подготовить Надю, я не буду говорить, что Вы умные и Вы сами знаете. Но красивые точно.

********************************************************

Народ замер, «переваривая» новости, потом дружно рассмеялись и Лена, которая главная, гордо заметила:

— Мы то красивые, а ты что делать будешь? —

И я тут же отпарировал:

— А мы с Асей, будем стратегическим резервом, нас выпускать, когда всё, «амба» и последствий можно больше не боятся...хуже не будет. Так что мы, тут, рядом. —

А Аська только рассмеялась и прижалась ко мне.

Звонок в дверь — они пришли, Я открыл, запустил их в квартиру и свою жизнь…

Всё только начинается...

Глава 4. Решение, решение

Ленинград 28.09.85 Чемпионат Ленинграда Полуфинал

Школа № 33 «Данко», Ленинград, Адмиралтейский район Школа № 17, Ленинград, Выборгский район

______________________________________________________________________________________________

— Ну вот и полуфинал Ленинграда, — думаю я, уже стоя рядом с тренером на предматчевой «накачке».

И наш главный довольно спокойно и рассудительно объясняет, что и к чему:

Так, ребята. Соперник сложный, одна из лучших команд нашего города. Они умеют играть, и легко сегодня не будет.

Выдаёт Вик Викич, и пауза виснет в воздухе. А он оглядывает нас, как будто вычисляя — достаточно ли мы поняли?

Мы поняли и стоим серьёзные. Даже Серёга не отпускает своих обычных шуточек.

А шеф продолжает:

Противник у нас сегодня серьёзный, быстрый и злой. Одно слово — выборгские.

И вновь пауза. И тут не выдерживает наш «ёршик»:

— Да хоть московские, сыграем… верно, Дан? — почему-то ищет он поддержки у меня.

И я не обманываю его ожиданий:

— Они выборгские, а мы — адмиралтейские. Вот и посмотрим, чья сторона круче! И вообще — нас поцеловать обещали…

— Кто, выборгские? — изумляется Витя.

А Гриша тут же идёт в отказ:

— Не, я не согласен…

Вано его тут же поддерживает:

— Не, такого мне не надо: на родине не поймут…

Весь пафос и напряжённость моментом слетают с ребят и тренера, и все уже откровенно ржут. А Серый моментом подхватывает тему:

— Тёма, ты сразу бей — если что, мы поможем.

— Так, успокоились, помогатели, — остужает страсти главный и, тоже посмеиваясь, завершает представление соперника:

Короче так, ребята. Они играют быстро, у них всё выстроено на: …перехватить; …убежать; …забить.

И поэтому мы будем играть немного по-иному сегодня. Нам надо побить их их же оружием. Серёжа, Витя и Артём — на перехватах: отобрали и сразу убегаем.

В первой линии Дан на острие, за ним Гриша — на втором темпе.

Схема игры: отобрали, оторвались и пас за спину на Дана. Дан продавливает своего защитника и выходит на кольцо, Гриша страхует на втором темпе.

Маленькие — все трое — встают на дугу. Дан, если с первого раза не забиваешь, ты и Гриша отрабатываете отбор и сбрасываете мяч под бросок на дугу.

Основные броски у нас: Дан и Гриша — из-под кольца. Сергей, Витя и Артём — с дуги.

Трёхочковыми мы вытянем их защиту от кольца, и тогда: …первое — Дану и Грише будет проще под кольцом; …второе — у Артёма и Вити открываются зоны для прорыва.

Замены будут плановые и по позиции. Схему не меняем.

Всё ясно?

Закончил лекцию главный, и мы кивнули… матч начинается.

Мы рванули — и они рванули, полетели, как говорится, на встречных курсах. Выборгцы и правда неплохи, но наша тактика начала подрубать им крылья.

Три против трёх — маленькие не давали им особо разбежаться, а мы с Гришей переигрывали гостей под кольцами.

И вот кто-то из соперников рванул в прорыв. Тёма выбивает мяч — он отлетает к Грише, а я уже рванул вперёд. Гриша, не задумываясь, отдаёт почти футбольную передачу над головами соперников — мне на ход. Я ловлю мяч левой рукой, мгновенно перевожу его в пол и убегаю на кольцо. Защита не успевает: чистый выход — и спокойные два очка.

В следующих атаках мы обмениваемся с выборгцами попаданиями, потом отбираем мяч на ведении и уходим в позиционную атаку. И вот уже мы с Гришей нагнетаем ситуацию под кольцом, а три маленьких работают на дуге: передача, передача — и я возвращаю мяч Вите, а тот бросает.

Есть три очка, отмечаю я, и звучит сигнал на перерыв.

Взгляд на табло — а там столь приятная картина:

30–20 в нашу пользу.

И перерыв.

А после него всё продолжилось: мы потихоньку нагнетаем, пользуясь своими преимуществами и наработками — перехваты, быстрые отрывы, позиционные атаки с разряженной средней зоной, куда раз за разом врываются наши маленькие — Витя, Серый, вышедший на замену Вано.

И замены очередные: на площадке Костя, а Витя пошёл отдыхать. И Костя — в своём ключе: пару бросков мимо, но подборы отработали Гриша и Тёма. А потом Костю прорвало — серия из трёх трёхочковых подряд, и уже плюс пятнадцать.

Обратные замены: я и Витя снова на поле, и мы устраиваем карусель:

Уходит передача под кольцо: на мяче Гриша, и он сбрасывает его мне. А я делаю два шага назад с мячом в руках — и мгновенная передача-сброс за спину, в трёхсекундную зону. А там уже Витя — и больше никого. Очередные два очка.

Матч подходит к концу, и вдруг я понимаю:

— Всё, конечно, хорошо… но где мои очки? Всего одиннадцать пока.

И я беру игру на себя. Ребята мгновенно поняли и начали подстраиваться, а я — начал творить:

Приём в зоне штрафных, разворот, шаг назад, выпрыгнул, отклонился, ещё развернулся — уже в воздухе — и бросил. Два очка.

А следом ушёл в силовой проход на кольцо, пролетел мимо него — и бросок обратным крюком спиной к кольцу. Попал. Ещё пара очков.

И, наконец, мы неожиданно для соперника встали в схему «четыре — один»: переводы по дуге, угрозы прорыва — и они потеряли… меня потеряли. А я не потерялся: я нашёлся и бросил. Точно бросил. И это три очка.

И одновременно с броском прозвучала финальная сирена.

Мы снова победили — и мы в финале:

65–45. В нашу пользу. И очередные мои восемнадцать очков. Мы победили. Мы в финале.

Думаю я и снова завожу наших.

А девчонки выдали «Данко», и зал запел…

Тут что-то рождалось?

_______________________________________________________________________________________

— Ну вот и снова я в кружке. — Зашел, поздоровался, уселся на своё место и Мишка с Надей уже тут.

********************************************************

Сидели, ворковали прямо. Меня увидели и типа, ничего не было...

********************************************************

Смеюсь я про себя и припоминаю нашу спецоперацию по сведению этих двух балбесов:

********************************************************

А наши то разошлись:

...Парни всё подбивали Мишку пригласить Надю потанцевать, убеждали, что не откажет и шутливо пугали, что, если что, они сейчас сами пойдут и приударят.

Особенно отличились двое — Вано, который прямо цокал языком, расписываю то, как ему понравилась Надя, правда при этом всё время смотрел на свою Аню. И Гриша, который совершенно не пробиваемо заявил:

— Симпатичная, пойти познакомится что-ли? —

И Мишка не выдержал, рванул к Наде, пока её у него не увели, а та уже была готова.

Девчонки все уши ей прожужали, про о какой симпатичный паренек с ней пришёл и если бы они были свободны, тот точно занялись бы….

Причем больше всех усердствовали как раз Аня с Викой…

В итоге Надя не выдержала, увидела подходившего Мишку и рванула ему навстречу.

Тут и мы с Асей поработали, мгновенно была сменена кассета на моем «Шарпе» и полетело что-то тянущее, протяжное, английское, под что так хорошо даже не танцевать, а просто плыть в этой музыке тесно обнявшись, да тонуть в этих губках в темноте….

Что и было повсеместно…

********************************************************

Припомнил я и снова улыбнулся, поздоровался с народом и полетели занятия…

********************************************************

Сегодня практика, нас наконец допустили до «святаго святых» школы - тех самыхIBM-совместимых компьютеров, а по факту клонов IBM PC/XT, Искра1030 с операционкой ИНМОС, очередным клоном удачного западного продукта…

А до этого, у нас всё теория была, изучали устройство компьютеров, модели….

И я припоминаю основы, прозвучавшие на лекциях Цейтина и Терехова

*******************************************************

Если бы кто-то со стороны заглянул в тот вечер в наш кружок, он бы, наверное, решил, что попал не на занятие по вычислительной технике, а на заседание общества людей, искренне влюблённых в железные ящики с клавиатурой. Причём ящики эти, если говорить честно, в значительной своей части были не столько нашими изобретениями, сколько добросовестно, местами талантливо, а местами почти поэтично переосмысленными копиями чужих решений. Но именно это сочетание серьёзности, технической гордости и лёгкой самоиронии делало лекции Терехова и Цейтина особенно полезными.

Я отлично помнил, как Терехов тогда встал у доски, постучал указкой по столу и сказал с таким видом, будто собирался раскрыть государственную тайну:

— Товарищи, персональный компьютер в СССР — это, с одной стороны, техника, а с другой — зеркало наших организационных привычек. Хотим быстро — копируем. Хотим красиво — называем по-своему. Хотим массово — получаем дефицит.

Цейтин при этом только хмыкнул и добавил:

— А если совсем честно, то советская персоналка — это когда по документации одно, по факту другое, а работает третье. Но иногда работает очень даже неплохо.

Все тогда засмеялись. Даже Надя улыбнулась, хотя обычно сначала проверяла, действительно ли шутка достойная. Миша же подался вперёд с тем выражением лица, какое у него бывало, когда он чувствовал: сейчас начнётся что-то особенно вкусное.

Начали они с семейства “Искра 1030”. Терехов объяснил, что это не просто одна машина, а целая линейка советских персональных компьютеров, в значительной степени ориентированная на архитектурные решения IBM PC. То есть речь шла уже не о каких-то экзотических самостоятельных ветвях вычислительной техники, а о вполне понятной попытке войти в мировой тренд через копирование удачного стандарта.

— И это, между прочим, — заметил Терехов, — очень по-советски и очень разумно одновременно. Зачем изобретать велосипед, если можно скопировать велосипед, а потом долго объяснять, что наш устойчивее на поворотах?

Цейтин уточнил, что “Искра 1030” интересна именно как шаг к совместимости: не полной, не идеальной, не всегда удобной, но всё-таки к ней. Для бухгалтерий, инженерных расчётов, делопроизводства и иных мирных наступательных операций на бумажный хаос такая техника уже выглядела вполне солидно.

Потом перешли к ЕС ПЭВМ. Тут Цейтин сразу сказал, что само название многих пугает, потому что звучит так, будто машину проектировали не инженеры, а комитет по бесконечным аббревиатурам. Но суть была проста: это персональные ЭВМ из большого семейства ЕС, то есть логичное продолжение линии унификации с опорой на зарубежные образцы, прежде всего IBM-совместимые решения.

— ЕС ПЭВМ, — сказал он, — это когда страна решила, что персоналки — это уже не игрушки энтузиастов, а техника для учреждений, заводов и нормальной бюрократии нового типа.

Миша тогда даже кивнул с уважением. Он любил всё, что пахло масштабом и системой.

Оттуда они перекинулись к АГАТу — и тут лекция сразу стала веселее. Терехов назвал его «школьной легендой с характером», после чего пояснил, что АГАТ — это советская машина, во многом ориентированная на Apple II. Не полная копия в лоб, не всегда стопроцентно совместимая, но родство было настолько заметным, что отрицать его мог только человек, который никогда не видел ни Apple, ни АГАТ, ни вообще электричества.

— Зато, — сказал Цейтин, — АГАТ был важен тем, что его пытались продвинуть в образование. То есть это уже не просто техника для инженеров, а попытка научить детей думать алгоритмами раньше, чем они научатся курить за школой.

На этой фразе кружок хихикнул, а Надя покачала головой, хотя было видно, что шутка ей понравилась.

Дальше пошли ДВК — диалоговые вычислительные комплексы. Тут тон стал серьёзнее. Цейтин объяснил, что это уже не столько “домашняя персоналка”, сколько рабочая машина для инженерных и научных задач, основанная на архитектурных идеях PDP-подобных систем. У ДВК была своя среда, своя культура применения, и относились к ним обычно как к более серьёзному инструменту.

— ДВК, — сказал Терехов, — это когда компьютер уже не развлекает, а требует, чтобы ты соответствовал. Машина без особого кокетства.

Я тогда поймал себя на мысли, что именно такие вещи мне и нравятся: не игрушка, а инструмент, который уважает только дело.

Потом коротко разобрали “Электронику” — вернее, целое множество машин под этим названием. Терехов честно предупредил, что “Электроника” в советской технике — это почти как “Иванов” в телефонной книге: нужно обязательно уточнять, о чём именно речь. Были и бытовые, и учебные, и более специализированные модели. Среди них встречались и клоны, и самостоятельные переработки западных схем.

С “БАЙТом” история оказалась почти трогательной. Небольшая, сравнительно менее массовая линия машин, тоже возникшая в атмосфере общего увлечения микрокомпьютерами. По словам Цейтина, такие системы были важны хотя бы потому, что показывали: по стране идёт не один поток разработок, а сразу несколько, часто параллельных, не всегда согласованных, но живых.

“Дубна” прозвучала уже как представитель более научно-учебного направления. Не самая известная широкой публике машина, но заметная в своей нише. Терехов объяснил, что такие комплексы рождались не от желания “сделать красиво для витрины”, а под конкретные задачи: обучение, расчёты, локальные лабораторные потребности.

Наконец, упомянули “Немигу” — белорусскую разработку, тоже шедшую в русле адаптации и копирования западных решений. Цейтин заметил, что союзные республики в этой истории вовсе не сидели в сторонке, а активно включались в производство и разработку компьютерной техники. И это было важно: советская вычислительная среда не сводилась к одной Москве.

Когда лекция закончилась, у меня осталось странно приятное ощущение. С одной стороны, было ясно: да, много копировали. Иногда почти без стеснения. С другой — в этом не было позора, как пытались бы потом рассказывать всякие любители простых выводов. Была страна, которая понимала, что без персональных машин дальше нельзя, и пыталась наверстать время всеми доступными способами.

Миша после занятия выглядел оживлённым и явно мысленно уже разбирал всё услышанное по полочкам — где архитектура, где применение, где перспективы. Надя держалась спокойнее, но слушала внимательно и, кажется, именно тогда окончательно поняла, что компьютеры — это не “каприз мальчишек с кнопками”, а новая реальность, которая ещё всем покажет характер.

А я шёл домой и думал, что техника — штука вообще честная. Если страна хочет жить в будущем, ей всё равно придётся научиться разговаривать с машинами. Хотя бы на ломаном, клонированном, слегка советском диалекте.

************************************************************************

Всё в лучших традициях нашей системы обучения — как там было?

— Нырять научитесь и воды нальём, а пока так…—

Промелькнули мысли в моём беспокойном разуме и куда-то скрылись, уступив место разуму…

А занятия полетели….

Уже в реале, уже на настоящей « машине » …..

_________________________________________________________________________________________________

— А мы идём в кино, — со смехом думаю я, уже стоя около такого знакового места — Невский, 60.

— Да, это кинотеатр «Аврора», когда-то «Пикадили». Одно из старейших мест в Ленинграде, где показывают кино. Ему уже, наверно, три четверти века, — размышляю я, ожидая тут свою рыжую.

И тут же новые мысли и воспоминания:

Да, это столь же знаменитое место для Питера, как и «Художественный» для Москвы. И места-то чем-то схожи: Арбат и Невский — разные, но одинаково значимые. Сколько было всего в той «Художке» во всех жизнях, и теперь вот тут. И место-то оригинальное, что ни говори: кинотеатр, расположенный внутри каре четырёх-пятиэтажных домов. Так вот — зашёл во двор с Невского и попал в кино… Эпоха…

Думаю я и кидаю взгляд на часы:

Восемь. Доходит. Скоро должна быть. Но что-то меня немного напрягает. Она не захотела, чтобы я за ней зашёл, отговорилась делами; договорились встретиться тут. Как бы не было игр — любимой темы многих девчонок. Я объясню, я всё объясню.

Думаю я, немного мрачнея — и тут же широко улыбаясь, заметив солнышко, летящее по Невскому.

Она подошла, улыбнулась, но какая-то задумчивая — будто что-то решает. Я было потянулся за уже привычным поцелуем, но интуиция меня остановила:

«Подожди пока, пойми, в чём дело, потом… потом…»

Прошипело мне моё второе «я», и я просто поздоровался:

— Привет, Ася. Ты, как всегда, восхитительна.

Она улыбнулась, благодарно кивнула, и мы пошли в кино…

А у меня дурацкие мысли танцуют канкан в голове:

А она и правда восхитительна в этих джинсах в обтяжку, в лёгкой джинсовой же курточке, наброшенной на прелестные плечи.

********************************************************

Стройные ножки,

яркие губки,

рыжее пламя и изумруд

сердце похитят, в любовь позовут.

*******************************************************

Рождаются короткие стихи у меня в разуме — и мы уже в кино…

Сидим на последних рядах, смотрим на примадонну, которая поёт.

«Да, это второй фильм о великой Алле — “Пришла и говорю”. Я помню: критики обзовут его худшим фильмом, а зрители — почти лучшим. И тридцать три миллиона проголосуют за него посещением кинотеатров. Критики — пыль, зрители — золото, и так везде».

Несутся мысли в моей бедовой головушке, и подвожу итог:

«Я не большой любитель её творчества, но я признаю её величие. Не могут десятки миллионов поклонников ошибаться — не могут».

И отбросил эти мысли в сторону, обнял свою рыжую, прижал. Алла на экране что-то поёт, а у нас сердца поют? Или нет…

Она прижалась, моя рыжая, и отворачивает голову, технично уходя от поцелуя.

«Ну да. Уже полчаса — и ни одного поцелуя», — думаю я и тут же:

— Что-то не так? Что-то случилось? — спрашиваю я.

Она поворачивает голову, смотрит прямо в глаза и вдруг говорит:

— Нам надо поговорить.

Я киваю:

— Хорошо. Пойдём?

Она согласна — и мы пошли.

А у меня снова мысли:

«Ну вот, опять не досмотрели. Всё как всегда… правда, в этот раз по совершенно другой причине».

Перебежали через Невский — и вот он, Аничков сад. Здесь довольно пустынно и немного сумрачно.

Встали, застыли, и только я хотел спросить:

— В чём дело?

Как раздался чей-то голос — и она побледнела.

— Привет, Ася. Так вот ты как устала? — сказал кто-то из-за моей спины.

Я обернулся, уже понимая, что сейчас увижу:

Трио молодых парней — как подбор: прикинутые, блондинистые и чуть постарше нас… лет восемнадцать, наверно. И так и прёт от них — нет, не уверенностью; скорее самоуверенностью молодых хозяев жизни. Да, это те, кого потом назовут мажорами, золотой молодёжью. Манера одеваться, держаться, разговаривать — всё выдавало «элиту». Ну, так они думали. А в центре — видно, её знакомый. Ну что ж, пора ставить точки.

Понял я и взглянул ему прямо в глаза, одновременно убрав Асю за спину.

Молодой альфа столкнулся с настоящим сигмой, который не бывает ни молодым, ни старым. Был бы постарше — понял бы: надо уносить ноги.

И вообще — Альфа Сигму не трогает, никогда. Сигма это Джкер. Однажды он пригодится, а подобный конфликт убирает напрочь эту возможность.

Но он ещё не понимает… слишком молод. И всё равно ощутимо покачнулся…

— Ты что-то хотел? — спросил я его, не отводя взгляда. — Говори мне. Здесь и сейчас.

А он не испугался и продолжил игнорировать меня:

— Да, Ася… говоришь: устала, хочу отдохнуть, давай сделаем перерыв… после всего? Так ты отдыхаешь — с каким-то нищим пацаном.

Меня ударило, но я ещё больше разозлился и сказал коротко и жёстко:

— Подожди. Ася, объясни: кто он и что ему надо. И главное — решай - здесь и сейчас: ты со мной или нет. По-другому не получится. Я не играю и не делюсь. Никогда.

Он аж подавился от этих слов, но промолчал, почувствовав что-то. А она, с навернувшимися слезами на глазах, прошептала:

— Прости, Даня. Я не решилась тебе сказать. Хотела сперва расстаться. Это мой парень… Артём Сергеев… бывший парень. Я просто зачем-то решила подумать…

И замолчала, уткнувшись в пол.

Он хотел что-то сказать, но подавился моим взглядом. Остальные тоже как-то нервно стояли рядом. А я ещё раз переспросил:

— Это всё потом. Ты всё расскажешь. Но пойми: мне не важно, что «до». Мне важно, что сейчас. И никак иначе. Твоё решение… и я люблю тебя.

Да, странное объяснение в любви прозвучало. И она, похоже, поняла: это не красивые слова — это душа сейчас прокричала.

— Я с тобой. Я люблю тебя, — ответила её душа.

И я улыбнулся: от сердца отлегло.

— Знаешь что, Артём, — сказал я. — Иди-ка отсюда и не позорь своё имя и фамилию. Если ты понимаешь, о чём я.

Он зачем-то кивнул, потом зло взглянул на нас и почти прокричал:

— Ах ты шалава! Вы пожалеете!

И рванул на меня. Да не один — втроём.

«Обманчивое впечатление преимущества», — подумал я: уход в сторону с траектории его движения — и начинаю танец.

Уход, подсечка, удар в челюсть и добивающий в шею — один готов. Блок, уклонение, удар мыском кроссовка в голень — и тут же захват головы сверху, встречное движение: колено встретилось с лицом. Второй лежит. Третий замер, будто думает, что дальше, — и ничего толкового так и не придумал. Прямой в челюсть: он не успел закрыться и лёг рядом с друзьями. Ну вот и всё. Танец закончен.

Подумал я и обернулся к Асе:

— Пойдём. Спокойно поговорим.

Она кивнула, и мы ушли… в ночь.

А за спиной остались эти странные проблемы, которые уже кричали:

— Ты пожалеешь! Ты не знаешь, кто мои родители…

А я только улыбнулся и негромко сказал:

— Да хоть Господь Бог. Ответит каждый…

И Ася с удивлением взглянула на меня, видимо что-то поняв…

— Ну да, я такой… — рассмеялся я почти вслух, обнял и поцеловал уже не возражавшую мою Мечту и…

А наверху кто-то улыбался — так ехидно и так довольно, как будто говоря: — Ну, я же говорила… И кто-то ответил: — Ну, так посмотрим…

Глава 5. Чемпионы? Чемпионы....и не только

Ленинград 28.09.85 Чемпионат Ленинграда Финал Школа № 33 «Данко», Ленинград, Адмиралтейский район Школа № 3, Ленинград, Невский район

К началу октября я окончательно привык к двум вещам.

Во-первых, моя новая жизнь и не собиралась входить в спокойный режим. Во-вторых, если рядом с тётей Ирой стоит кто-то в хорошем пальто и говорит вежливо, значит, сейчас мне опять аккуратно откроют дверь в какую-нибудь историю, а потом сделают вид, что это я сам туда зашёл.

Матч четвёртого тура городского этапа был важный. Не в смысле «решающий судьбу человечества», хотя некоторые школьные завучи, физруки и особо впечатлительные болельщики, конечно, были бы готовы с этим поспорить. Скорее — важный по ощущению. Мы уже не просто «та самая смешная команда с речёвкой и внезапным парнем, который очнулся после стойки щита и начал играть, как взрослый». Мы стали заметными.

Это, как я уже успел понять, приятно и немного опасно.

Потому что когда тебя замечают, к тебе начинают присматриваться. А когда присматриваются, очень быстро находится кто-нибудь, кто хочет не просто посмотреть, а что-нибудь из тебя собрать.

С утра зал выглядел особенно прилично. Настолько прилично, насколько вообще может выглядеть школьный спортзал в СССР, когда ему велели «не позориться перед гостями». Полы были вымыты, плакаты висели ровно, дежурные старшеклассники ходили с лицами младших помощников государственной важности, а директриса двигалась по залу так, будто собиралась одновременно руководить учебным процессом, принимать делегацию и морально давить на судей.

— У нас кто-то важный? — спросил я, когда увидел, как учитель истории собственноручно поправляет занавес у входа.

— Не кто-то, а «очень даже», — ответил Серёжа, появляясь рядом, как всегда, вовремя и из ниоткуда. — С утра слух пошёл. То ли из города кто-то, то ли из райкома, то ли вообще из тех, кто умеет решать, будет у нас форма на всех или как обычно.

— Это разные категории власти, — заметил я.

— В школе — нет, — вздохнул Серёжа. — В школе все, кто старше завуча и не боится директора, уже почти боги.

Подошёл Витя, мрачно завязывая шнурки:

— Отец сказал — играть спокойно.

— Значит, точно кто-то важный, — сделал вывод Артём. — Когда он говорит «спокойно», это всегда переводится как «без цирка, нас смотрят».

— А если у нас цирк встроен в тактику? — поинтересовался Вано.

— Тогда ты сегодня особенно опасен, — отрезал Артём.

Я оглядел зал.

Девчонки тоже явно готовились не как обычно. Группа поддержки выглядела особенно собранной, вокальное трио — особенно причёсанным, а Ася носилась с блокнотом и выражением лица «если всё правильно сложится, я сейчас сделаю не заметку, а материал».

Лена Самохина уже стояла с таким видом, будто лично отвечает за эстетику происходящего. Ася, проходя мимо, задела её взглядом. Лена ответила. В воздухе на секунду что-то щёлкнуло.

— О, — тихо сказал я.

— Не смотри туда долго, — посоветовал Серёжа. — Там женская дипломатия. У нас полномочий нет.

— А у тебя когда были?

— Никогда. Потому и жив.

Перед игрой нас всё-таки построили не только для разминки, но и «на случай, если попросят».

Попросили быстро.

Сначала появился Воронцов — в хорошем настроении и с тем самым видом человека, у которого внутри уже крутится не просто статья, а почти концепция. Следом — наша директриса, ещё двое мужчин в костюмах: один молодой, деловой и очень старающийся выглядеть незаменимым, второй — постарше и поспокойнее. А потом вошёл человек, которого, судя по реакции взрослых, тут знали все.

Юрий Соловьёв.

Не так, чтобы я в этой реальности уже лично успел знать всех больших начальников, но память, чужая и своя, работала честно. Лица из газет, интонации, биографии — всё это при желании всплывало быстро.

«Так, — сказал я себе мысленно. — Пошли совсем интересные повороты».

Тётя Ира, стоявшая чуть в стороне, поймала мой взгляд и еле заметно улыбнулась. Именно так улыбаются люди, которые давно что-то просчитали и теперь с интересом смотрят, как ты это осознаёшь.

Соловьёв не выглядел карикатурным начальником. Это было даже немного неудобно. Потому что гораздо проще внутренне шутить над системой, когда она приходит в виде толстого дяди с тяжёлым подбородком и скучной свитой. А тут перед тобой нормальный, собранный человек, который смотрит внимательно и явно не просто «отбывает визит».

Воронцов быстро нас представил, директриса добавила красок, тренер — достоинства, и вся эта маленькая советская церемония почти пошла по плану, пока молодой человек из свиты не решил блеснуть информированностью.

Он улыбнулся кому-то рядом и спросил, достаточно громко:

— А «Данко» — это у нас кто? Тренер? Спонсор? Название клуба?

На секунду стало тихо.

Я даже услышал, как Серёжа рядом втянул воздух носом, чтобы не заржать. Виктор Викторович кашлянул в кулак. Воронцов прикрыл рот рукой, явно спасая официальность.

А я посмотрел на этого помощника будущего и сухо ответил:

— Я вообще-то ученик. Пока.

На секунду замерли все.

Потом первым не выдержал Соловьёв. Он коротко хмыкнул. Не засмеялся в голос, конечно, но именно хмыкнул так, что стало ясно — реплика засчитана.

Следом не выдержала тётя Ира. Потом Воронцов. Потом уже и окружающие позволили себе улыбнуться.

Молодой человек покраснел, но, надо отдать должное, быстро собрался:

— Извините. Я… некорректно понял.

— Это нормально, — успокоил его Серёжа, немедленно влезая не в своё дело. — Мы сами до сих пор не до конца понимаем, кто у нас Данко, а кто просто рядом стоял.

— Иванов, — тихо сказал тренер.

— Всё, молчу, — моментально согласился Серёжа, но лицо у него было уже совершенно счастливое.

После этого знакомство пошло живее.

Соловьёв подошёл ближе, посмотрел на нас не «как на детей для отчёта», а скорее как на странный, но потенциально полезный механизм.

— Хорошо играете? — спросил он.

— Стараемся, — ответил Гриша. Вот за что я его уважал: если уж он говорил, то коротко и без лирики.

— А учитесь? — спросил Соловьёв.

— По-разному, — честно сказал Вано.

— Он у нас за искренность, — пояснил Серёжа.

— И за риск, — мрачно добавил Артём.

Тут вступил Воронцов:

— Юрий Петрович, здесь как раз интересное совпадение. У ребят не только команда заметная. У нас ещё и линия с университетом пошла: кружок программирования, олимпиадники, идея объединить спорт и современные направления.

Соловьёв перевёл взгляд на меня:

— Это вы у нас и играете, и программированием занимаетесь?

— Пока пробую, — ответил я.

— Это хорошо, — сказал он. — Стране нужны не только ноги. Голова тоже полезна.

— Особенно в баскетболе, — тихо заметил я.

Он снова чуть хмыкнул.

Директриса немедленно подхватила тему, как человек, который всю жизнь ждал шанса сказать важному человеку, что у неё школа вообще-то не только спортом дышит:

— Мы как раз стараемся развивать современные направления. Информатика, математика, связи с университетом. Если будет поддержка…

— Поддержка должна быть там, где есть результат, — спокойно сказал Соловьёв. Потом посмотрел на нас, на зал, на девчонок, на плакаты, на уже заметно живую атмосферу. — А тут, похоже, есть и результат, и настроение.

— И название удачное, — не удержался Воронцов.

— Слишком удачное, — пробормотал я.

Тётя Ира услышала и негромко сказала:

— Привыкай.

Потом разговор ушёл в более взрослую плоскость. Про то, что школьный спорт — это хорошо, когда не «для галочки», а как среда. Про то, что технику и спорт в городе можно подавать вместе — не как противоположности, а как две стороны нормального будущего. Про то, что если детям дать не только план, но и азарт, они начинают делать больше, чем от них ждут.

Я стоял, слушал и с некоторым удивлением понимал, что здесь, похоже, действительно что-то складывается.

Не просто «мальчик попал в СССР и красиво обыграл школьников».

А система начинает медленно, с удовольствием, подбирать под нас рамку.

Перед уходом Соловьёв всё-таки сказал нам коротко:

— Играйте. Учитесь. Если сумеете совмещать — это будет полезнее любой красивой речи.

— А если не сумеем? — спросил Витя.

— Тогда хотя бы попробуйте не лениться, — ответил он.

После чего делегация двинулась дальше, оставив после себя лёгкий запах хороших костюмов, напряжённой взрослой энергии и очень ясное ощущение, что нас действительно заметили.

Серёжа первым нарушил тишину:

— Ну что, ученик. Пока.

— Не начинай, — попросил я.

— Нет, это теперь надо запомнить. Очень сильная реплика. Ты вообще красиво людей ставишь на место.

— Я не специально.

— Самые опасные реплики всегда не специально, — заключил он.

А тренер посмотрел на нас и сказал:

— Закончили политинформацию. Теперь, пожалуйста, выиграйте матч, а то очень неловко получится.

Это, как ни странно, было самым здравым замечанием за всё утро.

«Ну вот и финал», — подумал я, уже стоя рядом с ребятами и ожидая начала того самого матча.

И вспоминая, вспоминая:

— Ребята, вы ведь все поняли? На нас обратили внимание, — сказал Вик Викыч, улыбаясь, и тут же добавил: — Это не случайный визит, всё не просто так. Первый пришёл посмотреть на нас — и он в зале, он будет смотреть. Он любитель баскетбола, как, кстати, и самый первый. И я думаю, от того, как мы сейчас сыграем, очень многое зависит.

Повисла пауза. Тренер оглядел нас, потом снова улыбнулся и закончил свою немного странную речь:

— Вы все понимаете, вы не глупые, и я очень далёк от ошибки считать вас неразумными детьми. Я не буду сегодня говорить, как вам играть: вы умеете играть, вы уже показали. У вас есть главное — кураж, и вы сможете. Ну а если что — «Данко» с вами… На площадку, ребята, на площадку!

И мы кивнули и вышли…

И вот уже стоим, ждём свистка к началу…

Время есть, и я шепчу ребятам:

— Народ, давайте сделаем всё красиво. План такой…

И я озвучиваю план:

Играем на максималках, забудьте про соперника — есть только мы, кольцо и наши зрители. А их нет, их просто сегодня нет.

Схема — агрессивная 2-1-1. Гриша ловит кольцо, Тёма прессует в центре, Витёк и Серый работают на дугах.

Скорость, перехваты, проходы, броски… Они не справятся.

Я замолчал, и все кивнули, только Серёга, как всегда, схохмил:

— По всем понятно, вопросов нет. А ты где? Забыл, что ли?

Я заржал и ответил:

— Я как Чапай: везде, где нужен. И, ребята, мы сегодня как Махно — нас не догнать и от нас не уйти…

Они кивнули, и матч начался, а я подлил масла в огонь:

— Кстати, девчонки обещали: за каждое результативное действие — бросок, передачу, перехват, подбор — по поцелую.

И у народа глаза явно загорелись. Матч начался… и мы полетели.

Перехват, проход, бросок… Подбор в ответной атаке — и снова, и снова.

Мы просто летаем. Не сказать, что соперник стоит: они тоже играют, они тоже забивают, но они не успевают — и мы всё дальше отрываемся.

Прошли замены: я отдыхаю, и Серый тоже. На розыгрыш встал Вано, и Костя — на бросках. Один, второй — и ещё плюс шесть…

Звучит сигнал на перерыв, и мы уходим отдыхать, а там уже девчонки набежали, всё обхаживают своих, и Аська просто разрывается в мыслях и желаниях:

«То ли записать чего для статьи в школьной малотиражке, то ли не отставать от подруг».

И она делает правильный выбор: подлетает ко мне и так трогательно заботится, чуть ли не вытирая пот со лба… у меня, конечно. А я просто таю и улыбаюсь.

Оглянулся — а мы все такие сейчас, и понимаю: «Нас уже не остановить».

Мы выходим на второй тайм, и всё по новой.

А я завёлся. Девчонки выдали нашу кричалку, зрители подхватили. Я перехватываю взгляд Соловьёва и киваю ребятам.

Они сразу поняли: сейчас начнётся то, что мы отрабатывали на тренировках.

Подбор, пас на меня — и Витя, Серый, Гриша и Тёма разбежались на фланги, открывая мне зону, а я рванул туда на всех парах. Классический проход с переводом за спиной, разворотом на триста шестьдесят, убирающим соперника за спину, выход на кольцо — и бросок обратным крюком с разворотом.

«Опять не успели», — понял я, и мы встали в защиту.

Соперник, похоже, поплыл: неподготовленный бросок, Гриша подобрал и пас Серому; тот мгновенно — выброс вперёд на Витька, а тот прорвался, вылетел на кольцо и отдал короткую диагональ мне. Защита рванула, пытаясь накрыть, и потеряла выскочившего из-за спины Гриши Тёму. Мгновенный пас — и тот кладёт мяч в корзину.

«Продолжаем», — думаю я, и соперник разозлился.

Подставка под меня, второй с разгона врезается в спину — и снесли на пол.

Явная попытка травмировать, понимаю я, и только планировал ответить, как меня буквально отшвырнул Тёма и полез в разборку.

Да, он в своём ключе: убрал меня из-под фола и отплатил сопернику. Схлопотал, конечно, но оно того стоило.

Оцениваю я эпизод — а тут и матч закончился…

«Чемпионы. Мы чемпионы пока города, а дальше посмотрим», — смеюсь я, и мы идём на награждение…

И снова я тут, вновь на кружке, где с каждым днём становится все интереснее и интереснее и я вдруг понимаю одну простую истину, то что я прекрасно знаю из своего будущего-прошлого, из опыта многих жизней и вселений:

*******************************************************

Наш кружок уже не просто так, это не игрушка умненьких ребят - у него появилась интеллектуальная плотность;

А наши преподаватели, звёзды вообще-то говоря, Терехов и Цейтин перестали быть просто “умными взрослыми”, а стали людьми, которые закладывают фундамент будущего;

И ребята тут не просто слушают набор красивых слов, а соприкасаются с вещами, из которых потом реально вырастет столько всего, что взорвет мир и перевернёт всё в итоге:

…..программирование,

…..прикладная математика,

…..алгоритмы,

…..моделирование,

…..тот самый Искусственный Интеллект,

…..компьютерная лингвистика,

…..анализ данных.

Как?

Так просто, я то это понимаю:

Теория игр → из нее выросли системы управления экономикой, стратегии, ИИ, моделирование решений;

Матстатистика + теория вероятности → а это, анализ данных, машинное обучение, прогнозирование;

Матанализ → А тут основа численных методов, того же моделирования, физики, инженерных расчётов;

Комплексный анализ → Новые шаги и даже пути в радиотехнике, физике, обработке сигналов, устойчивости систем;

Матлингвистика → А тут совсем интересно ...поиск, перевод, работа с текстами, будущие нейросети и NLP.

То есть кружок у нас получается не просто “математическим”, а почти инкубатором мышления, из которого потом логично вырастают люди девяностых и двухтысячных, и те технологии.

И тут важно не замкнутся в рамках элиты, не прекратить развитиеэтого направления, а наоборот, подстегнуть то самое развитие.

Как?

А просто — по советски, создаем всесоюзные объединения, скажем кружком математики и информатики по линиям:

….Математических школ с упором на информатику;

….Кружков при Дворцах пионеров;

И причем создаем структуру из нескольких уровней:

...Республиканский, где во главе выделенная школа с преподающими математиками.

...Всесоюзный, куда объединены все республиканские структуры.

Небольшая управляющая администрация и во главе реальные математики.

Да ещё создать дополнительную конкуренцию, развести разные линии, на разные управления. Например :

...Россию, которая половина СССР по факту, зацепить управленчески на Ленинград.

...А республики, на Москву.

И тогда у нас получится сразу четыре союзно-конкурирующих объединения:

….Ленинградско-российское объединение школ математики и информатики.

….Ленинградско-Российское объединение кружков математики и информатики при домах Культуры.

….Московско-союзное объединение школ математики и информатики.

….Московско-Союзное объединение кружков математики и информатики при домах Культуры.

И все четыре линии « зацепить» на четыре базовых высших учебных заведения, с привлечением предодователей….ЛГУ, ЛИТМО, МГУ, МФТИ.

И все как система. Кружки при ДК ориентированы на практику больше, а вот матшколы — на теорию.

Мы такого навертим...

*******************************************************

И я улыбаюсь от промелькнувших в разуме замыслов.

—Осталось донести всё это до руководства, думаю они поймут перспективы работы сотен конкурирующих групп, которые будут готовить «инженеров будущего». Стране это вполне по силам.—Понимаю я, оглядываюсь на рядом сидящих Мишку и Надю, незаметно держащихся за руки и припоминаю еще одну из предыдущих лекций:

**********************************************************

Следующая лекция Терехова и Цейтина запомнилась мне не меньше предыдущей, хотя там уже говорили не о самих машинах, а о том, на каком языке, если выражаться без лишней философии, с ними вообще можно было договориться. Потому что компьютер, как очень быстро становится ясно любому нормальному человеку, штука исполнительная, но без фантазии. Если не объяснил ему задачу в понятной форме — виноват не компьютер, а ты.

Терехов тогда начал с торжественным видом:

— Товарищи, язык программирования — это способ убедить машину, что именно ваша идея достойна быть выполненной, а не отправленной в мусор вместе с ошибками компиляции.

Цейтин, не поднимая глаз от конспекта, добавил:

— А в советской практике ещё и способ убедить начальство, что вы занимаетесь чем-то серьёзным, даже если весь день переставляли запятые в условных переходах.

Это сразу задало правильный тон. Слушать их было легко: ирония у них никогда не мешала смыслу, а наоборот, как будто смазывала шестерёнки в голове.

Первым делом они, конечно, упомянули Фортран. Терехов назвал его старым и уважаемым рабочим конём научных расчётов. И это было очень точное определение. В СССР Фортран использовали широко — в науке, инженерии, расчётах, моделировании. Если нужно было считать что-то серьёзное, а не просто рисовать красивые схемы на бумаге, Фортран оказывался почти неизбежным.

— Его любят не за красоту, — сказал Цейтин, — а за то, что он считает. Иногда этого достаточно, чтобы простить человеку, а тем более языку, почти всё.

Потом перешли к Алголу. Тут уже разговор стал чуть более академическим. Алгол в СССР уважали за стройность, логичность и влияние на обучение программированию. Он был важен не только как практический инструмент, но и как образец того, как вообще можно строить язык.

Миша на этом месте заметно оживился. Такие вещи его цепляли: не просто “чтобы работало”, а чтобы ещё было красиво устроено. Надя слушала спокойно, но было видно, что именно системность объяснений ей нравится больше всего.

Следом Терехов перешёл к Бейсику. И тут в аудитории сразу стало чуть веселее.

— BASIC, товарищи, — это язык, который дал многим людям шанс впервые почувствовать себя программистами, не пройдя при этом предварительно через семь кругов машинных кодов.

Все засмеялись, потому что спорить с этим было трудно. Бейсик действительно широко шёл в учебных и персональных машинах, особенно там, где нужно было быстро начинать работать. Его ругали за простоту, иногда за нестрогость, но именно он часто становился первой дверью в программирование.

Дальше был Паскаль. Цейтин говорил о нём с заметным уважением. В учебной среде СССР он уже набирал вес как язык, приучающий к аккуратности, структурному мышлению и дисциплине.

— Паскаль, — сказал он, — это как преподаватель, который не кричит, но смотрит так, что вам уже стыдно писать плохо.

Мне эта характеристика тогда особенно понравилась. В ней было что-то удивительно точное.

Потом, конечно, дошли до Ассемблера. Тут Терехов даже сделал паузу, будто собирался объявить не язык, а вид спорта повышенной травмоопасности.

— Ассемблер нужен, когда вы хотите не просто поговорить с машиной, а влезть к ней в душу, покопаться там отвёрткой и потом удивляться, почему всё такое хрупкое.

Но при всём юморе они сразу пояснили, что без ассемблера в серьёзной системной работе никуда: драйверы, низкоуровневые вещи, оптимизация, работа с конкретной архитектурой. Это не язык массового комфорта, а инструмент тех, кому мало общих команд и нужен полный контроль.

И наконец разговор зашёл о советских разработках и адаптациях. Здесь Цейтин особенно оживился. Он напомнил, что в СССР не только переводили и копировали западные языки, но и создавали собственные системы, специализированные языки, диалекты и трансляторы под конкретные машины и отраслевые задачи. Упомянул РАПИРУ — отечественный учебный язык, созданный для более понятного, почти “человеческого” входа в программирование. Сказал и про различные проблемно-ориентированные языки, которые существовали при НИИ, заводах и вычислительных центрах: не всегда широко известные, но вполне рабочие.

— Советская школа, — заметил Терехов, — вообще любила придумать язык под задачу, под институт, под серию машин, а иногда, кажется, и под настроение заведующего лабораторией.

Это было сказано с таким выражением, что даже Надя не удержалась от улыбки.

Я тогда особенно ясно понял одну простую вещь: языки программирования — это не абстрактная наука для людей с очками в пол-лица. Это разные способы мышления. Где-то нужно быстро войти и сделать. Где-то — строго и аккуратно. Где-то — близко к железу. Где-то — считать. Где-то — учить.

Миша после лекции выглядел так, будто ему выдали не список языков, а карту будущего. Он явно уже примерял, что и для чего лучше. Надя держалась с привычной внешней сдержанностью, но было видно: её зацепила сама идея, что за сухими названиями скрывается логика, стиль и даже характер.

А я шёл потом и думал, что язык — это вообще опасная вещь. И человеческий, и машинный. Неправильно выберешь — потом долго будешь объяснять, что хотел сказать совсем не это. Хорошо хоть компьютер не обижается. Он просто выдаёт ошибку. В каком-то смысле даже честнее многих людей.

**********************************************************************

И я снова улыбаюсь...мы летим вперёд...

Актовый зал нашей школы набился до предела. Все наши пришли поздравить нового чемпиона города, и в воздухе просто витает радость…

Городской актив тоже подходил, сказал пару слов и растворился. Я, если честно, удивился: такие люди — и досидели до конца на обычном школьном матче.

А на сцене идёт подготовка: уже вечер, и сейчас мы зажжём небольшую дискотеку, напополам с концертом — девчонки сейчас споют для нас, для одноклассников, для всех, кто пришёл…

Проносятся мысли у меня в голове, и я понимаю:

«Не все, похоже, пришли поздравить…»

— Даниил Латин? — задаёт вопрос представительный мужчина в костюме, сопровождаемый милиционером, привычно безоружным, и молодым парнем, похоже, водителем.

Я начинаю догадываться, в чём дело, и борюсь с желанием бросить в ответ: «Нету его, весь вышел…»

Но просто киваю, подтверждая, что это я.

Слово берёт представитель власти, заявляющий:

— Вам надо проехать с нами.

«И всё? Никаких объяснений не предполагается?» — думаю я и начинаю сеанс одного актёра:

— Да? А зачем?

Они опешили: не ожидали такого ответа.

«Тут уважают милицию. Именно уважают — не боятся. И если сказали “надо”, значит, надо; никому и в голову не придёт сопротивляться», — понимаю я и тут же говорю самому себе: «А я не отсюда. Я немного другой».

И молчу. Они понимают, что так просто меня не увести, и в игру вступает молодой:

— Так, меньше разговаривай. Поехали быстро, — заявляет он и протягивает руку, пытаясь схватить меня.

Я делаю шаг назад и переспрашиваю:

— Тебя давно не учили манерам?

Он застывает, ощущая опасность, а я напрягся — и весь в ощущении: ещё немного, и взорвусь.

Тот, что повзрослее, главный, похоже, что-то хочет сказать — и не успевает.

— Так, и чего вы хотите от моего племянника? — слышу я знакомый голос из-за спины.

«Тяжёлая гвардия прибыла», — понимаю я, оборачиваясь и уже видя тётю Иру и рядом Воронцова.

А вокруг подтянулись ребята и как-то недобро смотрят на тех, кто решил забрать одного из нас.

Тут вдруг они расходятся, и ко мне подлетает Ася, прижимается и зло смотрит на мужика. Тот бледнеет, потом собирается и кивает ей, говоря:

— Ася, не вмешивайся, мы просто поговорим…

Я окончательно понимаю, кто это, и громко произношу:

— А что, представляться больше не надо? И не стоит разговаривать с моей девушкой мимо меня.

Тот темнеет, а я добиваю:

— Один поговорил так, сказал лишнее — то, что несовместимо с «Кодексом строителя коммунизма». Я ему напомнил о правилах.

И замолчал, глядя прямо в глаза явному представителю власти.

А милиционер оказался умный: он сделал вид, что вообще тут случайно, так, чисто мимо проходил, — и как-то отошёл в сторону, оказавшись рядом, а не с…

— Уважаемый, можно вас на пару слов? — сказал Воронцов, одновременно прошептав тёте: — Ира, спокойно. Я всё улажу.

А мужик наконец понял всё, но было поздно, и я понял, что Воронцов далеко не просто журналист…

У нас ведь как говорят: где журналист — там и дипломат, а где дипломат — там спрятался разведчик и иронично поглядывает на всех.

И ещё: тут все в чьей-то команде. Визит Соловьёва не случаен, и он показывает явную связь между Воронцовым, тётей Ирой и руководством города. А те, в свою очередь, люди нового Генсека — он ведьотсюда.

Картинка вырисовывается вполне понятная…

Промелькнули мысли у меня в голове. Милиционер растворился, молодой — потерялся, а взрослый ещё больше помрачнел. Отошёл на пару минут, потом вернулся, просто кивнул мне и, не говоря ни слова, ушёл.

