Джокер. Книга 3

Глава 1

Мир сузился до серых стен пещеры, до влажного камня под ногами и до неподвижной фигуры напротив.

Мозг, очищенный от всего лишнего, выдал единственное решение, отработанное до автоматизма. Внутренние ограничения — шутка. Боль от полученных ранее ударов, дрожь в перетруженных мышцах, тяжесть в легких — все это стало просто концепцией, которую я отбросил как ненужный хлам.

Голод и жажда растворились, не оставив следа. Потом я выключил вкус, обоняние, слух.

Мир погрузился в гнетущую, почти осязаемую тишину, но зато зрение взорвалось неестественной четкостью. Я видел каждую песчинку на камне, каждую трещину на стене, каждую каплю влаги, дрожащую на потолке.

Движения воздуха стали видимыми струями, огибающими препятствия. Чувство равновесия стало настолько четким, что я мог понять, насколько сотых долей градуса от идеальной оси наклонен пол, а осязание — в высокоточный радар, улавливающий малейшие колебания давления.

И затем — последний штрих. Сама слабость. Не физическая усталость, а сама концепция немощи, неспособности, уязвимости. Я объявил ее шуткой.

«Вот так-то лучше, — прошелестел в голове знакомый насмешливый голос. — Почему бы не сделать шуткой и его сердцебиение?»

Я проигнорировал Шута. Эффект от отключения слабости был ошеломляющим. Если до этого мое тело было просто освобождено от оков, то теперь его накачали чистым адреналином и сталью.

Мышцы налились, кости зазвенели под кожей, каждый нерв стал проводником молнии. Сила, которую я получил от предыдущих «шуток» удвоилась, утроилась. Я чувствовал, как могу разорвать этого телекинетика голыми руками.

Но он уже двигался.

Два массивных обломка сталактита сорвались с места с тихим, противоестественным шелестом. Они не летели по грубой прямой — они плясали в воздухе, описывая плавные, смертоносные дуги, чтобы ударить с флангов, зажать меня в тиски.

Я рванулся вперед, и мир замедлился еще сильнее. Мое тело отреагировало само, послушное новому, нечеловеческому чувству равновесия.

Я не уворачивался — я позволял потоку воздуха от каменных глыб скользить по коже, ощущая их траекторию так же ясно, как если бы держал в руках. Первая дубина просвистела в сантиметре от моего виска, вторая — рассекла воздух у самой спины, когда я присел в низком подседе, продолжая движение.

«Атакуй! — настаивал Шут. — Подойди и сорви с него эту унылую рожу!»

«Безрассудство, — холодно заметил Смерть. — Он ждет приближения».

Они оба были правы по-своему. Каждая клетка моего тела кричала, чтобы я бросился вперед и разорвал его, но холодный расчет и инстинкты боя подтверждали слова Смерти.

Агент Вилла стоял неподвижно, как идол, лишь пальцы его правой руки слегка подрагивали, будто дирижируя смертельным оркестром. Дубины, описав широкий круг, беззвучно развернулись и пошли на новый заход. Теперь они атаковали по очереди, словно поршни, заставляя меня постоянно смещаться, сжимая доступное пространство, метр за метром.

Я прыгнул в сторону, перекатился по грубому, влажному камню, чувствуя его шершавую текстуру каждой порой кожи, и тут же отскочил назад, едва избежав сокрушительного удара сверху, который расколол камень там, где я только что был.

Они двигались с ужасающей скоростью, но мое зрение, очищенное от всего лишнего, успевало отслеживать их.

И это его бесило. Я видел, как его прежде бесстрастное лицо постепенно искажалось гримасой раздражения. Его губы плотно сжались, брови сдвинулись. Две минуты я вертелся у него под носом, как игрушечный клоун на пружине, и для человека его уровня это уже явно было оскорблением.

— Хватит этих игр, — его голос прозвучал для меня лишь беззвучным движением губ, но я без труда прочитал их.

Его левая рука взметнулась из-за спины. Не дубины. Три коротких, отточенных клинка, похожие на удлиненные стилеты, сорвались с его пояса. Они зависли в воздухе на мгновение, остриями, направленными точно на меня, и рванули вперед.

В тот же миг сталактиты-дубины, будто получив новый приказ, изменили тактику. Они перестали бить по очереди и пошли в сокрушительную комбинацию, отсекая все пути к отступлению, загоняя меня точно на линии атаки летящих клинков. Пространство передо мной превратилось в смертельную паутину из камня и стали.

Левый клинок, тот что целился в колено, я успел поймать на разворот серпа. Сталь звякнула, отбрасывая стилет в сторону. Но правый, летящий в горло, пришлось избегать полным телом, бросая грудь вперед в неестественном изгибе.

Острие оцарапало мне плечо — неглубоко, но с разрывом плоти и резкой вспышкой тепла. В тот же миг третий клинок скользнул по бедру, рассекая кожу и мышцы, а один из сталактитов, воспользовавшись долей секунды, когда я сфокусировался на стилетах, чиркнул по груди, сдирая кожу и оставляя широкий, пылающий след.

Боль была объявлена шуткой, но повреждения отменять я пока не умел. Кровь текла горячими струями, мышцы горели, сообщая о нарушенной целостности.

Скорость и сила Шута стали очевидно недостаточны. Я был быстрее, выносливее, но разрыв в мощи между второй формой, пусть и с большой завершенностью, и третьей формой был пропастью, которую не преодолеть простым снятием ограничений. Он не просто блокировал атаки — он давил всей массой своего превосходства.

«Он играет с тобой, как кот с мышкой. Хочешь, я заставлю его смеяться до слез?»

«Это не игра, — холодно парировал Смерть. — Ты исчерпываешь свои возможности. А он — нет».

Мысленно я прикинул. Образ Смерти. Рисковать, накладывая метку на него? Нет. Пока он был загадкой, клубком скрытых возможностей.

Он даже техники не использовал, только чистый, отточенный телекинез. Если я активирую метку и он применит что-то, что сделает его недосягаемым — щит, невидимость, мгновенное перемещение — условие образа не выполнится, и я умру, сожженный собственным образом.

«Трусишь», — пропел Шут.

— Завались, — буркнул я.

Мой взгляд, выхватывающий каждую деталь, скользнул по пещере, мимо неподвижной фигуры в плаще.

Угол. Пятеро. Те самые товарищи Эрта, которых я якобы спас. Они сжимались у шершавой стены, глаза выпучены, лица искажены немым, животным ужасом.

Они ведь знали о засаде, знали, что я пришел на убой, но никак мне на это не намекнули, даже когда выходили вперед агента Вилла из той пещерки.

Они явно выбрали себя. Так почему я должен был поступать иначе? Их жизни или моя? Выбора не было. Это был расчет, простой и безжалостный, как удар серпа.

Они сделали свой выбор, когда молча пошли на сделку с Виллом. Теперь я сделаю свой. Мне нужно было пламя, а они отлично подходили на роль дров.

Я выбрал того, что был ближе всего — коренастого парня с перекошенным от страха лицом и коротко остриженными волосами. Внутри, в том ледяном резервуаре, где обитала Смерть, я ощутил медленное, неотвратимое движение. Метка.

«Теперь их жизни — тоже шутка», — прошептал Шут.

Часть моего запаса, сгусток времени, измеряемый годами, вспыхнул и испарился в уплату наложения метки. А взамен в меня влилась сила. Она прибавила мощи, скорости, веса всем моим движениям.

Следующий сталактит, летящий мне в голову с сокрушающей скоростью, я не стал избегать. Я встретил его восходящим ударом серпа. Удар отозвался глухим гулом по костям, но я не отступил.

Лезвие, резонирующее с Смертью, впилось в камень с сухим, хрустящим звуком, и массивная дубина, вместо того чтобы размазать меня, изменила траекторию и пролетела мимо.

Клинки? Теперь я видел их траектории невероятно отчетливо, настолько, что было даже немного скучно. Моя рука с серпом описывала короткие, резкие, экономичные дуги, отбивая стилеты с резким, высоким лязгом. Они отскакивали от моего лезвия, теряя скорость и намерение, как испуганные птицы.

Я сделал шаг вперед. Затем другой. Он уже не загонял меня в угол. Я шел на него, сквозь град камней и стали, как будто рассекая плотную воду. Впрочем, «шел» было не тем словом. На самом деле я несся вперед подобно стрела.

Его глаза, до этого полные уверенного раздражения, расширились. Зрачки сузились. Он не понимал. Он видел, как я был на грани, видел мои раны, видел, как я истекаю кровью, и вот теперь я рвался сквозь его атаки, как будто они были лишь назойливым дождем, не оставляя на мне и следа усталости или страха.

— Как? — его губы беззвучно сложились в одно слово.

Я сблизился на дистанцию удара. Все его внимание, вся его воля была сфокусирована на мне, на этом невозможном, немыслимом прорыве. Его телекинез дрогнул — сталактиты на мгновение замерли в воздухе, потеряв долю своей смертоносной плавности.

Это был мой шанс. Я рванулся вперед еще быстрее, серп занесен для решающего, рассекающего удара по пояснице, чтобы перерубить позвоночник.

Он взлетел.

Оттолкнулся от каменного пола невидимой силой, и его тело, легкое и невесомое, поднялось в воздух на несколько метров, легко и изящно уходя от моей атаки. Он завис под самым потолком пещеры, и теперь смотрел на меня сверху вниз.

Но в его взгляде уже не было ни раздражения, ни холодной расчетливости. Там было чистое, неприкрытое недоумение, смешанное с первым, еще неосознанным проблеском шока.

Вот только отступать я не собирался. Он думал, что воздух сделает его недосягаемым, превратит в неприкосновенную мишень. Ошибка. Его же собственное оружие висело в пространстве, предлагая мне ступени.

«Лестница в небо. Кто у нас ее купит?!»

«Он потерял концентрацию. Используй это», — добавил Смерть.

Его сталактиты, эти громоздкие дубины, все еще висели в пространстве, замершие на мгновение после его неожиданного для самого себя взлета. Они были не угрозой, а решением.

Мое тело, пронизанное двойной силой — хаотичным вихрем Шута и холодной, неумолимой мощью Смерти — отреагировало быстрее, чем он успел перестроить свою защиту.

Я оттолкнулся от пола, почувствовав, как камень под ногами треснул. Первый сталактит был ниже других, все еще медленно вращаясь. Я приземлился на него носком сапога, едва коснувшись шершавой поверхности, и тут же, не гася инерции, оттолкнулся вверх.

Мое равновесие было абсолютным, каждый мускул работал с ювелирной точностью, выжимая максимум из каждого микроскопического движения. Второй сталактит, который он попытался резко опустить, чтобы сбить меня, я использовал как трамплин, оттолкнувшись от его боковой поверхности и взмыв еще выше, к самому потолку пещеры.

Его глаза, все еще застекленевшие от шока, сузились на долю секунды. Я был уже почти на одном уровне с ним, в зоне досягаемости, отделенный от него лишь тонкой прослойкой воздуха. Мой серп описал короткую, молниеносную, экономичную дугу.

Не убийственную, к сожалению. До смертельного удара мне не хватало сантиметров, его тело уже отодвинулось назад под действием телекинеза.

Но лезвие все же нашло свою цель. Оно впилось ему в плечо, чуть выше ключицы, с характерным влажным хрустом рвущихся связок и кости. Неглубоко, но достаточно болезненно.

Я видел, как его лицо, прежде бесстрастное, исказила гримаса боли и изумления, а в глазах вспыхнула чистая, неконтролируемая ярость. Он был ранен. Ранен тем, кого считал насекомым.

«Попал!» — взвизгнул Шут.

Я начал падать, а его сдержанность, холодная расчетливость — все это испарилось, сожженное обидой и болью от полученной раны. Его рука взметнулась в яростном жесте, и на этот раз это была не просто манипуляция готовыми предметами.

Воздух в пещере завибрировал, загудел низкой частотой. От пола и потолка, от стен с сухим, частым треском откололись десятки, сотни осколков камня. Они не просто парили в воздухе — они за доли секунды обтесались невидимыми резцами, приняв идеально заостренную, стреловидную форму.

И затем они пришли в движение, став целым роем, злым облаком, которое закрыло собой четверть пещеры. Они неслись ко мне с такой скоростью, что даже мое ускоренное восприятие оценивало их как непреодолимую стену, смертельный шторм из камня.

«Ого, салют!»

«Уворачиваться бесполезно. Неизбежная гибель».

Обычными методами это было не пережить. Уворачиваться бесполезно. Отбивать — бессмысленно. Нужно было что-то иное. Совершенно иное.

Я вызвал маску.

Боль пронзила лицо, острая и знакомая, когда костяная пластина проросла сквозь кожу, сливаясь с ней воедино. Мир на глазах приобрел резкость отточенной бритвы, окрасившись в оттенки серого.

Черно-белое, лишенное полутонов видение выхватывало каждую песчинку на летящих камнях, каждый микровыступ на стенах, каждую морщинку на лице противника.

Но одного зрения было мало. Рой был слишком плотным, чтобы пройти сквозь него невредимым.

Мой взгляд упал на товарищей Эрта. Я не раздумывал. Не было времени на сомнения или угрызения совести.

Оттолкнувшись от последнего падающего сталактита, я ринулся прямо к ним, к стене, где они стояли, парализованные нарастающим ужасом.

Я не дал им очнуться.

«Жни свою жатву, Жнец».

Первый, коренастый, тот, на ком уже висела метка. Мой серп просвистел в коротком, горизонтальном взмахе. Его голова, словно спелый плод, с мягким щелчком отделилась от плеч. Его жизнь рванулась ко мне, вливаясь в Исток Смерти стремительным, ледяным потоком, который сжал мне диафрагму, а замах только начинался.

Второй. Метка. Его глаза только начали округляться, осознавая участь товарища, когда мое лезвие снесло голову и ему. Третий. То же самое. Четвертую девушку и последнего парня я зарубил вторым движением, за секунду исполнив обещание Смерти пять раз подряд.

Это было похоже на то, как если бы в тебя врезались пять разогнавшихся грузовиков.

Катарсис не наступил. Наступил взрыв. Апокалипсис внутри плоти.

Моя собственная сила, уже выведенная за пределы возможного комбинацией Шута и Смерти, встретила этот шквал, и что-то щелкнуло в основании моего черепа.

Словно внутри меня сломался невидимый замок, последний предохранитель, сдерживающий титана. Мощь, настоящая, первобытная, не знающая и не признающая ограничений, хлынула в каждую клетку, каждую нервную окончашку.

«Да! Вот оно!» — завопил Шут, и его голос слился с гулом в моих ушах.

Костяная маска на лице затрещала, по ней поползла паутина тонких трещин, не выдерживая чудовищного внутреннего давления. Я почувствовал, как мои кости удлиняются, суставы расправляются с болезненным хрустом.

Я стал выше, мои плечи развернулись, став шире, массивнее. Мускулы набухли, как перезрелые плоды, разрывая швы на одежде и напрягаясь под кожей стальными, бугристыми канатами. Я был переполнен силой, пугающей, чужой, почти божественной, и она требовала выхода.

Но тут же мое тело начало умирать.

Мышцы, не рассчитанные на такую чудовищную нагрузку, начали рваться сами по себе, посылая по нервной системе волны белой, обжигающей боли, которую даже Шут не мог полностью заглушить. Кости заскрипели под невыносимым напряжением, угрожая раскрошиться. Кровь из старых ран хлынула с новой силой, а из пор на коже проступили алые капельки — мой собственный организм начинал разлагаться заживо, не справляясь с содержанием этого монстра, в которого я превратился. Я был свечой, сгоравшей за секунды, чтобы дать одну ослепительную вспышку.

Я оттолкнулся от пола. Камень подо мной не треснул — он взорвался, оставив после себя глубокую вмятину, окруженную паутиной трещин. Мое движение было будто исчезновением и мгновенным появлением на противоположной стене пещеры. Я оттолкнулся от нее, и кусок скалы размером с мою голову обрушился под моей стопой с оглушительным грохотом.

Летающие сталактиты, которые агент Вилла с яростью послал мне навстречу, я не огибал. Я пробивался сквозь них, как пуля сквозь картон, разбрасывая в стороны облака острых осколков.

Его каменные стрелы, этот жужжащий, смертоносный еще минуту назад рой, теперь казались мне стаей сонных, медлительных мух. Я прошел сквозь них, ощущая, как они царапают мою кожу, как застревают в раздувшихся, каменеющих мускулах, не в силах нанести серьезной раны.

И пока я летел к нему, все так же висящему в воздухе с лицом, на котором ярость окончательно сменилась нарастающим, животным ужасом, я наложил на него метку. Шестую. Последнюю.

Я добрался до него за три невероятных прыжка. Он попытался отпрянуть, отчаянно рвануться вверх, к потолку, но моя рука с серпом, теперь казавшаяся мне рукой какого-то древнего исполина, настигла его. Удар пришелся в живот.

Лезвие вошло глубоко, с отвратительным хлюпающим звуком рвущейся плоти, с глухим хрустом ломающихся под напором ребер.

Я проткнул его насквозь, ощущая, как острие выходит со спины, цепляясь за позвоночник. Я добрался до самых кишок.

Его тело судорожно дернулось на лезвии моего серпа, из его рта хлынула струя крови, смешанной с соком желудка. Его широко раскрытые глаза, полые от шока и неверия, уставились на меня.

Мы падали вместе, но по-разному. Он — с оглушительным воплем, в котором смешались невыносимая боль, ярость и абсолютное неверие в происходящее. Я — молча, как камень, все мысли сосредоточив на единственной задаче: сгруппироваться и не разбиться о каменный пол.

Его концентрация рухнула вместе с ним. Рой каменных стрел, еще секунду назад бывший смертоносным, слаженным облаком, замер в воздухе, а затем посыпался вниз бесформенным гравием, с глухим, частым стуком ударяясь о землю, как внезапный ливень из камня.

«Контракт завершен. Готовься к расплате», — холодно напомнил Смерть.

Мое тело ответило на прекращение действия образа Шута, ускорившееся из-за невероятной мощи, обретенной телом на несколько секунд, мгновенной и чудовищной отдачей. Вся адская боль, которую я так долго держал на расстоянии, вонзилась в меня тысячами раскаленных игл.

Каждый мускул свела судорога, выгибая спину дугой и сковывая конечности невыносимыми тисками. Из носа и рта хлынула густая, темная кровь, горькая и теплая на языке.

Я чувствовал, как она заполняет мои легкие, превращая каждую попытку вдоха в хриплое, булькающее мучение. Я лежал, распластанный, и мое тело было разбитым, треснувшим сосудом, из которого стремительно утекала жизнь.

Но я видел его. Он упал в десятке шагов от меня, ударившись о камень с отвратительным, влажным хрустом — я почувствовал эту вибрацию даже через пол, даже без слуха. Его нога была сломана, вывернута под невозможным углом, белая кость торчала из порванной плоти.

Он лежал на спине, обеими руками судорожно сжимая свою вспоротую рану на животе, из которой вываливались розовые, скользкие петли кишок. Лицо было пепельно-бледным, искаженным гримасой агонии, но его глаза, темные и глубокие, все еще горели чистейшей ненавистью.

— Проклятый… ублюдок… — его голос был хриплым, прерывистым, каждый звук давался ему мукой. — Монстр… Вилл… Вилл придет по твою душу… Он… он даже не представлял… что ты… за тварь…

Глава 2

Он не просто проклинал. Он ужасался. Он видел во мне не человека, не Сефера, а нечто чудовищное, аномалию, и этот первобытный страх сквози́л в каждом его хриплом слове.

«Слышишь? Ты — тварь. Мне нравится», — прошептал Шут, и его голос был слабым, как отголосок.

«Ты перешел все допустимые границы. Теперь они будут бояться. Это полезно».

Проблема была в том, что еще ничего не было кончено. У агента Вилла была Аркана третьей формы. Несмотря на тяжесть повреждения, он наверняка мог хотя бы частично стабилизировать рану, сжать сосуды, замедлить кровотечение, купировать шок.

Ему нужны были минуты. Возможно, секунды. У меня не было и этого. Расслабляться было равно смерти.

«Вставай», — приказал Смерть.

«Лежать удобнее!» — возразил Шут.

— Я все-таки встану, — прошипел я.

Боль — шутка. Неспособность двигаться — шутка. Судороги, ломающие мои мышцы изнутри, ощущение тонущего в собственной крови легкого — все это стало просто фоновым шумом, не имеющим ко мне никакого отношения.

Я заставил свое тело подчиниться. Сначала перекатился на бок, ощущая, как осколки костей трутся друг о друга внутри меня. Затем встал на четвереньки.

Кашель вырвал из моих легких кровавую, липкую пену, которая брызнула на камень передо мной. Я поднялся на одну ногу, опираясь на серп, потом на другую.

Моя походка была не шагом, а мучительным, хромающим, разорванным передвижением разбитой марионетки. Но я двигался. К нему.

Он увидел, что я иду. Его глаза округлились, проклятия застряли в горле, перекрытые ужасом.

Он попытался отползти, оттолкнуться здоровой ногой, но сломанная конечность и вывернутые кишки не давали ему сделать ни сантиметра. Он был пригвожден к месту своей собственной смертельной раной.

— Нет… Стой… Подожди… — его тон сменился с ненависти на отчаянную, сипящую мольбу. — Мы можем… договориться… Я… я все расскажу… о Вилле… все его планы…

«Ври больше„.

Я не стал его слушать. Переговоры — это для тех, у кого есть время и кто верит в честное слово. У меня не было ни того, ни другого. Его слова были просто звуком, пустым воздухом, не стоящим моего внимания.

Я наклонился над ним. Мой серп все еще был зажат в моей руке, его лезвие стало алым от крови. Он посмотрел на него, потом на мое лицо, закрытое костяной маской.

Его последним выражением перед тем, как я двинулся, был чистый, немой, абсолютный ужас.

Я не стал церемониться. Одно быстрое, точное движение — и лезвие располосовало его горло, перерезая гортань и сосуды с глухим чавкающим звуком, перекрывая воздух и слова навсегда. Второе, контрольное — чтобы убедиться, что его позвоночник перерублен. Дергаться он перестал мгновенно.

Когда его тело окончательно обмякло, замолкнув, я почувствовал, как последние силы, державшие меня на ногах, покидают меня. Образ Шута иссякал, и вся боль, все повреждения, вся тяжесть ран обрушились на меня единым, сокрушительным, невыносимым грузом.

Я рухнул на колени, потом на бок, ударившись головой о камень. Темнота поплыла перед глазами, густая и зовущая.

«Спи, — прошептал Смерть. — Ты заслужил небытие».

«Нет уж, здесь заснешь — проснешься в чьем-то желудке», — возразил Шут.

— Точно… — прохрипел я.

Падать здесь, на открытом пространке, посреди трупов и развалин… какой-нибудь огр, привлеченный запахом свежей крови, добьет меня без малейших усилий.

Решение нашлось быстро. Товарищи Эрта. Пещера, где они прятались. Единственное хоть какое-то подобие безопасности в этом каменном мешке.

Я пополз. Каждое движение, каждый сантиметр отзывались огнем в разорванных мышцах, хрипом в наполненных кровью легких. Я оставлял за собой широкий, мокрый, кровавый след, как улитка.

Но я полз. Метр за метром. Мимо разбросанных тел. Мимо груды камней, что недавно была смертоносным роем стрел.

Я дополз до темного, низкого проема в стене пещеры, где они прятались, и вполз внутрь, свалившись на холодный, пыльный камень в почти полной, уютной тьме. Только тогда я позволил темноте накрыть меня с головой.

###

Почти сутки ушли на то, чтобы заставить тело снова слушаться. Я лежал в абсолютной темноте ниши, чувствуя, как Аркана медленно, но неумолимо работает внутри.

Я ощущал, как порванные мышцы стягиваются невидимыми нитями, как кости встают на место с тихим щелчком, как запекшаяся кровь в легких растворяется и вытесняется, освобождая пространство для воздуха.

«Скучно, — протянул Шут. — Ни криков, ни воплей. Просто тикают часики».

«Погоди, — ответил я мысленно. — Скоро будет».

Когда я наконец открыл глаза и поднялся, тело отозвалось глухой, разлитой ломотой, как будто меня переехал каток, но оно было по крайней мере послушно.

Свежие шрамы на плече, груди и бедре нестерпимо чесались, но уже не сочились кровью. Вот только ей и без того было залито все тело, так что пришлось раздеваться, всеми способами очищаться от кровавой корки, а потом пытаться как-то отскрести от крови одежду. Она, разумеется, осталась насквозь ей пропитана, но внутри хотя бы не осталось корок и сгустков.

Я выбрался из укрытия. Пещера встретила меня гнетущей, мертвой тишиной и густым, сладковато-приторным запахом разложения. Воздух был тяжелым, пропитанным железным душком крови и кислым запахом содержимого распоротого живота телекинетика.

К моему удивлению, за время моего отсутствия никто не появился. Ни огры, привлеченные пиром, ни другие искатели приключений.

«Никто не пришел на твой праздник, — констатировал Шут. — Неблагодарные».

Но, конечно, мне так было намного лучше. Я принялся за методичный, безжалостный обыск. Сначала товарищи Эрта. Их сумки и рюкзаки были набиты снаряжением, но ничего из этого мне не было нужно: кирки, мешки для руды, немного хлеба и вяленого мяса, бинты.

Ни пилюль, ни монет, ни сколько-нибудь ценных артефактов. Они и правда пришли сюда только за рудой.

Затем я подошел к агенту Вилла. Он лежал там, где я его оставил, в луже засохшей крови, с остекленевшими глазами и перекошенным от последнего ужаса лицом.

Я обыскал и его. Ни сумки, ни даже карманов на его одежде. Только три коротких, отточенных клинка, которые он так изящно использовал в бою. Я поднял их. Качественная сталь, идеальный баланс. Ничего сверхъестественного, но как метательное оружие — сгодится.

Но затем, в складке его плаща, у самого пояса, мои пальцы наткнулись на небольшой твердый предмет. Я вытащил его.

Это была маленькая, искусно вырезанная фигурка лисы, размером с большой палец, сделанная из какого-то черного, матового минерала, поглощавшего свет.

Она была неестественно гладкой и холодной, как лед. И от нее исходила Аркана. Не сильная, но отчетливая, ровная волна, похожая на легкую, постоянную рябь на поверхности воды.

«Неизвестный артефакт. Стоить быть осторожным», — предупредил Смерть.

Я сжал фигурку в кулаке, пытаясь понять ее природу. Артефакт? Ключ? Средство слежения? Фигурка молчала, лишь излучая свой стабильный, непонятный сигнал.

Я сунул ее в надежный внутренний карман своей куртки, три клинка спрятал в ножны, также снятые с телекинетика. Разберусь позже.

— Возвращаться в Форпост сейчас — глупость, — заявил я вслух, проверяя логику на прочность.

«Абсолютно, — поддержал Смерть. — Хозяин ожидает вестей. Отсутствие оных заставит его гадать, кто выжил, он будет действовать осторожнее».

«Скучно! — взъярился Шут. — Давай прямо сейчас вломимся к нему и устроим представление!»

Да уж. Похоже, мой изначальный план оставался в силе.

Эти пещеры, эти огры — идеальный полигон. Они давали мне то, что было сейчас важнее любых монет или артефактов — время жизни. И возможность тренироваться без лишних глаз.

Мне нужно было накопить достаточный запас жизненной силы, чтобы достичь большой завершенности для Истока Смерти, а также отработать комбинации Шута и Смерти до автоматизма, углубить понимание и навык использования Быстрого Шага, Огненной Ладони, Острого Лезвия и Кота в Мешке.

Я посмотрел вглубь пещеры, в сторону, откуда доносилось тихое, мерное постукивание капель и где, я знал, бродили мои будущие жертвы и источник моей силы. План был прост. Охота продолжалась.

###

Десять дней в этих пещерах сделали свое дело. Я научился плюс-минус ориентироваться тут и как минимум мог безошибочно найти дорогу обратно в зал с пещеркой в стене и разлом обратно в Форпост.

Все это время я охотился, отдыхал урывками и снова охотился, отрабатывая на тупых ограх техники, метание кинжалов и комбинации образов.

И вот, я в очередной раз возвращался в свой временный лагерь в пещерке, чтобы отдохнуть пару часов. Дыхание Природы, которое уже стало таким же естественным, как обычные вдохи и выдохи, было активировано перманентно, тем более что два Истока, Шута и Смерти, без малейшего напряжения поддерживали его, компенсируя небольшой расход Арканы.

И вот, уже почти у цели, я замер, как вкопанный. Голоса. Не грубый, гортанный рык огров, а четкая, разборчивая человеческая речь. Один из них я узнал мгновенно — Эрт. Его голос был сдавленным, напряженным, пронизанным виной и страхом.

«Интересно, зачем наш червь выполз обратно в свою нору?»

— Явно не по своей воле, — прошептал я.

Я прижался к шершавой, влажной стене, позволив теням поглотить меня. Мои шаги не издавали ни звука, дыхание было медленным и бесшумным.

Подобравшись ближе, я разглядел их в слабом свете светящихся мхов. Трое. Эрт стоял, опустив голову, его поза кричала о дискомфорте и желании провалиться сквозь землю прямо тут.

Двое других — мужчина и женщина в практичной, но явно качественной и дорогой экипировке из темной кожи и прочной ткани. Их позы были агрессивными, готовыми к действию, взгляды — быстрыми и жесткими.

— Ты точно уверен, что это то самое место? — раздраженно, чеканя каждый слог, спросил мужчина. Его голос был низким, с неприятным металлическим оттенком.

Женщина, не отрывая холодных, бледных глаз от Эрта, добавила своим безжизненным, плоским голосом:

— Марк был профессионалом. Он не мог просто испариться, не оставив сигнала. Или ты нас дуришь, мальчик?

Эрт вздрогнул, словно от удара током.

— Нет! Я… я клянусь. Именно здесь все должно было произойти!

— И где это «все»? — мужчина грубо, широко махнул рукой, очерчивая круг вокруг. — Где твои дружки? Где сам Марк? Ты говорил, у сможешь показать, что у тебя есть информация. Так где она? Покажи нам хоть что-то, кроме своих дрожащих рук.

Эрт беспомощно огляделся, его взгляд скользнул по знакомым стенам, по полу, где когда-то лежали тела. Пещера была пуста и безмолвна.

Огры давно растащили и поглотили все остатки его товарищей и агента Вилла — того, кого они называли Марком. Тела самих огров поглотила Пещера, тут это было устроено так.

— Я не знаю… — его голос дрогнул, превратившись в шепот. — Он должен был быть здесь. Я не знаю, что случилось… Может, он… может, его кто-то нашел до нас?

— Кто? — женщина сделала шаг вперед, и Эрт инстинктивно отпрянул. — По нашим данным сюда после того клоуна никто не входил!

Я наблюдал, анализируя их стойки, расположение рук, готовность к бою. Эти двое были непростыми противниками. Тем не менее, в отличие от прошлого раза, на моей стороне был эффект неожиданности.

«Наконец-то веселье!»

Мой взгляд скользнул по ним, оценивая за долю секунды. Мужчина выглядел крепче, его стойка была увереннее, центр тяжести идеально сбалансирован. С него и начну.

Я метнул невидимый крюк. Метка легла на него, потребовав солидную плату из моего запаса лет. Одновременно я сорвал все внутренние предохранители. Боль — шутка. Усталость — шутка. Физические лимиты — шутка. Мир сузился до точки — до его головы.

Я исчез на одном месте и материализовался прямо перед ним, использовав Быстрый Шаг на пределе возможностей. Десять метров пространства схлопнулись в мгновение.

Его глаза только начали округляться от осознания того, что я здесь, когда мой серп, ведомый всей мощью Шута и подпитываемый горящими годами жизни из активированной метки, описал короткую, сокрушительную дугу.

Не было звука удара. Был лишь сухой, костный хруст. Его голова, отделенная от плеч, на мгновение задержалась в воздухе с выражением чистого недоумения, а потом грузно упала на камень. Тело рухнуло следом, из шеи хлынула алая струя.

Катарсис нахлынул немедленно — прилив чужой жизни, вливающийся в меня ледяным, бодрящим потоком. Сила, та самая, что едва не разорвала меня изнутри в прошлый раз, снова наполнила мышцы, но теперь я был готов, я знал ее вкус.

Я уже был развернут ко второму агенту, женщине. Моя воля метнула вторую метку, и я рванулся к ней.

Она среагировала быстрее своего напарника, но недостаточно, катарсис, пусть даже один, сделал меня невероятно быстрым. Единственное, что она успела инстинктивно предпринять — это вскинуть руки перед лицом.

Лезвие прошло через левое запястье, как по маслу, и чиркнуло по пальцам правой. Несколько отсеченных пальцев, будто спелые ягоды, отлетели в сторону следом за кистью. Ее крик, пронзительный и полный ужаса, оглушил ее на долю секунды.

Но она не сломалась. Боль, казалось, лишь подлила масла в огонь ее ярости.

Она бросилась на меня, и ее движение было знакомо — «Быстрый Шаг». Но с особенностью.

Ее ступни при каждом ударе, каждом перемещении вспыхивали алым, кровавым светом. Цвет ничего не говорил о технике, только о том, что она была Сефером Влюбленного.

К ее сожалению, с учетом того, что Эрта, стоящего, дрожа, у стенки, ее союзником назвать было никак нельзя, сейчас она не могла активировать свой главный образ, а значит была куда слабее, чем могла бы быть. Но я чувствовал, что мощь ее атак резко становилась заметно выше под воздействием алого света.

Эти алые вспышки были жалким подобием той мощи, что она могла бы иметь рядом с напарником. Но все равно опасным. Тем более что эффект катарсиса во мне иссяк.

Мы схлестнулись уже без фокусов. Она была быстра, яростна, ее техника боя ногами была отточенной и смертоносной. Каждый удар, отмеченный алым свечением, грозил сломать кость, пробить защиту.

Но я и не позволял себя достать. Я уклонялся, отступал, заставлял ее тратить силы, а затем наносил короткие, точные удары. Сейчас не было смысла сильно торопиться, пяти минут работы метки должно было хватить с лихвой.

Мое лезвие оставляло на ее руках, ногах, корпусе глубокие, кровоточащие раны. Она истекала силой вместе с кровью. Ее атаки теряли скорость, «Быстрый Шаг» становился все короче и неувереннее.

«Ну нет, ну нет, нет-нет-нет, дай нам еще потанцевать!» — взмолился Шут, но я его уже не слушал.

Через несколько минут она уже не атаковала, а лишь отчаянно защищалась, залитая кровью, дыша с хрипом. Ее движения стали предсказуемыми.

Я пропустил ее ослабевший удар ногой, вошел в ее защиту и последним ударом серпа вскрыл ей горло. Она рухнула на колени, потом навзничь, тело обмякло, алое свечение на ногах погасло.

Я стоял над ней, переводя дыхание. Затем, без колебаний, наклонился и добил ее точным ударом в сердце, чтобы быть уверенным.

Потом медленно повернулся к Эрту. Он стоял на том же месте, прижавшись спиной к стене, его лицо было белым как мел, а глаза — огромными от ужаса. Он смотрел на меня, на двух мертвых агентов, и, кажется, перестал дышать.

«А теперь самое интересное!» — прошептал Шут голосом, будто задыхающимся от восторга.

«Решай его судьбу„.

Тело Эрта вдруг начало выбивать мелкую, беспомощную дрожь. Слезы потекли по его грязным, исцарапанным щекам, смешиваясь с пылью и оставляя мутные борозды.

— Они нашли меня… нашли мою группу… — его голос сорвался на визгливый, истеричный писк. — Они угрожали… Сказали, убьют остальных… ребят, если я не помогу. Я не хотел! Эти дни… я не мог ни есть, ни спать… все думал о тебе… ждал любых вестей… что с тобой…

Он говорил, захлебываясь, изливая поток оправданий и самооправданий. Я слушал. Минуту. Две. Его слова были пустыми, лишенными веса и смысла. Просто шум.

