Джокер. Книга 2

Глава 1

Я вернулся в сознание на гребне волны боли — острой, жгучей, сконцентрированной в правой глазнице. Она пульсировала, выжигая все остальное восприятие, заставляя меня скрипеть зубами так, что отдавало куда-то в затылок.

Я лежал на спине, чувствуя под собой холодный, неровный камень, впивавшийся в плечи и ребра. Воздух в легких двигался свободно, без предательского клокотания, а спина, пронзенная когда-то ножами, не посылала в мозг ни единого сигнала о боли.

Странно. Невыносимо болел только глаз. Больше — ничего. Осталась лишь глубокая, фантомная усталость в мышцах и это адское пекло в правой половине лица.

«Вот и проснулся, наш бессмертный герой! Решил, что двух глаз для мести многовато будет?»

Я проигнорировал Шута, заставив себя сфокусироваться. С огромным трудом, упершись локтями в холодный, шершавый пол, покрытый тонким слоем пыли и мелких осколков, я оторвал туловище от земли.

Каждый мускул дрожал от напряжения, словно я не лежал без сознания, а провел все это время в изнурительном бою. Я сел, склонив голову, пытаясь перевести дух. В горле стояла сухость, веки казались свинцовыми.

Осторожно, стараясь не производить ни звука, я поднял голову и медленно раскрыл веки.

Правый глаз ничего не увидел. Только абсолютную, непроглядную черноту. Ни света, ни теней, ни расплывчатых пятен. Ничего.

Левым глазом я видел ту же самую полуразрушенную комнату на втором этаже: груды битого кирпича, зияющие дыры в стенах, сквозь которые лился тусклый свет вечной ночи Тихой Луны, пыль, висевшую в неподвижном, холодном воздухе, пахнущем пылью и гниющим камнем.

Я был там же, где и потерял сознание. На полу рядом не было луж крови, лишь несколько темных, засохших брызг. Никто не нашел меня. Пока что.

«Поздравляю с приобретением купона на стильную повязку! Теперь ты идеально подходишь на роль злодея-пирата. Аракхх!»

Отсутствие других ран говорило об одном — исцелении. Но что могло исцелить меня на грани смерти и при этом забрать глаз?

Ответ напрашивался сам собой. Я закрыл свой единственный глаз, отсекая внешние раздражители, и погрузился внутрь себя, в ту внутреннюю плоскость, где обитала сила Сефера.

Там, в пространстве моего восприятия, всегда находились два источника. Исток Шута — хаотичное, пестрое сияние, заключенное в сферу, его вторая форма была знакомым, хоть и не до конца освоенным инструментом. И рядом с ним — Исток Смерти. Раньше он был похож на черную, инертную глыбу, поглощающую энергию без какой-либо отдачи.

Теперь он горел.

Тихим, холодным, абсолютным черным пламенем. И он был окружен точно такой же сферой из концентрированной энергии, какая окружала Исток Шута. Сфера была того же угольного, поглощающего свет цвета, что и само ядро. От нее исходило ощущение пустоты, тишины и конечной стабильности.

Он не просто активизировался. Он прорвался. Достиг формы Разделения.

«Смотри, — прошелестел внутри меня голос Смерти, беззвучный и веский. — Дверь приоткрылась. Всего на щель. Но этого уже достаточно».

Я сидел в холодных руинах, с ослепшим правым глазом, и ощущал внутри себя двойную пульсацию силы. Пеструю, несуразную — и безмолвную, абсолютную.

Вопросы меня особо не мучали.

Почему именно глаз? Была ли это плата за активацию? Случайный побочный эффект? Или это был сознательный, символический жест со стороны моей новой формы — взятие платы, равноценной дарованной жизни?

Все это было не важно. Главное, что теперь я стал сильнее и шансов на выживание и месть у меня стало больше.

Два Истока пульсировали синхронно с ударами моего сердца. Теперь они были похожи: оба заключены в идеальные сферы, оба обособлены от внешнего мира, замкнуты сами на себе.

Это значило одно: Исток Смерти, как и Шута, больше не мог поглощать сырую, неаспектированную Аркану из брикетов или монет. Ему требовалась его собственная, специфическая пища, соответствующая его природе.

Я погрузил сознание в холодную черноту нового Истока, пытаясь нащупать ее суть, прочитать условия только что заключенного договора. Информация всплывала сама собой, как врожденный инстинкт, открывающийся с прорывом на новую форму — не через слова, а через непосредственное знание.

«Наконец-то добрался до инструкции? Давай, прочитай вслух, нам тоже интересно!» — прокричал Шут, и его голос отозвался эхом в моем черепе.

Второй образ Смерти был не просто умением. Это был почти договор. Что-то вроде пари с самой вечностью.

Я мог выбрать живую цель и пообещать ее гибель. Дать Смерти Обещание. В момент наложения этого обещания, я получал мгновенный, оглушительный прилив силы.

Но это была ссуда, кредит, выданный под чудовищные проценты. Если цель не умирала в оговоренный срок, тогда моя собственная жизнь становилась платой за невыполненное обещание.

Условия были чудовищными, но логичными. Однако первый образ… он был еще страшнее. Он не требовал обещаний на других. Он требовал жертвы от меня самого.

Я мог принести в жертву свою жизнь и получить в обмен силу. Вот только какой в нем был практический смысл, если если после первого же использования я умру?

Раньше я не мог им воспользоваться, он был недосягаем. И теперь я видел причину. На Истоке Смерти стоял предохранитель. Печать, наложенная моим собственным, еще не до конца очерствевшим подсознанием. Защита от самого себя, от собственного отчаяния.

Но мое решение в той пустоте, мой окончательный диалог с небытием, мой сознательный, окончательный отказ от покоя, от перерождения, от всего, кроме мести, сняло печать и стало той самой жертвой, которую приняла Смерть.

Я принес в жертву свое будущее, свою душу, свою возможность когда-либо обрести мир. Предохранитель, державшийся на остатках гуманизма и подсознательном страхе перед абсолютным небытием, растворился, потому что я сам выбрал небытие как единственно приемлемый итог.

В тот миг, когда я сказал свое последнее «нет» Смерти, первый образ активировался. Он воспринял мой отказ как величайшую из возможных жертв — жертву вечностью.

И в обмен на это, используя эту жертву как невообразимый катализатор, он не только исцелил мои смертельные раны, но и совершил прорыв во вторую форму.

И прорыв… обнулил стоимость. Гибель, которая должна была стать платой за использование образа, была поглощена самим процессом эволюции Истока Смерти, оставив после себя лишь шрам — ослепший глаз как напоминание о цене.

«Жертва принята. Долг погашен, — прошелестел голос Смерти, и в его беззвучном тембре я почувствовал удовлетворение. — Дверь открыта. Ключ у тебя в руке.»

— Да уж, — пробормотал я. — Тогда надо ее открыть, правильно?

Я больше не видел смысла ждать. Теорию нужно было проверить на практике, и лучшего момента не представлялось. Я бесшумно поднялся на ноги, привыкая к новому, одномерному зрению.

Глубина восприятия пропала, мир стал плоским, как выцветшая картина, но острота единственного левого глаза казалась неестественно высокой, выхватывая малейшие трещины на камнях и тонкие прожилки на исчезающих телах банши.

Я снова активировал Дыхание Природы, растворяя свой энергетический след в фоновом шуме руин, и как тень выскользнул из здания, ступая по обломкам с кошачьей легкостью, которую диктовала новая, незнакомая уверенность.

Их было несложно найти. Приглушенные, искаженные из-за отключенного слуха (чтобы не пострадать от воплей банши) вибрации боя были моим проводником.

Я двигался бесшумно, сливаясь с грудами камня и призрачными очертаниями разрушенных стен, пока не замер в глубокой тени полуобвалившейся арки на окраине небольшой площади, вымощенной потрескавшимся темным камнем.

Там они и были. Четверо. Те самые охотники. Их бой подходил к концу. С десяток тел банши уже лежали на мостовой. Сражались с последними тремя тварями.

Парень с длинным, тонким копьем делал выпад, его оружие пронзило плоть монстра. Банши завопила, атакуя в ответ лапами, но парень успел отскочить, невероятно, неестественно быстро. Это явно был даже не эффект его образа, а какая-то техника.

«Вот он, твой мальчик с подарочками! Давай, сделай ему сюрприз! Возврат долга — с процентами!»

Время раздумий закончилось. Я сконцентрировался на Истоке Смерти, на втором ее образе. Я выбрал его — парня с копьем. Мысленно, без слов, я заклюл сделку. Я пообещал Смерти его гибель.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Холодная, нечеловеческая сила, словно расплавленный лед, влилась в мои мышцы, в мои кости, наполнила каждую клетку.

Это не было похоже на безумную, взрывную энергию Шута. Это была безжалостная, неумолимая мощь ледника, сокрушающего скалы, тихая и всеобъемлющая.

Она затопила меня, сравнявшись и даже превзойдя по интенсивности использование образа Шута для снятия всех ограничений. И вместе с силой пришло осознание — тихий, неотвратимый отсчет где-то в глубине души, словно в моем сознании перевернулись песочные часы.

Я ощущал, как эта чужая мощь медленно, но верно иссякает, грамм за граммом. Когда песок закончится, а обещание не будет выполнено, чаша весов качнется в другую сторону, и долг будет взыскан с меня.

«Отлично! Взял кредит под ноль процентов! А теперь давай добавим к нему еще один, под залог твоего здравомыслия! Сделаем коктейль покрепче!»

Мысль была верной, хоть и исходила от клоуна. Зачем мелочиться? Пока я был наполнен этой мрачной, заемной силой Смерти, я обратился к Истоку Шута. Без колебаний, я объявил шуткой свои физические ограничения — остатки усталости, призрачную боль от старых ран, лимиты собственного тела.

Мир взорвался.

Две силы, столь разные по природе, наложились друг на друга, но не смешались. Хаотичная, несуразная энергия Шута, снимающая все барьеры восприятия и физиологии, и холодная, абсолютная мощь Смерти, дарующая нечеловеческую, разрушительную силу.

Они сосуществовали во мне, как огонь и лед в одном сосуде, создавая коктейль доселе невиданной мощи. Я чувствовал, как каждый мускул налился сталью, как сухожилия натянулись, как тетива, как кости стали прочнее гранита.

Мое тело рванулось вперед само, повинуясь воле, усиленной этой двойной силой. Это не был бег — это было мгновенное, пугающее смещение в пространстве.

Несколько десятков метров, отделявших меня от группы, растворились в одном невыносимо резком рывке, от которого загудела пустота в моих ушах.

Парень с копьем только начал поворачиваться, услышав, должно быть, свист рассекаемого воздуха и увидев мелькнувшую тень, но его шея уже оказалась на пути моего черного серпа.

Лезвие, усиленное Острым Лезвием, не встретило ни малейшего сопротивления. Не было ни хруста, ни усилия — лишь чистый, идеальный рез, словно лезвие прошло сквозь воздух.

Его голова, с застывшим на лице выражением начинающегося осознания, отлетела в сторону, описав в воздухе дугу, и с глухим стуком покатилась по камням. Тело замерло на мгновение в нелепой позе, все еще сжимая древко копья, прежде чем рухнуть, как подкошенное.

И в тот же миг, в промежутке между ударом и падением, я ощутил нечто. Не физическое, не энергетическое в привычном смысле. Будто из распадающейся плоти, из гаснущей жизни ко мне устремилась незримая, но тяжелая тень, холодная и плотная.

Она пронзила пространство, не нуждаясь в нем, и влилась в меня, в самый Исток Смерти, как капля чернил в воду. Я не смог бы описать это чувство — лишь смутное, безошибочное ощущение прибытия, возвращения долга с лихвой.

Исток Смерти вспыхнул. Не просто наполнился, а взорвался изнутри новой, яростной волной силы, раза в полтора-два превосходившей ту, что была дана в долг.

Простой холод сменился пробирающим морозом, обжигающим изнутри. Эта мощь была оглушительной, ослепительной даже для моего искаженного восприятия, но я тут же почувствовал ее хрупкость и скоротечность — она горела, как вспышка магния, ярко и беспощадно, и должна была иссякнуть, сжечь себя через несколько секунд.

«Опа! Клиент погасил долг с премией! Чувствуешь, как щекочет в печенках? Настоящий деликатес!»

— Черт! Он жив! — пронзительно, почти истерично крикнула женщина с массивной, двуручной секирой, ее голос сорвался от чистой, неприкрытой ярости и шокирующего неверия. — Алекс мертв! Этот ублюдок… он убил Алекса!

Я не слышал ее, но отлично читал по губам.

Она была ближе всех. Ее лицо, широкое и теперь искаженное гримасой чистой ненависти, оказалось передо мной, залитое мертвенным светом Тихой Луны. Она не стала раздумывать, не стала тянуть время или искать тактику.

С коротким, хриплым, звериным воплем, в котором смешались ярость и боль, она ринулась на меня, секира, залитая светом ее Арканы, описывала в воздухе короткую, смертоносную дугу, направленную рассечь меня пополам от плеча до бедра.

Движение было мощным, размашистым, рассчитанным на то, чтобы раскроить броню, лишенным финтов и ухищрений — удар, рожденный слепой яростью.

Та первая вспышка силы, полученная за смерть копейщика, была скоротечной, как вспышка молнии, уже наполовину погасшей в моих жилах. Медлить было нельзя ни секунды.

Я снова сконцентрировался на Истоке Смерти, мысленно указал на женщину с секирой, чья Аркана — образ Влюбленного — усиливала ее в бою рядом с союзниками. Я пообещал и ее гибель.

Уже знакомое ощущение леденящего потока, холодной волны, снова прокатилось по мне, сливаясь с еще не угасшей, тлеющей мощью предыдущего «катарсиса». Два эффекта Смерти наложились друг на друга не просто складываясь, а умножаясь, создавая в моих мышцах гулкое, невыносимое напряжение, будто стальные тросы, готовые лопнуть.

А ведь был еще и образ Шута. Мир окончательно преобразился, превратившись в застывшую картину.

Все вокруг замедлилось до скорости улитки. Пылинки, зависшие в воздухе, застыли намертво. Начавшийся крик, застрявший в глотке телекинетика, так и не смог вырваться наружу. Движение секиры, уже подбиравшейся ко мне, стало едва заметным дрожанием в воздухе.

Она не успела даже осознать, что я исчез с места. Ее глаза, полные ярости, лишь начали медленно-медленно расширяться от нарастающего удивления, когда мой серп, описывая короткую, экономичную и безжалостную дугу, прошел по ее горлу.

Ее тело, все еще держащее секиру, начало так же медленно падать на землю, а я уже отскакивал назад, чувствуя, как второе незримое «нечто», холодная тень уплаченного долга, врывается в меня, подпитывая Исток Смерти новой, еще более яростной, но столь же кратковременной и нестабильной вспышкой.

Телекинетик и мужчина с Колесом Фортуны застыли в абсолютном, леденящем ужасе. Их товарищи, двое сильных Сеферов, были мертвы в мгновение ока, превращены в окровавленные трофеи.

— Это… это невозможно… — прочел я по губам телекинетика, и его голос дрожал, а руки беспомощно повисли в воздухе. — Он двигался… как третья форма, не меньше…

— Соберись! — рыкнул его напарник, но и в его голосе сквозил страх. — Его образ… он должен иметь ограничение! Должен!

Но я не стал атаковать их сразу. Вместо этого я рванул к последней оставшейся банши, которая с протяжным, замедленным воплем бросалась на ошеломленных охотников. Мой серп рассек призрачную плоть, и тварь с долгим, затухающим визгом начала растворяться, словно тающий дым.

Я плавно развернулся к ним лицом. Двое выживших. Дрожащие, как в лихорадке.

Я стоял, ощущая, как адская, разрушительная смесь двух Аркан бушует во мне, заставляя мышцы подрагивать от чудовищного перенапряжения. Уголки моих губ медленно, неестественно поползли вверх, обнажая зубы в мрачной, безумной ухмылке.

Я смотрел на них, словно хищник, который уже насытился, но не прочь поиграть с оставшейся добычей, ощущая их страх как пряную приправу.

«Ох, и повеселимся же мы сейчас! — залился смехом Шут. — Смотри, как они трясутся! Настоящий цирк!»

«Игра отнимает время, — беззвучно напомнил Смерть. — Сила не вечна. Закончи игру.»

Оба мужчины стояли как вкопанные, прижавшись друг к другу в тщетном поиске защиты.

— Пожалуйста… — просипел телекинетик, его лицо было бледным как мел, а губы подрагивали. — Мы… мы отдадим все! Все монеты, все ресурсы, что принесли сюда и что добыли! Мы уйдем и никогда не вернемся в этот проклятый разлом! Клянемся!

— Да, забери все! — тут же, почти перебивая, подхватил второй, его голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Он протянул вперед пустую руку, словно отдавая невидимую дань. — Наши жетоны, снаряжение… Все! Ты не увидишь нас даже на горизонте! Мы исчезнем! Только отпусти нас живыми!

Во мне закипела ярость, густая и едкая, как кислота. Эти самые Сеферы, что готовы были убить меня, как подстреленную дичь, теперь ползали на брюхе, как жалкие, перепуганные трусы.

Я собрался изрыгнуть в ответ что-то ядовитое, насмешливое, чтобы растереть их страх в пыль и заставить их последние мгновения наполниться унижением, но…

Но из моего горла вырвался совсем не мой голос. Он был выше, пронзительнее, пронизанным клоунской истерикой и абсолютно чуждой мне фарсовостью.

Мои собственные губы растянулись в неестественной, до ушей, широкой улыбке, обнажая сцепленные зубы. Я чувствовал, как напрягаются и дергаются лицевые мышцы, будто я был марионеткой на невидимых нитях.

— Ой, что это? Уже сдаётесь? — прокричал Шут моими устами, звук резал мне собственный слух. — Только что такие большие и сильные были, а теперь трясётесь, как желе на ветру! А где ваши красивые образы? А? Покажите дяденьке Шуту, как вы умеете веселиться! Давайте, потанцуем все вместе!

Глава 2

Оба охотника остолбенели. Их страх, секунду назад бывший всепоглощающим, сменился на мгновение полным, абсолютным недоумением. Они смотрели на меня, на эту жуткую, застывшую ухмылку-маску, и слышали этот дурацкий, невменяемый голос, исходящий из того же самого тела, что секунду назад двигалось и убивало со скоростью самой смерти.

Эта дикая дисгармония была настолько нелепа и не вписывалась ни в какие рамки, что они просто онемели, не в силах обработать происходящее.

Внутри меня всё сжалось в тугой, холодный узел ярости и отвращения. Это напряжение, эта борьба за контроль над собственной плотью была в тысячу раз хуже любой физической боли. Потеря власти над своим телом, над своей речью… это было унизительно и невыносимо.

«Вот так всегда! Я пытаюсь разрядить обстановку, внести немного веселья в этот кровавый балаган, а ты… какой неблагодарный!»

Я мысленно, со всей силой своей воли, отшвырнул голос Шута прочь, захлопнув незримую дверь в своем сознании с такой силой, что у меня на миг потемнело в единственном глазу.

Мне было плевать на их монеты, на их мольбы, на это глупое недоумение. Я просто хотел, чтобы они исчезли. Сейчас же. Чтобы их страх, их жизни, все перестало существовать в моем восприятии.

Мой взгляд, тяжелый и безразличный, упал на телекинетика. Мысленный приказ был коротким и ясным. Обещание.

Холодный прилив заемной силы, щелчок незримых часов, запускающих отсчет. Я ринулся вперед. Он даже не успел поднять руку, чтобы использовать свой образ. Мой серп вошел в его грудь под ребра, пронзив легкие и сердце с одним резким, влажным звуком.

Я не стал ждать, пока его тело рухнет на землю, не стал смотреть на застывающее в его глазах осознание. Я уже разворачивался к последнему, к тому, что с Колесом Фортуны.

Еще одно обещание, сухое и безжалостное. Еще одна волна леденящей, чужой силы, вливающаяся в меня. Он закричал, высоко и безумно, пытаясь отшатнуться, но его собственная нога подвернулась, споткнувшись о камень. Иронично. И мой серп нашел его горло, разрезая вопль и жизнь в одном движении.

И когда его жизнь оборвалась, и знакомая незримая тень устремилась ко мне, я наконец заметил нечто новое. Часть этого «нечто», этой холодной эссенции уплаченного долга, прежде чем влиться в мой Исток, тончайшим сиянием коснулась лезвия моего черного серпа.

И оружие, казалось, впитало ее, поглотило, став на миг еще чернее, еще бездоннее, тяжелее в моей руке.

Мысль о том, что мой серп был не просто куском заточенного металла, а чем-то большим, чем-то, что могло впитывать эссенцию смерти, принесла мимолетное, но острое удовлетворение.

«О, смотри-ка, наш мальчик нашел не просто палку-копалку! Теперь у него есть палка-поглощашка! Настоящий коллекционер смертей! Скоро откроет музей!»

Но это скудное удовлетворение тут же было смыто ледяной, тошнотворной волной тревоги. Яркое, унизительное воспоминание о том, как мои собственные губы растянулись в чужеродной ухмылке без моего приказа, как мой голосовой аппарат издал эти дурацкие, пронзительные звуки, заставило меня сглотнуть плотный ком напряженности, застрявший в горле.

Это было хуже, чем любая физическая боль. Хуже, чем потеря глаза. Это было покушение на саму мою сущность.

— Что это было? — спросил я сквозь зубы.

«А что, тебе не понравилось? — тут же, без малейшей паузы, отозвался Шут. — Я же просто помог с диалогом! Они же такие скучные были, ныли и ныли, как последние трусы. А я добавил красок, пикантности! Немного цирка в этот кровавый фарс!»

— Я не об этом! — отрезал я, чувствуя, как холодная ярость сковывает мои виски. — Ты — голос. Советчик. Не кукловод. Не твое дело дергать за нитки. Как ты это сделал?

«Ох, прям допрос с пристрастием! — Шут фыркнул, но в его смешке прозвучала неуверенность. — Ладно, ладно, признаюсь, ваша честь. Сам виноват. Опять полез целоваться с небытием, опять играл в рулетку с вечностью. Слушай, каждый раз, когда ты вот так вот красиво уходишь в никуда, в это сладкое ничто, и возвращаешься обратно, всякий раз дверца между нами… приоткрывается чуть пошире. Мы становимся чуть ближе. Ну, я, как добрый сосед, и воспользовался моментом, заглянул в гости!»

— Значит, ты можешь делать это когда захочешь? — спросил я, и в моем вопросе не было страха, лишь холодная, расчетливая, готовая к насилию ярость.

«Э-э-э, нет, — протянул Шут, и его голос на мгновение стал почти серьезным. — Не совсем. Не по щелчку пальцев. Только когда ты… ну… сам не свой. Мы должны… резонировать, что ли. Так что не прибедняйся, не по моей единоличной воле это вышло, а по нашей общей! Ты дал мне повод!»

Я перевел внутренний взгляд на молчаливую, бездонную черноту Смерти. От нее не исходило ни звука, но в ее безмолвии я ощутил тяжелое, неоспоримое подтверждение.

Шут не лгал. Это была не его автономная сила, а побочный эффект нашего сближения, ускоренного моими добровольными танцами на краю гибели, моего отказа от всего, что делало меня чем-то большим, чем орудие мести.

«Небольшая плата за второй шанс, не так ли? — наконец, прошелестел голос Смерти, беззвучный и веский. — Ты получил жизнь. Силу. Новую форму. Неужели ты думал, что все это достанется тебе бесплатно? Что можно прикоснуться к вечности и остаться неизменным? Каждая монета имеет свою цену. Ты просто узнал ценник за сегодняшний день.»

Они были правы. Отвратительно, цинично, но правы. Что значила мимолетная потеря контроля над своей мимикой и голосом по сравнению с возможностью жить, дышать и карать?

Это была допустимая плата. Неприятная, раздражающая, как гниющая занозаи, но допустимая в рамках наших с ними новых, извращенных отношений.

Мое внимание, холодное и методичное, переключилось на четыре неподвижных тела, лежащие неподалеку на темном камне. Теперь начинался следующий, практический этап — сбор трофеев.

Я методично обошел всех четверых, присевая рядом с каждым телом и снимая с них прочные, функциональные рюкзаки из плотной, пропитанной воском кожи. Они были куда качественнее тех сумок, что носили с собой воры из «Семи Гор».

Каждый предмет в них я внимательно изучал, взвешивая в руке, оценивая его потенциал и возможное применение. Затем я вернулся в тот самый подвал, где лежала женщина, которую я убил на лестнице, и проделал с ней то же самое.

Пять комплектов снаряжения, пять запасов, собранных другими, но теперь перешедших в мои руки по праву победителя.

Суммируя добычу, я выложил перед собой на ровный участок каменного пола содержимое всех рюкзаков. Звяканье монет Арканы было самым приятным звуком за этот долгий день — их набралось без малого двадцать тысяч, солидная груда, отливающая тусклым металлическим блеском.

Сорок три высохших языка банши лежали отдельной, зловещей кучкой. Но главной находкой, ради которой стоило рисковать, стали два аккуратно свернутых пергамента, добытые с тел копейщика и телекинетика.

Первый, найденный в потайном кармане куртки копейщика, я развернул с затаенным, почти жадным ожиданием. Название техники, выведенное убористым почерком, — «Быстрый Шаг» — уже вызывало живой интерес.

Метод заключался в создании кратковременных, управляемых импульсов Арканы в точках опоры — в стопах, что резко увеличивало скорость на сравнительно небольших прямых траекториях, от шага до метров пятидесяти-ста.

Это было идеально. Это было тем самым недостающим звеном, которое могло сделать мою и без того пугающую скорость, подпитанную образами Шута и Смерти, по-настоящему неуловимой и непредсказуемой.

«О, вот это да! Теперь ты сможешь не просто бегать, как угорелый, а порхать, как пьяная бабочка! Жаль, жалить будешь не как ядовитая оса, но сойдет! Назови свой стиль „Танец мошкары“!»

— Почему «мошкары»? — недовольно поморщился я. — Я ведь кровь не пью.

Второй же свиток, взятый из внутреннего кармана телекинетика, меня немного разочаровал. «Огненная Ладонь» — техника, позволяющая формировать и выстреливать сгустки концентрированного пламени.

Все в ней было мне глубоко чуждо: необходимость довольно долгой концентрации, яркая, привлекающая всеобщее внимание вспышка, постепенное, а не мгновенное выжигание противника.

Мой стиль — это внезапность и один точный, решающий удар в ближнем бою. Огонь же был шумным, медлительным и беспорядочным, оружие толпы, а не одиночки.

— Бесполезный хлам, — пробормотал я, уже собираясь отложить пергамент в сторону, в кучку вещей на обмен или продажу. — Мне не нужно жечь врагов. Мне нужно их убивать. Быстро. Тихо. Наверняка.

«Ой, а кто это у нас такой разборчивый? — вдруг вклинился Шут, его голос прозвучал насмешливо. — Смотри-ка, принцесса на горошине нашлась! А ну-ка, представь, что твои быстрые и точные убийства вдруг не сработают? А если тебя зажмут в узком коридоре, и нужно будет не резать, а проложить себе дорогу, пусть и грубо? Или, например, поджечь что-нибудь большое и красивое для отвлечения внимания? Нет, ну серьезно, иметь в кармане парочку грязных, неожиданных трюков — это не слабость, это высший пилотаж! Да и кто сказал, что огнем нельзя убить быстро? Подойди к делу с фантазией! Облей бензином и чиркни спичкой!»

Я замолчал, вновь вглядываясь в сложную схему циркуляции энергии, изображенную на пожелтевшем пергаменте. Шут, как это ни было противно признавать, говорил резонно.

Мой нынешний арсенал был заточен под идеальные, почти стерильные условия дуэли или, вернее, казни. Но мир редко бывал идеальным.

Отрицать инструмент лишь потому, что он не вписывался в текущую, отточенную тактику, было глупым, опасным упрямством. Огонь мог сжечь следы. Огонь мог создать панику. Огонь мог быть ответом на ту самую ситуацию, для которой у меня пока не было решения.

— Ладно, — тихо, сквозь зубы согласился я, аккуратно складывая оба пергамента в отдельный, защищенный от влаги внутренний карман моего нового рюкзака. — Потренируюсь. На всякий случай. Как говорится, и на старуху бывает проруха.

«Вот это настроение! — обрадовался Шут. — Теперь мы не просто убийца с серпом, мы — ходячий арсенал с сюрпризами! Мне уже не терпится посмотреть, как ты подожжешь чью-нибудь гриву!»

Следующие две недели слились в монотонный, изматывающий и кровавый цикл охоты и самоанализа. Я оставался в разломе «Тихая Луна», методично вычищая от банши его безмолвные, пропитанные смертью руины.

Банши, с их предсказуемыми патрулями и смертоносным, но бесполезным против меня воплем, стали идеальными тренировочными манекенами для оттачивания нового образа Смерти.

Я выслеживал их, подкрадывался с помощью Дыхания Природы, полностью растворяясь в фоновом шуме этого мертвого мира, и накладывал образ Смерти, чувствуя, как холодная сила наполняет мои жилы в обмен на их грядущий конец.

После первой дюжины убийств проявилось понимание механизма. Я не мог выбрать две цели одновременно. Пока «душа» — как я мысленно окрестил это незримое, тяжелое нечто, высвобождаемое из умирающего, — от предыдущей жертвы не впитывалась мной и частично серпом, второй контракт заключить было невозможно.

Разница в даруемой силе тоже была, и после нескольких десятков убийств тварей и восстановления в памяти убийств четверых человек я понял, какая. Чем сильнее была цель, тем больше мне давался на нее «кредит».

Однако зависимость была далеко не прямая. Попытка применить образ на титане, том самом, что раздавил мою прежнюю жизнь, привела бы к моей мгновенной смерти, а он бы даже не заметил разницы между мной до и мной после использования образа.

Мой серп, верный черный клинок, продолжал жадно поглощать часть «душ». Сначала изменения были почти незаметны, лишь смутное ощущение тяжести в руке. Но с какого-то момента, после двадцатой, а может, тридцатой твари, я понял, что лезвие стало острее.

Не просто хорошо заточенным, а обретающим неестественную, почти идеальную режущую кромку, которая рассекала призрачную плоть банши, будто воду. Сам металл, всегда бывший матово-черным, теперь казался еще темнее, глубже, бездоннее, словно в него влили каплю самой ночи.

За это время я несколько раз натыкался на другие, случайные группы охотников-Сеферов. Никаких слов, никаких альянсов, только быстрые, настороженные взгляды, оценка силы и редкие, скупые обмены.

Я выменял часть чужой, неподходящей мне экипировки на дополнительные монеты и питательные пайки, все-таки притуплять голод и поддерживать бодрость и силу Арканой было удобно, но в долгосрочной перспективе это не работало.

В перерывах между охотой, находя укромные, полуразрушенные закутки, я тренировался. Метательные ножи, наконец-то, начали лететь с хоть какой-то приемлемой точностью, вонзаясь в остовы древних колонн с глухим стуком.

Быстрый Шаг давался тяжело: создание этих крошечных, управляемых взрывов в стопах требовало невероятной концентрации и тонкости контроля, но первые робкие успехи в резких смещениях на пару метров уже были, и они сулили огромные перспективы.

Даже Огненную Ладонь я в конце концов попробовал, потратив несколько часов на то, чтобы выстрелить несколько жалких, шипящих сгустков пламени в стену, лишь чтобы понять принцип циркуляции энергии и убедиться в абсолютной бесполезности этой техники для меня на данном этапе.

И вот, когда сотый, высохший и скрюченный язык банши с глухим стуком упал на дно моего рюкзака, я почувствовал, что с этого места достаточно. Фундамент новых сил был заложен, основные принципы и ограничения понятны, трофеев — монет, языков и прочего барахла — собрано в избытке.

Пора было возвращаться.

###

Портал вернул меня обратно в знакомый, освещенный тусклыми светящимися шарами зал третьего этажа Форпоста. Воздух после вечной мертвой тишины руин Тихой Луны казался почти живым, давящим на легкие.

Я не стал задерживаться, прямиком направившись в административный отдел, к той самой стойке, где нам когда-то сообщили о стоимости восстановления жетонов. За стойкой торчал другой служащий в простой, но опрятной форме.

Он безразличным жестом принял мой потрепанный рюкзак, вытряхнул его содержимое — груду сморщенных, темных, похожих на обугленные корни языков банши — на массивные весы из темного дерева и латуни и бегло глянул на вибрирующую стрелку.

Его надменное выражение лица на мгновение дрогнуло, сменившись легким, профессиональным удивлением. Он поднял на меня взгляд, впервые за все наши взаимодействия внимательно меня рассмотрев.