«Да, тяжёлый у него будет разговор с отпрыском, такая подстава — влезть в чужую игру изатронуть чужие интересы, да ещё и на таком уровне», — подумал я, а Воронцов только кивнул мне и сказал:

— Отдыхай. И больше никого не бей.

— Не буду. Сегодня — не буду, — согласился я, и мы разошлись, вполне довольные друг другом…

А на сцене начинался концерт, и что-то такое нежное уже прижималось ко мне…

Глава 6. И снова всё с начала. Вильнюс

Вильнюс

12.10.85

Чемпионат Северо-Запада Школа № 19 (Вильнюс) — Школа № 33 (Ленинград)

Первый настоящий выезд команда переживает примерно так же, как первый поход в большую жизнь: много шума, суеты, глупых вопросов, незапланированного героизма и ощущения, что всё это почему-то очень важно.

Вильнюс начинался не с города. Он начинался с дороги.

С того утреннего полусумрака, в котором родители, тренеры, школьные начальства и сами игроки ещё не до конца проснулись, но уже делают вид, что всё под контролем. С сумок, которые кто-то собрал идеально, кто-то — за пять минут до выхода, а кто-то, как Вано, вообще, кажется, собирал по вдохновению.

— У тебя там что? — спросил Артём, глядя, как Вано безуспешно запихивает в сумку ещё какую-то явно лишнюю тряпку. — Всё нужное, — уверенно ответил Вано. — Ты это говорил, когда пытался взять в дорогу гитару. — А если душа попросит? — Душа пусть попросит порядок, — мрачно сказал Артём.

Серёжа, разумеется, немедленно поддержал хаос: — Не душите творческое начало. Вдруг именно благодаря гитаре мы выиграем Северо-Запад? — Мы выиграем, если ты перестанешь болтать и пойдёшь грузить вещи, — сказал тренер. — Вот. Сразу видно — человек не верит в магию.

Сам выезд уже был для нас маленьким приключением. Даже для меня — при всей моей биографической испорченности разными мирами и жизнями. Потому что есть вещи, которые не меряются масштабом. Подростковая поездка с командой — одна из них. Там важен не маршрут. Важен сам переход.

Ты уже не просто пацан из школы. Ты команда, которую куда-то везут.

У вас сумки, маршрут, тренер, ответственность, чужой город и ощущение, что сейчас начинается что-то большее, чем обычный домашний матч.

В дороге, конечно, довольно быстро выяснилось, что мы всё те же. Серёжа комментировал всё подряд. Вано пытался шутить с проводницей так, будто родился в купе. Гриша молча занял самое удобное для сна место и этим одним движением показал, что жизненная мудрость не зависит от возраста. Костя вежливо уступал всем проход — и от этого только сильнее выглядел человеком, которого однажды надо будет специально учить требовать своё. Артём уже к середине пути успел трижды кого-то осадить, но при этом следил, чтобы никто ничего не забыл. Витя то молчал, то вдруг заводился на ровном месте — как человек, которому очень хочется быть первым везде, включая бытовой контроль над реальностью.

Я сидел, смотрел на это и понимал: да, сплачиваются. Не пафосно. Не через клятвы. А через обычный подростковый быт, в котором каждый уже начинает знать чужой ритм.

В Вильнюсе нас встретили не торжественно, а по-человечески. То есть с умеренной организованной путаницей.

Сначала была дежурная по размещению — женщина с лицом человека, который за жизнь видел слишком много школьных команд, чтобы ещё чему-то удивляться. Потом водитель автобуса, которому, судя по интонации, уже успели объяснить, что он везёт «будущих спортсменов», — и это заранее его не обрадовало.

Пока грузились, кто-то из местных спросил у нашего сопровождающего: — А это кто у вас такие? И тот ответил, не подумав: — Школа тридцать три. Команда «Данко».

Водитель, куривший в стороне, повернулся и смерил нас взглядом: — «Данко»? — переспросил он. — Это что — агитбригада?

Мы даже не сговаривались. Просто хором ответили: — Почти. Только с мячом.

Он посмотрел на нас ещё секунду, потом хмыкнул: — Ну хоть честно.

Серёжа тут же шепнул: — Всё, нас признали жанром. — Молчи уже, жанр, — сказал Витя.

Но мне этот момент почему-то особенно понравился. Потому что название окончательно перестало быть внутри школьной шуткой. Оно уже поехало с нами. Уже цепляло чужих людей. Уже заставляло лишний раз вслушаться.

А значит — работало.

Гостиница тоже подарила нам маленький спектакль.

Дежурная на этаже, сухая женщина с причёской, которая явно считалась дисциплинарным инструментом, листала списки и вдруг спросила: — «Данко» — это фамилия ответственного? — Это состояние коллектива, — невозмутимо ответил Серёжа. — Это что? — не поняла она. — Не слушайте его, — сказал я. — Это команда.

Она посмотрела на меня поверх очков: — Команда у меня тут уже была на прошлой неделе. После неё два полотенца исчезли и один цветок пострадал. — Мы без цветов, — успокоил её Вано. — А с полотенцами? — уточнила она. — Это как карта ляжет, — пробормотал Серёжа и сразу получил от Артёма локтем.

Расселение прошло без жертв, но с неизбежной бытовой комедией. Кто-то хотел окно, кто-то — не у окна. Кто-то уже успел положить сумку «на лучшее место», а потом выяснилось, что лучшее место вообще-то чужое.

Вано пытался доказать, что творческой личности нужен простор. Артём доказывал, что творческой личности нужен режим. Гриша просто сел на кровать — и вокруг него как-то само организовалось пространство покоя.

А вечером, когда всё чуть улеглось, я поймал себя на очень простом ощущении: мы выехали из школы не как случайный набор ребят. Мы приехали как команда.

Пока ещё шумная, местами нелепая, временами подростково самоуверенная, но уже настоящая. из прошлого? Или может настоящего….

Да, та самая, советская, настоящая, которую ещё не запутали в этой страной жизни... И это было правильно.

— Да, вот уже и матч скоро начнётся, — думаю я, уже сидя в раздевалке на предматчевой установке и одновременно вспоминая недавние события.

*******************************************************

Только закончился финал чемпионата Ленинграда. Мы победили, приняли поздравления — и теперь сидим в школьной раздевалке и просто отдыхаем. Ребята вяло перебрасываются шутками, а я молчу. Просто молчу.

И тут в раздевалку врываются Воронцов и Вик Викич, и с порога летит:

— Ребята, мы едем в Вильнюс. И не только, — заявляет тренер.

А Воронцов тут же ехидно поправляет:

— Запущена вторая часть школьного чемпионата. Теперь — чемпионаты регионов: Северо-Запада, Центра, Юга и Украины. Руководство страны поддержало этот проект, и в каждом чемпионате примут участие восемь команд. Сыграем в два круга — дома и в гостях — и определим лучших.

— Четырнадцать матчей нам предстоят. И как раз уложимся до Нового года, — заявил он и замолчал.

Тренер продолжил:

— Соперники серьёзные: прибалты (Литва, Латвия, Эстония), наши соперники по финалу — третья школа. Да и остальные играть умеют: Минск, Псков и Новгород. И это всё чемпионы своих городов… ну, кроме Ленинграда, конечно, — закончил он.

Мы переглянулись и поняли:

— Начинается самое весёлое.

И тут же уяснили, насколько мы правы.

— Ребята, у меня для вас ещё и почти подарок. Руководство города решило премировать команду за победу в чемпионате Ленинграда: каждый получает по сто рублей. Кроме того, на период проведения регионального чемпионата для его участников устанавливается специальная стипендия — в размере тех же ста рублей в месяц. Это совместное распоряжение руководства страны и города.

Он снова замолчал, а я понял: всё серьёзно.

********************************************************

Промелькнули мысли, я улыбнулся и прислушался к тренеру:

— Так. Наш сегодняшний соперник — почти «Жальгирис», только школьники и из Вильнюса. Но играть они умеют и традиционно строят всё на дисциплине и порядке. Индивидуально сильны, атлетичны, мощны, играют на контроле, стабильности, щитах и позиционных атаках. Очень приличная команда, с которой трудно, но можно играть.

— Скорость, темп, агрессия, быстрый переход в атаку, проходы — это наши козыри. Надо их использовать.

И он замолчал. Ребята лишь покивали: понимаем, мы все понимаем. И мы гуськом потянулись на выход.

И вот мы уже на площадке. Стоим напротив прибалтов.

— Ребята крепкие, мощные, — отмечаю я.

Матч начинается.

Сразу же становится ясно, что они играют так, как и говорил тренер. Впрочем, то неудивительно: у них, как у старших прибалтийских команд, всё строится на академизме, правильности:

— чёткая работа на щите; — чёткий переход от обороны к атаке; — чёткий, отрепетированный выход в позиционную атаку, где каждый знает свой манёвр; — и, конечно, стабильность — признак, как известно, мастерства.

Их не так трудно продавить в моменте, но очень трудно переломить на дистанции.

Впрочем, это и их слабая сторона. Если у них не получается, если поставить в неудобное положение, они не ищут варианты — они продолжают играть так же. Иногда получается, иногда нет.

Вот и посмотрим — как сейчас.

Наша атака, в ответ — их. Снова наша и снова их. Ребята, похоже, попали под эту магию размеренности и играют так же, а я пока присматриваюсь.

Мы идём примерно ровно, очко в очко: они забили — мы ответили. Мы забили — уже они. Но всё на грани: пара бросков, и начнётся отрыв. А они терпеть умеют.

Бьются мысли в голове — и я решаю: пора начинать.

Подбегаю к Серёге с Витьком и говорю одно слово:

— Начали.

Они кивают, машут Грише с Артёмом — и мы начали.

Прошла обратная ротация наших. Первая пятёрка на площадке — и мгновенно летит перестроение.

Гриша и Артём работают на кольце. Витя выдвинулся в перехват в центральной зоне. А мы с Серёгой сторожим дугу, прессуем защитников литовцев и готовы убежать в любой момент.

Это сюрприз для противника: быстрый и юркий разыгрывающий в паре с мощным скоростным форвардом убегают в отрывы. Это очень опасно для них.

И вот Гриша подбирает мяч на кольце, отдаёт его Вите, а тот — на меня. Я подхватываю и полетел. Пара шагов — и замечаю, что Серёга вырвался из-под своего. Немедленно отдаю ему. Тот разогнался и вылетел на кольцо.

Бросок.

— Есть два очка, — отмечаю я и тут же смеюсь про себя: ну да, попробуй останови выскочившего на простор маленького — его даже сбить трудно.

И атака, и атака, и атака. Хозяева не успевают за нами: Витя отдаёт мне, я — снова Серому. Тот возвращает набегающему Артёму. Прибалты запутались и рванули, похоже, все на него. А он взял и вернул мяч Серому, а тот — мне. Я на дуге и один.

Бросок — есть три очка.

И мы играем, играем, играем.

Отзвенел уже перерыв, побывали на площадке Вано и Костя, отметились тоже в кольце соперника — и снова на площадке первая пятёрка.

Литовцы попытались рвануть и вроде прижали нас к кольцу, но счёт +7 в нашу пользу — и они перестарались.

Потеря под нашим кольцом. Вильнюс полез в агрессивный перехват. Тёма удержал мяч и отдал его Большому. А Гриша, наша стена, углядел ошибку соперника: они все рванули на перехват передач, закрывая траектории на дуге, и провалились.

Я делаю пару шагов вперёд, разгоняясь, и Гриша почти парашютом забрасывает мяч на чужую половину. А я уже там и чисто выхожу на кольцо.

Разгон. Два шага с мячом в руках. Толчок левой — и взлетел. Мне не хватило прыжка и роста, чтобы вколотить мяч сверху, но я просто положил его туда: переложил с руки в кольцо.

— Плюс девять и минута до конца. Мы выиграли, — понимаю я. И понимают наши. Прибалты тоже не пошли в навал: как всегда организованно вышли в атаку, разыгрывали почти до последней секунды и бросили. Попали. Снова семь очков.

Наша атака.

Розыгрыш. Мяч приходит ко мне, и я бросаю.

— Есть. Три очка — и снова двадцать… — думаю я, но ловлю себя: сбился внемного от адреналина. На табло уже не важно “как называется разница” — важно, что она растёт.

Звучит финальный свисток. Мы уходим, а на табло остаётся:

65:56 — и это в нашу пользу.

— А мы на концерте… да, мы на концерте, — думаю я, уже стоя в одном из ДК Вильнюса.

Идея родилась внезапно.

— Народ, что делать будем? — неожиданно спрашивает Серый. Витёк тут же подхватывает тему: — Не знаю… вроде и устали, а вроде и нет. Какие есть предложения?

Гриша молчит. Тёма улыбается. Эстафету принимает Вано:

— Эх, были бы здесь наши девчонки, вопросов бы не было. А так…

И повисла пауза.

Да, все соскучились. Но как-то не принято тут — чтобы группа поддержки ездила с командой.

Я думаю об этом — и тут же заявляю:

— У нас свободное время до вечера. Поезд уходит на Ленинград в восемь, сейчас на часах три. У нас часа три-четыре есть. Вик Викич, отпустил — и надо что-нибудь придумать.

И все задумались. И вдруг заговорило радио:

— Дорогие вильнюсцы и гости города! Напоминаем вам о том, что сегодня, в пять часов после полудня, в ДК молодёжи состоится концерт наших любимцев, знаменитых «Хиперболе», «Фоже», «Антис» и гостей из Санкт-Петербурга — молодой группы «Алиса»!

Мы переглянулись и хором произнесли:

— Погнали.

И мы погнали.

И вот мы уже здесь — стоим в плотной толпе молодёжи. На нас косятся, но никаких претензий.

Тут всегда прохладно относились к не местным, но градус пока ещё не поднялся.

И тут же понимаю:

— А ведь это и есть, скорее всего… да нет, точно — одна из целей, причин и задач моего появления здесь. Да, именно так: не допустить трагедии распада. Ведь в реале никому лучше не стало.

Я киваю сам себе, делаю отметку в памяти.

Литовцы уже отыграли — это интересно, но не совсем то. Они всё-таки никогда не были на первых ролях в целом, в музыке. Разовые выстрелы — не более.

И вот на сцену выходят те, кто пока ещё молоды, но скоро станут легендой. Я-то это знаю.

Они начинают: «Алиса» и Костя Кинчев.

Они начинают — и уже над залом гремит то самое, легендарное: гимн советского рока — «Мы вместе»:

*******************************************************

Импульс начала, мяч в игре, поиски контакта, поиски рук. Я начал петь на своём языке, уверен, это не вдруг. Я пишу стихи для тех, кто не ждёт ответов на вопросы дня. Я пою для тех, кто идёт своим путём, я рад, если кто-то понял меня.*******************************************************Отзвучало — и народ как пришибленный от этой энергетики, которую обрушила на них молодая ленинградская группа.

А Костя уже выдаёт следующий хит — «Моё поколение»:

*******************************************************

Ведь это моё поколение молчит по углам Моё поколение не смеет петь Моё поколение чувствует боль Но снова ставит себя под плеть Моё поколение смотрит вниз Моё поколение боится дня Моё поколение пестует ночь А по утрам ест себя********************************************************И снова в зале висит молчание. Они понимают — они все понимают: то, что пели их любимцы, — это игра. То, что поёт Костя, — это жизнь. Крик. Запрос. И ответ…..

И вдруг я осознаю ещё одно:

Прошлое руководство дико накосячило с молодёжью. Надо попробовать намекнуть новому руководству страны: кумиров не надо запрещать — их надо встроить в систему. Тогда молодёжь пойдёт за властью вместе со своими идолами.

Но тут нужны не одни слова. Надо снять раздражители. Многие. Перестать лезть в жизнь — и вообще…

Я снова киваю сам себе, как будто говорю:

— Романов и К — умные. Они ещё в Ленинграде начали эти игры. Они поймут. Они всё поймут — и мы не будем тут чужими…

А «Алиса» уже заиграла третью песню — о знакомом всем состоянии усталости и непонимания… «Энергия»:

********************************************************

Я болтаюсь между Ленинградом и Москвойя здесь чужой, я там чужой. В Москве я ленинградец, в Ленинграде — москвич,нашла коса на камень, стекло на кирпич. Который год подряд то здесь, то тамя скитаюсь по чужим квартирам и чужим домам. И здесь и там под лампой за кухонным столомменя просят спеть ещё и угощают вином.*******************************************************Концерт закончен. Ребята задумчивы.

Что-то почувствовали?

И Витя подтверждает мои выводы:

— Как пессимистично всё… надо по-другому.

И все кивают: надо по-другому.

Мы уходим, а в мозгах повисло: надо — и значит, так и будет.

Поезд идёт ровно, но не тихо: стук колёс как метроном для усталых мыслей. Вагон пахнет смесью дорожной колбасы, чая в гранёных стаканах и мокрых курток — ноябрь, чего вы хотите. Кто-то уже улёгся и делает вид, что спит, хотя по лицу видно: слушает. После выезда так всегда — сначала все молчат, потом начинает зудеть разговор.

Серый, разумеется, не выдерживает первым. Он тянет шею из-за сиденья и шепчет громко, чтобы слышали все:

— Дан, ты вот скажи честно… ты в своём кружке чем занимаешься? А то я думал, ты просто интеллигент, а ты, говорят, ещё и “компьютерщик”. Это заразно?

Витя резко фыркает:

— Заразно — это когда он начнёт нас в тетрадь записывать. Кто сколько промазал.

Артём, как обычно, ершится, но интерес у него настоящий:

— Да ладно, не прикалывайтесь. Он реально ходит куда-то. Значит, там что-то есть. Дан, ты чего там… машины учишь думать?

Костя молчит, но смотрит внимательно — из тех, кто не шумит, зато потом внезапно выдаёт самый точный вопрос. Гриша спокойно ждёт, как будто уже заранее знает: если не давить, человек скажет лучше. Вано с интересом прислушивается, и по нему видно: любит всё, что даёт преимущество, даже если это “не по-спортивному”.

Тренер, Вик Викич, сидит чуть в стороне с газетой, но у него такая газета, что она не мешает слышать всё вокруг. Он поднимает взгляд:

— Давайте, Дан. Только без академии. Мы в поезде, не в аудитории. Объясни людям, зачем тебе это.

Я вздыхаю, улыбаюсь:

— Ладно. “На чайник”. Компьютер — это, по сути, очень быстрый исполнитель. Он не умный, он послушный. Ты ему говоришь, что делать — он делает. Сотни тысяч раз. Миллионы. Не уставая и не жалуясь.

Серый тут же вставляет:

— То есть идеальный игрок? Поставил на линию штрафных — и он всегда попадает?

— Если написать правильную программу, — говорю, — то да. Но проблема в том, что компьютер выполняет команды буквально. Если ты ошибся, он не подумает: “ну ладно, он хотел как лучше”. Он сделает как написано — и получится ерунда.

Витя хмыкает:

— То есть он как судья.

Смеются. Тренер тоже усмехается, но молчит.

— Зачем мне кружок, — продолжаю я, — потому что там учат не “железяки крутить”, а мыслить так, чтобы любую задачу можно было разобрать на шаги. Компьютер любит порядок: сначала это, потом это, если так — делаем одно, если иначе — другое.

Артём сразу цепляется:

— Это как комбинация?

— Да. Только у тебя в комбинации люди иногда творят, а компьютер не творит. Он не “догадается”. Если забыл шаг — всё, приехали.

Костя наконец задаёт вопрос, очень простой:

— А компьютер сам… из чего состоит?

—Грубо — из четырёх частей, — говорю. — Процессор — как мозг, он выполняет команды. Память — где хранятся данные и сама программа. Ввод-вывод — клавиатура, экран, диски: чтобы ты с ним общался. И программа — список инструкций.

Вано кивает:

— То есть как команда: тренер — процессор, план игры — программа, игроки — это…?

— Игроки — это скорее устройства, которые делают работу, — улыбаюсь. — Но да, аналогия годится: без плана и без дисциплины ничего не будет.

Серый тянет:

— А без дисциплины у нас и так всё плохо, это мы поняли.

Тренер невозмутимо:

— Серый, у тебя дисциплина как чай в стакане: пока горячая — держится, остынет — расплескалась.

Вагон смеётся.

Я продолжаю:

— Есть ещё важное: компьютер силён там, где много рутины. Посчитать, сравнить, упорядочить, найти, повторить. Вот представьте: вам надо обработать тысячу таблиц статистики по игрокам, по броскам, по времени на площадке, по передачам. Человек с ума сойдёт. Компьютер — нет.

Витя бурчит:

— А нам-то чего? Нам играть надо.

— Вот именно, — отвечаю. — Чтобы играть лучше, тренер будет знать точнее, где вы сильны, где проваливаетесь. Это как зеркало, только оно не врёт из вежливости.

Артём не сдаётся:

— А что за компьютеры у нас? Я видел какие-то шкафы в НИИ — это что, тоже “компьютер”?

— Это большие машины. Вычислительные центры, — говорю. — А сейчас появляется идея “персонального компьютера”: чтобы машина стояла рядом, и человек работал с ней сам, без очередей и операторов. Это изменит всё. Потому что скорость решения задач возрастёт в разы.

Серый делает важное лицо:

— То есть у каждого будет свой маленький “вычислительный центр”. И каждый станет чуть опаснее для начальства.

Тренер спокойно:

— Серый, ты сначала опаснее для соперника стань.

Смеются снова.

Гриша, всё так же ровно, спрашивает:

— Дан, а тебе это зачем? Ты же в спорте можешь выйти далеко.

Вопрос без подковырки. Просто про смысл.

Я чуть пожимаю плечами:

— Потому что спорт — это часть жизни, но не вся. И потому что я вижу: это направление в будущем станет новой грамотностью. Как раньше: не умеешь читать — зависишь от тех, кто умеет. Теперь будет: не понимаешь компьютеры — зависишь от тех, кто понимает.

Костя тихо говорит, почти себе:

— Справедливо.

Вано поднимает бровь:

— То есть нас будут обманывать?

— Будут пытаться, — говорю честно. — Всегда пытаются. Но если понимаешь основы, тебе сложнее вешать лапшу. Ты хотя бы можешь спросить: “а почему так?” и “а где доказательства?”

Серый ухмыляется:

— Дан, ты сейчас половину торговли на рынке уничтожил.

Витя вдруг оживляется:

— Ладно. А что там вообще делают в кружке? Только разговаривают?

— Нет, — отвечаю. — Там учатся мыслить строго. Пишут простые программы, разбирают задачи, учатся алгоритмам. Как в спорте: сначала отрабатываешь базу, потом комбинации. И главное — там формируется среда. Люди, которые потом будут делать большие вещи. Техника, связь, системы управления, всё такое.

Тренер кивает, подводя итог своим спокойным тоном:

— Нормально. Значит так: кто хочет — потом у Дана расспросит подробнее. Только без фанатизма. Нам баскет тоже нужен.

Серый тянет:

— Вик Викич, а если Дан научит компьютер играть, мы его поставим вместо Вити на штрафные?

Витя вспыхивает:

— Серый, я тебя на следующей тренировке урою!

Вагон смеётся, и разговор плавно рассасывается в дорожный шум. Поезд стучит дальше, а у меня в голове остаётся приятное ощущение: ребята не тупые. Им просто надо объяснять на их языке — через игру, через жизнь, через ясные примеры. И тогда даже компьютер перестаёт быть “страшным шкафом” и становится инструментом, как мяч. Только мячом управляют руками, а компьютером — головой.

Глава 7. Снова Ленинград

Ленинград 07.11.85 Чемпионат Северо-Запада Школа № 33 (Ленинград) — Школа № 19 (Вильнюс)

— Ну вот и ответный матч в Вильнюсе, — думаю я, уже стоя на площадке, и тут же поправляюсь: — Ответный он, конечно, ответный, но тут круговая, даже двухкруговая система заложена: все сыграют со всеми, дома и в гостях, четырнадцать матчей, и это уже пятый... —

Оглядываюсь на таймер, партнёров: — Время ещё есть, и можно вспомнить о приятном... — размышляю я, и меня тянет помечтать — о приятном, рыжем и нежном.

Но я себя тут же осекаю и ввожу в рабочее состояние:

Так, сыграно уже четыре матча, и у нас четыре победы. Псков и Новгород мы без особых проблем разгромили на своём поле, а потом, в довольно тяжёлом матче, обыграли ребят из Таллина. Лидеры мы на сегодня, но Вильнюс и Минск идут следом. И вот сегодня у нас поединок с ближайшим преследователем.

И судья даёт отмашку к началу игры — начали.

Первый розыгрыш наш, мяч у Серёги, и мы встали в зону, позиционная атака — Гриша и я на кольце. Артём — между зонами, Витя и Серый — на дуге.

Проходит пара минут. Обменялись атаками, бросками и очками, и пока ровно. — Пора, — понимаю я. — Пора.

И я показываю ребятам большой палец: «Начинаем».

И мы начали, как и было договорено:

Резко взрываем ритм игры, увеличиваем скорость, начинаем работать агрессивно — в отборах, перехватах и отрывах, — одновременно перестраивая игру на более вертикальную:

...Гриша — в одиночку на кольце, в средней зоне. Я и Артём — за ним, на дуге. Витя и Серый.

И у каждого тут своя роль: ...Гриша и я обеспечиваем кольцо; ...я и Артём — средний подбор, перехваты и броски со средней дистанции; Витя — трёхочковые и прорывы, вновь перехваты. Серый — ведёт игру, распасовывает, ищет варианты. Ну а когда его теряют — бросает, и неплохо.

И мы играем всё быстрее и быстрее, убегая от прибалтов.

И вот я чувствую: начинают проседать ноги у меня, да и вообще у наших, и мы по очереди садимся на скамейку, на площадке появляются Костя и Вано, и игра не успокаивается.

Витя прорвался, продавил защиту и забил…

Следом вильнюсцы слишком увлеклись накрытием адресатов развития атаки и отошли от Серого, а тот бросил и забил. Три очка — разрыв увеличивается.

Тут же замены: на площадке Костя вместо меня и Вано вместо Вити. — Лидеры отдыхают, — посмеиваясь, думаю я, а Вано подкручивает противника и сбрасывает мяч Косте. Тот бросает и... попал.

На этот раз быстро справился, и мы всё разгоняемся и разгоняемся. — Вильнюс, похоже, поплыл, — думаю я, и мы добавляем и добавляем.

Уже под концовку у меня вышло подряд несколько результативных действий: два трёхочковых броска, прорыв и отрыв. Итого на этом фрагменте я успел набрать десять очков, приблизившись к стандартному результату.

Ещё несколько мгновений — и матч завершён: Школа № 33 «Данко» (Ленинград) — Школа № 19 (Вильнюс) 70 — 55

Звучит объявление: — Лучшим игроком матча признан... Даниил Латин.

Я просто киваю, признавая всё... а вечером нас ещё ждёт так много интересного...

________________________________________________________________________________________________

— Кружок, кружок... опять кружок, — думаю я со смехом, уже сидя в аудитории рядом с этой парочкой.

Перекинулись парой слов, немного посмеялись. Я отметил, что у них явно всё хорошо и всё летит…

И тут входит наша парочка гениев — Терехов и Цейтин. Мы привычно встаём, приветствуя их; они привычно машут рукой, и Терехов занимает место лектора, а Цейтин — комментатора в первом ряду.

Ещё мгновение — и они начали...

Терехов сегодня не начинает с доски и формул. Он начинает с паузы. Смотрит на нас так, будто собирается сообщить вещь простую, но такую, которую обычно узнают слишком поздно — уже после первой сессии, первого провала или первой удачи.

Цейтин, как всегда, сидит рядом, листает свои бумаги, но видно: сейчас он не для вида. Он слушает и готов в нужный момент добить всё лишнее одной точной фразой.

— Товарищи, — говорит Терехов наконец, — мы с вами тут увлекаемся хорошими вещами. Математика, программирование, вычислительная техника. Умные слова, умные задачи, интересные перспективы… Но вы поймите правильно: кружок — это не конечная станция. Это стрелка. И от того, куда вы потом пойдёте учиться, зависит не только ваша карьера. Зависит, в каком мире вы окажетесь ближайшие пять-шесть лет.

Он берёт мел и пишет крупно: ЛЕНИНГРАД — МОСКВА ЛГУ — ИТМО — МГУ — МФТИ

— Есть два центра, — продолжает Терехов. — Ленинград и Москва. И в каждом — свои университеты, свои школы, свои традиции. И вы не думайте, что это просто «география». Это культура мышления. Манера работать. Отношение к теории и практике. И — что особенно важно — круг людей, с которыми вы будете расти.

Цейтин тихо кашляет и вставляет: — И круг людей, с которыми вы будете страдать на сессии. Это тоже, знаете ли, формирует характер.

Смеются почти все, но смеются правильно — без хихиканья. Потому что тема совсем не игрушечная.

Терехов проводит мелом две стрелки от «ЛЕНИНГРАД» и «МОСКВА».

— Начнём с Ленинграда. Почему Ленинград? Потому что тут не только музеи и белые ночи. Тут есть сильная научная традиция, хорошие школы, сильная университетская культура. И есть то, что вы уже чувствуете кожей: кружковая среда. Люди здесь привыкли к тому, что ум — это не поза, а работа.

Он поворачивается к доске и первым пишет: ЛГУ.

— Ленинградский государственный университет. Если вам нужна мощная теоретическая база — это сюда. Математика, логика, фундаментальные направления. Здесь любят строгость. Здесь любят, когда человек не просто «умеет написать программу», а понимает, почему она работает и что стоит за её формальной красотой.

Цейтин поднимает голову: — ЛГУ хорошо подходит тем, кто готов терпеть абстракцию. Кто не пугается, когда вместо «сделай, чтобы работало» вам говорят: «докажи, что оно вообще имеет право существовать».

Терехов кивает и добавляет: — И да, если говорить прямо: в таких местах часто сильнее школа по языкам программирования, по формальным методам, по алгоритмическому мышлению. Не потому, что там «не умеют в железо», а потому, что философия другая: сначала стройный ум, потом инструмент.

И ещё он добавляет со смешком: — Но «умно» тут не равно «скучно», скорее наоборот. Немножко безумия есть везде, просто оно разное...

И он пишет второе: ИТМО.

— Теперь ЛИТМО, он же ИТМО — Ленинградский институт точной механики и оптики. Тут другая история. Это не про «высокую теорию ради теории». Это про то, как из идеи сделать устройство. Как собрать прибор. Как построить технологию. Как заставить железо делать то, что вам нужно.

Цейтин усмехается: — Если ЛГУ — это когда вам объясняют, что такое система в идеале, то ИТМО — это когда вы идёте и проверяете, сколько в этой системе болтов и почему половины болтов нет на складе.

Снова смех, но уже с узнаваемым оттенком правды.

— ИТМО, — продолжает Терехов, — больше практико-ориентирован. Там сильнее инженерная культура, прикладные дисциплины, связь с реальными производственными задачами. В нашем контексте — всё, что ближе к созданию техники, к технологиям, к «как это реально сделать».

Он делает паузу и смотрит на нас так, будто это надо не записать, а именно запомнить.

— И очень важно: оба эти пути — правильные. Вопрос не в том, где «лучше». Вопрос в том, что именно вам нужно. Вы хотите стать человеком, который строит математические модели и языки, или человеком, который строит устройства и системы?

Цейтин добавляет сухо: — И честно ли вы себе на это ответите.

Теперь Терехов стирает часть доски и крупно пишет: МОСКВА.

— Москва — другой центр. Там другие масштабы. Там ближе административные решения, ближе министерства, ближе большие институты, где задачи формулируют крупнее и жёстче. Плюс там сильнейшая школа математики и физики, и конкуренция такая, что она сама по себе как дисциплина.

Он пишет: МГУ.

— Московский государственный университет. Теория. Фундамент. Большие математики. Большие традиции. Если вы хотите заниматься тем, что будет определять язык науки и развития на годы вперёд, — это одно из главных мест.

Цейтин смотрит поверх очков: — МГУ хорош тем, что там вас быстро отучат от самодовольства. Вы придёте с мыслью, что вы умные, а через месяц у вас будет два варианта: стать ещё умнее или перестать строить иллюзии.

Смеются, но кто-то уже явно представляет себе эту «школу реальности».

Терехов продолжает: — Как и ЛГУ, МГУ больше заточен на теоретический фундамент, на строгие методы, на алгоритмы, на математику, на формальные модели. И — да — на языки программирования и подходы к программированию как к дисциплине мышления, а не просто ремеслу.

Он пишет последним: МФТИ.

— А вот МФТИ, Физтех… это особая история. Там тоже теория — не думайте, что «практика» значит «попроще». Нет. Но у Физтеха стиль другой: там любят, чтобы теория была привязана к реальному делу. Там любят задачи, которые пахнут лабораторией, прибором, вычислительным экспериментом, техникой.

Цейтин кивает и говорит уже совсем без шуток: — МФТИ — это про нагрузку. Про отбор. Про привычку жить на пределе. Туда идут те, кто готов работать много и быстро. И кто готов, что рядом будут такие же — и лениться рядом с ними неудобно.

Терехов подхватывает: — Если говорить в нашем контексте, то МФТИ — это путь туда, где создают технологии, где выращивают людей, способных делать новые системы, новые подходы к вычислениям, новые технические решения. Это место, где можно оказаться очень близко к реальным большим задачам страны. И где вас научат не бояться сложности.

Он отходит от доски и смотрит на нас как на людей, которые уже не просто «дети в кружке», а будущие студенты, инженеры, математики, программисты.

— Теперь главное, — говорит Терехов. — Не выбирайте вуз по красивому названию, по слухам, по тому, где «престижнее», и тем более по тому, где легче. Легче — значит хуже. Не потому, что трудность — самоцель, а потому, что серьёзные места требуют серьёзной отдачи.

Цейтин добавляет: — И не выбирайте только потому, что туда «все идут». «Все» — это плохой аргумент. «Все» обычно не знают, чего хотят.

Терехов кивает и продолжает уже как человек, который действительно хочет, чтобы мы не потерялись: — Спросите себя честно. Вам важнее теория или практика? Вам важнее языки, алгоритмы, строгие модели — или приборы, технологии, железо, инженерный результат? Вы хотите писать трансляторы и доказывать корректность — или собирать систему, заставлять её работать и оптимизировать до последнего такта?

Он снова показывает на доску. — ЛГУ и МГУ — больше про фундамент, про теорию, про языки и мышление, которое строит инструменты. — ИТМО и МФТИ — больше про практику, про технологии, про создание того, что потом станет базой для страны: техники, систем, решений.

Цейтин чуть наклоняет голову: — Хотя, — говорит он, — не думайте, что вы выберете одно и навсегда. Хороший теоретик должен уметь понимать практику, иначе он превращается в человека, который спорит о красоте мостов, не выходя на улицу. А хороший практик должен уважать теорию, иначе он всю жизнь будет «чинить» то, что можно было бы правильно спроектировать.

В кружке становится тихо. Не потому, что скучно — наоборот. Потому что это то самое редкое объяснение, когда взрослые говорят не лозунгом, а прямо.

Терехов смотрит по рядам: — И ещё одно. В Ленинграде и Москве вы получите не только знания. Вы получите среду. И в разных местах эта среда разная. Где-то вас будут учить думать строго. Где-то — делать. Где-то — выдерживать темп. Где-то — формулировать задачи. Подумайте, какая среда вам нужна.

Цейтин заключает, как он умеет, — коротко и точно: — Выбирайте место, которое сделает вас сильнее. Не удобнее. Сильнее.

И после этих слов лекция будто заканчивается, но на самом деле — только начинается. Потому что по лицам видно: многие уже мысленно примеряют на себя Ленинград, Москву, аудитории, лаборатории, общежития, будущие экзамены. И, что важнее, — своё собственное направление.

Терехов убирает мел, но добавляет напоследок: — А мы, со своей стороны, поможем. Кому нужно — подскажем по кафедрам, по направлениям, по тому, куда и с чем лучше идти. Только не ждите, что мы решим за вас. Решать будете сами. И отвечать тоже.

Цейтин поднимает взгляд: — И это, кстати, первый взрослый экзамен. Не на оценку. На жизнь.

Он говорит спокойно, без драматизма — именно поэтому это звучит убедительнее всего.

Мы переглядываемся с Мишкой и Надей и в один голос шепчем: — Два года... есть ещё два года, чтобы выбрать.

А я про себя добавляю: — И мы выберем — и правильно. А потом впереди вся жизнь, в которой не будет великих потрясений, а лишь великие достижения... —

И занятия продолжились...

____________________________________________________________________________________________

И вот я уже дома, ненадолго: вечером ещё ждёт культурная программа, а пока — обед, который, как известно, по расписанию.

И у нас гости, точнее гость — Воронцов.

Посидели, пообедали вкусным тётиным борщом, и теперь уже чаёвничаем с Воронцовым на пару. Тётя убежала, отговорившись делами, но всё не просто так…

Понимаю я и внимательно смотрю на Воронцова, а тот отхлебнул чай, улыбнулся и вдруг сказал: — Что-то мне подсказывает, что с тобой не надо играть в тёмную, и потому я всё-таки откроюсь.

Я молчу, внимательно слушаю — это уже интересно, и он продолжает:

Ты в курсе, я думаю, что я спортивный журналист, но это только одна грань. Вторая — я сотрудник идеологического отдела Ленинградского обкома комсомола: мы отвечаем за молодёжь, за то, чтобы в нашей стране приходила правильная смена.

Всё, в принципе, неплохо, но есть некоторые тенденции не совсем хорошие, с которыми мы стараемся бороться: слишком большая заинтересованность молодёжи западным образом жизни — одеждой, музыкой, да и ещё много чем.

Партия тоже обеспокоена и пытается выправить ситуацию, но всё очень неустойчиво.

Ещё одна пауза, и он завершает свою небольшую речь: — Понимаешь, Дан, в тебе почувствовали потенциал. Тебе многое дано — и много спросится. Вот и мы хотим спросить: а что ты думаешь об этом?

И замолчал, а я улыбнулся и спросил: — Павел, можно откровенно и без экивоков?

Тот кивает, и я выдаю тут самую программную речь:

Знаете, Павел, есть правило: не можешь предотвратить — возглавь.

Почему популярен западный образ жизни? Вкус: там просто вкусно. И значит что? Надо, чтобы было вкусно и у нас…

Те же шмотки, радиотехника — они вытекают отсюда. Пока у нас не налажено собственное производство, надо покупать — и побольше — и постепенно запускать новые производства.

Что касается рока — тут всё и вовсе просто. Надо, чтобы они были вместе со страной и партией.

Ну а тенденции — их надо разрушать постепенно, и для этого очень хорошо подойдут два формата: Первое — рок-музыка. И второе: рок-музыка, юмор и немного безумия...

И замолчал, а он ждёт продолжения, и я его выдаю:

Павел, вы, конечно, в курсе, что у меня две страсти — баскетбол и информатика. И вот по обеим этим направлениям возникли мысли:

Первое — полноценная школьная баскетбольная всесоюзная лига, причём не разовая, а постоянная. Традиция, которой гордятся — в городе, стране и школе.

И второе... траектория для молодёжи и страны: информатика и компьютеры. За ними будущее — информатизация всей страны, всех отраслей. И тут нужно готовить кадры…

Я осёкся и замолчал, а он кивает и говорит: — Продолжай, это всё очень интересно и очень близко к тому, о чём говорит руководство страны.

И я понимаю: — Я не ошибся, так и есть... —

И продолжаю:

Хорошо, вот мои мысли: в стране два главных города — Москва и Ленинград, — и две научные школы: московская и ленинградская. Это привычно, и это надо использовать.

Всё развитие компьютерных технологий основано на двух китах: программные языки и, собственно, компьютеры — более теоретическое и более практическое направление.

Можно сделать так, что подготовка кадров и рост интереса пойдёт сразу в обоих направлениях — да ещё и в условиях внутренней конкуренции, с сильными шефами во главе:

Теоретическое направление: два конкурентных потока — ленинградский и российский — с низовыми кружками на базе части математических школ крупнейших городов России и с шефами — университетами; головное предприятие всего потока — ЛГУ.

И второй теоретический поток — на базе части математических школ союзных республик и Москвы, с шефами — университетами и головным предприятием — МГУ.

Практическое направление: вновь два конкурентных потока, и вновь первый — ленинградский и российский — на базе кружков в домах пионеров, с шефами — опытными НИИ и заводами, и головным предприятием — ИТМО.

И, наконец, второй практический поток — московско-союзный — с кружками на базе домов пионеров, с шефами — заводами и НИИ, уже союзными и московскими, и головным предприятием — МФТИ.

В итоге мы получим постоянный приток подготовленных кадров именно по тематике: теория и практика, языки и «железо». И причём будет заметная конкуренция между собой — внутри потока.

Я остановился, взглянул на Воронцова, а тот всё улыбается и добил последней фразой:

Ну а чтобы было интереснее, надо устроить соревнование: только не олимпиады, а именно поединки — на городском, республиканском и союзном уровне, скажем, по: ...прикладному программированию… ...самостоятельно собранным компьютерам…

То есть чемпионаты по программному обеспечению и «железу» — с торжественным награждением чемпионов и освещением в прессе…

Тогда всё и полетит...

И я наконец замолчал, а Воронцов поставил итог одной фразой: — Я рад, что в тебе не ошибся. Твои мысли интересные и совпадают во многом с мнением руководства, но ты идёшь, пожалуй, дальше. Я доведу эту информацию до руководства — оно примет правильное решение.

И тут повисла тишина... теории кончились, наступало время практики...

________________________________________________________________________________________

— А у нас концерт, — со смехом думаю я, уже составляя коварные планы, как бы утащить одну рыжую да в место потемнее.

А рыжая, похоже, не против совсем и уже подбирается поближе ко мне. Ребята смотрят на нас с улыбкой и небольшой завистью: — Ну да, им-то хорошо: они сейчас свободны, не то что мы... — так и чувствуются мысли, бьющиеся в их весьма разумных головёнках.

— Ну да, — вполне сочувствую я им. — Я-то свою рыжую уже обнимаю и даже прижимаю, немного хулиганя руками и губами, а их прелести сейчас на сцене.

Смеюсь я про себя и вижу это яркое действо:

Три прелестные девчонки уже вовсю зажигают на сцене, заводя зал вечной темой о любви — счастливой и радостной. И главное, как на подбор, — стройные, лёгкие красотки, выстроившиеся по всем канонам эстрадного искусства: рыжая красотка Аня в центре, и Вано уже не сводит глаз с неё, а по бокам две очаровательные блонды — Лена и Вика. Точнее, блонда и почти блонда, но всё равно очаровашки, с которых не сводят глаз Гриша и Костя.

Ну а рядом с ними уже творят радость наша и их группа поддержки — Лера, Таня и ещё одна Лена. И тут снова всё практически по канону — блонда, шатенка и брюнетка, — которые так двигаются на сцене, что наши ребята — Витя, Серый и Артём — похоже, сейчас выпадут в осадок…

Концерт продолжается, и Аська всё ближе, дыхание всё чаще, и…

— Так. Мне срочно нужно взять интервью у моей звезды, — довольно громко шепчет Ася. Ребята с некоторой завистью смеются, а она тем временем продолжает: — Можно нам пообщаться в приватной обстановке, Даниил?

И тут я чуть не ляпнул «мем» не из этого мира и времени: — Вы меня зовёте в приват?

Но вовремя остановился и ответил куда более сообразно месту и времени: — Конечно, конечно, моя милая.

И эти изумрудные глаза мне чего-то пообещали…

А я утащил мою Аську разбираться с обещаниями — и не только…

Глава 8. Всегда спокойный город

Минск

07.12.85 Чемпионат Северо-Запада (матч 10) Школа № 14 (Минск) — Школа № 33 (Ленинград)

Минск встретил нас ровно так, как и должен был встретить хороший советский город, который очень не любит лишний хаос: чисто, спокойно, организованно и с таким выражением лица, будто у него всё давно разложено по папкам.

После Вильнюса, с его мягкой интонацией, воздухом «старого города» и какой-то особой культурной пластикой, Минск ощущался иначе. Здесь всё было надежнее. Даже люди говорили так, будто уже заранее не одобряли лишнюю суету, но готовы потерпеть её в разумных пределах.

— Хороший город, — сказал Гриша, когда мы выгрузились.

Это у него считалось развернутой рецензией.

— Очень, — согласился Костя.

— Сразу видно: если тут кто-то и нарушает порядок, то потом извиняется строем, — добавил Серёжа.

— Ты попробуй не шутить хотя бы десять минут, — посоветовал Артём.

— Не могу. Это будет насилие над личностью.

— Иногда полезное, — буркнул Витя.

По пути в зал мы уже успели собрать обычный набор командного дорожного существования: кто-то хотел есть, кто-то уже хотел спать, кто-то спрашивал, будет ли после матча прогулка, кто-то — как Артём — спрашивал, будет ли сначала дисциплина.

Зал в Минске оказался хороший. Без лишнего пафоса, но добротный. И при нём, как и положено, жил человек, который считал себя не просто работником, а хранителем порядка, мячей, скамеек, табличек и, возможно, общего нравственного климата.

Таким человеком оказался местный завхоз. Или вахтёр. Или совмещённая советская должность «тот, кто знает тут всё и без кого ты никуда не пройдёшь».

Невысокий, плотный мужчина лет под шестьдесят, в тёплой жилетке и с глазами человека, который на своём месте переживёт не только команды школьников, но и смену эпох.

Он сверился со списком, посмотрел на нас и спросил:

— Это вы, значит, «Данко»?

— Мы, — бодро подтвердил Серёжа.

Мужчина прищурился:

— А сердце где оставили?

Мы не сговаривались. Опять хором:

— На щите.

Он помолчал секунду.

Потом кивнул.

— Ладно. Проходите. Хоть чувство жанра есть.

— Нас всё больше понимают, — шепнул мне Серёжа.

— Меня это и радует, и настораживает, — признался я.

Завхоз, конечно, оказался человеком не только формальным, но и наблюдательным. Такие всегда быстро вычисляют, кто в группе шумовой элемент, кто надёжный, кто умный, а кто потом забудет тапки.

— Высокий, — сказал он Грише. — Центровой?

— Угу, — ответил Гриша.

— Этот рыжий, — он ткнул пальцем в Серёжу, — разыгрывающий?

— Почему сразу разыгрывающий? — возмутился Серёжа. — Может, я философ.

— Философы так не суетятся, — спокойно ответил завхоз.

Мы с Вано чуть не упали.

— А этот, — мужчина перевёл взгляд на меня, — это, значит, который у вас и Дан, и «Данко» сразу?

— Бывает, — сказал я.

— Сложно вам, — без тени жалости произнёс он. — Ладно. Не ломайте ничего. И мяч после тренировки верните. Он не государственный, он один.

— У нас с мячами уважение, — заверил его Костя.

— Вот и хорошо. Уважение — редкий ресурс.

Это, кстати, было сказано так, что я даже внутренне кивнул.

Вообще обычные люди на выездах иногда оказываются самыми точными наблюдателями. Им всё равно на твою потенциальную славу, будущие проекты и взрослые концепции. Они смотрят проще: как ты зашёл, как поздоровался, не орёшь ли, не мусоришь ли, понимаешь ли, что вокруг чужое место.

И в этом смысле такие встречи очень полезны.

Они быстро проверяют, не слишком ли ты поверил в свою исключительность.

После размещения, разминки и обязательной суеты мы ещё несколько раз пересекались с этим завхозом, и каждый раз он выдавал по реплике.

Когда Вано попытался проскочить с мячом «на секундочку», тот сказал:

— Артист, не надо. Здесь пол скользкий, а я старый, но быстрый.

Когда Серёжа начал что-то объяснять про нашу речёвку, тот внимательно дослушал и ответил:

— Главное — кричите вовремя. А то бывают команды: шуму много, игры мало.

— Это не про нас, — моментально сказал Витя.

— Вот и проверим, — спокойно сказал завхоз.

И почему-то от этого хотелось выйти и сыграть ещё собраннее.

Потому что в чужом городе тебя оценивают особенно честно.

Без школьной привычки, без заранее сложившихся ролей, без «ну это у нас такой».

И если ты там выглядишь командой — значит, ей уже действительно становишься.

_________________________________________________________________________________

— Ну вот и матч, — думаю я, стоя с ребятами на площадке и глядя на соперника:

****************************************************

Минск, Минск… не самый баскетбольный город, но всё же тут играть умеют.

Звёзд с неба они никогда не хватали, но команда крепкая и очень дисциплинированная. Она умеет играть по правилам, схемам, и она умеет терпеть. Тренер нам рассказывал: отбороться, уйти в позиционное нападение, встать по номерам и отыграть до верного броска. Они это умеют.