«Сопливая тряпка, — проворчал Шут. — Слушать противно».

«Согласен».

Когда он на мгновение замолк, переведя дух, я сказал ровно, без единой ноты эмоций в голосе, перекрывая его лепет:

— Твоих товарищей убил я. Так было нужно, чтобы выжить.

Он замер, уставившись на меня пустыми, невидящими глазами. Его мозг отказывался обрабатывать информацию.

Затем понимание, медленное и ядовитое, как стекающая смола, заполнило его взгляд. Сначала — тупое недоумение, потом — нарастающая волна ужаса, и наконец — чистая, неприкрытая, первобытная ненависть.

— Ты… — его голос стал низким, хриплым, будто из глубины разорванной глотки. — Ты… тварь! Они были ни в чем не виноваты! Они просто… были со мной! Лучше бы ты сдох еще в бараке! Лучше бы тебя убили!

С рыком, больше похожим на вопль затравленного, загнанного в угол зверя, он бросился на меня, сжимая свои беспомощные, невооруженные кулаки. В его движении не было ни техники, ни смысла, ни расчета — только слепая, отчаянная ярость и желание хоть как-то поразить того, кто отнял у него новообретенных друзей.

Я вздохнул. Было жаль. Совсем чуть-чуть.

Не его, а что-то несуществующее — ту наивную веру в то, что кто-то в этом мире может оставаться чистым, не быть вынужденным делать грязный выбор. Но эта вера была иллюзией, а иллюзии в наших краях имеют свойство разбиваться о камни, заливая все вокруг кровью.

— Прощай, Эрт, — выдохнул я, и мой серп взметнулся коротким, отработанным движением.

Глава 3

Он даже не успел его увидеть. Лезвие рассекло воздух и плоть с тихим шелестом.

Голова Эрта отделилась от плеч и с глухим, мягким стуком покатилась по неровному камню, оставляя за собой прерывистый алый след. Его обезглавленное тело, все еще застывшее в позе немой атаки, на мгновение задержалось, а потом бесформенной массой рухнуло на землю у моих ног.

Я постоял над его телом, глядя на темнеющую, густую кровь, медленно стекающую с лезвия моего серпа. Ничего не чувствуя. Ни злости, ни удовлетворения, ни даже пустоты.

Еще один труп на моем пути. Еще одно напоминание, что любая слабость, любая привязанность, любая надежда в этом мире карается немедленной и безликой смертью.

Затем я принялся за дело. Я обыскал тела агентов Вилла. У мужчины, кроме качественного, но ничем не примечательного оружия, ничего ценного не было.

У женщины, Сефера Влюбленных, в потайном кармане на внутренней стороне куртки я нашел небольшую, потрепанную, зачитанную до дыр брошюру. На обложке было вытеснено: «Руководство по технике „Удар Арканы“.

Та самая техника, что заставляла ее ноги вспыхивать алым светом и придавала ударам сокрушительную силу. Я сунул брошюру за пояс, к себе.

Потом я подошел к Эрту. Вскрыл его потрепанный, заляпанный грязью рюкзак, вытряхнул содержимое на камень. Ничего, кроме стандартного снаряжения и пайка.

Затем я проверил его куртку. В нагрудном кармане, у самого сердца, мои пальцы наткнулись на небольшую, толстую, засаленную по краям записную книжку в кожаном переплете.

Я открыл ее. Страницы были испещрены аккуратным, убористым почерком Эрта — схемами, формулами, заметками о свойствах Арканы.

Но, быстро пролистав ее, я неожиданно заметил страницу, на которой прямо по центру, крупными, нервными, с нажимом выведенными буквами, было написано и несколько раз обведено, так что бумага протерлась, одно словосочетание:

ВЕЛИКАЯ ЗАВЕРШЕННОСТЬ

###

Забравшись в свое укрытие, я снова достал записную книжку Эрта, использовав маску, чтобы иметь возможность читать в темноте.

Это были не дневниковые записи, а сухие, методичные конспекты. Эрт выписывал все, что ему удавалось найти полезного в библиотечных свитках, документах и хрониках.

Я пролистал страницы, пробегая глазами по знакомым терминам — «Осененный Знаменьем», «Разделивший Неделимое», «Обретший Могущество». Затем пошли сведения, которые я раньше не видел или на которые не обращал внимания.

Четвертая форма. Общее описание: способность не просто использовать Аркану, но творить из нее временные, но стабильные структуры — мосты через пропасти, щиты, неподвластные физическим законам, инструменты, существующие лишь пока течет энергия. Качественное изменение не мощности, а контроля и творения.

Пятая форма: «Творец Миров». Информация была скудной и обрывочной, словно переписанной с чужих слов. Намеки на возможность создавать замкнутые пространства, карманы реальности, подчиненные воле Сефера. Не иллюзии, а настоящие, хоть и временные, миры. Рубеж, за которым заканчивается влияние Форпостов и начинается нечто иное.

Я перевернул страницу. И вот она — та самая инфорац, обведенная с исступлением, «Великая Завершенность» третьей формы.

Согласно заметкам Эрта, которые он составлял, сверяя десятки противоречивых источников, она никак не зависела от объема Истока или количества поглощенной Арканы.

Это был не количественный рост, а качественный скачок, достигаемый через «просветление», через глубокое, экзистенциальное понимание сути второй формы — «Разделения Неделимого».

— Просветление, — фыркнул я. — Звучит как пустая болтовня сонных монахов, уверовавших в свою исключительность.

«А мне нравится! — встрял Шут. — Может, тебе сесть в позу лотоса и начать напевать? Уверен, от этого твои удары станут намного… одухотвореннее».

«Сарказм бесполезен, — отрезала Смерть. — Концепция имеет логическое зерно. Мощь без понимания — тупик».

Я хмыкнул, но дальше Эрт начал развивать свою мысль, и его рассуждения, подкрепленные схемами и цитатами, стали интереснее.

Он писал, что концептуально для Сефера, достигшего второй формы, не должно быть принципиальной разницы между Истоком и внешним миром. Ведь при переходе, при создании того самого кокона, Сефер получает уникальную, парадоксальную перспективу: он может наблюдать за своим Истоком как бы со стороны, и одновременно ощущать внешний мир изнутри Истока.

Ни один из этих вариантов наблюдения, утверждал Эрт, нельзя было считать единственно верным. «Разделение Неделимого» — это не создание барьера, а осознание фундаментального единства через кажущееся разделение.

Великая Завершенность, по его гипотезе, должна стирать эту иллюзию разделения окончательно.

Я откинулся на холодный, шершавый камень, скептически обдумывая эту идеалистическую, оторванную от реальности чушь. Наблюдать Исток извне? Ощущать мир изнутри Истока? Это были пустые, бесполезные абстракции, не имеющие никакого отношения к реальной силе, к тому, как я всегда ее получал — через боль, через риск, через поглощение чужой жизни. Через четкие, осязаемые, почти механические принципы Шута и Смерти.

«Скукотища! Где про взрывы? Где про превращение врагов в фарш?» — хныкал Шут.

Я продолжил читать, продираясь сквозь частокол умозрительных построений. Эрт скрупулезно выписывал технические детали попыток других Сеферов достичь прорыва — многочасовые медитации, сложные ритуалы, опасные эксперименты с перенаправлением внутренних потоков энергии. Все это казалось мне бесполезной тратой времени, игрой в песочнице, когда нужно строить крепость из камня и крови.

Но тогда, в самый разгар моего циничного разбора этих бесплодных теорий, воспоминание ударило меня с неожиданной четкостью.

Белая и черная краски туземцев из «Безудержного Племени».

Белая краска для жертв. Но она впитывала Аркану извне, заставляя тело поглощать ее с шокирующей, болезненной скоростью. Черная краска для шамана. Но она высасывала Аркану из него, опустошала его собственный Исток.

Это было бессмысленно, если только… шаману нужна была не внутренная Аркана, а внешняя, и если внешняя и внутренняя Арканы работали по принципу зеркальности.

Я вскочил на ноги, сунул записную книжку во внутренний карман и быстрым, решительным шагом направился к выходу из пещер. Мне нужно было вернуться в «Безудержное Племя». Теперь у меня была не просто догадка, а четкий, пусть и безумный, план.

Я вышел из зоны разлома в знакомую серую комнату с мерцающим овалом портала и направился к тяжелой двери, ведущей в коридоры Форпоста. Дверь отворилась, и я едва не столкнулся с человеком, стоящим прямо напротив, словно поджидающим кого-то.

Вилл.

Его глаза на мгновение расширились от чистого, немого шока. Он явно ожидал увидеть здесь кого-то другого. Любого, но только не меня, живого и невредимого.

Но он быстро, за долю секунды, овладел собой. Привычная маска холодной, почти скучающей учтивости мгновенно легла на его черты.

— Ян, — произнес он. Его голос был ровным, почти приветливым, но в глубине глаз плескалась ледяная злоба. — Не ожидал встретить тебя здесь. Как успехи в пещерах? Нашел много интересного?

Я не стал тратить время на ложные любезности или пустые оправдания. Он стоял на моем пути, а я был полон решимости пройти, не сворачивая и не опуская головы.

— Я вызываю тебя на дуэль, — произнес я сходу. — Ровно через месяц. Смертельную. Без условий, без правил. Только ты и я.

Шок на его лице сменился откровенным, почти жадным удовольствием. Я сам вручал ему то, чего он, вероятно, желал все это время — законный, публичный повод раздавить меня.

— Что ж, — он слегка склонил голову, и в его глазах вспыхнул холодный, уверенный огонь предвкушения. — Твое предложение… более чем неожиданно. Но я не вижу причин отказываться. Дуэль через месяц. Я с нетерпением жду этого дня. Надеюсь, ты не разочаруешь.

Он отступил на шаг, уступая дорогу с театральным, широким жестом, будто приглашая пройти короля. Я прошел мимо, не удостоив его больше взглядом, и зашагал по холодному каменному коридору, не оборачиваясь.

Я уже видел дверь разлома «Безудержного Племени», когда меня окликнули сзади. Арна. Ее лицо было напряжено, брови сдвинуты, а глаза горели смесью сдержанного гнева и искреннего беспокойства.

— Ян, стой! — ее голос прозвучал резко, перекрывая гул порталов. — Я слышала твой разговор с Виллом. Это чистое безумие! Ты не можешь просто так, сгоряча, бросать вызов опытному Сеферу третьей формы! Ты что, совсем забыл, что такое тактика и расчет? Он разорвет тебя!

Глянув на нее, я продолжил идти к двери «Племени».

— Ты даже не посоветовался, не подумал о последствиях! Это же прямая дорога в могилу! Ты…

Я резко остановился и повернулся к ней. Мое движение было резким, точным, как удар хлыста.

— Я не обязан спрашивать у тебя разрешения, Арна, — мой голос прозвучал, кажется, даже слишком резко. Она инстинктивно отступила на шаг. — Ты либо относишься ко мне как к равному, который сам решает, когда и на кого нападать, либо продолжаешь видеть во мне ребенка, за которым нужен присмотр. Выбирай. Если ты считаешь меня равным — то через месяц придешь и станешь свидетелем. Если нет — тогда нам больше не о чем говорить. И тебе не стоит со мной больше пересекаться.

Я видел, как шок и глубокая обида сменяются в ее глазах. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, найти новые аргументы, но я уже развернулся и потянул на себя дверь, а спустя несколько секунд шагнул в мерцающую, искажающую плоскость разлома. Мир перевернулся, закрутился в воронке, и меня выбросило в знакомую, удушливую влажную жару синих джунглей.

«Ну вот, обидел девочку», — прокомментировал Шут.

— Ее эмоции — ее проблема.

Следующая неделя слилась в один непрерывный, кровавый, изматывающий марафон. Я стал безмолвным воплощением смерти, методично и безжалостно прочесывая джунгли.

Клинки, те самые, что я забрал у агента Вилла, теперь с тихим свистом рассекали влажный воздух, впиваясь в глотки туземцев еще до того, как они успевали издать предупредительный крик или поднять тревогу.

Я отрабатывал «Быстрый Шаг» до седьмого пота, пока не мог проноситься между спутанными лианами и стволами, не задевая ни единого листа, не оставляя ни единого следа. «Огненная Ладонь» выжигала небольшие, тщательно очищенные от растительности участки, где я устраивал кратковременные привалы.

А новый «Удар Арканы» заставлял лезвие серпа вспыхивать короткими, яркими сгустками сконцентрированной чернильно-черной энергии, которые пробивали самую прочную кожу и ломали кости.

Я довел до автоматизма мгновенное, почти рефлекторное переключение между образами Шута. И с каждой отнятой жизнью, с каждым осознанным риском, на который я шел, канал связи Истока Смерти рос, пока, наконец, не достиг своего лимита, как и канал Истока Шута. Большая завершенность для Истока Смерти была достигнута.

Тогда я перестал охотиться, перестал скрываться. Я направился прямиком к ближайшей деревне, которую изучил днями ранее.

Я вышел на опушку, прямо к двум рослым воинам с длинными копьями, стоявшим на страже у входа в проход между домами. Они уставились на меня, их раскрашенные синей и белой глиной лица исказились от изумления, которое мгновенно сменилось на агрессию и готовность к бою.

Это будет моя финальная проверка. Крещение огнем. Мне предстояло схлестнуться с Виллом в открытом бою, к тому же без образов Смерти, так что нужно было подготовиться.

Стражники с низким, гортанным ревом бросились на меня, но их копья встретили только разреженный воздух. Я уже был позади них, серп оставил на шеях обоих глубокие, хлюпающие раны.

Но их предсмертный хрип уже поднял тревогу. Ко мне хлынули десятки воинов. Их было много. Слишком много для одного.

«Вот это вечеринка!» — взвизгнул Шут.

Я не отступил. Я стал вихрем, центром бури. Быстрый Шаг бросал меня из одной точки в другую, оставляя после себя лишь размытый силуэт. Огненная Ладонь вырывалась короткими, жаркими вспышками, выжигая сомкнутые группы и заставляя их разбегаться с криками боли.

Я объявлял шуткой накапливающуюся усталость, жгучую боль от случайных ударов, доходящих до цели, и даже призрачное чувство страха, пытавшееся поднять голову. Я был чистым, отточенным орудием, лишенным всего человеческого.

И впервые я ощутил во всей полноте мощь большой завершенности Смерти. Две метки.

Я мысленно метнул их на двух самых крупных и яростных воинов, рвавшихся ко мне в первых рядах, и активировал. Двойная трата жизни, двойной прилив силы, заставивший мускулы петь от напряжения. С этой новой, чудовищной мощью я рубил их сомкнутые ряды, как жнец — спелую пшеницу.

Они дрались слаженно, пытаясь окружить, зажать в кольцо, использовать свое численное преимущество. Но под этим непрерывным шквалом атак их стройность трещала по швам.

Они начали отступать, нехотя, откатываться к центру деревни, к открытой площади. Их крики были уже не только яростью, но и пронзительным, заразительным страхом.

Я преследовал их, намеренно позволяя заманить меня на открытое пространство. Они быстро окружили меня плотным, злым кольцом.

А потом вышел он. Шаман. Его костяная маска была иной, более массивной, не той, что слилась со мной. Он начал выкрикивать что-то хриплое, бессвязное, ритмично потрясая высушенной тыквой-погремушкой, и этот звук впивался в мозг, как раскаленная игла.

Эффект был мгновенным, пугающим. Глаза туземцев закатились, показывая белки, а из их пересохших глоток вырвался единый, животный, нечеловеческий рев.

Чистая, безудержная ярость, смешавшаяся с болью и заглушившая последние остатки страха. Они перестали думать о собственной безопасности, о тактике, о жизни. Теперь они шли на мои удары, шли прямо на лезвие, лишь бы вонзить в меня свое копье, схватить руками, впиться зубами.

«Опа, зомби-апокалипсис!»

«Скорее нашествие берсерков», — ответил я.

Правила игры изменились кардинально. Теперь это была не битва, а мясорубка.

Они лезли на верную смерть, и их падающие трупы мешали моему движению, их горячая кровь делала утоптанную землю скользкой и липкой. Кольцо, пусть и ценой чудовищных потерь, неумолимо сжималось.

Бежать? Отступить в джунгли, используя «Быстрый Шаг»? Мысль мелькнула и была немедленно отброшена, как предательская.

Нет. Если я не выдержу этого давления, этого ада, если не закалю свою волю и тело в этом горниле, у меня не будет ни единого шанса против Вилла. На дуэли, на глазах у всех, я не смогу использовать Смерть.

Мне придется полагаться только на Шута, на отточенную технику и на ту выносливость, что я выкую здесь и сейчас. Эта слепая ярость туземцев была лишь бледной, примитивной тенью того холодного, расчетливого, всесокрушающего давления, что будет исходить от опытного Сефера третьей формы.

Один из обсидиановых наконечников все же нашел цель, пронзив мышцы бера остро и жгуче.

Я объявил боль шуткой. Острый укус сменился далеким, почти абстрактным давлением. Кровь, хлеставшая из раны, тут же замедлила свой бег, став лишь визуальной деталью, незначительным фоном.

Я с силой рубанул серпом, срезав несколько пальцев туземцу, вцепившемуся в лезвие, и тут же, не меняя траектории, воткнул его в глазницу следующего нападающего.

Другой воин пробил мне плечо и я почувствовал, как что-то хрустнуло. Третий успел оставить глубокий, жгущий порез на груди. Каждый раз я отменял повреждение, заставлял тело игнорировать сигналы, работать дальше, как разбитый, но исправный механизм.

Они были пешками, мясом, и я рубил их с методичной, безэмоциональной жестокостью. Их становилось все меньше.

Их слепая ярость не угасала, но их физических тел уже не хватало, чтобы заполнить все пространство площади. Они падали один за другим, пока наконец последний из них, с перекошенным от безумия лицом, не рухнул с перерезанным горлом у моих ног, захлебнувшись собственной кровью.

Наступила тишина. Глухая, давящая, нарушаемая лишь треском догорающих хижин и моим собственным тяжелым, надтреснутым дыханием.

Площадь была усеяна телами, некоторые все еще дергались в предсмертных судорогах. Я стоял посреди этого ада, весь в крови — своей и чужой, смешавшейся в липкую, бурую, застывающую массу. Костяная маска на лице дышала знакомой прохладой, а тело горело изнутри под действием Шута, игнорирующего множественные раны.

Напротив, у темного ритуального камня, стоял шаман. Он не бежал. Он смотрел на меня через щели своей маски, и в его позе читалась не покорность, а сосредоточенность.

Вместо бегства он снова начал свое хриплое, гортанное пение. Но на этот раз его голос был громче, целеустремленнее, каждый звук впивался в уши с физической силой.

Я почувствовал, как воздух вокруг меня сгустился. Не физически, а на уровне восприятия Арканы. Будто чье-то древнее, безразличное и чудовищно опасное внимание упало на меня, сконцентрировалось на самой моей сути. Это было обещание чего-то неминуемого и ужасного, ритуал, который нельзя было позволить завершить.

Начни он этот напев во время резни, я бы не смог ему никак помешать. Но почему-то он заголосил только сейчас. И, разумеется, я успел его прервать. Рванулся вперед, преодолев разделявшие нас метры за долю секунды.

Его песня оборвалась на полуслове, когда мой серп описал резкую, безвозвратную дугу. Его голова в маске отлетела в сторону и с глухим стуком покатилась по окровавленной земле. Тело медленно, почти невесомо осело у подножия камня.

Я подошел, поднял отрубленную голову за спутанные волосы и сдернул с нее тяжелую костяную маску. Она была массивной, старой, покрытой сложной, потрескавшейся резьбой, изображавшей спирали и звериные клыки.

Маска при передаче ее в Форпост стоила сто тысяч монет — самая большая сумма, которую можно было выручить за один предмет во всех разломах для вторых форм. С учетом того, чего мне стоило до шамана добраться, не удивительно.

Я повертел ее в руках, собираясь убрать в сумку, как вдруг моя собственная маска на лице дернулась. Не физически, а внутри, в самой глубине Истока Смерти, как будто отозвалась на родной сигнал.

Из маски в моей руке вырвался невидимый, но ощутимый поток холодной энергии, и она сама, будто кусок железа, притянутый мощным магнитом, рванулась к моему лицу.

В последний момент, не столкнувшись с костью, она просто растворилась, влилась в ту, что я носил, став ее частью. Легкая, пронизывающая вибрация прошла по всем моим костям, от макушки до пят.

Я моргнул. И тут же заметил разницу. Мое привычное черно-белое зрение, дар маски, осталось. Но теперь в него вернулся, проявился один-единственный цвет. Синий. Не все цвета, только синий.

Все оттенки синих джунглей вокруг, синее небо, проглядывающее сквозь дым пожарищ, синие узоры на телах мертвых туземцев — все это проявилось с кристальной, почти сверхъестественной четкостью на монохромном полотне мира. Мир остался черно-белым, но с одним ярким, ядовитым, живым вкраплением.

Потеря ста тысяч монет должна была бы вызвать хоть что-то в душе: досаду, раздражение, гнев. Но я чувствовал лишь холодное любопытство. Маска, слившаяся с моим Истоком Смерти, поглотила другую.

Это не могло быть простой случайностью или совпадением. Это было развитие артефакта, а значит, и прямой рост моей собственной силы. Раз маска посчитала это необходимым — значит, так и должно было быть.

«Эй, а как же наши денежки?» — капризно спросил Шут.

— Еще накопим, — отмахнулся я.

Я осмотрелся, и мой новый, частично цветной взгляд сразу выхватил из-за углов полуразрушенных хижин две пары широких, испуганных глаз. Дети. Они прилипли к теням, смотря на меня, на окровавленного демона, стоящего среди тел их родителей и воинов.

Мой взгляд встретился с одним из них, мальчиком с размалеванным синей глиной лицом, и он с тихим, отчаянным визгом побежал прочь.

Я тяжело вздохнул. Я знал, что все живое в разломах на самом деле таковым не являлось. Это были лишь монстры, марионетки этих осколков миров.

Когда я уйду из разлома, через какое-то время все убитые мной сейчас туземцы воскреснут как ни в чем не бывало, напрочь забыв обо мне. Забудут и эти дети. Но на душе все равно было погано от того, что я позволил этим слишком похожим на детей марионеткам увидеть учиненный моной кошмар.

Я направился к хижине шамана. Внутри обнаружились три знакомые большие бочки. Открыл одну из крышек. Черная краска. Тот самый состав, что не питал, а высасывал Аркану.

В прошлый раз, с белой краской, я наверняка мог бы расширить за ее счет Исток Шута больше, но состав высох, исчерпав свою полезность. На этот раз стоило поступить умнее и собрать всю черную краску в одном месте. Вылить все три бочки в одно место, создать искусственный резервуар, достаточно большой и глубокий, чтобы процесс погружения и трансформации не прервался из-за банального недостатка материала.

Я уже начал вспоминать, где в деревне было что-нибудь подходящее, но тут другая мысль, куда более здравая, масштабная и многообещающая, остановила меня на месте. Я замер, глядя на три бочки с густой, черной массой.

Ведь деревня, в которой я сейчас устроил бойню, была далеко не единственным поселением «Безудержного Племени».

Глава 4

«Ах ты ж хитрый…» — протянул Шут, и в его голосе звучало одобрение.

«Верно. Зачем довольствоваться частью?»

Я медленно выпрямился, отходя от бочек. План был прост и гениален в своей жестокости. Я не буду тратить этот ресурс здесь. Я найду другие деревни. Других шаманов. И заберу всю их черную краску. А потом, когда у меня будет максимум, я использую ее. Один раз. Но на полную мощь.

###

Следующие две недели я потратил на то, чтобы изучить этот сектор джунглейС одной стороны территорию ограничивала широкая, бурная река с мутной водой — та самая, в которую я прыгнул в прошлый раз.

Переплыв ее из чистого любопытства, я едва успел ретироваться — противоположный берег был сплошным, шевелящимся ковром из гигантских, агрессивных муравьев, размером с крупную собаку. Они двинулись на меня единым, жужжащим потоком, и я едва унес ноги, отбиваясь частыми вспышками «Огненной Ладони», которая оставляла на их хитиновых панцирях черные подпалины.

С другой стороны был высокий и крутой обрыв, с которого я упал в водопаде. Внизу была территория огромных зверей, туземцев там, насколько я понимал, тоже не было.

С двух других сторон мир разлома ограничивали туманные горы, на которые, как я понял словно бы подсознательно, без всяких объяснений, не было смысла взбираться, все равно ничего бы не нашел.

И, помимо первой деревни, в этом регионе джунглей я нашел еще три деревни.

Первое племя оказалось самым сильным из четырех. Ритуалы их шамана не сводили туземцев с ума, а, наоборот, придавали воинам нечеловеческой ловкости и скоординированности.

Это стоило мне нескольких новых шрамов и едва не выбитого второго глаза, но в конце концов я встал и над его телом, а моя маска на лице снова дернулась, жадно поглотив его маску с едва слышным щелчком.

Перед смертью он тоже попытался меня проклясть и, к своему неудовольствию, я понял, что проклятье не начинается заново, а продолжает предыдущее, так что злое внимание, направленное на меня, оформилось куда четче и яснее до того, как я его добил.

Второе племя пало значительно быстрее. Их шаман оказался без маски, так что ритуалами никакими помочь своим людям не мог. Причем я его узнал: именно у него я украл свою самую первую маску.

Это, на самом деле, было странно. Даже если арефакт забрать, он со временем восстановится — так работали разломы. Но я присвоил себе маску больше полутора месяцев назад, и тем не менее она не вернулась к своему хозяину.

Последнее племя было слабее первых двух, так что, уже на опыте, я разобрался со всеми даже без серьезных травм.

Когда маска впитала в себя вторую, а затем и третью костяную пластину, спектр цветов, наконец, вернулся к полноценному РГБ. Мое зрение теперь полыхало оглушительным спектром красок. Сочная синева листьев, ядовитая желтизна странных плодов, алая и багровая кровь на земле — все вернулось, но с неестественной, гиперреальной, почти болезненной четкостью. Каждая деталь была видна так, будто я рассматривал ее в мощную лупу.

А сама маска на моем лице изменила форму. Угрожающие узоры, грубая резьба и шероховатости сгладились, исчезли, словно их отполировали за тысячи лет. Теперь это была просто идеально гладкий, белый, почти сияющий овал с небольшими искривлениями под нос, брови и губы и с узкими прорезями для глаз, будто отлитая из чистого фарфора. Она стала меньше, легче, почти невесомой.

Однако я был здесь не ради нее и, не найдя никаких новых функций обновленной маски, просто забыл об этой трансформации. Радовало хотя бы, что теперь ее было не так опасно использовать на публике. Что-то подсказывало, что такой облик шаманских масок еще никто и никогда не видел.

В четырех зачищенных деревнях я нашел и собрал в общем счете четырнадцать бочек черной краски. Я стащил их все, одну за другой, в ту самую первую деревню, где нашел большую и глубокую яму — нечто вроде просторного земляного погреба, вырытого туземцами для хранения припасов.

Один за другим я вскрыл все бочки. Густая, маслянистая черная жижа с терпким, тошнотворным запахом гнили и металла хлынула в яму, медленно, но верно заполняя ее. Когда последняя капля соскользнула со дна последней бочки, передо мной плескалось небольшое, но глубокое черное озеро, неподвижное и зловещее.

«Брр, холодненькое», — поежился Шут.

Я разделся, сложив свою потертую одежду и снаряжение в аккуратную стопку на краю ямы. Не было никакой горячей уверенности, никакого предвкушения. Только осознание крайней необходимости успеха.

Я собрался с духом, сделал последний ровный вдох воздуха, еще не испорченного запахом краски, и шагнул в черную, вязкую жижу.

Она быстро сомкнулась над моей головой. И в тот же миг я ощутил, как она ожила. Не физически, а на уровне энергии, Арканы.

Миллионы невидимых, холодных щупалец впились в мою кожу, в каждый открытый энергетический канал, в самые Истоки Шута и Смерти. Они не просто касались — они тянули. С неумолимой, жадной силой, высасывая все, что было внутри.

«Сопротивление только усугубит ситуацию». — прошептал Смерть.

Я послушался совета, хотя тело этому активно сопротивлялось. Более того, я, наоборот, мысленно распахнул себя навстречу этому потоку, позволил ему хлынуть наружу.

Сначала опустошились Истоки. Знакомая, пестрая, хаотичная энергия Шута и тяжелая, инертная чернота Смерти ушли первыми, высосанные за считанные секунды. Я ощутил пустоту, которую давно забыл — ту самую, немую и безжизненную, что была во мне до пробуждения Арканы.

Но черная жижа не остановилась. Ее щупальца пробились глубже, в саму плоть, в каждую клетку. Мое тело, не раз залеченное и перерожденное Арканой, пропитанное ею до костей, стало для нее новым, богатым источником «корма».

Я почувствовал, как мышцы теряют объем, сжимаются, словно высохшие фрукты на солнце. Кожа натянулась на костях, став тонкой и ломкой. Сила, что наполняла меня секунду назад, утекала стремительным, неумолимым потоком, унося с собой массу, плотность, саму жизнеспособность организма.

«Эй, а где мое веселье? Мне становится… скучно…» — голос Шута был теперь лишь шепотом, ползущим из пустоты.

«Держись. Это необходимо», — сказал Смерть, но и его голос терял силу, растворяясь в общем вакууме.

Тревога, острая и животная, кольнула где-то на дне отдающегося эхом сознания. Это было уже не тренировкой, не управляемым риском — это было медленным, осознанным самоуничтожением.

Но я подавил инстинкт. В этом был скрытый смысл. В этом был вызов, который нужно было принять.

Я позволил этому продолжаться. Минута за минутой прошел час.

Я лежал на дне липкой ямы, полностью погруженный в черноту, и чувствовал, как исчезаю. Зрение отказало, слух тоже, поглощенный густотой субстанции, умерли остальные чувства.

Осталось только тактильное ощущение замедленного биения сердца где-то в глубине усохшей грудной клетки. Я был скелетом, обтянутым пергаментом, с комком едва живых органов в брюхе.

В моем существе не осталось ни капли Арканы.

«Тишина…» — прошептал Шут, и это было последнее, что я от него услышал.

«Мы… здесь», — едва донеслось от Смерти, и затем их голоса исчезли полностью.

И все же я не умер.

Сознание, странным образом, оставалось ясным, холодным, запертым в этом разрушающемся теле. Я не чувствовал энергии, не чувствовал силы, но я мог мыслить. Я мог наблюдать.

А значит, энергия все еще была. Она поддерживала сам факт моего существования, работу мозга, угасающий пульс. Просто я смотрел на нее не с той стороны. Я пытался ощутить ее в Истоке, глядя на него снаружи. Но Истоки были пусты, вывернуты наизнанку.

Нужно было смотреть иначе. Та самую способность наблюдать за миром изнутри Истока, что открылась когда-то при Разделении.

Я всегда использовал ее утилитарно, мельком, так было удобнее контролировать Аркану, только и всего. Теперь я попытался сделать нечто обратное, пойти против инстинкта.

Если обычно мое сознание, мое «я», находилось в теле и из него лишь заглядывало в Исток, как в смотровое окно, то теперь я попытался полностью, без остатка, перенестись внутрь. Сознанием, вниманием, самой сутью восприятия.

«Это как пытаться вывернуть себя наизнанку», — прошептал я мысленно, но никто не ответил. Шут и Смерть молчали, их голоса поглотила та же пустота, что и мою плоть.

Это было похоже на мучительное прохождение сквозь игольное ушко. Сначала мир тела — давящая боль в усохших мышцах, сухость во рту, приближающаяся смерть — отдалился, стал туманным и неважным, как плохой сон. А затем и вовсе исчез, оборвав последние нити.

И я оказался внутри. Но это был не тот знакомый, ограниченный резервуар, который я знал. Это была бескрайность.

Исток Шута раскинулся вокруг меня бесконечным, бушующим калейдоскопом ядовитых, невообразимых цветов, где хаос был единственным законом. Исток Смерти был абсолютной, беззвездной, всепоглощающей чернотой, бездной, в которой тонула сама мысль о чем-либо ином. Я парил в самом центре этого дуализма, и мое восприятие реальности перевернулось с ног на голову.

И из этой новой, парадоксальной перспективы я наконец увидел то, что было снаружи. Энергию. Ту самую Аркану Шута и Смерти, что была рассеяна в мире вокруг моего безжизненного тела.

Она не была бесконечным, неукротимым океаном, каким я всегда ее представлял. Нет. Она была ограниченным, почти осязаемым облаком, которое осторожно, тончайшими нитями, омывало мои высохшие останки, поддерживая в них последнюю, едва тлеющую искру жизни.

И эта внешняя Аркана… она ощущалась не как что-то чужеродное, дикое и неподконтрольное. Она была податливой. Абсолютно подконтрольной.

Будто я мог просто протянуть руку — не физическую, а мысленную, рожденную изнутри бесконечности, что была мной, — и сформировать эту внешнюю Аркану по своей воле, как гончар глину.

Прозрение нахлынуло на меня. Все это время, все эти месяцы с момента пробуждения, я был заперт в одной-единственной точке зрения. Я смотрел на Исток извне, из своего тела, и видел его ограниченным сосудом, спрятанным внутри себя. А снаружи — бескрайний, неукротимый и враждебный мир.

Но стоило лишь перенести точку наблюдения, само мое «я», внутрь Истока, как вся картина мгновенно перевернулась. Теперь бескрайним, безграничным был сам Исток, а внешний мир с его энергией стал всего лишь ограниченным, компактным и абсолютно управляемым полем, которое можно было охватить одним взглядом.

Дело было вовсе не в размере или количестве силы. Дело было исключительно в перспективе. Понятия «внутри» и «снаружи» не были абсолютными истинами. Они целиком и полностью зависели от одного-единственного фактора — от того, где в данный момент находился я сам.

Если надеть носок наизнанку, то носить этот носок будет вся вселенная, кроме твоей ноги.

Осознание было не мыслью, а переключением. Глухим, внутренним щелчком, который навсегда изменил правила игры.

Та самая граница между внутренним и внешним, которую я так тщательно выстраивал при Разделении, растворилась, оказавшись миражом. Она была иллюзией, клеткой, в которую я сам себя заключил, приняв одну точку зрения за единственно верную.

Исток и мир вокруг были единым целым, действительно Неделимым. Я просто обозначил то и другое как «внутри» и «снаружи», отделив их таким образом друг от друга у себя в голове, но по сути настоящего разделения никогда не происходило.

Энергия, что витала снаружи, была моей энергией. Мне больше не нужно было сначала захватывать ее, наполнять ею внутренний резервуар, чтобы затем использовать. Я мог черпать ее напрямую, потому что источником был я сам, смотрящий изнутри наружу.

Я протянул свою волю — не к пустым Истокам, а к тому самому ограниченному, но теперь абсолютно послушному облаку Арканы, что витало вокруг моего безжизненного тела. И оно отозвалось мгновенно.

Поток хлынул ко мне, неиссякаемый. Я пропускал его через свое существо, и он наполнял меня, как вода наполняет губку.

Истоки все еще были полезны и нужны. Их можно было использовать для мгновенного, концентрированного выброса, не тратя драгоценные секунды на зачерпывание Арканы извне. Но основным источником энергии для меня теперь будет внешний мир.

Количество энергии, которое я мог пропустить через себя за раз, все еще ограничивалось шириной каналов и пропускной способностью моего физического тела. Но сам источник был поистине бесконечным. Я пил из океана, и мне было абсолютно все равно, сколько я выпью, потому что океан этот покоился на моей собственной протянутой руке.

Я направил этот поток прямо в свое высохшее, умирающее тело. Энергия входила в каждую клетку, не встречая сопротивления. Мышцы, бывшие за секунду до этого пергаментными оболочками на костях, начали набухать, заполняться живой силой, становясь плотнее, прочнее и эластичнее, чем когда-либо прежде.