— Сто штук. Полный счет. Восемьдесят тысяч монет, — отчеканил он, его голос потерял привычную монотонность, в нем появились нотки чего-то, похожего на уважение. Он достал из-под стола тяжелый, туго набитый холщовый мешок и начал отсчитывать на столешницу ровные, звенящие стопки. — Рекорд за последние пару лет. Впечатляет.

Стук монет был самой сладкой музыкой, которую я слышал за долгое время. Я молча, не торопясь, сложил их обратно в свой рюкзак, чувствуя приятную, отягощающую плечи тяжесть.

Вместе с тем, что я забрал с тел охотников и выручил с продажи их экипировки, у меня сейчас было больше ста тысяч монет Арканы. Такую сумму я не мог даже представить всего месяц назад. Она обжигала мне сознание, требуя немедленно быть потраченной на что-то полезное, на рост силы.

«Богатенький Буратино! Смотри, не растряси свои сокровища по дороге!»

Я не стал таскать с собой всю эту гору монет, чувствуя себя мишенью. Следующей остановкой был тот самый «банк» Форпоста — небольшая, но основательно укрепленная контора с толстыми стальными решетками на окнах и двумя недвижимыми стражами у входа.

За десять тысяч монет мне оформили «счет», выдав небольшую, прошитую серебряными нитями книжку с чистыми, слегка шершавыми листами.

— При расчете в санкционированных точках при выписывании чека прилагайте свой жетон, — монотонно, словно выучив эту речь наизусть, объяснил безэмоциональный клерк. — Без резонанса с вашим жетоном чек остается просто бумагой. Безопасно и удобно.

Я сунул книжку во внутренний карман своей старой куртки, ощущая странную смесь удовлетворения и легкого раздражения от такой абстракции. Теперь можно было тратить, не вызывая лишнего внимания.

Глава 3

Первым делом я направился в мастерскую кожевника, куда ранее сдавал шкуры двуххвостых лис. Запах дубленой кожи, древесной смолы и раскаленного металла ударил в нос, привычный и земной.

Старый мастер, помнивший мой заказ, молча кивнул мне при входе и, не говоря ни слова, скрылся в задней комнате, чтобы вернуться с аккуратным свертком.

Комплект брони был безупречен, я мог оценить это с первого взгляда. Перчатки из мягкой, но невероятно прочной кожи, усиленные тонкими, отполированными костяными пластинами на костяшках пальцев. Сапоги, высокие и гибкие, с толстой, многослойной подошвой. Плотные, облегающие штаны из многослойной замши и безрукавка, сшитая из нескольких слоев шкур, с нашитыми на груди и плечах тонкими, но прочными пластинами, напоминающими чешую.

Все сидело на мне идеально, как влитое, не сковывая ни одного движения, но при этом давая ощущение надежной защиты. Я переоделся прямо там, в углу мастерской, с наслаждением ощущая на себе вес и фактуру новой экипировки, заменяя свой старый, потрепанный наряд.

«Нарядился, как на праздник! Теперь ты не просто клоун, а клоун в доспехах! Настоящий артист боевого цирка-шапито!»

Я проигнорировал Шута и, не теряя ни секунды, прямым ходом отправился в библиотеку техник. Высокие стеллажи из темного дерева были завалены свитками, глиняными табличками, костяными пластинами и даже мерцающими кристаллами, в которых плавали какие-то знаки.

В воздухе витал едва уловимый, но постоянный гул концентрированной Арканы, исходящей от этих носителей. Сотни техник, каждая — потенциальный ключ к новой грани силы, к новому способу уничтожения врагов. И теперь у меня, наконец, были средства, чтобы купить себе несколько самых острых и подходящих ключей.

Правда, просто подойти и начать смотреть на все это богатство мне, разумеется, никто давать не собирался.

Я устроился за массивным деревянным столом, чья темная поверхность была испещрена царапинами и пятнами от пролитых когда-то чернил. Передо мной лежал толстый, переплетенный в грубую кожу фолиант с массивными металлическими застежками.

На обложке без всяких изысков было вытеснено: «Реестр доступных техник». Я открыл его, с трудом отстегнув тяжелые застежки, и погрузился в изучение бесконечных колонок с названиями и краткими, сухими описаниями.

Цены, указанные рядом с каждой записью, были ошеломляющими. Простейшие методики по базовой концентрации энергии или элементарному усилению физического удара начинались от десяти тысяч монет.

Более сложные и специализированные, вроде Быстрого Шага или Огненной Ладони, которые я уже имел, оценивались в тридцать-пятьдесят тысяч. А на последних страницах я наткнулся на цифры, от которых на миг перехватило дыхание: двести, пятьсот тысяч, миллион… Суммы, которые казались абстрактными, почти мифическими.

«Ого-го! Наш кошелек внезапно скукожился до размеров мышиного! И это только за бумажку с инструкцией! За эти деньги можно было бы купить целый остров с рабами и ананасами!»

— А что поделаешь? — вздохнул я. — Другие на это, наверное, месяцами и годами зарабатывают. Мне еще повезло.

Стало окончательно ясно, что мои сто тысяч — не богатство, а лишь первый, очень скромный шаг в мире настоящей силы. Техники за миллионы, как я отметил, были помечены особыми значками как «рекомендованные для Сеферов третьей формы». Мечтать о них сейчас было бы глупо и самонадеянно, как и пытаться сдвинуть гору голыми руками — усилие было бы не просто тщетным, но и смешным.

Мое внимание, скользившее по колонкам, привлекла запись в средней части справочника: «Мрачный Жнец». Цена — триста пятьдесят тысяч монет.

Описание гласило: «Формирует в сознании цели ментальный паттерн неминуемой кончины, вызывая всепоглощающий ужас и чувство обреченности. Эффективность напрямую зависит от силы воли и психической устойчивости жертвы, а также воли использующего. Противники со слабой психикой могут быть полностью парализованы страхом или обращены в бегство».

Это было совершенно в духе моей новой сущности и моих образов. Эта техника не калечила плоть напрямую, она калечила волю, ломала дух еще до первого физического удара.

Она была тихой, неявной, не оставляющей видимых следов до самого конца, и оттого невероятно жестокой. Я представил, как противник, будь то человек или монстр, замирает в леденящем ужасе, чувствуя ледяное дыхание на своей шее, прежде чем мой серп закончит дело. Да, я должен был это получить. Это был инструмент, созданный специально для меня.

— Буду копить на это, — тихо прошептал я, ощущая, как в груди загорается холодная, целеустремленная решимость, затмевающая все другие соображения.

«Правильный выбор, — прошелестел голос Смерти, одобрительно и безмолвно. — Страх — самый надежный союзник. Он парализует вернее любой сети и острее любого клинка».

Но, пожалуй, можно было взять что-нибудь простое, ное полезное, что я мог позволить себе сейчас и что принесет немедленную, тактическую пользу. Мой взгляд скользнул по более доступным вариантам и остановился на технике за пятнадцать тысяч под названием «Кот в Мешке».

Ее описание звучало донельзя заманчиво: «Позволяет на короткое время — от секунды до трех — скрыть энергетическую сигнатуру других активных техник низкого и среднего уровня, маскируя их под фоновый шум Арканы. Не эффективен против целенаправленного сканирования и восприятия третьей формы».

Это решало одну из моих главных тактических проблем, появившуюся после выбора Огненной Ладони как одной из используемых техник. Все-таки я предпочитал оставаться как можно менее заметным, несмотря на огонь, появившийся в арсенале. К тому же тактический потенциал для внезапной атаки был огромен.

— Берем это, — сказал я, поднимаясь из-за стола и направляясь к стойке сурового на вид библиотекаря, чтобы совершить покупку.

Я вышел из прохладной, наполненной гудящей тишиной библиотеки на шумный центральный проход третьего этажа, где воздух гудел от десятков голосов, звяканья снаряжения и тяжелых шагов. На моем лице само собой, без всякого принуждения, появилось глубокое, кислое недовольство.

Тяжесть чека в моем внутреннем кармане внезапно стала казаться бесполезной, почти обидной. Потратить пятнадцать тысяч на одну-единственную технику оказалось на удивление легко, но осознание, что остальные восемьдесят с лишним тысяч практически не на что было применить здесь и сейчас, вызывало глухое, разъедающее раздражение.

Основной, очевидной статьей расходов для любого Сефера были пилюли — концентрированная, очищенная Аркана, подобранная по конкретному аспекту. Но для меня этот путь был наглухо закрыт.

Аркана Смерти, мой второй Исток, относилась к Арканам Тьмы, и открыто торговать такими вещами в Форпосте Сумерек никто бы не стал. А Шут… Шут был вне всяких категорий. Хаотичный, пестрый, несуразный калейдоскоп, не принадлежащий ни Свету, ни Тьме, ни Сумеркам. Так что его Аркану тоже найти было невозможно.

— Бесполезные бумажки, — проворчал я себе под нос, ощущая, как скулы напрягаются от досады, — не наполнишь ими Истоки, как следует, ничего полезного не купишь. Так и останусь вечным недоноском на второй форме…

Мысль о застое, о невозможности двигаться дальше, расти в силе, была невыносимой. Мне нужен был совет, направление, любая зацепка.

Я вспомнил того самого дружелюбного работника канцелярии, что помогал нам с Эртом после нашего возвращения из «Безудержного Племени». Он тогда показался достаточно осведомленным и, что важнее, не враждебно настроенным.

Я решил проверить и действительно нашел его за тем же самым столом, похоже, пока я был занят, у них прошла пересменка. Он поднял на меня взгляд, отложив в сторону перо, и кивнул, на его усталом лице мелькнула тень узнавания.

— С возвращением. Вижу, дела идут неплохо, — он одобрительно кивнул в сторону моего нового, качественного комплекта брони из шкур двуххвостых лис.

— Временами, — сухо, без эмоций ответил я, останавливаясь перед его столом. — Возник вопрос. Где в этом Форпосте, или за его пределами, можно раздобыть… нестандартную Аркану? Мне нужна Аркана Шута.

Работник нахмурился, задумчиво почесав пальцем щетину на подбородке.

— Сложный вопрос, очень. Официально — считай что нигде. Можно попробовать поискать в городе, но тебе туда пока нельзя. О других методах не скажу, не изучал вопрос, мне ведь не надо. Но если тебе подойдет информация, а не сама Аркана, то стоит попробовать обратиться в информационное бюро. Оно здесь же, на втором этаже. В секторе B4, в дальнем конце от лестницы. Там за определенное количество монет могут найти ответ почти на любой вопрос. Если, конечно, ответ вообще существует.

Информационное бюро. Это звучало как возможный, хоть и сомнительный путь. Храм сплетен и тайн, где знание было товаром.

— Спасибо за наводку, — коротко кивнул я ему, уже разворачиваясь, чтобы уйти.

— Удачи! — крикнул он мне вслед, и в его голосе слышалась неподдельная надежда, что его совет окажется полезным. — Там ребята… серьезные. Просто так болтать не станут, имей в виду! Будьте готовы расстаться с монетами!

Информационное бюро на втором этаже оказалось маленькой, затемненной комнатой, отгороженной от шумного коридора с его постоянным движением Сеферов тяжелой, темно-серой шторой из плотной ткани. Я раздвинул ее и вошел внутрь.

Воздух здесь был неподвижным, спертым, душным и пыльным. В помещении стоял единственный массивный стол из темного дерева, за которым сидел сухощавый мужчина с невыразительными чертами лица и глубоко уставшими глазами. Его лицо было освещено холодным, мерцающим синим светом небольшого кристалла, встроенного в столешницу перед ним.

— Вопрос? — коротко и безразлично бросил он, даже не отрывая взгляда от развернутого перед ним свитка с плотными колонками текста.

Мне потребовалась секунда, чтобы перевести дух в этой давящей, безэмоциональной атмосфере. Ключевым было сформулировать запрос максимально точно, но при этом не выдать наличие второго Истока Смерти.

— Мне нужно узнать, как развивать Исток с Арканой Шута, — сказал я, тщательно выверяя каждое слово, опуская любые упоминания о своей уникальной двойственной природе. — Где взять для нее специализированные ресурсы. Пилюли, концентраты… все, что может усилить его.

Клерк безучастно кивнул, его длинные, бледные пальцы провели по поверхности кристалла. Свет внутри замерцал, заструился, и он уставился в него, словно читая невидимый, плавающий в глубине текст.

— Ждите. Поиск займет время.

Я отошел на шаг и прислонился к прохладной каменной стене, стараясь не производить лишнего шума и одновременно пытаясь оценить обстановку. Комната была абсолютно пуста, кроме нас двоих.

Тишину нарушал лишь приглушенный, постоянный гул жизни Форпоста, доносившийся из-за шторы, и монотонное, успокаивающее низкочастотное жужжание светящегося кристалла.

«Интересно, они тут подслушивают за всеми? Может, уже досье на тебя собирают, наш пестрый дружок? Записывают: „Клоун в новых сапогах интересовался шалостями“. Сиди ровно, не дергайся, улыбайся. Тебя снимает скрытая камера!»

Я вздрогнул и осмотрелся по сторонам.

Прошло около десяти томительных минут, каждая из которых ощущалась как отдельная вечность в этой напряженной тишине. Наконец клерк поднял на меня свой усталый, ничего не выражающий взгляд.

— Информация по вашему запросу есть. Стоимость — десять тысяч монет.

Цифра ударила по сознанию, как удар тупым молотком по наковальне. Десять тысяч. За просто слова, за несколько, вероятно, сухих предложений. Это был чистый, неприкрытый грабеж средь бела дня, но грабеж, против которого я не мог возразить.

«Ой, мамочки! Целых десять тысяч за советик! Да за эти деньги можно нанять целый оркестр, чтобы он играл, пока ты будешь искать свою Аркану! Или купить горсть конфет и подавиться ими от горя!»

Но что оставалось делать? Без этой информации я мог буксуть месяцами, если не годами, впустую растрачивая время и силы. Деньги всегда можно было заработать снова, выйдя в опасный разлом. Время и поступательный рост силы были куда ценнее любых монет.

— Ладно, — сквозь зубы согласился я, ощущая, как внутри все сжимается от досады, но не подавая вида. Я достал свою чековую книжку, выписал чек и передал его вместе с жетоном Неофита. — Согласен. Выводите.

Клерк взял чек, приложил к нему мой жетон, и бумага на мгновение вспыхнула мягким зеленоватым светом, подтверждая личность. Затем он убрал жетон и монотонно, без единой интонации, словно зачитывая погодный отчет, начал говорить:

— Для Арканы Шута существует три основных пути развития. Первый: приобретение специализированных пилюль через официальные каналы. В алхимическом магазине в секторе В7, по определенному паролю можно сделать особый заказ. Ввиду редкости Арканы и сложности синтеза, стоимость одной такой пилюли будет стабильно в пять-десять раз выше, чем у стандартных.

Я сглотнул, мысленно прикидывая, в какую астрономическую сумму выльется хотя бы минимальный курс такого «лечения». Это был разорительный, но хотя бы прямой путь.

— Второй: поиск и установление контакта с Сефером третьей формы, имеющим право на свободный выход в город за пределами Форпоста. Некоторые из них могут быть осведомлены о подпольных источниках или частных алхимиках, способных выполнить такой нестандартный заказ.

Это уже пахло рискованными знакомствами, необходимостью что-то предлагать взамен и потенциальной зависимостью от милости неизвестных третьих лиц. Такое себе.

— Третий: самостоятельная добыча сырья. В разломе под кодовым названием «Адский Цирк», аномальной зоне, официально рассчитанной на третью форму, обитают существа, у которых можно найти ядра Арканы Шута. Их поглощение может быть эффективно для носителя данного аспекта. Метод сопряжен с немалым уровнем смертности, высочайшим для второй формы.

Мысль о том, что Аркану можно поглощать напрямую из существ, не полагаясь на алхимические пилюли, стала для меня настоящим откровением. Пилюли, похоже, были всего лишь удобной, очищенной и концентрированной формой, но отнюдь не единственным источником силы.

«Ну конечно! Зачем платить за переработанный, пастеризованный продукт, если можно добыть свеженькое, прямо из источника, с первичным бульоном и всеми витаминами безумия! Правда, сам источник может тебя сожрать, переварить и потом мучиться несварением, но это ведь такие мелочи!»

«Я тебя сам сожру, если не прекратишь под руку лезть!»

Чтобы не тратить следующие несколько дней на рыскание по общей библиотеке и чтение сотен фолиантов в поисках разрозненных данных, я решил действовать напрямую, используя самый быстрый, хоть и дорогой метод.

Я снова повернулся к клерку, который уже смотрел на меня с привычной, отрепетированной безучастностью, будто я был просто очередным голосом в его бесконечном потоке запросов.

— Мне нужна краткая, структурированная информация: что такое третья форма контракта и как на нее перейти со второй. Базовые принципы, требования, ключевые отличия.

Клерк, не меняясь в лице, снова провел длинными пальцами по поверхности мерцающего кристалла. Свет внутри заструился, мерцал несколько секунд, и он кивнул.

— Три тысячи монет. Сводная информация, без углубленных методик и персонализированных руководств.

После десяти тысяч эта сумма действительно показалась почти разумной, платой за концентрированное время. Я без лишних слов снова достал чековую книжку и свой жетон Неофита, быстро завершив сделку.

На этот раз он встал, ушел и вскоре вернулся, принеся тонкую, но плотную папку из темного, шершавого картона, перевязанную обычным кожаным шнурком.

— Основные сведения, собранные из открытых источников. Без деталей и углубленных методик, — сухо предупредил он, передавая ее мне через стол.

Я взял папку, ощущая под пальцами шершавую, прохладную поверхность картона. Время, допустимое на втором этаже, подходило к концу, а читать столь ценную информацию в людном коридоре, стоя у стены, было верхом неразумности.

Лучшим и единственно верным вариантом была моя собственная комната на первом этаже, где можно было запереться, отрешиться от шума и спокойно, вдумчиво изучить все детали.

Я вышел из-за тяжелой шторы обратно в шумный коридор второго этажа и направился по знакомому маршруту к широкому каменному лестничному пролету, ведущему вниз.

Мой разум был занят интенсивным обдумыванием новой информации, а папка с базовыми, но критически важными для меня знаниями о третьей форме лежала в моей руке, ощущаясь одновременно и легкой, и невероятно ценной, почти обжигающей.

Я уже почти спустился к первому этажу, когда навтречу мне вышла группа из четырех человек.

Они шли неспешно, но их траектория движения намеренно или случайно четко пересеклась с моей, вынудив меня резко остановиться, чтобы не столкнуться. Все они явно были на второй форме.

Тот, что шел впереди, высокий и мощный мужчина с грубыми чертами лица, оценивающе, медленно оглядел меня с ног до головы, задержав взгляд на моем новом доспехе из шкур двуххвосток и на картонной папке в моей руке.

— Эй, ты, — его голос был низким, грубым и не оставлял места для вежливости, резал воздух, как тупой нож. — Слышь, вопрос к тебе. Ты недавно в «Тихой Луне» был, да?

Глава 4

Я почувствовал, как мышцы на моей спине и плечах непроизвольно напряглись, будто готовясь к удару. Мой единственный глаз мгновенно, почти без участия сознания, оценил четверых: их стойки, слегка расставленные для устойчивости, расположение рук у рукоятей оружия, движения глаз.

Внутренний голос Шута тут же прошипел какое-то едкое предупреждение, но я мысленно отбросил его, как назойливую муху, сосредоточив все свое внимание на текущей, осязаемой угрозе.

— Нет, не был, — солгал я, сохраняя свое лицо абсолютно бесстрастной маской, не позволяя ни одному мускулу дрогнуть.

— Врешь! — один из стоящих сзади, коренастый мужчина с массивной, окованной металлом дубиной на поясе, сделал угрожающий шаг вперед. — С такой проклятой рожей, как у тебя, во всем Форпосте больше никого нет! Бледный, как сама смерть…

Лидер группы медленно кивнул, его глаза сузились до щелочек, в которых читалась холодная решимость.

— Верно. Так что давай без дурацких игр. Ты был в «Тихой Луне». И теперь ответь нам честно, откуда у тебя вещи Гары? Ее безрукавка с нашитыми пластинами и перчатки. Мы их опознали.

«Они идут по тому же пути мести, что и ты. Вопрос только в том, насколько их месть искренна».

«Гара». Значит, так звали кого-то из двух убитых мной женщин. Эти четверо, судя по всему, были ее товарищами, возможно, даже членами одной постоянной, сплоченной группы.

Они опознали экипировку, которую я продал другим командам. Продолжать отрицать было не только бесполезно, но и глупо, это бы только разозлило их еще сильнее. Правду говорить, разумеется, тоже не входило в мои планы.

— Ладно, — я медленно выдохнул, делая вид, что признаю поражение в этой маленькой словесной дуэли. — Был. Но твою Гару я не знаю. Наткнулся на лагерь, вернее, на то, что от него осталось. Пять трупов, уже изодранные и частично обглоданные банши. Я просто добил последнюю тварь, кружившую над ними, и забрал вещи, которые еще можно было унести. Мертвым они уже были не нужны. Часть продал, да, чтобы монеты не пропадали.

Лицо лидера исказила гримаса чистого, неконтролируемого гнева и яростного неверия.

— Ты хочешь сказать, что они все, вся группа, погибли от банши? Вся группа? Орс с его Колесом Фортуны и даже Гара?

— Я не знаю, как их звали и какие у них были образы, — пожал я плечами, сохраняя маску безразличия, хотя внутри все застыло в ожидании удара. — Я нашел тела. И я, как практичный человек, воспользовался ситуацией. В Форпосте это не считается преступлением, а называется выживанием.

— Для нас — преступление! — прошипел коренастый. Его рука сжала рукоять дубины так, что костяшки побелели. — Их вещи — это наше добро! Ты украл у нас, падаль!

Лидер поднял руку, резким жестом унимая его.

— Хорошо. Допустим, ты просто нашел. Не убивал. — В его голосе сквозила явная, тяжелая насмешка, будто он обращался к неразумному ребенку. — Но ты торговал нашим добром, присвоил нашу добычу. За такое полагается компенсация. Ты вернешь все деньги, что выручил за вещи Гары и ее команды. Все до последней монеты. И… в качестве извинения за твою наглость и за наши моральные страдания, отдашь все остальные свои деньги и все свои вещи, что при тебе сейчас. Считай, что мы берем с тебя штраф за неуважение к нашей группе. Можешь благодарить, что мы оставляем тебе жизнь и твой жетон.

Мысль отдать все, что у меня было — монеты, новую броню, только что приобретенную технику и, что самое ценное, папку с знаниями о третьей форме, за которую я только что заплатил кровные три тысячи, — показалась мне настолько абсурдной и возмутительной, что внутри все закипело от холодной ярости.

Этот «штраф» был самым обычным, циничным грабежом, прикрытым ложными обвинениями и псевдо-моральным превосходством. Но применять образ Смерти здесь, в людных коридорах Форпоста, где в любой момент мог появиться стражник или наблюдатель из числа старших Сеферов, было бы чистым самоубийством.

Я не знал, смогут ли они почувствовать ее черную, чужеродную энергию, и что будет, если узнают, что у меня не один, а два Истока, да еще один из них — Арканы Тьмы. Последствия были бы немедленными и фатальными.

«Ох, вот это дилемма! Либо отдай все нажитое непосильным трудом, включая симпатичную броню и ценные бумажки, либо покажи всем свою темную, жуткую изнанку и стань мишенью для каждой своры „охотников на Тьму“ в радиусе ста миль! Веселуха! Выбирай, выбирай, не робей!»

— А что тут думать? — пробормотал я себе под нос.

Они стояли передо мной, не окружив полностью, а лишь преградив путь вперед, с лестницы. Дорога назад, на лестницу, была пока что свободна.

Их уверенность в своем численном превосходстве и силе была их главной слабостью — они просто не ожидали, что их цель, одинокий Сефер второй формы, будет не драться, а убегать.

Без лишних, затяжных раздумий, на чистом инстинкте, я активировал образ Шута на полную мощность. Мое тело мгновенно наполнилось знакомым, несуразным и хаотичным потоком энергии.

Я рванул не вперед, сквозь них, куда они ожидали, а резко, почти отскакивая, назад, в сторону от лестничного пролета, а затем, с силой оттолкнувшись подошвой от шершавой каменной стены, проскочил под потолком, являвшимся низом другого пролета, и помчался по широкому коридору ко двору первого этажа.

— Держи его! Не дайте уйти! — проревел лидер со шрамом, и все четверо, как по команде, ринулись в погоню.

Я не оглядывался, все мое существо, каждый мускул, каждый нерв были сконцентрированы на одном — на беге. Я мчался к своему единственному убежищу, к своей комнате на первом этаже, за которой скрывалась хоть какая-то безопасность.

Но с каждым моим шагом, с каждым вздохом, вырывающимся из груди, я с холодной, безжалостной ясностью понимал, что просто не успею. Я не смог бы вовремя, на полном ходу, достать свой жетон, приложить его к пластине на двери и успеть открыть ее, прежде чем они настигнут меня. А тогда придется драться, и я не был уверен, что у меня получится решить этот конфликт, никого не убив. И я не знал, к каким последствиям это может привести.

Злоба и раздражение начали охватывать меня, как вдруг я увидел краем единственного глаза, что дверь в соседнюю с моей комнату, та самая, что принадлежала Эрту, была приоткрыта на несколько сантиметров. И в этой узкой, темной щели показалось знакомое, худощавое лицо — Эрт.

Его глаза, обычно спокойные и внимательные, были широко раскрыты от изумления и тревоги. Он смотрел прямо на меня, несущегося по коридору как угорелого, и на четверых разъяренных, преследующих меня Сеферов позади.

Заметив, что я поймал его взгляд, он, похоже, на что-то решившись, распахнул дверь.

— Ян! Сюда!

Он отступил от двери, коротким, энергичным жестом приглашая меня войти. Без единой лишней секунды на раздумья я резко изменил траекторию, рванув к его распахнутой двери.

Я влетел в комнату Эрта, как ураган, едва не врезавшись в стул, и он мгновенно, с глухим щелчком, захлопнул за мной тяжелую дверь, повернув массивный металлический замок.

Снаружи сразу же донеслись приглушенные, но яростные крики и поток отборных, витиеватых проклятий, которые глушила толстая каменная кладка.

— Трусливая свинья! Прячешься, как крыса! Вылезешь — получишь по полной программе! — проревел узнаваемый хриплый голос лидера со шрамом.

— Мы тебя везде найдем, урод! Сожжем всю твою красивую броню на костре! — подхватил другой, более высокий голос, вероятно, тот самый Керг.

Но их тяжелые, торопливые шаги не приблизились к двери, не послышалось ударов по дереву. Вместо этого, продолжая сыпать угрозами, их голоса стали отдаляться.

Через мгновение я прильнул к маленькому смотровому оконцу в двери и увидел, как все четверо устроились посреди внутреннего двора неподалеку, усевшись на низкие каменные парапеты с идеальным видом на выход из нашего жилого блока.

Они разложились, как на пикнике, но их позы были напряжены, а взгляды постоянно блуждали по дверям. Они взяли нас в осаду.

Я медленно перевел дух, отключая образ Шута. Знакомая волна усталости, фантомной боли и легкой тошноты накатила на меня, но я подавил ее, сжав зубы и сосредоточив взгляд на Эрте, который стоял посреди своей скромно обставленной комнаты.

— Спасибо, — выдохнул я. — Вовремя подоспел. Еще пара секунд, и мне пришлось бы… импровизировать.

Эрт отступил на шаг назад, его худощавое лицо выражало легкую озадаченность и живейший интерес.

— Уверен, ты бы от них смог отбиться. Что ты им такого сделал? Украл добычу? — спросил он, скрестив руки на груди.

— В их представлении — да, — сухо пояснил я. — А как у тебя самого успехи?

Эрт заметно повеселел, его глаза заблестели.

— Да, я потратил несколько дней на усвоение тех пилюль, что мы тогда купили, а потом рискнул и отправился в разлом «Пещеры Хризолита». И знаешь, мне повезло. Я наткнулся на группу, которая охотилась на местных изумрудных виверн. Хорошие ребята, по-настоящему. Мы провели вместе больше недели, слаженно работали. Они надежные, не бросают своих в беде, тактика у них продуманная. Я как раз вернулся и хотел тебя найти, чтобы предложить присоединиться к нам на следующей вылазке.

«О, слушай, слушай! Тебе предлагают вступление в клуб добрых и пушистых! С совместными посиделками у костра и пением песен! Может, согласишься? А?»

Я проигнорировал насмешливый голос.

Мысль о работе в слаженной, предсказуемой группе, где не нужно постоянно следить за спиной от союзников, казалась на мгновение привлекательной, как глоток холодной воды в пустыне.

Но это было не для меня. Не сейчас.

— А они, эти твои надежные ребята, согласились бы пойти в разлом, рассчитанный на Сеферов третьей формы? — спросил я, глядя на него прямо своим единственным глазом, без улыбки.

Лицо Эрта застыло, как маска. Он несколько раз моргнул, медленно переваривая мой вопрос, будто я спросил его о полете на луну.

— В… в какой, прости? Третьей формы? Ян, ты в своем уме? Ты вообще понимаешь, что говоришь? Нас там в клочья порвут, даже не заметив! Мы же только-только на второй форме утвердились, нам бы еще годик-другой потренироваться!

Именно такой, абсолютно рациональной и предсказуемой реакции я и ожидал. Я развел руками, делая неопределенный жест, который означал «что поделаешь, такова жизнь».

— Тогда нам с тобой не по пути. Мне нужно туда. Только там я смогу расти дальше.

Эрт смотрел на меня с нескрываемым, растущим недоумением и искренней тревогой. Он явно видел перед собой человека, идущего на сумасшедший, неоправданный риск, граничащий с яростным самоубийством.

— Я… я просто не понимаю. Зачем тебе это? Там монстры, против которых мы, наши образы, наши техники — просто пыль! Мы ничего не сможем им сделать…

— У меня нет другого выбора, — резко, почти грубо перебил я его, не желая и не имея возможности углубляться в истинные причины. — Слушай, я могу у тебя немного посидеть? Мне нужно почитать кое-что, — я показал на все еще зажатую в моей руке картонную папку, края которой я уже успел помять в спешке. — А у моей собственной комнаты теперь не самый приятный «прием» ожидает.

Эрт глубоко вздохнул, с сожалением покачал головой, но в итоге кивнул, уступая.

— Да, конечно. Сиди, где хочешь. Я как раз собирался медитировать. Только… Ян, подумай еще раз, ладно? Идти в разлом для третьих форм… это чистейшее безумие. Это не просто риск, это — самоубийство.

Его слова, такие разумные, такие правильные, были лишь далеким эхом из другого мира, мира, который я для себя похоронил. Мой путь давно перестал быть разумным.

Это был путь мести, вымощенный моими же костями и залитый моей кровью, и он вел прямиком через самые опасные и безумные бездны, которые только можно было найти в этой реальности.

Я не стал ничего отвечать, просто молча нашел свободный уголок, сел, прислонился спиной к прохладной стене и раскрыл папку.

Внутри лежало несколько листов плотной, слегка пожелтевшей бумаги, испещренных четким, безличным каллиграфическим почерком, который выглядел так, будто его выводила не рука, а некий механизм. Я углубился в чтение, отсекая все посторонние мысли и приглушенный гул голосов снаружи.

Информация в основном подтверждала то, что я уже интуитивно понимал и частично почерпнул из разговоров. Вторая форма, «Разделивший Неделимое», описывалась как этап накопления и стабилизации.

Аркана постепенно, подобно воде, наполняющей сосуд, должна была наполнять Исток, увеличивая его исходную емкость и, как следствие, мощь образов. Этот процесс продолжался до момента так называемой «малой завершенности» — точки, когда Исток снова достигал своего нового предела и отказывался расширяться дальше. Достигнув этой точки, Сефер уже мог совершить прорыв на третью форму.

Однако, как подчеркивалось в отчете, существовал и другой, гораздо более сложный и трудоемкий рубеж — «большая завершенность». Для ее достижения требовалось до максимума расширить не сам Исток, а тот самый канал, ту «трубу», по которой Аркана поступала из внешнего мира внутрь, в резервуар.

В отчете прямо и недвусмысленно указывалось: любой, кто не стремится остановиться в развитии на третьей форме и хочет заглянуть дальше, должен достичь именно большой завершенности перед прорывом. Это был единственный способ заложить по-настоящему прочный фундамент для будущего, более высокого роста.

И затем, почти как мимолетное, загадочное примечание, в самом низу страницы упоминалась «великая завершенность». Для ее достижения, как гласили несколько строчек, требовалось «до предела расширить внешний мир».