И потом, после девяти туров, именно Минск идёт третьим в чемпионате Северо-Западного региона СССР.

Да, так вот официально называется наш турнир…

****************************************************

Я выныриваю из этого состояния, присматриваюсь к противнику, судье и понимаю — время ещё есть, и снова проваливаюсь в свои мысли:

****************************************************

Да, за плечами уже девять туров, и мы уверенно идём на первом месте. Девять побед в девяти матчах и восемнадцать очков.

Вторыми идут вильнюсцы, у которых шесть побед и двенадцать очков.

А вот третье и четвёртое место пока делят Минск и вторая ленинградская школа — по четыре победы. И сейчас почти решающий матч настаёт: наша победа — и мы сохраняем шестиочковый разрыв от ближайшего преследователя за четыре матча до финиша.

И это уже почти чемпионы, пока Северо-Запада, а там… ну посмотрим…

****************************************************

Проносятся мысли у меня в голове — и матч начинается. У нас на площадке привычный состав:

****************************************************

Гриша в центре, Витя и Серый сзади, мы с Артёмом — между щитом и дугой.

****************************************************

Матч начался, и хозяева, минчане, пытаются сразу нам навязать медленный позиционный баскетбол, но мы не ведёмся и сходу начинаем реализовывать план тренера:

****************************************************

…Агрессивный отбор на первой линии… Серый. Витя и Артём, прессуете минчан. …Гриша, держишься ближе к кольцу и выключаешь своего… …Дан, за тобой подчистка всех и начало отрывов…

****************************************************

Я вновь слышу голос Вик Викича, и мы так и играем:

****************************************************

Артём сунулся в перехват и выбил мяч у своего. Серый подхватил и тут же сбросил мне — назад. А я: два шага с мячом — и разрезающая передача вперёд, где по флангам уже мчатся Витя и Артём.

Артём подбирает передачу, уводит своего на скорости в край и сбрасывает поперёк Вите, а тот — набегающему на дугу мне.

Минчане запутались и потеряли меня, а я спокойно, как на тренировке, кладу трёхочковый.

****************************************************

И продолжаем — схема работает раз за разом. Наши перехваты и отрывы: мы забиваем примерно в два раза больше хозяев, и отрыв всё увеличивается.

Прошли плановые пять минут, и пошли замены: Костя и Вано уже на площадке, Артём и Витя пошли на несколько минут отдохнуть.

А мы всё летим и летим:

****************************************************

Опять перехват: я подбираю, отдаю Вите — и рывок вперёд. Витя обыгрывается с Серым, и тот отдаёт мне. Минчане опять запутались, я остался один в один с защитником, да ещё и на скорости.

Рывок, перевод мяча за спиной — обрезал угол и вылетел на кольцо. Минск дисциплинирован: фолить не стал, а я спокойно положил мяч в кольцо.

****************************************************

Тут и очередные замены подоспели, и уже отдыхаем мы с Серым, а Витя с Артёмом — на поле.

****************************************************

А мы ещё добавили скорости, и Витёк убегает — после отбора Серого и передачи Артёма. Прорыв — и очередные два очка.

Уже плюс двенадцать — и перерыв.

****************************************************

Думаю я, и мы пошли отдыхать.

Второй тайм — и всё аналогично: подборы, перехваты, отрывы и темп, темп, темп…

****************************************************

И вот Гриша подбирает на кольце и отдаёт вертикаль на меня. Я мгновенно опускаю мяч в пол и убегаю.

А рядом уже мчатся ещё двое — Артём по центру и Витя справа. Перевод из-за спины с левой — и Витя отрывается справа. Его не успевают накрыть, и он имитирует бросок, поднимая в воздух соперника, и отдаёт под кольцо Артёму, а тот — по привычке, что ли? — пасует чуть назад мне. Я почти в касание — вправо, на подбежавшего уже Серого, а тот изобразил…

Пауза. Защита вроде всех разобрала, а «шкаф»-то и не заметила. В трёхсекундную зону с грацией медведя вбегает Гриша, и Серый ему и отдаёт.

Весь Минск застыл от этой картины: наш громадный «центр» не особо торопясь выходит на кольцо и, немного подпрыгнув, кладёт мяч в сетку.

****************************************************

— Победа, — понимаю я. — Победа.

И Минск тоже всё понимает. На табло высветилось:

****************************************************

70–40

****************************************************

И пошёл финальный отсчёт:

****************************************************

0:53

****************************************************

Ещё минута — и всё, матч окончен.

Мы победили, мы почти чемпионы: осталось не слить пару матчей — и, собственно, всё.

Нас ждут ещё: …Минск и Псков дома… …и Новгород в гостях.

Но это всё уже частности, всё решаемо, мы в шаге от второй победы в сезоне…

****************************************************

Мелькают мысли у меня в голове, и мы с ребятами уходим с площадки под явно недоумёнными взглядами зрителей…

____________________________________________________________________________________________

— Ну вот, мы уже и в городе, — думаю я, идя с ребятами по улицам этого такого непривычного города. — Нас отпустили до вечера, когда стартует поезд домой, и мы, конечно, рванули погулять и посмотреть на этот город.

— Дан, тут всё такое необычное и какое-то современное? — говорит Артём, а остальные кивают.

Я оглядываю их, улыбаюсь:

****************************************************

Да, вся наша великолепная семёрка шагает по улицам зимнего Минска, где совсем не так холодно. И на нас, конечно, обращают внимание: высоченный Гришка идёт волнорезом в центре, рядом с ним парочка тоже совсем не маленьких ребят — Артём и Костя.

Чуть позади — наше мелкое трио: Витя, Серый и Вано.

И я где-то рядом с ними и чуть в стороне — привычка всё контролировать, она въелась в мозги и никогда не отпускает.

И я замечаю, что на нас обращают внимание, особенно девчонки. А красоток здесь хватает, да и мы спортивны, неплохо одеты и вообще.

И если бы не ждущие нас дома Мечты, мы бы сейчас рванули знакомиться. Но это уже всё в прошлом, мы свой выбор сделали и потому просто идём… просто любуемся этим прекрасным современным городом.

****************************************************

Мелькают мысли у меня в голове, и я соглашаюсь с ребятами:

— Да, тут и правда красиво и спокойно, и люди красивые и спокойные.

****************************************************

Такие, какие они будут даже в совсем неспокойные девяностые и нулевые — в одной из реальностей, не самой простой, надо признать…

****************************************************

Новая порция мыслей стучится в мой беспокойный разум, и я слышу вопрос от Вано:

— Дан, а расскажи что-нибудь о городе, ты же явно знаешь? — смеётся он.

Остальные кивают, а я понимаю:

— Они скучают по девчонкам, и надо отвлечь — они заслужили. И ещё: тут не будет тех непростых времён, я не допущу…

И я отвечаю:

— Хорошо, Вано. Проведём короткую лекцию по истории этого прекрасного города.

И я начал:

****************************************************

Городу уже почти тысяча двести лет, и это русский город. Просто в определённый момент эти земли сосредоточились под властью Великого княжества Литовского — по факту тоже русского, которое выбрало западный путь развития, устояло под ударом монголов, позже объединилось с поляками и попало под их влияние, образовав «Речь Посполитую». С того времени началась полонизация. Минск, и даже древнее название — Менск, постепенно изменилось на Минск.

После раздела Польши город, как и почти всё ВКЛ, вошёл в состав России, и начался обратный процесс. Город всегда был на виду и был значим: сперва центр воеводства, потом губернии и, в итоге, столица союзной республики. Сегодня входит в десятку крупнейших городов Европы и семёрку СССР.

Ему не везло долго: он постоянно становился ареной войн и разрушался почти полностью: 1654 год; 1708 год; 1812 год; и, наконец, глобальное разрушение в годы Великой Отечественной войны.

Тут вообще пострадало огромное количество людей: почти полмиллиона жертв немецкой оккупации и восемьдесят тысяч евреев.

Они, евреи, появились в этом районе после 1835 года, когда Минск вошёл в так называемую «черту оседлости» — разрешённые территории для расселения евреев. Это наложилось на массовый отъезд поляков и сформировало структуру населения на следующее столетие: треть населения города — стабильно евреи.

Но война всё поменяла, и сейчас евреи в городе, конечно, есть, но их не больше 3%.

****************************************************

Я прерываюсь, смотрю — а народ внимательно слушает, и я продолжаю:

****************************************************

В войну город разрушили, и после войны его начали активно восстанавливать, застраивая по чёткому генплану: кварталы, улицы, понятная структура, разбросанные микрорайоны и многочисленные зелёные зоны.

План был разработан ещё до войны, а после модернизирован, доработан и исполнен. В итоге Минск стал одним из самых комфортных городов СССР.

Ну а мы сейчас идём по самому центру Минска — пересечению Ленинского проспекта и площади Ленина… по этой красоте.

****************************************************

Закончил я свою лекцию, а народ с ещё большим любопытством начал оглядывать окрестности… прогулка продолжалась.

__________________________________________________________________________________________________

Едем из Минска двумя соседними купе, как обычно в таких поездках: «малая группа», сопровождение есть — значит, без подселения. Это отдельная роскошь советской спортивной жизни — когда вы не обязаны улыбаться постороннему дядьке, который всю ночь рассказывает, как «в пятьдесят третьем у него были связи», и не обязаны делиться полкой с бабушкой, которая решит, что ваши кеды надо сушить прямо на батарее.

У нас — свои. В одном купе: я, Серый, Артём и Костя. В соседнем: Гриша, Витя, Вано и Вик Викич. Дверь между купе то закрывают, то открывают, как клапан — чтобы воздух разговоров ходил свободно.

Проводница уже несколько раз проходила с подносом: чай, сахар, лимон — всё по расписанию. Стаканы в подстаканниках звенят, поезд стучит, в коридоре пахнет железной дорогой, мокрыми куртками и тем самым «дорожным хлебом», который почему-то всегда кажется вкуснее, чем дома.

Серый сидит, облокотившись на столик, и изображает серьёзность. У него это выглядит так, будто клоуна заставили сдавать экзамен по философии.

— Дан, — говорит он, — с компьютером мы поняли. Железный дурак, который делает, что скажешь. Но ты сказал «программа». А как ему говорить-то? Он что, по-русски понимает? Или ему надо объяснять, как Вано: громко, с интонацией и желательно с руками?

Из соседнего купе Вано тут же отвечает:

— Я и без рук понимаю. Это ты без мозга не понимаешь.

Артём фыркает, ершисто, но глаза у него внимательные:

— Не, реально. Вот я видел: на заводе там какие-то перфокарты, дырки… Это что, язык?

Я отпиваю чай и киваю:

— Язык — это способ записать команды. В самом низу компьютер понимает только очень простые инструкции — почти как счёт: «прибавь», «сравни», «перейди туда». Это машинный код. Но человеку на таком писать — как играть в баскет, произнося вслух каждое движение: «вдох — шаг — взгляд — кисть».

Костя тихо уточняет:

— То есть языки программирования — это чтобы человеку было удобно?

— И чтобы меньше ошибаться, — добавляю. — На машинном коде ошибся — и потом ищешь иголку в стоге сена. Языки более высокого уровня дают структуру: блоки, переменные, условия. Это как правила тренировочного процесса: если у тебя распорядок, меньше хаоса.

Серый оживляется:

— То есть язык программирования — это тренер для компьютера?

— Скорее тренер для программиста, — смеюсь. — Компьютер-то и так послушный. А вот программист склонен к творчеству там, где нужна дисциплина.

Из соседнего купе раздаётся голос Вити:

— Ага, я знаю одного творческого.

Тренер спокойно:

— Витя, не отвлекайся. Мы тут повышаем интеллектуальный уровень команды. Хотя бы до уровня чайника.

Смеются.

Артём наклоняется вперёд:

— Ну давай конкретно: какие языки есть и чем отличаются?

— Хорошо, — говорю. — Представьте, что языки — это разные стили игры. Один подходит для быстрых задач, другой — для дисциплины, третий — для «железа».

Серый тут же:

— А есть язык для тех, кто ленится?

— Есть язык для тех, кому нужно быстро войти, — отвечаю. — Но начнём с классики. Фортран. Его любят там, где нужно считать: физика, инженерные расчёты, моделирование. В СССР он очень распространён.

Костя кивает, как будто видит перед собой таблицы.

Серый добавляет:

— Фортран — это наш центровой: не всегда изящный, но если надо толкаться под щитом, он лучший.

— Отлично, — соглашаюсь. — Его любят не за красоту, а за то, что он считает.

Артём морщится:

— А «красота» — это что вообще?

— Красота — когда язык устроен логично и строго, — говорю. — Например, Алгол. Он сильно повлиял на обучение программированию. Там важны структуры, блоки, ясность.

Костя шепчет:

— Порядок.

— Да, — киваю. — Алгол — про порядок мысли. Он учит писать так, чтобы программу можно было читать, как нормальный текст, а не как записку сумасшедшего.

Серый поднимает палец:

— Записка сумасшедшего — это когда Артём пишет сочинение.

Артём сразу вспыхивает:

— Ты лучше вспомни, как ты «план на игру» рисовал — там стрелки как у метро после взрыва!

Тренер из соседнего купе спокойно:

— Артём, Серый, если вы сейчас устроите теорию игр на практике, я вмешаюсь.

Смеются снова, напряжение уходит.

— Дальше, — продолжаю, — есть BASIC. Он простой, в него легче войти. Многие начинают именно с него, особенно на учебных и персональных машинах.

Серый радостно:

— О! Это наш стиль. Быстро, просто, иногда криво.

— Да, — улыбаюсь. — BASIC — как дворовой баскет. Ты вышел, покидал, почувствовал, что ты «играешь». Но потом, если хочешь серьёзно, нужно учиться дисциплине, иначе из двора в спортшколу не попадёшь.

Костя спрашивает:

— А где дисциплина?

— Паскаль, — отвечаю. — Это язык, который как строгий учитель: не орёт, но смотрит так, что тебе стыдно писать плохо. Он приучает к структуре, к аккуратности, к типам данных.

Артём фыркает:

— «Типы данных» — это как?

— Как в баскете, — говорю. — Есть мяч, есть игрок, есть время на табло. Если ты перепутаешь их, получится ерунда. Типы данных — это когда язык не даёт тебе перепутать «число очков» с «временем на табло». Он заставляет быть точным.

Серый задумчиво:

— То есть Паскаль — это тренер, который не даёт Серому вести мяч двумя руками.

Тренер:

— Было бы неплохо.

Витя из соседнего купе:

— Серый бы всё равно попытался.

Я продолжаю:

— Есть ещё ассемблер. Это когда ты пишешь почти на уровне железа. Если тебе нужно сделать что-то максимально быстро или максимально точно — например, драйвер, системную часть, оптимизацию — ассемблер незаменим.

Артём оживляется:

— То есть это «реально программист»?

— Это «реально ответственный», — говорю. — Там ошибка маленькая, а последствия большие. Как в обороне: один шаг не туда — и соперник под кольцом.

Серый добавляет:

— Ассемблер — это как играть без судьи. Если тебя ударили, ты сам должен доказать, что тебя ударили.

Тренер сухо:

— Серый, в ассемблере судья — это результат. Не работает — виноват ты.

Костя спрашивает:

— А в СССР свои языки есть? Или всё с Запада?

— Есть, — отвечаю. — Есть и отечественные разработки, и адаптации. Например, учебные языки типа РАПИРЫ, проблемно-ориентированные языки под конкретные институты и машины. У нас любят делать «язык под задачу». Иногда это хорошо, иногда — слишком много зоопарка.

Из соседнего купе Гриша, спокойно:

— А тебе что важно? Название языка или умение думать?

— Умение думать, — отвечаю. — Язык — это инструмент. Сегодня один популярен, завтра другой. Но если ты понимаешь алгоритмы, структуру, логику — ты выучишь новый язык быстрее.

Вано вставляет с интересом:

— То есть как стиль игры. Можно сменить тренера, но если у тебя база есть — ты адаптируешься.

— Именно, — киваю.

Серый вдруг становится серьёзнее — на секунду:

— А правда, что скоро везде будут компьютеры?

— Правда, — говорю. — И тогда язык программирования станет как обычная грамотность. Ты можешь не стать писателем, но читать должен уметь. Так же и тут: не все будут программистами, но понимать основы будет полезно.

Артём хмыкает:

— А если я не хочу?

Тренер спокойно:

— Артём, ты можешь не хотеть. Но жизнь иногда не спрашивает.

Поезд стучит, чай остывает. Мы ещё спорим о том, что «лучше» — строгий Паскаль или простой BASIC, и я специально не даю им единого правильного ответа. Потому что в этом и смысл: разные задачи — разные инструменты. Как разные соперники — разные планы на игру.

И когда разговор наконец затихает, я ловлю на себе взгляд Кости: он понял главное — что за названиями скрывается способ мышления. А это уже победа.

Глава 9.1 Чемпионы Северо-Запада

Ленинград 31.12.85 Чемпионат Северо-Запада Школа № 33 Ленинград — Школа № 14 Минск

— Ну да, вот и ответный матч подоспел, — думаю я, стоя рядом с ребятами на площадке напротив парней из Минска и вспоминая слова тренера:

Ребята, мы уже выиграли чемпионат нашего региона, этот матч ничего не решает, но надо достойно завершить сезон. Сыграйте, как можете — красиво…..

Сказал нам Вик Викич, и мы дружно кивнули.

А у меня вдруг родилась мысль: шаг вперёд — я протягиваю руку капитану минчан и негромко говорю:

— Братишка, матч ничего не решает, но на трибунах болельщики — ваши и наши. Они пришли посмотреть красивую игру… Давай покажем им, как могут играть советские ребята. Без жёсткости — на красоте и динамике…

И он кивнул: понял, согласился.

Матч начался, и мы создали чудо — да, мы, вместе с минчанами:

*******************************************************

И матч полетел, и мы и минчане начали делать то, что умеем:

…Минск встаёт в позиционную защиту в обороне, пытается нам мешать — иногда успешно, а в атаке быстро разворачивает свои порядки, выводит кого-то из своих снайперов на бросок и забивает. Не всегда, но забивает.

…Мы им сильно не мешаем, играем, как заведал наш главный: красиво и агрессивно, но не грубо и даже не слишком жёстко. В обороне — персональная опека, прессинг, перехваты и мгновенные отрывы, убегания на всех парах. У нас четыре бегущих игрока в любом варианте состава, а когда меняют Гришу — то и все пять.

И основная схема сегодня — отобрали, убежали, вышли на кольцо и бросили; не получилось — встали по зонам, быстро раскидались, и снова: или прорыв, или трёхочковый.

И всё получается: мы забиваем чуть больше минчан, они дают играть нам, а мы — им, и зрителям нравится такая феерия. Счёт летит, наше преимущество постепенно нарастает, но у минчан нет злости — их тоже захватила красота.

И вот Артём перехватил, отдаёт Серому, а тот — в прорыв на Витю. И наш «молния» убежал: вылетает под кольцо и точный бросок — есть два очка.

В ответной атаке минчане пришли в зону, встали в позиции и бросили — отыгрались.

И тут же мы приходим в позиционную атаку: быстрая перепасовка. Я и Гриша делаем заслон, а мелкий Серый вдруг рванул между нами. Витя отдаёт ему, Минск не успел — и вновь два очка.

В ответной атаке Минск снова забивает.

И снова мы: позиционная атака. Минск держит зоны от прорыва, но теряет меня на дуге — и я получаю мяч от Серого, выпрыгиваю и спокойно кладу бросок в кольцо. Такой знакомый шелест сетки — и это три очка.

Минск пошёл в ответку и потерял мяч. Витя прессанул разыгрывающего, тот поспешил отдавать — я перехватил и в одиночку рванул вперёд. Соперник не успел закрыть траекторию: вылет на кольцо — и уже плюс пять в этом отрезке.

У нас замены: я и Витя уступаем место Косте и Вано. Надо немного отдохнуть.

А игра продолжается… Минск опять встал в позиционную атаку и снова забил — плюс три.

И снова мы — атака: Вано выводят на трёхочковый, сброс Кости — и наш горячий джигит точен: плюс шесть.

Минчане в ответе умудряются попасть три очка — снова плюс три.

Вновь наша атака: бросок Артёма со средней дистанции — мимо, но Гриша на подборе забирает мяч и вторым темпом почти кладёт его в кольцо — вновь плюс пять.

Минчане пытаются встать в позиционную атаку и ошибаются с передачей. Мяч у Серого, а по флангам уже рванули метеоры — Вано и Костя. Серый отдаёт Вано, тот вылетает на кольцо, защита не успевает и ошибается, пытаясь вдвоём накрыть проход нашего маленького, а тот проходит в лицевую и сбрасывает мяч в зону штрафных — Костя там совершенно один, и точный бросок: плюс семь.

У нас замены: вместо Гриши и Серого выходим мы с Витей. И тут же перестановка: мы начинаем играть, по факту, без центра, но с тремя форвардами. Я ближе к центру, Артём правее, Костя левее. Вано встал на позицию разыгрывающего, а Витя привычно — атакующий защитник.

И очередная наша атака, вновь позиционная. Мы с Костей сдвинули защитников ближе к кольцу, и Артём остался один на один с соперником внутри дуги. Сброс от меня Вите на дугу — а тот мгновенно возвращает мяч Артёму. Защита не успела перестроиться, его «персонщик» потерял дистанцию, и Артём привычно точен: плюс девять.

А дальше мы сделали маленькое чудо. Витя подобрал отскок под своим щитом, и мы мгновенно развернули вертикальную линию из трёх больших — от нашей дуги и до середины площадки. Мяч рванул по маршруту: Витя — Артём — Костя — я.

Соперник вынужденно подстроился под нас, выставив троих; его центр застрял под нашим щитом, и Вано слева остался один в одного с минчанином. И наша ракета рванула вперёд — минчанин не успел.

Вано вылетел на кольцо, а я отдал ему. Наша вертикаль тут же развернулась в сеть, накрывшую зону за спиной грузинской ракеты: я левее, Костя правее, и Артём между нами. А дальше и случилось то самое чудо. Вано не глядя сбросил мяч за спину, и тот, будто по своей воле, метнулся по знакомому маршруту — Костя, Артём, я.

Минчане вконец запутались и, похоже, встали просто посмотреть, чем всё закончится. А закончилось всё моим точным броском — плюс одиннадцать.

А дальше — перерыв, и игра успокоилась. Осталась одна красота.

****************************************************

Ещё четверть часа пролетело — и финал. Мы чемпионы. На табло:

70:55

И ликующие трибуны. Минск нас поздравил — они тоже очень неплохи: третьи в этом чемпионате, вторые — Вильнюс, четвёртые — вторая ленинградская команда.

И я привычно лучший — двадцать очков и пять передач, ещё и подборы с перехватами.

— Чемпионат закончился… или? — думаю я, глядя на ребят, трибуны и эту мелкую рыжую молнию, уже летящую ко мне.

— Ох, что сейчас будет, — мелькает мысль, и эти губы обжигают…

— Матч закончился, а жизнь продолжается, — подумал я, когда немного обрёл способность думать.

Эта нежность под руками Эта сладость под губами Эта страсть — и не мечтами Всё ведь будет, всё ведь с нами

Шепчу я рыжей внезапно пришедшие строки, а она отвечает:

— Подожди…

И я киваю:

— Подожду…

И чтобы немного отвлечься от столь приятного и волнующего, погружаюсь в размышления, не забывая, однако, об одной рыжей мечте, уже согревшейся в моих руках:

К концу декабря у меня было устойчивое ощущение, что год решил закончиться не мирно, а красиво.

Снаружи всё выглядело почти нормально: школа, тренировки, матчи, предновогодняя суета, бесконечные разговоры про концерты, ёлки, форму, расписания, кто кому что должен принести, кто опять не сдал что-то классной и как вообще совместить спортивную серьёзность с подростковым желанием жить сразу во всех направлениях.

Внутри же всё ощутимо сдвинулось.

Команда уже не была просто школьной командой. Кружок уже не был просто кружком. Воронцов уже не был просто журналистом с хорошими ботинками и опасной инициативностью. Тётя Ира и вовсе давно жила в той категории людей, про которых лучше помнить постоянно, потому что они умеют мягко организовывать реальность, не поднимая голоса.

А я… я всё чаще ловил себя на том, что больше не воспринимаю происходящее как набор ярких эпизодов, в которые удачно занесло попаданца.

Нет.

Это уже было похоже на конструкцию.

И новогодний матч с Минском внутри Северо-Запада как раз ощущался той самой контрольной точкой, где взрослые начинают подводить промежуточные итоги, а подростки — пока ещё неосознанно — чувствуют, что их мир стал чуть больше.

После игры зал жил своей праздничной остаточной жизнью. Кто-то носился с поздравлениями, кто-то обсуждал моменты, кто-то уже мысленно был в концерте, мандаринах и домашнем столе, а кто-то, как наша директриса, умудрялся одновременно улыбаться, руководить и следить, чтобы школа на радостях не развалилась.

Я стоял у скамейки, пил воду и только начал приходить в себя, когда увидел знакомую фигуру.

Соловьёв приехал без особого парада. Не так, как в октябре, когда сам факт визита был маленьким событием, после которого половина взрослых в школе неделю ходила с осмысленными лицами. Сейчас это было спокойнее. Увереннее. Как будто он пришёл не «смотреть, что тут у вас», а «проверить, как это выросло».

Рядом были Воронцов, тётя Ира и ещё двое из городских. Но центр тяжести, конечно, сразу сместился к нему.

— Ну вот, — тихо сказал Серёжа, подходя ко мне. — Пришли взрослые итоги.

— Не пугай, — ответил я.

— Я не пугаю. Я фиксирую атмосферу.

— Ты атмосферу создаёшь чаще, чем фиксируешь.

— Одно другому не мешает.

Подошёл тренер, коротко кивнул мне, Вите, Грише, потом взглядом собрал остальных.

— Идём. Поздороваемся как приличные люди. Хотя бы две минуты.

— Это сейчас был очень тонкий укол, — сказал Серёжа.

— Нет, — ответил Артём. — Это была прямая инструкция.

Мы подошли.

Соловьёв на этот раз говорил с нами уже без предварительного официоза. Не «начальник — детям», а скорее «взрослый человек — группе молодых, которых он решил воспринимать всерьёз».

— Ну что, — сказал он, оглядев нас. — Дошли до конца этапа.

— Да, — ответил Гриша.

— И как сами чувствуете? — спросил Соловьёв.

Вопрос был хороший. Не «довольны ли», не «молодцы ли», а именно — как чувствуете.

Потому что это и есть главный тест. Понимаешь ли сам, где ты находишься, или тебя пока несёт только чужой азарт.

Первым, конечно, ответил Серёжа:

— Чувствуем, что хочется ещё.

— Это потому что ты никогда не устаёшь говорить, — заметил Витя.

— Я устаю. Просто красиво скрываю.

Соловьёв усмехнулся, но дождался, пока отшумит привычная команда словесных диверсантов, и снова посмотрел на нас:

— Это правильное чувство. Если после первого серьёзного круга хочется не только отдохнуть, но и дальше — значит, зацепились не за шум, а за дело.

Воронцов, стоявший рядом, кивнул. Вид у него был почти довольный. Опасный вид. Потому что довольный Воронцов — это обычно знак, что идея перестала быть просто идеей и начала превращаться в чью-то будущую реальность.

— Город вас заметил, — продолжил Соловьёв. — Это уже видно. Но это только первый уровень. Самое глупое, что можно сейчас сделать, — поверить, будто вы уже всё доказали.

— Мы не поверили, — сразу сказал Витя. И сказал честно. Не потому, что хотел понравиться. Потому что сам это чувствовал.

— Хорошо, — кивнул Соловьёв. — Потому что дальше будет другой масштаб. Там одной атмосферой уже не пройти.

Я внутренне усмехнулся.

Хорошая формулировка. В самую точку.

Потому что у нас действительно многое держалось на атмосфере. На химии. На живости. На том, что вокруг команды образовался ритм, которого не было у других. Но мы уже и сами понимали: чем выше уровень, тем меньше достаточно «быть яркими».

Нужно становиться устойчивыми.

— У вас, — сказал Соловьёв, переводя взгляд от игроков на Воронцова и обратно, — получилась хорошая витрина. И спортивная, и школьная. Но витрина — это только начало. Дальше нужна система.

Тут я краем глаза увидел, как тётя Ира чуть скосила взгляд на меня, будто мысленно отметила: слушай внимательно, это не просто слова в воздух.

— Это касается не только игры, — продолжил он. — Если уж делать что-то заметное, то не в одном месте и не на одной удачной компании. Нужно, чтобы было воспроизводимо. Чтобы можно было брать и разворачивать дальше.

— Лига, — негромко сказал Воронцов.

Соловьёв кивнул.

— Лига. С нормальной организацией. С вниманием. С учебной и спортивной частью. С городами. С тем, что можно не стыдиться показывать.

Серёжа стоял с очень серьёзным лицом, что для него уже выглядело почти как партийное взросление.

— То есть, — сказал я, — нас всё-таки не просто так катали по Северо-Западу.

Воронцов посмотрел на меня:

— А ты до сих пор надеялся, что всё случайно?

— Я надеялся на приятный хаос, — ответил я.

— Приятный хаос — это стадия запуска, — сказал он. — Потом его приходится организовывать.

— Иначе он начинает командовать сам, — добавила тётя Ира.

Вот за что я её любил: она всегда умела добить фразу точнее всех, но так, будто просто мимо проходила.

Соловьёв же подвёл итог очень по-взрослому и очень коротко:

— Вы хорошо стартовали. Теперь посмотрим, умеете ли расти. Следующий уровень будет уже без скидки на новизну.

Сказано было спокойно. Без угрозы. Без нажима. Но именно поэтому — сильно.

И тут он улыбнулся и всё-таки сказал главное:

— Очень неплохо: Ленинград — лучшая команда Северо-Запада. «Данко» — чемпионы: четырнадцать матчей, четырнадцать побед. И вы идёте дальше.

Пауза — и Соловьёв кивнул Воронцову:

— Павел, расскажите им…

Воронцов лишь кивнул в ответ и выдал настоящую речь:

***********************************************************************************************

Ребята, турниры, аналогичные нашему, проходили в Центре, на Юге и на Украине.

В итоге выявилось четыре региональных чемпиона и восемь лучших команд. Чемпионами стали: Школа при ЛГУ «Данко» — Ленинград, Северо-Запад Школа при МГУ — Москва, Центр Школа при КГУ — Киев, Украина Школа при ТГУ — Тбилиси, Юг

Кроме этого в чемпионате примут участие ещё четыре команды, занявшие вторые места в своих регионах: Школа при ВГУ — Вильнюс, Северо-Запад Школа при СарГУ — Саратов, Центр Школа при ОГУ — Одесса, Украина Школа при БГУ — Баку, Юг

Итого — восемь команд, которые почти сразу после Нового года начнут чемпионат страны по баскетболу среди школ.

Школа № 33 «Данко» также переведена в структуру ЛГУ — для лучшей управляемости.

И этот чемпионат — только начало. Руководство страны запускает большой проект по школьным активностям. В январе—сентябре стартуют чемпионаты школ:

Спортивные (среди парней и девчонок): …баскетбол; …футбол; …гандбол; …волейбол; …спортивные единоборства;

Научные: …информатика, программирование и компьютеры; …прикладная физика; …прикладная химия;

Творческие: …конкурс поэзии; …конкурс малой прозы; …конкурс репортажей (журналистика); …конкурс вокально-инструментальных ансамблей.

И по всем направлениям в ближайший год будут запущены трёхуровневые чемпионаты-конкурсы: город — регион — страна.

**********************************************************************************************

И он замолчал, с улыбкой глядя на нас, немного ошарашенных этим масштабом.

И слово вновь взял Соловьёв:

— Ребята, вы делаете очень важное для народа и страны дело — вы ведёте сейчас страну к новому будущему, и руководство вам в этом поможет.

А мы лишь кивнули, постепенно осознавая такую простую истину:

— А это огромная ведь ответственность и огромные же перспективы.

После этого он поздравил нас с Новым годом, коротко поговорил с тренером, обменялся с директрисой и Воронцовым ещё несколькими рабочими фразами и ушёл так же без показной важности, как и пришёл.

А мы остались стоять, переваривая.

Первым, естественно, подал голос Серёжа:

— Ну что, товарищи витрина и система. Поздравляю: нас официально повысили в уровне ожиданий.

— Это плохо? — спросил Костя.

— Это страшно, — честно ответил Серёжа. — А значит — интересно.

— Правильно, — сказал тренер. — Если не страшно, значит, вы уже не растёте.

Витя молчал, но я видел по нему: зацепило.

Меня тоже.

И почему-то именно в этот момент, на фоне новогоднего спортивного шума и короткого начальственного разговора, я особенно ясно понял, что мы уже давно едем не в сторону «выиграть несколько матчей».

Мы едем в сторону формы жизни. Новой жизни. Руководство услышало меня. Услышало народ, творчески переработало услышанное и рвануло туда — в светлое будущее.

И это было куда серьёзнее.

*******************************************************************************************

Страна менялась и явно к хорошему. причем на многих уровнях и это очень важно.

Власть поняла - надо что-то делать с молодежью, нужно возродить дух тридцатых. Я ведь помню, в одной из реальностей, мне рассказывали очевидцы как тогда все кипело - спорт, наука, техника.

Подростки одновременно занимались - боксом, радиоделом, учили языки, читали. Не все конечно, но многие. Потом все как - то заорганизовалось, потерялся дух, а сейчас не без моей помощи, что-то вернулось:

....спортивные чемпионаты подтянут честь ребят и девчонок...

...научные, потянут другую часть..

...творческие, третью...

И все снова заиграет, еще и практическая польза огромна, чемпионаты и конкурсы отвлекут внимание от дурости, выдвинут наверх правильных героев, и создадут почву для рывка.

проблема позднего союза была в том, что много занимались и не понимали зачем. Система исчезла, а тут мы ее возрождаем...

***********************************************************************************************

Промелькнули мысли у меня в голове и я снова обнял мою рыжую...

Глава 9.2 А это Новый год

Ленинград 31.12.85

Новый год

— Новый год Новым годом, а кружок — по расписанию, — думаю со смехом, уже здороваясь с этой невозможно умной влюблённой парочкой. И тут же приглашаю их на наш праздник. И они, конечно, соглашаются: — Да, будем, будем, — отвечает Надя, а Мишка только кивает, влюблённо на неё глядя. — Хорошее дело мы тогда сделали, когда свели этих балбесов, — понимаю я, а тут и наши гении подтянулись…

Сегодня Терехов появляется в кружке в особенно хорошем настроении, а это всегда тревожный признак. Когда он в плохом — он просто объясняет тему. Когда в хорошем — значит, сейчас будет не только тема, но и маленькое вскрытие человеческой природы. Цейтин, как обычно, устраивается чуть в стороне, раскладывает свои листки, смотрит поверх очков на аудиторию и явно заранее знает, где именно народ начнёт путаться.

Терехов молча берёт мел и пишет на доске три слова: «игрок», «выбор», «выигрыш». — Не обманывайтесь названием, — говорит он. — Теория игр не про шахматы в чистом виде и не про то, как школьники режутся в карты на задней парте. Это математика ситуаций, в которых есть несколько участников, у каждого свои интересы, и результат зависит не только от тебя, но и от того, что выберут остальные. Он отходит на полшага, смотрит на написанное и добавляет: — То есть, если говорить совсем честно, это почти вся человеческая жизнь, кроме, может быть, чистки картошки в одиночестве.

Кружок смеётся. Цейтин не поднимает головы. — Не факт, — замечает он. — Если картошка общая, а чистящий не один, то и там возможны стратегии уклонения от труда.

Смеются уже громче. Терехов начинает с простого: есть игры, где выигрыш одного равен проигрышу другого. Нулевая сумма. В них всё достаточно сурово и честно: кто-то получает преимущество, другой его теряет. Самый удобный пример — шахматы, хотя и их, говорит он, не стоит сводить к сухой схеме без остатка. Но для понимания сойдёт.

Потом он делает паузу и говорит уже серьёзнее: — А вот дальше становится интереснее. Потому что далеко не все ситуации в жизни устроены по принципу «или я, или он». Есть такие, где участники могут выиграть оба. Или оба проиграть. Или один выигрывает сейчас, а другой — потом. Или все получают меньше, чем могли бы, просто потому, что вовремя не договорились.

Цейтин встаёт, подходит к доске и рисует простую таблицу. Объясняет ситуацию, когда два участника принимают решение независимо, не доверяют друг другу и в результате приходят к худшему варианту, хотя могли бы получить лучший. Он не произносит с пафосом известных названий, но все и так понимают, что речь о тех самых классических задачах, где страх, недоверие и желание перестраховаться портят жизнь всем.

— Обратите внимание, — говорит он. — Самое неприятное в таких моделях не то, что кто-то злой. Самое неприятное — что все ведут себя рационально, а результат получается плохой.

Это производит впечатление. Потому что к идее «злой человек всё испортил» все давно привыкли. А вот мысль, что мир можно загнать в тупик вполне разумными действиями, действует бодряще и неприятно одновременно.

Я слушаю и ловлю себя на простой мысли: теория игр вообще подозрительно похожа не на математику, а на набор чертежей для объяснения жизни. Только без соплей и самооправданий. Если смотреть на мир через такие схемы, сразу становится видно, где союз настоящий, где временный, где человека можно понять, а где он просто выбрал выгодную подлость и потом назвал это обстоятельствами.

Миша сидит, чуть подавшись вперёд. У него то самое выражение лица, когда он не просто слушает, а уже начинает разбирать тему на детали. Для него всё это явно не отвлечённая теория, а рабочий инструмент: если мир состоит из взаимодействующих игроков, то можно пытаться просчитывать ходы, искать устойчивые варианты, строить системы, в которых выгодно не предательство, а кооперация.

Надя сперва смотрит настороженно. Слово «игра» ей, кажется, кажется слишком легкомысленным для серьёзной науки. Но постепенно втягивается — особенно когда Терехов переходит от двоих участников к коалициям, союзам и групповым стратегиям.

— А вот здесь начинается уже не просто математика поведения, — говорит он, — а математика политики, экономики, рынка, военного планирования и, между прочим, программирования тоже. Потому что как только у вас появляется система, где есть несколько действующих сторон, каждая со своей целью, — вы уже на территории теории игр.

Цейтин кивает: — В будущем, — говорит он спокойно, — это полезет везде. В биржи, в переговоры, в распределение ресурсов, в компьютерные сети, в проектирование алгоритмов, в искусственный интеллект. Машину ведь тоже нужно учить выбирать решения не в вакууме, а в среде, где есть конкуренция, конфликт интересов, кооперация и неполная информация.

Терехов тут же подхватывает: — А ещё теория игр полезна тем, что отучает от детского вопроса: «Кто здесь хороший, а кто плохой?» Очень часто правильный вопрос другой: «Какая структура правил заставляет людей вести себя именно так?»

Мне это особенно запоминается. Потому что я и без того не очень люблю простые объяснения. Когда тебе говорят: вот этот плохой, а вот этот хороший — обычно это означает, что думать дальше не собираются. А тут, наоборот, требуют смотреть глубже.

Миша после этих слов почти незаметно кивает. Надя хмурится, но не в знак несогласия, а потому, что мысль явно зацепила. Ей вообще не нравится, когда мир оказывается устроен сложнее, чем хотелось бы, но от этого она не отворачивается — наоборот, в такие моменты слушает внимательнее.

Терехов приводит ещё несколько примеров: ценовая конкуренция между фирмами, ядерное сдерживание, борьба за ограниченный ресурс, совместные проекты, где каждый надеется, что основную работу сделает кто-нибудь другой. А потом, уже почти под конец, неожиданно говорит: — Кстати, если вам кажется, что теория игр — это про хитрость и манипуляцию, то нет. Это ещё и про доверие. Про то, как устроить мир так, чтобы честное сотрудничество было выгоднее взаимного обмана.

Цейтин смотрит на аудиторию и сухо добавляет: — Что, как показывает история, задача нетривиальная.

Смеются все. Я записываю, но думаю уже не о формулах. Думаю о другом: если это и правда язык, на котором можно описывать столкновение интересов, тогда он нужен не только математикам и экономистам. Он нужен вообще всем, кто собирается жить среди людей, а не среди табуреток. Табуретки, как справедливо заметил Терехов, стратегий не строят. Люди — постоянно.

И когда занятие заканчивается, остаётся странное чувство. Как будто мы не просто разобрали ещё одну дисциплину, а получили в руки набор инструментов, которыми можно вскрывать чужие решения — и свои тоже. А это уже опасное знание. Полезное, но опасное.

________________________________________________________

— А вот и Новый год пришёл, — думаю я, глядя на все эти приготовления, а рядом уже все наши… мои друзья:

Вон стоят Гриша и Вика, тёмный столп нашей команды и нашей же компании и русоволосая красотка, взрывающая мозг своим голосом, одна из трёх наших певиц, с таким обожанием смотрящая сейчас на своего рыцаря.

А рядом Витя и Лена, блондин и блондинка, да просто молния и лёд внешне. Но в реале и Витя довольно рассудителен, и Лена может так полыхнуть. Но то не удивительно: Витя — ключевой игрок нашей команды, а Лена — лидер группы поддержки.

Чуть поодаль уже расположились Артём и Лера, русоволосый ходячий взрыв и наша брюнетка, любительница порядка, даже в танцах группы поддержки. И она великолепно умеет сдерживать свою любовь.

А вот и Серый с Таней, наш рыжий выдумщик, на площадке и в жизни, и сногсшибательная шатенка, третья из группы поддержки и сама надёжность. А вместе они — настоящие вихрь и правильность, наверное, так.

А вон и Костя с ещё одной Леной, наш незаметный шатенистый гений и блонда, которая согрела ему сердце и немного пробудила. Наша вторая певица. Да, они вместе — те самые тень и свет.

И наконец, Вано и Аня, темноволосый джигит и рыжая певица, непредсказуемость и непредсказуемость. Тут вот точно — два сапога пара.

Думаю я, глядя на своих друзей, и пытаюсь так же оценить себя и Асю:

А мы?

А тут просто, две половинки, не противоположности, просто половинки. Её лёгкость, нежность, непредсказуемая сладость и моё сумасшествие… Хорошая пара, правильная, настоящая.

И я улыбаюсь этим мыслям, похоже заражая этим настроением всех вокруг — вокруг теплеет, летит смех, шутки, пары держатся всё ближе, и Ася уже рядом.

Обняла, притянулась и шепчет: — Да ты всех уже с ума свёл. — Я гордо киваю: — Да, я такой. — И она прижимается ещё ближе.

Тут и наши гении подтянулись, с кружка, конечно, — Надя и Миша, красивой бело-чёрной парой прорезали окружающее пространство, ещё мгновение — и они рядом: — Привет, Дан, привет, ребята. — приветствует нас Надя, а Мишка тут же начинает балагурить на пару с Серым. — Да, был один клоун, — думаю я со смехом, — а стало два… — И праздник всё ближе.

— Что, Дан, какие планы на сегодня? — спрашивает меня, как всегда основательный Гриша, я улыбаюсь и отвечаю: — Сперва отдыхаем… потом… отдыхаем, — и громкий дружный смех становится мне наградой. — Ты необычно лаконичен, — комментирует, улыбаясь, Вика, не забывая поднырнуть под руку своего гиганта.

Гриша обнимает её и гордо оглядывает всех, как бы говоря: — Смотрите, завидуйте. — Народ, похоже, сильно позавидовал, и тут же проявился тот самый закон взаимного притяжения…

— Не, Гриша, он, скорее, сегодня лаконично необычен, — хохмит тут же Серый, не отпуская свою Таню, а та улыбается и добавляет: — А мысль-то хорошая, — и так тянет концовку, что у Серого в глазах что-то загорелось.

А я смеюсь и молчу, а Аська шепчет мне: — Ты опять запустил волну, сейчас всех затопит. — Я киваю и делаю вид, что я тут вовсе ни при чём — просто жизнь такая, хорошая и счастливая.

А в разговор тем временем вступает Витя, выдавая: — Ну да, сейчас нас поздравят, девчонки споют, потом потанцуем и… — И снова концовка повисла в воздухе.

Все улыбаются от этого «и», и его Ленка озвучивает общие мысли: — Ну «и», конечно, это «и», — выглянув на мгновение из своей ледяной пещеры.

— Ну так, может, посидим где или у кого? — спрашивает немного не догоняющий момент Костя и получает шутливый тычок в бок от прижавшейся к нему нашей второй Ленки.

Но она тут неожиданно смущается и пытается выйти из положения, задавая дурацкий вопрос: — А что, у кого свободно сегодня? — Расчёт понятен, ну как бы сказать «нет».

Но она не учла отношения внутри нашего маленького, но такого дружного коллектива: — Да, свободно… у меня… у меня… у меня… — летит в ответ, и народ резко смурнеет, ощущая, как рассыпаются планы на вечер и даже ночь, такие нежные и… И мысли просто витают в воздухе: — Вот чёрт, я договорился, родаки к родственникам уехали… — Причём это у всех…

Тут и очень честный, прямой и такой прямолинейный Артём отчаянно заявляет, просто беря огонь на себя: — У меня свободно, родители уехали, давайте соберёмся у меня? — Лера смотрит на него с изумлением, но потом понимает: — Он такой, ну что тут поделать? Только любить. — И подтверждающе кивает, добавляя: — Да, у нас свободно, можно собраться. —

Я улыбаюсь, понимая: — Они друг за друга в огонь и в воду, они правильные, и… надо спасать всеобщее крушение планов. —

— А чего у тебя, у меня тоже свободно. Давайте у меня. — Начинаю я фразу, а Аська, знающая меня, похоже, уже лучше всех тут, с улыбкой смотрит, предвкушая — что сейчас будет? И я не обманываю её ожидания, завершая фразу: — Но, чтобы никому не обидно было, предлагаю собраться завтра, а сегодня отдохнём. Ну и кого, жребий кинем, идёт? — И все согласны, все кивают облегчённо. — Планы спасены, — так и витает в воздухе.

Вано с Мишей в голос смеются, а их подруги, Аня и Надя, так же в голос одобряюще заявляют: — Ну и жук ты, Дан. — Я не успеваю ответить, вместо меня вступает Ася, ещё теснее прижавшись и сказав таким тоном: — Я знаю, иногда… — И снова концовка повисла в воздухе, а ребята почему-то покосились на свои Мечты, как будто спрашивая: — А мы, а мы? — И те тут же успокоили своих повелителей, без слов зашептав: — И вы тоже… иногда… — И тишина повисла в воздухе, какая-то странная, тягучая, сводящая с ума…

— Ребята, есть мысль, — обращаюсь я ко всем, и все внимательно слушают, а я продолжаю: — Смотрите, мы чемпионы, мы, конечно, хороши, но девчонки нас так поддерживали, их огромна… — И все кивают, даже те самые девчонки, все понимают — мы не просто команда… «Мы вместе».

А я продолжаю: — Ну так вот, мы должны показать, что мы вместе. Они нас поддерживали, и поддержим сегодня их. — И все снова согласны, девчонки смотрят с интересом, а я наконец озвучиваю полностью свою задумку:

Сделаем номер, парни, для девчонок — Лена, Аня и Вика поют, ещё одна Лена, Таня и Лера танцуют. А мы устроим шоу с мячами — перепасовка на сцене, красивое ведение, финты, имитация бросков, и всё под музыку. Сможем?

И все кивают — сможем.

Я смотрю на немного растерянных Асю, Надю и Мишу, оставшихся вроде не у дел, и говорю им: — Не волнуйтесь, задействуем всех — мы вместе, только так. — Они кивают, ещё не понимая, а я добавляю: — Миша, у тебя ведь есть камера, и ты её, конечно, притащил? — Тот кивает, начиная понимать, а я продолжаю: — А ты, Надя, ведь не расстаёшься со своей зеркалкой? Ты же про неё забываешь только на кружке, верно? — И ещё один кивок, понимания становится ещё больше, а я наконец заканчиваю озвучивание своей «гениальной идеи»:

Короче так: Девчонки поют и танцуют, в том числе и нашу песню. Мы устраиваем шоу. Миша и Надя снимают всё на камеру и фото, а Ася пишет репортаж, его мы потом опубликуем в нашей газете, может, и повыше получится… Ну а видео сохраним для себя, а может?