Кожа натянулась, восстанавливая упругость. Новая, незнакомая мощь, холодная и ясная, полилась по ожившим жилам.

Тело не просто восстанавливалось — оно пересобиралось на лету, становясь лучшей, закаленной в горниле почти-смерти версией себя, рожденной заново из бесконечного источника.

«Теперь мы не сломаемся. Мы — река».

Я открыл глаза в физическом мире. Черная жижа вокруг меня полностью высохла, превратилась в потрескавшуюся, безжизненную корку, источающую лишь запах пыли и пепла.

Я оттолкнулся от дна ямы, и мое тело, теперь легкое, могучее и послушное, без малейшего усилия вынесло меня на поверхность, как пушинку. Я встал на краю, голый, покрытый черными, потрескавшимися сгустками бывшей краски, чувствуя, как из пор вместе с потом выходит последняя отравляющая влага.

Я сгреб ее с себя горстями, с плеч, с груди, с лица. Она осыпалась крупной, сухой пылью, не оставляя следов. И под ней оказалась моя кожа. Бледная, да, но не та неестественная, фарфоровая белизна, что осталась после бочки с белой краской.

Черная краска почти полностью нивелировала тот прошлый эффект. Теперь я был просто очень бледным человеком. Почти нормальным. Если не смотреть в глаза.

Оставшиеся до дуэли дни я провел на нижнем ярусе джунглей, там, где охотились гигантские кошки с клыками в пол-локтя и стаи пернатых змеев, чей ядовитый плевок прожигал камень насквозь.

Мне снова была нужна не просто практика, а экстремальная стрессовая нагрузка, чтобы проверить новые возможности в условиях реальной смертельной угрозы.

Великая завершенность открыла новую, неожиданную грань образов. Теперь я мог применять их не только к себе или врагу, но и к пространству вокруг. Впервые я попробовал это, когда саблезубая кошка сделала в мою сторону эффектный длинный прыжок.

Я объявил шуткой сопротивление воздуха вокруг собственного тела, и оно будто исчезло. Быстрый Шаг ускорился раза в два. Кошка приземлилась в пустоту с глупым выражением на морде.

Затем я попробовал сделать то же самое с воздухом перед лицом пернатого змея, создавая вакуумную подушку. Его следующий плевок промазал, пролетев у меня над головой.

Правда, откатом за такие мощные образы стало сковавшее мои легкие сильнейшее удушье, не говоря уже о том, что тратили такие внешние образы невероятно много Арканы.

Первый образ Смерти тоже эволюционировал. Теперь мне не обязательно было превращать в силу свою собственную жизненную энергию. Я мог запустить образ как область, малую зону диаметром в пару метров вокруг меня, которая высасывала жизнь из всего, что в нее попадало.

Трава под ногами чернела и рассыпалась в пыль, кора деревьев начинала усыхать, даже сам воздух будто высыхал и становился безжизненным и мертвым.

Правда, происходило это довольно медленно, но с другой стороны внешняя Аркана, уходящая на поддержание образа, не была ничем ограничена, тогда как жизненная сила продолжала накапливаться по капелькам. К тому же я был уверен, что по мере повышения формы сила поглощения жизни также будет неуклонно расти.

Также я поэкспериментировал с направленным лучом такого внешнего образа, пытаясь вытянуть жизнь напрямую из противника на расстоянии. Однако это было слишком сложно и энергозатратно, так что пока что я отложил тако й трюк в долгий ящик. Минимум до третьей формы пользоваться им я не смогу.

Да и вообще все эти внешние, расширенные образы были невероятно прожорливыми. Они пожирали Аркану с ужасающей скоростью. Используя только энергию, хранившуюся в Истоках, я мог позволить себе два, от силы три таких трюка до полного опустошения.

Бесконечный внешний источник решал проблему, но скорость «зачерпывания» энергии извне все еще была моим узким местом. Я был как насос с малой мощностью — океан был бесконечен, но я не мог выкачать его мгновенно.

Зато я нашел новое, изощренное применение Смерти. Мне больше не нужно было сжигать годы жизни для расширения Истока. Но сама способность конвертировать жизнь в чистую силу никуда не делась.

Проведя рискованный эксперимент, я понял, что вполне возможно направить этот чистый, нефильтрованный жизненный потенциал прямо в плоть, мышцы, и кости, получив таким образом еще одну прибавку к силе.

И что важнее всего — весь процесс происходил внутри, без внешних проявлений. Ни вспышек, ни ауры, ни изменения цвета Арканы. Со стороны это можно было принять за внезапный всплеск адреналина или редкую скрытую технику усиления тела. Идеальный, не отслеживаемый инструмент для публичной дуэли, где мою истинную природу нужно было скрывать.

Когда до назначенного срока оставались ровно сутки, я прекратил тренировки.

Вернулся в Форпост, вошел в свою комнату, запер дверь на засов, скинул с себя изодранную, пропотевшую и пропитанную кровью зверей и грязью джунглей одежду.

И затем, впервые почти за месяц непрерывного бодрствования, поддерживаемого лишь силой Шута, рухнул на жесткую койку. Мое сознание провалилось в глубокий, беспробудный, без сновидений сон. Тело и дух, наконец, получили разрешение отключиться.

Завтра — бой.

Глава 5

Двор Форпоста был забит до отказа, как переполненный зверинец. Низкий гул сотен голосов собравшихся был куда громче, чем в тот раз, когда я дрался с Шугом.

Воздух вибрировал от приглушенных разговоров, нервных смешков и громких споров о ставках. Я прошел сквозь эту плотную людскую массу, и они расступались, образуя узкий, давящий коридор.

Взгляды, полные скепсиса, голого любопытства и откровенного злорадства, провожали меня. Они пришли посмотреть на казнь. На дуэль второй формы против третьей почти никто не ставил, зрелище обещало быть кровавым и быстрым.

На моей стороне, у самого края расчищенного каменного круга, стояла Арна. Она пришла в итоге. Ее поза была напряженной, плечи подняты, руки плотно скрещены на груди, а взгляд, встретившийся с моим, выражал одно — глухое, яростное неодобрение и вымученную обязанность. Но она была здесь.

Со стороны Вилла, уже ожидавшего в центре площадки с лицом, застывшим в маске холодного превосходства, стоял незнакомый мужчина. Невысокий, лет пятидесяти на вид, с проседью на висках и спокойным, почти безразличным выражением лица.

Его одежда была простой и практичной, но на груди висел очень особенный жетон. Отполированная цифра «4» блеснула в холодном свете фонарей. Четвертая форма. Я никогда не видел их здесь, внизу, среди этой толчеи.

Арна и невысокий мужчина — Молик, как его представили, — обменялись короткими, формальными кивками, потом объявили о легитимности дуэли и о том, что она не закончится, пока один из нас не умрет. Их роль была больше церемониальной, но необходимой по законам Форпоста.

— Приступайте, — сказал Молик и отступил на шаг назад, его руки оставались скрещенными за спиной.

Сигнал был дан. Воздух в круге застыл, напрягшись, как тетива.

Вилл не двигался с места. Он стоял, словно каменный идол, а перед ним колыхался почти невидимый барьер, лишь легкая рябь в воздухе выдавала присутствие защиты.

Из записей Эрта я знал — третья форма это не просто рост силы. Это Закалка. Вилл, как Сефер Башни, закалял только энергию. Его барьер был не просто щитом, это было продолжение его воли, уплотненной до состояния несокрушимой крепости.

«Прямая атака бесполезна. Нужно найти слабое место„.

Без великой завершенности у меня не было бы ни единого шанса. Но сейчас я был уже не тем, что месяц назад.

Я объявил шуткой все внутренние ограничения. Боль, усталость, физические лимиты, а также слабость как идея — все это исчезло, и мое тело наполнилось хаотичной мощью Шута, которую я черпал прямо из окружающего мира, бесконечным потоком.

Одновременно я запустил внутри себя тихий, скрытый механизм Смерти, сжигая свой запас жизни и преобразуя его в чистую физическую силу. Мышцы налились сталью, кости зазвенели, готовые к взрыву.

— Поехали, — выдохнул я и ринулся вперед.

Мой серп обрушился на барьер с силой, способной раскрошить скалу.

Удар был безупречным по технике, по скорости, по концентрации. И абсолютно бесполезным. Энергия щита даже не дрогнула. Она поглотила удар, как вода поглощает камень, не оставив и следа.

Я отскочил и атаковал снова. Потом еще и еще. С разных углов, с разной скоростью, пытаясь найти хоть малейшую брешь.

Я пытался пробить его Огненной Ладонью, использовал Быстрый Шаг, чтобы атаковать с максимальной скоростью, усиливал серп Ударом Арканы.

Результат был тот же. Абсолютная, непроницаемая защита. Непоколебимая стена.

С его стороны, впрочем, тоже не было прогресса. Стены из сияющей энергии, вырывались из щита и преследовали меня по арене, пытаясь придавить меня и превратить в фарш. Но моя скорость теперь была иного порядка.

Я не уворачивался — я просто был там, где этих стен еще не было. Они смыкались в пустоте с глухим стуком, а я уже стоял с другой стороны, готовя новую атаку.

Кроме этих стен он больше не атаковал ничем. Он просто стоял, и его барьер поглощал все мои удары с монотонной, угнетающей надежностью.

Это была его суть — Башня. Неподвижная, неприступная. Закаленная энергия означала, что его резервы Арканы должны быть колоссальными, а восстановление — почти мгновенным.

Его тактика была простой и очевидной: выжидание. Он ждал, пока я выдохнусь, потрачу все свои силы, совершу ошибку от усталости или отчаяния. И только тогда, когда он будет абсолютно уверен в своей безопасности и моей слабости, он нанесет один, единственный, но сокрушительный удар.

«Он играет в черепаху, — проворчал Шут. — Скучно!»

— Согласен, — выдохнул я после, кажется, пятидесятого удара по щиту. Что же, раз у меня не было ограничения по времени из-за метки смерти, можно было попробовать справиться хитростью, играя в долгую.

Я не прекратил атаковать, но сознательно снизил темп и интенсивность. Мои удары серпом и короткие вспышки «Огненной Ладони» все еще обрушивались на барьер с регулярностью маятника, но теперь я черпал энергию исключительно извне, из бесконечного океана Арканы вокруг.

Внутренние Истоки оставались полными, запасным резервом на крайний случай. Жизненная сила по-прежнему сжигалась для скрытого усиления тела, но я тщательно дозировал ее, растягивая на долгую партию.

Откаты от Шута, те самые мучительные спазмы и волны усталости, что должны были накатиться после такого длительного напряжения, я тут же, не давая им проявиться, объявлял шуткой. Великая завершенность позволяла делать это почти бесконечно.

Постепенно мое дыхание стало тяжелее, грудь поднималась и опускалась с преувеличенным усилием. Плечи напряглись, будто под тяжестью невидимого груза. Между атаками я стал делать чуть более долгие, подчеркнутые паузы, будто переводя дух и собираясь с силами.

Я не смотрел прямо на Вилла, но видел, как на его лице, прежде бесстрастном и холодном, появилось тонкое, едва уловимое, но безошибочно удовлетворенное выражение. Он видел то, что хотел видеть — мое постепенное истощение. Он верил в свою победу.

Прошло минут пятнадцать. Монотонный грохот атак по барьеру, полное отсутствие видимого прогресса — зрителям стало скучно. Кто-то из толпы кричал, чтобы мы перестали маячить и начали уже драться по-настоящему, кто-то свистел, выражая нетерпение.

— Скукотища! Покажите уже кровь! — донесся чей-то голос.

— На что ты надеешься, Шут? Он тебя просто перестоит! — крикнул другой.

Нам было плевать. У нас была своя игра.

Еще минут через десять я решил, что пора. Я посчитал, что сыграл свою роль достаточно убедительно.

В очередном рывке, используя «Быстрый Шаг», я замедлился на микросекунду, создав крошечный, почти незаметный провал в скорости. Один из энергетических катков Вилла, которые я все это время егко обходил, скользнул по краю моего плеча.

Удар был несильным, барьер не был атакующей техникой в полном смысле. Но я позволил ему отбросить меня, преувеличив воздействие. Я кувыркнулся по грубому камню, встал на одно колено, изобразив, что едва удерживаю равновесие, и сделал вид, что тяжело, с хрипом дышу, уставившись в землю.

— Наконец-то! — раздался голос Вилла, и в нем звучал чистый, ничем не прикрытый восторг. — Устал, мальчик? Кончился пар? А мы только начали.

Его барьер исчез на долю секунды, и перед его грудью сгустилось сияющее, ослепительное копье из чистой энергии, заостренное, как игла дикобраза. Оно рванулось ко мне, оставляя за собой след искаженного, дрожащего воздуха и оглушительный хлопок звукового барьера.

«МОЧИ!!!» — завизжал Шут.

Я уже не был на том месте, где только что притворялся изможденным. Я оттолкнулся от земли, объявив шуткой инерцию и остатки мнимой усталости, и рванулся вперед, навстречу летящей смерти, по диагонали, сокращая дистанцию.

Копье прошило воздух у меня за спиной, вонзившись в камень и взорвав его в пыль, но я был уже перед Виллом. Мой серп, все еще заряженный «Ударом Арканы», просвистел, целясь в лицо.

К сожалению, барьер тут же начал восстанавливаться со слишком большой для того, чтобы я смог его убить, скоростью.

Лезвие лишь прочертило по его лбу от левого виска до правого длинную, глубокую борозду, рассекая кожу, плоть и надкостницу. Темная кровь брызнула веером, заливая ему правый глаз и щеку.

Он отшатнулся с гортанным, больше похожим на вопль криком боли и ярости, и барьер снова вспыхнул вокруг него с ослепительной силой, отбрасывая меня волной сжатого воздуха.

Я отскочил, мягко приземлившись на подошвы и готовясь к продолжению. Вилл стоял, одной рукой сжимая окровавленное лицо. Его взгляд, полный чистой злобы и досады, был теперь отравлен новыми, куда более опасными эмоциями — шокирующим удивлением и первыми ростками страха.

Он не мог не понимать: если я на второй форме способен на такое, на такую скорость и точность, то что будет, когда я достигну третьей? Эта мысль, очевидно, пугала его теперь куда больше, чем текущая, пусть и болезненная, рана.

— Ты… насекомое! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его голос дрожал от ярости. — Я сотру тебя в порошок!

Следующие несколько минут мы провели в прежнем режиме, но атмосфера в корне изменилась. Вилл, стиснув зубы, остановил кровь Арканой, но красный, воспаленный шрам на его лице остался, уродуя его черты.

Его атаки стали более яростными, агрессивными, и поверх них он начал метать в меня дальнобойные техники, не требующие полного снятия барьера — сгустки сжатого воздуха, взрывные волны чистой энергии, выжигающие камень, ледяные иглы.

Последнее было самым неприятным. Десятки, сотни острых, как бритва, ледяных игл, похожих на техники Шуга, но больше, быстрее и смертоноснее. Они летели со свистом, пронзая камень насквозь и впиваясь в землю, покрывая ее инеем.

Но я продолжал уворачиваться. Мое тело, подпитываемое извне и усиленное скрытой алхимией Смерти, двигалось с нечеловеческой, отлаженной ловкостью. При этом я продолжал методично, без устали долбить его барьер, заставляя его тратить силы на постоянное поддержание и восстановление этой несокрушимой стены.

Каждый мой удар, даже безрезультатный, был инвестицией в его истощение, каплей, точащей камень.

И в конце концов его нервы, его гордыня и его страх не выдержали. Он сломался.

— КАК?! — его оглушительный крик, полный бессильной ярости, прозвучал, перекрывая гул толпы, которая снова замерла в ожидании. — Как ты, жалкий червь на второй сфере, можешь все это делать?! Откуда у тебя силы?! Ты должен был выдохнуться! Ты должен был лежать в луже своей крови!

Я не ответил. Просто продолжил свой безмолвный танец смерти — точный уворот от ледяной иглы, короткий удар серпом по барьеру, мгновенный сдвиг в сторону, еще один удар. Монотонный, выматывающий ритм, который, как я видел по дрожи в уголках губ Вилла, медленно, но верно сводил того с ума.

— Говори, тварь! — крикнул Вилл, парируя очередную атаку. — Что ты за существо?

Спустя пару минут выражение лица Вилла резко поменялось. Его глаза, полные ярости, вдруг расширились, ярость сменилась шоком, а затем леденящим, медленным осознанием, будто он разгадал ужасную загадку. Он отшатнулся, будто его физически ударили по груди.

— Великая завершенность! — его крик прозвучал как удар хлыста, заставляя толпу разом замолкнуть. — Ты на великой завершенности!

Я снова промолчал, не меняя выражения, но заметил, как слова Вилла пронеслись по зрителям волной. Младшие переглядывались, шепотом переспрашивая друг у друга: «Что это? О чем он?». Старшие, те, кто понимал значение этих слов, смотрели на меня теперь совершенно иначе — в их взглядах читалась жгучая зависть, черная злоба, но и смутное, неохотное уважение к тому, кто смог достичь этого.

Ярость Вилла, смешанная с шоком, достигла точки кипения. Но вместо очередной техники он достал из складок плаща маленький, словно игрушечный, лук из темного дерева.

В его руке дерево и тетива дрогнули, завибрировали и за секунду выросли до размеров полноценного, грозного боевого оружия. Из того же кармана он извлек единственную стрелу с темным, почти черным наконечником, и к его поясу будто из ниоткуда пристегнулся колчан.

Артефакт. Опасно.

Он натянул тетиву с привычной легкостью и выстрелил. Стрела прошила воздух беззвучно, не оставляя следа и не производя ни свиста, ни хлопка.

А я вдруг почувствовал нечто странное и неприятное — тело, обычно послушное и мгновенно реагирующее, вдруг стало тяжелым, замедлилось. Мысль увернуться была ясной и четкой, но мышцы откликались с вязкой, мучительной задержкой, будто невидимые нити опутали конечности, будто сама стрела уже держала меня на прицеле, и любое уклонение было заранее предопределено как бесполезное.

Вот только и у меня был в запасе необычный трюк. Пальцы сомкнулись вокруг гладкого, холодного черного минерала фигурки лисы в потайном кармане. Это был мой козырь, который невозможно было использовать без великой завершенности или третьей формы.

К ней устремился огромный поток Арканы, как из внешнего мира, так и из Истока, и фигурка поглотила ее с ненасытной жадностью, став на мгновение обжигающе горячей.

Мир перед глазами поплыл, исказился. А затем я растворился в одной точке и появился в другой. Ощущение было до тошноты похоже на «Быстрый Шаг», но куда более резкое, разрывающее, неестественное.

Я исчез с того места, где меня уже настигала стрела, и материализовался у самого противоположного края площадки, едва удерживая равновесие, с головокружением и тошнотой, крутившейся в желудке.

Стрела Вилла с глухим стуком вонзилась в камень там, где я стоял мгновение назад. Не было взрыва или вспышки — был лишь тихий, шипящий звук, как от раскаленного металла, опущенного в воду.

Камень под стрелой начал мгновенно чернеть, пузыриться и рассыпаться в едкий, дымящийся порошок, образуя быстро растущую яму коррозии диаметром с тарелку.

Заметив, что я увернулся, Вилл уже снова начал натягивать тетиву, его взгляд, несмотря на кровь, заливающую половину лица, был полон холодной, отточенной решимости.

Вторая такая стрела с тем же проклятием прицеливания, и удача может отвернуться окончательно. Медлить было нельзя. Все или ничего.

Мои пальцы снова сомкнулись на гладкой поверхности фигурки лисы в кармане. Я рванул к ней мощный поток Арканы, но на этот раз не для бегства.

Я направил ее, мысленно целясь в точку в пространстве прямо перед сияющим барьером Вилла, в тот самый момент, когда он был сосредоточен на перезарядке лука.

Мир снова исказился, вывернулся наизнанку, сквозь меня прошел ледяной ток. На этот раз перемещение было короче, резче, болезненнее, будто меня вырвали из реальности клещами и выплюнули в двух шагах от него, в пределах досягаемости.

Я материализовался, уже двигаясь по инерции, серп в моей руке был зажат необычно, обеими руками — я схватился за изгиб лезвия второй рукой, превращая его не в режущий инструмент, а в таран, в тяжелый кинжал с упором. Острие было направлено прямо в сияющую, почти восстановившуюся стену.

Мысленно, в долю секунды, я выжал из себя все, на что был способен. «Удар Арканы» заставил лезвие серпа вспыхнуть ослепительным сгустком сконцентрированной энергии. «Острое Лезвие» довело его режущую кромку до предельной прочности, до состояния, способного рассекать связи между атомами.

«Быстрый Шаг» рванул мое тело вперед с еще более чудовищным, запредельным ускорением. Внутренние образы Шута сорвали все оставшиеся ограничители с моей плоти и разума. Внешний образ отменил сопротивление воздуха передо мной, создавая идеальный вакуум для движения.

И затем, как финальный аккорд, я обратился к Смерти, сжигая огромный, шокирующий по объему пласт собственной жизни — десятки лет, вырванные из моего запаса, — преобразуя их в чистую, неумолимую, всесокрушающую физическую мощь, которая хлынула в мои мышцы, в кости, в самую суть движения.

Это был мой абсолютный, окончательный предел, если не брать в учет метки. Тело, вышедшее за все мыслимые и немыслимые границы. Даже с отмененным сопротивлением воздуха, чудовищное, почти мгновенное ускорение било по мне инерционной волной — гематомы проступали на коже под одеждой, капилляры лопались в глазах, заливая зрение кровавой пеленой. Боль была объявлена шуткой, но само разрушение — нет.

Я врезался в барьер.

Раздался звук, которого не было до этого за всю дуэль — не глухой удар, не звон, а высокий, пронзительный, многослойный хруст, будто ломалась гигантская хрустальная сфера, наполненная светом.

Барьер Вилла, его неприступная крепость, дрогнул. Не просто качнулся. От точки соприкосновения с острием моего серпа, от той единственной точки, куда была вложена вся эта чудовищная сила, поползла паутина сияющих трещин, расползаясь с невероятнойА потом барьер просто лопнул.

Инерция от удара пронесла меня вперед, сквозь дождь осколков сияющей энергии, которые рассыпались, как хрустальные слезы. Я провалился внутрь его защиты, в то самое пространство, которое он считал неприкосновенным.

Вилл, с искаженным ужасом и болью лицом, судорожно пытался активировать свой маленький лук, но времени на зарядку не было. Я уже атаковал.

Он отбросил его, и руки вскинулись в защитной позе. Сияние вспыхнуло прямо на его коже и одежде, образуя второй, прилегающий, словно вторая кожа, барьер — последний рубеж обороны.

Мой серп, все еще заряженный остатками чудовищной мощи, врезался в эту новую, сияющую преграду. Лезвие уперлось в нее, не в силах проникнуть глубже на первом импульсе, но я не отступал.

Я продолжал давить, используя остатки инерции и всю силу своего веса, вкладывая в удар массу всего своего тела. Мы рухнули на каменный пол, я сверху, вдавливая его в холодный, шершавый камень.

Я сидел на нем, упираясь коленями в его бока, и давил серпом прямо в область его сердца, чувствуя, как сияющий барьер на его груди трещит и прогибается под неумолимым давлением.

Вилл забился подо мной, как пойманный зверь. Его глаза, широко раскрытые, метались в панике.

Сверху на меня обрушились его барьеры-прессы. Они с глухим, тяжелым грохотом ударяли по моей спине, плечам, сковывая движения. Я услышал глухой, влажный хруст — ребро. Еще один, более звонкий — ключица.

Боль была объявлена шуткой, но физические повреждения оставались. Я просто принял их, стиснув зубы до хруста, чувствуя, как кости смещаются под кожей.

Я обхватил его горло своей свободной рукой, впиваясь пальцами в сияющую, упругую защиту на его шее, не давая ему вырваться, не давая ему оттолкнуть меня или сосредоточиться на новой технике.

Вилл пытался оттолкнуть меня, его барьер пульсировал под лезвием моего серпа, трещал по швам, излучая ослепительные вспышки.

Я видел, как его глаза, всего минуту назад полные холодной уверенности, теперь залиты чистейшим, животным страхом. Он не ожидал, что его основная, неприступная защита падет. Не ожидал такой ярости и такого полного саморазрушения ради одной цели.

— Отстань… ублюдок… — его хриплый шепот был полон отчаяния и ненависти.

Его последний, прилегающий барьер не выдержал. В районе груди, прямо под острием моего серпа, сияющая, упругая пленка лопнула с тихим, похожим на хруст тонкого стекла, звуком.

Лезвие вошло. Глубоко. В самое сердце.

Глава 6

Я почувствовал, как сталь пронзает плоть, скользит между ребер, находит свою цель.

го тело подо мной дернулось один раз, судорожно, а затем обмякло. Широко раскрытые глаза уставились в небо, но взгляд в них уже был пустым и остекленевшим.

Я поднялся на ноги, мое тело пронзала острая, рвущая боль от переломов и разорванных мышц, но я мгновенно объявил ее шуткой, отодвинув в дальний угол сознания, как назойливый фоновый шум.

Воздух на площади был густым и тяжелым от напряженного, давящего молчания, прерываемого лишь редким, приглушенным шепотом, будто толпа боялась нарушить возникшую тишину. Они все еще переваривали увиденное — падение неприступной Башни.

Молик, свидетель четвертой формы, сделал один, неспешный шаг вперед. Его лицо, как и прежде, оставалось абсолютно невозмутимым, будто он только что наблюдал за рядовой тренировкой.

— Победа за Яном, — его голос прозвучал с той же металлической четкостью, разрезая тишину, как лезвие. — Дуэль окончена.

Я не стал ждать запоздалых поздравлений или слушать пересуды. Я наклонился над все еще теплым телом Вилла и быстрыми, отработанными движениями обыскал его.

Мои пальцы нащупали в внутреннем кармане плаща личный жетон Вилла, тот самый коварный маленький лук, что едва не отправил меня в небытие, и чековую книжку из тонкой, прочной кожи ящерицы.

Сунув добычу в свои карманы, я прямым, неспешным шагом, слегка хромающим из-за полученных повреждений, направился к жилым комнатам, быстро найдя среди комнат высшего класса ту, что открылась жетоном Вилла. После чего я переоформил комнату на себя, вошел внутрь и запер дверь на тяжелый засов.

Следующие несколько часов ушли на восстановление. Я сидел посреди гостиной на холодном каменном полу, пропуская через тело непрерывные потоки внешней Арканы, заставляя срастаться сломанные кости и затягиваться глубокие раны. Когда самая острая боль утихла, сменившись глухой ломотой, а большая часть травм была исцелена, я принялся за осмотр своих владений.

Комнаты Вилла были заполнены вещами. Одежды у него было столько, что мне бы хватило на пару жизней. Даже было немного жаль, что он был заметно выше меня и все его шмотки были мне велики.

В книжном шкафчике нашел стопку переплетенных руководств по техникам. Большинство были узкоспециализированными, заточенными под Аркану Башни и ее оборонительные аспекты.

Но одно, с синей обложкой, привлекло мое внимание. Ледяная Хватка. Техника ледяных игл, которую использовал Шуг и сам Вилл.

Ее можно было адаптировать. Комбинировать с моими метательными ножами, создавая ледяные наконечники на лету, или использовать Огненную Ладонь для создания завесы, маскирующей их полет. К тому же я уже испытал ее эффект на себе и был более чем уверен, что изучение этой техники будет стоить потраченного времени.

В углу стоял небольшой, но прочный сейф. Я вскрыл его грубой силой, согнув металл усилием воли и мышц.

Внутри лежал запас пилюль Арканы Башни, предназначенных для третьей формы. Бесполезный для меня хлам. Я сложил их в холщовый мешок. Продам обратно в лабораторию, пусть потеряю процент, но использовать их я все равно не мог.

Затем мой взгляд упал на стойку с артефактами. Рядом с пустым местом, где, видимо, лежал лук, стояла изящная, лакированная трость из темного, почти черного дерева.

Я взял ее в руки. Она была неожиданно тяжелой — свинцовый сердечник. Набалдашник был искусно выточен в виде человеческого черепа.

Я влил в трость щепотку Арканы, и в мое сознание, словно всплывая из глубины, проступила информация, переданная самим артефактом. Трость могла запомнить до трех техник и выпустить их по мысленной команде.

Это было невероятно удобно для скрытности и скорости. К тому же трость оказалась невероятно прочной. Даже серп, не усиленный Острым Лезвием, сумел оставить на ней лишь минимальную царапину.

С мешком бесполезных пилюль я отправился на второй этаж и быстро получил чек. Затем — прямой дорогой в банк Форпоста. Я предъявил чековую книжку Вилла и свой собственный жетон строгому клерку за стойкой.

Итоговая сумма на моем счете составила почти три миллиона монет Арканы. В одночасье я стал уже по-настоящему богатым. Впрочем, для меня деньги были лишь ресурсом, бессмысленно лежащим, если их не использовать. Так что я не пошел в свои новые комнаты — мне нечего было там оставлять и нечего оттуда брать. Вместо этого я направился прямиком в библиотеку техник, и массивные дубовые двери с медными филенками бесшумно распахнулись передо мной, будто и впрямь ощущая вес моего кошелька.

Воздух внутри был прохладным и пахнет старым пергаментом. Что я хотел в первую очередь, я понял еще в прошлый раз.

— Мрачный Жнец, — назвал я, и мой голос прозвучал чуть хрипло после недавнего боя.

Библиотекарь поднял на меня взгляд, поправил очки и кивнул. Встал скрылся в запасниках и вернулся с узким свитком из темной кожи, перевязанным серебряной проволокой.

— Редко кто ее выбирает, — пробормотал он, принимая от меня чек. — Вы уверены?

Ментальное воздействие, паралич воли через накопление экзистенциального ужаса. Это определенно стоило трехсот пятидесяти тысяч.

— Я уверен, — перебил я, забирая свиток.

Тяжесть в руках была приятной. Техника, вселяющая в разум противника иллюзию неминуемой смерти. На пару секунд его сознание будет парализовано чистым, животным страхом. Мне большего и не нужно было.

«О, новая игрушка! — в голове пронесся визгливый голос Шута. - Давай опробуем на ком-нибудь! На этом зануде в очках, например!»

Я проигнорировал его, разворачивая свиток. Схемы циркуляции энергии были изощренными, но логичными. Я уже видел, как это впишется в мои комбинации.

Затем я сел и снова погрузился в изучение каталога. Мне нужен был не просто грубый урон, а гибкость, обман, возможность контролировать восприятие противника. И я нашел его.

Зеркало Иллюзий. Продвинутая версия Кота в Мешке. Она не просто скрывала всплеск энергии от готовящейся техники — она могла подменить его природу, его аспект. Я мог заряжать Огненную Ладонь, а для любого сенсора или наблюдателя это выглядело бы как подготка Ледяной Хватки. Идеальный инструмент для дезориентации и создания идеальной ловушки.

Цена была баснословной — два с половиной миллиона. Почти все, что у меня оставалось. Но деньги нужны были для того, чтобы их тратить, нет?

К тому же я уже видел комбинацию: эта техника и трость Вилла, способная хранить три заготовленных техники. Это будет великолепно. Противник никогда не поймет, откуда и какой удар придет.

Решив, я уже не колебался. Снова подошел к стойке, протянув чековую книжку.

— Зеркало Иллюзий, — сказал я.

Клерк кивнул и снова скрылся в глубине хранилища, на этот раз вернувшись с большим, тяжелым свитком в покрытом странными символами футляре.

— С вас… два миллиона пятьсот тысяч, — пробормотал он, все еще не веря своим глазам.

— Я знаю, — я взял футляр. Мой счет снова опустел, но это не имело значения. Сила, которую я получал, была дороже.

С новыми приобретениями я вышел из библиотеки, мыслями уже в «Адском Цирке». Главный шатер манил меня своей неизведанной опасностью, но теперь у меня были инструменты, чтобы подойти к его загадкам с новой стороны.

Однако пройти мне удалось лишь несколько шагов по коридору, выложенному темным камнем.

Двое стражей в начищенных до блеска латах Форпоста с гербом Сумерек на нагрудниках преградили мне путь.

— Ян? — произнес тот, что был повыше ростом, его голос был глуховат из-за металла. — С тобой хочет поговорить интендант. Немедленно.

Интендант? — мысленно переспросил я себя. Что ему от меня нужно?

«Наверное, хочет вручить тебе медаль за устранение того засранца Вилла! — захихикал Шут. - Или, может, он тоже работал на него и теперь хочет отомстить! Как интересно!»

— Интендант? — я позволил усталости и безразличию окрасить мой голос. — У меня дела.

— Приказ от самого управляющего Форпостом, — парировал второй страж, его рука непроизвольно легла на рукоять меча. — Он не терпит отлагательств. Просьба следовать за нами.

Слово «просьба» прозвучало как приказ.

Я медленно кивнул, сжимая футляр со свитком. Любопытство перевешивало опасность. Мне хотелось узнать, какое место я теперь занимаю в новой иерархии Форпоста после дуэли.

— Хорошо, — сказал я. — Ведите.

Стражи обменялись взглядами, затем развернулись и пошли впереди, их латы мерно позванивали. Они провели меня на шестой этаж и затем через лабиринт стерильных, лишенных каких-либо украшений коридоров.

Стены из отполированного темного камня сливались в однообразную полосу, прерываемую лишь массивными дверями с гербами Сумерек. Воздух здесь был другим — не пах потом, кровью и пылью, а был холодным и почти медицинским, словно в лаборатории или морге.

Наконец мы остановились перед неприметной дверью из темного металла. Один из стражей постучал, и после короткой паузы дверь бесшумно отъехала в сторону.

Кабинет интенданта оказался таким же аскетичным, как и коридоры, ведущие к нему. Никаких ковров, гобеленов или скульптур. Голый металлический стол, стопки документов, счеты. Шкафы с папками, холодный свет от лампы. Ни книг, ни личных вещей. Только функциональность.

За столом сидел мужчина с лицом, на котором усталость вытеснила все остальные эмоции. Его темные волосы были коротко подстрижены, а взгляд серых глаз внимательно осматривал меня исподлобья. Он предложил сесть.

— Ян… — произнес он, держа в руках, судя по всему, мое дело. — Правда, что ты достиг Великой Завершенности на второй форме меньше чем через полгода?

Вопрос прозвучал как удар хлыста — быстрый, резкий и без прелюдий. Скрывать это не имело смысла. Слишком много людей видело дуэль с Виллом.

— Да, — ответил я, следя за его реакцией.

Уголок его бескровных губ дрогнул в подобии улыбки, которая не дошла до глаз.

— Отлично. Этого и ожидал. Тогда у меня есть предложение, которое ты не сможешь отклонить. — Он откинулся на спинку стула, сложив пальцы перед собой. — В Форпосте, помимо общедоступных, существует категория особых разломов. Высокий риск, высшая награда. Один из них — «Ужас Дальрена». Он предназначен строго для троих Сеферов второй формы и мы ждали еще одного, чтобы максимизировать шансы на успешное его прохождение. До сегодняшнего дня у нас было двое подходящих кандидатов. Теперь есть ты.

Я смотрел на интенданта, оценивая его. Риск был очевиден из самого названия и описания. Но меня интересовало иное.

— Какая мне с этого выгода? — спросил я, и мой голос прозвучал так же сухо и бесстрастно, как и его.

Интендант медленно кивнул, как будто мой прямой вопрос лишь подтвердил его расчеты.

— Цель миссии — извлечь из разлома артефакт, известный как «Крик Дальрена». Чрезвычайно редкая и мощная вещь. Ваша тройка — первый за долгие годы состав, способный туда войти и, потенциально, вернуться. — Он сделал паузу. — За успешное извлечение «Крика», — он произнес следующую фразу медленно, подчеркивая каждое слово, — каждый участник экспедиции получит по пилюле Обретения Силы.