«Если человек достигнет высочайшего просветления, он будет способен стать целым миром сам для себя».

«Ага! А еще для глистов!»

Все. Больше ни объяснений, ни методик, ни даже намеков на то, что это могло бы значить. Либо эта информация была настолько ценной и скрытной, что ее не включили в этот дешевый, обобщенный отчет, либо даже само информационное бюро не располагало ничем, кроме этих загадочных, почти мифических слов.

Процесс перехода на третью форму, «Обретший Могущество», описывался как качественный скачок. Речь шла не о простом усилении, а о фундаментальном изменении.

О стирании границ между самим Истоком, физическим телом и разумом. Эти три составляющие должны были переплестись между собой, что дало бы колоссальное, многократное усиление всех физических и ментальных характеристик, делая носителя чем-то большим, чем просто человеком с магией.

Кроме того, это слияние открывало доступ к третьему образу. Для всех без исключения Аркан, как подчеркивалось в отчете, эта способность так или иначе была связана с дополнительным, глубинным усилением самого тела и/или разума.

Я закрыл папку, отложив ее в сторону, и ощутил во рту знакомый привкус тяжести и горечи от полученного знания. Путь был не просто долгим — он был чудовищно сложным, многослойным и требовал титанических, выматывающих усилий.

Малая завершенность была лишь билетом в один конец, обрекающим на вечное застревание на третьей форме. Большая завершенность требовала значительно больших затрат по расширению канала. А уж о великой завершенности и думать сейчас было абсолютно бессмысленно.

«Ну что, великий строитель? Понравился план нашего будущего замка на болоте? Теперь ты ясно понимаешь, что тебе придется в одиночку таскать эти проклятые камни до конца своих жалких дней, да? И это только фундамент!»

Я отбросил папку в угол, и она с глухим шлепком упала на голый камень пола.

Да, путь был долог. Невыносимо долог и тернист. Но я не собирался сдаваться, отступать или искать легких путей.

Каждая крупица силы, каждая ступенька, каждая пролитая капля пота и крови на этом пути приближала меня к единственной цели, ради которой я продолжал дышать.

Я уже прошел через личный ад, чтобы получить эту силу, чтобы выжить. И я прошел бы через следующий, и через все остальные, сколько бы их ни было.

Спустя несколько часов в комнате Эрта воцарилась глубокая тишина, нарушаемая лишь ровным, размеренным дыханием моего товарища, погрузившегося в глубокую медитацию по оттачиванию контроля над своим Истоком.

За маленьким оконцем в стене давно стемнело. Я медленно, бесшумно, как призрак, приподнялся с холодного пола и выглянул в него, стараясь не производить ни звука.

Они все еще были там. Все четверо. Сидели на тех же низких каменных парапетах в центре внутреннего двора, но их позы теперь говорили об усталости, скуке и притуплении бдительности.

Один даже слегка подремывал, его голова периодически покачивалась, а плечи обвисли. Двое других тихо, вполголоса перебрасывались какими-то односложными фразами, а их лидер мрачно и неподвижно смотрел в пространство перед собой.

Это был мой шанс. Я жестом, подняв руку с сжатыми пальцами, дал понять очнувшемуся и смотрящему на меня Эрту, что ухожу. Он кивнул мне, его лицо в полумраке выражало полное понимание и неизбежную тень тревоги.

Я поднял с пола свою бесценную папку, сунул ее за пояс, плотнее затянул ремень с висящим на нем черным серпом и, сделав один глубокий, беззвучный вдох, резко, одним движением распахнул дверь.

Я вылетел в полутемный коридор серией коротких, стремительных и почти бесшумных Быстрых Шагов, используя первые же драгоценные секунды их замешательства.

Мои ноги в мягких сапогах из шкуры двуххвостки молча несли меня по холодному, отполированному тысячами ног каменному полу по направлению к лестнице на третий этаж, почти также, как это было месяц назад. Только на этот раз я бежал не от перспективы расправы, а от последствий убийства мной другого человека в стенах Форпоста.

— Он! Держи! Вон он! — чей-то хриплый, сорванный крик тут же разорвал давящую тишину ночного коридора, но в нем слышалась скорее ярость, чем готовность.

Я не оглядывался, не тратил на это ни доли секунды, но ясно слышал за спиной тяжелый, неуклюжий топот нескольких пар сапог, звяканье торопливо выхватываемого оружия и сдавленные, отборные ругательства. Они рванули за мной, но я уже успел набрать скорость, и между нами была дистанция в добрых пятнадцать метров.

Именно тогда, на пределе периферийного зрения моего единственного глаза, я заметил нечто. От одной из самых глубоких и густых теней, лежавших у дальней стены почти опустевшего в этот поздний час внутреннего двора, отделилась еще одна, совершенно незнакомая фигура.

Высокая, закутанная в длинный, темно-серый, почти черный плащ с глубоким капюшоном, наброшенным так, что лица не было видно вовсе. Она не просто вышла — она ринулась в мою сторону, ее темный силуэт сливался с тенями, делая ее похожей на порождение самой ночи.

«О, смотри-ка, у нас появился таинственный поклонник! Может, это твой личный ангел-хранитель, спустившийся с небес? Или, что более вероятно, еще один коллекционер, желающий заполучить в свою коллекцию твою уникальную, пеструю шкуру? Выбор, выбор!»

Новая, неизвестная угроза? Или чья-то своя, отдельная игра, в которую я случайно вписался? Мне в тот момент было абсолютно не до разборов и догадок.

Эта фигура в плаще, несмотря на всю свою загадочность, не вызывала у меня того немедленного, животного ощущения направленного на меня гнева, которое исходило от четверки преследователей. Но само ее появление в этот момент, ее направленность именно на меня, было крайне тревожным и непредсказуемым знаком.

Однако ничто — ни старые враги, ни новые тени — не могло заставить меня свернуть с выбранного пути. Моя цель была четкой: разлом «Адский Цирк» на третьем этаже, врата в место, где я мог найти пищу для своего голодного Истока.

Я влетел на площадку третьего этажа, отталкиваясь от ступеней так резко, что подошвы сапог скрежетали по камню, а из старых швов кладки посыпалась мелкая каменная пыль. За спиной грохотали тяжелые, яростные шаги четверых преследователей, и почти бесшумный, но оттого не менее угрожающий шелест плаща того таинственного незнакомца.

После визита в информационное бюро я узнал расположение «Адского Цирка». Согласно карте, должен был находиться где-то в самом конце восточного крыла.

Я мчался, скользя единственным глазом по вывескам, выцарапанным на потрескавшихся металлических табличках или наспех приколоченным к грубой древесине. И уже было проскочил мимо очередной двери из темного дерева, но тут…

«Тормози, клоун! Чуть не проскакал мимо главного аттракциона! Там, гляди, для тебя билетик уже приготовили!»

— Черт! Спасибо!

На кривой, частично облупившейся деревянной вывеске, висевшей на единственном гвозде, было начертано неровными, будто торопливыми буквами: «Адский Цирк. Обретение. Не более 25 человек за раз. Требуются: шутихи, туфли арлекинов, шкуры маскарадных зверей…»

Я попытался бегло прочесть дальше, разглядеть список необходимых трофеев или, что важнее, предупреждения об опасностях, но сзади, с лестничной площадки, уже нарастал гул разъяренных голосов и оглушительный топот.

У меня не оставалось выбора. Я изо всех сил рванул на себя тяжелую, окованную потрескавшимся железом дверь. Она поддалась с низким скрипом, открывая за собой привычный уже зал с разломом.

Больше я не раздумывал ни секунды. Оттолкнувшись, я прыгнул в эту пульсирующую, затягивающую пелену.

Глава 5

Я приземлился на одно колено, замер на секунду. Через разлом я не успел посмотреть, что тут будет, так что теперь потратить секунду, чтобы оценить обстановку. И обстановка была, прямо скажем, не фонтан.

Передо мной, под неестественным углом, словно вросшие в землю, стояли огромные, ржавые и покосившиеся арочные ворота.

Над ними болталась полуоторванная, когда-то яркая вывеска, на которой уцелели лишь обрывки букв: «…ший П.к Раз…ений!». Рваные флажки гирляндами свисали с искривленного каркаса, словно кишки какого-то зверя.

По сторонам меня окружал непролазный, темный и душный лес, смыкавшийся сплошной стеной за пределами этого крошечного клочка потрескавшейся брусчатки. Воздух был холодным, влажным и тяжелым, он пах прелыми листьями, влажной землей, сладковатой ватой и чем-то протухшим, химическим.

Ночь, густая, абсолютная и неестественно тихая, давила со всех сторон, и лишь в глубине парка, среди скелетов мертвых аттракционов, мигали редкие, безучастные огоньки факелов. И оттуда же, из этой тревожной, живой темноты, донесся чей-то высокий, жуткий, надтреснутый и абсолютно безумный смех, который оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь звенящую, гнетущую тишину.

Я резко развернулся на каблуках своих мягких сапог, впиваясь взглядом единственного глаза в мерцающий, переливающийся портал, из которого только что выскочил. Мои пальцы до боли сжали рукоять черного серпа, все мускулы напряглись, готовые к смертельной схватке.

Теперь, если они сунутся, им точно не жить. Но четверо преследователей лишь топтались у самого входа. Лидер сделал яростный шаг вперед, его лицо исказила гримаса бешенства, но его товарищ грубо схватил его за плечо и что-то резко и громко сказал, почти крикнув, кивнув в сторону портала.

Они отступили, нерешительно и злобно. Как и тогда в «Безудержном племени», они не решились сунуться в разлом.

«Уф, пронесло! Кажется, твои яростные поклонники предпочли остаться на своем уютном, безопасном уровне сложности! Видимо, их аппетиты не распространяются на настоящий цирк!»

— Они грабители, а не самоубийцы, — вздохнул я.

Облегчение было мимолетным, как этот вздох. В следующее же мгновение из портала, плавно раздвигая энергетическую пелену без единого звука, выскочила та самая высокая фигура в темном плаще. Она приземлилась бесшумно, с кошачьей, отточенной грацией, в нескольких шагах от меня, ее поза была собранной и готовой к любым действиям.

Я не стал ждать, не дал ей ни секунды на инициативу. Мое тело, все еще заряженное адреналином от погони, уже было настроено на атаку. Я рванул с места, серп был занесен для короткого, режущего удара по открытому горлу.

Но фигура резко, почти неестественно быстро отпрянула назад, и в этом быстром, сглаженном движении сбросила с головы глубокий капюшон, а затем одним взмахом руки отбросила и весь длинный плащ, который упал на потрескавшийся камень безжизненной лужей ткани.

Из-под него показалась девушка. Она подняла обе руки ладонями наружу в универсальном жесте «я безоружна», но ее стойка оставалась собранной, ноги слегка согнуты.

— Стой! Не нападай! — ее голос был чистым, низким и твердым, без тени истерики, но с отчетливым оттенком срочности и команды.

Я замер, застыв в боевой позиции, но не опустил оружие. Мой взгляд скользнул по ее лицу — она была, наверное, на пару лет старше меня, с острыми, волевыми чертами, прямым носом и внимательными, пронзительными серыми глазами, которые оценивали меня с холодной ясностью.

А затем мое внимание приковалось, пригвожденное, к жетону, висевшему на прочном шнурке на ее груди. На его отполированной поверхности была выгравирована четкая, жирная цифра «3».

Третья форма. Обретшая Силу.

Мой хват на рукояти серпа стала еще крепче, холод металла впивался в ладонь. Если она враг, если это ловушка, то шансов у меня, Сефера со второй формы, было немного. И тогда будет лучше атаковать первым, исползуя образ Смерти.

— Кто ты? И что тебе от меня нужно? Говори быстро.

Девушка, не сводя с меня своих серых глаз, медленно, демонстративно опустила руки, но ее мышцы оставались напряженными, она оставалась настороже, как готовая к прыжку пантера.

— Меня зовут Арна. И я не твой враг. Я наблюдала за тобой с того самого дня, как ты впервые побежал сюда, на третий этаж, спасаясь от толпы. Удрать от них, да еще и в свой первый же день здесь — это… сильно. Это меня заинтересовало. Я навела кое-какие справки. Узнала, что ты, как и я стал Сефером не Арканы Сумерек. Решила, что собрату по несчастью могу помочь. Или, по крайней мере, предложить помощь.

Я не опускал серп, мой единственный глаз пристально, без моргания, изучал девушку, выискивая малейший признак обмана или подготовки к атаке.

— Ты… как и я? — переспросил я. — У тебя тоже Аркана Шута?

— Нет, — покачала она головой. — Моя Аркана — Умеренность, из Света. Мне здесь в первые годы было так же несладко, как и тебе.

Эта информация заставила меня на мгновение задуматься, переваривая ее. Логика и тот самый день сортировки на корабле подсказывали, что ее, как носителя аспекта Света, должны были неизбежно отправить в соответствующий Альянс Света.

— Почему ты тогда здесь? — спросил я, все еще не двигаясь с места, сохраняя дистанцию. — Тебя должны были отправить к Свету. Система не ошибается. Или ошибается?

Арна горько усмехнулась, но в ее глазах не было и тени веселья, лишь тяжелая усталость.

— Это… очень долгая история. И своего рода мой личный секрет. Я могу рассказать тебе ее. Но только в обмен на твой. У тебя ведь есть секрет?

Ее взгляд был настолько проницательным, настолько прямым, что у меня внутри все сжалось в ледяной ком. Она не просто навела поверхностные справки — она о чем-то догадывалась. Убить?

Я резко, почти отрывисто отвернулся, разрывая этот невыносимо пронзительный зрительный контакт.

— Забудь. Выбрось это из головы. Мне не нужна ни твоя помощь, ни твои истории.

— О, еще как нужна! — ее голос снова стал твердым и настойчивым. — Ты же не думаешь, что этот «Цирк» — это воскресный пикник в парке? Это самое опасное и безумное место, куда ты мог сунуть свой любопытный нос. Я не буду тебе мешать. Не буду стоять над душой. Просто… буду рядом и поделюсь парой советов. А ты уж сам решишь, слушать их или нет.

«Ну что, великий отшельник? Каков вердикт? Берем в попутчицы эту навязчивую фею Света с комплексом спасателя? Или все же предпочтешь благородно и эффектно сдохнуть в одиночестве, растерзанный механическими клоунами? Выбор за тобой, звезда вечера!»

Шут был чертовски прав, и от этого осознания становилось еще гаже, еще противнее. Избавиться от Сефера третьей формы, которая, судя по всему, искренне, хоть и по своим странным причинам, хочет помочь, было бы верхом идиотизма и слепого упрямства.

Сражаться с ней здесь и сейчас — потенциальное самоубийство. Прогонять — она не прогонится.

Внутренний конфликт, борьба между врожденным недоверием и холодным расчетом, бушевала во мне несколько тяжелых, молчаливых секунд.

Любая привязанность, любое подобие доверия были уязвимостью, слабостью, которую я не мог себе позволить. Но с другой стороны не пользоваться всеми возможностями для получения силы было непозволительной роскошью. Нужно было выбирать меньшее из двух зол.

— Ладно, — наконец буркнул я, с силой выдыхая воздух и наконец опуская серп, хотя и не убирая его обратно в поясную петлю. — Делай что хочешь. Следуй, если от этого тебе легче. Но запомни: не мешай мне. Не лезь с непрошеными советами, если я сам не спрашиваю. Ты — попутчица. Не более.

Повернувшись к ней спиной — жест намеренно рисковый, демонстрирующий мое решение игнорировать ее присутствие как непосредственную угрозу, — я твердыми шагами направился к покосившимся, ржавым воротам с нечитаемой надписью «…ший П.к Ра…ений».

Я решил временно ее не трогать, принять этот странный альянс как данность. Но я буду следить. Каждое ее движение, каждое произнесенное слово будет взвешено, проанализировано и проверено на предмет скрытых угроз или лжи.

А там… посмотрим.

Стоило мне сделать первый осторожный шаг за покосившиеся ржавые ворота, как воздух вокруг буквально изменился, преобразился на фундаментальном уровне. Он не просто наполнился дикой, неструктурированной энергией — он загустел, превратился в сироп из чистого, концентрированного безумия.

Плотность Арканы Шута была здесь такой всепоглощающей, что я физически ощущал ее на коже, как миллионы невидимых, вибрирующих иголок, впивающихся в плоть и пытающихся проникнуть в самое нутро. Но это было лишь началом, легким предупредительным толчком перед настоящим шквалом.

Мой разум, мою ментальную защиту, атаковали мысли. Не одна знакомая, насмешливая нить моего собственного Шута, а десятки, сотни чужих, абсолютно хаотичных и враждебных голосов.

Они накатывали свинцовой волной, перекрывая и заглушая друг друга — обрывки бессмысленных, навязчивых песенок, кровавые, изощренные фантазии, искаженные обрывки чужих воспоминаний, навязчивые, параноидальные идеи. Это был оглушительный, неумолимый хор сумасшедших, ворвавшийся прямо в мое сознание, не спрашивая разрешения.

«КРАСНАЯЛУНАСМЕЕТСЯКОСТИПОЛОМАЮТСЯСКОЛЬКОПАЛЬЦЕВНАТВОЕЙРУКЕОТРЕЖЬОТРЕЖЬОТРЕЖЬПОСМОТРИНАМЕНЯЯЗДЕСЬЯЗДЕСЬЯЗДЕСЬ…»

И тут же, поверх этого хаоса, мой собственный речевой аппарат, захваченный уже моим внутренним Шутом, заработал без моего ментального позволения — пронзительный, истеричный, разорванный визг, полный абсолютно бессвязной, кровожадной бессмыслицы.

— РАЗОРВЕМ КУКЛУ! РАСПЛЫВЕМ КРАСКИ! КИШКИ ВМЕСТО ГИРЛЯНД! ХЕ-ХЕ-ХЕ-ХА-ХА!

«Бессмысленная и бесполезная суета», — с раздражением прокомментировал Смерть.

Я инстинктивно схватился за голову, пытаясь физически сдавить свой череп и выдавить этот адский шум наружу. Мой разум, цепляясь за остатки контроля, уже собирался обратиться к моему образу, объявить весь этот мысленный шторм одной большой шуткой и отбросить его, но я в последний момент удержался. Я побоялся, что в таком случае откат окончательно сведет меня с ума.

И в этот самый момент, на пике ментальной агонии, я ощутил нечто иное, чужеродное, но не враждебное. Мягкое, но неоспоримо сильное прикосновение.

Похожее на прохладную, твердую руку, положенную на мой раскаленный лоб. Оно не боролось с хаосом напрямую, не давило его грубой силой. Оно просто аккуратно раздвигало его, создавая небольшой, но стабильный островок тишины и ясности в самом центре бушующей бури.

Безумные мысли не исчезли полностью, но отступили на второй план, их вопли стали приглушенными, как неразборчивый шум из соседней, закрытой комнаты. Мой собственный голос снова замолк, вернувшись под мой сомнительный контроль.

Я резко, почти машинально обернулся. Арна стояла в нескольких шагах, ее правая рука была вытянута в мою сторону, пальцы слегка изогнуты, как будто она удерживала невидимый шар.

На ее лице не было ни малейшего напряжения, лишь легкая, спокойная сосредоточенность. Она мягко, почти нежно улыбнулась, увидев мой вопрошающий, полный ярости и недоумения взгляд.

— Дыши, — тихо, но очень четко сказала она. — Глубоко и медленно. Не сопротивляйся потоку. Не пытайся его остановить. Просто пропусти его через себя, не цепляясь ни за одну из мыслей. Это их территория. Их правила. Прятаться или строить стены здесь бесполезно — они все равно разорвут любую защиту. Нужно стать рекой, а не камнем.

Ярость, гордость и жгучее унижение закипели во мне, подступая к горлу кислым комом. Мне, тому, кто выжил в Центральной Пустыне, кто прошел через ад барака и неоднократную Смерть, теперь требовалась элементарная помощь, чтобы просто сохранять способность думать? Мне приходилось полагаться на незнакомку, чьи истинные мотивы были туманны и непроверены?

«О, смотри-ка! Наша принцесса Света своим милым, благостным заклинанием спасла бедного, заблудшего клоуна от поглощения безумием! Может, упасть в ножки и поблагодарить, зарывшись своим клоунским носом в пыль? Вознеси хвалу, сука!»

— Скорее вознесу на небеса ее… — пробормотал я.

Но холодный, расчетливый, уцелевший остаток моего разума подавил этот мгновенный, яростный протест. Если простое нахождение на периферии этого места так выбивает меня из колеи, то что будет в настоящем бою, когда потребуется концентрация? Как я смогу сражаться с монстрами, чья сила под стать третьей форме, если мой собственный разум будет моим главным и самым коварным врагом?

Внутренние терзания, борьба между уязвленной гордостью и голым прагматизмом, длились недолго, несколько тяжелых ударов сердца. Гордость была роскошью, которую я намеренно отринул еще в той пустоте. Выживание и рост силы были единственными валютами, которые имели для меня значение.

Я перевел взгляд с Арны на темную, заросшую непролазным кустарником аллею парка, уходящую вглубь, в сгущающийся мрак, из которого доносилось лишь зловещее потрескивание факелов.

Я все еще не доверял ей. Я буду следить за каждым ее шагом, за каждой интонацией, за каждым взглядом. Но сейчас, в этот конкретный момент, ее помощь была объективно необходима для моего продвижения вперед.

Я коротко, почти невидимо кивнул ей. Не в благодарность, а как сухой, деловой знак того, что я принял ее помощь как временную меру, но не отказываюсь от своей постоянной бдительности.

Затем, не говоря ни слова, я повернулся и сделал следующий, уже более уверенный шаг вперед, вглубь безумного парка, физически чувствуя, как-то прохладное, стабилизирующее прикосновение ее силы продолжает ограждать мой разум от самых разрушительных проявлений этого проклятого места.

Парк развлечений при ближайшем, внимательном рассмотрении оказался кошмарной, извращенной пародией на само это понятие. С первого, беглого взгляда аллеи, полуразрушенные шатры и покосившиеся киоски могли показаться просто заброшенными и потрепанными временем.

Но стоило присмотреться, задержать взгляд хотя бы на секунду, как многочисленные искажения и уродства бросались в глаза, вызывая ледяную тошноту.

Дорожки были вымощены не ровной плиткой, а кривыми, неровными, желтоватыми зубами какого-то неведомого существа, между которыми чернели дыры, источавшие сладковато-гнилостный запах.

Деревья скрючились в мучительных, неестественных позах, а их ветви, покрытые не листьями, а чем-то кожистым и бурым, напоминали тонкие, сведенные вечной судорогой пальцы. Краска на стенах аттракционов не просто облупилась от старости — она стекала вниз длинными, липкими, разноцветными потеками, словно слезы раскрашенного клоуна, и эти подтеки шевелились на ветру, как живые.

Я двигался от одного укрытия к другому, используя каждый выступ, каждую груду мусора, каждую тень, отбрасываемую покосившимся сооружением. Каждый мой шаг, каждый вдох мог стать последним, если я сделаю что-то неправильное или неразумное.

Я проскочил, прижимаясь к стене, мимо массивного, проржавевшего шатра с некогда яркой вывеской «Дом Страха», от которого пахло свежими внутренностями, мимо входа в «Лабиринт», чьи стены из живой, колючей изгороди не просто стояли, а тихо, настойчиво шептались на непонятном, шипящем языке.

За очередным углом, где аллея делала резкий изгиб, я прижался спиной к шершавой стенке полуразрушенного киоска. Его стойка была уставлена не сладкой ватой или попкорном, а десятками влажных, тускло блестящих глазных яблок, нанизанных на тонкие деревянные палочки, как леденцы-чупа-чупс.

Они все смотрели на меня пустыми, расширенными зрачками, и мне на мгновение показалось, что одно из них, самое верхнее, медленно, с противным хрустом повернулось в своей орбите, неотрывно следя за моим движением.

Именно в этот момент я увидел его. Из-за поворота в конце аллеи, освещенный мерцающими, неровными огнями, показался сгорбленный, неестественный силуэт.

«Возможно, это место является домом безумия, но и смерти тут отведено немало места», — прокомментировал Смерть. И я был с ним полностью согласен.

Глава 6

Его движение было хаотичным, прерывистым и абсолютно непредсказуемым — несколько быстрых, судорожных шагов на двух ногах, затем резкий, плавный переход на четвереньки, стремительный рывок в сторону, к тени, и снова выпрямление.

Оно смутно напоминало человека в дешевом, нелепом ростовом костюме какого-то зверя, волка или медведя, но в его пластике была дикая, хищная, абсолютно нечеловеческая грация и скорость, которых не могло быть у ряженого.

Факел над ним вдруг вспыхнул поярче, и бледный свет упал на него полнее, выхватывая из тьмы жуткие детали. Это не был костюм. Длинная, свалявшаяся в колтуны шерсть, покрывавшая его тело, была грязно-бурого цвета, кое-где клочьями свисала, обнажая покрытые струпьями и сочащиеся желтоватой жидкостью язвы.

Одна его рука, вернее, верхняя конечность, была заметно длиннее другой и заканчивалась не кистью, а чем-то вроде лапы с длинными, изогнутыми когтями, которые с глухим цоканем впивались в асфальт при каждом движении.

Но самое жуткое было его лицо, вернее, то, что от него осталось. Одна половина сохраняла нечто отдаленно человеческое — дикий, налитый кровью глаз, приплюснутый нос. Вторая же половина была полностью содрана, обнажая желтоватую челюстную кость и неровный ряд длинных, острых, желтых зубов.

Из его поврежденного горла вырывалось не рычание, а хриплое, булькающее, словно под водой, повизгивание, от которого по спине бежали мурашки.

В памяти сами собой всплыли обрывчатые слова с той самой таблички на двери в разлом: «…Требуются: шутихи, туфли арлекинов, шкуры маскарадных зверей…»

«Ну что, охотник? Видишь свою первую дичь? Славный такой песик! Правда, выглядит немного не в себе… и, кажется, ему не повезло с косметологом!»

Эта тварь. Это тот самый «маскарадный зверь».

Я прижался спиной к ледяной, шершавой стене киоска, заставляя свое дыхание замедлиться до едва заметного шелеста, а бешеное сердцебиение — утихнуть, подчинившись железной воле.

Я активировал Дыхание Природы, растворяя свой энергетический след в безумном, густом фоне парка, становясь не более заметным, чем ржавая гайка или трещина на асфальте.

Маскарадный зверь, находившийся в двадцати метрах от меня, продолжал свой хаотичный, непредсказуемый танец, его голова с отвратительным хрустом поворачивалась из стороны в сторону, обнюхивая воздух, а длинные когти поскрипывали и цокали по зубчатой плитке под ногами.

Расстояние было критическим, на грани возможного для одного молниеносного броска. Мне нужна была абсолютная, стопроцентная гарантия попадания с первого раза. Промедление или ошибка означали бы верную смерть.

Я сглотнул, ощущая сухость и металлический привкус во рту, и начал последовательную, почти механическую активацию всех своих инструментов.

Сначала — Шут. Я мысленно, беззвучно объявил шуткой остатки усталости, призрачную боль от старых ран, инстинктивный страх и все физические ограничения моего тела. Знакомая, пестрая и несуразная энергия хлынула в мышцы, заставляя их гореть ложной, неестественной легкостью, будто с меня сняли тяжелые цепи.

Затем — Смерть. Я сконцентрировался на холодном, черном Истоке и мысленно, без колебаний, бросил Обещание на эту тварь. Знакомое леденящее ощущение, чужая, безжалостная сила влилась в меня, удвоив, утроив ощущаемую мощь, наполнив жилы ледяным огнем. Где-то в глубине сознания завелись незримые часы, начав свой неумолимый отсчет.

И, наконец, Быстрый Шаг. Под двумя образами я мог использовать его не на пару метров, а сразу на десяток. Собрав волю в кулак, я направил четкий, сфокусированный импульс Арканы в ступни, чувствуя, как воздух под ними сгустился, стал упругим и готовым к мощнейшему толчку.

Я рванул с места. Это не был бег в привычном понимании. Это было мгновенное смещение в пространстве. Брусчатка из зубов подо мной расплылась в полосу, мир вокруг превратился в мелькающую ленту размытых огней и глубоких теней.

Я был уже рядом, мой черный серп, усиленный техникой Острое Лезвие, описывал короткую, идеальную и безжалостную дугу, направленную точно в основание шеи твари, чтобы одним чистым движением обезглавить ее.

Но она среагировала. Не так, как медлительные банши или даже опытные Сеферы второй формы. Ее тело дернулось с инстинктивной, животной скоростью, которую не мог предугадать никакой, самый изощренный расчет.

Вместо того чтобы подставить шею, она резко, почти не глядя, взметнула вверх свое изуродованное, покрытое шерстью предплечье, подставляя кость и мышцы под траекторию лезвия.

Раздался тупой, влажный костный хруст, похожий на звук ломаемой сухой ветки. Мой серп рассек плоть, перерезал сухожилия и расколол кость, отправив ее когтистую кисть с противным, шлепающим звуком на землю.

Но удар, встретив неожиданное препятствие, потерял свою убийственную инерцию. Лезвие, застряв на мгновение в плотной кости, замедлилось, и я не смог довести его до главной цели, лишь оставив глубокую, кровоточащую, но не смертельную рану на ее плече.

Вопль, который издала тварь, не был криком боли или страха. Это был яростный, истошный визг безумия и ярости, от которого у меня на мгновение заложило уши и потемнело в глазу.

И прежде чем я успел отскочить на безопасную дистанцию или подготовиться к следующей атаке, она контратаковала.

Ее движение было настолько быстрым и резким, что мой мозг, ускоренный образами, едва успел его зарегистрировать. Она не просто бросилась на меня — она исчезла с места и появилась прямо передо мной, заполнив все пространство.

Ее уцелевшая лапа с длинными, загнутыми как кинжалы когтями рванулась к моему горлу с такой скоростью, что воздух зашипел. Это была скорость, сравнимая с туземцами «Безудержного племени» и на порядок превосходящая возможности любого Сефера второй формы.

Инстинкт сработал быстрее сознательной мысли. Я не пытался блокировать — это было бы бесполезно.

Я резко рванулся назад, почти падая на спину. Острый, как бритва, коготь просвистел в сантиметрах от моей шеи, разрезая воздух с шипящим, угрожающим звуком и оставив на коже мурашки от леденящего ветра.

Я перекатился по земле и вскочил на ноги, серп уже в защитной позиции перед собой. Маскарадный зверь, истекая густой черной кровью из культи, уже разворачивался для нового, еще более яростного броска.

Бой с маскарадным зверем был изматывающим танцем на лезвии бритвы, где каждый вздох мог стать последним. Я чувствовал, как мои мышцы горят огнем, а сухожилия растягиваются до невыносимого предела под действием образа Шута, отменившего боль и усталость.

Каждое движение, каждое резкий рывок отнимали у меня не только силы, но и целостность моего тела. Я уже знал, что после этой схватки мне придется потратить долгие часы, возможно, даже целые сутки, на кропотливое восстановление — сидя в полной тишине и концентрируясь на потоке Арканы, чтобы залатать бессчетные микроразрывы в мышечных тканях, вызванные постоянным перенапряжением.

«Весело, да? Танцуешь с волком, а платить приходится собственными жилами! Надеюсь, его шкура стоит того, чтобы потом ходить, как разваренная кукла!»

Я уворачивался от его атак, каждая из которых была стремительной и точной, как удар кобры. Даже проходя вскользь, его острые, словно бритвы, когти оставляли глубокие борозды на моей новой броне из шкур двуххвостых лис, обнажая нижележащий уплотненный слой.

Один прямой удар, пришедшийся в полную силу, без сомнения, пробил бы доспех насквозь и отбросил меня на землю, где меня бы мгновенно добили.

Сама тварь, казалось, совершенно не замечала своих многочисленных ран. Она яростно и расчетливо защищала только голову и шею, практически игнорируя мои режущие удары по корпусу и конечностям.

Ее окровавленная культя продолжала хлестать липкой черной кровью, разбрызгивая ее по выцветшему асфальту, а на боку и спине зияли свежие раны от моего серпа, из которых сочилась та же темная субстанция. Но она не чувствовала боли, или же ее слепая, животная ярость была сильнее любого физического страдания.

К моему облегчению, она оказалась существом из плоти и крови, а не неуязвимым призраком. Ее физическая сила была чудовищной, но ее источник не был бесконечным.

Спустя несколько минут непрерывной, бешеной атаки ее движения стали заметно замедленными, более неуверенными. Она споткнулась о свою же отрубленную кисть, лежащую в луже темной крови, и на мгновение потеряла равновесие.