И все замерли, поражённые этим масштабом, а из-за спины раздался дуэт знакомых голосов: — Хорошо придумал, Дан. — Это тётя Ира, улыбаясь, и тут же как-то требовательно взглянула на Воронцова, стоящего рядом, а тот рассмеялся и ответил: — И правда хорошо… я поговорю, думаю, мы сможем опубликовать в «Комсомолке» совместный репортаж об одном необычном праздновании в необычной школе необычной команды с громким названием «Данко». Фото приложим, а по видео — подумаем, что-то да и придумаем. —

И тут я понял: — Вот оно, начинается, страна съезжает со старых рельс, и локомотив нашей истории уже разгоняется в то самое светлое будущее… — А дальше было шоу:

Концерт начался, Новый год всё ближе, и отзвенели стандартные номера у ёлочки. Прошёл парад маскарадных костюмов, пролетели поздравления, и вот-вот пришло время наших девчонок — Лена, Аня и Вика на сцене, другая Лена, Таня и Лера рядом. Одни поют, вторые танцуют, всё красиво и трогает за душу.

Спели пару песен, и вот уже начинаются хиты. Ведущий громко объявляет: — Друзья, ребята! У нас сюрприз — наши чемпионы выступят вместе с нашими талантами и что-то покажут. — Все замерли в предвкушении, девчонки отошли чуть назад, расположившись русо-рыже-блондинистой троицей, а рядом с ними наша группа поддержки — чёрно-бело-рыжеватая, как всегда. А впереди наша семёрка, в джинсах, кроссах и рубашках, и с мячами в руках.

Девчонки запели, и мы закрутили круговерть… Мяч летает по сцене, уклоны, рывки и «Островок», с этими словами:

Ты как островок в открытом море Щедро мне подаренный судьбой Островок, островок, островок, островок

А следом уже мы вышли в ведение, имитация проходов и отборов, и… «Прекрасное далёко», которое ясно говорит, да просто кричит — «всё будет хорошо»:

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко, Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь. От чистого истока в прекрасное далёко, В прекрасное далёко я начинаю путь.

Новый фрагмент, скорости увеличились, прыжки и будто бы броски, это Мечта, и «Поверь в мечту» летит со сцены, и… мы верим, и они тоже:

Мы выбираем путь, идём к своей мечте, И надо не свернуть в пути уже нигде. И стоит шаг пройти — заносит время след, Обратного пути у жизни просто нет. И стоит шаг пройти — заносит время след, Обратного пути у жизни просто нет.

И вот наконец финал — наш «Данко», наш гимн, и мы встаём на сцене, выкидываем мячи в зал, вытаскиваем девчонок к себе поближе, Ася, Миша и Надя уже наснимались и написались и тоже уже тут. Руки вылетают вверх, мы дружно кричим: — С Новым годом! С новым счастьем! — А затем хором выдаём вместе с девчонками это самое:

Данко — это сила, Данко — это класс, Данко — режет души, Всё для вас, для вас.

И зал встал, они поют вместе с нами…

Это новая страна рождается, здесь и сейчас… 31 декабря 1985 года, и уже не будет того 1992… Точно не будет.

Летят у меня мысли в голове, когда я вижу эти счастливые лица. И ещё, я отчётливо понимаю, что, если что:

Ничего, щас солнце встанет, Враз разгонит эту хмарь, Мы прорвёмся, мы-то знаем, Похороним всяку тварь.

Это из другой истории, я знаю, но…

А дальше праздник продолжился — танцы, полумрак, эта нежность и… и…

Глава 10 Киев и Ленинград - братья на век

Киев 01.02.86 Чемпионат СССР (матч 1) Школа №25 (Киев) — Школа №33 (Ленинград)

Киев ощущался сразу иначе. Не “ещё один город на выезд”, не “очередная поездка, где мы опять будем шутить, спорить, тащить сумки и пытаться одновременно выглядеть взрослыми и остаться подростками”. Киев ощущался как следующий этаж. Может, потому что сам город был крупнее и внутренне шире. Может, потому что это уже чемпионат СССР, а не школьно-региональная история, пусть и очень живая. Может, потому что даже взрослые вокруг стали чуть собраннее. Без лишних слов. С тем особым спокойствием, которое бывает, когда люди понимают: начался другой масштаб, и теперь многое, что раньше прокатывало на харизме, придётся подтверждать устойчивостью.

Да и вообще, это ведь Киев, как шутили часто, — «мать городов русских». Ну, а если серьёзно, один из древних центров нашей государственности, всё-таки первые четыреста лет тут была столица, ну, вместе с Новгородом, конечно. Потом уже расцвели северо-восточные княжества, и взлетели сперва Владимир, а после и Москва. И ещё лет триста, до основания Санкт-Петербурга, ныне Ленинграда, уже Москва была единоличным лидером страны. Ну, а Пётр I вновь вернул к жизни двуглавую столицу — Москва и Питер, два центра нашей державы, сейчас уже Москва и Ленинград.

Размышляю я, уже сидя в купе, оглядываясь на ребят и тут же привалившись к спинке полки с закрытыми глазами. Они знают — я размышляю, и не трогают в такие моменты…

******************************************************

Да, а у нас-то почти сплошные столицы в чемпионате: Москва и Ленинград — тут всё понятно, и комментарии не нужны… Киев — в реале западная столица страны, контролирующая огромную территорию современной Украины, да и Молдавии, если честно. Вероятный откол — это трагедия для всех, и тут надо сделать так, чтобы подобное стало невозможным. Вильнюс — а это столица Прибалтики, наша витрина на Запад. Там очень велико влияние той самой Европы, и неудивительно: город-то всегда был многонациональным, и представителей той самой Европы там хватало — немцы, поляки, евреи, русские, белорусы и, конечно, литовцы. Долгое время это была одна семья, и надо не допустить изменений к худшему. Одесса — а это просто Одесса, главный порт Чёрного моря? Возможно, и так. Но главное в другом, в той самобытной народности, которая тут сложилась, и это ведь наша народность. Так пусть так и остаётся. И ещё: это ведь тоже столица — столица приблатнённости, хорошего хулиганства, драйва… и это тоже нужно… Саратов — возможно, и столица Волги, правда, Волгоград, Казань, Куйбышев и Горький с этим не согласятся, но Саратов хотя бы в центре, и, в отличие от остальных, он равномерно развит — лёгкая и тяжёлая промышленность, нефтехимия и пищевая. Нигде не первый, но везде хорош, только вот это с ним сыграет плохую службу в одной из реальностей, но не тут, я верю. И наконец — Тбилиси и Баку, ещё две столицы, теперь уже юга страны, Кавказа. Они спорят между собой: за одним — история, за другим — нефть, но пока всё мирно, и я думаю, так и останется. А ещё ведь есть Средняя Азия с Ташкентом, Казахстан с Алма-Атой, Урал с Оренбургом, Сибирь, наверно, с Новосибирском, и Дальний Восток с Хабаровском или Владивостоком. Очередные столицы, и не иначе. Пока они не вышли, но точно будут, они в стороне не останутся, и тогда и страна останется вместе…

**************************************************

Проносятся мысли у меня в голове, и я прихожу в себя…

В дороге команда вела себя, конечно, всё так же по-человечески. То есть шумно, местами идиотски, временами трогательно и довольно честно. Но поверх этого уже лежало новое чувство. Мы ехали не “на выезд”. Мы ехали в чемпионат СССР. Даже сама фраза в голове звучала так, будто требует чуть лучше держать осанку.

Серёжа, конечно, первым озвучил очевидное: — Я, товарищи, считаю, что пора начать вести себя солидно. — Попробуй, — сказал Артём. — Я и веду. Внутренне. — Внутренне ты цирк шапито, — сказал Витя. — Зато мобильный….прозвучал ответ.

Киевский спорткомплекс оказался именно таким, каким и должен был быть объект следующего уровня: больше, строже, люднее. Уже не “все друг друга знают”, а пространство, где ты один из многих, и потому особенно важно быстро показать, что ты здесь не случайно.

Мы шли через холл с сумками, мячами, формой и общим видом “мы вроде школьники, но попробуйте сказать это слишком покровительственно”, когда нас остановила контролёрша. Женщина лет пятидесяти с таким взглядом, что она явно могла одним движением брови навести порядок в очереди, в буфете и, возможно, в отдельно взятом райкоме.

Она сверилась со списком и спросила: — Команда из Ленинграда? — Да, — ответил тренер. — Название? — Школа номер тридцать три, команда “Данко”. Она подняла глаза и посмотрела на нас уже с другим интересом. — “Данко”? Это который сердце вырвал?

Секунда тишины.

И тут же, не меняя выражения лица, она добавила: — Только у нас не вырывайте. У нас дефицит.

Я чуть не подавился воздухом. Серёжа согнулся пополам. Вано отвернулся к стене, чтобы не заржать в голос. Даже Артём, который обычно не разбрасывался смехом, заметно дрогнул лицом.

— Мы постараемся аккуратно, — сказал я. Она посмотрела на меня поверх очков: — Постарайтесь лучше играть. Сердец на всех всё равно не напасёшься.

И пропустила нас.

— Всё, — тихо сказал Серёжа, когда мы отошли. — Всё. Нас окончательно признала советская бытовая мифология. — Я начинаю думать, что название живёт отдельной жизнью, — признался я. — Оно и есть отдельная жизнь, — важно сказал Вано. — Ты просто сосуд. — Не начинай, — попросил я.

Но на самом деле мне это даже нравилось. Потому что в больших поездках такие мелкие реплики чужих людей вдруг работают как странный тест. Пока тебя знают только свои, ты можешь думать о себе всё что угодно. А вот когда чужой человек, вообще не обязанный вникать в твою внутреннюю легенду, зацепляется за название, шутит в правильную сторону и запоминает — значит, образ реально пошёл. В этом и была сила живого языка. Он цепляется быстрее, чем официальные отчёты. Киев вообще быстро показал разницу масштабов. Тут всё было чуть больше: залы, коридоры, толпа, голоса, ожидание, давление. Даже буфет пах не “школой и пирожками”, а полноценным советским спортивным бытом, где кто-то пьёт чай на ходу, кто-то обсуждает судейство, кто-то уже знает, кто фаворит, а кто “интересно посмотреть, но вряд ли”.

И мне очень не хотелось быть для кого-то этим самым “интересно посмотреть”. Хотелось быть теми, кто ломает чужие удобные ожидания.

Витя чувствовал примерно то же, я видел. Он вообще на больших масштабах заводился по-особенному. Иногда это его разносило в лишнюю резкость, а иногда, наоборот, собирало до прекрасной злости. И сейчас, похоже, шёл второй вариант.

— Нормально, — сказал он тихо, больше себе, чем нам. — Пусть смотрят. — Да все смотрят, — ответил Серёжа. — Ты только не начни играть лицом раньше времени. — А ты не начни комментировать жизнь, как будто тебе за это платят. — Когда-нибудь начнут, — мечтательно сказал Серёжа.

Мы двинулись дальше по коридору, и я снова поймал странную смесь чувств. С одной стороны, подростковое “ух ты, вот это уже серьёзно”. С другой — взрослое понимание, что в таких местах не важно, как красиво ты сюда приехал. Важно, как быстро встроился и насколько тебя хватает не только на стартовый кураж.

Киев это проверял сразу. И мне это, как ни странно, нравилось.

_______________________________________________________

— А вот и матч с киевлянами, наш первый матч в начавшемся чемпионате страны, — думаю я, уже стоя вместе с командой на площадке и глядя на соперников:

*******************************************************

Да, как и предупреждал Вик Викич, команда мощная, атлетичная и быстрая. Это чувствуется уже при первом взгляде. И ещё, они исторически уверены в себе, все украинские команды крайне самоуверенны, и это хорошо, это помогает им играть и выигрывать. Киевляне, конечно, особенно. В баскетболе их стиль — скорость, атлетизм, силовая работа и напор, как, впрочем, и в футболе. Да, наверное, и в любом виде спорта, это у них в крови.

*****************************************************

Думаю я, улыбаясь, и матч начинается. И мы полетели — игра на встречных курсах, как и просил, и даже требовал наш главный:

И волны полетели в обе стороны, тут вопрос уже — кто кого перебежит, кто меньше ошибётся, кто точнее отдаст и кто больше забьёт. И Киев как-то сразу стал чуть-чуть уступать — на три наши результативные атаки следовали две их. Мы чуть меньше ошибались, чуть точнее бросали, чуть лучше отрабатывали на щитах и отрывались в контратаках. И счёт постепенно рос. В нашу пользу. Вот Витя принял пас от Серого и рванул под кольцо, его накрыли, но Тёма и Гриша забрали два подбора и всё-таки забили, почти на двоих. Вот Серый отдавал, получал, отдавал, получал, и киевляне привыкли, потеряли дистанцию, а он бросил и попал — три очка. Они ответили, забили, но два… Вот Витя обыгрался с Серым, и тот сбросил мне, а я ушёл от своего и спокойно бросил — ещё два. И тут же перехват Тёмы, сброс Серому, и тот бросает на меня, а я рванул — один против двух, протащил их через всю площадку и забил. И замены, и Костя с Вано на площадке. Костя встал на дугу, ему отдали — бросил мимо, мы отборолись и забрали. Ещё одна атака, уже ближе, но снова о дужку… А Костя не нервничает, и я показываю ему большой палец, мы знаем уже его привычки. И он взорвался: подряд трёхочковый и два средних броска. Очки, очки. Киевляне тоже забивали, но как-то меньше, и вот десять секунд до конца, мы снова перехватили, снова убежали втроём на двух соперников и спокойно разыграли лишнего — мяч метнулся по маршруту: я — Витя — Артём — и снова я. Киев опять терял нас, бросался на подстраховку, снова терял, и в итоге я в полном одиночестве оказался в зоне штрафных. Мяч в руках, небольшой прыжок, вытянулся струной, бросок — и есть, два очка и мои восемнадцать. — Мы победили, — понимаю я, и счёт на табло это подтверждает:

*******************************************************

70:50

*******************************************************

Матч завершается, финальный свисток, и это уверенная победа, а я тут же зачем-то прикидываю вклад наших в общее дело:

*******************************************************

Я — 18 очков Витя — 12 очков Костя — 12 очков Серый — 8 очков Вано — 8 очков Гриша — 6 очков Артём — 6 очков

*******************************************************

— Да, мы команда, — понимаю я и выбрасываю руку вверх, на чистой интуиции крича:

*******************************************************

Спасибо, Киев. Вы супер.

*******************************************************

И тут же сдёргиваю майку, отдавая ближайшему киевлянину, потом обнимаю его и говорю:

******************************************************

Вы классно играли, просто…

******************************************************

И это «просто…» повисло в воздухе, но он понял, сдёрнул свою майку и отдал мне, а потом громко крикнул на весь зал:

*******************************************************

Ленинград и Киев — братья навек. «Данко» — это сила!

*******************************************************

И пошла цепная реакция обмена майками... под наш хор:

*******************************************************

Данко — это класс, Данко рвёт сердца, Тут для вас, для вас…

*******************************************************

И зал встал — матч закончился, жизнь только начинается...

_______________________________________________________

— Да, а это уже традиция, — со смехом думаю я, глядя на сцену:

*******************************************************

В Ленинграде тогда сорвались на концерт «Кино», в Вильнюсе увидели молодого Кинчева и его «Алису», а теперь — Тальков. А я ведь помню их ещё по тем жизням — с Цоем я понял, что рок может не только рвать душу, с «Алисой» — звать вперёд, с «Наутилусом» — заставлять задуматься, а с «Агатой Кристи» — сводить с ума в сладком безумии. А ведь были ещё и Баку с Одессой, показавшие, как поётся городской романс с местным сердцем, и я знаю, куда я потащу ещё ребят… Ну а Тальков — это лирика в том же роке? Или поп-музыке, не важно, это только названия, а тут душа. И потом, в других мирах, всё это вдруг отзовётся в тех странных стихах, которые будут приходить сами, своей собственною волей… Как воля демонов… «мы демоны, смешны, наивны и упрямы…»…

***************************************************

Истерично бьются странные мысли в моём разуме, вперемешку с воспоминаниями о прошлом? Будущем?… чьём-то настоящем… Ребята рядом, заворожённо смотрят на этого парня на сцене, который уже захватил зал. Я знаю, сейчас будут слёзы — у девчонок, конечно, он это умел... умеет, ещё умеет. И вдруг:

*******************************************************

Уже скоро — выстрел, и одним поэтом стало на земле меньше… Перевернулась машина, и одна легенда ушла… А потом ушла и страна… Это связано или нет? Не знаю, но что могу, я сделаю, они будут жить, и страна тоже…

*******************************************************

А этот бородач, ну натуральный принц или князь, уже завёл «Летний дождь»:

*******************************************************

Память уже не жалит, Мысли не бьют по рукам, Я тебя провожаю К другим берегам, берегам.

Несвоевременность — вечная драма, Где есть он и она.

*******************************************************

Народ попал под волшебство этих строк, этой рвущейся на волю души и переживает вместе с ним почти наяву, видя эти картины… несвоевременности, которую создаём мы сами... А следом уже звучит совершенно волшебная... «У твоего окна»:

*******************************************************

Я жал на все педали, В висках стучала кровь. Я так боялся опоздать в страну С названием любовь.

Ах, если б знать в ту пору, Что где-то ты одна. Мне нравится смотреть на город Из твоего окна.

*******************************************************

И каждый понимает — у каждого есть своё окно, где его ждут, надо просто вспомнить… И тут же новая песня, та самая… «Солнце уходит на запад». Тут он её немного раньше, похоже, написал, предвосхищая эти события, но: — Такого тут не будет, — командую себе я, оглядываюсь на ребят, на зал, вижу их глаза и ещё раз: — Такого здесь не будет. — Это почти мантра, волшебство, меняющее реальность, и эти слова остаются лишь словами, красивыми, но словами:

*******************************************************

Она уедет в США, он уедет в Бонн. Я попрощаюсь с ними молча, навсегда… Все бегут на Запад: выездной сезон, И даже солнце каждый день спешит туда.

Солнце уходит на Запад, и убегают за ним Те, кто не знает, что всё в этой жизни имеет исток.

*******************************************************

—Концерт окончен, аллес, адью... финиш, — думаю я, уже выходя с ребятами на улицу. — Скоро поезд, и нам пора. — Понимают все, и вдруг Гриша чётко и жёстко говорит: — Классный певец, за душу трогает, только одно — этого не будет, о чём он поёт... — И все кивают, а я понимаю: «мир меняется, и это мы меняем его».

_______________________________________________________

После Киева ночь тянется длинной чёрной лентой. Окна запотели, за ними — редкие огни, поля и станции, где на секунду вспыхивает свет и тут же исчезает. Поезд стучит ровно, как сердце: “тук-тук”, “тук-тук”. В коридоре пахнет чаем и чем-то копчёным — кто-то опять достал дорожные запасы, будто мы едем не домой, а на Северный полюс. Мы снова двумя соседними купе. Двери открыты: так проще. Вик Викич сидит у себя, но слышит всё. Он из тех тренеров, которые не “контролируют”, а просто присутствуют — и этого достаточно.

Артём вдруг спрашивает, неожиданно прямо, без своей обычной колкости: — Дан, а “теория игр” — это точно не про игры? Я думал, вы там в шахматы режетесь. Серый тут же, не выдержав: — В шахматы режется Витя с судьями. Витя: — Серый! Тренер спокойно: — Витя, не реагируй. Он как комар: если махать руками, будет хуже.

Смеются и я начинаю: — Теория игр — это про выбор в ситуации, где есть другие люди. И у каждого — свои цели. Ты не один в мире. И поэтому “лучший ход” зависит от того, что сделают другие. Костя кивает: — Как в защите: если я шагну сюда, соперник пойдёт туда. — Да, — говорю. — И если ты знаешь, что он так отреагирует, ты выбираешь иначе. Гриша спокойно уточняет: — Это про стратегии? — Про стратегии, про стимулы, про правила, — отвечаю. — И про то, что люди не всегда приходят к лучшему результату даже тогда, когда думают рационально. Вано прищуривается: — Как это “рационально”, но плохо? Я беру самый житейский пример. — Очередь, — говорю. — Вот стоит очередь. Если все стоят честно — всем быстрее. Но появляется один, который пытается пролезть. Если его терпят — он выигрывает, а очередь становится хуже. Тогда другие думают: “раз пролезают, значит, и мне можно”, и начинается хаос. Все рационально защищают себя — и всем хуже. Серый тут же оживляется, переводя опять все к такому понятному спорту: — Ага! Это как когда один начинает “чуть-чуть фолить”, и потом матч превращается в драку. Тренер добавляет спокойно: — И судья теряет контроль, потому что поздно остановил. — Вот, — киваю. — Это тоже теория игр: если правила не применяются вовремя, рационально становится нарушать. Артём хмурится: — Значит, всё зависит от правил? — Во многом, — отвечаю. — Правила задают, что выгодно. Если выгодно быть честным — люди чаще будут честными. Если выгодно быть наглым — будут наглыми. Витя бурчит: — Но люди же разные. — Разные, — соглашаюсь. — Но у большинства поведение сильно зависит от ситуации. Теория игр не отменяет характер, но показывает, как система усиливает или гасит плохие и хорошие качества. Костя тихо: — То есть можно “настроить” систему. — Да, — говорю. — В спорте это делают правилами и судейством. В экономике — законами и стимулами. В команде — дисциплиной и ответственностью. Серый поднимает палец: — Витя, слышишь? Тренер сейчас “настроит” тебя дисциплиной. Витя уже устало: — Серый, ты когда-нибудь устанешь? Тренер спокойно: — Нет. Это устойчивое равновесие.

Смеются, а я ловлю момент и объясняю простую модель: — Есть такой классический сюжет: двоим выгодно сотрудничать, но каждый боится, что другой его “кинет”. Тогда оба выбирают защитный вариант — и проигрывают оба. Это называют “дилеммой заключённого”, но смысл простой: страх и недоверие делают результат хуже. Гриша в ответ спрашивает: — И что, это решается? — Решается, — отвечаю. — Если игра повторяется много раз, если есть репутация, если есть наказание за обман, если есть доверие и прозрачность. Тогда сотрудничать выгоднее. А Вано кивает: — Репутация — это важно. У нас дома так. — Везде так, — говорю. — Просто не всегда это формализовано. И тут же уже Артём подозрительно: — Это всё похоже на “манипуляцию”. — Можно использовать и так, и так, — отвечаю честно. — Можно строить систему, чтобы выжимать из людей выгоду. А можно — чтобы люди могли нормально жить и работать. Теория игр — инструмент. Как нож: можно хлеб резать, можно человека. Тренер тот час комментирует сухо: — В спорте ножом лучше хлеб. Иначе будут проблемы с федерацией. Серый шепчет: — И с КГБ.

Смеются, но осторожно: слово “КГБ” даже в шутке в купе звучит как лишний удар по стеклу.

Я перевожу на спорт: — Вот вам пример из матча. Допустим, соперник привык, что вы боитесь дальнего броска. Он отходит, даёт вам пространство, а сам закрывает проход. Если вы не бросаете — ему выгодно так стоять. Если вы начинаете бросать и попадать — ему приходится менять защиту. Вы меняете его стратегию своими действиями. Гриша кивает: — Заставляешь реагировать. — Да, — говорю. — Теория игр учит думать: “как мои действия изменят действия другого”. Это важно в переговорах, в конфликте, в управлении. Костя тихо добавляет: — И в жизни с людьми. — Особенно, — киваю. — Иногда лучший ход — не “самый выгодный сейчас”, а такой, который создаёт правильную игру на будущее. Витя вдруг спрашивает неожиданно глубоко: — А если другой всегда плохой? Всегда обманывает? Я отвечаю так же просто: — Тогда игра другая. Тогда тебе нужно либо менять правила, либо ограничивать контакт, либо ставить санкции. В реальном мире это делают законами, договорами, контролем. Тренер спокойно: — И дисциплиной. В команде тоже.

Поезд стучит, и разговор постепенно сходит на конкретику: кто как “читает” соперника, как важно не показывать слабость, но и не становиться агрессивным дураком. И мне нравится, что Артём слушает без своей “колючести”: когда объясняешь не терминами, а ситуациями, он становится очень умным.

Я заканчиваю: — Если коротко: теория игр — это про то, как люди выбирают, когда рядом другие люди. И как сделать так, чтобы эти выборы приводили к нормальному результату, а не к войне всех против всех. Серый тут же: — То есть это теория о том, как не жить в нашем купе. Витя с готовностью подхватывается: — Вот! Наконец-то. И Тренер похоже ставит точку: — Не получится. Купе — это неизменяемая среда.

Все смеются, а поезд уносит нас дальше в ночь….

Глава 11 Мы вместе

Ленинград 8.02.86 Чемпионат СССР (матч 2) Школа №33 (Ленинград) — Школа №25 (Киев)

— Ну вот и ответный матч, — думаю я, стоя на площадке рядом с ребятами, глядя на соперника. — Всего неделя прошла, они приехали в гости к нам с ответным визитом, а у нас уже проблемы, — бьются мысли в голове, далеко не панические, но всё же... И я вспоминаю:

— Черт, рука, — вскрикивает Серый, лежа на полу на той самой руке, потом поднимается, морщится и держится за неё, тренировка тут же остановилась, и все столпились вокруг нашего первого номера. Тут примчался и тренер, посмотрел, покачал головой и тут же отправил нашего первого номера к врачу. Тренировка продолжилась, но как-то нервно и в то же время осторожно. Оттренировались, откидались, и на пороге зала нарисовалась парочка — Серый и укоризненно качающая головой Валентина Петровна, наш школьный врач. — Что же ты так, Сергей, неосторожно? — спросила она и потом обратилась к тренеру:

— Виктор Викторович, плохие новости. Сергей руку повредил, похоже, неудачно упал, я же говорила про запястники... Растяжение как минимум, возможно, ушиб или лёгкий вывих. Вроде ничего серьёзного, но точнее скажет рентген. А так, ну вы знаете, минимум неделя освобождения, никакой нагрузки на руку. Серый стоит потерянно, но никто его не осуждает, в глазах у всех одно — «мы сыграем за себя и за тебя, а ты выздоравливай, выходи на площадку, и мы ещё всех порвём». И он виновато улыбается, а потом говорит: — Я быстро, не успеете соскучиться. И тренер тут выдаёт то, что показывает его уровень. — А кто сказал, что ты освобождён? Тренировки как обычно, просто сменим функционал. Будешь мне помогать, заодно и посмотришь, как со стороны выглядит игра на твоей позиции... И Серый кивает обрадованно, а потом вдруг ржёт и выдаёт: — Команда, стройся, «Чапай» прибыл, сейчас приказы раздавать будет. Народ смеётся, и Витёк в ответ ехидно комментирует: — Ну, на «Чапая» ты пока не тянешь, максимум на «Петьку». И Серый тут же соглашается: — Ну, «Петька». Так «Петька», где моя пулемётчица? — Тут я, — тут же отозвалась Таня, уже примчавшаяся проверить своего рыжего рыцаря. И он расцвёл.

— Да, вот так мы потеряли разыгрывающего и приобрели помощника тренера, кстати, очень толкового, — признаю я и тут же прикидываю, что и к чему у нас сегодня, и вообще:

Так, основа сменилась — сегодня позицию разыгрывающего занял Вано, остальные на месте: Витя на месте атакующего защитника, Артём — маленький форвард, я — большой, и Гриша в центре. В запасе один Костя, и наши возможности в темпе немного ограничены. Кстати, рентген не показал ничего страшного: ушиб и растяжение, но, чтобы не рисковать, три недели мы будем без Серого, ну, в матчах точно. К Саратову должен будет вернуться. И ещё, скорее всего, уже через недели полторы тренер начнёт его привлекать к тренировкам, в мягком режиме. Такие дела, но... я чувствую, что Серый растёт, и эта пауза ему на пользу. Надо будет поговорить с тренером, такое вот ноу-хау сделаем: не на три недели, но на неделю можно по очереди выключать ребят из игры и сажать в помощь к нему, с акцентом на свою позицию. Что-то мне подсказывает, что это даст качественный рывок. Надо подумать и поговорить...

Размышляю я, и матч начинается — «побежали». Да, ответка с киевлянами, в первом матче мы их перебегали, и сейчас они, похоже, решили взять реванш. Киев с самого начала рванул на «максималках», но и мы не отстаем, к тому же у нас сегодня несколько иной состав: Вано вместо Серого, и стало больше непредсказуемости, к тому же мы немного изменили схему игры:

Сегодня у нас «вертикалка» один-два-два. Гриша и Костя выдвинулись к кольцу, работают на подборах, заслонах и блоках. Мы с Витей, как локомотивы, тараним оборону в «позиционках» и летим в отрывах. Ну а позади хитрый Вано, который иногда, конечно, заигрывается, но часто отдаёт такие передачи...

И мы снова забиваем чуть больше, но постоянно. Опять всё тот же размен: три на два, во встречных атаках:

И вот Вано после перехвата отдаёт мне, а я тут же рванувшему вперёд Вите. Киевляне не успевают накрыть, тот вылетает под кольцо — и два очка. В ответ они забивают, тоже два. И тут же наша ответка: пришли, встали в «зону», и быстрый розыгрыш. Киев блокирует прорывы, Гриша с Артёмом отодвинули соперника к кольцу, и я бросаю с дуги. Сухой шелест сетки говорит: «Есть три». Ответ киевлян: ошибка в передаче, Артём подобрал, отдаёт мне, я Вите, тот ускоряется, отрывается от своего и... сброс в зону штрафного ворвавшемуся туда Вано. А наш джигит точен. Разрыв потихоньку нарастает, у нас замена: вместо Тёмы выходит Костя и тут же, со второй попытки, кладёт трёхочковый. Киев пытается нагнетать, но очередной перехват, отрыв, теперь я самостоятельно убегаю после паса Вано — и есть два. Прошла почти обратная замена: вернулся Артём, правда, вместо меня, и ребята разыграли позиционку, трёхочковый Кости сорвался, но на подборе Тёма, и он спокойно добивает мяч в корзину. Разрыв всё больше, и я вернулся в игру вместо Кости. Проходит пара атак, мы с Киевом обмениваемся попаданиями, и вот очередной срыв у них, мяч ударяется о дужку после броска их разыгрывающего, Гриша забирает, и отрыв на этот раз не удаётся, сблокировали киевляне. Позиционная атака, спокойный розыгрыш, и в итоге мы выводим под кольцо Гришу, Киев немного запутался в наших комбинациях и неправильно разменялся — против Гриши остался их маленький форвард. Гриша почти на голову выше и спокойно воспользовался своим преимуществом — бросок из-под кольца и очередные два очка. А дальше всё пошло по накатанной, ещё и зал завёлся, не без участия нашей группы поддержки... И вот уже летит:

Данко, Данко.

— И как мы можем не оправдать их надежды? — думаю я и приветственно вскидываю руки... Через мгновение ко мне присоединяются ребята, а следом и судья... матч окончен, мы снова сильнее:

65:48

Застыл счёт на табло, в копилке вновь мои девятнадцать очков, и мы продолжаем чемпионскую поступь. И тут я вспоминаю то, что произошло в конце матча в Киеве. Я тут же сдёргиваю майку, подаю её ближайшему киевлянину, принимаю в ответ его, ребята, наши и их, присоединяются к этому спонтанному братанию, и я выкрикиваю, обняв за плечи соперника:

Спасибо.

И тут же:

Ленинград и Киев — братья навек. Мы вместе.

Ребята, все и зал, подхватывают и уже просто скандируют этот нехитрый, но такой важный лозунг. И в центре отчётливо слышны поставленные голоса наших красавиц, они тянут, ведут эту партию, и я понимаю:

Бред девяностых, всякие самостийности — всё дальше, эти ребята сметут всю напускную шваль и, если надо, как в гражданскую, сбросят снова её в моря. И ещё, если потребуется, безо всяких колебаний одним пинком из страны будут выкинуты всякие там «философские пароходы»... Мы тут хозяева, и не им диктовать нам правила. Время игр заканчивается, это новая мягкая революция идёт... «Наш бронепоезд слишком долго был на запасном пути, и многие забыли своё место...»

Матч закончился, и мы ушли....

И снова кружок, я тут, и мои друзья тоже — Миша и Надя рядом и прямо в предвкушении. — Они чего-то знают, — смеюсь про себя я, здороваясь, и: — Я тоже скоро узнаю. А вот и наши светила врываются в аудиторию. Сегодня Цейтин приходит на занятие с пачкой таблиц, графиков и какими-то подозрительно унылыми цифрами, от которых у обычного человека немедленно начинается тоска. Но у него вид почти торжественный, как будто он принёс не серую макулатуру, а ключ от устройства мира. Терехов, увидев это богатство, качает головой и говорит: — Вот так обычно и выглядит наука до того, как из неё сделали красивую формулу в учебнике. Скучно, пыльно и всё в числах. — Зато честно, — отвечает Цейтин. — Числа, в отличие от людей, врут только при неправильной обработке. Это задаёт тон сразу. Сегодняшняя тема — математическая статистика, и Терехов пишет на доске два слова: «наблюдение» и «вывод». — Между этими двумя словами, — говорит он, — лежит целая пропасть ошибок. Статистика занимается тем, чтобы не падать в неё с разбега. Он объясняет, что главная проблема реального мира — его невозможно целиком уложить на стол и измерить до последнего винтика. Поэтому приходится работать с выборками, с ограниченным числом наблюдений, с кусками общей картины. А дальше уже задача математики — понять, что вообще можно по этим кускам утверждать, а что нельзя. Цейтин подхватывает: — Если увидели трёх шумных идиотов подряд, это ещё не значит, что всё человечество устроено именно так. Хотя соблазн велик. Все смеются, даже те, кто обычно делает серьёзный вид заранее. Потом начинается самая важная часть. Они говорят о том, что статистика — это не просто подсчёт среднего арифметического для отчёта. Это способ отделить закономерность от случайного всплеска, понять разброс, оценить надёжность результата, проверить гипотезу. Терехов рассказывает о среднем значении, медиане, дисперсии так, будто это не унылые школьные термины, а реальные инструменты выживания среди данных. — Среднее без разброса, — говорит он, — это как рассказ о человеке по одной фотографии. Формально информация есть, а по существу почти ничего не понятно. Мне нравится эта фраза. Вообще сегодня всё сказанное удивительно быстро переводится на обычную жизнь. Математическая статистика, если слушать внимательно, выглядит почти как наука против поспешных выводов. А это уже редкая и полезная вещь. Миша, понятное дело, оживляется очень быстро. Там, где можно сравнивать, оценивать и строить по данным рабочие выводы, ему всегда интересно. У него в глазах появляется характерный блеск: он явно уже примеряет всё это к технике, к экспериментам, к каким-нибудь системам измерения, к реальным задачам. Надя слушает тише, но, кажется, даже внимательнее. Её особенно цепляет момент, когда Цейтин начинает говорить о проверке гипотез. Не просто «мы думаем, что так», а «мы имеем основания считать так с известной степенью уверенности». Ей вообще нравится, когда у знания есть порядок, а не только вдохновение. Цейтин объясняет, зачем нужны доверительные интервалы, почему невозможно требовать абсолютной уверенности там, где данные шумные, и как легко получить красивую, но ложную картину, если взять плохую выборку или проигнорировать разброс. — Статистика, — говорит он, — учит скромности. Если, конечно, человек в принципе способен ей учиться. — Практика показывает, — замечает Терехов, — что далеко не все. Потом разговор уходит в прикладную сторону, и тут становится особенно интересно. Они перечисляют, где статистика незаменима: в медицине, в промышленности, в сельском хозяйстве, в социологии, в экономике, в контроле качества, в науке, в вычислительной технике. — Вы думаете, — говорит Терехов, — что программирование — это чистая логика и железная определённость. И очень зря. Как только вы выходите из игрушечных задач и лезете в реальный мир, у вас сразу появляются шум, ошибки измерений, неполные данные, сбои, случайности и человеческий фактор. А значит — статистика. Цейтин кивает и уже без улыбки продолжает: — Придёт время, когда машины будут работать не только с командами, но и с массивами данных. Придётся распознавать закономерности, сравнивать варианты, оценивать достоверность. Без статистики это всё превратится либо в гадание, либо в шарлатанство. Это звучит очень по-настоящему. Не как фантазия о далёком будущем, а как описание того, что уже почти стоит за дверью. Я сижу и думаю, что статистика вообще-то крайне неприятна для самоуверенных людей. Она всё время напоминает: то, что тебе кажется очевидным, может быть шумом. То, что выглядит закономерностью, может быть случайностью. То, что ты назвал истиной, может оказаться просто неудачной выборкой. Миша после очередного примера быстро что-то записывает. У него, похоже, тема уже встроилась в голову как инструмент. Надя чуть хмурится, когда Цейтин разбирает ошибку первого и второго рода, но не теряется. Наоборот — ей явно нравится сама логика осторожности: не делать лишних выводов, пока нет оснований. — В сущности, — говорит Терехов ближе к концу, — статистика нужна не затем, чтобы всё знать точно. Она нужна затем, чтобы знать, насколько неточно ты знаешь. Цейтин удовлетворённо кивает: — А это, между прочим, гораздо полезнее, чем самодовольная уверенность без оснований. Когда занятие заканчивается, у меня остаётся ощущение, что нам выдали не ещё один раздел математики, а прививку от глупости. Не навсегда, конечно — человечество так легко не лечится, — но хотя бы в рабочей дозе. И если впереди действительно будет время больших данных, вычислительных систем, экономических расчётов и машин, которые пытаются что-то «понимать», то без этой прививки там делать нечего.

_______________________________________________________________________________________________

Если бы мне кто-то раньше сказал, что я буду спокойно сидеть за одним столом, где тётя Ира и Павел Воронцов обсуждают школьный спорт, информатику, города, маршруты, университет, газетный язык и организацию будущего так, будто это нормальный семейный вечер, я бы, наверное, насторожился. Не потому, что это невозможно. А потому, что в их исполнении любое спокойное обсуждение всегда пахло будущим. Лёгким. Вежливым. Без заговорщического шёпота и тайных зловещих интонаций. Но будущим. В тот вечер как раз так и было. Не официальный разговор, не встреча «по делу», не кабинетный сюжет. Просто тётя Ира пригласила Воронцова «зайти на чай, раз всё равно рядом», а я по факту оказался в эпицентре очень интеллигентного конструирования реальности. Снаружи всё выглядело прилично: стол, чай, что-то к чаю, ирония, никакой тяжёлой серьёзности. Но смысл шёл вполне рабочий. Воронцов рассказывал, как двигается идея по лиге, где есть интерес, где пока тормозят, кому нравится спортивная витрина, а кому больше интересен образовательный довесок, потому что через него всё выглядит современнее, разумнее и полезнее для отчётов. Тётя Ира слушала так, как умеют слушать только очень умные взрослые женщины: не перебивая, почти не нажимая, но в нужных местах задавая ровно те вопросы, после которых всё лишнее из речи собеседника исчезает само. — Если вы хотите, чтобы проект жил не как сезонная вспышка, — сказала она, — нужно сразу думать не только про турнирную часть. Нужен язык, через который он будет восприниматься как нечто большее, чем спортивная активность при хорошем стечении людей. — Именно, — кивнул Воронцов. — Поэтому мне и нужен не просто баскетбол. Мне нужна связка: спорт, школа, город, университет, техника, будущее. — И дети, которым это не скучно, — добавила она. — И дети, которым это не скучно, — согласился он. Я сидел чуть в стороне и молчал. Не потому, что нечего было сказать. Скорее потому, что в такие моменты полезнее слушать, как взрослые собирают из твоей живой подростковой жизни схему, в которой уже видны уровни выше твоего текущего роста. В какой-то момент разговор, конечно, добрался и до меня. — Дан у нас удачная сцепка, — сказал Воронцов. — Играет, думает, не боится нового, при этом не выглядит кабинетным чудом. Это редкая комбинация. — Вы его сейчас хвалите или ставите на витрину? — уточнила тётя Ира. — Я его сейчас берегу от того, чтобы он ушёл только в одну сторону, — ответил Воронцов. Я хмыкнул: — Спасибо. Очень уютно себя чувствую в формулировке. — Привыкай, — сказала тётя Ира. — Талантливым мальчикам редко дают спокойно полежать. — Я не лежу, я иногда пытаюсь жить. — Это мы и поддерживаем, — невозмутимо ответила она. Воронцов откинулся на спинку стула, помолчал секунду и вдруг сказал: — Вообще это всё начинает складываться почти как программа «Данко»: светить и не сгорать. Повисла тишина. Потом я медленно повернул голову: — Простите, а это вы сейчас серьёзно? Тётя Ира прикрыла глаза. Явно чтобы не засмеяться первой. Из кухни послышался какой-то звук — кажется, чашка чуть звякнула о блюдце. И тут мы всё-таки хмыкнули. Все. Даже Воронцов, который, похоже, сам понял, что выдал фразу на грани между умной метафорой и слишком красивым заголовком. — Нет, — сказал я. — Так нельзя. Это слишком в лоб даже для нашей школы. — А мне нравится, — сказала тётя Ира. — Очень советское. И при этом почти живое. — «Почти живое» — страшный комплимент, — заметил я. — Но точный, — сказал Воронцов. — Я вообще не про лозунг. Я про принцип. Если ребёнку дают яркость, движение, сцену, задачи, внимание — нужно ещё и научить его не сгореть от всего этого. Не раствориться в роли. Вот тут стало уже совсем не смешно. Точнее, смешно тоже, но глубже. Потому что это и правда была одна из главных опасностей. Не только моя. Вообще любой растущей подростковой истории. Когда тебя начинают замечать, легко влюбиться в отражение. В образ. В ожидание. И потерять изнутри спокойную опору. Тётя Ира посмотрела на меня своим обычным взглядом «я сейчас ничего не навязываю, но всё уже вижу». — Потому и хорошо, что у него две линии, — сказала она. — Баскетбол и голова. Одно сожрёт — второе вытащит. — И наоборот, — добавил Воронцов. Я вздохнул: — Очень приятно быть обсуждаемым как комплексная система. — Не жалуйся, — сказала тётя. — Это лучше, чем быть обсуждаемым как проблема. Что, в общем, тоже было совершенно справедливо. Дальше разговор ушёл в более прикладные вещи. Кто с кем будет связываться. Как лучше подавать тему школ с техническим уклоном. Как не превратить всё это в сухую официальщину. Как не перегрузить детей «представительской функцией», от которой любой живой проект быстро тухнет. И я слушал, как два очень умных взрослых человека разговаривают без пафоса и без игры в загадочность — просто качественно собирают пространство, в котором нам потом жить. Это было почему-то очень успокаивающе. Потому что да, меня подхватывало. Да, масштабы росли. Да, в этом было много взрослого интереса. Но рядом всё-таки были люди, которым не нужен был просто красивый мальчик-символ, на которого можно навесить сюжет. Им нужна была живая конструкция. А в живой конструкции человеку всё-таки оставляют право быть собой. Даже если временами называют это программой «Данко». Что, честно говоря, я Воронцову ещё припомню.

_____________________________________________________________________________________________

А вечером грянула вечеринка, наши все тут в полном составе: команда, девчонки, Миша и Надя. Играют шарпы, и все по парам, танцуют пары, кипят сердца... И в душе такое, когда обнял свою рыжую мечту, что это можно описать только в стихах:

Intro: Эти глаза напротив Эта Мечта не против Кружится в танце Сердце Открылась та в Счастье дверца

Hook: И замечтались оба И раздаётся снова Я ведь Люблю Тебя Ты ведь Мечта моя

Chorus: Снова поют Сердца Радостна тут Душа Ты ведь Мечта моя Я ведь Мечта твоя

Verse: Ты тут опять смеёшься Наглый, ну наглый ты Снова ко мне ты жмёшься Наглый, ну наглый ты Губки опять сладки Наглый, ну наглый ты Ручки ну так нежны Наглый, ну наглый ты Столько разлилось Счастья Наглый, ну наглый я Напрочь тут смыло ненастье Просто счастливый я

Pre-Chorus: Эти глаза напротив Эта Мечта не против Кружится в танце Сердце Открылась та в Счастье дверца И замечтались оба И раздаётся снова Я ведь Люблю Тебя Ты ведь Мечта моя

Chorus: Снова поют Сердца Радостна тут Душа Ты ведь Мечта моя Я ведь Мечта твоя

Verse: Кружимся в танце снова Музыка тянет Сердца Это заветное слово Это моя ведь Мечта Она вдруг прижалась и шепчет Прямо тут душу ласкает И вот куда-то уж тянет Точно ведь душу ласкает Глазки — она ведь Мечтает Нежностью Душу ласкает Свою — сейчас открывает Душа ведь тут Душу ласкает Люблю — тут звучит, тут звучит Громом небесным звенит

Pre-Chorus: Эти глаза напротив Эта Мечта не против Кружится в танце Сердце Открылась та в Счастье дверца И замечтались оба И раздаётся снова Я ведь Люблю Тебя Ты ведь Мечта моя

Chorus: Снова поют Сердца Радостна тут Душа Ты ведь Мечта моя Я ведь Мечта твоя

Verse: А я тут обнял Мою Рыжу А я целовал Ту бестыжу А я прошептал — Я Люблю А я так Мечтал — Я Люблю С ума я сходил — Я Люблю Я в Счастье тащил — Я Люблю В ответ услыхал — Я Люблю А я целовал — Я Люблю Всё так, как Мечтал — Я Люблю И любит она.... Мы Люблю? Неправильно, может быть, это Но правильно — это, да, Это Отступят тут правил враз Когда тут звучит всякий раз Я Люблю Я Люблю Я Люблю

Outro: Эти глаза напротив Эта Мечта не против Кружится в танце Сердце Открылась та в Счастье дверца И замечтались оба И раздаётся снова Я ведь Люблю Тебя Ты ведь Мечта моя Снова поют Сердца Радостна тут Душа Ты ведь Мечта моя Я ведь Мечта твоя

Глава 12 Волга и.... рыба?

САРАТОВ 01.03.86

Чемпионат СССР по баскетболу среди школ Пятый тур Школа № 17 (Саратов) — Школа № 33 (Ленинград)

____________________________________________________

Саратов встретил нас ветром. Не каким-то особенно поэтическим, а нормальным, честным, речным, мартовским ветром, который сразу сообщает приезжим: здесь Волга рядом, город живёт в своей широте, и, если ты рассчитывал на мягкую южную ласку, то зря.

— Хорошо, — сказал Гриша, когда мы вышли.

Это у него по-прежнему считалось глубокой аналитикой.

— Тебе везде хорошо, где можно стоять молча и не падать, — заметил Серёжа.

— А тебе везде шумно, — ответил Гриша.

Это было неожиданно, метко и потому особенно ценно. Мы с Вано переглянулись с искренним уважением.

Саратов вообще довольно быстро раскрылся как город, в котором всё чуть проще на поверхности, чем в столицах, но от этого не менее интересно. Здесь было меньше напряжённого «смотрите, мы большие», зато больше живой бытовой фактуры. Люди охотнее вступали в контакт, проще комментировали происходящее и не так стеснялись быть непосредственными.

Для команды это было идеально. Потому что любой выездной быт рано или поздно превращается в комедию. Вопрос только — какого качества.

У нас с качеством пока всё было неплохо. Началось с размещения.

Гостиница оказалась из тех, где мебель живёт собственной биографией, коридоры пахнут сразу всем временем советской внутренней поездочной жизни, а дежурная на этаже умеет одним взглядом разделить людей на «эти будут нормальные» и «за этими потом проверяй подоконник».

— Документы, — сказала она.

Тренер протянул бумаги.

Она просмотрела список, остановилась на названии и спросила:

— «Данко»? Это кто ж вас так назвал?

— Жизнь, — мгновенно сказал Серёжа.

— Литература, — сказал я.

— Самодеятельность, — буркнул Артём.

— Хорошая, — неожиданно одобрила дежурная. — Запоминается.

— Спасибо, — сказал Вано. — Мы старались.

— Вы старайтесь кровати не ломать, — невозмутимо ответила она. — А запоминаться и без вас есть кому.

Расселение, конечно, пошло не без приключений. В одной комнате не закрывалось окно. В другой что-то подозрительно дребезжало. В третьей Вано немедленно объявил, что именно здесь «самая творческая акустика», на что Артём ответил, что, если он начнёт проверять акустику голосом после отбоя, то узнает и о другой — о звуке собственного падения с кровати.

Потом была столовая. И вот там Саратов окончательно вступил в жанр.

Буфетчица, крупная, быстрая и с живыми глазами, которые сразу сказали мне: эта женщина за день видит людей больше, чем некоторые чиновники за месяц, и понимает о них тоже больше, посмотрела на нас и спросила:

— Спортсмены?