В воздухе повисла тишина, густая и звенящая. Пилюля Обретения Силы. Катализирует прорыв на третью форму. То, ради чего я рисковал бы, не показываясь в Форпосте неделями. Прямой и быстрый путь к силе, необходимой для моей мести.

Мне не нужно было время на раздумья. Ответ был очевиден с самого начала. Каждый шаг, каждая потраченная монета, каждая пролитая капля крови — все вело к этому.

— Я согласен, — сказал я просто.

Интендант кивнул, и на этот раз его улыбка стала чуть более реальной, но от этого не менее холодной.

— Рад слышать. Я организую вашу встречу с напарниками через два дня. Будь готов.

###

Два дня до входа в разлом я провел в библиотеке, зарывшись в свитки, отчеты и пыльные фолианты. Мне нужно было понять две вещи: что именно меня ждет в «Ужасе Дальрена», и как, наконец, сделать последний шаг, который отделял меня от третьей формы.

Я начал с основ — изучения всего, что мог найти о прорыве на третью форму, о так называемом Обретении Могущества. Процесс, как выяснилось, был одновременно до примитивности простым и мучительно долгим.

После достижения завершенности, не важно, какой, необходимо было начать «насыщение». Не просто использовать Аркану, а пропитать ею выбранный для закалки аспект — тело, разум или энергию — и удерживать эту энергию внутри в абсолютно стабильном, неподвижном состоянии, словно превратив свою суть в сосуд, наполненный до краев и запечатанный наглухо.

С телом и разумом было плюс-минус понятно, а для насыщения энергии требовалось остановить циркуляцию Арканы в Истоке. Полностью. Заморозить ее, превратив бурлящий поток в идеально ровную, неподвижную гладь.

Писалось, что сначала это состояние удавалось удерживать на считанные секунды, потом, с постоянной практикой, дольше. И когда состояние насыщения становилось постоянным, не требующим сознательных усилий для поддержания, происходил автоматический переход.

Формально — просто. Практически — кошмар. Это означало долгие месяцы, а то и годы минимального использования силы, постоянной, изматывающей концентрации на внутреннем равновесии.

«О, это скучно! — заныл Шут. — Сидеть сложа руки, когда вокруг столько всего интересного можно взорвать! Давай лучше сразу попробуем прорваться силой! Залить все до краев и проломить потолок!»

— Звучит неплохо, — хмыкнул я. — Но где взять столько сил?

И тогда я вспомнил про обещанную пилюлю Обретения Силы. Во всех упоминаниях о ней говорилось, что она не просто ускоряет процесс, а кардинально меняет его, выступая катализатором и стабилизатором одновременно.

С ней насыщение могло занять не месяцы, а дни или недели. Эта мысль заставила меня на секунду остановиться, позволив себе редкое чувство — холодную, расчетливую надежду. Значит, путь есть. Нужно только добыть артефакт.

«Значит, придется поиграть в спасателей, — протянул Шут. — Спасти крикуна от злых монстриков. Какая трогательная история! Надеюсь, он вкусно кричит».

Затем я переключился на материалы об «Ужасе Дальрена». Информации было до обидного мало, отрывочной, собранной из скупых отчетов двух предыдущих экспедиций.

Разлом был особенным — выйти можно было, только добыв цель, иначе смерть внутри. Так что имелись только эти отчеты, так как все остальные экспедиции потерпели поражение.

Описание мира, которое мне удалось собрать по крупицам, было… психоделическим. Красное, пульсирующее небо, будто рана на теле реальности. Луна, истекающая в небесную высь густыми, кровавыми струями, которые медленно испарялись, окрашивая все в багровые тона. Лес из искривленных, будто корчащихся от немой боли деревьев с черной, отслаивающейся корой.

И в центре этого кошмара — один-единственный человек. Дальрен. Его имя было единственным, что о нем знали наверняка, потому что твари, преследующие его по пятам, безостановочно выкрикивали его, хриплым, многослойным шепотом, требуя остановиться.

По спине пробежал холодок.

Механика разлома была ясна. Нужно было найти Дальрена, который, судя по всему, вечно бежал по замкнутому маршруту, и уничтожить всех преследующих его тварей — их описывали как человекоподобных существ с слишком длинными конечностями и ртами, полными игл.

После истребления последней из них должно было появиться главное чудище. При его виде Дальрен издавал оглушительный крик и падал замертво, его сердце разрывалось от пережитого страха.

Затем нужно было вскрыть ему горло и извлечь артефакт — Крик Дальрена. Небольшую, холодную пилюлю цвета запекшейся крови, с микроскопическим, будто выгравированным внутри, изображением кричащего лица.

Свойства артефакта, даже в том скудном виде, в каком их упоминали, впечатляли. Положив его в рот и наполнив Арканой, можно было издать единственный, направленный крик, атакующий одновременно на трех уровнях: физическом (ударная волна, способная дробить камень), акустическом (разрушительный резонанс, разрывающий ткани) и ментальном (вложенный в звук чистый, парализующий ужас, ломающий волю).

Сила крика росла вместе с мощью использующего его Сефера, и пределов этому росту пока не обнаружили. Неудивительно, что на такой артефакт не было официальной цены — он был бесценен.

«Интересная игрушка, — заметил Смерть. — Тактическое преимущество в любой конфронтации. Особенно против групп».

«И как громко! — обрадовался Шут. — Можно будет орать на всех, кто тебе не нравится, и они просто лопнут!»

Эта информация заставила меня отложить свиток и на несколько минут замереть, уставившись в стену, но не видя ее. В уме уже проигрывались сценарии: использование «Крика» для дезориентации толпы, для сокрушения барьеров, для создания момента незащищенности у сильного противника.

Затем я с силой тряхнул головой и снова углубился в чтение, но теперь искал детальные описания монстров — их примерное количество, предполагаемые способности, слабые места, если таковые были упомянуты.

Данные были скудными, но это было лучше, чем ничего. В уме тут же начали складываться схемы. Картина боя медленно вырисовывалась в моем сознании. Оставалось только встретиться с напарниками и посмотреть, впишутся ли они в эту картину, или станут в ней еще одной переменной, которую придется учитывать, а возможно, и устранять.

Глава 7

В назначенный день я пришел к кабинету интенданта ровно в указанное время. Сам интендант лишь поднял на меня взгляд из-за стола и без слов кивнул в сторону своего секретаря — молчаливого мужчину лет сорока в простой, но идеально отглаженной форме Форпоста без каких-либо знаков отличия. Тот жестом пригласил меня следовать за ним.

Мы прошли по знакомому коридору, но затем свернули в переход, ведущий вглубь третьего этажа, в зону, которую я раньше не видел. Здесь не было привычного полумрака и рядов дверей.

Светильники в стенах давали ровный белый свет, отражавшийся от отполированного каменного пола. В конце коридора виднелись массивные, лишенные украшений ворота из темного металла. Возле них стояли двое стражей в полных латах, их неподвижные фигуры напоминали статуи.

У двери уже ждали двое.

Парень и девушка. Оба выглядели моложе меня, лет по восемнадцать-девятнадцать, максимум двадцать. Но если они стояли здесь, перед этой дверью, значит, это были те самые, кто достиг великой завершенности на второй форме. Единственные во всем Форпосте, кроме меня.

Этот факт заставил меня сразу отбросить любые мысли о неопытности. Недооценивать их было бы глупо и смертельно опасно.

«О, смотри-ка, детки собрались! — ехидно прошипел Шут. — Надеюсь, они хоть умеют драться».

«Иначе их бы не отобрали. Но оценивать их все равно стоит лишь как потенциальные угрозы или инструменты. Не более».

Они обернулись на наш подход, и я получил возможность разглядеть их подробнее.

Парень был худощавым, почти тщедушным на вид, с бледным лицом и темными, слишком быстрыми глазами. Его взгляд скользил по мне, по секретарю, по стражам, ни на чем не задерживаясь надолго.

Пальцы его правой руки беспокойно перебирали край темно-серого плаща, будто отбивая какую-то неслышную мелодию. На поясе у него висел не меч и не топор, а пара изогнутых, похожих на когти кинжалов.

Девушка была его полной противоположностью — крепкого, спортивного сложения, с широкими плечами и осанкой, говорившей о привычке к дисциплине. Ее лицо было серьезным, почти суровым, с твердым подбородком и внимательными карими глазами.

Темные волосы были туго собраны в практичный пучок на затылке, не оставляя ни одной мешающей пряди. На ней была полная стальная броня, за спиной — щит, на поясе — кистень.

Секретарь интенданта, дойдя до нас, молча кивнул стражам и отступил, оставив нас троих наедине друг с другом.

Молчание длилось несколько секунд, тяжелое и неловкое. Мы смеряли друг друга взглядами.

— Ян, — представился я первым, просто назвав имя. Длинные тирады были здесь ни к чему.

Парень кивнул, и его губы растянулись в быстрой, нервной ухмылке, которая не дотянула до глаз.

— Лок. Колесо Фортуны.

Имя его Арканы ударило по памяти, резко и болезненно, вызвав мгновенную вспышку образов: душный барак, запах пота и страха, слишком яркие глаза Орса и то сдавливающее горло, парализующее ощущение невезения, когда все твои действия обращались против тебя. Я почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись.

«Ах, вот как! — засмеялся Шут. — Фокусник! Любитель подкручивать шансики! Надеюсь, он умеет не только портить удачу другим, но и приносить пользу».

«Способность опасная и непредсказуемая, — холодно констатировал Смерть. — Ненадежный союзник. Будь осторожен».

Я мысленно отбросил воспоминание о Орсе. Лок был не им. Он был другим человеком, с другой историей.

И сейчас он был не врагом, а союзником по необходимости. Ради общей цели — пилюли Обретения Силы — он будет вынужден сотрудничать. Но бдительность терять было нельзя. Колесо Фортуны могло повернуться в любую сторону.

— Слышал про тебя, — добавил Лок, его взгляд на мгновение зацепился за серп у моего пояса. — Про дуэль. Брутально.

Я не ответил на это, просто перевел взгляд на девушку.

Она посмотрела на меня прямо.

— Ула, — сказала она четко, без улыбки. — Влюбленные.

Я кивнул в ответ.

Из всех изученных материалов я знал — Арканы не даются случайно. Они резонируют с глубинным состоянием души в момент пробуждения, в миг наивысшего отчаяния или ясности.

Шут требовал погружения в безумие, добровольного разрыва с реальностью. Смерть — прохождения через ее порог и отказа от покоя.

А Влюбленные… для них нужна была искренняя, чистая, саморазрушительная жертва ради другого человека. Не расчет, не ожидание выгоды, а настоящее самоотречение.

Так что к Уле, по умолчанию, я отнесся чуть менее настороженно, чем к Локу. В основе ее силы лежало нечто, что я мог понять на интеллектуальном уровне, даже если сам был на подобные поступки не способен. Ее аркана подразумевала командную работу, синхронизацию, усиление других. В теории это делало ее ценным активом.

Но это не означало доверия. Ни капли. Предательство Эрта, того, кого я считал самым близким человеком к понятию «друг», навсегда отрезало эту опцию.

Доверие было роскошью, на которую у меня не оставалось ни возможностей, ни времени. Я не доверял никому. Особенно тем, кто был достаточно силен, чтобы быть полезным, а значит — и достаточно опасен, чтобы в любой момент стать угрозой.

— Вы ознакомились с материалами по разлому? — спросила Ула, ее голос был ровным, деловым.

— Да, — коротко ответил я.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда предлагаю на ходу обсудить базовую тактику. Я могу усилить двоих одновременно, но с полной отдачей только на одного. Лок по большей части сражается в дальнем бою, так что ему усиление не так нужно, а что насчет вас, Ян?

Лок хмыкнул, потирая подбородок.

— Да, твоя Аркана Шута. Из отчетов следует, что ты специализируешься на ближнем бое и скорости. Согласен взять на себя роль основного фронтлайнера и диверсанта?

— Согласен, — ответил я. — Но потребуется четкая координация. Мои методы… могут быть резкими.

— Это нас устраивает, — сказала Ула. — Лок будет в тылу, я — на передовой, а вы на средней дистанции, так и мое усиление на вас будет работать проще. По сравнению с двумя предыдущими экспедициями у нас самый сбалансированный состав, так что сложностей быть не должно. Входим, находим Дальрена, очищаем путь. Вопросы?

Я покачал головой. План был примитивен, но на первом этапе большего и не требовалось. Вся настоящая тактика рождается в бою.

Лок пожал плечами.

В этот момент секретарь интенданта, все это время молча стоявший в стороне, сложив руки за спиной, кашлянул. Сухой, церемонный звук.

— Напоминаю об условиях контракта, — произнес он монотонно, будто зачитывал инструкцию. — Успешное извлечение артефакта «Крик Дальрена» — и каждый из троих получит по пилюле Обретения Силы. Провал миссии… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в холодном воздухе, — освобождает администрацию Форпоста от любых дальнейших обязательств.

Он не стал договаривать, но смысл был ясен как день. В разломе «Кошмара» провал означал одно — смерть.

Моя мотивация и так зашкаливала. Пилюля была не наградой, а инструментом. Провал был равен краху всей моей цели. Такого варианта для меня не существовало.

— Все ясно, — сказал я, поворачиваясь к массивной двери.

Один из стражей, не проронив ни слова, приложил ладонь к панели с аркановыми рунами на стене. Руны вспыхнули кроваво-красным светом, и створки с глухим, скрежещущим металлическим звуком начали расходиться.

Лок глубоко, с присвистом вдохнул, выпрямил плечи.

— Ну что, герои… пора наводить шороху, — произнес он, и в его голосе пробилась та самая нервная бравада.

Мы шагнули в портал.

###

Мир принял нас удушающим, плотным объятием чистого, неразбавленного безумия. Первым ударил запах — воздух был густым, влажным и нес сладковато-прогорклый аромат, словно смесь переспевших фруктов, медной крови и старой, заплесневелой земли. Вдыхать его было физически тяжело, он обволакивал легкие липкой пленкой.

Я поднял голову. Небо. Оно было живым. Облака плыли, но они не были просто белыми массами — одни корчились, меняя форму, и из них с тихим шелестом доносили звуки, ужасно похожие на сдавленный смех, прерываемый всхлипами. Другие струили вниз темные, маслянистые капли, которые, падая, оставляли на листьях деревьев и на земле бурые, дымящиеся пятна.

Луна, висевшая неестественно низко и огромная, как лицо в кошмаре, пульсировала неровным багровым светом. Из ее бока, из темной щели, похожей на рваную рану, непрерывно сочилась струйка того же вещества, что капало с облаков, растягиваясь в небе кровавой кометой.

Стволы деервьев были покрыты, словно корой, вырезанными, вдавленными в плоть дерева лицами. Десятками лиц. Их черты были искажены вечно застывшими гримасами немого ужаса, ртов, распахнутых в беззвучном крике.

Из пустых глазниц сочилась черная смола. Ветви изгибались под невозможными, ломаными углами, усеянные длинными, искривленными черными шипами, которые тихо позванивали, словно стекло, от дуновения ветра, которого не было.

И был звук. Не тишина. Воздух вибрировал от далеких, разносящихся эхом визгов, протяжного, леденящего душу воя и сдавленного, навязчивого шепота, который исходил, казалось, отовсюду и ниоткуда одновременно. Шепот складывался в одно слово, повторяемое тысячами голосов:

«Дальрен… Дальрен… Дальрен…»

Это был не призыв. Это было требование. Проклятие. Лес дышал этим именем и стонал.

Я вздрогнул, но не от страха — от чистого, концентрированного дискомфорта, чувства отторжения. Это место было неправильным на фундаментальном, клеточном уровне.

«Ох, как мило! — завизжал Шут в моей голове. — Наконец-то место, где я чувствую себя как дома! Смотри, деревья плачут! Можно собрать слезки!»

«Отвратительно, насколько здесь все отрицает смерть».

— Впечатляет, — проворчал Лок, и я увидел, как его и без того бледное лицо приобрело землистый оттенок. Он сглотнул. — Как похмелье после трехдневного запоя. Только в тысячу раз хуже.

Ула не сказала ни слова. Вместо этого она одним резким, отработанным до автоматизма движением вскинула свой массивный щит перед собой, приняв устойчивую стойку. Ее карие глаза, сузившись, сканировали лес, выискивая угрозы.

Я занял позицию позади нее и чуть сбоку, оставляя себе пространство для маневра и сохраняя обзор. Лок держался позади, его глаза бегали по деревьям, по небу, по земле.

— Держитесь в пределах пяти метров, — сказал Лок, и его голос на мгновение потерял нервные нотки. Он вытянул вперед руки, пальцы сведены в сложные жесты. Между нами тремя вспыхнули едва заметные, мерцающие золотистые нити. Они потянулись от него ко мне, к Уле, и обратно, сплетаясь в бледную, пульсирующую сферу, которая обняла нашу группу. — Мало того, что просто везти будет чуть больше — сама реальность вокруг нас… будет немного подыгрывать.

Я не почувствовал ничего, кроме легкого, постоянного покалывания на коже, как от статического электричества. Но верил я в эту магию вероятностей или нет, не имело сейчас ни малейшего значения. У нас был план. И его надо было придерживаться.

И, возможно, это действительно была работа удачи Лока, но всего через двадцать минут осторожного блуждания по искривленному, шепчущему лесу, мы увидели его. Вдалеке, мелькая между кошмарными стволами бежала человеческая фигура — Дальрен. И за ним — волна.

Их были сотни. Они заполняли пространство между деревьями текучей, извивающейся массой. Антропоморфные, но искаженные до абсурда, до глумления над самой формой: существа со слишком длинными, многосоставными конечностями, скрещенными под прямыми и обратными углами; с головами, растущими не из плеч, а из грудной клетки или живота; с кожей, напоминающей стекающий воск, рваную, сшитую грубыми стежками ткань или живую, шевелящуюся тень.

Но хуже всего было то, как они двигались. Они не топали, не ломились сквозь чащу с грубой силой. Они скользили, изгибались, перетекали с места на место с немыслимой, хищной плавностью, будто их кости были из резины, а суставы вращались на все триста шестьдесят градусов.

Я понял это сразу, с первого взгляда — если бы они действительно хотели, они догнали бы Дальрена за несколько секунд. Но они не хотели. Они наслаждались погоней. Мукой беглеца. Его страх был их воздухом.

— Боги милосердные, — выдохнула Ула, и ее пальцы, обхватывающие древко кистеня, побелели от напряжения.

Лок сглотнул так громко, что это было слышно даже на фоне шепота леса.

— Фланг, — сказал я, заставляя мозг работать. Мы находились на небольшом, поросшем черной колючей травой возвышении. Погоня неслась по низине, по усыпанной костями и капающей смолой тропе. — Бьем сбоку, отрезаем хвост, разбиваем на части. Не даем им развернуться всей массой. Цель — не убить всех сразу, а рассеять, создать хаос и методично вырезать.

Ула кивнула, резко и четко.

— Согласна. Лок?

— Как будто теперь мое мнение будет учитываться, — сквозь зубы процедил Лок. — Погодите, закреплю на вас образ.

Его лицо исказилось гримасой предельной концентрации. Золотистые нити сферы вокруг нас вздрогнули ярче, и я почувствовал, как воздух вокруг стал чуть более… податливым. Иллюзия или нет, но мир будто накренился в нашу пользу на градус.

Мы врезались в бок погони, и первым ударом стал оглушительный, металлический лязг щита Улы. Он снес, как кегли, трех кошмаров, чьи искаженные тела сложились с сухим, хрустящим звуком, будто ломали связку хвороста.

А ее кистень уже описывал следующую дугу, размазывая в черную, дымящуюся жижу четвертое существо, которое пыталось вцепиться в край щита.

Она не уходила вперед, не рвалась в глубь толпы. Она вращалась на месте, создавая вокруг себя и защищаемого ей Лока кровавый, непрерывный вихрь. Щит парировал удары длинных костяных конечностей, кистень крушил все, что подходило слишком близко.

Лок стоял у нее за спиной, буквально метая молнии. Его обычно беспокойная поза сменилась странной, застывшей стойкой, будто он стал статуей. Его пальцы были растопырены, а глаза горели холодным светом, отслеживая цели сквозь мельтешение тел.

Тонкие, сизые разряды выстреливали из кончиков его пальцев с тихими, сухими щелчками, похожими на треск ломающейся кости. Они не были ослепительно мощными, но били с пугающей точностью: в единственную глазницу на боку твари, в перевернутый сустав на неестественно длинной ноге, в пасть, раскрытую для беззвучного крика или возгласа: «Дальрен!»

Каждый удар сопровождался вспышкой и клубком едкого дыма. Его удача работала незримо — разряд изгибался в воздухе, огибая случайное движение другого кошмара, чтобы вонзиться именно туда, куда было нужно.

«Неплохо стреляет, чертенок, — мысленно отметил Шут. — Жаль, не шутит. Можно было бы разрядить обстановку!»

«Это не отменяет ненадежности его Арканы», — уточнил Смерть.

— Не отменяет, — кивнул я. — Но я по крайней мере могу быть за них спокоен. Без меня не помрут.

Я отошел от их тандема чуть дальше в сторону, создавая рассредоточенный треугольник. Мне не нужен был щит Улы — он ограничивал бы мою мобильность. Наоборот, мне нужно было пространство для разгона и маневра, ясное поле для создания хаоса.

Я закрыл глаза на долю секунды, погружаясь внутрь. Усталость — шутка. Боль от возможных ударов — шутка. Чувство страха, которое пыталось пробиться сквозь ледяную броню концентрации — тоже шутка.

Я отменил даже часть тактильных ощущений, оставив только необходимое для контроля равновесия и реакции на удары. Весь мир сузился до цели, расстояния и векторов движения.

Затем я ринулся вперед.

Мой темп и стиль были иными — не грубой, сокрушающей силой Улы и не прицельными, хирургическими ударами Лока. Это был воплощенный в движении, управляемый хаос.

«Быстрый Шаг» срывал меня с места, перенося от одной цели к другой быстрее, чем твари успевали повернуть свои безликие головы. Мой серп, лезвие которого теперь гудело от вложенной в него техники «Удар Арканы», рассекал их тела словно масло, оставляя после себя исчезающие в воздухе клочья тьмы и пепел. Левая рука работала в унисон: короткие, резкие выбросы «Огненной Ладони» выжигали сгустки кошмаров, которые пытались сомкнуться вокруг меня, создавая временные, пылающие коридоры и отсекая фланги.

И внутри, тихо и незаметно, я сжигал крохи своей жизни, конвертируя их через первый образ Смерти напрямую в дополнительную мощь для мышц, в резкость и скорость для движений.

Второй образ я не трогал. Через призму восприятия костяной маски, которую я не призывал, но чье зрение стало частью моего, я видел их оставшийся срок жизни — жалкие дни, часы, минуты. Они и так были почти мертвы или, скорее, никогда не жили по-настоящему.

Активировать на них метку было бы бессмысленной тратой моего драгоценного ресурса. Этот козырь оставался при мне, про запас, для чего-то большего.

Кошмары отбивались. Их длинные конечности били с поразительной, неестественной скоростью, оставляя в воздухе смутные следы. Когтистые лапы, похожие на серпы, рвали пространство вокруг меня.

Один удар скользнул по ребрам, и я почувствовал, как одежда рассекается, а верхний слой кожи горит — но боль была уже объявлена шуткой, она не замедлила меня.

Другой кошмар попытался схватить меня сзади. Его конечности, похожие на щупальца, обвились вокруг голени. Я не стал вырываться, просто развернулся на опорной ноге и вонзил серп в место, где у него должна была быть голова. Существо исчезло с тихим шипением.

Они не оставляли тел — достаточно было нанести глубокую рану, отсечь значительную часть или сжечь, и существо распадалось, растворяясь в багровом воздухе, как чернила в воде.

Все это время, на периферии моего внимания, Дальрен, тот самый человек, продолжал свой безумный, изможденный бег. Он даже не оглянулся на бойню, которую мы устроили. Его фигура, одетая в лохмотья, мелькала между деревьями, удаляясь.

А кошмары, хотя мы и выкашивали их десятками, лишь часть своего внимания переключили на нас. Основная масса, сотни, а может и тысячи искаженных фигур, все так же неслась за своей добычей, будто одержимая единственной, неумолимой целью — преследовать, но не догнать.

Наш танец с ожившим ужасом продолжался.

Глава 8

Последний кошмар — существо с шестью скрюченными, многосуставными руками и зияющим ртом на месте живота — испарилось после того, как мой серп рассек его пополам по вертикали, а мгновенно последовавшая «Огненная Ладонь» выжгла остатки в клубах едкого дыма.

Тишина, внезапно обрушившаяся после четверти часа непрерывного рева, шипения, хруста ломающихся псевдокостей и гула техник, оказалась почти оглушающей. Она давила на уши, как вата, но в ней не было покоя — только звенящее, неестественное ожидание.

Я стоял, переводя дыхание ровными, глубокими вдохами, и смотрел на пустое, изуродованное поле боя. Ни тел, ни луж, ни следов крови. Только выжженная, потрескавшаяся земля, да сломанные, все еще медленно сочащиеся черной смолой шипастые ветви.

Мысль, крутившаяся у меня с самого начала схватки, оформилась в четкий вывод: для любого Сефера без великой завершенности этот разлом был бы могилой. Не из-за силы отдельных кошмаров — они были очень сильны, но с ними можно было справиться, их атаки были предсказуемы.

Из-за их числа. Сотни. Постоянный, нескончаемый поток.

Обычный Сефер, даже на большой завершенности, исчерпал бы свой Исток за считанные минуты под таким напором. А здесь отступать было некуда.

Только благодаря тому, что я мог черпать энергию напрямую из этого самого прогорклого, пропитанного безумием воздуха, этот бой был всего лишь изматывающим, а не смертельным.

«Ну и скукотища, — протянул Шут, звуча устало и почти скучающе. — Руби-руби, жги-жги. Никакой изюминки. Надеюсь, главный босс будет повеселее».

«Не стоит лезть на рожон».

Лок опустил руки, с кончиков пальцев которых еще стекал сизый дымок.

— Ну… вот и все. Похоже, мы справились. — В его голосе звучало не столько облегчение, сколько недоумение, как будто он сам не верил в то, что говорит.

Ула опустила щит, тяжелый металлический край которого был испещрен глубокими царапинами и вмятинами от ударов когтей и костяных конечностей. Она тяжело, но ровно дышала, ее плечи поднимались и опускались в четком ритме. Ее боевая стойка оставалась собранной, готовая в любой момент снова принять удар.

— Было легче, чем я думала.

Тут мы все втроем перевели взгляд на Дальрена.

Потому что беглец остановился. Он стоял абсолютно неподвижно, в сотне шагов, спиной к нам, на краю поляны. Он не обернулся, не посмотрел на своих «спасителей», даже не пошевелился.

Он просто замер, уставившись в глубь самого темного, самого густого участка леса, туда, где стволы деревьев смыкались в непроницаемую, пульсирующую черноту, словно живой занавес. Его поза была неестественно прямой, напряженной до дрожи, которую было видно даже на таком расстоянии.

Тишина продержалась несколько томительных секунд. Даже вечный шепот леса на мгновение затих, будто затаив дыхание.

Потом из той самой черноты донесся вой.

Долгий, пронзительный, леденящий душу до самого дна звук, от которого кровь стыла в жилах, а по коже бежали мурашки. В этом звуке не было ярости. В нем была бесконечная, холодная пустота, безумие, голод и сама суть неумолимой, вечной погони.

— Он здесь, — прошептал Лок, и его голос дрогнул. — Король кошмаров.

Ула с глухим стуком снова вынесла свой избитый щит вперед, становясь прочной стеной между нами и темным лесом. Лок отступил за нее, почти прижавшись к ее спине, его пальцы снова задвигались, плетя невидимые, но ощутимые нервным покалыванием нити удачи. Я встал с фланга, в полушаге от них, готовый в любой момент ринуться вперед в атаку или отскочить, чтобы переманить на себя угрозу.

План был ясен из всех изученных отчетов. Когда появится король кошмаров, источник этого ужаса, Дальрен умрет — не от раны, не от удара, а от разрыва сердца, от чистого, непреодолимого ужаса.

Нам нужно будет подбежать к нему, вырезать Крик из горла мертвого беглеца и бежать к точке выхода. Прямой бой с королем кошмаров был самоубийством.

Даже на великой завершенности, как писали те немногие, кто хоть что-то успел записать, его мощь была неодолимой. Мы могли только отвлечь, создать помеху, выиграть несколько драгоценных секунд.

Спустя примерно минуту из черноты между искривленных, стонущих стволов вышел он.

Король кошмаров был огромен. Больше десяти метров от раздвоенных, покрытых трещинами копыт до кончиков массивных рогов. Его тело напоминало мифического сатира, но искаженного до кошмарного предела: мощный, перекошенный торс, покрытый скрученной темно-бурой кожей, которая пульсировала изнутри тусклым светом. Руки неестественно длинные, свисающие почти до земли, с пальцами, заканчивающимися не когтями, а изогнутыми, серповидными кинжалами из черного, отполированного хитина.

Голова козлиная, но очень вытянутая, с длинной, изломанной нижней челюстью. Глаза тускло светились багровым светом из глубоких, пустых глазниц, и этот свет лился по его щекам струйками, будто слезы. Из раскрытой пасти, полной тонких, иглоподобных зубов, струился едкий пар, шипящий при контакте с воздухом.

На голове сплетение его собственных рогов, изогнутых в мучительных, невозможных спиралях, сращенных воедино и увенчанных острыми, кристаллическими шипами, чтобы в совокупности напоминать корону.

Каждый его шаг был нетороплив, размерен, а земля под копытами слегка проваливалась, оставляя глубокие вмятины, из которых сочился черный дым.

Он остановился в нескольких десятках метров от нас, и его взгляд медленно скользнул по нам, чтобы в итоге упасть на замершего Дальрена. В этом взгляде не было ненависти. Был восторг. И голод.

— Ну вот мы и встретились снова, Дальрен, — произнес он. Его голос был скрипучим, многослойным шепотом, который разносился по всему лесу, будто исходя от каждого дерева, от каждой тени, от самой земли. — Почему ты стоишь? Беги. Беги же. Это так весело!

Дальрен вздрогнул всем телом, будто получив невидимый удар кнутом. Его спина выгнулась дугой, руки беспомощно взметнулись вверх, и из его горла вырвался сдавленный, хриплый, раздирающий вопль чистого, беспримерного, абсолютного ужаса.

Звук был коротким, резким, и оборвался так же внезапно, как и начался. Он рухнул на землю, как подкошенный мешок с костями, и больше не шевельнулся. Его фигура выглядела невероятно маленькой и хрупкой на фоне гигантского монстра.

— Лок, сейчас! — крикнула Ула, ее голос был резким, срывающимся от напряжения.

Лок уже двигался. Он метнулся к неподвижному телу Дальрена, выхватив из-за пояса короткий, острый как бритва клинок.

Я же не отрывал взгляда от короля кошмаров. Моя маска выдала информацию, от которой у меня на секунду остановилось дыхание. Я смотрел на монстра и видел его жизненную нить.

Она не была тонкой или короткой, как у тех кошмаров, что мы только что разнесли в клочья. Она была… бесконечной. Вернее, не поддающейся мгновенному подсчету, слишком плотной и мощной. Десятки тысяч лет? Сотни тысяч? Больше. Она пульсировала неиссякаемой, чудовищной энергией.

«О, божечки, — прошептал Шут. — Смотри-ка, какой у него большой… срок жизни…»

«Ни одно существо не должно так долго откладывать свою кончину», — недовольно произнес Смерть.

Такой источник… Убив его, я получу не просто годы. Я получу силу, несоизмеримую ни с чем. Я смогу ускорить свой рост в сотни, в тысячи раз. Этот шанс…

Я бы не смог простить себе, если бы упустил его. Риск был не просто оправдан — он был обязателен. Это был козырь, который перевешивал все остальное.

— Ян, не надо! Он слишком силен! Прямая атака — смерть! — Ула резко повернулась ко мне, видимо как-то почувствовав мой настрой.

Лок, склонившийся над телом Дальрена и уже подносящий клинок к его горлу, бросил на меня испуганный, полный непонимания взгляд.

— Что ты делаешь, идиот? — прошипел он.

Я их не слушал. Их предостережения, их логика, их инстинкт самосохранения — все это стерлось, сгорело в пламени видения этого океана силы.

Я рванул вперед. Внутренний приказ прозвучал четко: ограничения — шутка. Ощущение перегруза мышц, предупреждение тела о запредельной нагрузке — все это растворилось, оставив после себя лишь силу.

Одновременно я обратился внутрь, к холодной, бездонной пучине Смерти, и поджег пласт собственной жизни — сперва десять лет. Они сгорели в одно мгновение, оставив мучительное ощущение утраты, как будто что-то важное и невосполнимое вырвали из самой сердцевины моего существа.

Но на смену этому чувству пришел распирающий изнутри прилив чистой физической мощи. Мои мышцы налились чем-то плотным, словно по кожей протянули стальные тросы. Кости зазвенели, отдаваясь вибрацией по всему телу. Голова прояснилась до болезненной остроты.

«Вот так, жги, жги! — визгливо подбадривал Шут, его голос смешался с гулом крови в ушах. — Преврати себя в факел и спали им этого уродца!»

«Самосохранение — гарантия будущего успеха».

Я не стал накладывать метку. «Обещание» было слишком ценной и рискованной картой, чтобы разыгрывать ее вслепую. Сначала — разведка боем. Нужно было понять прочность его защиты, скорость реакции.

Мой первый удар серпом пришелся по переднему копыту короля кошмаров, точнее, по тому месту, где твердый рог переходил в скрученную кожу лодыжки. Лезвие, усиленное концентрированным «Ударом Арканы», загудело, оставляя в воздухе черный след.

Контакт. Раздался звук, не похожий на удар по плоти или даже по металлу, — глухой, тяжелый скрежет, будто я ударил по спрессованной за миллионы лет горной породе. Искры брызнули из точки соприкосновения, ослепительно яркие в сумраке леса.

Кожи я не пробил. Лезвие отскочило, оставив на темной поверхности лишь тонкую белую царапину, которая тут же начала исчезать, будто затягиваясь. Гигант даже не вздрогнул, не издал звука. Его копыто, величиной с мою грудную клетку, даже не сдвинулось с места.

Я отскочил назад, используя «Быстрый Шаг», чтобы погасить отдачу. Адреналин и сила горели во мне, требуя продолжения. Я заметил ближайшее искривленное дерево с лицом, застывшим в вечной агонии, заскочил на его ствол, оттолкнулся и взмыл выше, к колену монстра.

Оно было выше моего роста. Я вцепился свободной рукой в складку кожи, похожую на кору старого дуба, и с размаху вонзил серп в место, которое по анатомии должно было быть сухожилием или суставом. Техника «Острого Лезвия» добавила лезвию проникающей способности.

На этот раз ощущение было иным — не удар по камню, а резка чрезвычайно плотной, жилистой резины. Лезвие вошло, может, на сантиметр, и застряло.

Я дернул, вырвал его обратно. Из микроскопической ранки сочилась не кровь, а густая, черная, как нефть, субстанция, которая тут же испарилась с шипением.

Монстр наконец отреагировал. Не болью, а скорее раздражением. Его рука, до этого висевшая неподвижно, двинулась и почти тут же оказалась передо мной, заполнив все пространство. Скорость была обманчивой, несочетаемой с его размером.

Я успел только оттолкнуться от его ноги, чтобы упасть вниз, а не быть сметенным. Воздух, разрезаемый его когтями-кинжалами, взвыл, и давление этой несостоявшейся атаки швырнуло меня на землю, как тряпичную куклу. Я приземлился в куст колючей травы, которая впилась в кожу через одежду.

«Ой-ой-ой! — засмеялся Шут. — Кажется, он не оценил твои ласки!»