В этот узкий промежуток времени, едва уловимый глазом, я вложил все оставшиеся силы в решающий удар. Мой серп, усиленный техникой Острого Лезвия, без особого усилия вонзился в основание ее горла, перерубив хрящи и позвоночник с глухим, влажным хрустом.

Тварь рухнула на землю, издавая короткий, булькающий хрип, и затихла.

«Смерть забрала еще одного врага. Но какой ценой?»

— Ценой всего, сука… — сплюнул я на спину маскарадного зверя.

Я стоял над ней, опираясь руками на колени, и тяжело, прерывисто дышал, чувствуя, как адреналин отступает, а его место занимает свинцовая, всепоглощающая усталость. Силы стремительно покидали мое тело.

Но дело еще не было закончено. С усилием ухватив теплую, безжизненную тушу за уцелевшую переднюю лапу, я потащил ее обратно по темной, усыпанной обломками аллее, к ржавым, покосившимся воротам парка. Каждый шаг давался с огромным трудом, мои ноги подкашивались, а спина горела огнем.

«Тащи, тащи, работничек! Настоящий Сефер должен не только убивать, но и убирать за собой! Может, тебе еще швабру вручить?»

— Да тащу я, тащу…

Я предположил, что монстры, привязанные к сюжету и шаблону этого разлома, не станут выходить за пределы парка. Это предположение дополнительно подтверждало то, что монстры жили в давящей, безумной концентрации Арканы Шута, а за воротами ее не было.

Арна, наблюдающая за мной с безопасного расстояния под сенью искривленного дерева, сделала несколько шагов вперед. Ее лицо, освещенное мерцающим светом далеких гирлянд, выражало не праздное любопытство, а скорее готовность помочь.

— Дай я помогу тебе донести ее до выхода. Ты выглядишь совершенно измотанным.

— Не надо, — я резко оборвал ее, мой голос прозвучал хрипло и сорванно от усталости, но в нем слышалась железная решимость. — Я сам справлюсь.

Я продолжил тащить тяжелую тушу, чувствуя, как липкая, темная кровь маскарадного зверя оставляет за нами длинную, блестящую полосу на потрескавшемся асфальте.

Гордость? Глупое упрямство? Возможно. Но в этом мире, где каждый мог в любой момент оказаться врагом, слепо принимать помощь там, где я точно мог справиться сам, было не просто наивно — смертельно опасно.

Лучше уж самостоятельно, с трудом переставляя ноги, тащить эту проклятую тушу, но сохранять хотя бы иллюзию полного контроля над ситуацией. Я дотащил ее до самого выхода из разлома, к тому месту, где я первоначально приземлился, и только тогда разжал онемевшие пальцы, тяжело рухнув рядом на холодную, твердую землю.

Я судорожно глотал воздух, чувствуя, как все мое тело гудит и вибрирует от перегрузок, будто разбитый инструмент. Каждая мышца, каждое сухожилие кричало о необходимости отдыха, но жгучее любопытство и всепоглощающая жажда новой силы были сильнее физической усталости.

Вблизи тварь была еще отвратительнее. Казавшаяся издали дешевым ростовым костюмом шкура на самом деле была ее собственной, живой и мертвой одновременно — грубой, покрытой колтунами спутанной шерсти, струпьями засохшей крови и гноящимися язвами, а в некоторых местах она будто проросла сквозь плоть, сливаясь с ней в единое целое.

Я постучал по ней рукоятью своего серпа, оценивая прочность — материал был явно ценным, но снимать шкуру здесь и сейчас, тратя на это время и силы, было бессмысленной роскошью.

«О да, полюбуйся на свою добычу! Красавица, не правда ли? Пахнет просто божественно — дерьмом и безумием! Настоящий аромат успеха!»

Перевернув тушу на спину с противным влажным шлепком, я принялся за вскрытие своим серпом, лезвие которого все еще светилось слабым отблеском от техники Острого Лезвия.

Сталь легко входила в холодеющую плоть, рассекая кожу, мышцы и кости. Липкая, черная как смоль кровь медленно сочилась из разреза, образуя лужу на земле.

Я копался во внутренностях, раздвигая склизкие органы непонятного назначения, но не понимал, что именно ищу. Печень? Сердце? Мозг? Ничто не излучало того концентрированного, давящего безумия, что я так явно чувствовал по ту сторону ворот.

— Ты ищешь не там, — раздался спокойный, ровный голос Арны. — Ищи под шеей.

Я на мгновение замер, оценивая ее взглядом. Смысла врать ей не было, и игнорировать потенциально ценную подсказку было глупо. Молча, я последовал ее совету.

Вновь вонзив серп, я рассковырял место между кадыком и стыком ключиц, просунул пальцы в липкую, все еще сохраняющую остаточное тепло рану и быстро нащупал то, что искал — небольшой, не более горошины, твердый шарик, будто вмурованный в плоть.

Вскоре он оказался у меня на ладони — мутно-серый, с хаотичными перламутровыми разводами, пульсирующий слабым, но отчетливым внутренним светом.

И от него исходила та самая, до боли знакомая, энергия. Пестрая, хаотичная, неукротимая Аркана Шута. Но она была нестабильной, утекающей — я буквально чувствовал кожей, как мощь по каплям растворяется в воздухе, словно дым от тлеющей листвы.

«Беги, ешь, пока дирижабль не улетел! Ха-ха-ха! Проглоти безумие, пока оно само не проглотило тебя! Шутка, которая ждет не дождется, когда ее сыграют!»

«Упущенная возможность может показаться несущественной поначалу, но в перспективе она способна испорить жизнь».

Раздумывать было некогда. Каждая секунда промедления стоила драгоценной силы. Я быстрого, почти грубо, протер шарик о менее запачканный кровью участок штанов, счищая крупные капли черной слизи, а затем, не дав себе ни мгновения на сомнения или брезгливость, забросил его в рот.

На языке он был гладким и холодным, как речной камень. С сильным, рефлекторным глотком я протолкнул его в горло. Услышал, как поморщилась Арна. Он прошел по пищеводу, оставляя после себя странное, холодящее и слегка щекочущее ощущение, и скрылся в темноте желудка, как камень, брошенный в колодец.

Там он почти мгновенно начал растворяться, но это был не физический, а энергетический распад. Он не переваривался, как пища, а скорее рассыпался на миллионы невидимых частиц, каждая из которых была каплей чистой, неистовой, пестрой энергии.

Она впитывалась прямо в стенки желудка, не через кровь, а через саму плоть, разливаясь по энергетическим каналам моего тела жгучим, хаотичным потоком, который неумолимо стремился к своему природному резервуару — Истоку Шута.

Объем энергии был внушительным, огненная, безумная волна, которую я оценил примерно в одну десятую от текущей полной емкости моего Истока. Это был концентрированный выброс силы, сжатый в тот крошечный перламутровый шарик.

Однако процесс поглощения был далек от совершенства. Я чувствовал кожей, как значительная часть этой драгоценной мощи рассеивается, утекает впустую, не находя дороги к Истоку. Она просто испарялась в окружающее пространство, словно вода, проливающаяся сквозь пальцы из дырявого ведра.

Мое тело, не привыкшее к такому прямому, грубому поглощению сырой Арканы, не могло эффективно удержать и усвоить весь предлагаемый объем.

«Ну вот, первый глоток прямого, нефильтрованного безумия! Надеюсь, твой желудок не сведет судорогой от такой изысканной диеты! Приятного аппетита, гурман!»

Я сидел неподвижно, скрестив ноги на холодной земле, полностью сосредоточившись на внутреннем управлении этим бурным потоком. Я представлял себе сеть каналов, ведущих к Истоку, и мысленно направлял энергию по ним, стараясь заткнуть мысленными пробками течи, минимизировать неизбежные потери.

Это был тонкий, изматывающий труд, требующий полной концентрации. Прошло около двух долгих часов, заполненных лишь внутренней борьбой и шипящим шептом рассеивающейся силы, прежде чем энергетический шторм окончательно усвоился и утих.

Когда я наконец открыл глаза, итоговый прирост оказался заметно скромнее того изначального мощного всплеска. Объем Истока Шута увеличился, по моим ощущениям, примерно на шесть-семь процентов. Не бог весть что, но это был реальный, осязаемый прогресс. Путь, который работал. Путь, который не зависел от пилюль или милости Форпоста.

Следующие часов шесть я потратил на пассивное восстановление, давая своим изможденным мышцам и перегруженному разуму передышку после адского напряжения боя и последующей внутренней битвы.

Я сидел и просто дышал, наблюдая, как глубокое, костное изнеможение медленно отступает, сменяясь знакомой тупой усталостью. Запах крови, пыли и гнили заполнял ноздри, становясь фоном для моих мыслей.

Наконец, я поднялся на ноги. Тело по-прежнему ныло, в мышцах ощущалась тяжелая, приятная усталость, но это уже не имело никакого значения. Я развернулся и с тем же каменным, безразличным выражением лица направился обратно к зияющим, ржавым воротам парка.

Одна тварь дала шесть процентов. Мне нужно было куда больше. И я был готов выцеживать силу из этого места по капле, пока не высушу его досуха.

Арна, все это время сидевшая в нескольких метрах от меня и наблюдавшая за процессом с невозмутимым спокойствием, не произнеся ни слова, тоже бесшумно встала.

Она не спрашивала о результате, не предлагала помощи или совета. Она просто последовала за мной на почтительном расстоянии, ее легкие шаги сливались с моими более тяжелыми, когда я снова пересекал невидимую границу, где спокойный воздух сгущался, превращаясь в плотный, давящий туман безумия.

Глава 7

Следующие четыре дня слились в единый, непрерывный, кровавый и изматывающий ритуал выживания и охоты. Я стал призраком, тенью, скользящей по самым окраинам этого безумного парка, всегда оставаясь в пределах внешней аллеи.

Моей добычей стали еще девятнадцать маскарадных зверей различных обликов — одни напоминали искаженных медведей, другие — гиен с неестественно выгнутыми спинами.

Каждая схватка была битвой на грани жизни и смерти:; их врожденная скорость, ярость и полное пренебрежение к боли по-прежнему превосходили мои тактические возможности. Я выживал лишь за счет тщательной маскировки с помощью Дыхания Природы, внезапности нападения из засады и безжалостного к себе использования образов — образа Шута, снимающего ограничения, и смертельных меток, дарующих мгновенные всплески силы.

Я вырезал из их еще теплых тел пульсирующие перламутровые ядра, которые Арна называла ядрами Арканы, и поглощал их одно за другим. Каждое ядро давало мощный всплеск энергии, и потери при усвоении оставались значительными — я чувствовал, как драгоценная сила утекает сквозь меня, как сквозь сито.

Однако я не только научился экономнее поглощать Аркану, но и время на усвоение с каждым разом становилось все меньше. И так постоянный, методичный приток сделал свое дело.

К концу четвертого дня, когда я поглотил последнее, девятнадцатое ядро, я ощутил, как Исток Шута внутри меня расширился примерно в два с половиной раза.

Это был колоссальный, почти невероятный прогресс, достигнутый ценой невероятной накопленной усталости и постоянного, давящего на рассудок психического давления, которое лишь отчасти смягчалось успокаивающим присутствием Арны.

За это время я не просто охотился — я изучал структуру и логику этого проклятого места. Парк четко делился на зоны. Внешняя, где я и вел свою охоту, — это опоясывающая центральную часть аллея с полуразрушенными киосками и отдельно стоящими шатрами аттракционов.

«Дом Зеркал», «Комната Смеха» с доносящимся изнутри механическим, заевшим хихиканьем, «Безумные горки», чьи вагонетки намертво заржавели на самом подъеме, создавая зловещий силуэт на фоне вечной ночи. Здесь маскарадные звери бродили в основном поодиночке, реже парами.

Далее следовала внутренняя, центральная зона, обнесенная низким, но невероятно массивным и, казалось, цельным каменным забором. В ее сердце высился колоссальный, похожий на спящую гору, главный шатер цирка, увенчанный потухшими буквами, которые все еще можно было прочесть — «ВЕЛИКИЙ ГУНДАРИН».

Вокруг него ютились меньшие постройки — билетные кассы с разбитыми стеклами, сувенирные лавки, где в витринах застыли в жутких позах куклы-клоуны с нарисованными гримасами ужаса.

Атмосфера там была иной, плотной и агрессивной. Маскарадные звери сновали группами по четыре-пять особей, патрулируя территорию. А еще там были... другие существа.

Я мысленно назвал их зазывалами. Ростом под три метра, с серой, словно каменной кожей, непропорционально длинными, тощими руками, которые они постоянно размахивали, производя захватывающие, будто зазывающие публику движения, и огромными, доходящими до середины груди ртами, постоянно раскрытыми в беззвучном крике.

К моей удаче, они, как и маскарадные звери, не замечали моего присутствия за каменным забором, даже если я стоял в поле их прямого зрения — их внимание было сфокусировано на внутреннем пространстве.

Но самая большая загадка таилась в тех самых шатрах аттракционов во внешней зоне. Их входы не были просто дверями или занавесями. Это были абсолютно черные, светопоглощающие провалы в реальности, барьеры из чистой тьмы.

Заглянуть внутрь снаружи было невозможно — взгляд просто упирался в непроницаемую черноту. Я почти наверняка был уверен, основываясь на логике подобных мест, что внутри скрывались иные, более сильные монстры, а значит, и с более ценными, мощными ядрами.

И вот, на пятый день, стоя перед одним из таких черных, бездонных порталов — входом в «Дом Зеркал» — я впервые за все время ощутил предел своей осторожности. Охота на одиночных зверей давала стабильный прирост, но теперь уже даже он начал казаться мне медленным.

Чтобы двигаться дальше, чтобы приблизиться к своей цели, мне был нужен качественный скачок, прорыв. Но лезть в неизвестность вслепую, без малейшего представления о том, что ждет внутри...

Я медленно, почти неохотно повернулся. Арна сидела на сломанной каменной скамейке в двадцати метрах от меня, наблюдая за моими действиями с привычным, почти отрешенным спокойствием.

Я подошел, остановися перед ней.

— Спасибо, — слова вышли тихими, немного сдавленными. — За эти дни. За то, что прикрывала мой разум вначале. Без этого... было бы значительно тяжелее.

Теперь мое сознание в какой-то мере адаптировалось, и постоянное, давящее присутствие Арканы Шута стало фоновым шумом, раздражающим, как далекий гул, но терпимым. Сегодня она уже и вовсе не вмешивалась, просто находясь рядом, молчаливым наблюдателем.

«О, смотри-ка! Ледышка растаяла и научилась вежливости! Может, сейчас ты еще и букетик цветов ей преподнесешь? Только осторожно, местные цветы, говорят, кусаются!»

«Смирение - одна из величайших добродетелей».

Я мысленно отмахнулся от их комментариев, сосредоточившись на текущем моменте.

— Расскажи, что ты знаешь об этом месте. О этих шатрах, — продолжил я.

Арна не выразила ни удивления, ни торжества от благодарности или вопроса. Она лишь слегка кивнула, будто ждала этого неизбежного момента, и сложила руки на коленях.

— В шатрах обитают другие существа, непохожие на зверей. Их можно условно разделить на три вида. Клоуны — огромные, тучные твари. Неповоротливые, медлительные, но их единственный удар, если он достигнет цели, может размазать по стене даже крепкого Сефера третьей формы. Арлекины — полная им противоположность. Быстрые. Очень быстрые. Они бегают по стенам и потолку, как по полу, их движения почти невозможно отследить. Догнать их, не имея специализированных техник или образов вроде телекинеза, — задача невыполнимая. И, наконец, паяцы. Они слабее физически, но компенсируют это коварством. Они бросаются метательными ножами, опутывают жертву липким, прочным серпантином, который сковывает любое движение, или швыряют под ноги взрывными шутихами, способными оторвать конечность.

Она сделала паузу, давая ему усвоить мрачную информацию, ее глаза внимательно изучали его реакцию.

— Заранее не угадать, кто именно скрывается внутри. Но в маленьком шатре, вроде этого «Дома Кривых Зеркал», скорее всего, будет один обитатель. В большом, например, в «Лабиринте» или на «Американских горках» — может быть до трех, но всегда разных, они никогда не повторяются.

Затем она кивнула в сторону массивного каменного забора, отгораживающего центральную площадь.

— Зазывалы, - о, так я угадал с названием. Забавно. - Их беззвучный вопль может создавать настоящую ударную волну, способную сбить с ног и оглушить. И еще они способны призывать маскарадных зверей, которые обычно не реагируют вопли сородичей. А в главном шатре... — ее голос стал чуть тише, — там есть нечто еще. Нечто большее. Но что именно — я не знаю. Я никогда не заходила так далеко вглубь.

Она посмотрела на меня оценивающе, ее взгляд скользнул по залитой кровью броне, серпу.

— Мой совет, основанный на наблюдении, — продолжай охотиться на зверей. То, что ты можешь систематически убивать их один на один, будучи на второй форме... это ненормально с точки зрения обычной логики Форпоста. У тебя феноменальная, пусть и варварская, эффективность. Используй это, накапливай силу. Но обитатели шатров... — она покачала головой, но в ее глазах не было неуважения, лишь холодная констатация факта, выведенного из анализа его возможностей, — против них тебя, в твоем текущем состоянии, не хватит. Что бы ты ни делал, какие бы трюки ни применял. Они другого уровня.

Я кивнул, сознание подобно губке впитывало каждое произнесенное ею слово, раскладывая информацию по тактическим полочкам. Ее совет был безупречно логичным, взвешенным и исходил из явного, неоспоримого превосходства в опыте и силе.

Но для меня, для моей единственной цели, этот разумный совет был будто бы предложение сдаться, сложить оружие и смириться с медленной смертью духа.

— Спасибо за совет, — сказал я. Мой голос прозвучал ровно, без малейшей тени сарказма или вызова. — Но у меня нет в запасе времени на осторожность. Нет ни единой лишней секунды на то, что не является заведомо смертельным риском. Каждый день, каждый час, что я трачу на медленный, осторожный сбор крох здесь, на окраине, — это день, который безвозвратно отделяет меня от моей цели.

Арна смотрела на меня, и впервые за все дни нашего странного, молчаливого сосуществования ее спокойное, почти отрешенное выражение дрогнуло. В ее глазах, обычно таких ясных, вспыхнуло что-то острое и живое — недоумение, смешанное с нарастающей дозой искреннего раздражения.

— Что... что может быть настолько важным? — ее голос прозвучал жестче, с настоящим, неигровым нажимом, пробивающим броню моей отстраненности. — Что заставляет тебя так безрассудно, сломя голову, лезть на рожон, Ян? Ты действительно готов загнать себя в могилу, в самую настоящую, физическую могилу, ради экономии пары дней?

Холодная, знакомая волна отчуждения поднялась у меня внутри, требуя замкнуться, отгородиться непробиваемой стеной молчания. Но в этот раз, стоя на пороге черного провала, за которым могла ждать настоящая, окончательная смерть, что-то внутри сорвалось с цепи.

Возможно, это была проклятая необходимость хоть один раз, всего один, озвучить это вслух, назвать своих демонов по имени.

— Моя жена, — выдохнул я, и слова понеслись сами, обжигающие горькой правдой и отточенные годами молчаливой агонии. — Ее родители, ставшие мне родными. Мой нерожденный ребенок. Они погибли после бессмысленной и неправомерной Жатвы в Центральной Пустыне. Нас отправили туда по чьей-то злой воле. Они умерли у меня на глазах. Я сжимал пальцами ее руки, обещая, что все будет хорошо, а в следующую секунду кроме этих самых рук от нее не осталось ничего. И я не успокоюсь. Ни на секунду. Ни на мгновение. Пока тот, кто это сделал, кто отдал тот приказ, не будет лежать у моих ног. Мертвый.

«О-го-го! Какие страсти-мордасти! Прямо готовь попкорн и садись в первом ряду! Наш герой наконец-то решился на монолог!»

Я проигнорировал голос, сосредоточившись на лице Арны. Она застыла, будто превратилась в статую.

Ее глаза расширились, отразив внезапно обрушившуюся на нее тяжесть, а затем ее взгляд упал, словно не в силах выдержать этот груз. Она сглотнула, и когда снова заговорила, ее голос был тихим, приглушенным, лишенным прежней твердости.

— Прости. Я... я не знала. Я не представляла.

«Незнание не освобождает от ответственности», - прогудел Смерть.

«Ой, это-то тут при чем?» - мысленно фыркнул я. несмотря на то, что я только что сказал и воспоминания, которые поднял из глубин памяти, мне захотелось рассмеяться.

Можно ли было это считать безумием?

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, ее пальцы бессознательно сжали край плаща.

— Тогда... тогда позволь мне помочь. По-настоящему. Мы можем войти туда вместе. Двоим будет проще. Я отведу на себя угрозу, а ты нанесешь удар.

Я покачал головой, мое решение было непоколебимым, высеченным из гранита боли и ненависти.

— Нет. Сила, добытая чужими руками, поддержанная чужой спиной, никогда не доведет до цели. Она не будет по-настоящему моей. Она не будет достаточно острой, чтобы пронзить того, кого я должен пронзить. Мне нужно сделать это самому. Выковать себя в этом аду лично.

Я резко отвернулся от нее, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Следующие несколько часов я провел, сидя на корточках у холодной стены шатра, с закрытыми глазами, погруженный в себя.

Я мысленно проигрывал тактики, сценарий за сценарием, против каждого типа монстров. Я представлял их движения, скорость их атак, возможные слабые места, свои ответные действия, используя образ Шута для рывков и образ Смерти для решающих ударов.

Наконец, я поднялся. Мои мышцы больше не ныли, они были наполнены холодной, статичной энергией ожидания. Мой разум был чист, остр и пуст, как отполированное лезвие моего серпа.

Я не посмотрел на Арну, не произнес ни слова на прощание. Я просто сделал последний, глубокий вдох знакомого, отравленного безумием воздуха парка, ощутив его металлический привкус на языке, и шагнул во тьму.

Чернота входа не была твердой преградой. Она обняла меня, как густой, вязкий и неестественно теплый туман, на мгновение поглотив все звуки и ощущения, а затем так же внезапно расступилась, вытолкнув мое тело вперед с легким толчком.

Я оказался в небольшом круглом предбаннике с низким, давящим потолком, от которого в радиальных направлениях расходилось несколько арок, завешанных черными, шелковистыми портьерами.

Свет исходил не от ламп, а от самих стен — тусклый, мерцающий, как от гаснущих углей, его источником были бесчисленные зеркала, висевшие криво и асимметрично в причудливых рамах.

Я тут же замер, мгновенно окинув взглядом пространство, но предбанник был пуст. Активировал Дыхание Природы, растворяя свой энергетический след в этом всепоглощающем хаосе. Здесь я должен был стать невидимым, призраком без прошлого и будущего.

«Добро пожаловать домой, дорогой! Наконец-то место, где твое лицо на стене не будет выглядеть инородным элементом!»

- Ой, вообще-то это и твое лицо тоже, - фыркнул я.

«Так я-то и не против, в отличие от тебя!» - захихикал Шут.

Я двинулся в ближайший зал, отодвинув тяжелую портьеру. Зеркала здесь были разными — выпуклыми, искажающими пропорции до карикатурности, вогнутыми, вытягивающими пространство в туннели, треснутыми, множащими отражения в хаотичных осколках, некоторые были заляпаны бурыми, подсохшими пятнами, напоминающими брызги крови.

Но они отражали не просто искаженную физическую форму. Они показывали меня. Другого. Того, кто сломался в Пустыне и умер вместе со своей семьей. Того, кто присоединился к охотникам за головами, став таким же хищником. Того, кто стал безмолвным, послушным слугой Форпоста, склонившим голову перед системой.

Они показывали сцены, вырванные из самых темных уголков моей души: я, стоящий над бездыханным телом Эрта, я, с покорностью принимающий пилюли из рук Аларика, я, тонущий по колено в реке крови незнакомцев, чьих лиц я даже не помнил.

Это не было предсказанием будущего. Это был намеренный, выверенный и жестокий психологический прессинг, направленный на подрыв воли.

Я заставил себя дышать ровно, игнорируя навязчивые видения, и проходил зал за залом, мои ноги ступали бесшумно по пыльному полу, серп был зажат в руке, готовый к мгновенному удару. Все мое существо сосредоточилось на звуках, прорывающихся сквозь общий гул.

И вскоре я различил его. Сначала тихое, почти музыкальное, но оттого не менее жуткое хихиканье, доносящееся то слева, из-за угла, то справа, будто из самой стены, то сверху, из-под купола шатра.

Оно быстро приближалось, становясь громче, настойчивее, заполняя собой пространство. Оно не было бессмысленным — в его переливах слышалась четкая, хищная, злая радость охотника, нашедшего свою дичь.

Арлекин.

Он ворвался в зал, где я стоял, не через дверной проем, а сорвавшись прямо с потолка, как огромный, пестро окрашенный паук. Его тело было нечеловечески гибким и тощим, облаченным в лохмотья ядовито-зеленого, лилового и алого цветов. Гладкая белая маска с вечной, застывшей ухмылкой скрывала его лицо.

Время для меня замедлилось. Я мысленно наложил на него Обещание Смерти, ощущая знакомый леденящий прилив силы, заметно больший, чем в случае маскарадных зверей, затопивший мои мышцы, и параллельно обратился к Истоку Шута, направив его образ не на себя, а вовне, на него, объявив шуткой само его зрение, его способность видеть.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Арлекин, находившийся в середине своего грациозного прыжка, дернулся, как от удара током, его маска беспомощно и судорожно повернулась из стороны в сторону.

Он ослеп. В его стремительном движении возникла кратковременная, но критическая дезориентация.

Я рванул вперед, используя всю скорость, дарованную мне двойным усилием Смерти и Шута. Мой серп, описывая короткую дугу, был направлен на его тонкую, уязвимую шею. Расчет был безупречным...

Глава 8

Он среагировал.

Его руки взметнулись с непостижимой, рефлекторной скоростью, которая, казалось, не зависела от зрения. Из его предплечий, с резким, сухим металлическим лязгом, выдвинулись две тонкие, изогнутые, как крылья саранчи, косы.

Они скрестились перед его горлом, блокируя мой удар в последний момент, в сантиметре от цели. Искры, яркие и ослепительные в полумраке зала, посыпались от столкновения закаленной стали.

Он стоял теперь на полу, слепой, его голова все еще беспомощно поворачивалась, но его тело, его конечности, его оружие — они знали, где я нахожусь.

Он ориентировался не на зрение. Он чувствовал воздух, малейшие вибрации пола, сам поток исходящей от меня опасности. Этот бой только начинался, и моя лучшая, моя козырная тактика провалилась в самый первый же миг схватки.

Бой с ослепшим арлекином превратился в изматывающий, затяжной кошмар наяву. Он атаковал бессистемно, но от этого не менее смертосно. Его тонкие косы описывали широкие, размашистые дуги, рассекая затхлый воздух зала с пронзительным, леденящим душу свистом.

Эти слепые атаки было несколько проще предугадать и уклониться, но его скорость и рефлексы по-прежнему превосходили все, с чем я сталкивался до этого.

Он двигался как слепой вихрь, отскакивая от стен, зеркал и потолка с непостижимой ловкостью. Его безумные, нецеленаправленные удары создавали вокруг него непрерывную, смертоносную сферу из стальных лезвий, в которую невозможно было войти, не рискуя быть изрубленным в клочья.

Я метался по залу, пригнувшись, уворачиваясь от ударов, которые оставляли глубокие борозды на зеркальных поверхностях, еще больше искажая и без того чудовищные отражения, множа осколки безумия.

Мои собственные редкие и отчаянные выпады серпом встречали на своем пути лишь мгновенно возводимую стальную стену из его кос. Он не видел меня, но его тело, его инстинкты считывали малейшие колебания воздуха от моего движения, звук моего прерывистого дыхания, почти неслышный скрип подошвы о пыльный каменный пол. Я не мог его достать, не мог пробить его слепую, но абсолютную защиту.

А тем временем я физически ощущал, как два внутренних отсчета в моем сознании неумолимо приближаются к своей роковой черте. Эффект образа Шута, ослепившего арлекина, скоро исчезнет, вернув ему главное чувство и ослепив ярчайшей вспышкой уже меня.

И, что было в тысячу раз страшнее, сила, данная мне Смертью в обмен на Обещание, начинала иссякать, уходить сквозь пальцы, как вода. Песок в этих внутренних часах подходил к концу. Когда последняя песчинка упадет, долг будет взыскан немедленно и без промедления, и я умру здесь, на грязном полу, так и не выполнив клятвы.

«Ну что, великий тактик? Придумал уже гениальный план, как выиграть в этой веселой игре в салочки со смертью? Или просто красиво подождешь, пока твой кредитор в черном придет и заберет свою душу с процентами? Ха-ха-ха!»

«Возможно, есть смысл прекратить сопротивляться и просто принять объятья небытия?»

«Ой, пошли вы оба!»

Отступать было некуда. Путь назад отрезан. Уть более медленная смерть от отката образа или быстрая, кровавая — от когтей арлекина. Или… один шанс. Единственный. Безумный, отчаянный, самоубийственный, построенный на абсолютной, всепоглощающей готовности умереть прямо сейчас.

Я перестал уворачиваться. Вместо этого я замер на долю секунды, оценив траекторию его следующей двойной атаки — одна коса шла по широкой дуге на уровне пояса, намереваясь рассечь меня пополам, вторая, более короткая и резкая, целилась в область шеи и плеча.

Собрав остатки силы в ногах, я сделал короткий, резкий шаг вперед, прямо навстречу несущимся лезвиям.

Боль была мгновенной, ослепляющей и огненной. Острая, как бритва, сталь вошла в мой правый бок чуть выше таза, пронзив мышцы, плоть и задев что-то важное, от чего все внутри содрогнулось.

Вторая коса с глухим, влажным хрустом впилась в левое плечо, раздробив ключицу и застряв в кости. Я сглотнул вырывающийся крик, превратив его в хриплый, сдавленный стон, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы.

Но именно этого я и ждал, на это и рассчитывал — на миг, на одно драгоценное мгновение, его оружие застряло в моей плоти, обездвижив его руки.

Используя последние, уже почти призрачные крохи силы, дарованной Смертью, и дикий выброс адреналина, я рванулся вперед. Моя окровавленная, почти нечувствительная левая рука вцепилась в его костлявое, обтянутое грубой тканью запястье, чтобы использовать как якорь и притянуть свое тело к нему вплотную, в мертвую зону.

Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его гладкая, пустая маска с идиотской ухмылкой уставилась на меня в упор. Мой единственный зрячий глаз, широко раскрытый, пылал холодной, бездушной яростью.

Мой серп, который я все это время, стиснув зубы, удерживал в правой руке, несмотря на боль, описал короткую дугу. Лезвие, усиленное до предела техникой Острого Лезвия и подпитанное остатками моей воли, прошло через его тонкую, почти птичью шею, как по маслу, не встретив ни малейшего сопротивления.

Его голова, все еще в маске, отлетела в сторону и с глухим стуком покатилась по полу, а тело, на мгновение застыв в неестественной позе, рухнуло как подкошенное, потянув за собой косы, которые с противным, сочным звуком вышли из моих ран, причинив новую, пронзительную волну агонии.

Я сам едва устоял на ногах, мир поплыл перед глазами. Боль от страшных ран, свинцовая тяжесть отдачи от использованных образов и накопившаяся усталость накатили одной сокрушительной волной.

Но я не мог, не имел права позволить себе потерять сознание. Я рухнул на колени рядом с безголовым телом, судорожно, почти истерично впился пальцами в кровавую рану на его шее и нащупал, выковырял оттуда маленькое, все еще теплое ядро.

Оно было того же серого перламутра, что и у зверей, но заметно большего размера и пульсировало гораздо более плотной, дикой и концентрированной энергией.

Не глядя, не чувствуя брезгливости, я сунул его в рот, ощутив на языке его странную, гладкую и одновременно шершавую текстуру, и с сильным, рефлекторным глотком протолкнул в горло, чувствуя, как по моему пищеводу скатывается тяжелый, холодный комок силы.

Ядро арлекина распалось внутри меня как настоящий энергетический шквал, сокрушающий все на своем пути. Энергия, дикая, пестрая и необузданная, хлынула в Исток Шута с такой сокрушительной силой, что у меня потемнело в глазах, и я едва не потерял сознание от перегрузки, ощущая, как мои внутренние резервуары растягиваются до предела.

Ее объем был колоссальным — почти впятеро больше, чем давало ядро маскарадного зверя, и усваивалась она с меньшими потерями, будто более чистая и концентрированная. Но помимо этого знакомого, хоть и усиленного потока, я ощутил нечто совершенно новое.