— Почти, — ответил Серёжа. — Ещё школьники.

— Это хуже, — сказала она. — Спортсмены хотя бы уже знают, сколько едят.

— Мы тоже знаем, — сказал Вано. — Много.

— Это я и вижу, — ответила она, даже не моргнув.

На Волге, конечно, нас тоже немного продуло — и в прямом, и в символическом смысле. Потому что любой город у большой воды почему-то сразу заставляет говорить чуть тише внутри. Даже если снаружи у тебя всё ещё Серёжа, Вано и половина команды, не понимающая, как можно просто стоять и смотреть.

А потом, уже вечером, рванула настоящая выездная комедия. Кто-то перепутал этаж. Кто-то занёс сумку не в ту комнату. Кто-то начал искать мяч, который всё это время лежал на самом видном месте. Кто-то решил, что полотенце — его, а оно оказалось «общественное, но не совсем».

И всё это происходило под аккомпанемент тренерского: — Я сейчас никого не убью, но это не точно.

При этом команда, что меня порадовало, уже умела жить в таком хаосе без настоящего развала. Никто не обижался всерьёз. Никто не раздувал ерунду. Подкалывали, да. Спорили, да. Но уже как свои.

И именно это делало любые выезды не нагрузкой, а частью большого дела. Не «поездка на матч», а жизнь общую и команда, как известно, по-настоящему проявляется не в стартовой пятёрке. Она проявляется в том, как делит узкий коридор, чайник, окно, тумбочку и последние спокойные пять минут перед сном.

______________________________________________________

— Ну вот и матч, очередной, уже пятый, пришёл, — думаю я, сидя в раздевалке на предматчевой установке и немного посмеиваясь про себя.

Но тут же беру себя в руки и подвожу предварительные итоги:

*****************************************************

Да, четыре матча сыграны, четыре победы, дома и в гостях. Обыграны совсем не слабые Киев и Вильнюс, и можно было бы сказать, что мы уже обеспечили себе второе место в стартовавшем первом чемпионате СССР по школьному баскетболу, но не всё так просто, и впереди далеко не проходные соперники: … хитрые и умеющие играть в баскетбол тбилисцы; … горячие и эмоциональные бакинцы; … непредсказуемые и очень опасные одесситы; … упорные и умеющие терпеть саратовцы; ... и, наконец, москвичи, элитная команда и вечное противостояние Москвы и Ленинграда.

******************************************************

Проносятся мысли у меня в голове, и я прислушиваюсь к тренеру:

— Так, ребята. Соперник у нас, конечно, не элита, но они играть умеют, и это Волга, они не сдаются. Когда-то белые штурмовали Царицин и не смогли его окончательно взять, потом немцы легли под Сталинградом. А ведь это всё Волга, они не сдаются, у них это в крови, и они будут играть до последнего. Команда хорошо организована, атакуют и обороняются неторопливо, но все. Так что отнеситесь к ним серьёзно, они могут преподнести сюрприз, как в прошлом году, когда местный «Спартак» под руководством местной знаменитости — Родионова — выиграл Спартакиаду. Это серьёзно. Кстати, главный тренер местного «Спартака», Владимир Родионов, будет сегодня на матче — хочет посмотреть. План на игру обычный — играем в темпе, замены плановые. В атаке стараемся максимально быстро пройти до половины соперника: или отрыв и на кольцо, или встаём в зону и быстрый розыгрыш.

Озвучил он и замолчал — всё понятно.

И мы начинаем матч, привычная схема: Гриша под кольцом, я и Артем — подвижная пара между зонами, и Серый с Витей — не менее подвижная дуга.

Игра началась, саратовцы пытаются играть аккуратно, точно отдавать и минимизировать потери. Частично это им удаётся, но лишь частично. Мы начинаем продавливать, больше на классе. Саратовцы не успевают, и счет медленно растёт в нашу пользу. Ещё пара минут, и тайм закончен — пока 30:22, мы ведём. И финал первого тайма... отдых…

Второй тайм начинается аналогично, у нас на площадке основная пятёрка, и минуты три-четыре мы отбегаем. И сразу становится ясно: саратовцы завелись, не хотят проигрывать, жёсткости добавилось. Нет, игра не грубая, но жёстко... жёстко.

Вот врезались в Витю, остановив проход. Потом заехали мне локтем в бок, я чуть не отмахнулся, но Артём в своём ключе, он тут выскочил, словно чёрт из табакерки, и «полаялся» с нарушителем.

— Он всегда такой, всех защищает, — думаю я. — Даже Гришу, который на голову выше и Вано. От которого вообще иногда надо защищать противника, горячий «грузинский» парень.

Схлопотали в итоге оба «технические»: и Артём, и соперник. А игра продолжается, и я подхожу к Вите и незаметно показываю два пальца. Тот кивает: «понял», это отработанная комбинация. Одна из наших новых «фишек».

И полетели:

*****************************************************

Гриша начинает активно бродить у трёхсекундной зоны, а все остальные отскочили на дугу, выстроившись слева направо — я, Серый, Витя, Артём. И началось: перепасовка и трёхочковый одного из нас, ещё пара срывается набегом на кольцо, и четвёртый страхует отрывы. Уже неплохо, но это ещё лишь половина замысла, а вторая половина — прорыв с мячом к кольцу, после имитации броска. И парадокс схемы в том, что у нас все четверо бросают, и все четверо убегают. А противник попадает в дикий «раздрай», он не понимает, что делать именно сейчас — или блокировать проход, а тут нужна дистанция, или накрывать бросок, а вот тут дистанция вредна.

И они ошибаются: ...Бросок Серого — и три очка. Саратовцы не забили, и мы в ответ играем уже по-иному, я срываюсь в прорыв и забиваю. А следом снова перехват, доходим до чужой дуги, и бросок Артёма. Точно. Следом саратовцы забивают, но и мы отвечаем в прорыве, уже Витя…

**************************************************

— Немного оторвались, — думаю я, и замены: вместо меня и Серого на площадку вышли Вано и Костя.

И снова всё началось... Так и играем, так и играем. И вот финальный свисток, фиксирующий нашу победу:

*****************************************************

48:70

*****************************************************

—Ну что же, — думаю я, — немного можно отдохнуть и даже прогуляться по городу…

____________________________________________________

— Саратов, Саратов, одна из столиц Волги, ключевого вообще региона России, — думаю я, уже идя по центральной улице этого довольно старинного города — улице, или проспекту Кирова. Его ещё называют Саратовский Арбат.

И мысли, мысли, мысли:

******************************************************

А Саратов вообще интересный город, и регион тоже — и промышленный центр, и сельское хозяйство развито. Тут нефтехимия, машиностроение, авиационная промышленность — знаменитый яковлевский завод. И в то же время, именно Саратов — один из центров опытного растениеводства с прицелом на те самые твёрдые сорта пшеницы. Тут опытные хозяйства расположены, целые институты и семенной фонд. Не зря этот город, почти миллионник, упорно спорит со своими соседями — Волгоградом, Казанью, Куйбышевом и Горьким — за звание столицы Поволжья. И ведь трудно кого-то выделить, все четыре города, безусловно, важны для страны. А когда-то, до революции, Саратов был купеческим городом, ещё в области традиционно много немецких поселений, ну, было. Даже республика Немцев Поволжья существовала когда-то. Важный город, важный.

*******************************************************

Подвожу итого я своим размышлениям и обращаю внимание на окружающую меня действительность:

*******************************************************

Саратов, Волга, красивые девчонки, и скоро Восьмое марта.

*******************************************************

Проносятся мысли у меня в голове, и тут же выстраиваются странные ассоциативные цепочки:

*******************************************************

Волга... Подарок... Рыба... Восьмое марта... Пикник

*******************************************************

И я киваю сам себе, громко поздравляя «себя гениального»:

*******************************************************

Да... это круто.

*******************************************************

— Я с тобой согласен, но что именно? — немедленно включается в разговор Серый, а остальные напряжённо смотрят: — Народ, скоро Восьмое марта. Предлагаю вытащить девчонок на пикник. Кто за?

Все шумно соглашаются, а я продолжаю: — Надо сделать всё красиво, а что красивее шашлычков из настоящей волжской рыбки?

Все загораются идеей, но практичный Гриша со сомнением спрашивает: — А рыбу мы как наловим? Днём она как-то не ловится, а вечером мы улетаем.

Все кивают и смотрят на меня, а Артём и вовсе заявляет: — Хорошая мысль, только где удочки возьмём?

И снова все смотрят на меня, как будто я должен прямо сейчас, жестом фокусника, вытащить из кармана те самые удочки.

Но я поступаю проще:

*******************************************************

Так, народ, поступим как взрослые ответственные товарищи, и вообще, вы ведь помните — Комсомол никогда не сдаётся?

*******************************************************

Все кивают, и я распределяю роли:

*******************************************************

Так, Вано и Серый, надо переговорить с местными таксистами, тут, по-моему, земляки чьи-то подвязались, и выяснить — где можно по-быстрому купить свежую рыбу? Артём, Витя, Костя и Гриша — страхуют фланги, чтобы таксисты не сбежали. Я руковожу.

*******************************************************

И все кивают, согласны. Мы срываемся на переговоры к местным таксистам…

*******************************************************

Ну вот, прошло полчаса, и наша кавалькада из двух «шестёрок» Жигулёвского производства рванула на юг от Саратова.

*******************************************************

Странны пути господни. Меня опять несёт в те места, где был в одной из реальностей — тот самый Красноармейск, точнее, рядом с ним — Луганское. Я помню, оттуда возили рыбу к нам...

Думаю я, и вдруг меня пробивает:

*******************************************************

Хорошо ещё не на Лысые Горы, недалеко от них не так давно родилась одна рыжая девчонка, ставшая странной судьбой одному странному поэту…

*****************************************************

И меня почти переклинило, вспомнились снова эти черты, эта рыжесть, эта нежность и... всё-таки отпустило:

*****************************************************

Ладно, всё. У меня есть Аська... Моё спасение... хоть тут…

*****************************************************

И я улыбнулся, вспомнив другие... черты... нежность... рыжесть.

Сидящие сзади Витя и Артём синхронно спросили: — Всё нормально, Дан?

А я только кивнул в ответ, правда, чуть позже подтвердил и словами: — Всё хорошо, ребята, всё хорошо. Просто вспомнилось кое-что, но то уже прошлое.

И они тоже кивнули.

— Хорошие ребята, помогут, но в душу не лезут, — понял я. — Правильные.

И мы приехали — то самое Луганское, тот самый двор. Постучали, зашли, спросили...

И нас провели в настоящий кладезь даров Волги:

*******************************************************

Большой двор, расстеленный на полу брезент, и на нём рыба, много и разная.

*******************************************************

Хозяин стоит, разговаривает о чём-то с привезшими нас таксистами и, правда, почти земляками Вано, ну, по Кавказу точно, и посматривает на нас, а мы стоим и обозреваем это богатство.

— Явно свежий улов, — думаю я, и хозяин, крепкий русский мужик средних лет, просмоленный,ну словно чёрт, подтверждает это: — Утром привезли, только поймано. Хороший улов.

И я соглашаюсь: — Хороший улов.

И тут же задаю немаловажный вопрос, увидев самое «вкусное»: — Я смотрю, осетринку поймали? Продаёте, и почём?

Тот улыбается и кивает головой в знак согласия: — Да, половину отдам, по пять рублей за килограмм, килограмм двадцать тут наберётся.

И я тут же делаю стойку: — Возьмём всё, взвешивайте.

И тут же добавляю, увидев не менее интересное: — Я смотрю, налим каким-то чудом в Волгу заплыл? Я бы взял?

Тот с уважением смотрит на меня и отвечает: — Килограмм тридцать отдам, по три рубля.

И я киваю: — Берём.

И тут же: — Десяток штук судака я тоже возьму.

И хозяин кивает, начиная собирать наш заказ:

******************************************************** ….Двадцать кило осетрины по пять рублей за килограмм. ….Десяток трех килограммовых налимов по три рубля за килограмм. ….И столько же, десяток полуторакилограммовых судаков, по 2 рубля за килограмм.

********************************************************

Итого шестьдесят пять килограмм рыбы за двести двадцать рублей, но хозяин делает скидку, и мы сходимся на двух сотнях.

Ребята молчат, только приняли участие в погрузке и расходах….

Уже позже, перед выездом, Витя спросил: — Дан, а зачем столько?

И я рассмеялся, ответив:

********************************************************

Всё продумано, Витя, всё продумано: По налиму и судаку, возьмёте домой, родных угостите. Это настоящая речная рыба, ну и по паре килограмм осетрины поделим так же. А остатки, по три тушки налима и судака, да пяток килограмм осетринки, мы пожарим на пикнике. Девчонки будут довольны, такого Восьмого марта у них, думаю, ещё не было, а дальше будет— только лучше. И им только лучшее. Правда?

********************************************************

И все кивнули — «правда». А я снова улыбнулся:

********************************************************

Мы вместе, мы не забыли ни про кого — девчонки, тренер, всех угостим. Мы ведь семья, настоящая большая семья... А дотащить? Дотащим, подумаешь, по десятку килограмм на человека, и больше таскали.…

********************************************************

И машины рванули обратно в Саратов, по этой степной, ещё холодной дороге, а скоро уже железная птица унесёт нас вместе с дарами велико реки в Питер…

________________________________________________________

Самолёт из Саратова гудит ровно, как будто везёт не детей-спортсменов, а груз ответственности. Шум моторов съедает половину слов, поэтому разговор получается спокойнее: хочешь не хочешь, а говоришь ближе и тише. И это даже полезно — меньше бравады, больше смысла.

Мы рассажены кучно, тренер чуть впереди, как будто своей спиной держит дисциплину. Сумки вместе с рыбой, или рыба в сумках, сданы как багаж, и тренер только посмеялся, уважительно посмотрев почему-то именно на меня, и произнеся странную фразу: — Да, похоже, из Баку будем везти барана, а и Тбилиси вино.

Серый тут же подхватил тему и даже развил, предположив, что из Одессы мы повезём юмориста, но Вик Викич осёк его коронной фразой: — Нам одного достаточно, «Буцефал» двоих не вывезет.

Все заржали, а Серый в ответ попытался в начале полёта разыграть спектакль «а если крыло отвалится», но Вик Викич посмотрел на него так, что Серый резко вспомнил: у юмора тоже есть лимит.

Костя, как обычно, задаёт вопрос первым — тихо, но по существу: — Дан, а «Матстатистика»... это же просто таблицы. Зачем она вообще нужна?

Я киваю: — Таблицы — это внешний вид. А смысл в другом: матстатистика — это умение делать выводы, когда у тебя нет полной информации. Когда ты видишь только кусочек реальности.

Артём хмыкает: — Мы и так выводы делаем. Без математики.

— Делаем, — соглашаюсь. — Вопрос — насколько часто вы ошибаетесь. Человек любит видеть закономерность там, где её нет. И любит игнорировать закономерность там, где она есть.

Витя оживляется: — Это как?

— Пример, — говорю. — Ты попал два броска подряд. И думаешь: «Пошла серия, я сегодня бог». Начинаешь бросать в неудобных ситуациях. И потом серия кончается, а ты уже наделал лишнего.

Серый тут же: — Витя, узнаёшь себя?

Витя: — Я не такой!

Тренер спокойно: — Такой.

Смеются.

— А вот статистика, — продолжаю я, — учит: серия из двух — это не доказательство. Чтобы понять, что у тебя реально изменилось качество, нужна выборка.

Костя кивает: — То есть много бросков.

— Да, — говорю. — И ещё важно: не просто «много», а в сопоставимых условиях. Потому что есть смещение.

Артём настораживается: — Смещение — это когда тебя «сдвинули» в статистике?

— Почти, — улыбаюсь. — Смещение — когда данные собраны так, что вывод получается неправильный. Например, ты считаешь, что у соперника слабая защита, потому что видел их матч с аутсайдером. А против сильных они закрываются иначе. Ты видел не то.

Гриша кивает: — Контекст.

— Именно, — говорю. — Статистика без контекста — как видеозапись без звука: что-то видно, но смысл может быть другим.

Вано спрашивает: — А что там делают конкретно? Какие инструменты?

Я объясняю простыми словами: — Есть среднее — «в среднем сколько». Есть разброс — «насколько гуляет». Есть доверие — «насколько мы уверены». Есть гипотезы — «мы думаем, что так», и проверка: «а данные это подтверждают или нет».

Серый вздыхает: — Гипотеза: Серый красавчик. Проверка покажет?

Тренер: — Проверка уже показала отрицательный результат.

Смеются.

Я продолжаю: — Статистика ещё учит не путать причину и совпадение. Вот, например, кто-то надел новые кроссовки и сыграл хорошо. Он решает: «Кроссовки приносят удачу». Это смешно, но взрослые люди так же думают про экономику, про политику, про управление.

Артём кривится: — Ну да, люди суеверные.

— Не только суеверные, — говорю. — Просто мозг устроен так: он любит простые объяснения. Статистика заставляет быть честнее: «У меня есть данные, но они не идеальны; вывод вероятностный».

Гриша спрашивает: — Это и есть «вероятностный»?

— Да, — отвечаю. — Ты говоришь не «точно так», а «скорее всего так, с такой-то уверенностью». И это, кстати, взрослая позиция. Потому что «точно» обычно говорят либо дураки, либо продавцы.

Серый обиженно: — А я?

Тренер: — Ты — продавец шуток.

Я привожу пример, который им близок: — Вот тренер оценивает игрока. Можно оценить по одному матчу — и ошибиться. Можно по сезону — точнее. Можно ещё учитывать соперников, роли, минуты на площадке. Это уже статистика: не «мне кажется», а «вот данные».

Тренер кивает: — Я бы хотел, чтобы нам давали такую статистику регулярно. А не «он вроде старался».

Серый: — Я старался.

Тренер: — Это заметно только тебе.

Смеются, но без злобы.

Я заканчиваю: — Матстатистика — это прививка от самоуверенности. Она делает человека осторожнее, но сильнее. Потому что он меньше принимает решения на эмоциях и больше — на картине мира.

Самолёт гудит. Кто-то зевает. Но я вижу: даже у Вити в глазах появляется понимание, что «цифры» — это не скука, а способ не попадать в глупые ловушки.

Глава 13.1 Баскетбол и 8 марта, и не только

08.03.86 Чемпионат СССР по баскетболу среди школ Шестой тур Школа № 33 (Ленинград) — Школа № 17 (Саратов)

—Ну вот и ответный матч, — думаю я, сидя в раздевалке и слушая вполуха Вик Викича, и тут же прикидываю:

***************************************************

Ну да, пока идём неплохо — пять матчей, пять побед, и мы первые. А за нами погоня — Москва и Вильнюс, но прибалты уже почти отвалились, и, если мы сами не привезём себе проблемы, им нас не догнать. Всё-таки две наши победы в очных матчах позволили нам оторваться. А вот Москва идёт «ноздря в ноздрю», и очень похоже на то, что это вечное противостояние Москвы и Ленинграда будет завершено только в конце турнира. А пока мы первые, они вторые, и у них тоже семь побед в семи матчах.

****************************************************

Думаю я, а тренер закончил «накачку», и мы пошли играть. — Сегодня всё привычно, — несутся мысли в голове и тут же расшифровывают:

***************************************************

Мы только недавно сыграли с Саратовом, выиграли, хотя и не без труда. И вот теперь ответный матч. Вообще, организаторы придумали очень интересную схему: практически совместились эффекты кубка и чемпионата, длинного турнира и игр на выбывание. У нас, конечно, турнир: восемь команд и по два матча каждого с каждым. Все признаки чемпионата, но матчи играются сдвоенные: на матч дома следует ответ в гостях и наоборот, причём сразу, через неделю, а это уже признаки кубковых баталий. И в итоге, как нам объяснили схему чемпионата, мы играем, конечно, чемпионат со всеми атрибутами, набором очков и местами, зависящими от этого. Но по итогам чемпионата определится чемпион, а ещё будет матч за звание абсолютного чемпиона — между первой и второй командой турнира. И все эти новшества явно пошли на пользу. Я думаю, и взрослые команды присмотрятся: посещаемость-то наших матчей никак не меньше, чем у них.

********************************************************

Пронеслись мысли, и мы начали:

********************************************************

Стартовая пятёрка на площадке, сегодня мы играем более классическую схему: центр — Гриша, рядом с ним двое — я и Артём, за спиной у нас разряженное пространство, у нас задача — сдвинуть защитников волжан к кольцу, и в итоге они не успевают накрывать проходы в штрафную. И наши маленькие разыгрались... Вот Витя промчался, подхватил мяч после моего сброса и забил. А следом и Серый отметился трёхочковым. Мы всё взвинчивали и взвинчивали темп, пошли плановые замены — Гриша и Серый ушли, а на площадке появились Костя и Вано. Мы тут же сменили схему, начали играть без центрового, но с мощной подвижной передней линией. Я, Костя и Артём обеспечили давление внутри дуги, а Витя с Вано то бросали, то летели в прорывы. Волжане окончательно запутались, и тут мы снова всё поменяли: Гриша вернулся вместо Артёма, Серый сменил Витю, а следом и мы с Костей отошли на дугу, утянув за собой пару защитников. В итоге Гриша остался под кольцом один на один с саратовским центром. И мы начали отрабатывать новую схему: ...Дальние броски сразу с четырёх зон. ...Передачи на Гришу, который раз за разом оказывался один в одного... ...Прорывы с дуги к кольцу... И Саратов не успевал подстроиться, счёт медленно, но верно рос…

*****************************************************

И вот финальный свисток зафиксировал итоговый результат:

*****************************************************

72:48

*****************************************************

Мы победили, и снова привычное распределение набора очков:

*****************************************************

Я... 19. Витя и Костя... по 12. Серый, Артём, Вано и Гриша... по 6–8 очков.

*****************************************************

Мы стоим в центре зала, вновь привычная церемония поздравлений, обмен майками, и вдруг я поднимаю руку, призывая к тишине. Зал замолчал, а я выдаю:

*****************************************************

С праздником, девчонки, с праздником... Вас, красивые и милые.

*****************************************************

Взмахи руками, и ко мне присоединяются сперва наши ребята, а потом и саратовцы... И зал взрывается аплодисментами... Мы уходим, а праздник остался...

_______________________________________________________

— Праздник, праздник и кружок, — думаю я, уже находясь тут, поздравив присутствующих девчонок и усевшись на своё место.

— Народ, — обращаюсь я негромко к Мише с Надей и ловлю их заинтересованные взгляды, тут же продолжая: — Вы с нами или как?

И слышу в ответ:

— С вами, — это синхронно отозвались Миша и Надя и тут же добавили, опять синхронно, в один голос: — А куда?

И я смеюсь в ответ:

— Будем Восьмое марта отмечать. С рыбой.

Градус заинтересованности растёт на глазах, и я тут же добавляю:

— Мишка, с тебя «шампунь», справишься.

И тут я вижу такую веру в его силы в глазах Нади, что понимаю:

— Справится.

И он кивает, а мгновением позже появляются и наши звёзды. Вошли, замерли, поздравили — и полетело...

Сегодня Терехов начинает без раскачки. Выходит к доске, пишет крупно слово «случайность», некоторое время смотрит на него так, будто лично не доверяет, и только потом говорит:

— Случайность — это не отсутствие закона. Это закон, который плохо виден с близкого расстояния.

Цейтин поднимает голову от тетради и добавляет:

— Особенно плохо он виден людям, которые после двух совпадений уже строят мистическую теорию мироздания.

По классу проходит смех. Тема сразу становится живой. На доске появляются новые слова: событие, вероятность, независимость, случайная величина. Всё это могло бы звучать сухо, если бы не манера Терехова объяснять так, будто он не курс читает, а показывает, как на самом деле устроены беспорядок и порядок одновременно.

Он начинает с самых простых примеров — монета, кость, колода, выбор из нескольких вариантов. Но довольно быстро уводит разговор дальше: теория вероятностей нужна не для того, чтобы угадывать удачу в лотерее, а для того, чтобы работать с системами, где исход заранее неизвестен, но структура неопределённости всё равно поддаётся описанию.

— Мир, — говорит он, — постоянно производит ситуации, в которых вы не можете знать, что произойдёт в конкретном случае. Но это не значит, что вы совсем бессильны. Можно оценивать риски, частоты, ожидания, надёжность. И это уже очень много.

Мне это нравится. Наверное, потому что я вообще не люблю беспомощность как идею. Если что-то нельзя предсказать точно, это ещё не повод развести руками и начать философствовать. Значит, надо искать другой способ описания.

И ещё — я ведь помню всё, и, в том числе, ещё и додемиурговую бытность.

Ведь тогда, ещё до того, как он... я... встретил Судьбу, а потом и остальных, и рванул в эти выси, он... я... работал именно аналитиком-прогнозистом, в том числе с вероятностными распределениями. Я помню всё и знаю столько, что можно было бы подискутировать даже с этими звёздами, но не буду, я лучше послушаю.

Проносятся мысли у меня в голове, и я снова прислушиваюсь...

А тот же Миша слушает так, словно ему выдали набор рабочих ключей. Для него всё, что связано с оценкой риска, устойчивостью систем, вероятностью отказа, сразу ложится в практическую плоскость. Надя сначала осторожна — формулы вероятностей многих пугают тем, что любят неожиданно уходить в сторону. Но когда Цейтин начинает говорить о вполне реальных вещах: надёжности техники, ошибках связи, работе каналов передачи данных, очередях, вероятности сбоев, — она заметно включается.

Терехов рассказывает о независимых и зависимых событиях, о том, почему интуиция человека в вероятностных задачах очень часто врёт. Что нам кажется «слишком маловероятным», «слишком частым», «почти невозможным» — и как часто эти оценки основаны не на математике, а на впечатлении.

— У человека вообще сложные отношения со случайностью, — говорит он. — Если случилось хорошее — считает себя молодцом. Если плохое — говорит, что невероятное невезение. А посчитать не пробует ни в одном случае.

Цейтин сухо поддерживает:

— Потому что арифметика беспощадна и плохо совместима с самолюбием.

Снова смеются.

И вдруг Цейтин смотрит на Терехова, тот кивает, как бы показывая: — Ну ничего страшного, им можно.

И Цейтин вдруг встаёт и негромко произносит:

— Вы знаете, есть ещё такое понятие, как интуиция и феномен первого впечатления, решения. Не у всех это развито одинаково, но у некоторых данный фактор зашкаливает: они интуитивно принимают верные решения, причём сразу. И если они умеют считать и посчитают, то решение будет тоже. Это работает не всегда и не у всех, но у них работает всегда в экстренных ситуациях, — говорит он и замолкает, глядя на меня, а я просто скромно улыбаюсь...

Потом разговор переходит к распределениям, математическому ожиданию, закону больших чисел. Терехов объясняет последнее особенно тщательно: отдельное событие может быть каким угодно, но в большом числе повторений начинают проступать устойчивые закономерности. Именно это и позволяет из хаоса делать управляемую модель.

— Теория вероятностей, — говорит он, — полезна тем, что учит не бояться неопределённости. Неизвестность не исчезает, но перестаёт быть туманом. Она становится картой рисков.

Мне эта мысль запоминается сразу. Потому что она верна не только для математики.

Цейтин тем временем уже уходит в прикладную сторону и перечисляет области, где без вероятностного аппарата никуда: радиотехника, теория связи, криптография, экономика, страхование, баллистика, моделирование, системы массового обслуживания, вычислительные сети.

— А потом, — добавляет он, — придут времена, когда вычислительные машины будут работать в условиях неполной информации. И там вероятность станет не украшением, а необходимостью. Машине придётся выбирать, оценивать и предполагать, а не просто исполнять детерминированный набор инструкций.

— То есть, — говорит Терехов, — мы постепенно движемся к миру, где умная система должна будет дружить со случайностью, а не делать вид, что её не существует.

Миша на этих словах почти незаметно кивает. Надя записывает особенно тщательно. А я думаю о том, что теория вероятностей — это вообще-то дисциплина про здравомыслие. Не про веру в чудеса и не про фатализм, а про умение жить там, где будущее не дано в готовом виде.

Под конец Терехов приводит ещё один пример — про надёжность сложной техники. Каждая деталь может отказать с небольшой вероятностью, но если деталей много, а система сложная, то вопрос надёжности уже нельзя решать на глаз. Нужны расчёты, модели, оценки резервирования.

— Иными словами, — говорит он, — современный мир вообще держится на людях, которые умеют правильно считать редкие неприятности до того, как они случились.

— Все остальные, — замечает Цейтин, — потом объясняют последствия словом «неожиданно».

Кружок смеётся, но как-то уже более серьёзно.

Я уже собираюсь выходить с занятия, да ещё и с чувством, что нам опять показали не отдельную тему, а часть будущего. Потому что если компьютеры, связь, сети, техника и экономика действительно будут расти так, как нам здесь намекают, то без теории вероятностей они очень быстро упрутся в реальность лбом. А реальность, как известно, любит шуметь, ломаться и происходить не по учебнику.

Да, я уже почти ушёл, как появился Илья...

________________________________________________________

С Ильёй Дроздовым я познакомился почти случайно. Ну, насколько вообще можно назвать «случайно» что-то в моей текущей жизни, где тётя Ира, Воронцов, кружок и сама реальность уже явно действовали в лёгком сговоре.

Илья был из тех людей, которых сразу хочется определить как «технически опасный, но культурный». Спокойный, суховатый, с внимательными глазами, в которых сидела та особая форма насмешливой сосредоточенности, свойственная людям, давно понявшим, что машина — это не просто железка, а зеркало для человеческой неряшливости.

Он вновь пришёл в кружок по каким-то своим университетским делам, задержался поговорить с Тереховым, потом с Цейтиным, потом каким-то образом оказался рядом с нашим столом, где Миша как раз эмоционально рассказывал, почему половина пользовательских ошибок — это не ошибки, а форма народного сопротивления порядку.

— Потому что люди, — говорил Миша, размахивая ручкой, — искренне считают, что машина должна сама понимать, что они имели в виду!

— Люди часто считают, что мир должен их догадываться, — заметил Илья.

— О, — сказал Миша. — Нормальный человек пришёл.

— Спорное утверждение, — ответил Илья.

Потом он посмотрел на мои листы, на схему, на пометки и спросил:

— Это кто делал?

— Я, — сказал я.

— Школьник?

— Пока да, — ответил я. — Это у меня стабильный социальный статус в последние месяцы.

Он хмыкнул.

— Неплохо. Слишком много надежды на аккуратность мира, но это лечится.

— У нас тут все в одном сговоре, — пожаловался я. — Вам что, выдают одну и ту же методичку?

— Нет, — сказал Илья. — Просто хорошие ошибки всегда похожи.

Это мне понравилось.

Разговор как-то естественно ушёл дальше — уже не в конкретную задачу, а в то, как вообще люди думают про систему.

— Ты про Юникс слышал? — спросил он неожиданно.

Я, конечно, слышал. И даже больше, чем положено школьнику восьмидесятых, пусть и талантливому. Но тут приходилось держать роль не «старый демиург с багажом миров», а нормальный быстрый подросток.

— В общих чертах, — ответил я. — Как про что-то очень правильное, но пока не совсем моё.

— Нормальное состояние, — кивнул он. — Юникс хорош не тем, что волшебный. А тем, что в нём многое сделано из уважения к ясности. Маленькие вещи делают свои маленькие вещи. Их можно сцеплять. Не надо строить одну гигантскую махину, которая якобы умеет всё и умирает от собственной важности.

Я слушал и почти физически наслаждался тем, как он говорит.

Потому что хорошие объяснения всегда узнаются сразу: они не давят терминологией, а дают образ, который потом держит смысл сам.

— То есть, — сказал я, — не делать комбайн, а делать набор нормальных игроков, которые понимают свои роли?

Илья посмотрел на меня внимательнее.

— Ты в баскетбол играешь?

— Ага.

— Тогда тебе проще. Да, примерно так. В хорошей системе не все обязаны быть героями. Главное, чтобы каждый делал свою часть и мог быть встроен в комбинацию.

Миша немедленно вскинулся:

— Всё! Нашёл метафору. В «Данко» ты разыгрываешь комбинации, а в Юниксе — судьбу.

Я уткнулся лбом в ладонь.

Надя тихо сказала:

— Удали это из мира.

Илья, к моему удивлению, рассмеялся.

— Нет, пусть живёт. Редкая глупость, которая всё-таки что-то объясняет.

— Спасибо, — важно сказал Миша. — Я вообще недооценён как педагогический инструмент.

Илья снова повернулся ко мне:

— Тебя твоя задача сейчас чему учит?

Я подумал.

— Не врать себе про систему. Не надеяться, что мир будет аккуратным. И не заменять архитектуру заплатками, даже если заплатки сначала кажутся удобнее.

— Неплохо, — сказал он. — Тогда Юникс тебе правда должен зайти. Не как набор модных слов, а как дисциплина мышления. Уважение к тому, что вещи должны быть понятны в разборе, а не только эффектны в запуске.

И вот тут я снова поймал одно из самых приятных ощущений этой жизни.

Когда тебе не просто дают информацию. Тебе дают другой угол на ту же правду, до которой ты уже сам почти дошёл.

Это как хороший пас в движении: ты и сам видел направление, но чужая точность позволяет попасть туда быстрее и лучше.

Мы ещё поговорили — уже чуть подробнее, но всё равно простым языком. Про то, почему операционная система — это не «магия, которая всё делает», а среда договорённостей. Про то, как важно не путать сложность с силой. Про то, почему иногда самое взрослое решение выглядит скромнее, чем юношеский «я сейчас соберу всё сразу».

И мне это очень легло.

Потому что и в спорте, и в коде я всё больше видел одну и ту же вещь: сильная система не обязана быть театральной.

Иногда она просто работает вовремя, понятно и в нужной сцепке.

Когда Илья ушёл, Миша ещё долго не мог успокоиться:

— Нет, ну какая фраза! «В “Данко” разыгрываешь комбинации, а в Юниксе — судьбу».

— Если ты это ещё раз повторишь, — сказала Надя, — я тебе лично покажу, что такое прерывание процесса.

— А мне нравится, — сказал я. — В меру дурацко. Значит, запомнится.

И в этот момент я уже совершенно честно понимал: да, код и правда становится для меня не просто полезным вторым занятием. Он начинает строить внутри другой стиль мышления. А это всегда важнее отдельной задачи.

А вечером ещё ждало столько и такого….

Глава 13.2 ...8 Марта и волжская рыбка

08.03.86

Вечер Ленинград Парк

— Ну вот, все дела и сделаны, — думаю я, стоя на полянке, незаметно обнимая свою рыжую Мечту и глядя на натуральный натюрморт, развернувшийся передо мной:

Неподалёку расположился мангал с решёткой, где уже весело потрескивают угли, а на решётке привольно разлеглись первые тушки чищеного и обезглавленного судака. Налим и осетрина ждут своего часа. Мы наметили график кулинарных работ и распределили обязанности — сперва жарим судака, потом налима, а на «вишенку» уже и осетринку. Мяса, точнее рыбы, у нас в достатке — по три-четыре килограмма каждого наименования. По факту — по паре-тройке совсем немаленьких тушек судака и налима и несколько очень даже приличных кусков осетрины. Всё это богатство мы привезли с Волги и сохранили до сегодняшнего дня. Роли тоже распределены: девчонки отвечают за сервировку. Вано с Гришей, как главный кудесник и самый надёжный, занялись рыбкой, ну а остальные делают вид, что помогают девчонкам, на деле стараясь держаться поближе к своим Мечтам. Мечты же совсем не против, а Аня с Викой уже вовсю помогают нашим шашлычникам.

И вот тут я понимаю одну простую вещь: мир, конечно, сложная система, полная вероятностей, случайностей, скрытых закономерностей и неучтённых факторов, но запах жарящейся рыбы отменяет философию примерно за три секунды.

— Дан, ты чего завис? — тихо спрашивает Ася, чуть поворачивая голову ко мне.

А я и правда завис. Потому что она рядом. Рыжая. Тёплая. Живая. С тем самым выражением глаз, от которого у меня внутри регулярно отказывает всё, кроме чувства направления к ней.

— Я не завис, — говорю я важно. — Я созерцаю.

— И что же? — улыбается она.

— Прекрасное.

— Рыбу?

— Не только.

Она чуть щурится, а потом локтем совсем символически толкает меня в бок.

— Подхалим.

— Нет, — отвечаю я. — Я стратег. В Международный женский день надо говорить правду быстро и точно.

Ася смеётся, и я понимаю, что вечер уже удался. Даже если Вано сейчас случайно спалит полмангала, Миша перепутает шампанское с минералкой, а Гриша снова посмотрит на окружающий мир так, будто он лично отвечает за устойчивость тектонических плит.

Впрочем, Гриша как раз стоял у мангала именно с таким лицом. Он вообще умел жарить еду так, словно это не пикник, а операция государственного значения.

— Вано, не маши так, — говорил он, глядя на решётку. — Ты не дирижёр, ты кислород в систему подаёшь.

— Я создаю динамику, — невозмутимо отвечал Вано. — Без меня тут было бы медленное умирание угля.

— Без тебя тут было бы меньше внезапных решений, — замечает Артём.

— Это зависть, — тут же отвечает Вано. — Я человек огня и вдохновения.

— Ты человек, который минуту назад чуть не уронил судака в костёр, — говорит Костя.

— Но не уронил же, — парирует Вано. — Значит, всё было под контролем.

Серый немедленно добавляет:

— Это идеальное определение Вано как явления.

И все смеются, включая самого Вано, который кланяется так, будто только что получил премию за вклад в кулинарную нестабильность.

Рядом девчонки уже навели такой стол, что мне становится ясно: если у нас когда-нибудь рухнет цивилизация, выживут не сильнейшие, а те, с кем рядом окажутся девушки, умеющие из пары сумок, газеты и трёх тарелок устроить праздник.

Лера командует спокойно и точно. Лена Самохина делает всё быстро и как-то по-балетному. Таня комментирует происходящее с тем прицелом, чтобы никто не расслаблялся. Вика и Лена Астраханская периодически начинают подпевать чему-то своему, и от этого воздух вообще делается уже не ленинградским мартом, а почти кино. Аня помогает сразу всем и при этом умудряется выглядеть так, будто она просто вышла из удачного кадра.

— Дан, не стой красиво, — говорит Таня. — Работай.

— Я и работаю, — отвечаю я. — Создаю атмосферу надёжности.

— Ложное заявление, — сухо говорит Надя, раскладывая салфетки. — Надёжность тут создаю я. Миша максимум создаёт помехи.

— Неправда, — возмущается Миша, вытаскивая из сумки бутылки. — Я ещё создаю поставки.

И поднимает шампанское с таким видом, будто лично обеспечил выполнение пятилетки.

— Вот, — говорит он торжественно. — Всё по высшему разряду. Без приключений, без потерь и без административных последствий.

— Последнее ещё рано утверждать, — замечаю я.

— Не мешай человеку наслаждаться собой, — говорит Ася. — Ему это редко удаётся в полном объёме.

— Спасибо, Ася, — обижается Миша. — Поддержала друга.

— Я поддерживаю реальность, — невозмутимо отвечает она.

Надя на это смотрит с тем выражением, которое у неё означает: всё правильно, но потом ты мне ещё отдельно расскажешь, где и как доставал.

Миша ловит этот взгляд, кашляет и моментально меняет тему:

— Так! Товарищи! Сегодня у нас праздник весны, красоты и высокого уровня рыбной культуры. Прошу всех вести себя достойно.

— Поздно, — говорит Серый. — Ты уже начал речь.

Первая партия судака уходит со скоростью, которая сама по себе является лучшей рецензией на труд Гриши и Вано. Снаружи рыба поджаристая, внутри сочная, пахнет так, что хочется немедленно признаться в любви либо повару, либо жизни.

Я, конечно, выбираю второе, но в лице Аси.

Мы стоим чуть в стороне, пока остальные разбирают первые куски, и я подаю ей тарелку.

— Прошу, товарищ журналистка.

— Спасибо, товарищ баскетболист, программист и подозрительно многозначительный человек.

— Это поклёп, — говорю я. — Я предельно прозрачен.

— Да? — Она смотрит на меня снизу вверх. — Тогда о чём ты сейчас думаешь?

Я делаю паузу.

— О том, что март всё-таки полезная штука.

— Это почему?

— Потому что в нём уже можно стоять вот так и не мёрзнуть. Ну и ещё потому, что ты в нём особенно красивая.

— А в январе я была как?

— В январе тоже красивая, но там это воспринималось как подвиг природы.

Она смеётся так тихо, что мне хочется запомнить не только звук, но и воздух вокруг него.

Потом мы всё-таки начинаем есть, и на несколько минут разговоры вокруг обретают совершенно правильную гастрономическую бессвязность.

— Нет, судак — это вещь, — говорит Витя, уже тянущийся за добавкой.

— Ты ещё налима не пробовал, молния, — важно отвечает Вано.

— Я уже боюсь, — говорит Лена Самохина. — У вас тут с этой рыбой такой тон, будто сейчас будет партийное собрание.

— Будет, — кивает Гриша. — По вопросу перевыполнения вкусового плана.

— А осетрина? — спрашивает Вика.

— Осетрина, — говорит Гриша с таким уважением, будто произносит имя заслуженного академика, — будет в третьем отделении программы.

— После антракта и оваций, — тут же добавляет Серый.

Шампанское открываем торжественно, но без излишнего пафоса. То есть Миша, конечно, попытался добавить пафоса, заявив:

— Прошу внимания! Сейчас будет исторический момент!

Но пробка хлопнула у него в руках так неожиданно, что он сам чуть не подпрыгнул, а Надя посмотрела на него с выражением человека, давно утратившего иллюзии, но не чувство привязанности.

— Исторический, — сказал я. — Чуть не стал травматологическим.

— Всё было просчитано, — сразу отвечает Миша.

— Да, — кивает Надя. — По твоей обычной системе: «авось не в глаз».

Разливаем по стаканам. Кто-то поднимает тост, потом ещё один, потом всё как-то естественно превращается не в череду речей, а в общее тёплое гудение, где все то смеются, то перебивают друг друга, то вдруг говорят что-то очень простое и оттого хорошее.

— За девчонок, — говорит Гриша коротко.

И тут почему-то выходит лучше всех. Без длиннот, без украшений, без попытки быть умнее момента.

Просто — за девчонок.

Мы чокаемся, и Ася рядом со мной чуть поворачивает стакан так, чтобы случайно коснуться и моей руки. Совершенно случайно. Разумеется.

— За вас, — говорю я уже тише, глядя на неё.

— За нас, — так же тихо отвечает она.

Вот после таких интонаций человек обычно и понимает, что шампанское, конечно, вещь приятная, но не главное.

Главное — это когда рядом нужный человек, а всё остальное только оформляет событие.

Потом начинается вторая, ещё более живая часть вечера. Народ рассаживается, кто-то встаёт, кто-то снова идёт к мангалу, пары постепенно естественным образом дробят общую компанию на маленькие орбиты.

Витя с Леной Самохиной спорят о том, что важнее — скорость или чувство момента, и по выражениям лиц обоих понятно, что спорят они исключительно для удовольствия.

Артём с Лерой стоят чуть в стороне. Он, как обычно, выглядит человеком, который в случае войны первым накроет телом амбразуру, а в случае праздника будет молча следить, чтобы всем было нормально. Лера рядом с ним говорит спокойно, иногда смеётся, а он отвечает мало, но всегда точно. Очень их история. Надёжная такая.

Серый уже что-то рассказывает Тане, оживлённо жестикулируя, и по Таниному лицу видно: половина рассказа — художественное преувеличение, но ей именно это и нравится.

Костя с Леной Астраханской сидят рядом, и у них тот редкий спокойный формат, когда не надо постоянно шуметь, чтобы было хорошо. Астраханская иногда что-то напевает под нос, Костя слушает с тем видом, будто это отдельный секретный концерт.

Гриша с Викой вообще производят удивительное впечатление. Он — как крепостная башня, внезапно научившаяся смотреть мягко. Она — певица, свет, движение и голос. И при этом рядом друг с другом они выглядят не контрастом, а правильной композицией. Как если бы кто-то очень умный взял тёмное дерево и ясный свет и не переборщил ни с тем, ни с другим.

Вано же с Аней — это отдельный жанр. Потому что Вано, кажется, одновременно ухаживает, шутит, готовит, обижается театрально и снова шутит. Аня смеётся, помогает ему переворачивать рыбу и временами смотрит так, что ясно: весь этот грузинский фейерверк ей очень даже по душе.

— Аня, — доносится до меня голос Вано, — ты должна знать: ради тебя я сегодня несу ответственность.

— Это угроза или признание? — интересуется она.

— Это подвиг, — говорит Вано.

— Подвиг будет, если ты не пересолишь осетрину, — замечает Гриша.

— Вот за что я тебя уважаю, — отвечает Вано. — Ты умеешь приземлить поэзию в санитарные нормы.

Мы с Асей тем временем тоже медленно смещаемся чуть дальше от общего круга. Не чтобы совсем уйти, а просто чтобы стало чуть тише. Так, чтобы слышать остальных фоном, а друг друга — ближе.

Мартовский воздух прохладный, но уже не зимний. Небо ещё светлое остатками дня, ветки сверху чёрные и тонкие, а между ними висит тот самый ранний вечер, который ничего не обещает вслух, но сам по себе уже обещание.

— Хорошо, — говорит Ася.

— Очень.

— У тебя вид довольный.

— У меня праздник.

— У всех праздник.

— Нет, — качаю я головой. — У всех хороший вечер. А у меня праздник.

Она смотрит на меня чуть дольше обычного. И вот тут мне снова приходится напоминать себе, что я вообще-то человек с опытом, аватар, попаданец, бывший аналитик, нынешний джокер, иногда демиургическое недоразумение и всё такое. Потому что рядом с ней все эти статусы периодически слетают, и остаётся очень простой я.

Которому нравится держать её за руку. Который замечает у неё выбившуюся прядь. Который хочет, чтобы этот вечер не спешил.

— Опасно ты сейчас молчишь, — говорит Ася.

— Почему опасно?

— Потому что, когда ты так молчишь, у тебя в глазах обычно уже готова какая-нибудь реплика.

— Умная?

— Нет. Либо очень хорошая, либо совершенно невозможная.

— У меня две новости.

— Какие?

— Во-первых, ты красивая.

— Это ты уже говорил.

— А во-вторых, я сейчас серьёзно думаю, что журналистика как наука должна официально признать: рыжие девушки весной влияют на общую устойчивость мужской психики.

Она делает вид, что задумалась.

— Научно не доказано.

— Готов провести длительное исследование.

— На чём основана выборка?

— Пока на одном выдающемся примере.

— Маловато для диссертации, — говорит она, но уже улыбается.

— Тогда придётся перейти к практической части.

— И что в ней?

Я чуть наклоняюсь к ней.

— Например, вот это.

И целую её.

Ничего особенно громкого, никакой кинематографической бури, никаких спецэффектов. Просто правильно. Тёпло. Тихо. Так, что весь вечер как будто на секунду собирается в одну точку и говорит: да, вот так и надо.

Когда я отстраняюсь, Ася смотрит на меня тем самым взглядом, от которого я в следующий раз, видимо, снова начну изображать человека, потерявшего связную речь.

— Практическая часть, — тихо говорит она, — у тебя убедительная.

— Я талантлив в прикладных дисциплинах.

— Не зазнавайся.

— Поздно, ты уже создаёшь у меня ложное чувство успеха.

Она снова смеётся, а потом сама коротко целует меня ещё раз. И вот после этого я окончательно соглашаюсь с устройством мироздания.

Возвращаемся к остальным как раз к подаче налима. И тут выясняется, что налим — это не просто рыба, а повод для почти религиозной дискуссии.

— Нет, этот даже лучше судака, — заявляет Костя.

— Не лучше, а просто другой, — возражает Гриша.

— Это дипломатическая формулировка повара, — говорит Серый.

— Это точность, — отвечает Гриша.

— Нет, точность сейчас будет у меня, — вмешивается Миша, поднимая кусок вилкой. — Я как независимый эксперт заявляю: всё прекрасно, продолжайте.

— Ты не независимый, — говорит Надя. — Ты зависимый. От добавки.

— Это не зависимость, а последовательность.

Осетрину ждут уже как финал концерта. Когда она наконец ложится на решётку, над поляной проходит почти церемониальная пауза.

— Началось, — шепчет Вано.

— Прекрати шептать над рыбой, — говорит Артём. — Она и так мёртвая, не надо её смущать.

— Ничего ты не понимаешь, — обижается Вано. — Это уважение к продукту.