Я поднялся, игнорируя жгучую боль от сотен мелких проколов. Гнев закипал внутри. Я не добился ничего. Я сжег почти сотню лет жизни за эти несколько секунд прыжков и ударов. А он… он просто продолжал идти.

Тот же неторопливый, размеренный шаг. Он даже не смотрел на меня. Его багровые глаза, холодные и полные древней, нечеловеческой насмешки, были зафиксированы на неподвижном теле Дальрена, лежащем впереди.

Каждый его шаг приближал его к цели на несколько метров. Лок уже отпрыгнул от тела, зажав в руке что-то мелкое и темное — артефакт. Ула стояла перед ним, щит наполовину поднят, но в ее позе читалась растерянность.

Вывод сложился в моей голове за секунду: без метки Смерти у меня нет ни единого шанса даже оставить на нем значимую рану. С меткой… шанс появлялся.

Призрачный, крошечный, основанный лишь на моей вере в механику обмена. Но он был. Это был единственный инструмент в моем арсенале, который теоретически мог сработать против такой мощи.

И я понял еще кое-что. Почему он реагировал на меня так вяло. Почему он не раздавил нас сразу, как только появился. Его целью в этом моменте были не мы. Это был Дальрен. Мертвый или умирающий Дальрен.

Король кошмаров шел завершить цикл. Совершить то, ради чего он, возможно, и был создан этим местом. И пока он не выполнит желаемого, мы для него останемся просто помехой, досадным шумом, от которого отмахиваются, но на который не тратят настоящей ярости.

Но если он доберется до тела… если он совершит то, что должен… Эта странная отрешенность, это ритуальное спокойствие с него спадет. Я был в этом почти уверен. И тогда на смену ему придет нечто иное.

— У меня есть способ! — я крикнул, отскакивая от очередного обманчиво неторопливого взмаха когтистой лапы. Воздух свистел, разрезаемый черными кинжалами-пальцами. — Но нужно забрать тело! Тащите его прочь, пока я с ним не разберусь!

Ула стояла рядом с Локом, прикрывая его своим щитом. Ее лицо было гранитной маской, но в глазах, бегавших между мной и приближающимся гигантом, мелькала не растерянность, а холодная готовность действовать. Однако самостоятельно принимать решение она, похоже, не собиралась.

Лок же смотрел на меня так, будто я был не просто идиотом, а самой безумным в этом и без того безумном месте. Его беспокойное лицо исказила гримаса, в которой смешались отвращение, панический страх и злость. Золотистые нити его удачи нервно пульсировали вокруг него, как разорванные провода под напряжением.

— Способ? — он выплюнул слово, и его голос сорвался на визгливую ноту. — Ты окончательно сошел с ума?! Ты только что отскочил от него, как мячик! Я не собираюсь гибнуть здесь из-за твоего внезапного геройского заскока! И тебе не дам!

«Ой-ой, трусишка! — захихикал Шут. – Боится, что его красивое личико помнут!»

«Его реакция логична. Смерти мало кто желает».

Прежде чем я успел что-то сказать, крикнуть, приказать или двинуться, чтобы остановить его, Лок резко наклонился. Золотистые нити вокруг его рук сгустились, вспыхнув ярче, обвивая его запястья и пальцы.

Он схватил безжизненное тело Дальрена и с силой, явно превосходящей его хрупкое телосложение, швырнул его вперед. По высокой дуге прямо навстречу приближающемуся гиганту. Жертва.

Король кошмаров, уже подошедший на десяток метров, даже не замедлил шаг. Его огромная, покрытая скрученной кожей рука метнулась вперед. Он поймал тело Дальрена с легкостью, с какой взрослый ловит брошенный ребенком мяч.

Он не стал разглядывать добычу, не проявил ни торжества, ни любопытства. Он просто поднес ее к своей козлиной пасти, полной иглоподобных зубов, и закинул внутрь. Раздался один-единственный, отвратительно влажный хруст. Потом — тишина. Глотания не было слышно.

Король замер. На мгновение, на один удар сердца. Его огромная фигура, до этого излучавшая лишь холодную, ритуальную целеустремленность, вдруг изменилась.

Пульсация под кожей стала резче, быстрее. Багровые глаза, до этого смотревшие сквозь меня, как сквозь пустое место, сфокусировались. Медленно они повернулись и уставились прямо на меня.

В них была только ярость. Чистая, первобытная, бесконечная ярость, которая, наконец, обрела конкретную цель. Тот, кто помешал, кто шумел, кто пытался оспорить завершение цикла.

Он издал оглушительный, раздирающий уши и разум грохот, от которого задрожала земля под ногами, с деревьев посыпались черные шипы, а воздух сгустился, став вязким и тяжелым. Рука, что до этого лишь отмахивалась, атаковала.

Движение было молниеносным, сокрушительным. Когтистая лапа, каждый палец-кинжал длиной в мой рост, рванулась ко мне, заполняя все поле зрения, все пространство передо мной, не оставляя пустот для уклонения.

Я попытался отпрыгнуть, вжаться в землю, использовать «Быстрый Шаг» — но давление от рева и сама скорость, с которой пространство схлопывалось под этим ударом, были такими, что воздух стал густым, как расплавленный свинец.

Я успел лишь инстинктивно подставить перед собой серп и мысленно объявить шуткой сам удар, его последствия.

Это не помогло. Вернее, помогло ровно настолько, чтобы я не превратился в кровавое облако.

Будто на меня обрушилась целая стена горной породы, летящая со скоростью пушечного ядра. Серп — верный, пропитанный смертью серп — вырвало из моих рук. Я услышал, как трещат кости пальцев и запястья еще до того, как боль добралась до мозга.

Я почувствовал, как трескаются ребра с левой стороны, как плечевая кость правой руки теряет опору, как что-то горячее и липкое заливает спину. Меня отбросило как пустую банку из-под колеса грузовика. Я полетел, кувыркаясь в воздухе, не чувствуя тела, видя лишь мелькание багрового неба и черных ветвей.

Полет закончился ударом о ствол одного из лиц-деревьев, такой силы, что кора дерева разлетелась веером щепок.

Боль, которую я объявил шуткой, все равно прорвалась, как физический факт, как сигнал от разорванных нервов, который уже нельзя игнорировать. Накатила оглушительной, белой волной, угрожая снести сознание.

Я лежал в обломках, и мой разум на каком-то глубинном, отделенном от боли уровне, констатировал простой факт. Я недооценил его. Глупо, непростительно недооценил.

Даже метка Смерти, даже сжигание всех моих оставшихся тысяч лет жизни разом в одном чудовищном порыве… против такой абсолютной мощи этого могло не хватить. Расчеты, которые я строил в уме, рассыпались в прах.

Вот только отказ от идеи убить короля я не мог себе позволить. Этот монстр был сгустком чистейшей, неиссякаемой жизненной силы, океаном энергии, рядом с которым все, что я поглощал до этого, казалось каплей в море.

Я заставил свое избитое, пронизанное болью тело подчиниться. Команда прозвучала внутри, отточенная и безжалостная: треснувшие кости — шутка. Острая боль — шутка. Головокружение от потери крови — шутка.

Когда следующая атака короля — сокрушающий удар копытом, от которого задрожала земля и взметнулся фонтан черной земли — обрушилась точно на то место, где я лежал секунду назад, я уже откатился в сторону, встал на ноги, подхватил серп и сделал первый шаг. Неуверенный, хромающий, но шаг.

Но не в сторону, где находился выход из разлома. Я рванул, по дуге, увлекая его за собой, уводя подальше от Лока и Улы, но и не теряя их из поля зрения. Они были частью плана. Последней, отчаянной частью.

Глава 9

— Лок! Ула! — мой голос прозвучал хрипло, с кровавым хлюпаньем где-то внутри. — Я все равно убью его! И если вы не поможете, то я приведу его к разлому и сдохну там! Мне нужны ваши образы! Ула — полное усиление, все, на что способна! Лок — вся твоя удача, направь ее на меня!

Я прыгнул через поваленное, истекающее смолой дерево, и в тот же миг оттуда, где я только что был, взметнулись вверх обломки и клубы праха — поперечный удар лапой снес несколько стволов, как спички. Воздушная волна швырнула меня вперед, и я приземлился на колено, скользя по мерзкой земле.

— Не буду вас винить, если не получится и я сдохну! — продожил я, резко меняя направление, петляя, чтобы не дать ему разогнаться и накрыть меня одной атакой. — Но если получится, задумайтесь о добыче с такого существа! — я сделал паузу, чтобы вдохнуть обжигающий воздух, — я поделюсь! Разделим все поровну!

Лок, стоявший рядом с Улой, бледный и перемазанный сажей, выругался так грязно и громко, что даже на фоне адского рева и гула разрушения это было отчетливо слышно.

— Ты конченый, безнадежный, одержимый идиот! — закричал он, и в его глазах горела настоящая ярость. — Он тебя в пыль сотрет, и нас за тобой! Ты даже не ранил его!

Но в его голосе я уловил также и сомнение. Алчность. Предложение добычи с короля кошмаров — это было нечто, лежащее за гранью любых его расчетов, его понятий о риске и выгоде. Это был приз, ради которого можно было пойти ва-банк.

Ула же просто посмотрела на меня несколько секунд, а потом резко, без колебаний кивнула.

— Хорошо.

Она схватила Лока за запястье и они рванули вперед. По более широкой дуге, стараясь выйти на мой фланг. Король, увидев движение двух новых целей, на мгновение замедлил свой неумолимый шаг. Его багровый взгляд дрогнул, метнулся от меня к ним и обратно.

Секундное замешательство. Я использовал это, резко рванув в их сторону.

Когда они оказались примерно в двадцати метрах, Ула вытянула ко мне свободную руку, пальцы были растопырены в жестком жесте. Я не увидел ничего, но почувствовал. Теплая, плотная нить энергии потянулась от ее ладони ко мне.

Она вошла в грудь, чуть левее сердца, и разлилась по телу жидким теплом. Это был не прилив мощи Шута или ярости Смерти. Это было иное. Уверенность. Связь. Второй образ Влюбленного — усиление союзников, на этот раз на полную мощь, без какой-либо экономии.

Моя усталость отступила еще на шаг, боль притупилась, мышцы наполнились новой, не моей, но послушной и готовой к работе энергией.

Лок, со своей стороны, вцепившись пальцами в собственные виски так, что кожа побелела, зажмурился. Его глаза закатились, на лбу выступили синие вены.

И я внезапно почувствовал странное, иррациональное ощущение в груди. Не знание. Уверенность. Вера в то, что мой следующий шаг не поскользнется на скользком корне, что удар серпа, когда я его нанесу, найдет самую мягкую точку, что я за долю секунды до удара увижу путь для уклонения.

Это было похоже на то, как если бы мир вокруг меня, этот проклятый, искаженный мир, слегка, почти неуловимо, наклонился в мою пользу. Направленная, сфокусированная удача. Хрупкая, ненадежная, но реальная.

Этого было достаточно. Больше ждать было нечего.

Я перестал убегать. Я резко затормозил, развернулся на пятках, и земля под ногами взметнулась черным веером. Я встал лицом к надвигающемуся исполину. Его рев, полный ненависти и презрения, обрушился на меня физической волной. Я принял его, не дрогнув.

Внутри, в ледяной, беззвучной бездне Истока Смерти, я обратился ко второму ее образу. Метка.

Но не так, как раньше. Не с расчетом, не с оглядкой на резерв. Это был прыжок в бездну с полной самоотдачей. Я мысленно простер руку к самой сердцевине того резервуара, что копился убийствами огров, туземцев, всех, чью жизнь я забрал.

У меня сейчас была пара десятков тысяч лет. Я не стал дозировать, не стал оставлять себе ни дня про запас на случай провала. Я взял все. До последнего дня, до последнего часа.

Я вложил в формирование метки всю эту колоссальную массу жизни, всю свою накопленную «платежеспособность». Если я провалюсь, если не выполню условий… я все равно умру здесь и сейчас, сожженный изнутри собственной силой, обращенной против меня.

Невидимая, но невероятно тяжелая и холодная связь протянулась от самой сердцевины моего существа к той пульсирующей, почти бесконечной жизненной нити, что была сердцем короля кошмаров. Метка легла.

Цена была уплачена вперед. Теперь у меня было несколько минут, чтобы выполнить свою часть договора.

Мое тело перестало быть моим. Оно стало тонкой, хрупкой оболочкой, в которой бушевала и кипела невероятная сила, странным, почти противоестественным образом подчинявшаяся моей воле.

Хаотичный, ядовито-пестрый вихрь Шута, холодная, безмолвная черная бездна Смерти, теплый, уверенный алый поток усиления от Улы и та золотая удача, которую накачивал в меня Лок, — все это смешалось.

Энергия не просто текла по каналам — она переполняла их, выплескивалась за пределы, жгла кожу изнутри, угрожая в любой момент разорвать эту оболочку из плоти и костей, как перегретый котел.

И в самый пик этого давления, произошло нечто, чего я не ожидал и не планировал. Бушующий внутри меня вихрь начал… сжиматься. Самоуплотняться.

Как если бы сама сила, достигнув критической точки, обрела внутренний порядок, подчинилась неведомому закону равновесия. Давление изнутри не исчезло — оно сконцентрировалось, стало плотным, тяжелым, инертным.

Это не ослабило меня. Напротив. Каждый мускул, каждая связка, каждый нерв теперь был натянут до предела этой новой, сфокусированной мощью. Я не стал сильнее в смысле грубой силы, но движения, которые раньше требовали усилия, стали просто мыслью.

Левая лапа короля кошмаров, каждый коготь-кинжал длиной в мой рост, прочертила по земле глубокую борозду и понеслась ко мне. Даже в моем ускоренном, растянутом восприятии времени она была размытой, дрожащей полосой, искажающей воздух.

Инстинкт кричал: увернуться, откатиться, использовать Быстрый Шаг. Но тело, переполненное этой новой, стабилизировавшейся мощью, отреагировало иначе.

Мой серп сам рванулся навстречу удару. Я не блокировал — даже сейчас это было бы самоубийством. Я направил лезвие под острым углом, встречая когтистую лапу по касательной, с целью отвести, сбить с траектории, как фехтовальщик парирует удар более тяжелого меча.

Соприкосновение ощущалось как столкновение с движущейся крепостной стеной. Оглушительный лязг, звон разрываемого воздуха и скрежет, от которого задрожали кости.

Дикая, рвущая боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча, однако удар отклонился. Лапа короля, встретив неожиданное, упругое сопротивление там, где его не должно было быть, дрогнула и чиркнула мимо, вонзив черные когти в землю в полуметре от меня, вырвав и швырнув в воздух глыбу грунта и корней.

Я отпрыгнул назад, тряся онемевшей, гудящей рукой. Даже с этой новой силой принимать его удары в лоб было чистым безумием. Я не был танком, как Ула. Моим преимуществом были скорость и точность.

И я не собирался его игнорировать. Быстрый Шаг был теперь не техникой, а естественным продолжением мысли. Я исчезал с одного места и появлялся на другом, используя еще не рухнувшие обломки деревьев, кочки, даже кромки его же свежих воронок как трамплины для молниеносных рывков.

Когда Быстрого Шага оказывалось недостаточно, я сжимал лежащую в кармане фигурку лисы. Щемящее, неприятное ощущение сжатия в груди, мгновенный, но значительный расход Арканы — и мир на миг пропадал.

Я растворялся в воздухе, чтобы материализоваться у него за спиной, на самом гребне падающего ствола. Оттолкнувшись от него, я совершал прыжок, серп нацеливался в место соединения его плеча с шеей — туда, где под скрученной кожей могла проходить артерия или нервный узел.

Он пытался сбить меня, как назойливого овода. Но я снова активировал фигурку. Еще один рывок Арканы, еще одно мимолетное исчезновение. Я материализовывался выше, в пустом, задымленном воздухе прямо над ним.

Используя Быстрый Шаг уже в падении, я бросал себя вниз, как копье, всем телом, с серпом, вытянутым вперед. Удар Арканы на лезвии гудел, превращая его в жало гигантской осы.

Мои удары оставляли на теле исполина глубокие, дымящиеся раны, но он не падал. Через маску я видел, как его жизненная нить — тот океан энергии — лишь слегка колебалась, будто от ряби на поверхности.

Правда, из опыта с обычными кошмарами я знал — у них не было одного места, вроде сердца или мозга, удар в которое означал бы смерть. Они были сгустками злой воли, и чтобы уничтожить их, нужно было нанести достаточно урона, продолжать рассеивать эту волю, пока их сущность не распадется сама собой. Голова, шея, область груди — атаки туда были эффективнее, вызывали больше реакции, но не более.

Так что я не отчаивался и не сбавлял темпа. Каждый уворот от смертоносной лапы, каждый прыжок с использованием фигурки лисы или Быстрый Шаг заканчивался новым глубоким порезом на его конечностях или корпусе, новой черной воронкой от сконцентрированной «Огненной Ладони» на его корявой, пульсирующей коже.

И пока я рубил и жег, внутри меня продолжало происходило нечто странное и новое. Та бешеная энергия не просто уплотнялась — она застыла. Полностью. Абсолютно.

Будто гигантский, раскрученный до безумия маховик вдруг замер в идеальной, незыблемой неподвижности посреди бури. Это была не пустота и не истощение. Это была невероятная, давящая плотность. Ощущение, будто вся воздействующая на меня Аркана сжалась в идеальную, абсолютно твердую сферу где-то в самом центре моего существа, в точке между Истоками.

Она не текла, не пульсировала, не дрожала. Она просто была. Твердая, холодная, невероятно тяжелая. И от этой тяжести, от этой немой неподвижности, исходила новая сила — стабильная, неумолимая, фундаментальная.

Я знал, на что это было максимально похоже. Закалка. Путь к третьей форме. Энергия начала самопроизвольно уплотняться, переходить в то самое качественно иное состояние. Но до настоящей, завершенной закалки, до полноценного перехода на третью форму было как до той самой багровой луны — далеко и смертельно опасно.

В пылу этого боя я точно не смогу пройти весь путь. Сейчас нужно было выжить. Все остальное — потом. И, надо сказать, на пути к выживанию, точнее, к убийству короля кошмаров, я делал немалые успехи.

Чудовище истекая черной, маслянистой жижей из десятков ран, казалось, достигло предела своего терпения. Король перестал пытаться бить меня лапами и копытами, отступил на один шаг, его огромная грудь, покрытая шрамами и воронками, вздыбилась, набирая воздух. Раскрыл пасть.

Это явно был не обычный рев. Его козлиная морда растянулась до невозможного, обнажая ряды игольчатых зубов и бездонную, мертвенную черноту глотки. И из этой черноты, раньше чем раздался какой-либо звук, на меня пахнуло таким леденящим душу холодом, что волосы на затылке встали дыбом.

«Смертельная угроза. Срочно что-то сделай!»

В памяти, холодной и четкой, всплыло описание «Крика Дальрена» из библиотечного свитка. Атака, сочетающая физическую ударную волну, разрушительный, резонирующий звук и вложенный в него вселяющий парализующий ужас.

Если этот монстр способен на подобное… От звука, от волны, бьющей по площади, не увернуться. Фигурка лисы могла переместить меня, но куда? Если его «крик» накроет все поле боя, все, что я смогу — это отодвинуть свою смерть на долю секунды.

Если это правда будет Крик, то будет очень, очень больно.

— Бегите! — мой крик вырвался хриплым, порванным звуком, пока король еще только набирал воздух в свою разверстую, бездонную пасть.

Это было все, что я успел. Дальше думать о других было некогда.

Во-первых, ударная волна и звук. Я выбросил две мысленные команды, отточенные до автоматизма. Слух — шутка. Упругость воздуха вокруг моего тела — шутка. Пусть физический удар пройдет сквозь меня, как сквозь призрак, не передавая разрушительных колебаний костям и внутренностям. Это могло спасти от мгновенного разрыва.

А для психики, для того вселяющего ужаса… в памяти всплыла свежеприобретенная, еще не опробованная схема. «Мрачный Жнец». Техника, созданная, чтобы парализовать волю противника страхом.

Я не стал направлять ее вовне. Я развернул внутрь, сплел из ее энергии грубый, но плотный барьер в собственном разуме, щит из того же леденящего ужаса, который должен был атаковать. Примитивная оборона, но лучшего у меня не было.

«О, как оригинально!»

Ответить я не успел.

Это не было ни воем, ни ревом. Это был Крик в самом чистом, самом разрушительном смысле. Физическая волна ударила первой. Меня оторвало от земли и понесло назад, как сухой лист в урагане. Мир превратился в бешеное мелькание багрового неба, черной земли, летящих мимо обломков деревьев.

Я врезался спиной во что-то твердое. Раздался глухой, влажный хруст — моего тела или дерева подо мной, я не сразу понял. В ушах, несмотря на отмену слуха, зазвенела пронзительная тишина, а в груди что-то горячее и острое сместилось.

Но в тысячу раз хуже была психическая атака. Даже через импровизированный барьер «Мрачного Жнеца» в мое сознание ворвалось нечто чужое, огромное и черное.

Чистая, неразбавленная эмоция — всепоглощающий, парализующий ужас, замешанный на отчаянии и невыразимой боли самого Дальрена, умноженный в тысячу раз силой монстра.

Мой психический щит треснул, заскрипел, но, к моему удивлению, не рассыпался. Он выдержал, хоть и ценою чудовищного давления. Я не впал в панику, не начал биться в конвульсиях. Я просто лежал, прижатый к ободранному стволу, оглушенный, чувствуя, как по лицу течет что-то теплое и соленое — кровь из носа и ушей.

Сознание плавало, но цеплялось за реальность.

Я с усилием повернул голову. Лок и Ула не успели далеко убежать. Они лежали в стороне, содрогаясь в тихих, сдавленных конвульсиях, словно в эпилептическом припадке.

Их лица, видимые в просветах между подергиваниями, были искажены нечеловеческими гримасами чистого, неконтролируемого кошмара. Слюна стекала по подбородку Лока, глаза Улы были закачены, полны слез и немого вопля.

Они были живы, но выведены из строя полностью. Их разумы были в другом месте, в аду, который только что создал король.

«Ну вот, игрушки сломались, — слабо прошептал Шут, его голос звучал очень далеко. — Теперь ты один. Как всегда».

Затем мой взгляд перешел на короля кошмаров.

Он больше не стоял. Он опустился на колени, его огромное тело, прежде незыблемое как скала, теперь тряслось мелкой, беспомощной дрожью.

Из его развороченной пасти, из ушей, из пустых теперь глазниц сочился густой, черный дым, который стелился по земле, как жидкость. Использование Крика, этой чудовищной, всесокрушающей силы, истощило его дотла, выжгло изнутри.

Теперь он был слаб. Уязвим. Поразительно уязвим. Его жизненная нить, которую я видел через маску, не иссякла, но потускнела, стала тонкой и рваной.

Встать. Надо было встать сейчас, пока эта слабость не прошла. Мое тело не слушалось, каждое движение, каждый сигнал от мозга к мышцам отзывался огненной волной протеста.

Я снова обратился внутрь, к последним резервам воли. Неспособность двигаться — шутка. Это сработало, но как-то коряво, с чудовищной задержкой. Мышцы отвечали медленно, будто к каждой конечности были привязаны пудовые гири из свинца.

Но я поднялся. Сначала перекатился на бок, встал на четвереньки, опираясь на менее поврежденную руку. Потом, с хриплым стоном, который я тут же подавил, — на ноги. Мир качнулся, потемнел на краях, но я устоял.

Мой серп валялся неподалеку, наполовину засыпанный землей. Я дополз до него, протянул руку. Пальцы, синие и опухшие, едва сгибались, но обхватили рукоять.

Знакомый холод металла, резонирующий с Истоком Смерти, придал слабый импульс ясности. Потом левой, трясущейся рукой я достал из кармана фигурку лисы. Артефакт был теплым, почти горячим. Один последний прыжок.

Я сжал ее в кулаке и активировал. Мир сплющился, сжался в точку, и я оказался в пяти метрах от склонившейся, дымящейся головы короля. Его челюсть была разворочена, видимо, обратной силой его же Крика, обнажая окровавленную, пористую кость и клочья черных тканей.

Подпрыгнул, насколько позволяли остатки сил, и вонзил серп глубоко в край этой зияющей раны, чтобы зацепиться. Острая боль в плече напомнила о переломе, но я проигнорировал ее. Подтянулся, закинул ногу на край его сломанной челюсти, взобрался выше, на уровень пустых, дымящихся глазниц.

Его багровые глаза, теперь тусклые и окончательно потухшие, смотрели в никуда, сквозь меня, сквозь этот мир. Он даже не пошевелился, не попытался стряхнуть меня.

Занес серп, держа его обеими руками, и с силой, на которую еще был способен, вонзил его прямо в правую глазницу. Лезвие вошло с глухим, влажным хрустом, будто проламывало скорлупу и густую желеобразную массу внутри.

Черная, холодная жидкость брызнула мне на руку и лицо, едкая и противная. Король лишь слабо, почти незаметно дернулся всем телом, как огромная рыба на крючке.

Я вырвал лезвие, к которому прилипли клочья чего-то темного, и тут же, не теряя темпа, ударил в левую глазницу. Еще один хруст, более сухой. Тело подо мной обмякло окончательно, огромная голова бессильно опустилась и начала дефомироваться.

Я спрыгнул на землю, едва удерживая равновесие, и отшатнулся на несколько шагов, чтобы не попасть под падающие останки. Но падать было нечему.

Я наблюдал, как тело короля кошмаров начинает терять форму. Оно расползалось, как дым, таяло на глазах, начиная с краев. Плоть превращалась в клубящуюся черную пелену, которая через несколько секунд рассеялась в красном, больном воздухе кошмарного леса, будто ее и не было.

На месте, где секунду назад растворилась последняя частица короля кошмаров, остались лежать три предмета.

Череп — не тот массивный, козлиный, а более человеческих пропорций, хотя и размером с бочонок, удлиненный, с тяжелыми надбровными дугами и зачатками рогов на теменных костях.

Алая сфера размером с мой кулак, покрытая пульсирующими, будто живыми, темными узорами, от долгого взгляда на которые в глазах начинало рябить.

И маленькая, в ладонь величиной, фигурка из темного, отполированного до зеркального блеска дерева — человек, застывший в позе немого, запечатленного навеки крика, точная, до мельчайших складок на лохмотьях, копия Дальрена.

Но у меня не было ни секунды, чтобы разглядывать трофеи. Потому что оно началось в тот же миг, как исчез последний клубок дыма.

Это был взрыв изнутри. Тихий, беззвучный, но от этого не менее чудовищный. Океан чужой жизни ворвался в меня. Сотни тысяч лет существования, насыщенных безумием, страхом и ненавистью.

Возможно, их было даже больше. Цифры потеряли смысл. Она хлынула мой собственный резервуар жизненной силы и переполнила его за долю секунды, как ручей не может вместить в себя внезапное море.

Излишки тут же начали сами собой, без моего сознательного участия, превращаться в чистую Аркану Смерти и вливаться в Исток. Но и этого было недостаточно, чтобы ее сдержать, так что следующим этапом она начала вытекать в тело.

Вот только процесс был слишком быстрым, слишком неконтролируемым. Если раньше, в пылу боя, я ощутил начало стабилизации как плотную, тяжелую сферу, то теперь меня затапливало цунами, сносящее все на своем пути.

Боль была уже какой-то метафизической, ощущением, что сама ткань моей сущности, границы между «мной» и «не-мной», трещат по швам. Я услышал внутренний хруст — не костей, а чего-то более фундаментального.

«Ой-ой-ой! — взвизгнул Шут, и его голос прозвучал искаженно, будто из-под толщи воды. — Кажется, мы переели! Лопнем, как жаба, которую надули через соломинку в жопе! Весело!»

Мой собственный запас жизни, те несколько тысяч лет, что я копил убийствами, казались теперь жалкой лужей перед этим бушующим, бездонным морем. Я не был рассчитан на такой объем.

А значит, мне надо было его немедленно израсходовать. Использовать весь этот бешеный, разрушительный поток не на расширение сосуда — на его переплавку. Направить всю эту мощь на то, чтобы совершить то, что по всем канонам должно было занять месяцы или годы осторожной, кропотливой работы — насыщение, закалку, переход на третью форму.

Прямо здесь. Сейчас.

Глава 10

Это был безумный, беспрецедентный риск. Все, что я читал, говорило: процесс закалки — тонкий, постепенный, требующий абсолютного контроля и времени. Сбросить в него всю энергию разом — все равно что пытаться выковать меч, обрушив на заготовку гору.

Шансы были ничтожны. Но другого выбора не было. Оставить эту энергию внутри — означало гарантированно разорваться на атомы через считанные секунды.

Я опустился на колени, затем сел на холодную, выжженную землю, скрестив ноги, как монах для медитации. Закрыл глаза, отбросив все постороннее — глухую боль, нарастающий шум в ушах, далекие стоны Лока, пытавшегося прийти в себя, тихие всхлипы Улы.

Собрал всю свою волю, всю свою ярость, всю свою жажду жизни и мести, и обратился внутрь, к тому бушующему океану чужеродной Арканы Смерти, что угрожал мне гибелью.

Вместо того чтобы пытаться сдержать его я сделал обратное. Мысленно распахнул все шлюзы, снял все предохранители. Взял этот слепой, неудержимый поток и направил его вовнутрь, в тот едва начавшийся процесса закалки, в ту самую плотную, едва сформировавшуюся сферу неподвижной энергии, что возникла в бою.

Не просто позволил ему течь по каналам, а заставлял пропитывать каждую клетку, каждую молекулу плоти, уплотнять ее, менять самую суть материи, из которой я состоял. Это была закалка тела в ее самом грубом, самом прямом виде. Одновременно я направил часть этого неистового потока в собственный разум, пытаясь сжать и укрепить само сознание под этим чудовищным давлением. И основную, самую большую массу энергии — в Истоки, пытаясь не просто наполнить их, а остановить циркуляцию, заморозить, превратить в абсолютно инертные, неподвижные кристаллы силы.

При этом я открыл канал между Истоками, и пустил половину черной, инертной энергии Смерти через пылающий, хаотичный Исток Шута, чтобы преобразовать ее в соответствующую Аркану. И тут же начал параллельный процесс закалки тела, разума и энергии уже этой новой Арканой.

Я создавал два параллельных, переплетающихся, взаимоусиливающих потока закалки внутри одного тела и одного сознания. Два молота, бьющих по одной наковальне.

«Безумец!» — прошипел Шут, и его голос теперь звучал даже почти что с уважением.

Боль была, но она стала фоновым шумом, далеким гулом, как шум водопада за стеной. Гораздо хуже, невыносимее было ощущение распирания. Не в одном месте, а везде одновременно.

Будто моя кожа была тонкой пленкой, которую продолжали раздувать изнутри мощными насосами. Будто череп вот-вот лопнет по швам от чудовищного внутреннего давления.

Мускулы ныли не от усталости, а от неестественной, не принадлежащей живой плоти плотности, кости скрипели и стонали, принимая не предназначенную для них нагрузку. Я чувствовал, как под кожей на руках, на груди, на лице вздуваются и пульсируют вены.

Для перехода на третью форму требовалось поддерживать состояние полной закалки — устойчивой, неподвижной, кристаллизованной энергии — не менее суток непрерывно. Постепенно, шаг за шагом, позволяя телу и разуму адаптироваться.

Но у меня не было суток. У меня был океан украденной энергии, который физически не помещался внутрь и угрожал взрывом.

Я не выдерживал состояние закалки — я вбивал его в себя, используя неиссякаемый поток как молот и одновременно как гвоздь, чтобы мгновенно достичь той плотности и стабильности, на формирование которой другим Сеферам требовались месяцы кропотливого труда.

Я чувствовал, как процесс движется, как он набирает необратимую скорость. Закалка тела под воздействием Арканы Смерти, самой инертной и тяжелой, шла быстрее, так как началась раньше.

Я ощущал, как она приближается к некому невидимому порогу, за которым должно было произойти качественное изменение, первый, самый важный этап перехода. Но я сжал мысленные зубы и вставил клин. Сознательно, усилием воли, притормозил завершение этой стадии, не дал процессу закончиться только для одной из сил.

Вместо этого я усилил накачку через Исток Шута, выравнивая объемы. Два потока — черный, бездонный и тяжелый, и пестрый и хаотичный — должны были достичь критической точки одновременно.

Все должно было быть сбалансировано. Мое существо должно было измениться целиком, под воздействием обеих сущностей, а не одной.

И когда давление двух энергий внутри меня сравнялось, когда оба потока закалки достигли пика, я отпустил тормоза. Перестал сопротивляться. Позволил тому двойному прессу невероятной силы сделать последний, решающий шаг.

Дрожь началась с кончиков пальцев и почти моментально охватила все тело. Это была не мелкая, нервная дрожь — это были глубокие, судорожные конвульсии, будто внутри меня, в каждой клетке, бились два титана, и земля подо мной была полем их битвы.

С одной стороны, закалка Арканой Смерти. Ее природа требовала абсолютной стабильности, незыблемости, вечного покоя. Мое тело в ответ на это начало усыхать, стремительно терять влагу, уплотняться, будто под прессом в тысячу атмосфер.

Я чувствовал, как мышцы на руках, ногах, спине становятся твердыми и неподвижными, как гранитные валуны. Кожа натягивалась на выступающих скулах, ключицах, ребрах, превращаясь в тонкий, почти прозрачный пергамент.

Это было чувство окаменения, медленного, неумолимого превращения в холодный, безжизненный идол. Дыхание стало тяжелым, каждое расширение грудной клетки давалось с усилием, будто она была закована в стальной корсет.

«Прекрасно, — прошептал голос Смерти, и в его беззвучном шепоте слышалось холодное удовлетворение. — Стабильность. Постоянство. Основа, которая не подведет».

С другой стороны, закалка Арканой Шута. Ее суть была полной, абсолютной противоположностью — хаосом, бесконечной изменчивостью, отрицанием любой формы и постоянства. Мои ткани в ответ на это начали бешеную, хаотичную вибрацию.

Мышцы то раздувались, наполняясь кровью и энергией до состояния тугого шара, то мгновенно сжимались, становясь тонкими и жилистыми, меняя плотность и объем с безумной, не поддающейся отслеживанию скоростью.

Внутри что-то перетекало, смещалось — органы меняли положение, кости искривлялись, а затем с хрустом возвращались на место. Это было ощущение кипения, распада на молекулы и абсурдного собирания обратно в подобие человеческой формы.

«Двигайся! Изменяйся! Не дай ему заморозить нас! — визжал Шут, и его голос вторил безумной пляске внутри меня. - Скучно быть камнем! Будь водой, будь огнем, будь всем и ничем!»

Два процесса, две фундаментальные силы, столкнулись во мне лоб в лоб. Усыхающая, каменеющая плоть Смерти встречала хаотичную, пульсирующую трансформацию Шута. Они не сливались в гармонии. Они боролись.

Усыхание усиливалось, пытаясь заморозить, остановить бешеную вибрацию. Вибрация учащалась, наращивая темп, пытаясь разорвать окаменевшие изнутри ткани.

Они вцепились друг в друга, как два зверя, и начали расти и усиливаться по спирали, пытаясь одолеть противника, но не думая о носителе. Мое тело было полем боя, которое рвали на части обе армии.

Это принесло боль. Настоящую первозданную боль, которую я уже не мог объявить шуткой, потому что все мое внимание, вся воля, все ресурсы сознания были брошены на одно — на управление этими процессами.

На поддержание хрупкого, невозможного баланса. На то, чтобы не дать стороне Шута разорвать меня на клочки, а стороне Смерти — превратить в бездвижную статую, которая рассыплется при первом же дуновении ветра.

Я стиснул зубы так сильно, что эмаль затрещала, и во рту появился вкус крови. В глазах потемнело. Мысли спутались, поплыли в кровавом тумане. Но одна мысль прорвалась сквозь адское пламя, как ледяная игла: месть.