Легкий, едва уловимый, но абсолютно отчетливый толчок, исходящий не от хаотичного Истока Шута, а от Истока Смерти. Он тоже чуть-чуть, почти незаметно, расширился.

Я сидел, прислонившись к стене, истекая кровью из рваных ран в боку и плече, и попытался анализировать это странное ощущение. Это не было прямым поглощением Арканы. Это было нечто иное, более фундаментальное.

Как будто сама близость небытия, мой осознанный риск стать добычей подпитывали его. Моя готовность умереть, моя одержимость смертью как инструментом давали ему силу.

«Отличные новости! Теперь ты можешь качать обе свои игрушки, просто играя в русскую рулетку с монстрами! Что может пойти не так? Рискуешь — получаешь, помираешь — проигрываешь! Простая арифметика!»

Это открытие, каким бы тревожным оно ни было, стало для меня окончательным подтверждением. Мой путь, мой единственно верный путь лежал не через осторожность и накопление, а через боль, риск, самоистребление и постоянное балансирование на лезвии бритвы. Только так я мог расти с той безумной скоростью, которая была мне необходима.

Я потратил несколько долгих, мучительных часов на восстановление, залатывая рваные раны в боку и плече потоками Арканы, поглощенной из ядра, останавливая кровотечение и сшивая разорванные мышцы.

Как только силы вернулись ко мне в достаточной степени, чтобы я мог передвигаться без немедленного падения, я покинул «Дом Кривых Зеркал», оставив за собой осколки разбитых отражений, и направился к другому, более крупному шатру.

Его вход был стилизован под полуразрушенный город, сделанный из крашеного картона и гипса, а внутри, как я предполагал, располагался небольшой лабиринт из миниатюрных, ниже человеческого роста, зданий, между которыми можно было походить и позаглядывать в окошки.

Едва я сделал несколько осторожных шагов вглубь этого игрушечного города, как из-за угла рухнувшего картонного небоскреба, окрашенного в серые тона, показался он. Клоун.

Более двух метров ростом, его тучное, массивное тело колыхалось и перекатывалось при каждом тяжелом шаге, одетое в грязные, пестрые лохмотья, когда-то бывшие костюмом. В его руках был огромный, на вид неподъемный молот с квадратной ударной частью, который он тащил за собой по земле одной рукой, как пушинку.

Его лицо было размалевано в уродливой, асимметричной ухмылке, а маленькие, свиные глазки сияли примитивной, абсолютной яростью. Я не мог сдержать короткую, хриплую усмешку, глядя на это гротескное отражение моего собственного, искаженного шутовского облика.

— Ну здравствуй, собрат, — прошептал я, и мои губы сами собой растянулись в таком же безрассудном, вызывающем оскале, отвечая его немой гримасе.

Я не стал ждать, пока он атакует первым, понимая, что в открытом столкновении у меня нет шансов. Я ринулся вперед, несколько раз подряд используя технику Быстрого Шага, чтобы почти телепортироваться, сменить траекторию и оказаться у него за спины, в слепой зоне.

Мой серп, свистнув в воздухе, обрушился на его толстую, складчатую шею. Но лезвие, всего несколько часов назад с легкостью отрубившее голову проворному арлекину, на этот раз лишь глубоко, с противным, чавкающим звуком, вонзилось в толстый, как броня, слой жира и бугристых мышц, и застряло намертво, не дойдя до позвоночника.

Клоун взревел от чистой, нефильтрованной ярости, звук был подобен скрежету ржавого металла. Он не стал пытаться стряхнуть меня или достать серп, а просто схватил своей лопатообразной, грязной рукой мою ногу, обутую в прочный, но не предназначенный для такого сапог из шкуры двуххвостой лисы.

Его пальцы, толстые и сильные, как тиски, сдавили кожу, мышцы и кости с чудовищной, нечеловеческой силой. Я услышал, как хрустит моя нога, и волна огненной, ослепляющей боли пронзила меня до самого мозга, заставив вскрикнуть.

Он оторвал меня от своей спины, как назойливого клеща, и, не выпуская ноги из хватки, занес для сокрушительного, горизонтального удара своим молотом, намереваясь размазать меня о ближайшую стену игрушечного дома.

Стиснув зубы, я вытянул свободную руку и, сконцентрировавшись, выпустил в его свиное, размалеванное лицо узкую, но яркую струю пламени. Огонь был не очень сильным или продолжительным, но он ослепил и ошеломил тварь на одну, критически важную секунду. Его хватка на моей ноге рефлекторно ослабла.

Я вырвался, едва удерживаясь на одной, дрожащей ноге, и, оттолкнувшись от его жирного, упругого бока, снова, как демон, запрыгнул ему на спину, цепляясь здоровой рукой за его лохматую одежду.

На этот раз я не пытался рубить. Я впился ему в шею, как пиявка, и начал методично, с яростью последнего отчаяния, пилить ее своим серпом, который все еще торчал в ране, игнорируя раздирающую боль в раздробленной ноге и его оглушительный, безумный рев прямо у моего уха.

Плоть, сухожилия и мышцы медленно, с ужасающим, влажным хрустом поддавались лезвию. Его молот беспомощно и яростно бил по земле вокруг, раскалывая миниатюрные здания и вздымая облака крашеной пыли.

Наконец, с последним усилием, лезвие прошло насквозь. Его огромная голова, все еще застывшая в идиотской ухмылке, отвалилась и с глухим стуком покатилась по игрушечной мостовой, оставляя за собой кровавый след.

И снова ядро Арканы. И снова небольшое расширение Истока Смерти. И снова минимальное восстановление. И снова в бой.

###

Следующие дни и недели полностью потеряли всякое понятие о линейном времени, слившись в единый, бесконечный и замкнутый круг личного ада, вращающийся вокруг трех осей: бой, поглощение, восстановление.

Бой — яростный, кровавый, на грани жизни и смерти.

Поглощение — мучительное впитывание энергии, растягивающее мои внутренние резервуары до хруста.

Восстановление — короткие, прерывистые периоды сидения в темном углу зачищенного шатра, когда я, стиснув зубы, зашивал свои раны потоками Арканы и готовился к следующему витку этого безумия.

Я перестал понимать ход времени, вечная ночь «Адского Цирка» это отлично способствовала, существовал лишь в промежутках между схватками, мое сознание сузилось до тактических расчетов и животного инстинкта выживания.

Мое тело стало живой, дышащей картой всех перенесенных ран. Старые, побелевшие шрамы от когтей маскарадных зверей пересекались свежими, розовыми рубцами от кос арлекинов, рваными следами от схваток с клоунами и следами ожогов и мелких порезов от встреч с паяцами, образуя причудливый, ужасающий узор на моей неестественно бледной, почти фарфоровой коже.

Броня из шкур двуххвостых лис, недавно бывшая моей гордостью и основной защитой, теперь висела на мне окровавленными лохмотьями, едва прикрывая тело, пропитанная слоями засохшей и свежей крови — и чужой, и моей собственной.

Я перестал обращать на это внимание. Ткань и кожа были всего лишь временной, бренной оберткой, расходным материалом для той абсолютной силы, которую я методично, по крупице, копил внутри.

И сила эта неумолимо росла. После того как объем Истока Шута увеличился примерно в десять раз по сравнению с изначальным, тем, что был у меня на момент достижения второй формы, я ощутил знакомое, непреодолимое внутреннее сопротивление, словно я уперся в невидимый, но абсолютный потолок.

Малая завершенность. Исток был полон до краев и отказывался расширяться дальше, как бы я ни старался. Применение к нему образа, как я сделал когда-то в первой форме, никак не сработало.

Но это не остановило и не даже замедлило меня. Теперь вся поглощаемая из ядер энергия Шута уходила не на увеличение объема, а на расширение энергетического канала, по которому в Исток поступала Аркана из окружающего мира, чтобы восстанавливать потраченные резервы.

И я ясно чувствовал, что этот процесс потребует в разы, если не на порядки, больше энергии, чем само наполнение Истока до предела. Это была работа на износ, но каждая капля поглощенной Арканы, каждая новая порция безумия неумолимо приближала меня к заветной большой завершенности.

Параллельно, без каких-либо сознательных усилий или направленной воли с моей стороны, медленно, но верно рос и Исток Смерти. Каждое сражение на самой грани гибели, каждая полученная почти смертельная рана, которую я преодолевал, каждый раз, когда я с холодной яростью смотрел в пустые глаза своей возможной гибели, чтобы вырвать у нее победу ценою собственной плоти, — все это тонкими, невидимыми нитями подпитывало его.

Он расширялся значительно медленнее, чем Исток Шута, но неуклонно и безостановочно, будто сама тень моих рискованных действий, отбрасываемая вглубь моего существа, отливалась в нем дополнительной мощью и емкостью.

Мой черный серп тоже претерпевал изменения. И без того острый, теперь даже без Острого Лезвия он рассекал камни как воду и мог пробить плоть клоунов без особых проблем. А еще от него стал исходить едва уловимый, но постоянный холод, будто из могилы.

И мое собственное тело… постоянные травмы, переломы, разрывы, а также повторяющийся стресс от отмены пределов образом Шута и последующее вынужденное, стремительное восстановление за счет поглощаемой чужеродной Арканы меняли его на фундаментальном уровне.

Оно постепенно становилось более прочным, плотным, выносливым, словно меня ковали в плавильном тигле этого проклятого места. При этом, однако, я не стал крупнее, наоборот, усох, наверное, килограммов до пятидесяти пяти, скорее всего из-за того, что ничего не ел, подпитываясь исключительно Арканой.

Изматывающие откаты от использования образа Шута, прежде выбивавшие меня из колеи на долгие часы, теперь переносились легче. Восстановление после боев, хоть и не переставало быть мучительным, шло заметно быстрее, и еще быстрее потому, что расширение канала связи к Истоку Шута позволило заметно ускорить восстановление энергии после боев.

Одержимость стала моим единственным компасом в этом бесконечном кошмаре. Вскоре, с холодной, безрадостной яростью, я осознал, что одиночные обитатели шатров больше не представляли для меня смертельной угрозы.

Возросшая мощь Истока Шута, мое тело, ставшее прочнее и выносливее, и тактика, отточенная в десятках смертельных схваток, делали эти бои предсказуемыми. Слишком предсказуемыми.

Я выходил из них с новыми шрамами и ранами, но получал их теперь скорее для того, чтобы расширить еще хоть немного Исток Смерти, без того животрепещущего ужаса на самой грани, того леденящего душу риска, который один лишь и питал мой истинный рост.

«Скучно стало, да? Рутина заела? Один клоун на завтрак, один арлекин на обед… Может, пора добавить в рацион перчику? Устроить себе праздничный банкет!»

— Возможно, правда стоит… — пробормотал я.

Глава 9

Перчику я добавил, выбрав следующий шатр, где, по словам Арны, обитала не одна, а пара существ. Это оказался огромный зал с огромной, застывшей каруселью, уставленной вместо лошадей обугленными трупами марионеток с нарисованными улыбками.

Моими противниками стали паяц и арлекин.

Это был настоящий ад на земле. Пока я уворачивался от липкого, вязкого серпантина, опутывавшего ноги, и взрывных шутих, разбрасываемых паяцом с хихиканьем, арлекин атаковал с потолка и стен, его тонкие косы выписывали в воздухе смертельные, непредсказуемые узоры.

Я физически не успевал реагировать на обе угрозы одновременно. Одна из кос, проскользнув сквозь мою защиту, пронзила мой бок, вторая — бедро.

Теплая кровь хлынула по ноге, я стремительно терял силы, мир начал плыть перед глазами. Спасение пришло в тот момент хаоса, который я сам же и создал.

Ценой глубокой, резаной раны на предплечье, которую я получил, преднамеренно подставив его под удар, я все же смог дотянуться до паяца и своим серпом, уже до краев насыщенным холодной Арканой Смерти, пронзил его тонкое, птичье горло.

В тот самый миг, когда его «душа» ворвалась в меня, даруя секундный, но мощнейший катарсис, взрывную волну чистой силы, я немедленно, не давая этому импульсу угаснуть, наложил новое Обещание Смерти на арлекина.

Один энергетический эффект наложился на другой, умножив мою скорость и силу.

Я рванул вперед, сквозь огненную пелену боли, сквозь свинцовую усталость, сквозь звенящий в ушах шум. Мой серп, ведомый этой двойной (тройной, с учетом Шута) силой, нашел шею арлекина.

Но победа не была чистой. Тело паяца успело выпустить перед смертью последний, предсмертный сноп взрывных шутих прямо у своих ног. Я оказался в эпицентре миниатюрного огненного шторма.

Огненный шквал опалил мне половину тела, спалив остатки брони и одежды, а один острый осколок, пробив брюшную стенку, вышел сзади, оставив зияющую, кровоточащую дыру.

Я выполз из того шатра на четвереньках, оставляя за собой широкий, прерывистый кровавый след, с телом, больше похожим на обугленное полено с ужасающей дырой в животе, через которую были видны поврежденные внутренности.

Восстановление заняло целые сутки. Я сидел, прислонившись к холодной каменной стене уже за пределами парка, и чувствовал, как Аркана медленно латает разорванную плоть, сращивает сломанные кости, наращивает новую, розовую кожу на обгоревших до мышечного слоя участках.

Это был агонизирующий, невыносимо зудящий процесс, но на выходе из него я был еще крепче, еще более пропитан силой, еще ближе к тому, чтобы перестать быть просто человеком.

Исток Смерти, подпитанный этим новым, отчаянным танцем на самом краю пропасти, вырос процентов на двадцать за раз, его чернота стала еще гуще и бездоннее. Большая завершенность Истока Шута, благодаря чудовищному объему поглощенной энергии от трех сильных существ, достигла, по моим внутренним ощущениям, примерно сорока процентов.

И это достижение открыло новую, пугающую грань моих возможностей: теперь, используя образы Шута, я мог вкладывать в них не только внутреннюю Аркану из Истока, но и черпать ее напрямую из насыщенной, безумной атмосферы парка, делая их стабильнее, мощнее и немного менее затратными для меня лично.

Но через какое-то время мне стало «скучно» и с парой противников. Риск снова стал управляемым. Предсказуемым. Мне требовался настоящий, абсолютный вызов, который снова поставил бы меня на грань небытия.

Я вошел в «Лабиринт», один из самых больших шатров внешнего кольца.

Его стены из живой, шепчущей на забытом языке изгороди мгновенно поглотили меня, скрыв от мира. И здесь, в этом бесконечном лабиринте, я нашел их.

Троих. Клоуна, арлекина и паяца. Они патрулировали разные участки, но сложная, запутанная структура лабиринта позволяла мне дробить их силы. Я выманил проворного арлекина в узкий тупик, где его скорость и акробатика означали очень мало, и зарубил его после короткой, но яростной схватки.

Затем, используя технику Быстрых Шагов и стремительно растущее знание коридоров, я разделил оставшихся. Сначала паяц, закиданный обратно его же собственными взрывными шутихами, которые я отбивал плоской частью серпа за секунду до взрыва.

Затем медлительный, но могучий клоун, которого я дезориентировал бегом по лабиринту, прежде чем добить, спрыгнув на него с живой изгороди и вонзив серп в череп.

И вот я стоял над тремя остывающими трупами, истекая кровью из множества ран, с переломанными ребрами и вывихнутым плечом, но чувствуя лишь ледяное, безэмоциональное удовлетворение.

Нужно было продолжать. Нужно было наращивать темп. Нужно было совершить еще несколько рейдов в большие шатры, а потом попытаться совершить вылазку во внутреннюю часть парка, к главному куполу.

Да. Точно.

Ощущение растущей, неукротимой мощи было опьяняющим, как крепкий, дурманящий наркотик. Оно пульсировало в каждой капле крови, наполняло каждый мускул, шептало на ухо древним, хаотичным голосом, что я непобедим, что я — буря, сметающая все на своем пути.

Я все еще действовал с фокусировкой и точностью голодного хищника, каждый удар серпа был точен, каждое движение выверено многодневной практикой.

Но та расчетливая, холодная осторожность, что вела меня в первые дни в этом аду, бесследно испарилась, выжженная пламенем бесконечного, яростного роста. Я больше не взвешивал риски — я бросался на них очертя голову, как в объятия старого, давно ожидаемого друга.

Временные промежутки между вылазками сократились до физиологического минимума, ровно до того момента, когда тело переставало истекать кровью и кости хоть как-то срастались, позволяя снова двигаться.

Я больше не медитировал, не анализировал слабые места противников. Я просто шел и убивал. Эти монстры, восстанавливающиеся за сутки, были моей бесконечной, самообновляющейся батареей, и я жаждал подзаряжаться от них снова и снова, высасывая силу из их ядер.

И вот я в очередном шатре — огромном, пыльном помещении, напоминавшем гигантский склад театральных декораций, заваленном деревянными ящиками, бутафорскими скалами из папье-маше и свисающими с темного потолка толстыми тросами.

На этот раз я наткнулся на них не поодиночке, а сразу на всех троих, собравшихся вместе. Клоун, его массивный молот уже свистел в воздухе, рассекая пыльные столбы света. Арлекин, мелькающий как тень в верхних ярусах декораций. И паяц, чьи длинные, костлявые пальцы уже щелкали, рождая из ничего липкие, блестящие ленты серпантина.

Я использовал все без остатка. Каждую технику, каждую уловку, каждый образ.

Серп отразил сноп метательных ножей, посланных паяцем из-за укрытия, но липкий серпантин все же успел опутал мою левую ногу до колена. Я потерял равновесие и рухнул на колено, и в этот самый момент молот клоуна, описав широкую дугу, обрушился мне на спину.

Я услышал, как с сухим хрустом ломаются ребра, и почувствовал, как острые осколки костей впиваются во что-то мягкое и важное внутри. Я закричал, но крик превратился в хриплый, бессильный выдох, полный крови.

Отчаянным, судорожным усилием я, все еще опутанный липкими нитями, рванулся вперед и вонзил свой серп в обнаженное горло паяцу, который подбежал, чтобы добить меня.

Катарсис от его смерти, волна чужой жизни, влилась в меня, но это была лишь капля в огненном море моих собственных смертельных ран. Я был разбит, уничтожен.

Клоун, рыча от ярости, уже заносил свой молот для последнего, сокрушительного удара, арлекин приближался сбоку, его косы готовились выписать финальный, смертельный штрих.

Я смотрел на надвигающуюся, неизбежную смерть со странным, почти неестественным спокойствием. Я сделал все, что мог. Я проиграл. В мыслях не было страха, лишь ледяная пустота и сожаление о несвершенном.

— Довольно!

Арна. Она ринулась в бой с грацией и скоростью, которые были недоступны мне. Ее движения были изящны, но в то же время безжалостно эффективны.

Все заняло несколько секунд. Оглушительный грохот боя сменился давящей, абсолютной тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием горящего арлекина.

Я стоял на коленях, пытаясь дышать через невыносимую, разлитую по всему телу боль, и смотрел на нее затуманенным взглядом. Она повернулась ко мне, ее дыхание было чуть учащенным, на лбу под прядями выступили мелкие капельки пота.

— Ян…

Я хотел что-то сказать. Возможно, пробормотать благодарность за спасение. Или зарычать, чтобы она ушла и не видела меня в таком состоянии.

Но тьма, которую я так долго сдерживал силой воли, наконец накрыла меня с головой. Сознание погасло, как перегоревшая лампочка, не оставив после себя ни мысли, ни ощущения, и я тяжело рухнул лицом на липкий, окровавленный пол.

###

Сознание вернулось ко мне медленно и неохотно, как сквозь толщу вязкой, мутной воды. Первым осмысленным ощущением была непривычная мягкость под спиной — не холодный камень, не пыльная земля и не жесткие доски нар в бараке, а настоящая, пружинящая кровать.

Воздух, которым я дышал, пах не пылью и гнилью, а чем-то чистым, почти стерильным, с легким, едва уловимым оттенком сушеных трав. Я заставил себя открыть свой единственный глаз.

Потолок над головой был ровным, белым. Свет исходил от встроенного в стену полированного кристалла, дававшего ровный, спокойный, почти живой свет.

Я лежал без своей запачканной кровью рубахи и без истрёпанной, превратившейся в лохмотья безрукавки из шкур двуххвостых лис. Мою грудь, живот и часть спины туго, с профессиональным натягом, обматывали чистые, белые бинты, сквозь которые в нескольких местах проступали слабые, желтоватые следы сукровицы.

Под повязками я чувствовал глубокую, ноющую, разлитую боль в тех местах, где молот клоуна раздробил мне ребра, и острые, локальные покалывания от других, менее серьезных, но многочисленных ран.

Я резко, по привычке, попытался приподняться, опираясь на локти, но мое тело ответило пронзительной, жгучей болью в грудной клетке, заставившей меня глухо выдохнуть и замереть.

— Не торопись, — раздался спокойный, узнаваемый голос Арны. — Кости срослись, благодаря работе Сефера Суда, но мышцы и связки еще не восстановились как следует. Резкие движения только порвут свежие швы и усугубят состояние. Лежи.

Я медленно повернул голову на подушке. Она сидела на простом деревянном стуле у массивного рабочего стола, заваленного свитками, флаконами и странными кристаллическими инструментами, напоминавшими хирургические.

Комната, в которой я находился, была относительно небольшой, но выглядела просторной, с мягким ковром на полу, парой заставленных книгами полок и даже небольшим, но крепким шкафом для одежды. Не роскошь, но несравнимо больше уюта и обустроенности, чем в моей голой, функциональной каморке.

— Что произошло? — мой голос прозвучал низко и хрипло, будто меня душили. Я опустился обратно на подушку, но не потому, что послушался ее совета, а чтобы оценить остаток сил и понять ситуацию.

— Ты потерял сознание от критической потери крови и болевого шока прямо в шатре, — ответила Арна, откладывая в сторону один из свитков. — Я добила оставшихся двух тварей и вытащила тебя из разлома. Потом нашла одного из Сеферов Суда. Он исцелил тебя, потратив на это несколько часов и изрядное количество сил, но предупредил, что раны были слишком тяжелыми, на грани совместимого с жизнью. Тебе сейчас нужен не героизм, а покой. Несколько дней, как минимум. Лучше — неделя.

«Слышишь? Врач прописал постельный режим! Может, наконец, устроим себе небольшой отпуск? С книжкой, чайком и теплым пледом? Как насчет того, чтобы просто полежать и не умирать пару деньков? Невиданная роскошь!»

— Это роскошь не для меня… — прошептал я.

— Что? — переспросила Арна.

— Ничего, — отмахнулся я.

Мысль о нескольких днях, а тем более неделе, полного бездействия вызвала во мне волну почти физической тошноты и яростного неприятия. Каждый потерянный день — это невосполнимая потеря темпа, это упущенная сила, это лишний день, который отделял меня от цели.

— У меня нет на это времени, — я снова, уже более осторожно, но с той же решимостью, попытался сесть, медленно перекатываясь на бок и преодолевая протестующую боль в каждой мышце.

Поставил босые ноги на прохладный, мягкий ворс ковра и с усилием поднялся во весь рост, чувствуя, как все мое тело ноет и гудит в унисон. Я был слаб, как новорожденный котенок, и это осознание бесило меня сильнее любой физической боли.

— Спасибо, — сказал я, глядя прямо на нее. Слова снова дались с трудом, царапая горло, но на этот раз они были абсолютно искренними. — За помощь там. И за это. Но мне нужно возвращаться. Сейчас.

Я сделал первый, неуверенный шаг к двери, мысленно уже составляя список того, что мне нужно сделать: найти свою порванную броню, починить или заменить ее, проверить и наточить серп, пополнить запасы…

— Ян, — голос Арны остановил меня на месте. Он звучал не как упрек или просьба, а как спокойная констатация непреложного и неумолимого факта. — Ты не сможешь вернуться в «Адский Цирк». Даже если бы ты был в идеальной форме. Правила разломов в данном случае категоричны. Для тебя «Адский Цирк» не откроется еще сорок два дня.

Я замер на полпути к двери, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В висках застучала кровь. Почти полтора месяца. Сорок два дня, выброшенных на ветер.

Ярость поднялась во мне мгновенно, горячая, густая и слепая, как расплавленная лава, вырывающаяся на поверхность. Но ее направление было абсолютно четким — не на Арну, сидящую напротив с невозмутимым, но внимательным выражением лица.

Она действовала из тех самых «лучших побуждений», о которых я давно забыл, она спасла мне жизнь, хоть я и не просил ее об этом и даже, в глубине души, считал такую помощь помехой. Нет, вся ярость была направлена строго внутрь.

На мою собственную, вопиющую слабость. На ту бездонную пропасть, что все еще зияла между мной сегодняшним и той настоящей, абсолютной силой, которая была способна сокрушить того, кто отнял у меня все.

Я оказался недостаточно силен, недостаточно быстр, недостаточно умен и безжалостен, чтобы справиться с даже с теми тремя монстрами, что для моего главного врага наверняка были не страшнее мошек, и эта неудача была горше любой физической боли.

Я уставился в стену позади нее, мысленно лихорадочно прокручивая возможные варианты, и каждый из них оказывался тупиковым. Охота в других, доступных мне разломах? Но мне нужны были ядра Арканы Шута, а их больше нигде было не достать. Покупать пилюли с Арканой Шута через Фопост? Для меня они будут стоить на порядок дороже, чем для остальных, и понадобятся сотни тысяч, если не миллионы монет, чтобы хоть как-то сдвинуться с мертвой точки.

Я был в ловушке. В прочной, надежной клетке, сплетенной из моей собственной несостоятельности и безликих правил Форпоста. Целых полтора месяца вынужденного простоя и топтания на месте, в то время как ярость и жажда мести горели во мне, как раскаленный, неостывающий шлак, не находящий выхода.

«Отличная новость! Целый месяц каникул! Можно выучить новый язык, например, язык цветов или вязания крючком! Или просто лежать и смотреть, как растет штукатурка на потолке!»

— Да заткнись ты, черт! — я с силой, до боли, сжал кулаки, и резкая, пронзительная боль в едва сросшихся костяшках и ребрах наглядно напомнила о первопричине этого провала, о той цене, которую я заплатил за свою самоуверенность.

И снова, как и тогда у входа в парк развлечений, я ощутил это. Мягкое, но настойчивое, невесомое прикосновение к самому полотну моего разума. Оно не стирало ярость, не гасило ее — это было бы невозможно.

Оно просто окутывало бушующее пламя, как прохладная, влажная ткань, снижая разрушительный накал, давая моему сознанию возможность снова дышать и функционировать. Бешеный, хаотичный поток самоуничижительных мыслей замедлился, и я снова смог думать, анализировать, а не просто слепо чувствовать.

Я перевел взгляд на Арну. Она снова, ценой собственных сил, использовала свой образ, чтобы вернуть мне контроль над самим собой. Я глубоко, медленно вдохнул, чувствуя, как прохладный воздух наполняет легкие, и так же медленно выдохнул, ощущая, как каменное напряжение в плечах и шее немного ослабевает.

Гнев никуда не делся, но теперь он был холодным, тяжелым и целенаправленным, как отточенный клинок, а не ослепляющим, всепоглощающим пожаром.

— Есть выход. Один, очень специфический, — сказала она, ее голос сохранял внешнее спокойствие, но в его глубине слышалась отчетливая стальная воля. — У каждого Сефера, достигшего третьей формы, в Форпосте есть одно исключительное право: даровать одному, и только одному, Сеферу второй формы те же привилегии, что есть у него. Это включает право свободного выхода в город через главные ворота. Там ты, возможно, сможешь найти пилюли с Арканой Шута по человеческой, а не грабительской цене, если проявишь достаточно настойчивости и осмотрительности. И еще, что, возможно, важнее… это право подняться на пятый этаж главной башни.

Я недоуменно поднял бровь. За поднятием силы и поисками путей для поднятия силы я совершенно забыл поинтересоваться какими-то внутренними правилами Форпоста. Так что слова про пятый этаж ничего мне не говорили.

— Там находятся личные апартаменты и тренировочные залы Сеферов четвертой формы и выше, — пояснила Арна. — К некоторым из них можно обратиться напрямую. Предложить свои уникальные умения в обмен на персональное обучение, редкие техники или специфические ресурсы. Или просто попросить о чем-то, если у тебя есть чем заинтересовать их — информацией, услугой или чем-то еще.

Она сделала паузу, давая мне осознать весь масштаб и вес открывающихся возможностей. Не скажу, чтобы меня как-то взволновала перспектива стать протеже Сефера четвертой формы, возможно, я просто пока не понял, что к чему, но в город выйти было бы действительно очень неплохо.

— Я готова использовать это свое право именно на тебе, Ян. Но при двух условиях. Первое: ты перестанешь наотрез, с порога, отказываться от любой моей помощи. Я не буду вмешиваться в каждый твой самостоятельный шаг и не стану диктовать тебе, как жить, но когда я предлагаю совет, основанный на опыте, или протягиваю руку в момент реальной опасности — ты хотя бы выслушаешь и взвесишь это, прежде чем отвергать. Второе: ты присоединишься к моему постоянному отряду и будешь ходить с нами в рейды. Мы регулярно отправляемся в разломы, которые по уровню сложности, опасности, но и награде тоже значительно превосходят те, что доступны одиночкам или случайным группам. Так что это выгодно и тебе тоже.

Ее предложение повисло в воздухе. Но щедрость и доверие, которые она предлагала, были столь велики, что мгновенно вызвали во мне волну глубочайшего подозрения.

— Почему? — вырвалось у меня. — Почему ты так настойчиво хочешь мне помочь? Что тебе с этого? Какую выгоду ты преследуешь?

Арна улыбнулась, но в ее улыбке, тронувшей уголки губ, не было ни капли лукавства или скрытого умысла, лишь та же усталая ясность.

— Человеку, даже такому как мы, не всегда требуется сложная, корыстная причина, чтобы просто помочь другому, Ян. Но если тебе, как я вижу, необходима конкретная и осязаемая причина, чтобы мне поверить… — она слегка, почти по-деловому, наклонила голову. — Я за все свое время в Форпосте никогда не видела никого на второй форме, кто был бы так неестественно силен. Может быть дело в Аркане Шута, может быть еще в чем-то — я не знаю и не стану выяснять, если ты не хочешь говорить. Право твое. Это во-первых. А во-вторыз, я вижу, как ты… безжалостно целеустремлен. Я уже могу представить, кем ты станешь, когда достигнешь третьей, а затем, возможно, и четвертой формы. И я предпочту предложить союз и дружбу сейчас, пока ты еще не ушел так далеко вперед, что будешь смотреть на меня, как на отставшую помеху.

«Ого! Настоящее предложение о вступлении в клуб избранных! И всего-то надо — продать свою драгоценную независимость, стать ручным зверьком и играть в командные игры! До смешного просто!»

«Одиночество — это сила, но также и уязвимость. Продуманный альянс может стать эффективным инструментом для достижения конечной цели».

Я молчал, думая.

Дружба? Это слово сейчас казалось мне настолько чужим и архаичным, что потеряло всякий смысл. Даже если она была искренна в своей дружбе, я бы ни за что не принял это за чистую монету.

Но ее расчет, ее прагматизм были кристально ясны и понятны. Она делала дальновидную ставку на мой будущий рост и потенциальную мощь. Однако ее условия…

Принимать помощь? Доверять спину? Работать в команде, подчиняясь общим правилам? Это шло вразрез с тем, как я представлял себе свой путь. Но альтернатива — целый месяц вынужденного застоя, к тому же Смерть был прав. В грамотной команде можно было сделать куда больше, чем в одиночку.

— Ладно, — наконец произнес я. Это короткое слово далось мне с огромным трудом, будто я выплевывал из горла острый, застрявший там камень. — Я согласен на твои условия.

Глава 10

Мы покинули уютную, пахнущую травами комнату Арны и снова окунулись в знакомые, безликие коридоры Форпоста, направляясь в административное крыло. Я шагал чуть позади, все еще ощущая неприятную слабость в переутомленных мышцах и глубокую, ноющую боль в ребрах при каждом более резком движении или глубоком вдохе.

Тот самый клерк, что давал мне совет насчет информационного бюро и в целом уже не раз помогал, сидел за своим потертым столом. Когда мы подошли, он поднял на нас слегка замыленный взгляд. Арна шагнула вперед.

— Я намерена использовать свое исключительное право на повышение статуса для этого Сефера, — сказала она, ее голос был ровным и деловым, без эмоций. Она коротко кивнула в мою сторону.

Клерк медленно, будто бы нехотя, кивнул в ответ, его глаза скользнули по мне, задержавшись на моем бледном, изуродованном шрамами лице. В них я заметил сочувствие и недовольство. Он молча достал из-под стола небольшой, отполированный до блеска кристаллический прибор, напоминающий печать с сложной гравировкой.

— Жетон, — коротко бросил он мне.