— Уважение к продукту — это не сжечь его, — замечает Лера.

И вот тут я окончательно понимаю, что наша компания в сборе — это вообще прекрасно отлаженная, хоть и шумная система. У нас есть скорость, масса, юмор, устойчивость, талант, хаос, вокал, аналитика, романтика и Вано как отдельный фактор случайности. И всё это почему-то не распадается, а, наоборот, работает.

Может быть, потому что в хорошие вечера люди вообще лучше сцепляются.

Осетрина получается такой, что на пару минут все действительно замолкают. Не из вежливости. Из уважения.

— Вот, — произносит наконец Серый. — Теперь я понимаю, зачем человечество развивалось.

— Ради осетрины? — спрашивает Таня.

— Ради возможности есть её весной с красивыми людьми.

— О, — говорю я. — А вот это уже почти поэзия.

— Запишите, — важно кивает Миша. — Свидетели есть.

Потом кто-то просит Вику и Лену Астраханскую спеть, и, конечно, на этом всё. То есть формально кто-то просит, а на деле всем давно этого хочется.

Они сначала отнекиваются для порядка, потом переглядываются — и начинают.

И вот тут вечер становится ещё лучше, чем был. Потому что одно дело — смех, еда, разговоры, поцелуи и шампанское. А другое — когда над всем этим ещё и голос поднимается. Живой, молодой, тёплый, очень к месту.

Мы слушаем. Кто сидя, кто стоя, кто обнявшись. И я, конечно, снова обнимаю Асю. Она прижимается ко мне плечом, и я думаю, что если бы мне сейчас предложили обменять этот момент на десяток эффектных побед, я бы, пожалуй, даже не стал торговаться.

Потому что победы — это прекрасно. Но вот такие вечера объясняют, зачем они вообще нужны.

Чтобы было с кем потом разделить. Чтобы было куда потом прийти. Чтобы стоять на мартовской полянке, слушать песню, чувствовать рядом свою рыжую мечту и понимать: да, жизнь временами умеет собирать композиции не хуже любого демиурга.

А потом песня заканчивается, и все аплодируют так искренне, что никакой сцены не надо.

— Девчонки, — говорю я, — вы вообще понимаете, что после такого нас теперь надо кормить ещё лучше?

— А до этого вы, конечно, голодали, — тут же отвечает Аня.

— Мы духовно, — поясняет Миша.

— Ты всегда духовно голоден, — говорит Надя.

— Потому что я человек большой внутренней ёмкости.

— Потому что ты проглот, — переводит она.

Снова смех. Потом ещё разговоры. Потом ещё немного шампанского. Потом кто-то снова идёт к столу, кто-то собирает посуду, кто-то просто стоит и тянет время, потому что расходиться не хочется.

Я смотрю на наших ребят, на девчонок, на Асю, на поляну, на угли, в которых уже краснеет спокойный остаточный жар, и думаю:

*****************************************************

Вот ведь как интересно получается. Днём — матч, счёт, борьба, схемы, отрывы, гонка за первое место. Потом — кружок, теории, вероятности, системы, намёки на будущее. А вечером — просто мы. Смех и Рыба. Песни и Шампанское. Поцелуи и снова поцелуи.

И так по кругу, без конца и начала, и март, который только начинается.

И, наверное, именно в такие вечера особенно хорошо понимаешь одну простую вещь: будущее строится не только из больших решений, побед и правильных теорий. Оно ещё и из вот таких тёплых точек собирается, из своих людей рядом, из моментов, которые сначала кажутся просто хорошими, а потом вдруг выясняется, что именно они и держатся внутри дольше всего.

— О чём думаешь? — тихо спрашивает Ася.

Я смотрю на неё и улыбаюсь.

— О том, что праздник удался.

— Только об этом?

— Нет, — отвечаю я. — Ещё о том, что мне очень повезло.

Она молчит секунду, а потом говорит:

— Мне тоже.

И вот после этого я уже окончательно перестаю спорить с реальностью.

Потому что иногда она всё делает правильно сама.

А когда эти глазки так смотрят в душу...забываешь всё на свете...

Глава 14.1 И снова мы играем

15 марта 1986 г. Тбилиси Чемпионат СССР по баскетболу между школами

Седьмой тур Школа № 3 (Тбилиси) — Школа № 33 (Ленинград)

________________________________________________________________________________

Тбилиси начался с воздуха.

Не в поэтическом смысле, хотя и это тоже было. А в очень телесном: другой ритм, другой запах, другая плотность города, другая пластика людей. Даже если ты ещё не успел ничего толком увидеть, всё равно сразу понимаешь — не Ленинград, не Минск, не Киев, не Саратов. Тут движение иначе ложится на улицу.

И Вано, конечно, расправился в этом пространстве как человек, которого наконец отпустили в среду, где его внутренняя энергия перестаёт выглядеть избыточной.

— Всё, — сказал он ещё по дороге от аэропорта, уже сидя в автобусе, — вот теперь жизнь пошла нормально.

— Она у тебя и так не останавливалась, — заметил Артём.

— Нет, ты не понимаешь. Тут воздух знает, как со мной разговаривать.

— Боюсь представить ваш диалог, — сказал Серёжа.

— Воздух просит его быть потише, — вставил Витя.

— А Вано не соглашается, — добавил я.

Самое смешное было в том, что Вано в Тбилиси действительно оказался «у себя», даже если это «своё» было не в буквальном семейном смысле, а в каком-то внутреннем, темпераментном. Он стал ещё живее, ещё гибче, ещё разговорчивее — что, казалось бы, уже противоречило физике, но нет, получилось.

Он тут же начал общаться со всеми: с носильщиком, с водителем, с местными ребятами, с дежурной, с человеком, который просто стоял рядом и неосторожно посмотрел с интересом.

И, что особенно важно, в этой среде его болтливость вдруг начала восприниматься не как чистый хаос, а как почти органичная форма существования.

— Ну всё, — сказал Серёжа. — Мы его потеряли. Он ассимилировался.

— Не завидуй, — ответил Вано. — Я просто культурно раскрываюсь.

— Ты бы сначала чемодан раскрыл правильно, — буркнул Артём, потому что Вано уже второй раз за десять минут пытался достать что-то не из того отделения.

Но главный мем поездки родился чуть позже, когда нас встречал местный организатор.

Это был крупный, усатый дядя в хорошем пиджаке, с очень серьёзным лицом и той мягкой хозяйской уверенностью, которая бывает у людей, умеющих решать всё на месте — от транспорта до лишнего стула в зале.

Он смотрел список, кивал, проверял, потом дошёл до нашего названия и с искренним интересом спросил:

— А это что у вас… «Данко»?

И произнёс это так, с таким мягким грузинским наклоном, что само слово вдруг стало другим. Тёплым. Широким. Почти тостовым.

Не «Дан-ко», а что-то вроде «Даан-ко».

Мы замерли на секунду.

Потом Серёжа медленно повторил вслед за ним:

— Даан-ко…

Вано согнулся от смеха.

Я тоже не выдержал.

Организатор посмотрел на нас с лёгким недоумением:

— Что? Неправильно сказал?

— Нет, — честно ответил я. — Наоборот. Теперь это новая версия.

Он улыбнулся:

— Хорошее слово. Живое. Запоминается.

— Нам уже говорили, — сказал Витя.

— И ещё будут, — уверенно сказал Серёжа. — Всё. Я официально объявляю: в Тбилиси мы «Даан-ко».

— Только ты не начни теперь это орать в зале, — попросил Артём.

— Не могу обещать, — сказал Серёжа.

И, конечно, не сдержал.

К вечеру это уже было мемом всей команды.

Любое торжественное или просто излишне пафосное высказывание немедленно получало грузинскую интонацию:

— Даан-ко, подай чай.

— Даан-ко, не забудь форму.

— Даан-ко, судьба просит не шуметь после отбоя.

Даже Гриша один раз очень спокойно сказал Вано:

— Даан-ко, сядь.

И мы легли.

Потому что редкий момент, когда Гриша шутит, надо ценить как культурное событие.

Город же продолжал действовать тоньше.

Тбилиси всё время был чуть живее, чем ты ожидал. Чуть теплее. Чуть музыкальнее. Чуть ближе к разговору, чем к инструкции. Для команды это было и радостью, и испытанием. Потому что расслабиться здесь хотелось сильнее, чем следовало спортивному режиму.

Тренер, разумеется, это видел.

— Никаких «мы тут у себя», — сказал он Вано.

— А если я морально?

— Морально сколько угодно. Физически — по расписанию.

— Это тирания.

— Это спорт, — ответил тренер.

Но даже он, по-моему, слегка улыбался.

Потому что невозможно совсем не попасть под очарование места, где даже название твоей команды вдруг получает новую музыкальность.

И где один местный дядя-организатор одним произношением создаёт вам внутреннюю шутку на всю поездку.

Утро перед матчем началось не с героизма, а с желудка.

То есть формально — по режиму. Подъём, умывание, сбор, проверка, чтобы никто не перепутал кеды с тапками и голову с мячом. Но по внутреннему ощущению всё равно сначала просыпается живот, а уже потом спортивный дух. Особенно в гостинице, где из столовой с самого раннего утра тянет такими запахами, что любой человек мгновенно начинает сомневаться в своей дисциплине.

Столовая была при гостинице, большая, светлая, с тяжёлыми шторами, с белыми, чуть накрахмаленными скатертями, с пузатыми чайниками, с официантками, которые смотрели на нас так, будто прекрасно понимали: вот зашли юные спортсмены, сейчас будут изображать суровый режим, а через три минуты станут глядеть на еду как на смысл жизни.

Так, в общем, и случилось.

На столах уже стояли тарелки с сыром, маслом, хлебом, варёными яйцами, сметаной. Но, кроме обязательной гостиничной программы, была ещё местная — более опасная для душевного равновесия. Где-то рядом появлялись горячие лепёшки, пахло мацони, свежей зеленью, подрумяненным тестом и чем-то таким, от чего сразу хотелось не играть в баскетбол, а срочно стать уважаемым человеком и спокойно есть до вечера.

— Это нечестно, — тихо сказал Серёжа, глядя в сторону кухни. — Нельзя перед матчем так пахнуть.

— Пахнет не «так», а вкусно, — поправил Вано. — Это разные категории.

— Для спортсмена они одинаково опасны, — буркнул Артём.

Витя уже сидел собранный, но с таким лицом, будто внутренне вёл тяжёлую борьбу между режимом и хачапури.

— Если кто-то сейчас скажет слово «хачапури», — предупредил он, — я его морально осужу.

— Хачапури, — немедленно сказал Серёжа.

— Я тебя осудил.

— Слабовато.

Тренер сел чуть в стороне, но так, чтобы видеть всех сразу. Это был его особый талант: даже молча присутствовать с дисциплинарным эффектом.

— Без экспериментов, — сказал он. — Едим нормально. Не объедаемся. Никакой самодеятельности.

— А что считать самодеятельностью? — спросил Вано с опасной вежливостью.

— Всё, что ты хочешь сделать дополнительно.

— Жестоко.

— Зато предсказуемо, — сказал я и тут же продолжил уже вслух:

Слышал я про две истории.

Первая — как играла когда-то давно футбольная команда бакинского «Нефтяника» гостевой матч Кубка СССР в Средней Азии. Команда тогда знаменитая была, чуть ли не третья в Союзе, и линия нападения считалась одной из лучших в стране. Ну так вот, накормили их хозяева перед матчем чем-то очень вкусным, вроде дыни, и ещё что-то было. Вкусно, но плачевно: с большим трудом в итоге смогли собрать состав на матч и не досчитались тех самых лидеров. Кавказ и Средняя Азия оказались не одним и тем же…

Ну и про второй случай мне родители рассказывали как-то, тоже на Кавказе. Студенты, вечно голодные, где-то в регионе, и товарищеский матч по футболу с местными. Местные от широты душевной накрыли столы, по-простому, но вкусно — стручковая фасоль, жаренная с помидорами и яйцами. И на улице плюс сорок. Вкусно было, но что-то не так — матч чуть не сорвался: желудки у городских не выдержали…

Такие две истории.

Подвёл итог я и, рассмеявшись, сказал:

— Там не было злого умысла, но осторожность всё равно нужна.

И все кивнули, а нам тем временем принесли чай, хлеб, масло, сыр, мацони в пиалах и что-то вроде лёгкого омлета. Для местной щедрости это был почти аскетизм, но и в таком виде завтрак всё равно выглядел слишком гостеприимно. Кавказ вообще умеет поставить еду на стол так, что ты чувствуешь себя не питающимся организмом, а человеком, которого только что приняли в семью.

И вот это было коварнее всего.

Потому что матч — через несколько часов. Потому что в голове уже крутится игра. Потому что ты шестнадцатилетний, растущий, вечно голодный, а тебе надо найти тонкую грань между «не доесть» и «перебрать». И все это делают по-разному.

Гриша ел спокойно и ровно, как человек, у которого всё уже разложено по внутренним полкам. Артём — тоже без суеты, но с видом бойца, выполняющего задание. Витя — быстро, сосредоточенно. Серёжа сначала болтал, потом понял, что еда уходит без него, и резко перестроился на рабочий режим. Костя ел тихо, как всегда, будто не хотел никому мешать даже ложкой. Вано, наоборот, умудрялся и есть, и комментировать, и консультировать нас по важнейшему вопросу жизни: что здесь вкусное, а что очень вкусное.

— Вот это бери, — сказал он мне, подвигая сыр. — Это правильно.

— А это?

— Это тоже правильно.

— Удобная у тебя система классификации.

— Я человек простых гастрономических истин.

Я попробовал мацони и кивнул. Хорошее было мацони. Настоящее. Холодное, плотное, с той мягкой кислинкой, которая не бодрит даже, а как будто собирает тебя обратно в одну внятную конструкцию. Хлеб к нему шёл тёплый, сыр — солоноватый, зелень пахла так, будто её сорвали не на кухню, а специально для того, чтобы унизить все остальные города СССР.

— Ну? — спросил Вано.

— Ну, — сказал я. — Теперь понятно, почему ты тут морально раскрываешься.

Он гордо кивнул.

Но под разговорами у всех всё равно сидело одно и то же. Предматчевое. Не страх даже — у нас уже был ритм побед, был характер, была уверенность. Но как раз поэтому приходило другое: нельзя сорваться. Нельзя решить, что раз вчера получалось, то и сегодня само пойдёт. Само идёт только вниз.

Серёжа, как ни странно, первым это озвучил.

— А вдруг не полетит? — спросил он, ковыряя хлеб. — Ну, вот бывает же. Выходишь — и всё мимо. И вроде не потому, что соперник страшный. Просто день кривой.

— Тогда играешь не «красиво», а правильно, — сказал Артём.

— Фу, как по-взрослому.

— Зато работает.

Гриша поднял глаза от тарелки:

— Сначала защита. Потом всё остальное.

— Вот, — кивнул тренер. — Это уже похоже на умные слова.

Витя хмыкнул:

— Когда у меня не летит, все сразу начинают говорить: «защита».

— Потому что когда у тебя летит, ты и сам счастливый, и все вокруг терпят, — сказал Серёжа.

— А когда не летит — страдают уже по-настоящему, — добавил я.

Витя посмотрел на меня с достоинством человека, которого оклеветали почти справедливо.

— Я вообще командный.

— Даан-ко командный, — шепнул Серёжа.

Я фыркнул в чай.

Тренер сделал вид, что не слышал. Видимо, решил экономить силы на матч.

Я сидел, пил крепкий гостиничный чай и ловил странное спокойствие. Оно приходило иногда перед важными играми — не из этого тела, а глубже, из опыта, который во мне был намного старше шестнадцати лет. Мир любит неопределённость, но спорт хорош тем, что здесь её можно приручать ритуалом: форма, завтрак, разминка, мяч в руках, знакомые лица рядом. И вот уже хаос становится площадкой с разметкой.

За окном Тбилиси уже светлел по-настоящему. Город поднимался лениво и красиво, как человек, который знает себе цену и не собирается никуда торопиться ради чужой суеты. А нам торопиться предстояло. Но пока можно было ещё посидеть эти лишние минуты над чаем и не говорить вслух, что у каждого в животе сидит не только еда.

Перед выходом Вано всё-таки рискнул:

— Вик Викыч, а если после матча…

— После матча, — отрезал тренер.

— Я даже не договорил.

— Поэтому я тебя и остановил заранее.

— Это опять тирания.

— Это уже профилактика, — сказал я.

И все засмеялись. Даже тренер. Совсем чуть-чуть.

А значит, всё было нормально.

Сомнения — в комплекте. Опасения — по возрасту. Аппетит — зверский. Настроение — рабочее.

Перед хорошим матчем именно так и должно быть.

__________________________________________________________________________________________________

— А вот и матч. Уже почти начался. Стоим и смотрим друг на друга, — думаю я, стоя напротив грузинских ребят, рядом с нашими.

Кивнули друг другу, стоим, ждём начала, и вдруг парнишка из тех, что напротив, делает шаг навстречу и протягивает руку.

— Гиви, — представляется он.

— Дан, — отвечаю я и пожимаю поданную руку.

А он вдруг улыбается и говорит с лёгким акцентом:

— Вы хорошо играете, нам тренер рассказывал. Давай по-честному: кто сильнее, тот и победит. Идёт? Без подлянок и лишних нарушений?

— Ну как? — переспрашивает он и замирает в ожидании, а я в ответ спрашиваю у ребят:

— Народ, местные предлагают сыграть в открытую, без намеренных фолов и ломки. Кто сильнее, тот и победит. Согласны?

И я смотрю на стоящего неподалёку тренера, тот кивает, а следом и ребята.

— Я так и думал, — понимаю я и тут же киваю Гиви, отвечая:

— Мы согласны, пусть победит сильнейший, а второй не проиграет.

И сразу же добавляю:

— Мы не враги, мы советские.

И тот согласен, отходит, говорит что-то своим, и матч начинается:

Игра полетела на встречных курсах, и играем мы по очень похожей схеме:

Выдвинутый под кольцо центровой, пара маленьких на дуге, всё время готовые отдать, прорваться и не пустить соперника. Ну и ещё парочка, повыше, носится внутри дуги, пытаясь запутать соперника. Сегодня и мы, и они играем в промежуточный вариант — не позиционная атака и не отрывы, а скорее постоянная быстрая игра с большой долей индивидуальных действий, и зрителям это нравится:

...Вот Витя подхватил, обыгрался с Серым и рванул вперёд. Тбилисцы не успели накрыть, и Витя как маленький поезд влетел под кольцо и забил. А в ответ грузины быстро разыграли мяч, вывели своего на бросок и сравняли.

И так полетело, очень близко всё, и счёт пока равный.

Но всё-таки мы перебороли тбилисцев: Костя выходит вместо Артёма, и Вано — вместо Вити. И мы запускаем в ход одну из домашних заготовок — я и Гриша отрабатываем щит, а остальные бросают трёхочковые раз за разом и начинают попадать.

Грузины начинают дёргаться, выбрасываться на наших и отодвигаются к дуге, а своих, получается, никто особо и не страхует.

И мы продолжили всё бежать и бросать, бросать и бежать, счёт понемногу растёт, и причём в нашу пользу.

— А грузины-то кудесники, — признаю я уже со скамейки.

— Ну, пошла ротация для поддержания темпа. Я сел отдохнуть вместе с Серым, а вместо нас уже на площадку вернулись Артём и Витя. —

И наша схема и порядок против волшебства местных. Вано, Витя и Костя словно из автоматов обстреливают кольцо хозяев, а Артём с Гришей вяжут трёхсекундную...

Грузины в ответ творят — хитрые проходы, развороты, броски с отклонением. Они хороши, но мы стабильнее, и... свисток на перерыв, мы уже немного оторвались:

30:25

Короткая накачка, небольшой отдых — и полетели. Я и Серый вернулись, Костя и Вано отдыхают, и ребята начинают играть на меня, а я начинаю забивать:

...Принял мяч перед дугой, разворот, ускорился и с двух шагов бросил — есть.

...Перехват, мяч попадает к Серому, а тот мне, почти на ход, и я отрываюсь от соперников, вылетаю на кольцо — забил.

...И тут подобрали, перешли в позиционную атаку, и я отскочил на дугу, получил мяч и бросил — попал, снова попал.

Игра продолжается, и счёт понемногу растёт, ещё минуты, ещё один мой трёхочковый, шелест сетки и свисток судьи — всё, матч окончен, победа:

56:68

Счёт на табло в нашу пользу, но грузины довольны, они сыграли сегодня хорошо, и я доволен:

— Семнадцать очков, неплохо, — думаю я и приветственно вскидываю руки, наши тут же поддерживают, мгновением спустя подключаются и тбилисцы, и мы все орём то самое:

Спасибо.

А потом полетел и обмен майками.

— Хорошая традиция придумалась, — думаю я, уже садясь в автобус, и мы рванули в гостиницу.

— Отдыхайте, ребята, отдыхайте, — только и сказал улыбающийся Вик Викич, а потом и вовсе рассмеялся и заявил:

— Я надеюсь, вы сейчас барана не притащите?

И мы со всей честностью сказали — конечно же нет.

И пошли на выход... начинались новые приключения...

Глава 14.2 Привет Тбилиси. Пока Тбилиси

15 марта 1986 г.

Тбилиси

После матча

А мы идём...идём...идём.

После матча Тбилиси стал ещё красивее.

Это, конечно, нечестный эффект. После победы любой город выглядит так, будто он лично за тебя болел, держал кулаки, поддувал мяч в кольцо и вообще хотел познакомиться поближе. Но Тбилиси и без скидок был хорош. А уж после красивой игры, когда и сами не налажали, и с местными парнями после финальной сирены нормально поговорили, похлопали друг друга по плечам, обменялись шутками и обещаниями ещё встретиться, город вообще раскрылся как надо.

До самолёта оставалось несколько часов, и сидеть в гостинице было бы преступлением против географии.

— Всё, — объявил Серёжа, едва мы переоделись. — Я официально хочу в город. К людям, к солнцу, к культуре.

— К еде, — уточнил Артём.

— И к ней тоже. Я человек широкий.

— Это мы заметили по завтрашнему завтраку, — сказал Витя.

— Завтрак был вчера.

— У тебя он навсегда.

Тренер после короткого совещания с организаторами выдал нам ограниченную свободу. Ограниченную — это значит без фокусов, без самодеятельных подвигов, без “мы только на минуту” и с обязательным возвращением в конкретное время. То есть, по сути, свобода подростка в сопровождении исторической ответственности.

Но и этого хватило, чтобы вся команда оживилась.

Погода стояла такая, что хотелось идти не по делу, а просто так. По улице. По другой. Ещё по одной. Смотреть, как город спускается и поднимается, как балконы цепляются друг за друга, как камень и штукатурка живут рядом с виноградными лозами, как старики сидят у дверей и разговаривают так, будто никуда никогда не опаздывали. В Тбилиси вообще было удивительное качество: он не давил на тебя архитектурой, а втягивал в разговор. Даже дома здесь выглядели не как здания, а как участники долгого семейного спора.

Вано шёл впереди с выражением человека, который вот-вот начнёт водить экскурсии.

— Смотрите сюда, — сказал он. — Вот это настоящий балкон. Не ленинградский “ящик для воздуха”, а балкон с судьбой.

— Балкон с биографией, — поправил я.

— Да! И с родственниками.

— У вас тут всё с родственниками, — заметил Серёжа.

— А как иначе? — искренне удивился Вано. — Если балкон хороший, на нём должны помещаться минимум тётя, дядя, сосед, виноград и разговор о политике.

— И кот, — добавил я.

— И кот, — согласился он. — Но кот молчит. Потому что умнее всех.

Город я чувствовал хорошо. Слишком хорошо для “просто туриста”. Не в смысле памяти улиц — хотя и это тоже бывало, когда прожил много жизней в слишком разных местах, — а в смысле ритма. Кавказские города вообще надо не только смотреть, их надо правильно читать: где говорить мягче, где шутить короче, где держаться свободно, а где не путать свободу с распущенностью. Здесь уважение не любили изображать — его либо чувствовали, либо нет. И если чувствовали, то открывались удивительно быстро.

Мы прошли пару улиц, завернули ещё куда-то, остановились у витрины, где Витя зачем-то долго смотрел на ножи, хотя купить их ему всё равно никто бы не дал.

— Ты чего? — спросил я.

— Красиво сделаны, — сказал он. — И вообще… мужская вещь.

— Тебе шестнадцать, — напомнил Артём. — У тебя мужская вещь сейчас — это справка на перелёт с командой.

— Не разрушай легенду.

Потом, как и положено нормальной мужской компании после выездной победы, кто-то первым произнёс сакральное:

— Слушайте… а домой вина взять?

Это, конечно, сказал не Гриша. И не Артём. И не я. Это был Костя, что сделало момент почти историческим. Потому что если Костя сам предлагает авантюру — значит, идея уже созрела в коллективном бессознательном.

Все сразу оживились.

— Вот! — сказал Серёжа. — Человек молчал весь день, но по делу.

— Родителям, — быстро уточнил Витя. — Или… ну, вообще.

— Конечно, родителям, — сказал я самым невинным тоном.

Вано прищурился:

— У некоторых “родители” потом внезапно поют романсы под “Киндзмараули”.

— Не клевещи на мои семейные традиции.

Решили не мудрить и сделать как советские люди делают всё важное в незнакомом городе: спросить у таксиста.

Таксист попался серьёзный, с усами, с цепким взглядом и таким лицом, будто он видел всех — туристов, спортсменов, командировочных, дураков, умных, очень умных и тех, кто считает себя очень умным.

— Вино хорошее где взять? — спросил Вано с уважением.

Таксист посмотрел на нас в зеркало, оценил возраст, спортивные сумки, общий уровень наивности и, видимо, решил, что перед ним люди воспитуемые.

— Хорошее? — переспросил он. — Тогда не здесь. Поехали.

— А далеко? — насторожился Артём.

— Недалеко. Зато хорошее.

Это был очень кавказский ответ. Не про расстояние, а про результат.

Мы загрузились и поехали. Сначала мимо знакомых улиц, потом чуть дальше, потом совсем в сторону, потом ещё куда-то, где гостиничным туристическим Тбилиси уже и не пахло. Начиналась окраина, более простая, более бытовая, с магазинами без витринной гордости, с дворами, с бельём, с собаками, с привычной жизнью, которой нет дела до ваших соревнований.

— Нас сейчас продадут? — тихо спросил Серёжа.

— Нет, — сказал я. — Для продажи ты слишком разговорчивый. Тебя вернут как брак.

— Спасибо, успокоил.

Таксист остановился у небольшого магазинчика, снаружи совершенно неприметного. Такой магазин в любом другом городе ты бы даже не заметил. Но внутри…

Внутри был рай для взрослого населения СССР.

Полки стояли плотно, бутылки сияли стеклом, этикетки обещали судьбу, географию и культурное развитие. “Киндзмараули”, “Хванчкара”, “Мукузани”, “Цинандали”, “Тбилисури”, “Гурджаани”, “Ахашени” — названия шли как стихи, как тосты, как список будущих домашних восторгов.

— Мама дорогая, — выдохнул Серёжа. — Это музей.

— Это цивилизация, — поправил Вано.

Я взял бутылку “Цинандали”, покрутил. Белое, сухое, лёгкое, с той самой правильной грузинской свежестью, где не сахар главная мысль, а виноград и воздух. Рядом — “Гурджаани”, тоже белое, но поглубже, посерьёзнее. “Мукузани” — уже красное сухое, тёмное, взрослое, с характером. “Киндзмараули” — полусладкое, мягкое, бархатное, народно любимое. “Хванчкара” — вообще почти легенда, бутылка-аргумент, бутылка-подарок, бутылка “у нас сегодня не просто так”.

— Берём по три-четыре? — спросил Витя, уже входя в хозяйственный раж.

— Ты собрался открывать филиал винного отдела? — сказал Артём.

— А что? Домой, родителям, родственникам… тренеру не будем, он нас заподозрит.

— Правильно заподозрит, — сказал я.

В итоге каждый выбрал своё. Кто-то взял “Киндзмараули” и “Хванчкару” — для красоты и эффекта. Кто-то “Цинандали” и “Гурджаани” — для приличных взрослых. Гриша долго смотрел, потом молча взял “Мукузани” и ещё что-то сухое, как человек, у которого дома тоже всё по внутренним полкам. Серёжа брал по принципу “название красивое — надо брать”. Артём пытался сохранять разум, но и он к концу сдался.

Погрузились обратно, довольные, как контрабандисты без преступления, и поехали к гостинице.

Подъехали. Вышли. И тут Вано замер.

Прямо почти напротив гостиницы, в двух шагах, стоял магазин.

Небольшой. Винный.

Мы переглянулись.

Зашли.

И увидели там примерно всё то же самое.

Те же “Киндзмараули”, “Хванчкара”, “Мукузани”, “Цинандали”, “Гурджаани”. Те же полки, те же бутылки, тот же блеск стекла, тот же рай, только без такси, окраины и философского путешествия через полгорода.

Секунды три стояла тишина.

Потом Серёжа медленно повернулся к Вано:

— Я правильно понимаю, что нас сейчас прокатили по большой грузинской орбите за право купить то, что стояло у нас под носом?

Вано с достоинством поднял палец:

— Нет. Нас посвятили.

Я уже смеялся.

— Это была не покупка, — сказал я. — Это был обряд.

— Экскурсия “Вино и доверие”, — добавил Костя.

— Таксист просто не мог отдать нам хорошее вино без сюжета, — сказал я. — Это было бы неуважительно к жанру.

— То есть мы заплатили за драматургию? — уточнил Артём.

— И за географию, — кивнул Вано.

На этом все окончательно сложились пополам.

Следующим важным пунктом программы стал обед, потому что прогулка прогулкой, а юношеский организм после матча и пешего хода мыслит в первую очередь калориями.

Кафе нам посоветовал тот же организатор. Не пафосное, не туристическое, а нормальное. С хорошей кухней, приличными порциями и хозяином, который умел смотреть на подростков так, будто заранее понимал: сейчас будет шумно, но без злобы.

Там было тепло, пахло хлебом, жареным мясом, зеленью, чесноком, ткемали, дымком и ещё чем-то неуловимо правильным, от чего сразу становилось ясно — здесь кормят не “по меню”, а по убеждению.

Нам принесли хачапури — не гигантские торжественные, а такие, чтобы можно было есть руками и сразу уважать человечество. Тонкое тесто, горячий сыр внутри, всё тянется, дышит и буквально уничтожает внутреннюю идею умеренности. Потом хинкали — крупные, сочные, с мясным бульоном, который сначала надо выпить аккуратно, а не вылить себе на штаны, иначе ты не человек, а происшествие. Потом чахохбили, лобио в глиняных горшочках, пхали — шпинатные, свекольные, с орехом, яркие как праздник; сациви, пахнущее грецким орехом и специями так, будто рецепт выдумывали не повара, а дипломаты мира.

— Я официально не справляюсь с уровнем счастья, — сказал Серёжа, держа хинкали двумя пальцами как святыню.

— Не разговаривай с полным ртом, — автоматически сказал Артём.

— Я не разговариваю. Я исповедуюсь.

И вот в этот момент к нашей идиллии решили зачем-то присоединиться местные ребята лет на восемнадцать-девятнадцать. Не бандиты, не что-то страшное. Обычная молодая уличная самоуверенность, подпитанная компанией, скукой и желанием проверить неместных на прочность.

Сначала это были просто взгляды. Потом полушутливые замечания. Потом один из них бросил что-то вроде:

— Спортсмены, да? Приехали, шумите тут…

Сказано было так, чтобы не совсем прямой наезд, но уже с приглашением ошибиться в ответе.

Артём сразу подобрался. Витя тоже. Серёжа перестал улыбаться. Гриша просто поднял глаза — и этого уже хватило бы для половины конфликтов. Но Кавказ — место тонкое. Тут не всё решается размером, и уж точно не всё надо решать первым движением.

Вано встал не резко, а спокойно. Я тоже.

— Брат, — сказал Вано мягко, почти дружелюбно. — Мы у вас в гостях. Нормально сидим, едим, никого не трогаем. Так правильно.

Тот усмехнулся:

— А кто сказал, что неправильно?

— Я сказал, что правильно, — ответил Вано всё тем же тоном. — Значит, не надо делать неправильно.

Я добавил уже от себя, тоже без вызова:

— Если гости ведут себя нормально, на них наезжать — некрасиво. У вас же самих за такое старшие не похвалят.

Это задело точнее, чем грубость. Потому что логика была местная, понятная. Не “мы не боимся”, а “ты сейчас сам себя ставишь не туда”.

Но молодость любит дожимать.

— А ты откуда такой умный? — спросил второй.

— Из жизни, — сказал я. — Она длинная.

Серёжа за моей спиной тихо кашлянул, чтобы не заржать в самый неподходящий момент.

Ситуация ещё могла качнуться в любую сторону, но тут из глубины зала подошёл хозяин кафе. Невысокий, уже в возрасте, с лицом человека, который умеет прекращать глупости без повышения голоса.

Он сказал всего несколько фраз по-грузински, негромко. Но так, что сразу стало ясно: это не просьба, а форма воспитания. Парни послушали, поменялись в лицах, пробурчали что-то уже без прежнего жара.

Потом старший из них повернулся к нам:

— Ладно. Извините.

Это было сказано неловко, но честно. Уже хорошо.

Вано кивнул сразу:

— Всё нормально.

Я тоже кивнул:

— Бывает.

Хозяин ещё что-то добавил, и через несколько минут произошло то, что в других местах выглядело бы странно, а здесь — правильно. Нам за стол принесли ещё еды. Не в чудовищных объёмах, но достаточно, чтобы стало ясно: конфликт закрыт не словами, а поступком. Пара тарелок с закусками, ещё горячий хлеб, соусы, что-то мясное.

— Это от них, — сказал хозяин.

— Да мы и так… — начал Артём.

— Значит, уважили, — перебил я тихо. — Принимай.

Он понял и кивнул.

— Вот это я понимаю, — шепнул Серёжа. — Сначала чуть не подрались, потом тебя докармливают.

— Цивилизация сложнее, чем тебе кажется, — сказал я.

— Я уже боюсь взрослеть.

После кафе настроение стало совсем хорошим. Город потеплел ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уже. Мы шли дальше, переговаривались, смеялись, тащили свои винные сокровища и постепенно пришли к следующей обязательной мужской мысли:

— Девчонкам надо что-то привезти.

Это сказал Витя с таким видом, будто совершал нравственный подвиг.

— Наконец-то, — сказал Серёжа. — А то я уже думал, мы окончательно одичали.

— Ты-то кому собрался? — спросил Артём.

— Всем, кто оценит мой тонкий вкус.

— То есть никому, — сказал Вано.

Со сладостями оказалось проще, чем мы думали. В Тбилиси на подарки брали не только вино. Были чурчхелы — длинные, глянцевые, на нитке, с орехами внутри и виноградным соком с мукой снаружи, как съедобные амулеты. Были пастила и тклапи — кисленькие фруктовые пласты, которые Серёжа сначала обозвал “компотом в состоянии кожи”. Были козинаки — орехи в меду, плотные, хрустящие, опасные для зубов и самообладания. Были сушёные фрукты, яблоки, инжир, иногда хурма. И ещё на рынке нам попалась пеламуши — виноградный десерт, но его в дорогу брать было неудобно.

В итоге набрали чурчхелы — разные, с грецким орехом и фундуком, несколько коробок козинаков, немного сушёного инжира и фруктовой пастилы. Всё это выглядело достаточно празднично, чтобы вручать девушкам с лицом человека, который не забыл, что в мире кроме баскетбола есть ещё и дипломатия.

— Главное, не перепутать, — сказал Костя.

— Что именно? — спросил я.

— Кому что.

Все на секунду задумались.

Потому что это был уже серьёзный вопрос.

— Так, — сказал Серёжа. — Рыжей — что-нибудь солнечное. Брюнетке — контрастное. Блондинке — самое нарядное.

— Ты сейчас о девушках или о шторах? — спросил Артём.

— Я художник чувства.

— Ты стихийное бедствие чувства, — поправил я.

Но мысль была правильная. Подарок — это не просто “что дали”. Это ещё и маленький сигнал: я думал именно о тебе. Так что мы действительно начали выбирать уже адресно, насколько это возможно для компании шестнадцатилетних оболтусов, которые полчаса назад спорили о хинкали и винной логистике.

Когда солнце стало уходить ниже, Тбилиси вдруг приобрёл совсем киношный вид. Камень зазолотился, окна зажглись, воздух стал мягче, и даже шум улиц как будто немного округлился. В такой город легко влюбиться, особенно если тебе шестнадцать, ты победил, впереди самолёт домой, а в сумке у тебя грузинское вино, сладости для девчонок и ощущение, что жизнь пока явно на твоей стороне.

— Хороший город, — сказал Гриша неожиданно.

Мы все на него посмотрели. Потому что от Гриши “хороший город” по эмоциональной насыщенности равнялось чьим-нибудь трём страницам признаний.

— Да, — сказал я. — Очень.

Вано шёл рядом, сунув руки в карманы, и улыбался не во весь рот, а как-то тише обычного.

— Я же говорил, — сказал он. — Тут воздух знает, как со мной разговаривать.

— Главное, чтобы ты не начал ему отвечать вслух в самолёте, — сказал Артём.

— Ничего не обещаю.

— Даан-ко, держи себя в руках, — торжественно произнёс Серёжа.

И мы снова заржали на всю улицу, как полагается победившей, голодной, счастливой, ещё совсем молодой команде, которой на несколько часов достался чужой город — и вдруг стал почти своим.

________________________________________________________

После Тбилиси всегда есть странное ощущение, будто воздух ещё пахнет чужим городом. Даже в самолёте. Может, потому что горы остаются где-то там, внизу, а ты уже в другом измерении — в сухом салоне, где всё одинаковое, как в больнице: кресла, ремни, объявления.

Но до самолёта ещё надо было добраться. И вот как раз прощание Тбилиси устроил не формальное, а своё — с запасом теплоты, как он вообще всё делал.

У гостиницы перед отъездом началась лёгкая, организованная, очень советская и при этом совершенно кавказская суета. Сумки, сетки, пакеты, форма, коробки со сладостями, бутылки, тщательно завернутые кто во что горазд. Выяснилось, что спортивная команда, если дать ей полдня свободы, легко превращается в передвижной филиал гастронома и отдела подарков.

— Это чьё? — спросил Артём, поднимая очередной свёрток.

— Моё, — сказали сразу трое.

— Конкретнее.

— Если звенит, не моё, — быстро сказал Серёжа.

— Значит, твоё, — хмыкнул Витя.

Тренер ходил среди нас с лицом человека, который давно понял, что управляет не юными баскетболистами, а стихийным рынком в стадии эвакуации.

— Аккуратнее с бутылками, — сказал он. — Если у кого-то в самолёте потечёт “подарок для родителей”, я не буду слушать трагедии.

— У меня всё упаковано как космическая программа, — сказал я.

— Зная тебя, это меня не успокаивает, а настораживает.

Автобус подали вовремя. И вместе с автобусом пришли провожающие. Не толпа, не что-то показное, а как-то по-человечески правильно: тот самый усатый организатор, двое местных тренеров, один из администраторов зала, ещё какие-то взрослые люди, которые за эти дни уже перестали быть просто “принимающей стороной” и стали чем-то средним между хозяевами и дальними родственниками, с которыми внезапно хорошо совпал характер.

Усатый дядя первым пожал руку нашему тренеру, потом каждому из нас по очереди. Руку он жал крепко, с вниманием, будто не механически “до свидания”, а с фиксацией человека в памяти.

— Хорошо играли, — сказал он. — Красиво. Не нагло — красиво. Это важно.

— Спасибо, — ответил тренер.

— Приезжайте ещё. Только не всегда выигрывайте, — добавил он уже с улыбкой.

— Мы постараемся проигрывать вежливо, — сказал Серёжа.

— Ты лучше молчи вежливо, — отозвался Артём.

Усатый расхохотался.

Потом, конечно, началась обязательная часть с заботой сверх плана.

— Всё взяли? — Документы? — Форму? — Подарки? — Вино не забыли? — А сладости девочкам?

На последнем вопросе мы все подозрительно оживились.

— Видите, — сказал местный тренер нашему. — Значит, нормальные ребята. Не совсем спортом испорчены.

— Я над этим работаю, — сухо сказал Вик Викыч.

Но видно было, что и ему приятно. Такие поездки вообще странно скрепляют людей. Ты приезжаешь на соревнования — формально по делу. А уезжаешь уже с ощущением, что у города появился голос, лица и привычка обращаться к тебе по имени.

Когда приехали в аэропорт, история не закончилась. Потому что кавказское гостеприимство не умеет останавливаться в точке, где по инструкции уже можно. Если человека проводили до автобуса — его хорошо проводили. Если довезли до аэропорта — почему бы не проводить ещё и до стойки регистрации? Если дошли до стойки — ну не бросать же на полпути.

В итоге местные организаторы помогали нам разгружаться так, будто это их собственная команда летела домой с государственным заданием. Сумки принимали, передавали, поправляли, советовали, где удобнее, кто куда. Один даже лично проследил, чтобы коробка с нашими сладостями не поехала куда-то боком под чужой чемодан.

— Осторожно, — сказал он. — Там, наверное, судьба.

— Там чурчхела, — честно ответил Серёжа.

— У кого как, — философски заметил тот.

На регистрации, разумеется, всплыла тема перевеса. Не катастрофического, но заметного. Слишком уж ответственно команда подошла к вопросу культурного обмена в бутылках и орехах.

Тренер начал мрачнеть.

Усатый организатор подошёл к женщине за стойкой, что-то ей сказал с такой мягкой, уважительной уверенностью, какую не подделаешь. Она сначала посмотрела строго, потом на него, потом на нас, потом на список, потом снова на него — и вдруг устало, но доброжелательно махнула рукой.

— Ладно. Проходите.

— Вот это влияние, — прошептал Вано.

— Это не влияние, — сказал я. — Это правильная репутация плюс хорошая интонация.

— То есть магия взрослых.

— Да. Самая сильная.

Когда всё уже было почти закончено, и оставалось только пройти дальше, началась самая трогательная часть — короткое, мужское, немного неловкое прощание. Без лишних слов, но с той плотностью смысла, которую подростки чувствуют особенно хорошо, даже если потом шутят поверх.

Нам пожелали удачи. Сказали передавать привет Ленинграду. Ещё раз похвалили игру. Отдельно велели Вано “не забывать язык улицы, но использовать только культурно”. Серёже велели “меньше шутить с серьёзным лицом, люди пугаются”. Грише сказали, что “такой центр — это уже почти проблема государственного масштаба”. Витю попросили “научиться иногда не спорить сразу”. Он сделал вид, что не понял, о чём речь.

Мне усатый организатор пожал руку чуть дольше остальных и сказал:

— Ты смотришь, как будто всё запоминаешь.

— Стараюсь, — ответил я.

— Это правильно. Город надо помнить не глазами. Людьми.

Я кивнул.

Это была очень точная фраза. И очень тбилисская.

Перед самым проходом Серёжа не выдержал и торжественно вскинул руку:

— До свидания, Даан-ко убывает!

— Иди уже, — сказал Артём.

— Но красиво же.

— Красиво, — неожиданно согласился усатый дядя. — Даан-ко — хорошее имя.

И снова сказал это с той самой мягкой интонацией, из-за которой название нашей команды навсегда разделилось на “обычное” и “тбилисское”.

Мы пошли к посадке. Оборачивались ещё пару раз. Они стояли, махали, улыбались. Неофициально, не для протокола, не как делегация, а как люди, которым и правда было не всё равно, как мы долетим, что довезём и что будем потом вспоминать.

Уже у самого выхода Вано тихо сказал:

— Вот умеют же.

— Да, — ответил я. — Умеют.

— Я теперь понимаю, почему тут воздух такой.

— Какой?

Он подумал и пожал плечами:

— Домашний. Даже когда не твой дом.

Это было сказано без обычного его цирка, поэтому прозвучало особенно точно.

А потом был уже самолёт. И то самое странное чувство, будто город ещё держится на одежде, в волосах, в бумаге с покупками, в стекле бутылок, в сладком запахе чурчхелы, в чужих интонациях, которые почему-то внезапно стали своими.

После Тбилиси всегда есть странное ощущение, будто воздух ещё пахнет чужим городом. Даже в самолёте. Может, потому что горы остаются где-то там, внизу, а ты уже в другом измерении — в сухом салоне, где всё одинаковое, как в больнице: кресла, ремни, объявления.

Вано после Кавказа чуть оживлённее, хотя и не показывает это явно. Серый пытается шутить осторожно — на расстоянии, чтобы тренер не успел отреагировать. Артём сидит хмурый, но слушает. Гриша — спокойный. Костя — внимательный. Витя — на грани взрыва по умолчанию, но самолёт дисциплинирует: здесь не попрыгаешь.

Серый шепчет:

— Дан, вероятность — это когда “повезёт/не повезёт”?

Я качаю головой:

— Не совсем. Вероятность — это способ оценить неопределённость. Не гадать, а считать риск.

Артём хмыкает:

— В жизни не посчитаешь.

— Не всё, — отвечаю. — Но многое. Например, надёжность техники. Деталь ломается “редко”. Но если деталей тысяча, и каждая ломается редко, то “редко” превращается в “где-то обязательно”.

Костя кивает:

— Как в цепи.

— Да, — говорю. — Поэтому в сложных системах делают резервирование: дублирование, запасные каналы. Это не потому, что инженеры трусы. Это потому, что вероятность отказа в большой системе — реальна.

Витя бурчит:

— В баскете тоже “резервирование”?

— Конечно, — улыбаюсь. — Скамейка — это резервирование. Ты не можешь играть весь матч одним составом без ошибок и усталости. Резерв нужен, потому что люди не машины. У них есть вероятность устать, ошибиться, травмироваться.

Тренер кивает:

— Правильно. И вероятность того, что Витя вступит в спор с судьёй, тоже не нулевая.

Витя:

— Вик Викыч…

Тренер:

— Высокая.

Смеются.

Я продолжаю:

— Вероятность нужна, чтобы не обманывать себя. Вот человек думает: “со мной плохое не случится”. Но если вероятность маленькая, а попыток много, событие всё равно случится где-то. А если это “где-то” может оказаться тобой — лучше быть готовым.

Серый задумчиво:

— То есть “мне повезёт” — плохой план.

— “Мне повезёт” — это не план, — киваю. — План — это “что я делаю, если не повезёт”.

Артём прищуривается:

— Это уже похоже на паранойю.

— Нет, — отвечаю. — Это называется управление риском. Паранойя — это когда ты боишься всего и ничего не делаешь. А риск-менеджмент — когда ты понимаешь, чего бояться, и готовишься.

Костя тихо:

— Как страховка.

— Да, — говорю. — Страховка — это экономика вероятностей. Ты платишь немного, чтобы не разориться, если случится редкое плохое.

Вано кивает:

— У нас дома старики так говорят: “готовься к плохому, чтобы жить спокойно”.

— Это и есть философия вероятности, — улыбаюсь.

Гриша спрашивает:

— А как люди ошибаются в вероятностях?

— Постоянно, — отвечаю. — Например, пугаются редких громких событий и игнорируют частые тихие. Боятся летать на самолёте, но не боятся ездить на машине, хотя риск часто выше. Или наоборот: думают, что “если раз не случилось, значит, не случится никогда”.

Серый оживляется:

— Это как когда Витя говорит: “судья сегодня меня уже не удалит, он не посмеет”.

Витя:

— Серый!

Тренер:

— Посмеет. Вероятность высокая.

Смеются.

Я заканчиваю:

— Теория вероятностей — это язык мира, где нет гарантий. Он учит не впадать ни в панику, ни в самоуверенность. И если честно: человек, который умеет думать вероятностно, меньше поддаётся обману — потому что его труднее взять на “сто процентов”.

Самолёт гудит. Ребята притихают. И я чувствую: им это понятно. Потому что спорт — тоже про вероятность. Даже лучший бросок иногда не заходит. Важно не истерить, а строить игру так, чтобы вероятность успеха была выше на длинной дистанции.

Глава 15.1 Тбилиси в гостях у города Революции

Ленинград

22 марта 1986 года

Суббота

Чемпионат СССР по баскетболу среди школьных команд

Восьмой тур

Школа № 33( Ленинград) — Школа № 3 ( Тбилиси)

_______________________________________________________

—Ну вот и ответный матч —Думаю я, уже стоя на площадке, рядом с ребятами.

И пока есть несколько минут до начала, я как всегда погружаюсь в мысли.