Тот, кто отнял все. Тот, ради уничтожения которого я прошел через пустыню, через боль, через предательство, через этот проклятый разлом. Его лицо, его имя, которых я еще не знал, но которое обязательно узнаю.

Этот образ стал якорем в бушующем море агонии. Я цеплялся за него. Каждая секунда этой немыслимой пытки была платой за будущую месть. Это было не страдание. Это была цена.

И через время, которое я не мог измерить — минуты, часы, может, всего лишь мгновения — все изменилось. Два бешено раскручивающихся, взаимоуничтожающих процесса, так и не сумев подавить друг друга, достигли некоего предела, пика напряжения.

И вместо того чтобы разорвать меня, как перегретый котел, они… растворились. Вошли в состояние хрупкого, неустойчивого, но работающего равновесия, сосуществования.

Усыхание остановилось, оставив тело невероятно плотным, прочным, как титановый сплав, но не хрупким, не сухим. Хаотичная вибрация затихла, оставив после себя странную, почти эластичную податливость в глубине тканей. Я стал одновременно камнем и водой. Постоянным и изменчивым.

Боль отступила, сменившись оглушительной, звенящей во всем теле пустотой и новым, совершенно незнакомым ощущением.

Тело стало другим. Сильнее. Гораздо сильнее. Каждый мускул теперь ощущался как отдельный, идеально отлаженный механизм, трос из титана, каждое потенциальное движение обещало сокрушительную мощь.

Но проверять это, тестировать новые пределы, было некогда. Не было ни секунды.

Потому что как только закалка тела завершилась, наступила очередь следующего этапа. Внутри, в самих Истоках, те бушующие океаны Арканы, что я насильно вогнал в себя и которые не нашли выхода во внешний мир, начали новое движение. Теперь им предстояло закалить сами Истоки.

Для этого требовалось остановить бесконечную циркуляцию Арканы. Сжать, заморозить, сделать абсолютно неподвижной, инертной, превратить бурлящие потоки в идеальные, застывшие кристаллы силы.

Черная, бездонная пучина Смерти и пестрый калейдоскоп Шута давили изнутри на стенки вместилищ, пытаясь разорвать их, несмотря на то, что я держал канал связи с внешним миром широко распахнутым. Энергия, рожденная из жизни короля, продолжала прибывать, уплотняясь, как газ под прессом, превращаясь в нечто среднее между жидкостью и твердым телом.

Тут боль была иной. Это была тихая, пронизывающая до самых основ агония, будто кто-то брал самые тонкие, невидимые нити моей души, самой сущности, связывающей меня с Арканой, и медленно, методично вытягивал их, завязывая в тугие узлы.

Но странным образом, после кошмара с телом, это оказалось… проще. Не легко — боль оставалась адской, выворачивающей душу наизнанку. Но процесс шел, и я мог его отслеживать, управлять им.

Возможно, потому что закалка Истоков Шута и Смерти шла не вместе, в одной точке, а по отдельности. Два параллельных, но изолированных процесса в двух разных, хотя и связанных, резервуарах. Не было того ужасного противостояния, той войны усыхания и хаоса, что разрывала мою плоть.

Здесь каждый Исток закалялся сам по себе, по своим внутренним, фундаментальным правилам.

Черная энергия Смерти застывала слоями, превращаясь в абсолютно инертную, тяжелую, как нейтронная звезда, глыбу. Пестрая энергия Шута замирала в состоянии бесконечного, застывшего на пике взрыва, отрицающего сами идеи движения и покоя одновременно.

Я продолжал цепляться за единственную мысль, что прорывалась сквозь всю боль: месть. Это был мой компас в этом хаосе преображения, единственная постоянная величина в меняющемся уравнении моего существа.

И процесс пошел, набирая скорость. Я чувствовал, как Истоки, достигнув предела плотности Арканы внутри, чтобы вместить в себя больше энергии, начинают медленно расширяться.

Их вместимость росла, а вместе с ней росли и каналы, связывающие меня с внешним миром. Они становились шире, прочнее, их стенки уплотнялись, превращаясь в магистрали, способные выдержать любой напор.

Боль постепенно стихла, сменившись новым, странным, почти пугающим ощущением пустоты и одновременно невероятной, сконцентрированной мощи. Энергия в Истоках все еще была и ее было больше, чем когда-либо. Но из-за того, что объемы Истоков выросли, остаток Арканы в них, даже превышавший прошлые пределы, казался чем-то незначительным.

Две из трех закалок были пройдены. Осталась последняя — закалка разума.

Я открыл глаза — или мне просто показалось, что я их открыл. Посмотрел внутрь себя. Не на тело, не на Истоки. На то, что было моим сознанием. На ту площадку, где жили мысли, решения, воспоминания.

И на двух вечных, незваных, но ставших родными пассажиров: хаотичного, насмешливого, непредсказуемого Шута и немногословного, фаталистичного, рассчетливого Смерть.

Они были частью меня. Больше, чем частью — они были фундаментом, на котором стояла вся моя сила.

И я совершенно не был уверен, что с ними будет происходить в процессе закалки разума. Как закалить то, что по своей сути является воплощенной шизофренией? Как сделать устойчивым сознание, которое по определению несет в себе хаос одного и абсолютный, вечный покой другого?

Не будет ли это подобно тому кошмару, что происходил с телом — страшной, разрушительной войной двух противоположностей прямо внутри моего черепа, в святая святых, где рождалось само «Я»?

«О, закалить нас? — прошептал Шут, и его голос теперь звучал не извне, а из самой сердцевины моих мыслей, как будто это была моя собственная идея. — Как интересно! Сделать мой безумный танец… вечным? Или запереть его в клетку?»

«Разум — инструмент. Инструмент должен быть надежным и остро отточенным. Иначе никак».

Я не знал, что будет. И эта неизвестность пугала меня куда больше, чем любая физическая боль от ломающихся костей или разрывающихся каналов. Потому что если что-то пойдет не так здесь, на этом этапе, я потеряю себя.

Вот только отступать было некуда. Процесс уже шел, запущенный общей инерцией перехода. Я мог только наблюдать и направлять. И надеяться, что фундамент, который заложил, выдержит и эту последнюю переплавку.

Сдерживание, которое я держал все это время последним усилием воли, рухнуло. И две Арканы, уже пропитавшие мое тело, хлынули внутрь разума с новой, ничем не ограниченной, чудовищной силой.

Мой разум погрузился в хаос, по сравнению с которым предыдущая боль была лишь легким недомоганием. Это не было похоже на физическое страдание или давление энергии на органы.

Это была полная, тотальная дезориентация. Мысли, чувства, воспоминания, образы — все смешалось в бешеном, неконтролируемом водовороте, который вырывал из меня самое понятие «Я».

Безудержный, истерический, рвущий глотку смех Шута заполнил все. Все, что я знал, весь мой мир, моя жизнь, моя боль — все это превращалось в одну гигантскую, глупую, пошлую шутку.

Зачем мстить? Смотри! Ты сражаешься, страдаешь, рвешься к чему-то, а ведь это просто спектакль! Гротескный фарс для чьего-то развлечения! Посмотри на себя! На этот комичный ужас! Ха-ха-ха-ХА!

— Расслабься, дурачок! — визжал голос. — Вселенная — клоун, а ты — его любимая погремушка! Трясись, звякай, а потом сломайся! Это же так весело!

Ледяное, абсолютно безмолвное, всепоглощающее безразличие Смерти. Оно пришло не звуком, а тишиной, которая пожрала смех.

Все кончится. Все умрет. Ты умрешь. Они умерли. Тот, кого ты ищешь, умрет. Солнце погаснет, миры рассыплются в пыль. Разве это не прекрасно? Не изящно?

Борьба — это судорога. Страсть — ошибка.

Покой. Небытие. Зачем бороться против единственной истины? Зачем цепляться за то, что все равно исчезнет?

— Зачем? Ты — временная аномалия. Боль — сигнал о нарушении порядка. Прекрати нарушать порядок. Прекрати.

Мысли, вернее, их обрывки, сменяли друг друга с такой скоростью, что я начал терять границы, ощущение собственных краев. Где заканчивался Ян, с его болью, его гневом, его памятью, и начинался этот вечный, насмешливый хаос Шута? Где кончалась моя собственная воля, мое желание жить, и начиналось это фаталистичное, убаюкивающее принятие Смерти?

Я попытался ухватиться, найти хоть что-то твердое в этом шторме. Единственную постоянную, которая вела меня сквозь все. Месть. Холодное, яростное пламя, до сих пор согревавшее меня в ледяной пустыне.

Но мысль о мести, едва родившись в кипящем котле сознания, была мгновенно искажена, извращена, перемолота.

Мстить? МСТИТЬ? А что, если тот, кого ты ищешь, уже умер от смеха, узнав, как ты тут корчишься? Или если вся эта «Жатва», вся твоя трагедия — просто чья-то дурная, затянувшаяся шутка? Ты мстишь шутке? Ха! Ты и есть шутка, которая пытается мстить!

Ты убьешь его. И тогда что? Ты останешься один в этой тишине. С пустыми руками и пустой душой. И тогда ты тоже умрешь. От времени, от раны, от скуки. Все равно. Все тленно. Его смерть ничего не изменит. Она лишь подтвердит закон. Все кончается. Все.

Они ломали ее, мою месть. Они превращали ее из раскаленного стержня в абстракцию, в пустой звук, в бессмысленный жест. Она рассыпалась в прах под двойным натиском фундаментальных сил, которые оспаривали саму ее необходимость, саму ее суть.

Зачем мстить, если все нереально? Зачем мстить, если все бессмысленно?

Я тонул. Мое сознание, лишенное последнего якоря, начало расползаться, растворяться в этом безумном, вечном дуэте безумия и покоя. Еще немного — и от «Я», от Яна, не останется ничего. Только вечный, бессмысленный спор двух принципов в пустом, бесчувственном сосуде.

И тогда, из самой глубины этого хаоса, со дна, куда было сброшено все, что не имело отношения к борьбе и выживанию, всплыло воспоминание.

Холодный, едкий камень руин Тихой Луны под спиной. Черная пустота в груди вместо сердца. И голос. Не мой внутренний голос Смерти, а Тот, внешний, древний, безликий, что говорил со мной тогда, на грани.

Предложение. Четкое, ясное. Отказаться от мести. Отказаться от всего этого пути. В обмен на перерождение. Чистый лист. Новая жизнь, без этой боли, без этой памяти, без этого груза. Шанс начать все заново.

Тогда я ответил: «Нет».

Но если МНЕ предложили перерождение… значит, оно было возможно? Не только как перенос души из моего старого мира в этот. Здесь и сейчас, в правилах этого мира, возможно?

Значит, оно возможно для них? Для моей жены? Для ее родителей? Для нерожденного ребенка, который даже не успел получить имя?

Я отказался от своего шанса. Я предпочел путь разрушения. Но их души могли получить этот шанс. Они могли не исчезнуть навсегда. Они могли переродиться. В новых телах. В новых жизнях. Далекие. Чужие. Ничего не помнящие о прошлом, о нашей деревне, обо мне.

Но они где-то есть.

Она где-то есть.

Это не была уверенность. Не знание. Это была надежда. Хрупкая, тонкая, почти невероятная, построенная на обрывке разговора с чем-то, что могло быть как Богом, так и иллюзией.

Но ее, эту надежду, нельзя было так просто высмеять или объявить бессмысленной в силу конечности мира. Она не противоречила ни безумию Шута, ни покою Смерти. Она просто была… вне их.

Она стала другим крючком, которым я уцепился за самого себя. Не жестким, непоколебимым и острым, как сталь мести, а гибким, живым. Он не требовал разрушения. Он предлагал поиск. Найти ее. Узнать ее.

Пусть в другом теле, под другим именем, с другой судьбой. Не для воссоединения. Не для продолжения прошлого. Просто знать. Знать, что ее страдание, ее несправедливая гибель не были окончательной точкой. Что где-то, в каком-то уголке этой бесконечной, жестокой вселенной, свет ее души не погас.

Эту мысль, эту призрачную, почти безумную возможность, Шут тоже попыталя извратить, а Смерть — оспорить. Но это уже не имело значения. Эта надежда принадлежала только мне. Тому, каким я был до Пустыни, до Шута, до Смерти. Тому парню из глухой деревни, который верил, что завтра будет лучше, чем вчера.

Я ухватился за нее. Вцепился в это тонкое, хрупкое, теплое ощущение надежды, как утопающий в соломинку, которая вдруг оказалась прочнее стали. И перестал тонуть.

Хаос не исчез. Диалог Шута и Смерти не прекратился. Но теперь у меня была точка опоры внутри самого себя. Не твердая земля мести, а зыбкий островок надежды. Но этого островка хватило, чтобы выбраться из пучины, встать в полный рост и сказать сквозь внутренний визг и шепот, тихо, но четко:

«Я буду искать. И я найду».

Глава 11

И в этот миг, когда воля сфокусировалась на новой цели, два бушующих потока внутри моего разума, встретив это странное, нелогичное сопротивление, затихли. Отступили на второй план. В моем сознании воцарилось новое, неустойчивое равновесие.

Хаос в сознании схлынул внезапно. Бешеный калейдоскоп мыслей отступил. Шут и Смерть больше не боролись за контроль. Они стали частью ландшафта, двумя устойчивыми полюсами в новом, выровненном внутреннем мире.

Я открыл глаза. Красное небо, истекающая луна, искривленные деревья — мир «Кошмара Дальрена» не изменился. Но мое восприятие его изменилось кардинально.

Мысли текли с кристальной, пугающей быстротой. Анализ ситуации развернулся в голове без моего сознательного усилия.

Расстояние до Лока — одиннадцать метров три сантиметра. До Улы — девять метров восемьдесят. Оба дышат, сердцебиение учащенное, но стабильное. В воздухе висит сладковатый запах гнили и озона, смешанный с пылью, поднятой разрушением.

Поток Арканы от трех оставшихся трофеев — черепа, алой сферы, фигурки — был теперь не просто ощущением, а четкой диаграммой в моем уме. Я видел его интенсивность, пульсацию, взаимодействие с фоном этого искаженного мира.

Ясность.

Ощущение, будто с моего сознания стерли толстый слой пыли и копоти. Я мог удерживать в фокусе десятки этих деталей одновременно, не теряя концентрации на целом.

Понимание окружающего мира, его законов и аномалий, казалось, углубилось — я интуитивно чувствовал напряжение в воздухе, слабые потоки Арканы.

«Наконец-то перестал дергаться как щенок во сне, — прозвучал голос Шута. – Теперь в этой башке хоть можно жить».

И затем произошло последнее. Тело, разум и энергия — три закаленных атрибута — внезапно сомкнулись в безупречный замок. Синхронизировались на уровне, который раньше был немыслим.

Обратная связь между ними выросла в разы. Они перестали быть отдельными частями. Они стали единым, отточенным инструментом.

Третья форма. Обретший Могущество. И не в одной Аркане, а в двух одновременно.

Вспомнились данные из библиотеки. Эффективность закалки измерялась в процентах. Сразу после перехода обычный Сефер имел десять-пятнадцать процентов. В редких случаях, при идеальной подготовке, двадцать.

Я оценил свое состояние. Почувствовал это в каждой клетке, в каждой мысли. Моя закалка сразу после перехода была гораздо более продвинутой.

Не десять и не двадцать. Ближе к тридцати трем, тридцати пяти процентам по каждому аспекту.

«Недурно, — сказал Шут. – Для старта. Но вот что я не пойму: теперь что, мы должны сидеть и медитировать, как эти заскорузлые монахи, чтобы накачать остальное? Тоска зеленая».

— Процесс пойдет быстрее, — ответил я. — Фундамент заложен сверхпрочный. Каналы к внешнему миру остались открытыми. Но, наверное, без медленного накопления на каком-то из этапов не обойтись.

«И это не плохо», — просто добавил Смерть.

Причина такого стартового преимущества была очевидна. Я вошел в третью форму с великой завершенности второй, что дало мне бесконечный внешний источник и понимание единства всего, к тому же я использовал для перехода океан жизненной силы короля кошмаров, существа, чей срок существования исчислялся эпохами. Я буквально взломал дверь на следующий этаж тараном из украденных веков.

Если бы я встретился в бою с Виллом сейчас, убить его было бы… просто. Несмотря на то, что он явно находился на куда большем, чем у меня сейчас, проценте завершености третьей формы.

«О, смотри-ка, наш мальчик повзрослел и смотрит свысока на вчерашние страхи. Мило. А не зазнался ли он слишком быстро?»

— Это не зазнайство, — холодно парировал я. — Это адекватная оценка. Ты же сам видишь разницу.

«Разница есть, но не стоит забывать, что наш путь от Центральной Пустыни до нынешней точки усеян трупами. И любым из них мог бы оказаться ты. У Вилла вряд ли было столько проблем».

«Интересно, а можно стырить Аркану? Нам третий квартирант с удачей не помешал бы!»

— Кстати о птичках…

Я огляделся. Лок и Ула уже не бились в конвульсиях, но двигались медленно, с трудом поднимая головы. Значит, мой прорыв, несмотря на всю его интенсивность и внутреннюю бурю, занял минуты, а не часы.

Я встал, сделал шаг в их сторону. Мое тело отозвалось с пугающей, почти неестественной легкостью. Мысль о движении и само движение слились в одно мгновенное действие.

Мой обновленный разум в реальном времени рассчитывал нагрузку, корректировал баланс, делая каждое движение частью единого, совершенного целого, а Истоки подкачивали Аркану в мышцы и связки, сглаживая последние мельчайшие шероховатости.

Когда я подошел, Ула уже сидела, опираясь спиной на свой массивный щит, воткнутый в землю еще перед Криком короля кошмаров. Ее лицо было пепельно-бледным, под глазами темные круги, но взгляд, когда она подняла его на меня, был ясным, сосредоточенным.

Лок лежал на спине, уставившись в кровавое небо, и тяжело, прерывисто дышал. Из его носа сочилась тонкая струйка крови, вероятно, от лопнувших капилляров во время психологической атаки.

— Вставайте, — сказал я, протягивая руку Уле.

Затем наклонился к Локу. Тот перевел на меня взгляд, и в его глазах мелькнула целая цепочка реакций. Сначала туманное недоумение, непонимание, где он и что происходит.

Потом осознание — он увидел меня, вспомнил бой, короля. А затем — дикий, почти истерический восторг, смешанный с облегчением, таким глубоким, что его тело обмякло.

— Ты… ты его убил?! — хрипло выдохнул Лок, не отрывая от меня взгляда. — Окончательно?!

Я кивнул, одной рукой беря его под локоть, другой — поддерживая за спину. Его тело казалось легким, почти невесомым. Я поднял его с земли плавным движением, поставив на ноги. Он пошатнулся, и я удержал его на месте, не дав упасть.

Лок, едва обретя опору, разразился смехом. Громким, немного безумным хохотом, который эхом разнесся по тихой поляне. В этом смехе была и злость на себя, и колоссальное облегчение, и откровенное, неприкрытое восхищение.

— Черт возьми! Черт-черт-черт возьми! — он вытер лицо рукавом, все еще покачиваясь, но его глаза сияли. — Я думал, мы все, все трое, уже трупами ляжем! Что я наделал… швырнул ему тело… я думал, это конец!

Он снова закашлялся, но смех не унимался. Потом резко оборвал его и посмотрел прямо на меня.

— Извини. Серьезно. За то, что назвал тебя сумасшедшим. За то, что… чуть не все испортил. — Он сделал паузу, переводя дух. — Я не понял. Не понял, на что ты способен. И что у тебя получится.

Я обдумал его слова на мгновение. Его поступок, бросок тела Дальрена королю, мог все разрушить, мог меня подставить под гибель. Эт был серьезный проступок.

Но он действовал из страха и желания спасти свою шкуру, а не потому что хотел лично мне навредить. Наоборот, он хотел отвадить меня от попытки убить короля, которая и правда более чем могла бы привести меня к гибели. Так что я не мог сказать, что его действия — это предательство или подстава, тем более что мы заранее ничего не обговаривали.

А его удача, его образ Колеса Фортуны, в критический момент сработал на меня, позволив тому самому «сумасшедшему» плану сработать.

«Его удача была нужной компонентой», — сухо констатировал Смерть.

«Ах, какой деликатный способ сказать, что он обосрался от страха, но повезло, что это сработало!» — парировал Шут.

Я отсек внутренний диалог. Внешне прошла лишь пара секунд.

— Принято, — сказал я Локу просто. Долгие объяснения, оправдания или взаимные упреки были ни к чему. Факт был налицо: мы выжили. Он признал свою ошибку. Этого было достаточно. — Держись на ногах. Нам нужно двигаться.

Ула, окончательно оправившись, подошла ближе, все еще держась за рукоять своего кистеня. Она посмотрела на меня, и в ее глазах, в отличие от ликования Лока, светилось тихое, твердое одобрение.

— Это было незабываемо, — просто сказала она.

Я снова кивнул, принимая похвалу. Затем повернулся к тому месту, где развеялся прах короля. Три предмета все еще лежали там нетронутыми, излучая сгустки чужеродной энергии.

— Трофеи, — перевел я тему.

Они последовали за мной, Лок все еще немного пошатывался, но уже шел сам. Ула шла рядом, бдительно оглядывая лес.

Мы встали полукругом над разложенными артефактами: массивным черепом с короной рудиментарных рогов, алой, пульсирующей сферой с черными жилками и маленькой, тонко вырезанной фигуркой человека в позе немого крика.

— Нужно проверить на совместимость, — сказал я, глядя на них обоих. — Попробуйте ощутить связь Арканы. Если что-то отзовется на вашу энергию — забирайте. Если нет — сдадим все интенданту Форпоста, разделим вырученные награды. Согласны?

Ула без колебаний кивнула.

— Справедливо. Я попробую.

Лок потрогал свой висок, будто проверяя, на месте ли голова, и тяжело вздохнул.

— Да, хорошо. — Он слабо ухмыльнулся.

— Давайте, я уже пробовал, ничего не подошло.

Я немного соврал, так как не подходил к трофеям до этого, но благодаря обостирвшемуся после перехода на третью форму чутью на энергию сумел проверить все три предмета с дистанции, так что разницы особой не было.

Лок взял в руки фигурку Дальрена, перекатывая ее между пальцев. Его лицо было скованно сосредоточенной гримасой, которая понемногу сползала в разочарование. Он сжал фигурку в кулаке, костяшки побелели. Я уловил слабый, характерный всплеск его Арканы. Воздух вокруг его кулака на мгновение дрогнул, исказился, но сама фигурка не ответила.

— Пусто, — выдохнул он, разжимая пальцы. Фигурка лежала на его ладони, такая же холодная и безжизненная, как и минуту назад. — Ни резонанса, ни обратной связи, ни намека на скрытый механизм.

Ула молча опустилась на одно колено перед черепом. Она приложила к нему не ладонь, ее энергия медленно обволокла кость, проникая в мельчайшие поры и трещины. Она просидела так с минуту, не шелохнувшись, брови сдвинуты, губы плотно сжаты в тонкую линию.

Но:

— Ничего, — сказала она тихо. — Не мое.

Они попробовали и остальные предметы, но ничего не отозвалось им.

Наверное, после изучения и практики мы все смогли бы использовать если не все три, то как минимум по паре артефактов, как я использовал, например, фигурку лисы. Но в нашем случае было куда выгоднее сдать все предметы Форпосту и получить в награду по подходящему именно нам артефакту.

Впрочем, в воздухе все равно повисло разочарование. Столько сил было потрачено, такой монструозный противник повержен — и награда оказалась, по сути, бутафорией. Это было очень обидно даже мне, при том что я свою долю уже получил с лихвой жизненной энергией короля кошмаров.

— Значит, Форпосту, — срезал тишину Лок, явно стараясь звучать бодрее, чем чувствовал. Он легонько пнул ногой череп. Тот бесшумно откатился по траве. — Пусть ломают головы, что с этим делать. Наша работа сделана. Крик у нас. Пилюли Обретения Силы ждут.

Я уже мысленно составлял список дальнейших действий: немедленный возврат, получение обещанных пилюль от интенданта, начало интенсивной тренировки для закрепления третьей формы и наращивания процентов закалки.

Лок подошел и поднял череп с земли, отряхнул прилипшие травинки.

— Тащить в руках неудобно. Ула, можно твой щит?

Ула без слов сняла с плеча массивный, прямоугольный щит, поставила его на землю вертикально. Лок примерил, куда приладить череп, затем снял с пояса крепкий, протертый кожаный ремень и несколькими ловкими движениями пристегнул кость к внешней, выпуклой поверхности щита, чуть ниже центральной дуги.

Получилось жутковато: череп смотрел пустыми глазницами вперед, словно новый, кошмарный геральдический символ на ее вооружении. Сферу Лок сунул в свою вместительную поясную сумку. А маленькую фигурку Дальрена я взял себе, запихнув ее во внутренний, застегивающийся на пуговицу карман куртки.

Мы развернулись в сторону разлома, даже пошли, но тут Лок остановился так резко, что Ула, шедшая следом, чуть не наткнулась на него.

— Стойте, — сказал он, и в его голосе не было прежней усталости. Были любопытство, азарт и восторг от осознания невероятной истины.

Я обернулся.

— Король кошмаров ведь мертв! — проговорил он медленно, с неподдельным энтузиазмом. — Все кошмары, что гонялись за Дальреном по этой карусели, тоже. Лес… он теперь пуст.

— И? — спросила Ула.

— Вторая экспедиция, — начал Лок. — Их отчет вы ведь читали? Они попытались углубиться в лес, пока Дальрен бежал по своей фиксированной колее. Но чем дальше они отходили от его маршрута, тем больше кошмаров отрывалось от общей погони и набрасывалось на них. Им пришлось отступить и вернуться к изначальному плану.

Он сделал паузу.

— Но теперь план выполнен, и преследовать нас некому! — он развел руками, указывая на тишину вокруг. — Лес наш. Целиком. Мы — первые, у кого появился реальный шанс посмотреть, что же здесь, в самом сердце этого кошмара, на самом деле хранится. Или, возможно, понять, почему он существует.

Мысль была дерзкой, почти безрассудной. Но как будто после решения убить короля кошмаров уже ничто не могло стать еще более дерзким.

Я обменялся взглядом с Улой. Она чуть склонила голову набок, затем медленно кивнула.

— Хорошо, — сказал я, обращаясь больше к Локу, но глядя на них обоих. — Мы заходим, смотрим, что можно узнать или взять. Но если будет что-то на уровне короля кошмаров — то мы отступим. Бой, если что, можно будет дать и позже, после оценки угрозы.

— Смотри как заговорил! — Лок усмехнулся, и в этой усмешке было облегчение, что его идею не отмели сразу. — Естественно, я не собираюсь лезть в напрасную драку. Удача любит смелых, но презирает законченных идиотов.

Больше слов не потребовалось. Мы втроем развернулись спиной к условной тропе отхода и шагнули в сомкнутые, неподвижные объятия леса.

###

Мы шли, продираясь сквозь чащу, уже не первый десяток минут. Свет кровавой луны почти не пробивался сквозь сплетение ветвей над головой, и подлесок погрузился в глубокие, почти черные сумерки.

Воздух стал вязким, им было тяжело дышать — каждый вдох требовал усилия, словно легкие наполнялись не кислородом, а тяжелым, сладковатым сиропом. Деревья вокруг изменились. Теперь они выглядели невероятно древними, толстыми и могучими, несмотря на все искажения.

Их стволы, покрытые корой, напоминавшей потрескавшуюся, окаменевшую кожу, изгибались под невозможными углами, сплетаясь друг с другом, образуя естественные арки, низкие туннели и ловушки-западни.

Вырезанные на них лица уже не выражали простых эмоций — они были искажены гримасой вечного, немого ужаса, рты растянуты в беззвучных криках, глазницы пусты и глубоки. Нам приходилось выискивать путь, протискиваться между сросшимися стволами, перелезать через скрюченные корни.

— Здесь будто сама земля сходит с ума, — пробормотал Лок, с трудом вытягивая ногу из щели между двумя деревьями, которые срослись почти в одно целое.

Тишина была абсолютной и неестественной. Давно уже не слышно было даже шелеста листьев — их здесь и не было. Только хруст под ногами ломкого, похожего на мелкие кости подлеска, наше учащенное дыхание и тихий, раздражающий скрежет коры о металл щита Улы.

«Интересный курорт, — прозвучал в голове голос Шута. — Прямо по мне».

«Это не смерть. Оцепенение. Ожидание. Надо быть начеку».

Я не ответил им, сосредоточившись на окружении. Мои новые чувства, отточенные прорывом, улавливали малейшие вибрации. Ничего. Только застывшее напряжение, словно лес затаил дыхание.

И тогда, впереди, в кромешной темноте между черными, почти сливающимися стволами, мелькнуло пятно света. Не красного, не багрового, а нежного, холодного голубого. Как осколок нормального, забытого неба, затерянный в этом аду. Свет был устойчивым, не мерцал.

Мы замерли на секунду, обменявшись быстрыми, оценивающими взглядами. Ула сжала рукоять кистеня. Лок вытянул шею, пытаясь разглядеть источник. Никто не сказал ни слова.

Просто двинулись к нему, теперь уже целенаправленно. Свет становился ярче, пространство между деревьями — шире, стволы расступались, образуя подобие естественного коридора. Наконец, мы вышли на небольшую, круглую поляну, и перед нами открылось озеро.

Оно было небольшим, идеально круглым, будто его вырезали гигантским циркулем. Вода в нем была кристально чистой, прозрачной до самого дна, усыпанного гладкой, отполированной темной галькой.

И вода светилась, излучая приятный, пусть и довольно яркий, свет. Это сияние освещало всю поляну, отражалось на влажной, темной коре окружающих деревьев, делая их менее чудовищными, почти загадочными. Воздух здесь был чище, дышать стало легче.

В самом центре озера, на расстоянии хорошего броска камнем, лежал небольшой островок голой, темной земли. Ни травинки, ни кустика. На нем стояла статуя.

Это была девушка, высеченная из того же темного, почти черного камня, что и галька на дне. Она склонилась над самой водой, одна рука слегка вытянута, будто она вот-вот коснется поверхности.

Ее длинные волосы, проработанные удивительно тонко, отдельными прядями, спадали на плечи и спину. Платье, простое и струящееся, казалось, колышется от невидимого ветра.

Выражение лица, обращенного к воде, с такого расстояния было не рассмотреть, особенно с учетом ракурса, но почему-то приходила уверенность, что она невероятно прекрасна.

Мы стояли на берегу, рассматривая это неожиданное спокойствие, этот оазис странной тишины. Мне стало сильно, очень сильно не по себе.

Глава 12

— Больше ничего нет, — констатировала Ула, медленно проводя взглядом по кромке озера и острову. — Только озеро, статуя. И этот свет.

— Источник света — вода, — сказал я, присев на корточки у самой кромки. Поверхность была абсолютно неподвижна, ни ряби, ни течения. Я не видел подводных родников или течений. Вода просто светилась сама по себе, равномерно по всей площади. — И энергия. Чувствуете?

От озера исходило ровное, мощное, пульсирующее излучение. Чистое, без примесей, без окраски аспекта. Не хаос Шута, не холод Смерти, не связующее тепло Влюбленного.

Просто потенциал. Сырая, неаспектированная сила, та самая, из которой рождались все остальные виды.

Лок подошел ближе, присел рядом со мной, но не протянул руку к воде. Вместо этого он закрыл глаза, положив ладони на колени. Я почувствовал, как его Аркана тонкой, почти невесомой струйкой потянулась от него к водной глади.

— Чисто, — сказал он наконец, глядя на водную гладь. — Ни яда, ни скрытых проклятий, ни ментальных ловушек. Моя удача… она говорит, что это просто вода, пусть и особенная. Безопасная для контакта.

Он не стал медлить. Сложил ладони лодочкой, аккуратно зачерпнул пригоршню светящейся жидкости. Голубой свет заиграл на его коже, отбрасывая переливающиеся тени на его лицо. Он посмотрел на нас, как бы говоря «наблюдайте, но будьте готовы», и поднес ладони ко рту.

Сделал один глоток. Подержал во рту, как бы пробуя на вкус. Его брови чуть взлетели вверх. Потом еще один, осушив ладони.

Сначала ничего не происходило. Он просто сидел на корточках, глядя перед собой в пустоту, сосредоточенный на внутренних ощущениях.

Потом его тело слегка дрогнуло, мелкой, быстрой дрожью. Глаза широко распахнулись, зрачки сузились от переизбытка восприятия. Он выдохнул, и из его приоткрытых губ вырвалось легкое, серебристое сияние, тут же растворившееся в голубом свечении озера.

— Это… — его голос прозвучал сдавленно, полный неподдельного изумления. Лок вскочил на ноги, сжимая и разжимая кулаки, глядя на них, будто впервые видит собственные руки. — Это… это невероятно. Вода… она полна энергии. Концентрированной, чистейшей. И она… она не имеет аспекта!

Он повернулся к нам, его лицо, уставшее и бледное, теперь светилось внутренним восторгом, почти ликованием.

— Я выпил, и в моем теле, в Истоке, она моментально преобразовалась! Превратилась в мою Аркану! Без потерь, без сопротивления, без необходимости очистки или адаптации! Это же почти бесконечный, самовосполняемый источник! — Он сделал шаг к воде, снова зачерпнул и выпил, как будто не мог остановиться. — Здесь… здесь можно восполнять силы мгновенно! Можно тренироваться без ограничений!

Ула нахмурилась, наблюдая за ним.

— Успокойся, Лок. Мы не знаем долгосрочных эффектов. Или побочных.

— Побочных? — он засмеялся, и в смехе звенела эйфория. — Посмотри на меня! Я чувствую себя посвежевшим, а не отравленным. Голова не болит. Усталость как рукой сняло. Это не яд, Ула. Это дар.

«Дар, — усмехнулся Шут внутри меня. - В таком месте? От таких хозяев? Очень вероятно. Может, он прав, а может, это начало очень медленного и красивого безумия. Интересно, каким будет его бред?»

— Да уж, — кивнул я.

Я снова подошел к самой воде. Голубой свет озерца отражался в моих глазах. Я протянул руку, почувствовал на коже слабый, но постоянный поток нейтральной Арканы.

Она входила в канал, но оставалась инертной, пока я сознательно не направил ее в Исток Шута. И там, внутри, она начала медленно, но верно превращаться в пеструю энергию хаоса.

— Он прав, — сказал я, отводя руку. — Вода — конденсат чистой Арканы. Без аспекта. Можно пить, можно поглощать через кожу. Для тренировок, для восстановления… это бесценно.

Лок уже снова пил, жадно, как человек, нашедший родник в пустыне. Ула все еще колебалась, но видя, что с нами ничего страшного не происходит, она медленно опустилась на колено, сняла перчатку и окунула ладонь в воду. Ее глаза тоже расширились от удивления, когда она ощутила прилив сил.

Я же смотрел на статую. На ее застывшую позу, на протянутую к воде руку.

«Что ты здесь делаешь? — подумал я, обращаясь к каменному изваянию. Ты хранитель? Заключенная? Надгробие?»

Ответа, конечно, не последовало. Только тихое, голубое сияние воды и наша тройка на берегу.

— мы можем использовать энергию в озере, чтобы прорваться на третью форму одним махом, — предложил я, вставая.

О том, что я вступил на третью форму с помощью способа, по идее недоступного ни для кого, кроме Сефера Арканы Смерти, я предпочел умолчать.

Лок, поднявшись на ноги, медленно кивнул, его первоначальный восторг сменился сосредоточенностью.

— Мы и так были на грани прорыва, — сказал он, отрывая взгляд от воды и встречая мой. — Специально задерживали его. По приказу. Форпосту был нужен третий Сефер на великой завершенности второй формы для этой миссии.

Ула прислонила щит с прикрепленным черепом к ближайшему темному стволу и скрестила руки на груди. Ее доспехи тихо лязгнули.