Я достал свой жетон Неофита, ощущая холод металла, и протянул ему. Ту же процедуру повторила Арна. Он приложил кристаллический прибор к поверхности сначала ее, а потом моего жетона.

Раздался короткий, сухой щелчок, и на гладком металле вокруг цифры «2» вспыхнула и тут же погасла, вплавившись в структуру, тонкая, но отчетливая серебристая кайма.

— Готово. Статус обновлен. Все привилегии действуют шесть месяцев, начиная с этого момента, — клерк механическим жестом вернул жетон мне.

«Поздравляем с повышением! Теперь ты не просто бродячий клоун, а бродячий клоун с официальным пропуском в высшее общество! Надеюсь, ты оценишь по достоинству эту сомнительную честь и не устроишь цирковое представление на приеме у командования!»

— Благодарю, — сухо сказала Арна клерку и повернулась ко мне. — Пока ты не восстановился полностью и не готов к серьезному бою, давай используем это вынужденное затишье с максимальной пользой. Выйдем в город.

Мысль о возможности начать охоту за пилюлями Шута, пусть даже в подпольных лавках, заставила меня коротко кивнуть, отбросив сомнения. Это был разумный, практичный план, и он сулил прогресс, пусть и косвенный.

— Хорошо. Идем.

Мы покинули душную канцелярию и вернулись в главный внутренний двор Форпоста, где, как и всегда, царила знакомая атмосфера напряженного ожидания, прерываемая редкими, но жестокими спорами и тренировочными спаррингами.

Я проигнорировал все это, и последовал за Арной к самому дальнему концу двора, где в монолитной стене зияли массивные, обитые кованым железом ворота. Рядом с ними, а точнее рядом с более узкой калитой для прохода, стоял охранник в полных доспехах с гербом Форпоста, его поза выражала скучающую, но неусыпную бдительность.

Арна, не произнося ни слова, просто показала ему свой жетон с выгравированной цифрой «3». Я, после секундной заминки, сделал то же самое, протянув свой обновленный жетон с серебристой каймой внутри прошлой, семицветной. Охранник бегло, почти не глядя, скользнул по ним взглядом, коротко кивнул и отступил на шаг в сторону, молча пропуская нас.

Арна с легким усилием толкнула тяжелую, дубовую калитку, и мы шагнули за пределы стен Форпоста.

Тут же город обрушился на меня всей своей оглушительной массой — какофонией звуков, калейдоскопом запахов, хаотичным движением множества тел.

Я инстинктивно замер на каменном пороге, мой единственный глаз судорожно пытался охватить и осмыслить это буйство жизни, почти позабытое мной со времен Земли.

— Это Вав Го Рейр, — голос Арны прозвучал рядом, спокойный и ровный, как будто она читала лекцию. — Сам мегаполис называется Рейр. А приставка «Вав Го» означает, что этой территорией управляет ветвь Го из правящего клана Вав.

Город был чудовищно, немыслимо огромен. Бесконечные аркады многоэтажных зданий, некоторые из которых тянулись ввысь на пять, а то и все десять этажей, теснились друг к другу, образуя глубокие каньоны улиц.

Воздух вибрировал от гула десятков тысяч голосов, грохота железных ободов колес по брусчатке, звонков уличных торговцев и какого-то низкого, постоянного промышленного гула, исходящего отовсюду сразу.

Я видел пестрые вывески таверн с выцветшими названиями, темные проемы лавок, открытые мастерские, где звенели молотки — все это было до боли знакомо с одной стороны, но при этом каждое ощущение, каждый звук был чужим, иным и новым.

По широкой мостовой, выложенной гладким, отполированным временем темным камнем, катился непрерывный поток экипажей. Некоторые были небольшими, запряженными парой лошадей, другие — огромными, как довоенные автобусы, и тянули их не кони, а массивные, шестиногие существа с толстой чешуйчатой кожей, которые фыркали в такт шагу клубами белого, горячего пара.

Фонари на чугунных столбах горели теплым, живым, колеблющимся огнем керосиновых или, возможно, газовых ламп, а не холодным, стабильным свечением аркановых кристаллов Форпоста.

Но больше всего меня поразили не здания и не техника, а люди. Резкое, бросающееся в глаза, почти кастовое разделение.

Те, кого Арна позже назвала высшим классом или чистокровными аристократами, — в богатых, сложного кроя одеждах из дорогих тканей, часто в сопровождении молчаливых слуг, неспешно шествовали по приподнятым, идеально чистым тротуарам, отделенным от общей мостовой невысокими бордюрами.

И другие — в простой, часто поношенной и грязной одежде, толклись прямо на проезжей части или жались к обочинам, поспешно уступая дорогу и грохочущим экипажам. Они смотрели преимущественно под ноги, их плечи были ссутулены под невидимым грузом повседневности.

А еще были взгляды, которые бросали на нас. Сначала мимолетные, любопытные, а затем, заметив жетоны, открыто висящие на наших грудях — мой с серебристой каймой и ее с четко выгравированной цифрой «3» — мгновенно меняющиеся.

Глаза широко раскрывались, люди замирали на месте, некоторые почтительно склоняли головы или даже совершали поклоны, поспешно отступая в сторону, освобождая нам путь. Даже богато одетый дворянин с золоченым посохом и высокомерным выражением лица, проходя мимо, встретил мой случайный взгляд и совершил легкий, но абсолютно отчетливый кивок, уступая нам приоритет в движении, хотя мы даже не собирались пересекать его путь.

— Они… они нас боятся? — спросил я, наблюдая, как группа простолюдинов в грубых холщовых рубахах буквально расступается перед нами, как перед носителями чумы, их взгляды полны не страха, но какого-то подобострастного трепета.

— Нет. Не боятся. Скорее, признают и уважают. Или, по крайней мере, тщательно делают вид, что уважают, — ответила Арна. Ее голос был лишен всякой гордости, это была простая констатация. — Кем бы ты ни был раньше — фермером, нищим или дворянином — факт обретения Арканы и заключения контракта стирает твое мирское прошлое. Для них мы теперь «просветленные», «высшие», «те, кто несет в себе силу миров». Они обязаны по закону и неписаному правилу проявлять почтение. Между собой, за стенами Форпоста, мы можем резать друг друга в бараках и на аренах, но здесь, для них, мы почти что боги, ходящие по земле.

В тот самый момент, когда последнее слово слетело с ее губ, из узкого, грязного бокового переулка, огибая группу женщин с плетеными корзинами, на меня налетел парень. Лет четырнадцати, не больше, в потрепанной, короткой куртке, его испуганное, осунувшееся лицо было бледным, как мел.

Отскочив от меня, как от стены, он залепетал, уткнув взгляд в мои сапоги, покрытые засохшей грязью и пятнами крови:

— Простите, господин просветленный, я не заметил, простите, я спешу, очень спешу…

Он сделал неуверенный шаг, пытаясь обойти нас и скрыться в гуще толпы, но мое тело уже действовало само, опережая мысль. Я не думал.

Моя рука выхватила черный серп из-за пояса. Смертоносное лезвие охватило его горло, едва касаясь кожи, отчего по ней побежали мурашки. Он замер, как вкопанный, его глаза выкатились от чистого, животного ужаса, губы задрожали.

— Отдай, — мой голос прозвучал ровно, тихо и безразлично, но в его глубине слышался отчетливый стальной лязг. — Что взял. Сейчас.

Его дрожащие, грязные пальцы судорожно протянули мне чехол с метательными ножами, только что висевший на моем поясе. Я забрал его, не отводя серпа и не меняя выражения лица.

«Ох, какая жалость! А я уже представлял, как его глупая головенка покатится по этой брусчатке, весело подпрыгивая! Ну, может, все-таки стоит довести представление до конца? Для поддержания репутации!»

— Согласно уголовному кодексу клана Вав, за доказанное воровство у свободного гражданина полагается либо конфискация половины имущества вора и его семьи, либо публичное отсечение кисти правой руки, — спокойным, почти лекционным тоном произнесла Арна, стоя вполоборота и наблюдая за окружающими, которые старались не смотреть в нашу сторону. — Но ты, как Сефер, носитель Арканы, имеешь полное законное право убить его на месте за оскорбление твоего достоинства, и ни стража, ни суд не посмеют тебя осудить.

Парень затрясся мелкой дрожью, по его бледным, испачканным щекам потекли крупные, грязные слезы, он пытался сглотнуть, но лезвие мешало ему.

— Однако, — продолжила она, переводя взгляд на меня, — не забывай, что реальная власть здесь принадлежит клану Вав. И если кто-то из мирян пожалуется, что Сефер творил беспредел, клан может инициировать формальное расследование. Большинство понимает эту незримую грань. Они уважают нашу силу и статус, но клан не позволит им быть уничтоженными просто так, без причины, ибо они — налогоплательщики и рабочая сила. Это баланс.

Я слушал, расставляя акценты в этой новой для меня системе координат. В моей первой жизни, на Земле, подобные порядки показались бы мне чудовищным варварством. В моей второй, в глухой деревне, где я родился, Аркана была далекой сказкой, а единственным законом была воля старосты.

Здесь, в Рейре, все было иначе, сложнее. Сила, исходящая из Истока, давала тебе прямое право вершить жизнь и смерть, но ею нельзя было размахивать бездумно, как дубиной.

Это была сложная, многоуровневая, но при этом железобетонно четкая система социальных договоренностей, и мне нужно было ее быстро и досконально понять, чтобы не просто выживать, но и эффективно двигаться к своей цели.

Я плавно, без рывка, убрал серп, вкладывая его обратно за пояс. Лезвие с легким шелестом скользнуло в ножны.

— Вали, — бросил я парню, даже не глядя на него. — И чтобы больше я тебя не видел.

«Милосердие — непозволительная роскошь в отсутствие достаточной силы».

Парень, не веря своему счастью, шмыгнул в ближайший переулок, как испуганная ящерица, и растворился в толпе, не оглядываясь ни на секунду.

Я повернулся к Арне. Общие правила я, пожалуй, усвоил, теперь пришла пора переключиться на главную, неотложную задачу.

— Где в этом городе можно найти то, что содержит Аркану Шута?

Арна тихо, почти неслышно рассмеялась, покачивая головой.

— Резковатый переход, — сказала она, и в углу ее рта дрогнула улыбка. — Что ж, хорошо. В городе, если отбросить мелких торгашей, есть три основных, устоявшихся места, где Сеферы могут найти что-то по-настоящему стоящее. Первый — это так называемый Рынок Влюбленного. Он принадлежит и строго контролируется напрямую кланом Вав, и там продается только то, что официально одобрено и каталогизировано Альянсом Сумерек. Аркану Шута там вряд ли найдешь, разве что случайно, и цена будет заоблачной.

Я кивнул, подтверждая, что на Рынок Влюбленного мы точно не пойдем.

— Второй вариант — это Рынок Света и Тьмы. Он уже значительно лучше и свободнее. Там торгуют товарами, привезенными извне, в том числе с территорий, подконтрольных другим двум Альянсам. Аспекты Света, такие как Умеренность, аспекты Тьмы, вроде Дьявола, и даже ничейные, вроде твоего Шута, имеют куда больший шанс появиться там.

Я снова кивнул.

— И наконец, третий — это Рынок Арканы. — Ее голос стал чуть тише, но в нем появились торжественные, почти мистические нотки. — Это место для избранных, ветеранов и элиты. Там продают и покупают самые редкие, мощные и зачастую опасные экзотические вещи — от легендарных артефактов, чье происхождение окутано тайной, до ядер ужасающих монстров и даже самих разломов. Цены там начинаются от десятков тысяч и уходят в миллионы, а на аукционах речь может идти о миллиардах. Кстати, запомни: монеты Арканы — это внутренняя, замкнутая валюта Форпоста. В самом городе в ходу официальные анхи. Но курс обмена строго один к одному, так что не запутаешься.

«О, великий и ужасный Рынок Арканы! Место, где мы, будь у нас средства, могли бы купить себе парочку забавных разрушительных безделушек… например, портативную черную дыру или парочку прирученных демонов! Жаль, что у нас пусто в карманах! А впрочем, даже если бы и были, ты бы все равно потратил их на скучные пилюли!»

— Для тебя между прочим, стараюсь, — фыркнул я.

Мысль о миллиардах, о таких суммах, которые я даже не мог вообразить, вызвала у меня лишь короткую, холодную внутреннюю усмешку. Мои сто с лишним тысяч монет, которые еще недавно казались мне целым состоянием в пределах Форпоста, здесь, в контексте этого города, мгновенно превращались в жалкие, ничтожные гроши.

— На Рынок Арканы мне пока что и смотреть-то незачем, — вздохнул я, без сожаления отбрасывая бесполезные фантазии. — Это пустая трата времени. Отведи меня прямо на Рынок Света и Тьмы.

Вскоре мы оказались перед массивным, перекрытым полупрозрачным куполом из закопченного стекла зданием, от которого во все стороны, словно щупальца, расходились крытые тканью и деревянными балками галереи.

Воздух здесь был густым, тяжелым и пряным, пахнущим экзотическими специями, выделанной кожей, чем-то сладковатым, мускусным и опасным, а еще кровью.

Внутри под куполом царил оглушительный, организованный хаос, напоминавший стамбульский Гранд-базар из моих смутных воспоминаний о прошлой жизни, но с одним ключевым, бросающимся в глаза отличием.

Вместо ярких ковров, гор специй и золотых украшений здесь бесконечные ряды ломились от вещей, предназначенных исключительно для Сеферов.

На грубых деревянных прилавках сверкали и переливались необработанные кристаллы и сложные металлические детали артефактов, в прочных стальных клетках шипели, бились о прутья и скалили клыки существа с переливающейся чешуей, перьями и несколькими парами горящих глаз, на стеллажах были аккуратно разложены свитки с техниками, испещренные непонятными символами, а в запертых на висячие замки витринах поблескивали словно живые флаконы и шкатулки с пилюлями всех цветов радуги — от ослепительно белых до глубоких, почти черных.

Гул сотен голосов торговцев, настойчиво предлагавших свои товары, смешивался с рыком и ворчанием зверей, шипением пара и низким, ощутимым вибрацией гулом нестабильной магической энергии, витавшей в воздухе.

Мы провели здесь, должно быть, часа два, медленно и методично пробираясь сквозь плотную толпу и вглядываясь в каждый прилавок, в каждую витрину. Я видел самые разные пилюли, не только содержащие в себе чистую Аркану для развития Истоков, но и ядовитые, и восстанавливающие, и совсем уж странные, такие, что нужно было не глотать, а использовать в бою вместо оружия.

Их было много, десятки, если не сотни разновидностей. Но ни в одном флаконе я не заметил и намека на ту самую пеструю, хаотичную, неукротимую энергию, что была знаком моей сущности — энергию Шута.

Арна, заметив мои безуспешные, все более напряженные поиски, тихо вздохнула, и на ее обычно невозмутимом лице мелькнула тень смущения и досады.

— Шут… он один из самых редких аспектов, — тихо сказала она, наклонясь ко мне, чтобы не привлекать внимание окружающих торговцев и покупателей. — Второй с конца по известной распространенности. И он не принадлежит ни к одной из основных фракций — ни к Свету, ни к Сумеркам, ни к Тьме. Пилюли с его Арканой почти никто не покупает и не производит, так как он считается либо бесполезным, либо чрезмерно опасным. Если хочешь найти их, нужно ходить сюда каждый день и искать. Иначе никак.

Я молча кивнул. Холодное, тяжелое разочарование медленно ползло по спине, сковывая плечи. Я уже начал интуитивно осознавать эту горькую истину, но услышать прямое, безпристрастное подтверждение от нее, человека несомненно более опытного, было все равно что принять яд.

— Какая же тогда самая редкая? — спросил я, больше из холодного, отстраненного любопытства, чем из какой-либо тлеющей надежды.

Арна посмотрела на меня прямо, и в ее глазах читалась вся нешуточная серьезность и вес ее ответа.

— Конечно, Смерть.

Глава 11

Ее слова повисли в воздухе между нами, и какое-то время я просто стоял, осознавая.

Шут — вторая по редкости. Смерть — первая.

И у меня обе. Абсурдность ситуации была настолько оглушительной, так идеально соответствовала всей моей искалеченной жизни, что сначала по моей спине пробежала ледяная волна оцепенения, а затем из моего горла вырвался странный звук — не смех, а нечто среднее между удушьем и предсмертным хрипом.

А потом покатился он. Уже настоящий, истеричный, неконтролируемый хохот, который тряс все мое тело, заставляя дергаться и ныть едва сросшиеся ребра и вызывая горячие, соленые слезы на моем единственном глазу.

— БОЖЕ! ДВЕ! - шептал я сквозь хохот. — ДВЕ САМЫЕ РЕДКИЕ СУЩНОСТИ ВО ВСЕМ ЭТОМ ПРОКЛЯТОМ МИРЕ! КАКОВЫ ШАНСЫ? ЭТО ЖЕ ТАКАЯ НЕВЕРОЯТНАЯ УДАЧА! МОЖЕТ, МНЕ НАУГАД ВЫБРАТЬ НОМЕР И СЫГРАТЬ В ЛОТЕРЕЮ? А, НЕТ, ПОЖАЛУЙ, ВСЯ МОЯ УДАЧА УЖЕ ПОЛНОСТЬЮ ИСТРАТИЛАСЬ НА ЭТОТ ФЕЕРИЧЕСКИЙ, СКАЗОЧНЫЙ ДЖЕК-ПОТ!

Я схватился за голову руками, все еще продолжая хохотать, чувствуя, как по щеке, смешиваясь с пылью и потом, текут горячие слезы. Я видел краем глаза, как Арна отшатнулась на полшага, ее глаза расширились от чистого, неподдельного изумления и легкой, но отчетливой тревоги.

Она посмотрела на меня так, будто я был по-настоящему опасным, непредсказуемым сумасшедшим, который в любой момент может рвануть непредсказуемым образом. Несколько ближайших торговцев и прохожих Сеферов замолчали на полуслове и с откровенной опаской отодвинулись подальше, создавая вокруг нас небольшой вакуум.

— Ян? — осторожно, почти шепотом произнесла она, протягивая руку в мою сторону, но не решаясь физически прикоснуться. — Ты… ты в порядке? Что происходит?

Я сделал несколько глубоких, прерывистых, свистящих вдохов, заставляя конвульсивный смех стихнуть, подавляя его усилием воли. Он ушел так же внезапно, как и начался, оставив после себя гулкую, ледяную пустоту в груди и легкую, предательскую дрожь в коленях. Я грубо вытер лицо рукавом своей истрёпанной куртки, смазывая слезы и грязь.

— Прости, — выдохнул я, и мой голос снова стал моим — знакомо хриплым, плоским и усталым до костей. — Это… это было неожиданно. Просто осознание.

— Твой голос… он изменился, — начала она, все еще смотря на меня с прищуром, в котором читалось аналитическое недоумение. — Там были… другие интонации.

— Тебе лучше этого не знать, — резко, почти грубо оборвал я, намеренно отводя взгляд и глядя куда-то в толпу. Я не был готов и не хотел сейчас обсуждать природу моих внутренних, вечно спорящих сожителей. — Давай просто… продолжим. Забудь.

Я резко повернулся спиной к любопытным, осуждающим и испуганным взглядам и снова погрузился в гущу рыночной толпы. Но теперь мои глаза, привыкшие выискивать пеструю, хаотичную рябь Шута, целенаправленно выискивали признаки другой энергии — безмолвной, абсолютной, поглощающей свет черноты Смерти.

Я всматривался в каждую запертую витрину, вчитывался в пожелтевшие описания на свитках, старался ощутить резонанс Арканы. Но чем дольше и тщательнее мы ходили по рядам, тем больше я с холодной, беспристрастной ясностью понимал непреложную правду слов Арны.

Для Смерти тоже ничего и нигде не было.

В конце концов я остановился последнего прохода, ощущая всем своим существом тяжесть абсолютно бесплодных поисков, как камень на дне пустого колодца.

— Все это бесполезно, — сказал я, поворачиваясь к Арне. В моем голосе не было разочарования, лишь констатация факта. — Здесь нет ничего, что могло бы мне помочь. Ни единого реального шанса. Давай вернемся в Форпост. Тратить здесь время дальше бессмысленно.

###

Мы молча вернулись в Форпост, и массивные, обитые железом ворота с глухим стуком захлопнулись за нами, окончательно отсекая гул города и оставляя его за каменной толщей стен.

Во внутреннем дворе царила знакомая давящая атмосфера напряженного ожидания и скрытых конфликтов, но сейчас она показалась мне почти уютной и предсказуемой после хаотичной, чужеродной суеты Рейра. Я остановился и повернулся к Арне, ее силуэт вырисовывался на фоне тусклого света кристаллов.

— Когда твой отряд отправляется в следующий рейд? — спросил я, возвращаясь к практическим вопросам.

— Через две недели, — ответила она, ее взгляд внимательно скользнул по моему лицу, оценивая состояние моих еще не до конца заживших ран. — Ты уверен, что успеешь полностью восстановиться и будешь готов к серьезной вылазке? Твои травмы были… значительными.

— Успею, — отрезал я, не оставляя пространства для обсуждения. — Тогда и найдемся. А до тех пор… прошу, не беспокой меня. Мне нужно время на подготовку.

Я коротко кивнул ей на прощание и, не дожидаясь ответа или возражений, резко развернулся и направился прямиком в знакомый коридор административного крыла, где располагалось информационное бюро. Тот же самый клерк с вечно усталыми, полуприкрытыми глазами сидел за своим потертым столом, перебирая какие-то бумаги.

— Мне нужна вся доступная информация о разломах в ведении Форпоста Сумерек, где можно добыть ядра или любые иные источники Арканы Смерти, — выпалил я, подойдя к стойке и отбрасывая всякие вступление и церемонии.

Клерк, не выразив ни удивления, ни интереса, провел костлявыми пальцами по поверхности небольшого кристалла на своем столе. Свет внутри него мерцал слабыми импульсами в течение нескольких секунд.

— Тысяча монет.

Я почти что швырнул ему свой чековой блокнот и обновленный жетон с серебристой каймой. Он выполнил механические формальности, проверив подлинность, и монотонно, глядя куда-то в пространство за моей спиной, произнес:

— В доступных для второй, третьей и четвертой форм разломах, находящихся под юрисдикцией Форпоста, таких источников не зафиксировано. Информация по данному запросу отсутствует. Архив пуст.

«Жизнь, движение, развитие — все это не приемлет Смерти. Сложно найти место, где не будет ни жизни, ни движения, ни развития, даже в этом огромном мире».

Сначала я просто не понял, мой мозг отказался обрабатывать эти слова. Потом осознание ударило меня с силой кулака по лицу, отзываясь эхом в едва сросшихся ребрах.

Не только Шут был редок. Со Смертью все было еще хуже. Гораздо хуже. Нельзя было просто пойти в подходящий разлом и методично собрать ее ядра, как я делал это с пестрой энергией Шута в «Адском Цирке».

Ярость, мгновенная и обжигающая, поднялась во мне, горячая и густая, как лава, но почти сразу же сменилась леденящей, беспросветной и тяжелой пустотой, выжигающей все внутри.

Это была не просто мимолетная досада. Это было окончательное осознание стратегического тупика, стены, возведенной самой реальностью.

Если я не могу набрать достаточную силу, то как я смогу когда-либо добраться до тех, кто стоял за сманипулированной Жатвой? Месть, которая горела во мне единственной путеводной звездой, внезапно отдалилась на неизвестное расстояние, превратившись в недостижимую химеру.

Каждая следующая ступенька развития теперь будет даваться с нечеловеческим, адским трудом. И чем дальше, тем невыносимее будет это восхождение.

«Вот и все, дружок! Добро пожаловать в эксклюзивный клуб неудачников с уникальными, но абсолютно бесполезными талантами! Ха-ха-ха!»

Отчаяние, холодное и острое, как лезвие, сжало мое горло, перехватывая дыхание. Но в его ледяной, удушающей хватке вдруг мелькнула крошечная, но яркая искра.

Осознание. Мой Исток Смерти расширялся не от поглощения внешней энергии, как Исток Шута.

Он рос, пульсировал и креп, когда я добровольно находился на самой острой грани, балансируя между жизнью и небытием. Когда я смотрел в пустые глаза собственной гибели и сознательно шел ей навстречу, принимая риск как плату за мощь.

И еще одно воспоминание — жгучая, как расплавленный металл, паста туземцев из «Безудержного Племени». Та самая, что во время ритуального дождя усилила поглощение окружающей Арканы до невыносимых, мучительных, но невероятных масштабов, буквально выжигая каналы внутри тела.

«Безудержное Племя»… маленький, ограниченный разлом. Всего на пять человек. Правила Форпоста для малых разломов — повторный вход разрешен через десять стандартных дней. С момента моего последнего визита вместе с Эртом прошло куда больше времени. Двери должны быть открыты.

Без единой лишней секунды на раздумья или сомнения, я резко развернулся от стойки информационного бюро и почти побежал по знакомым коридорам, к центральной лестнице, ведущей на третий этаж, где располагались порталы.

Я плевал на весь остаточный риск, на ноющую боль в теле, на предостережения Арны и голос здравого смысла. Если прямой путь к силе перекрыт наглухо, я пойду по острейшему лезвию ножа, через боль и самоистязание.

Если мне нельзя просто поглощать Аркану Смерти извне, я буду систематически заставлять ее расти внутри, снова и снова подставляя свою жизнь под угрозу.

Портал выплюнул меня в знакомую, удушливую духоту синих джунглей. Воздух, густой, влажный и тяжелый, обрушился на легкие, пахнущий прелыми гниющими листьями, сладковато-приторными ночными цветами и чем-то резким, металлическим, напоминающим кровь.

Я тут же, не делая лишних движений, активировал Дыхание Природы, растворяя свой энергетический след в буйном, диком и хаотичном фоне этого места. Я стал призраком, невидимым для того, кто ориентировался на потоки Арканы.

«С возвращением в наш любимый ад, старый друг! Надеюсь, тебе понравится новая, улучшенная порция пыток и унижений! Не стесняйся кричать, если станет слишком весело!»

— Да-да, — проворчал я. — Завались.

Я не стал терять ни секунды. Я грубо упал на колени в ближайшую лужу жидкой, вязкой грязи и начал шумно, почти яростно наносить ее на свое лицо, шею, руки.

Грязь была холодной, липкой и противно затекала под одежду. Затем я принялся за создание полноценного камуфляжа. Моим инструментом стала прочная, волокнистая лиана, которую я с силой расщепил своими еще не до конца зажившими пальцами на тонкие, но крепкие волокна.

Я нарвал крупных синих листьев с широкими, почти кожистыми пластинами и начал привязывать их к себе, к плечам, спине, ногам, создавая неровный, рваный, неестественный силуэт, который должен был слиться с хаотичным подлеском.

Работа была грубой, быстрой и вызывала боль в мышцах, но я видел ее эффективность — мои очертания начали теряться в игре света и тени.

Замаскировавшись, я заставил себя вызвать в памяти каждую деталь карты местности, что отпечаталась в памяти после нашего бегства с Эртом. Деревня туземцев была где-то вглубь от входа, в стороне от той мелкой, мутной реки, где я когда-то добывал воду.

Я двинулся в том направлении, медленно, с черепашьей, почти незаметной скоростью, выбирая и ощупывая каждый шаг, чтобы под ногой не хрустнула случайная ветка, чтобы прикрепленные листья не зашуршали громче, чем фоновый шепот джунглей.

По пути я встречал местную фауну — гигантских насекомых с блестящими хитиновыми панцирями цвета кобальта и серпастыми жвалами, способными перекусить конечность без особых усилий.

Я не искал с ними боя, но когда одна из тварей, шестиногая и стрекочущая, оказывалась на моем пути слишком близко и могла выдать мое присутствие звуком или внезапной атакой, я действовал быстро и безжалостно.

Мой серп рассекал прочный хитин с пугающей, неестественной легкостью, поглощая крошечную часть «души» несчастного насекомого. Это были мизерные, почти что гомеопатические порции, но я чувствовал, как каждая такая капля делает лезвие чуть острее, чуть чернее, чуть более ненасытным.

Путь, отмеченный постоянным напряжением и скрытным продвижением, занял у меня больше двадцати изматывающих часов. Я почти не отдыхал, позволяя себе лишь изредка замирать в гуще зарослей, чтобы перевести дух и дать дрожащим от перенапряжения мышцам короткую передышку.

Ноги гудели и ныли от усталости, а старые, не до конца зажившие раны на спине и ребрах напоминали о себе тупой, навязчивой болью при каждом неловком движении. Но я продолжал ползти и идти, ведомый лишь холодной, безэмоциональной решимостью и жаждой достичь цели, параллельно исцеляя себя Арканой, насколько мог это делать в движении.

И наконец, сквозь частокол причудливо изогнутых стволов и свисающих, словно занавес, лиан, я их увидел. Впереди, в просвете, проглядывала небольшая, залитая скудным, зеленоватым светом поляна, куда с трудом пробивались лучи сквозь густой полог. Я замер в кустах на самой опушке, вжимаясь в землю под своим самодельным камуфляжем и замедляя дыхание до почти незаметного.

На поляну, ступая бесшумно, вышли трое. Туземцы. Их тела были почти голыми, покрытыми сложными, гипнотизирующими узорами из белой и желтой глины, которые маскировали их под пеструю, пятнистую среду джунглей.

Они двигались с врожденной, хищной грацией, их глаза, темные и блестящие, методично блуждали по окружающему пространству, выискивая малейшее движение. В их сильных, жилистых руках были короткие, тяжелые копья с тщательно оббитыми каменными наконечниками, выглядевшими смертоноснее любой стали.

Они перебрасывались редкими, отрывистыми фразами на своем гортанном, непонятном языке, но их голоса были настолько тихими и глухими, что я лишь улавливал низкие, похожие на ворчание тона.

Я замер в укрытии, вжимаясь в сырую землю, каждый мускул напряжен до предела, а взгляд прикован к трем фигурам на поляне. Воспоминания о прошлой встрече с их сородичами были свежи и болезненны.

Их чудовищная скорость, их нечеловеческая физическая сила, их слаженные, почти телепатические действия — в открытом, честном бою у меня не было бы ни единого, даже самого призрачного шанса.

Тогда, во время нашего первого визита, они схватили меня и Эрта, как беспомощных котят, не дав нам даже возможности оказать реальное сопротивление. Прийти сюда, сознательно идя на смертельный риск ради роста силы — это одно. Броситься на верную, бессмысленную гибель — совсем другое.

Но я был уже не тем испуганным, отчаявшимся новичком, каким был тогда. Мой Исток Шута, раздувшийся до состояния малой завершенности в «Адском Цирке», пульсировал внутри меня грубой, необузданной мощью, несравнимой с той, что была у меня во время прошлого визита.

В частности, второй образ я теперь мог применять не к одной цели за раз.

Сначала я обратился внутрь себя, к Истоку Шута. Я мысленно, с силой, объявил шуткой все свои текущие физические ограничения — ноющую боль в ребрах, глубокую усталость от двадцатичасового перехода, лимиты тела.

Знакомая, несуразная и пестрая энергия хлынула в мои мышцы, заставив их гореть ложной, но всепоглощающей, неестественной силой, будто внутри меня включили реактивный двигатель.

Затем настала очередь Смерти. Я сконцентрировался на одном из туземцев, том, что стоял чуть в стороне от двух других, его спина была повернута ко мне почти под идеальным углом.

Обещание. Холодная, безэмоциональная сила влилась в мои вены, и я ощутил, как невидимые песочные часы в глубине сознания перевернулись, начав отсчет моей жизни.

И наконец, самая сложная часть. Я снова обратился к Истоку Шута, но на сей раз направил его образ вовне, на двух других туземцев. Я не пытался шутить над их силой или самой их жизнью — это было бы подобно попытке объявить шуткой целую гору. Но я выбрал две цели помельче: их зрение и слух.

Эффект был мгновенным. Пестрая, хаотичная энергия Шута вырвалась из меня двумя невидимыми щупальцами и ударила по ним. Оба туземца резко, почти синхронно дернулись, их руки непроизвольно потянулись к глазам и ушам.

Они ослепли и оглохли в одно мгновение, их лица исказились от шока и непонимания. Но я тут же почувствовал, как внутренние таймеры на этих образах начали отсчитывать секунды.

Чем сильнее и совершеннее цель, и чем фундаментальнее сама «шутка», тем короче время ее действия. У меня было всего несколько секунд, не больше пяти. Возможно, всего три.

Но этого должно было хватить.

Я вырвался из кустов. Мои ноги, усиленные до предела образами Шута и Смерти, а также Быстрым Шагом, едва касались земли. Я пронесся, как призрак, мимо двух ослепших и оглохших туземцев, которые беспомощно поворачивались на месте, пытаясь понять, что произошло, и оказался рядом с третьим — тем, на ком висело Обещание Смерти.