Ребята понимающе смотрят, но молчат — они привыкли.

Один Серый как обычно юморит, шепча:

—Тихо, Чапай думает. Сейчас опять что-нибудь придумает, а гости то и не в курсе...—

Народ не выдерживает и начинает ржать.

Тбилисцы с подозрением, но без обид, смотрят на нас - ни уже поняли, мы, как настоящие ленинградцы, конечно своеобразные, но совсем не дурные.

А я тем временем припоминаю текущие реалии:

*******************************************************

Это восьмой тур, у нас семь побед и четырнадцать очков. Вторыми идут москвичи, отставая на два очка, они разменяли матчи с Вильнюсом, одержав по победе дома, и выиграв оставшиеся матчи.

На третьем-четвёртом месте - Вильнюс, тут уже всё серьёзнее, у них размены не только с москвичами, но и с Киевом, два поражения от нас, и отставание уже на шесть очков, так же как впрочем и у Киева.

Остальные команды идут плотно, образуя второй эшелон на местах с пятого по восьмое — Одесса, Баку, Тбилиси и Саратов.

Привычная картина для нашего баскетбола, ну за исключением нас — что поделаешь, джокер.

И в принципе уже ясно, что если не случится чуда, а не позволю ему случится, то чемпионство разыграют две команды и два города — Мы и Москва. И тут очень символично :

...Две столицы, Москва и Ленинград…

...Два крупнейших университета, являющихся базовыми для наших школ — МГУ И ЛГУ…

...Две культурных основы нашей страны = московская и ленинградская...

...И наконец, два менталитета...

Вечный спор города революции и ...города революции, которыеникак не договорятся — кто круче.

********************************************************

Мелькают мысли у меня в голове и я вдруг понимаю:

—А я сделаю так, чтобы они не спорили, а дополняли. Конкуренция, а не борьба. И это правильный путь. —

И я снова улыбаюсь, гляжу на ребят, гостей, трибуны и вдруг поднимаю руку — все затихают, а я говорю, негромко, но так, что слышно всем:

********************************************************

Ребята, девчонки, давайте поприветствуем наших гостей с солнечного юга. Пусть они от нас увезут только хорошие воспоминания, так же, как привезли нам солнце, которого так не хватало.

********************************************************

И зал врывается приветственными криками, ребята ржут, уже понимая, что сейчас будет, а гости с недоверием смотрят на меня, ребят, зал.

А я продолжаю, уже говоря им, но снова слышно всем:

********************************************************

Мы одна страна — великая страна.

Мы один народ — великий народ.

Давайте сыграем так, чтобы не было стыдно за нас нашим предкам, тем что построили эту страну, выиграли великую войну и передали этот мир нам.

Мы вместе, мы один народ.

Сыграем красиво, устроим праздник.

********************************************************

И грузины улыбаются, они всё поняли — я предложил не соревнование, я предложил праздник.

И мы его дали всем:

********************************************************

Атаки летели как молнии, как ветер. Прорывы, проходы, броски. Красивые передачи, цирковые номера и выверенная точность.

Такое впечатление, что мяч тоже прочувствовал момент и не мешал.

Броски были точны, проходы удачны, передачи красивы и счет примерно равный.

Мы выиграли с небольшим отрывом:

80:74

И набрали все примерно ровно…

Это было тяжело физически, но это дало такой эмоциональный подъём…

*******************************************************

Матч окончен, все стоят усталые и довольные и народ на трибунах смотрит на нас.

Они сейчас видели ту самую — Единую страну, которая уже не развалится...

_________________________________________________________

После матча меня всегда несколько минут держит особенное состояние. Тело уже понимает, что самое тяжелое позади, а голова еще нет. Внутри все продолжает бежать, ускоряться, считать отскоки, спорные эпизоды, удачные решения, чужие движения, свои ошибки, счет, ритм. И только потом постепенно отпускает.

С Тбилиси игра получилась именно такой, какой и должна была получиться с хорошей южной командой: быстрой, цепкой, с характером и с тем внутренним огнем, который особенно заметен, когда люди не просто играют, а еще и не любят уступать красиво. Мы выиграли. Не уничтожили, не разнесли, а именно выиграли — честно, плотно, с хорошим рабочим запасом. После таких матчей приятно пожимать руки.

Площадка еще гудела остатками игры, когда все уже начало быстро превращаться обратно в обычную жизнь: мяч перестал быть центром мира, кто-то пошел за куртками, кто-то за водой, кто-то доказывать товарищу, что тот зря не отдал передачу в третьей четверти. Тбилисцы держались с достоинством. Видно было, что поражение им не нравится, но и делать из этого трагедию они не собираются. А это я всегда уважал.

Серёжа Иванов первым высказал то, что у нас уже висело в воздухе.

— Ну что, — сказал он, — отпускаем людей домой с ложным представлением, что Ленинград — это только зал, автобус и суровые лица?

— А у нас не суровые? — спросил Витя.

— У нас прекрасные. Но надо дать широту впечатления.

Вано Абашидзе тут же оживился, как человек, которому официально разрешили вмешиваться в ход истории.

— Конечно, идем гулять, — сказал он. — Выиграли — значит, можно быть великодушными. Проигравших надо культурно добить красотой.

— Ты говоришь как человек, который сам наполовину из них, — заметил Костя.

— Именно поэтому я и говорю авторитетно.

Тренеры, разумеется, отнеслись к нашему энтузиазму с известным сомнением. Вид у нас у всех был такой, что слово “организованно” рядом с нашей компанией могло находиться только в порядке педагогической фантастики. Но день был хороший, матч отыгран, а идея выглядела вменяемой. В итоге договорились: гуляем по центру, без глупостей, без самодеятельности сверх меры, потом поедим, потом все расходятся по делам и местам.

— Особенно ты, Вано, — сказал наш тренер. — Почему всегда я? — возмутился Вано. — Потому что вокруг тебя даже случайности выглядят как заранее подготовленное мероприятие.

Мы вышли большой компанией, и уже через пять минут стало ясно, что правильно сделали. После матча люди сначала общаются осторожно — еще помнят борьбу, столкновения, взаимные мелкие спортивные обиды. Но это быстро проходит, если рядом не табло, а улица, воздух и нормальный разговор.

Мартовский Ленинград был холодноват, сероват и прекрасен ровно настолько, насколько он умеет это делать без всяких украшений. Снег по краям улиц уже темнел и оседал, ветер с Невы работал бесплатно и без выходных, а небо висело высокое, северное, такое, на фоне которого любой человек кажется немного серьезнее, чем есть на самом деле.

Мы шли сначала на набережную, и гости, конечно, сразу начали смотреть по сторонам с тем выражением, которое мне всегда нравилось у приезжих: без дежурного восхищения, а по-настоящему. Сравнивают, удивляются, подмечают. Это гораздо честнее.

— У вас город большой, — сказал один из тбилисцев, высокий, тонкий, с очень живыми глазами и руками. Потом представился: — Леван.

— Это ты еще по-настоящему не видел, — сказал Серёжа. — Мы только начали.

— Вода у вас тоже большая, — заметил другой, по имени Гога, коренастый и крепкий, как будто его и собрали сразу под контактную игру.

— Вот это — Нева, — с важностью сообщил Гриша Петров.

— Спасибо, мы догадались, — сказал Леван.

— Нет, ты не понял, — ответил Гриша своим спокойным басом. — Это не просто река. Это... Он задумался, подбирая слова.

— Наш главный аргумент, — сказал я.

Гриша сразу кивнул:

— Да. Именно.

Набережная сработала как надо. У тбилисцев стало меньше спортивной настороженности, у наших — лишнего победного блеска. Вика что-то обсуждала с одной из грузинских девчонок, Нино, Таня уже успела рассмешить кого-то из их запасных, Артём шел, как обычно, так, будто даже на прогулке отвечает за общую безопасность, а Витя смотрел по сторонам с видом человека, который готов, если потребуется, объяснить любому прохожему, почему Ленинград — город высшей лиги.

— У вас здесь все как будто нарочно построили, чтобы человек чувствовал себя маленьким, — сказал Леван.

— Это не чтобы маленьким, — возразил Костя. — Это чтобы немного собраннее.

— То есть я правильно понял: ваш город воспитывает уже одним фасадом?

— Иногда еще погодой, — сказал Серёжа. — Она у нас тоже работает в системе.

Тбилисцы смеялись легко, без натяжки, и постепенно вся компания перемешалась так, как и должна перемешиваться нормальная молодежь, если ей не мешать: не “наши” и “их”, а просто люди, которым шестнадцать-семнадцать лет, у которых после матча хорошая усталость, и впереди несколько часов свободного города.

На Дворцовую площадь мы вышли шумной толпой, но там, как и положено, немного притихли. Это место умеет на секунду собрать даже тех, кто обычно разговаривает без остановки.

Простор, арка, колонна, то самое ленинградское величие без крика — всё это даже для своих работает, а уж для приезжих особенно.

— Вот это да, — сказал Леван уже без шутки.

— Угу, — довольно ответил Серёжа, будто это лично его семейное владение.

— Здесь можно строем ходить до вечера, — сказал Гога.

— Можно, — заметил Артём. — Но мы сегодня мирная версия города.

Таня вдруг раскинула руки и закружилась на месте.

— Если бы я была императрицей, я бы жила где-нибудь вот тут.

— Ты бы через день выгнала половину двора и устроила концерт, — сказал Серёжа.

— Через полдня, — поправила Таня.

— А я бы здесь, — сказал Вано, — провел финал школьного турнира. Представляете: “Кубок Дворцовой площади”. Судьи нервничают, публика прекрасна, победителю дают право один раз не мёрзнуть на ветру.

— И Эрмитаж просит вас вести себя потише, — добавил я.

— Невозможно, — ответил Вано. — Большой спорт не любит шепота.

Дальше город сам делал за нас половину работы. Мы шли через центр, сворачивали, снова выходили к открытому пространству, потом к более тихим улицам, и я в который раз ловил то ощущение, которое у меня бывает только в Ленинграде: он может за один поворот сменить лицо — только что был парадным, а через пять минут уже почти домашний. Двор, ограда, окна, подтаявший снег, чей-то кот на подоконнике, и кажется, будто здесь жизнь шла всегда и всегда будет идти.

Тбилисцы расспрашивали обо всем подряд.

— А это что за здание? — А здесь кто жил? — А у вас правда мосты разводят и люди потом не могут попасть домой? — А вы летом действительно гуляете ночью, как днем? — А почему здесь так много воды? — А вы к этому ветру вообще привыкаете?

На последний вопрос Серёжа ответил сразу:

— Нет. Мы просто учимся уважать обстоятельства.

Когда мы зашли в кафе, все уже были по-настоящему голодные. Не в том культурном смысле, когда “неплохо бы перекусить”, а в честном спортивном: еще немного — и крупные товарищи начнут смотреть на окружающих как на дополнительный источник калорий.

— Если сейчас не поем, — мрачно сказал Гриша, — я начну философски ненавидеть человечество.

— Тебя нельзя доводить до таких крайностей, — заметила Вика.

Мы сдвинули столы, уселись вперемешку, и это было правильно. Отдельные лагеря исчезли окончательно. Уже через пару минут разговор шел через весь стол, поверх тарелок и кружек, и звучало это так, как звучат хорошие компании — немного вразнобой, но живо.

Тут, как всегда, быстро выяснилось, что после игры люди становятся гораздо интереснее, если их покормить.

— У вас все так разговаривают, будто сейчас начнут тост говорить? — спросила Лера у Левана.

— Конечно нет, — сказал он. — Иногда еще выразительнее.

— Великолепно, — сказала Лера. — Мне подходит.

— А у вас, — спросила Нино, — все мальчики такие спокойные снаружи и странные внутри?

— Нет, — ответила Таня. — Некоторые и снаружи не скрывают.

— Кто у вас самый опасный? — спросил Гога.

Серёжа, не задумываясь, ткнул пальцем в Артёма:

— В практическом смысле — вот этот.

Артём поднял голову от тарелки.

— Спасибо. Неожиданная аттестация.

— В бытовом смысле, — продолжил Серёжа, — Вано.

— Почему я опять бытовая угроза? — возмутился Вано.

— Потому что если после тебя что-то случилось, никто потом не может восстановить, где именно события свернули в сторону приключений.

Я в основном слушал. После таких дней мне это даже нравится: смотреть, как люди раскрываются в разговоре, подхватывать точные места, иногда вставлять реплику, когда она действительно нужна.

Разговор сначала шел о матче, потом быстро ушел к музыке, потом к фильмам, потом к школьным учителям, а потом, как это часто бывает в нашем возрасте, вдруг свернул к тому, кто вообще кем хочет стать.

— Я, например, — заявил Витя, — стану великим игроком, а потом очень скромным человеком, который не любит шума вокруг своего имени.

— То есть хотя бы половину плана уже можно смело вычеркивать, — сказала Лена Самохина.

— Почему?

— Потому что скромным ты не будешь даже в виде эксперимента.

— А я, — сказал Серёжа, — стану человеком, которому все рады.

— Это не профессия, — заметил я.

— Зато редкая специализация.

Гриша сказал, что пока думает, но ему бы хотелось заниматься чем-то, где нужны надежность, сила и толк. Это прозвучало очень по-гришиному — просто, без красивостей, но убедительно.

Тбилисцы тоже заговорили о своем. Один собирался в политех, другой уверенно говорил про медицину, третий мечтал о чем-то таком, что по размаху уже напоминало план мирного завоевания будущего. И мне в этом всем особенно нравилось одно: за столом сидели обычные школьники, шумные, местами смешные, местами чрезмерно уверенные в себе, но у каждого внутри уже шевелилась его собственная взрослая линия.

После кафе мы снова вышли на улицу. Город к этому времени начал темнеть, но не хмуриться, а наоборот — становиться глубже. В окнах появился теплый свет, камень стал строже, вода — темнее, а воздух острее.

Шли теперь спокойнее. Уже не “надо еще успеть сюда и туда”, а просто — гуляли. Были в городе.

И как раз на одной из улиц нас встретила компания, которая была нам совершенно не нужна.

Сначала это выглядело как обычный уличный шум. Потом я различил несколько фигур у стены. Куртки, булавки, тяжелые ботинки, торчащие волосы, выражения лиц с обязательной заявкой на презрение ко всему миру. Часть — под рокеров, часть — под панков, а вместе — под людей, которым очень нужен повод почувствовать себя отдельной, опасной и очень свободной силой.

Один из них первым заметил наших тбилисцев.

— О, — протянул он. — Гости приехали.

Тон был именно такой, какой не оставляет пространства для заблуждений.

Мы притормозили всей группой почти сразу. Девчонки тоже это почувствовали мгновенно. В таких вещах объяснять никому ничего не надо — воздух меняется раньше слов.

— Идем дальше, — негромко сказал Артём.

Но тем было уже интересно.

— Что это у нас? — сказал второй. — Дружба народов на выезде?

— Представь себе, — спокойно ответил Серёжа. — Тебя забыли пригласить, но она существует.

Те засмеялись, но смех был гадкий.

— А чего это они тут ходят? — спросил тот, что с булавкой, глядя на грузин. — У себя не гуляется?

Леван сразу подобрался. Гога тоже. Но раньше них вперед вышел Вано, причем как-то очень спокойно.

— Слушай сюда, — сказал он. — Это наши ребята.

— Какие еще ваши?

Тут уже Артём шагнул рядом.

— Обычные наши, — сказал он. — С нами идут. Значит, наши.

Это прозвучало очень просто. И именно поэтому правильно.

— А если нам не нравится? — усмехнулся один из тех.

— Это твоя личная неприятность, — сказал я.

Он перевел взгляд на меня.

— А ты, значит, самый умный?

— Нет, — ответил Витя. — Самые умные сегодня отдыхают. Но попасть он может.

Гриша сделал всего полшага вперед, и я почти физически почувствовал, как у противоположной стороны слегка меняется настрой. Не до конца, конечно. Но когда перед тобой парень ростом почти с дверной проем и с лицом человека, который не любит суеты, это действует сильнее лишней риторики.

— Поговорить нельзя уже? — сказал один из них, чуть снижая тон.

— Учись говорить без грязного захода, — ответил Костя.

— И без деления людей на “этих” и “тех”, — добавил я. — Особенно здесь.

— Здесь? — переспросил он.

— В нашем городе, — сказал Вано. — И в моем тоже, если тебе так проще понять.

Это он сказал очень точно. Даже слишком точно для уличной сцены.

Серёжа вздохнул почти дружелюбно:

— Давайте вы сейчас изобразите свободную молодежную культуру где-нибудь в другом месте, а мы пойдем дальше.

Но один все-таки решил оставить за собой последнее движение. Толкнул Левана плечом. Не сильно. Но достаточно.

После этого маленькая стычка все-таки случилась.

Без всякой эпики. Быстро, коротко, почти по-спортивному.

Леван толкнул в ответ. Второй дернулся вперед и тут же уперся в Артёма, который сработал сухо, четко и без лишней красоты. Витя перехватил еще одного за рукав и оттолкнул в сторону. Гога встал рядом с Леваном. Я удержал особенно нервного типа, который рвался не столько драться, сколько производить впечатление. Грише хватило просто сделать шаг, чтобы вокруг него образовалась зона разумности. Серёжа при этом не метался, а командовал с тем удивительным видом, будто такие ситуации входят в обязательный курс ленинградского воспитания.

— Девчонки назад! — Вано, справа! — Дан, держи этого, не беседуй с ним!

— Я и не беседую, — сказал я, уже вытягивая чужой рукав из неудобного захвата.

Все заняло меньше минуты.

Потом до тех наконец дошло сразу несколько вещей. Первая: нас много, и мы не рассыпаемся. Вторая: перед ними не случайная компания, а команда, где за своих встают сразу. Третья: для нас сейчас вообще не существует отдельных граф “русские”, “грузины”, “ленинградцы”, “тбилисцы”. Есть свои. Этого более чем достаточно.

— Психи, — буркнул кто-то из них, отступая.

— Спасибо, — отозвался Серёжа. — Нам уже говорили.

Они еще немного постояли с остатками позы, потом ушли.

Мы остались, переводя дыхание.

— Все целы? — спросил Артём.

— Я даже толком не начал, — с некоторым огорчением сказал Гриша.

— И слава богу, — заметила Лера.

— У тебя губа, — сказала Нино Левану.

— Ерунда, — ответил он, и по лицу было видно, что ерунда ему нравится чуть больше, чем следует.

После такого всегда наступает короткая пауза. Не страх. Просто мгновение, когда все заново собираются в одно.

И тут Вано сказал то, что, наверное, и осталось главным смыслом всей этой прогулки.

— Я вот таких не люблю, — сказал он. — Они все время уверены, что между людьми главное — откуда кто. А это вообще не главное.

— А что главное? — спросила Аня.

Он пожал плечами.

— Нормальный человек или дрянь. Все остальное потом.

Я посмотрел на него и усмехнулся:

— Вано, ты сейчас почти мудрец.

— Я всегда мудрец. Просто не каждый день формулирую.

Серёжа шумно выдохнул:

— Ну что. Экскурсия “Ленинград без декоративной отделки” объявляется состоявшейся.

— С интерактивом, — добавил Витя.

Гога вдруг протянул руку Артёму.

— Спасибо.

Артём пожал коротко:

— Да ладно.

Потом Гога повернулся уже ко всем нам:

— Вы хорошие.

— Мы стараемся, — сказал Серёжа. — Хотя в среднем невыносимые.

Леван посмотрел на Неву, на наши лица, на девчонок, на весь этот холодный, красивый, серьезный город и сказал очень просто:

— Я думал, вы нас просто поводите по Ленинграду. — А получилось что? — спросила Таня. — А получилось как будто с родней гулял.

И это было именно то, ради чего стоило идти.

Не из-за победы. Не из-за маршрута. Не даже из-за красивого ленинградского вечера.

А из-за этого простого ощущения: можно приехать из другого города, говорить иначе, двигаться иначе, быть шумнее или тише, южнее или севернее — и все равно в правильный момент рядом окажутся люди, которым важно не это. Важно, кто ты и идешь ли ты рядом с ними по-человечески.

После этого мы еще немного побродили по центру, но уже без приключений. Говорилось легче, смеялось свободнее, и даже город как будто стал чуть мягче. А потом время начало расходиться на следующие дела. У кого-то был дом, у кого-то размещение, у кого-то обязательства, а у меня — еще и кружок.

Я несколько раз глянул на часы, и Серёжа это, конечно, заметил.

— Всё, — сказал он. — У нашего многостаночника сейчас включится вторая жизнь.

— Какая вторая? — спросил Леван.

— Длинная история, — ответил Витя. — Но если коротко — он у нас с дополнительным двигателем.

— Не слушай их, — сказал я.

— Поздно, — улыбнулась Ася. — Теперь уже очень интересно.

Я посмотрел на нее чуть дольше, чем собирался. Но это уже был совсем другой разговор. Следующий.

________________________________________________________

Когда Терехов пишет на доске слово «предел», в кружке сразу возникает особое напряжение. Не паника, конечно, но что-то близкое к уважительной настороженности. Математический анализ все воспринимают как дисциплину серьёзную, местами суровую и не склонную прощать легкомыслие. Цейтин замечает это молчание, усмехается и говорит:

— Не надо смотреть так, будто вас сейчас поведут на казнь. Это всего лишь раздел математики, который объясняет движение, изменение и накопление. Хотя да, характер у него не ангельский.

Терехов кивает и начинает:

— Математический анализ появляется там, где простой арифметики уже недостаточно. Когда нас интересует не просто число, а то, как одна величина меняется в зависимости от другой. Как быстро меняется. Что происходит вблизи некоторой точки. Что накапливается за промежуток времени. Как описать непрерывный процесс так, чтобы с ним можно было работать.

Он пишет рядом ещё три слова: «непрерывность», «производная», «интеграл».

—Если очень грубо, — говорит он, — производная отвечает на вопрос «как быстро меняется», а интеграл — «что получится, если собрать вместе множество малых изменений».

Цейтин сразу уточняет:

— Очень грубо, но для начала правильно. Главное — потом не думать, что этим всё исчерпывается.

Мне в этой теме сразу нравится одно: здесь математика перестаёт быть про «посчитать ответ» и начинает говорить о движении мира. О скорости, росте, затухании, траекториях, накоплении, течении процессов. В этом чувствуется уже не школьная задача, а что-то большее — физика, техника, реальность.

Терехов начинает объяснять пределы. Не как священное заклинание из учебника, а как простой и необходимый способ говорить о том, к чему стремится величина, даже если никогда точно не достигает этого значения в рассматриваемом процессе. Потом показывает, зачем нужна непрерывность: если вы хотите описывать реальную зависимость без диких скачков на ровном месте, нужно понимать, где функция ведёт себя «прилично», а где — нет.

Надя слушает с явной осторожностью. Видно, что ей хочется уловить структуру и не упустить момента, где всё это перестаёт быть словами и становится системой. Когда Терехов переходит к графикам, к поведению функций, к простым геометрическим образам, ей становится легче. Она вообще любит, когда абстракция вдруг обретает форму.

Миша, наоборот, с самого начала включён полностью. Для него матан — это фундамент. Не из тех тем, где можно просто восхититься красотой идеи. Это рабочая основа для всего, что потом связано с моделированием, вычислениями, инженерными расчётами и управлением системами.

Цейтин подключается на производной. И вот тут лекция оживает ещё сильнее. Он показывает, что производная — это не просто формальная операция, а инструмент, который позволяет описывать скорость изменения. Скорость движения, изменения температуры, роста напряжения, колебания сигнала, экономической динамики — чего угодно, где есть зависимость одной величины от другой.

— В сущности, — говорит он, — производная нужна везде, где мир отказывается стоять смирно.

Кружок смеётся. Формулировка всем нравится.

Потом переходят к интегралу, и Терехов объясняет его как способ складывать бесконечно малые вклады в одно целое. Площадь под графиком, накопленный эффект, суммарный результат процесса, масса, путь, заряд — примеры сыплются один за другим, и становится ясно, что интеграл — это не издевательство над учащимися, а один из немногих способов честно работать с непрерывными явлениями.

Я сижу и думаю, что всё это странно похоже на хороший инструментальный ящик. Пока он лежит закрытым — пугает. Как только начинают показывать, для чего каждая вещь нужна, оказывается, без него вообще не обойтись.

— Вся современная техника, — говорит Терехов, — рано или поздно приходит к задаче моделирования. А моделирование почти всегда приводит к дифференциальным уравнениям, численным методам, анализу функций, устойчивости решений. Иными словами — к математическому анализу, только в рабочем костюме.

Цейтин кивает:

— Если хотите всерьёз заниматься физикой, радиотехникой, механикой, управлением, вычислительной техникой, оптимизацией, то без анализа вы быстро упрётесь в потолок. Можно, конечно, сделать вид, что обойдётесь. Но потолок от этого ниже не станет.

Надя на этих словах чуть улыбается. Ей нравится, когда строгие вещи объясняют без театрального запугивания. Миша записывает быстро, местами почти не глядя — у него, похоже, тема уже цепляется за всё остальное, что он знает.

Терехов приводит ещё один важный пример — численные методы. Говорит, что реальные вычислительные машины не умеют работать с «чистой бесконечностью» напрямую, зато умеют приближать, считать шагами, итерациями, оценками. А значит, матан становится основой программ, которые рассчитывают сложные процессы.

— Вот почему, — говорит он, — анализ потом окажется внутри огромного числа программных систем. Возможно, пользователь этого даже не увидит. Но внутри будут сидеть пределы, производные, интегралы и вся их суровая родня.

— Как скелет в организме, — замечает Цейтин. — Его обычно не видно, но без него всё выглядит гораздо хуже.

Снова смех.

Под конец у меня остаётся ясное ощущение: матан в кружке — не предмет для мучения отличников и не повод делить людей на «умных» и «неумных». Это язык описания изменения. А если мир вообще состоит из изменений, движения и процессов, то без этого языка дальше действительно никуда. Просто одни это понимают раньше, а другие — уже после первого столкновения с реальной задачей.

И я помчался...дальше , еще столько интересного предстояло...

Глава 15.2 Ленинград и будущее, будущее и Ленинград

Ленинград

22 марта 1986 года

Суббота

Вечер

___________________________________________________

— Да, предстоит много интересного, — подумал я:

— Ну чуть позже а пока...а пока нам продлили занятия. Наши гении решили еще что-то до нас донести и попросили нас остаться на «вторую пару».

И мысли...мысли...мысли:

******************************************************

Сознание того, что код перестаёт быть «интересным дополнением» и становится второй полноценной линией жизни, пришло ко мне не внезапным озарением, а через накопление.

Через ритм. Через то, как я начал автоматически таскать с собой тетрадь. Через то, как в дороге мысли сами уходили не только в игру, но и в структуру. Через то, как внутри любой спортивной истории я всё чаще видел не только эмоцию, но и систему. Через то, как люди из кружка перестали быть «университетскими знакомыми» и стали теми, чьё мнение реально имеет для меня вес.

И вот однажды, уже после разговора с Тереховым, я просто поймал себя на очень простой мысли: это не хобби.

И не запасной аэродром. И даже не «ну пусть будет, полезно».

Это действительно вторая линия. Почти вторая судьба.

*******************************************************

Смешно, но осознал я это в совершенно не сценическом месте — в коридоре, на подоконнике, где ждал, пока освободится аудитория, а Миша и Надя спорили о чём-то техническом с таким жаром, будто от этого зависит не только учебный процесс, но и моральное будущее вычислительной техники.

— Ты опять что-то понял, — сказала Надя, поймав мой взгляд. — Это так заметно? — У тебя в такие моменты лицо становится спокойнее. Меня это пугает. — А я думал, тебя пугает моя самоуверенность. — Это обычный фон, — сказала она. — А вот когда ты вдруг замолкаешь и начинаешь выглядеть собранным, значит, внутри уже что-то сдвинулось.

Миша, конечно, немедленно влез:

— Что сдвинулось? Прозрение? Архитектура? Судьба? — Почти, — сказал я. — О, — оживился он. — Ну давай.

Я пожал плечами:

—Кажется, я окончательно понял, что это не просто «я ещё и программировать умею». Это уже отдельная часть жизни.

Надя посмотрела внимательно. Миша широко улыбнулся.

— Ну всё, — сказал он. — Поздравляю. Ещё один нормальный человек испорчен системой. — У вас странные ритуалы принятия. — Зато честные, — ответил он.

Я усмехнулся:

— Ладно. Буду Данко в двух измерениях.

Миша согнулся от смеха. Надя прикрыла глаза.

— Нет, — сказала она. — Нет. Это ужасно. — Но точно, — заметил я. — В этом и проблема, — ответила она.

Через минуту это уже знали все в радиусе нашего кружкового стола.

— Данко в двух измерениях, — повторил Миша с нездоровым восторгом. — Один бегает по площадке, другой — по структурам данных. — И оба временами драматичны, — добавила Надя. — Зато теперь я хотя бы понимаю, что происходит, — сказал я.

И это было правдой.

Раньше мне казалось, что вторая линия нужна как баланс. Как страховка. Как способ не сгореть в одном мире, если другой слишком разгонится.

Теперь стало ясно: она нужна не только для баланса.

Она просто моя. Не меньше, чем баскетбол. Не слабее. Не «если вдруг». А вместе.

И это почему-то снимало внутреннюю тревогу, которую я не всегда даже осознавал.

Потому что когда у тебя в жизни есть только одна большая ось, любой риск на ней становится слишком страшным. А когда осей хотя бы две, ты уже не весь помещаешься в одну роль.

И вот это, пожалуй, и было главной взрослой новостью последних месяцев.

Я переставал быть только человеком матча. Становился человеком траектории.

А траектория всегда важнее отдельного яркого броска.

И снова полетели занятия, которые похоже делали из нас ...кого?

________________________________________________________

Вечером Ленинград всегда становится немного другим. Днем он как будто держит осанку — фасады, площади, линии, вода, гранит, все строго, широко и как надо. А к вечеру в нем появляется что-то тише и теплее. Не мягкость даже, а другая глубина. Загораются окна, вода темнеет, в воздухе становится больше пространства, и город уже не столько показывает себя, сколько позволяет рядом с собой идти.

После дневной суеты, матча, прогулки с тбилисцами, кафе, стычки, смеха, разговоров и всего остального у меня внутри уже накопился тот особый вид усталости, который не давит, а наоборот, делает восприятие точнее. Все ощущается яснее: ветер, шаг, чужой голос, свет фонаря, взгляд рядом.

Теперь мы шли уже своей компанией — ребята из команды и девчонки. Без гостей, без общего экскурсионного шума, без необходимости кого-то впечатлять. Это всегда другой ритм. Более настоящий.

Сначала двинулись через парк. Шли не быстро, просто потому что было хорошо идти. Никакой обязательной цели уже не было. Никто не гнал, не считал время поминутно, не строил план на ближайшие двадцать метров. После спортивного дня это вообще отдельное удовольствие — двигаться без задачи, кроме самой прогулки.

Серёжа, разумеется, взял на себя функции добровольного ведущего вечера.

— Итак, товарищи, — объявил он, шагая чуть впереди и периодически разворачиваясь к нам лицом, — у нас культурно-восстановительное мероприятие с элементами лирики.

— Почему с элементами лирики? — спросил Витя.

— Потому что вечер, вода и в составе есть девочки. Учись замечать условия задачи.

— А если я нацелен только на высокие спортивные результаты?

— Тогда ты просто плохо маскируешься.

Таня рассмеялась. Лена Самохина посмотрела на Витю с тем выражением, которое у нее означало: “не старайся, я тебя уже поняла”. Лера только усмехнулась, а Артём шел рядом с ней с обычным видом человека, который даже на прогулке автоматически отслеживает все вокруг.

Я замечал это у него давно. У некоторых защита на площадке становится просто ролью. А у него — частью натуры.

Гриша шел с Викой и, как всегда, производил впечатление молчаливой надежности. Он вообще был устроен интересно: внешне — почти бастион, а внутри гораздо мягче, чем кажется.

— Устал? — спросила Вика.

— Уже хорошо, — ответил он. — После игры устал. После еды ожил. Сейчас просто хорошо.

— Петров, у тебя удивительно прямолинейная душевная организация.

— Это удобно, — сказал Гриша.

Чуть впереди Ася шла так, будто вроде бы и вместе со всеми, но мое внимание все равно постоянно отмечало, где именно она сейчас. Это происходило уже само собой, без моего разрешения. И если честно, я давно перестал делать вид, что не понимаю, что это значит. Другое дело, что понимать — еще не значит уметь с этим спокойно жить.

Мы вышли к набережной, и разговор на несколько минут сам собой затих.

Нева вечером действует на людей правильно. Она сбивает лишнюю суету. Даже тех, кто до этого говорил без остановки.

Темная вода, дальние огни, холодный воздух, медленный блеск течения, тяжелый простор — все это не требовало комментариев. Просто стоишь у парапета и чувствуешь: город большой, мир тоже большой, а ты пока только входишь в ту жизнь, где с этим размером надо будет как-то соотноситься.

— Вот за это я и люблю Ленинград, — сказал Костя.

— За что именно? — спросила Лена Астраханская.

— За то, что он умеет ничего не навязывать, а внутри у тебя все равно что-то становится серьезнее.

— Лунев сегодня философ, — заметила Таня.

— Я всегда философ. Просто вы меня редко слушаете.

— Мы тебя бережем, — сказал Серёжа.

Витя тем временем стоял с видом человека, который при желании мог бы удачно вписаться в собственный будущий памятник.

Лена Самохина это заметила мгновенно.

— Не позируй, — сказала она.

— Я не позирую. Я думаю.

— У тебя на лице написано: “Когда-нибудь здесь будет мемориальная доска”.

— Неплохой вариант, между прочим.

— Особенно если на ней честно указать, что при жизни объект был совершенно невыносим.

— Зависть не красит, — сказал Витя.

— Самолюбование тоже, — ответила Лена.

Мы засмеялись, и как раз после этого разговор сам собой соскользнул туда, куда и должен был рано или поздно соскользнуть в такой вечер: к будущему.

Не резко. Не торжественно. Просто кто-то сказал одну фразу, кто-то подхватил, и вдруг стало ясно, что всем есть что сказать. В нашем возрасте это вообще странная вещь: ты вроде еще школьник, а внутри уже живет какое-то смутное, иногда дерзкое, иногда пугающее представление о собственной жизни дальше.

Первым неожиданно заговорил Артём.

— Я, наверное, хочу, чтобы все было по-настоящему, — сказал он.

Серёжа хотел было съязвить, но Лера посмотрела на него так, что он молча передумал.

— В каком смысле? — спросила она у Артёма.

Он пожал плечами.

— В нормальном. Чтобы дело — настоящее. Чтобы люди — настоящие. Если дружба — то не для вида. Если работа — то не отбывать номер. Если семья — то не как попало.

Витя хмыкнул:

— Ты говоришь как человек, который уже пережил сложную биографию.

— А ты как человек, который заранее готов к собственной славе, — спокойно ответил Артём.

Я усмехнулся. Попадание было точное.

Лера посмотрела на Артёма внимательнее обычного.

— А дело какое?

— Не знаю пока. Где нужен толк. Может, спорт. Может, что-то еще. Но чтобы не сидеть просто так.

— Это на тебя похоже, — сказала она.

— Что именно?

— Что ты из тех, кто если нужен — будет стоять до конца.

Артём немного смутился. У него это выражалось очень сдержанно, но заметно.

Потом, естественно, заговорил Витя. Он не мог не заговорить, когда речь шла о будущем и возможности представить себя в выгодном свете.

— Ладно, — сказал он. — Я скажу честно. Хочу играть максимально высоко, насколько вообще получится. По-настоящему. Без скидок.

— Неожиданное признание от человека, который спит с мячом, — заметил Костя.

— Завидуй молча.

Витя оперся на гранит.

— Мне нравится скорость. Когда ты уже увидел решение, а остальные еще нет. Когда есть щель — и ты в ней первым. Когда все быстро и точно. Я не знаю, куда дойду. Но попробовать хочу до конца.

— А если не дойдешь? — спросила Лена Самохина.

Он ответил не сразу.

— Тогда хотя бы не буду потом врать себе, что просто не сложилось. Если не сложится — значит, не хватило. Но я хотя бы узнаю это честно.

Это прозвучало взрослее, чем его обычные фокусы. И Лена это тоже поняла.

— Неплохо, молния, — сказал я.

— Я вообще недооценен как глубокий человек, — важно ответил Витя.

— Нет, — сказала Лена. — Ты именно так и оценен. Полностью.

Серёжа поднял руку, как на собрании.

— Теперь моя очередь говорить о судьбе.

— Это опасно, — заметила Таня.

— Но неизбежно.

Он посмотрел на воду и неожиданно стал серьезнее.

— Я пока не знаю, кем буду. Правда. Но точно не хочу становиться скучным человеком.

— Сильное карьерное определение, — сказал Костя.

— Между прочим, очень разумное. Я не хочу жить в каком-нибудь мертвом ритме, где все только потому, что “так положено”. Хочу, чтобы рядом были люди, движение, смех, жизнь. Чтобы не существовать на автомате.

— То есть ты хочешь официально работать Серёжей Ивановым, — сказал я.

— Вот! Наконец-то кто-то понял масштаб задачи.

Таня улыбнулась, но потом тоже ответила серьезно, без своей обычной шуточной защиты:

— А я хочу петь.

Это все и так знали, но когда мечту произносят вслух, она становится настоящей уже в другом смысле.

— Не просто иногда, не на уровне “девочка с хорошим голосом”, а по-настоящему. Чтобы это было делом. И еще... Она запнулась на секунду. — И еще я не хочу потеряться.

— Это как? — спросила Аня.

Таня посмотрела на воду.

— Ну... бывает же так. Жил человек, жил, все вроде нормально, а потом смотришь — а его как будто самого в своей жизни уже нет. Я так не хочу.

Над этим уже никто не шутил.

— Да, — тихо сказала Вика. — Вот это правильно.

Лена Астраханская, конечно, тоже не могла молчать, когда речь зашла о сцене.

— Я тоже хочу петь, — сказала она. — И выступать так, чтобы это не было просто “приятно спела”. А чтобы люди чувствовали. Чтобы зал сначала жил отдельно, а потом вдруг начинал дышать с тобой в одном ритме.

— У тебя уже почти так бывает, — сказала Вика.

— Да ладно.

— Не да ладно. Когда ты поешь в школе, даже те, кто не собирался слушать, начинают слушать.

Костя посмотрел на Лену и сказал своим обычным спокойным тоном:

— Тебе это пойдет.

— Что именно?

— Делать что-то так, чтобы людям потом было трудно вернуться в обычное состояние.

Лена улыбнулась ему очень тепло.

Вика, когда слово дошло до нее, некоторое время молчала.

— Я пока не знаю точно, — сказала она. — Но хочу, чтобы моя жизнь была не серой. И не бессмысленной. Чтобы в ней было и красиво, и по-настоящему. Не по отдельности, а вместе.

Гриша, который шел рядом, сказал просто:

— Тебе серое не подходит.

Она посмотрела на него с удивлением и смехом одновременно.

— Петров, ты иногда опасно меткий.

— Почему опасно?

— Потому что молчишь-молчишь, а потом говоришь что-то хорошее, правильное и с этим уже ничего не сделаешь.

Гриша на секунду совсем растерялся, и это было почти трогательно.

Костя потом заговорил о себе. Не пафосно, а так, как он все делал: спокойно, как будто раскладывал вещи по местам.

— Я не рвусь быть самым заметным, если честно. Но мне нравится, когда из людей получается что-то общее. Команда. Дело. Система, которая работает не на крике, а по-настоящему. Может, тренером стану. Может, организатором. Не знаю пока. Но мне это интересно.

— Тихий главный, — немедленно перевел Серёжа.

— Звучит как обвинение.

— Скорее как диагноз, — сказал я.

Лена Астраханская посмотрела на Костю задумчиво.

— Тебе бы подошло.

— Что?

— Быть человеком, рядом с которым у других вдруг начинает получаться лучше, чем они сами ожидали.

Костя усмехнулся.

— Красиво сказано.

— Я умею, — вернула она улыбку.

Вано к этому моменту уже сидел на парапете так свободно, будто родился именно для таких вечеров.

— Ну а теперь выслушайте мою концепцию судьбы, — объявил он. — Сразу предупреждаю: она шире ваших скромных представлений.

— Мы морально подготовлены, — сказал Артём.

Вано развел руками.

— Во-первых, жизнь должна быть интересной. Это база. Во-вторых, в ней должно быть много хороших людей. Разных. Я не понимаю, как можно хотеть узкую жизнь. Вот это “сел в свой угол и сиди” — не мое. Хочу ездить, смотреть, знать, общаться. Может, спорт. Может, еще что-то. Может, вообще сразу несколько “что-то”. Но точно не клетка.

— Тебя и в клетке никто не удержит, — заметил я.

— Именно. Поэтому я и строю реалистичные планы.

Аня засмеялась.

— А я, — сказала она, — хочу петь. Но еще хочу рядом таких людей, с которыми не надо изображать лишнее. Чтобы можно было быть собой и не думать каждую минуту, как ты выглядишь со стороны.

— Очень разумно, — сказал Вано.

— Я вообще во многом разумная. Просто не всегда это афиширую.

— Чтобы нас не пугать? — спросил Серёжа.

— Чтобы вам не было скучно, — ответила Аня.

Пока все говорили, мы постепенно дошли до Васильевского острова. Там вечер ощущался особенно остро. Простор, влажный холод воздуха, темная вода, строгие линии, свет редких окон — всё это делало разговоры почему-то честнее.

Я до этого в основном слушал. Мне хотелось слушать. В такие моменты слова других людей иногда интереснее собственных. Но рано или поздно вопрос дошел и до меня.

— А ты? — спросила Ася.

И хотя это был простой вопрос, мне показалось, что все остальные на секунду чуть отступили.

Я посмотрел на воду.

— У меня, кажется, не получится одна линия, — сказал я. — И, наверное, это уже ясно. Мне нужен баскетбол. Это без вариантов. Но мне нужно и другое. Думать. Разбираться. Строить что-то не только руками и телом, а головой тоже.

— Сложный экземпляр, — тихо заметил Серёжа.

— Я бы сказал — многофункциональный, — добавил Витя.

Я усмехнулся.

— Я не знаю пока, как это все сложится. Но не хочу выбирать себя наполовину. Мне нужно сразу несколько направлений. И почему-то кажется, что так правильнее.

Костя кивнул:

— Человек траектории.

— Отличная формулировка, — сказала Лера.

— Запишите, потом припишу себе, — сказал Костя.

Ася смотрела на меня спокойно и долго. Потом тоже ответила, когда очередь дошла до нее:

— А я хочу, чтобы в жизни было место и чувству, и смыслу. Чтобы не приходилось выбирать между красивым и серьезным. И еще — хочу, чтобы рядом были люди, которые действительно слышат.

— Это высокий стандарт, — сказал Серёжа.

— Нормальный, — ответила Ася.

— Поддерживаю, — сказала Вика.

Лера тоже сказала коротко, но точно:

— Я хочу опору. И движение. Чтобы не болото, но и не хаос.

Артём сразу кивнул:

— Я понял.

Она посмотрела на него чуть удивленно.

— Правда?

— Да. Нормально объяснила.

Лена Самохина пожала плечами:

— А я хочу, чтобы было интересно. И чтобы рядом был человек, с которым можно не только разговаривать, но и молчать без скуки.

Витя тут же встрепенулся:

— Это сейчас был намек или теоретическая формулировка?

— Это была мысль, — сказала Лена. — До нее еще надо дорасти.

— Я расту.

— Шумно, — заметила она.

Мы еще долго ходили. Иногда разбивались на пары и тройки, потом снова сходились вместе. Разговор перескакивал с будущего на музыку, с музыки на школу, со школы на совсем дурацкие воспоминания, потом снова возвращался к чему-то важному. И в этом была удивительная правильность. Мы были еще почти детьми и уже совсем не детьми. Мы могли через минуту после серьезного признания смеяться над ерундой — и это ничего не обесценивало.

В какой-то момент Лена Астраханская тихо запела. Совсем негромко, почти себе под нос. Но сразу стало так, что никто больше не захотел перебивать. Голос у нее был именно такой, о каком она сама говорила: не просто приятный, а цепляющий изнутри.

Когда она замолчала, Костя сказал:

— Вот. Ради таких моментов и нужны длинные прогулки.

— Ради песен? — переспросил Серёжа.

— Ради моментов, — ответил Костя. — Не притворяйся, что не понял.

Чем ближе был конец вечера, тем яснее я чувствовал простую мысль: прогулка получилась не потому, что маршрут был хороший. И не только потому, что вечерний Ленинград умеет добавлять смысла даже обычному ходу вдоль воды.

Она получилась потому, что мы в какой-то момент перестали просто шутить и болтать и сказали друг другу правду. Не всю, конечно. Не самую последнюю. Но настоящую.

О том, кем хотим быть, чего боимся, чего не хотим потерять и на на что надеемся.

Будущее, конечно, ничего нам не обещало. Оно вообще редко дает гарантии заранее. Оно могло потом путать, ломать, задерживать, испытывать, уводить в сторону. Но в тот вечер, на набережной, в парке, на Васильевском острове, у каждого из нас было право думать, что своя дорога все-таки будет.

И, может быть, именно это было главным.

Когда мы уже поворачивали обратно, Серёжа вдруг сказал:

— Знаете, что смешно? Мы сейчас все говорим о будущем так, будто оно обязано с нами сотрудничать.

— Оно не обязано, — сказал я.

— Конечно. Но пусть хотя бы попробует.

— Согласен, — сказал Костя.

— Поддерживаю, — ответила Таня.

— Зафиксировано, — сказал я.

— И одобрено художественным советом, — добавила Аня.

Мы снова засмеялись и пошли дальше — к свету улиц, к остановкам, к домам, к тому моменту, когда день наконец отпускает тебя и становится воспоминанием.

Но этот вечер не рассыпался. Он остался цельным. Одним из тех, которые потом долго помнишь не по отдельным фразам, а по общему ощущению: мы были молоды, город был огромен, впереди было неизвестно что — и почему-то именно поэтому казалось, что возможно почти все.

Глава 16.1 Одесса мама в гостя у Ленинграда. Баскетбол и ...Стрельбы?

Ленинград 5.04.86 Чемпионат СССР по баскетболу среди школьных команд Тур 9 Школа № 33 (Ленинград) — Школа № 23 (Одесса)

—Ну вот и очередной тур. —Думаю я и кто у нас в гостях: —Одесса- Мама, приехала. —

А мы уже на площадке, стоим напротив друг друга и как обычно построились по номерам, и по росту одновременно:

************************************************************

Первым стоит наш самый маленький, из тех кто сейчас на площадке гений паса и острого слова — Серый.

За ним, чуть выше его, Витек-молния, остановить прорывы которого головная боль всех наших соперников.

Еще чуть выше и уже рядом со мной, Артем, наш задира и защитник, всех и вся, хотя по амплуа он конечно малый форвард, а по призванию ­- человек, вычищающий всё, мешающее тем, кого он считает своими.

Ну я конечно, рядом с ним и с ребятами. Кто я? Да наверное правильно назвали — Джокер, тот что переводит события в нужное русло и «Данко» ведущий всех кто с нами в правильном направлении, и плевать, если это кого-то напрягает.

Ну и наконец, Гриша, наш Башня, сама надежность. Забрать, добить, прикрыть — на площадке и в жизни.

На скамейке еще парочка, очень ценных ребят:

Костя, тихий, незаметный, только вот выйдет и создаст чудо своими бросками.

И Вано, этот наоборот, маленький, самый маленький у нас, шумный, тут он соперничает с Серым, и очень полезный, как и все у нас. Да чо говорить, он - «фантазисто», пусть этот термин и из футбола, но — он «фантазиста», лучше и не скажешь.

А на трибунах наш цветник, вот стоят и улыбаются, в перерывах выдадут речевки и подтанцовки, и как тут нам не быть лучшими.

Нельзя обидеть тех кто любит.

************************************************************

Проносится мысли у меня в голове и матч начинается. Одесситы в своём ключе — без раскачки рванули вперёд.

Их стиль известен — скорость, изобретательность, стремление к импровизации и индивидуальных действия.

—Одесса, это Одесса. —Думаю и полетела игра на встречных курсах:

*******************************************************

Серый отдаёт Вите, тот влетает к кольцу и бросает. Неудачно, но подбор забирает Гриша и добивает.

Следом одесситы, прорываются к нашему кольцу и в красивом прыжке от щита, их форвард посылает мяч в кольцо.