— У меня закалка тела и разума уже несколько месяцев находятся в шаге от перехода на третью форму, — ее голос был спокоен, даже деловит. — Я могу перейти за три, максимум четыре дня концентрации в тишине. Но с помощью этой энергии может получиться сразу после перехода получить процент завершенности в двадцать пять, а то и в тридцать процентов.

— У меня энергия и разум тоже готовы к прорыву, — добавил Лок, потирая переносицу. — Ждать и правда нечего.

Аркан, которым требовалась закалка сразу трех атрибутов, было не так много, здесь я тоже сорвал «джек-пот». Однако это не значило, что три закалки были лучше, чем две или чем одна.

На самом деле даже наоборот, считалось, что закалка всех трех атрибутов не позволит достичь выдающихся результатов ни в одном из направлений. Ко мне, впрочем, это уже не так сильно относилось, так как мои три закалки были двойными, а это значит даже не вдвое сильнее, а больше.

— Значит, решено, — сказал я. — Делаем это втроем, с трех сторон озера. Чтобы не мешать друг другу.

Без лишних слов мы разошлись по краю круглого озера, заняв позиции примерно на равном расстоянии друг от друга. Вошли в воду почти одновременно, без суеты.

Вода была прохладной, но не ледяной, приятной после спертого воздуха леса. Голубое сияние окружало меня, проникало сквозь ткань одежды, касалось кожи легким, едва ощутимым покалыванием, как тысячи микроскопических статических разрядов.

Я сразу почувствовал, как сырая, нейтральная энергия озера потянулась ко мне, готовая к преобразованию. Я дошел до места, где вода доходила до груди, и остановился, ноги устойчиво стояли на гладкой гальке. Взглянул на других.

Лок сел на дно, скрестив ноги по-медитативному, погрузившись по плечи, положив руки на колени ладонями вверх. Ула осталась стоять по пояс в воде, но закрыла глаза, опустив руки ладонями вниз, к воде.

«О, коллективная медитация, — прозвучал в голове насмешливый голос Шута. - Как трогательно. Все дружно садятся в лужу светящейся водички, чтобы стать сильнее. Надеюсь, у этого источника нет побочного эффекта в виде неудержимой потребности обниматься».

— Молчи, — оборвал я его. — И наблюдай. Наблюдайте оба. Если в энергии есть скрытый изъян, тут же сообщите мне.

«Работаю, работаю, босс».

Смерть не произнес ни слова, но я ощутил его внимание, обращенное и на воду, и на моих союзников.

Лок сделал глубокий, шумный вдох и такой же медленный выдох. Его черты, обычно оживленные, расслабились, стали почти отрешенными. Аура Колеса Фортуны стала ровной, целенаправленной, сконцентрированной внутрь. Он начал первым — тихо, без внешних эффектов.

Веки Улы плотно сомкнулись, от нее потянулись первые, едва уловимые, но плотные вибрации начинающейся закалки — теплые, связующие волны энергии Влюбленных, которые тут же начали впитывать, притягивать к себе голубой свет воды вокруг нее, образуя медленно вращающуюся воронку.

Моя задача была иной. Я уже стоял по ту сторону барьера. Мои тело, разум и энергия прошли через горнило синхронизации и вышли единым целым. Но мой процент закалки еще не был предельным. И эта вода… это был прямой путь к повышению этого процента.

Я тоже закрыл глаза. Отключил все ненужные мысли. Сосредоточился на тактильных ощущениях, на потоке энергии.

Кожа. Каждая пора, каждый миллиметр поверхности. Я сознательно ослабил естественный барьер, позволив энергии озера, этой чистой, безаспектной силе, просачиваться внутрь. Не через Истоки, не через привычные каналы. Напрямую, через плоть.

Сначала это было похоже на легкий, непрерывный электрический ток, пробегающий по всей поверхности тела. Потом ощущение углубилось, стало объемным. Энергия начала активно впитываться, втягиваться самими клетками, голодными после недавнего, стремительного перерождения.

Я чувствовал, как мышцы, еще не до конца освоившиеся с новой плотностью и силой, начинали жадно поглощать голубое сияние, уплотняясь на микроскопическом уровне. Каждое волокно будто пробуждалось и начинало понимать свою функцию в едином ансамбле тела.

Параллельно я направил сознание внутрь, к двум Истокам. Шут вибрировал своей пестрой радугой, Смерть лежала неподвижной, холодной черной бездной. Я начал медленно втягивать энергию озера через главные каналы связи с внешним миром. Чистая, нейтральная сила втекала в Истоки, уже наполненные до предела. Их объем не увеличивался, но их внутреннее «качество», плотность и чистота энергии внутри, начало неуклонно расти.

И наконец — разум. Самая сложная часть. Я направил тонкие, но мощные потоки энергии прямо в сознание. Это было похоже на погружение в ледяную и одновременно огненную купель. Мысли, уже и так острые и быстрые, стали проясняться еще сильнее, становиться четче, последовательнее.

Закалка разума углублялась, делая восприятие еще более цепким, анализ — практически мгновенным, а контроль над внутренними сущностями — чуть более прочным, будто в сознании появился еще один, ранее невидимый запорный механизм.

Правда, я чувствовал, что, если я сорвусь и потеряю контроль над эмоциями, Шут или Смерть все равно смогут прорваться и взять контроль над моей речью, а то и над чем еще. Но со времени, когда это произошло в первый раз, мое положение стало намного стабильнее, а вместе с тем упрочилось и ментальное состояние, так что «прорывов» моих Альтер-Эго не было уже очень давно.

Время потеряло смысл в этом голубом свечении. Я просто медленно и методично втягивал в себя чистую энергию озера и превращал ее в плотность мышц, в глубину Истоков, в кристальную остроту мысли.

Процесс был почти механическим, медитативным, лишенным драмы первого прорыва. Я ощущал, как процент закалки, эта внутренняя, интуитивно понимаемая мера завершенности, ползет вверх. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь.

Каждый пункт давал ощущение роста, пусть и небольшое, будто мир вокруг становился чуть менее твердым, чуть более податливым для моей воли.

Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять.

Вдруг что-то изменилось. Не во мне. Не в моих союзниках. Внешнее. Окружение среагировало.

Голубое сияние воды, до этого ровное и яркое, как полярный день, дрогнуло. Оно не погасло, но померкло, будто выключили половину ламп в помещении.

Одновременно с этим стало темнеть вокруг. Над озером по-прежнему зияло отверстие в сплетении кровавых крон, и в нем висела та же, немигающая кровавая луна. Но ее багровый свет, как и ослабевшее сияние озера, будто не достигал земли, поглощался на полпути.

Тени сгущались, становясь плотными, маслянистыми, почти осязаемыми сущностями. Воздух, уже не освежаемый и не очищаемый голубым свечением, застыл, тяжелый и спертый.

Тревога, острая и холодная, кольнула меня под ребра. Я мгновенно перестал поглощать энергию. Все мое внимание устремилось наружу.

Я медленно, плавно поворачивал голову, сканируя кромку леса, черные, теперь почти сливающиеся со тьмой стволы, неподвижную воду перед собой. Лок и Ула были неподвижны, глубоко погруженные в свои внутренние процессы.

И тогда мой взгляд, скользящий по поверхности воды, упал на центр озера. На статую.

Она изменила позу. Раньше она склонялась над водой, словно в немом созерцании, в печали или тоске. Теперь ее голова была чуть приподнята. Не сильно, всего на несколько градусов, может, на ширину пальца.

Но вместо того чтобы смотреть на свое отражение, ее каменные глаза, пустые и темные, были теперь устремлены прямо на Улу.

Ледяная волна прокатилась по моей спине, по рукам, сжав мышцы. Я бесшумно, плавно, чтобы не создать лишней ряби, нарушающей хрупкое равновесие озерной глади, вышел из воды на берег.

Вода с рук и одежды стекала тяжелыми каплями, но уже не светилась, а была просто мокрой и холодной. Я не сводил глаз со статуи. Она не двигалась дальше, просто смотрела. Но в этой неподвижности была зловещая готовность, как у змеи перед броском.

Темнота сгущалась, голубое свечение озера было теперь тусклым, болезненным, его уже не хватало, чтобы освещать детали лица статуи.

Аура Лока колебалась, как пламя на сильном ветру, но эти колебания становились реже, амплитуда уменьшалась. Волны энергии, исходящие от него, становились ровнее, чище. Признак завершения синхронизации, закрепления формы.

Еще немного. Еще несколько секунд. Я замер, готовый к движению.

И вот, от Лока разлилась ровная, стабильная, уверенная волна силы Сефера третьей формы. Его прорыв завершился.

Я не стал ждать ни мгновения, не позволил ему открыть глаза и осознать себя в новом состоянии. Рванул с места с тихим всплеском, вошел в воду быстрым шагом.

Лок сидел с закрытыми глазами, его лицо выражало глубокую умиротворенность, губы тронула слабая, почти детская улыбка облегчения и торжества.

Я наклонился, вцепился ему в мокрую ткань куртки на спине и мощным рывком поднял на ноги, а затем, не церемонясь, потащил за собой к берегу.

— Мммф?! — хриплый, захлебнувшийся звук вырвался у него, когда он, дезориентированный, вырванный из глубин медитации, открыл глаза и инстинктивно попытался устоять, упереться ногами в скользкое дно. — Что… Ян, что ты?! Что случ…

Я не отпускал его, продолжая тащить, не обращая внимания на его попытки сопротивления. Как только мы выскочили на берег, я резко развернул его лицом к озеру и зажал ему рукой рот. Моя другая рука вытянулась, указательный палец направился прямо в центр озера, к одинокому темному силуэту на островке.

— Смотри. Молчи, — прошипел я ему прямо в ухо.

Я убрал ладонь ото рта, но не ослабил хватку на его плече, готовый в любой момент дернуть его в сторону, если что-то пойдет не так.

Лок, все еще тяжело и прерывисто дыша от неожиданности, адреналина и только что пережитого, колоссального внутреннего перерождения, сфокусировал взгляд на статуе.

А она уже не просто смотрела. Она двигалась.

Склонившаяся, изящная фигура медленно, с тихим, сухим, ужасающим скрежетом камня о камень, распрямлялась. Голова поднялась выше, отрывая взгляд от Улы и медленно поворачиваясь, чтобы бросить его уже на нас обоих, стоящих на берегу. И ее лицо…

Каменные черты искажались. Гладкий лоб двигался, образуя глубокие, резкие морщины-трещины, словно от векового гнева. Пустые глазницы, казалось, сузились, и наполнились сгустками еще более глубокой, вязкой тьмы, чем окружающий мрак. Рот растянулся в немую, широкую, до невозможного, гримасу.

Она стояла теперь во весь рост, смотрящая на нас, и от нее, через всю ширину озера, веяло такой древней, холодной, бездушной угрозой, что воздух вокруг, казалось, замерзал, и сама тьма вокруг сгущалась, становясь почти физической преградой.

Я только что убил короля кошмаров, существо с сотнями тысяч лет жизни в запасе. Только что прорвался на третью форму, ощутив, как сила бьет из меня ключом, делая меня тверже, быстрее, острее.

Я был, по самым скромным подсчетам, в разы сильнее, чем до прорыва. Но глядя на эту каменную фигуру, я знал, что даже если бы я стал в десять раз сильнее, чем сейчас, мой единственный разумный шанс выжить здесь был бы один: развернуться и бежать, не оглядываясь, сверкая пятками так, чтобы ветер свистел в ушах, и молиться, чтобы у нее не было дальнобойных способностей.

«Ого, — тихо, почти восхищенно, прошептал Шут у меня в голове. – Вот это поворот. Каменная кукла решила потанцевать. И, кажется, ее танец будет очень, очень болезненным. Бежим?»

«Бежим», — беззвучно согласился Смерть.

— Ян… — прошептал Лок рядом. Его голос дрожал, срывался на высокой ноте. Не от слабости — от того же самого чистого, иррационального ужаса, который сжимал и мое горло.

Я не ответил. Не было времени, не было смысла. Все мое внимание, весь мой вычислительный ресурс был прикован к Уле. Ее аура, до этого бурлящая, нестабильная, похожая на кипящую смолу, вдруг резко сжалась внутрь, а затем вспыхнула ровным, уверенным, теплым светом.

Третья форма. Она тоже закрепила переход.

— Сейчас! — рявкнул я.

Мы с Локом рванули одновременно, без предварительного согласования, движимые одной тактической необходимостью. Схватили Улу под руки — она была невероятно тяжелой, из-за брони, но еще и из-за закалки: ее мышцы были плотными, как спрессованная сталь — и почти вышвырнули ее на берег.

Она рухнула на колени, глаза широко распахнулись, в них мелькнула дезориентация, быстро сменившаяся инстинктивным осознанием опасности.

В тот же миг, синхронно с выходом Улы из воды, последние остатки голубого свечения в глубине озера дрогнули и потухли. Словно последнюю каплю втянула в себя завершившая переход Ула, или же источник наконец умер, выполнив свою скрытую функцию.

Озеро погрузилось в кромешную, густую, почти осязаемую тьму. Теперь его поверхность была лишь чуть более блестящим, маслянисто-черным пятном под тусклым светом кровавой луны.

Но мне этого слабого, искаженного света было более чем достаточно. Вернее, достаточно было видения, которое давала костяная маска, слившаяся с Истоком Смерти. Я активировал ее мысленной командой.

Статуя стояла на острове в полный рост, но больше не смотрела на нас. Она медленно, с тем же ужасающим скрежетом, запрокинула свою каменную голову назад, ее рот, искаженный немой гримасой безумия и ярости, был широко открыт. Издалека, в черно-белом видении, это выглядело как черная дыра на месте лица.

Мозг сработал быстрее сознательной мысли. Цепь ассоциаций замкнулась: воспоминание о леденящем душу, всесокрушающем вое короля кошмаров впилось в мозг.

Я отключил слух. Мир погрузился в абсолютную, вакуумную тишину. Я не слышал даже собственного дыхания или биения сердца. Одновременно, вторым, почти автономным контуром мысли, я отменил упругость воздуха в непосредственной близости от своего тела, создав временную мертвую зону, кокон, где не могла образоваться ударная волна. Я укрепил тело по максимуму и, наконец, использовал технику Мрачного Жнеца вовнутрь и на новой мощности третьей формы.

А потом оно обрушилось.

Глава 13

Даже без слуха я почувствовал это всем существом. Воздух перед статуей задрожал, затрепетал, как живой, исказился, будто сквозь него проходила волна невыносимой жары.

Вода на озере, до этого неподвижная, вздыбилась мелкими, частыми, хаотичными волнами. Земля под нашими ногами содрогнулась, не сильно, но достаточно, чтобы мелкая галька на берегу подпрыгнула.

От статуи, из ее черного, разверстого рта, пошла какая-то первобытная дрожь, отрицание самой реальности. Дикий, всесокрушающий, бесконечный вопль, на фоне которого даже король кошмаров казался пищащим младенцем. Он пронизывал все, игнорируя уши, входя прямо в сознание, в кости, в самую душу, пытаясь разорвать связь между мыслью и телом.

И он не прекращался. Он лился непрерывным потоком, заполняя пространство, давя на разум, даже через мои защиты.

Я увидел, как статуя, не закрывая рта, из которого лилась эта бесконечная волна уничтожения, медленно опустила голову. Ее пустые глазницы, теперь просто глубокие черные впадины, снова нашли нас на берегу.

И она сделала шаг. Прямо с края островка. Ее каменная ступня ступила на поверхность озера, как на твердый, невидимый пол. Вода под ней даже не дрогнула, не образовала ряби.

Она сделала второй шаг. Третий. С каждым шагом ее движения, сначала немного скованные, становились плавнее, увереннее, быстрее. Она не шла — она скользила по черной, зеркальной поверхности воды, набирая скорость, и вопль продолжал литься из ее оскаленного рта, сгибая пространство вокруг нее.

Она направлялась прямо к нашему берегу. Прямо к нам.

Я держал Лока и Улу за руки — левой и правой. Их пальцы были холодными, цепкими, почти судорожными. Они оба были Сеферами третьей формы, их тела, закаленные в переходе, могли выдержать многое, но их разумы, только что вернувшиеся из глубин трансформации, были скованы тем воплем.

А у меня не было времени на уговоры, на попытки достучаться. Только на прямое, грубое действие. Вторым образом Шута я отменил и для них слух, вибрации и сопротивление воздуха, а также наложил на них Мрачного Жнеца, надеясь, что на них он окажет такой же эффект подавления крика статуи, как и на меня.

Лок вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Его глаза, застекленевшие, метнулись в сторону, зрачки сузились до булавочных головок, фокусируясь на чем-то внутри, а не снаружи.

Потом он резко, с хриплым, рвущимся звуком вдохнул, и в его взгляде появилось осознание — паническое, но свое. Он увидел меня. Увидел Улу. Увидел озеро и приближающуюся статую.

Ула зажмурилась на секунду, ее лицо исказилось гримасой острой боли, а затем — яростного, почти звериного усилия. Она мотнула головой, как бы отряхиваясь от невидимой, липкой паутины. Когда она открыла глаза, в них горел холодный, чистый огонь.

Они не были в норме, но они вернулись. И теперь я мог действовать.

Я не отпустил их рук. Мускулы на руках, ногах, спине взбугрились, напряглись до дрожи, кости затрещали под нагрузкой, которую я к ним еще даже не приложил.

Первый образ Шута: отмена ограничений, всех и каждой. С учетом того, насколько сильнее и крепче стало мое тело, теперь эффект от этой «шутки» был во много раз выше, чем раньше.

Первый образ Смерти: прямое усиление. Я не стал накладывать метку — не на кого. Вместо этого я взял пласт накопленной жизни — не те тысячи, что остались от короля и были потрачены на мой прорыв, а свой собственный, скромный, но все еще значительный запас — и сжег пятьсот лет в топке этой способности.

И затем — новое, только что обретенное на третьей форме. Не через условные костыли вроде «шуток», «меток» или конвертации жизненного срока в энергию, а непосредственное, прямое воздействие Арканой для усиления себя. Причем сразу двумя Арканами.

Я сгруппировался и оттолкнулся.

Земля под нами не просто треснула. Она вздыбилась, вывернулась наизнанку. Звук удара — глухой, мощный, как выстрел из осадного орудия — был почти полностью приглушен вселенским воплем статуи, но я почувствовал его всем телом.

Мы пробили нижний слой сплетенных ветвей. Кричащие деревянные лица, вырезанные на стволах, мелькнули мимо в темно-багровом калейдоскопе, сухие сучья царапали одежду, хлестали по лицу.

Затем — открытое, опасное пространство между ярусами. Багровый свет луны хлестнул по глазам после кромешной тьмы у озера. Мы летели по крутой дуге, набирая высоту, и под нами расстилалось бесконечное море искаженных крон.

Инерция начала иссякать. Мы достигли пика траектории, на миг зависли в липком, тяжелом воздухе. Вопль статуи стал как будто тише, приглушенным неким невидимым барьером.

Там что я отпустил их руки.

Лок, все еще смертельно бледный, но с горящими, живыми глазами, крутанýлся в воздухе с неожиданной грацией. Его Аркана, Колесо Фортуны, вспыхнула вокруг него легким, мерцающим золотым сиянием.

Он не искал опору глазами — он, казалось, чувствовал ее заранее. Его взгляд метнулся вниз и влево, он вытянул ногу и его ботинок точно лег на толстую, перекрученную, как мускул, ветвь черного дерева. Ветвь под его весом лишь упруго прогнулась, гася импульс. Он оттолкнулся от нее сразу же, перелетая на следующий ствол.

Ула приземлилась рядом с ним со всей необузданной мощью своей новой, третьей формы. Ветвь под ней хрустнула, треснула по всей длине, но не сломалась — древесина в этом лесу была прочнее стали.

Аура Влюбленного вспыхнула вокруг нее теплым, алым светом, который потянулся ко мне и к Локу. Я тут же ощутил уже знакомый прилив сил, но в куда больших масштабах. После перехода на третью форму она тоже стала в разы сильнее.

Я приземлился последним, на соседнюю ветвь, серпом на мгновение зацепившись за шершавый ствол, чтобы погасить остаток скорости. Мы обменялись взглядами. Ни слова не было нужно.

Снизу лился вопль статуи, но сама она, каменная, еще не показалась среди ветвей. Однако я не сомневался, что она не заставит себя долго ждать. У нас были секунды. Может, минута.

И мы побежали. Понеслись по самим кронам, по этому кошмарному, ненадежному, но единственному возможному настилу. Лок взял на себя роль проводника, его аура пульсировала впереди.

Его удача словно расчищала путь, находила самые прочные, самые цепкие ветви, самые удачные траектории для прыжков, минуя внезапные прогалины или участки хрупкого, гнилого дерева.

Ула бежала рядом с ним, чуть сзади, ее тяжелые, уверенные шаги ломали мелкие сучья. Я был сзади, постоянно оглядываясь через плечо. Оттуда, от недавно сиявшего нежно-голубым озера, теперь бил не только звук, но и странное, вихревое свечение — багровое, с примесью того же голубого, но теперь мертвенного и болезненного, будто синюшность покойника. И верхушки деревьев вокруг начали менять форму — скрючиваться, чернеть еще сильнее, будто мгновенно выгорая.

А через пару секунд показалась и она сама. Взмыла в воздух, оторвавшись от черного моря крон, и поплыла по багровому небу, как хищная птица, не знающая тяжести.

Ее каменная форма теперь была искажена до неузнаваемости, потеряв последние намеки на что-то человеческое. Лицо полностью утратило черты. Носа не было вовсе, на его месте зияла плоская, ребристая впадина. Рот растянулся в горизонтальную щель во всю ширину лица, усеянную острыми, кристаллическими выступами. А на лбу, над пустыми, черными как смоль глазницами, раскрылись еще две пары глаз — меньших, узких, вертикальных щелей, из которых лился тот же болезненный алый свет, что и от луны.

Она не бежала. Она летела. Плавно, неумолимо, набирая скорость, и расстояние между нами начало стремительно сокращаться.

Лок, видимо, почувствовав опасность, рванул влево, там, насколько я видел, полог был гуще и двигаться получилось бы легче, несмотря на некоторый крюк. Вот только статуя все равно сокращала дистанцию с пугающей, почти оскорбительной легкостью.

Ула начала отставать. Из-за доспехов и огромного щита она не могла поддерживать тот темп, который задавал Лок и который для меня вовсе не был проблемой.

Каменная рука статуи, до этого сохранявшая подобие изящной, женственной конечности, метнулась вперед, растягиваясь и покрываясь каменной же шерстью. На кончиках пальцев, с тихим скрежетом выросли длинные, серповидно изогнутые когти.

Ула успела лишь инстинктивно, почти не глядя, развернуться и рвануть щит к груди, подставляя под удар его центр. Коготь длиной в ладонь впился в металл с оглушительным визгом, оставив на поверхности три глубокие, дымящиеся черным дымом борозды.

Сила удара, несмотря на кажущуюся легкость, была чудовищной. Улу, несмотря на ее вес, мощные ноги и закалку третьей формы, отбросило в сторону, как тряпичную куклу.

Она врезалась в массивный ствол соседнего дерева спиной, ветви вокруг захрустели, и покатилась вниз, в темную чащу, выпустив из руки кистень. Статуя, не снижая скорости, ринулась за ней вниз, чтобы добить.

Я оттолкнулся от ветки под собой так, что она сломалась у самого ствола с сухим, громким треском, и бросился вниз, по диагонали, наперерез падающей статуе.

Я не целился в тело статуи, в ее голову или торс — это было заведомо бесполезно. Я выбрал ее вытянутую руку, локтевой сгиб, где даже камень мог быть чуть уязвимее.

Параллельно я наложил на место удара второй образ, объявив его прочность шуткой, а в Серп вложил комбинацию из Острого Лезвия и Удара Арканы на пределе мощности.

Эффект был не таким, как я ожидал. Камень не раскололся, не дал трещины. Но в точке удара, в месте контакта лезвия и поверхности, на мгновение вспыхнуло яркое, слепящее свечение, и движение статуи резко замедлилось, стало неестественно плавным, тягучим, будто ее погрузили в густой мед.

Лишь на долю секунды, не больше. Но этого хватило.

Ула внизу уже впилась пальцами руки, на которой висел щит, в кору, остановив падение, и тут же усилием мышц подкинула себя обратно вверх. Ее свободная рука выхватила из ножен на поясе короткий, тяжелый боевой молот.

Он свистнул в воздухе, оставляя алый след ее Арканы, и пришелся по каменному торсу, чуть ниже того места, где должна была быть грудь. Статуя от этого удара отклонилась в воздухе на сантиметр и этого хватило, чтобы следующий коготь, выыпущенный из другой руки, просвистел мимо ее шлема, а сама статуя по инерции пролетела мимо девушки.

Подскочив, оттолкнувшись от ствола, я снова схватил Улу, на этот раз за предплечье выше наруча. Рванул ее к себе, в сторону от статуи, а потом сжал в свободной руке статуэтку лисы.

Перемещаться с кем-то еще я никогда не пробовал, понимая, что это не только будет невозможно, но и выжжет всю мою Аркану, но теперь, на третьей форме, разговор был заметно иным. Энергии ушло все еще очень прилично, но нас без проблем выкинуло обратно в пространство над деревьями.

В следующий момент я активировал лису во второй раз, отправив нас с Улой к Локу. Закинул статуэтку в зубы, схватил Лока за руку снова.

У меня не было времени на расчеты. Я вывернул наизнанку все свои резервы, все только что полученные проценты закалки. Быстрый Шаг — но не как заученная техника, а как ее суть, ускоряющая движения, в качестве основы.

Статуэтка лисы вспыхнула огнем Арканы и пространство вокруг нас троих сжалось. Мы сорвались с места. Не побежали, не прыгнули — нас выстрелило, как из гигантской катапульты.

Деревья под нами превратились в мелькающие, смазанные полосы. Вопль статуи преследовал нас, но мы мчались вперед, пытаясь обогнать его изо всех сил, по прямой, к той единственной точке, где нас могло ждать спасение — ко входу в разлом.

Лок, вися у меня на руке, что-то кричал, но я не слышал, да и не хотел слушать. Ула молчала, ее щит был прижат к груди, я видел краем глаза, как череп, прикрепленный мерцает кроваво-красным с каждым использованием статуэтки лисы.

И вот оно — пустое пространство, окружающее лес. Там, в паре сотен метров от опушки, чуть дрожа, как марево над раскаленным камнем, висел разлом. Портал обратно, встены Форпоста.

Я не снижал скорости, ведь снизить ее было бы равносильно смерти. Вместо этого я направил наш последний, уже почти неуправляемый импульс прямо в центр дрожащего марева.

Из чащи за нами, сокрушая деревья на своем пути, вырвалась она. Ее вопль достиг крещендо, сфокусировавшись в тонкий, режущий, почти материальный луч багрового искажения, направленный точно нам в спины.

Мы были всего в паре десятков метров от разлома, уже готовились нырнуть в него, чувствовали нарастающее притяжение иной реальности. Но она вдруг ускрорилась настолько, что было страшно даже представить и ее рука, вытянутая в последнем, бешеном, отчаянном броске, достала.

Не Улу с ее щитом. Не Лока с его удачей. Меня.

Я почувствовал движение воздуха за спиной. Я попытался увернуться, скрутиться, но мы уже были в прыжке, в неконтролируемом полете. Острый, невероятно твердый и холодный коготь чиркнул по моей спине, прямо по линии позвоночника, от лопаток до пояса.

Не удар. Быстрое, почти невесомое, скользящее касание. Но оно принесло с собой всепоглощающий холод, который будто бы отменял жизнь.

А затем мы провалились в разлом. Багровый свет, всесокрушающий вопль, скрежет — все это оборвалось, сменившись на тишину и тусклое белое освещение комнаты третьего этажа Форпоста.

Пол ударил по коленям, локтям, щеке. Звуки, которых не было в том лесу, — приглушенные шаги где-то в коридоре, далекие, неразборчивые голоса, ровный гул толпы — вернулись.

Я лежал ничком, вжавшись лицом в шершавый, пористый камень пола, пытаясь перевести дыхание, которое срывалось на неровные, короткие вздохи. Холодная полоса вдоль позвоночника горела теперь не тем пронизывающим холодом, а странным, нарастающим, ватным онемением, будто эта часть тела медленно переставала быть моей, превращаясь в посторонний, плохо управляемый придаток.

«Интересное ощущение, — прозвучал в голове голос Шута. — Кажется, каменная красотка оставила тебе автограф».

«Это не физическое повреждение, — добавил Смерть. - Это — что-то хуже».

Я мысленно прервал их. Сейчас нужно было встать. Но когда я попытался скомандовать мышцам спины и ног напрячься, ничего не произошло. Будто я посылал сигнал по оборванным проводам.

— Они здесь! — чей-то голос, резкий, отрывистый и до боли официальный, прозвучал прямо над нами.

Тени заслонили источник света. Я приоткрыл глаза, заставив их сфокусироваться. Нас окружили.

В первую очередь я узнал интенданта. Его обычно невозмутимое лицо было бледным и напряженным, губы сжаты в тонкую белую нить. Рядом с ним — трое человек, вероятно, каких-то управляющих.

— Что за чертовщина? — начал один из них. — Вы пробыли там почти в пять раз дольше расчетного времени!

— Что произошло? Главный вопрос: где Крик Дальрена? Миссия выполнена?

Лок откашлялся, поднимаясь на ноги с видимым усилием. Он выглядел измотанным до крайности, под глазами были синяки, но в глубине его глаз, за усталостью, горел тот самый ликующий, победный огонек первооткрывателя.

— Крик у нас, — он похлопал ладонью по своей потрепанной поясной сумке. Звук был глухим, но уверенным. — Миссия выполнена. Все условия соблюдены. Но мы… мы сделали куда больше. Мы убили короля кошмаров!

Интендант ахнул, сделав невольный шаг назад.

— Это не может быть… — пробормотал он ошарашенно.

Лок от такой реакции только больше распалился.

— Мы убили его и забрали с его тела три невиданных прежде трофея! — Он сделал паузу. — А потом мы пошли еще дальше. В самую глубь леса. Туда, куда до нас никто и никогда не доходил.

Он говорил, его речь лилась, становясь все более подробной и красочной — про поляну, про озеро со светящейся водой, про невероятную энергию, которая позволила нам совершить прорыв прямо на месте.

Управляющие засыпали его жадными вопросами, но я не мог понять, какими именно.

Я уже ничего не слышал. Вернее, слышал, но звуки доносились будто через толстый слой воды или плотной ваты. Слова Лока, восхищенные и испуганные возгласы управляющих, даже собственное имя, произнесенное кем-то — все это казалось плоской, размытой декорацией.

Вся моя концентрация была обращена вовнутрь, к порезу от когтя статуи.

«Оно распространяется, — констатировал Смерть, его голос был единственным четким звуком в нарастающем гуле. — И сделать уже ничего нельзя, слишком поздно».

«Как? — мысленно выдохнул я, пытаясь вновь поднять голову. — А если попробовать объявить шуткой?»

«Неизвестно, — сухо ответил Смерть. - Природа воздействия чужда. Шут может не сработать. Или сделать хуже».

«Пессимист, — фыркнул Шут. - Давай попробуем. Что мы теряем? Кроме, возможно, потери контроля над телом навсегда».

Я попытался собрать энергию Шута, направить ее к тому месту на спине, представить воздействие статуи как некий объект и наложить на него образ Шутау. Пестрая энергия сгрудилась у места «поломки», но не смогла проникнуть внутрь.

— Ян? — это был голос Улы, кажется, присевшей передо мной и положившей руку мне на плечо.

Я хотел ответить, но мой язык лежал во рту тяжелым, неповоротливым куском плоти. Холодная пустота уже захватывала тело, сжимая виски тугим, невидимым обручем.

Мир перед глазами качнулся, цвета сползли в общую сероватую, мутную массу. Гул в ушах, нарастал, замещая собой все остальные звуки, превращая их в отдаленное, невнятное бормотание.

Я увидел, как интендант, оторвав взгляд от черепа, резко шагнул ко мне. Увидел, как Лок обернулся от своего рассказа, и его торжествующее, возбужденное выражение сменилось на мгновенный испуг. Видел, как глаза Улы метнулись от моего лица к моей спине.

Потом пол подо мной стал мягким, зыбким, податливым. Я провалился в темноту, которая поднялась из той самой холодной, мертвой полосы на позвоночнике, и накрыла с головой.

Глава 14

Я проснулся резко, даже будто бы болезненно и первое, что я увидел, открыв глаза — это переплетение голых, корявых ветвей над головой, искривленных, как скрюченные пальцы, с теми самыми вырезанными лицами. Сквозь них лился ровный, безжизненный багровый свет.

Лес. Ужас Дальрена. Я не ушел. Меня затащило назад?

Я лежал на спине на холодной, влажной подстилке из полуистлевших листьев и хрупких, похожих на кости, веточек. Попытался подняться на локтях. Мое тело отозвалось непривычной, удручающей тяжестью.

Оно было неуклюжим, непослушным, будто налитым свинцом. Я упирался локтями в гнилую подстилку, отталкивался, и мышцы плеч, спины, пресса дрожали от простого, человеческого напряжения, которое я давно забыл.

Никакой плавной силы, никакого мгновенного отклика. Только грубая биомеханика, ограниченная слабостью плоти. Наконец, с трудом перекатившись на бок, я встал на ноги, немедленно пошатнувшись, и вынужден был сделать широкий, некрасивый шаг, чтобы удержать равновесие.

Рука инстинктивно потянулась к поясу на левом боку, где должен был висеть знакомый вес серпа, где кожа помнила прикосновение рукояти. Его не было. Пояс был пуст. Мысленно я попытался вызвать костяную маску.

Ничего.

Я был в той же самой куртке и штанах, но теперь ткань висела на мне мешком, будто сшита на более крупного человека, тяжелея от сырости и грязи.

Тревога кольнула под ребра, заставила сердце учащенно забиться. Я приказал себе дышать глубже, медленнее, и сосредоточился на том месте внутри, откуда били два источника силы.

Попытался вызвать знакомое ощущение: пестрое, хаотичное буйство Шута, готовое вырваться наружу, чтобы переписать реальность. Черную, бездонную, неумолимую тишину Смерти.

Ничего.

Там, где должны были пульсировать океаны энергии, царила пустота. Я попробовал мысленно произнести старую, простую команду: объявить шуткой накатывающую усталость в ногах, тяжесть в голове. Ничего не произошло. Ни всплеска, ни сопротивления, ни того странного щелчка восприятия. Попытался ощутить хотя бы призрак того запаса жизненной силы веков и тысячелетий, который я мог сжечь в топке мощи.

Ничего.

Я был пуст. Как до Жатвы. Как в той далекой, почти стершейся жизни, где я был просто деревенским парнем, фермером, который боялся за свою семью и ничего не знал об Аркане и мести.

Я стал обычным человеком. Хрупким. Смертным.

Паника, тупая, липкая, попыталась подняться по горлу, сжать глотку. Я увидел перед глазами на мгновение вспышку — окровавленный песок, тень гигантской ступни.

Закусил внутреннюю сторону щеки до боли, до вкуса крови. Боль была реальной. Она заземлила. Дыши. Думай.

Разлом. Он должен быть где-то. Его нужно найти.

Я заставил себя осмотреться. Багровый свет луны. Он был чуть ярче в одной стороне, будто там кроны были реже. Логика подсказывала: там окраина леса. Я пошел.

Ноги подворачивались на скользких корнях, спрятанных под листьями. Куртка цеплялась за острые, как иглы, шипы на стволах, рвалась с тихим, жалким звуком. Дышал я тяжело, прерывисто, как будто уже пробежал километр по пересеченной местности, а не прошел и сотни шагов.

Это было тело, не знавшее закалки третьей, второй, даже первой формы. Не знавшее Арканы вообще. Тело, которое уставало, которое могло заболеть, которое можно было убить ударом камня, копья или когтя. Как тогда, в пустыне, с волком. Только теперь не было даже той дикой искры Шута, чтобы спастись.