Он среагировал с чудовищной, рефлекторной скоростью, которой позавидовал бы любой Сефер. Его копье, тяжелое и острое, взметнулось, чтобы встретить мою атаку.

Но мой черный серп был быстрее на какую-то долю мгновения. Лезвие, не отражавшее свет, описало короткую, экономичную дугу и срубило его голову с плеч с одним лишь глухим, влажным звуком, до того, как его копье успело завершить свое движение.

Катарсис. Знакомая волна силы от выполненного Обещания влилась в меня, подпитывая истощенные резервы и на мгновение усиливая мой порыв. Я не останавливался, не мог позволить себе ни доли секунды промедления.

Я резко развернулся на пятке и ринулся к первому из дезориентированных туземцев. Пока тот безумно, с широко открытым ртом, шарил руками перед собой, я мысленно наложил на него новое Обещание Смерти, получив очередной прилив мощи, и тут пронзил ему сердце своим серпом, ощутив, как лезвие проходит сквозь мышцы и кость.

Последний. У него было чуть больше времени, чтобы хоть как-то опомниться и адаптироваться. Его тело, лишенное зрения и слуха, инстинктивно, на уровне рефлексов, чувствовало исходящую от меня смертельную опасность.

Он отскочилл назад, его копье описало перед ним широкие, хаотичные защитные круги, создавая зону, в которую было опасно войти.

Но он был слеп. Я обошел его сбоку, двигаясь бесшумно, как тень, снова наложил третье по счету Обещание и вонзил серп ему под лопатку, точно пробив легкое и сердце.

«Быстро, чисто, бесшумно. Именно так и должна действовать истинная Смерть».

— А тебе нравится, как я погляжу?

«Я удовлетворен».

Три тела рухнули на влажную, утоптанную землю поляны почти одновременно, с глухими, тяжелыми звуками. Я стоял над ними, моя грудь тяжело вздымалась, а в ушах стоял оглушительный звон от адреналина и нарастающей отдачи от использования образов.

Внутренне я чувствовал острое, холодное удовлетворение. С первого же раза я уже убил троих туземцев — существ, перед лицом которых всего несколько недель назад был абсолютно беспомощен, как ребенок. Моя сила реально, осязаемо выросла.

Но вместе с удовлетворением, капля за каплей, зрела и едкая досада. Убийство было слишком чистым, слишком тактичным и расчетливым. Я использовал свои образы, как скальпель опытного хирурга — быстрый, точный и почти безболезненный для меня самого.

И мой Исток Смерти, эта черная, безмолвная и ненасытная пустота внутри меня, никак не отреагировал на эту легкую победу. Не было того знакомого, едва уловимого толчка из глубин, того слабого, но отчетливого расширения, которое я чувствовал в «Адском Цирке», когда балансировал на лезвии бритвы, стиснутый между молотом и наковальней.

«Что, разочарован, главный герой? Ждал бурных аплодисментов и букета цветов от самой вечности? Она, знаешь ли, не слишком щедра на похвалы. Ей подавай настоящий спектакль, с кровью и самопожертвованием!»

Мне был нужен не просто результат, не голые цифры убитых. Мне нужен был сам процесс.

Риск в его чистейшем виде. Ощущение лезвия гильотины, уже коснувшегося кожи моего горла. В следующий раз я оставлю одного из них в живых.

Глава 12

Спустя пару часов изнурительного, но методичного выслеживания по едва заметным тропам и разрывам в папоротниках, я нашел новую группу. Четверо туземцев сидели на корточках на илистом, скользком берегу мелкого ручья.

Они казались расслабленными, их мускулы не были напряжены, но они не теряли врожденной бдительности — их глаза постоянно скользили по окружающим джунглям, выискивая малейшую угрозу. Они зачерпывали темную воду пригоршнями и неторопливо пили.

Я повторил тот же трюк, отточенный до автоматизма. Сначала — максимальное внутреннее усиление от образа Шута, отменившего мою боль и усталость. Затем — метка Обещания Смерти на одном, самом близком ко мне. И, наконец, самый затратный маневр — объявление шуткой зрения и слуха у троих оставшихся.

Молниеносный бросок, несколько черных росчерком серпа, и три тела, еще не успев понять, что произошло, рухнули на землю, истекая темной кровью и медленно окрашивая воду в ручье в багровый цвет. Но четвертый, тот, на ком не висело рокового Обещания, остался жив, ослепший и оглохший, беспомощный в своем внезапном сенсорном вакууме.

Вместо того чтобы добить его одним точным ударом, как тех троих, я сознательно отступил на несколько шагов назад, наступая в липкую грязь. Я уже чувствовал, как из глубины накатывает знакомая, свинцовая волна истощения — предвестник чудовищного отката от использования образов Шута на таком предельном уровне.

Но теперь я знал, что могу сделать с этим кое-что. Я снова, превозмогая нарастающее головокружение, обратился к своему Истоку Шута, к этой пестрой, хаотичной силе, и объявил шуткой саму накатывающую усталость и истощение, вызванные предыдущей шуткой.

Эффект стоил мне огромного, болезненного количества Арканы, но он сработал. Хотя зрение и слух вернулись к туземцу, у меня перед глазами не вспыхнул свет, а в ушах не зазвучал набат.

Когда иссякнет и этот образ, откат будет в разы хуже. Но тогда это уже не будет играть роли.

Туземец сначала просто замер на месте, его руки, только что безумно и беспомощно шарившие в пустоте, застыли в воздухе. Он медленно, неверяще, моргнул один раз, потом другой.

Его зрение вернулось к нему, и он увидел окровавленные тела своих товарищей, лежащие в мутном ручье. Увидел меня, стоящего напротив с залитым кровью серпом в руке и с лицом, застывшим в маске безразличия.

Его собственное лицо исказилось гримасой абсолютного шока, немого горя и чистейшей, нефильтрованной, первобытной ярости. Он не стал кричать, не стал звать на помощь.

Его пальцы сжали древко копья так, что костяшки побелели даже сквозь боевую раскраску. Он ринулся на меня, его копье с отполированным каменным наконечником описало в воздухе короткую, смертоносную дугу, направленную прямо в мое горло.

«Ох, вечеринка начинается! Смотри-ка, он даже танцевать умеет! Жаль, партнершу себе не самую тактичную выбрал, все срепом по яйцам дать норовит!» — пропищал Шут, но его голос был далеким фоном, белым шумом под свист копья и собственный гул крови в ушах.

Я дождался атаки, активировал технику Быстрого Шага. Аркана хлынула по ногам, заставляя мышцы сокращаться с неестественной скоростью, будто под кожей взрывались крошечные заряды. Я сместился на метр с небольшим от него. Песок под моими босыми ногами взметнулся вихрем, и я почувствовал его мелкие, острые частицы, впивающиеся в кожу.

И тут же я контратаковал. Черный серп, уже успевший поглотить души его товарищей, свистнул, рассекая воздух, целясь в основание шеи туземца. Но он был не просто быстр.

Его тело качнулось назад с интуитивной, почти животной грацией, будто он не видел движение, а чувствовал само намерение моего рывка. Мое лезвие рассекло пустоту, и я едва успел отдернуть руку, чтобы древко его копья не обломило мне запястье.

Мы кружили друг вокруг друга на небольшом пятаке у ручья, и я слышал, как вода тихо плещется о камни, словно насмехаясь над нашей смертельной суетой. Он атаковал снова и снова — мощные, размашистые удары, любой из которых мог бы разорвать меня пополам, оставляя глубокие борозды в мягкой земле.

Я продолжал уворачиваться, используя Быстрый Шаг снова и снова, тратя драгоценную Аркану не на дистанционные рывки, а на взрывные толчки в стороны и назад.

Мои рефлексы, выточенные в бесконечной карусели шатров «Адского Цирка», где промедление на долю секунды означало смерть, были единственным, что держало меня в живых. Я читал напряжение в его плечах, малейший перенос веса, предвосхищая траекторию удара по едва заметному смещению стопы.

Но этого было недостаточно. Я не мог попасть в него в ответ. Каждый раз, когда я пытался превратить уклонение в атаку и применял Быстрый Шаг по направлению к нему, он отскакивал или парировал древком копья с пугающей, почти машинной точностью, и звон металла о твердое дерево отдавался короткой, злой нотой в такт нашему танцу.

Отчаяние начало подкрадываться, холодной змеей сжимая горло. Время метки Смерти таяло, и я уже физически ощущал, как обещанная сила начинает слабеть, а вместе с ней уходят и мои шансы.

И тогда, в отчаянной попытке сломать этот паттерн, я решил сократить дистанцию. В следующий раз, когда его копье вонзилось в пространство, где только что была моя голова, я не отпрыгнул на метр.

Я рванул корпусом в сторону, едва-едва. Острие копья прошило рукав, и я почувствовал, как ледяной ветер смерти коснулся кожи, а грубая ткань с треском разорвалась. Сердце на мгновение замерло, выстукивая паузу в полтора такта.

Но в тот же миг, когда смерть была так близка, я ощутил нечто иное. Глубоко внутри, в том ледяном, недвижимом месте, где обитала моя вторая сущность, Исток Смерти дрогнул.

Не сильно, не так, как после смертельного ранения. Но это был неоспоримый прирост. Словно сама близость небытия, мимолетное касание, стало для Смерти пищей, каплей чистейшей энергии.

И это был не глюк. Когда древко его копья, не острие, а всего лишь грубо обработанное дерево, едва чиркнуло по ребрам, отбросив меня на шаг и вышибив из легких воздух с глухим хрипом, я почувствовал это снова, яснее чем когда-либо.

Исток Смерти, эта черная, бездонная пустота внутри меня, вырос, поглощая сам риск, саму возможность гибели, словно губка впитывает воду. И сила, текущая по моим жилам от образа Смерти, ответила встречным импульсом, коротким и небольшим, но ярким всплеском, заставив мои мышцы на мгновение сжаться с еще большей силой.

«Ага! Значит, тебе нравится, когда тебя шлепают! Надо было сразу догадаться! Может, просто ляжешь и будешь покорно ждать, пока он тебя добьет? Эффективность — сто процентов!» — взвизгнул Шут, и в его голосе сквозь привычный насмешливый тон пробивалось неподдельное любопытство.

Я проигнорировал его, вытирая тыльной стороной ладони кровь, выступившую на губе от удара. Вместо этого я начал сознательно сужать поле для маневра. Следующую атаку — резкий, как удар змеи, укол копьем прямо в горло — я парировал серпом, но не полностью, не отводя оружие противника далеко в сторону.

Я позволил острию пройти так близко, что оно оставило тонкую, горящую линию на коже чуть ниже кадыка, и я почувствовал, как по коже бегут мурашки. И вновь — тот же отчетливый отклик из глубины.

Исток Смерти поглощал что-то, какую-то эссенцию опасности, и сила, данная им, отвечала взаимностью, становясь чуть более плотной, чуть более послушной.

Третья проверка: я преднамеренно замедлил уклонение от горизонтального удара, направленного на мою талию. Острие рассекло кожу и мышечный слой, послав по нервам волну острой боли. Но к такому я давно привык, тем более что по сравнению с теми ранами, что мне оставляли обитатели шатров «Адского Цирка», это было ничто.

А отдача от Истока Смерти и усиление от образа были уже ощутимо сильнее, словно награда за осознанный, выверенный риск, а не за слепое подставление себя под удар.

Меня охватила волна яростного, почти иррационального самоедства, горше и острее, чем боль от ран. Все эти недели в «Адском Цирке»… все эти разорванные животы, сломанные кости, обугленная плоть…

Я просто тупо бросался под удары, чтобы взамен нанести свои. Я платил здоровьем, временем на восстановление и невыносимой болью за победу, как идиот, не понимая истинной механики своей же собственной силы.

Я обменивал травму на убийство, не осознавая, что все можно сделать намного изящнее и эффективнее.

«Эй, эй, корабль не круши, капитан Очевидность! Без твоего героического, блестящего идиотизма ты бы ни за что не достиг того уровня навыком и прочности тела, с которыми сейчас можешь сражаться с этим голозадым почти на равных! Ты — не идиот, а пионер в области практического мазохизма! И это говорю тебе я, Дурак из Дураков!»

— Ну… спасибо, что ли? — выдохнул я.

Слышать такие рациональные вещи от Шута было даже как-то странно. Ладно, действительно. Что было, то было. Теперь-то я знал. И я начал применять это знание, превращая бой из хаотичной схватки в смертельный урок.

Я перестал просто пытаться убить туземца. Теперь он был моим тренировочным манекеном, живым, смертоносным партнером по этому адскому, грациозному вальсу.

Я сосредоточился не на атаках, а на уклонениях, на чтении языка его тела. Я вычислял траекторию каждого удара его копья и старался сместиться ровно настолько, чтобы он меня не поразил. На сантиметр. На полсантиметра. На толщину волоса.

Я вдыхал запах его пота и ярости, слушал свист копья, рассекающего воздух в сантиметре от моего виска, и чувствовал, как мои собственные мышцы учатся этому новому, экономичному движению.

Это получалось далеко не всегда. Его скорость и таинственная, почти мистическая способность предвосхищать мои рывки, основанная не на Аркане, а на чистой, животной интуиции, делали эту задачу невероятно сложной. Мое тело быстро покрывалось сетью новых повреждений — своеобразной картой моих ошибок.

Неглубокий, но болезненный порез на бедре, когда я замешкался на долю мгновения, анализируя его финт. Глубокая царапина на предплечье, от которой кровь струилась по пальцам, сжимавшим рукоять серпа, делая ее скользкой. Сильный ушиб на плече от удара тупым концом копья, который я предпочел принять, чтобы не отпрыгнуть слишком далеко и не потерять контакт, не прервать наш танец.

Но меня это не смущало. Каждая новая рана, каждый промах, стоивший мне капли крови и вспышки боли, приносил не только страдание. Вместе с болью приходило понимание.

Понимание его манеры боя, его ритма, его непредсказуемости. И с каждым таким рискованным, выверенным уклонением я чувствовал, как Исток Смерти пульсирует и растет, пусть и на микроскопические, но на поддающиеся измерению величины, а сила, дарованная им, становилась чуть более отзывчивой, чуть более острой, чуть более *моей*.

Я уже почти забыл о тикающем в голове отсчете, полностью погрузившись в этот опасный, захватывающий эксперимент, в оттачивание нового, жизненно важного навыка. Пока холодный, безразличный, как вечный лед, голос Смерти не прошептал на самом краю моего сознания, возвращая меня к жестокой реальности.

«Обещание должно быть исполнено. Осталось тридцать секунд. Ты приближаешься к краю, и падение неизбежно, если цель дышит».

Тридцать секунд. Время экспериментов, наблюдений и тонких манипуляций закончилось. Теперь был только обратный отсчет и железная необходимость убийства.

«Ну вот, наигрался в свою опасную игру? Ласточкой попорхал, покрасовался? Теперь давай, покажи этому дикарю с палкой, кто тут главный клоун на этой арене! И чтобы было зрелищно, а то я уже заскучал!» — прошипел Шут, и его голос впервые за этот бой прозвучал без привычной насмешки, с напряженным, почти кровожадным азартом.

Я резко выдохнул. Туземец, с его звериной чуткостью, уловил мгновенную перемену в моей позе, в блеске глаз. Он насторожился, его пальцы перехватили древко копья, готовясь к новому, решительному натиску.

Он сделал короткий, отвлекающий ложный выпад, пытаясь спровоцировать меня на преждевременное, паническое движение. Я не купился, оставаясь неподвижным, как камень, впитывая в себя каждый его микрожест. Я ждал.

Теперь он атаковал по-настоящему — мощный, сокрушительный удар снизу-вверх, нацеленный под ребра, предназначенный чтобы выпотрошить, поднять на острие и отбросить окровавленный труп.

В тот самый миг, когда все мышцы его торса и плеча напряглись для финального, убийственного толчка, я активировал Быстрый Шаг. Пестрая, хаотичная энергия Шута хлынула из одноименного Истока в ноги, заставляя их гореть.

Я не уворачивался назад или в безопасную сторону. Я рванул по диагонали вперед, в его слепую зону, туда, куда инерция удара не позволяла ему мгновенно среагировать. Острие копья прожгло воздух у моего плеча с гневным свистом, а я уже был рядом, вонзаясь в его личное пространство, чувствуя запах его пота и разгоряченного тела.

Инстинктивно, не раздумывая, он рванулся прочь, отскакивая с той же кошачьей грацией, что спасала его уже столько раз раньше. Но на этот раз я был готов к этому.

Едва мои ступни коснулись сырой земли, я, не давая себе ни миллисекунды на паузу, на передышку или оценку, снова активировал Быстрый Шаг. На этот раз импульс пошел не от Шута, а из глубин Истока Смерти — черная, холодная, обжигающая холодом энергия отозвалась коротким, резким спазмом в бедрах и икрах, но дала тот самый, необходимый взрывной импульс, рывок, которого он не ожидал.

Я не уворачивался. Я атаковал. Серп, ведомый силой данного Смерти обещания, описал короткую, скупую дугу, направленную не в горло или грудь, а в его отставляемую назад ногу, в основание икроножной мышцы.

Он все же успел среагровать, отпрыгнув на полшага, но лезвие, заряженное холодной яростью Смерти, все же задело икру, разрезав кожу, мышцы и задев сухожилие с глухим, влажным звуком.

Он не закричал, лишь издал короткий, хриплый, сдавленный выдох, и его лицо исказила гримаса боли и ярости. Я чувствовал, как мои Истоки, Шута и Смерти, истощенные такой быстрой и двойной нагрузкой, запротестовали, пульсируя тупой, глубокой болью где-то в самой сердцевине моего существа.

Черпать из них по очереди, перебрасывая нагрузку, было чуть менее губительно, чем выжимать все до капли из одного, но это все равно было похоже на бег с двумя тяжеленными, рвущими плечи мешками.

Я не дал ему опомниться, вдохнуть полной грудью, оценить урон. Третий Быстрый Шаг. Снова из Истока Шута. Пестрая энергия ударила в ноги, уже ноющие от перенапряжения.

Я рванул не прямо на него, а по касательной, описывая дугу вокруг него, заставляя его развернуться на месте, потерять меня из виду на долю секунды, сбить с толку. Он повернулся, его копье метнулось в мою сторону, но это был уже запоздалый, почти панический, инстинктивный удар, лишенный былой точности и силы.

В этот самый момент, когда его равновесие было нарушено, а внимание рассеяно, я подловил его. Четвертый рывок. Снова из Истока Смерти. Я бросился вперед, прямо навстречу древку его копья, в самое пекло.

В его широко раскрытых глазах мелькнуло сначала недоумение, а затем — быстрое, торжествующее осознание. Он был абсолютно уверен, что я совершил роковую, последнюю ошибку, что я сам лезу на верную смерть.

Но дажн в последний миг, когда грубое дерево древка было в сантиметрах от моей грудины, я не изменил траекторию. Я просто резко присел, почти падая, уходя под удар, и продолжил движение вперед, как змея, скользящая под упавшим стволом.

Мой черный серп, все это время находившийся наготове, рванул вперед. Не широкий, размашистый удар, требующий замаха, а короткий, точный, смертоносный укол, вложение всего веса тела, всей инерции рывка и всей остаточной силы, данной Смертью, в острие.

Лезвие вошло в его шею чуть ниже уха с мягким, влажным, негромким звуком, похожим на разрываемую плотную ткань. Я почувствовал, как оно разрезает плоть, перерезает крупные сосуды, натыкается на что-то твердое — шейный позвонок — и соскальзывает с него, не в силах перерубить кость.

Яркая, алая, почти светящаяся в синеве джунглей струя хлынула из раны, брызнув мне на лицо, на губы, на грудь, горячая и соленая. Туземец замер на месте, его глаза расширились в немом, беззвучном удивлении. В них не было страха, лишь полное непонимание случившегося.

Копье выпало из его внезапно ослабевших, онемевших пальцев и с глухим стуком упало на землю. Он сделал один неуверенный, шаткий шаг, качнулся, как подкошенное дерево, и рухнул сначала на колени, а затем тяжело, навзничь, в синюю траву.

Я не стал ждать, наблюдать агонию. Подойдя, ощущая под ногами влажную, мягкую землю, я с силой, без эмоций, вонзил серп ему в основание черепа, добивая, разрывая спинной мозг. Его тело дёрнулось в последний, финальный раз и замерло, став просто куском мяса.

Тишину джунглей, теперь казавшуюся оглушительной, нарушал только мое хриплое, прерывистое дыхание. Я стоял, согнувшись, опираясь руками на колени, все мое тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке.

Каждая мышца горела огнем, Истоки ощущались абсолютно пустыми, будто я вывернул их наизнанку и выжал каждую каплю. Физически, морально, энергетически — я был на самой грани, пустой сосуд. Потрачено было почти все — и физические силы, и последние запасы Арканы.

Но я смотрел на тело туземца, на лужу крови, медленно впитывающуюся в землю, и в глубине, сквозь всю эту усталость и боль, зрело холодное, безразличное, но от того не менее полное удовлетворение.

Открытие, сделанное ценой этого изнурительного, на грани, боя, стоило всех этих ран и этого истощения. Принцип минимального, выверенного уклонения.

Теперь я понимал это ясно: получать поверхностные, контролируемые раны, истощать себя до предела, но избегать катастрофических, калечащих повреждений — это был куда более эффективный и быстрый путь. Восстановить потраченную Аркану и залатать микроразрывы в мышцах после отката от образа Шута было делом нескольких часов.

А исцелять пробитые легкие, если только не получить каких-нибудь ценных сокровищ, даже Сеферы Суда умели не мгновенно.

Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, я выпрямился, чувствуя, как дрожь в ногах понемногу, с неохотой отступает, сменяясь свинцовой тяжестью.

Глубоко вдохнув, чувствуя, как прохладный воздух обжигает легкие, я твердо, почти незаметно кивнул самому себе. Затем развернулся и, не оглядываясь на место бойни, на четыре бездыханных тела у журчащего ручья, углубился в синюю, молчаливую чащу джунглей, оставляя за собой лишь тишину и тяжелый запах свежей крови.

Глава 13

Следующие два дня слились в непрерывную, монотонную череду коротких, жестоких и невероятно продуктивных схваток, где время измерялось не солнцем, а интервалами между свистом копий и хрипами умирающих.

Джунгли, с их влажной, удушающей атмосферой и ядовито-синей листвой, стали моим личным, бесконечно большим тренировочным залом, а их обитатели — невольными и крайне несговорчивыми, смертоносными спарринг-партнерами.

Я находил их, устранял лишних, накладывал метку Смерти на одного, предпочтительно самого сильного и быстрого, и затем бросался в свой смертельный, грациозный танец на острие бритвы.

Мое тело, покрытое сетью свежих и заживающих шрамов, запоминало каждый миллиметр движения, каждый микрон смещений корпуса. Мозг, очищенный от всего лишнего жаждой выживания и роста, вычислял траектории уже не за доли секунды, а почти заранее, будто предвидя движения врага.

Я уворачивался от размашистых ударов копий и рубящих взмахов каменных топоров на таком расстоянии, которое сначала казалось немыслимым, суицидальным, а затем стало единственно возможным и правильным.

Серп все реже парировал с глухим лязгом и все чаще атаковал, находя узкие, почти невидимые щели в обороне, которые я сам и создавал своими рискованными, провоцирующими смещениями.

Исток Смерти откликался на каждое такое, выверенное до миллиметра уклонение. Я чувствовал, как эта черная холодная масса внутри меня пульсирует и медленно, но верно, неотвратимо расширяется, подпитываясь не самой смертью, а ее близостью, ее дыханием у меня за спиной.

За эти два дня, насыщенные постоянным, управляемым риском, он вырос почти наполовину от своего прежнего объема, и эта скорость роста, это постоянное, ощутимое усиление были по-настоящему ошеломляющими.

Однако к концу второго дня, когда солнце начало утопать в синей листве, окрашивая мир в глубокие фиолетовые тени, ситуация на охотничьих угодьях кардинально изменилась. Туземцы, похоже, поняли, что их кто-то убивает.

«Похоже, твои художества оценили по достоинству. Теперь придется иметь дело не с солистами, а с целым, хорошо слаженным хором, и что-то мне подсказывает, что их песня тебе не понравится», — пробурчал Шут, когда я, затаив дыхание и максимально активировав Дыхание Природы, наблюдал за группой туземцев с верхушки толстого, скрюченного дерева, похожего на баобаб, с высоты около пятнадцати метров.

Пять человек. Все вооружены, все внимательны, все смотрят в разные стороны, перекрывая сектора. Даже с моими возросшими навыками, атаковать такую группу в лоб, да еще с целью оставить в живых одного для дальнейшей тренировки, было чистым, беспросветным самоубийством.

Они бы просто разорвали меня в клочья, не дав и секунды на маневр. Но была и другая, более глубокая и тревожная тенденция, которую я заметил. В последних нескольких стычках с одиночками, даже когда я уворачивался идеально, отклик Истока Смерти стал едва заметным, крошечным, почти символическим.

Я сидел в своем укрытии среди густых ветвей, ощущая шершавую кору под пальцами, и размышлял над этим, пока группа туземцев медленно и методично уходила, растворяясь в сине-зеленой чаще.

Ответ пришел сам собой, холодный, безжалостный и неоспоримо логичный. Мое мастерство, моя эффективность возросли. Я больше не танцевал на самом лезвии бритвы, не балансировал над пропастью.

Я просто эффективно, неверотяно технично уворачивался. Реальная опасность, тот самый экзистенциальный риск, который и был истинным топливом, катализатором для Истока Смерти, уменьшилась, иссякла.

Я стал слишком хорош, слишком опасен для одиночных туземцев. Они больше не несли для меня той самой, животворящей смертельной угрозы, которая заставляла Исток расти, поглощая саму суть смертельной угрозы.

Отработки на одном, даже самом сильном противнике, стало категорически недостаточно. Мне нужен был больший вызов. Большая, настоящая опасность. Больший, по-настоящему опьяняющий риск.

Спустившись с дерева с почти бесшумной грацией, я отправился на поиски и через какое-то время нашел.

Пять туземцев. Они двигались плотной, хорошо скоординированной группой, методично прочесывая местность, их взгляды, острые и подозрительные, метались между причудливо изогнутыми стволами синеватых деревьев, выискивая малейшее движение, малейший признак чужака.

Я следил за ними с верхних ветвей, слившись с густой, почти черной в тени листвой благодаря Дыханию Природы, превратившему мое присутствие в шепот на фоне гулкой симфонии джунглей, и ждал.

Мой план был простым, жестоким и уже отработанным до автоматизма: дождаться момента, когда один из них по какой-либо причине отделится на критически важные несколько секунд, и использовать эту брешь, эту микроскопическую уязвимость в их строю.

Мое терпение было вознаграждено, когда один из воинов жестом показал остальным, что отойдет ненадолго по естественной нужде. Он отошел к особенно густому, спутанному кусту в нескольких метрах от основной группы, повернулся к ним спиной.

Идеальный, почти подаренный судьбой момент.

Я действовал на автопилоте, запуская отработанную, смертоносную серию движений. С легким, почти неслышным шелестом, больше похожим на падение спелого плода, я спрыгнул с дерева, уже активируя Быстрый Шаг.

Первый образ Шута — мгновенная и полная отмена зрения — легла на двух туземцев, стоявших ко мне ближе всего и смотревших в мою сторону. Они замерли на месте, их руки инстинктивно потянулись к глазам, лица исказились от внезапной, немой паники, они беспомощно хватали воздух перед собой, словно утопающие.

В тот же миг, холодная и неумолимая, метка Смерти вспыхнула на третьем, том, что остался с группой и как раз оборачивался на приглушенный звук моего приземления.

Мой черный серп, уже содрогающийся от предвкушения, встретил его обнаженное горло, прежде чем тот успел понять, что происходит, прежде чем в его мозгу успел сформироваться сигнал тревоги. Теплая, почти кипящая кровь брызнула на мою уже испачканную грязью, потом и засохшей прошлой кровью кожу.

Я не останавливался, не глядя на падающее тело, уже разворачиваясь ко второму, все еще слепому и дезориентированному туземцу. Мое лезвие, ведомое инерцией и силой данного обещания, беззвучно вонзилось ему в спину, найдя идеальный путь между ребер, прямо в сердце. Он рухнул на колени, а затем навзничь, издав лишь короткий, хриплый, обреченный выдох.

Я уже видел третьего, который стоял в стороне, ожидая товарища и обернулся на подозрительные, приглушенные звуки падающих тел и сдавленные хрипы. Рванулся к нему, чтобы повторить отработанный маневр, но он среагировал быстрее, куда быстрее, чем я ожидал от застигнутого врасплох человека.

Вместо того чтобы застыть в шоке или броситься на меня с криком, он с низким, горловым рыком бросился к своему незрячему товарищу. Схватил того за плечо, резко и грубо оттащил назад.

И в этот самый момент, когда мы с ним и спешно заканчивающим ссать туземцем оказались заперты в небольшой немой сцене, время образа истекло.

Давление в моей голове, создаваемое удержанием двух образов одновременно, резко ослабло, чтобы тут же смениться отменой отката, и ослепленный туземец ахнул, моргая, когда зрение внезапно хлынуло обратно к нему.

Пятеро превратились в троих. И это были трое зрячих, яростных, готовых к бою и смертельно опасных воинов, которые уже инстинктивно, без лишних команд, начинали окружать меня, их копья с отполированными каменными наконечниками направлены в мою сторону, образуя смертельный треугольник.

Первый, животный, примитивный импульс, рожденный инстинктом самосохранения, был простым и четким: бежать. Немедленно. Использовать остатки Быстрого Шага, рвануть в ближайшие, спасительные заросли, раствориться в знакомых синих сумерках джунглей, используя Дыхание Природы.

Трое — это уже не та управляемая, расчетливая смертельная игра, на которую я рассчитывал. Это был настоящий, неконтролируемый перевес, против которого мои текущие навыки и скорость, возможно, ничего не смогут. Это была верная гибель.

Но я, стиснув зубы до хруста, заставил себя остаться на месте. Ноги, уже готовые было оттолкнуться от земли в паническом прыжке, вросли в мягкий, влажный грунт, словно пустив корни.

Бегство было логичным. Бегство было безопасным. Бегство было разумным. Но оно было бесполезным.

Весь смысл этого добровольного испытания, всей этой кровавой, саморазрушительной бойни в этих проклятых джунглях, заключался не в том, чтобы имитировать опасность, играть с ней, а в том, чтобы бросаться в ее самую пасть, смотреть ей в глаза.

Исток Смерти, эта черная пустота внутри, питался не страхом или игрой, а реальной, осязаемой, острой как бритва возможностью гибели, абсолютного небытия.

Убежать сейчас — значит признать, что я достиг своего предела, что я испугался. Значит остановить прогресс, отказаться от самого ценного, что я здесь нашел.

Вместо того чтобы отступать, я тверже, до побеления костяшек, сжал знакомую, потную рукоять серпа и принял низкую, устойчивую боевую стойку, перенося вес с ноги на ногу, чувствуя под стопами каждую кочку, каждый камень.

Трое. Три направления возможной атаки. Три пары глаз, горящих немой, но абсолютной ненавистью. Мое сердце колотилось в груди теперь не от страха, а от странного, тревожного предвкушения, от адреналинового голода.

Вот он. Настоящий тест. Та самая грань.

Их копья с острыми, как бритва, обсидиановыми наконечниками двигались не как оружие отдельных воинов, а как части единого, смертоносного и идеально отлаженного механизма, чьи шестеренки были смазаны долгими годами совместных охот и сражений.

Один атаковал в лицо, длинное древко с свистом рассекало воздух, вынуждая меня резко отклонить голову назад, чувствуя, как ветер от удара опаляет кожу. Второй, в это же самое мгновение, без всякого сигнала, наносил низкий, подсекающий удар по ногам, чтобы подкосить и обездвижить.

А третий ждал, не двигаясь с места, его копье было наполовину отведено назад, готовое пронзить меня насквозь в тот миг, когда я, уворачиваясь от первых двух атак, неизбежно потеряю равновесие или открою грудь. Не было ни миллисекунды на раздумья, на планирование, только чистая, животная реакция, сжатая в долю секунды.

Я активировал Быстрый Шаг для серии коротких, прерывистых микро-смещений, едва заметных взгляду. Обсидиановое острие прошло так близко, что я почувствовал, как оно рассекает воздух у самой моей ресницы, и уловил запах раскаленного камня.