Новый прорыв Вити, теперь после моего сброса и на этот раз он точен.

Одесситы пошли в атаку, но увлеклись, потеря, отрыв и Витя возвращает мне пас. Выход на кольцо и чистые два очка.

Ответная атака гостей, бросок и есть три.

И тут же мы встали в зону, вывели на бросок Серого. И то точен — тоже три.

У нас замены, вместо Артема и Вити вышли Вано и Костя. Эксперимент намечается. Игра с двумя разыгрывающими и тремя большими форвардами.

И вот Костя на точке и он точен.

Одесситы ответили и забили, а следом случилось то, чего никто не ожидал — пара наших маленьких, вдруг рванули вперёд, одесситы пытались прессинговать и упустили это момент. Мяч у меня, я легко прохожу своего и мы вылетаем на чужое кольцо три в два. Сброс налево Серому, тот обостряет, влетает на кольцо и возвращает мне на дугу, защитник бросается, пытаясь меня накрыть и я вижу, что Вано совершенно один правее на дуге. Сброс, и он, почти в касание, отправляет мяч в кольцо.

Время летит, мы играем, уже концовка и вновь первый состав на площадке.

Наша атака, мы уже почти выиграли, отрыв десять очков и мяч заметался вдоль дуги — Витя-Серый-Артем-Я и снова Артем. Гости потерялись и не понимают, что дальше.

А дальше бросок Артема и есть три очка, он тоже умеет.

И наконец точку ставлю я, снова три очка в позиционной атаке

********************************************************

—Победа.—Бьётся мысль в голове и :

********************************************************

68:52

********************************************************

Отрадный счет на табло

********************************************************

Мы победили. Мы снова победили.

********************************************************

Понимаю я и мы уходим с площадки, поблагодарив гостей и болельщиков, поменявшись с гостями майками и настоятельно попросив их далеко не разбегаться—Культурная программа предстоит

********************************************************

Но мы ещё не знали — какая.

********************************************************

___________________________________________________________

После матча у нас у всех было одно очень хорошее, светлое и по-человечески понятное желание: не учиться, не строиться, не выполнять нормативы, не слушать взрослых с папками, а красиво и победительно гулять одесситов по Питеру.

То есть по Ленинграду, конечно, но внутри себя после победы мы уже были в таком настроении, что готовы были гулять кого угодно и где угодно. Настроение у команды было ровно то, которое бывает после хорошего матча: ноги ещё помнят площадку, голова уже отпустила напряжение, все слегка громче обычного, и даже воздух кажется победительным.

Одесситы, надо сказать, поражение приняли достойно. Повздыхали, поехидничали, но без кислоты. А свои — вообще раздулись. Серёга Иванов уже успел объявить, что сейчас покажет гостям «настоящий северный центр вселенной», Вано пообещал «правильный маршрут, без туристической фальши», а Витя молниеносно взял на себя вид человека, который просто шёл мимо и случайно опять всех победил.

Девчонки тоже оживились. Ася уже что-то прикидывала насчёт заметок, Вика с Аней спорили, куда вести гостей в первую очередь, Лера сурово напоминала, что если уж гулять, то не как стадо после выпаса, а организованно.

И вот ровно в тот момент, когда жизнь начала казаться разумной и приятной, в неё с характерным звуком вкатился наш военрук.

Не один.

С сопровождающими.

И с лицом человека, который не просто нашёл беглецов, а нашёл беглецов, сорвавших выполнение государственного плана.

Он примчался прямо на матч, дождался финала, поздравил нас с победой очень коротко, почти по-военному, и тут же огорошил:

— Поздравляю. Молодцы. А теперь все девятые классы — в автобусы. На стрельбы. Вы не отсрелялись по НВП.

На секунду повисла тишина.

Та самая, после которой человек либо смеётся, либо начинает задавать вопросы, на которые уже поздно получать ответы.

— Какие ещё стрельбы? — первым не выдержал Серёга. — Товарищ военрук, у нас культурная программа международного значения.

— Начальная военная подготовка, — с удовольствием, как мне показалось, произнёс военрук. — Для всех одинаково. И для победителей тоже.

— А девочки? — уточнила Ася, уже подозревая подвох.

— И девочки тоже, — отрезал он. — Распоряжение. НВП для всех.

Вот тут оживление стало совсем другим.

— Это как? — сказала Лена Самохина. — Мы что, тоже будем автомат разбирать?

— Будете, — сказал военрук.

— И стрелять? — спросила Таня.

— Если руки не отвалятся после разборки, то и стрелять будете.

Вано захохотал.

— Аня, — сказал он торжественно, — вот теперь я понимаю, что социализм действительно никого не забывает.

— Я тебя запомню, — пообещала Аня.

Но главный сюрприз ждал нас дальше.

Автобусы уже стояли. Нас реально собирались грузить немедленно. И в этой быстрой, немного абсурдной, но по-своему величественной школьной суете кто-то из сопровождающих не то махнул рукой слишком широко, не то решил, что раз уж приехали гости, то пусть познают советскую систему в полном объёме.

В итоге вместе с нами в автобусы умудрились прихватить и одесситов.

Сначала те думали, что это шутка.

Потом — что экскурсия.

Потом поняли, что нет, это стрельбы.

И тут выяснилось, что удивления особого у них нет.

— А что такого? — пожал плечами высокий одессит с лицом человека, которого уже ничем не возьмёшь. — Мы тоже разбираем, собираем, стреляем. Не в первый раз.

— Вот, — удовлетворённо сказал военрук, как будто это подтверждало международный статус мероприятия. — Нормальные люди.

— Нас уже сравнили с Одессой в пользу Одессы, — печально заметил Серёга. — День начинает давать трещину.

Мы загрузились. Автобус дёрнулся, заурчал и повёз нас из спортивного, победительного утра в совершенно другой жанр — школьно-военно-приключенческий.

_____________________________________________________

Ехали примерно час. И это был тот самый советский автобусный час, который в памяти потом всегда длиннее реального времени: запах тёплого дерматина, гул мотора, запотевшие окна, шапки и куртки, растрёпанные после матча головы, девчонки, которые сначала пытались сидеть прилично, а потом тоже втянулись в общий балаган.

Кто-то сразу начал обсуждать матч заново, как будто только что не играл его сам.

— Если бы мне в третьей четверти дали ещё два владения, — сказал Витя, — я бы там совсем устроил метеорологическую катастрофу.

— Тебе и так дали достаточно, — хмыкнул Артём. — У нас из-за тебя мяч иногда чувствует себя арендованным.

— Это называется лидерство, — важно сказал Витя.

— Это называется жадность с элементами таланта, — поправила Лера.

Одесситы тоже не молчали. Один из них, сидевший через проход, наклонился ко мне:

— У вас всегда так? Сначала матч, потом сразу армия?

— Нет, — сказал я. — Иногда ещё математика между ними помещается.

Он посмотрел на меня внимательно.

— У вас странная школа.

— Мы стараемся, — ответил я.

Сзади уже шёл спор, кто хуже переносит внеплановые строевые мероприятия — баскетболисты или певицы.

— Певицы, — уверенно заявила Аня. — Нас к прекрасному готовили, а не к ползанию по плацу.

— Ага, — сказал Вано. — А как на сцене кланяться, так это пожалуйста. А как родину защищать — сразу драматическое сопрано.

— Я тебе сейчас покажу сопрано, — пообещала она.

Гриша, как обычно, сидел внушительно и спокойно, занимая автобус примерно в полтора раза больше своей посадочной нормы. Рядом Вика что-то ему тихо говорила, и на фоне общего гвалта это выглядело даже трогательно. Костя с Леной Астраханской обсуждали, как можно совместить полигон с приличным видом человека, если на улице апрель, грязь и государственная необходимость. Серёга уже успел познакомиться с половиной одесской команды повторно, как будто до матча они не существовали.

Военрук сначала пробовал поддерживать порядок, потом понял бесполезность затеи и переключился на режим мрачного наблюдения. Но видно было, что даже он внутри не до конца сердится. Всё-таки победили. Всё-таки праздник. Просто праздник у нас был советский, а значит — с элементами организованного преодоления.

Я смотрел в окно на город, который медленно сменялся менее парадными видами, и думал, что это вообще очень точный день для СССР. Утром — школьный чемпионат, азарт, шум, победа, девчонки, гости из Одессы. Днём — все в автобус и на НВП, потому что у государства есть свой ритм, и он не интересуется твоими личными планами. И при этом никто всерьёз не возмущается, потому что всем шестнадцать, жизнь огромная, а поездка на полигон после матча почему-то ощущается не как наказание, а как ещё одно приключение.

И вообще — ещё и не то будет.

_______________________________________________________

К часу мы были на месте.

Полигон встретил нас так, как и полагается полигону в начале апреля: влажной землёй, воздухом с металлическим привкусом, остатками снега в тени, грязью, которая не то чтобы мешала, но сразу давала понять — сегодня вы тут не для эстетики.

Нас быстро выстроили.

Вот в этом всегда была особая магия школьных мероприятий: ещё пять минут назад ты в автобусе смеялся, спорил, обменивался шпильками с одесситами, а теперь уже стоишь в шеренге, плечи назад, подбородок не туда не сюда, и взрослые ходят вдоль строя с видом людей, которым доверили оборону рубежа.

Военрук был в своей стихии.

— Равняйсь! Смирно!

Мы выровнялись настолько, насколько вообще может выровняться сборище девятиклассников после баскетбола, часовой поездки и неожиданной встречи с военной системой.

— Сегодня выполняете нормативные стрельбы по начальной военной подготовке, — объявил он. — Разборка и сборка автомата. Стрельба. Короткий обед. После чего возвращаемся в город.

— А экскурсия? — тихо спросил кто-то из одесситов.

— Это и есть экскурсия, — не оборачиваясь, сказал Артём.

Сначала — автоматы.

И вот тут началось настоящее народное творчество.

На столах уже лежали АК, учебные, но от этого не менее серьёзные на вид, ну то и понятно, учебного в них лишь высверленные стволы, а так вполне себе боевое оружие. Военрук и помощники быстро показали последовательность действий ещё раз, хотя все это, конечно, уже проходили. Норматив — тридцать секунд. Отдельные умельцы укладывались в двадцать пять, и именно эти люди в такие моменты смотрели на остальных с неприятным выражением морального превосходства.

— Начали!

Щёлканье металла пошло сразу, как будто вокруг включили целый оркестр из пружин, крышек, затворов и школьного энтузиазма.

Я любил такие штуки не то чтобы сердцем, но уважал мозгом. В разборке-сборке автомата есть что-то очень честное: либо умеешь, либо нет, и никакая артистичность тебя не спасёт. Только руки, последовательность, спокойствие.

Рядом со мной Миша бы, наверное, увидел систему. Я видел механику. Тоже неплохо.

Серёга, конечно, начал с шуток.

— Если я соберу лишнюю деталь, — сказал он, — это будет считаться модернизацией?

— Это будет считаться нарядом вне очереди, — сухо ответил военрук.

— Тогда работаем по чертежу, — мгновенно согласился Серёга.

Гриша разбирал автомат с такой основательностью, будто не норматив выполнял, а строил дом. Но при этом быстро. Огромные руки, спокойствие, никакой суеты — и железо у него как будто само соглашалось лечь куда надо.

Витя действовал резко, быстро, на грани красивого фокуса. Один из помощников даже кивнул.

— Неплохо.

Витя, разумеется, сразу сделал лицо человека, который с рождения только и ждал, когда его оценят за обращение с автоматом.

Артём работал без театра. Чётко, аккуратно, ровно в норматив, не больше и не меньше. Лера наблюдала за ним с выражением, которое означало: вот так и надо, без цирка.

У девчонок сначала было больше шума, чем металла.

— Это куда? — спросила Лена Астраханская, подняв какую-то деталь так, как держат незнакомое морское существо.

— Не маши им, — сказал Костя. — Это не веер.

— Я не машу, я уточняю.

— Уточняй ближе к столу, — посоветовал он.

Ася, к моему тайному удовольствию, включилась очень серьёзно. Без паники, без жеманства. Губы сжала, глаза сосредоточила — и пошла по последовательности. Не чемпион, но достойно.

— Ну как? — тихо спросила она, когда закончила.

— Для журналистки опасно компетентно, — сказал я.

— Хорошо, — ответила она. — Буду писать с позиции вооружённого наблюдателя.

Таня действовала спокойно, почти флегматично. Лена Самохина — с той прохладной точностью, которая у неё вообще на всё распространялась. Аня ругалась вполголоса на пружину, которая, по её мнению, вела себя как личный враг.

И что интересно, парадокс, но девчонки справились не хуже ребят, реалии советской страны, где девчонки еще не принцессы и с автоматом на ты.

Одесситы тоже подошли и начали работать так, будто их сюда не случайно затащили, а они с утра планировали именно это. Тут уже стало ясно: да, умеют все. Никто не округляет глаза, не падает в обморок, не спрашивает, зачем это нужно. Время такое. Страна такая. Школа такая. Даже у тех, кто потом уйдёт в музыку, инженерию, медицину или торговлю, в биографии есть момент, где ты лежишь, целишься и знаешь, как снимается крышка ствольной коробки.

Когда дело дошло до скоростной сборки, появились местные герои.

Наши отдельные умельцы и правда делали за двадцать пять секунд, а один, кажется, вообще попытался договориться с пространством-временем. После команды он так замелькал руками, что я не был уверен, не соберёт ли он заодно ещё и соседний автомат.

— Двадцать шесть! — объявил помощник.

Тот выпрямился с видом олимпийца.

— Я могу лучше, — сказал он.

— Можешь потом дома будильник разобрать, — отрезал военрук. — Следующий.

________________________________________________________

Потом нас повели на огневой рубеж.

Тут уже даже самые весёлые чуть подобрались. Потому что одно дело — щёлкать нестреляющим железом на столе, и совсем другое — ложиться на рубеж, чувствовать холод земли через одежду и понимать, что сейчас будет настоящий хлопок, отдача, мишень, три патрона и твои отношения с точностью.

Дистанция — двадцать пять метров. Положение лёжа.

Земля была ещё по-весеннему сырой, локти сразу это оценили. Но лежать и целиться мне всегда нравилось больше, чем бегать строем. В стрельбе есть та же приятная ясность, что и в сборке: или собрался, или нет.

Нас раскладывали партиями.

Я лёг, устроился, поймал мишень. Мир сразу сузился до мушки, дыхания и маленького чёрного круга вдали. Всё лишнее ушло. Шум, хохот, автобус, матч, разговоры — всё отступило.

Команда.

Первый выстрел.

Хлопок в плечо, запах пороха, короткий звон внутри.

Второй.

Третий.

Поднялся я в очень хорошем настроении. Не потому что обязательно выбил что-то героическое, а потому что сам процесс всегда работает на голову как наждак правильной зернистости: лишнее снимает быстро и без сантиментов.

Серёга, разумеется, и тут не удержался.

— Если я не попал, — сказал он, вставая, — прошу считать это предупредительным огнём по воображаемому противнику.

— По мишени надо было работать, а не по воображению, — сказал помощник.

— Мишень маленькая, воображение большое, — вздохнул Серёга.

Витя после серии встал с лицом человека, который считает, что пулю тоже можно обогнать характером.

Гриша стрелял так же, как всё делал: без лишних движений, без суеты. Артём — собранно и молча. Вано, наоборот, ещё до выстрелов успел объяснить всем, как правильно дышать, лежать и вообще жить, за что получил коллективное пожелание сначала попасть, а потом уже философствовать.

Девчонки меня порадовали.

Не все одинаково уверенно, но без паники и без этих дурацких «ой, я не могу». Могут. Все могут, если не устраивать заранее спектакль. Ася после своей серии встала с видом человека, который только что совершил гражданский подвиг и намерен осмыслить это в печатном слове.

— Ну? — спросила она у меня.

— Жива, вооружена, опасна, — сказал я.

— Запишу, — кивнула она. — Хороший образ.

Одесситам тоже дали пострелять. И, как и обещала сама жизнь, они не удивились. Легли, отработали, поднялись. Всё по делу.

Один из них потом сказал:

— У вас полигон ничего. У нас похожий.

— Это трогательное единство страны, — сказал я.

— Да, — согласился он. — Где бы ты ни жил, грязь весной везде одинаковая.

______________________________________________________

После стрельб нас построили ещё раз, немного пожурили, немного похвалили, выдали короткий обед.

Под коротким обедом в таких условиях понимается не гастрономический праздник, а честная пауза между двумя частями дня. Но после матча, автобуса, автомата и стрельбы даже самая простая еда воспринимается почти как дипломатический жест мира.

Кто-то ел стоя, кто-то сидя на чём придётся, кто-то умудрялся одновременно жевать и обсуждать результаты стрельбы так, будто речь шла о чемпионате мира.

— У меня две в десятке, — сообщил Витя.

— А третья? — спросил Артём.

— Третья создаёт интригу, — невозмутимо сказал Витя.

Серёга заглянул в свой паёк, потом в небо, потом снова в паёк.

— Вот сейчас особенно понимаешь, — сказал он, — насколько человек духовен. Потому что физически этого мало.

— Ешь, философ, — сказала Таня.

Аня уже объясняла Вано, что если он ещё раз назовёт стрельбы «романтичной частью дня», то будет мариноваться сам, без шашлыка и коллектива.

Я жевал, слушал, смотрел на всю эту шумную, уставшую, молодую компанию и ловил очень простое чувство: нам весело. Вот по-настоящему. Даже здесь. Даже на полигоне. Даже в обязательном мероприятии, которое вообще-то могло бы быть скучным. Но нет. Если рядом свои, если все живые, если день не даёт застыть — скука не выживает.

_______________________________________________________

К трём закончили, снова погрузились в автобусы и поехали обратно. Теперь уже все были другим составом. Не тише — нет. Но уставше, довольнее, прожареннее днём. Матч стал утренней легендой, полигон — свежим приключением, а впереди уже маячила вечеринка.

И тут меня как током шарахнуло временем.

Я глянул на часы, прикинул маршрут, мысленно сложил пробки советского образца, высадку, добегание — и понял, что если ничего не сделать прямо сейчас, то на кружок я опоздаю так, что это уже будет не опоздание, а демонстративный разрыв отношений с математикой.

А с математикой у меня были серьёзные планы.

Я пробрался к военруку, который сидел впереди с лицом человека, выполнившего долг и теперь имеющего право на молчание.

— Товарищ военрук, — сказал я. — Можно просьбу?

Он посмотрел на меня внимательно.

— Что ещё, Латин?

— Если будем проходить в районе ЛГУ… притормозить можно? Мне на кружок. В матшколу.

Он помолчал секунду.

Наверное, оценивал, не морочу ли я ему голову.

Но он был мужик не тупой. И что-то такое понимал — про важность происходящего, про то, что у школьника может быть не только баскетбол и автомат, но и вещи, которыми потом строят другую оборону.

— Если водитель сможет нормально встать, — сказал он. — Высадим.

— Спасибо.

— Только не в окно выпрыгивай от энтузиазма.

— Постараюсь цивилизованно.

Когда автобус дотащился до нужного района и действительно притормозил у университета, я ощутил к военруку почти нежность. Не всякий взрослый в системе умеет быстро понять, что чужое важное — тоже важное.

Я вскочил, подхватил сумку.

— До вечера! — сказал я своим. — Не забудьте — вечеринка!

— Дан! — крикнула Ася. — Ты точно успеешь?

— Если математика меня любит — да!

— Она тебя мучает, а не любит! — заорал Серёга.

— Это и есть любовь! — ответил я уже с подножки.

Вано высунулся сзади:

— Латин! Если опоздаешь к шашлыку — вычеркнем из истории!

— Купите нормальное мясо! — крикнул я.

— Без тебя не выберем! — донеслось в ответ.

Я спрыгнул, автобус фыркнул и поехал дальше, увозя мою команду, девчонок, одесситов, весь сегодняшний шум и уже почти оформившуюся вечернюю историю.

А я сорвался к занятиям, на ходу чувствуя, как день опять меняет жанр.

____________________________________________________

Сегодня на доске появляется заголовок, от которого у половины кружка лица становятся задумчивыми, а у другой половины — подозрительными: “Мнимые величины. Комплексное переменное”. Само слово “мнимые” действует на нормального человека плохо. Сразу кажется, что сейчас будут объяснять что-то существующее лишь для того, чтобы мучить школьников и студентов.

Надя смотрит на доску именно так — с настороженностью человека, который пока не готов верить в математические привидения. Терехов это замечает сразу.

— Название у темы, — говорит он, — действительно вредительское. Из-за него кажется, будто речь идёт о чём-то ненастоящем. На самом деле комплексные числа — один из самых полезных математических инструментов, какие вообще придуманы.

Цейтин сухо добавляет:

— И один из лучших примеров того, как сначала все кривятся, а потом без этого уже не могут работать.

Терехов начинает с самого основания. Есть привычные вещественные числа, а есть ситуация, когда хочется решить уравнение вроде x2+1=0, а в обычных числах решения нет. Тогда математика не устраивает истерику, не объявляет мир несовершенным и не закрывает задачу навсегда. Она делает более разумную вещь — расширяет числовую систему.

— Вводится число, квадрат которого равен минус единице, — говорит Терехов. — Его обозначают i. Дальше строится новый класс чисел, у которых есть вещественная часть и мнимая. И внезапно оказывается, что этот новый аппарат нужен не для салонной красоты, а для описания вполне реальных процессов.

Цейтин берёт мел и быстро рисует комплексную плоскость.

— Вот здесь, — говорит он, — начинается самое приятное. Комплексное число — это уже не просто точка на прямой, а точка на плоскости. А значит, арифметика получает геометрию. Сложение, умножение, модуль, аргумент — всё это можно не только считать, но и видеть.

Миша включается мгновенно. Такие вещи он любит особенно: когда абстракция вдруг не становится туманнее, а наоборот — обретает дополнительную структуру. Я тоже довольно быстро понимаю, в чём прелесть: это не выдумка ради выдумки, а расширение языка, чтобы он мог говорить о более сложных явлениях.

Надя сначала молчит, но становится заметно спокойнее, когда речь переходит от загадочных “мнимостей” к вполне понятной геометрии. Когда есть плоскость, направление, длина, поворот, — всё это уже не кажется шарлатанством.

Терехов объясняет, что комплексные числа особенно полезны в тех задачах, где есть колебания, волны, периодические процессы, фазы, вращения. И тут внезапно весь разговор перестаёт быть “внутриматематическим” и выходит в физику, электротехнику, радиосвязь.

— Представьте себе, — говорит он, — что вам нужно описывать переменные токи, колебательные контуры, распространение сигналов, фазовые сдвиги. Можно, конечно, писать всё исключительно в вещественных функциях, долго, тяжело и с большим количеством громоздких выражений. А можно ввести комплексное представление и получить гораздо более компактный и удобный аппарат.

Цейтин кивает:

— Радиотехника, электроника, теория связи, обработка сигналов — всё это очень быстро приводит к комплексным величинам. И дальше уже не важно, нравится вам слово “мнимые” или нет. Работать придётся.

Это действует на всех очень отрезвляюще. Потому что становится ясно: речь идёт не о красивой игрушке математиков, а о языке, на котором описывается техника будущего.

Потом Терехов осторожно переходит к функциям комплексного переменного. Не лезет глубоко, но показывает, что здесь возникают особые, очень строгие и в то же время удивительно мощные свойства. Аналитические функции, конформные отображения, интегрирование по контуру — всё это пока звучит как территория, куда нас лишь ненадолго пустили заглянуть. Но даже этого хватает, чтобы понять масштаб.

— Есть редкие случаи, — говорит он, — когда раздел математики выглядит абстрактнее других, а потом выясняется, что он работает на удивление эффективно. Теория функций комплексного переменного — как раз такой случай.

Цейтин тут же вставляет:

— В переводе на человеческий язык: сначала кажется, что это издевательство, потом оказывается — инструмент.

Кружок смеётся.

Я смотрю на доску и думаю, что в этих лекциях вообще много странно утешительного. Тебе снова показывают: если задача не решается в прежнем языке, это не всегда значит, что задача “плохая”. Иногда просто язык узок. Надо его расширить. И мир от этого не ломается, а становится понятнее.

Миша, кажется, уже мысленно полез куда-то в электрические схемы и сигналы. Надя сидит с выражением осторожного согласия: она ещё не в восторге, но уже точно не считает тему фокусом. А я понимаю, что это опять одна из тех вещей, которые потом, в девяностые и двухтысячные, вылезут везде, где есть связь, электроника, вычисления, моделирование, цифровая обработка.

Терехов под конец говорит почти буднично:

— Всё, что связано с волнами, колебаниями, передачей сигнала, устойчивостью систем, спектрами, фильтрами, — рано или поздно приведёт вас сюда.

— Комплексные числа терпеливы, — добавляет Цейтин. — Они умеют ждать, пока человек дорастёт до задачи.

И в этом, как ни странно, есть что-то очень точное.

_____________________________________________________

После кружка у меня в голове ещё некоторое время жили сразу две разные реальности.

В одной я всё ещё лежал на сырой земле полигона, щурился в мушку и слушал, как Серёга объясняет миру свою особую баллистику остроумия. В другой — уже шёл по коридору университета с ощущением, что сегодня меня снова аккуратно ткнули носом в будущее и сказали: смотри, оно строится не только из побед, песен и правильных знакомств, но и из таких вот странных, сначала почти пугающих расширений языка.

Это вообще был день про расширение.

Утром — площадка и турнир. Днём — автомат, мишень, строевой голос, грязь полигона. Потом — мнимые единицы, волны, сигналы, комплексная плоскость.

Если смотреть со стороны, кажется, что человека просто разорвало на слишком много сюжетов сразу. Но у меня, наоборот, всё почему-то начинало собираться. Не в одну прямую линию — жизнь так не работает, — а в узор, где спорт, учёба, люди вокруг и какие-то большие, ещё не до конца оформленные процессы начинают странно поддерживать друг друга.

Когда занятие закончилось, я ещё немного поболтался рядом, собрал бумаги, обменялся парой слов с Мишей и Надей, выслушал короткую реплику Терехова — что-то вроде напоминания не путать быстроту понимания с глубиной владения, — и вышел уже с тем особым состоянием, когда мозг устал, но приятно.

А потом, почти без паузы, выяснилось, что пока я разбирался с мнимыми величинами, величины вполне реальные тоже не сидели без дела.

И вот это уже было начало другой части дня.

Глава 16.2 Когда так хочется просто жить

Ленинград 5.04.86

вечер

__________________________________________________________

Подтверждение того, что проект реально расширяют, Воронцов получил не в виде торжественного объявления с флагами, а так, как обычно и получают по-настоящему важные вещи в живых системах: через цепочку коротких разговоров, осторожных “да, можно двигаться дальше”, согласованных интересов и того особого делового спокойствия, которое всегда важнее громких обещаний.

Я оказался рядом почти случайно.

То есть, конечно, не случайно. Просто формально я там никому не мешал, сидел в стороне с бумагами и делал вид, что очень занят собственными пометками. На самом деле — слушал вполуха, потому что в таких разговорах иногда между делом проскакивают вещи, которые сильно меняют внутреннюю карту происходящего.

Воронцов пришёл в приподнято-собранном состоянии. Не радостный мальчик с новостью, а именно взрослый человек, у которого несколько месяцев шла комбинация и вот сейчас мяч наконец правильно отскочил в руки.

Тётя Ира тоже была рядом. И, как всегда, выглядела так, будто вообще ни на что не давит, просто присутствует красиво. Это был её самый опасный режим.

Говорили они сначала с Тереховым, потом с кем-то ещё из университетских, потом уже между собой, но с той степенью открытости, которая бывает, когда основные риски сняты и можно обсуждать не “случится или нет”, а “как именно разворачивать”.

— Значит, подтверждение есть, — сказал Воронцов. И даже голос у него в этот момент стал чуть суше от концентрации.

— Есть, — ответила тётя Ира. — Не “всё открыто и летим”, конечно. Но уже не уровень идеи. Уровень хода.

— Этого достаточно, — кивнул он. — Главное — не упустить темп.

Терехов, стоявший рядом, спокойно заметил:

— И не разогнаться раньше конструкции.

— Это вы мне сейчас как всегда про систему? — спросил Воронцов.

— А про что ещё? — ответил Терехов.

Я сидел, молчал и внутри постепенно собирал смысл.

Речь шла уже не о том, “есть ли интерес”.

Интерес был.

Речь шла о расширении: больше городов, понятнее рамка, нормальнее сопровождение, реальнее инфраструктура, связка спорта, школы и технического направления уже не как красивая мысль, а как формат.

Воронцов заметил меня первым.

— Ты чего притих? — спросил он.

— Пытаюсь выглядеть человеком, который не подслушивает, — честно ответил я.

— Получается средне, — сказала тётя Ира.

— Но мило, — добавил Воронцов.

Я развёл руками:

— И что, всё-таки пошло?

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, которым обычно смотрят на молодых людей, которым пора привыкать: некоторые вещи действительно начинают происходить, если слишком долго и правильно их толкать.

— Пошло, — сказал он. — Ещё не на полной скорости. Ещё не без риска. Но уже пошло. Расширение будет.

Внутри у меня что-то очень тихо и чётко щёлкнуло.

Потому что да.

Одно дело — ощущать движение.

Другое — услышать это вслух от человека, который сам и строил значительную часть поля.

— Поздравляю, — сказал я.

— Нас? — уточнил Воронцов.

— Всех, — ответил я. — Но вас особенно. Вы же так любите идеи, которые начинают жить без разрешения.

Он усмехнулся:

— Неправда. Я люблю идеи, которые всё-таки получают разрешение в нужный момент.

— Это уже профессиональная деформация, — заметила тётя Ира.

Потом разговор снова ушёл в детали.

Кого подключать.

Как не утопить расширение в представительской суете.

Как не потерять живость школьных команд под давлением формальности.

Где и как встроить техническую линию так, чтобы она не выглядела искусственным довеском.

Как использовать уже сложившийся образ “Данко”, но не застрять только в нём.

И тут я вдруг понял, что самая странная часть всей этой истории даже не в том, что я попал в СССР и внезапно оказался в центре растущей спортивно-технической конструкции.

Самая странная часть в том, что это всё логично.

Не магически, не “богиня судьбы посмеялась”. А логично.

Есть команда, есть витрина. Есть люди, умеющие видеть дальше одного матча и есть университетская среда.

Есть время, в котором страна снова начинает осторожно интересоваться будущим и есть подростки, которым не скучно тащить больше одного сюжета.

И из этого действительно может вырасти нечто большее.

Когда Воронцов уходил, он задержался у двери, посмотрел на меня и сказал:

— Латин, ты только не расслабляйся. Очень неудобно будет расширять проект, если его один из символов решит внезапно стать ленивым.

— Я постараюсь оставаться трудоёмким, — ответил я.

— Уже оставайся полезным, — сказала тётя Ира.

— А трудоёмкость приложится, — добавил Воронцов.

И ушли они оба с таким видом, будто давно уже ведут между собой партию, в которой я не пешка, но и не совсем информированный участник.

Что, если честно, меня уже почти перестало пугать.

Потому что пока они двигали поле в сторону роста.

А значит — всё шло как надо.

______________________________________________________

После всех этих разговоров, расширений, перспектив и прочих признаков того, что жизнь решила стать большой и многослойной, мне особенно хотелось чего-нибудь простого, земного и абсолютно подросткового.

Например — вечеринки.

А к вечеринке, как известно, ведут не только чувства, музыка и удачно сложившиеся пары, но и самая прозаическая, самая важная часть цивилизации: закупка еды.

На этот раз собирались у Вано.

Это уже само по себе обещало сюжет.

Потому что если вечеринка происходит у обычного человека — это просто вечеринка. А если у Вано Абашидзе, у которого, кажется, в каждом районе Ленинграда есть родственник, знакомый, друг семьи, друг знакомого семьи или хотя бы человек, который скажет: «О, это же наш Вано», — то мероприятие сразу приобретает черты дипломатической операции с элементами базара, комедии и кавказского наступательного темперамента.

Встретились мы ближе к вечеру, уже в гражданском, но ещё в боевом настроении. После полигона и кружка день, казалось, должен был меня доконать, но нет — молодость вообще очень недисциплинированна по отношению к усталости. Если впереди что-то хорошее, она делает вид, что ресурсы бесконечны.

Собрались почти все: я, Вано, Серёга, Артём, Витя, Костя, Гриша. Девчонки тоже подошли чуть позже — и это было правильно, потому что как показывает опыт, закупка продуктов без девчонок превращается в мужской миф о еде, где главное — мясо, а всё остальное «само как-нибудь».

А оно не само.

Овощи, фрукты, хлеб, что-нибудь к чаю, что-нибудь «просто красивое» — всё это существует не для слабаков, а для того, чтобы вечеринка потом не выглядела как собрание степных хищников вокруг тазика маринованной шеи.

Вано с самого начала взял тон хозяина территории.

— Слушайте сюда, — заявил он, когда мы подходили к рынку. — Здесь главное — не суетиться. Здесь люди меня знают.

— Это хорошо или страшно? — спросил Серёга.

— Это выгодно, — сказал Вано. — Если вы не будете открывать рот в неправильный момент.

— Тогда мы зря пришли, — сказал я.

Рынок жил своей нормальной, мощной, шумной жизнью. Воздух там всегда особый: мясо, зелень, мокрое дерево, фрукты, сырость, специи, голоса, авоськи, прилавки, монументальные тётки, деловые мужики, старушки с лицами опытных полководцев, разговоры, в которых торговля никогда не бывает просто торговлей — это почти театр, только с настоящими деньгами и настоящим интересом.

Стоило нам войти, как Вано действительно начал здороваться так, будто мы пришли не на рынок, а на семейный съезд.

— Здравствуйте, тётя Нателла! — О, Ваничка! — Дядя Гиви, как здоровье? — Если бы ты чаще заходил, было бы лучше! — Аркадий, дорогой, ты всё ещё обвешиваешь честных граждан? — Только красивых! — донеслось в ответ.

— Вот поэтому, — тихо сказал мне Артём, — с ним ходить выгодно и утомительно одновременно.

— Я уже наслаждаюсь, — сказал я.

______________________________________________________

Главный вопрос был, конечно, мясной.

Именно там и рвануло.

Потому что Вано с самого начала, не скрывая намерений, шёл к баранине.

— Шашлык, — говорил он, как пророк, — это баранина. Всё остальное — компромисс цивилизации.

— Всё остальное, — немедленно возразил Серёга, — это забота о народе.

— Народ потом скажет спасибо, — отмахнулся Вано.

— Народ потом скажет: где свинина? — сказал Витя.

— Народ не понимает, — заявил Вано.

— Народ очень хорошо понимает шейку, — вмешался Костя.

Я молчал, потому что спор пока только набирал обороты, а такие вещи лучше не останавливать рано. Они сначала должны красиво закипеть.

Мы подошли к мясному ряду, и там всё стало ещё серьёзнее. На крюках, на досках, под руками у продавцов лежала уже не абстрактная гастрономия, а предмет большой внутренней войны.

Вано расправил плечи.

— Значит так. Берём заднюю ногу барашка. Свежую. Молодую. И делаем как люди.

— Как люди, — сказал Серёга, — это свиная шея. С прослойкой. Чтобы сок, чтобы мягко, чтобы без героизма.

— Свинина для тех, кто не умеет обращаться с мясом, — отрезал Вано.

— О, — оживился Витя, — началось национально-кулинарное превосходство.

— Не национальное, а объективное, — сказал Вано.

— Объективное — это когда всем вкусно, — сказала Лера, подошедшая как раз к самому интересному моменту.

— А всем будет вкусно, если вы меня послушаете, — ответил Вано.

— Уже страшно, — сказала Аня.

У прилавка стоял плотный продавец с лицом человека, который видел тысячи таких споров и знал, что лучший способ на них заработать — не мешать.

— Молодёжь, — сказал он лениво, — вы сначала определитесь, вы едите или идеологию строите?

— И то и другое, — ответил Серёга.

— Тогда дороже выйдет, — заметил продавец.

Мы начали смотреть мясо.

Вано сразу выцепил баранину и стал нахваливать её так, будто лично вырастил этого барана на склонах, обдуваемых ветрами исторической родины.

— Посмотрите на цвет. На жир. На структуру. Это музыка.

— Я не ем симфонии, — сказал Артём. — Мне нужна практическая еда.

Серёга ткнул пальцем в свиную шейку.

— Вот. Вот это понятно. Это народная дипломатия.

— Это капитуляция вкуса, — заявил Вано.

— Это победа сочности, — возразил Серёга.

— Это спор двух цивилизаций, — сказал я.

— Трёх, — вставила Ася. — Потому что курица тоже существует.

На секунду все замолчали и посмотрели на неё.

А ведь она была права.

Курица в таких спорах всегда стоит чуть в стороне — вроде не главный герой, но очень полезный союзник. Особенно если компания большая, вкусы разные, а в бюджете хочется оставить место ещё и для овощей, фруктов и всего, что делает стол не похожим на кочевую стоянку.

Но перед этим надо было дойти до компромисса красиво.

— Нет, — сказал Вано. — Курица — это для тех, кто опоздал к настоящему мясу.

— Я тебя когда-нибудь всё-таки стукну, — пообещала Аня.

Продавец уже откровенно развлекался.

— Молодой человек, — сказал он Вано, — если ты так дальше будешь рекламировать, я тебя возьму работать.

— За процент? — мгновенно спросил Вано.

— За возможность молчать, — ответил тот.

Я решил, что пора.

— Так, — сказал я. — Давайте без религиозных войн. Нас много. Вкусы разные. Делаем по-умному.

— Это как? — спросил Витя.

— Берём понемногу всего. Свинины, баранины и курицы. Посвежее. Тогда и маринад можно не забивать до состояния химической атаки. Шейка — для тех, кто за мягкость. Баранина — для тех, кто хочет характер. Курица — для скорости и для тех, кто потом скажет, что именно она зашла лучше всех.

— Вот! — сказала Ася.

— Это дипломатия, — признал Артём.

— Это слабость, — буркнул Вано, но без настоящего сопротивления.

— Это победа здравого смысла, — сказала Лера.

— Это ещё и дешевле, чем ваши кулинарные гражданские войны, — добавил я.

На слове «дешевле» оживились все.

Потому что романтика — романтикой, а касса — вещь беспощадная.

_____________________________________________________

И вот тут началось самое вкусное после самого мяса — торг.

Цены были вполне рыночные, не магазинные. Хорошее мясо — это уже не по два рубля за кило, а по четыре-пять, как сторгуешься, как договоришься, какое качество и какой у продавца сегодня взгляд на человечество.

А у нас, к счастью, был Вано.

И Вано вдруг перестал быть просто шумным другом и превратился в орудие точечного экономического воздействия.

— Слушай, дорогой, — начал он с продавцом таким тоном, как будто они вместе пережили по меньшей мере три урожая и одну семейную драму. — Мы же не чужие люди.

— Уже чужие, — сказал продавец. — Вы пришли толпой и хотите скидку.

— А как иначе приходить за хорошим мясом? По одному — это подозрительно.

— По одному — это спокойно.

— А мы молодые, нам спокойно нельзя.

Серёга сразу подхватил:

— Мы культурная делегация.

— Баскетбольная, — добавил Витя.

— Почти международная, — сказал я.

— После полигона, — мрачно внёс важную подробность Артём.

Продавец посмотрел на нас, на девчонок, на Вано и понял, что быстро отделаться не получится.

— И что вам надо? — спросил он.

— По три кило шейки, баранины и окорочков, — сказал я. — Но хороших.

— Хорошее дёшево не отдам.

— А плохое нам и не надо, — сказал Вано. — Ты же не хочешь, чтобы о тебе плохо говорили в приличном доме?

— В твоём доме всё равно будут кричать, а не говорить, — заметил продавец.

— Это от радости.

Начали выбирать.

Свиную шейку смотрели тщательно. Чтобы прослойка была правильная, чтобы мясо не старое, чтобы цвет живой, чтобы не пересушенное будущее, а обещание нормального, сочного вечера.

— Вот это, — сказал Серёга, чуть ли не с нежностью.

— Руки убрал, — сказала Лера. — Ты всё равно не отличишь хорошую шейку от просто большой.

— Я сердцем чувствую.

— Сердце у тебя к колбасе настроено, — сказала Таня.

Баранину Вано осматривал с лицом эксперта, которому сейчас решать судьбу национальной гордости.

— Нет, не эту.

— Почему? — спросил Костя.

— Смотри на жир. Смотри на срез. Смотри на жизнь.

— Я вижу мясо, — честно сказал Костя.

— Этого мало, — сказал Вано с печалью.

Курица шла проще. Окорочка взяли быстро — свежие, нормальные, без трагедии.

— Вот видите, — сказал я. — Самая бесконфликтная птица в истории.

— Потому что никто не пытается сделать из неё идеологию, — заметила Ася.

Потом снова вернулись к цене.

— По пять за шейку, — сказал продавец. — Дорого, — немедленно сказал Вано. — Хорошо лежит. — Пусть лежит дальше, если за такие деньги. — Тогда по четыре восемьдесят. — По четыре. — Молодой человек, ты шутишь. — Я экономлю. — На таком мясе не экономят. — На таком разговоре — можно.

Девчонки уже смеялись, наблюдая, как двое взрослых по темпераменту мужчин танцуют вокруг цифр.

Я подключился:

— Смотрите. Мы берём много. Сразу. И ещё потом пойдём за овощами, фруктами, и если всё будет хорошо, вернёмся сюда добрым словом. А доброе слово в советской торговле — вещь редкая.

— Доброе слово бесплатно, — сказал продавец.

— Вот именно. А мы можем дать его с перспективой.

— Это кто тебя так научил говорить?

— Жизнь, — сказал я.

В итоге сторговались. Не до сказки, конечно, но вполне по-человечески. Где-то по четыре с чем-то, где-то чуть ближе к пяти, но в рамках разумного. Главное — качество было действительно хорошее. И общий мясной набор у нас уложился так, что катастрофы для бюджета не случилось.

Когда мясо наконец завернули, взвесили, отдали и мы отошли в сторону, Серёга торжественно сказал:

— Сегодня Дан предотвратил межнациональный шашлычный конфликт.

— Временно, — буркнул Вано. — На вкусовой стадии ещё посмотрим.

— Посмотрим, — согласился я. — Но теперь у нас хотя бы будет что жарить.

________________________________________________________

После мясного ряда стало легче. Потому что овощи и фрукты, при всей важности, всё-таки реже вызывают философские войны.

Хотя с нашей компанией и там можно было устроить обсуждение мировой значимости огурца.

На овощном ряду девчонки моментально взяли власть мягко, но окончательно.

— Помидоры берём крепкие, но не каменные, — сказала Лера.

— Огурцы понюхай, — велела Аня Вано.

— Я и так вижу.

— Нет, ты понюхай. Видеть ты уже баранину научился, теперь подключи другие органы.

Ася выбирала с хозяйственной сосредоточенностью, которая меня отдельно умиляла. Вот только что человек рассуждал о подаче материала, о заметках, о смыслах, а теперь держит в руке огурец и очень серьёзно решает его судьбу.

— Эти хорошие, — сказала она. — По чём? — спросил я у продавщицы. — Вам по рубль двадцать. — Нам — это почему? — спросил Серёга. — Потому что вас много и вы шумные. — Шум входит в стоимость? — Вам — да.

Груши выбирали долго. Хотелось взять не зелёную тоску, которую надо будет ещё неделю воспитывать, а что-то уже почти готовое к употреблению.

Лена Астраханская подняла одну, посмотрела на свет и сказала:

— Эта груша выглядит так, будто у неё есть характер.

— Не бери с характером, — посоветовал Костя. — Бери сладкую.

Мандарины и апельсины добавили в картину праздника тот самый оранжевый оптимизм, без которого апрельская вечеринка неполна. Плюс это просто красиво. Стол должен не только кормить, но и обещать, что жизнь пока всё-таки на нашей стороне.

— Может, ещё зелени? — спросила Таня. — Надо, — сказал я. — Конечно надо, — поддержала Ася. — Иначе мальчики решат, что помидор — это уже салат.

— Иногда это и правда салат, — сказал Серёга.

— Иногда ты и правда угроза быту, — ответила Таня.

Мы брали понемногу, но с размахом. Чтобы на столе было изобилие, а не отчётность. Чтобы не возникло ощущения, что всё рассчитано под пайку. Всё-таки не просто перекус, а вечер, победа, свои люди, музыка, разговоры, запах мяса, балкон, молодость.

Пакеты, сумки, свёртки постепенно множились. Гриша брал на себя самое тяжёлое без комментариев, как будто это вообще не вес. Артём подхватывал то, что нужно быстро перераспределить. Витя пытался нести красиво. Серёга — весело. Вано — хозяин, но тоже не без дела.

Пару раз нас окликали знакомые Вано, и каждый раз это превращалось в мини-сцену.

— О, Ваничка, что, пир горой? — Небольшой, — говорил Вано с достоинством. — Только свои. — У тебя “только свои” — это уже половина района. — Значит, район хороший.

Один пожилой продавец зелени посмотрел на нас, на мясо, на фрукты и сказал с мудростью человека, видевшего молодость не раз:

— Вы только не всё сразу съешьте. Оставьте себе ещё на завтра хорошее мнение о сегодняшнем вечере.

— Это очень сильная мысль, — сказал я.

— Запиши, — шепнула Ася.

_______________________________________________________

Когда мы наконец отошли от основной толкотни рынка и устроили короткий привал для сверки трофеев, я как человек, у которого в голове всегда работает и романтика, и бухгалтерия, быстро прикинул итог.

Три кило шейки. Три кило баранины. Три кило окорочков.

Овощи. Фрукты. Зелень.

И всё это — да, с торгом, да, с Вано в режиме рыночного дипломата, да, с коллективным напором — но уложилось вполне прилично. В полтинник мы не просто влезли, а ещё и без ощущения, что кого-то ограбили или сами живём на одной эстетике.

— Ну что, — сказал я. — Можно официально признать операцию успешной.

— Можно, — согласился Артём.

— Пока не начался маринад, — мрачно сказал Вано. — Вот там вы все увидите, кто был прав.

— Только без фанатизма, — предупредил я. — Свежее мясо не надо убивать уксусом до состояния воспоминания.

— Я не варвар, — оскорбился Вано.

— Ты эмоционален, — уточнила Лера.

— Это почти то же самое, — сказал Серёга.

Аня подхватила пакет с апельсинами и сказала:

— Мне уже нравится этот вечер. Ещё не начался, а мы уже чуть не подрались из-за баранины.

— Это и есть хорошая подготовка, — сказал я.

Ася посмотрела на меня с улыбкой:

— Ты сегодня везде успел. Матч, полигон, кружок, теперь рынок. Тебя вообще выключать можно?

— Теоретически да, — сказал я. — Практически пока не нашли кнопку.

— Найдём, — пообещал Серёга. — Наедим тебе шашлыком.

Мы двинулись к дому Вано всей этой шумной, нагруженной, довольной процессией. С пакетами, с шутками, с усталостью, которая уже не мешала, а только делала всё происходящее ещё лучше. Потому что день был длинный, нелепый, насыщенный, советский до последней гайки и при этом абсолютно наш.

А впереди уже маячила вечеринка.

И, что важнее, у нас теперь было для неё всё необходимое.

Почти всё.

Потому что главную часть любой нормальной вечеринки всё-таки не покупают на рынке.

Её приносят с собой.

____________________________________________________________________________________________

И рванула та самая вечеринка, дома у Вано и это было незабываемо:

*********************************************************************************************

....Мангал на балконе и смеющиеся соседи, здоровающиеся с соседнего балкона..

....Летящие фразы от туда и туда: " Что, Вано, отдыхаете? " ..."Да, Мама, папа уехали"....и все, все поняли.

....Обмен презентами через балкон - туда уплыла порция шашлыка, обратно прилета пара лимонадов.

....И парящие на мангале шашлыки - курица, баранина на косточке, свиная вырезка, распространяющие фантастический аромат...

...И играющая в квартире музыка, медленная, протяжная, берущая за душу...танцующие пары в полумраке..

...Накрытый стол, тосты, поздравления...

Просто обычная хорошая жизнь, без напрягов, кредитов, увольнений. То что потом назовут "зоной комфорта", из которой почему-то обязательно надо выйти, наверное чтобы управлять проще было...

А мы стоим обнявшись, в полутьме на втором балконе, я и моя рыжая Мечта, и этот горячий шепот:

— Сбежим. —

И ещё тише:

— У меня дома никого. —

И эти губы, и утонули...

И мы сбежали под улыбки друзей....