Я шел, казалось, очень долго. Час? Два? Время в этом месте давно потеряло всякий смысл, а теперь, без внутренних часов, откалиброванных потоком энергии, оно и вовсе растеклось в бесформенную длительность.

Но я не выходил к краю. Не было ни просвета, ни знакомой потоптанной поляны. Деревья вокруг, напротив, становились все более древними, более массивными, более искаженными. Лица на них казались не кричащими, а стонущими от бесконечной усталости.

Я менял направление, пытался идти против этого давящего ощущения, которое, как прилив, тянуло меня вглубь чащи. Бесполезно. Каждая тропинка, каждый случайный просвет между стволами, казавшийся выходом, в итоге закручивался, петлял и вел не наружу, а дальше, к центру этой паутины. Лес не пускал меня наружу. Он знал, что я здесь, и он втягивал меня, мягко, неотвратимо, как трясина.

И в конце концов, когда силы уже начали всерьез покидать мои ноги, а в голове застучала тупая, назойливая боль от напряжения, я вышел на круглую, слишком правильную поляну. На знакомый берег черного, абсолютно неподвижного озера.

Вода не светилась изнутри своим голубым сиянием. Она была черным зеркалом, отражающим только висящую в разрыве крон багровую луну-язву и того, кто стоял на небольшом островке посредине.

Не статуя. Девушка.

Живая. Она стояла, слегка склонившись вперед, и смотрела не на свое отражение в черной воде, а куда-то вглубь, под поверхность, будто что-то там разглядывала.

Длинные, темные, почти черные волосы тяжелым каскадом спадали на плечи и спину. Простая, светлая, длинная одежда, похожая на рубаху только с длинным подолом, мягко облегала ее фигуру.

Она была воплощением умиротворения. Совершенной, безмятежной тишины. В этом месте кричащих деревьев, искаженного неба и памяти о кошмаре, она выглядела единственной реальной, настоящей вещью.

Она почувствовала мой взгляд, плавно подняла голову, оторвав взгляд от воды. Увидела меня, стоящего на краю леса, грязного, запыхавшегося, с лицом, искаженным усталостью и недоумением. И улыбнулась.

Это была не просто улыбка приветствия или узнавания. Это было всепрощение. Глубокое, бездонное понимание всего, что я совершил, всего, что со мной случилось. Это был дом.

Тепло, почти осязаемое, разлилось у меня в груди, растекаясь по жилам, смывая остатки страха и напряжения. Тупая, ноющая боль где-то в самой глубине, вдруг сжалась, ослабла и… отпустила.

Я вспомнил запах печеного хлеба из нашей глиняной печи, теплый и насыщенный. Вспомнил, как она смеялась, запрокинув голову. Как я подхватывал ее на руки и кружил, кружил...

Лицо девушки на острове изменилось. Плавно, без малейшего заметного искажения. Черты стали другими — мягче, круглее, бесконечно милыми и знакомыми до физической боли.

Глаза, которые я видел каждое утро, просыпаясь, и каждый вечер, засыпая. Губы, которые я целовал тысячи раз. Это была она.

Смотрела на меня с того островка через черную гладь воды, и в ее взгляде не было ни укора за мою долгую отлучку, ни боли от того, как она умирала, ни ужаса последних секунд под тенью титана.

Только любовь. Тихая, безоговорочная. Только покой. Только ждущие, открытые объятия.

И это казалось абсолютно правильным. Естественным. Как будто так и должно было быть с самого начала.

Все страдания, вся эта безумная, окровавленная гонка за силой, все убийства, боль, риск — все это было просто долгой, страшной, извилистой дорогой сюда. К этому озеру. К ней. К точке, где путь заканчивается, и больше не нужно бежать, сражаться, жечь свою жизнь.

Где можно просто… быть. С ней.

Где-то на задворках сознания, в той пустоте, где раньше жили голоса, что-то слабо шевельнулось. Как далекое эхо.

«…не…»

«…обман…»

Звуки были такими тихими, такими размытыми, что их легко было принять за шум крови в ушах, за воображение, рожденное истощением.

Она сделала шаг со своего островка прямо на воду. И пошла ко мне. Ее босые ноги касались воды, и от каждого легкого касания расходились тонкие, почти невидимые круги, нарушающие идеальную гладь озера. Она шла медленно, грациозно, без спешки, ее светлое платье мягко колыхалось в неподвижном, тяжелом воздухе.

Я не думал. Мыслительный процесс отключился полностью. Ощущение комфорта, тепла, конечной, абсолютной правильности было слишком всепоглощающим, слишком настоящим. Оно заполняло пустоту внутри лучше любой Арканы.

Я сделал шаг вперед, к самой кромке воды, чувствуя, как влажная земля под ногами уступает, становится мягче. Мои руки сами поднялись, раскрылись для объятий, пальцы потянулись, дожидаясь прикосновения.

Я видел, как она улыбается еще шире, ее глаза сияют тем самым светом, который я думал, что навсегда потерял. Она была уже в двух шагах от берега, от меня. Она тоже раскрыла объятия, ее руки протянулись ко мне.

Вот сейчас. Сейчас мы коснемся. Сейчас эта ледяная, ужасающая пустота внутри, оставшаяся после утраты силы, заполнится чем-то настоящим. Сейчас все — боль, гнев, месть — закончится. И это будет правильно...

В тот самый миг, когда между нашими пальцами оставались сантиметры, когда я уже почти чувствовал исходящее от нее тепло кожей, что-то с силой, грубо, без предупреждения вцепилось мне в плечо сзади и резко, болезненно рвануло назад.

Одновременно в воздухе передо мной, прямо между мной и ею, громыхнуло. Невидимый кулак ударил, и ее образ мелькнул, исказился, словно отражение в воде, в которую бросили камень.

Она взмыла в воздух с тихим, ошеломленным, совсем нечеловеческим вскриком, и упала в черную воду у самого края островка, подняв невысокий фонтан темных, тяжелых брызг.

Объятия не состоялись. Тепло сменилось ледяным порывом ветра. Я, отброшенный назад, грузно рухнул на землю, и боль от падения пронзила тело, на миг вернув мне связь с реальностью.

То тепло, тот уют, та всепоглощающая правильность — исчезли. Их как будто выскоблили из грудной клетки лезвием, оставив после себя не боль, а пустоту. Пустоту от обмана.

Я почти обнял ЭТО. Почти позволил этому кошмару прикинуться ею.

Я поднял голову, вытирая грязь с подбородка. Она — та, что была моей женой секунду назад — выходила из черной воды у островка. Вода стекала с нее тяжелыми каплями, но это была уже не девушка.

Ее силуэт стал угловатым, неестественно высоким, будто собранным из осколков темного камня. Лицо… Я вгляделся, и холодная игла прошла от копчика до затылка.

Лицо статуи. То самое: четыре глаза, расположенные квадратом на слишком высоком лбу, и растянутая, почти от уха до уха пасть, усаженная рядами мелких, кристаллических клыков. Вода сочилась по глубоким бороздам на ее черепе, по острым скулам.

Она не издавала звуков, но я видел, как ее каменные плечи приподнялись в напряжении, а все четыре зрачка, узкие как щели, полыхали ядовито-кровавым, немым бешенством. То, что мой разум секунду назад принял это за спасение, вызывало спазм в горле.

Но не она притягивала взгляд в первую очередь. Между мной и тварью, в самом воздухе над черной гладью озера, замерли две фигуры.

Справа — в пестром, рваном рубище. Лоскуты ткани, казалось, горели сами по себе: ядовито-зеленый, гнилостно-лиловый, кислотно-желтый. На голове — дурацкая шапка с тремя свисающими бубенчиками, которые не звенели, а лишь покачивались в такт какому-то внутреннему ветру.

В одной руке — кривая палка, на конце которой болтался тряпичный узел. Другая была свободна, и пальцы не останавливались ни на секунду, выкручивая какой-то дикий танец.

Лицо… оно было моим. Но искаженным в клоунской маске: широкий, нарисованный до ушей рот, брови, взлетевшие вверх дужками, а в глазах — не свет, а хаотичное мельтешение, как в калейдоскопе, где смешались смех, паника и безумие.

Шут.

Слева — закутанный в черный, струящийся балахон. Из-под глубокого капюшона выглядывало не человеческое лицо, а гладкая, полированная белизна черепа.

В костяных же пальцах он держал косу. Простую, длинную. Древко было темным, а лезвие… оно было не из металла. Оно было вырезано из самой темноты, из того абсолютного отсутствия света, что царит между звездами.

Смерть.

Я знал их. Никогда не видел в такой форме, но узнавал с первого же взгляда. Пестрое рубище отзывалось пульсирующей, знакомой пустотой там, где должен был быть Исток Шута. Холод, исходящий от черного балахона, в точности совпадал с леденящей пропастью, оставшейся от Смерти.

Они материализовались. Мои шизофрении. Мои незваные сожители. И они только что встали между мной и тварью.

Значит, весь этот лес, эта багровая луна, эта черная вода — это не разлом. Это не физическое место. Это иллюзия высшего порядка. Мысленный пейзаж. Кошмар.

Последнее касание когтя статуи по спине — это был не удар. Это был ключ к тому, чтобы закинуть меня прямо в суть «Ужаса Дальрена».

И раз они здесь, способные действовать, отбрасывать эту тварь… Значит, здесь, в этом слое, в самой сердцевине кошмара, ее власть не абсолютна. Иначе она бы уже раздавила эти проекции, как и меня.

Она шипела теперь уже отчетливо — звук, похожий на шипение раскаленного камня в воде — и отступала к своему островку. Ее четыре глаза бегали между Шутом и Смертью, пытаясь оценить перспективы боя с ними. Она боялась? Или просто не понимала, что перед ней?

Шут, не поворачивая своей карикатурной головы, щелкнул пальцами свободной руки. Звука не было, но тварь на островке вздрогнула.

– Ой-ой-ой, – проговорил Шут. Его голос тоже был моим, но пропущенным через сумасшедший фильтр: то выше, то ниже, с хрипотцой и смешливыми переливами. – Смотри-ка, Смерть, наша птичка испугалась. Думала, прилетела простая душа на завтрак, а тут… сюрприз в двух экземплярах.

Он повернул ко мне свою ухмыляющуюся маску. Его глаза, эти безумные калейдоскопы, на секунду застыли, уставившись прямо в меня.

– А ты чего уставился, хозяин? Не узнал в гриме? А мы тут, можно сказать, за тебя вступились. Бесплатно. Пока что.

«Хозяин». Это слово прозвучало как насмешка. Я никогда не был их хозяином. Я был контейнером. Сценой. Теперь сцена рухнула, а актеры вышли к публике.

Смерть не шевелился. Его череп был повернут к твари. Он не говорил. Он просто был. И в этом молчании было больше угрозы, чем во всей кривляющейся активности Шута.

Я поднялся на ноги, отряхивая с колен липкую, влажную землю. Посмотрел на две фигуры.

– Привет, ребята, – хмыкнул я. – Рад видеть вас в таком… осязаемом виде. Но сейчас не время для реверансов. Мне нужен выход. Вы знаете для меня способ проснуться?

Шут медленно повернул ко мне свою ухмыляющуюся голову. Его нарисованный рот, казалось, растянулся еще шире, угрожая разорвать щеки.

– Выход? Он проще простого, дорогой зритель! Проще оплеухи пьяному клоуну! Убей ее! Разнеси эту куклу в щебенку! Смотри, она еле на ногах держится!

Он ткнул в сторону озера своей кривой палкой, и тряпичный узел на конце качнулся. Существо на островке действительно херело прямо на глазах. Оно уже не стояло, а скорее опиралось на ладони и колени, его спина выгибалась неестественной дугой.

Дрожь пробегала по всему его угловатому силуэту. Все четыре глаза пылали чистой, неразбавленной ненавистью, но в глубине этого света плавала растерянность, слабость.

Его попытка создать идеальную ловушку, приняв облик самого дорогого воспоминания, провалилась. И провал этот явно стоил ему огромных сил. А незваные гости, вломившиеся в его личный ад, эти силы окончательно подорвали.

Черная фигура Смерти повернула свой полированный череп ко мне. Когда он заговорил, это не было звуком. Это был прямой голос в сознании, сухой и холодный, как скрип льда, лишенный каких-либо интонаций или тембра.

– Убийство источника завершит сон. Сопротивление будет минимальным. Это логичный и эффективный путь.

Я кивнул.

– Тогда почему мы до сих пор здесь стоим?

– Потому что поспешность лишает стратегической глубины, – отозвался Смерть. – Уничтожив его немедленно, ты упустишь уникальный ресурс.

Я нахмурился. Ресурс? В этой дыре, пахнущей отчаянием и гнилью?

– Какой ресурс? – мой голос стал резче, в нем проскользнуло нетерпение.

– Этот мир, – Смерть слегка повел древком косы, описывая медленную дугу, – является кошмаром. Твое тело сейчас спит. В стандартном сценарии это привело бы к необратимым последствиям: существо погрузило бы тебя в цикличную петлю страха, питаясь выделяемой психической энергией, твоим ужасом, усиливаясь с каждым разом. Однако наше вмешательство все изменило.

Шут захихикал, сделав в воздухе нелепый пасс.

– Мы вломились без стука! Устроили дебош в его уютной лавке ужасов! Теперь режиссер – мы! Ну, или ты, если сможешь удержать палку.

Смерть кивнул, едва заметное движение черепа.

– Да. Ты перестал быть пассивной жертвой ее иллюзии. Ты стал… администратором. Твое сознание благодаря нам теперь может задавать параметры этого сна. Физические законы этого места, его наполнение, твои возможности в нем – все это теперь пластично. Оно реально ровно настолько, насколько ты позволишь. И подчиняется тем правилам, которые ты навяжешь.

Я быстро переваривал информацию. Не жертва, не пленник. Хозяин кошмара, хозяин осознанного сновидения высшей категории.

– И что это дает мне? – спросил я, уже видя контуры ответа, но желая услышать его от них.

– Время, – произнес Смерть односложно. – Тут время можно растянуть. Для внешнего мира, для Форпоста, для тех, кто наблюдает за твоим телом, пройдут минуты. Здесь же - часы. Дни. Тебе не нужно беспокоиться о преследователях снаружи, о приказах интенданта, о дуэлях или мести. Здесь, в этом контролируемом кошмаре, у тебя есть оперативная пауза. И возможность.

– Тренироваться, – закончил я за него.

Глава 15

— Именно, — подтвердил Смерть. – Тренироваться. Ты достиг третьей формы, но твое владение ею поверхностно. Закалка тела, энергии, разума — это фундамент, а не умение. Ты не отработал комбинации двух Аркан на новом уровне. Не изучил пределы. Да и техники, что ты используешь, далеки от совершенства. Здесь нет риска физической смерти для твоего тела в реальном мире. Здесь есть только психический износ. И ты можешь позволить себе сломаться здесь, чтобы не сломаться снаружи.

Шут захохотал, захлопав в ладоши.

— Сломаться! Прекрасное слово! Давай ломаться! Я помогу! Сначала мы устроим ей представление, — он указал на тварь, которая, прислушиваясь к нашему диалогу, будто начинала понимать суть угрозы и медленно, очень медленно, поползла к воде, намереваясь, видимо, скрыться в глубине, – а потом… потом устроим представление для тебя самого! Бои без правил! Ломай кости, рви мышцы, сжигай нервы! А проснешься — и все на месте! Как новенький! Ну, почти.

Идея была чудовищной. И блестящей. Использовать вражескую ловушку как тренировочный полигон. Рисковал я только рассудком. Но рассудок мой и так был общим жильем для этих двоих. Что еще могло сломаться?

— Она наверняка попытается восстановить контроль.

— Верно, — сказал Смерть. – Поэтому первый этап — сдерживание и подавление. Мы не дадим ей скрыться. Мы будем поддерживать ее в ослабленном, угнетенном состоянии. Достаточно слабом, чтобы не угрожать твоему контролю, но достаточно активном, чтобы поддерживать стабильность этого слоя реальности. Это создаст безопасную среду для твоих упражнений.

— А вы? — спросил я, глядя попеременно на них. — Что вы получаете от этого? Почему помогаете?

Шут склонил голову набок, бубенчики на колпаке качнулись.

— Скучно было быть просто мыслью. Здесь хоть тело имеется, и власть немаленькая. А еще… — его голос стал на мгновение почти серьезным, – ты же наш дом. Развалишься ты — где мы будем жить? В разбитой голове? Не комильфо.

Смерть молчал пару секунд.

— Хаос без направления рассеивается. Смерть без жизни — лишь статика. Ты — наш вектор. Ты — наше применение. Твой рост увеличивает потенциал нашего воздействия. Это симбиоз. Рациональный выбор.

Логика Шута была эмоциональной и эгоистичной. Логика Смерти — холодной и прагматичной. Обе были искренними. И обе означали, что сейчас наши цели совпадали.

Я посмотрел на тварь, которая почти полностью скрылась в воде, оставив над поверхностью лишь мерцающие щели глаз. Потом посмотрел на свои пустые руки.

— Хорошо, — сказал я. — Как мы это делаем? У меня нет сил ей противостоять.

Шут широко улыбнулся.

— О, это мы берем на себя! Смотри и учись!

Он щелкнул пальцами. Над тем местом, где скрылась тварь, воздух сгустился и пошел радужной, маслянистой рябью. Из воды донесся приглушенный, яростный визг. Вихрь хаотичных красок сжался, будто невидимый купол, и придавил воду, не давая черной глади вздыбиться.

Смерть поднял руку с косой и плавно опустил ее острием вниз, по направлению к озеру. Никакой вспышки, никакого звука. Но черная вода под маслянистым куполом Шута вдруг застыла, превратилась в неподвижное, зеркально-гладкое черное стекло. В его глубине, как муха в янтаре, застыл темный силуэт с четырьмя белыми точками глаз.

— Вот и готово, – констатировал Смерть. – Уровень угрозы низший. Теперь, — его череп повернулся ко мне, — твоя очередь. Определи параметры тренировки.

— Соотношение времени, — сказал я вместо прямого ответа. — Ты сказал «растянуть». Но мне нужна конкретика. Во сколько раз медленнее здесь идут часы?

Шут замер, почесывая подбородок с преувеличенной задумчивостью, будто решал сложнейшую математическую задачу.

— А, кто считает эти дурацкие секунды! — наконец он махнул рукой. – Но много. Гораздо больше, чем один к десяти. Здесь можно устроить представление с антрактом, аншлагом и вызовом на бис, а снаружи твоя физическая оболочка даже не закончит падать на пол. Мгновение. Миг.

Это было размыто, но достаточно. Значительное замедление. Хорошо.

— И Аркана, — продолжил я, снова глядя на свои пустые ладони. — Я ее не чувствую. Я пуст. Как тренироваться без топлива?

— Ты пуст, потому что ищешь ее как внешний, объективный ресурс. Ты ожидаешь найти то, чего здесь, в изначальном виде, нет. Это сон, Ян. Твой сон. Теперь — в значительной степени. Ты можешь почувствовать Аркану, если примешь решение ее почувствовать. Ты можешь обрести силу, если решишь, что она у тебя есть. Единственные ограничивающие факторы — твоя собственная убежденность и устойчивость этого кошмара.

Это звучало максимально странно. Но все здесь, от багровой луны до дрожащей твари, было странным.

Я закрыл глаза. Не стал пытаться медитировать, не стал «нащупывать» привычные каналы или Истоки. Это была ловушка старого мышления. Вместо этого я просто решил. Я принял решение как аксиому: Аркана Шута здесь, она во мне, я ее чувствую.

И она появилась.

Не притоком извне, а вспышкой из самой глубины, точь-в-точь как в реальности. То самое пестрое, хаотичное тепло, бьющее под ребра знакомым, ядовитым калейдоскопом.

Я открыл глаза, и мир стал четче, краски — насыщеннее. Я решил, что здесь есть и Смерть. И тут же, рядом с пестрым шаром, возникла знакомая черная пустота, холодная и инертная тяжесть.

Сила третьей формы, закалка тела, энергии, разума — все вернулось следом, как будто я никогда не покидал реальный мир. Более того, я мог чувствовать их «настройку».

Я мысленно уменьшил объем Арканы Шута до уровня первой формы — и Исток послушно сжался, энергия стала слабее, примитивнее. Увеличил канал связи Смерти с внешним миром — и ощутил, как холодная энергия притекает ко мне легче, быстрее, почти без усилий.

— Боль, — сказал я вслух. — Откаты. Расход жизненной силы. Как с ними?

— Твои правила, хозяин балагана! — отозвался Шут, делая в воздухе задорное сальто назад. – Хочешь — чувствуй всю боль, как по-настоящему. Хочешь –забудь, как страшный сон. Хочешь — трать годы жизни на метки, а потом щелкни пальцами и верни их обратно, будто и не тратил! Это твоя личная песочница! Лепи, что хочешь!

Нужна была практическая проверка. Я создал в воздухе перед собой иллюзию серпа — точную копию моего, от баланса до микроцарапин на древке. Сжал руку вокруг рукояти.

Ощущение было идеальным — твердая, прохладная древесина, вес, знакомый до грамма. Я сделал короткий взмах, активировав технику Острого Лезвия. Край серпа вспыхнул пестрой, дрожащей дымкой.

Я почувствовал привычный отток энергии — Аркана потратилась. И тут же, мысленной командой, вернул потраченное обратно в Исток. Ни малейшего ослабления. Как будто я и не тратил силы.

Затем я вызвал в себе образ Шута, нацеленный на отмену сопротивления воздуха вокруг меня. Мое тело рванулось вперед с такой скоростью, что деревья превратились в размазанные полосы. Остановился резко, в нескольких метрах от озера.

Ни перегрузки, ни одышки. Я скомандовал себе почувствовать усталость, будто после часового марафона, — и мышцы ног и спины немедленно отозвались глухой, ноющей болью. Я отменил команду — боль исчезла, не оставив и следа.

Воодушевление ударило мне в голову. Это была не просто тренировочная площадка. Это была лаборатория. Чистый полигон для испытаний.

Здесь я мог исследовать самые дальние пределы своих способностей, комбинировать образы Шута и Смерти самыми немыслимыми, взаимоисключающими в реальности способами. Мог отрабатывать тактики против десятков, сотен врагов, симулированных силой мысли, доводя каждое движение до абсолютного автоматизма.

И все это — без единого шанса ошибиться насмерть. Без риска для реального тела.

Но иллюзия не могла длиться вечно. Реальное тело ведь было где-то там, в Форпосте.

Я посмотрел на застывшую, дрожащую под куполом Шута и Смерти тварь на острове. Она была якорем, дверью наружу.

— В реальности, — проговорил я, обдумывая ситуацию вслух, — меня, скорее всего, уже подобрали. Я — герой, вышедший из смертельно опасного разлома с трофеями. Меня определят в лазарет или, с учетом моего нового статуса третьей формы, в личные комнаты. Лок и Ула подтвердят историю о схватке с королем кошмаров и моем истощении. Интендант будет максимально заинтересован в моем выживании — даже если не брать в расчет награду за добытые артефакты, он ни за что не захочет лишаться такого ценного кадра. Так что угрозы скорее всего не будет.

— Пока звучит логично.

— Остается физическое истощение, — заключил я. — Тело без еды, воды, в коме. Здесь есть Сеферы Суда, но я не могу быть уверен, что даже они будут способны вечно поддерживать меня в идеальном состоянии. ОДнако мое тело сейчас — тело Сефера третьей формы с комплексной закалкой. Оно пропитано Арканой, клетки укреплены, метаболизм оптимизирован. Оно в десятки раз выносливее и жизнеспособнее тела обычного человека. Месяц? Месяц в коме оно продержится точно. Возможно, больше. Плюс возьмем еще месяц на целительных образах.

Я перевел взгляд с черного зеркала озера на багровый, вечный свод неба, на корчи кричащих деревьев. По словам моих шизофрений, соотношение времени было заметно больше, чем один к десяти. Но, пожалуй, на один к ста рассчитывать не стоило, это было бы слишком оптимистично. Возьмем для ориентира один к тридцати… Если в реальности пройдет два месяца…

— Значит, здесь, в этом кошмаре, у меня есть пять лет, — произнес я тихо.

Пять лет. Целых пять лет абсолютно безопасных, беспрепятственных, сконцентрированных тренировок. Пять лет, чтобы выжать из своего нового могущества третьей формы все до капли. Пять лет, чтобы превратить сырой потенциал, который я развивал настолько стремительно, насколько мог, в отточенное, безупречное оружие. Пять лет, чтобы подготовиться ко всему, что ждет снаружи: к будущим разломам, новым битвам, хаосу, который может возникнуть, если моя Аркана Смерти все-таки будет обнаружена.

К мести. К поискам ее души, от которых я не собирался отказываться.

Шут рассмеялся, и его смех прозвучал как треск разрываемой ткани.

— Пять лет! Целых пять лет безостановочного цирка! Я уже чувствую, как скука отступает! Давай начнем! С чего начнем? С падения с высоты? С расчленения? С битвы с самим собой? У меня столько идей!

Смерть оставался безмолвным. В его молчании читалось ожидание. Ожидание команды.

Я сжал кулак, чувствуя идеальную, послушную силу, текущую по жилам. Лаборатория была готова. Испытуемый — тоже. Оставалось только приступить к экспериментам.

###

Одна тысяча восемьсот двадцать пять дней, которые отсчитывали подвешенные мной в небе рядом с луной огромные песочные часы, стали сгущенной, плотной массой времени, целиком подчиненной одной цели.

Я не нуждался в еде или воде. Сон был не нужен — я и так спал. Отдых, по большому счету, тоже не был необходим, ведь того моего тела, что я ощущал, в реальности не существовало, и я лишь делал небольшие перерывы, когда понимал, что начинаю сдавать чисто психологически.

В остальном я превратился в самовосстанавливающуюся машину для оттачивания навыков.

Первым делом я воссоздал трость, полученную из вещей Вилла. Я не стал брать ее в «Кошмар Дальрена», так как не успел к ней даже минимально привыкнуть и в рискованном бою, где результат решали милисекунды, она могла бы скорее помешать.

Но теперь она материализовалась в моей хватке, идеально точная копия: прохладное, отполированное дерево, ощутимый вес свинцового сердечника, гладкий череп-набалдашник под пальцами.

Я начал с базового: записывал в нее техники, которые знал до автоматизма. Острое Лезвие, Быстрый Шаг, Удар Арканы. Сначала я просто активировал их мысленной командой, наблюдая, как трость высвобождает сгустки энергии. Потом усложнил задачу: комбинировал активации или накладывал эффект трости поверх такой же уже активной техники.

Также я активно учился применять трость в бою в качестве, во-первых, «щита», отражая, блокируя и отклоняя ей атаки противников, а во-вторых, тяжелой палицы, с чем отлично помогал свинцовый сердечник.

Я повторял все это тысячи раз, пока трость не стала таким же естественным продолжением моей руки, как и серп.

Потом были метательные ножи. Я создавал их дюжинами — легкие, с идеальным балансом, с рукоятями, которые идеально ложились в пальцы. Сначала я просто метал их — в стволы кричащих деревьев, в валуны, в летающие призрачные мишени.

Потом начал вкладывать в бросок технику. Не просто кинуть лезвие, а метнуть его с Острым Лезвием на кончике, чтобы оно вонзалось глубже, или с микровсплеском Огненной Ладони, заставляя лезвие взрываться в момент удара, рассыпая осколки и пламя.

Я отрабатывал броски на бегу, в прыжке с оборотом, из-за спины, из-под мышки, просчитывал траектории так, чтобы первый нож вынуждал противника уклониться, подставляясь под второй, смертельный и так далее и тому подобное.

Стиль боя. Теперь, с телом третьей формы, все ощущалось иначе. Мышцы откликались быстрее, суставы гнулись лучше, равновесие было абсолютным.

Я решил, что не стоит полагаться только на взрывную скорость Быстрого Шага или на усиление от первых образов Аркан. Более того, в какой-то момент я понял, что использование образов на всем теле сразу было слишком расточительным и неаккуратным.

Так что я начал вплетать образы и техники в сами движения. Резко сместить центр тяжести Быстрым Шагом, чтобы скорректировать угол атаки. Отменить сопротивление воздуха только вокруг бьющей руки, чтобы застать противника врасплох слишком быстрым ударом. Напитать мощью жизненной силы конкретные мышцы, чтобы потратить меньше энергии с большей эффективностью.

И я создавал противников.

Сначала — простые копии туземцев из «Безудержного Племени», монстров из «Адского Цирка», кошмаров, одержимых горожан из «Безумной Семьи». Я наделял иллюзии силой и скоростью из своих воспоминаний. Бился с одним, с тремя, с десятком.

Потом — иллюзии Сеферов. Телекинетик Арканы Мага. Мастер барьеров Башни. Могучий силач Влюбленный.

Я наполнял их Арканой, вернее, ее подобием, эффектом от реальной Арканы. К сожалению, даже в настолько идеальной симуляции я не мог создать настоящую, живую Аркану Суда или Колеса Фортуны, ведь я не постиг их сути.

Однако это не мешало мне наделить иллюзию способностью усиливать союзников или создавать вокруг себя поле, где мои удары чаще промахивались.

Я бился с ними днями напролет. Один против трех, против пяти, против целой смоделированной группы. Пробовал разные подходы: убить первым поддержку, расшатав синергию; прорвать защиту точечным ударом, сочетающим все техники и образы разом; заставить их атаковать друг друга через направленный вовне образ Шута, искажающий восприятие цели.

Я «умирал» сотни раз. Сотни раз моя иллюзорная в этом сне форма разрушалась от фатального удара. После этого я просто останавливал бой, анализировал, где просчитался, и начинал заново.

Ограничения давали о себе знать. Как-то раз я попытался создать противника с Арканой, которую лишь смутно представлял по описаниям — например, Арканы Силы. Я хотел, чтобы он был просто невероятно крепким, непробиваемым.

Но иллюзия получалась пустой. Ее «сила» была просто увеличением базовых характеристик, не несущих реальной плотности энергии, той внутренней монолитности, которую я предполагал. Шут, наблюдавший за этим, висел вверх ногами на кривой ветке и хохотал до слез.

— Не вытанцовывается, режиссер! Не вытанцовывается! Ты же не нюхал эту силу, не пробовал ее на вкус! Ты видел готовую статую, но не чувствовал жар у печи, где плавили металл! Ты можешь слепить похожий ком из грязи и краски, но он развалится от первого плевка!

Смерть, появлявшийся реже и всегда в моменты глубокого анализа, отозвался своим беззвучным голосом прямо в сознании:

— Предел твоего понимания — предел творения в этой среде. Ровно также ты можешь усилить себя лишь до уровня, который способен полностью осознать, смоделировать и удержать в стабильном состоянии внутри сна.

Я проверял эту границу. Попытался влить в свои Истоки в десять раз больше Арканы, чем мог удерживать в реальности. Как будто что-то у меня даже получилось, но я быстро понял, что, так как не могу осознать, каково это — иметь столько энергии, банально не могу использовать «лишнее».

Точно также я не мог имитировать техники, которых не знал или артефакты, которых никогда не держал в руках.

Так что предел был. Но этот предел был, по сути, моим реальным потенциальным максимумом, тем потолком, до которого я еще не дорос в мире живых. Здесь я мог вплотную подойти к нему, привыкнуть к давящему ощущению такой плотности силы внутри, отработать применение этой чудовищной энергии в бою, не рискуя разорваться на атомы.

Время шло. Мой стиль выкристаллизовывался, отсекая все лишнее. Я больше не был просто берсерком с серпом, полагающимся на ярость и скорость, хотя, под воздействием комментариев и советов Шута в моем арсенале появилось множество хитрых или даже откровенно подлых трюков.

Трость стала точным инструментом — я мог активировать записанные техники с любой задержкой, встраивая их в комбинацию ударов, создавая непредсказуемые ритмы. Метательные ножи превратились в смертоносный дождь, где каждое лезвие могло нести свой эффект.

Я научился дозировать образы Шута и Смерти, тратя минимальные объемы энергии на максимальный эффект. Я мог вести длительный бой, почти не используя внутренние запасы Истоков, лишь постоянно подпитываясь из «воздуха» этого мира.

И вот, наконец, последняя песчинка в огромных часах в небе упала в нижнюю половину. Передо мной материализовались Шут и Смерть.

— Ну что, кукловод? Теперь ты походишь на того, кто наконец-то разобрался, за какие ниточки надо дергать.

Я кивнул, улыбнувшись. За эти годы мы с парочкой шизофрений успели познакомиться поближе и даже сдружиться, если это слово в принципе можно было применять к совершенно непоследовательному, необязательному и несрьезному Шуту и крайне неэмоциональному, флегматичному и даже немного скучному Смерти.

— Насколько смог. В реальности у них будет воля, страх, хитрость. Так что вряд ли все будет получаться также просто, как здесь. Но в общих чертах — да.

— После возвращения в реальность «мышечная память», наработанная в иллюзии, постепенно перенесется на реальные ткани. Потребуется адаптационный период. Дни. Возможно, недели. Тем более что твое тело наверняка истощилось. Но мозг уже выстроил и укрепил необходимые нейронные пути. Телу в реальности останется лишь повторить их, подстроившись под физические ограничения.

Я кивнул, вытирая тыльной стороной ладони лоб, хотя пота там не было и быть не могло.

Вместе мы переместились к берегу черного, зеркально-неподвижного озера. Монстр все еще был на своем месте, прикованный уже теперь не столько силами Шута и Смерти, сколько самой моей волей, и молча пялился на меня четырьмя потухшими щелями.

Я не стал подходить к воде. Не стал тратить силы на технику или образ. Я просто посмотрел на него и приказал умереть. Чистой волей хозяина этого пространства.

Он вздрогнул всем своим телом. Тихий, сухой треск, как у ломающейся ветки, прошел от пустых глазниц ко рту, затем пополз по конечностям, по спине.

Он не сопротивлялся. Не мог. Так что просто рассыпался с тихим, печальным шелестом, как куча сухого пепла. Его остатки осели на черную, мертвую землю островка и растворились в ней, не оставив следа.

В тот же миг мир дрогнул.

Края поляны, стволы кричащих деревьев начали расплываться, терять четкость, как акварель, в которую капнули растворителем. Пятна багровой луны на небе поплыли, растеклись в кровавые разводы. Лица на деревьях замерли в последних, беззвучных гримасах, а затем стали таять, стекая по коре темными, густыми потеками, похожими на смолу.

Я посмотрел на Шута и Смерть. Они стояли рядом, их фигуры тоже начали терять четкость, становясь прозрачными, как дым. Пестрое рубище Шута блекло, цвета тускнели до серости. Черный балахон Смерти растворялся в общей темноте, и лишь коса еще на мгновение сохраняла очертания.

Шут махнул в мою сторону своей уже почти невидимой палкой с тряпичным узелком.

— До скорой встречи, главный герой! Не засыпай на ходу в том, другом мире!

Смерть лишь слегка наклонил свой размывающийся череп, который теперь был похож на бледное пятно тумана.

— Мирного пробуждения.

Затем их не стало. Они растворились бесследно, как и появились. Вслед за ними исчезло озеро, оставив после себя плоское, серое ничто. Исчез лес, его расплывающиеся контуры растаяли в общей мути.

Все вокруг превратилось в однородную, серую, вращающуюся пустоту, которая начала закручиваться, утягивая меня в центр, в стремительную, беззвучную воронку. Появилось ощущение падения в бездну, стремительного, но без привычного свиста ветра в ушах.

И свет — сперва тусклый, размытый, как через толщу воды, затем нарастающий, резкий, жгучий — ударил в сомкнутые веки. Звуки наложились друг на друга: приглушенные переговоры, металлический скрип, запахи больницы: спирт, какие-то мази, гной и рвота. Похоже, все это время меня держали в лазарете.

Что же, и на том спасибо.

Я открыл глаза.