Я рванул корпусом вбок, едва уходя от подсекающего удара по ногам, но третье копье все же достало меня, его наконечник скользнул по ребрам, разрезав кожу, мышцы и оставив на боку глубокую, горящую болью борозду.

Они не давали мне ни секунды передышки, ни мгновения на глоток воздуха. Я уворачивался, парировал серпом с глухим лязгом, отскакивал, снова уворачивался, чувствуя, как пот заливает глаза, смешиваясь с кровью.

Еще один порез, на этот раз на левом плече — лезвие прошло по коже, оставив тонкую алую линию. Глубокая, рваная царапина на бедре — я слишком медленно отпрыгнул. Туземцы были объективно быстрее, сильнее, и их было трое.

Мои увороты были не расчетливыми, а отчаянными, на самой грани возможного. Я начал намеренно пропускать удары, которые в иной ситуации должен был бы парировать, предпочитая получить неглубокую, болезненную, но не смертельную рану, лишь бы сохранить драгоценную позицию для хоть какой-то контратаки.

Но контратаки не получались, они были тщетны. Они прикрывали друг друга и любая моя попытка ударить по одному из них, хоть на мгновение сфокусироваться, подставляла меня под безжалостные атаки двух других.

«Эй, а я думал, мы тут изящно танцуем, а не участвуем в соревновании по шитью и вышиванию! Ты скоро весь в заплатках будешь, а новый костюм нам не по карману!» — голос Шута прозвучал приглушенно, словно сквозь толстый слой ваты и гул крови, бешено стучавшей в ушах.

Но сквозь всю эту нарастающую, оглушающую боль, сквозь пронизывающую усталость и холодное, рациональное осознание того, что я постепенно, но неумолимо проигрываю, во мне, в самых его глубинах, поднималось другое, странное и пугающее чувство.

Чувство леденящего, почти экстатического восторга. Потому что я чувствовал его.

Исток Смерти.

Он не просто пульсировал, как раньше. Он вибрировал, сжимался и расширялся с такой неистовой силой, которую я никогда раньше не ощущал. Каждый миллиметр, на который я уклонялся от смертельного удара, каждый клочок плоти, сознательно отданный лезвию, чтобы избежать фатального ранения в сердце или горло, заставлял его расти.

Не на крошечные, едва заметные доли, а ощутимо, ясно, мощно, будто черная дыра внутри меня пожирала сам риск, саму тень небытия. Это была то самое, что я искал.

Однако этот леденящий восторг был слабым, почти призрачным утешением перед лицом неминуемого поражения. Меня методично, неумолимо изматывали.

Мои движения, еще недавно резкие и точные, становились медленнее и тяжелее. Реакции — чуть запоздалее, на критическую долю секунды. Еще минута, может, меньше, и одна из этих обсидиановых стрел, холодных и безразличных, найдет мое сердце, горло или глаз.

Стандартные, проверенные методы — увороты, парирования, редкие попытки контратаковать — вели в тупик, в могилу. Нужно было сломать их строй, разорвать их идеальную координацию, создать хаос, в котором я мог бы выжить.

И тогда, в вихре боли, усталости и ярости, у меня родился план. Безумный, отчаянный, самоубийственный и оттого идеальный.

Я отпрыгнул назад, создав себе на одно короткое, драгоценное мгновение дистанцию в пару метров, и сосредоточился, игнорируя горящие раны. Левую руку, свободную от серпа, я резко выбросил вперед, концентрируя в ладони знакомую, клубящуюся, горячую и непокорную энергию.

Техника Огненной Ладони, которую я практиковал в редкие минуты затишья, требовала времени на подготовку, концентрации, которой у меня сейчас не было. Но мне и не нужно было поражать их, не нужно было наносить урон.

— Гори! — прохрипел я.

И в этот же миг, пока короткий язык пламени еще не сорвался с ладони, я активировал Кота в Мешке. Я почувствовал, как невидимая, плотная пелена, словно бархатный занавес, мгновенно обволакивает вырвавшуюся из меня струю огня, поглощая, маскируя, стирая ее существование для любого внешнего восприятия, для любых глаз.

Однако вспышку я направил не в туземцев, не в их стройные тела. Я выстрелил мимо них, в густую стену листвы.

И спустя полсекунды, когда Кот в Мешке был отменен, пламя вспыхнуло за их спинами. Взгляды метнулись, инстинктивно оборачиваясь на огонь, их идеальная, железная координация рухнула, сменившись на мгновение растерянностью. И этого мгновения мне было достаточно.

Пока они с немым, животным недоумением смотрели на вспыхнувшее в пустоте пламя, я уже действовал. Мое тело, исполосованное порезами и горящее от боли, двигалось на чистом остатке воли.

Быстрый Шаг. Короткий, резкий, как удар кинжала, импульс, выжатый из почти опустевшего Истока Шута, понес меня вперед. Я стер несколько метров, оказавшись прямо перед первым из ошеломленных воинов.

Мой серп беззвучно, почти ласково вошел в его обнаженное горло, перерезал глотку и с хрустом вышел с другой стороны, оставляя за собой широкий, улыбающийся рот из плоти и крови. Я даже не смотрел, как он, хрипя и хватаясь за шею, падает на колени, я уже разворачивался, отталкиваясь от его пошатнувшегося тела, ко второму.

Второй туземец только начал поворачиваться ко мне, его глаза, широко раскрытые, отражали сначала тень исчезнувшего пламени, а затем мое приближающееся, искаженное гримасой лицо. Он был не готов.

Еще один Быстрый Шаг, на этот раз вытянутый из почти сухого, выжженного Истока Смерти, дал мне последний, отчаянный рывок. Я врезался в него плечом, и мой серп нашел его незащищенную подмышку, глубоко, до упора, войдя в грудную клетку, нащупав и пронзив что-то важное, мягкое и пульсирующее внутри. Он захрипел, и его тело мгновенно обмякло, повиснув на моем оружии.

Но третий, тот самый, что в начале боя оттащил своего товарища от верной гибели, не поддался на отвлекающий маневр до конца. Его разум, более холодный и расчетливый, быстрее справился с шоком.

Пока я убивал второго, он уже приходил в себя, и он видел — видел мою спину, широко открытую, видел, как я стоял, добивая его сородича, совершенно беззащитный.

Я почувствовал его атаку скорее кожей, спиной, неким шестым чувством. Резкий, отточенный, вобравший в себя всю его ярость и силу бросок копья. Я инстинктивно попытался рвануться в сторону, отпрыгнуть, но мои силы были на исходе, ноги стали ватными, так что получилось лишь неловко крутануться на месте.

Острая, разрывающая, живая боль пронзила мой правый бок чуть выше таза. Обсидиановый наконечник вошел глубоко в живот, пройдя сквозь мышцы и внутренности.

Я покачнулся, мой взгляд упал на торчащее из моего тела древко копья, на его шершавую, окрашенную в цвет моей крови поверхность.

Его лицо исказилось не яростью, а холодным, почти ритуальным предвкушением добивания, финального акта. Я понимал, с этой ужасающей раной, с этим древком, торчащим из меня и мешающим каждому движению, каждый шаг отзывался новой волной рвущей боли, мне не достать его своим коротким серпом. Дистанция в метр была против меня.

Вместо того чтобы попытаться вытащить копье я обеими руками, стиснув зубы до хруста, вцепился в его древко, чувствуя под пальцами липкую, теплую кровь. Я чувствовал, как зазубренный обсидиан изнутри рвет мои внутренности при малейшем движении, но я лишь сильнее, до побеления костяшек, сжал пальцы, впиваясь в дерево.

И затем, с низким, горловым рыком, в котором смешались нечеловеческая боль, чистейшая ярость и бездонное отчаяние, я изо всех сил рванул древко на себя.

«Вот это да! Настоящий, свежеприготовленный шашлычок из человечка! С перчиком, с кровью и с собственной, эксклюзивной палочкой для удобства поедания!»

Это было за гранью любого болевого порога. Я чувствовал, как длинный обсидиановый наконечник с отвратительным, глухим хрустом проходит через новые слои плоти, мышц и органов, разрывая их, и на мгновение мир померк, поплыл в черно-красных пятнах, я едва не потерял сознание от этой пытки. Но затем ощутил, как острие, наконец, с мокрым, чавкающим, окончательным звуком вышло у меня из спины, пронзив меня насквозь.

Туземец застыл в полном, абсолютном, немом шоке. Его мозг, похоже, отказывался воспринимать то, что он видел. Его рука дрогнула, какой-то базовый инстинкт на мгновение пересилил жестокость и выучку.

Этой крошечной заминки, этой трещины в его решимости, мне хватило. Я все еще держался за древко, торчащее из моего тела спереди и сзади, как утопающий за обломок мачты. Собрав в кулак последние, уже не физические, а какие-то запредельные силы, я сделал финальный, окровавленный, невероятно болезненный шаг вперед, теперь уже входя в его зону досягаемости, чувствуя запах его кожи и ярости. Мой серп, все это время зажатый в одной руке, описал короткую, скупую, смертоносную дугу.

Он был все еще слишком ошеломлен, его реакции отказали. Лезвие серпа прошло по его обнаженному горлу, как по маслу, не встретив ни малейшего сопротивления, разрезая кожу, мышцы и трахею с мягким щелчком.

Его глаза закатились, голова беспомощно откинулась назад, а тело медленно рухнуло на землю.

Боль была всепоглощающей, единственной реальностью, пылающим ураганом, абсолютным центром которого стало толстое древко копья, намертво засевшее в моем животе. Каждый вздох, каждый, даже самое микроскопическое дрожание мышцей, отзывались в мозгу свежим, ослепительным всплеском агонии, заставляя темные пятна плясать перед глазами.

Мир плыл, теряя очертания, но древний инстинкт выживания, выкрикивал в немое пространство разума одно-единственное, неоспоримое слово: «ДВИГАЙСЯ!»

Глава 14

Я впился окровавленными, дрожащими пальцами в торчащее древко, ощущая под подушечками его шершавую, липкую от крови фактуру. Двумя резкими, отрывистыми, нечеловечески болезненными движениями, которые заставили меня скулить, как затравленного зверя, я с хрустом обломал его спереди, как можно ближе к распухшей, воспаленной коже, а затем, с титаническим усилием, дотянувшись за спину, изгибаясь в немыслимой позе, — и сзади.

Теперь из моей плоти торчали два коротких, уродливых, скособоченных обрубка. Вытащить наконечник сейчас, вырвать его из своей плоти, когда меня вот-вот должен был накрыть откат от образов, было бы полнейшим безрассудством. Так что пусть пока остается, затыкая рану, как первобытная, ужасная пробка, не давая жизни окончательно вытечь из меня.

Шатаясь, как пьяный, почти на четвереньках, я отполз от места бойни, от тел, оставляя за собой на влажной земле и примятой синей траве прерывистый, алый след. Джунгли, безразличные и густые, встретили меня сплошной, почти осязаемой стеной зелени и колючих лиан.

Я не искал укрытия, я врезался в него, как слепой. Неглубокий, промытый сезонными дождями овраг, поросший мхом и папоротниками, показался мне в тот момент самым желанным раем. Я скатился на его сырое, холодное дно, сгребая ослабевшими руками влажную, пахнущую грибами землю, прелые, скользкие листья и хрупкие сухие ветки, заваливая, закапывая себя ими.

Едкий, земляной запах, смешанный с тяжелым ароматом гниения и медвяным, железным душком моей же собственной крови, заполнил ноздри. Камуфляж был примитивным, грубым, фактически его не было вовсе, но он скрывал меня от чужих глаз, и в данный момент я не мог пожелать большего.

И тогда, когда я замер, прижавшись спиной к холодной земле, на меня всей своей неумолимой, сокрушительной тяжестью обрушился откат.

Это было похоже на то, как будто все плотины, все шлюзы в моем сознании и теле, что я так тщательно возводил и держал силой воли, разом прорвало гигантской волной. Боль, вся та адская агония, которую я все это время объявлял «шуткой», игнорировал, отсекал, вернулась.

Вернулась, умножившись в десятки, в сотни раз. Это была не просто физическая боль от сквозной раны. Это была глубокая, костная, выворачивающая наизнанку усталость, дикие мышечные судороги, сводящие конечности, оглушающая, раскалывающая череп мигрень и тошнота, подкатывающая к самому горлу едкой волной.

Все ограничения, все сигналы тела, все его требования отдыха и покоя, что я так безжалостно подавлял, навалились на меня единой, сокрушительной, живой лавиной. Я сжался в тугой, болезненный комок на дне своей импровизированной земляной могилы, стиснув зубы до скрежета, чтобы не закричать, не выдать себя, и просто ждал, терпел, пока этот всесокрушающий шквал не пройдет, не измотает сам себя.

Когда самая острая, самая жестокая фаза отката наконец отступила, оставив после себя лишь выжженную, безжизненную пустыню полного измождения, я потратил еще несколько часов на восстановление Арканы и снятие напряжения с Истоков, перегретых последовательным использованием образов и техник.

А потом, когда над джунглями уже во всю властвовала ночь, снова сосредоточился на ране. Пальцы, холодные и липкие, снова нашли торчащий из живота короткий обломок древка.

С глубоким, хриплым, сдавленным выдохом, я изо всех своих остаточных сил рванул его из плоти. Боль была ослепительной, белой и чистой, вспышкой сверхновой внутри черепа, заставившей мое тело выгнуться в немом, беззвучном крике. Из зияющей раны хлынула темная, почти черная в полумраке, густая кровь.

Я немедленно, почти рефлекторно, направил в нее Аркану, в самую гущу разорванных тканей. Раньше, до малой завершенности, такой мощный, концентрированный поток энергии был бы мне категорически недоступен.

Но теперь, с расширенным, укрепленным каналом связи Истока Шута с внешним миром я мог пропускать через себя, через свое израненное тело, гораздо больше силы.

Пестрая, хаотичная, необузданная энергия хлынула в разорванную плоть, но это не было нежным, ласковым исцелением. Это было похоже на то, как будто в рану залили лаву. Я чувствовал, как мышцы живота судорожно, против воли, стягиваются, как сшиваются на живую нервы и края раны, как коагулируют, спекаясь, лопнувшие сосуды.

Это было похоже на прижигание раны докрасна раскаленным железом, но только изнутри, в самых глубинах тела. Процесс отнимал все силы, но я чувствовал, как кровотечение замедляется, сходит на нет, а затем и совсем останавливается, оставляя после себя багровый, уродливо стянутый, пульсирующий горячей болью шрам и глухую, но уже терпимую на фоне пережитого кошмара агонию.

Спустя еще несколько часов, лежа неподвижно в своей сырой яме и уставившись в узкую, извилистую полоску постепенно синеющего между краями оврага неба, я наконец, окончательно ощутил это.

Свинцовую, парализующую усталость. Усталость того, кто в очередной раз выжил, хотя все говорило о том, что я должен умереть.

В тот самый момент, когда это осознание, холодное и безрадостное, окончательно укоренилось в моем измотанном, опустошенном мозгу, веки мои стали тяжелыми, как свинцовые плиты, наливаясь неподъемной тяжестью.

Сопротивляться было бесполезно, да и не было больше сил. Темнота нахлынула стремительно, беззвучно и неумолимо, как вода, поглотив последние, бредовые проблески мысли, и я провалился в глубокий, беспробудный, животный сон, больше похожий на временное забытье, на маленькую смерть.

###

Резкая, жгучая, как укус раскаленной иглы, боль в икре разорвала плотное, черное полотно моего беспамятства. Я дернулся, инстинктивно швырнув с себя какое-то тяжелое, скребущееся, покрытое хитиновым панцирем существо размером с крупную кошку.

Оно с противным, сухим шелестом скрылось в ночной темноте оврага, оставив на моей ноге зияющую, сочащуюся темной кровью рваную ранку.

Я лежал на спине, прислушиваясь к собственному израненному телу. Боль была повсюду, как низкочастотный гул, — глубокое, ноющее эхо в затянувшейся, но все еще адски болезненной ране на животе, ломота в перетруженных, одеревеневших мышцах, пульсация в десятках свежих и затягивающихся старых порезов.

Усталость была такой всепоглощающей, такой тотальной, что простое движение пальцем казалось титаническим усилием, неподъемным подвигом. Но я был жив. Дышал. Более того, я был в сознании, и мой мозг, хоть и затуманенный болью, начинал потихоньку просыпаться.

С трудом, с глухими стонами, я выкарабкался из своего импровизированного земляного укрытия, счищая с кожи и остатков брони влажную, холодную землю, прелые, липкие листья и обломки веток.

Ночные джунгли, не умолкая ни на секунду, жили своей собственной, неведомой мне жизнью — непрерывный, оглушительный треск цикад и других насекомых, странные, перекликающиеся крики невидимых существ в густой темноте. Похоже, я проспал с раннего утра до самой ночи.

Первым делом, почти рефлекторно, я заглянул внутрь себя, к своему Истоку Смерти. И то, что я там ощутил, заставило меня на мгновение забыть о боли.

«Поздравляю, артист! Ты не только выжил в этом душераздирательном спектакле, но и получил неплохую прибавку к своей энергетической пенсии! Правда, судя по всему, до самой пенсии, в виде спокойной старости, тебе как до луны, светящей сквозь эту адскую листву…» - начал было свой саркастический монолог Шут, но, редчайшее дело, его голос резко стих, почувствовав мрачное, безрадостное направление моих мыслей.

За один тот последний, адский, пограничный бой с тремя туземцами, он вырос почти на треть от своего уже немаленького объема. Скорость роста была безумной, пугающей в своей эффективности. Но вместе с осознанием этого мощного скачка пришла и холодная, тяжелая, как свинец, глыба трезвого понимания.

Я выжил чудом. Голой, ничем не подкрепленной, слепой удачей. Я не могу полагаться на эту тактику снова, делать ее стандартной. Риск, управляемый риск на грани — это одно. Самоубийственная, отчаянная глупость, ставшая нормой — это путь в могилу, причем очень быстрый.

Мне был отчаянно нужен другой способ. Более контролируемый, предсказуемый, но столь же эффективный для стремительного роста. И тогда память подкинула мне яркий, болезненный образ.

Память о всепоглощающей, обжигающей до мозга костей боли, которая затем сменилась настоящим шквалом чистой энергии. О большой, темной бочке с густой, жгучей пастой в самой сердцевине деревни туземцев.

О том, как их странный, дикий ритуал под грозовым небом открыл во мне шквальный поток Арканы, позволяя Истоку Шута расширяться с невероятной, почти взрывной скоростью.

Краска. Та самая, терпко пахнущая, жгучая паста. Она была ключом. Она каким-то образом, через боль и страдание, усиливала поглощение Арканы из внешнего мира, делая весь процесс в сотни, если не тысячи раз эффективнее, быстрее. Если я смогу достать ее…

План был безумен, как и практически все, что я делал в последнее время. Пробраться обратно, в самую пасть зверя, в саму деревню туземцев, пока они, возможно, все еще ищут меня в джунглях. И украсть эту краску.

Это был колоссальный, сумасшедший риск. Но это был риск, который я мог, по крайней мере, частично контролировать, просчитать.

«О, просто отличная, гениальная идея! — тут же оживился Шут, почуяв новое безумие. – Пробраться прямиком в самое логово тех, кто тебя уже однажды поймал, связал и чуть не принес в жертву своему костяному шаману! Что вообще может пойти не так? Я уверен, они с радостью поделятся своим ценнейшим ритуальным ингредиентом, стоит только вежливо попросить!»

— Это безопаснее, чем-то, что я делаю сейчас, — покачал я головой, уже не обращая внимания на его сарказм.

Решение созрело быстро, почти мгновенно, и, раз родившись, оно стало единственно верным, неоспоримым. Оно было моим путем.

Я повернул голову, всматриваясь в ночную тьму, в ту сторону, где, по моим расчетам и смутным воспоминаниям, должна была находиться деревня. Затем я сделал первый шаг, преодолевая сопротивление собственного тела. А за ним, тяжело и мерно, еще один.

###

Сквозь частокол причудливо изогнутых синих стволов, вдали, внизу, мелькнул первый огонек. Желтоватый, тусклый, мерцающий. Затем еще один. И еще. Десяток маленьких, дрожащих точек, выстроившихся в некое подобие улиц.

Деревня. Я замер, вжимаясь в шершавый, покрытый влажным мхом и лианами ствол массивного дерева на возвышенности, и начал холодное, методичное наблюдение, впитывая каждую деталь.

Сразу же, даже с этого расстояния, стало кристально ясно — с моего последнего, незабываемого визита здесь многое кардинально изменилось. По всему периметру поселения, в зоне, тщательно очищенной от крупной растительности и кустарников, стояли дозорные.

Не два-три полусонных стража, как в прошлый раз, а цепь из взрослых мужчин и женщин, вооруженных длинными копьями с обсидиановыми наконечниками, которые холодно отсвечивали в лунном свете.

Они не стояли на месте, лениво прислонившись к хижинам — они медленно, неспешно патрулировали свой выделенный участок, их головы плавно поворачивались, а взгляды, острые, настороженные и лишенные сонной дремоты, впивались в темноту джунглей, выискивая малейшее движение.

«Столько смертей за раз не смогли пройти незамеченными».

— М-да…

Просто так, в лоб, проскочить через эту плотную, бдительную цепь опытных воинов было абсолютно невозможно. Они перекрывали все видимые, логичные подходы к деревне, создавая сплошное кольцо наблюдения.

Благо, у меня в запасе еще были трюки.

Я сузил глаза, сосредоточив все свое внимание на двух дозорных, патрулирующих ближайший ко мне сектор. Мужчина, высокий и жилистый, с узором из белых шрамов на груди, и женщина, более коренастая, с быстрыми, цепкими движениями.

Я медленно закрыл глаза, ощущая знакомую, пеструю, хаотичную энергию Истока Шута, эту бурлящую реку безумия.

Я не стал применять грубую силу, отменять их зрение или слух — это было бы слишком топорно, слишком энергозатратно и мгновенно заметно, как громкий хлопок в тишине. Вместо этого я нацелился на нечто более тонкое, почти эфемерное.

На саму их внимательность. Я сформировал в сознании легкую, почти невесомую «шутку» — нежный, размывающий мысленный шепот.

— Ваша бдительность, ваша готовность поднять тревогу при виде врага— всего лишь шутка, — прошептал я и направил в двух воинов две тонкие струйки пестрой энергии.

Эффект был мгновенным, но не кричащим, не очевидным. Их взгляды, до этого острые, сканирующие каждый лист, вдруг стали чуть рассеянными, задумчивыми. Они продолжали механически смотреть по сторонам, но их внимание, их фокус угрозы словно соскользнул, утратил свою остроту.

Женщина зевнула, прикрыв рот ладонью, мужчина бесцельно почесал затылок, его взгляд блуждал где-то вдали, в воспоминаниях или мечтах. Они все еще видели, их глаза были открыты, но они больше видели смысла замечать.

Я рванул с места, как пружина, используя не Быстрый Шаг, который мог бы выдать меня хоть и небольшим, но все же всплеском чужеродной энергии, а все свои накопленные физические силы.

Я приземлился в глубокой тени первого же глинобитного дома с конической крышей из сухой травы, мгновенно прижавшись спиной к шершавой, прохладной в ночи стене.

Вскоре пришел откат — короткая, но острая волна легкого головокружения и внезапной, ничем не обоснованной, иррациональной тревоги и дикой паранойи, которую мне пришлось подавить, вжавшись в стену еще сильнее.

Где-то в десяти метрах от меня я услышал, как один из дозорных, мужчина, что-то невнятно пробормотал, будто очнувшись от легкой, секундной дремоты, и снова принялся за свой патруль.

Но я был внутри. Вот только после небольшой пробежки я понял, что что-то было не так. Расположение домов с их коническими крышами из сухой травы не было похоже на то, что я помнил.

Вывод был прост. Это была не та деревня. Я заблудился в этих проклятых, однообразных синих джунглях и вышел к совершенно другому, незнакомому поселению туземцев.

Искать здесь конкретный дом с бочками, полагаясь лишь на интуицию и удачу было глупо. В этих хижинах, несмотря на глубокую ночь и выставленные по периметру бдительные дозоры, наверняка еще спали туземцы.

Один неверный шаг, случайно хрустнувшая под ногой сухая ветка, неосторожный скрип — и эта пока что тихая, спящая деревня мгновенно превратится в разгневанный, жужжащий улей, из которого мне уже не выбраться живым.

«Ох, кажется, наш великий путешественник и истребитель туземцев слегка, совсем чуть-чуть, заблудился в трех соснах! — раздался в голове едкий, насмешливый голос Шута. — Что, планируем ломиться в каждую избушку с вежливым вопросом „Извините, не тут ли у вас хранится та самая волшебная, жгучая грязь?“ Или, может, проявим каплю того, что принято называть умом, и сообразим, что всякая ихняя дрянь, все эти зелья и мази, наверняка хранятся у самого главного местного любителя побаловаться красками и ритуалами? У шамана, глупец!»

Я мысленно отмахнулся от его язвительного тона, но не от самой сути предложения. Шут, как это раздражающе часто бывало, был груб, циничен и абсолютно прав. Шаман.

Если в этой незнакомой деревне и был хоть один осмысленный шанс найти то, что мне так отчаянно нужно, то этот шанс был именно там. Это все еще был колоссальный, смертельный риск, но теперь это был риск целенаправленный, просчитанный, а не слепой поиск наугад в темноте.

— Логично, — коротко и сухо мысленно ответил я, заставляя Шута фыркнуть от неожиданности, что он получил хоть какое-то согласие.

Вскоре, в северной части поселения, я его нашел. Оно стояло на небольшом искусственном возвышении из утрамбованной земли и камней, в стороне от шумной центральной площади, больше похожее не на жилой дом, а на низкий, широкий, приземистый храм, сложенный из темного, почти черного дерева и украшенный гирляндами высохших лиан.

Я медленно, используя каждую полосу тени, каждое укрытие, обошел массивное строение по периметру, пока не нашел узкое, вертикальное окно, затянутое чем-то вроде высушенной и обработанной кожи какого-то животного.

Край материала был потрепан временем и погодой, слегка отошел от деревянной рамы, оставляя узкую, но достаточную щель. Я прильнул к ней всем телом, затаив дыхание, и заглянул внутрь.

Внутри царил густой полумрак, слабо рассеиваемый тлеющими красными углями в круглом очаге, выложенном в центре земляного пола. Там, на толстой циновке, сплетенной из шкур, прямо перед очагом, спал шаман.

Его грузное, могучее тело было распластано в глубоком, неподвижном сне, грудная клетка мерно поднималась и опускалась. Но самое главное, что заставило мое сердце на мгновение замереть, — его лицо было открыто.

Знакомой, пугающей костяной маски не было на нем. Она висела неподалеку, на коротком резном шесте, вбитом в земляной пол, надетая на желтый, до противоестественного блеска отполированный человеческий череп.

Пустые глазницы маски и лежащего в ее основе черепа смотрели в непроглядную темноту комнаты, придавая и без того зловещей обстановке леденящий душу, первобытный оттенок.

Дыхание Природы все еще окутывало меня плотным, невидимым коконом, делая мою присутствие не более заметным, чем легкий ночной ветерок, едва качающий листья за кожанной оконной занавеской. Я бесшумно, как призрак проскользнул в прохладный полумрак хижины.

Мой взгляд, привыкший к темноте, метнулся по углам, выискивая знакомые, желанные очертания бочек.

И я быстро нашел их, точнее, ее. Одну-единственную бочку. Но, когда я подошел и заглянул внутрь, оказалось, что краска внутри не белая, как я помнил, а густо-черная, будто деготь или нефть. Наклонившись над горловиной, я ощутил исходящий от нее легкий, неестественный холод, сухой и колючий, совершенно иной, чем влажная прохлада ночного воздуха.

«Ну что, главный дегустатор, попробуем на вкус новинку? Новый цвет, новые, неизведанные ощущения! Гарантирую, тебе понравится!»

Я не стал, следуя глупому импульсу, погружаться в нее с головой. Вместо этого я медленно обмакнул указательный палец в черную, маслянистую и невероятно густую субстанцию, стер основную часть о шершавый деревянный край бочки и нанес тонкий, почти прозрачный слой на тыльную сторону ладони, на кожу между большим и указательным пальцем.

Первые пару минут, как и с белой краской, ничего не происходило. Лишь легкое, неприятное, игольчатое покалывание, как от муравьев. А затем… пришло жжение. Но не белое, обжигающее и яростное, как от прежней, белой краски, а черное, леденящее, ползучее.

Оно не прожигало плоть огнем, а словно вымораживало ее изнутри, вытягивая что-то наружу, высасывая жизненную силу. И это «что-то» я почувствовал сразу, с леденящей душу ясностью — это была Аркана.

Моя собственная, родная энергия. И пестрая, хаотичная от Истока Шута, и инертная, холодная от Истока Смерти. Она начала медленно, но неумолимо сочиться из меня через поры на закрашенном участке кожи, рассеиваясь в воздухе тонкой, невидимой, но ощутимой для моего внутреннего чутья струйкой.

Я тут же сгреб горсть прохладной пыли и мелкого сора с земляного пола и принялся яростно, до красноты, тереть ладонь, стирая проклятую, воровскую субстанцию. Леденящее жжение постепенно стихло, оставив после себя онемевший, холодный, как у покойника, участок кожи и горький, металлический привкус досады и злости на языке. Я сдержал низкий стон, но короткий, раздраженный и гневный выдох все же вырвался из моих сжатых губ.

И этого негромкого, шипящего звука оказалось достаточно.

На циновке из шкур массивное тело шамана заворочалось. Его тяжелое, размеренное дыхание прервалось, мышцы спины и плеч напряглись, будто уловив опасность на инстинктивном, подсознательном уровне.

Я замер, вжимаясь в шершавую, прохладную поверхность стены, полностью прекратив любое движение. Даже дыхание я замедлил до едва заметного, почти остановив его, превратив в мелкие, поверхностные глотки воздуха.

Прошли долгие, тягучие секунды, показавшиеся маленькой вечностью. Шаман что-то невнятное, гортанное пробормотал сквозь сон, повернулся на другой бок, лицом к стене, и вскоре его дыхание снова стало глубоким, ровным и размеренным.

Осторожно, очень медленно выдохнув сквозь стиснутые зубы, я почувствовал, как горячая, густая волна чистой, беспримесной ярости подкатила к самому горлу. Я рисковал, пробирался сюда, преодолевал дозоры, и все зря, впустую.

Черная краска была не просто бесполезной — она была активным, агрессивным врагом, выкачивающим силу Сефера.

Но уйти с пустыми руками после такого провала? Нет. Это было абсолютно неприемлемо.

«Иногда стоит отступить, несмотря на отсутствие выгоды, ибо терпение — одна из величайших мудростей жизни».

— Точно не от тебя я хочу это слушать, — прошипел я.

«Точно-точно, не слушай его! Давай, безумия много не бывает!»

Мой взгляд, полный немого гнева, упал на маску, все так же неподвижно висевшую на своем жутком, костяном постаменте. Она не изображала того же зверя, что маска в прошлой деревне — эта была более угловатой, геометричной, но и более человекоподобной. Лишь жутковато широкая, от уха до уха, ухмылка, полная острых клыков, отличала ее от «обычного» лица, но сделана была в том же первобытном стиле, отполированном до желтоватого блеска.

— Ладно, — беззвучно, одними губами, прошептал я, принимая новое, импульсивное решение. — Если не краску, тогда хоть это.

Я бесшумно подкрался к резному шесту. Костяной череп, служивший основой, смотрел на меня своими темными, пустыми провалами, словно оценивая. Я медленно, плавно протянул руку и снял маску с ее места. Она была на удивление тяжелой, холодной и гладкой в моей ладони, отдавая неестественным холодом.

И в тот самый миг, когда мои пальцы окончательно сомкнулись на ее шершавой изнанке, я почувствовал это. Глубокий, беззвучный, но отчетливый вибрационный отклик, исходивший из самого моего нутра, из самых глубин.

Исток Смерти, обычно инертный, молчаливый и неподвижный, дрогнул, словно струна, которую тронули смычком. Это было точь-в-точь как с серпом в первые мгновения — та же странная, почти интимная, глубокая связь между артефактом, несущим в себе эссенцию конца, и моей собственной, внутренней силой, связанной с ним.

Я завороженно, забыв на секунду об осторожности, смотрел на маску в своих руках, пытаясь понять, проанализировать эту внезапно возникшую связь.

И тут, оторвав взгляд от маски, я услышал тихий, едва различимый шорох. Медленно, очень медленно, как в дурном сне, я поднял взгляд от маски в своих руках.

Шаман все еще лежал. Но его глаза, широко раскрытые и идеально ясные, без тени сна, уже смотрели прямо на меня, в упор, сквозь полумрак.